Лускач Рудольф Рудольфович

Белая сорока

РУДОЛЬФ ЛУСКАЧ И ЕГО КНИГИ

Как «Белая сорока» прилетела в Карелию?

Лет десять назад в Карелию приехал чешский журналист Иржи Седлачек. Много с ним ездили, долго беседовали. Между делом он сказал, что впервые о республике узнал из произведений своего друга Рудольфа Лускача.

Вернувшись домой, Иржи прислал его книгу — «Лесничество без границ». Первая часть этого объемистого произведения называется «Зеленый рай». Пожалуй, она представляет для нас особый интерес, так как целиком посвящена Карелии.

«Все началось в Ленинградском оперном театре, где шло представление бессмертного балета П. И. Чайковского «Лебединое озеро», — пишет Лускач. — В антракте я разговорился с одним из зрителей. Он сказал, что хореографам не вредно бы посмотреть на диких лебедей хотя бы для того, чтобы услышать лебединую песню.

— А что это такое? — полюбопытствовал я.

— Об этом не расскажешь несколькими словами, — ответил он. — Это надо услышать.

Познакомились. Оказалось, что мой сосед. В. П. Казанцев — ветеринарный врач из Беломорска. Он пригласил меня посетить Карелию».

Немного найдется на свете произведений, где бы так увлекательно рассказывалось о жизни обитателей лесов, озер и рек, как об этом говорится в книге «Лесничество без границ». Иллюстрированная множеством прекрасных фотографий, она выдержала в Чехословакии пять изданий, вышла в ГДР, Польше, Венгрии, Австрии и пока ждет перевода на русский язык.

Прочитав эту книгу с большим интересом, я написал Рудольфу Лускачу, что хотелось бы подробнее узнать о том, как он оказался в Карелии, где был, с кем встречался. Он быстро ответил, и завязалась переписка, из которой стало ясно, что Рудольф в конце двадцатых — начале тридцатых годов работал как иностранный специалист в Ленинграде и в Карелии, помогая создавать первые механизированные леспромхозы.

Начало Великой Отечественной войны он встретил в Архангельской области, а затем вместе с чехословацкой бригадой, которая была сформирована в СССР и которой командовал полковник Людвик Свобода (впоследствии президент ЧССР), прошел боевой путь от Бузулука до Праги, громя фашистов рука об руку с советскими воинами. Был ранен, демобилизовался, работает начальником технического отдела Министерства лесного хозяйства и лесной промышленности ЧССР, собирается на пенсию.

Письма были настолько интересные, что одно из них решила напечатать карельская республиканская газета «Ленинская правда». Вот что в нем говорилось:

«Уважаемые товарищи! Поздравляю Вас с Новым годом, желаю доброго здоровья, счастья и много, много успехов.

Я часто вспоминаю вас, говорю и пишу о Карелии. Очень полюбил я ваш край озер и лесов и его прекрасных тружеников. Рад был узнать, что Петрозаводск стал неузнаваемо красивым, что во многих глухих прежде местах сегодня кипит жизнь и работа.

Есть ли еще знакомые в Петрозаводске, которые меня не забыли, нет ли у вас их адресов? Буду бесконечно счастлив снова услышать голоса дорогих друзей и освежить свои впечатления о Карелии, которую я так полюбил и никогда не забуду.

Искренне жму ваши руки, с сердечным приветом ваш инженер Рудольф Лускач,

ЧССР, г. Прага, Мостецка улица, дом 21».

Адресов, естественно, не было. Но случилось так, что номер газеты, где было напечатано это письмо, попал супругам Терешкиным, которые тогда жили на ул. Олонецкой в Петрозаводске. Иван Васильевич, в прошлом плотник, потом пенсионер, отправился к своему родному брату Николаю. Подумали братья, порядили — их давнего друга вроде звали Лео, а тут Рудольф — и, пользуясь тем, что в газете был указан адрес, написали в Прагу письмо.

Вскоре пришел ответ.

«Дорогой Николай, а давным-давно Коля! Это, конечно, я Рудольф-Лео Рудольфович. Дело в том, что раньше у нас новорожденному обязательно давали два имени. Понял? Забавно и весьма лестно было узнать, что ты просишь меня написать — знаю ли я себя! Не часто такое бывает.

Очень рад, что ты так сердечно обо мне вспоминаешь, не забыл чудесных дней в Маткачах, за Падосом, на Урозере. Самые лучшие в моей жизни воспоминания — это о Карелии, о твоей дорогой матери Анне Николаевне, о твоей сестре Тане, братьях Алексее и Иване, о шуйском учителе Василии Николаевиче Покровском… Как я счастлив, что ты нашелся! Будем теперь писать друг другу без конца. А может, еще увидимся? Вспомним тогда, как поймали «рыбку» на Урозере. И тряхнем стариной.

Ваш навсегда Рудольф Лускач»

Не получил этого письма Николай Васильевич Терешкин. Умер бывалый фронтовик, боевой офицер, орденоносец за месяц до того, как оно пришло в Петрозаводск.

Снова летит письмо в Прагу. И вот уже снова стучится почтальон в квартиру № 1 дома № 11 по улице Олонецкой.

«Дорогой Иван Васильевич! Только обрадовался, что нашлись мои милые старые друзья Терешкины, и вот узнал из твоего письма: нет больше Николая. Уму непостижимая утрата! Выходит, его первое письмо, которое он спустя столько лет мне послал, стало для меня последним. Жаль, невыразимо жаль… Примите мои самые сердечные соболезнования. А все проклятая война!.. Никогда, никогда не забуду вас, моих самых близких друзей. О вас я и в книге писал…»

И снова десятки вопросов, Теперь уже к Ивану Васильевичу.

Очень мечтал Рудольф Лускач снова приехать в Карелию, встретиться со старыми друзьями, но уже был тяжело болен. А Иржи Седлачек снова побывал в Карелии, о которой много и тепло писал в различных чехословацких газетах и журналах. Кажется, в этот приезд или немного позже ко мне и попала книга Лускача «Белая сорока», вышедшая в пражском издательстве «Svet sovetu» в 1964 году. С этого издания и осуществлен, перевод, который в сокращении предлагается вниманию читателей.

Нет нужды представлять книгу особо. Каждый, кто познакомится с этим в полном смысле слова приключенческим романом, лишний раз убедится, что Рудольф Лускач — истинный патриот-интернационалист. Ведь уже в начале тридцатых годов он сумел разглядеть опасность коричневой чумы фашизма и, не колеблясь, стал на сторону первого в мире социалистического государства, истинным другом которого оставался всю жизнь.

Веселый, жизнерадостный, остроумный инженер оказался способным писателем. Ведь это только по скромности он видит свою заслугу, как сам говорит в послесловии к «Белой сороке», в том, что рассказал об истории, которая «разыгралась в действительности», а он лишь «решил чуточку заплести интригу, красочнее обрисовать события, придать им то, без чего менее интересно разматывался бы клубок загадок». На самом деле это, несомненно, художественное произведение, достоинства которого не только не умаляются, а даже усиливаются оттого, что его основа строго документальна.

Конечно, с точки зрения нынешних достижений приключенческого жанра кое-что иному читателю, возможно, покажется и наивным. Но не забудем, что, во-первых, «Белая сорока» складывалась в замыслах автора в конце тридцатых годов, а, во-вторых, он менее всего намеревался создать, так сказать, детектив в чистом виде. Другое двигало его пером.

Внимательный читатель заметит, с какой симпатией, правдиво и нешаблонно рисует Рудольф Лускач, например, образ следователя Курилова, который вместе со своими советскими и иностранными друзьями умело распутывает клубок преступлений банды гитлеровских шпионов и их прихвостней. Четкость идейной позиции, литературное мастерство позволяют ему, с другой стороны, словно мгновенной вспышкой, ярко осветить как зловещие фигуры всех этих фон лотнеров, бушеров, купферов, блохиных-крюгеров, так и колеблющихся, слабохарактерных хельмигов, хельми и грет, попавших в цепкие сети фашистской разведки и гибнущих — морально или физически — на наших глазах.

По достоинству оценит читатель и легкую иронию, с которой автор рассказывает о своем друге — немецком инженере, «любителе слабого пола» Карле Карловиче Шервице, да и о себе самом, хотя их роль в разоблачении участников дела «Белая сорока» была далеко не последней.

Наконец, и в этой остросюжетной книге Лускач остается страстным любителем и знатоком природы, лесного и другого зверья, а написанные с истинно чешским юмором сцены охоты, рыбной ловли, лишь на первый взгляд отвлекающие от основного действия, помогают лучше представить личность этого незаурядного человека, как, впрочем, и коротенькие пейзажные зарисовки, сделанные рукой умелой и очень своеобразной.

Рудольф Лускач так и не успел осуществить свою мечту — снова побывать в Карелии. Он долго, тяжело болел и скончался в Праге в 1969 году. Осталась память о замечательном патриоте-интернационалисте, щедро отдававшем свои знания, опыт, талант советским людям на одном из самых трудных этапов их жизни и труда. Остались его книги, исполненные искренней любви к первой в мире стране социализма. Издание первой из них на русском языке — еще одно свидетельство дружбы, которая навеки связывает советский и чехословацкий народы в их совместном пути к коммунизму.

Всеволод ИВАНОВ

1

Все началось совершенно безобидно.

Меня навестил в Ленинграде мой знакомый — Филипп Филиппович Курилов. Был он какой-то маленький, завалящий, на короткой шее носил непомерно большую голову. Несмотря на внешнюю непривлекательность, он чем-то располагал к себе. Его несимпатичное лицо иногда оживлялось улыбкой, умные глаза под черными бровями искрились, как будто бы говорили о том, что он все видит, все замечает и ничего от него не укроется.

Отняв в росте, природа наградила его голосом, могучим и в то же время нежным, как голос певца, исполняющего речитатив.

Еще в коридоре он заговорил так, что зазвенели подвески на люстре и мой охотничий пес — сеттер Норд недовольно заворчал.

Курилов не мог долго задерживаться — через полчаса нужно на работу. Он пришел позвать меня поохотиться на зайцев. Сказал:

— Не звал бы вас, если бы речь шла о пустяках. Но гляньте-ка, вот письмо, — получил не от кого-нибудь, а от самого лесничего Богданова. Так… Тут поздравления, кое-что еще в том же духе и вот: «Зайцев нынче необычно много да и лисиц, больше, чем обычно. Приезжайте-ка, да возьмите с собой порядочных охотников. Не пожалеете. Ручаюсь, зайцев и на двух телегах не увезем…»

Филипп Филиппович на мгновение замолчал, желая убедиться, какое впечатление произвели на меня его слова, затем продолжал:

— Две телеги зайцев, это чего-нибудь стоит, а? Еще бы!

Одним словом, договорились ехать в Лобановское лесничество, где нас ждут две телеги зайцев…

Через неделю, в последнюю субботу ноября, вес участники редкостной охоты на зайцев сошлись на вокзале. Нас было четверо. С Куриловым пришли его друзья — бухгалтер ленинградского завода «Электросила» Преворов и кинорежиссер Суржин. Преворов носил такие очки, что глаза за ними казались совиными. Однако это ему, как охотнику, не мешало. Суржин своим ростом превосходил всех нас по крайней мере на две головы.

В поезде пассажиры с любопытством оглядывали нас и спрашивали, куда мы направляемся.

— На медведей, — заявил своим нежным голосом Филипп Филиппович, после чего в вагоне сразу же наступила тишина.

— Вы сказали на медведя или на медведей? — почтительно переспросил кто-то.

— Простите, но, по-моему, я сказал вполне отчетливо: на медведей, — ответил Курилов и вполне серьезно добавил: — Рассчитываем не меньше чем на четырех косолапых. Нынче больно уж их много… На каждого придется по одному.

— Ай да молодцы! — уважительно сказала пожилая женщина и посоветовала: — Только лучше стреляйте. С медведями шутки плохи. У сестры нетель разорвали, у брата улья изрядно попортили, а крестница так их испугалась, что с тех пор заикается.

— Хуже всего старые медведи, — поддержал другой пассажир. — У меня свояк — охотник, уж он это знает.

— Совершенно верно, — авторитетно, словно читая лекцию, начал Курилов своим звучным голосом. — Это все равно как со старыми людьми: они становятся нервными, потому что от ревматизма ломит кости, мучит бессонница — хуже нет. Обычно медведь впадает в спячку на всю зиму, некоторым «старикам» в берлоге не лежится — сон не идет, вот они и бродят по лесу. Одним воздухом, как известно, сыт не будешь. Летом медведь лакомится травами, корешками, лесными дарами, овсом, словом, всем, что ему приготовили щедрая природа или люди. Чтобы разнообразить меню, поймает какую-нибудь зверюшку или рыбку. Зимой пировать негде, нужда и заставляет стать настоящим хищником. А поскольку, подобно всякому старику, он утрачивает ловкость, то чаще всего нападает на домашний скот — ведь это куда более легкая добыча, чем быстрый лось или олень…

Поезд мчался заснеженными лесами, метель била в окна вагона. Но нам было тепло, хотелось подремать, я заснул и спал до тех пор, пока Курилов не растормошил:

— Вставай, пора, скоро будем на месте.

Я быстро протер глаза, мы собрали вещи и простились с пассажирами.

На платформе маленькой станции намело столько снегу, что мы сразу же провалились по колено. Железнодорожники нам сказали:

— Ничего себе вы погодку привезли из Питера, охотнички. Куда вас черти несут в такую метель?

— Именно к вам, чтобы веселее было, — сказал Преворов и закашлялся, потому что в эту минуту снег залепил ему рот.

Нас никто не встречал.

Преворов предложил отправиться пешком. Курилов махнул рукой:

— Это почти десять километров топать в такую погоду с нашим-то снаряжением? Нет, милый. Разве только ты хочешь потренироваться перед десятиборьем… Пойду спрошу начальника станции, авось он поможет.

Все оказалось значительно проще, чем мы думали. Над нами сжалился руководитель ближайшего совхоза и послал сани, запряженные парой добрых коней.

Возница в барашковой шапке и с кнутом, подкрутив усы, уверенно сказал:

— Кони отдохнули, только сядете и не заметите, как долетим до места.

Его предсказанию, однако, не суждено было сбыться.

Ветер свистел в ушах, снег залеплял лицо. Возница что-то выкрикивал, лошади фыркали и не хотели двигаться вперед. В завывании метели я не слышал, что кричал возница, но по интонациям его голоса догадывался, что вряд ли это были самые нежные слова. Только я хотел его об этом спросить, как кони рванули, отчаянно заржали и стремглав понеслись.

Это было так неожиданно, что я упал, ударившись головой в Суржина, который сидел за мною; удивительно, что он еще не выпал из саней. Этого, увы, не избежал возница. Он вылетел в снег, кони помчались дальше, и сквозь шум метели за нами были едва слышны его отчаянные крики.

Первым опомнился Преворов. Он вскочил, но тут же уронил вожжи, которые, к счастью, запутались на козлах. Злость придала мне отваги: единым взмахом я перескочил на козлы, крикнул, чтобы никто не поднимался и, схватив вожжи, закричал во весь голоса «…Тп-рр… Стой… Эх, черти!» Все было напрасно. Тогда я уперся ногами в передок саней, отогнулся, сколько мог, назад и со всей силой натянул вожжи. Лошади зафыркали и постепенно замедлили бег. Тут на помощь пришли друзья, и объединенными усилиями нам, наконец, удалось остановить разгоряченных коней.

Никто не мог понять причины этой сумасшедшей езды. Развернулись и поехали обратно. Издалека долетали отчаянные крики возницы, и когда мы с ним встретились, он ругался, хоть уши затыкай, и грозил кому-то кулаком.

— Черт-те знает что, такого еще не бывало! Какой-то дьявол на нас порчу напустил…

— Верите в нечистую силу? — смеялся Курилов, глядя на ругающегося возницу.

— Какой-нибудь хищник? — гадал Суржин.

— Тогда бы мы его должны были видеть, — возразил Преворов.

— И ты еще считаешь себя охотником, — с усмешкой сказал Суржин. — Пора бы знать, что у зверей нюх куда тоньше, чем у тебя…

— Остается только выяснить, какие хищники здесь водятся. Узнаем у лесничего, — сказал я.

Возница занял свое место на козлах, и через полчаса мы, наконец, добрались до дома лесничего, залитого электрическим светом. На пороге нас встретил лесничий Юрий Васильевич Богданов, пышущий здоровьем мужчина, гладко выбритый, с выразительно очерченным ртом. Приветливо улыбаясь, он искренне извинялся:

— Мне стыдно, что я вам не выехал навстречу, но мне это никак не удалось. Как в сказке, лошади ни за что не дали себя запрячь.

— Зато наши неслись наперегонки с ветром, — заметил Курилов и поинтересовался, почему его лошади оказались столь непослушными.

— Ничего не могу понять. Как только конюх привел их к саням, начали фыркать и отчаянно лягаться. Попытался их запрячь сам, и по-хорошему, и по-плохому — все напрасно. Пришлось капитулировать перед упрямыми кобылами… — Лесничий беспомощно развел руками. Было видно, что он огорчен. Со вздохом добавил: — Очень перед вами виноват, друзья… Но, пожалуйста, пойдемте в дом.

Нас встретила хозяйка и двое юрких мальчишек. Сложив вещи, мы привели себя в порядок и сели ужинать в просторной комнате.

Аппетит был хороший, мы вовсю работали за столом, разговор смолк. После еды он разгорелся с новой силой и, разумеется, прежде всего коснулся нашей сумасшедшей езды. Нас интересовало, не могли ли лошади учуять волка или медведя.

Лесничий нерешительно сказал:

— Разве что медведя…

Постепенно разговор перешел на завтрашнюю охоту, в которой должно было принять участие девять стрелков и сорок пять загонщиков. Разгорелся спор, как лучше расположить силы, а я решил покинуть охотничьих стратегов и вышел из избы, чтобы на свежем ветре немного охладить голову, разгоряченную в сильно натопленной комнате несколькими стопками водки.

Ночь была без звезд. Метель уже улеглась где-то за горушкой в белую постель, раскиданную в низине. Я с наслаждением вдыхал свежий чистый воздух. Снежные перины, которые сегодня разорвались на небесном куполе, одарили землю таким теплым покрывалом, что, казалось, защитили ее от ледового дыхания наступающей зимы.

Прохаживаясь около дома, я неожиданно услышал голоса и смех. Яркие огни, которые нас вчера так приветливо встретили, уже погасли, и очертания здания погрузились во тьму. Лишь несколько окошек светилось. Любопытства ради я к ним приблизился.

Из полуоткрытой форточки одного окна, оседая на слегка замерзшем стекле, тянулся слабый дым. Я не видел, кто находится в комнате, но было слышно, как там разговаривали:

Молодой мужской голос несколько раз повторил:

— …удалось, удалось… Вот уж повезло, проклятье…

— Еще как! — хрипло захохотал другой, и тотчас же раздался голос еще одного:

— Перестань! Теперь ты выиграл пари и смеешься, но подождем до завтра. Видали, как все получилось? Гостей из Ленинграда пришлось везти на совхозных санях…

— Только не чертыхайся, старый. Иначе я за тебя много не дам, а будешь молчать, все обойдется, — ответил тот, который до этого смеялся.

— Зачем ты, собственно, все это затеял? — опять спросил молодой голос.

— Разве ты не понимаешь шуток? — хрипло ответил тот, которого спрашивали.

— Шутки — шутками, а хулиганить зачем? И молодого в грех вводишь… — сказал третий.

У меня нет привычки подслушивать, но на этот раз я изменил доброй привычке и осторожно приблизился к окну: ведь речь явно шла о нас… Сквозь замерзшее окно с трудом различил три смутные фигуры. Одна из них замахала рукой, и я услышал:

— Бутылку водки заработали. И насмеялись за чужой счет тоже вдоволь. А теперь за дело. Советую быстро уничтожить все следы медвежьего сала, будь оно неладно. Я согрею вам воду. Не дай бог, лесничий завтра утром вздумает осмотреть сани…

С трудом удержался я от желания войти в комнату. Ведь я понял, что они натворили. Мне было известно, что лошади не переносят запаха медвежьего сала и ни за что не приблизятся к предмету, который им намазан. Вот почему Богданову не удалось запрячь своих лошадей! И хоть я собственными ушами слышал, что это была лишь шутка, не оставалось ни малейшего сомнения в их явно недобрых намерениях. У меня были все основания «поблагодарить» шутников, но после некоторых размышлений я решил отложить это на более позднее время.

Я вернулся в избу, где мои друзья все еще обсуждали завтрашнюю охоту, которая должна была принести нам две или даже три телеги зайцев. Учитывая, что снегу в лесу много, телеги, конечно, следовало заменить на сани. Какая разница: телеги или сани, главное, что зайцы обязательно будут!

В конце концов все устали и отправились спать.

Еще затемно разбуженные Куриловым, мы быстро оделись, наскоро позавтракали и вышли в заснеженный лес. Место сбора охотников и загонщиков находилось в трех километрах, рядом с местечком, название которого — «Лягушечий рай» — свидетельствовало, что там болото. И в самом деле — было там три маленьких озера, в которых лягушечьему стаду жилось столь хорошо, что оно размножалось, как саранча; это-то и привело к тому, что рай стал для лягушек адом.

Однажды сюда залетел предприимчивый аист и при виде лягушечьего эльдорадо восхищенно завертел клювом. Он, очевидно, не был индивидуалистом и, едва полакомившись лягушечьими лапками, взмыл вверх, чтобы сообщить своим братьям и сестрам о приятной находке. Через несколько дней на благословенные озерки прилетела большая стая аистов. И для лягушек настали черные времена.

Это старая история — с тех пор не только аисты, но и другие птицы стали здесь летом постоянными гостями. Жители окрестных деревушек нежно заботились о семьях аистов, потому что от возможности завести гнездо у этих птиц зависит вступление в брак и, разумеется, способность дать жизнь следующим поколениям. На деревьях, сараях, на крышах домов и даже на церквушке ближайшей деревни Амосовки люди укрепили колеса от телег, переплели их соломой, ветками — и новоселье для аистов было готово.

В Амосовке жил даже «домашний» аист. Однажды дети нашли раненого аистенка и принесли в школу. Учителю удалось вылечить неожиданного пациента лишь в конце осени, когда остальные аисты уже давно улетели в теплые края. Аистенок, которого назвали Сашей, остался на зиму в школе. Ребята таскали ему сладости, но больше всего Саша любил мышей и рыбу. И ему так тут понравилось, что он не улетел и следующей осенью.

Весной Саша нашел себе подружку, с которой и поселился прямо на крыше школы. Из любви к супругу и аистиха привыкла к такой необычной жизни среди людей. А двое их детей — маленькие аистята запросто ходили по школьному двору и брали пищу прямо из рук.

Но осенью молодежь улетела, и аистихе тоже захотелось последовать ее примеру. В дело вмешался один хитроумный школьник. «Саша, — пообещал он главе аистиной семьи, — ты не останешься в одиночестве, не бойся…» И тут же с помощью остальных ребят подрезал аистихе крылья.

Хочешь не хочешь, пришлось ей остаться со своим другом, и впервые в жизни она перезимовала в негостеприимных краях. Холода она, однако, перенесла хорошо, и прижилась со своим аистом в Амосовке навсегда.

Всю эту аистиную историю мне рассказал лесник Макаров по пути к месту сбора. У «Лягушечьего рая» нас уже поджидали остальные, и после короткого совещания все принялись за дело. Каждому стрелку определили свое место, я был восьмым. Поскольку девятого стрелка не оказалось, очередь на мне и кончалась, и я стал на перекрестке просек у узкой тропы, где разместились остальные.

Не успел я еще как следует оглядеться на своем месте, как передо мной в чаще раздался шум — кто-то тяжело продирался сквозь ветки, ломая их на ходу. Я побыстрее заменил в ружье патроны с дробью на патроны с пулями: пожалуй, меня ожидала встреча с большим зверем. При этом я успел заметить, что мой сосед шагах в пятидесяти от меня также переменил патроны и напряженно ожидал, кого это выгонят ему навстречу.

Это был лось. Он шел с поднятой головой, увенчанной рогами, которые в верхних своих частях расширялись, как большие лопаты. Я на мгновение затаил дыхание, ожидая, куда выйдет могучий зверь. Видел я его в промежутках между большими деревьями или когда он огибал своим сильным телом маленькие деревца.

Где-то назойливо закричала сойка, словно предвещая беду.

Охотник должен вести себя очень тихо и быть внимательным. Большим проступком считается курение. Тем не менее именно этот проступок я и допустил. Расстояние до загонщиков было велико, но я не учел, что они сразу же выгонят зверя. Кроме того, охота предполагалась на зайцев. Кто же знал, что навстречу выйдет лось?

Вот почему, вопреки всем правилам, придя на свое место, я тотчас же закурил сигарету. Эта легкомысленность не прошла для меня даром. Почуяв запах табачного дыма, лось изменил направление и теперь приближался к охотнику, стоящему на тропе далеко от меня.

Вот-вот должен был раздаться выстрел, но его не было. И тут я вспомнил, что отстрел лося — царя северного леса в Стране Советов запрещен.

Размышляя об этом, я не заметил, как около меня очутился Богданов. Он тихо сказал:

— Будь внимательней: сейчас выскочит лиса.

Я уже приготовился спустить курок, но тут вспомнил, что перезарядил ружье пулями, которые годятся лишь на лося, медведя или другого крупного зверя. В одно мгновение переломил ружье — патроны с пулями выпали в снег — и дослал в затвор патрон с дробью как раз в тот момент, когда лисица пересекала просеку, торопясь в лесную чащу.

Выстрелил — мимо. Дробь легла около лисицы, подняв снежный фонтанчик. От испуга лиса совершила большой прыжок, повернулась и устремилась прямо на меня. Иногда бывает, что и зверь теряет голову, удирая, он ошибочно меняет направление.

Это стоило лисице жизни: второй раз я уже не промахнулся. При взгляде на прекрасную добычу во мне окончательно утихло угрызение совести по поводу того, что я только что грубо нарушил охотничьи правила и курением отпугнул лося. Я не двигался с места. Голоса загонщиков приближались, то тут, то там гремели выстрелы. Пожалуй, мне повезло больше, чем соседям, потому что многие зайцы, удирая от других охотников в заросли молодняка, перебегали просеку как раз передо мной. Ружье било без промаха, мало кто из косых ушел. Перед концом первого гона я положил девятого зайца.

Начало охоты было многообещающим. Все вместе мы уложили тридцать семь зайцев, двух лисиц и трех глухарей.

Вслед за первым начался второй гон. Стрелки остались на месте, только повернулись, а загонщики отправились гуськом вдоль лесного подроста. Отойдя на определенное расстояние, они снова разошлись в стороны, затем цепью обложили очередной участок леса и снова погнали зверье на стрелков.

На этот раз нам повезло меньше — подстрелили всего двенадцать зайцев. Ничего удивительного в этом не было. Косые оказались проворнее: наши предыдущие выстрелы не обещали им ничего хорошего.

Следует сказать, что речь идет о лесных зайцах, или беляках, которые на зиму меняют свой мех, становятся совершенно белыми, в отличие от полевого зайца, так называемого русака, который зимой носит ту же одежду, что и летом, только немного светлее. Беляки меньше, чем русаки, а бегают — ого-го! Молния не достанет, не то что ружье, как говорят охотники, которым не везет.

Следующие гоны не принесли сенсации. Все шло по плану, загонщики хорошо знали свое дело, и к полудню у нас уже было сто пятьдесят зайцев, шесть глухарей, двенадцать тетеревов и три лисицы.

— Вот это урожай! — ликовал Курилов, и мы согласно кивали.

Настало время обеда. Я и не предполагал, что друзья Курилова запаслись водкой и коньяком: это противоречило правилам охоты.

Лесничий с кислым выражением лица наблюдал, как Суржин наливает в стакан водку и предлагает ее остальным охотникам.

— Не будет у вас надежной дроби, если намочите ее водкой, — предостерегающе сказал он.

Суржин, однако, не внял его словам, но Преворов на всякий случай поставил стакан возле себя.

А я, признаюсь, поддался искушению. Был голоден и, прежде чем достали закуску, выпил дважды. «Стаканчик» был внушителен — через минуту я ощутил действие сорокаградусной. Слегка закружилась голова, и от дальнейших возлияний пришлось отказаться.

— Не нести же нам обратно полупустые бутылки, — заявил Суржин, а Преворов сказал:

— Эх вы, пьете, как курицы, а утверждаете, что справитесь с медведями… Давайте еще по одной, и в вашем желудке будет как в хорошо натопленной комнатке. Ни пуха ни пера!

Скоро моя «комнатка», к сожалению, была чересчур натоплена.

Казалось, что глаза разбегаются в разные стороны, а когда я встал, то почувствовал удивительную легкость в ногах. Они двигались как бы сами собой, но при каждом шаге все больше увязали в снегу.

Лесничий нас внимательно осмотрел и покачал головой:

— С такой веселой компанией, пожалуй, до зайцев не доберешься. Как бы вы друг друга не перестреляли… Будьте внимательнее! А впредь так и знайте: отберу все бутылки еще дома, до охоты.

Увидев, что Суржин размахивал ружьем перед самым носом одного охотника, он сердито пригрозил, что немедленно отправит его домой, если тот не будет обращаться с оружием осторожней. Угроза возымела действие, и страсти улеглись, хотя я испытывал некоторое опасение перед следующим, послеобеденным гоном.

И было отчего. Мои щеки горели, в голове жужжали пчелы, захотелось петь, чтобы заглушить противное жужжание, но я сдерживал себя, пока Богданов не отошел, и лишь потом затянул песню о Байкале. В эту минуту не только любое озеро, но и море мне было по колено.

Только замолк — вижу: прямо на меня скачет заяц. Нажимаю курок — нет выстрела. Забыл, что в затворе стреляный патрон. Заяц же уселся на снег, словно догадавшись, что мне его не достать.

У меня нет привычки стрелять в сидящего зайца. Поэтому, не таясь, я вставил новый патрон, но заяц вдруг прыгнул, стремглав промчался совсем рядом со мной и был таков.

Веселое настроение, как и желание петь, разом прошло. Злость охватила меня. Ведь я стал наглядным примером того, какой вред приносит пьянство на охоте.

С досадой забросил ружье на плечо. Пока алкоголь не выветрится из головы, мне делать здесь нечего. Пошел, одному богу известно куда, и очень скоро провалился в снег по пояс. Сидел в сугробе, размышляя, что же будет теперь? Наконец вспомнил, что у меня есть таблетки модного тогда лекарства квадронал — от головной боли. Быстро открыл коробочку и прочел, что лекарство применяется при мигрени и при алкогольном опьянении… Ага, как раз то, что надо. Проглотив две таблетки, как грешник, ждал спасения. И должен признаться: то, что было обещано в надписи на коробочке, исполнилось. Через двадцать — двадцать пять минут почувствовал, что в голове как будто бы прояснилось, глаза реагируют на неподвижные предметы нормально.

Для того чтобы лекарство полностью оказало свое действие, я еще несколько минуток посидел в своем сугробе, потом бодро встал и направился к друзьям, которые обо мне вовсе не думали и постреливали где-то неподалеку своих зайцев.

Шел я, шел, карабкаясь в снегу, и не заметил, как начало темнеть. Неужели я сидел в снегу больше часа? В конце концов понял, в чем дело. Черные облака снова закрыли небо огромной толстой периной, которая разорвалась, и из нее посыпался густой снег. Где-то вдалеке по-прежнему раздавались выстрелы. Скоро я уже не видел впереди себя дальше чем на три-четыре шага.

Куда я попал?

Куда же теперь?

Мгновение стоял в нерешительности, потом направился вдоль стены высокого леса, который был едва виден сквозь поднявшуюся метель. Я надеялся, что снова донесутся выстрелы и таким образом я смогу определить направление, в котором надо идти. Но лес молчал, и лишь падающий снег да завывание ветра нарушали тишину…

Несколько раз увязал в сугробах, однажды провалился в какую-то яму, из которой выбрался с большим трудом. При этом оказалось, что я потерял ушанку, и снег набился мне в уши и рот. Отряхиваясь, провел рукой по ружью, желая убедиться, что оно в порядке. И начал плутать дальше…

Наконец вышел на просеку, о которой знал, что она тянется лесом с севера к югу. Оставалось определить, где север. Ориентироваться можно было только по ветру, который сегодня дул с юго-запада, и поэтому я подался влево от просеки. Весь в снегу, усталый и замерзший, я чувствовал себя отвратительно. В голову лезли самые неутешительные мысли.

И тут вдруг откуда-то сверху раздался предостерегающий крик:

— Стойте, дальше ни шагу!

Замер на месте, огляделся вокруг — никого.

— Кто тут? — громко спросил я, снимая ружье с плеча.

— Осторожней, медведь! — раздалось совсем близко надо мной.

Поднял голову, оглядел соседние деревья. И тут обнаружил на густой ели, которую заслоняла осина, сидящего человека.

— Тьфу! — облегченно сказал я. — Как вы меня испугали. Почему вы сидите на дереве?

— Частично из-за шишек, отчасти из-за медведя.

— Откуда бы здесь взяться медведю? — засомневался я.

— Откуда? Ох, вот тут минуту назад прошел. Это еще счастье, скажу вам, что я забрался нарвать шишек. Поэтому-то и медведя увидел раньше, чем он меня. Затаил дыхание, и Миша меня не учуял, проскочил на расстоянии шагов двадцати пяти от дерева и исчез… Сейчас слезу, теперь не страшно — ведь нас двое — с ружьями.

— Что же это вы не стреляли, раз у вас есть ружье?

— Нет, нет, не стрелял, это точно, — торопливо сказал голос сверху. — Во-первых, я оставил ружье под елкой, чтобы оно мне не мешало, а во-вторых, у меня только два патрона с пулями, остальные — с дробью. Ведь я собирался охотиться на зайцев…

Я внимательно осмотрелся. В. самом деле, под деревом стояло ружье с патронташем, а чуть дальше — лыжи.

— Так слезайте, слезайте, — настаивал я. — Да расскажите все по порядку.

Незадачливый охотник спустился на снег. Это был молодой человек со смуглым лицом, Познакомились. Оказалось, что это бухгалтер соседнего кооператива Быков. Как и нас, лесничий позвал его поохотиться на зайцев. Но утром Быков был занят на работе, а так как очень любил стрелять, то выкроил время после обеда и отправился вслед за нами.

— Тогда торопитесь, еще успеете. Что же касается шишек, по пути наберете, сколько захотите, — посоветовал я.

— Одно другому не мешает. Понимаете, обещал жене принести из лесу красивые шишечки. Она хочет послать их сестре в город. Вот и пришлось их искать.

— Ладно, хватит. Приказ жены — вещь серьезная. Но меня больше удивляет, как здесь оказался медведь, — перебил я.

— Удивляет? — переспросил огорошенный Быков. — Я бы скорее сказал: ужасает. Ведь такой медведь, как тут прошел, сразу может человека на куски разорвать.

Я снисходительно рассмеялся. Страх этого охотничка явно увеличивал размеры медведя. Он обиделся.

— Взгляните на, следы, вон там — они еще теплые. Пройдя шагов тридцать, я действительно увидел большие следы медвежьих лап.

— Вы правы, — согласился я, — медведь солидный. Быков кивнул и спросил:

— Закурим?

Закурили и минуту молча постояли под деревом, ветви которого низко склонялись под тяжестью снега. Неожиданно снежная глыба с глухим шумом упала на землю. Быков испуганно отскочил в сторону, но уразумев, что произошло, успокоился и спросил:

— Скажите, пожалуйста, вы бы сами на этого медведя пошли?

Вопрос зажег во мне искру самоуверенности. Я тщательно смел снег с рукава, затянулся, выпустил дым изо рта и нарочито спокойно сказал:

— Вы в этом сомневаетесь? Одолжите мне лыжи, и я тотчас же отправлюсь за ним.

— О чем речь! Лыжи охотно дам, но я бы не простил себе, если бы этот верзила вас раздавил.

— Не беспокойтесь, мне это не впервой, и, как видите, пока цел.

Быков с минуту колебался, потом махнул рукой:

— Берите лыжи, я обойдусь без них. Ваши друзья неподалеку… Слышите? Выстрел, еще один… Они сейчас где-то у Каменного ключа. Это чуть больше полутора верст… Побегу туда и пошлю вам кого-нибудь на помощь.

Быстро одев лыжи, я попрощался с новым знакомым и поспешил по медвежьим следам. Они вели на горушку. Вероятнее всего, медведь бродил по лесу в поисках еды. И тут вдруг мелькнула мысль, что его могла испугать наша стрельба, он счел за лучшее удалиться в более спокойные места и уже не вернется…

За горушкой лежала заснеженная низина, поросшая густым лесом. О дальнейшем пути нечего было и думать. Вокруг шумел высокий лес, угрожающе махая ветвями, словно намереваясь выгнать меня из того глухого угла, где ветер репетировал свои грустные песни о наступающих холодах.

Я решил спуститься в низину и идти по замерзшему ручью до реки Кублянки, куда он впадал. В этой реке, которая протекала возле охотничьей избы, как мне рассказывал лесничий Богданов, водились исключительно большие щуки и окуни.

С горушки я быстро добрался до ручья, но тут мне пришло в голову, что лучше подождать, пока, как и обещал, появится бухгалтер Быков в сопровождении моих друзей…

Но почему же затихли выстрелы? Как ни старался, не мог расслышать ни одного. И вдруг увидел на снегу две узкие борозды — следы лыж! Они были сильно занесены снегом, тем не менее все-таки это была лыжня. Куда она ведет? Кто ее оставил?

Внимательно оглядевшись, пришел к выводу, что лыжников было трое. Они явно торопились, местами перегоняя друг друга. Не стоило большого труда определить, что вся троица спешила на северо-запад, в глубину леса. Остановился в растерянности. Куда же мне пойти, в какую сторону направиться по лыжне?

В конце концов решил идти в обратном направлении — пожалуй, именно так быстрее окажусь среди людей.

Совсем стемнело. Откуда-то послышался жалобный вой. Волки? Нет, вроде бы не похоже. Скорее всего это скулила собака. Но откуда она здесь? Проклятая тьма! Много бы я дал, чтобы на ночном небе появилась луна! Снова раздался жалобный вой. Неужели все-таки волк? Вспомнил, как опытные охотники рассказывали, что вой матерого загнанного волка напоминает человеческий плач. Да нет, к черту сказки, пусть им верят дети.

Осторожно продвигаясь вперед, напрягал зрение, чтобы поскорее узнать, какая встреча меня ожидает и с кем. Из темноты вдруг вырос куст. Около него двигалась какая-то тень.

Это была карельская лайка.

Она радостно вертела хвостом, повизгивала, приседала и не могла подойти ко мне, как будто бы что-то мешало ей сдвинуться с места. Я нагнулся и протянул руку, чтобы ее погладить. Она затряслась всем телом, легла на снег и жалобно заскулила.

Может быть, собака ранена и не может встать? Я провел по ней рукой, но едва только дотронулся, как пес болезненно взвизгнул и слегка стиснул зубами мою руку. Только теперь я понял, что он привязан к дусту. Быстро зажег спичку, и тут увидел, что задняя лапа собаки попала в проволочный капкан. Снова чиркнул спичкой и разглядел, что в месте, где проволока содрала шерсть до мяса, лапа сочилась кровью и вспухла. Конечно, пес старался выбраться из капкана, но лишь сильно себя поранил.

Я осторожно освободил лапу. Собака тотчас же поняла, что я хочу ей помочь, и даже не шелохнулась. Она лишь по-прежнему тряслась всем телом и лизала то мою руку, то свою раненую лапу. Она была очень худая, даже ребра выступали. Кто знает, как долго пес голодал!

У меня в сумке еще оставалось немного колбасы, кусок вареного мяса и несколько булочек; не раздумывая, я все это отдал собаке. Она мгновенно все проглотила, потом завертела хвостом, и когда я закурил сигарету, увидел, как преданно она на меня смотрит.

И сразу стало веселее. Ведь у меня теперь был товарищ, хоть и всего-навсего раненый пес. Он, конечно, будет стремиться домой, и я выберусь из этого проклятого леса вернее, чем если бы рассчитывал только на свои догадки.

У лайки был почти новый ошейник. Это навело меня на мысль, что она не просто так плутала в лесу, но попала в западню во время охоты. Вместе с тем казалось странным, что хозяин ее бросил на растерзание хищникам.

Впрочем, дальше размышлять об этом не было времени, я привязал к ошейнику ремень и потянул собаку, ожидая, что она тотчас же бросится за мною. Однако я ошибся. Лайка не тронулась с места, вертела хвостом и не проявила ни малейшего желания двинуться вперед. Тогда я крикнул: «Айда, пошли домой, домой!» Но пес только злобно ворчал, полизывая раненую лапу.

Было ясно, что он учуял в лесу какую-то опасность, и потому я решил разом покончить с вынужденной остановкой выстрелом; попутно мне представлялась возможность убедиться, что мой четвероногий проводник и в самом деле принадлежит к охотничьему цеху.

Гром выстрела еще не утих над заснеженной землей, когда в чаще послышался треск ломающихся ветвей. Может быть, это был какой-нибудь лесной хищник, которого привлек запах теплой собачьей крови. Или опять лось?

Лайка вела себя так, как и полагается на охоте: глядела на меня, ожидая, что я рукой дам ей команду броситься в чащу. Но я придержал ее за ремень, погладил и коротко сказал: «Тубо, назад, на место!»

Пес неохотно подчинился. Перезарядив ружье, я выбрался на лыжню и пошел по ней. Собаке ничего не оставалось, как двинуться за мной. Скоро она даже опередила меня и примерно через полчаса вывела на поляну, где я во тьме различил очертания сруба. Это был обыкновенный сарай.

Собака уселась на снег и царапала дверь, пытаясь проникнуть внутрь. Я открыл дверь — сарай был полон сена. Собака вертела хвостом, то и дело поднимая морду. Казалось, что она успокоилась, так как попала под крышу и явно в знакомое место.

Разгребая снег, чтобы дверь открывалась свободней, я нашел несколько сигарет с золотым ободком, очевидно, заграничного происхождения. Кто же здесь, в этом заброшенном сарае курил?

Глянул на часы: было два часа после полуночи, и до рассвета в это время года оставалось еще около пяти часов.

Мой мохнатый найденыш не выражал ни малейшего желания уходить из сарая, лизал раненую лапу и все время зевал. Затем он свернулся в клубок, прикрылся, как это делает настоящая лайка, богатейшим хвостом и через минуту благостно захрапел. И мне ничего иного не оставалось, как проспать остаток ночи.

Я сгреб сено, по привычке обмотал руку ремнем от ружья и улегся возле пса. Повернулся на бок, но туг, что-то мне помешало. Зажег спичку, разгреб сено и вытащил патрон с дробью. Прежде чем спичка погасла, я успел увидеть, что это патрон известной немецкой фирмы «Роттвейл-Вейдманнсхейл». Снова зажег спичку, не веря собственным глазам. Нет, я не ошибся, это и в самом деле немецкий патрон двенадцатого калибра. Было отчего задуматься.

Где я? Кто был в сарае до меня? Вероятно, кто-то неосторожно обронил патрон, когда, может быть, также как и я, укладывался спать. Я автоматически полез в карман, чтобы убедиться, не оставлю ли и я здесь о себе память. Нет, все было на своем месте, патроны в охотничьей сумке, ни один не выпал.

Лишь усталость, которая так и клонила ко сну, избавила меня от настойчивой, неприятной мысли: кто здесь был?

Разбудили меня странные звуки. Кто-то жалобно стонал. Что-то пищало, в конце концов раздался чей-то плач.

Лайка вскочила, заворчала и навострила уши. Было видно, что она в растерянности: откуда эти звуки?

Зловещая какофония неслась над нами, и когда вдобавок ко всему еще завыл ветер, мне показалось, что дьяволы с досады решили завести свою адскую музыку. Лайка подползла, ткнулась мокрым носом мне в руку, словно пытаясь сказать: что ты об этом думаешь, человек?

Не выдержав, я поднялся и вышел из сарая. Собака опередила меня и, едва очутившись на поляне, отчаянно залаяла.

Утро только приближалось, но на небе уже был к его приходу разложен светлый ковер. Сумрак еще не рассеялся, и сеновал в глубине сарая казался сказочным домиком на неосвещенной сцене кукольного театра.

Собачий лай меня раздражал, и я уже хотел окликнуть пса, как вдруг из слухового окна бесшумно вылетело какое-то крылатое созданье. В первое мгновение мне показалось, что вижу упыря — крупную летучую мышь, но ведь это несерьезно: «увидеть» упыря в полутьме могли только мои заспанные глаза и натянутые нервы. Но прежде чем протер глаза, вылетел второй, третий…

Это были совы. Большие лесные ушастые совы, которые, как и остальные ночные крылатые хищники, летают без шума, потому что их взъерошенные перья мягки, словно бархат. Они неутомимо ловят мышей — вот почему в сарае и разыгрался тот ужасный концерт. Наверное, еще осенью туда переселился целый мышиный народ. Совы это заметили и устроили охоту на бойких грызунов. Кроме того, пора помолвок у сов приходится как раз на начало зимы. Возможно, что у сеновала и разыгралось сражение двух ухажеров, добивавшихся руки и сердца красавицы-совы…

Я стоял в растерянности перед сараем, пока не затрясся от холода: в спешке выбежал без пальто, а мороз к утру усилился. Лайка решила не ждать моего решения. Когда совы улетели и стало тихо, ее охотничьи интересы пропали, и она сочла за лучшее вернуться в сарай. Ее примеру последовал и я.

Ворочаясь на сене, перебирал в памяти события уходящей ночи; несколько часов, проведенных в сумрачном лесу, принесли с собой больше впечатлений, чем целый день, залитый солнцем.

С беспокойством говорил я себе, что лишь неприспособленность человека к темноте служит причиной излишних волнений. Но это размышление, разумеется, не касалось найденного мною патрона «Роттвейл», который так и не шел из головы. Днем, при свете, все прояснится, утешал я себя.

Отбросив сухой стебелёк, который царапал лицо, положил руки под голову. Надо мной, в щелях крыши сарая, слегка вырисовывалась сетка из ниток слабого света, вытканных первыми проблесками дня. Ветер уносил остаток темного шлейфа ночи куда-то в бездонную глубину леса и, усталый, лишь тихо бормотал около сеновала. Под его монотонную мелодию я снова заснул.

Когда я проснулся, сквозь дырявую крышу сарая было видно, что уже наступил ясный день. Вышел наружу, потер лицо снегом и вернулся, чтобы осмотреть лайку. За ночь ее рана немного зажила. В сумке у меня оставалось еще немного печенья, и этот скромный завтрак я разделил со своим четвероногим проводником. Потом взял его за ремень и сказал: «Айда, вперед, домой, домой!»

Собака потянулась, отряхнулась, остановилась у первого же дерева, подняла раненую лапу и сделала то, что в таких случаях обычно делают собаки. Затем она попыталась по привычке замести за собой снег, но раненая нога не позволила этого сделать.

В низине на свежем снегу четко вырисовывались следы нескольких лисиц, многих зайцев, сурков и лося. Все это, разумеется, лайку очень интересовало. Она могла уткнуть нос в снег, втягивая в себя манящий запах зверя. И было удивительно, что лайка сразу же подчинилась моему приказу, поняв его без долгих объяснений. Она повела меня «домой», попутно удовлетворяя, впрочем, и свою охотничью страсть. Чего вы еще хотите от пса, которого видите впервые, не можете даже назвать по имени, потому что его не знаете, и говорите лишь дружески: «Ты, песик…»

Очень может быть, что она думает о вас свое, считая чудаком или шутником, но то, что нужно помочь человеку, который с ней так хорошо обходится, — это она чувствует. Способна ли вообще размышлять собака или же ее действия, часто поражающие своей осмысленностью, — лишь навыки, воспитанные поколениями? Ведь праотец собаки — волк был первым диким зверем, которого приручил человек…

Вдруг пес замер, ощетинился и тихо заворчал. Уставившись на конец длинной поляны, он принюхался, прижал уши, сжался, оскалил зубы и задрожал всем телом.

Я опустился на колени около него и тоже оглядел низину. Поначалу ничего не заметил и уже хотел было его увести, но тут мне пришло в голову, что такая умная лайка напрасно не будет обнаруживать свой страх. Снова внимательно вглядывался вдаль, пока не заметил какое-то движение. Там, в темном ельнике, стоял огромный пес.

Я пожалел, что нет бинокля, чтобы… Напрасно: окинув взглядом зверя, я вдруг понял — это же волк! На его большой голове отчетливо вырисовывались широко расставленные уши.

Встреча с волком в начале зимы не сулит ничего хорошего. В это время года волки большей частью живут в одиночку или парами и, за исключением молодых головорезов, как правило, еще не собираются в стаи. Понятно, что встреча даже с одиноким волком производит куда большее впечатление, нежели встреча с зайцем. А если вдобавок рядом притаилась молодая стая? Правда, большинство зверей, включая и хищников, на человека не нападает, если только он сам оставляет их в покое, но все же…

Волк был на расстоянии выстрела, но что толку: ведь мое ружье, заряженное дробью, увы, не могло причинить ему вреда. Можно было только попугать серого разбойника, чтобы он впредь избегал этих мест.

Я решил волка подманить. Главную роль при этом должна была сыграть лайка. Праотец собаки является одновременно и ее главным врагом. И беда псу, если он очутится в лесу с ним наедине! Острые волчьи клыки, как клещи, сомкнутся на его горле, и — все. В голодную зиму волки по ночам отваживаются добираться даже до деревень, и кое-кто из их зазевавшихся родственников может поплатиться своей жизнью. Волки хватают собаку прямо у избы, тащат в лес и, невзирая на давнее родство, сжирают до последней косточки.

Теперь все зависело от того, сумеет ли моя хромоногая лайка выйти на поляну, показаться во всей своей красе и приманить волка. Опустившись на корточки, я отвязал ее от ремня, указал на поляну, нагнулся и шепнул прямо в ухо: «Алле, вперед!»

Лайка, однако, не шелохнулась. Она хорошо понимала, на какое опасное дело ее посылают, и явно не торопилась подставить свое тело острым волчьим зубам. Тогда я снова указал рукой направление и, подняв ружье, нацелился на волка, который все еще стоял в отдалении.

Пес все понял и решился. Он прижал уши, вытянул шею и, почти прижимаясь к земле, потихоньку пополз вперед. Вслед за ним тронулся и я и скоро оказался на опушке. Спрятавшись за вывороченным деревом, я тихо сказал: «…Дальше, дальше, вперед!..»

Пес мелко дрожал, но подавался вперед, пока не очутился на поляне.

Я знал, что теперь сделает волк.

Сперва он не сдвинулся с места и только осторожно поворачивал голову во все стороны, словно желая убедиться, что перед ним одна собака. Затем неожиданно исчез — мне уж показалось, что он почуял подвох, но я ошибся. Через несколько минут из низкого подроста выглянула волчья морда и снова спряталась, а затем я увидел на поляне сразу двух волков. Они появились столь неожиданно и так близко от собаки, что даже растерялись, но потом большими прыжками стали приближаться к лайке, которая все увидела еще раньше, чем я, и стремглав понеслась ко мне.

Все произошло очень быстро и в удивительной тишине, только снег слабо хрустел при каждом прыжке волчьей пары.

Лайка была уже возле меня, когда волки приблизились к опушке. Они так жаждали теплой собачьей крови, что меня даже и не заметили. Нас разделяло около двадцати шагов — я нажал курок…

И в следующее мгновение у меня сперло дыхание, сердце, казалось, ушло в пятки. Вместо громового выстрела раздался слабый щелчок: осечка, которую волки даже и не услышали; они приближались с прежней скоростью.

До сих пор не понимаю, как мне удалось, несмотря на рябь в глазах, заменить негодный патрон другим, который, на счастье, оказался в кармане, и снова выстрелить: волки уже были на расстоянии вытянутой руки.

Я далек от мысли восхищаться догадливостью серых разбойников, но должен сказать, что их способность к мгновенному ориентированию меня поразила. Казалось, они были поглощены только близкой манящей добычей… Но в какую-то долю секунды до того, как раздался выстрел, волки заметили меня в моем укрытии, и каждый с быстротой молнии отскочил в сторону, исчезнув между деревьями.

Я оставался без движения и почти без дыхания, пока прикосновение мокрого собачьего носа к руке не вернуло сознания. Признаюсь, мне стало до глубины души стыдно перед самим собой. Незнакомый, в сущности, пес благодарно лизал мне руку за то, что я спас его от верной смерти, на которую сам же и послал.

Долго гладил я его по голове… Так, значит, этим ты хочешь смыть свою вину? Напрасно, ведь ты причинил послушному псу больше зла, чем его хозяин… Да, казнил я себя, откровенно казнил. Но кто же мог предположить, что появится еще один волк? Слабое утешение — сознание вины все равно давило. Тем более что в памяти вынырнула еще одна недавняя встреча с волками. Тогда тоже была пара — волк и волчица. Но должен же я знать, что если они вместе, то первым показывается чаще всего только волк. Его подруга остается в укрытии и ждет подходящего момента…

Однако волки были уже далеко — пора домой. Но лайка не торопилась. Принюхиваясь, она все оглядывалась по сторонам, словно недоумевая, почему не чувствует запаха пролитой волчьей крови. Только после повторного призыва она нерешительно поднялась, и мы отправились в путь.

Холод приглушил лесные голоса: лишь время от времени раздавался писк синичек, бегающих по стволам и ветвям деревьев, хрипло каркал ворон, да не в меру любопытные сойки жаловались одна другой на печали зимы.

Мы шли, проваливаясь в снег, снова выбираясь на тропку. Пес бежал впереди меня, ясно давая понять, что дорога «домой» ведет совсем в другую сторону, чем я предполагал. И я снова был поражен способностями лайки, которая поняла, что ей выпала роль вести человека.

Долгая, очень долгая ждала нас дорога…

Наконец-то! Вдали послышались гудки паровоза, и это определило направление нашего пути. Туда меня и вела лайка.

Примерно через час я вышел из леса и очутился перед той самой знакомой железнодорожной станцией, на которой позавчера вечером мы сошли с поезда. Удивленно посмотрел на своего четвероногого проводника; ведь я предполагал, что он приведет меня к какому-нибудь дому, к своему хозяину. Наклонился и выразительно сказал, обращаясь к лайке:

— Куда ты меня ведешь? Надо домой, домой!

Пес вопросительно на меня глянул, склонил голову сначала на одну, потом на другую сторону и, освободившись от ремня, хромая, побежал по платформе, уселся возле двери в зал ожидания и заскулил.

Я вошел вовнутрь — зал был пуст, и закрытое окно кассы свидетельствовало о том, что в ближайшее время поезда не будет.

Собака тем временем растянулась на скамейке и облизывалась. Мне подумалось, что она таким образом хочет показать, будто совершенно успокоилась.

Постучал в окошко кассы. Прошло несколько минут, прежде чем кассир открыл окошко и спросил, что мне надо.

— Со мной собака, — объяснил я, — она в лесу попала в капкан. Привел ее к вам, она, наверное, ваша.

— Ошибаетесь, гражданин. Если бы каждый пес, которого кто-нибудь приведет на станцию, был наш, то у нас псарня была бы больше, чем у царя Ивана Грозного, — с усмешкой ответил человек в окошке и хотел его снова закрыть.

— Подождите, товарищ, — настаивал я. — Послушайте, что мне пришло на ум. Буду краток, хотя, по-моему, и вы не торопитесь.

— Нет у меня времени слушать ваши собачьи истории, гражданин! Вашего пса не знаю. Может быть, его видел начальник станции Федор Романович? Он у склада, сходите туда.

И в самом деле, Федор Романович кое-что знал. Он внимательно оглядел лайку, потом сказал:

— Припоминаю, что видел эту собаку, точнее, предполагаю, что это была она. Мне кажется, этак дня четыре назад… да, точно. В среду сюда ленинградским поездом приехали два охотника вместе с лайкой. Я сам охотник, понимаю. Лайка была гладенькая — боже, как за пару дней исхудала! Теперь пролезет между кольями в заборе. На станции охотников кто-то поджидал, и они сразу же уехали на санях. Вчера снова сели в ленинградский поезд. Но, послушайте, товарищ, ведь я и вас знаю! Вы приехали позавчера вечером? Я еще помогал вам и вашим товарищам добраться до охотничьей избы…

Я сказал, что он не ошибся, и начальник станции с интересом выслушал мою историю. Когда я закончил, он признательно кивнул головой, поднял правую руку и тихонько погрозил кому-то указательным пальцем.

— Эта лайка для вас — чистый лотерейный выигрыш. Без нее вы бы наверняка заблудились: лес тянется с севера на юг целых пятьдесят километров, при малейшей ошибке можно долго блуждать, прежде чем выберешься к теплому очагу. Не говорю уже о том, что вы могли попасть за забор, где что-то строится и куда вход запрещен. Да, да, там, в глубине леса, хотя это и не наше дело… Главное — вам повезло. Теперь бы надо вернуться в дом лесничего. Ваши друзья еще не уехали. Что-то там стряслось. Кого-то увезли в больницу.

— Приятное сообщение, ничего не скажешь. Как бы мне побыстрее добраться до лесничего?

Начальник станции обещал помочь.

Я нетерпеливо прохаживался по платформе. Очень меня взволновало сообщение о том, что в доме лесничего случилось несчастье. Мысленно перебирая в памяти одного участника охоты за другим, никому не желал ничего плохого. С особой опаской вспоминал своих ленинградских друзей, с которыми сюда приехал. Только теперь по-настоящему понял, как их люблю. Вдруг с кем-то из них несчастье?

Федор Романович вернулся и сообщил, что через час от станционного склада отходит санный обоз с грузом в деревню Владимирку и что дорога проходит как раз возле того места, куда мне надо. Договорившись, что поеду с тем возницей, который будет готов первым, я зашел со своей лайкой в буфет утолить страшный голод.

Обильная закуска, которую я заказал, привлекла внимание посетителей. Они повернулись ко мне с улыбкой. Голодный пес с жадностью принялся за еду, при этом так сопел и чавкал, что мне за него стало стыдно. Один из посетителей — маленький бойкий мужичонка заморгал глазами и сказал:

— Сдается мне, охотничек, что ваш пес прибежал из голодной пустыни и хочет наверстать то, что потерял за семь лет. Сам я ни бог весть какой добродетель, но моя дворняга, по сравнению с вашей лайкой, выглядит как откормленный поросенок. Что это она так исхудала? Ребра торчат, как обручи на высохшей бочке: Эх, охотничек, охотничек, сдается мне, что вы любите свою лайку, как мачеха. Смотрю я на вас и удивляюсь: выглядите вроде прилично, а к собаке относитесь хуже собаки.

Прежде чем я успел ответить, его окликнул сосед?

— Ты что, Макарович, пристаешь, как комар? Может, пес больной…

— Хи, хи, — пискляво засмеялся Макарович. — Видел ли ты когда-нибудь, чтобы больной жрал за трех здоровых?

Его знакомые разразились хохотом, что привлекло внимание остальных посетителей.

— А не приходилось ли вам три-четыре дня просидеть в капкане, не имея во рту даже корки хлеба? — спросил я громко, чтобы слышали все.

Макарович вскочил, округлив глаза, но прежде чем он заговорил, я быстро встал и добавил:

— По всему видно, ничего подобного с вами не случалось. А этот пес пробыл несколько дней в капкане. Посмотрите-ка на его ногу. Разве не ясно, что там, в глухом лесу, ему никто не готовил горячего бульона с пирожками? Я нашел его случайно, взял с собой, да так и не знаю, чей он. Только от начальника станции Федора Романовича сейчас узнал, что несколько дней назад с ним приехали ленинградские охотники.

На мгновение наступила тишина. Макарович приблизился к лайке, наклонился и погладил. Потом протянул мне руку.

— Не сердись на меня, товарищ. Пропустил за воротник немного, вот и сболтнул лишнего… Разрешите представиться: представитель Ленинградской фабрики музыкальных инструментов Макар Макарович Цапкин. Очень жалею, что плохо о вас подумал. Я заготовляю резонансную ель, это требует внимания и осмотрительности. И вот сбился с такта…

Я заверил специалиста по заготовке древесины для производства пианино, скрипок, балалаек и других музыкальных инструментов, что не обижаюсь, и тут же сам представился.

У Макаровича, действительно, был тонкий музыкальный слух, потому что он важно поднял указательный палец и заявил:

— Вы чех и, значит, музыкант. На нашей фабрике есть два чешских мастера, они говорят с таким же акцентом, как вы. Присядьте-ка с нами…

Трудно было убедить Цапкина, что я не могу задерживаться; на счастье в буфет вошел возница и сказал, что пора собираться в путь. Попрощавшись со знатоком музыкальной древесины и его друзьями, я сказал, что при малейшей возможности буду рад посидеть с ними за стаканчиком крымского вина, которое, по словам Макаровича, действовало на сердце, как бальзам.

Дорога до охотничьей избы бежала быстро. Едва лошади остановились перед домом, как из него выскочили мои друзья и с криками вынесли меня из саней. Я заметил, что все они были в отменном настроении. Наперебой спрашивали, где это я торчал и откуда у меня собака. Не отвечая на их вопросы, я выразил свое удивление и огорчение тем, что они меня преспокойно бросили. Разве бухгалтер Быков, который дал мне лыжи, когда я повстречал его в лесу, не сказал им, что я пошел по следам медведя? Они в один голос заявили, что с Быковым не говорили и говорить не могли, так как вскоре после моего ухода охота была прекращена, и все поспешили обратно.

— Прекратили охоту?.. Почему?

— Из-за белой сороки, — сказал кто-то раздраженно.

Я ничего не понимал. Лишь позже, когда за стаканом чая мои товарищи обо всем рассказали подробно, я узнал, что произошло здесь в то время, как мы беззаботно постреливали зайцев.

Неделю назад к лесничему из Москвы приехал его отец. Это был отличный учитель. Несмотря на свои шестьдесят шесть лет, он и слышать не хотел о пенсии, и все еще преподавал в школе. Его ученики проходили практику, а он решил провести несколько дней у сына. Он с юности был хорошим охотником, и теперь при поездке в деревню его неизменно сопровождали ружье и собака — английский сеттер Динка, которая принадлежала к старой гвардии, потому что делила свою охотничью страсть с хозяином уже тринадцать лет.

Старый учитель решил не принимать участия в нашей охоте: ревматизм так замучил, что ему пришлось лечь в постель. Никакие порошки не помогали, он стонал больше от злости, чем от боли, и проклинал все, что могло быть причиной его болезни, не исключая врачей, которые не сумели его быстро поставит на ноги.

После обеда в тот день, когда мы были на охоте, ему полегчало, и он заснул. Проснулся от стука в дверь; заведующий дровяным складом Блохин пришел сообщить Василию Петровичу, которого знал как умелого охотника и собирателя всяких курьезных вещичек, что на заборе у лесной школы сидит белая сорока. Глаза учителя сразу заблестели: он должен немедленно добыть сороку, чтобы сделать из нее чучело, которое пополнит школьную коллекцию. Он стал искать ружье, но тут вспомнил, что отдал его сыну и велел спрятать от детей. Долго не раздумывая, Василий Петрович схватил со стены запыленную старую берданку, которая висела между трофейными рогами, и поспешил во двор.

Лесная школа находилась неподалеку, и через минуту оба были на месте. Блохин показал на крышу: там сидела снежно-белая сорока. Бог знает, почему она выбрала именно это возвышенное пристанище, но сороки — весьма любопытные создания, возможно, она хотела побольше увидеть. Учитель осторожно крался вдоль забора, чтобы подобраться как можно ближе, потому что не верил, что достанет ее из старого ружья.

Белая сорока, ни о чем не догадываясь, расправила крылья и перелетела на высокую жердь, которая торчала в заборе.

Опытный охотник остановился. Расстояние до сороки сократилось на двадцать шагов — вполне достаточно, чтобы достать ее и из старой берданки.

Он прицелился и спустил курок.

Раздался выстрел и придушенный стон.

Блохин, стоявший позади, побледнел от страха. Затем бросился вперед, но не сделав и пяти шагов, отчаянно закричал.

Отец лесничего лежал на земле, и от его головы расползалось на белом снегу кровавое пятно.

— Что… что с вами? Что случилось? — сдавленным голосом спрашивал Блохин, наклоняясь к раненому.

Учитель не отвечал. Он лежал недвижно.

Напряженную тишину нарушил какой-то слабый шум. Блохин поднял голову и увидел у забора белую сороку. Она беспомощно трепетала крыльями, при каждом взмахе разбрасывая вокруг себя красные капли, которые падали на снег и блестели как рубины.

Василий Петрович лежал лицом к земле. Когда Блохин его повернул, он увидел на правой стороне лица учителя большую рану. Блохин вскочил и побежал в избу, отчаянно крича на бегу:

— На помощь, на помощь… Несчастье! Петрович умирает…

На крик выбежали люди. Среди них был и фельдшер, который раз в неделю приезжал сюда для осмотра лесников. Одним из первых он подбежал к Василию Петровичу, тотчас же осмотрел его, затем встал, оглядел присутствующих и произнес:

— Еще дышит. Отнесите осторожно в избу, там я его перевяжу и скорехонько отвезу в больницу. Запрягайте лошадей в большие сани — только побыстрее. Каждая минута дорога…

Фельдшер хотел еще что-то добавить, но тут кто-то жалобно заскулил. При общем смятении никто не заметил, как прибежала учительская собака Динка. Низко опустив голову, она уставилась на своего хозяина, потом легла около него, подняла морду и тоскливо завыла. Фельдшер крикнул;

— Уведите пса!

Но это было сделать нелегко. Едва один из присутствующих протянул руку, чтобы схватить собаку за ошейник, как она оскалила зубы и так грозно зарычала, что тот мгновенно спрятал руку и ругнулся:

— Тьфу ты, бестия!

«Бестия», однако, и не думала покидать своего хозяина, которого нашла без признаков жизни, и подозрительно оглядывала окружающих — кто из них причинил ему зло? Динка еще никогда не испытывала такой злобы на людей и, казалось, готова была броситься на первого попавшегося. И только услышав знакомый голос жены лесничего, постепенно успокоилась, но своего хозяина все равно не оставила: пошла за ним, когда его понесли в избу, вползла в комнату и легла возле кровати, куда его положили. Она не спускала с фельдшера своих печальных серых глаз и внимательно следила за каждым движением его рук, когда он бинтовал раненому голову.

Затем молодой лесник Козлов поспешил на лыжах к лесничему с печальным известием. Он бежал что было сил, выигрывая у времени драгоценные минуты, которые оставляли лесничему надежду на встречу с живым отцом. В лесу раздавались выстрелы охотников, не предполагавших, что через минуту гон прекратится и они сами сломя голову помчатся на место происшествия…

Лесничий прибежал к дому как раз в ту минуту, когда его отца осторожно клали на сани. Василии Петрович лежал на подушках, и на бинте, которым была обвязана голова, уже проступала кровь.

— Жив? — шепотом спросил он фельдшера.

— Жив, — глухо ответил тот и, услышав облегченный вздох лесничего, участливо добавил:

— Жив, но потерял много крови, нужно спешить.

— Едем, — сказал лесничий и тотчас же, простоволосый, в том виде, в каком сюда прибежал, влез в сани. Шапку, наверно, потерял в спешке по дороге, кто-то из присутствующих дал ему свою. Лошади выбрались на дорогу, за санями бежала верная Динка…

Филипп Филиппович закончил историю, которую знал со слов Блохина и других. В комнате настала тишина. Лишь старые часы тикали на стене. Жена лесничего Вера Николаевна вздохнула:

— Наши еще не вернулись… Мне так тяжело, что… Она не договорила. Кто-то застучал в дверь, и в комнате появился невысокий мужчина средних лет. Это был Блохин. Он положил на стол старое ружье и мертвую сороку. Она, действительно, была совершенно белая.

Курилов взял в руки ружье, у которого отсутствовал затвор, и процедил сквозь зубы:

— Разве это ружье? При выстреле затвор запросто вылетает, вот тебе и готово… Вы должны были предостеречь Василия Петровича!

— Василий Петрович более опытный охотник, чем я. Он сам не должен был брать эту «пушку», пропади она пропадом. Я говорил ему, что сомневаюсь, сможет ли он из нее попасть в сороку… — покашливая, отвечал Блохин.

— Если бы вы не сказали ему вообще об этой белой сороке, не было бы и несчастья… Но тут уж, наверно, судьба так распорядилась, — размышлял Курилов.

— Да, да, судьба играет человеком, — поддакнул Блохин и снова закашлялся. — Извините, я простудился.

Я подошел к нему и иронически сказал;

— Иногда и люди играют с судьбой…

Все удивленно повернулись ко мне, не понимая, что я имею в виду.

— Не понимаю вас, — хрипло пробурчал Блохин, и его усмешка сразу пропала.

— Поймете, если я вам напомню про медвежье сало, — произнес я, подчеркнув последние слова.

Блохин хмыкнул и нервно поправил волосы.

— Вы об этом знаете? Так это же была шутка… Случайная неуместная шутка… Держали пари на сущую безделицу — бутылку водки, которую я, кстати, почти и не пью.

— А за эту шутку «случайно» заплатили мы, четверо, те, что сидим сейчас перед вами.

— Очень сожалею, но скажите, пожалуйста, как вы об этом узнали? — удивился Блохин и покраснел.

— Это мой секрет, — сказал я, заметив его смущение.

С той минуты, как Блохин вошел в комнату и начал говорить, его голос мне сразу же показался знакомым. Когда он, покашливая, продолжил разговор, я усиленно пытался вспомнить, где я слышал этот голос? Где, где это могло быть? И тут у меня в голове пронеслась картина: я стою у открытой форточки вечером после нашего приезда. Но не ошибаюсь ли я? Рискнуть?

Блохин блуждал глазами по комнате, потом глянул на меня и со вздохом сказал:

— Поневоле поверишь в чудеса. Ведь кроме нас троих, никто о медвежьем сале не знал.

В коридоре послышались шаги, затем стук в дверь, и на пороге появилась могучая фигура возницы, вернувшегося из больницы, куда он отвез раненого с лесничим. Вера Николаевна бросилась навстречу:

— С чем вернулся, Демидыч? Как Василий Петрович?

Демидыч снял мохнатую ушанку, провел рукой по усам, на которых блестели тающие льдинки, и коротко сказал:

— Жив, но без сознания. Муж велел вам передать, что останется у отца до тех пор, пока не минет… как это, не могу вспомнить слово, ну, как это бывает у капиталистов…

— Кризис, — помог я Демидычу.

— Вот-вот, именно так. Теперь, должно быть, уж кончается кризис, — ответил Демидыч.

— Садитесь, я налью вам чаю, — предложила Вера Николаевна.

— Что же, стаканчик, а то и два пропущу. Холод на улице знатный, — согласился Демидыч.

— Кушайте, пожалуйста, вот пирог, — хозяйка подвинула ему тарелку.

Демидыч с удовольствием пил чай, помешивая ложечкой, и, согревшись, продолжил рассказ:

— Все было бы хорошо, если бы не собака. Добрались мы до больницы, нас встретили и тотчас же отнесли Василия Петровича на операцию. Динка бежала за ним, ее отгоняли, но она не давалась, одну настырную медсестру даже хватила за руку. Ничего особенного, только та долго шумела… Даже нашего лесничего Динка не хотела послушаться. Скулила и царапала дверь операционной, где исчез ее хозяин, и лишь после долгих уговоров легла под лавочку, и — ни с места. Часа два мы ждали, пока не вышел доктор, наверное, самый главный в больнице, и сказал, что операция прошла успешно, во всяком случае, они сделали все, что могли. Теперь надо ждать кризиса. Но это уже не в их власти, все зависит от какой-то… конвиции.

— Кондиции, — поправила Вера Николаевна.

— Вот, вот, это оно и есть, — поспешно кивнул возница. — Из операционной Василия Петровича на высокой такой тележке перевезли в комнату. Там теперь он и лежит, сын рядом, ждет, когда минует кризис.

Наступила тишина, все задумались. Расстроенная Вера Николаевна начала выпытывать подробности, и Демидычу пришлось вспоминать каждую мелочь. Неожиданно он увидел лайку и удивился, откуда она. Я коротко рассказал, что со мной произошло. Демидыч стукнул себя кулаком по лбу:

— Неужто это собака тех двух холеных охотников, которых я видел у станции? На лаек у меня особая память. Четверть века, как-никак, охочусь. Думаю, что именно она.

— Ты в этом уверен? Готов поспорить, что в буфете на станции ты немного клюнул: Я-то тебя знаю, — хрипло засмеялся Блохин.

— Что ж, старые глаза после одной рюмки на вербе сороку видят, хотя это всего воробышек. А с пари уж до смерти ничего не хочу иметь общего, — отрезал возница.

— Вы имеете в виду медвежье сало, ведь так? — заговорщицки подмигнул я.

— Вы об этом знаете? — удивился возница. — Ну что ж, признаюсь. Это было отвратительное мошенничество. Оно потом грызло мне совесть, как голодная мышь корку хлеба. Кто бы мог подумать, что это сало столько дел натворит! Только Блохин, видать, знал, потому и предложил пари.

— Да ты только о водке думал, дед, — засмеялся Блохин и его глаза сверкнули. — Проиграл ты, а больше всего досталось нашим гостям. Почему ты не сказал, за кем утром должен ехать?

— Да вроде я тебе говорил, а может, и нет, — пытался вспомнить Демидыч. — Но так или иначе, что это по сравнению с несчастьем, которое постигло нашего Василия Петровича! Это-то как могло случиться?

— Нашел о чем говорить, виной всему старое ружье, — отмахнулся от него Блохин.

Между тем, пока мы говорили, моя безымянная лайка встала, подошла к Демидычу, обнюхала его, потом Блохина, вернулась ко мне и снова легла у моих ног. Я погладил ее, и она обратила на меня взгляд — откровенный, мудрый взгляд, словно хотела сказать: «Не знаю тебя, но мы прошли с тобою вместе ночь и день, ты освободил меня из капкана, накормил, относился ко мне ласково, охранял меня, а я тебя привела домой. Мы стали друзьями, я верю тебе, и ты можешь положиться на меня. Признаю тебя своим хозяином».

Блохин встал, учтиво попрощался с нами и вышел из комнаты. Я вкратце раскрыл своим приятелям загадку медвежьего сала и, пока они выражали свое удивление и огорчение, осмотрел роковое ружье системы «Бердан». Это и в самом деле было очень старое ружье, кто знает, как давно им не пользовались? Затем я спросил, где затвор. Никто этого не знал. Все были так потрясены несчастьем, что ничем остальным и не поинтересовались. Демидыч высказал предположение, что затвор остался где-нибудь в снегу. Мы тотчас же решили осмотреть место, где случилось несчастье.

Искать долго не пришлось. Снег был вытоптан в широком круге. Розовые пятна, которые еще не исчезли, точно указывали нам место, где лежал раненый. Шаг за шагом мы внимательно разгребали снег. Все напрасно — затвора не было.

Тогда я отошел туда, где снег был меньше затоптан, и стал его разрывать. Вдруг что-то заблестело. Я сунул руку в снег и вытащил стреляный патрон. Он блестел медью. Дыхание у меня сперло: это был патрон фирмы «Роттвейл-Вейдманнсхейл»!

Отец лесничего стрелял в сороку таким же патроном, какой я подобрал в старом лесном сарае. Но что было странного в этом патроне? Его происхождение? Я сунул руку в карман и вытащил патрон, который ночью нашел на сене. Так оно и есть. Это был патрон того же производства, того же двенадцатого калибра, только, судя по всему, принадлежал кому-то другому. Другому?

Это еще неясно…

И тут мне в голову пришла мысль, никак не связанная с предыдущей: что если причиной тяжелого ранения был патрон, а не ружье?

Патронами с бездымным порохом «Роттвейл» можно заряжать только ружья, рассчитанные именно на такой порох. Стрелять этим патроном из старой берданки по меньшей мере небезопасно.

Из размышлений меня вывел крик Демидыча:

— Вот он, этот проклятый затвор! Упал в снег, да кто-то на него еще и наступил. Смотрите!

На затворе не было заметно никакого повреждения, однако сам он был настолько старый, что легко растягивался руками.

О найденном патроне я никому не сказал. Молчи, говорил я сам себе (хотя язык так и чесался), молчи, пока всего не узнаешь. Очень может быть, что буйная фантазия тебя уводит с пути трезвых размышлений.

Разговаривая, мы дошли до охотничьей избы. Друзья поджидали, не веря в успех наших поисков.

Мы показали затвор — он сразу же пошел по рукам, Суржин размышлял вслух:

— Затвор вроде как затвор. Никаких повреждений не видно…

— А не мог ли стать причиной несчастья патрон? — предположил я. — Если, например, в нем был бездымный порох?

Все повернулись ко мне с таким выражением, как будто я сказал невероятную глупость. Преворов насмешливо улыбнулся, а Курилов поучительно произнес:

— Подобное сумасбродство может прийти в голову только авантюристу. Ведь в этом случае затвор не выдержит, рванет назад, а охотнику не поздоровится. Глупости! Не настолько уж легкомыслен Василий Петрович, чтобы из-за какой-то сороки рисковать жизнью.

— Так-то оно так, — не сдавался я, — но ведь в спешке он мог не обратить внимания на то, чем именно заряжал?

— Гм… — задумался Суржин. — Пожалуй, мог…

— Какова бы ни была причина несчастья, Василию Петровичу не легче, — рассудил Филипп Филиппович. — А нам не остается ничего иного, как поскорее собираться домой.

— К сожалению, — поддакнул Суржин. — Но мы стали свидетелями таких драматических стечений обстоятельств, что уезжать прямо-таки не хочется… Это все равно, что уйти из театра после первого действия.

Суржину, видите ли, не хочется уезжать! А что же тогда мне?

Был еще ряд вопросов, которые дразнили меня своей тайной. Тем не менее я решил молчать, чтобы сгоряча не оборвать нити, которые вели к раскрытию этой тайны. Ничего не поделаешь! Нам нужно было как можно быстрее вернуться в Ленинград, ведь нас ждали служебные обязанности.

— А что если бы ты нас, Демидыч, отвез на станцию так, чтобы мы попали на вечерний поезд? — предложил Курилов.

Демидыч согласился, и мы отправились готовиться в дорогу. Вскоре перед домом стояли запряженные сани. Сердечно поблагодарив хозяйку за гостеприимство, мы от души пожелали, чтобы ее свекор как можно быстрее поправился. Потом уложили в сани причитавшихся нам зайцев и посадили туда лайку, которую я нашел в лесу. Лошади взяли с места в карьер, как на скачках. Когда мы примчались на вокзал, то оказалось, что до отхода поезда времени более чем достаточно.

Я наклонился к окошку кассы. Оттуда выглянул человек, которого я тотчас же узнал. Это он отнесся ко мне так строго, когда я после блужданий по лесу вышел, наконец, на станцию и мечтал хоть с кем-нибудь поговорить. Он меня тоже узнал и сразу же спросил:

— Ну как, нашли хозяина песика?

— Нет. Что это, собственно, меняет?..

— Разрешите вам возразить, — горячо сказал кассир. — По моему скромному мнению, кое-что меняет. Во-первых, вы рискуете навлечь на себя негодование жены, если она не любит собак. Во-вторых, у лайки могут оказаться скверные привычки. И, наконец, возникает подозрение, что вы хотите взять себе чужую лайку.

Его слова вернули мне хорошее настроение, я улыбнулся:

— Постараюсь найти хозяина собаки. Что же касается остальных вопросов, то не беспокойтесь: пес уже доказал, чего он стоит, а жена собак терпит. У нас дома уже есть сеттер, кот, белка и глухарь…

— О, это интересно, — протянул несколько смущенный кассир. Он явно не знал, что подумать: то ли я его дурачу, то ли говорю правду. Тем не менее он сделал серьезное лицо и спросил с некоторым сомнением:

— Вы, очевидно, дрессируете этих зверей?

Суржин, который до сих пор молча слушал наш разговор, расхохотался:

— За кого вы нас принимаете? За укротителей кошек и других более опасных хищников из цирка, что ли?

— Как знать… — вздохнул кассир и, оживляясь, добавил: — Лично я очень люблю цирк, там такие головоломные номера…

— Сожалеем, — с нарочитой серьезностью заговорил Курилов, — что вынуждены вас разочаровать: мы не укротители, не артисты, хотя головоломки на нашем пути тоже встречаются.

Мы рассмеялись, а кассир посмотрел на нас удивленно и немного обиженно.

Поезд загремел на стрелках и остановился у платформы. Одновременно подошел ленинградский, которым должны были уехать мы. Среди прибывших пассажиров мы с удивлением увидели лесничего Богданова. Тепло поздоровавшись, засыпали его вопросами.

— Кризис миновал, и есть надежда, что отец поправится, — радостно сообщил лесничий. — Крепкий у него корень, ничего не скажешь… Затвор берданки раздробил правую лицевую кость и челюсть. Операция была очень тяжелой, но все обошлось… Отец никак не может взять в толк, как это затвор мог вылететь. Ведь он стрелял из той берданки много раз, и она ни разу не подводила. Он ее очень хорошо знал.

Я поспешно прервал его:

— Чем он стрелял?

Лесничий посмотрел на меня удивленно:

— Не знаю, я не спрашивал. Отец смог сказать всего несколько слов… Сейчас главное — покой.

Я хотел показать лесничему найденный мною немецкий патрон, но тут вспомнил, что спрятал его вместе с другими патронами в рюкзак. И пока я выкладывал бы из него всякие вещицы, опоздал бы на наш поезд, который по расписанию стоял всего четыре минуты. Никто не заметил моего короткого замешательства — все торопились прощаться. Но прежде чем проводник захлопнул дверь, я успел крикнуть Богданову:

— Обязательно выясните, чем стрелял отец. Обязательно! От этого многое зависит… И сразу мне напишите…

Лесничий кивал головой, и в шуме отходящего поезда я скорее по движению его губ, чем на слух, понимал, что он повторяет:

— Обязательно напишу…

Тем не менее мне казалось, что он не принял моей просьбы всерьез.

Поезд набирал скорость. Купе было пустое, и мы хорошо устроились. Первым продолжил разговор Курилов.

— Никак не возьму в толк, почему вы придаете такое большое значение этим патронам, Рудольф Рудольфович? Да эта старая берданка опасна, чем ее ни заряди. Хоть поджаренным горохом!

Все засмеялись, потом разговор перешел на разные сорта пороха, баллистические особенности различных пуль, и, в конце концов, мои друзья сошлись на том, что старое ружье должно висеть на гвозде, а не попадать в руки. Я чувствовал себя уязвленным замечанием Курилова и смехом остальных и в разговоре участия не принимал.

Монотонная песня колес и темнота за окном вагона клонили ко сну…

В Ленинграде на вокзале наши зайцы возбудили общее внимание: ведь мы несли их на четырех палках — по десять на каждой. Кое-кто высказывал предположение, что всех этих длинноухих нам помогла добыть одна-единственная собака (упоминалась найденная мною лайка) и что именно на этой тяжелой работе она так исхудала. Лайка как будто понимала, что речь идет о ней, и деловито трусила по перрону, высоко подняв голову.

Что собираетесь делать с собакой? — обратился ко мне Преворов.

Пока оставлю у себя. Думаю, что с моим сеттером Нордом она подружится, а тем временем буду искать хозяина. Ведь это чистокровная лайка, она должна быть зарегистрирована в обществе охотников.

Мы пожелали друг другу всего доброго, уложили своих зайцев в такси, и все разъехались по домам.

2

Дома мой четвероногий друг вызвал некоторое смятение. Супруга косилась на собаку, но было видно, что она ей понравилась, хотя в глазах жены я читал: не хватит ли таскать домой этих зверей?

Пришлось объяснить, что лайка спасла мне жизнь и что она, пока хозяин не объявится, будет под одной крышей со всем домашним зверинцем.

Сеттер Норд вначале оскалил зубы, но я ему весьма выразительно дал понять, как он должен относиться к моему, а следовательно, и к своему четвероногому другу. Остальное зверье — сибирский кот Мурка, который весил шесть с половиной килограммов, шалунья-белка Катька и совсем ручной глухарь Петька — также не проявило хотя бы элементарной вежливости но отношению к гостю. Но постепенно все привыкли друг к другу, и, таким образом, пес, который прошел медицинский осмотр и которого я временно назвал Дружком, остался жить у нас.

Служебные дела быстро оттеснили на второй план воспоминания об удивительных событиях на охоте, однако письмо лесничего Богданова снова к ним вернуло.

Как следовало из этого письма, отец сообщил Богданову, что для берданки ему был нужен патрон двенадцатого калибра, а у него был только шестнадцатого. Охотно помог ему Блохин, у которого, по его словам, случайно оказался такой патрон. Затем Демидыч, которого отец по пути встретил на дворе и которому пожаловался, что у него нет подходящего патрона, заскочил в свою комнату и принес ему еще три — двенадцатого калибра. Отец не может определенно сказать, каким именно он зарядил берданку, но предполагает, что первым, тем, который дал Блохин. Само собой разумеется, что Богданов строго допросил Блохина. Тот утверждал, что, дескать, он, как и большинство охотников, патроны набивает сам. Затем привел лесничего на место, где его отец стрелял в белую сороку, и они вместе рылись в снегу. Блохин высказал предположение, что гильза после выстрела, очевидно, вместе с затвором вылетела из ружья и должна была где-то здесь валяться. И, действительно, неподалеку в затоптанном снегу гильза нашлась. Судя по всему, в патроне был черный порох, который вполне годится и для старой берданки.

Таким образом, догадка отца, писал лесничий, разумеется, весьма осторожная, о том, что патрон был заграничного производства, оказалась ошибочной. Его сбил с толку необычный цвет картонной гильзы — ярко-красный. Блохин объяснил, что он ставил новые капсюли на стреляные патроны, собранные в прошлом году в Ленинграде во время соревнований по стрельбе. В соревнованиях участвовали разные стрелки — и финские, и шведские, разумеется, со своими патронами.

Демидыч, в свою очередь, сказал, что он свои патроны раздобывает у заезжих охотников, но никак не может вспомнить, какие именно дал отцу. Единственно, что знает: патроны были двенадцатого калибра.

Следовательно, говорилось в конце письма, предположение, что во всем виноват патрон, ни на чем не основано.

Расхаживая по комнате с письмом в руке, я размышлял о том, что же мне делать. У меня не было времени снова поехать в далекий охотничий домик в западной части Ленинградской области, около эстонской границы. Разве что позвать Богданова в Ленинград, отдать найденный мною патрон «Роттвейл» и все ему объяснить? Теперь я уже клял себя за то, что умолчал о находке вместо того, чтобы обратить на нее внимание прямо на месте. Чем мне объяснить свое молчание?

Размышления прервал телефонный звонок. Вероятно, кто-нибудь из друзей, решил я с облегчением. Но голос в телефонной трубке был малознакомым. Поприветствовав меня по-немецки, тот, кто звонил, представился доктором химии Хельмигом и спросил: будет ли послезавтра, в пятницу, заседание секции иностранных специалистов Ленинградского профсовета. Надо сказать, что я был председателем секции; на ее заседаниях иностранные специалисты вносили свои предложения, указывали на недостатки технологии в различных областях производства и активно участвовали в решении актуальных технических проблем.

Доктора Хельмига я знал весьма поверхностно, в жизни секции он участвовал мало и появлялся там лишь изредка. Я сказал, что заседание в пятницу состоится. Потом сел за стол и написал лесничему, что его письмо меня очень растревожило и что у меня другой взгляд на события, о которых идет речь. Я попросил его никому не рассказывать о моем письме и при первой возможности навестить меня в Ленинграде.

Заседание секции в пятницу было плодотворным. Но доктор Хельмиг, как и обычно, больше слушал, чем вступал в дискуссию. Лишь после заседания он словно ожил и с усмешкой обратился ко мне:

— Рассказывают, что вы, господин инженер, заядлый охотник и ходите даже на медведей и волков?

— Вы неплохо информированы, я, действительно, предан охоте, — ответил я. — Вас интересуют только медведи?

— Что вы! Какое там… — доктор сделал вид, что испугался. — Так высоко я не летаю. Моего охотничьего умения хватает лишь на зайцев, да иногда еще могу продырявить шкуру лисицы. Только и всего. Впрочем… — добавил он через мгновение, — попадались и тетерева, но до диких уток так и не добрался. А больше всего люблю зайцев. Я, знаете, гастроном и прирожденный материалист. Заяц в сметане — мое любимое блюдо, тетерку вы так не приготовите.

— Ничего-то вы не знаете, доктор! Жареный бекас или дикая уточка, лучше всего рябчик…

— О, пожалуйста, пожалуйста… Кому что нравится — на завтрак, к обеду, на ужин. Я остаюсь при зайцах. А вы, милейший инженер, не взяли бы вы меня как-нибудь на заячий гон? Вы куда ездите? Где, например, были в последний раз?

Просьба Хельмига была столь неожиданна, что я предпочел ответить лишь на последний вопрос:

— В Лобановском лесничестве. Гон был знаменитый, даже повстречался с медведем…

— …которого вы, разумеется, уложили? — язвительно продолжил Хельмиг и добавил: — Какой это по счету у вас?

— Вы в самом деле уложили медведя? — поинтересовался кто-то, и все повернулись ко мне.

— Нет, господа, на этот раз нет. Но кое-что интересное было…

— Что же вы молчите? Рассказывайте! — раздалось хором со всех сторон.

Пришлось рассказать, как в последний раз выезжал в лес. Разумеется, о несчастье с лесничим, о своих находках — на месте его ранения и в лесном сарае — умолчал. О том же, что нашел собаку, не счел нужным скрывать.

— Вы говорите, это была лайка? — переспросил Хельмиг.

— Да, настоящая карельская лайка, умная, чуткая, выносливая.

— И что же вы со своей находкой сделали? — поинтересовался Хельмиг.

— Оставил у себя, пока не объявится хозяин, который к своему псу отнесся так жестоко, — сказал я.

Хельмиг кивнул головой:

— Мне кажется, что вы его судите слишком пристрастно. А если он искал собаку и не нашел?

— Вы правы, могли быть обстоятельства, о которых мне ничего неизвестно, — согласился я. — Но ведь когда пес попал лапой в капкан, он так отчаянно лаял, так жалобно скулил, так выл, что хозяин не мог его не услышать. Согласитесь, что при желании…

И тут в разговор вступил мой хороший знакомый, конструктор турбин инженер Карл Карлович Шервиц. Это был рослый стройный красивый сорокалетний немец со светло-каштановыми волосами и смуглым лицом. Он слыл любимцем женщин и сам был большим почитателем «слабого пола».

— Вот вы говорите, коллега, что не знаете всех обстоятельств, — сказал Шервиц. — А по мне так все ясно. Хозяин отнесся к своему черно-белому компаньону по-свински, заслужив, чтобы его отодрали за уши. И — баста! Не понимаю, почему вы, доктор, его защищаете? — обратился он к Хельмигу. Его вопрос прозвучал совсем безобидно, тем не менее я не понял, почему инженер придает такое значение тому, что Хельмиг оправдывает неизвестного охотника.

— Что это на вас такое напало, коллега? — вежливо улыбнулся Хельмиг.

— Боже мой, — взмахнул руками Шервиц. — Ведь я же конструктор, это моя профессия. Ищу лучшие конструктивные решения турбин, даже во сне их вижу. Мой долг — учитывать все, в том числе и пока неизвестные факторы. Даже если дело касается не только турбин…

— Достаточно, — засмеялся Хельмиг, — оставайтесь лучше при своих турбинах.

— Почему же? Весьма поучительно разгадывать загадки, пусть речь идет о какой-то собаке, а не о внезапном снижении коэффициентов… — начал возражать инженер, но не договорил, потому что Хельмиг закурил трубку и выпустил густое облако дыма.

— Считаю эту дымовую завесу агрессивной акцией и капитулирую, — закашлялся Шервиц, разгоняя дым рукой. — Я ведь некурящий.

Присутствующие засмеялись. Мне манера инженера вести разговор не понравилась. Я встал и направился к выходу, рассчитывая уйти незаметно.

— Домой собрались? — раздалось за спиною. Это был Карл Карлович. — Подождали бы минутку. Ваша собачья история меня заинтересовала… У себя дома, в Аугсбурге, я был председателем общества защиты животных. Ненавижу людей, которые держат зверей и не заботятся о них.

— Послушайте, дружище, — сказал я, — хоть я с вами и согласен, но мне кажется, что вы не имеете права задевать тех, кто с подобными людьми не имеет ничего общего.

— Да вы не знаете, что мне известно, — грохнул Шервиц и хотел еще что-то добавить, но оглянулся, потому что за нами раздались шаги. Это был Хельмиг, и Шервиц лишь безнадежно махнул рукой.

Пока я соображал, как ответить, чтобы скрыть впечатление, произведенное на меня откровением инженера, около нас уже вырос Хельмиг.

— Никак вы уже собрались домой, господа? Вот беда… А я думал, мы посидим за рюмкой доброго вина.

— Исключено, — возразил я. — В другое время с удовольствием выпьем бутылочку кавказского, а сегодня не могу. Тороплюсь.

— О, понимаю, вас ждет супруга?

— Вот именно. Она в театре, обещал ее встретить.

— Тогда, надеюсь, я могу рассчитывать на ваше общество, инженер? — обратился он к Шервицу.

— Меня ждет одна знакомая, а по отношению к женщинам я обязателен, — был ответ.

Стали прощаться, но Хельмиг заявил, что в таком случае он тоже не останется и пойдет с нами.

По пути доктор Хельмиг все время болтал, зато Шервиц молчал и не дал ни малейшего повода продолжить наш прежний разговор. Он быстро распрощался, повернув в соседнюю улицу. Хельмиг проводил меня к самому театру.

Ожидая жену, я размышлял, что именно не досказал председатель общества защиты животных из Аугсбурга, но так ничего и не придумал.

На другой день я пригласил Карла Карловича на ужин вместе с его приятельницей, веселой и очень симпатичной шведкой Хельми, которая работала переводчицей представительства шведского торгового пароходства в Ленинграде.

После ужина жена осталась с Хельми, а мы отправились в рабочий кабинет. Искристое цимлянское придает человеку хорошее настроение, которое развязывает язык. Мне всегда в таких случаях было особенно весело с моим другом, прирожденным оптимистом, склонным к шутками. Но сегодня Шервиц был хмурый, весь его вид говорил, что он чем-то расстроен.

— Ненавижу людей, которые плохо относятся к животным, — начал он очень серьезно, как бы разом покончив с тем легким, непринужденным настроением, которое владело нами за столом. Молча кивнув, я выразил согласие.

— Вы также, я вижу… — продолжал он, подняв рюмку и с видом знатока разглядывая на свету рубиновое вино. Не отводя глаз от рюмки, сказал: — Еще с детства, в семье, меня приучили относиться к животным по-человечески. Так я отношусь к ним и сегодня. Да, сегодня.

Настала минута тишины. Мой гость поставил рюмку на стол, не выпив ни капли, и взгляд его был неопределенным. Не нарушая молчания, я терпеливо ожидал дальнейшего. Было видно: ему есть что сказать.

В соседней комнате зазвенели серебряные колокольчики русской тройки. Это Хельми играла на рояле из «Времен года» Чайковского. Наверно, это была как раз та музыка, которая могла вывести моего друга из задумчивости; во всяком случае, его взгляд сразу же оживился. Шервиц резко повернулся ко мне, словно отбросив свои раздумья, и продолжил прерванный разговор:

— Давно я не испытывал ни к кому такой неприязни, как в тот вечер к Хельмигу…

Он опять погрузился в молчание. Ну, подумал я, начал об охране животных, а перешел на доктора. Наверно, потому, что он ему не симпатичен. А может быть, вино сегодня приводит Шервица в мрачное настроение?

— Послушайте, коллега, — отозвался я, — никак на возьму в толк, на что вам вообще сдался этот Хельмиг?

— Да ведь это он виноват в том, что бедная лайка была брошена в лесу на произвол судьбы.

— Что? — удивленно воскликнул я.

— Да, да, уважаемый господин доктор химии, любитель зайчатины в сметане приложил руку к этой истории…

— А не говорит ли в вас антипатия к человеку, которого вы конструируете по чисто случайному впечатлению, как вы сами в тот раз признали? Ведь не можете же вы утверждать, что об этом что-то знаете?

— Прежде чем что-то узнать, человек должен высказать гипотезу на основании определенных предпосылок. Все начинается именно со случая или, скажем лучше, сочетания, расположения ряда возможностей, которые внезапно сходятся, образуя правдоподобную реальность.

Одни после рюмки вина веселятся, другие — философствуют, словом, каждый поступает в соответствии со своим характером… Размышляя об этом, я пристально всматривался в своего гостя. Тем временем он продолжал развивать свою теорию:

— Разумеется, это только первое приближение к результату. Его нужно уточнить либо интегральным расчетом, либо найти отклонение от основных функций, из которых он и возникает. Ведь все так просто, не правда ли?

«Мелет какой-то вздор», — с тоской подумал я, едва внимая его нудным словам.

— Если же отбросить технический способ выражения, то мой вывод основывается на следующих фактах…

«Слава богу, наконец-то переходит к сути дела», — облегченно подумал я.

— Как-то вечером в конце прошлого месяца я возвращался с Хельми на автомашине из Петергофа. Всю дорогу барахлил карбюратор и в Ленинграде, как раз перед вокзалом, сдал окончательно. После нескольких попыток мне удалось снова завести мотор, но он работал неравномерно, и машина поскакала, как козел.

Лишь в последнюю минуту удалось затормозить, иначе бы я наехал на двух спешащих мужчин, очевидно, охотников: за плечами у них были ружья в желтые кожаных чехлах. Один вел лайку. Что я говорю — вел… Не вел — тянул ее за собою. Охотники мне пригрозили, и тут одного я узнал — именно того, который тащил пса. И кто же, вы думаете, это был? Доктор Хельмиг! Я хотел выйти из машины, извиниться, но они очень торопились, очевидно, к поезду. За ними плелся третий — какой-то «дедуля». Он подгонял лайку, она никак не хотела идти с Хельмигом… Этого доктора химии я знаю мало, но о том, чтобы он ходил на охоту, никогда не слышал. Мне показалось немного странным, что он так обращается с собакой, но Хельми успокоила: нет ничего удивительного; каждый поступит так, если упрямый песик не захочет слушаться. Второго охотника я не узнал, потому что все происходило быстро.

Должен сказать, об этой случайной встрече я скоро позабыл, но вы, коллега, своим рассказом о найденной лайке, сами того не ведая, напомнили. Теперь у меня нет ни малейшего сомнения в том, что именно этого пса тащил за собой на ремне Хельмиг. Конечно, ничего доказать я не могу… Сейчас вас, наверно, не удивит, что я на него нападал, когда мы вели дебаты по поводу вашего случая. Скажите-ка, что вы теперь думаете о Хельмиге, который твердит, что он правоверный немецкий охотник?

Признаюсь, я был в растерянности. То, что услышал, само по себе еще не о многом говорило, но где-то в закоулках мозга все назойливее стучал молоточек, и я все более склонялся к тому, чтобы принять подозрение Шервица. В памяти вынырнуло воспоминание о событиях последней охоты. Но если Карл Карлович прав, то почему Хельмиг промолчал, когда речь зашла о его лайке? Или все-таки не его?

— У вас нет оснований столь серьезно полагаться на свои впечатления, — сказал я. — Ведь вы того пса и видели-то мельком, к тому же довольно-таки давно.

— Неужели вы думаете, что я упустил возможность тщательно рассмотреть вашу лайку сразу же, как пришел, и не заметил поразительного сходства? — ответил мой собеседник, испытующе глядя мне в глаза. — О чем вы задумались?

— Размышляю, коллега, о том, почему бы Хельмигу не признаться, если он, действительно, потерял именно этого пса?

— Удивляться нечему, — сказал инженер. — С какой стати ему признаваться в том, чего ни один сознательный охотник никогда не допустит? Это уронило бы его и в собственных и в чужих глазах, особенно если учесть, что он хорошо понял, о чем я вел речь. — Шервиц нахмурился и добавил: — Сегодня он бросит на произвол судьбы собаку, а завтра — своего брата. Как-то я анализировал характер людей, которые наплевательски относятся к обществу, и пришел к выводу, что большинство из них тиранят собак, кошек, варварски бьют лошадей, ни за что ни про что стреляют мелких птиц. Если с такой точки зрения посмотреть на нашего уважаемого химика, то что следует о нем подумать?

Мне показалось, что дедуктивный метод размышлений Шервица ведет к преувеличениям: он никак не может забыть, что когда-то был председателем общества защиты животных в своем Аугсбурге. Потому и в каждом, кто плохо относится к зверью, видит человека, падающего по наклонной плоскости.

Карл Карлович был весьма наблюдателен. Он по одному моему виду догадался, что я с ним не согласен и, улыбнувшись, заметил:

— Очень может быть, что вы считаете меня сентиментальным филантропом, но даже в этом случае мне не хотелось бы выглядеть болтуном. Свои взгляды я никому не навязываю…

Все, что я от него услышал, и во мне, понятно, вызвало подозрение. Тем не менее я весело сказал:

— В оценке человека по его отношению к животным явно что-то есть, хотя вы немного и преувеличиваете…

Наш разговор прервал телефонный звонок. Я взял трубку и, к моему удивлению, услышал — на этот раз его мгновенно узнал — голос Хельмига. Извинившись, что побеспокоил, Хельмиг спросил, не мог ли бы он на нынешней неделе со мной поехать куда-нибудь поохотиться? «Как мы с вами тогда договорились», — добавил он, хотя именно тогда я оставил его просьбу без ответа.

Я ответил, что нас обычно ездит много, и поэтому мне необходимо посоветоваться с друзьями.

— Мы на волка, а волк на гумно, — возбужденно сказал я, положив трубку.

— Знаете что, — отозвался Шервиц, когда узнал, о чем я говорил с Хельмигом. — Возьмите-ка его на охоту. Поезжайте опять туда же, приведите его на место, где пес попал в капкан, и посмотрите, как этот «охотник» будет себя там вести.

— Неплохая мысль, — оживился я.

— Временами и у меня бывают озарения, — засмеялся Шервиц. — Когда собираетесь отправиться?

— В субботу. Но вот беда: там нас никто не ждет, наоборот, возможно, лесничий Богданов сам приедет в Ленинград.

— Телеграмма! Пошлите ее тотчас же, по телефону. В таких случаях нельзя долго думать — начнете все тщательно взвешивать да разбирать по косточкам и угробите идею, которая возникла, как лава из вулкана, и потому должна быть осуществлена прежде, чем остынет. И знаете что, дружище? Поеду-ка и я с вами. Если вы, конечно, не возражаете…

— Но ведь вы не охотник?

— Вам-то что?

— Если вы, по меньшей мере, будете соблюдать правила, обязательные для охотников…

— Идет! — заявил мой собеседник и взмахнул рукою так, что едва не уронил со стола бокал с вином. — Только имейте в виду: я буду не один.

— Что? Еще охотник?

— Не угадали. Речь идет о даме — о Хельми!

— Гм… — проворчал я, — этого еще не хватало! Разумеется, я не против женщин, но зимой на охоте это так утомительно и…

По правде-то говоря, я не выношу женщин на охоте. Не умеют стрелять, шумят, путаются под ногами… Шервиц, словно угадав мои мысли, сказал с легкой усмешкой:

— Вы не знаете Хельми. Настоящая спортсменка. На лыжах бегает, как мышь… Ха, ха, ха! Кроме того, отлично метает копье, стреляет из лука, ездит на коне. И все с большим подъемом и желанием… Одним словом, для нее это будут новые впечатления. Но, впрочем, все зависит от вас…

Что мне оставалось делать?

— Согласен, — сказал я, — правда, надо еще договориться с Куриловым. Без него я как без рук. Подождите, сейчас позвоню, что он скажет.

К счастью, Курилов был дома и после короткого размышления согласился с моим предложением. Сказал только, чтобы я взял на себя заботу известить по телеграфу Богданова и попросить организовать небольшой заячий гон.

Хельми приняла приглашение с восторгом. И как моя супруга ее ни отговаривала, ссылаясь на трудную дорогу, она, словно маленькая девочка, радостно хлопала в ладоши.

Когда гости отправились домой, было уже поздно, и только теперь у меня, наконец, нашлось время поразмышлять.

Что и говорить, заманчиво выяснить, был ли Хельмиг за день или за два до нашего приезда в тех местах и он ли бросил лайку на произвол судьбы. И кто вообще его позвал на охоту в столь отдаленные угодья? Из представителей лесной охраны никто без разрешения лесничего не мог пригласить иностранных гостей. Следовательно, у Хельмига должны были быть знакомые среди местных охотников, а тех, по словам Курилова, всего несколько. Почему он умолчал о пропаже лайки, о чем, кстати, до сих пор он или другой ее хозяин так и не заявил в общество охотников и не поместил объявление в ленинградских газетах? Совершенно неправдоподобно, чтобы Хельмиг не сделал этого только потому, что боялся уронить свой охотничий престиж — предположение Шервица на сей счет не стоит ломаного гроша.

Насколько мне известно, среди иностранных специалистов было около дюжины охотников, я всех знал. Они образовали свое общество и регулярно охотились вместе. Ну что ж, возможно, Хельмиг не любит сходиться с людьми, однако нигде не написано, что охотник обязан непременно входить в какой-то союз. Тогда в СССР в охотничий сезон охотиться мог кто хотел, как хотел и сколько хотел — достаточно было лишь иметь охотничий билет, который стоил всего десять рублей. Неоглядное лесное богатство этой страны, не считая нескольких заповедников, представляло собой единое лесничество без границ…

Я уже был в постели, когда снова зазвонил телефон. Неохотно встал и, зевая, взял трубку. Даже не извинившись за беспокойство в столь поздний час, Шервиц спешил сообщить, что уже изучил карту и узнал, что до лесничества, куда мы должны направиться, ведет хорошее шоссе, позволяющее ехать автомашиной даже сейчас, в начале зимы. Это очень важное открытие. Ведь Хельмиг, наверняка, будет спрашивать, как поедем; если выберем поезд, то нам не удастся скрыть от него место, где он так жестоко поступил с симпатичной лайкой, и Хельмиг сможет легко отказаться от участия в охоте. При езде на машине эта опасность отпадает.

— Моя машина в ремонте, — сказал я. Шервиц тут же закричал в трубку, что он и не собирался взваливать на меня эти заботы и что сам готов в любую минуту завести свой «Мерседес». Предложение Шервица, действительно, исключало возможность какого-либо подозрения со стороны Хельмига, и я согласился.

Карл Карлович пожелал мне доброй ночи, но какое там! Я не мог уснуть, голова была полна размышлений о предстоящей поездке, которая обещала помочь распутать сложный клубок загадочных событий.

На другой день я сообщил Хельмигу, что его просьба принята и что он будет для нас на охоте желанным гостем. На вопрос, где она состоится, я ответил, что около Березкополянского хутора — название для немца труднопроизносимое. Договорились, что выедем на машине в пятницу после обеда, чтобы успеть поохотиться в субботу и воскресенье.

Вечером я познакомил Курилова с нашими планами.

— Знаю там почти всех охотников, — заявил Курилов, но не представляю, кто бы из них мог пригласить Хельмига? Этот ваш турбинщик Шервиц, должно быть, сообразительный парень… Каковы его политические взгляды?

— У себя на родине был социал-демократом, говорит, что симпатизировал коммунистической партии, потому и приехал в СССР. Он не из тех, кто предъявляет безмерные претензии, как некоторые другие немцы. Шервиц — веселая голова, сами увидите, как поедем.

— Вы должны были познакомить со всеми обстоятельствами нашего друга Богданова. Короткая телеграмма, которую он от вас получил, ему мало что скажет. Как бы он сам раньше сюда не выехал. Кстати, зачем вы его звали в Ленинград?

Филипп Филиппович Курилов был следователем, членом партии, короче, человеком, на которого можно положиться. Поэтому теперь, когда вся история начала приобретать более или менее четкие контуры (как я предполагал), я рассказал ему о том, о чем до сих пор молчал: о находке патрона в лесном сарае и на месте ранения отца лесничего, о своих догадках, словом, обо всем, что у меня было за душой.

Курилов задумался, его обычно веселое выражение лица сменилось озабоченностью. Потом он гневно сказал:

— Черт возьми! И вы мне об этом рассказываете только теперь, милейший Рудольф Рудольфович? Поглядите-ка на этого Шерлока Холмса! Да разве нынче такие дела делаются в одиночку? Давным-давно вы должны были со всем меня познакомить, возможно, и вам легче бы стало…

— …а возможно, наоборот. Как говорится в чешской пословице, с бубном на птиц не охотятся… Очень вас прошу, никому ничего не рассказывайте. Иначе я останусь дома.

— Успокойтесь, никто и не собирается отнимать у вас инициативы. Я хотел только посоветоваться с одним человеком…

— Нет, нет, пожалуйста, никому ни слова, — прервал я Курилова.

— Где-то слыхал, что чехи бывают твердолобыми, но не верил… Теперь вижу: что-то в этом есть…

— И твердый лоб к чему-нибудь сгодится. Оставьте, прошу вас, все так, как мы договорились…

Курилов, казалось, заколебался, но в конце концов твердо бросил:

— Пусть будет по-вашему! — И добавил: — Трудно отделаться от впечатления, что я сам, по собственной воле лезу в крапиву…

— По рукам?

— По рукам. Только с одним условием: я поеду поездом и возьму с собою собаку. Пусть она встретится со своим хозяином в лесу.

— Зачем?

— Дело в том, что в городе лайка не проявляет всех своих особенностей так, как в лесу, на природе — там она особенно внимательна и агрессивна… Да вы и сами знаете, как лайка меняется, когда попадает в обстановку, где требуется ее работа…

— Вы совершенно правы, я об этом не подумал! Ведь преждевременная встреча с лайкой — разумеется, если это именно та, с которой его видел Шервиц, — сразу насторожит Хельмига.

— Вот и выходит: ум — хорошо, а два лучше, — не без укоризны указал Курилов.

— Думаю, ваша голова стоит трех, — ответил я, желая подчеркнуть, что именно Курилов — автор дельного предложения.

— Если, конечно, исходить из ее объема… — рассмеялся Курилов, который всегда охотно подшучивал над своими недостатками. Я покраснел, пробормотал что-то вроде того, что «я этого не думал». Курилов дружески похлопал меня по плечу: ладно, все понимаю.

В пятницу рано утром он пришел за моим Дружком. Увидев Курилова в охотничьей одежде, с ружьем, лайка радостно завизжала, а потом недоуменно посмотрела на меня, как будто хотела спросить: а что ты, почему у тебя ничего такого нет? Я погладил ее и сказал:

— Иди, иди, я потом — алле!

Конечно, кое-кому наверняка покажется абсурдом, что собака могла меня понять, потому что все, что освоила за тысячелетия общения с человеком, она делает механически или инстинктивно, а мыслить, дескать, не способна. Но, честное слово, Дружок очень хорошо понял, что я сказал. Он привстал на задние лапы, передние положил мне на грудь, потерся головой о руки, подбежал к Курилову, снова вернулся ко мне, легонько схватил зубами за низ пиджака, словно пытаясь осторожно вынудить меня пойти вместе с ним. Норд, который все это, конечно, заметил, поднял лапу и несильно ударил лайку по спине, как бы давая понять, чтобы она оставила меня в покое. В конце концов оба пса на прощанье так залаяли, что уши заложило. Норд по опыту знал, что я не еду, потому что не одет как охотник, и его раздражало, что Дружок тянет меня с собой.

— Возьмите, Рудольф Рудольфович, своего красавца с собой, — предложил Курилов, — пусть побегает по лесу.

— Вы же сами знаете, что сочетание лайки и сеттера только помешает охоте.

— Почему же? Пусть оба пса сторожат подстреленных зайцев. А на гон вашего Норда не пустим, только и всего.

— Ладно, подумаю. Счастливого пути!

— И вам тоже. Пока!

Пятница удалась на славу — по крайней мере в том, что касается погоды. В полдень выглянуло солнце и залило город ярким светом. На крышах начал таять снег, хотя казалось, что он завалил их на всю зиму. С Финского залива подул теплый ветер, намереваясь растопить ледовый щит, которым залив закрывался от него в это время года.

Передав служебные дела своему заместителю, который был частично посвящен в наш замысел, я стал собираться в дорогу. Это почувствовал Норд: не отходил ни на шаг, следил за каждым моим движением, а когда заметил, что я беру ружье в чехле, заскулил, забегал, затем принес и положил к моим ногам свой ошейник с ремнем. Не оставалось ничего иного, как взять его с собой.

Точно в назначенное время приехали Шервиц с Хельми, и мы отправились за Хельмигом, который уже ждал нас у подъезда своего дома, улыбающийся, корректный, одетый настолько нарочито по-охотничьи, что сразу было видно: это не настоящий охотник. Он вежливо поздоровался с нами, уложил вещи в багажник машины, а ружье в чехле оставил при себе. Норд сидел возле меня и внимательно оглядел нового пассажира. Потом равнодушно отвернул голову и стал смотреть в окно, откровенно давая понять, что этот вышколенный охотник его совершенно не интересует.

Дорога бежала быстро. Изредка переговариваясь, мы добрались до места, когда окончательно стемнело. Как и в прошлый раз, дом лесничего был ярко освещен электричеством. Навстречу вышли Богданов и Курилов.

Я осмотрелся — Дружка нигде не было. И вдруг, когда мы вытаскивали чемоданы из машины, раздалось злое ворчание, а затем из дома пулей вылетел пес и сразу же бросился на Хельмига. Это был не кто иной, как Дружок. Хельмиг схватил палку, но не учел особенностей лайки. Казалось, что ее подбрасывают с земли какие-то пружины, а не лапы. И прежде чем Хельмиг успел повернуться, собака прыгнула на него и вцепилась в руку, сжимавшую палку. В довершение всего и мой Норд, очевидно, из чувства коллегиальности, грозно зарычал и также бросился на перепуганного доктора.

Все произошло так быстро, что мы на мгновение растерялись. Первым нашелся Курилов. Он закричал на собак голосом, который силой мог сравниться только с трубами, одним звуком разрушившими библейский Иерихон. Результат не заставил себя долго ждать. Норд мгновенно стих и по моему приказу прибежал ко мне. Дружок, продолжая ворчать, позволил взять себя за ошейник. Все молчали — никто такой встречи не ожидал.

Хельмиг был прямо-таки разъярен, но сумел быстро собой овладеть. Рана на его руке была невелика, к тому же Шервиц, который догадался принести из машины аптечку, смазал ее йодом и перевязал. Побледневший Хельмиг процедил сквозь зубы:

— Проклятый пес!

Шервиц сказал как можно спокойнее:

— Интересно, что он напал именно на вас…

Хельмиг махнул рукой и раздраженно пробурчал:

— Он наверняка бросается на каждого незнакомца…

— На каждого? А вот меня он почему-то даже и не заметил, — произнес инженер, слегка подчеркнув «меня».

— Черт знает, что на него нашло, — проворчал Хельмиг.

— А вы этого, случайно, не знаете?

— Я? Да вы что?.. Ох, рука от вашей проклятой дезинфекции болит, — застонал Хельмиг.

Неожиданно в разговор вмешалась Хельми, сказав, что она окончила курсы медицинских сестер и должна помочь раненому. Чувствовалось, что Хельми явно хочет перевести разговор на другую тему. Но Шервиц будто бы ничего не замечал и продолжал провоцировать Хельмига, даже не скрывая иронии:

— Значит, не узнаете пса? Посмотрите-ка получше!

— Видеть его не хочу, — отрезал Хельмиг, давая понять, что больше разговаривать с инженером не намерен. Но тот продолжал как ни в чем не бывало:

— И все-таки, чем вы объясните, что пес напал именно на вас?

— Объяснения я потребую от лица, которому эта опасная бестия принадлежит, — мрачно произнес Хельмиг и вздернул голову.

— Ха, ха, ха! — рассмеялся Шервиц, словно ожидая, что скажу я. — Это будет нелегко. В игре появился неизвестный. Господин икс-игрек…

— Шутки в сторону! В конце концов, кому-то пес должен принадлежать, — холодно заявил Хельмиг.

— Господа, господа, успокойтесь, — обратился Богданов к Хельмигу, сразу поняв, кого надо уговорить.

— Пойдемте, прошу вас.

Все направилась в дом, и скоро ужин был готов. Ели молча, изредка произнесенное слово лишь подчеркивало напряженность ситуации. Дружок расстроил наши планы. Ведь Хельмиг — теперь я уже в этом не сомневался — его, конечно, узнал и понял, что это не случайная встреча. Значит, будет настороже. Внешне он оставался спокойным, но бегающие временами глаза говорили о его смятении.

После ужина подали чай, и постепенно завязался разговор. Под общий смех Хельми вспоминала различные веселые случаи из своего детства. Хельмиг вел себя, как все, но смех его был притворным. По крайней мере, так мне казалось. Один раз он обратился ко мне, как бы желая продолжить разговор, но я опередил его, сказав как можно более спокойно:

— Сожалею, что в первые же минуты вы пережили такие неприятности. Ведь я временный хозяин этой лайки…

— Ах, — прервал меня Хельмиг, — вы хотите этим сказать…

Я ждал, что будет дальше, но мой сосед замолчал. Тогда я сам ответил на его неоконченный вопрос:

— Вы не договорили, доктор, но я с вами согласен: это, действительно, именно та собака, которую бросили в лесу бесчестные охотники и которую я недавно освободил из капкана. Я вам об этом подробно рассказывал, припоминаете?

— Не понимаю, почему вы об этом говорите мне? — сказал Хельмиг. — Вашу историю помню, но меня это не касается… Одно только удивляет: откуда этот пес здесь взялся? С нами ехал сеттер, собака, найденная вами в лесу, находится в Ленинграде, вы сами говорили…

— Разрешите? — неожиданно раздалось за нами. Между Хельмигом и мной выросла фигура инженера Шервица, который, очевидно, незаметно к нам прислушивался.

— Могу вам, доктор, — продолжал Шервиц, — дать такие свидетельства, которые разом ответят не только на те вопросы, что вы уже задали, но и на все те, что собираетесь задать.

«Своей прямотой Шервиц только поможет Хельмигу затаиться, — мелькнула у меня мысль. — Надо спасать положение». Как бы ненароком я дотронулся до руки инженера и незаметно ее стиснул. Затем громко сказал:

— Нашему милому другу нечего возразить председателю общества охраны животных. Он никогда не забудет, что вы однажды защищали злого хозяина доброй охотничьей собаки…

Шервиц нахмурился:

— Ладно. Рано или поздно у нас будет о чем поговорить.

Хельмиг пытался отшутиться:

— Что касается меня, то я желал бы, чтобы это было поздно. Сейчас я очень устал и хотел бы выспаться…

— Будильник зазвонит полшестого, — поспешно сказал я и пошел проводить Хельмига, которому уже была приготовлена комната в первом этаже. Скоро вместе с женой Богданова ушла и Хельми, мы остались.

— Зря вы темните, скажите ему прямо в глаза, в чем обвиняете, — посоветовал Богданов.

— Именно этого я и хотел, — сказал Шервиц и, указав на меня, продолжал: — но этот господин дал атаке отбой.

— И правильно сделал, — отозвался Курилов. — С Хельмига нельзя спускать глаз, но делать это надо очень осторожно, чтобы он сам ничего не заметил. Ведь нам нужно во что бы то ни стало узнать, кто его сюда тогда пригласил на охоту, кто одолжил собаку, кто дал проводника… Неподалеку отсюда сооружаются объекты, имеющие важное оборонное значение… Вот почему эта история меня очень заинтересовала…

— Слишком поздно, — ядовито, но по-дружески заметил я.

— Утро вечера мудренее, — отозвался Курилов. Шервиц, бросив взгляд на всех, сразу посерьезнел:

— То, что вы сказали, товарищ Курилов, заслуживает особого внимания… Хельмиг попал в СССР потому, что послан сюда по договору концерном Маннхейма для разработки проекта строительства нового химического зарода на Урале. Можете не сомневаться, лично я в этом убежден, концерн посылает сюда надежных людей, то есть своих людей, которые работают ровно столько, на сколько их обязывает договор. Заколачивают они немало — вполне достаточно для их «счастья». Стремление советского народа создать на своей земле могучую промышленную державу им, разумеется, чуждо, главное для них — туго набитый карман…

— Когда к нам приехали вы? — быстро спросил Курилов.

— В 1926 году.

— Но ведь тогда у нас еще не было возможности туго набивать чужие карманы. Нам и самим жилось нелегко…

— Мена привела сюда симпатия к советской стране, — просто сказал Шервиц. — Никто меня не посылал, наоборот, отговаривали, а я все-таки взял и приехал…

— На родине вы были… — начал Курилов свой вопрос, смысл которого мы хорошо поняли.

— …социал-демократом, — продолжив фразу, ответил Шервиц.

— Ах, вот как, — облегченно сказал Курилов, как будто бы услышал новость. Но ведь об этом он уже знал от меня, хитрец! Курилов помолчал, потом очень тихо, так, чтобы кто-нибудь не услышал за дверью, таинственно сообщил:

— Есть признаки, что речь может идти кое о чем более важном, чем брошенный пес…

«Вот это, действительно, новость!» — подумал я. А Шервиц махнул рукой и сказал, направляясь к выходу:

— Чем говорить намеками, не лучше ли подождать, когда из них что-нибудь выклюнется? Пока это журавль в небе… Думаю, лучше всего идти отдохнуть, чтобы утром не проспать.

Сердечно пожелав друг другу доброй ночи, мы разошлись, Шервиц поднялся по лестнице на второй этаж, а мы с Куриловым направились по коридору в нашу комнату на первом этаже. У двери нас встретили Норд и Дружок.

— Не хотите ли вы еще собак взять в комнату? — ужаснулся Курилов.

— Разумеется. Не вредно иметь пса у постели, если нападут грабители, — пошутил я.

— Завтра же пожалуюсь Богданову, что вы недооцениваете безопасности его дома, — также шуткой ответил Курилов.

Я никак не мог уснуть. Без конца ворочался с боку на бок, так что Норд, который лежал у кровати, поднял голову, удивленно глянув на хозяина. Дружок тяжело дышал, укладываясь ко сну. Настенные часы своим противным монотонным тиканьем звучно отмеряли медленно убегающее время. В довершение всего Курилов захрапел. Пытаясь уснуть, я закрыл голову подушкой.

И вдруг в полусне услышал чьи-то тихие шаги. Может, мне это только показалось? Прислушался, да нет, снова в комнате раздались осторожные шаги. Тогда я вовсю раскрыл глаза и поднялся с постели. Шаги тотчас же прекратились.

Посреди комнаты стоял Дружок. Так это он тут ходил! Приглядевшись, я заметил, что он уставился на окно. И Норд смотрел туда же.

— На места! — тихо скомандовал я, но Дружок, который обычно слушался с первого слова, на этот раз приказа не исполнил. Он только повернул ко мне голову, а потом осторожно, шаг за шагом, приблизился к окну. Норд последовал его примеру, и оба, принюхиваясь, остановились у окна. Конечно, им мешали двойные рамы. Что же там в ночной темноте?

Я встал, подошел к окну. Оба пса стояли около меня, опираясь передними лапами о подоконник, вертели хвостами, Дружок ворчал. Я выглянул в окно. В этот момент луна зашла за облако, но я успел с трудом разглядеть неподалеку у леса какую-то темную фигуру или предмет. Что это? Эх, если бы облако ушло и снова появился светлый круг луны! Я попытался снять хотя бы первую раму — не удалось. Оба пса бегали по комнате и повизгивали.

— Ух… О… Что тут происходит? — раздался заспанный голос Курилова.

— Кто-то там стоит, — ответил я.

— Снеговик?

— Едва ли. Смотрите, удаляется. Значит, что-то живое. Спустить собак?

— Это еще зачем? У вас что-нибудь украли?

— Черт знает, что здесь творится! Уже полночь, кому тут не спится?

— Если тут был нечистый, то это как раз его рабочее время… Дайте же поспать, успокойтесь ради бога!

Нет, успокоиться я не мог. Оделся на скорую руку, взял обоих псов и вышел в коридор. Где-то поблизости заскрипели двери. Собаки рвали ремень из рук, и в свете карманного фонаря я увидел домашнего стража — собаку Динку, которая лежала на своем половичке и не выражала ни малейшего беспокойства. Это меня удивило, и я вышел в морозную ночь.

Обойдя дом, обнаружил следы на снегу там, куда выходили наши окна. Дружок взял след, но он потерялся под водосточным желобом, где снег обледенел. Дружок остановился у крайнего окна, постоял там и вернулся обратно, сопровождаемый Нордом.

Значит, кто-то шел именно к этому окну. Что он там делал? И кто спит в комнате?

Когда я вернулся к дому, то нашел двери закрытыми. Кто это сделал? Очевидно, кто-то за мной следил! Не оставалось ничего другого, как постучать. Никто не открывал. Тогда я застучал громче. Наконец, дверь открыла незнакомая старуха. Она вежливо опросила:

— Вы прогуливали собачек?

— Да, а почему вы закрыли дверь?

— А я, батюшка, не оставляю на ночь дверей открытыми. Слышала скрип — сплю тут около кухни — и решила пойти посмотреть, кто это ночью не спит… Смотрю — никого, а дверь распахнута…

— Тонкий у вас, однако же, слух…

— Какое там! Просто сон плохой, как у всякого старого человека…

Вернувшись в комнату, я не мог избавиться от впечатления, что старуха намеренно закрыла входную дверь. Совершенно точно вспомнил, что сам ее захлопнул, следовательно, она не могла быть распахнута, как утверждала старуха. И потом: легкий скрип во сне просто так не услышишь. Утром об этом нужно обязательно поговорить с хозяином дома…

Остаток ночи, после всех приключений, я провел в полудреме. Едва зазвенел будильник, как в комнату вошел Шервиц. Он был уже одет и пожелал нам доброго утра.

— Как спалось? — спросил я.

— На новом месте я всегда сплю очень чутко. А этой ночью скрипел снег, открывались окна и двери, кто-то ходил около дома, с кем-то разговаривал, спорил. Потом лаяли собаки, а когда, наконец, все утихло, кто-то забарабанил в дверь… Вот тебе и тихий дом тихой ночью посреди тихих лесов! Хорошо еще, что Хельми ничего не слышала… А как вы, охотнички, спали?

Я коротко рассказал ему о своих ночных приключениях. У меня никак не выходило из головы; кто же все-таки и кого навестил в полночь в нашем доме?

— Это окно моей комнаты, — сказал инженер, — и под ним ночью кто-то разговаривал.

Не стоило большого труда установить, что за окном, у которого шла ночная беседа, спал Хельмиг!!

— Если этот грешник успел очаровать какую-то лесную красавицу, то она бы замерзла, — засмеялся Шервиц, но тут же посерьезнел: — Кто бы это мог быть? Ведь Хельмиг здесь никого не знает, он даже не догадывался, куда мы едем.

— Может, кто приходил по делам к лесничему? — предположил я. — Оба соседних окна ведут в его комнату.

Когда мы спросили об этом Богданова, тот с усмешкой покачал головой:

— Нет, ночью я никого не принимаю!

Из размышлений меня вывел голос Хельмига, который пришел к завтраку последним и вежливо осведомился, как я выспался.

— Плохо, — с досадой ответил я, — разбудили собаки. Учуяли, что кто-то болтался ночью около дома.

Хельмиг, не моргнув глазом, только и сказал:

— Добрые стражи!

Тогда я его спросил, не слышал ли и он чего-нибудь ночью.

— У меня всегда хороший сон, но мне показалось, что ночью кто-то ругался…

— Может быть, какой-нибудь пьяница заблудился?

— Очень может быть, что и пьяница, — охотно согласился Хельмиг.

Шервиц, который сидел в углу, завертелся на месте, но ничего не сказал, а лишь про себя пробурчала «Так, так…»

Хельмиг повернулся к нему:

— И вы что-нибудь слышали, инженер?

— Разумеется. Ведь все происходило под моим окном.

— А где вы спали?

— Как раз над вами, доктор, — язвительно сказал Шервиц.

В это время в комнату вошел Богданов и объявил:

— Уважаемые охотники, все готово, пора выезжать!..

Первым встал Хельмиг и вышел в прихожую, мы последовали за ним, взяв ружья и другие принадлежности, затем забрались в сани, которые нас ждали. Впереди сидела Хельми, держа в руках вожжи. Свежая после сна, она радовалась, как ребенок, увлеченный игрой. Возница, улыбаясь, посоветовал покрепче держать лошадей: они хорошо отдохнули, как бы не понесли…

Хельми и в самом деле была весьма симпатична: Шервица можно понять… Она говорила: «Люблю красивые вещи. И еще люблю, когда меня любят…»

И того, и другого ей хватало, она платила за все своей привлекательностью и неизменно хорошим настроением.

Нас было восемь — лесничий взял на охоту еще двух лесников. Лошади заржали и тронулись в путь. Собаки бежали рядом, провожая нас веселым лаем. Солнце поднималось с мглистой перины, выходя по розовому ковру на свою небесную дорогу. Морозило. Скоро лошади покрылись инеем.

Когда приехали на место и Богданов рассказал о планах охоты, загонщики ушли в лес. На этот раз он сам расставил охотников по местам — я оказался рядом с Хельмигом. Шервиц и Хельми стояли между мной и Куриловым. Шервиц внимательно осматривал ружье, взятое на время у Богданова, во всю хвалил погоду и красоту зимнего дня.

Мне пришлось даже на него прикрикнуть, чтобы он не выдавал зверям своего присутствия, тем более что они вот-вот должны были показаться. Я еще раз погрозил Шервицу пальцем и подготовился к выстрелу. Наступила тишина, которую нарушали только отдаленные крики загонщиков.

Вдруг выстрел раздался совсем рядом. Это Хельмиг уложил лису, которая пыталась улизнуть просекой. Я поднял руку, поздравляя таким образом Хельмига — выстрел и впрямь был отменным. Наблюдая, как удачливый охотник направляется по снегу за своей добычей, я не услышал треска ветвей. Между тем из густого подроста неподалеку от Шервица выбрался небольшой медведь, очевидно, разбуженный выстрелом Хельмига.

Как назло, в обоих стволах у меня были патроны с дробью. Пока я заменял их патронами с пулей, медведь оказался возле инженера. Стрелять было опасно: совсем рядом с Шервицем находилась Хельми и другие охотники. Если бы пуля миновала медведя, она могла бы натворить много зла, нужно было ждать, пока зверь минует линию охотников.

Не растерялся Шервиц. Он выстрелил в медведя. Я остолбенел. Попал? Что теперь будет? Ведь стрелять в медведя дробью — это все равно что покушаться на самоубийство. Ужаленный зверь в таких случаях яростно бросается на легкомысленного стрелка. Но, к моему удивлению, медведь лишь остановился, оглянулся и прибавил шагу, направляясь в чащу. И тут раздались один за другим два выстрела, что-то около меня просвистело и ударило в ствол соседнего дерева.

Мгновенно бросившись на снег, я услышал крики людей, заглушённые отчаянным собачьим лаем. Падая, я выпустил из рук ремень, и мои псы бросились за медведем. Впереди, разумеется, бежал Дружок, увлекая за собой и Норда, которого я никогда еще не брал с собой на медвежью охоту.

Пока все это происходило, медведь исчез. Судя по всему, он был очень молодой, в полном смысле слова необстрелянный. Выстрелы его испугали и прогнали. Осмотрев снег, мы обнаружили, что медведь не был даже ранен. Повезло…

В первое мгновение я не понял, что со мной случилось. Лишь когда встал и стряхнул снег, который залепил лицо, набился в уши и под воротник, сообразил, что Хельмиг с преступной легкомысленностью выстрелил в убегающего медведя сразу двумя пулями. А так как он находился прямо на линии охотников, то выстрел угрожал именно их жизни, а вовсе не медведя. Первая пуля прошла мимо меня, вторая лишь вырвала клок шерсти у медведя и попала в дерево, возле которого стояла Хельми. Отлетели щепки — одна попала Хельми в голову, другая — Шервицу в ногу. И хоть рана была пустяковая, инженер отчаянно закричал. Можно было подумать, что у него по крайней мере прострелена голень.

Сбежались охотники. Я поспешил к Хельми, которая недвижно лежала на снегу. Щепка ударила ей в висок, она потеряла сознание. Увидев это, Шервиц вновь испустил отчаянный крик, осыпая проклятиями незадачливого охотника.

Растормошив Хельми, я хотел ее поднять. Придя в себя, она открыла глаза и, потерев рукой висок, сказала:

— Уф! Это был выстрел. Как только голова не разлетелась…

Улыбнувшись, она попыталась встать, но, качнувшись, снова уселась в снег. Подошел виновник несчастья — доктор Хельмиг. Он еще раньше сокрушенно мотал головой — очевидно, это должно было означать, что он не виноват. Потом сказал:

— Не понимаю, абсолютно не понимаю, как это могло случиться?

Шервиц, обычно не скупой на слова, на этот раз, казалось, потерял все свое красноречие. Трясясь от злости, он лишь выдавил:

— Вы… Черт и дьявол вас побери…

— Хватит и одного черта, — нашелся Хельмиг и, обращаясь к Хельми, добавил: — Ради бога, извините. Я не мог упустить возможности подстрелить медведя. Тысяча раз пардон… Ведь ничего страшного не случилось?

— И он еще говорит: ничего страшного, — снова разразился бранью Шервиц. — Да вы посмотрите на даму, как она лежит — э, черт, сидит — и это ничего? А дыру в моей ноге вы тоже считаете комариным укусом?

Хельмиг вытер пот; спокойствие его покинуло, он явно испытывал страх. Но узнав, что щепка оставила у Шервица в ноге лишь занозу, облегченно вздохнул. После часового перерыва, в течение которого мы предупредили Хельмига, что при еще одной малейшей неосторожности он тотчас же будет отправлен домой, все успокоились и продолжали охоту. Богданов категорически запретил применять патроны с пулями, пригрозив, что иначе прекратит гон и оштрафует виновников.

Это помогло. Все стали осторожнее. Хельмиг стрелял отлично. У него было великолепное ружье, которое доставало любого длинноухого на расстоянии семидесяти и даже девяноста шагов. Он заслужил общую похвалу, и во время перерыва на обед его охотничье искусство стало главной темой разговора. Я поинтересовался, какими патронами стреляет Хельмиг.

— Самыми лучшими в Германии, — не без гордости ответил он и вынул несколько патронов из сумки, чтобы все могли их увидеть. На его ладони заблестели хорошо знакомые мне красные гильзы, окованные латунью с фирменным знаком «Роттвейл».

Я впился в них взглядом так, что даже око задрожало. Ведь именно такой патрон я нашел ночью в лесном сарае, именно таким патроном стрелял, по моим предположениям, старый учитель, хотя Богданов был и другого мнения — ведь стреляную гильзу я выгреб из снега. И патрон, и гильза сейчас лежали у меня в рюкзаке!

С огромным трудом сохранил спокойствие, руки у меня дрожали. Теперь я был совершенно уверен, что на сене в лесном сарае спал Хельмиг. Кто же был тогда с ним еще?

Я задумался так глубоко, что не заметил, как все вышли на тропу.

— О чем это вы задумались? — раздался рядом чей-то голос. Это был один из участников охоты, лесник Гаркавин.

— Размышляю об одной опасной вещи. О красных патронах «Роттвейл», — ответил я.

— Это точно — бьют, как гром!

— Вы правы, — сказал я, и в памяти снова отчетливо пронеслись красные патроны.

Гаркавин внимательно на меня посмотрел, словно понял больше, чем я сказал.

— И что вам, Рудольф Рудольфович, так дались эти патроны? Ведь вы также стреляете заграничными, я видел. Не сказал бы, что они хуже, скорее наоборот.

— У меня чехословацкие патроны. Возможно, они действительно лучше.

— Так о чем же вы задумались? — стоял на своем Гаркавин.

Я бросил на него быстрый взгляд; казалось, он о чем-то догадывается. Но кому какое дело до того, что я думаю о красных гильзах? Не удержавшись, сказал:

— А почему вы об этом спрашиваете?

— Да потому, что меня эти патроны тоже интересуют. Ведь два таких я недавно нашел в своем лесу.

Теперь настала моя очередь проявить любопытство:

— Где, где именно?

— В восемнадцатом квадрате, но вам это, Рудольф Рудольфович, ни о чем не говорит. Ведь вы не знаете наших лесов. Это юго-западнее отсюда. Там есть сарай, в котором мы храним сено…

От удивления я даже присвистнул.

— Знаю тот сарай, ведь я там спал…

— …и оставил этот патрон, — продолжил Гаркавин. Улыбаясь, он вынул из сумки патрон, на котором четко было написано; «Made in CSR»

— Черт возьми! — вырвалось у меня.

Выходит, и я там оставил о себе память. Наверно, патрон выпал из кармана, хотя я себя убеждал, что там ничего нет.

— Вот, вот, то же случилось и с доктором из Германии. Одного никак не могу взять в толк — как он там очутился? Место-то глухое, далекое, его только наши черти знают, — засмеялся Гаркавин и рассказал, что он ездил за сеном и нашел в сарае два патрона — один «Роттвейл», другой — чехословацкий.

— Стало быть, вы полагаете, что в сарае спал наш сегодняшний гость — доктор Хельмиг?

Гаркавин кивнул:

— А как иначе объяснить мою находку? Впрочем, может, там был другой иностранец…

— Да ведь я тоже иностранец, — возразил я. — Но сарай нашел, хоть случайно, но нашел. У кого, интересно, еще есть такие патроны? — Я вытащил свою находку — гильзу, найденную у охотничьей избы, там, где случилось несчастье с отцом лесничего.

Гаркавин вытаращил глаза:

— Откуда у вас это?

— Нашел у дома лесничего, — спокойно ответил я. — Как раз в тот день, когда отец Богданова стрелял в белую сороку. Вы знаете, что никто из иностранцев, кроме меня, на этом месте тогда не был, а у меня немецких патронов нет.

— Удивительно, — признался Гаркавин.

— Только на первый взгляд, — коротко сказал я.

— А потом…

— А потом из этого следует судебное дело, у которого могут быть серьезные последствия.

— Ну, вы уж лишку хватили, — засмеялся Гаркавин. — Откуда взяться делу там, где охотится немецкий химик или чешский инженер? Ведь каждый на это имеет право, только выполняй правила. — Он на минуту задумался, махнул рукой и лукаво сказал: — Стоит ли в самых простых вещах видеть бог знает что?

Неужели он все-таки о чем-то догадывается?

— Вы правы, на охоту имеет право ходить каждый, но только без дурных умыслов, — ответил я. Меня удивило, что он не придает никакого значения найденным патронам.

Вместо ответа Гаркавин метнул на меня вопросительный взгляд, словно пытаясь понять, о чем именно я думаю, и закинул ружье за плечо.

— Зря теряем время, — сказал он как бы про себя. — Все уже давно ушли. Айда?

Мы шли молча вдоль высокой стены старого ельника, на темном фоне которого отчетливо выделялись молодые веселые танцовщицы, превращенные волшебником в березы. Вскоре мы наткнулись на первого охотника — он знаком отправил нас дальше.

Гон начался, раздались три выстрела, Богданов кивал издалека. Когда мы подошли, он наметил нам места. Снова загремели выстрелы.

— Ваш доктор, видать, знает дело, — с уважением заметил Богданов. — Догадался, куда побегут зайцы, и первый предложил пойти с загонщиками. Везет ему…

Лесничий не договорил. Где-то рядом раздался душераздирающий крик. Так мог кричать при крайней опасности лишь человек.

На минуту у нас ноги словно в землю вмерзли, потом все бросились вперед. Каждый представлял в беде своего товарища — дорога каждая минута, вперед, иначе будет поздно!

Впереди бежал, прыгая на ходу, Гаркавин. За мной торопился Богданов. Курилов кричал своим могучим голосом:

— Держитесь, скорее на помощь!

Шервица нигде не было видно. Однако, когда мы прибежали на место, оказалось, что несмотря на раненую ногу, он уже там.

На узкой просеке в луже крови недвижно лежал человек. В первое мгновение я его не узнал, лишь приблизившись, понял: это доктор Хельмиг. Возле него суетился Шервиц, вместе с другими охотниками пытаясь расстегнуть ему пальто.

— Где медведь? — задыхаясь, грохнул еще на бегу Курилов.

Кто-то из присутствующих махнул рукою:

— Что плетешь? Какой медведь? Кто-то его застрелил…

Застрелил? Хельмига?

Казалось, он умирает. Расстегнув пальто и рубашку, мы увидели, что на груди зияет рана, из которой хлещет кровь. Две пули влетели в спину, одна вышла на правой стороне груди.

— Бинты? Есть у кого-нибудь бинты? — закричал Богданов. Кто-то достал из сумки и подал ему бинты.

— Жив? — спросил я.

Богданов слушал пульс, а Курилов приложил ухо к груди Хельмига. Сердце еще билось, но пульс был слабый. Затем охотники изготовили носилки и положили на них Хельмига, который по-прежнему был без сознания.

Богданов давал распоряжения на дорогу:

— Лошади ждут на перекрестке. Пусть Демидыч вместе с Гаркавиным как можно быстрее едут прямо в больницу. Слышите? Постарайтесь быть там не позже, чем через два с половиной часа. По пути загляните к фельдшеру, он поможет раненому и проводит вас…

Затем, собрав в кружок всех оставшихся участников охоты, Богданов заявил:

— Случилось несчастье, дай бог, не смертельное. Тяжело ранен наш гость — господин доктор Хельмиг… — Он умолк, внимательно оглядел всех присутствующих, откашлялся и продолжал: — Речь идет о возмутительной неосторожности, которую проявил кто-то из нас. Жду, что вы все и тот, кто виновен, признаются…

Наступила такая тишина, что было слышно далекое щебетанье синиц и шелест ветвей, на которых прыгала белка. Прошло несколько напряженных минут, но никто не шевельнулся и, казалось, даже не дышал.

— Никто? — хмуро спросил Богданов. — А кто шел рядом с Хельмигом?

— Я, — сказал мужчина с седоватой головой.

— А я шел слева, — откликнулся высокий молодой охотник.

— Как же так, — спросил Богданов, — вы шли рядом с Хельмигом и ничего не знаете?

— Знаем, почему это не знаем, — обиженно протянул старший. — Идем это мы, значит, неподалеку от немца. Он то отстанет, то вперед вырвется, ломал, значит, нам линию. И вдруг слышим: бац-бац, два выстрела. Повернулись, значит, и видим: лежит немец, дергается. Ну, бросились, значит, к нему.

— Откуда раздались выстрелы? — прервал Богданов.

— Откуда? Ну, этого не знаю.

— Спереди?

— Да как же, значит, спереди? Ведь попали-то ему в спину!

— Следовательно, кто-то был за вами. Тот, кто стрелял в доктора, — настаивал Богданов.

— Так-то оно так, но наших, значит, не было, а чужого не видели, — недоуменно развел руками охотник.

Решили проверить следы на снегу. Каждый внимательно смотрел, не появится ли лыжня, которая должна была оборваться там, откуда раздались выстрелы. Через несколько минут послышался возглас:

— Нашел!

Все бросились к тому, кто кричал. На снегу была отчетливо видна чужая лыжня и следы палок, воткнутых в снег. Вот здесь и остановился тот, кто стрелял в Хельмига…

Пошли по этой лыжне. Впереди бежал Дружок. В конце концов лыжня вывела на лесную дорогу, по которой зимой возили дрова, и тут потерялась. От мостика шла тропка, протоптанная в снегу. Может быть, убийца снял лыжи и пошел по ней?

— Давайте вернемся, — предложил Богданов. — Нет смысла идти по тропинке, которая мимо лесного склада ведет на станцию. Ищи ветра в поле…

Собаки удивленно глядели на нас, словно недоумевая, почему мы прекратили преследование. Дружок тихо скулил, натягивая ремень.

Подошли остальные охотники. Они внимательно осмотрели роковое место, но ничего не обнаружили.

— Даже окурка не нашли, — посетовал Курилов.

— Может, еще поискать? — предложил я. — Авось появится пуговица или еще что… Вот вам прекрасная возможность проявить свои детективные способности, В самый раз…

— Смейтесь, смейтесь, — парировал Курилов. — Посмотрим, кто скажет в этой истории последнее слово.

Тем временем загонщики укладывали в сани добычу. Когда мы вернулись домой, там удивились, почему так скоро. А узнав причину, пришли в ужас.

— Недавно несчастье с отцом, сегодня — убийство, — горевала хозяйка дома. — Да что это у нас творится, господи?

Богданов послал на станцию нарочного, чтобы тот по телефону сообщил о случившемся в органы государственной безопасности. До начала следствия мы, разумеется, уехать не могли и потому послали с ним в Ленинград телеграммы, извещающие о том, что задерживаемся.

— Наша хозяйка вздыхает: несчастье с тестем и попытка убийства гостя, — сказал я. — Не обладаю особыми способностями к дедукции, но думаю, что это два исключительных события, которые…

— Не хотите ли вы сказать, что они могут быть взаимосвязаны? — прервал меня Богданов.

— Не знаю. Но в том, что между Хельмигом и кем-то из здешних жителей есть связь, не сомневаюсь…

— Какая и с кем? — раздались голоса.

— Это все пустые догадки, — бросил Курилов.

— Почему пустые? — возразил Шервиц. — Мне тоже никак не идет на ум, почему Хельмиг скрывает, что он со своим сообщником и этой лайкой бродил по здешним лесам. У него здесь обязательно должен быть знакомый, иначе бы он заблудился…

Хельми, которая до сих пор лишь слушала, вступила в разговор:

— И в самом деле странно. Такую же лайку, как Дружок, мы с Карлом видели у ленинградского вокзала. Ее тащил за собой доктор Хельмиг. Но та ли это собака-то? Ведь псы одной породы очень похожи друг на друга… Вместе с тем все обстоятельства сходятся: это именно та лайка. Но доказать очень трудно…

После таких спокойных, раздумчивых слов настала тишина. Я сидел близко у двери и услышал слабый шорох. Повернувшись, увидел, что дверь немножко приоткрыта. Встал, чтобы закрыть, — не удалось. Тогда быстро пнул ее ногой, дверь отворилась настежь, раздался сдавленный крик, я выглянул: в коридоре, скорчившись, стояла старуха, закрывшая ночью дверь.

— Что вы тут делаете? — выпалил я.

— Ни-че-го, — пролепетала она.

— Лучше бы ты тут не стояла, тетка! — напустился я на нее, затем добавил спокойнее: — Если хотите знать, о чем мы говорим, пожалуйста, заходите в комнату. А подслушивать за дверьми нечего.

— Вот еще, что мне в комнате делать?

— То же, что и за дверями — слушать. Судя по всему, вам это интересно.

— Какое там! — тетка взмахнула руками, как бы защищаясь от кого-то, и обратилась к Богданову:

— Юрий Васильевич, прошу вас…

— Что случилось, тетя Настя? — Богданов шагнул в коридор.

— Да ничего, только вот Рудольф Рудольфович на меня нападает, — захныкала бабка.

— Не подслушивай! — подвел итог Богданов. — Иди-ка отсюда подобру-поздорову.

— Удивительная у вас домработница, — заметил я после того, как дверь закрылась.

— И не говорите, — согласилась хозяйка дома. — Любит нос совать куда не следует. Все-то ей надо знать…

— Не могу сказать, чтобы я отличался особой подозрительностью, но поведение тетки меня настораживало. Сразу вспомнилась вчерашняя ночь, когда именно она закрыла за мной дверь, а потом до полуночи следила в доме.

Задумавшись, я сидел в кресле, не вслушиваясь в разговор. Из такого состояния меня вывел Шервиц, который сказал по-немецки:

— Эта старуха принюхивается не зря…

Все обернулись, но по-немецки, кроме Шервица, говорила только Хельми. Она же из вежливости отозвалась по-русски:

— Нелепо подозревать столь старую женщину…

— Женщинам нельзя верить, даже если они старые, — обратил все в шутку Шервиц.

Я вышел из комнаты и направился в кухню. Тетя Настя возилась у плиты. Заметив меня, она помрачнела и проворчала:

— Что вам угодно?

— Да в общем-то ничего, тетя Настя. — У меня только маленький вопрос: не приходил ли кто ночью к окнам, которые выходят в сад?

Старуха открыла рот, но промолчала.

— Например, вчера, — настаивал я.

— Вчера, — повторила она.

— Да, вчера, — подчеркнул я.

— Кому тут ночью шляться… С чего это вы взяли?

— Сам не знаю, с чего, — стараясь говорить равнодушно, ответил я. — Просто ночью мне показалось, что за окном кто-то стоит.

Тетка вытаращила глаза:

— Я ничего не знаю…

— Допустим, но кто-то ведь говорил с немецким доктором. И этого вы не слышали?

— Не хватало еще мне заботы о немецком докторе или о ком-нибудь другом. Ночью я сплю. Так за день намаешься — только до кровати добраться.

— Но ведь дверь за мной закрывали вы…

— Будто я оставлю их на ночь открытыми.

— Стало быть, все-таки не спали, — не отставал я.

— Знаете что, господин хороший. Оставьте меня в покое. Не понимаю, о чем вы говорите. — Она полушутя, полусерьезно выпроводила меня из кухни и закрыла дверь. В растерянности я остановился в коридоре, прислушиваясь, как на кухне гремела посуда.

— Что с вами? — раздалось за мною. Это был Богданов.

Я махнул рукой и сказал, что не нашел с теткой Настей общего языка. Он рассмеялся:

— Спорить со старой бабой даже черту не под силу. Пойдемте-ка лучше к нам. По радио передают, что гитлеровцы в Берлине проводят массовые аресты коммунистов. Пойдемте, послушаем.

Да, коричневая чума расползалась по Германии, и об этом сейчас говорили по радио. Напряженная политическая ситуация затмила остальные дела. В Германии росла опасность для всей Европы. Здесь, в тихом доме лесничего, мы обсуждали это событие, не питая иллюзий насчет того, что выкормыши самых реакционных кругов немецких империалистов и монополистов остановятся на полпути. Прусский милитаризм и тевтонская заносчивость «сверхчеловека» начинали свое кровавое дело, и Гитлер был его исполнителем.

Мы так внимательно слушали радио, что не заметили стука в дверь. Вошла тетка Настя и сообщила, что нас спрашивают два представителя органов государственной безопасности.

— Здравствуйте, товарищи, — входя в комнату, приветствовал нас один из них, а второй лишь молча поклонился. — Вы нас звали, вот и мы.

Старший, Усов, был начальником, младший, Рожков, — следователем.

Богданов рассказывал, что произошло, Рожков записывал, а Усов как бы безразлично смотрел на потолок, где блестела электрическая люстра. Когда Богданов закончил, Курилов встал, вынул из кармана и положил на стол пряжку с оторванным куском ремня.

— Это потерял убийца, — выразительно заявил он.

— Скажем пока — преступник, доктор Хельмиг еще не умер, — мягко возразил Усов. — Где вы это нашли, товарищ?

— На том месте, откуда он стрелял. Очевидно, спешил скорее удрать и не заметил, как у него лопнул ремень от брюк.

— Смотрите, какой Шерлок Холмс! — засмеялся Богданов. — Нам об этом ни слова…

— Пряжка есть, дело за малостью — ее владельцем, — под общий смех заявил Шервиц.

— Лучше что-то, чем ничего, — впервые заговорил Рожков.

Пряжка пошла по рукам, и хоть ничего в ней не было особенного, каждый ее внимательно рассмотрел. Усов попросил всех рассказать, кто что знает. Когда очередь дошла до меня, я рассказал обо всем, что произошло прошлой ночью, не забыв упомянуть и о странном, на мой взгляд, поведении тетки Насти.

— Вот и прекрасно, — сказал Усов. — Вы не могли бы позвать вашу домработницу, товарищ Богданов?

Через минуту лесничий вернулся с теткой Настей. Она остановилась у двери и только после приглашения прошла в комнату, чтобы сесть на стул.

— Ваше имя?

— Анастасия Конрадовна Блохина, — едва слышно выдохнула старуха.

— Знаете немецкий язык? — не глядя, спросил Рожков.

Тетя Настя удивленно взметнула на него глаза и не ответила. Рожков повторил вопрос, пристально уставившись на нее.

— Когда-то… немного… знала, — заикаясь, ответила старуха.

— А сейчас уже не знаете? — спросил Усов.

— Сейчас? — протянула она.

— Да, да, вчера или сегодня вы не говорили по-немецки? — настаивал Рожков.

— Как вы так можете думать, товарищ начальник? — испуганно спросила тетя Настя.

— Именно так, как говорю, и удивляюсь, почему вы не отвечаете. Ведь нет ничего плохого поговорить по-немецки, например, с гостем, который приехал на охоту, — сказал Рожков.

— Да, ничего нет плохого… Но почему вы об этом спрашиваете?

— Из любопытства. Я видел на кухне молитвенник — немецкий. Вы, очевидно, евангелистка и, насколько мне известно, родились в Риге, до замужества носили фамилию Крюгер. Ваш отец из прибалтийских немцев, а мать русская.

Тетка оцепенела. Она впилась глазами в Рожкова, словно хотела прочесть на его лице больше, чем он сказал.

— У вас здесь есть родственники? — спросил Рожков, склонившись над своей тетрадью.

— Е… есть… племянник, Аркадий Аркадьевич…

— …Блохин, — спокойно продолжал Рожков.

Мой удивленный взгляд встретился с таким же взглядом Курилова. Потом я повернулся к хозяйке дома, и она, предчувствуя мой вопрос, молча кивнула: да, это так.

— А теперь расскажите, что произошло вчера ночью, — спросил Усов.

— Произошло? — вновь по привычке повторила она, словно не зная, что ответить. Казалось, она злится. Лишь после некоторого колебания сказала:

— Ничего не знаю. Слышала только, что кто-то вышел из дома. Разбудил меня скрип, пошла посмотреть. Никого не увидела и подумала: кто-то вышел из дому и оставил двери открытыми. Вот я их и закрыла…

— Кто на ночь закрывал дверь? — спросил Усов.

— Я закрывал, — отозвался Богданов. — Остальные уже спали.

— Вот и прекрасно, — похвалил Усов. — Значит, потом кто-то их снова открыл. Это были вы, товарищ? — указал он на меня.

— Возможно, — сказал я. — Не исключено, однако, что до меня уже кто-то выходил из дому…

— Не исключено, совсем не исключено, — поддержал меня Усов. Он молча встал и подошел к окну, потом сказал:

— Кто же мог до вас выйти из дома?

— Кто-нибудь из нас, — ответил я, пожав плечами.

— Вот и прекрасно, кто же?

Однако на его вопрос все ответили отрицательно; получалось, таким образом, что я был единственным, кто той ночью выходил из дома.

— Мне бы хотелось осмотреть комнату, в которой спал доктор Хельмиг, — заявил Усов, и Богданов увел его вместе с Рожковым. Они довольно долго не возвращались, и тогда тетка Настя нарушила тишину:

— Человек должен бояться с кем-нибудь поговорить…

— Почему? — спросил ее Шервиц по-немецки, и она ответила ему на этом же языке чисто, без акцента:

— А что этот долговязый записывал? Что я говорила с доктором Хельмигом по-немецки? Нашел, чему удивляться…

— Это и меня удивило, — сказал инженер. — Я ведь тоже немец, но со мною вы говорили по-русски. Почему?

— Не знаю, — нерешительно произнесла тетка Настя, — наверно, мне показалось, что он плохо говорит по-русски…

Я не мог избавиться от впечатления, что она что-то скрывает. Встал и направился за Верой Николаевной, которая пошла в кухню. Там я ее спросил, весь ли день вчера старуха была дома.

— Нет, не весь, — ответила хозяйка. — Ходила зачем-то в Лобаново.

— Когда?

— После обеда. Очень меня это рассердило. Ведь я ей сказала, что приедут гости из Ленинграда, надо кое-что приготовить, а она…

— Извините, — прервал я, — а вы сказали, кто именно приедет?

— Конечно, ведь нам об этом сообщил Курилов. Вас-то мы считаем как бы своим, но эти два немца — Шервиц и Хельмиг, да еще барышня Хельми… Женщина в гостях несколько меняет дело, хлопот больше… И вот на тебе, тетя Настя вдруг собирается, уходит и все бросает на меня.

— Какая бесцеремонность, — согласился я. — Что же ей приспичило?

— Не понимаю, честное слово, не понимаю. Пока она не знала, что будут гости, никуда уходить и не думала. Но как только узнала,/ сразу же собралась и ушла.

— Странно, — пожал я плечами.

— Да это еще что! — засмеялась Вера Николаевна. — От нее и не такого можно ждать. Чём старше становится, тем ужаснее. Временами на нее что-то находит, и она вдруг исчезает. Особенно в последнее время. Вернется, молчит, но работу свою делает хорошо. Потому ее и держу… Таких людей, знаете, надо мерить особой меркой. Кто знает, что и нас ждет в старости…

Неужели все дело в старческой непоседливости?

Возвращаясь коридором в комнату, я услышал, что меня кто-то зовет. Это был Усов. Он стоял с Шервицем в дверях комнаты, где ночевал Хельмиг, и попросил меня выйти наружу, к открытому окну. Затем он задал мне из комнаты ничего не значащие вопросы, на которые я отвечал вполголоса. Через минуту в окне первого этажа появился Шервиц и заявил, что во время вчерашнего «рандеву» слышно было куда лучше. Ничего удивительного — ночью звуки громче. Но он настаивал, что ночной разговор состоялся именно у окна комнаты, в которой спал Хельмиг.

Потом мы все, кроме тетки Насти, опять сошлись в большой комнате, ожидая, что Усов будет делать дальше. В его руках был фотоаппарат и кожаный футляр:

— Я осмотрел вещи Хельмига, и этот футляр меня заинтересовал. В нем оказался отрывок письма. Оно напечатано по-немецки, а я этого языка не знаю. Может кто-нибудь из вас прочесть?

Я взял кусочек бумаги, который был смят, а потом расправлен, и с трудом разобрал слова: «…и поэтому на охоту ни в коем случае не ездить, иначе…»

На этом месте листок был оторван. И все-таки отрывок письма, сохранившийся по чистой случайности, говорил о многом. Хельмига, несомненно, кто-то предупреждал, чтобы он не ездил на охоту.

Неожиданно заговорила Хельми:

— Пожалуй, я знаю, от кого Хельмиг мог получить эту записку. — Все повернулись к ней. Хельми на минуту замолчала, потом продолжила: — Это, вероятно, произошло перед тем, как мы сюда приехали. Никто из вас — она обратилась к Шервицу и ко мне — даже и не заметил, как Хельмиг, когда мы к нему приближались, быстро отошел от женщины, с которой стоял у дверей своего дома. У него не было времени ни попрощаться с ней, ни спрятать то, что держал в руке. Весьма правдоподобно, что это письмо он в спешке сунул в карман… Естественно, что в нашем присутствии, когда мы уже ехали на машине, он его прочесть не смог…

Никакой женщины ни я, ни Шервиц не заметили, но это понятно, потому что Шервиц, управляя машиной, искал место, где остановиться, а я раскладывал вещи.

— Прекрасно, — отозвался Усов и понимающе кивнул. — Оказывается, одна женщина может быть внимательнее, чем двое мужчин… Остается лишь выяснить, кто послал предостережение.

Отрывок письма и то, что сказала Хельми, произвели на меня впечатление. Значит, кто-то следил за нами и знал, куда мы едем… Меня удивило, что Усов лишь улыбается, а Рожков невозмутимо записывает что-то в тетрадь.

— Кто проговорился о том, куда мы собирались ехать? — скорее крикнул, чем спросил я.

— Кто? — повторил Шервиц. — Наверно, я. Сказал об этом Хельми, да и в проектном институте, где я работаю, не делал из этого никакой тайны. Зачем?

— Вот тебе и на! — проговорил Курилов. — Со звонком в руке лисицу не поймаешь.

— Разве я мог предположить, что так все обернется? — возразил Шервиц. — И во сне не приснится, что… — Он не договорил. Откуда-то донесся жалобный вой. Хельми вздрогнула, подняла голову и тихо произнесла:

— Говорят, что вой бывает к несчастью…

— Это только для суеверных, — заметил Курилов. — А вам-то чего бояться?

Хельми не ответила, встала и подошла к окну. Мы проводили ее глазами, а когда снова раздался вой, Усов встал и открыл окно.

Надрывный вой ворвался в комнату вместе с холодным дыханием зимы. Прислушиваясь, Усов спросил:

— Это собака? Богданов пожал плечами:

— Вряд ли, скорее волк.

— Да, да, — подтвердил я. — Так воют волки. Только откуда они здесь возьмутся?

— Волка ноги кормят, — заметил лесничий. — Появляются они у нас с севера в начале зимы, задерживаются ненадолго и уходят.

— Почему они так ужасно воют? — испуганно спросила Хельми.

— Вот этого я вам не скажу, — засмеялся Богданов. — Говорят, от голода, но я по опыту знаю, что воет и сытый волк, который только что задрал барана. Может, созывает стаю, может, еще что… Говорят еще, что волки воют на луну, но они воют и когда ночь черна как сажа, а луны нет и в помине. Могильщики убеждены, что волки своим воем поют покойнику колыбельную…

Рожков прервал Богданова:

— Это может относиться и к Хельмигу. Ведь вой раздается в том направлении, где в него стреляли… Волк почуял человеческую кровь на снегу…

— Замолчите ради бога, — вскрикнула Хельми и заткнула уши. — Слышать об этом не могу.

Было неясно, что именно она не может слышать: волчий вой или мрачные предположения.

— Успокойся, Хельми, — заговорил Шервиц. — Я тебя не узнаю. Стоит ли расстраиваться из-за волчьего воя? Не будь суеверной…

И я тоже не узнавал неизменно благоразумную, веселую, мужественную спортсменку, привлекавшую именно теми особенностями, которые отличали ее от многих женщин; всегда хладнокровная, она не была сентиментальной, не делала сцен. Видно, сдают нервы.

— Если бы я только знала… — всхлипнула она.

— Что ты должна была знать? — как можно спокойнее спросил Шервиц. — Прошу тебя, что именно?

— Что? — повторила Хельми как бы про себя, и было видно, что она в растерянности. Шервиц не сводил с нее настороженных глаз, ожидая ответа.

В комнате настала такая тишина, что даже тиканье настенных часов напоминало выстрелы. Бог знает почему, но мы все вместе с инженером ожидали, что скажет Хельми. Ее необычное настроение словно бы передалось и мне. Рожков что-то чиркал на кусочке бумаги. Усов со своей неизменной улыбкой уставился в потолок.

Хельми нервно подернула плечами, махнула рукой, как бы отгоняя назойливую муху, и сказала, обращаясь к Шервицу:

— Могла ли я предположить, что в этом доме или вообще около произойдет несчастье? Ты же сам рассказывал, совсем недавно здесь случилась беда, ведь так, да? Старый господин учитель…

— Прости, но это просто глупо. Никогда не предполагал, что шведы так суеверны, — резко сказал Шервиц.

— Ах да, этот случай с белой сорокой, — заговорил Усов, словно приветствуя такое направление разговора. — Мы получили сообщение из больницы. Очень неприятная история, но насколько мне известно, следствие еще не окончено. А что вы по этому поводу скажете, товарищ Рожков?

— Я хотел побеседовать с пострадавшим, но врачи не разрешили, — был ответ.

— Как себя чувствует ваш отец, товарищ Богданов? — обратился Усов к лесничему, скользнув взглядом по Хельми. Та отвернулась.

— Слава богу, теперь уж значительно лучше, — проговорил лесничий. — Когда я был у него последний раз, он уже сидел в постели и даже сказал несколько слов. Правда, вся голова у него завязана, пока не может двигать челюстью, пьет только бульон через трубочку, но опасность миновала.

— Вы слышите, товарищ Рожков? Он уже может говорить, а мы еще ничего не знаем.

— Хорошо, подождем до утра, — решительно сказал Рожков.

— Вот и прекрасно. А теперь, пожалуй, нам следует побеседовать с лицами, которые присутствовали при несчастье, — заявил Усов, и в его глазах мелькнула хитрость — ведь мы на месте происшествия, свидетели, как говорится, под рукой…

Что ж, все правильно. За этим мы их и звали. Только не думал, что их заинтересует еще и случай с отцом лесничего…

— Недостает двух свидетелей — Блохина и Демидова, — заметил Рожков.

— Не беда, — рассудил Усов. — Послушаем присутствующих, а за Блохиным пошлем. Вы это можете организовать, товарищ Богданов?

— Конечно, сейчас велю запрячь сани, через полчаса он будет здесь. Демидов, правда, еще не вернулся из больницы.

— Вот и прекрасно, — сказал Усов и поднялся. — Вы, товарищ Рожков, побеседуйте о белой сороке, а мы поговорим о пряжке…

С Рожковым остался Богданов, мы перешли в другой конец большой комнаты. Хельми сказала, что плохо себя чувствует, извинилась и ушла к себе.

— Для женщины сегодняшних событий многовато, — сочувственно сказал Шервиц.

— Если еще учесть ее суеверие, то и вовсе удивляться нечему, — добавил Усов и посмотрел на меня.

Я подумал, что его интересует мое мнение, но ошибся. Усов ничего не говорил о пряжке, а перевел разговор на случай с учителем и попросил, чтобы я подробно рассказал все, что с ним связано.

— Мне показалось, что этот несчастный случай расследует ваш коллега, — простодушно заметил я.

— Конечно, расследует, — сказал Усов и, затянувшись из трубки, выпустил облако дыма. — Но это вовсе не значит, что я потерял к нему интерес. Скорее наоборот — очень меня занимают и собака, и патроны, которые вы нашли, — словом все, каждая мелочь.

Я начал рассказывать, и от меня не укрылось, что Усов стал серьезным.

— Найденный патрон у вас с собой? — спросил он, и когда я кивнул, попросил, чтобы я его принес. Затем внимательно его осмотрел, положил на маленький столик, где уже лежала пряжка с обрывком ремня, и что-то записал.

— В наших магазинах таких патронов не достанешь, — заметил он, — это точно. По вашим словам, Хельмиг пользовался такими же. Теперь вспоминаю, что в его сумке мы также нашли какие-то патроны. Сейчас посмотрю, одну минуточку.

Он скоро вернулся, положив на стол две коробочки. В каждой было по десять патронов «Роттвейл» двенадцатого калибра.

— Они? — спросил Усов.

— Да, — подтвердил я. — Но это вовсе не доказывает, что те патроны, которые нашел я, принадлежали именно Хельмигу. Как мне удалось выяснить, ими пользуются на охоте все немецкие специалисты, работающие в Ленинграде. Отличное качество этих патронов знает весь мир.

— Вот и прекрасно, — опять произнес свое любимое слово Усов. — Вы сказали: немецкие специалисты. Среди них много охотников?

— Да, человек десять-двенадцать. Есть и другие, например, американцы и австрийцы, но их меньше. Если допустить, что и они пользуются патронами «Роттвейл», то наберется примерно двадцать охотников.

— Это все?

— Ни в коем случае. Я слышал, что на соревнованиях по стрельбе такими патронами пользуются и некоторые советские участники.

— Надо проверить, — сказал Усов и отложил патроны на стол к другим вещественным доказательствам.

— А какой бы это имело смысл? — поинтересовался Шервиц.

— Необходимо выяснить, сколько у нас за год стреляют патронов фирмы «Роттвейл», — сказал Усов, даже не пытаясь скрыть лукавой улыбки.

Огромное ему надо было иметь терпение, чтобы говорить с нами. Ведь мы, люди основательные, любопытные, своими замечаниями и предположениями, в сущности, хотя и с самыми лучшими намерениями, ему только мешали. И было бы справедливо, если бы кое-кого из нас он, образно говоря, выставил за дверь.

— Странная статистика, — усмехнулся Богданов.

— Именно странности меня и интересуют, — подчеркнул Усов. — Разве не странно, например, что лайка напала именно на Хельмига, — и, повернувшись к Шервицу, продолжал: — Тем более что от вас, гражданин Шервиц, мы знаем, что Хельмиг тут уже был с этим псом на охоте.

— Вполне возможно, что поэтому лайка на него и напала, — заметил Шервиц. — Кто знает, как он с ней обращался.

— И это учтем, — словно про себя добавил Усов. С его лица не сходила улыбка.

В дверь постучали. В комнату вошел Блохин. Он замер на пороге, и было видно, что не ожидал увидеть здесь такое необычное общество.

— Проходите, проходите, — позвал Усов. — Мы как раз вас и ждем, Аркадий Аркадьевич. Должны извиниться, что побеспокоили, но вы нам очень нужны.

— Что ж, если очень… — вздохнул Блохин.

— Да, да, очень нужны, — подтвердил Усов и неожиданно спросил: — в стрельбах участвуете?

— В каких стрельбах? — удивился Блохин.

— Ну, я имею в виду какие-нибудь соревнования, например, стрельбу по мишеням, — спокойно повторил Усов.

— Ах вот что… но почему вы об этом спрашиваете? — непонимающе произнес Блохин.

— Из спортивного интереса.

— Это относится к делу? — чуть раздраженно спросил Блохин.

— К какому делу? — удивился Усов.

— Полагаю, вы меня сюда пригласили не ради спортивного интереса? — сухо ответил Блохин.

— Ошибаетесь. Речь как раз и идет о соревнованиях по спортивной стрельбе, в которых вы участвовали либо как стрелок, либо как зритель. Когда они проходили? — решительным тоном сказал Усов.

— Не помню…

— Жаль, очень жаль. Может быть, все-таки вспомните, хотя бы приблизительно?

— В прошлом году… Летом в Ленинграде, — после некоторого раздумья сказал Блохин.

— Вот и прекрасно. Где именно?

— На стрельбище, само собою, — ответил Блохин.

— Разумеется, — кивнул Усов. — А на котором?

Блохин выпрямился в кресле и нервно заговорил:

— Товарищ начальник, почему вы меня допрашиваете? Я был в Ленинграде лишь несколько раз. Черт знает, как это стрельбище называется…

— Давайте не будем впутывать в игру чертей, Аркадий Аркадьевич, — не сказки рассказываем. А если вам кажется, что вас допрашивают, то посмотрите: нас тут без малого полдюжины, какой же это допрос? Просто непринужденная беседа. Не понимаю, почему вы сердитесь…

В этот момент в комнату вошла Вера Николаевна и позвала ужинать…

После ужина у всех было хорошее настроение, и Усов как бы невзначай спросил Блохина:

— Аркадий Аркадьевич, все-таки не расскажете ли нам, как вы выступили на стрелковых соревнованиях в Ленинграде?

— Не спрашивайте, вымок, как курица.

— Я имею в виду ваши успехи в стрельбе.

— Не было никаких успехов. Я в соревнованиях не участвовал — был лишь зрителем.

— На стрельбище вы и раздобыли патроны, которыми стреляете? — спросил Усов.

Блохин, не скрывая удивления, ответил:

— Конечно. Но это лишь гильзы. Я их собрал там, на стрельбище, а дома снова набил…

— А дождь вам не помешал? Ведь гильзы картонные, — напомнил Усов.

— Дождя тогда еще не было, — не растерялся Блохин.

— Один из таких патронов вы дали Василию Петровичу для рокового выстрела по белой сороке, — напомнил Рожков.

— Да, дал. Ему нужен был патрон двенадцатого калибра.

— Какое у вас ружье? — спросил Усов.

— «Зауэр». Калибр тоже двенадцатый.

— Отличное ружье. Но разве вы не знали, что ваши патроны не годятся для старой берданки?

— Нет, не знал. Просто хотел помочь Василию Петровичу. Думал, что берданка выдержит.

— Как видите, не выдержала, — сказал Усов. — И ответственность за несчастье в таком случае падает на вас, Аркадий Аркадьевич.

— Почему ж? — возразил Блохин. — А остальные? Демидыч тоже кое-что дал…

— Мы лишь расследуем факты, — успокоил Усов. — Все остальное — дело прокурора, как при любом несчастном случае…

— Хотите запугать меня прокурором, товарищ начальник? Никто не докажет, что я был причиной несчастья… Набиваю патроны черным порохом, выдержит любая берданка, даже самая старая… Никакой прокурор не придерется, ручаюсь вам.

Блохин совершенно изменился, его лицо покраснело, он разгорячился, говорил вызывающе. Тогда Усов положил перед ним два патрона и сказал:

— Посмотрите, вот гильза патрона, из которого стреляли по белой сороке, а вот патрон, найденный в лесном сарае. Оба производства одной немецкой фирмы «Роттвейл». Интересно, как мог этот патрон попасть в заброшенный лесной сарай? Что вы об этом думаете?

— Я? — протянул Блохин. — Что я должен сказать?

— Свое мнение. Ведь вы часто бродите по здешним лесам и знаете местных охотников лучше, чем мы. Кто из них мог потерять в сарае такой патрон? Кстати, не были ли и вы там случайно?

Блохин мотнул головой и решительно сказал:

— В сарае я уже год как не был.

— В котором?

— Ну, в том, у Барановской поляны, — ни о чем не подозревая, ответил Блохин.

— А почему вы считаете, товарищ Блохин, что я говорю именно о том сарае? — спросил Усов и усмехнулся.

Блохин изменился в лице и спросил: — Что же вы думаете?

— Думаю, что вы намерены водить нас за нос, Аркадий Аркадьевич, и не понимаю, почему, — не выдержал Богданов. — Ничего нет плохого в том, что у вас есть иностранные патроны, пусть даже немецкие. Вполне можно и потерять один в лесном сарае, Зачем это скрывать?

— Мне нечего скрывать, тем более такую мелочь. Но кто дал право допрашивать меня в присутствии стольких людей, да еще и называть это «беседой»?

— Это уже по моему адресу, — произнес Усов, а я привык отвечать на претензии, если они обоснованы. Придется нашу беседу закончить. Потребуется — пригласим вас и на допрос.

Блохин встал:

— Теперь я могу идти?

— Можете, и надеюсь, впредь будете более приветливым собеседником, Аркадий Аркадьевич, — ответил Усов.

Блохин пожал плечами, коротко попрощался и вышел. Но едва закрылись двери, как раздалось злобное ворчание и болезненный вскрик. Все мы бросились в коридор. Блохин, прижавшись к стене, безуспешно пытался сбросить с себя Дружка, который мертвой хваткой вцепился в его правую руку. Пес рычал, не обращая внимания на удары, которые Блохин наносил ему левой свободной рукой.

— Убью проклятого! — срывающимся голосом кричал Блохин. — Помогите!

Помочь, однако, было нелегко. Дружок висел на руке Блохина, сжимая ее челюстями, как клещами. Я схватил его за ошейник и потянул со всей силой — напрасно. Тут подоспел Богданов с ведром воды и вылил его на беснующегося пса. Это помогло. Дружок разжал зубы, я схватил его, быстро затащил в соседнюю комнату, закрыл дверь и повернул ключ.

Разъяренный, ко мне бросился Блохин. И едва я успел вытащить ключ, как заметил в руках у Блохина пистолет, который он рванул из кармана.

— Пустите меня, я ему покажу! — кричал Блохин.

Из-за дверей слышалось злобное ворчание лайки, такое же ворчание я услышал за собою. Повернувшись, увидел Норда.

— Что, и этот? — зарычал Блохин и, прежде чем я успел ему помешать, ударил сеттера ногой. Пес взвизгнул и так вцепился в ногу Блохина, что тот зашатался и, теряя от злости рассудок, выстрелил… Зазвенело стекло, и наступила тьма: пуля попала в электрическую лампочку. Раньше чем я успел сообразить, что к чему, снова раздался крик, кто-то открыл дверь в кухню, и луч света упал в коридор.

Только тут я понял, что это опять кричал Блохин. Курилов, единственный, кто не потерял присутствия духа, одним махом бросился к Блохину, скрутил ему руки и вырвал пистолет.

— Спокойствие, товарищи! — приказал Усов и добавил Блохину: — Перестаньте стонать, пойдемте, осмотрим руку…

Мой сеттер жалобно скулил. Только тут я обнаружил, что у него окровавлена морда: это Блохин успел пнуть его ногой. Варвар! К счастью, рана была небольшая. Погладив пса, осторожно обмыл рану и отворил дверь. Курилов и Шервиц вошли вместе со мной.

Дружок лежал посреди комнаты и тяжело дышал. Увидев меня, он вильнул хвостом и встал. Виновато склонив голову и прижав уши, приковылял к моим ногам, улегся, вытянул шею, положив голову на передние лапы. Дружок дрожал всем телом, явно ожидая наказания.

Наклонившись, я медленно произнес:

— Что же ты наделал… ты, псина!

Дружок подполз ближе, заскулил и задрожал еще сильнее.

— Марш на место, бесстыдник!

Дружок послушался, встал и, припадая на одну лапу, заковылял в угол.

— Подождите, Рудольф Рудольфович, — заговорил Курилов. — У собаки серьезно повреждена лапа. Откуда это? Раны на теле, понятно, от ударов, но лапа?

Внимательно осмотрев лайку, мы обнаружили, что кончик передней лапы у нее сильно разбит.

— Вот подлец, что наделал! — возмутился Шервиц. — А мы еще удивляемся, почему пес вцепился в руку Блохина. Он наклонился и, изучив Дружка, уточнил диагноз: — Очевидно, он в ярости раздавил ему лапу. Пальцы раздроблены и когти едва держатся.

— Вот почему пес так жалобно скулил… — подвел итог Курилов.

Мы направились в канцелярию, где Вера Николаевна и Рожков перевязывали Блохина. Я сумел сдержать злость, но Шервиц выпалил:

— И вы еще ухаживаете за этим негодяем?.

Видя, что инженер разошелся, Усов незаметно встал перед Блохиным и предостерегающе сказал:

— Злость не ведёт к добру, товарищ. Успокойтесь.

Блохин процедил сквозь зубы:

— Столько шума из-за паршивого пса…

— Будет еще больше! — загремел Курилов.

— Не пугайте, руки коротки, — пробурчал Блохин.

Для темпераментного Курилова это было слишком. Оттолкнув Усова, он подскочил к Блохину, но тут же взял себя в руки, вынул из кармана красную книжечку, подал ее Усову, сказав:

— Я следователь и требую, чтобы вы задержали гражданина Блохина.

Усов выпрямился, внимательно прочитал удостоверение и вернул его Курилову. Наступила тишина. Каждый ждал, что скажет Усов.

— Необходимо письменное распоряжение, — заявил он.

— Совершенно правильно, — оно будет у вас завтра. А пока я требую, чтобы вы взяли от гражданина Блохина подписку о невыезде.

— Это можно, — спокойно сказал Усов и попросил Рожкова принести портфель.

Блохин, казалось, оцепенел. Он стоял, как соляной столб, моргая глазами, словно не веря, что все происходит в действительности. Наконец сказал, тяжело дыша:

— Да что ж это такое, товарищи? Где я нахожусь? Меня, советского гражданина, хотят арестовать из-за какого-то бешеного пса, который едва не оторвал мне руку. Уж не взбесились ли и вы?

— Не волнуйтесь, — снова загремел Курилов. — Вы осмелились стрелять из пистолета в квартире и свободно могли кого-нибудь убить. У вас вообще есть разрешение на ношение оружия?

— Есть, пожалуйста, — снова процедил Блохин и показал разрешение.

— Постараюсь сделать все, чтобы у вас его отобрали. В таких руках пистолет оставлять нельзя, — твердо сказал Курилов.

Блохин переменил тон:

— Никак не возьму в толк, что здесь происходит. Да какое у вас право задерживать честного человека, клеветать на него? Никакой подписки не дам. Неужели тут нет никого, кто бы за меня заступился? Вера Николаевна… Товарищ Богданов…

Лесничий нерешительно стоял в дверях.

— За то, что собака искусала человека, его же и хотят арестовать, — чуть не плача, выговаривал Блохин. — Прошу вас, не допустите этого, ведь вы знаете меня лучше, чем все остальные вместе взятые. Скажите же хоть что-нибудь… Защитите меня от наветов!

Сцена произвела впечатление. Вера Николаевна просительно глянула на супруга и что-то зашептала Усову.

— Да, да, ему нужен медицинский осмотр, — сжалился Усов. — Свезите его… ну, хотя бы к тому фельдшеру.

Усов обратился к Курилову, тот не возражал. Богданов поручился за Блохина. Тетка Настя побежала за лесником, чтобы он запрягал лошадей (Демидыч еще не возвратился) и отвез Блохина. Когда лесник увидел Блохина, он всплеснул руками и сказал:

— Что ты наделал, Аркадий?

— Не спрашивай, — попал между волками, — зло проговорил Блохин и направился к выходу. Мы вернулись в комнату.

— Этот прохвост еще наделает нам хлопот, прежде чем попадет туда, куда ему и следует — за решетку, — раздраженно сказал Курилов.

— Простите, товарищ, — отозвался Рожков, — но у нас для этого нет оснований: стрельба из пистолета может быть квалифицирована как самозащита…

— Хорошо бы, если так, — проговорила Вера Николаевна. — Ведь эти патроны все-таки…

— Тс, тс, — прервал ее Усов. — У вас и стены имеют уши…

Мы обернулись и увидели, что двери комнаты слегка приоткрыты. В тишине, которая наступила после слов Усова, в коридоре отчетливо послышались чьи-то шаги. Я мгновенно прыгнул и распахнул двери. Усов спокойно оставался на месте. Коридор был пустой. Через мгновение в другом его конце скрипнули двери, затем снова все стихло.

Терзаемый подозрениями, я на цыпочках прошел мимо одной двери, за которой слышался приглушенный разговор, и спрятался у лестницы в углу, Соседние двери открылись, и выглянула голова — тетя Настя! Она прислушалась, затем вышла из комнаты, осторожно закрыла дверь и тихонько пошла по коридору в своих домашних шлепанцах. Когда ее шаги стихли, я вернулся к друзьям.

— Что-нибудь видели, Рудольф Рудольфович? — спросил Усов.

— Видел, — ответил я. — Это была тетка Настя.

— Ах, вечно она принюхивается в доме, — проговорил Богданов. — Никак от этого не отвыкнет. Словно кошка…

Я молчал. Не хотелось мне при Шервице говорить, что пронырливая тетка была в комнате у Хельми. Мне и в голову поначалу не пришло, что могла означать их встреча; просто, должно быть, Настя выполнила какую-то просьбу Хельми.

Случай с Блохиным как-то оттеснил на задний план историю, ради которой, собственно, Усов приехал, и, возвращаясь к которой, он сейчас сказал:

— Единственное вещественное доказательство — это пряжка с обрывком ремня. Придется приложить ее к делу… А где же она?

Все бросили взгляд на маленький столик, где только что лежала пряжка, но она исчезла! Усов, как обычно, улыбался — я подозревал, что он единственный видел, куда она пропала; Рожков возмутился:

— Это неслыханная дерзость! Украсть перед носом такую важную вещь… Преступник наверняка имеет в доме сообщника. Что вы скажете, товарищ Богданов?

— Ничего не понимаю… Ведь мы здесь… между своими, — запинаясь, проговорил Богданов. — Может, она куда-нибудь упала…

Рожков махнул рукою:

— Мы не можем рассчитывать на случайность. Придется обыскать комнату, а может быть, и кого-нибудь…

— Это лишнее, — возразил лесничий, но Рожков уже ходил по комнате, отставляя стулья, заглядывая под столы, в углы, отвернул ковер. Усов следил за ним и, наконец, сказал:

— Оставьте, это ничего не даст… Не помните, кто убирал со стола?

— Я с тетей Настей, — ответила Вера Николаевна.

— Найдите тетку, — приказал Усов Рожкову. Тог ушел, и скоро тетя Настя появилась в комнате, а Рожков где-то задержался. Она равнодушно спросила Богданова:

— Что вам угодно?

Вместо Богданова заговорил Усов:

— Что вы убирали с того столика, гражданка Блохина?

— С того маленького? Стаканы с недоеденным компотом, — был спокойный ответ.

— И больше ничего?

— Еще ложечки. Серебряные… Мы их подаем только гостям, — подчеркнула старуха.

— Хорошо, а что еще? Вспомните-ка!

— Что мне вспоминать! Больше ничего не было…

— Тетя Настя, — спросила Вера Николаевна, — не было ли там еще какой-нибудь мелочи?

— Что-нибудь пропало? Такого в нашем доме быть не может, — уверенно сказала старуха.

— Вы правы, такого быть не должно, — заявил Усов и вопросительно посмотрел на Рожкова, который тем временем вернулся. От меня не укрылось, что Рожков сделал едва заметное движение рукой. Усов сказал старухе, что она больше не нужна.

— Товарищ начальник, все-таки я бы хотела знать, почему вы меня сюда позвали? Уж не думаете ли вы, что я что-то украла? — раздраженно спросила она.

— Ничего такого я не сказал, — строго, без обычной приветливости ответил Усов. — Идите, мать, к себе и помните, как говорят: много будешь знать, скоро состаришься…

Тетка Настя что-то проворчала и исчезла за дверью.

— Вы предполагаете, что пряжку взяла она? А товарищ Рожков… он, наверное, проводил обыск на кухне? — вступил в разговор Шервиц.

— Угадали, но это было только начало… — не моргнув, засмеялся Усов. Рожков тихо спросил своего шефа есть ли смысл продолжать обыск?

— Смысл-то есть, вот только результата нет, — сказал начальник. — Эту пряжку легко спрятать и трудно найти. Одно ясно: ее владельцу придется купить новый ремень… — Усов вернулся к своему прежнему спокойному тону.

— Если, конечно, у него нет дома другого, — добавил Шервиц.

Я удивился, почему Усов так быстро прекратил следствие, но вскоре понял, что сама по себе пряжка значила куда меньше, чем тот факт, что она кого-то в доме заинтересовала. Кого? Это и нужно было расследовать…

Рожков дал нам подписать протокол о нападении на Хельмига, и оба представителя органов государственной безопасности собрались к отъезду.

— Сообщение обо всем этом мы, понятно, пошлем в Ленинград, в наше областное управление, — сказал Усов. — И вас туда пригласят. А мы завтра займемся Хельмигом. Это будет крепкий орешек.

— Желаю, чтобы вы его как можно скорее раскололи, — пожелал я.

Едва Усов и Рожков уехали, в комнату вошла тетка Настя и спросила, не хотим ли мы чаю?

— Хоть сполоснете горечь с языка, — добавила она, явно ожидая, как мы к этому отнесемся.

Отозвался только Шервиц. Он поинтересовался, какую горечь она имеет в виду.

— Мало того, что у человека желчь разлилась, — недовольно сказала старуха. — Еще и племянника хотели арестовать. Этот долговязый все задвижки в кухне проверил, будто я злодейка какая. Да еще все спрашивал, что, да как, да почему… И вас замучил…

— А не имеют ли ваши задвижки какую-нибудь связь с попыткой убить Хельмига? — спросил Курилов.

Бабка испуганно выдохнула:

— Боже сохрани, с чего это вы взяли?

— Бог с этим делом не имеет ничего общего. Сказал просто так. — Филипп Филиппович пристально глянул на бабку. Та опустила голову и проворчала:

— Такой солидный человек и делает из старой женщины посмешище. — Затем она повернулась к дверям, добавила: — Сейчас принесу самовар, хотя вы против меня и что-то затеваете. И вышла из комнаты.

Шервиц засмеялся, заметив, что у тетки острый язычок, а Курилов сказал:

— Язык у нее за зубами. Разве вы не поняли?

— Она своенравна, ворчлива, но за все время, что у нас, ни в чем не провинилась. Я могла бы поручиться за ее порядочность, — возразила Вера Николаевна.

— Так-то оно так, — продолжал Богданов, — но мой отец, например, тетю Настю не любит. Он говорит, что у нее и глаза, и язык змеиные.

— Посмотрите-ка, как расходятся мнения… Впрочем, не кажется ли вам, что сейчас полезнее идти спать, ведь завтра рано уезжаем? — закончил Шервиц.

— А как же чай? — спросил Богданов.

— Пусть его попьет с теткой Настей товарищ Курилов, — пошутил Шервиц.

— Избавьте меня от этой радости и побудьте со мной, — обратился ко мне Филипп Филиппович.

— Воля ваша, — торжественно объявил я.

Остались трое: Курилов, Богданов и я. Самовар, который тетка Настя молча поставила на стол, шипел, выпуская клубы пара. Сидели, наслаждаясь чаем с вкусным вареньем.

— Ну, и что вы скажете обо всей этой истории? — первым нарушил молчание Богданов, помешивая ложечкой в стакане. Вопрос был обращен к нам двоим, но я ждал, что скажет Курилов.

— Выводы делать рановато: пока не ясен мотив преступления. Понадобится терпеливое расследование. Одно ясно — загадочное исчезновение пряжки его не облегчит. Не знаю, кто и зачем ее взял, но из всех, кто находится в доме, по-моему, можно подозревать двоих…

— Двоих? — переспросил я, пытаясь сообразить, кого он имеет в виду.

— Первый из них — это инженер Карл Карлович Шервиц.

— Да вы что? — вырвалось у меня. — Это же абсурд!

— Почему же? А что если у него есть основания спрятать пряжку? Кто поручится за то, что в Хельмига стреляли не потому, что тот кому-то стал не нужен, даже опасен? Нельзя забывать, в какой политической ситуации мы живем. Гитлеровцы начинают распускать свои щупальца по всей Европе. В капиталистических странах убийства стали обычными. Не исключено, что нацисты пытаются сделать нечто подобное и в Советском Союзе.

— Нет, нет, все-таки нет! — решительно сказал я. — Знаю Шервица и не верю, что он мог быть причастен хоть к чему-либо подобному. Он не имеет с гитлеровцами ничего общего. Более того, ненавидит их всем сердцем.

— Это звучит достаточно убедительно, — кивнул Курилов. — Тогда остается второе лицо.

Богданов пытливо на него уставился.

— Тетя Настя, — сказал Курилов так тихо, что его слова были едва слышны в монотонном клокоте самовара, в котором догорали последние угольки.

«Настя? Возможно, она или…» Тут мне пришел в голову еще один человек, который был в доме в критический момент.

— А не лесник ли это? Тот, который сюда входил, — предположил я.

— Исключено, — сказал Филипп Филиппович, — ведь он даже не перешагивал порога комнаты.

Богданов согласно закивал. Он может положиться на своих людей. И хотя под тяжестью обстоятельств допускает обоснованность подозрений в отношении тетки Насти, но в глубине души этому все-таки не верит.

— Допустим, что и в самом деле была она, — размышлял он вслух. — Но откуда ей знать, кому принадлежит пряжка?

— Это еще ни о чем не говорит, — возразил Курилов. — Мне решительно кажется, что и начало, и конец этой проклятой истории следует искать у вас, товарищ лесничий, — добавил он. Богданов вздохнул, а Курилов продолжал: — И это вас, согласитесь, кое к чему обязывает.

— К чему?

— Мы, понятно, не можем сейчас перевернуть дом вверх ногами, чтобы найти пряжку. Утром уезжаем и просим нам помочь. Обратите на тетку Настю особое внимание и, главное, предупредите супругу: у нее ведь тетка целый день на глазах. Пусть присмотрится, понаблюдает, и если тетка уйдет, проверьте, туда ли, куда сказала.

— Попытаюсь, но толк вряд ли будет, — заметил Богданов, — впрочем, кто знает…

— Вы все еще сомневаетесь, что помощника убийцы следует искать у вас? — удивился Курилов.

Богданов молчал. Ему было явно не по себе оттого, что кто-то в его доме мог быть причастен к этой неприятной истории…

За окнами в морозной ночи раздался протяжный стон. Одним махом я подскочил к окну. Как назло, в эту минуту и на дворе, и в комнате погас свет, все погрузилось в кромешную тьму. Лишь красный огонек сигареты освещал мне кончики пальцев.

— Черт возьми, что это значит? Зажгите хоть спичку!

Спички лежали на столе, и пока я шарил, пытаясь их найти, зацепил стакан, который упал и разбился. Нервы были так напряжены, что в первое мгновение я даже звон разбитого стекла отнес за счет «неизвестного преступника».

Из лесу снова раздался жалобный стон. В сенях заскулили собаки, одна из них царапала дверь. Хотела к нам…

— Волки? — прошептал Филипп Филиппович.

— Пожалуй, нет, — быстро ответил Богданов и зажег карманный фонарик.

— Кто же тогда?

— Не знаю. Скорее человек…

Он бросился в сени, оттуда послышалось несколько крепких слов, и через минуту в комнате загорелся свет. Вернулся лесничий. Он был разгневан.

— Одна пробка выпала. Не могу понять, почему?

— А что если ей кто-нибудь помог? — предположил Курилов. — Теперь быстро фонари, ружья и — в лес. Слышите, опять стон!

Когда все, казалось, потеряли голову, он один оставался спокоен и действовал рассудительно. Первым из дому выбежал я, за мной спешил Филипп Филиппович (точнее было бы сказать: ковылял), а Богданов остался в сенях: чертыхаясь, он освещал фонариком доску с пробками, пытаясь найти повреждение, потому что на дворе лампочки еще не горели. Забрался на ветхий столик, который при каждом его резком движении качался и скрипел, — чудом не упал. В конце концов, ему удалось навести порядок, и лампочки перед домом снова зажглись. Догнав нас, он был вне себя от злости:

— Теперь начинаю верить, что в моем доме что-то творится! И остальные пробки были вывернуты. Попадись мне только этот негодяй! — грозил он неизвестно кому кулаком.

Собаки выбежали за нами, однако по моему приказу остановились. Мы поспешили туда, где раздавались стоны. Снег скрипел под ногами, и в свете лампочек его крупинки взлетали под нашими быстрыми шагами, как зимние светлячки.

— Смотрите-ка… Там, вон там что-то шевелится, видите? — крикнул Богданов.

Мы ускорили шаги, и, действительно, через минуту в свете карманных фонариков на снегу показался какой-то непонятный темный предмет, который, к нашему удивлению, вдруг раздвоился.

Дружок ворчал, а Норд высоко поднял голову и принюхивался. Тут до нас долетел хрип: «На по-мо-ощь! По-ги-баю, во-о-л-ки…»

Приготовив ружье, я осторожно подался вперед. Остальные рассыпались по сторонам, чтобы улучшить возможности стрельбы и прийти мне на помощь, если понадобится.

Волк! Точно, это он. Подняв ружье, я, однако, не решался выстрелить: вполне мог угодить в лежавшего на снегу. Дерзкий хищник опять к нему приблизился и словно бы слился с ним воедино. Тотчас же снова раздался голос, зовущий на помощь, но только уже более спокойный.

Что за чертовщина?

— Осторожно! — предостерегающе зазвенел голос Богданова. — Не стрелять!

Мы длинными прыжками бросились вперед, и через минуту были возле «несчастного». Каково же было наше изумление, когда мы увидели, что в снегу лежал Демидыч. Он обнимал большого, невесть какой породы пса, которого вполне можно было принять за волка.

— Демидыч, что случилось? — участливо спросил Богданов.

— Ох, батюшка, худо, худо… — заговорил Демидыч, едва ворочая языком. Заслоняясь рукой от света наших фонариков, он пытался встать, но только еще больше увяз в снегу. Мы ему помогли, но едва он встал, как снова упал, чуть не повалив Курилова.

И тут мы поняли: Демидыч крепко пьян!

— Что же случилось? Где лошади? Где ты нализался? — строго выспрашивал Богданов.

— Эх, кони, мои кони, — пьяными слезами заплакал конюх. — Они там, волки их, поди, грызут, а я… Я жив-живешенек… Эх, ма…

— Что ты болтаешь о волках, старый хрыч, — рассердился Богданов. — Ведь собака-то цела, а ее бы в первую очередь разорвали на куски… Говори, куда подевал лошадей?

Демидыч тупо глядел на нас, словно никого не узнавая, качался во все стороны, а потом развел руками:

— Там… там… и там. И нигде иначе… Богданов потерял терпение.

— Хватит. Давайте дотащим его до избы, авось там воскреснет.

Немало пришлось потрудиться, чтобы добраться до дому. Там мы стащили с пьяного возницы огромный мохнатый тулуп, вымыли ему лицо холодной водой и усадили в кресло. Однако толку добиться все равно не удалось. Он зевал, храпел, бормотал чепуху и, в конце концов, заснул.

— Вот наделал делов, — ругался Богданов. — И лошади пропали, и слова из этого пьяницы не выбьешь. Пусть проспится…

— Он не обморозился? — спросил я.

— Какое там! В таком-то тулупе… Пока шел да валялся в снегу, пожалуй, даже вспотел, — заверил лесничий.

Не оставалось ничего другого, как ждать. Мы уселись вокруг стола и решили снова пить чай. Юрий Васильевич пошел на кухню, чтобы самому развести самовар, так как был убежден, что тетка Настя уже спит. Однако она была там, и когда он спросил, почему она полуночничает, пожала плечами и язвительно сказала:

— Когда бодрствуют господа, не спит и прислуга. «Странное дело», — подумал Богданов. Он знал, что старуха обыкновенно ложилась спать с курами, независимо от того, бодрствуют «господа» или нет. «Что-то с ней творится, иначе бы не сидела тут, как сова», — продолжал размышлять лесничий.

Вернувшись, он поделился с нами своими сомнениями.

— Наверное, ей интересно, что тут сегодня происходит, — предположил я.

Филипп Филиппович прищурил левый глаз и кивнул; Юрий Васильевич в растерянности поглаживал бороду, уставившись глазами на дверь. Сидели молча, пока старуха не принесла самовар. Расставляя стаканы, она на нас даже не глянула и лишь вздохнула при виде Демидыча:

— Эк тебя отделали!

— Еще счастье, что его не разорвали волки, — заметил я.

— Волки? — переспросила старуха.

— Вы в этом сомневаетесь? — задал вопрос Курилов.

— Я в этом ничего не понимаю, мое дело заниматься домашним хозяйством, — проворчала тетка Настя, как бы давая понять, что ни о чем другом говорить не хочет.

— Не везде-то в вашем хозяйстве порядок, — сказал Курилов.

— Что же вам не понравилось? — спросила тетка.

— Например, кто-то вывинчивает пробки, и свет гаснет, — ответил Богданов.

— Это меня не касается, — отрезала старуха, загремела посудой и быстро вышла из комнаты.

— Готов побиться об заклад, что у бабки нечиста совесть, — заметил Курилов, принимаясь за чай.

— Что это тут пищит? — с усмешкой сказал Богданов и повернулся.

— Пи-пи-ть, — простонал Демидыч, не открывая глаз.

— Настя, молока, — крикнул лесничий в коридор и обратился к Демидычу: — будет тебе молоко!

— Мо-мо-локо, — зачмокал Демидыч, моргая глазами.

Вошла тетка Настя с крынкой и насмешливо сказала, подавая ее Демидычу:

— Гляньте-ка, гляньте-ка, грудной младенец с усами. Вот тебе молочко.

Демидыч несколькими глотками выпил целый литр, вытер усы и загоготал во все горло. Я пошел закрыть дверь, которую тетка Настя оставила полуоткрытой.

— Ну что, пришел в себя? — спросил Богданов.

— А почему бы и нет, Юрий Васильевич? — удивился Демидыч. Он и впрямь уже чувствовал себя куда лучше.

— Раз голос вернулся, авось и память придет, — заметил Филипп Филиппович.

— Хорош же ты был, — снова сказал Богданов. — Где хоть нализался-то?

— Ну, не то чтобы… Не совсем так. Немного, правда, переложил… Да если Аркадий все наливал и предлагал выпить за мое здоровье, за свое, за твое, да за женушку… Тут и со счета собьешься.

— Хватит, Демидыч! Куда ты девал лошадей? — строго спросил лесничий.

— Лошадей? Ах, да… Никуда их не девал — они сами меня бросили… — Хмель еще не вышел у него из головы… — Думаете, вру?

— Это мы еще увидим. Выкладывай все по порядку, опиши все, что было! — настаивал Богданов.

— Да как же это я буду писать? Глаза старые и вообще… — забормотал Демидыч.

— Я говорю: опиши — значит, расскажи, объясни. Дошло, наконец? — Богданов с трудом сдерживал себя.

— А, это могу. Почему бы и не мог? — торопливо закивал Демидыч. Раскаяние в своем поступке, страх перед лесничим, желание перед ним оправдаться — все это сделало свое дело, но язык двигался плохо, и память все еще по-настоящему не вернулась.

Тем не менее из его сбивчивых рассказов можно было понять, что он вместе с лесником Гаркавиным без приключений доставил Хельмига живым в больницу, а на обратном пути отвез Гаркавина домой и сам, голодный, усталый и замерзший, решил заглянуть к Блохину, который жил неподалеку. Жена Блохина сказала, что Аркадия вызвали к лесничему и предложила ему чаю.

Пока Демидыч блаженствовал за столом, вернулся Блохин, с перевязанной рукой и очень злой. Он велел жене как следует угостить Демидыча перед дорогой. Блохин без конца подливал, а когда Демидыч собрался в путь, вдруг вспомнил, что забыл на складе документы, которые ему будут нужны завтра утром. Почему бы Демидычу не подбросить его за пару верст? Тот, разумеется, согласился, и они поехали. Так как морозило, Блохин вытащил бутылку старки, и Демидыч не нашел в себе силы отказаться…

Вдруг Блохин закричал: «Волки! Слышишь, воют?» Крепко хватившему Демидычу показалось, что и впрямь слышится волчий вой. Пес, которого он по привычке всюду брал с собой, при этом якобы затрясся и заскулил. Блохин взял здоровой рукой вожжи, Демидыч был этому только рад, сам уже править лошадьми не мог. Те будто бы понеслись, как бешеные, потом Демидыча что-то ударило, сани нагнулись, и он из них вылетел. Ударившись головой о мерзлую землю, потерял сознание, а когда пришел в себя, сани были уже далеко, и около него бегал пес.

— Так все-таки ты видел волков? — допытывался Курилов.

— Как же я мог видеть, когда стукнулся башкой и лежал без ума. Не видел… Но они были, Аркадий говорил. А потом… Потом мы с Рексиком от них удирали, петляли, падали, ползли на четвереньках, пока не добрались до дому. Проклятая водка…

— Твое счастье, что не заснул где-нибудь в снегу и не замерз, — сказал Курилов.

Демидыч поднялся и хотел уйти, но я его остановил.

— Еще кое-что…

— Еще? — едва слышно повторил Демидыч.

— Патроны, — сказал я. — Красные, с желтым ободком. Иностранные патроны.

— А-а, — протянул Демидыч. — Ну и что?

— Откуда они у вас?

И опять из долгих и сбивчивых рассказов следовало, что не так давно он подвозил домой Блохина, а когда тот слез, Демидыч увидел в санях, очевидно выроненные им красные патроны. Хотел было вернуться, отдать их Блохину, да раздумал и оставил у себя. В заключение своего рассказа Демидыч неожиданно крикнул:

— Кони, где же мои кони? Искать надо, искать… Эх, ма…

— Вспомнил, наконец, — насмешливо сказал Богданов. — Хорош конюх, ничего не скажешь… Ведь ты даже не знаешь, куда на них Блохин уехал?

— Кони, мои кони… — ныл Демидыч, — волки вас на куски разорвали… А у него пистолет есть. Эх, кони, мои кони…

— Вот, вот, — поддержал его Курилов, — так тебе и надо. Иди-ка лучше спать, да и нам пора.

3

Когда на другой день утром мы садились в машину, окончательно пришедший в себя Демидыч запрягал лошадей, чтобы вместе с Богдановым отправиться на поиски Блохина. Лесничий не забыл одновременно известить об этом Усова.

Наш обратный путь в Ленинград обошелся без приключений. Хельми всю дорогу молчала, а Шервиц сосредоточил внимание на управлении машиной, потому что шоссе местами пересекали снежные заносы и ехать было очень трудно.

Курилов сказал, что он сообщит в соответствующие органы о покушении на убийство, а те быстро свяжутся с Усовым. Для того чтобы предупредить возможные недоразумения, он поручил мне рассказать о прискорбном случае на охоте участникам актива иностранных специалистов, который должен был состояться завтра во Дворце ленинградских инженеров и техников.

Когда я вышел у своего дома, Хельми, едва заметно улыбаясь, молча подала мне руку.

На следующий день утром в моем рабочем кабинете зазвонил телефон. Я взял трубку и только назвал себя, как в ней раздался взволнованный голос Шервица. Он сказал, что должен меня немедленно навестить и, не дождавшись ответа, повесил трубку.

Через несколько минут дверь распахнулась, на пороге появился инженер. Он был очень бледен, на лбу выступил пот. Когда он закрывал за собой двери, было видно, что у него трясутся руки. Вместо приветствия Шервиц слабо махнул рукой, бессильно опустился в кресло и закрыл лицо ладонями.

— Что случилось?

— Нечто ужасное, — шепотом проговорил он, — поглядите…

Шервиц сунул руку в карман и выложил на стол знакомую пряжку.

Кровь бросилась мне в голову: единственная улика преступления была передо мной.

— Где вы это взяли? — крикнул я.

— Вы не поверите… — сдавленно произнес Шервиц.

— Почему же? Скажите сначала, а там…

— У меня язык не поворачивается… Ведь я это нашел… у… Хельми!

Я изумленно всплеснул руками:

— У Хельми?

— Представьте себе. У моей Хельми, — подчеркнул он, и мне показалось, что Шервиц вот-вот заплачет.

— Да расскажите, как же это?

— Да, да, сейчас расскажу, только дайте чего-нибудь выпить, у меня пересохло в горле.

Шервиц несколькими глотками осушил стакан воды и начал рассказывать, как-то понурясь, что совершенно не соответствовало его привычкам. Было видно, что говорить ему тяжело.

По его словам, после нашего возвращения в город Шервиц довез Хельми до ее квартиры и ненадолго там задержался. Она выглядела очень нервной и усталой и случайно уронила на пол дорожный несессер. Шервиц бросился поднять, Хельми его стремительно оттолкнула. Но было уже поздно: среди различных предметов туалета, выпавших из несессера, Шервиц увидел пряжку с оторванным куском ремня.

— Где ты это взяла? — закричал он и схватил Хельми за руку.

Она сделала вид, что ничего не понимает, и лишь болезненно вскрикнула, когда Шервиц крепко стиснул ей запястье. Он повторил вопрос. Хельми упрямо молчала. Для Шервица это было слишком.

— Ты связана с убийцей, — закричал он так, что, наверно, было слышно во всем доме. — Говори, или я позову следователя!

Это помогло. Хельми стала плакать и твердила, что она не виновата. Ночью в охотничьем доме к ней, дескать, пришла старая Настя и упросила ее, чтобы она спрятала пряжку между своими вещами, так как опасалась, что Усов и Рожков проведут в доме обыск. И куда ей девать пряжку, чтобы эти сыщики ничего не нашли? Ведь если ее обнаружат, не поздоровится и ей, и тому, кто потерял пряжку. Настя твердила, что эта пряжка не имеет ничего общего с попыткой убийства — она принадлежит кому-то невиновному, совсем не тому, кого подозревает этот грозный судья (речь, наверно, шла о Курилове). Хельми сжалилась над бабкой и спрятала пряжку в дорожный несессер, рассчитывая ее вернуть, когда все утихнет.

Хельми упрашивала Шервица, чтобы он отдал ей пряжку и обо всем помалкивал.

— Если все так, как утверждает бабка, тебе нечего бояться… — заявил он. — Пряжку не отдам.

И тут Хельми совершенно изменилась. Она бросилась на него и хотела вырвать пряжку, но ей это не удалось. Тогда Шервиц выбежал в прихожую, набросил на себя пальто, а вслед ему летело:

— Беги, беги, ты, большевистский прихвостень, и сюда больше носа не показывай!

Шервица это сразило окончательно. Он и в мыслях не предполагал, что Хельми способна на такое. Постоял минуту в прихожей, чтобы перевести дыхание, хлопнул за собой дверью и ушел навсегда.

— Добрался до дому, — продолжал Шервиц, — выпил три кофе и позвонил вам. Вот и все. Что скажете?

Трудно было сразу ответить, ведь все произошло так неожиданно. Наконец, собравшись с мыслями, я мягко обратился к нему:

— Не вешайте голову, Кард Карлович! Хорошо, что вы обманулись в Хельми сегодня. Хуже, если бы это произошло поздно…

— Что вы хотите этим сказать?

— Она, возможно, знает об убийстве больше, чем мы все вместе взятые… Это значит…

— Это значит… — Шервиц задрожал.

— …что я позвоню Курилову, и мы вместе к нему поедем. Согласны?

— Хорошо, поедем.

Курилов встретил нас на пороге своего кабинета и сразу показал телеграмму.

— Видите, друзья… Блохин исчез. Птичка, которой я хотел обрезать крылья, улетела! Интересно, что скажет наш общий друг Юрий Васильевич Богданов, который так решительно поручился за своего Аркадия? А вы что думаете?

Сообщение Курилова нас ошеломило: никто ничего подобного не ожидал. Куда мог деваться Блохин? Может быть, тогда ночью он куда-нибудь забрался и со злости изрядно выпил? Из размышлений нас вывел Курилов:

— Случилось что-нибудь неприятное? Ведь на Карле Карловиче лица нет…

— Случилось, — коротко ответил я.

— Да, — подтвердил инженер и выложил на стол пряжку.

Курилов даже не пошевелился, но его глаза так расширились, что казалось, он был готов проглотить пряжку вместе с обрывком ремня.

— Где вы это нашли?

Я молча указал на своего друга, который завертелся на стуле и вздохнул.

— Вы носите в канцелярии домашнюю обувь? — не отвечая, спросил Шервиц.

Курилов кивнул, улыбнулся:

— Есть тут какая-нибудь связь с пряжкой?

— Есть, — с горькой иронией сказал Шервиц. — Начиная с сегодняшнего дня я чувствую себя, как стоптанная домашняя туфля. Проще, как дурак.

— Почему? — удивился Курилов.

— Давал водить себя за нос женщине, о которой думал, что она меня любит, — не поднимая глаз проговорил Шервиц.

— Зачем спешить с выводами? А если пряжка связана с вашим огорчением чисто случайно? — Курилов пытливо взглянул на Шервица.

— Вы бы слышали, как она на меня кричала! — ответил инженер, словно воспрянув ото сна, и рассказал всю историю.

Курилов молчал, а когда тишина стала невыносимой, сказал:

— По правде говоря, я убежден, что этот обрывок ремня является звеном в цепи, которую мы нащупали. Разумеется, это мой личный взгляд, и очень может быть, что я импровизирую… Буду с вами, Карл Карлович, откровенным, потому что считаю вас честным человеком. Прошу вас, однако: все должно остаться между нами.

Шервиц встал, подошел к Филиппу Филипповичу и сердечно пожал ему руку. Тот продолжал:

— С моей точки зрения, вся история, которая закончилась — пока — выстрелом в Хельмига, началась в тот день, когда мы отправились в Лобановское лесничество поохотиться на зайцев. Предполагаю, что и затея с медвежьим салом возникла не просто из-за пари на бутылку водки, но преследовала цель помешать нам добраться до дома лесничего. Кому-то наше присутствие в лесах очень мешало.

Инженер замотал головой так, что не было ясно, согласен он или нет. Курилов это заметил и спросил:

— Вы сомневаетесь?

Шервиц поспешно сказал:

— Нет, нет. Просто не понимаю, каким образом вы пришли к таким выводам.

— Судите сами: Рудольф Рудольфович сначала находит лайку в капкане, потом немецкий патрон в заброшенном лесном сарае, и все венчает белая сорока! Не будь этой уважаемой птицы, и я бы не увидел никакой связи между разрозненными, на первый взгляд, событиями, и нам не о чем было бы говорить. Но эта гильза от немецкого патрона…

— Простите, — прервал Шервиц, — но меня больше интересует, что вы думаете о Хельми…

— Знаете, что я вам скажу… — раздраженно начал Курилов, но тут зазвонил телефон. Я не слушал, о чем говорил Курилов, и навострил ухо только тогда, когда было упомянуто имя Блохина. Через минуту Курилов положил трубку, бросил на нас быстрый взгляд и сказал:

— Блохин уехал ночным поездом, билет купил до Москвы. Взял с собой два чемодана и сумку. Это очень похоже на бегство… Придется просить разрешение на арест. Видно, совесть у него нечиста, просто так семью не бросают… Но далеко не уйдет…

Простились мы с Филиппом Филипповичем не совсем успокоенными. Особенно Шервиц. Курилов ничего, собственно, о Хельми не сказал, лишь полуиронично, полусерьезно посоветовал инженеру нести свое горе из-за потери подружки, как легкое перышко колибри.

Казалось, Шервиц глубоко и искренне переживает свой разрыв с Хельми. Однако мысль о том, что любимая женщина ему изменила, в конце концов, вылечила его и от меланхолий, и от привязанности к ней. Спустя некоторое время инженер познакомился с Эрной, необычайно красивой и интересной девушкой, которая увлекла его так, что совершенно вытеснила последние воспоминания о Хельми.

Впервые я встретился с ними в ресторане «Квисисана», где часто бывали иностранцы, приезжавшие в Ленинград, и где Шервиц представил мне свою новую приятельницу. Она была уроженкой Риги, свободно говорила по-немецки и привлекала своей внешностью внимание каждого встречного. Эрна ничем не походила на Хельми. Нежный абрикосовый отлив ее кожи отлично контрастировал с угольными черными волосами, оживлявшими правильный овал симпатичного лица. Выгнутые брови отбрасывали едва заметную тень на светло-синие глаза, которые казались двумя веселыми незабудками. Она была кокетлива и временами напоминала смазливую маленькую девочку. Эрна говорила нежным и звонким голосом. Тотчас же после знакомства она сказала мне:

— На охоту вы больше Карла Карловича не зовите. Я не хочу, чтобы он там снова переживал всякие неприятности. Просто я его не пущу, слышите?

— Что вы знаете об охоте? — удивленно спросил я.

— Ровно столько, чтобы я могла вас об этом просить, — засмеялась она, чмокнув меня в щеку.

Я глянул на Шервица: что скажет он? Но Шервиц лишь пожал плечами, улыбаясь Эрне, как ребенку, который возится с игрушками.

— Вы непримиримый враг охотников? — спросил я.

— Охотников, их привычек, их собак, и… вообще, — решительно сказала Эрна.

— И собак? — удивился я, на этот раз совершенно искренне.

Эрна ясно дала понять, что и охотничьим псам отказывает в своих симпатиях.

— Раз вы прирожденный охотник, любитель собак и вообще… всего, что связано с охотой, я должна удалиться, чтобы мое присутствие не вызвало у вас неприязни, — сказала Эрна.

Шервиц покраснел, Эрна подарила мне одну из своих очаровательных улыбок, и оба стали меня уверять, что все это только шутка. Конечно, шутка, тем не менее я поспешил их покинуть: было неприятно, что Эрна знает о тех событиях.

Постом я пытался поговорить об Эрне с директором ресторана, с которым был хорошо знаком. Он недоуменно развел руками и сказал, что ничего о ней не знает, кроме того, что она несколько раз была здесь с инженером Шервицем.

Над Ленинградом плыли тяжелые зимние тучи, гонимые ветром, который угрожал каждую минуту проткнуть бесформенную пелену и засыпать город белым дождем. Я спешил на заседание президиума актива иностранных специалистов и перед входом столкнулся с Шервицем. Он был вместе с Эрной, которая ответила на мое приветствие еще одной из своих роскошных улыбок (их у нее был целый набор — на разные случаи жизни). Инженер прямо излучал блаженство и у гардероба прошептал мне на ухо:

— Если бы вы знали, как хороша Эрна!

— О чем вы там шушукаетесь, Карлуша? — послышался за нами голос Эрны, которая не пропустила мимо ушей последние слова.

— Это панегирик в вашу честь, — ответил я за своего друга.

— Тогда все в порядке. Пойдемте, — облегченно сказала Эрна, взяв черную большую лакированную сумку, а также кожаную папку для нот, на которой отчетливо виднелся значок золотой арфы.

Мы вошли в салон, где можно было закусить. Отличная кухня привлекала сюда много иностранных специалистов, которые в уютной обстановке проводили здесь вечера. Затем мы отправились на заседание, а Эрна осталась ждать в салоне.

Заседание продолжалось дольше, чем предполагалось, и Шервиц начал нервничать.

— Не могу заставить Эрну ждать так долго, — прошептал он мне за председательским столом: — Я пойду.

И вышел.

После окончания заседания, где, кроме всего прочего, речь шла и о состоянии здоровья Хельмига, я поспешил, как и обещал, в салон. Там нашел Шервица в обществе Эрны и незнакомого мужчины. Это был высокий, внешне холодный человек: глаза стального цвета придавали его лицу выражение особой твердости. Он подал мне руку и представился:

— Инженер, доктор Шеллнер.

Эрна добавила, что господин доктор временно работает советником на судостроительных заводах в Николаеве и Одессе, постоянно живет в Москве, а в Ленинград его привела служебная командировка. Господин доктор пришел на ужин, зная, как здесь хорошо готовят. Примерно через полгода он вернется в Германию, потому что не собирается подписывать новый договор на работу в СССР. Известная немецкая судостроительная компания «Блом и Фосс» требует его возвращения, что вполне понятно, ибо он крупный специалист.

Эти похвалы господин доктор принял как само собой разумеющееся, только едва заметно улыбнулся, бросив взгляд на свои длинные пальцы, на которых блестели дорогие кольца.

Шервиц не пропустил ни слова и лишь нервозно поворачивал бокал с вином. Вероятно, он ревновал Эрну к Шеллнеру.

Слишком разные мы были люди, и общего разговора явно не получалось. Эрна весело болтала, радуясь, что завтра она поедет с Карлушей на отдых в Кавголово — ах, катание на буерах по льду озера, разве это не сказочно? Шервиц лишь вяло поддакивал, хотя я не сомневался, что самым горячим его желанием было побыстрее очутиться вместе с Эрной где-нибудь далеко-далеко. Я лишь молча кивал головой, а Шеллнер все чаще поглядывал на часы.

Эрна щебетала, без конца меняя темы разговора, она так и стреляла глазами то в одного, то в другого; мне показалось все же, что чаще они останавливались на лице Шеллнера. Она дружески взяла его за руку и спросила, так ли долго заседают на собраниях в Москве, как здесь, в Ленинграде. Шеллнер кисло улыбнулся и заявил, что лично он любит точность во всем, в том числе и на заседаниях.

— Видишь, — сказала Эрна и кокетливо надула губы. — Бери пример, Карлуша, а то заседаешь без конца. Сегодня опять заставил меня ждать…

— Этот нагоняй, собственно, заслужил только я, — пришлось сказать мне. — Многое зависит от председателя… Сегодня нас отчасти может извинить то, что программа, действительно, требовала много времени.

— Ах, эти ваши заседания, неужели нельзя без них? — почти с детской наивностью спросила Эрна. — И что же вы такого важного решили?

Шеллнер опять посмотрел на часы, слегка поклонился Эрне и сказал:

— Простите, дорогая леди, что лишаю вас возможности услышать нечто интересное, но я должен идти.

— Ах, какие могут быть извинения, поезд ведь не ждет! У Карла здесь машина, он нас всех, отвезет, — решила Эрна.

Инженер охотно согласился (было очевидно: он рад избавиться от нежеланного гостя), и поскольку я жил неподалеку от вокзала, меня тоже взяли с собой.

Шеллнер галантно нес кожаную папку для нот и в гардеробе помог Эрне одеться, в то время как Шервиц пошел вперед, чтобы завести мотор. У меня возникло впечатление, что доктор уделяет Эрне особое внимание и относится к ней так доверительно, как будто бы они давно знакомы. Надевая зимние сапожки, она подала Шеллнеру свою большую лакированную сумочку. Когда мы выходили, доктор зацепил ремешком, за перила, и сумка упала на мраморную лестницу. Вежливо ее подняв, я удивился, какая она тяжелая. Эрна покраснела, Шеллнер умолял его извинить, даже назвал себя балдой, чем ее очень рассмешил.

На улице было морозно. Эрна тряслась от холода.

— Брр, скорей бы домой, — вздохнула она и села с Шеллнером на заднее сиденье, я — возле Шервица. Скоро мы добрались до вокзала, я хотел попрощаться, но Эрна запротестовала:

— Нет, нет, оставайтесь уж до конца. Проводим доктора вместе.

Нельзя было ей не подчиниться.

Скорый поезд «Красная стрела» отправлялся через шесть минут. Мы быстро пошли по перрону. Как обычно, было много пассажиров, провожающих, хотя часы показывали около полуночи.

Перед пятым вагоном доктор остановился, поставил чемоданчик и подал проводнику свой билет. Кожаную папку со значком золотой арфы он держал под мышкой и поэтому лишь слегка протянул руку на прощанье.

В эту минуту к нам подошли два незнакомых мужчины, поздоровались, и один из них спросил:

— Извините, вы будете Курт Шеллнер?

Доктор был озадачен и сухо спросил:

— Почему это вас интересует?

— По причинам, которые мы вам сообщим позднее, — решительно сказал один из незнакомцев.

— Не задерживайте меня, ваши причины меня не интересуют. Видите, я уезжаю.

— Отъезд придется отложить, — сдержанно возразил другой.

— Это наглость! — взорвался Шеллнер, мгновенно схватил чемоданчик и хотел передать Эрне кожаную папку с золотой арфой.

Кто-то легко отодвинул меня в сторону, проворно взял кожаную папку и встал перед Эрной. Нас окружили весьма серьезные мужчины.

— Товарищ, — тихо сказал один из них, обращаясь ко мне, — если вы хотите стать свидетелем ареста двух подозрительных личностей, которые имеют некоторое касательство к красным патронам фирмы «Роттвейл», то можете остаться.

Мое лицо, очевидно, выразило такое изумление, что незнакомец улыбнулся и добавил:

— Сдается мне, вы удивлены больше, чем предполагал товарищ Курилов.

— Так это он… — прошептал я.

— Да. Завтра позвоните ему, — быстро проговорил незнакомец и отошел к своим коллегам.

Шервиц стоял возле Эрны, жестикулировал руками, пытаясь доказать представителям госбезопасности что-то такое, чего я из-за вокзального шума не расслышал. Я подвинулся к нему ближе. Он схватил меня за руку и зашептал по-немецки: «Ради бога, что происходит? Эти парни вроде собираются увести Эрну».

— У них есть для этого причины… И письменное разрешение тоже, — ответил я.

— Это правда? — переспросил инженер и обратился к мужчине, стоявшему рядом с Эрной: — Разве так можно: просто взять и увести даму… Кто вам дал на это право?

— Я не обязан давать объяснения, — был ответ, — но ради вашего спокойствия могу показать вам письменное разрешение на арест гражданки Эрны Боргерт. Пожалуйста…

Потрясенный защитник очаровательной дамы уставился глазами в отпечатанный типографским способом документ, а когда внимательно прочитал, схватился за голову:

— Боже, Эрна, что ты наделала…

— Пожалуйста, возьмите себя в руки, — сказал один из работников безопасности. — Попрощайтесь со своей дамой…

Тем временем Шеллнер кричал:

— Вы не имеете права меня арестовывать. Я подданный немецкого рейха…

В гневе и бессильной злобе он выражался по-немецки, и мало кто из прохожих его понимал. Сообразив, наконец, это, он выпрямился, поправил галстук и промычал:

— Это вам дорого обойдется!

Эрна стояла как вкопанная. Губы у нее были плотно сжаты, и когда Шервиц хотел ее поцеловать, она уклонилась, сказав с досадой:

— Оставь, я не люблю сцен…

И медленно пошла к выходу в сопровождении двух молодых мужчин. За ней, окруженный четырьмя сотрудниками госбезопасности, размеренно вышагивал Шеллнер. Он высоко поднял голову и смотрел вверх, как будто бы ничего не хотел вокруг себя видеть.

«Красная стрела» ушла, а Шервиц все еще стоял без движения. Невидящими глазами он уставился на выход из вокзала, в котором исчезла Эрна. Я глянул — в глазах у него были слезы. Я пытался его успокоить:

— Не расстраивайтесь, друг. Кто знает, что у этой женщины на душе…

— Мне кажется, в первую очередь я, — сокрушенно сказал он.

— Вряд ли это облегчит ей совесть… Взбодритесь, вы же мужчина…

— Поймите, я ее любил, как…

— Как Хельми? — прервал я. Инженер весь затрясся:

— Зачем вы о ней? Эрна совсем другая…

— Пойдемте-ка, — предложил я. — Об этом мне расскажете дома. Не стоит говорить о таких делах при шуме поездов.

Скоро мы были у меня на квартире. Шервиц опустился в кресло и не мог произнести ни слова. Он разглядывал бокал с вином, который держал в руках, затем отпил из него и, вздохнув, спросил:

— Что вы вообще об этом думаете?

— Наконец узнаем, кто стрелял в Хельмига:

— Да вы… Не хотите ли вы сказать, что это сделала Эрна с Шеллнером?

— Нет… но, может быть, она имеет отношение ко всей истории.

Это для моего гостя было слишком. Он вскочил, чудом не перевернув бутылку с бокалами, и закричал:

— Бессмыслица! Эрна не может иметь ничего общего с преступниками. Она такая нежная…

— Успокойтесь и пораскиньте мозгами: почему же тогда ее арестовали?

— Почему? — повторил он в растерянности. — Возможно, из-за чего-нибудь совсем другого. Может, это ошибка… Или просто подозрение… Они ведь знают: Эрна связана с немцами…

Шервиц был настолько расстроен, что я не полагал удобным сообщить ему, что сам узнал на вокзале. Поэтому я перевел разговор на другие темы. Спросил, как он с Эрной познакомился и как мог так быстро в нее влюбиться «по уши».

— Надо ее знать, чтобы это понять. Как я с ней познакомился? Весьма прозаически. Вы знаете, я иногда хожу на вечера, которые устраивает немецкий консул. Люблю хорошее пиво, которое там подают, ничто другое на этих вечерах меня не интересует. На одном из таких «пивных» вечеров меня с Эрной познакомил Курт фон Лотнер. Не уверен, что вы его знаете. По общему мнению, это выдающийся специалист по строительству кораблей. Не знаю, где он работает. В Ленинграде задерживается самое большее на две недели для консультаций на здешних заводах. Потом снова уезжает в Москву или куда-нибудь еще. Человек он очень корректный и фанатичный любитель музыки. Все время проводит на концертах и в опере…

— Эрна тоже? — спросил я, вспомнив ее кожаную папку с золотой арфой.

— Вот этого не знаю, — протянул Карл Карлович, словно что-то припоминая: — А почему вы спрашиваете?

— У нее была папка для нот с арфой.

— Сегодня я видел у нее эту папку впервые.

— Вам не кажется, что Шеллнер взял ее от Эрны и хотел увезти с собой?

— Этого я не понял.

— Но эта папка была первым, что заинтересовало тех парней, — заметил я. — Кто знает, что в ней было…

О том, что было в этой папке, я узнал от Курилова, которого навестил на следующий день.

«…Объект ОС 127 виден плохо, сделайте новый снимок».

«Это может привлечь внимание. Странно, что нашему человеку необходимые снимки не удались».

«Не удивляйтесь и повторите снимок. Вы же охотник, небольшая прогулка в лее вам не помешает».

«Хорошо. Буду рад совершить эту прогулку вместе с вами. Чтобы эффект был полным, возьмем с собой охотничью собаку…»

Курилов замолк, ожидая, что скажу я. Ничего не понимая, я тоже молчал, потом высказал предположение:

— Если это имеет какую-то связь с нашей историей, то, вероятно, могло быть ее прологом…

— Да, да, но события уже разыгрались, посмотрите, — с улыбкой поправил меня Филипп Филиппович. Он открыл ящик стола и вынул… кожаную папку со значком золотой арфы.

— Откуда это у вас? — удивился я.

Курилов снисходительно наклонил голову, как учитель после плохого ответа ученика:

— Служебные обязанности… но предполагаю, что эта «нотная» папка и вас заинтересует.

Открыв папку, я увидел множество фотографий, чертежей, планов разных строящихся объектов, мостов, перекрестков шоссе… Курилов взял в руки один снимок:

— Узнаете?

Это был снимок сарая, куда меня привела лайка. Рядом с сараем был нарисован план дорог с указанием направлений и примечание: «место для ночлега». Кто бы мог подумать, что лесной сарай, в котором, на первый взгляд, лишь хранили сено, служит кому-то местом для ночлега!

Я молча указал на текст, Курилов кивнул и сказал:

— Мы решили тщательно осмотреть сарай. Денька через два будем знать, что в нем. Поскольку вам знаком этот сарай, пригласим вас свидетелем на будущий судебный процесс…

— У вас уже есть все авторы этих «нот»? — усомнился я.

— Почти, почти, — забубнил Курилов. — Недостает лишь нескольких, тогда весь «оркестр» будет в сборе.

— Оркестр? — переспросил я. — Неужели «музыкантов» столь много?

— Чему же удивляться? Ведь кое-кого вы уже знаете.

— Не могли бы вы их назвать, заодно объяснив роль, которую каждый играл в этом «концерте»? — предложил я.

Курилов на мгновение задумался, затем улыбнулся:

— Попробуйте-ка, хоть на минуту поставить себя в мое малозавидное положение и сами оцените каждого из «музыкантов»! Учтите при этом, что именно вы и начали первым распутывать всю историю.

— Но вы же знаете о ней куда больше, чем я…

— Вы охотник, — не без лукавства проговорил Филипп Филиппович, — вы умеете преследовать зверя без всяких профессиональных криминалистических хитростей. Послушаю вас с удовольствием. — Он поудобнее уселся в кресле и закурил сигарету.

— Придется начать с конца, — сказал я, — потому что лишь папка с «нотами» помогла понять, о чем, собственно, шла речь.

— Это облегчает вашу задачу, у нас такого преимущества не было.

— Зато было сто других, — нашелся я. — У вас много сотрудников и всяких других возможностей…

— А как же иначе? — засмеялся Курилов и добавил серьезно: — Каждый гражданин обязан быть бдительным, тем более если он охотник. Почему бы и ему не выследить какую-нибудь тварь, в данном случае двуногую. Ведь так?

— Почти, почти, — повторил я тоном Курилова. Он опять засмеялся:

— Годится… с удовольствием вас послушаю.

— Этот Блохин… — неуверенно начал я.

— А хотели начать с конца, — заметил Курилов.

— Неудобно снимать рубашку раньше, чем пальто, — опять нашелся я.

— Что же, ваша правда, — рассмеялся Курилов. — Это и на самом деле неудобно.

Его хорошее настроение меня вдохновило, и я спокойно начал:

— Все, что связано с Блохиным, — история с медвежьим салом, немецкие патроны, случай с лайкой, его сомнительное знакомство с Хельмигом — позволяет мне сделать вывод, что этот человек стал изменником родины и активно включился в преступную деятельность. Он организовывал фотографирование важных строек в пограничных лесах, был проводником Хельмига и его компаньона. Фотоснимки, рисунки и записи в «нотной» папке доказывают, что страстный «фотолюбитель» Блохин либо делал их сам, либо кому-то помогал. Ведь ясно, что только отличный знаток местности мог собрать воедино столь основательный материал, годный для подробной карты. Одно только остается для меня загадкой: почему и каким образом в той глухомани он сумел войти в связь с немцами…

— Все? — поднял голову Курилов.

— В общих чертах, да.

— Я ждал от вас большего. Придется мне завершить расстановку сетей, в которые попал хищник.

— Попал? Скорее: попадет, — заметил я.

— Будьте спокойны. Блохин в них запутается очень скоро, — уверенно сказал Курилов и продолжал: — Разумеется, я не всевидец, такой стреляный воробей, как он, сумеет спрятаться в самой незаметной щели… Целых три недели мы рылись в его прошлом, жаль, раньше оно никого не заинтересовало. Это была нелегкая, но не напрасная работа. Нам удалось, например, выяснить, что Блохин вовсе никакой и не Блохин. Если бы об этом узнали в лесном поселке, то, конечно, не поверили бы. Как так, Аркадий Аркадьевич вовсе не Аркадий Аркадьевич? Быть того не может! Оказывается, может. Его отец прежде был крупным торговцем леса, и Аркадий учился в Петрограде. Отец не жалел денег, парень развлекался, бездельничал и не доучился. Сразу же после начала мировой войны был призван в царскую армию и объявился только в 1928 году. Его отец после Великой Октябрьской революции эмигрировал в Латвию, в Ригу, о чем мы знали и раньше. А сын… Он приехал, когда жизнь деревни становилась на новые рельсы. И не один приехал, а с тетей Настей, которая стала домашней хозяйкой. Помогал местному Совету организовывать колхозы. Отец был крупным торговцем? Но, позвольте, он с ним давно разошелся?! Сын активно сотрудничает с новой властью, почему он должен отвечать за отца? Так или примерно так он отвечал на недоуменные вопросы…

— Кто же, собственно, этот Блохин? — спросил я.

— Еще неделю назад я бы, пожалуй, не смог вам ответить, — признался Курилов. — Это племянник старого Блохина, Герман Крюгер, сын его сестры, которая вышла замуж за владельца рыбного магазина в Риге. Он настолько похож на двоюродного братца, что мог себя свободно за него выдавать, втерся в доверие местных жителей, а позднее там и женился.

— Нет ли здесь какой-нибудь путаницы? — вмешался я. — Ведь тетя Настя до замужества носила фамилию Крюгер.

— Никакой путаницы, — возразил Курилов, — просто нас ввели в заблуждение. Тетка Настя заполняла анкеты, как хотела, точнее сказать, как ей было приказано. Из архива, который случайно сохранился, узнали, что она является женой дяди этого фальшивого Аркадия, то есть его тетей, и, естественно, потому носила фамилию Крюгер.

— Ничего себе, семейное древо, — заметил я. — И все-таки непонятно, почему эта пара обосновалась в далекой деревушке под фальшивыми именами еще в 1928 году? Ведь там тогда ничего интересного не было.

— Вы забываете, что речь идет о пограничной полосе, — пояснил Курилов. — Там уже давно свили гнездо агенты и резиденты капиталистических разведок. Не исключено, что у нашей двоицы было какое-то задание, а для начала она должна была втереться в доверие.

— Гм, выходит, по-вашему, они торчали там целых семь лет, дожидаясь своего часа? — засомневался я. — А разве эта папка для «нот» не служит доказательством того, что «Блохин» весьма активно работал на вражескую разведку?

— Сейчас — да. А раньше? У нас есть опыт, Рудольф Рудольфович. Этот опыт говорит, что шпионские центры могут глубоко законсервировать своих агентов на долгие годы.

— Что ж, вам и карты в руки, — согласился я.

— И неплохие карты, — засмеялся Курилов. — Они не говорят, что речь идет обязательно о гитлеровских агентах. Есть у немцев немало любознательных соперников. Например, за каналом…

— Вы имеете в виду англичан?

— Именно, — кивнул он. — Они охотно используют прибалтийских немцев, которые работают на своих германских хозяев. Видите ли, против первого социалистического государства рука об руку борются все империалисты, хотя их интересы порой и расходятся. Именно так произошло и в нашем случае. Например, удалось установить, что отец фальшивого Блохина был мелким судовладельцем, которого перед мировой войной протежировала крупная гамбургская компания «Хапаг». Во время войны он потерял одно из своих судов, после возникновения самостоятельной Латвии его взяли на службу англичане, в частности, белфастская судостроительная фирма «Герланд и Вольф» и судовладельческая компания «Ивертон», которые тесно связаны с «Интелидженс сервис». Герман, сын старого Крюгера, то есть наш фальшивый Аркадий Блохин, служил в войсках белогвардейского генерала Юденича, а потом перешел к английским интервентам, которые высадились в Мурманске. После победы Красной Армии Герман жил в столице Латвии — Риге, которая стала местом сборища всевозможных «бывших» людей из царской России. О том, что он там делал, точно неизвестно. Работал якобы в фирме своего отца, а когда тот в 1925 году умер, он промотал все наследство. Его тетя — Настя — уже в 1924 году приехала в Энгельс, главный город республики Немцев Поволжья, что по тем временам было очень просто: у нее там нашлись знакомые. Но уже тогда ее приезд преследовал вполне определенные цели. Тетя Настя происходит из состоятельной немецкой семьи. В старом Петрограде этой семье принадлежала большая ювелирная фирма, которая была даже привилегированным поставщиком «его величества»… Понятно, что после Октябрьской революции фирма перестала существовать. Ее владелец сумел вовремя собрать чемоданы и убежал в Латвию. В Петрограде он оставил очень способного и преданного «своего» человека, потому что считал, что власть рабочих и крестьян в России не удержится. А в том, что этот человек в течение семнадцати или восемнадцати лет оставался верным слугой своего господина, мы могли убедиться…

Курилов, подчеркнув последнее предложение, так выразительно на меня посмотрел, что я повторил:

— Могли… Значит, я также? Курилов засмеялся:

— Живое доказательство — у вас дома.

— У меня дома? — удивился я.

— Если, конечно, не на прогулке… — лукаво улыбнулся Филипп Филиппович.

Кажется, я начал догадываться:

— Дружок?

— Разумеется. Нам удалось найти его хозяина, очень помог в этом товарищ Усов. Он выспросил всех служащих железнодорожной станции Лобаново, один из них оказался полезным. Он с детства немного знает немецкий. Когда он услышал незнакомцев говоривших по-немецки, — по одежде это были два ленинградца и один местный, железнодорожник его не узнал, но мы догадались, что это был Блохин, — ему представился случай убедиться, что кое-что, в немецком языке од понимает. Ленинградцы уезжали и требовали от того местного, который здесь оставался, чтобы он во что бы то ни стало нашел какую-то лайку, при этом несколько раз было произнесено имя Риго. Очевидно, так звали пса. Начали поиск в Ленинграде. Безрезультатно. В обществе владельцев чистокровных охотничьих собак под этим именем было зарегистрировано три пса, но все оказались легавыми. Тут нам помог председатель секции владельцев лаек. Когда он услышал, что речь идет о чистокровной лайке, то высказал предположение, что она происходит из Карелии. Задали мы работы нашим органам в Петрозаводске! И вот, пожалуйста: через неделю был найден первый хозяин; три года назад лайка участвовала на Всекарельской выставке охотничьих собак и получила серебряную медаль. Но ее хозяин заболел, охотиться уже не мог и с тяжелым сердцем расстался с лайкой, продав ее новому хозяину, который сейчас живет в Ленинграде. Его фамилия Купфер. Это он дал лайку на время Хельмигу.

— Значит, хозяин моего Дружка нашелся. Что с ним?

— Мы его задержали, — был ответ.

— Того, что он дал лайку, достаточно, чтобы попасть за решетку?

— Вы это серьезно? — спросил задетый за живое Курилов.

— Серьезно, — смущенно ответил я.

— Вас извиняет лишь то, что вы ничего не знаете из того, что натворил господин Купфер. Было бы преступным оставлять его на свободе…

— Ах, так, — протянул я. — Тогда другое дело.

— Если говорить коротко, — продолжал Курилов, — то Купфер дал Хельмигу лайку, когда тот вместе с Шеллнером отправился в Лобановское лесничество за снимками определенных объектов, которые приготовил Блохин. Они ехали как охотники, и Крюгер-Блохин — будем его в дальнейшем называть, как привыкли, Блохиным — их ждал на вокзале. Он их и отвез к себе домой, однако на ночлег из-за осторожности не оставил. Они спали в лесном сарае, обронили там патрон и утром вышли пополнить свое собрание фотографий. О том, что было дальше, вам известно больше, чем кому-либо.

— Подождите, — забормотал я, — разумеется, я не знал, что сообщником Хельмига был Шеллнер. Но я и теперь не понимаю, почему он потом отдал снимки Хельмигу и как они попали в руки Эрны?

— Хельмиг, возможно, хороший фотограф, но техническую часть он поручил Купферу, который проявил снимки и сделал из всей серии тот альбом.

— Но почему же этот альбом попал в руки Эрны? — настаивал я.

— Вам бы все на блюдечке подать, — засмеялся Курилов.

— Ничего не хочу сказать плохого, Филипп Филиппович, но сдается мне, что это вы теперь так здорово все знаете, а ведь Блохин довольно долго делал, что ему заблагорассудится, и не будь красного патрона и белой сороки, вам бы тоже захотелось, чтобы все принесли на блюдечке…

На лбу у Курилова появились четыре морщины — верный признак того, что он сердится. Я ожидал, что он взорвется, но нет, ничего. Постепенно его лоб разгладился, рот растянулся в улыбку, и он проговорил почти нежно:

— Вы хотите сказать, что мы только сейчас поумнели, а до этого были как слепые котята? Что же, мы, действительно, кое в чем виноваты. Но зато поработали здорово. То, что мы сегодня знаем, — результат сложного и упорного расследования, которое продолжалось без малого месяц. Несколько птичек попало в клетку, и каждая из них кое-что прочирикала. У нас неплохой музыкальный слух, так что фальшивую ноту уловим…

Зазвонил телефон, и Курилов довольно долго слушал. По выражению его лица я не мог понять, кто звонит. Только один раз он закрыл рукой трубку и тихо спросил:

— Вы знаете, Рудольф Рудольфович, некоего Стернада?

— Стрнада? — догадался я и, когда Курилов кивнул, добавил: — Да, я знаю Богуслава Стрнада, чешского мастера стекла. Он сейчас устанавливает оборудование на заводе «Красная горка». Это солидный человек, очень хороший специалист и, на мой взгляд, заслуживает доверия. Он иногда приходит на заседание актива иностранных специалистов. Я дважды был с ним на охоте…

Курилов понимающе кивнул, затем минуту послушал и, наконец, сказал в трубку:

— Хорошо, приезжайте прямо ко мне. Да, да… Я — следователь… Пожалуйста, как можно скорее…

— На ловца и зверь бежит, — несколько возбужденно проговорил он, хрустнул пальцами, его лицо приобрело только ему свойственное выражение — широкая улыбка возле губ: — Этот Стернад сам настоящий следователь! Говорят, что у чехов крепкие головы, но при этом забывают о их знаменитом чутье…

— Это сугубо индивидуальное качество, — поправил я.

— Возможно, но найдите мне человека более догадливого, чем этот чешский мастер… Он звонил вам, и ему сказали, куда вы ушли. Он хотел посоветоваться с вами. Однако, как вы слышали, я ему сказал, что я тоже человек не безответственный. Так вы не возражаете?

— Еще бы!

— Вот о чем, собственно, идет речь: в Ленинградском торговом порту сейчас грузят железо на голландский пароход для одной Роттердамской фирмы. Во время шторма где-то около острова Готланд в Балтийском море он столкнулся со шведским грузовым судном. Никто не пострадал, но мачта упала на капитанский мостик и повредила некоторые навигационные приборы. Чтобы их отремонтировать, потребовалось специальное стекло. Тогда и был приглашен ваш Стернад (опять это лишнее «е», потому что русские никак не могут себе представить слово с четырьмя согласными подряд). Вместе с ним были два наших монтера. Во время работы Стернад услышал любопытный разговор. Какой-то долговязый тип — он может его подробно описать — по-немецки договаривался с помощником капитана о том, что, когда судно выйдет в море, доставит на борт человека, который пострадал от неудачного выстрела на охоте. Помощник капитана кивнул головой в знак согласия, а увидев на мостике рабочих, указал на них взглядом. Тогда долговязый что-то забормотал и быстро удалился. Вот и все. Поскольку Стернад знает вас как страстного охотника и председателя актива иностранных специалистов, он хотел спросить, не слышали ли вы о каком-нибудь несчастном случае на охоте, из-за которого кто-нибудь хотел бы, незаметно покинуть Ленинград.

— Он не ошибся адресом. Мы с вами знаем такого человека.

— Я того же мнения. Давайте подождем Стернада, тогда и подумаем, что делать дальше, — решил Курилов.

— А пока вернемся к Купферу, — предложил я, горя желанием узнать подробности.

— Арест Купфера окончательно решили материалы, которые мы нашли при обыске квартиры его очаровательной племянницы… Кстати, как она вам понравилась?

Я вопросительно глянул на своего собеседника:

— Откуда бы мне ее знать?

— Но, но, припомните… Глаза голубые, как незабудки, кожа цвета зрелых абрикосов и волосы — только воронье бывает таким черным-черным… Догадываетесь?

Я вытаращил глаза. Его описание точь-в-точь напоминало последнюю подружку Шервица — Эрну.

— Вы имеете в виду Эрну… Эрну Боргерт?

— Конечно. Она и есть племянница Купфера. Во время обыска у нее дома мы обнаружили приспособления для производства микрофильмов. Кроме того, в кадушке, где росла великолепная пальма, нашли старенькую коробку, а в ней карманные часики, которые, на первый взгляд, ничем не отличались от обычных. Между тем это особые, шифровальные часы, используемые, главным образом, английскими разведчиками. Они дают возможность зашифровывать целые письма, которые, в свою очередь, можно расшифровать опять-таки с помощью тех же «часиков». Стоит только неосторожно нажать кнопку, и всё тонкое приспособление будет мгновенно уничтожено. В квартире также обнаружен радиоприемник, который можно настроить на ультракороткие волны. В продаже такие не встречаются.

Эрна заявила, что все эти удивительные вещи принадлежат ей — их ей преподнесли в дар различные джентльмены. Она этими вещами, дескать, пользуется сама, так как принимает участие в рационализаторском движении на заводе, где работает чертежницей в конструкторском бюро. Конечно, неуклюжей выдумке милой красавицы мы не поверили. Она упорно отводила подозрение от своего дяди, но он ее выдал сам. Об аресте Эрны Купфер не догадывался, предполагая, что она, как и собиралась, уехала с Шервицем отдыхать в Кавголово.

За квартирой было установлено наблюдение. Через два дня на рассвете появился Купфер. У него оказался ключ от квартиры, но наши сотрудники были начеку, и птичка попала в клетку. Купфер настроил приемник на ультракороткие волны и слушал морзянку. Когда мы вошли, он не успел выключить приемник, но проявил, к сожалению, такое присутствие духа, что мгновенно проглотил листок бумаги с записью, которую до этого делал… Он и сегодня продолжает утверждать, что ни о чем ведать не ведает, что просто зашел к племяннице, которую не видел два дня, и случайно поймал какую-то станцию. Поскольку он радиолюбитель, его заинтересовало, что передает станция… При обыске в камине обнаружен бумажный обрывок. Очевидно, Эрна хотела его сжечь, но забыла. Вчера нашим специалистам удалось расшифровать часть записей. Из них становится ясно, что…

Рассказ Курилова был нарушен стуком в дверь. Через минуту в комнату пружинистым шагом вошел мужчина, который сразу же привлекал внимание своим энергичным и умным лицом. Ему могло быть за сорок, хотя выглядел он моложе. Едва он заговорил, сразу стало ясно, что это иностранец. Зная, что в русском языке ударение не обязательно стоит в начале или в конце слова, он делал его весьма произвольно; если не мог подобрать слов, просто приспосабливал чешские, давая им русские окончания.

Таков уж он был, Богуслав Стрнад.

Поздоровавшись, я представил его Курилову. Усевшись в кресло, Стрнад сразу же сказал, что очень спешит. Он ушел под предлогом, что ему нужно кое-что проверить, и вернуться на пароход он должен как можно скорее. Капитан нервничает — ремонт, по его мнению, идет медленно — и постоянно напоминает, что каждый день простоя в порту обходится фирме слишком дорого.

— Понимаю вас, господин Стернад, — кивнул Курилов, — и не хочу, чтобы у вас были неприятности на работе. Коротко говоря: вы можете описать того человека, который пришел на судно и договаривался с помощником капитана о «черном» пассажире?

— С точностью до одной сотой, — был ответ.

— Вот что значит технический специалист, — засмеялся Курилов. — Тем лучше.

— Я люблю точность по привычке, хотя, разумеется, не знаю, зачем вам нужно точное описание этого человека.

Затем он обрисовал его, не забыв упомянуть, какие у него зубы, руки, уши, ботинки, даже галстук. И все-таки нам это никого не напоминало. Курилов ничего не сказал и, записав все с педантичной основательностью, спросил мастера, не смог ли бы он взять с собой на судно одного помощника.

— Зачем? — удивился Стрнад. — Мне вполне хватит моих двух монтеров. К полтретьему все сделаем сами… — Но в конце концов догадавшись, на что намекал Курилов, нерешительно добавил: — разве что…

— Вот именно, — обрадовался Курилов. — Разве что… У нас очень способный «монтер».

— Понимаю. Но что скажут на заводе?

— Об этом не беспокойтесь. Одну минуточку… Курилов быстро вышел и очень скоро вернулся со своим «монтером». Это был невысокий, невзрачный на вид мужчина в очках, за которыми едва виднелись глаза. Такой не привлечет особого внимания.

Товарищ Максимов, — представил его Курилов. — Он в курсе дела, а о том, как должен помогать вам на судне, вы расскажете ему по пути. Времени в обрез, мы отвезем вас на машине… С руководством вашего предприятия все согласовано.

Стрнад в знак согласия слегка поклонился, подмигнул мне и сказал вполголоса по-чешски:

— Попал я, как кур во щи…

Курилов приставил к уху ладонь, как будто бы хотел показать, что плохо слышит, и, улыбаясь, заметил:

— Не понимаю по-чешски, но, кажется, наше предложение не вызывает у вас восторга, товарищ Стернад…

— Вы как в воду смотрели, — признался Стрнад. — Но, как говорил Швейк, чему быть, того не миновать.

— Тогда считайте его своим патроном, — засмеялся я.

— На этот раз пусть им лучше будет товарищ Максимов, — шутливо возразил Курилов на прощанье.

Они ушли, и мы немного помолчали. Опять зазвонил телефон. Курилов взял трубку и довольно долго не отрывался от нее, порой коротко бросая свое: «хорошо» или «ладно». Я догадался, с кем он говорит. Положив трубку, Курилов повернулся ко мне и чуть ли не торжественно сказал:

— Сейчас мне сообщили результат осмотра лесного сарая. Под ним оказался подвал. Вы спали, Рудольф Рудольфович, над настоящим кладом. Судите сами: рядом со старыми позолоченными или даже золотыми иконами там были различные кубки, кадильницы, кропильницы, подсвечники, другая церковная утварь. Окованный сундучок пока не удалось открыть… Все это, вероятно, принадлежало богатому монастырю, который находится неподалеку. Монахи спрятали сюда самые ценные вещи, надеясь позднее их забрать. Несколько лет назад монастырь был закрыт, в нем сейчас разместилось сельскохозяйственное училище.

Возможно, что Блохин-Крюгер был «сторожем» этого склада и использовал его также для того, чтобы прятать «своих» людей. Там же нашли консервы, вине, кое-какую одежду и даже три кровати. Вход в подвал был хорошо замаскирован. Наши сотрудники искали его полдня. Очень может быть, что сарай давно служит своеобразным хранилищем, и кто знает, сколько сокровищ уже утекло за границу! Как видите, наша история растет, так сказать, и вширь, и вглубь. А ведь все началось с голодной, усталой, хромой лайки и патрона «Роттвейл», которые вы нашли… Сегодня мы до утра изучали шифр Купфера.

— Ну, и каков результат?

— Поразительный, хотя удалось выяснить не все, Теперь, когда известны результаты осмотра лесного сарая, многое становится яснее.

Курилов встал, открыл сейф и вынул из него пару бумажных листов, густо исписанных буквами и цифрами. Затем разложил на столе несколько узких бумажных полосок, кивнул на них и сказал:

— Вот начало сообщения, найденного в камине у Эрны Боргерт. Не сомневаюсь, что эту красавицу специально познакомили с Шервицем. Ее шефы не без основания полагали, что наш донжуан вспыхнет, как спичка, и рассчитывали при этом погреть руки. По крайней мере, они могли бы узнать, например, как глубоко мы о них информированы… Ваш Карл Карлович, очевидно, сказал Эрне, что Хельмиг — негодяй, а Хельми — подлая змея и что лучшее место для них обоих — за решеткой. Со своей точки зрения Шервиц, разумеется, прав, но было бы лучше, если бы он держал язык за зубами. Результатом несдержанности влюбленного Карлуши было ускоренное — и опрометчивое — совещание всей группы. Отсюда и появились на вокзале «ноты». Они явно хотели как можно скорее получить материал из Ленинграда, ибо не были уверены, что мы не идем по их следам.

— Вы допрашивали Шервица?

— Он давал свидетельские показания, — поправил Филипп Филиппович. — И о беседе с вами, дружище, мы должны составить протокол. Приходится придерживаться юридических формальностей, иначе не будет порядка…

Раздался стук в дверь, в комнату вошел сотрудник. Он коротко поздоровался и что-то сказал на ухо Курилову.

— Можете говорить громче, — засмеялся Курилов, — мой посетитель обо всем осведомлен. Кстати, познакомьтесь.

Крепкое рукопожатие завершило взаимное представление. Филипп Филиппович спросил:

— Так вы говорите, что Хельми Карлсон нигде не найти? Значит ли это, что она от нас скрылась?

— Боюсь, что так и есть, — ответил сотрудник. — По свидетельству соседей, она уехала позавчера вечером. Взяла с собой несколько чемоданов, их относил таксист… Ничего, далеко не уедет. Скоро все узнаем.

— Хорошо, сообщите мне тотчас же.

Сотрудник ушел.

— Смотрите-ка! Вместо того, чтобы пожаловать к нам, догадливая дама навострила лыжи. Видно, совесть у нее нечиста.

Думаю, на нее нагнал страху Шервиц, когда обнаружил обрывок ремня с пряжкой, — предположил я. — Ведь он прямо обвинил ее в соучастии в убийстве и сказал, что она не минует наказания. Получив же вашу повестку, Хельми решила уйти со сцены, так как свою роль уже сыграла…

— Стоит ли употреблять столь возвышенные слова для определения попытки уйти от ответственности? И не только за ремень с пряжкой. Речь идет о большем…

Я с удивлением уставился на Курилова.

— Да, да, — продолжал он, покачивая головой. — Она ведь частично была посвящена в опасные дела всей этой компании. Помните, как я в кожаном футляре Хельмига нашел обрывок письма, в котором по-немецки было написано: «…поездку на охоту отменить…» Письмо подбросила или передала Хельмигу сама Хельми, хотя говорила, что Хельмиг перед вашим приездом к его дому получил письмо от незнакомой женщины…

— Как же вы об этом узнали?

— Вы забываете, что мы не бездельничали: сразу же, как состояние Хельмига улучшилось, его допросили. Он отвечал очень неохотно, порой лишь намеками, многого не договаривал. Про письмо спокойно сказал, что получил его от Хельми. Просто один приятель не советовал ему ехать на охоту. Больше Хельмиг ничего не сказал. Не знает, не видел, не помнит… Кто хотел его убить, не предполагает и считает выстрел несчастной случайностью. Врачи не разрешили его долго допрашивать, пришлось довольствоваться предположением, что у Хельмига есть основания не выдавать своего врага. До самой последней минуты я не понимал, в чем тут дело, но теперь кое-что проясняется… — говорил Курилов, потирая руки.

— Даже после самой длинной ночи приходит рассвет, — заметил я.

— Вы предпочитаете возвышенные сравнения. В них, действительно, есть доля правды. Пока я не установил связи между разрозненными событиями, и в самом деле блуждал, как во тьме. Только теперь кое-что прояснилось, — Курилов хлопнул ладонью о стол.

— Не сомневался, что так оно и будет, — откровенно сказал я.

Курилов засмеялся, встал и большими шагами — насколько позволяли его короткие ноги — мерил кабинет. Остановился у книжного шкафа, постучал пальцем в стекло и сказал:

— Есть принципы, от которых я не люблю отступать: не говори «гоп», пока не перепрыгнешь… — Он встал лицом к лицу ко мне и добавил без прежнего пафоса, качая головой: — Однако на этот раз, черт знает почему, говорю с удовольствием…

— Интересно, — сказал я, усаживаясь поудобнее и давая понять, что готов слушать. Курилов смерил меня таким взглядом, словно бы хотел убедиться, что я не шучу:

— Случай сложный. Ведь эта публика не только взаимно покрывает, но одновременно и стремится уничтожить друг друга. Внешне все они работают сообща. Однако постоянные распри между ними наводят на такую мысль: нет ли среди них слуг двух господ?

— Вы имеете в виду господ из третьего рейха и господ за каналом?

— Да, но это лишь догадки. Пока мы знаем только, что один готов съесть другого. Завесу приоткрыла бумажка, найденная в камине у Эрны и расшифрованная нами. Кто-то, очевидно, Блохин, обвиняет Хельмига в том, что тот допустил большой промах, занимаясь махинациями с «камнями и слезами». И это, дескать, грозит опасностью всей группе. Он просит разрешения убрать Хельмига. Вероятно, Блохин на хорошем счету у своих хозяев, если он может позволить себе внести предложение об уничтожении «истинного арийца» Хельмига. Когда обнаружился тот склад драгоценностей, наши сотрудники сразу же определили, что из икон и некоторых кубков были неосторожно вытащены самые крупные камни и жемчуга. Тут нам впервые стало ясно, что Хельмиг позарился на часть скрытого клада и кое-что из него просто украл. Это, разумеется, свидетельствует о дилетантизме: жажда личного обогащения заслонила шпионские интересы. Хельмигу, конечно, должно было быть ясно, что хранители клада возьмут его за горло. Тем не менее он пошел на это и сам себя практически поставил вне группы. Ни одна шпионская агентура не прощает отступников, тем более гитлеровцы. И мы тому свидетели: выстрел на охоте должен был навсегда вычеркнуть Хельмига из списка живых. Мне вообще кажется, что он новичок в шпионском деле. Мы располагаем данными, что в последнее время определенные лица из различных немецких представительств пытаются завербовать некоторых своих специалистов, работающих у нас, на службу гитлеровской разведке. Иногда им обещают золотые горы, иногда угрожают, в зависимости от того, кто им покровительствует в третьем рейхе. Не имея опыта, новоиспеченные агенты часто проваливаются, и шефы стремятся качество восполнить количеством. Тем больше у нас хлопот, — вздохнул Филипп Филиппович.

— Что и говорить, незавидная у вас работенка, — поддержал я.

— Спасибо на добром слове, — с мягкой иронией сказал мой собеседник и продолжал:

— Между этой мелкой рыбешкой, конечно, попадаются и зрелые щуки. Для них нужны более тонкие приманки. К таким щукам, бесспорно, относится наш Аркадий Блохин. Вы, конечно, хорошо помните ту ночь перед охотой, когда кто-то вел с Хельмигом у его окна резкий разговор. Тогда это вызвало разные догадки, теперь совершенно ясно, что ночным собеседником был Блохин. Вероятно, он пытался вынудить Хельмига вернуть драгоценности, а когда это не удалось, решил свести с ним счеты на следующий день. Загадкой остается, кто именно предупреждал Хельмига. Конечно, им мог быть тот, кто знал о сообщении, которое Блохин с помощью Эрны передал своим шефам. Купфер или Эрна? Или кто-то третий? Ясно, что в этой малопочтенной компании было полно интриг, корысти, стяжательства. Вот, наверно, почему Хельми передала Хельмигу письмо слишком поздно.

Есть у нас и материалы допроса тетки Насти. Старуха извивается, как угорь. Ничего, дескать, не знает, ничего не понимает и мало что помнит. В ту ночь, дескать, слышала что-то краем уха о краже, но божится, что и не предполагает, о чем именно шла речь и с кем говорил Хельмиг. Не верим ни одному ее слову, но и уличить во лжи пока не удалось. Несомненно, ночью она говорила со своим племянником, а об «ограблении» склада знала уже раньше. У нее даже руки затряслись, когда мы прямо обвинили ее в краже обрывка ремня с пряжкой: ведь сразу поняв, что это ремень Блохина, она хотела спасти племянника. Взяв затем себя в руки, она насупилась и спокойно спросила, кто ее при этом видел? Мы сказали: Хельми призналась, кто дал ей ремень. Тетка Настя заявила, что это ложь, и попросила устроить очную ставку с Хельми. Мы собирались это сделать, но, как видите, шведская красотка улизнула, не оставив даже адреса. Думаю, однако, что это дело нескольких дней…

Снова телефон прервал наш разговор, и едва Курилов приложил трубку к уху, на его лице появилось хорошо знакомое мне выражение особой сосредоточенности, а его свободная рука несколько раз ударила по столу. Я наблюдал за ним с растущим интересом; на его висках появились синие прожилки, а в глазах — нервное выражение. Это было необычно для человека, которого, казалось, ничто не может вывести из себя.

Что же случилось?

Мое любопытство росло с каждой минутой, потому что разговор продолжался довольно долго, а из ответов моего друга решительно ничего нельзя было понять. Наконец, разговор закончился, и Филипп Филиппович шумно выдохнул воздух. Он дотронулся рукой до лба, словно вытирая пот.

— Произошло нечто неожиданное, — начал он и, помолчав, договорил: — Нашлась Хельми…

— Значит, раньше, чем вы предполагали… Никак не могу взять в толк, почему это вас так разволновало?

— Сейчас поймете: сегодня утром на путях Мурманской железной дороги, неподалеку от Кондопоги, обнаружен труп женщины. Она была в ночном белье, и до сих пор не ясно, несчастный это случай или преступление. Вероятно, она выпала или была выброшена из экспресса «Полярная стрела», который проходит через Кондопогу в четыре часа тридцать минут утра. Труп обнаружил в семь часов десять минут путевой обходчик. По свидетельству проводника, женщина села в поезд в Ленинграде, предъявила билет до Мурманска и одна заняла спальное купе на двоих. Около двадцати двух часов проводник, подавая ей чай, обратил внимание на то, что она много курит и пьет крепкое десертное вино. Когда он появился в дверях ее купе, она мгновенно захлопнула ручной чемоданчик и при этом выглядела очень возбужденной. Утром он ее не будил, потому что до Мурманска оставалось еще более восьмисот километров. О том, что молодая женщина исчезла из поезда, ни он, ни пассажиры не имели ни малейшего понятия, потому что в течение ночи не заметили ничего подозрительного. Они узнали о случившемся от сотрудников милиции только тогда, когда поезд прибыл на станцию Сорокская. В купе остались чемоданы, платье, туфли и пальто. Проводник утверждает, что не было только ручного чемоданчика, который он хорошо запомнил — уж очень элегантный: черный, лакированный, отделанный полосками желтой кожи. Подозрительно также, что не удалось найти ни одного документа погибшей. Лишь в кармане пальто случайно застряла открытка на имя Хельми Карлсон. Представители милиции пришли к выводу, что Хельми была убита. Расследование продолжается, через несколько часов я буду знать результаты медицинской экспертизы…

Я слушал Курилова, не проронив ни слова, потом сказал:

— Загадочное дело…

— Ничуть, — со всей серьезностью возразил Курилов. — Это дело преступных рук, и никто не может поручиться, что следы не приведут нас к шайке Блохина, короче говоря, к делу «Белая сорока».

— Кому же из них было выгодно устранить эту безобидную женщину? — спросил я скорее себя, чем своего приятеля.

— Вы забываете, что и Хельмига едва не постигла подобная судьба…

— Не хотите ли вы сказать, что есть какая-то связь между попыткой убийства Хельмига и гибелью Хельми?

— Возможно, что Хельмиг и Хельми работали в одиночку и потому стали представлять для группы опасность.

— Опять лишь догадки! Но вот что мне пришло в голову… Вы сказали, что исчез ручной чемоданчик Хельми. Может быть, именно он и был кому-то нужен?

— Точнее сказать, его содержимое, — задумчиво проговорил Курилов. Затем он позвонил в Ленинградскую хирургическую клинику, куда из районной больницы был доставлен Хельмиг, и поинтересовался состоянием его здоровья. Видимо, оставшись доволен ответом, он попросил позвать к телефону своего представителя, который должен был следить за тем, чтобы Хельмиг не удрал из больницы. В голосе Курилова появились недовольные нотки, потому что — как он мне потом объяснил — «дозорный», оказывается, никак не контролирует ни письма, которые пишет Хельмиг, ни людей, которые его посещают, ссылаясь на отсутствие указаний. Вот разве только запомнил: Хельмига навещала женщина, по описанию похожая на Хельми. Один раз к нему приходил какой-то мужчина, но они говорили между собой по-немецки. Последний раз упомянутая женщина приходила к больному три дня назад, с тех пор его никто не посещал.

Курилов, положив трубку, принужденно рассмеялся:

— Птичка сидит в клетке, улететь не может, но имеет полную свободу встречаться с кем ей заблагорассудится. И это называется «наблюдение»! Поздновато мы хватились, — Курилов был сильно разгневан.

— Говорят, лучше поздно, чем никогда, — пытался успокоить я. — Не понимаю, почему в этом случае не годится пословица.

— Да потому, что этим мы не воскресим мертвую Хельми, — раздраженно ответил Курилов. Пожалуй, я впервые видел его таким.

— Вы все-таки усматриваете, Филипп Филиппович, связь между смертью Хельми и ее посещением Хельмига?

— Связь, вероятно, есть, неясно только, какая… — Курилов снова овладел собой. — Пока есть лишь повод для расследования. Выводы делать рановато.

Казалось заманчивым продолжать разговор, но было уже поздно, я не хотел задерживать Курилова: его рабочий день без того заканчивался поздно.

Когда я выходил из дома, то в дверях чуть не столкнулся со спешащим Максимовым. На мой вопрос, что происходит, он лишь махнул рукою и произнес универсальное в русском языке слово «ничего», которое может означать и много, и мало.

Служебные обязанности полностью заняли мои следующие дни, тем не менее я не забывал о деле «Белая сорока». От Стрнада я знал, что происходит — точнее, чего не происходит — на голландском судне. Ремонт капитанского мостика уже подходил к концу, а о «черном пассажире» не было ни слуху ни духу. Максимов все глаза проглядел — напрасно.

— Выпадала ли вам ночью или днем хотя бы минутка для отдыха? — спросил я.

Стрнад развел руками:

— Даже на молу было установлено наблюдение, разумеется, тайное. Никого! Максимов твердил, что пассажир уже на судне: он попал туда либо перед тем, как мы установили наблюдение, либо все-таки нашел щель и пролез…

Стрнад задумался, было видно, что и его это дело заинтересовало, потом добавил:

— Максимов однажды заметил, что кок о чем-то договаривался с помощником капитана. Тот приложил палец ко рту: «… тс-с…» Но ведь это вполне могло относиться вовсе не к тому, что нас интересует, правда?

Примерно через неделю я получил из Карелии от моего друга, директора Шуйской средней школы Василия Николаевича телеграмму; он сообщал, что напал на след медведя и приглашал меня немедленно приехать…

Охотничья страсть настолько меня охватила, что история двуногих тварей ушла на второй план. Я принял приглашение и взял отпуск на четыре дня.

Поездка в Шую была успешной — мы взяли старого медведя, который весил двести тридцать килограммов. На станции Шуйская скорые поезда не останавливаются. Поэтому на обратном пути в Ленинград я решил добраться до Петрозаводска, чтобы там дождаться «Полярной стрелы», на которую заранее купил билет.

Когда я ужинал в ресторане местной гостиницы, к моему столу подсел элегантный, цветущего вида мужчина; по произношению — иностранец, вероятнее всего, немец. Он поинтересовался, местный ли я — он кое о чем хочет меня попросить. Было любопытно: что нужно иностранцу? Это заставило меня солгать — я кивнул. Тогда незнакомец сказал:

— На ленинградский поезд я опоздал, а на ночной не продают билетов: он идет из Мурманска переполненным. Где-то надо переспать, а в гостинице мест нет. Не знаете, кто бы мог пустить переночевать? Такая неприятная ситуация…

Я размышлял, что ответить. У меня в городе были знакомые, но не мог же я вечером привести незнакомого человека, да еще чтобы переночевать!

— Я живу не совсем здесь, — уклончиво сказал я. — В Шуе.

— Это далеко?

— Около двадцати километров.

— Не подходит, мрачно сказал незнакомец. — У меня билет на утренний восьмичасовой скорый поезд. Мне бы только найти на ночь крышу над головой. Заплачу хорошо….

Я пожал плечами и сказал, что мало найдется охотников пустить на ночь в свой дом незнакомого человека…

— Понятно, — засмеялся он. — Это нельзя ставить в вину, осторожность никогда не помешает. Но мне пора вам представиться: Курт Баумер, работаю в Ленинграде. Был здесь в служебной командировке, по профессии я монтажник… Словом, немного загулял…

Баумер говорил бодро, весело, приветливо, но шутливость, с которой он доверительно сообщил мне, что загулял, очень напоминала немазаное колесо: так же скрипела. Во время разговора он поигрывал серебряным портсигаром, и его постоянные усмешки стали мне, в конце концов, противными. Я знал довольно много иностранных специалистов, работающих в Ленинграде, Баумера среди них не было.

Пробормотав свое имя, я вежливо поинтересовался, не принимает ли он участия в монтаже нового большого объекта.

— Разумеется, на мелочи не размениваюсь, — небрежно бросил Баумер.

Его ответ меня не удовлетворил, и я сказал, что он, наверно, имеет в виду турбины для здешнего Онежского завода, в городе как раз сейчас завершается строительство новой электростанции. Баумер опять насмешливо кивнул, и тут я понял, что он не говорит правды. Новая электростанция уже год как работала, никакой другой здесь больше не строилось.

Почему он меня обманул? С какой целью? Что это вообще все значит?

Мой взгляд случайно остановился на портфеле, лежавшем на стуле возле его владельца. Чтобы переменить тему, немец кивнул на портфель:

— Немецкого производства. Из первоклассной кожи.

Я с любопытством потянулся к портфелю, но едва его слегка поднял, как Баумер вскочил, вырвал его у меня и при этом поцарапал мне руку. Он мгновенно стал неузнаваем, покраснел, как хорошо вываренный рак, его глаза зловеще заблестели.

Пораженный, я тем не менее не растерялся и ударил Баумера по руке так сильно, что портфель выпал, тяжело ударившись о пол. Сцена, понятно, привлекла внимание, к нам подскочили два официанта. Затем подоспел и администратор ресторана, который послал за милиционером, чтобы установить наши личности.

Махнув рукой, я уселся поудобнее в ожидании официальных властей. При этом заявил, что никто не имеет права меня царапать. Баумер утверждал, что все произошло случайно, без злого умысла, но хоть он и считал меня зачинщиком скандала, готов извиниться. Он потребовал счет, бросил на стол несколько бумажек, взял портфель и вышел из зала.

Официанты направились за ним следом. Прежде чем он успел взять в гардеробе пальто и чемоданы, появился милиционер. Баумер не обратил на него никакого внимания и хотел уйти, но ему было сказано, что он это сможет сделать лишь после того, как предъявит удостоверение личности. Куда делась его вежливость! Он развязно заявил, что это ограничивает его личную свободу, а у него, иностранца, особое положение…

Заявление не произвело на милиционера никакого впечатления. Хочешь не хочешь, Баумер должен был вместе с нами проследовать в кабинет директора ресторана.

Я предъявил свое удостоверение личности, Баумер этого делать не собирался. В конце концов он сказал, что покажет удостоверение только после того, как удалюсь я. Со всей решительностью я воспротивился: ведь именно я в первую очередь имел право узнать, с кем повздорил. И только когда милиционер пригрозил, что в случае дальнейшего запирательства отведет Баумера к представителям органов государственной безопасности, тот вынул свои документы: паспорт, выданный третьим рейхом, разрешение на пребывание в СССР, полученное в Москве, и удостоверение о том, что как иностранный специалист он работает в «Судопроекте».

Все документы были на одно имя — Курт фон Лотнер!

Меня словно ударило: это же тот человек, который познакомил Шервица с Эрной на вечере в немецком консульстве. Помимо желания, у меня вырвалось многозначительное: «А-а-а-а…»

Присутствующие глянули на меня вопросительно, и милиционер спросил, что означает мой возглас.

— Удивление, — коротко ответил я. — Этот гражданин мне только что представился под другим именем. Кроме того, он лгал, называя место своей работы. Очевидно, у него есть для этого основания. Хотелось бы их знать.

Фон Лотнер с наигранной улыбкой заметил, что я его тоже обманул, выдав себя за местного жителя, тогда как я, оказывается, чехословацкий инженер, и следовательно, тоже иностранец.

— А говорят, что свояк свояка видит издалека, — заметил милиционер, и все рассмеялись. Милиционер покачал головой, выразив сожаление, что два иностранных специалиста (он это подчеркнул), следовательно, люди интеллигентные, могли из-за такой ерунды устроить скандал, и как представитель власти наложил на каждого штраф по двадцать рублей.

Фон Лотнер тотчас же вежливо поклонился, еще раз извинился и заплатил штраф. Потом он взял свои чемоданы и, прежде чем я смог его как-то задержать или хотя бы что-то сказать, ушел.

Меня взяла злость из-за того, что представитель органов власти так легко отпустил Лотнера. Кровь бросилась мне в голову, лицо горело. Я категорически отказался платить штраф, что, разумеется, вызвало негодование стража порядка. Он раздраженно сказал:

— Тогда вам придется пройти со мной в отделение.

— Пойдемте, — с вызовом ответил я.

По пути я размышлял о том, что если Лотнер так легко выпутался из неприятностей, то теперь он будет стремиться как можно скорее исчезнуть из Петрозаводска. Пусть другим его поведение не казалось подозрительным, меня не покидала упрямая мысль о том, что совесть его нечиста. Ведь он представился под чужим именем и прямо как зверь бросился на меня, когда я взял портфель.

Этот портфель… Что в нем?

Дежурный отделения милиции привстал при нашем приходе, а узнав, что нас сюда привело, строго спросил:

— Почему вы отказываетесь заплатить штраф, гражданин?

— Потому что я — потерпевший и считаю, что меня оштрафовали неправильно. Кроме того — и это главное — у меня есть и другие доводы, которые могу высказать только начальнику вашего отделения.

Дежурный нахмурил брови, смерил меня с головы до ног недовольным взглядом и не без иронии заметил, что сейчас на месте только заместитель начальника.

Меня привели к нему. Когда я назвал свое имя, он, рассмеявшись, подал мне руку и спросил:

— Не узнаете? Мы ведь с вами года три назад охотились на медведей. Вы тогда еще работали в лесной промышленности… Припоминаете? Я старший лейтенант Греков. Что у вас ко мне?

Усевшись в предложенное кресло, я смутился: с какого же конца начать? Рассказывать о всем деле «Белая сорока» не было времени, — я решил лишь коротко поделиться своими подозрениями в отношении Лотнера.

Греков задумался, потом с сомнением сказал:

— Ваше подозрение основывается на догадках, а их недостаточно, чтобы принять меры: Лотнер может путешествовать, как всякий другой гражданин, где хочет. Что же касается портфеля… Вполне возможно, что там были важные бумаги; очевидно, он вспыльчив и поцарапал вас случайно…

— Вы, наверно, правы, старший лейтенант, но что-то мне не дает покоя… Почему он скрыл свое настоящее имя?

Греков снова сделал какое-то нерешительное движение. И тут мне пришло в голову попросить его соединить меня по телефону со следователем Куриловым в Ленинграде. Уж он-то наверняка интересуется Лотнером больше, чем я.

После некоторого колебания старший лейтенант внял моей просьбе и через минуту уже разговаривал с Куриловым. Я с интересом наблюдал за выражением его лица. Спокойное; я бы даже сказал неподвижное официальное выражение начало постепенно меняться. Брови поднялись, глаза расширились, рот приоткрылся. На лице было написано удивление, интерес, участие. Кивая головой, он несколько раз повторил:

— …обязательно сделаем, обязательно, без всяких проволочек… Да, понимаю… Тотчас же…

Потом передал трубку мне. Голос моего приятеля и на расстоянии был слышен отлично, и первое, что он сказал, была старая добрая пословица о ловце, на которого и зверь бежит…

Курилов удивился, что я застал Лотнера в Карелии. По его сведениям, этот тип должен был еще находиться в командировке на верфи в Николаеве. Он попросил старшего лейтенанта «вести» Лотнера до самого Ленинграда, а там они сами примут меры… Меня он пригласил навестить его по возвращении.

Тем временем старший лейтенант вызвал своих людей и дал им указания. При этом они косили на меня глаза, явно не понимая, почему о таких делах речь идет в присутствии чужого, который к тому же еще сюда был приведен в сопровождении милиционера. Прежде чем они ушли, я вежливо осведомился, продолжает ли старший лейтенант настаивать на штрафе. Греков только засмеялся и махнул рукой.

До ночного скорого поезда оставалось несколько часов, которые я неплохо провел в обществе Грекова. Тем временем пришло сообщение: Лотнер появился на вокзале, купил с рук билет на «стрелу» до Ленинграда и, значит, поедет тем же поездом, что и я.

— У вас будет милый попутчик, — пошутил Греков и сердечно со мной попрощался. Потом позвонил Курилову и сообщил, что Лотнер едет ночным поездом.

На перроне я напрасно искал глазами Лотнера. Лишь когда пришел поезд, я увидел, как он заспешил к задним вагонам. За ним сквозь толпу пассажиров пробирался молодой мужчина, в котором я на основании опыта, приобретенного в последнее время, сразу же узнал сотрудника государственной безопасности.

Я вошел в свой вагон, быстро улегся и мгновенно заснул. Охота на медведя была нелегкой, и нет ничего удивительного, что я спал так крепко, что проводник с трудом разбудил меня уже в Ленинграде.

— Поезд опоздал на семнадцать минут, — пояснил он. — Вы проспали и нашу вынужденную остановку, так что поторапливайтесь.

Я поинтересовался, чем была вызвана остановка, и проводник охотно рассказал: у станции Корбово, примерно в тридцати километрах перед Ленинградом, кто-то из пассажиров сорвал стоп-кран и остановил поезд. Кто и почему это сделал, установить не удалось, в коридоре никого не было, большинство пассажиров спало в своих купе. Ни проводник, ни пассажиры не заметили, чтобы кто-нибудь покинул поезд.

— Одним словом, какая-то чертовщина, — пожаловался проводник. Боремся за точное соблюдение графика — минута в минуту, а тут по вине какого-то негодяя опоздание на целых семнадцать минут.

Выйдя из вагона, я столкнулся с молодым мужчиной, «прикрепленным» в Петрозаводске к Лотнеру.

— Птичка от нас улетела, — сказал он так, как будто бы речь и на самом деле шла о канарейке. Я не показал виду, что догадываюсь о том, кто он, но его слова меня задели, и я возразил:

— Почему во множественном числе? Ведь птичка была поручена вам.

Молодой человек засмеялся и представился:

— Карпов. Нас обоих эта птичка очень интересует.

Я молча кивнул и отправился с ним в отделение железнодорожной милиции. Карпов коротко рассказал, что произошло, и попросил поставить обо всем в известность работников железнодорожной милиции, и прежде всего — в Корбове.

— Это стреляный воробей, — сказал он. — У него было место в предпоследнем вагоне. Всю ночь он не выходил из своего купе. Дважды я к нему заглядывал и был убежден: спит. Очевидно, только делал вид, будто спит. Выбрав минуту, когда я зашел в туалет, он буквально тут же рванул стоп-кран. В первое мгновение я решил, что поезд остановился перед семафором, но, выскочив, увидел в вагоне открытую дверь. Бегали проводники, выясняя, кто остановил поезд. Очень скоро стало ясно, что кто-то из нашего вагона. Тут у меня в голове словно электрическая лампочка вспыхнула. Быстро открыл дверь в купе, где спал фон Лотнер, — его место было пусто. Сосед крепко спал. Вряд ли Лотнер пойдет до Ленинграда пешком, скорее пересядет на какой-нибудь рабочий поезд, их на станции останавливается достаточно; или — что для нас еще хуже — попробует добраться на попутной машине, которых утром особенно много. Но, подождите, — его чемоданы! Скажите, пожалуйста, товарищ, сколько их было, когда вы с ним столкнулись в Петрозаводске?

— Был портфель, а в гардеробе еще ручной чемоданчик с сумкой.

— Любопытно! В вагон он вошел только с чемоданчиком и сумкой. Портфель, стало быть, куда-то спрятал. Не сдал ли в багаж?

— Сомневаюсь, — возразил я. — В портфеле было что-то важное. Он и из себя вышел лишь тогда, когда я взял портфель в руки.

— Он был тяжелый?

— Очень, — кивнул я. — С трудом одной рукой приподнял.

— Если учесть, что он допытывался у вас о возможности ночлега, то в Петрозаводске ему негде остановиться, — размышлял Карпов. — Очевидно, портфель все-таки сдан в багаж. Знаете что, товарищ? Давайте-ка просмотрим весь багаж, который пришел вместе с поездом. Честное слово, он того стоит. А вы узнаете этот проклятый портфель?

Да, портфель я сразу узнал. Карпов подержал его в руках, покачал головой и сказал:

— Не очень-то он тяжелый. Попробуйте сами! Взяв портфель в руки, я и впрямь убедился, что он стал значительно легче. Я внимательно его осмотрел. Портфель закрывался двумя замками и, судя по всему, был набит битком.

Карпов опять взял его в руки и внимательно, со всех сторон осмотрел.

— И чем вас этот портфель так заинтересовал? — усмехнулся он. — Не вижу ничего, что бы заслуживало внимания.

— Вам ведь и сам немец казался не заслуживающим внимания. Не правда ли? — вслух сказал я, а про себя добавил: «Потому-то ты и дал ему возможность улизнуть».

Карпов вернул портфель на место.

— Дался вам этот портфель… — весело проговорил он и засвистел, потирая руки. Потом вдруг приподнял кожаную фуражку и, не дожидаясь моего ответа, выскочил из камеры хранения.

Удивленный его стремительным исчезновением, я повернулся на девяносто градусов, попрощался с работниками камеры хранения, вышел через другие двери и заспешил к выходу из вокзала.

Настроение у меня было скверное; Карпов явно дал понять, что относит всю историю с портфелем на счет моей чрезмерной подозрительности.

И все-таки тот факт, что Лотнер покинул поезд столь необычным способом, свидетельствовал против него. Но что заставило Карпова так энергично закончить наш спор?

4

Прошло три дня, прежде чем я все понял. Меня позвал к себе Филипп Филиппович. Поздоровавшись, он начал выговаривать:

— Почему вы не позвонили мне сразу же после возвращения из Петрозаводска?

— У вас же был свой официальный информатор. Зачем мне отнимать у него хлеб? Он, надеюсь, обо всем поставил вас в известность, — возразил я.

— Смотрите-ка, никак вы обиделись и потеряли интерес к дальнейшему расследованию? Понимаю, понимаю. Это дело требует от вас много хлопот, дорогого времени и…

— …да, — отозвался я. — У меня и своих дел по горло, незачем мне встревать в ваше ремесло.

— Это ошибка! В Петрозаводске вы сами проявили инициативу и вдруг такой поворот… Почему? Что случилось? Неужели Карпов вас обидел?

Я молча кивнул. Филипп Филиппович объяснил, что Карпов не был введен в курс всего дела, что он сам расстроен оттого, что позволил ускользнуть человеку, за которого отвечал головой. Его за это никто не похвалит!

— Войдите в его положение, — продолжал Курилов. — Тогда в камере хранения он увидел своего старшего коллегу, решил с ним посоветоваться, потому вас и бросил. Он мне говорил, что потом вас искал, но — напрасно. Смените гнев на милость…

— Уже сменил, — просто сказал я.

— Прекрасно! — заулыбался Филипп Филиппович.

— А теперь к делу. Вы взяли на прицел портфель господина Лотнера. Он и до сих пор в камере хранения, но мы проявили любопытство и заглянули в него. Вот описание вещей.

Я взял поданный мне лист и прочел: пижама, свитер, бритвенный прибор, тапочки, три рубашки, нижнее белье, логарифмическая линейка, готовальня, плоская бутылка с коньяком, несколько пачек сигарет, три плитки шоколада… Я вопросительно посмотрел на своего приятеля: содержимое портфеля было настолько обычным, что поведение Лотнера в ресторане становилось непонятным. Курилов сказал:

— Ваше недоумение естественно. В первое мгновение я тоже удивился. Но у Лотнера в Петрозаводске были еще чемоданчик и сумка. Эти вещи он взял с собой, а портфель подбросил нам как приманку и исчез из поля зрения. Он испугался, когда вы взяли портфель. Поэтому вы решили, что в нем хранится что-то такое, что он хотел бы скрыть от других, тем более что вы были настроены против него. Вероятно, он успел поменять его содержимое. А теперь послушайте, что я вам еще скажу. Вы уличали Лотнера в Петрозаводске, а он в это время был в… Николаеве! Да, да. В московском «Судопроекте», где он работает, мы узнали, что Лотнер, оказывается, только что вернулся из служебной командировки. В том, что он действительно там был, сомнений нет, поскольку его командировочное удостоверение в порядке. Поэтому вы, дорогой Рудольф Рудольфович, в Петрозаводске встретились с его двойником.

— Я уж ничему не удивляюсь, — мрачно сказал я и взглянул на Филиппа Филипповича, ожидая продолжения. Тот молчал, и тогда я поспешно проговорил: — У двойника был паспорт, виза в СССР и служебное удостоверение на имя фон Лотнера. Сомневаюсь, что все эти документы фальшивые.

— Я тоже, — согласился Филипп Филиппович. — Тем не менее многое говорит, что речь идет о двух лицах. Не следует, однако, забывать, что он мог сократить свое пребывание в Николаеве и уехать в Петрозаводск. Это мы приняли во внимание, но, согласно письменному сообщению с верфи, он отбыл из Николаева в субботу, а в понедельник утром уже был в Москве, в своем учреждении. Вы же с ним встретились в пятницу вечером. Можно еще предположить, что дата его отъезда из Николаева приведена неточно. Это мы выясним… Между прочим, меня сейчас куда больше занимает злополучный портфель. В нем, действительно, могло быть что-то такое…

Курилов замолчал, посмотрел в окно, за которым резкий ветер в бешеном танце гнал снежинки. Казалось, что Филипп Филиппович отдыхает, любуясь красотой зимы, и совершенно забыл обо всем на свете. Но вот он круто повернулся, открыл ящик стола и вынул папку, на которой было написано: «Дело „Белая сорока"». Перелистав его, он выложил на стол бумагу:

— Вот медицинское заключение о смерти Хельми Карлсон: ранение черепа и признаки удушения… Вскрытие показало, что перед гибелью она приняла большую дозу алкоголя. Повреждение черепной коробки произведено небольшим тупым предметом, но этот удар не был смертельным. Смерть наступила вследствие удушения. Следы на горле свидетельствуют, что женщина была задушена и лишь потом выброшена из поезда.

Курилов дочитал заключение и выразительно на меня посмотрел. Затем он опять склонился к ящику стола, вынул оттуда маленький пакетик, раскрыл его и спросил:

— Вы не помните, какие волосы украшают арийскую голову фон Лотнера?

— Помню. Светло-каштановые, с рыжеватым оттенком. Пожалуй, даже можно сказать грязно-рыжие. Они бросаются в глаза.

— Гм, а эти совершенно пепельные и принадлежат тому, кто отправил Хельми на тот свет. Защищаясь, она вырвала у него клок волос. Вот эти волосы! Даже у мертвой они были крепко зажаты в кулаке. Теперь предстоит по волосам найти человека… Настала тишина.

Разглядывая клок волос, перевязанных черной ниткой, я перебирал в памяти всех своих знакомых, которые, по моему мнению, встречались с Хельми. Но ни у кого таких волос не было!

— А вы думали, Филипп Филиппович, о мотивах убийства? — спросил я.

Курилов склонил голову и развел руками, что означало удивление по поводу моего наивного вопроса.

— И к какому же выводу пришли? — настаивал я.

— Выводы потом. Пока можно лишь предполагать, что речь идет об обдуманном грабеже. Частые приходы Хельми в больницу к Хельмигу вызвали подозрения, что между ними есть нечто такое, что они скрывают от остальных. Мы уже знаем, что Хельмиг похитил со склада Блохина-Крюгера определенную часть драгоценностей. О том, что Хельми их куда-то везла, узнала банда, и один из ее членов, который нам пока неизвестен, произвел кровавый расчет. Конечно, это только предположение…

С трудом подавив отвращение, я сказал:

— Значит, кроме Блохина-Крюгера, ставшего «невидимкой», действуют еще несколько неизвестных членов группы?

— Прибавьте сюда уже известного Лотнера. Еще один объявился в связи с ремонтом голландского грузового судна. Максимов все время твердил, что пассажир, который намеревался тайком удрать за границу, уже на судне, и не без ведома первого помощника капитана, а может быть, даже и самого капитана, спрятан в надежном месте. Тогда мы направили к капитану морской контроль для проверки готовности судна к плаванию. Если контроль найдет какую-нибудь неисправность, он может задержать судно. Капитан, конечно, стремится как можно быстрее выйти в море, чтобы получить премию. Наши «морские волки»- так тщательно осматривали судно, что на это ушло — к неудовольствию капитана — несколько дней. Они обнаружили незначительные недоделки, на которые при иных обстоятельствах посмотрели бы сквозь пальцы. На этот раз стояли на своем: пароход не имеет права покинуть причал до тех пор, пока все недоделки не будут устранены.

Осмотр судна, однако, не дал ожидаемого результата: «черного пассажира» мы не нашли. Максимов был в отчаянии; от кочегара, доверие которого снискал, он узнал, что «пассажир», действительно, тайно прибыл на судно и был там спрятан. Но что-то заподозрив, очевидно, снова исчез с судна, причем так же незаметно, как и появился. Кочегар хорошо запомнил «пассажира», и знаете, на кого он похож по его описаниям? Скорее всего, на Блохина! Стало быть, эта шельма была у нас на расстоянии протянутой руки. К сожалению, нам не повезло. Но и ему не удалось удрать за границу. Кроме того, мы немного продвинулись вперед; мне кажется, что мы нашли человека, который организовал приход Блохина на судно. И помог нам ваш Стернад, или Стр-р-р-над, если говорить правильно по-чешски.

Он обратил внимание на то, что дважды за один вечер к первому помощнику капитана приходил человек, с которым он несколько раз встречался в магазине для иностранных специалистов. На иностранное судно, стоящее в порту, вход посторонним строго запрещен, поэтому Стрнад указал Максимову на пришельца. Тот заинтересовался и установил, что это корабельный мастер Эрхард Бушер, немецкий подданный, уже три года работающий на Ленинградском судостроительном заводе. Посещения голландского судна не имели ничего общего с его служебными обязанностями, носили «частный» характер. Он побывал на судне как раз перед тем, как там объявился Блохин. Конечно, это могло быть лишь случайное совпадение, но мы основательно проверили Бушера. Вот его фотография…

На заводе Бушера характеризовали как спокойного, общительного человека, повышающего голос лишь в том случае, когда дело не ладится. Это хороший специалист, и руководство завода хотело продлить с ним договор, но Бушер отказался: мечтает поскорее вернуться домой, в Германию. Хозяйка заводской квартиры, в которой Бушер жил вместе с другим немецким техником, также хорошо о нем отозвалась. Заметила только, что он любит устраивать вечеринки с женщинами, и что иногда его навещают незнакомые мужчины, вероятнее всего немцы. Ну, что ж, каждый имеет право принимать гостей. Тогда Максимов показал хозяйке фотографии Блохина, Хельмига, Купфера, Шеллнера, Эрны Боргерт, Хельми Карлсон, а теперь и Лотнера. Хозяйка безошибочно узнала фон Лотнера, заколебалась над фотографией Эрны.

Следовательно, вполне возможно, Бушер связан с группой, которая нас интересует. Любопытно, что он любит странные забавы. Поставит, например, на окно несколько лампочек и бросает в них камни, как из пращи. Гром от разбивающихся лампочек сопровождается его диким смехом. Однажды Бушер пришел домой с совершенно обритой головой. Хозяйка удивилась, почему он это сделал зимой…

— А ведь на фотографии у него буйные вихры, зачем ему это понадобилось? — спросил я.

— Бушер обрил голову на пари, — пояснил Филипп Филиппович.

— Разве это не безрассудство? Если он и впрямь связан с вредительской группой, то его за это не похвалят…

Курилов прервал меня быстрым движением руки:

— Вы правы. Член шпионской организации не должен бросаться в глаза.

— У вас есть его точное описание?

Курилов кивнул, порылся в бумагах и вычитал в одной из них, что у Бушера… пепельные волосы.

— Пожалуй, это на что-нибудь сгодится, — осторожно намекнул я.

— Не хотите ли вы… — засмеялся Филипп Филиппович.

— Мысль заманчивая, — сказал я, — но как бы она и на самом деле не оказалась «притянутой за волосы»…

— Что поделаешь, таково наше ремесло. Приходится хвататься за любой волосок. В том числе и за вашу мысль. Изучим ее со всех сторон.

— О, это вы умеете!

Арестованных участников дела «Белая сорока» снова вызвали на допрос. Ни один из них не признался, что регулярно встречался с Бушером. Говорили, иногда видели его на «пивных» вечерах в немецком консульстве, но отрицали, что он входил в группу. Только Хельмиг признал, что Бушер был в курсе, а возможно, и сам выполнял какие-нибудь задания на заводе, где работал, но по законам конспирации никто больше об этом не знал.

Представители госбезопасности, которым было поручено выяснить подробности жизни Бушера за последний месяц, проявили огромную настойчивость и терпение. Он встречался с немцами, однако на собрания специалистов в союз инженеров и техников не ходил. Время от времени, действительно, устраивал свидания с женщинами, всегда дома, а хозяйку в таких случаях отправлял в кино или театр.

Именно это и дало возможность продолжить расследование. Нашли женщин, с которыми встречался Бушер, — их откровения не отличались оригинальностью. Тогда спросили Шервица, знает ли он Бушера.

— Еще бы не знаю! — заявил тот. — Он бывает на каждом «пивном» вечере у немецкого консула и ведет себя не лучшим образом. У него есть несколько знакомых, таких же пьяниц, как он сам. Чего только они не вытворяют! Удивляюсь, почему его терпит консул?

Обнаружилось также, что Бушер рыбак и грибник, часто ездит на мотоцикле на прогулки и берет с собой кое-кого из своих знакомых, нередко женщин. Удалось установить, что недавно он без всяких причин попросил четыре выходных дня.

— Это с ним иногда бывает, — пояснил руководитель отдела кадров завода. — Уезжает вдруг в лес с какой-нибудь очередной «подружкой». Только вот куда он исчезал сейчас, зимой, не знаю. Уехал пятого января, вернулся девятого. Случайно встретил его после возвращения. Он был неузнаваем! Лицо поцарапано, голова голая, как колено. Наверно, опять где-нибудь здорово перебрал. Ведь только в пьяном виде можно затеять немыслимое пари — бегать зимой с бритой головой!

Бушер получил выходные дни между пятым и девятым января.

Хельми была найдена мертвой утром седьмого января.

Курилов не знал, что лучше: допросить Бушера или дождаться, когда выяснится, где тот провел четыре дня. Наконец все-таки решился на первое, но форму избрал такую, которая никак допроса не напоминала.

Бушер был приглашен в отдел кадров завода, где его ожидал милиционер. Со всей важностью и строгостью, которая свойственна представителям органов власти, он вынул из сумки акт «о тяжелом телесном повреждении, происшедшем вследствие грубых нарушений правил езды, на мотоцикле шестого января в районе Карташовки…» В акте говорилось, что гражданка Вера Сафронова была сбита на автобусной остановке мотоциклом, который мчался с недозволенной скоростью. Гражданка получила тяжелые ранения и до сих пор находится в больнице. Отягчающим вину было то, что Бушер не только не позаботился о сбитой женщине, а, наоборот, прибавил скорость и скрылся. Этот поступок квалифицируется как уличный бандитизм.

Милиционер сообщил Бушеру, что должен доставить его на допрос в отделение. Рассерженный Бушер заявил, что ничего подобного с ним не случалось и что в тот день он вообще на мотоцикле не ездил. Тогда милиционер напомнил Бушеру номер его мотоцикла и спросил, правильно ли он его назвал.

— Что из того, что правильно? — завертелся на месте Бушер. — Я никого не сбивал. Это недоразумение, я вам докажу, что никогда в районе Карташовки не ездил.

— Это вы доказывайте автоинспекции, которая вас и вызывает, — сухо, ответил милиционер. — Пошли, гражданин!

В отделении Бушера заставили ждать больше часа, прежде чем позвали на допрос, что уже само по себе заставило его поволноваться. Строгие лица двух инспекторов не оставляли сомнения в том, что случай очень серьезный. Но Бушер и тут продолжал упорствовать, утверждая, что никого не сбивал.

Тогда один из инспекторов потребовал у него удостоверение личности и водительские права. Затем был оглашен обвинительный акт, где не было недостатка в подробностях несчастного случая.

Бушер совершенно вышел из себя, доказывая, что он тут ни при чем, и заявил, что в тот день был совсем в другом месте.

— Кто это может подтвердить? — строго спросил инспектор.

Бушер заколебался и вместо ответа спросил, почему обвинение предъявляется только сегодня, спустя пятнадцать дней после того, как произошло несчастье. Инспектор пояснил: только теперь нашли свидетелей, которые точно запомнили номер мотоцикла. Затем снова повторил вопрос.

— Был на Волхове, на подледном лове. Очень интересуюсь: у нас в Германии так рыбу не ловят, — вынужденно признался Бушер. — Там у меня есть знакомый, у него переспал ночь. Да, именно в тот день…

Он назвал имя и с вызовом потребовал, чтобы правдивость его слов была проверена. Инспектор поставил в известность Бушера о том, что до подтверждения алиби он не имеет права выезжать из Ленинграда…

В то время, как разыгрывалась эта сцена, о которой мне стало известно позже, я сам принял участие в дальнейшем развитии событий.

Однажды ко мне пришло от Хельмига письмо с просьбой его навестить. Он уже долгое время лежал в больнице и не имел представления о том, что происходило за ее стенами. Не зная об аресте части шпионской группы, Хельмиг, конечно, терялся в догадках, почему его никто не навещает. Тяжелая рана все еще не зажила, он не мог вставать с постели и потому просил медсестер звонить его знакомым. Само собой разумеется, все попытки связаться с ними не принесли результата. Томясь в безвестности, он, в конце концов, попросил медсестру навестить его квартиру, принести некоторые книги и попутно поинтересоваться у Купфера и Эрны Боргерт, почему они к нему не приходят.

Медицинский персонал был предупрежден, что о любом разговоре с Хельмигом нужно ставить в известность руководство больницы. Сестра принесла книги и, разумеется, сообщила Хельмигу, что никого из его знакомых дома, увы, не застала.

После еще нескольких неудачных попыток связаться со знакомыми Хельмиг решился написать Шервицу и мне. Шервиц тотчас же показал мне письмо и заявил, что к Хельмигу он ни за что не пойдет. Я решил посоветоваться с Филиппом Филипповичем.

— Обязательно навестите, — решил Курилов. — Хельмиг все время выспрашивает, нет ли ему письма, хотя и не говорит, от кого ждет. Вероятно, он никак не может дождаться вестей от Хельми. Она чаще всех его навещала и, очевидно, была ему близка… Только ни слова о том, что она мертва!

На другой день я отправился к Хельмигу. Он очень изменился: невероятно похудел, лицо вытянулось, черно зияли глазные впадины. Ранение было таким тяжелым, что поначалу врачи сомневались в благополучном исходе. Но у него оказалось железное здоровье, крепкое сердце и легкие. И благодаря удачной операции и умелому лечению Хельмиг не только уже был вне опасности, но и шел на поправку.

Я присел около кровати и передал ему газеты и журналы, которые принес с собой. Казалось, это его очень порадовало. Он подал костлявую руку и поблагодарил. На вопрос, что заставило его написать мне, Хельмиг растерянно заморгал, погладил одеяло и ответил, что он совсем одинок, друзья о нем забыли, а почему, не понимает. Он несколько раз им писал, но ответа не получил. Неужели он теперь никому не нужен? В конце Хельмиг тоскливо спросил: «Что с ними происходит?»

Я сказал, что давно не видел его знакомых. Где они? Я очень занят, на собрания иностранных техников ходит только Шервиц, и тот просил извинить, что не может побывать в больнице, потому что уезжает в долгую служебную командировку.

Хельмиг ничего не сказал. В его молчании я слышал много вопросов, которые он не отваживался мне задать. Мучительная неуверенность отражалась на его исхудавшем лице. Вероятно, он думал о Хельми.

Я не знал, о чем говорить, и чувствовал себя скованно. Неожиданно Хельмиг нарушил тягостное молчание и спросил, могу ли я для него кое-что сделать. Я кивнул, и тогда он попросил, чтобы я передал управдому квартирную плату за Хельми Карлсон. Наши глаза встретились — он, наверно, заметил мое удивление. Я поинтересовался, почему именно он заботится о том, чтобы было заплачено за квартиру Хельми. По-своему поняв мое удивление, Хельмиг пояснил:

— Госпожа Хельми сейчас в отъезде и забыла заплатить за квартиру. Она навестила меня перед отъездом и оставила деньги с просьбой их послать (удивительная последовательность: сначала забыла заплатить, потом его навестила и оставила ему деньги… Хельмиг явно теряет покой, запутывается, у него не выдерживают нервы…).

— Совсем об этом забыл, — поспешно продолжал больной. — Приходится рассчитывать на вашу любезность. Буду весьма обязан, если вы принесете или пошлете подтверждение…

Я спросил (это было совершенно логично и не могло вызвать подозрения), куда уехала Хельми и надолго ли? Он уклончиво ответил, что она отправилась к родственникам, а на сколько, ему неизвестно.

— В Швецию? — задал я еще вопрос.

— Да, да, в Швецию, — ответил Хельмиг и отвернулся.

Вряд ли мое любопытство пришлось ему по вкусу, но я успокаивал себя тем, что он его не замечает, и продолжал выспрашивать дальше. Вероятно, я все-таки перестарался, потому что Хельмиг неожиданно сказал:

— Почему вы об этом спрашиваете? — и его подозрительный взгляд дал мне понять, что он начинает сомневаться в моей искренности.

— Успокойтесь, доктор, — заметил я самым спокойным, обычным тоном, — неужели вы меня ревнуете? Я интересуюсь из вежливости: ведь все-таки я знал госпожу Хельми.

Едва произнес я эти слова, как понял свою ошибку. Хельмиг впялил в меня взгляд, приподнялся на кровати, облизал сухие губы и прохрипел:

— Как вы сказали? Что ее знали? Вы говорите в прошедшем времени? А теперь? Теперь уже не знаете?

Чтобы скрыть замешательство, я хлопнул в ладоши и рассмеялся:

— Не ловите меня на слове! Ведь вы сами сказали, что в настоящее время Хельми нет.

Хельмиг молчал — это было тяжелое молчание, полное скрытых мыслей, — затем тихо произнес:

— Какой мерзавец! Теперь я беспомощный калека.

— Будьте уверены, он от наказания не уйдет, — поспешно заверил я и опять, наверно, чересчур поспешно, потому что Хельмиг снова смерил меня недоверчивым, подозрительным взглядом.

— Вы так думаете? — переспросил он. — Но для начала ведь надо узнать, кто он?

— Конечно, — ответил я и стал собираться домой. Хельмиг попросил меня задержаться. Затем сказал, глядя прямо в глаза:

— Как это надо понимать?

— Как хотите, доктор, — равнодушно ответил я.

— Так этого человека уже схватили?

— Пока нет, — мягко произнес я, стараясь вызвать его доверие.

— …но уже известно, кто он? — его голос едва заметно задрожал.

Вместо ответа я пожал плечами, поднялся, пожелал Хельмигу скорейшего выздоровления и ушел, оставив его в полной растерянности.

Из больницы я направился прямо к Курилову и все слово в слово ему рассказал. Он внимательно выслушал и заметил:

— Особым мастерством не блеснули. Человек, который лежит целыми неделями, очень внимателен к каждому слову, особенно если он к тому же и член тайной группы. Не волнуйтесь, вы ничего не испортили: он теперь чувствует себя, как на иголках и будет сговорчивее. На следующей неделе с ним побеседуем.

Ошибаться может и следователь. Курилову пришлось заняться Хельмигом уже через два дня. Из больницы сообщили, что состояние больного резко ухудшилось, и это произошло при странных обстоятельствах. Курилов немедленно приехал в больницу.

— У пациента появились симптомы отравления, — сообщил врач.

— Откуда он мог получить яд?

— Вероятнее всего, были отравлены шоколадные конфеты, которые ему вчера пришли по почте, — сказал врач, указывая на красивую коробку в руках медсестры. Курилов открыл коробку, посмотрел, кто и когда изготовил конфеты, в то время как врач продолжал: — Пятнадцать конфет мы передали в лабораторию, ответ будет не позже чем через два часа. Для спасения жизни пациента сделано все, что в наших силах. Есть признаки отравления мышьяком…

Старшая сестра рассказала, что вчера после обеда Хельмигу пришла по почте посылка. Кроме конфет, в ней был конверт с запиской; пациент ее прочитал, успокоенно кивнул головой и спрятал в тумбочку. Ночью Хельмиг начал стонать, его рвало, он потерял сознание. Врач нашел отравление и принял необходимые меры.

Сестра уже приготовила пальцы, чтобы пересчитать эти меры, но Курилов ее прервал:

— Где это письмо?

Сестра открыла ящик стола и подала Филиппу Филипповичу конверт. Это была визитная карточка доктора, инженера Бертрама Редерера — немецкого эксперта, который работал в Ленинградском институте «Химпроект». На листке заглавными буквами было написано дружеское приветствие с пожеланием хорошего аппетита и скорейшего выздоровления.

Вскоре пришел результат химического анализа. Предположение врача подтвердилось: конфеты содержали сильную дозу мышьяка…

Что же касается доктора Редерера, то выяснилось что никакой посылки Хельмигу он не отправлял. Кто-то просто использовал его визитную карточку, а надпись на ней и на конверте была сделана рукой, которая лишь плохо скопировала его почерк. Он, конечно, знал Хельмига, но встречался с ним лишь случайно. Значит, истинного отправителя посылки, который снова пытался устранить Хельмига, нужно было искать среди представителей шпионской группы, для которых он стал неугодным. Искать среди тех, кто еще оставался на свободе… Блохин-Крюгер, Лотнер или Бушер? А может, кто-то еще, кого до сих пор не удалось обнаружить?

Над всем этим размышляли те, для кого подобные головоломки были профессиональной обязанностью. А я лишь беспокоил своего друга Филиппа Филипповича бесконечными телефонными звонками: уже нашли отравителя? Или: не послал ли вам Блохин открытку с обратным адресом?

Курилов сносил мои остроты с невероятным терпением. Спустя несколько дней ветер утих, мои паруса беспомощно повисли.

— У вас есть время, остряк? — спросил Курилов по телефону. — Есть? Так приходите, поговорим.

Любопытство погнало меня к моему другу. Он приветствовал меня обычной улыбкой, предложил крепкого чаю, сигареты, болтал со мной о погоде, о яровизации пшеницы, о попытках скрестить на Кавказе мандарины и лимоны. Меня грызло нетерпение, но я невозмутимо кивал головой, слушая его. Наконец Курилов спросил, как сказать по-чешски: «вылезть из кожи…» Я подбросил одно неудобопроизносимое слово. И только когда Филипп Филиппович меня достаточно зарядил, он рассмеялся, и приступил к делу. Вот что выяснилось.

После отравления Хельмиг быстро пришел в себя, и врачи не возражали против его допроса. Он сидел на кровати и не был особенно удивлен, когда в палате появился Курилов.

— Я ожидал, что заинтересуются, кто посылает мне отравленные лакомства, — взволнованно произнес Хельмиг.

— У вас и на самом деле незавидные друзья. Ведь они хуже, чем волки, — начал Курилов.

Хельмиг глубоко вздохнул и сделал вид, что не понимает, о каких друзьях идет речь.

— Не надо притворяться, — строго сказал Курилов. — Я так же хорошо, как и вы, знаю, что вы уже вторично были на волоске от смерти, которую вам готовят ваши компаньоны. Ваша жизнь в опасности, и было бы неразумно запираться. Вас не успели вылечить от предательской пули, как они уже хотели послать вас на тот свет иным путем. Отвечайте: кто стрелял вам в спину первый раз и кого вы подозреваете во второй попытке убийства?

Хельмиг невольно огляделся по сторонам и пробормотал нечто невразумительное. Но Филипп Филиппович настаивал:

— Я задаю совершенно ясный вопрос и жду разумного ответа.

— Не знаю, в самом деле не знаю, что и сказать, — нерешительно проговорил Хельмиг.

— Скажите все. Только таким образом вы можете найти выход из вашего безнадежного положения, — твердо сказал Курилов.

Хельмиг беспокойно перебирал пальцами одеяло. Куда девалась его самоуверенность! Глаза в глубоких впадинах напоминали взгляд загнанного зверя. Они как бы говорили: западня захлопнулась. Как выбраться? Ведь должен же быть какой-нибудь выход!

Курилов встал, прошелся по комнате, давая Хельмигу время подумать. Потом положил руку на спинку кровати и сказал:

— Понимаю: вам тяжело рассказывать о своих связях с Блохиным, Купфером, Шеллнером, фон Лотнером, Эрной Боргерт, Эрхардом Бушером. Хорошо, не рассказывайте. Но я не уйду отсюда до тех пор, пока вы не ответите на вопрос, который касается Хельми Карлсон…

При упоминании этого имени Хельмиг прямо подскочил на кровати, глаза его наполнились ужасом:

— Что… Что с Хельми?

— Об этом позднее, — сурово сказал Филипп Филиппович.

Понимая, что «они» знают если не все, то во всяком случае достаточно много, Хельмиг предпринял последнюю отчаянную попытку. Он выпрямился.

— Кто дал вам право так со мной разговаривать? Вы допрашиваете меня, как преступника. Я — гражданин немецкого рейха, работаю у вас в СССР на основании договора, одобренного центральными инстанциями…

— Договор отставим в сторону, — резко прервал Курилов, — в нем ничего не говорится о заданиях, которые вы у нас выполняли. К ним больше подходят совсем иные документы.

— Я отказываюсь отвечать. Мое состояние…

— Это решит врач, — сказал Курилов и позвонил. Пришел врач и констатировал, что больной вполне может и слушать, и отвечать и что дальнейший допрос не ухудшит его состояния.

— Я свободный человек, а не преступник, — продолжал защищаться Хельмиг.

— Ну, что ж, тогда не остается ничего иного, как арестовать вас и отправить в тюремную больницу, — решительно заявил Курилов и спросил у врача, вынесет ли Хельмиг это «путешествие».

Врач подтвердил: вынесет и добавил, что через неделю больного вообще можно выписать из больницы.

— На каком основании вы хотите меня арестовать? — напустился Хельмиг на Курилова, но в его голосе уже чувствовался страх. Он вел себя вызывающе и тем не менее надеялся, что не все потеряно.

— На основании шпионской деятельности в пользу третьего рейха.

— Это еще нужно доказать! Я обращусь за помощью к нашему консулу, и вы ответите за насилие над иностранным гражданином, — снова взорвался Хельмиг.

— Господин консул не сможет помешать расследованию, об этом вы бы должны знать… Разумеется, мы сообщим, что он может не ждать вас на очередном «пивном» вечере, поскольку вы арестованы, — спокойно сказал Курилов.

Врач спросил, нужно ли подготовиться к отправке в тюремную больницу, и когда Курилов кивнул, удалился.

Хельмиг затих, губы у него задрожали, веки задергались, он закрыл лицо ладонями. Через несколько мгновений, словно приняв решение, резко оторвал руки и тоскливо проговорил:

— Господин Курилов…

Филипп Филиппович обернулся и молча посмотрел на Хельмига. Во взгляде Курилова не было ни ненависти, ни угрозы — только спокойствие и уверенность. Тогда Хельмиг решился:

— Господин Курилов, не мог бы я все-таки остаться здесь?

— Не исключаю такой возможности. Но при одном условии — вы должны ответить на мои вопросы.

— Что вы хотите знать? — тихо спросил Хельмиг.

— Почему, куда и с чем уехала Хельми Карлсон?

Хельмиг тяжело вздохнул, вытер лоб рукой и не без колебаний начал:

— Хельми — моя приятельница, вы, очевидно, понимаете, мне не хотелось бы ей повредить…

— Заверяю вас: что бы вы о ней ни сказали, ей это никак не повредит.

Хельмиг радостно воскликнул:

— Так она уже в Финляндии?

— А у вас были основания в этом сомневаться?

— В известной мере, да, — признался Хельмиг.

— Говорите точнее, — настаивал Курилов.

— У нее не было выездной визы…

— Она хотела перейти границу нелегально? Хельмиг кивнул.

— Почему же она избрала незаконный способ? Ведь у нее был шведский паспорт, она вполне могла попросить визу на выезд из СССР.

— У нее были свои основания, — сказал Хельмиг и, помолчав, добавил: — она хотела избежать таможенного осмотра на границе.

— Что же она везла контрабандой?

— Драгоценности, — вынужден был признаться Хельмиг.

— Те, что без ведома Блохина вы присвоили в тайнике лесного сарая в Лобанове? — быстро спросил Курилов.

Хельмиг во всю раскрыл рот, его лицо снова выражало ужас, он хрипло спросил:

— Кто вам это сказал?..

Курилов усмехнулся.

— Вы слишком любопытны, Хельмиг. Достаточно и того, что об этом знаем мы… А теперь вспомните все, обдумайте каждое слово, от этого очень много зависит: кто, кроме вас, знал о поездке Карлсон?

— Думаю, что никто.

— Вы или ошибаетесь, или не говорите правды.

— Никому я даже словом не обмолвился. Это и понятно, ведь… — и Хельмиг сник.

— Понимаю: вы хотели тайно увезти драгоценности, на которые зарились и другие. Но они тоже не спали…

— Боже, боже, что вы говорите?

— Бог с этими делами не имеет ничего общего, — сказал Курилов и добавил: — кто вас тут еще навещал?

Хельмиг не отвечал. Он протянул к Курилову трясущуюся руку и умоляюще сказал:

— Пожалуйста, прошу вас, ответьте: удалось Хельми добраться до Финляндии?

— Не удалось.

— Что же с ней случилось? Скажите, пожалуйста, скажите…

— Плохое случилось, очень плохое. Хельмиг прошептал:

— Она арестована?

Курилов мотнул головой и просто сказал:

— Случилось нечто худшее — она мертва.

— Это неправда, нет, нет, это не может быть правдой! — отчаянно воскликнул Хельмиг и замахал руками.

Курилов молча вынул из портфеля медицинское заключение о смерти. Хельмиг впился в него глазами, дотом закрыл лицо и простонал:

— Я… Я в этом виноват!

Через несколько минут он выпрямился и прохрипел:

— Кто ее убил? Или… застрелили при переходе границы?

— Она была убита и ограблена в поезде.

— В поезде? Ах, мерзавцы…

— Кто именно? — прервал его Курилов. — Назовите их!

— Блохин, только Блохин мог это сделать, — казалось, Хельмиг вот-вот заплачет.

— Послушайте, Хельмиг, вы бы сделали доброе дело, если бы сказали все. Сам Блохин не мог совершить этого убийства. У него должны быть помощники.

Лицо Хельмига исказилось болезненной гримасой. Он начал сквозь зубы, а потом дошел до истерики:

— Негодяи, они хотят моей крови, потому что я умнее их… Ха-ха-ха… Я плюю на третий рейх, слышите? Эти головорезы собирались меня убить, как собаку… Да, да, потому что я хотел жить, как человек. Скажу вам, скажу откровенно… У меня в Мюнхене есть брат. Он служил в банке и состоял в руководстве одной из организаций социал-демократической партии. Я никогда не занимался политической деятельностью — зачем, к чему? Брат по глупости или по легкомыслию недооценил силы нацистов и активно против них выступил. Его арестовали. Не будь этого, они бы меня никогда не завербовали. Что мне оставалось делать? На одном из вечеров в нашем консульстве мне передали письмо моего брата Эрнста. Он с мольбой писал о том, что я могу вызволить его из беды, если соглашусь на условия господина, передавшего письмо. Если я отвергну эти условия, дорогой ценой заплатит он, его семья, возможно, и наш старый отец, потому что в рейхе знают о выступлениях брата против нового порядка. Если я их приму, то и мне на родине будет обеспечено безбедное будущее. Брат пришел к выводу, что национал-социалисты завоевали большинство немецкого народа и превратят Германию в цветущую великую державу. Долго я колебался и все-таки под давлением семейных привязанностей согласился, принял условия и продал душу дьяволу. Брата, правда, выпустили из тюрьмы, но меня… меня взяли за горло. Вот так… Вот так всё и было…

Хельмиг прерывисто дышал, кашлял, хрипел. Курилов слушал с напряженным вниманием. Он подал ему стакан воды. Хельмиг выпил и немного спокойнее, хотя по-прежнему волнуясь, продолжал:

— Я говорю вам об этом без свидетелей. Значит, потом могу отказаться от своих слов, и никто ничего не докажет… Не кивайте так головой, это меня раздражает… Если вы говорите правду и Хельми действительно мертва, то для меня игра проиграна. Да, я нашел тайник под сараем. Блохин никогда о нем не говорил, а потом, когда я узнал о драгоценностях, тщательно их охранял. Это меня и разожгло. К тому же именно тогда я понял, что он работает на кого-то еще. Иначе откуда у него столько английских денег? Драгоценностей в подвале было много! Говорят: украсть у грабителя — значит, списать половину своих грехов. Вот я и решил, что драгоценности, взятые в подвале, не очень отяготят мою совесть. Зато они вполне смогут обеспечить приличное существование в какой-нибудь стране. Вы можете сказать, что тем самым я бросил брата с семьей к дьяволу. Ошибка, большая ошибка. Браг со всей семьей и отцом живет сейчас в Швейцарии, он писал из Цюриха, письмо у меня на квартире. Выехать из Мюнхена ему помогли старые связи. Немецкий государственный банк имеет в Цюрихе свою клиентуру, и дальновидные акционеры безукоризненно «арийского» происхождения используют любой случай, чтобы перевести туда свои капиталы. Возможно, им и там понадобились надежные люди — выбор пал на моего брата. Он теперь уже в безопасности, а я должен трястись от страха, ожидая, что однажды защелкнется замок и я окажусь в клетке. Сокровища, спрятанные в лесном сарае, были для меня как дар небес; я увидел в них руку судьбы: иди, возьми и уезжай!

— Гм, — отозвался Курилов, — а вам не пришло в голову обратиться к нам? Это был бы честный поступок человека, который утверждает, что ненавидит гитлеровцев и служит им только по принуждению. Вы бы облегчили свою вину, с вами бы ничего не случилось, вы могли спокойно продолжать у нас работу. Но для вас важнее были драгоценные камни и золото, которые, между прочим, принадлежат нашему государству. Вот так! И вы захотели с их помощью обеспечить безбедную жизнь за границей. Вы ведь сами об этом сказали, не правда ли?

Хельмиг заморгал глазами, мотнул головой и, не отвечая на вопрос Курилова, тихо продолжал:

— Я медлил с отъездом и влип в историю с этой проклятой охотой. Ведь мне было приказано завязывать знакомства с представителями разных национальностей, входить в их общество, поэтому я и поехал с вашими друзьями… Но я не предполагал, что вы меня повезете в Лобаново, а о том, чтобы я не ездил, меня предупредили слишком поздно: письмо Купфера Хельми передала в машине. Это была роковая ошибка. Ночью появился Блохин, который дня за два до этого обнаружил, что в его складе недостает некоторых «мелочей». Он не ошибся и шел ко мне наверняка. Дело в том, что в подвале под лесным сараем я курил сигару и бросил от нее этикетку. Это меня и выдало — никто из нашей группы, кроме меня, не курил сигар «Шиммельпфенниг». Блохин, угрожая, требовал, чтобы я вернул взятые мной драгоценности, но и я пригрозил выдать его за сотрудничество с англичанами. Такой грех можно искупить только смертью. Блохин слишком хорошо знал, что его ожидает, и предложил пойти на мировую: за мое молчание он соглашался отдать половину драгоценностей, взятых мною. Я сказал, что подумаю до утра. Дальше вы знаете, утром свидание не состоялось, вместо него Блохин послал свинцовое поздравление, которое едва не свело меня в могилу. По вполне понятным причинам я и словом не обмолвился о том, что знаю, кто в меня стрелял…

Хельмиг ненадолго замолчал, облизал пересохшие губы и, выпив воды, продолжал:

— Я был столь неосторожен, что оставил эти драгоценности в своей квартире. Правда, я их хорошо запрятал, но вы знаете наших людей: они найдут иголку в стоге сена. Когда я в больнице пришел в себя, моей первой заботой было увезти клад. Благодаря любезности здешнего персонала мне удалось связаться с Хельми, которой я это и поручил. Однако неожиданно у меня появился фон Лотнер. В деятельности нашей группы…

— Вы имеете в виду разведывательную деятельность? — прервал его Курилов.

— Скажем так: информационную, это звучит лучше, не правда ли?

— Дело не в названии, а в сути, — быстро сказал Курилов. — Продолжайте!

Хельмиг нервно вытер пот на лбу, снова облизал высохшие губы:

— Фон Лотнер, как обычно, был краток. Он ради проформы поинтересовался состоянием моего здоровья и, не дождавшись ответа, обрушился на меня с бранью. Во-первых, я не подчинился приказу не ехать на охоту, во-вторых, присвоил клад, который следует передать рейху. Это, конечно, была наглая ложь, потому что тогда ночью Блохин вне себя от злости проговорился, что я украл его семейное и церковное имущество, которое ему удалось сохранить от Советов. А тут вдруг оказывается, что клад принадлежит немецкому рейху! Нет, сказал я, не считайте меня дурачком, господин Лотнер. Вы хотите сами вместе с Шеллнером присвоить драгоценности. Их в подвале еще осталось много, можете сами взять. Блохин, возможно, вас благословит на это святое дело. Лотнер проклял меня и ушел, не забыв пообещать со мной рассчитаться. О, в этом я не сомневался и решил, как только смогу, покинуть СССР, перебраться сначала в Финляндию, потом в Швецию.

Я очень боялся за драгоценности, Лотнер и Шеллнер вполне были способны выманить их у Хельми. Они не спускали с нее глаз, выследив, что она часто ко мне приходит. Однажды ее навестил Бушер. Он работает здесь, в Ленинграде, на судостроительном заводе. Я его знаю очень поверхностно… Придя к ней, он, между прочим, вел речь обо мне и предупредил, чтобы она со мной или самостоятельно ни в какие комбинации не входила, потому что я попал к Лотнеру в «черный список». Хельми это испугало, а я посоветовал ей потихоньку исчезнуть. Просить визу на выезд из СССР было бессмысленно, потому что на границе наверняка бы обнаружили драгоценности. Оставался лишь путь нелегальный. Ну, что ж, скажу вам и то, что у Хельми есть знакомые в Карелии и в Финляндии, в Хельсинки у нее сестра. Они должны были ей помочь. Конечно, это было рискованно, но в определенных ситуациях человек решается на все… Можно, я не буду продолжать? Мне бы не хотелось помочь ее друзьям познакомиться с окнами за решеткой… Курилов усмехнулся.

— Вы очень внимательны к своим помощникам.

— Спасибо за признание, — сказал Хельмиг. — До смерти себе не прощу, что я Хельми… подверг опасности! Она согласилась, тем более что дальнейшую жизнь мы решили продолжать вместе. Ее знакомство с Шервицем было лишь случайным эпизодом…

— Когда она разошлась с Шервицем? — быстро спросил Курилов.

— Сразу же после несчастного случая на охоте в Лобанове…

— Почему же так быстро? Ведь у нее были и другие любовники.

Хельмиг поколебался, прежде чем ответить:

— Я давно за ней ухаживал. Между нами была нежная дружба. Она поняла, что должна принадлежать мне.

— Но для этого требовался определенный повод? Лицо Хельмига стало напряженным.

— Не знаю, но так уж… — вынужденно начал он и остановился на полуфразе.

— Послушайте, Хельмиг, ведь мы кое-что знаем, как вы, очевидно, заметили…

— Что? — залпом выкрикнул Хельмиг.

Курилов усмехнулся, но тотчас же посерьезнел и коротко сказал:

— Как обстояли дела с той пряжкой? Хельмиг вздохнул:

— Ах, да, та пряжка! Вы удивляетесь, что Хельми не хотела предать Блохина. Но ведь тем самым она выдала бы и меня. Шервиц вел себя с ней так грубо, хотел овладеть ею насильно. Она начала его ненавидеть… — И совсем тихо добавил: — Она спасла меня… И меня, только меня и любила…

— Ну, а все-таки, как с пряжкой? — Курилов ждал ответа, но Хельмиг, охваченный своими чувствами, добавил:

— Да, мы хотели в Швеции пожениться! Хотели, хотели… — повторил он почти шепотом и уронил голову.

В палате наступила тишина. Курилов постучал пальцами по столу, спросил:

— Это все, что вы хотели мне сказать? Хельмиг молча кивнул.

— Этого недостаточно, чтобы найти убийцу Хельми, — заявил Курилов. — Нужны подробности ее сборов в дорогу…

Хельмиг рассказал, что при своем последнем посещении Хельми встретила у больницы Бушера. Но он не Хельмига навещал, как она предполагала, а лишь следил за ней. Когда Хельми в день отъезда пришла попрощаться, она была очень нервной, не могла отделаться от впечатления, что за ней кто-то постоянно следит. Покупала билет — к кассе протиснулся незнакомый мужчина, чтобы услышать, куда она едет. Хельмиг ей посоветовал при этих обстоятельствах купить билет на следующий день. Но и это не помогло. Драгоценности у нее были в ручном чемоданчике. Хельмиг снова не захотел сказать, куда направлялась Хельми и кто должен был ей помочь перейти нелегально финскую границу.

— Поискам убийцы это все равно не поможет, — решительно сказал он, — а зачем мне выдавать человека, который хотел нам помочь? Мои «коллеги» его не знают, следовательно, нет опасности, что он им поможет как-то улизнуть от ответственности.

Курилов не стал настаивать. Предупредив Хельмига, чтобы тот без ведома врача не принимал никаких посылок, он пожелал ему быстрейшего выздоровления и ушел. В рассказе Хельмига его больше всего заинтересовало то, что Хельми преследовал Бушер. О его причастности к группе по конспиративным причинам не знали остальные ее члены. Это был «человек в тени», темная лошадка.

Проверить алиби Бушера было делом нескольких часов. Он действительно рыбачил на реке Волхов, около плотины, там вода не замерзает даже в декабре. Но это было за два дня до убийства Хельми. Он попросил своего знакомого Бориса Калугина, который работал на электростанции, раздобыть живца на щуку. Вместе с Калугиным выбрал у реки местечко, немного там побыл, а потом заявил, что пойдет ловить в другое место. Калугин вернулся на электростанцию, нимало не заботясь о том, куда пошел Бушер. Вероятнее всего, он в тот же день и уехал, потому что к Калугину не пришел, а ночевать мог только у него. Калугин добавил, что ведро с живцами, которых у него просил Бушер, он на другой день нашел на берегу, и рыбки уже уснули.

Стало ясно, что поездка на Волхов представляла лишь попытку на всякий случай иметь алиби. Установить, куда же Бушер уехал со станции Волховстрой, не удалось, но для Курилова этого было достаточно, чтобы Бушера снова пригласили в отделение милиции.

Бушер явился и, нервничая, спросил, когда прекратятся издевательства. На этот раз в комнате был лишь один инспектор. Он весело улыбался, словно собираясь пошутить, потом сказал:

— И мне не хотелось бы возвращаться к вашему делу, но вы сами вынудили своими неточными показаниями. — И прежде чем Бушер смог возразить, инспектор продолжал строго официально: — В прошлый раз вы утверждали, что не могли быть причиной дорожного происшествия. Однако нам удалось установить, что в упомянутый день вас уже не было на реке Волхов. Ваш знакомый Борис Калугин показал, что он дал вам живцов пятого января, значит, вы или ошиблись, или пытались под выдуманным предлогом уйти от ответственности за дорожное происшествие.

Бушер привстал, наклонился вперед и забурчал:

— Я вам уже сказал: ни о каком происшествии не имею понятия. Мотоцикл стоял в гараже, а где я в тот или другой день был — мое дело.

— Ошибаетесь, — спокойно ответил инспектор. — До тех пор, пока не будет с абсолютной точностью установлено, где вы находились в день происшествия, с вас не снимается подозрение в том, что вы тяжело ранили гражданку Веру Сафронову.

— Сколько раз вам нужно говорить: мотоцикл стоял в гараже, — зло процедил Бушер.

— Одних ваших слов недостаточно. Кто может их подтвердить?

Бушер задумался, потом пробурчал:

— Гараж находится в одном из помещений пустого склада, ключ есть только у меня.

— Кто же все-таки может подтвердить ваши слова? — настаивал инспектор.

— Никто. Вам должно быть достаточно и моих слов, — заявил Бушер.

Инспектор отрицательно покачал головой и сухо возразил:

— Я же вам сказал: этого недостаточно. Вы должны доказать, где были в тот день, иначе я вынужден вас задержать… Вы бросили свою жертву и уехали, стремясь уйти от ответственности. В таком случае вам нечего рассчитывать на снисхождение. Последний раз спрашиваю: можете доказать, что в тот день вы были в другом месте?

Бушер снова покраснел, его лицо напряглось так, словно он поднимал тяжесть. Помолчав минуту, со вздохом сказал:

— Да, могу.

— Наконец-то, — явно облегченно сказал инспектор. — Не понимаю, почему вы этого не сделали сразу. И неприятностей было бы меньше. Но предупреждаю: вы должны говорить только правду.

— А как же иначе, — сказал Бушер. — В тот день, когда я собирался ловить на Волхове щук и окуней, была чертова погода. Поэтому я ушел с реки, сел на поезд и поехал дальше. У меня в Карелии есть знакомые, с которыми я вместе работал на монтаже. Они меня давно звали на подледную рыбалку. Вам не понять, господин инспектор, что такое рыбацкая страсть. Она и погнала меня в Карелию.

Инспектор сказал, что очень даже хорошо понимает. Бушер продолжал:

— Вот я и поехал из Волховстроя в Петрозаводск. Но и здесь погода стояла не лучше, хотя мне удалось посидеть на льду одной ламбы. Клев был плохой, и я решил вернуться в Ленинград… Это все.

Инспектор помолчал, словно бы размышляя о его словах, потом спросил:

— А может кто-нибудь подтвердить, что все обстояло именно так, как вы говорите?

— Билета у меня уже нет: не мог же я предполагать, что он еще потребуется. У озера меня видели местные, которых я не знаю, а ночь на обратном пути я, понятно, проспал в поезде.

— И вы считаете это достаточным доказательством того, что шестого января по вашей вине не могло произойти дорожное происшествие? — спросил инспектор.

— Да.

— Вы нашли тех знакомых, которые вас звали в Карелию?

— Не нашел, их не было дома.

— Короче говоря, справедливость ваших слов опять никто не может подтвердить, — заметил инспектор. — Почему же в первый раз вы ничего не сказали о поездке в Карелию?

— Я считал это незначительной деталью.

— А иных причин у вас не было? — как бы между прочим спросил инспектор.

Бушер съежился и хрипло переспросил:

— Что вы имеете в виду?

— Ничего особенного, просто профессиональное любопытство, — усмехнулся инспектор.

Бушер, который плохо владел собой, облегченно вздохнул, и на его широком лице также появилась улыбка. Листая бумаги, лежавшие перед ним на столе, инспектор продолжал:

— Хоть ваше объяснение совершенно недостаточно, тем не менее я его запротоколирую. Но вот что непонятно: в описании вашей личности сказано, что у вас густые русые волосы, однако вы острижены наголо. Почему?

Бушер погладил рукой голову и попытался улыбнуться:

— Это смешно, но я держал пари, и — нет волос!

— Любопытно, я не знал, что немцы любят пари, как англичане…

— Именно с англичанином я и поспорил, — с готовностью ухватился за эту мысль Бушер.

— Не с тем ли мистером Горвардом, пароход, которого сейчас стоит в порту и который из-за своей любви к пари вступает в конфликт с общественным порядком? — спросил инспектор.

— Вы его знаете? — удивился Бушер.

— А как же? Это ведь он заключил пари, что в полдень поедет по Невскому в детской коляске лишь с цилиндром на голове, с шарфом на шее, а на бедрах будет только повязка с надписью: «Любимец женщин». Вы с ним держали пари?

— Нет, я его знаю только со слов других, — уклончиво ответил Бушер.

— Тогда с другим англичанином? — настаивал инспектор.

— Да, с другим.

— Вы проиграли или выиграли?

— Выиграл. Но почему вас это интересует? Опять профессиональное любопытство?

— Совершенно верно. Я это тоже запишу в протокол — ведь свидетели помнят вас с шевелюрой.

Инспектор направился к пишущей машинке и зарядил ее четырьмя листами с копиркой, а когда начал стучать, было видно, что он в этом деле не мастак. Достучав предложение, он перечитал его вслух и глянул на Бушера. Тот заметно нервничал. Протоколу не было видно конца, вдобавок ко всему кончились сигареты.

— Ничего, — спокойно сказал инспектор. — Не надо дымить, как труба… Почему вы так нервничаете?

— Из-за ваших бесконечных вопросов, инспектор.

— Если у человека чиста совесть, никакие вопросы не могут вывести его из себя. Все в порядке… Только еще раз повторите, почему вы обрили голову?

— Я же вам уже сказал.

— Повторите!

По-прежнему нервничая, Бушер привел ту же причину, что и раньше, а когда речь дошла до человека, с которым он заключил пари, инспектор попросил назвать его имя, профессию и адрес.

— Это вам ничего не даст, он рулевой на судне, которое ушло в море.

— Название судна?

— Не помню, — буркнул Бушер.

— Удивительно: заключаете пари с рулевым и не знаете, на каком судне он плавает. Ваше пари в высшей степени странное. Не могу отделаться от впечатления, что в нем есть что-то другое.

Бушер завертелся на стуле:

— Что именно?

Инспектор посмотрел на него испытующе, открыл ящик стола, вынул и положил на стол пакетик. Бушер внимательно следил за каждым его движением, хотя лицо его выражало равнодушие. Потом инспектор резко встал, раскрыл перед Бушером пакетик и помахал перед его глазами пучком русых волос.

— Вы спрашиваете, что именно? — загремел инспектор… — Это клок волос, найденный в руке убитой Хельми Карлсон!

Бушер вскочил со стула, и, прежде чем он мог что-то сказать, инспектор произнес решительным тоном:

— Я вас арестую по подозрению в убийстве, гражданин Эрхард Бушер.

— Я протестую… Вы с ума сошли, — зашипел Бушер, бросился на инспектора и сильным ударом сбил его на пол. Инспектор больше не шевелился. Бушер оглядел комнату, быстро открыл окно, которое вело во двор, и, не колеблясь, выпрыгнул из него.

Упав на землю, Бушер вскочил и, увидев, что его никто не заметил, размеренным шагом вышел на улицу. Здесь оглянулся и поспешил к трамвайной остановке.

Между тем с инспектором произошла удивительная перемена: когда Бушер выскочил из окна, он проворно встал, открыл дверь в соседнюю комнату и крикнул:

— Все шло как по маслу, а что у вас, товарищи?

— Колесин и Басов выполняют ваш приказ. Они стояли перед подъездом, сейчас преследуют Бушера.

— Хорошо. Остальные немедленно по местам: у дома, на вокзалах, шоссе, у гаража и двое — у немецкого консульства. Только эти двое могут забрать Бушера, если он, конечно, попытается скрыться в экстерриториальных «водах». Надо еще выяснить, у кого он может спрятаться. Будьте осторожны, он вооружен, ему терять нечего, он знает джиу-джитсу, руки у него, как клещи. Теперь уж нет ни малейшего сомнения в том, что он убил Карлсон. Задачи ясны?

Все поспешно разошлись, и «инспектор милиции» — в действительности это был сотрудник органов госбезопасности Котов — связался с Куриловым, сообщив результат допроса.

Над Ленинградом нависли тяжелые тучи. Сейчас они напоминали большие грязные перины, готовые вот-вот разорваться. Пошел снег, густые хлопья ложились на землю. Прохожие спешили, наклонив голову, чтобы предохранить лицо от снега. Между ними плелся и Бушер. Он доехал до конечной остановки трамвая на окраине города — Лесное, дальше пошел пешком. У маленького домика остановился, оглянулся, открыл ворота и вошел в сад.

Улица была пустынной, и Колесин с Басовым, которые преследовали Бушера, не могли незаметно приблизиться к домику. Поэтому они остановились поодаль и держали дом под наблюдением. Потом Басов решил пройти улицу между заборами и осмотреть домик с задней стороны. Так как ничего подозрительного не было, Колесин отправился к ближайшему телефону-автомату, позвонил и спросил, что делать дальше. На том конце провода пришли в неистовство.

— Немедленно обыщите дом! Только вряд ли вы там найдете Бушера. Неужели он будет сидеть и вас ждать? Наверно, уже улизнул…

Так оно и случилось. В домике жил электротехник судостроительного завода Меркулов, который знал Бушера. Он тоже любил рыбалку и несколько раз выезжал с ним на Невские пороги за лососем. Меркулова дома не было, он возвращался с работы обычно к вечеру. Его жена на вопрос о Бушере засмеялась и сказала:

— Это вы про того немца, что был здесь после обеда? Так он лишь на минутку заскочил. Я знаю только, что он работает там же, где и муж. Бывал у нас несколько раз, они ездили с мужем на рыбалку. Он оставлял тут в чулане какие-то рыбацкие снасти и чемоданчик. Сегодня за ними и приходил. Как вышел, спрашиваете? Да, наверно, черным ходом… И что это он вас так интересует? Он очень вежливый человек, только любит выпить.

Значит, Бушер догадался, что за ним следят, и выбрал домик, чтобы избавиться от преследователей. Это ему и удалось.

С кислыми лицами, ожидая нагоняя, предстали Колесин и Басов перед своим начальником. Он сказал:

— Это было ваше первое самостоятельное задание, и вы с ним не справились. Придется прикрепить вас к кому-нибудь поопытнее. Юридический факультет да месячная практика — этого маловато, чтобы работать самостоятельно. Можете идти!

Курилов, который обо всем мне рассказал, был, естественно, не в лучшем настроении. Бушер исчез. На вокзалах его не видели, ни к кому из своих знакомых он не заходил, словно сквозь землю провалился. Каким образом он удрал из Ленинграда, удалось выяснить только спустя три дня. Оказалось, что с помощью ледоколов на Неве, Ладоге и Свири до сих пор поддерживается судоходное движение. Этого-то и не учли.

Курилов пригласил к себе Меркулова и подробно выпытал у него, как и куда они ездили с Бушером на лососей. Он лишь сделал вид, что внимательно слушает, а когда Меркулов слишком разошелся, прервал его вопросом, где сейчас находится его моторка — на воде или на берегу.

— На воде, привязана в Калашниковском затоне, — ответил Меркулов. — Езжу рыбачить каждое воскресенье. Благо больших морозов еще не было.

Курилов позвал одного из своих помощников и приказал:

— Возьмите машину и с этим товарищем поезжайте посмотреть его моторную лодку. Впрочем, я бы очень удивился, если бы вы ее там нашли!

Лодка и впрямь исчезла, и все свидетельствовало о том, что ее угнал Бушер. Он ведь точно знал, где она находится, где спрятаны ключи от замка. Быстро и точно все рассчитал. Предположив, что его будут ждать на вокзалах и на шоссе, он избрал моторную лодку и реку. Оказалось, что даже в своей квартире Бушер успел побывать раньше, чем представители госбезопасности. Он приехал на машине и незаметно прошел через соседний ресторан, черный ход которого вел во двор дома, где жил Бушер. Он был постоянным посетителем ресторана, и никого не удивило, что он прошел с двумя чемоданами. Машину, на которой приехал, он угнал от одного дома, где ее оставил известный ленинградский композитор, рассеянность которого вошла в пословицу. На берегу Бушер машину не бросил, а чтобы замести следы, подогнал ее к спортплощадке.

Когда все это стало ясно, начались усиленные поиски моторной лодки. Путь, который избрал Бушер, мог вести только по рекам и озерам, не скованным льдом и еще открытым для плавания. Было почти исключено, что он отважился выплыть в открытое море Финским заливом. Там бы его задержали пограничные корабли. Поиски велись по Неве и Ладожскому озеру. Однако меркуловская моторка исчезла бесследно.

— Может быть, он ее где-нибудь затопил? Это ведь совсем нетрудно: стоит только открыть кингстон, лодка через минуту пойдет ко дну, как утюг, — высказал предположение Котов при разговоре с Куриловым.

— Допускаю такую возможность. Тем более надо усилить поиски в незамерзших водах.

Однако и они ни к чему не привели. Меркуловскую лодку не нашли.

Она не была затоплена, как предполагал Котов. Она находилась в сарае на западном берегу Онежского озера в маленьком поселке Корнаволок. Ее помогли найти рыбаки, промышлявшие в устье Свири. Они сказали:

— Вы ищете моторную лодку с зеленой палубой и белой кабинкой? Может быть, это ее вчера вытаскивали на берег у Паволайненов в Корнаволоке? Такой мы там никогда не видели.

Сотрудники госбезопасности поблагодарили рыбаков и отправились в Корнаволок. Лодка действительно была у Паволайнена. Почему она оказалась в сарае и откуда вообще здесь очутилась? Очень просто; хозяин оставил ее здесь на зиму.

— Так делают многие владельцы. Этот только приехал поздновато, — рассказывал Паволайнен. — Он снял у нас комнату на следующее лето, хочет здесь провести отпуск и порыбачить. Весной лодку спустим на воду. Я довез его до Петрозаводска, а потом ночью вернулся. Он говорил, что его прадед родился в Швеции и потому у него такое странное имя. Вот и адрес оставил…

На кусочке бумаги стояло: Карл Скелен, Петрозаводск, Вокзальная, дом 58.

Адрес, очевидно, был фальшивым. Следователь его тем не менее записал и спросил, были ли у этого Скелена какие-нибудь чемоданы. Паволайнен хорошо помнил, что было два чемодана, в Петрозаводском порту он сел с ними в дрожки. Их номера он не запомнил, но зато так подробно описал извозчика, что его удалось быстро найти. Ответ был коротким и ясным: пассажир велел отвезти его со своими чемоданами на вокзал, за всю дорогу не произнес ни одного слова, потом заплатил — только его и видели.

Допросили на вокзале почти всех железнодорожников, которые так или иначе связаны с пассажирами, но никто Бушера не помнил. Наконец один носильщик вспомнил, что он нес чемоданы человека с большой бритой головой к автобусу, который идет из Петрозаводска на Сямозеро и дальше.

Следы были найдены, по ним пошли. Сотрудники госбезопасности не оставили без внимания и такую, казалось бы, пустую вещь, как фальшивый адрес. Каково же было удивление, когда оказалось, что в названном доме действительно живет Карл Скелен и что он хорошо знает Бушера!

— Я работал в Ленинграде на судостроительном заводе, — рассказал он, — там и познакомился с Бушером. Потом он был в командировке у нас в Петрозаводске на строительстве судостроительного завода. У меня собственный домик, и Бушер, которому не нравилось жить в гостинице, переселился ко мне. Не знаю, интересно вам это или нет, но он часто и много пил, а в остальном был молодцом. Ему понравилось у нас, он еще провел здесь месячный отпуск, бродил с ружьем и удочкой по лесам и берегам озер. Иногда и я брал его с собой на рыбалку, мы забирались на моей моторке подальше, где много рыбы, но потом я зарекся брать его с собой. Однажды — было это в северном конце Онежского озера, неподалеку от Кондопоги, где достраивается огромный целлюлозно-бумажный комбинат, — мы встретились с какими-то немцами, занятыми монтажом. Они на двух моторках ехали рыбачить да и девиц с собой прихватили. Пилось, гулялось так, что стыдно и говорить! К счастью, Бушер со мной домой не поехал, отправился с немцами в Кондопогу, где задержался на несколько дней. Вернувшись в Петрозаводск, он сказал, что поедет с новыми приятелями рыбачить прямо у финской границы, во многих местах там проходит запретная полоса, рыбы должно быть много.

У органов госбезопасности, разумеется, был свой взгляд на рыбалку у финской границы, куда уже направились их представители. Кроме того, решили проверить, работают ли еще на комбинате в Кондопоге немецкие монтажники.

На берегу замерзшей реки сидел старик и разбирал рыбу, вытащенную из-подо льда. Казалось, он ни на что не обращал внимания и удивленно поднял голову, когда его окликнул плечистый высокий мужчина:

— Где Рауминен?

— Не знаю, я за ним не бегаю.

— Черти тебе застлали глаза, если ты меня не узнаешь, старый ворчун, — набросился мужчина на старика. Только теперь рыбак пристально посмотрел на пришедшего. — Знаешь ведь меня! Где шляется твой племянник? Мы же вчера договорились, что он будет меня ждать!

— А, господин Бушер, теперь узнаю. Чего это вы так? — сказал старик.

— Тише, не на базаре, замолчи и разыщи его, — прикрикнул Бушер.

— Хорошо, хорошо, минутку, — спокойно проговорил рыбак и не двинулся с места. Бушер немного подождал, а затем, видя, что старик по-прежнему разбирает рыбу, нагнулся и зашипел:

— Считаешь меня идиотом? Ты что, забыл наш уговор?

Старик встал, выпрямился, расправил плечи, помахал рыбой, которую держал в руке, и с усмешкой сказал:

— Ну, ты, парень, времена меняются. Что было, то сплыло… Скажу тебе по-дружески: оставь моего племянника! И не ищи его, он никуда тебя не поведет. Что он тебе наболтал, все выветрилось вместе с водкой, которой ты его спаивал. Кто знает, что у тебя на совести! Было дело, помогал я тебе, а теперь все. Иди своей дорогой, а нас забудь.

Бушер, казалось, не понимал, о чем говорил старик. Он стоял неподвижно, уставившись на рыбу, которой старик помахивал перед его носом. Но тут же его оцепенение прошло, широкое лицо и шея налились кровью, из горла вырвалось хриплое ругательство. Единым махом он очутился рядом со старым рыбаком, и прежде чем тот успел сообразить что к чему, его горло сжали сильные руки…

Все произошло так стремительно, что старик даже вскрикнуть не успел. Но Бушер, не рассчитав силы своего броска, поскользнулся, на мгновение оторвал руки от горла рыбака, забалансировал руками и, все-таки не удержавшись на ногах, упал. Вместе с ним свалился и старик. В ушах гудел пчелиный рой. Он поднялся на колени, схватил палку и хорошо рассчитанным движением ударил Бушера по голове.

— Тот вскрикнул и вытянулся на снегу. Увидев, что он не двигается, старый рыбак вытащил нож, отрезал от сетки кусок веревки и крепко связал ему руки и ноги.

— Вот мерзавец, хотел мне свернуть шею, как курчонку. Я тебе дам!

Больше ничего сказать не мог, слишком велико было потрясение. Он встал, сделал несколько шагов и уселся на перевернутую лодку. Тут к нему долетели голоса. Из дома бежали женщины, издалека раздавались крики мужчин. Рыбак только махнул рукой:

— Не хнычьте, бабы, видите, что я целый. Лучше помогите этого разбойника отнести в чулан.

Прибежал высокий молодой мужчина, племянник рыбака Ивар Рауминен:

— Что это за парень?

— Посмотри-ка, — предложил рыбак.

Ивар перевернул лежащего и, заглянув ему в лицо, отшатнулся:

— Перкеле… Да это тот немец, который вчера меня напоил.

— Он, он… Чудом меня не удушил, смотри… — На стариковском горле были видны красные полосы и царапины.

Ивар сплюнул:

— Негодяй! — Затем он повернулся к дяде: — Что с ним?

— Закроем его в чулан, ты бери лыжи и айда в сельсовет, пусть позвонят пограничникам. Там их и подожди, возвращайся вместе с ними.

Ивар пытался возражать, но старик предостерегающе поднял руку.

— Иди, говорю. Может, и меня уведут вместе с ним, но этот разбойник не должен пачкать нашу карельскую землю. Сначала помоги мне его отнести!

Бушера, который еще был без сознания, отнесли в чулан, положили на старые сети, и Ивар не мог отказать себе в удовольствии осмотреть его карманы. Из одного он вытащил автоматический пистолет, из другого — еще один, под пальто был пояс с патронами. Когда Ивар переворачивал Бушера, тот застонал, и молодой мужчина от него отскочил. Прежде чем уйти, он убедился, что заключенный крепко связан. На всякий случай крепче стянул веревку на руках и закрыл чулан. Затем он молча передал дяде найденное оружие и патроны, оделся, встал на лыжи и отправился в путь.

Старик подержал в руках пистолеты, осмотрел пояс с патронами и сел у окна. Тихо вошла жена, поставила на стол самовар и стаканы, положила руку на плечо мужа, сказала:

— Что поделаешь… И с таким волком ты хаживал! Ну, ну, не сердись, теперь ты его поймал, это главное!! Может, тебя еще похвалят…

Когда председатель сельсовета передал по телефону на погранзаставу сообщение Ивара, там не сразу поверили. Десятки людей уже два дня искали опасного убийцу и шпиона, не могли даже его малейшего следа обнаружить, а тут на тебе, пожалуйста, — его поймал в свою сеть старый рыбак Картонен!

Через минуту взревели аэросани, и пограничники направились в маленький поселок Корнаволок.

Тем временем Бушер пришел в себя и сразу понял, что его ждет. Он стал кататься по полу чулана, отчаянно стремясь разорвать веревки. Наконец ему удалось освободить ноги. Как сумасшедший, он бил в дверь, потом уперся в нее, вылетели филенки, но все напрасно. Тогда он разбежался, пытаясь высадить дверь плечом. Страх прибавлял ему силы, и, в конце концов, это ему удалось. Он очутился в коридоре, и когда, шатаясь, поднял глаза, то весь задрожал от злобы. Перед ним с ружьем в руках стоял старый Картонен. Курок был взведен, палец лежал на спусковом крючке. Стоило его только нажать.

— Собака! — зарычал Бушер. — Сейчас же выпусти меня, иначе тебе не жить… Наши тебя найдут…

Картонен даже не пошевелился. Он только сказал:

— Ни шагу, стреляю!

Бушер заскрипел зубами так, что, казалось, в комнатах было слышно, и сиплым голосом забормотал:

— Проклятый идиот! Думаешь выпутаться? Ха, ха, ха! Попадешься большевикам, они тебя за измену вздернут на сук. Меня, гражданина немецкого рейха, ни один красный палач пальцем тронуть не смеет… Да, да, меня — нет, а вот тебя — ха, ха, ха! Уж об этом я позабочусь, голодранец!

Картонен снова погрозил ружьем и сказал:

— Замолчи!

— Дедушка, дедушка, — раздался за спиной рыбака взволнованный детский голосок. — За озером что-то гудит, а самолета не видать…

Старик оглянулся на внука и успел только сказать:

— Иди отсюда…

В мгновение ока Бушер выбил ногой ружье из рук рыбака. Этим же ударом он попал ему в живот. Картонен упал, скорчившись на полу, и Бушер ворвался в избу. Он нагнулся над столом, схватил зубами один из своих пистолетов, затем снова выскочил в коридор, и, отшвырнув плачущего мальчугана, который упал возле дедушки, выбежал во двор. Огляделся. Увидел чурбан, в котором торчал топор, бросился туда, мгновенно перерезал веревки, которые связывали руки. Затем снова вбежал в дом, схватил свой второй пистолет и патронташ, несколькими прыжками снова очутился во дворе, перелез через низкий забор и бросился к лесу, подступавшему к самому поселку.

До молодых сосенок, заросших густой хвоей, оставалось совсем немного. Он упрямо бежал вперед, проваливаясь в снег по колено. И каждый раз, когда это задерживало бег, он дико ругался. Бушер вспотел, задыхался, то и дело оглядывался. Никого! Он облегченно вздохнул, на лице появилась злорадная усмешка. «С Картоненом я еще рассчитаюсь, — думал он, — этого еще не хватало, чтобы какой-то карельский рыбак не подчинился представителю немецкого рейха, да еще пытался его предать».

Размышляя так, он вошел в лес. Но едва Бушер оказался в густом молодняке, как с сосенок посыпался снег и откуда-то прозвучало:

— Стой, ни шагу!

От неожиданности он окаменел, затем, придя в себя, так резко упал, что чуть не весь ушел в снег. Стиснув зубы, достал пистолет, еще глубже зарылся в сугроб и внимательно осмотрел верхушки молодых сосен со снежными шапками; тот, кто попытается к нему приблизиться через молодняк, не сможет не затронуть густо растущих сосенок.

И, действительно, справа, на расстоянии примерно двадцати метров, вершинка закачалась, и ком снега упал с тонкой веточки. Бушер приподнялся, и когда закачались ближние деревца, прицелился и выстрелил.

Звук раздался такой, словно лопнул надутый свиной мочевой пузырь. Бушер осторожно пополз дальше, где сосновый подрост был старше и реже; встал и, согнувшись, побежал ложбиной в густой лес, надеясь там найти убежище.

Он, однако, плохо знал жителей поселка. Услышав крики очнувшегося Картонена, прибежали соседи и, узнав, что немецкий шпион хочет перебраться через советскую границу в Финляндию, решили его задержать. Для них, граждан Советской Карелии, это было прямым долгом.

Трое мужчин, вооруженных охотничьими ружьями, надели лыжи и заспешили вдоль соснового молодняка, чтобы опередить беглеца, который оставил в снегу следы, ведущие к лесу. Это им удалось, хотя у Бушера и было больше времени. Один из троих, Эйно, вошел в лес и, соблюдая осторожность, все-таки дотронулся до ветки, с которой посыпался снег. Этим себя и выдал.

Бушер стрелял метко. Пуля сорвала у Эйно шапку и царапнула кожу над ухом. Согнувшись, он схватился за голову; она горела, как будто кто-то коснулся раскаленным железом. Не раздумывая, он взял горсть снега и приложил к ране. Почувствовав приятный холодок, Эйно пришел в себя и отправился назад. Кровь узкой струйкой текла у него по лицу. Друзья быстро осмотрели рану и, убедившись, что она легкая, радостно пожали ему руку, уговаривая вернуться домой. Однако Эйно решительно возразил:

— Ни за что не пойду! Чтобы я из-за царапины не принял участия в погоне за этим негодяем… — И выплюнул кровь.

В этот момент раздались голоса, и через несколько минут в молодняке появилось еще трое лыжников из поселка. За ними бежали две лайки.

— Спешили за вами. Дорогой услышали выстрел из пистолета. Попали в тебя?

Эйно лишь махнул рукой.

После короткого совещания лыжники разъехались в разные стороны.

Опытный охотник Урхо тотчас же распознал на снегу свежие следы беглеца. Как и условились, он закаркал вороной, дав тем самым знать остальным, что след найден. Лыжники замкнули цепь и осторожно пошли вперед. Перед ними бежали лайки. Проворные псы, незаменимые помощники охотников, хорошо понимали свою роль. Они искали след Бушера и настороженно вслушивались в окружающую тишину. От всех остальных охотничьих собак лайки отличаются тем, что у них в дело идет все: и нюх, и слух, и зрение.

Слабого ветра, навстречу которому двигалась группа, было достаточно для того, чтобы собаки учуяли чужого. Одна из них замерла на месте и зарычала. Охотники мгновенно спрятались, держа ружья наготове.

В лесу было тихо. Почему беглец не стреляет? Ведь он должен их заметить. Может быть, ждет, когда они приблизятся, чтобы бить наверняка? Лыжники вновь сошлись, круг сужался, лайки рвались вперед. Вслед за ними двинулись и лыжники. Следы вели к скале, обрывавшейся у озера, и там исчезали. Казалось, беглец растворился, как дым.

Урхо снял лыжи и полез на скалу, с которой ветер согнал весь снег. Ползти пришлось на четвереньках — следов не было видно. Но то, что ушло из его поля зрения, учуяла лайка. Она навострила уши, вильнула хвостом и слегка заворчала. Урхо дал знать остальным следовать за ним, взял пса за ремень и двинулся вперед. Мешали острые камни, порой ноги скользили.

Наконец Урхо остановился перед трещиной, разрезавшей скалу. Лайка завертела головой, принюхалась и злобно залаяла.

Не было сомнения, что беглец где-то близко. Урхо лег, спрятавшись за камень как раз в тот момент, когда раздался выстрел. Пуля просвистела совсем рядом, ударилась о скалу и, зажужжав, как шмель, рикошетом влетела в ствол сосны.

Тогда Урхо насадил на палку свою шапку и поднял ее. В ту же минуту снова раздался выстрел. Пуля попала в шапку. Урхо громко вскрикнул и так застонал, что лайка навострила уши — ничего подобного от своего хозяина она еще не слышала. Его друзья сначала испугались, но самый близкий к нему понял, что Урхо лишь притворяется смертельно раненным, и тихо сообщил об этом остальным. Пусть беглец думает, что устранил одного из своих преследователей!

Бушер, который прятался за каменным выступом по другую сторону трещины, попался на эту удочку. Подумав, что преследователи теперь займутся раненым, он решил выиграть время и двинуться вперед. Путь был только один — вниз. Скала опускалась полого, но чем дальше, тем круче. Бушер слишком поздно понял, что неудержимо катится вниз. Он пытался задержаться или хотя бы замедлить скорость падения, перевернулся на живот, сжимал зубами холодную рукоятку пистолета, ломал ногти — напрасно! Вдруг Бушер почувствовал сильный удар, страшная боль охватила все тело, и наступила тьма.

Он лежал на льду озера. Его падение немного смягчили сугробы, наметенные ветром, который кружился, как волчок. Первыми подбежали лайки. Они не лаяли, но стояли взъерошенные, с оскаленными зубами. Скоро добрались и лыжники. Перед ними беспомощно лежал человек, который еще несколько минут назад угрожал их жизни.

Бушер казался мертвым, изо рта текла кровь. Однако он лишь потерял сознание. Возможно, у него было какое-нибудь внутреннее повреждение, ни руки, ни ноги серьезно не пострадали. Ногти были содраны — очевидно, он упорно стремился задержать падение; на рукоятке пистолета были следы крови — даже в минуту смертельной опасности он не расстался с оружием.

Урхо обыскал его карманы, нашел второй пистолет, много советских и немецких денег, бумажник, полный документов. Для верности Бушеру связали руки, отнесли его на берег и положили на хвою. Двое остались сторожить, остальные вернулись в поселок. Там уже были пограничники на аэросанях. Один из них отправился вместе с Урхо под скалу, чтобы забрать преступника.

Когда его привезли в поселок, все жители собрались возле саней посмотреть на человека, который хотел уйти от справедливого суда и едва не убил старого Картонена. Старший из пограничников коротко объяснил, кто такой Бушер, и поблагодарил Картонена за мужество, решительность и самоотверженность, которые он проявил в борьбе с матерым преступником.

Картонен, сгорбленный, стоял рядом в новом пальто, с узелком в руках — а вдруг и его заберут? Когда пограничник договорил, он поднял руку и дрожащим голосом произнес:

— Граждане, товарищи… Должен вам сказать: мне стыдно… Такой похвалы не заслужил. Этого мерзавца проклятого, который хотел, чтобы я помог ему перейти границу, вижу не первый раз. Раньше я с ним…

— Товарищ Картонен, — прервал пограничник старика, — о том, что было раньше, не рассказывайте. Об этом еще будет время поговорить. Но сейчас мы, пограничники, и не только мы, но и все здесь присутствующие видели, как вы действовали в решающий момент. Без вас этот убийца был бы еще на свободе.

Старший из пограничников подошел к рыбаку, пожал ему руку и отвел в сторону. Картонен перебирал узелок, как будто бы он ему жег руки; пограничник указал на него пальцем и спросил, что в нем такое.

— Белье и другое самое необходимое… — ответил рыбак.

Пограничник засмеялся, похлопал его по плечу и сказал:

— Отнесите свой узелок домой. Никто вас пальцем не тронет.

Картонен протер рукой глаза, покачал головой и заспешил со своим узелком к дому.

Бушера, все еще в беспамятстве, отвезли в сельсовет, где его осмотрел фельдшер, вызванный из соседней деревни. Он определил, что у него сотрясение мозга и вывихнуты ноги. Бушера положили в аэросани и отправили в Петрозаводскую больницу.

Все это я узнал от Курилова спустя две недели после того, как Бушер был доставлен в Ленинград. В его многочисленных материалах не хватало одного — признания Бушера. Поэтому Курилов нервничал.

— Это закоренелый преступник, — говорил он, — на вопросы отвечает лишь так: не знаю, не помню. Симулирует потерю памяти. Но опытные врачи, осмотрев его, в один голос утверждают, что у него было лишь слабое сотрясение мозга и сейчас он здоров. Правда, ходит на костылях, вывих еще не прошел. Ему повезло. Другой при падении с такой скалы сломал бы руки и ноги, да и голову разбил бы.

— Как он относится к обвинению в убийстве Хельми Карлсон? — спросил я.

— Делает вид, будто не интересуется, нагло заявляя, что ничего об этом не знает. Однако мы располагаем доказательствами, которые ему еще предъявим. Завтра я буду присутствовать при его допросе, увидим, что он запоет.

Однако на допросе Бушер снова повторил, что ничего о Хельми не знает, апатично смотрел в окно, молчал. Курилов подчеркнул, что своим поведением он лишь отягощает вину, а молчанием подтверждает справедливость обвинения, но и это не произвело на него никакого впечатления. Бушер пожал плечами и сказал, что не понимает, в чем его обвиняют.

Через два дня Курилов получил список вещей из чемоданов Бушера, спрятанных им в сарае. Очевидно, тот рассчитывал, что Рауминен поможет ему переправить их через границу.

Кроме домашних вещей, в большом чемодане оказались материалы, изобличающие Бушера в шпионской деятельности. Это были сведения о некоторых верфях, на которых строились военные корабли. В маленьком ручном чемоданчике находились драгоценности и золотые предметы. Именно их со «склада» Блохина украл Хельмиг, а затем передал Хельми Карлсон.

Курилов показал драгоценности Хельмигу. Тот подтвердил, что это часть тех, которые он поручил Хельми перевезти за границу.

— Вы признаёте предметы и в случае необходимости можете подтвердить это перед судом? — строго спросил Курилов.

— Признаю, — без колебания сказал Хельмиг.

— Не можете ли нам объяснить, каким образом эти предметы попали в чемодан Бушера?

— Эти вещи я передал Хельми, а она их отдать Бушеру не могла. Их можно было отнять у нее только силой, — хмуро ответил Хельмиг.

На другой день Бушера опять привели на допрос. На вопрос, где он оставил два своих чемодана, Бушер ответил, что не помнит. Курилов прочитал ему показания носильщика с Петрозаводского вокзала. Согласно его описаниям, сомнений быть не могло: речь идет о Бушере. Тот нервно кивнул, и на вопрос, что находилось в чемоданах, пожал плечами и буркнул:

— Домашние вещи.

— Это вы называете домашними вещами? — выразительно спросил Курилов и показал на чемоданчик с драгоценностями и золотом, который по его просьбе только что принесли. Бушер дернулся, его лицо стало восковым. Однако он быстро опомнился и лишь злобно прошипел: «Черти проклятые…»

Курилов прочитал протокол вчерашнего допроса Хельмига. Закончив, он снова посмотрел на Бушера. Казалось, что тому стало не по себе, он уперся своими костылями в стену. Курилов размеренно произносил слово за словом, словно вбивая их в память допрашиваемого:

— Бушер, показания вашего соотечественника Хельмига меняют вашу судьбу. В них дальнейшие и бесспорные доказательства, что именно вы убили и ограбили Хельми Карлсон.

— Хельмиг лжет. Этот кусок бумаги с его подписью подделка… Меня не проведете…

— Вы напрасно выходите из себя, это здесь неуместно, — заметил Курилов. — Лучше признайтесь, это облегчит ваше положение.

— Напрасно стараетесь, ничего вам не скажу, потому что… — Бушер замялся, подумал и добавил: — Потому что ничего не знаю, ничего не помню.

— Ваши друзья освежат вашу память во время суда.

— Никого не знаю.

— Вы только что утверждали, что Хельмиг лжет. Значит, его-то знаете…

— Презираю этих марионеток… Знать их не хочу!

— Почему же вы тогда следили за теми, кто навещает Хельмига в больнице, почему преследовали Хельми Карлсон?

Бушер открыл рот, но, ничего не сказав, снова его закрыл.

Курилов постучал ручкой по столу и строго спросил;

— Будете отвечать?

Бушер выпрямился.

— Не буду.

— Уведите арестованного, — приказал Курилов своему помощнику.

Через два дня на столе у Курилова лежал результат лабораторного анализа: волосы Бушера идентичны с теми, которые были зажаты в кулаке убитой Хельми Карлсон. Курилов велел привести Бушера и, показав ему копию анализа, сказал:

— Вот, можете прочесть. Надеюсь, настолько-то понимаете русский язык?!

Бушер молча кивнул, недоверчиво взял лист и стал читать. Делал он это с трудом, на последних словах споткнулся глазами, руки у него затряслись. Он разорвал бумагу, быстро вскочил, его злобный взгляд впился в Курилова, казалось, он готов был на него броситься.

— Не хотите признаться, но вот вам неопровержимое доказательство, что вы убили Карлсон. Еще раз советую: признайтесь во всем, только так вы можете облегчить свою судьбу…

— Ха, ха, ха! — истерически засмеялся Бушер. — У вас облегчишь… Разве что цветы на могилу получишь!

— Об этом можете попросить своих друзей, — сухо ответил Курилов.

Бушер выпрямился, открыл рот, словно собираясь что-то сказать, но тут же его голова поникла, и он глухо пробурчал:

— Ничего не знаю, ни о чем не помню!

Курилов велел увести арестованного. На этом для Бушера закончилась серия допросов.

5

В ресторане ленинградской гостиницы «Астория» сидело четверо: двое мужчин и две женщины. Обе женщины были молодые и красивые: высокая худощавая блондинка с самоуверенным выражением лица и, меньшая ростом, очевидно, более молодая, шатенка, с обворожительной улыбкой.

Они говорили по-немецки, донимали блондинку ее привязанностью к собакам и перетряхивали косточки ее любимца.

— Да разве это собака… — бросил первую стрелу мужчина со шрамом на лице.

— Оставь его, это чистая раса.

— Она теперь в моде, — с усмешкой сказал второй мужчина с плешью в прилизанных волосах.

Женщина с обворожительной улыбкой поджала губы. Видимо, ей не нравилось, что мужчины больше шутили с самоуверенной блондинкой, а она была вынуждена скучать перед своим бокалом. Чувствовалось, что она была или хорошо воспитана, или слишком горда для того, чтобы открыть свои чувства. Наконец к ней повернулся мужчина со шрамом:

— О чем вы задумались?

— Ни о чем, — спокойно ответила она.

— Ваш… друг знает о том, что вы в нашей компании?

Она беспокойно подняла брови, нервно повела плечами и ответила:

— Нет… не знает.

— Он ревнив?

— Мы же договорились, что никому не будем рассказывать о нашей прощальной встрече… — ответила за нее блондинка и заговорщически подмигнула. Шатенка повернулась, и на ее лице опять появилась обворожительная улыбка.

В течение всего этого времени официант обслуживал компанию с особым вниманием. Он почти не отлучался от стола, всегда был под рукой, чтобы исполнить любое желание.

— Какая разница между обслуживанием в Москве и Ленинграде, не правда ли? Там сиди и жди, а здесь все идет как по маслу, — заметил мужчина со шрамом.

— И вы, коллега, еще ничего не поняли? Да, здесь обслуживают прямо-таки как в берлинском «Адлоне», но язык надо держать за зубами. Видите, официант все время прислушивается? — тихо проговорил второй мужчина.

— Тогда он должен понимать по-немецки… Сейчас проверю.

Мужчина со шрамом позвал официанта и по-немецки попросил, чтобы он узнал у швейцара, не может ли тот достать билеты в какое-нибудь увеселительное заведение.

Официант вежливо наклонился к нему, пожал плечами и на очень ломаном немецком языке произнес:

— Простите, я вас не понимаю.

Человек со шрамом махнул рукой и повернулся к соседу:

— Видите, он понимает по-немецки ровно настолько, чтобы разобраться в меню. Остальное для большинства официантов — книга за семью печатями. Но и вы правы: надо быть осторожнее. Возможно, он нас хорошо понимает, только притворяется.

— Не мешало бы к нему присмотреться, — сказал мужчина с прилизанными волосами и бросил косой взгляд на официанта.

— Вам что-то показалось подозрительным? Вы такой недовольный, господин, господин… — запнулась младшая из женщин.

— Эгон, — помог ей мужчина со шрамом.

— Вы думаете, за вами следит чуть ли не каждый. И прячете голову, как страус, — усмехнулась стройная блондинка. — Кому вы интересны? Лучше на меня посмотрите, — с вызовом как бы обратилась она к окружающим в ресторане. — Только на меня, слышите, русачки! Нравлюсь я вам?

— Перестань, Адель, — процедил сквозь зубы мужчина со шрамом.

— Что же удивительного, если мужчины оглядываются на нас, верно, Грета? И почему мы должны этого не замечать?

— Конечно, вы красавицы, и будь я… — Эгон попытался сказать комплимент, одарив их нежным взглядом.

— Кокетничаешь… — мрачно произнес мужчина со шрамом.

— О-ля-ля-ля… ну и что? — напевая, спросила Адель.

— Не забудь, что стало с Шеллнером, — тихо напомнил он.

— А что? — спросила Грета.

— Его раздавила машина, — предупредил Эгон ответ другого мужчины, который только успел открыть рот.

— Насмерть?

— Насмерть.

— Да я его, собственно, даже не знала, только по имени, — пожала плечами Грета.

— А я сам чуть не попал под колеса, — наклонившись к Адели, проговорил мужчина со шрамом так тихо, что Грета не могла услышать.

— Нашел, о чем вспомнить, — так же тихо, с укоризной сказала Адель, придвинувшись к самому его лицу.

Грета, явно уязвленная тем, что ее избегают, взяла сумочку, встала и вышла из зала с оскорбленным видом.

— Оставь ребусы и переходи к делу. Когда поедешь? — спросил Адель ее собеседник.

— Хочешь от меня поскорее избавиться? Мне страшно… Почему бы тебе не послать курьера из консульства? — без прежней игривости сказала Адель.

— Ты наивна, как ребенок. Конечно, я мог бы договориться с консулом, но в Берлине посылку все равно обнюхают со всех сторон, и, если учуют золотишко, — поминай как звали! Придется со всем распроститься, да еще изволь объясняться, почему стал заниматься гешефтом. Понятно, нет? Двадцать процентов, если все доставишь на место! — строго сказал мужчина со шрамом, предварительно убедившись, что официант не подслушивает.

— И за двадцать процентов я должна идти на такой риск! — взорвалась она.

— Он не так велик, — возразил мужчина со шрамом. — Его почти и нет…

— Так поезжай сам! — оборвала она, но резкость слов никак не соответствовала тону, с которым она их произнесла.

— Но, но, зачем так круто? Вы же прекрасно знаете, что сам я не могу поехать по служебным причинам. Надо договориться…

— Согласна на пятьдесят.

— Еще чего! Этого никогда не будет, — разгорячился мужчина со шрамом.

Адель взглянула на него свысока:

— Я должна подставлять свою голову под нож, чтобы ты мог насладиться жизнью? Ну, нет, я еще не настолько глупа. Пополам — или прощай.

Оба мужчины повернулись к Адели, закрыв ее так, что через застекленные двери не стало видно ее лица…

За этими дверьми в ярко освещенной комнате сидела иная компания. Это были Филипп Филиппович Курилов, Иван Борисович Аркадин, стенографистка Лидия Петровна Сысоева и я.

Особого внимания среди нас, конечно, заслуживал Аркадин, — ведь от него зависело, как мы поймем разговор, который шел за дверями. Отличный логопед, Иван Борисович работал в Институте глухонемых, в совершенстве знал немецкий и английский языки. Когда Курилову стало известно, что небезынтересная компания в составе двух мужчин и двух женщин соберется в отеле «Астория», он попросил его быть переводчиком. Совсем особенным переводчиком, который, даже не слыша, понимает слова лишь по движению губ. Огромный опыт и исключительный талант Ивана Борисовича позволяли надеяться, что эксперимент удастся.

Еще до того, как тертая компания оказалась в ресторане, мы заняли место за стеклянными дверями. Гостей привели к свободному столику, который был заранее поставлен так, чтобы мы его видели.

Аркадин меня поразил. Это было настолько невероятно, что я, затаив дыхание, не пропускал ни одного слова из разговора, который он для нас мастерски «переводил». И Курилов не мог нахвалиться его способностями, благодаря которым Аркадин оказал государственной безопасности неоценимую услугу.

— Так. Значит, Адель должна стать курьером этих двух господ. Одного из них вы, надеюсь, узнали? — спросил меня Курилов.

— Конечно, — ответил я. — Это фон Лотнер.

К станции Негорелое на границе между Советским Союзом и Польшей подошел международный экспресс из Ленинграда. Он следовал в Варшаву, Берлин и Прагу. Пассажиры вышли на перрон и направились в просторную комнату для таможенного осмотра. Пока носильщики укладывали чемоданы на длинный стол, за которым их уже ожидали таможенники, пограничники проверяли паспорта. Все формальности не требовали ни много времени, ни лишних слов.

Настала очередь и высокой, стройной, элегантно одетой блондинки. Она держала на руках крохотного пуделя в теплой «жилетке». Ему явно пришлись не по душе таможенные и паспортные процедуры, и, не скрывая неудовольствия, он скулил, дергал ногами, просясь на землю.

— Госпожа Адель Дюрхаузен, — раздалось за перегородкой.

— Здесь, — отозвалась блондинка и сделала шаг вперед.

— У вас есть на собаку разрешение ветеринарного врача?

— Разумеется, — ответила она и показала справку.

— Спасибо. Вот ваш паспорт. Теперь, пожалуйста, пройдите таможенный досмотр.

Адель Дюрхаузен не спеша подошла к длинному столу и остановилась у четырех больших новых чемоданов. В таможенной декларации чемоданы были записаны как багаж до Берлина. Таможенник попросил, чтобы она их открыла, внимательно осмотрел содержимое, возбудив своей дотошностью нетерпеливость хозяйки вещей. Она дожала, плечами, повернула голову и выразительно откашлялась. Таможенник не обратил на это никакого внимания; выложив все вещи на стол, он приподнял один чемодан, перевернул его и постучал пальцем по дну.

— Зачем вы… так… делаете? — раздраженно спросила на ломаном русском языке Адель Дюрхаузен.

— Чемодан мне кажется слишком тяжелым, — спокойно ответил таможенник.

— Я покупаю только солидные вещи, — заметила блондинка.

Таможенник промолчал и стал складывать вещи в чемоданы. Затем он повернулся к своему коллеге и что-то ему тихо сказал. Другой таможенник предложил Адели Дюрхаузен пройти вместе с ним в канцелярию.

— Это еще зачем? — удивленно спросила элегантная госпожа.

— Не торопитесь, все узнаете. Пожалуйста, сюда, направо, — спокойно сказал таможенник.

В канцелярии ее ждала новая неожиданность. Вежливо пригласив сесть, начальник без всяких предисловий спросил, какие вещи она везет через границу.

— Те, что видел ваш сотрудник…

— А те, что он не видел?

— Не понимаю вопроса, — нервно поеживаясь, заявила молодая женщина и подняла к начальнику свое красивое лицо, как бы говоря: ты только на меня хорошо посмотри!

— Возможно, поймете лучше, если я напомню о вещах господина фон Лотнера.

Адель широко раскрыла глаза и была так поражена, что не могла вымолвить ни слова. Но чтобы скрыть свое невольное удивление, она вынула из сумочки платок, откашлялась и вынудила себя к улыбке:

— Бог мой, это же смешно! Он просил передать своей знакомой в Берлине две норковые шкурки.

— И ничего другого? — спросил начальник.

— Ну еще кое-какую мелочь, о которой и говорить не стоит, — небрежно бросила Адель.

— На мой взгляд, ваше утверждение расходится с правдой.

— Ваши взгляды меня не интересуют, — смело, почти дерзко сказала женщина и отвернула лицо, поняв, что ее игривый взгляд ни на кого не действует.

— Однако они имеют самое прямое отношение к моим служебным обязанностям. Если вы не намерены говорить правду, я буду вынужден вас обыскать.

— Это оскорбление для представительницы немецкого рейха. Я категорически протестую! — повысила голос дама с собачкой.

— Никто не запрещает жаловаться, однако придется подчиниться. Таможенные правила одинаковы всюду, не исключая даже Германии. Пригласите товарища Новикову, — приказал начальник.

Вошла сотрудница таможни. Адель нехотя встала и робко сказала:

— Может быть, передумаете? Ведь это же скандал!

— Идите, пожалуйста, — вежливо, но решительно сказал начальник.

Дюрхаузен покачала головой, взяла пуделя и вышла.

Обыск Адели ничего не дал. Вернувшись в канцелярию, она потребовала составить протокол:

— Я должна приложить его к жалобе, — заявила она и собралась уходить.

— Минуточку, — задержал начальник.

— Что еще?

— Меня заинтересовал ваш песик, точнее его «одежда».

— Даже собаку не можете оставить в покое? Не трогайте ее!

— Хорошо, не тронем. Только посмотрим ее «одежду».

— Пудель очень нежный, он не привык к русским морозам. У нас и климат, и таможенники теплее…

— Снимите, пожалуйста, с собаки «жилетик».

— Я протестую… У меня все бумаги в порядке!

— Тем более непонятно, почему вы возражаете…

— Я же вам сказала: считаю это оскорбительной придиркой… — зло зашипела она, хотя в ее голосе уже чувствовалась безнадежность, и крепко сжимала под мышкой своего маленького пуделя, не давая таможенникам снять с него «жилетик».

Терпению начальника пришел конец. Он встал, оперся руками о стол и повысил голос:

— Нарушение государственных правил…

Дюрхаузен задрожала и выпустила пса, который радостно соскочил на землю, но, когда таможенник хотел его взять, оскалил зубы и зарычал.

— Ну, ты, герой, — засмеялся таможенник. У него, конечно, был богатый опыт. Ловким движением сильных рук он снял «жилетик» с собаки и передал его начальнику.

Дюрхаузен сразу затихла, покраснела и уставилась на руки, которые ощупывали «жилетик». Ее накрашенные губы сжались так, что образовали одну черту.

— Распорите-ка, там что-то твердое, — приказал начальник таможеннику. Тот осторожно вспорол «жилетик», прошитый ватином. Что-то заблестело, и в руках оказался большой сверкающий камень.

— Вот так одежка! — удивленно протянул таможенник.

Через минуту весь «жилетик» был распорот, и на столе оказалось его содержимое: двадцать шесть больших драгоценных камней и двадцать четыре поменьше.

— Вот где, оказывается, собака зарыта!.. — по-немецки сказал начальник и посмотрел на Адель. Он хотел что-то добавить, но в этот момент пришел таможенник и сообщил о результатах подробного осмотра чемоданов: металлические уголки всюду были из чистого золота, замаскированного под дешевый металл. Вот почему чемоданы, даже пустые, были такими тяжелыми.

— Вы и теперь считаете наши действия оскорбительной придиркой? — спросил начальник.

Адель тупо смотрела перед собой, нервно перебирая пальцами кудрявую шерсть пуделя, и молчала.

— Ну, хорошо, снимите пальто, присядьте вон на тот стул, подпишем с вами протокол, — сухо добавил начальник.

— Ничего я вам не подпишу! — возбужденно сказала Адель.

— Обойдемся и без вашего автографа. А вот без законных мер, пожалуй, не обойдемся… Придется вам задержаться.

Адель поежилась и укоризненно сказала:

— Мало вам моих драгоценностей, вы хотите еще и меня…

— Нам хорошо известно, что у вас в Ленинграде был договор с Лотнером — незаконно вывезти драгоценности весьма сомнительного происхождения. Вы хорошо знали, во имя чего и на какой риск идете. Впрочем, не имеет смысла здесь продолжать разговор…

Адель, казалось, утратила способность говорить; так и стояла она, красивая и элегантная, вмиг потеряв знаменитую немецкую самоуверенность, — жалкая, растерянная.

Несколько позднее в моей ленинградской квартире зазвонил телефон. Ссылаясь на серьезные причины, Шервиц попросил разрешения меня навестить. Конечно, я согласился, и скоро, похудевший, усталый, он уже сидел у меня в кресле.

— Что-нибудь случилось, коллега?

— Случилось? Не то слово. Со мной ничего не случилось, но у меня такое ощущение, что нечто происходит за моей спиной и я вот-вот опять попаду в неприятную историю.

— Вы говорите, как Пифия. О чем, собственно, идет речь?

— Как вам сказать… — замялся он, — о женщине.

— Опять женщина! — едва не рассмеялся я, но грустный вид Шервица заставил взять себя в руки.

— Я самый последний неудачник. Стоит только познакомиться с красивой женщиной, как все разбивается, словно стекло, и мне остается лишь собирать осколки, — уныло сказал он.

— Ваша образная речь не дает представления о деле. Лучше скажите проще и понятнее: что случилось?

— Я познакомился с очень милой женщиной — правда, она скорее любезна, чем красива.

— Как обычно, — заметил я.

— Нас познакомил официант в «Астории».

— По собственной инициативе или вы его об этом попросили?

— Он сам попросил меня помочь одной даме кое-что перевести на русский язык: ей надо было срочно представить какую-то бумагу в одно учреждение, но папку с переведенным текстом она забыла дома, возвращаться не хотелось. Сказал, что дама меня знает, может быть, и я ее вспомню… При всем своем желании я не мог представить, где мы с ней встречались. Но не мог же я не выполнить просьбу дамы, к тому же весьма симпатичной?

— Разумеется.

— Я подсел к ней и узнал, что она иногда ходит на «пивные» вечера в немецкое консульство, там меня и видела. Она сказала, что у меня характерное лицо, которое трудно забыть. Как вы думаете, она права?

— Я с ней согласен. А что ей нужно было перевести?

— Да какую-то ерунду, сейчас уж и не помню. Мы болтали о всякой всячине, потом я отвез ее домой на машине, мы договорились о встрече. Вот так и завязалось знакомство.

— И как долго оно продолжается?

— Почти две недели… Очень приятная девушка.

— Срок почтенный, учитывая ваше умение знакомиться. Но вы до сих пор не сказали, кто эта женщина?

— Она племянница инженера немецкой концессионной фабрики «Сток», ее зовут Грета Тальхаммер. Концессия якобы закроется через два месяца, и все они вернутся в Штутгарт.

— Так… Значит, придет весна, и ваша молодая любовь закончится?

— Нет, почему. Ликвидация дел концессии еще потребует времени… Впрочем, я не уверен, что все не закончится, например, завтра.

— Это с чем-нибудь связано?

— Представьте себе, Грета попросила меня спрятать какую-то шкатулку. Увидев, что я колеблюсь, она холодно сказала, что неисполнение своей просьбы сочтет за доказательство отсутствия добрых чувств или даже любви. Ведь они должны проявляться не только в интимные минуты… Что было делать, как не обещать? Это мне и противно. Как быть? Отказаться?

— Красавица, терзающая ваше сердце, хоть сказала, что в шкатулке?

— Речь, по ее словам, идет о семейной реликвии, которую она не хочет держать дома, потому что однажды застигла уборщицу в тот момент, когда та рылась в шкафу — то ли из любопытства, то ли по каким другим причинам… Но все это мне кажется малоправдоподобным. А вы как думаете, коллега?

— Два ваших последних знакомства завершились трагически… Трудно судить, что произойдет на этот раз. Вашу Грету я не знаю, а на основании ваших слов ничего сказать не могу.

— Да я хоть завтра с ней познакомлю, — сказал Шервиц. — Интересно, какое она на вас произведет впечатление.

Оно было неожиданным: я узнал Грету. Это была одна из двух женщин той компании в ресторане «Астория». Мой интерес к приятельнице Шервица значительно вырос. Я старался быть веселым и произвести впечатление беззаботного собеседника. Сначала Грета говорила мало, я чувствовал: она настороже, однажды даже поймал изучающий взгляд. Видимо, ее кто-то предостерег, и, чтобы убедиться в этом, спросил:

— Вы представляли меня совершенно иным, да? Не верьте тому, что вам говорят. Я не кусаюсь, а ворчу лишь в том случае, если кто-нибудь попытается подставить подножку.

Грета резко выпрямилась, рука дрогнула, пепел с сигареты упал на платье; она быстро его стряхнула и спросила:

— Что вы имеете в виду?

— То, что сказал.

— Кто же о вас мог мне говорить?

— Ну хотя бы Шервиц, — уклончиво ответил я. Грета засмеялась.

— Карл возносит вас до небес. Он рассказывал, что, кроме всего прочего, вы охотитесь на крупных хищников…

— И на маленьких также, — пошутил Шервиц. — Берегитесь!

В дальнейшем разговоре мы все трое проявляли осторожность. Я внимательно следил за молодой женщиной, пытаясь, впрочем, безрезультатно, найти в ее очаровательных речах что-то подозрительное.

На другой день я посетил Филиппа Филипповича. Когда ему все рассказал, он подвел итог:

— Лотнер ведет свою игру, а ваш коллега Шервиц сел ему на хвост… Предполагаю, что в шкатулке с семейными реликвиями есть нечто такое, что могло бы заинтересовать и нас. Лотнер послал одну свою партнершу за границу, а другую оставил, так сказать, для домашнего употребления. Пусть наш донжуан возьмет эту шкатулку, нас это устраивает. Удивительно, как ему вообще решили ее доверить. Ведь известно, что у него совершенно иные взгляды, чем у них. Впрочем, возможно именно потому. Он честный человек, они и надеются, что с ним надежно. Знают его слабость к женщинам и великолепно ею пользуются.

— Филипп Филиппович, никак не могу понять, почему вы не задержите Лотнера.

— Торопливость нужна только при ловле блох. Для того чтобы схватить хищника типа Лотнера, необходима особая осторожность и неотразимые аргументы. Кое-что у нас уже есть. Известно, например, как ему удалось получить на командировочном удостоверении отметку о пребывании в Николаеве, в то время как вы с ним встретились в Петрозаводске.

— Число было подделано?

— Какое там! Когда он появился на верфи в Николаеве, то был очень вежлив с секретаршей, угостил ее конфетами, словом, как это обычно бывает… Она его спросила, сколько дней он у них задержится. Лотнер назвал пять дней, и она одним махом отметила и приезд, и отъезд. Этих пяти дней ему вполне хватило на то, чтобы приехать в Карелию, установить связь с Блохиным и взять драгоценности от убийцы Хельми Карлсон. Если бы он не имел «счастья» встретиться с вами, трудно было бы доказать, что он находился в Петрозаводске именно после убийства Хельми. В общем, не волнуйтесь, через несколько дней возьмем его в клещи…

Резкий звонок — было полдесятого вечера — вывел меня из себя. Кого еще черт несет! Поздним посетителем оказался Шервиц. Он вошел с чемоданчиком, который с величайшей осторожностью поставил на стул.

— Вот она, — задыхаясь сказал он и, прежде чем я раскрыл рот, добавил: — Я сделал все, как вы советовали, и взял у Греты шкатулку. Она металлическая и закрывается двумя ключами, которые, понятно, остались у Греты. Что в шкатулке, не знаю.

— Зачем же вы ее принесли ко мне?

— Не хочу держать дома. И вообще у меня такое впечатление, что я опять впутался в какую-то историю.

— Как вы к этому пришли? — спросил я иронически.

— У меня бывают просветления, и я не хочу выглядеть в ваших глазах петушком, который из-за прекрасной курочки забывает обо всем на свете.

— Выпейте вина. Ваша новая знакомая входит в круг фон Лотнера и других.

— Вот оно что! — вскрикнул Шервиц.

— Следовательно, не исключена возможность, что уважаемый дядя Греты положил в шкатулку кое-какую собственность концессионной фирмы для того, чтобы «сохранить» ее при ликвидации концессии. Так или иначе, речь, несомненно, идет о вещах незаконных.

— Понимаю… В общем, вы посоветовали мне взять шкатулку, вы и решайте, как с ней быть.

— А не попросит ли Грета ее назад?

— Тогда я пошлю ее к вам.

И надо же так случиться: именно в этот момент зазвонил телефон. Взяв трубку, я услышал женский голос. Это была Грета. Она спросила, у меня ли Карл. Я сказал, что да, у меня. Она продолжала:

— Вы не заметили, чемоданчик у него с собой?

— Чемоданчик? — переспросил я, желая выиграть время.

— Да, да, чемоданчик.

— Что-то не заметил.

— О, как вы невнимательны. Разве можно не заметить чемодана! — выговаривала мне Грета.

Шервиц вскочил с кресла, всплеснул руками и хотел вырвать трубку. Я отодвинул его руку и спокойно продолжал:

— Он приехал в машине, может, там оставил.

— Он не мог быть столь легкомысленным!

— Этот чемодан имеет для вас такое огромное значение, милая Грета? — спросил я с наигранным удивлением.

— Разумеется, иначе бы я вас не беспокоила… Она не договорила. В трубке послышался какой-то шум, голоса и между ними возглас Греты; «Что… пришли… меня?» Затем раздался слабый вскрик и стук упавшей трубки.

Шервиц напряженно всматривался в выражение моего лица. Неожиданно в трубке явственно прозвучал мужской голос:

— С кем я говорю?

— С абонентом телефонной сети…

— Номер вашего аппарата и фамилия?

— Что означают эти вопросы?

— Это официальный запрос… — получил я строгую отповедь.

— Послушайте, гражданин, сейчас полночь, какой может быть официальный запрос? — с сомнением сказал я, догадываясь, что произошло.

— Если вы не назовете своей фамилии, вам же будет хуже…

— Умерьте свою прыть и передайте Филиппу Филипповичу Курилову привет от белой сороки, — весело произнес я и повесил трубку.

— Что-нибудь случилось с Гретой? — всполошился Карл Карлович.

— У вас же, дружище, иногда бывают просветления. Неужели вы не догадались?

— Государственная безопасность?

— Птичка в клетке. Примите мое соболезнование по поводу безвременной кончины вашей новой любви!

— В старые времена я бы в таком случае пошел поискать утешение в костеле, — вздохнул мой гость и попытался улыбнуться, но это ему не удалось.

— Насколько я вас знаю, пожалуй, и в старые времена вы скорее всего утешились бы не с усатыми монахами, а с очередной Евой.

Карл Карлович показал рукой на чемоданчик.

— А с ним что делать?

— Доставим куда полагается. Минуточку.

Я позвонил на квартиру Филиппу Филипповичу. Жена сказала, что он еще на работе, а когда я дозвонился туда, его голос зазвучал высокой фистулой.

— С чего это вы запели соловьем? Или у вас на старости лет голос прорезался?

— Какое там! Хриплю, как морж, стараясь облегчить положение своих друзей. Так что вряд ли я похож на птичку…

— А я как раз веду речь об одной птичке, которую поймали минуту назад. У меня осталась ее шкатулка. Что с ней делать?

— Вы дома? Вы… А говорите, что минуту назад арестовали Грету Тальхаммер… Это удивительно!

— Ничего удивительного для осиротевшего Карла Карловича, который в третий раз оказался в дураках. Он принес шкатулку. Что нам с ней делать? Вам она, случайно, не нужна?

— Сейчас я к вам пошлю нашего представителя, узнаете его по удостоверению. Отдайте ему. Спокойной ночи!

— Еще один вопрос: как себя чувствуют остальные участники компании в «Астории»?

— Вы очень любопытны. Всему свое время… Спокойной ночи!

И он еще говорит: спокойной ночи! Сомневаюсь, чтобы Шервиц последовал его совету, он был разбит и подавлен, злился на себя. Я и сам долго не мог уснуть, а что говорить о Грете! Уж для нее-то эта ночь никак не была спокойной.

В строгом, со вкусом убранном рабочем кабинете в глубоком кожаном кресле сидела всхлипывающая Грета и едва внимала вопросам следователя. Он посоветовал ей вспомнить все и снова спросил, знает ли она, почему ее сюда привели.

Вместо ответа Грета громко зарыдала и отрицательно замотала головой.

— Неужели вы не чувствуете за собой никакого проступка, который давал бы нам право испортить вам вечер? — терпеливо спрашивал следователь.

Грета непроизвольно выпрямилась в кресле, вытерла слезы и взглянула ему прямо в лицо. Он не казался очень уж грозным, но его блестящие глаза, оттененные взъерошенными бровями, внушали беспокойство. Боже, какой колючий взгляд! Уж не хочет ли он гипнотизировать?

Ничего такого, конечно, Филипп Филиппович и не умел, и в мыслях не держал. Просто у него были глаза, которым он в зависимости от ситуации мог придать разные выражения.

— Нет… Нет… Ничего не знаю… поверьте, — сдавленным голосом прошептала Грета.

— Мне кажется, что вы просто никак не можете кое-что вспомнить. Попробую вам помочь. Вы знаете Адель Дюрхаузен?

— Очень мало… Она ко мне тянется, а я…

Раздался стук в дверь, и в комнату вошел милиционер. Он что-то тихо спросил у Курилова, тот кивнул, милиционер снова вышел, потом опять вернулся с чемоданчиком, поставил его на стол так, чтобы Грете было хорошо видно.

Грета побледнела, голова у нее закружилась. Курилов сделал вид, что ничего не заметил, и сказал:

— Продолжайте!

Грета хотела заговорить, но голос ее не слушался; лишь когда Курилов повторил свое предложение, она встрепенулась и закончила то, что хотела сказать:

— Я ее не очень люблю. Но никогда ей об этом не говорила. Иначе она могла подумать, что я просто завидую ее красоте.

— Тем не менее вы с ней встречались, и даже за одним столом, как это было, например, в гостинице «Астория».

— Да, это было однажды. Больше я с ней не виделась.

— Почему?

— Было скучно. Адель меня позвала, сказав, что это прощальная встреча, она уезжает домой. Там же она договаривалась с двумя господами о каких-то делишках.

— Вы знаете этих господ?

— Только одного — господина доктора фон Лотнера. Второго видела впервые.

— О чем же они договаривались?

Грета заколебалась. Она склонила голову и уставилась на свои пальцы в перстнях.

Дожидаясь ответа, Курилов слегка постукивал ручкой по столу, отбивая такт. Это напомнило Грете долгие, томительные часы, которые она проводила у рояля рядом со строгой учительницей музыки. Ах, как это бывало противно — выдерживать такт… Но сегодня еще хуже… Скорей бы все кончилось!

— Повторяю вопрос, — строго сказал Курилов и перестал стучать, — о чем они там договаривались?

— Адель должна была что-то отвезти в Берлин, — едва ворочая языком, проговорила Грета. — Надеюсь, вы не думаете, что я от этой операции что-то имела?

— Важно не то, что я думаю, а то, что есть на самом деле. Конкретно, о чем шла речь?

— Точно не знаю. Я была противна сама себе за то, что согласилась пойти с Аделью и Лотнером. Но мне не хотелось, чтобы они это увидели, и я вышла. А когда вернулась, поняла, что Адель должна отвезти в Германию драгоценности доктора Лотнера и за это получит вознаграждение. Думаю, что они договорились.

— Гм, — пробормотал Курилов. — Они договаривались, не опасаясь вашего присутствия, — значит, и вы были в курсе дела? Ведь не столь же вы наивны, чтобы не знать, что речь идет о деле незаконном?!

Грета взволнованно встала, как бы защищаясь, вытянула руки и заговорила:

— Но ведь это были все-таки его вещи… Он их здесь купил. Не хотел лишь платить пошлины. Знаю Лотнера уже два года. Он ходил к нам в семью и… — тут ее голос как бы сломался, она продолжала тише: — конечно, сегодня мне многое кажется иным, но тогда… У него были в отношении меня честные намерения. Но дядя как-то с ним поругался и потом уже не хотел его у нас видеть. Мы встречались лишь изредка… А потом появилась Адель, которую он знал раньше. Я не прислушалась к советам тети, но, боже, что я тогда пережила! — Волнение ее, казалось, достигло предела. — Вы даже не представляете, как я была несчастна! — выкрикнула она и зарыдала.

Курилов налил в стакан воды и поставил его перед Гретой. Филипп Филиппович старался быть мягким и терпеливым в беседе с нею. Опытный психолог, он понял, что Грета говорит правду. Ей, видимо, было не до сокровищ… Лишь бы вернуть потерянную любовь. Она была способна сделать для Лотнера что угодно, даже пожертвовать собой. Он встал, прошелся по кабинету и склонился над ней.

— Слезами делу не поможешь, — сказал он. — Рассказываете мне трогательную историю, а между тем уже нашли утешителя…

— Вы имеете в виду инженера Шервица? Буду откровенна: я познакомилась с ним только потому, что велел Лотнер; по его словам, это великолепный собеседник, у него широкие знакомства, он может быть полезен. Я не поняла его, думала, что Шервиц может подыскать мне хорошее местечко, но Курт — я хочу сказать Лотнер, — оказывается, имел в виду нечто совсем иное. То, что Шервиц меня увлек, ну, хорошо, признаюсь, очаровал, было моим счастьем. Но и несчастьем, как видно. Не будь его — никогда бы я у вас не сидела!

Курилов ничем не показал своего удивления. Он отошел на несколько шагов от Греты, потом повернулся, посмотрел ей прямо в глаза и спокойно сказал:

— Сваливаете вину на Шервица, который ничего общего с вашим делом не имеет?

Грета с мольбой подняла руки.

— Вы меня не понимаете, я не хочу его обвинять, но… боже, как вам это объяснить? — Ее взгляд невольно остановился на чемоданчике.

— Так как же все-таки было дело?

Грета схватила и выпила стакан воды, положила руки на колени.

— Пять лет назад я приехала в Ленинград со своим дядей — ведущим инженером концессионной фирмы «Сток». У меня умерла мать, отец женился снова, и жизнь дома в Дрездене стала невыносимой. Тетя и дядя позвали меня сюда, нашли место корреспондента, и, таким образом, у меня началась новая жизнь. Я встречалась с нашими специалистами, которые работают в Ленинграде, и однажды познакомилась с Куртом фон Лотнером. Он приезжал в Ленинград из Москвы, навещал нас и своим положением, поведением, мужской решительностью очень импонировал тете, которая видела в нем выгодную для меня партию. И я была рада выйти замуж и завести собственную семью.

Поначалу дядя ничего не имел против Курта, но потом уперся и, в конце концов, велел мне порвать с ним отношения. Я чувствовала себя несчастной и допытывалась у дяди, чем вызвано столь непонятное упрямство. Дядя, обычно человек спокойный, рассудительный, на этот раз вышел из себя, даже произнес несколько крепких слов, а затем коротко сказал, что знакомство с господином Лотнером — это все равно, что знакомство с чертом, от обоих несет адом. Ничего уточнять он не захотел. Мы с тетей решили, что дядя расходится с Куртом в политических взглядах. Дядя — закоренелый социал-демократ, а Курт… Курт боготворит Адольфа Гитлера, говоря, что это вождь, который давно был нужен Германии. Тетя заявила, что любовь не имеет ничего общего с политикой, и посоветовала мне встречаться с Куртом вне нашего дома.

Я была ей благодарна: я не желала разойтись с Куртом только из-за того, что он не поладил с дядей. Истинную причину их распрей мне не сказал даже Лотнер — он лишь махнул рукой и заявил, что это не девичьего ума дело. Но тут я начала замечать, что Курт ко мне охладел. Вероятно, определенную роль сыграла Адель. Я поделилась своими подозрениями с тетей, и та посоветовала во что бы то ни стало его удержать, не отдавать сопернице поле боя без борьбы.

— Адель Дюрхаузен где-нибудь работала? — прервал Курилов.

— Формально Адель — корреспондентка берлинских и шведских газет. Она разведена, и у нее всегда есть какой-нибудь «друг», который о ней заботится. Последнее время это, кажется, секретарь шведского консульства в Ленинграде. Поэтому она чаще всего здесь и бывает. Квартира у нее, разумеется, в Москве.

— Вот оно что, — кивнул Курилов и, немного помолчав, спросил: — Теперь меня интересуют обстоятельства, которые вынудили вас попросить инженера Шервица спрятать шкатулку.

Грета покраснела, склонила голову и заколебалась с ответом. Курилов терпеливо ждал и по привычке снова начал стучать ручкой о стол. «Метроном! Опять эти проклятые такты, бьющие прямо в сердце, — подумала молодая женщина. — Что же сказать? Дядя постоянно твердил, что лучше самая плохая правда, чем самая красивая ложь. Но…»

— Гражданка Тальхаммер, — напомнил Курилов, — ничего не выдумывайте. Говорите правду, как до сих пор. Не хотите же вы здесь оставаться до утра?

Грета взглянула на него, и у нее едва заметно задрожали губы. Крепко сжав их, она протянула руку к стакану с водой, выпила, как будто бы хотела смыть горечь того, что у нее было на языке, и тихо произнесла:

— Мне это посоветовал фон Лотнер.

— Смотрите-ка, какой, — сказал Курилов. — Так-таки ни с того ни с сего и сказал: вот драгоценности, спрячь их в надежные руки?!

— Нет, все было не так.

— Не так, говорите? Я при этом не присутствовал, могу и ошибиться. От вас зависит, узнаю ли я правду.

— Мне только сейчас пришло в голову: он затем и познакомил меня с Шервицем, чтобы тот спрятал наши драгоценности — мои и тетины.

— Почему же для такого доверительного разговора вы собрались именно в гостинице?

— Лотнер там жил. Не знаю, насколько это соответствует действительности, но мы сошлись в ресторане потому, что Курт считает: в номерах нельзя говорить, так как там могут подслушать.

— Это, действительно, поразительное открытие! — засмеялся Курилов. — Говорят, у страха глаза велики… Хорошо, итак, вы собрались в ресторане…

— Я спросила у обоих мужчин, почему они хотят увезти драгоценности тайком. Они сказали, что это наивный вопрос, ведь по советским законам нельзя вывозить драгоценности, которые ты здесь достанешь. Все это, дескать, касается не меня, а моего дяди. Концессионная фирма, в которой он работает, заканчивает свою деятельность, и даже малое дитя сообразит, что руководящие работники постараются припрятать то, что удастся. Советские учреждения просто проведут осмотр и все, что превышает определенную цену, конфискуют. Этого можно ожидать в ближайшее время, раньше, чем начнется официальная ликвидация фирмы. Большевики против личного обогащения, и они, конечно, полакомятся за счет концессионеров, которых к тому же считают эксплуататорами. Обо всем этом Курт говорил и прежде, а теперь все трое меня совсем запугали. Курт в тот вечер, положа руку на сердце, прямо сказал, чтобы я доверилась ему, а он, со своей стороны, посоветует мне, как поступить. В тот же вечер я обо всем рассказала тете, а та поговорила с дядей. Он назвал нас паникерами, но тетя была себе на уме. Она собрала все драгоценности, которые были дома, валюту, облигации, потом привезла большую часть денег, которую семья держала на сберкнижке, и все это сложила в металлическую шкатулку. Потом послала меня к Курту, чтобы он нам посоветовал, куда все спрятать. Курт одобрил решение тети, но не удержался от замечания, что дядя не заслуживает такой заботы, потому что он не такой, каким должен быть немец, особенно теперь, после победы национал-социалистической партии. Потом он меня спросил, как… в каких я отношениях с Шервицем. Это меня обидело и разозлило. Скажу вам, господин… господин начальник, что он мне сразу как-то опротивел. Я уже жалела, что когда-то к нему что-то испытывала, что пришла в гостиницу. Я сидела у него в комнате и должна была говорить шепотом, а он еще включил радио, чтобы никто не подслушивал. Потом он мне посоветовал отдать все вещи Шервицу. Это меня снова укололо. Я ему сказала, что не хочу использовать дружбу с Карлом для таких деликатных вещей. Он меня высмеял и пояснил, что Шервицу это ничем не грозит, потому что он и так наполовину большевик, и Советы ему верят. Тем не менее я не хотела его слушаться, но тетя меня переубедила и, в конце концов, я попросила Шервица спрятать наши вещи у себя.

Грета закончила свою исповедь, глубоко вздохнула и схватилась обеими руками за голову. Щеки у нее горели, пот выступил на лбу. Она напряженно ждала, что скажет следователь. А тот молчал, по-прежнему пощипывал бороду и испытующе смотрел на Грету.

— Гражданка Тальхаммер, вы помните все драгоценности, которые спрятаны в шкатулке?

— Почти все, ведь я их укладывала сама вместе с тетей, кроме того, мы все переписали.

— Хорошо, вот вам бумага и перо, составьте перечень.

Грета взяла перо и начала писать. Тем временем зазвонил телефон. Курилов послушал, произнес несколько слов и положил трубку. После того как Грета закончила опись вещей, он спросил, когда она последний раз видела Лотнера.

— В понедельник вечером у немецкого консульства. Он сказал, что едет в Москву, и поинтересовался, последовала ли я его совету. Я только сказала, что все в порядке. Даже руки на прощание не подала. Он мне противен.

— Сегодня среда, — сказал Курилов и, посмотрев на часы, добавил: — Собственно, уже четверг. Посидели…

Грета со страхом ожидала, что будет дальше.

— У кого ключи от этой шкатулки? — спросил Курилов.

— У тети, — она почувствовала, как что-то сдавило ей горло.

— Так, так… Значит, у тети, — повторил Курилов. Он встал, по своей привычке оперся о стол и спокойно сказал:

— Можете идти домой, гражданка Тальхаммер.

— Господин… господин… начальник, я…

— Да, да, можете идти. Чемоданчик со шкатулкой пока останется у нас. Мне бы хотелось эти вещи осмотреть в присутствии вашего дяди, пусть завтра зайдет сюда с ключом после обеда. Повторяю: дядя, а ни в коем случае не тетя. Вот и официальное приглашение, передайте ему. Минутку, я сейчас вызову машину, чтобы вас отвезли домой…

Грета от радости даже не помнила, как очутилась в машине. И прежде чем она ответила, шофер должен был дважды спросить, правильный ли адрес ему дали. Когда они приехали, она не решалась выйти из машины, словно не веря, что уже и на самом деле дома.

— Барышня! — весело сказал шофер. — Приехали! — И открыл дверцу. Только тогда она вышла из машины, потом что-то вспомнив, живо обернулась и так крепко пожала шоферу руку, что тот удивленно на нее глянул и подумал: «Ну и темперамент у девки».

Она резко позвонила, и ей казалось, что прошла целая вечность, прежде чем дверь открылась. На пороге стоял дядя и, прищуриваясь, всматривался, словно никак не мог понять, что перед ним его племянница. Наконец он опомнился, обнял ее и дрогнувшим голосом сказал:

— Слава богу, ты дома, проходи. Я не сомневался, что тебя отпустят, но не предполагал, что это произойдет так быстро. Что ты там им наговорила?

— Правду, дядюшка. Как ты учил..

Как только Курилов отпустил Грету, он вызвал одного из своих сотрудников и спросил:

— Когда пришло сообщение об отъезде Лотнера? — Вечером, около двадцати часов.

— Почему вы тотчас же не поставили меня в известность?

— Не хотел вам мешать.

— Молодой человек, вы могли бы прикинуть, что важнее: допрос девушки, которая сидит здесь и никуда от нас не может уйти, или немецкий шпион, который вместо Москвы уехал из Питера черт знает куда… Мы потеряли драгоценное время.

— Филипп Филиппович, вчера Лотнер покупал билет до Москвы.

— И вам этого хватило, чтобы поверить, будто он и впрямь сядет в московский поезд? Так. А к поезду он не пришел?

— Точно так!

— Он направил подозрение на Грету Тальхаммер, хорошо зная, что на этом мы потеряем время. И незаметно исчез. Тальхаммер ни о чем не подозревает, и Лотнер уверен, что мы от нее ничего не добьемся. Очевидно, ему уже известно, что стало с Аделью. Наверняка у них было условлено, каким образом она даст ему знать, если поездка не удастся. Теперь он понял, что у него земля горит под ногами.

— Возможно. Но у него есть виза на выезд. Из Берлина пришла телеграмма: его отец во время служебной командировки в северной Швеции попал в автомобильную катастрофу, его жизнь в опасности. Из Москвы эту телеграмму по телефону передали сотрудники отдела кадров «Судопроекта». Ему и выдали выездную визу.

— И это все, что вы установили? Кто поручится, что телеграмма из Берлина не была сигналом о том, что Адель не доехала и, следовательно, дело не выгорело… Он хорошо знает, что мы идем по его следам, потому что все его сообщники арестованы. Вот и улизнул.

— Все пограничные станции предупреждены. Лотнер будет задержан…

— Посмотрим. А пока созовите, товарищей из оперативной группы. Надо посоветоваться.

Начальнику районного отделения госбезопасности Усову сообщили, что утром из Лобанова уехала тетка Настя.

Лесничий Богданов еще раньше слышал, что она собирается в Ленинград навестить знакомых. Несколько дней назад получила письмо. Следующие два дня где-то пропадала по своим делам, возвращалась ночью, когда все спали.

На станцию ее вез старый Демидыч. В дорогу она взяла лишь сумку да коробку, в которую якобы положила свежие яйца. Демидыч, однако, заметил, что на вокзале тетка вынесла из камеры хранения два чемодана. Вернувшись домой, Демидыч качал головой и всем жаловался, что вот поди ж ты, Анастасия Конрадовна, не доверяя ему, заранее отвезла на вокзал чемоданы…

Усов с интересом выслушал сообщение Рожкова и заметил:

— Наконец-то! Долго же собиралась в дорогу Анастасия Конрадовна. Вы, товарищ Рожков, позаботились о сопровождении «нашей» тетки?

— С ней едет «дядюшка Ваня». Усов засмеялся.

— Очень хорошо. Он с ней обязательно познакомится, а то еще и в доверие войдет. Глядишь, тетка кое-что и выболтает.

Он был недалек от правды.

В купе тетка Настя берегла свою сумку, как наседка, украдкой разглядывая соседей. Напротив сидел степенный усатый старик с добрым лицом, наверняка нездешний. Тетка Настя, от природы любопытная, начала выпытывать, куда он едет, чем занимается. Немногословный старик ответил, что был в районном центре по служебным делам, сейчас едет в Ленинград, а потом дальше. Он проверяет паровые котлы, дело ответственное. У каждого котла своя биография, за каждым нужно смотреть в оба, чтобы он, а вместе с ним и кочегар не отдал богу душу. Тетка удивленно вертела головой, слушая с интересом, потом задремала. Перед этим она попросила своего собеседника приглядеть за ее чемоданами. Николай Николаевич Потапов («дядя Ваня», как он представился тетке) обещал. Когда тетка уснула, он встал и сделал вид, что выравнивает чемоданы. На вид они оба казались одинаковыми, однако один был значительно тяжелее другого.

Едва поезд остановился на следующей станции, как «дядя Ваня» выскочил на платформу и побежал в комнату железнодорожной милиции. Быстро переговорив с начальником, он тотчас же вернулся в вагон, уселся на свое место и углубился в журнал. Остальные пассажиры ничего не заметили; все выглядело так, будто он бегал за сигаретами или за бутылкой пива.

Тетка Настя спала почти до самого Ленинграда. Когда она открыла глаза, «дядя Ваня» предложил ей помочь вынести чемоданы.

— Милый мой, — умилилась тетка, — ведь я еду дальше, до моего поезда еще два часа. Пойду уж в зал ожидания.

— А куда вы, собственно, едете? — как бы мимоходом спросил «дядя Ваня», снимая чемоданы с полки.

— В Карелию, хочу близких навестить. Долго их не видела. Денек-другой там побуду…

Поезд остановился, и они направились в зал ожидания. Тетка сразу села, а ее новый приятель отправился узнать, с какой платформы и когда отходит поезд в Карелию. Конечно, он забежал в отделение милиции и сразу же был допущен к начальнику, который его уже ожидал. Спустя некоторое время «дядя Ваня» вышел из отделения в сопровождении мужчины неопределенного возраста и самой что ни на есть обычной внешности. Тот шел немного сгорбившись, в его глазах было что-то располагающее к доверию.

— Будьте поблизости и помогите ей с чемоданами, остальное знаете. Я еду тем же поездом в служебном вагоне. На какой-нибудь станции зайдите ко мне и скажите, куда точно едет тетка. Это будет и вашей конечной остановкой. Остальное беру на себя. До свиданья! — сказал ему «дядя Ваня» перед тем, как вернуться в зал ожидания.

Тетка Настя нарадоваться не могла: такие услужливые люди редко встречаются в пути. Новый сосед по вагону помог ей в Ленинграде занести чемоданы да еще, оказывается, ехал, как и она, в Кондопогу[1]. Правда, очень уж он неразговорчив, но это даже еще лучше, не будет ничего выпытывать. Чтобы поддержать разговор, тетка Настя спросила, где он работает; он ответил, что теперь почтовым служащим, а раньше был «золотых дел мастером» в Пскове, где имел свой магазин, но, к сожалению, погорел во время нэпа. Что-то надо делать, вот он и пошел на почту. Старуха прищурила один глаз, заговорщически засмеялась и сказала, что очень хорошо понимает, почему он работает в таком неподходящем месте; между делом упомянула, что и у нее в старые времена дела шли лучше, чем сейчас.

На станции Лодейное Поле сосед вышел из вагона, а когда вернулся, предложил тетке горячие пирожки, которые купил в вокзальном буфете.

Потом тетку стало клонить к дремоте, но она ее поборола; незадолго до прибытия она стала нервничать. Это не укрылось от внимания «почтового служащего», который участливо спросил, что ее беспокоит.

— Эх, милый, — вздохнула старуха, — в старости человек только и думает, как прожить остаток дней. Вы это, наверное, и по себе знаете, ведь у вас же был свой магазинчик…

Бывший «золотых дел мастер» предостерегающе поднял палец и глазами показал на остальных пассажиров, которые вроде дремали, но ведь кто знает…

— Вы правы, — шепнула тетка Настя, — осторожность не помешает…

На станции Кивач поезд стоит лишь пять минут, и тетка была рада, что сосед опять помог ей с вещами.

— Вас кто-нибудь встречает, или отнести вещи в камеру хранения? — спросил он, поставив чемоданы на платформу.

— Внучка должна, да что-то ее не вижу, может, задержалась где… Не беспокойтесь, не смею вас задерживать, великое вам спасибо… спасибо, всего вам доброго.

Вместо внучки тетку встречал усатый мужчина. Дождавшись, когда удалится ее провожатый, он подошел и тихо сказал:

— Узнаю вас, Анастасия Конрадовна, по желтой сумке и коробке с наклейкой. Сколько стоят в Лобанове яйца?

— Это зависит от того, у кого покупаете, — ответила старуха.

— Хорошо, — выдохнул усач. — Надо бы уже идти, у меня тут машина, но минуточку, что-то мне не нравится… Побудьте пока здесь, а я отнесу чемоданы.

Старуха испуганно вздрогнула, но сразу же взяла себя в руки и осмотрелась вокруг. Сначала ей показалось, что в дверях вокзала мелькнуло лицо «дяди Вани». Но, видать, ошиблась, двери закрыты. Тем не менее она чувствовала себя как на углях, с нетерпением ожидая возвращения усача. Тот заставил себя ждать. Наконец он появился, взял коробку с сумкой и велел тетке идти вслед за ним.

— Не уверен, что за нами не следят, — тихо сказал он, когда они остановились. — Чемоданы я незаметно послал на санях к Аркадию. Вас, Анастасия Конрадовна, на всякий случай отвезу в другое место… Видел здесь двух сотрудников госбезопасности, знаю их в лицо, они, очевидно, кого-то поджидали с поездом. Приехал пожилой человек с усиками, по виду учитель из маленького городка, и — сразу же к ним. Что-то сказал, после чего один из них ушел, а другой посмотрел на вас. Не понравилось мне все. Поэтому я сразу к вам и не подошел… Так, пожалуйста, вот моя машина.

Дрожа от страха, тетка Настя с помощью усача влезла в кабину грузовика. Когда он набрал скорость, старуха вздохнула: боже, вот так встреча! Одни заботы. Только бы все сошло хорошо…

Сообщение о том, что Анастасия Конрадовна Блохина едет в Карелию, Курилов получил сразу же после того, как договорился об операции против фон Лотнера с участниками оперативной группы и собирался домой. Он поглядел на часы — было полтретьего утра, потянулся, зевнул, но сонливость и усталость как рукой сняло во время чтения телеграммы. Курилов сел за письменный стол, непроизвольно улыбнулся и сказал про себя: «Сообщим Усову, у него наибольшие шансы на успешный финиш в погоне за белой сорокой…

Потом в разных кабинетах зазвонили телефоны — это означало конец ночи и начало еще одного нелегкого рабочего дня.

А меня вывел из глубокого сна телефонный звонок. Встал с большой неохотой и посмотрел на часы: полтретьего утра! Какому дьяволу я понадобился среди ночи?

Конечно, Шервицу.

— Простите, что разбудил вас. Но я прыгаю от радости, как конь в поле.

— Прыгайте и постарайтесь обойтись без наездника. Дайте мне поспать!

— Но, друг мой, ошеломляющее известие: Грета, моя Грета, уже вернулась домой! Минуту назад она мне позвонила. Молодец ваш Курилов, какой молодец! Так быстро разобрался в сложной ситуации. Что вы об этом скажете?

— Этого и я не ожидал.

— Не ожидал, — обиженно повторил Карл Карлович. — Что же, по-вашему, каждая моя знакомая обязательно должна впутаться в криминальную историю? Я словно предчувствовал, что Грета ничего плохого не сделала.

— А как же ваши опасения насчет таинственной шкатулки? — возразил я, громко зевая в телефонную трубку.

— Это все Лотнер! Прямо не знаю, что бы я ему за это сделал…

— Ложитесь-ка спать, Карл Карлович, может, во сне и придет в голову что-нибудь путное. Спокойной ночи!

— И вам тоже, — разочарованно зазвучал в трубке его голос. Очень хотел Карл Карлович еще поговорить…

6

На вокзале в Кондопоге наступила тишина. Ночной скорый поезд в Мурманск и обратный в Ленинград уже ушли, а другие прибудут не раньше пяти часов. «Дядя Ваня» сидел в кабинете начальника отделения железнодорожной милиции и ждал, когда вернутся два сотрудника, посланные вслед за усачом. Сотрудник госбезопасности, который сопровождал тетку Настю до Кондопоги, ушел в гостиницу. Вернулись двое, которых ожидал «дядя Ваня», и — ни с чем. У полуторки, на которой старуха уехала с усачом, номер был залеплен снегом, а фары выключены. Прежде чем им удалось завести мотор служебной машины, грузовик пропал во тьме.

Рассерженный «дядя Ваня» поспешил в гостиницу, чтобы вместе со своим коллегой, «золотых дел мастером» Иваном Александровичем Коротковым, обсудить положение и решить, как быть дальше. Утром из Ленинграда приехало еще трое сотрудников, и расследование продолжалось.

Согласно справке госавтоинспекции, в Кондопоге насчитывалось 550 грузовых автомашин, более чем четвертую часть которых составляли полуторатонные «газики», что невероятно усложняло розыск. На вокзале также не удалось узнать ничего утешительного, и драгоценный день пропал. Местные органы начали поиск усача, точное описание которого давало основание надеяться на успех.

— А что если он побрился? — высказал предположение «дядя Ваня».

— Сколько здесь парикмахерских? — спросил Коротков.

Оказалось, восемь. Но и в них узнать, к сожалению, ничего не удалось.

— А что если он побрился сам? — не сдавался «дядя Ваня».

— Придется найти всех усатых водителей «газиков» и узнать, каким организациям эти машины принадлежат.

Наибольшее число автомобилей «ГАЗ» имели Кондопожский комбинат, лесопильный завод и коммунальный отдел.

— Хотите знать, сколько у нас усатых шоферов? — с усмешкой переспросил начальник гаража комбината и с сомнением покачал головой. — Никто такого еще не спрашивал, а на память не надеюсь. Давайте посмотрим картотеку, там их персоны увековечены…

Усатых шоферов оказалось семеро, но ни один не был похож на того, кого искали. Не удалось его обнаружить и среди усачей на машинах лесопильного завода и коммунального отдела.

Местопребывание тетки Насти также до сих пор не было известно. Вероятно, она не отваживалась выходить из дому, но и уехать незамеченной не могла: вокзал находился под постоянным наблюдением.

Тогда было решено проверить другие, даже самые маленькие организации, у которых были грузовики «ГАЗ». «Дядя Ваня» вспомнил, что в свете мигающей уличной лампочки он заметил на борту уезжающей машины конец надписи…«рьё» и попытался составить слова с этим окончанием. Исписал несколько листов, прежде чем нашел подходящее слово — «сырьё». В списке предприятий он нашел контору районного склада «Утильсырьё» и встретился там с ответственным сотрудником товарищем Воробьевым. Тот оказался на редкость разговорчивым.

— Усатые шоферы у нас есть, черт знает, почему они не бреются. Усы, как у деда Мороза. Не дай бог попадут они в мотор, и — все. Вот вам бы это взять и запретить! Что натворил усач, которого вы разыскиваете? Наверное, напился? Есть у нас и такие. Вот один, помню, вылез из кабины, и непонятно, как он только руль в руках держал. Подождите, сейчас найду его карточку! Он у нас всего три с половиной месяца. До этого работал на комбинате. И там нализался… А нам как раз срочно требовался шофер — получили новую машину, но я не поручусь, что он и от нас не вылетит. Представьте себе, два дня назад уехал на центральный склад и до сих пор не вернулся. А до Петрозаводска всего шестьдесят километров! Я туда звонил и выяснил: он якобы позавчера приехал, сдал груз и отправился обратно. Я спрашиваю вас, товарищ, куда он мог пропасть? Дорогу, конечно, первоклассной не назовешь, но она вполне сносна… Где же машина с водителем?

— Может быть, случилась авария, — предположил Потапов, и его глаза, усталые глаза пожилого человека, обычно ничего не выражающие, на этот раз зажглись молодым огнем.

— Авария? — повторил Воробьев. — Давно бы нам о ней сообщили. Просто отсыпается где-нибудь после пьянки… Вот посмотрите, нашел его карточку. Кто бы мог подумать? На вид приличный парень, а в действительности — пьяница и хулиган…

«А может быть, еще и похуже», — подумал Потапов, узнав на фотографии шофера, которого искали. Однако вида не подал и строго сказал:

— То, что я от вас узнал, и на самом деле подозрительно. Считаю это официальным извещением о недостойном поведении шофера. Расскажите о нем подробнее.

— Идет, — согласился Воробьев, — пусть получит, что заслужил. Это Франц Артурович Купфер, родился в 1902 году в Петрограде, сейчас живет в Кондопоге, на улице Карла Маркса, 17, разведенный, по профессии автомеханик, водитель автомашины «ГАЗ» К 1-38-49.

Потапов дружески простился с Воробьевым, пообещав взяться за Купфера.

Уже через час за его домом было установлено наблюдение, и ближайшие отделения автоинспекции получили приказ — найти машину и задержать шофера. Через три часа из городка Медвежьегорск, в 120 километрах севернее Кондопоги, пришла телеграмма о том, что еще с вечера машина К 1-38-49 стоит перед почтой, а шофер, очевидно, где-то отсыпается; как только вернется, будет немедленно задержан. Двумя часами позднее стало известно, что шофер Купфер тайком пытался угнать машину, но был задержан и что его скоро доставят в Кондопогу.

Наконец машина, управляемая сотрудником госбезопасности, пришла, и в комнату небрежно вошел Купфер. Шапку он снял, руки держал в карманах короткой кожаной куртки, губами перебрасывал погасшую сигарету. Это был высокий угловатый мужчина с длинной шеей, на которой уверенно сидела упрямая голова. Из-под сросшихся бровей блестели черные, как угли, глаза, губы были надменно сжаты. Орлиный нос с узкими ноздрями дорисовывал нагловатое выражение лица, заканчивавшегося слегка остриженной бородой.

Едва приблизившись к столу, за которым сидели два сотрудника госбезопасности, он грубо спросил:

— Почему вы ловите меня, как зайца? Что вам надо, черт побери?

Никто не ответил; он криво усмехнулся, оглядываясь, где бы присесть, хотя ему никто этого не предложил.

— Вы Франц Артурович Купфер? — спросил «дядя Ваня».

— Да уж таким родился, ничего не поделаешь.

— У вас раньше была судимость? — неожиданно спросил Коротков.

Казалось, Купфер в затруднении — что сказать? Он внимательно рассматривал свои сапоги, потом прохрипел:

— Допустим, была, — мало ли дураков на свете?

— Говорите вежливее. За что вас наказали?

— По-вашему — за нанесение тяжелого телесного увечья. А по-моему — за маленькую стычку в пивной.

— Это мы проверим, — вмешался «дядя Ваня».

— Проверяйте, только без меня. Ничего, кроме выпивки, да и то иногда, у меня на совести нет.

— Вы должны были вернуться из Петрозаводска еще два дня назад. Почему вы этого не сделали? «Левый» рейс?

— Не беспокойтесь, я со своим начальством как-нибудь полажу. В крайнем случае, сдерут с меня деньги за бензин да влепят выговор.

— Куда вы ездили? — не отступал Коротков.

— Куда? — переспросил Купфер. — В Масельгскую.

— Зачем и с кем?

— Товар возил.

— Какой именно, сколько и для кого? — быстро спросил Короткое.

Купфер молчал.

— Лжете, гражданин Купфер! — загремел «дядя Ваня». — Одумайтесь. Не отпустим вас до тех пор, пока не скажете правды.

Купфер, пожевывая сигарету, продолжал молчать.

— Будете отвечать? — решительно произнес «дядя Ваня» и еще подождал с минуту. Потом вызвал дежурного и приказал:

— Подержите этого гражданина в одиночке, да глаз с него не спускайте.

Купфер медленно поднялся и вышел.

— Думаете, «расколется?» — спросил Короткое.

— Да он еще не совсем трезвый. Выспится — посмотрим, — сказал «дядя Ваня» и направился к прокурору, чтобы получить разрешение на обыск в квартире задержанного.

Первые признаки еще далекого лета манили заядлых рыбаков из плена четырех стен; правда, многие выезжали на рыбалку и в крутые морозы. Оттепель, растопившая белый покров на крышах ленинградских домов, разбудила рыбацкую дремлющую тоску по берегам рек и озер. В сердцах теплилась надежда, что рыбья челядь, томящаяся в глубине вод, скованных ледовым панцирем, ждет только окошек, которые стараниями рыбаков откроются навстречу синему небу и улыбающемуся солнцу.

Тут уж и я не выдержал и, подобно другим одержимым, выехал на озеро Кормово. Собственно, увлек меня на это дело один из нашей охотничьей троицы — режиссер Суржин; еще во время роковой охоты в Лобановском лесничестве он дал слово вытащить меня на рыбалку, едва повеет весной.

Выехали в субботу и пробурили во льду лунки, которых хватило бы на двухкилограммовых окуней. Сначала не повезло: не сумели найти мест клева. Лишь воскресенье принесло удачу. Уже с утра таскали одного окуня за другим, порой попадался такой, что с трудом пролезал в лунку. Некоторые весили по два с половиной килограмма.

После полудня по озеру пронесся резкий ветер, потом наступила тишина. Мой товарищ поднял голову, настороженно всматриваясь в северную сторону. Его ноздри раздулись и губы оттопырились столь смешно, что я невольно рассмеялся. Он, однако, хранил серьезность.

— Ничего не чуете?

Я тоже повернул лицо к северу, принюхиваясь, как собака.

— Ничего, — только и мог я сказать и чихнул.

— Что у вас за нос, — сказал Суржин. — Вот мой говорит: скоро повалит снег.

— Неужели? — с сомнением сказал я, продолжая рыбачить.

Но оказалось, что прогноз, основанный на чутком носе моего приятеля, сбылся раньше, чем мне удалось вытащить очередного окуня. Север нагнал на нас белую снежную стену, залепившую глаза. С огромным трудом удалось собрать рыболовные принадлежности, пойманную рыбу и уложить все на санки. Мы направились к берегу, подгоняемые метелью. Казалось, этому пути не будет конца…

Надо ли говорить, как мы обрадовались, добравшись с богатым уловом — шестьдесят два килограмма рыбы — до уютной комнаты одного из знакомых рыбаков. Здесь мы переждали непогоду и ночью вернулись в Ленинград.

Дома сообщили, что меня искал Филипп Филиппович. Тотчас же ему позвонил:

— Алло, я вернулся, добрый день. Не хотите попробовать свежей ухи из окуней? Сам наловил…

— Спасибо, с удовольствием, но времени нет. Дел по горло. Мы тоже ловим… крупную рыбу. Как раз забрасываем последние сети… Приходите-ка лучше ко мне.

— Кроме свежей ухи, будут чешские кнедлики со свининой и моравской подливкой, — не унимался я.

— Ну и соблазнитель. Прямо слюнки текут… Что же делать? Придется, пожалуй, выбрать часок, — ответил мой друг.

Курилов сдержал слово. Пришел, но пробыл не более часа.

Если вы принимаете в семье дорогого гостя, то само собой разумеется, что даже самая свежая уха вместе с самым лучшим традиционным чешским блюдом никак не обойдется без холодной закуски и водки. Во время еды невозможны серьезные дебаты. Они бы отняли часть того времени, которое заслуживает вкусное кушанье. Короче, для разговора не оставалось много времени, мой гость то и дело поглядывал на часы.

— Через тридцать минут я должен разговаривать с Мурманском… Остается четверть часа. Подозреваю, что вам не терпится узнать, как проходит операция.

И я узнал, что в Карелии задержан Франц Артурович Купфер, племянник неудачливого ювелира Купфера.

— А где же сейчас тетка Настя, Блохин и, наконец, фон Лотнер? — спросил я.

— Тетку Настю, вероятнее всего, сейчас допрашивает Усов, она уже вернулась в Лобаново, а сообщений о двух остальных я и жду из Мурманска.

— Значит, они еще туда не добрались?

— Добрались. У младшего Купфера, как у большинства алкоголиков, весьма неустойчивый характер. На допросе в Кондопоге он поначалу упорно молчал, а потом от всего отпирался. При обыске у него дома найден один из чемоданов — именно тот, который, как сразу узнал Потапов, привезла тетка Настя, а также обрывок телеграммы, где можно было разобрать только одно слово: «приеду», и крупная сумма денег, происхождения которой Купфер объяснить не мог. Еще труднее, конечно, ему было ответить на вопрос, откуда взялись три золотые вещицы, которые были найдены в мешке с мукой. От внимания дотошного «дяди Вани» не укрылась и такая мелочь, как… билет на бал пожарных. Он поинтересовался, с кем Купфер был на этом балу, и разыскал его знакомую. Она охотно все рассказала.

Оказалось, бал устраивали пожарные с целлюлозно-бумажного комбината, а у Франца там знакомый, которого он звал Кадя. Услышав это имя, «дядя Ваня» навострил уши и отправился на комбинат. Там никакого Кади не знали. Тогда знакомая Купфера припомнила, что его фамилия Бойков и что он работает на «комбинате пожарником. Потапов поспешил в отдел кадров, но там нашлись весьма куцые сведения о Войкове, которого к тому же звали Александр.

— Он у нас совсем недавно, — оправдывался начальник отдела кадров, — а документы с прежнего места работы еще не пришли. Нам по штату не хватает пяти пожарных. Рады, что хоть один нашелся… Служба, знаете, тяжелая, а платят не ахти сколько… А этот оказался на редкость сговорчивым.

— Вы что, берете на ответственную службу первого встречного? Ничего себе порядки, — возмущенно говорил «дядя Ваня».

Даже фотографии не нашлось в личном деле Войкова. Что же делать? С большим трудом удалось разыскать только коллективный снимок, на котором был и Бойков. Сколько «дядя Ваня» ни всматривался, но Блохина, которого он предполагал увидеть, там не обнаружил. Бойков был черноволосым, с усами и толстым носом, в то время как у Блохина были светлые волосы, тонкий нос, да и усов он не носил.

— Когда бы я мог увидеть вашего пожарника? — спросил «дядя Ваня».

— Сейчас он отдыхает двое суток, — услужливо ответил начальник отдела кадров, — а ровно в восемнадцать часов должен заступить на дежурство.

— Я к вам приду, а вы вызовете его к себе. О том, кто его хочет видеть, разумеется, ни слова.

«Дядя Ваня» ушел, взяв с собой адрес Бойкова и фотографию. Затем она была тщательно исследована. Конечно, усы Блохин мог отрастить, а волосы перекрасить, но этот нос! «Дядя Ваня» велел привести Купфера, но и от него ничего путного не добился. Только еще раз убедился, что тот не говорит правды. На вопрос, что он знает об Анастасии Конрадовне Блохиной, Купфер сказал, что впервые о ней слышит. Его, дескать, одна незнакомая женщина попросила встретить на вокзале ее бабушку. Он выполнил просьбу, потому что ему хорошо заплатили. Куда уехала старуха, не знает.

Это, конечно, была бесстыдная ложь. «Дядя Ваня» махнул рукой и велел увести Купфера. А вечером он снова был в отделе кадров комбината, где дожидался Бойкова. Время его дежурства приближалось…

— Теперь, дорогой Рудольф Рудольфович, — сказал Курилов, глянув на часы, — мне пора. Скоро разговор с Мурманском.

— Филипп Филиппович, — взмолился я, — вы интригуете прямо-таки как автор детективного романа. Ну, скажите хотя бы: это был Блохин?

— Попробуйте-ка догадаться сами. Вы же хорошо знаете всю эту историю, да и выводы умеете делать, — уже одеваясь, весело бросил мой гость и был таков.

Неотложные служебные дела заставили меня в тот же день отправиться в Москву. Подготовка обоснований уже отобранного проекта нового механизированного деревообрабатывающего завода, который должен был строиться в Архангельской области, отняла у меня все дни и вечера, ни о чем другом даже подумать было некогда.

Вернулся только через пять дней и сразу же позвонил Курилову, но его не оказалось на месте. Дома сказали, что еще три дня назад он уехал в Мурманск… И как бы мне ни хотелось узнать, что происходило сейчас в этом портовом городе на самом севере Кольского полуострова, лишь позднее стало известно, что там разыгрался последний акт длинной и сложной истории, которая официально называлась «Дело «Белая сорока».

Напрасно сидел тогда «дядя Ваня» в отделе кадров Кондопожского целлюлозно-бумажного комбината — Бойков на дежурство не пришел.

— Жаль, — спокойно сказал «дядя Ваня» начальнику отдела кадров, — жаль, что он не пришел. С удовольствием бы познакомился с этим сговорчивым парнем.

Он холодно простился, вышел на улицу и заспешил к дому, где жил Бойков. Обыск, разрешение на который было получено накануне, не дал никаких оснований считать, что Бойков — это Блохин. Хозяйка дома, в котором он снимал две комнаты, только и рассказала, что несколько дней назад к нему приезжала старушка, переночевала, а на другой день куда-то уехала на санях и больше не вернулась. До этого у него провел ночь какой-то строгий «господин», которому на санях доставили несколько чемоданов, а потом и тот уехал.

Все это усиливало подозрение, что все-таки речь идет о Блохине, и снова на допрос был приглашен Купфер. Он по-прежнему категорически отрицал, что знает Блохина. Тогда Потапов сказал:

— Вы — соучастник убийства, член шпионской организации. Еще сегодня вы будете отправлены в Ленинград, где предстанете перед военным трибуналом.

Франц Купфер побледнел, хотел что-то возразить, но его сразу же увели, и через час под строжайшей охраной он был посажен в «Полярную стрелу». Этим же экспрессом в Ленинград отправился и «дядя Ваня», в то время как Короткое вместе с тремя другими ленинградскими сотрудниками госбезопасности остался в Кондопоге.

«Полярная стрела» приходит в Ленинград вечером, и Курилов мог сразу же начать допрос Купфера. Как затравленный волк, оглядывался тот по сторонам просторного, ярко освещенного кабинета, руки у него дрожали, но губы были плотно сжаты. Курилов сразу же приступил к делу.

— Предупреждаю, что жду правдивых ответов. Будете лгать — допрос прекращу, а весь материал, собранный предыдущим дознанием, немедленно передам в военный трибунал, указав, что вы сознательно мешали принять меры к задержанию убийц и шпионов. Это усугубит вашу вину… А вы уже предупреждены и знаете, что вас ожидает. Теперь ваша судьба в ваших собственных руках, и если будете откровенны, сможете ее облегчить. Советское право и в преступнике видит человека, которого не должно потерять общество. Разумеется, при условии, что он сам в меру своих возможностей способствует устранению или уменьшению того вреда, который нанес государству. Говорю с вами откровенно: у вас такая возможность еще есть. Нам многое известно: и то, например, что вы были судимы за тяжелое телесное увечье, которое нанесли случайному знакомому; за пьяные драки и другие хулиганские поступки вам запрещено проживать в Ленинграде. Мы знаем также, что вы все-таки приезжали в наш город к своему дяде, который является членом разведывательной группы и ярым врагом советского государства, за что и будет отдан под суд. И хотя горькому пьянице он и не очень доверял, тем не менее установлено, что именно по его требованию вы предоставили убежище крупному преступнику Аркадию Блохину или Александру Бойкову, что одно и то же, и помогли ему скрыться, хотя знали, что его ищут. Затем вы помогли уйти от правосудия немецкому шпиону — организатору группы разведчиков и убийц Курту фон Лотнеру. Одновременно вы способствовали укрытию похищенных драгоценностей, в чем участвовала тетя Блохина — Анастасия Конрадовна Блохина. Ваша вина велика, и только вы можете ее или усугубить, или облегчить. Даю вам на размышление десять минут. Понятно?

Купферу было понятно. На него сильно подействовали слова этого коренастого мужчины с блестящими глазами и звучным голосом.

В Мурманском порту стояла целая флотилия судов, и шум работ не утихал даже ночью. Могучие портальные краны опускали грузы в утробы заокеанских пароходов, далекий свет маяков рассекал темноту, которая здесь, за Полярным кругом, даже в конце зимы опускалась на море и на землю сразу же после полудня. Между десятками иностранных судов было и несколько немецких пароходов, которые грузились пиломатериалами.

Гамбургское торговое судно «Курфюрст»— самое крупное из них. Первый помощник капитана, стоя на мостике, вежливо приветствовал статного, цветущего мужчину, ступившего на борт судна. На плечо у него была наброшена элегантная кожаная куртка, и чтобы ее не уронить, он ответил на приветствие лишь легким кивком.

— Долго еще будет наша скорлупка глотать это дерево? — раздраженно спросил он.

— Завтра закончим, господин уполномоченный, — извиняющимся тоном ответил помощник капитана.

— Только завтра? Знаете, что это означает? Каждый час, даже каждая минута дорого нам обойдется. Надо быть идиотом, чтобы думать, будто появление на торговом судне единственного пассажира не привлекло внимание этих парней из здешней полиции, хотя у него виза в порядке. Ладно еще они поверили телеграмме о том, что он спешит к отцу, который сильно пострадал в автомобильной катастрофе в северной Швеции.

— Я разговаривал с таможенником, проверяющим грузы, и тот выразил сожаление по поводу несчастья, которое постигло отца нашего пассажира, — заметил помощник капитана.

— Сожаление, как бы не так… Пусть черт верит этим большевикам! Надо еще доставить два его чемодана, которые он сам не мог взять с собой на палубу. Вы уверены, что ваш человек это сумеет?

— Это наш лучший агент. Он знает здесь каждый уголок и спрячет их в штабеле досок, которые незаметно пометит условным знаком.

— Отлично. Остается позаботиться, чтобы так же незаметно пробрался на борт наш человек. Это должно произойти около двадцати двух часов. Вы все приготовили?

— Да, да, боцман получил исчерпывающие указания, — заверил помощник капитана.

— Так. А потом мне бы больше всего хотелось увидеть этот берег издалека… Поспешите с погрузкой.

— Делаем все, что можем, господин уполномоченный. Оснований для беспокойства нет, — сказал помощник капитана и приложил руку к козырьку.

И никто из них не заметил моряка, который тянул канат под капитанским мостиком. Когда «уполномоченный» ушел, он еще минутку повозился со своим канатом, а потом сошел на берег и направился в соседний магазин с продовольственной сумкой. Оглядев покупателей, он заметил между ними представителя советской пограничной охраны и дождался, когда тот выйдет с покупками из магазина. Моряк пошел за ним вслед и едва уловимым движением дал понять, что хочет что-то сказать. Пограничник слегка кивнул и ровным шагом направился к ближайшему складу. Моряк не знал русского языка, а пограничник не умел говорить по-немецки.

— Коммунист, — сказал моряк и указал пальцем на себя.

Пограничник засмеялся, протянул ему руку и произнес:

— Их… хабе… комсомолец.

— Карашо, — удовлетворенно заметил немец, показал на свое судно — «Курфюрст», официр — фашист, — и погрозил кулаком. Потом вытащил из кармана конверт, на котором было написано: «Sehr eilig — an den Komandanten der Grenzpolizei»[2] и добавил: — Schnell — gehen[3] — шпион!

Пограничник понял, взял письмо и улыбнулся:

— Данке, товарищ, gut, deutsche komunist, gut![4]Он похлопал моряка-по плечу, сердечно пожал ему руку и быстро ушел.

Немецкий пароход «Курфюрст» постепенно заканчивал погрузку, и капитан уже занимался необходимыми формальностями, чтобы на следующее утро можно было выйти в море.

Огромные портальные краны штабель за штабелем поднимали доски и опускали их в трюмы. На пристань их привозили специальные автомашины.

Представитель Мурманского отделения «Экспорт-леса» записывал каждый погруженный штабель с быстротой, которая свидетельствовала о долголетней практике. Сегодня он был не один. Секретами быстрого и вместе с тем точного определения различных сортов пиломатериалов он делился с новым экспедитором, что, естественно, сдерживало темпы его работы. В руках он держал длинный стальной крюк, которым мог поворачивать поднятые краном пучки досок и таким образом еще раз проверять их номера. Казалось, что новый экспедитор уж слишком внимательно рассматривает каждый штабель. Это раздражало боцмана. Он ворчал из-под усов и в конце концов крикнул:

— Schneller, schneller[5], пора кончать.

— Все будет в порядке, боцман, только не подгоняй! Погрузка идет точно в установленные сроки, — ответил старший экспедитор, записывая номер очередного штабеля. Рабочие обвязали пучок досок тросом, и бригадир уже поднял руку, чтобы дать крановщику сигнал к подъему, но в этот момент старший экспедитор что-то сказал младшему, указывая на груз. Младший сразу же засвистел, захватил штабель своим стальным крюком и громко закричал:

— Стоп!

Затем он соскочил на землю, схватился за трос и взобрался на штабель.

— Что вы делаете! — кричал боцман с судна. — Не задерживайте погрузку, слышите, эй!

— Что случилось? — спросил высоким голосом человек, который только что появился на пристани. Это был судовой агент-бракер[6]. В руках у него был такой же крюк, и он слегка ударил им по доскам:

— Номер этого пучка сходится с накладной…

— Номер-то сходится, а вот сам пучок не в порядке, — прервал его экспедитор.

— Что вам в нем не нравится? — рассерженно спросил агент и покраснел.

— Смотрите-ка, вот сбоку хорошо видно. Доски сложены так, что между ними пустота… Мы не хотим вас обманывать. В этом штабеле нет стандартного объема. И потом: откуда на нем появились знаки мелом? Наверно, этот штабель бракованный. Придется его заменить. Эй, грузчики, за дело!

Но прежде чем грузчики принялись за дело, раздался приказ немецкого боцмана, и крановщик быстро поднял штабель на судно. Младший экспедитор закачался, потому что под его весом штабель сильно наклонился, но все-таки удержался на ногах и вместе с грузом очутился на палубе. Крановщик снова поднял пучок досок, подвинул в сторону и опустил в трюм.

Экспедитор попал в очень неприятное положение. Штабеля досок здесь стояли так тесно прижатыми друг к другу, что он только случайно не был раздавлен. Рабочие в трюме быстро к нему подскочили и помогли вылезти на палубу.

Наверху раздался смех боцмана, как будто бы речь шла об остроумной шутке.

В этот момент на палубу неожиданно поднялись несколько таможенников и пограничники.

— Господин боцман, — строго сказал пограничник, — ваши шутки опасны и непозволительны, экспедитор мог серьезно пострадать.

— Ха-ха-ха-ха-ха! — как ни в чем не бывало заливался боцман, — подумаешь, просто поболтался над землей и водой да заглянул в утробу нашего корыта. На кой черт он лез на груз?

— Экспедитор отвечает за соответствие груза стандарту, — ответил пограничник. — Он имеет право задержать любой груз, о чем вы, господин, сами прекрасно знаете. Извольте этот штабель побыстрее поднять на палубу. Надо его перемерить!

— Это ни к чему, — сопротивлялся боцман, — подумаешь, не хватает нескольких досок. — Груз на судне — берем таким, какой есть.

— Настаиваю на своем решении, — коротко сказал пограничник.

— На нашем судне все решает капитан. Обратитесь к нему, — отрезал боцман.

Пограничник велел двум таможенникам следить за трюмом, чтобы там не было никаких манипуляций с последним штабелем, и вместе с инспектором отправился к капитану.

И хочешь не хочешь, пришлось удовлетворить требование представителей таможни и пограничной охраны. Штабель, к великому неудовольствию боцмана, как и присутствовавшего при этом первого помощника капитана, был поднят из трюма на палубу.

Его разобрали, и тут обнаружилось: наполовину он был сложен из коротких досок так, что образовалась пустота, заполненная двумя большими чемоданами.

— Смотрите-ка, — проговорил инспектор таможни, — любопытно, не правда ли? Что вы на это скажете, господин помощник?

— А при чем здесь я? Пиломатериалы поставляете вы. Никто из нашей команды их и пальцем не тронул. Это абсолютно ясно.

— У меня на этот счет другое мнение, — вмешался командир пограничников. — Штабель был помечен мелом, и ваш боцман, вопреки запрещению экспедитора, приказал поднять его на палубу и опустить в трюм. При этом мог серьезно пострадать наш представитель. Каким образом между досками оказались чемоданы, мы еще узнаем. Совершенно очевидно, что они предназначались для кого-то на вашем судне, и, следовательно, нет сомнения, что речь идет о контрабанде. Чемоданы конфискую. Если в течение последующих десяти минут никто из членов команды не признается, что это его чемоданы, они будут тут же, при свидетелях, вскрыты.

На палубе быстро собрались моряки и портовые рабочие. Десять минут прошло, хозяин чемоданов не объявился, и таможенники начали их открывать. Это удалось с трудом, потому что замки были сложные.

Перед глазами присутствующих возникла удивительная картина. Из первого чемодана из-под куска фланели выглянуло замусоленное лицо какого-то святого в окладе, сияющем всеми цветами спектра. И не удивительно: оклад был выложен алмазами и сапфирами. Это была роскошная икона из чистого золота. Такой иконе цены нет.

На палубе наступила тишина.

Одной иконой, однако, дело не ограничилось. Под ней лежала еще одна, не менее великолепная. Она тоже была завернута во фланель и, словно на смех, перевязана лыком. Затем таможенники вытащили из чемодана несколько кожаных мешочков с золотыми царскими монетами и другими драгоценностями. Под ними, в самом низу, лежали папки с бумагами. Даже с первого взгляда было ясно, что это чертежи, рисунки, фотографии, описания различных кораблей, портовых сооружений, верфей.

— Неплохая коллекция, — заметил командир пограничников, а инспектор таможни добавил: — И мед, и яд — все вместе.

Содержимое второго чемодана отличалось лишь тем, что, кроме трех икон, золотых монет, мешочков с различными драгоценностями, здесь оказались и другие предметы церковной утвари. Самым великолепным был золотой кубок, украшенный венком из сапфиров и других драгоценных камней, а также прекрасная корона.

Капитан судна, который присутствовал при вскрытии чемоданов, так сильно тянул свою трубку, что порой его лицо скрывалось в клубах дыма. Когда осмотр был закончен, он обратился к пограничнику и попросил вместе с инспектором таможни на минуту зайти в его каюту. Здесь он заявил, что история с чемоданами его очень огорчает, потому что он, как капитан судна всемирно известной компании, за свою многолетнюю практику никогда такого позора не переживал. И все-таки он не верит, что к этой истории причастен кто-то из его команды. Цена содержимого чемоданов столь высока, что ее трудно даже представить. Возможно, сказал он в заключение, все это подстроено какой-нибудь группой русских эмигрантов-белогвардейцев, живущих в Германии. Он же решительно снимает с себя ответственность за эту отвратительную историю, которая, по его мнению, вообще не могла бы произойти, если бы она не была подготовлена на советской территории.

Командир пограничников высказал предположение, что кто-то на судне все-таки должен быть замешан в это дело, и выразил удивление по поводу того, что боцман и агент-бракер пытались помешать осмотру подозрительного штабеля досок.

Капитан велел их позвать. Появился лишь боцман. Агента-бракера нигде на судне не нашли. Боцман категорически отрицал, что он или бракер умышленно препятствовали осмотру груза. Они лишь заботились о скорейшем окончании погрузки, за что им полагалась премия.

Капитан этим объяснением удовлетворился. Инспектор таможни и командир пограничников высказали обоснованные возражения, но боцман твердо стоял на своем, доказывая, что во всем виноваты работники портового склада пиломатериалов, никто с судна там не бывает.

Оба советских представителя составили протокол о случившемся. Боцман и первый помощник как свидетели отказались его подписать. Это, в конце концов, сделал сам капитан.

Таможенники уносили с судна чемоданы, в нескольких шагах от них шел командир пограничников. Неожиданно он услышал за собой тихий голос;

— Rot Front, Genosse![7] Карашо делат.

Он обернулся и увидел уже знакомого матроса с машинистом. Матрос подмигнул ему, а машинист многозначительно улыбался. Пограничник все понял, тоже улыбнулся, слегка махнул рукой и тихо ответил:

— Sehr viel Dank ihnen, sehr gut, deutsche Genossen![8]— Затем пружинистым шагом прошел по трапу и присоединился к таможенникам, которые уже сложили чемоданы в электрокар и не спеша шли вслед по набережной.

— Я видел Лотнера, — говорил начальнику местного отделения госбезопасности, в кабинете которого он составлял опись содержимого чемоданов, один из ленинградских сотрудников, прибывших в Мурманск из Кондопоги. Это, конечно, он «работал» младшим экспедитором «Экспортлеса», отмечая номера штабелей, которые кран опускал в трюм судна (боцман при этом недовольно вертел головой: еще один контролер появился, но в общем-то его это не касалось — пусть «Экспортлес» ставит хоть десять бездельников, ему-то что!).

— И видели бы вы, — продолжал сотрудник, — как Лотнер выглядел, когда уносили чемоданы: все лицо покраснело, напряглось, шрам вздулся. Руки судорожно вцепились в поручни трапа, в бессильной злобе он раздавил сигарету. Я думал даже, он побежит за вами, так был взбешен… Долго ли еще мы будем за ним гоняться, не пора ли арестовать?

— Без приказа нельзя, товарищ, — ответил начальник. — А бракера вы не видали?

— Он сошел с судна еще до того, как открыли чемоданы.

— Вернее всего, он побежал сообщить Блохину, что чемоданы обнаружены. Где только этот тип скрывается? — задумался начальник и поинтересовался у «дяди Вани», не удалось ли ему напасть на след. Тот покачал головой и сказал:

— Не будь этого немецкого коммуниста, долго бы мы еще гонялись за Блохиным! Теперь точно знаем, что в двадцать два часа он должен появиться у судна. Чтобы не спугнуть, поиски прекратили. Это лишний раз доказывает, что и на немецких судах есть сознательные люди — коммунисты, которые не боятся гитлеровских шпиков и помогают Советскому Союзу. Нелегко им, этим ребятам…

— Какие молодцы! Видать, их и в нынешней Германии немало, — сказал начальник и тут же озабоченно добавил: — Только бы после истории с чемоданами Блохин снова не сбежал…

— Никуда не денется. У него нет иного выхода, как прийти на судно. Ведь он хорошо знает, что его ожидает на суше, — ответил «дядя Ваня».

К вечеру начальник получил разрешение на арест Лотнера. Материалы, найденные в чемоданах, неопровержимо свидетельствовали о том, что он занимался шпионской деятельностью. Согласно приказу, Лотнера следовало задержать немедленно. Но поскольку еще не был схвачен Блохин, который пока и не подозревал, что кольцо сжалось, решили арест Лотнера отложить на ночь.

К вечеру поднялся ветер, он усиливался с каждым часом. Огромные волны разбивались о набережную и возвращались в море, чтобы с новой силой наброситься на бетонную стену, отделявшую воду от земли. В порту все было приведено в готовность; метеостанция сообщила, что ожидается ураган. Большие электрические лампы раскачивались на столбах, ветер выл, стонал и затихал, врываясь в проходы между штабелями досок, расставленными вдоль грузовой эстакады. Суда у причала сильно качало.

Около двадцати двух часов моряки возвращались из города. Между ними оказалось и несколько матросов с «Курфюрста». Перед самым портом к ним присоединился агент-бракер. Он был не один. Рядом шел мужчина с большим кривым носом. Он был одет, как все остальные матросы, но его никто не знал.

При входе на причал, занятый иностранными судами, обычно строго проверяли документы, но в эту бурную ночь, когда ветер едва не сбивал с ног, охранники не были особенно внимательными. Прошли все, в том числе и мужчина, сопровождающий бракера. Оба были навеселе и горланили во всю. Один из охранников даже посоветовал им держаться подальше от воды — неровен час, ветер сдует в море, раз на ногах стоят нетвердо.

Они уже подошли к самому судну, как из темноты вдруг выдвинулись двое: пограничник и человек в штатском. У разбитных компаньонов песня застряла в горле, однако они быстро пришли в себя, намереваясь продолжить путь. Пограничник остановил их и потребовал пропуска.

— Что вам взбрело в голову? Пропуска проверяли там, где и положено. Ничего мы вам, парни, не покажем. Плюем мы на канцелярских крыс. Отчаливай, ребята! — захохотал носатый, который был на голову выше своего друга и еле стоял на ногах. Бракер поддакнул и в тон ему сказал — Нет и нет, ничего вы не получите.

Пограничник, однако, не был расположен шутить и снова потребовал документы. Это вывело подвыпивших друзей из себя, они начали отчаянно ругаться, причем носатый даже оттолкнул пограничника. Человек в штатском хотел его задержать, но получил такой удар в лицо, что не устоял на ногах, вскрикнул и упал. В следующее мгновение носатый с удивительной для пьяного быстротой и ловкостью прыгнул в сторону и исчез среди громады штабелей в темноте.

Раздался тревожный пограничный свисток, и из тьмы вынырнули сразу шесть фигур. Это были сотрудники госбезопасности и пограничники, которые, по заранее разработанному плану, ожидали Блохина. Между ними был и «дядя Ваня», однажды видевший Блохина еще в Лобанове. Он подбежал первым и помог встать сбитому с ног человеку в штатском, у которого из носа шла кровь.

— Так что, товарищ, это он? Похож на эту фотографию? — задыхаясь, допытывался «дядя Ваня», когда человек в штатском пришел в себя и вытер лицо.

— Нет, кажется, это не Блохин. Ведь тот не такой носатый.

— Нос, нос, — недовольно сказал «дядя Ваня». — Нос можно и изменить. А как вы думаете, господин агент?

Агент-бракер стоял сам не свой — куда и хмель пропал.

— Я… я, — заикаясь проговорил он, — я, собственно, даже не знаю этого типа. Он подсел к нам в пивной, а потом вместе пошли в порт…

— Это мы быстро узнаем. А пока вас задержим.

— На каком основании? — пискнул коротышка агент и всплеснул руками.

— На основании закона, который разрешает задержать человека, если он подозревается в сообщничестве с беглым преступником, — гневно сказал Потапов.

— Ошибка, чудовищная ошибка. Никакому преступнику я не помогал. Это же просто матрос.

— С вашего судна?

— Нет, не с нашего, с какого-то другого немецкого парохода. А на них преступники не плавают, господин… — крикнул агент так громко, что его было слышно сквозь вой ветра. Его крик привлек внимание моряков, которые показались на трапах соседних немецких судов.

— Братва, наших бьют, — снова завопил агент-бракер.

Толпа немецких моряков мгновенно обступила группу.

— Вот, смотрите, — срывающимся голосом кричал агент, — меня арестовывают, говорят, что на наших судах преступники. Слышите, вы — преступники!

Среди матросов начался ропот, раздались крики:

— Позор! Не дадим оскорблять честных немецких моряков… Отпустите его. Ребята, быстро сюда! Покажем этим сыщикам, что такое морской узел…

И тотчас же пятнадцать или двадцать моряков бросились на пограничников и сотрудников госбезопасности, оторвали от них агента, сомкнув кольцо, из которого нельзя было выбраться. Один из пограничников успел тем не менее дать тревожный свисток.

— Вы что тут натворили, ребята? — крикнул кто-то по-немецки. Это был уже наш знакомый моряк с «Курфюрста». — Обалдели, что ли? Марш на судно, черт бы вас всех взял, идиоты!

— Не лайся, — закричали наиболее упорные защитники бракера. — Не дадим в обиду своего…

Но большинство моряков уже опомнилось. Толпа рассыпалась. Пользуясь случаем, агент-бракер исчез одним из первых.

Подоспела помощь — патруль — по сигналу тревоги. «Дядя Ваня» поспешил к телефону сообщить начальнику, что произошло. Другие тем временем закрыли все выходы. Остальные начали осмотр склада пиломатериалов, где вернее всего мог спрятаться беглец.

На «Курфюрсте» все было спокойно. По палубе размеренными шагами ходил вахтенный, время от времени поглядывая на трап, у которого стояли два пограничника; у них был приказ — никого не пускать ни на судно, ни с судна.

Прочесывание склада продолжалось, но беглец как в воду канул. «Дядя Ваня» решил действовать по собственному усмотрению. Он кружил самыми темными углами, куда не проникал свет фонарей, пока не очутился перед диспетчерской будкой. Она стояла у узкоколейки, по которой пиломатериалы доставляли на причал, неподалеку виднелось несколько пустых вагонов. Здесь не было штабелей досок, между которыми легко спрятаться.

Вдруг «дядя Ваня» заметил слабый блеск, который через минуту исчез. «А что если, — мелькнула у него мысль, — это отблеск полированных металлических пуговиц, которые обычно бывают на морской форме? Значит, там кто-то стоит? Что делать?»

Расстояние было невелико — всего несколько метров, но мешали вагоны. Пока их обойдешь, беглец снова исчезнет. Потапов тихонько вернулся назад и велел пограничникам окружить подозрительное место.

Одновременно вспыхнули десять электрических фонариков, стало светлее.

— Стой, руки вверх!

Еще не прозвучали последние слова, как раздался выстрел, и один из фонариков разлетелся на куски, а пограничник, который держал его в руках, вскрикнул. Беглец, спрятавшись за вагон, выстрелил еще раз — теперь уже мимо цели — и пропал в темноте.

Все произошло так быстро, что пограничники, не ожидавшие стрельбы, не успели применить оружие; кроме того, им было приказано стрелять только в случае крайней необходимости.

Выстрелы привлекли внимание других патрулей, и скоро причал был полон пограничников. Казалось, беглецу некуда деться. Однако отчаянное положение, в которое он попал, придало ему силы. В темном проходе между вагонами он подполз к будке и вдруг ощутил под собой крышку люка. Изо всех сил, обдирая ногти, он пытался ее поднять, и когда ему это, наконец, удалось, не размышляя, нырнул в люк, где попал в сеть электрических кабелей. Закрыть за собой крышку он уже не сумел, и это решило его судьбу.

Луч света от фонарика одного пограничника пал на открытый люк. Приблизившись, он увидел на крышке пятна крови и позвал остальных. Дула винтовок уперлись в колодец люка, в котором, согнувшись, стоял беглец с пистолетом в руке. В ответ на предложение выбросить пистолет он приставил его к виску и, чуть поколебавшись, выстрелил. Но секундой раньше пограничник дулом своей винтовки ударил по руке, сжимавшей пистолет. Пуля оторвала у беглеца кусок уха и слегка ранила в голову. Он потерял сознание.

Когда его вытащили из люка и «дядя Ваня» осветил фонариком лицо, то в первую минуту он не был уверен, что перед ним лежит Блохин. Неузнаваемым его делали большой нос, усы и черные волосы. Но после того как раненого осмотрел врач, стало ясно, что его лицо подверглось пластической операции. Бесформенный большой нос был результатом неудачной парафиновой инъекции, сделанной не совсем профессионально.

Это был Блохин!

Обыск карманов не позволил обнаружить никаких удостоверений личности, но как только ранений пришел в себя, он и не пытался отрицать, что он Блохин — точнее, Крюгер.

В шесть утра «Курфюрст» должен был отойти от пристани. Часы показывали около трех, когда по трапу, который по-прежнему охранялся, поднялись двое морских пограничников и представитель администрации порта. Вахтенный осведомился, что им надо, и услышав, что они должны немедленно поговорить с капитаном, свистком вызвал боцмана.

— Вам капитана? — с трудом сдерживая зевоту, удивился боцман. — Не мог бы выслушать вас я сам или старпом? Капитан очень не любит, когда его будят среди ночи!

— Хорошо, пусть старший помощник, — решил командир пограничников, и все последовали за боцманом в салон. Через минуту там появился старпом.

— Что вам угодно, господа? — сухо спросил он, даже не поздоровавшись.

— Вашего пассажира, который сел здесь, в Мурманске.

— Вы, наверно, имеете в виду фон Лотнера? — спросил старпом и поднял брови, что должно было означать удивление…

— Да, именно его.

— Тогда не понимаю, почему разбудили меня. Обратитесь прямо к нему.

— Дело за формальностями, — спокойно сказал пограничник. — Мы должны обыскать каюту и его арестовать. Поэтому пришлось потревожить вас.

Старпом вздрогнул, потом глухо повторил:

— Арестовать?

— Да, вот и ордер на арест, — медленно и четко проговорил пограничник.

— Господа, — сказал старший помощник, быстро придя в себя, — вы находитесь на немецком торговом судне и не имеете права задерживать гражданина немецкого рейха!

— Ошибаетесь. Судно пока в советских водах, на которые распространяются советские законы.

— Какие у вас основания для ареста фон Лотнера?

— Шпионаж, соучастие в убийстве, кража, контрабанда и…

— Только и всего? — иронически сказал старший помощник.

— Обращаю ваше внимание на то, что ордер на арест выдан в Москве, прокуратурой СССР. Я требую, чтобы вы провели нас в каюту фон Лотнера, — решительно сказал пограничник и встал. Вместе с ним поднялись и другие.

Старший помощник капитана покраснел и не двигался с места. Казалось, он потерял дар речи. Тишину в салоне нарушил представитель администрации порта:

— Имейте в виду: ваше судно не отойдет от причала до тех пор, пока не будет выполнено распоряжение прокуратуры.

Старпом выпрямился, щелкнул каблуками и процедил сквозь зубы:

— Ваше заявление столь серьезно, что я должен поставить в известность капитана, извините… — и, не договорив, быстро удалился.

— Что нам тут ждать, пошли на палубу, — предложил представитель администрации порта. — Там вид получше.

В коридоре они встретили радиста, который, очевидно, спешил к капитану, на ходу застегивая пуговицы. Боцман давал какие-то указания матросам, а на капитанском мостике появился рулевой.

— Смотрите-ка, какой переполох, а ведь до отплытия судна еще три часа, — заметил один из пограничников.

— Рано пташечка запела… — усмехнулся другой.

Появился матрос и увел их к капитану. После взаимных официальных приветствий наступила минута тишины, затем капитан холодно проговорил:

— Господа пришли на судно, чтобы арестовать пассажира…

— Да, если хотите, можете познакомиться с ордером на арест. Вот он, пожалуйста…

— Присаживайтесь, господа, — предложил капитан. — Я слишком плохо знаю русский язык, чтобы прочесть столь серьезный документ. Придется позвать переводчика.

Вошел человек с равнодушным выражением лица, молча поклонился и громко перевел капитану содержание ордера на арест. Едва закончив, снова поклонился и удалился так же размеренно, как и пришел.

Капитан долго вертел в руках лист бумаги, потом положил его на стол. Встал. Прошелся по каюте. Сказал:

— Вы ставите меня в крайне неловкое положение. Когда появился на борту господин фон Лотнер, я дал слово, что в полном порядке доставлю его к месту назначения, то есть в Нарвик, а теперь я же должен дать согласие на то, чтобы его увели с судна… Почему вам было не арестовать его до того, как он появился на нашем, немецком судне? Во всяком случае, меньше было бы забот и неприятностей.

— Господин капитан, мы делаем то, что нам приказано. Почему он не был арестован раньше, не знаем, — сухо ответил старший из пограничников.

— Не знаете? Зато я знаю, что вы уже задержали в порту одного моряка, который возвращался на судно. Полагаю, что подобные действия не способствуют развитию взаимных торговых связей. Я лично попрошу у своей компании, чтобы со своим судном мне больше не приставать к советским берегам.

— Это ваше дело, но и вы хорошо знаете, что без причины у нас никого не задерживают, — сказал представитель администрации порта. — Сотни судов всех стран мира заходили и заходят в наши порты, и пока никому, за незначительными исключениями, никто ни в чем не мешал. Иное дело, если торговое судно берет на палубу пассажира, совершившего преступление на нашей земле. Разве вам не кажется странным, капитан, что фон Лотнер, который по договору работает в Москве, вдруг из Мурманска отправляется в Швецию?

— Он спешит к отцу, который имел несчастье попасть в…

— Блажен, кто верует… — отозвался один из пограничников, — только уж это, простите, не мы. Нам удалось установить, что господин Адалберт фон Лотнер находится сейчас в добром здравии не в Швеции, а в Германии. Да, да, в Берлине — Шарлоттенбург, Виттенбергплац, 24. Так что очень сомнительно, что его сыну — господину Курту фон Лотнеру нужно попасть в Нарвик, господин капитан!

Смутившись, капитан улыбнулся, развел руками и сказал:

— Об этом пассажире вы, очевидно, знаете больше, чем я. На моем судне он впервые…

— Напоминаю, что вы находитесь в советском порту, где действуют советские законы, — прервал пограничник. — Покажите нам каюту Лотнера и пошлите кого-нибудь присутствовать при обыске. В ваших интересах, чтобы мы могли спокойно выполнить свои обязанности. Вам, очевидно, известно, как провинились сегодня ночью ваши матросы при задержании преступника, который, между прочим, тоже должен был отплыть на вашем судне…

— На моем судне?! — с искренним удивлением повторил капитан.

— Если вы ничего об этом не слышали, спросите у своего старшего помощника — он в курсе дела.

— Господа… Это оскорбление… Сейчас же его вызову!

Приглашенный по телефону старпом с возмущением все отрицал, но заметно утих после того, как ему почти дословно был воспроизведен разговор, который он утром вел с «уполномоченным». Представитель порта не без иронии посоветовал:

— В будущем доверительные разговоры не ведите на палубе — ветер заносит в чужие уши. — Затем он повернулся к капитану — Как видите, господин капитан, ваши опасения насчет того, что мы кого-то оскорбляем, не основательны. Нам хорошо известна незавидная роль вашего старшего помощника во всей этой грязной истории, и нам бы не хотелось впредь его повстречать в каком-либо советском порту, как, впрочем, и вашего боцмана, не говоря уже о бракере, который пытался укрыть чемоданы между досок, да еще помочь преступнику пробраться на ваше судно. За это его следовало бы привлечь к ответственности, но в порядке исключения мы решили этого не делать… А теперь, пожалуйста, выделите нам своего представителя для ареста фон Лотнера. Мы знаем, что он вооружен, так что в случае необходимости и нам придется прибегнуть к оружию.

Капитан вызвал рулевого и велел ему представлять его при обыске каюты и аресте Лотнера.

В ответ на стук в дверь Лотнер выразил неудовольствие, почему его будят так рано, и открыл ее лишь после того, как рулевой сказал, что он действует по распоряжению капитана. Пограничники вошли в каюту, держа револьверы наготове, и заверили Лотнера, что в случае сопротивления или попытки к бегству будут стрелять. Представитель администрации порта остался в коридоре.

Лотнер побледнел, как воск, затрясся всем телом, зубы у него стучали, как в лихорадке. Он опомнился лишь после того, как начался осмотр его чемоданов.

— Кто вам это разрешил? Ваш ордер на немецком судне недействителен. Рулевой, что вы стоите, как изваяние? Я протестую! Творится беззаконие, эй, моряки, эй! Защитите гражданина немецкого рейха! Красные хотят его насильно увести… На помощь!

Отчаянные крики Лотнера, естественно, вызвали на судне смятение. Перед каютой столпилась часть экипажа, и было видно, что некоторые моряки не прочь помешать пограничникам исполнить их обязанности. Две самые горячие головы подскочили к дверям каюты и, прежде чем им смог помешать представитель администрации порта, распахнули их и ворвались внутрь.

— Немедленно освободить помещение! — напустился на них рулевой. — Хотите неприятностей?

— Неприятностей? — крикнул один из них, скорее всего кок. — Какие могут быть неприятности? Не потерпим, чтобы с немецкого судна увели невинного человека.

— Перестаньте, вы же не знаете, что у этого человека на совести, — резко сказал старший пограничник.

— Ничего не знаешь, а суешься, защитник! — продолжал рулевой. — Марш отсюда! — И обратился к пограничникам — Продолжайте свое дело!

Обыск скоро был закончен, ждали только, когда Лотнер оденется.

— Извините, господин доктор, — сказал рулевой. — Я верю, что все еще обойдется.

— Черт бы вас взял вместе с вашими утешениями, — зло сказал Лотнер и заломил руки. — А все потому, что вы вовремя не отплыли от этого проклятого берега. Я бы желал, чтобы кого-нибудь из тех идиотов, которые вами командуют, взяли бы вслед за мной.

— Я… Я тут ни при чем. Приказ капитана, — извинился рулевой.

— Никто из вас ни черта не может… Только я… я! — шипел Лотнер.

— Вот именно, — отозвался старший из пограничников. — Именно от вас идет все зло, потому мы за вами и пришли.

— Зло? То, что служит немецкому рейху, не может быть злом! — крикнул Лотнер.

— Законы существуют при любом общественном строе. Даже в волчьей стае есть свои законы… Только для вас их нет… — заметил пограничник. — Готовы?. Идемте. И никаких провокаций!

Лотнер надвинул шапку на лоб, глубоко засунул руки в карманы пальто и медленно пошел по палубе. Перед трапом он оглянулся и увидел в застекленной кабине радиста, который что-то ему кричал, но слов не было слышно.

Лотнер помахал рукой, горько усмехнулся и, съежившись, сошел с палубы.

Неподалеку его ожидала машина. Лотнер еще раз оглянулся на судно, на котором должен был отплыть, потом согнулся, влез по приглашению пограничника внутрь, двери закрылись, и машина отъехала.

7

Прокурора люди нередко представляют строгим, беспощадным, хмурым человеком, который только и подкарауливает момент, чтобы разоблачить грешного несчастливца, попавшего ему в руки.

Сергей Борисович Лавров был прокурором, но ни в малейшей мере не отвечал подобным представлениям. Всегда добрый, раздумчивый, неизменно остроумный, он с удовольствием смеялся, шутил, к каждому относился корректно и с участием. Одним словом, это был человек, о котором по-русски хорошо говорят: «молодец».

Я бы не размышлял на эту тему и не представлял читателям Сергея Борисовича, если бы он не играл главную роль при завершении всей нашей сложной, запутанной истории.

Это именно ему выпала нелегкая задача подвести черту в деле «Белая сорока» и выдвинуть обвинение каждому участнику преступной группы.

А в Ленинград тем временем пришла весна. Нева пробудилась от сна, скинула тяжелое зимнее покрывало, словно почувствовав, что настала пора открыть людям свою величественную красоту. В лесах начиналась новая жизнь, весна властно звала их жителей к свадебным торжествам. Холодными утренниками, когда слабый мороз окутывал землю блестящим инистым глянцем, тишину будили тетеревиные токовища.

Ни один охотник не может остаться к ним равнодушным. И меня потянуло в лес, тем более что пришло приглашение от Богданова. Он писал: «Приезжайте — начался тетеревиный ток».

Вслед за тем позвонил Курилов, получивший такое же приглашение, и спросил, когда поедем. Договорились, и однажды вечером все собрались за столом в большой комнате знакомого дома лесничего. Кроме хозяина и его отца, который еще окончательно не поправился от ранения, полученного при роковом выстреле в белую сороку, тут были Курилов, Усов, Шервиц и я; Сергей Борисович Лавров приехал другим поездом и вошел в комнату как раз в тот момент, когда на столе уже дымилось жаркое.

Ужиная, мы похваливали хозяйку дома, а та вздыхала:

— Уж больно много у меня забот с тех пор, как ушла тетка Настя. Новая работница молодая и неопытная, приходится готовить самой.

— Тетке Насте запрещено уезжать из деревни, — отозвался Усов. — Посмотрим, что покажет суд.

— Видеть ее больше не хочу, — сказала хозяйка. — Лживый она человек.

С тетки Насти разговор перекинулся на всю историю, которая, собственно, здесь и началась.

— Сергей Борисович, — сказал я, — сидим мы тут все вместе, как в тот раз, когда приехали сюда поохотиться на зайцев. Правда, нет некоторых наших друзей, тем не менее каждый мечтает услышать, чем закончилась вся эта история.

И вот что мы услышали.

Дело, которое условно назвали «Белая сорока», было необычно сложное. Многие его участники до сих пор в своей вине так и не признались, хотя улики против них были неопровержимы. Одни пытались свалить все на других, другие упорно молчали, третьи бесстыдно лгали. Это была группа выродков, каждый из которых предал бы собственного брата, лишь бы выгородить себя. Но одно их объединяло — ненависть к социалистическому строю, Советской стране. Нет такого преступления, которого бы они не совершили в интересах «расы господ», призванной, по их мнению, править миром.

Инициаторами и организаторами убийства Хельми Карлсон были Лотнер и Блохин. Сбежав из Лобаново, Блохин приехал в Ленинград и попытался удрать на голландском судне, врач которого и сделал ему пластическую операцию. Но, почуяв опасность, он укрылся у Бушера. Бушер должен был раздобыть драгоценности, украденные Хельмигом в лесном сарае, за что получал свою долю. В это время в Ленинграде появился племянник Купфера и стал желанным помощником. Ему было приказано не спускать глаз с Хельми. Именно он сообщил Бушеру, куда она едет. Затем Блохин вместе с молодым Купфером отправился в Кондопогу, где устроился пожарным на комбинате и стал ждать результатов задуманной операции.

Бушер ехал тем же поездом, что и Хельми. Блохин на допросе твердил, что по их уговору Бушер должен был лишь отнять у Хельми чемоданы, но на жизнь ее не покушаться. Однако, узнав об убийстве, он тем не менее без всяких возражений принял чемоданы. Бушер в награду получил свою часть и вернулся в Ленинград. Лотнер за своей долей лично поехал к Блохину и едва не потерял все, встретившись со мной в петрозаводском ресторане, но ему удалось удрать с поезда. Он понял, что за ним следят, и поэтому уговорил свою приятельницу Адель Дюрхаузен тайком отвезти часть драгоценностей за границу. Попытка отравления Хельмига тоже была на совести Лотнера. При обыске в его московской квартире обнаружили сильнейший яд.

Бушер, самый циничный, лживый и дерзкий, от всего отпирался даже тогда, когда его уличил обезумевший от злости Блохин, который, в свою очередь, разумеется, лишь спасал собственную шкуру. Блохин теперь никого не щадил из всей компании. Признался, что на самом деле он Герман Фридрихович Крюгер, племянник старого Блохина, приехал в Советский Союз в 1928 году к своей тете Анастасии Крюгер-Блохиной. Однако он решительно отказывался признать, что уже тогда был к нам направлен английской или немецкой разведкой.

Сейчас Блохин был зол на своих хозяев за то, что они не сумели организовать его побег. Он признался, что якобы ужаснулся, когда Бушер рассказал, как он убил Хельми и выбросил ее из поезда. Что касается тайника в лесном сарае, то он продолжал утверждать, что был лишь его сторожем; ему, дескать, это поручил настоятель монастыря, и он, как верующий, хранил драгоценности для православной церкви, тем более что там было кое-что и из его семейного имущества. Ведь его дядя, имевший в царское время в Петрограде ювелирную фирму, спрятал в лесном сарае с помощью своего бухгалтера — старого Купфера кое-какие драгоценности.

Поняв, что ему не верят, он попытался повеситься в камере, а когда не удалось добровольно уйти на тот свет, потерял интерес ко всему и впал в апатию.

Единственный, кто во всем признался, — это Франц Купфер. Его участие в деле «Белая сорока» началось с того, что дядя велел ему спрятать Блохина и помогать гостю. После ареста старого Купфера уже Лотнер поручил ему следить за Хельми и узнать, куда она покупает билет. В Кондопоге Франц Купфер помог Блохину найти работу, позаботился о нем и о Лотнере, когда у них горела почва под ногами. Это он встречал тетку Настю на вокзале, отдал ее чемоданы знакомому, который на санках отвез их к Блохину, где в это время находился и Лотнер. Тетка Настя переночевала у Франца Купфера, а на следующий вечер он посадил всю «святую троицу» на свой «газик» и отвез их в Медвежьегорск, поняв, что за вокзалом в Кондопоге установлено наблюдение. Затем Блохин и Лотнер отправились в Мурманск, а тетка Настя вернулась в Лобаново. Франц Купфер в заключение признался, что за верную службу Блохин обещал ему часть драгоценностей, но получил он мало. И в самом деле: вещи, найденные у Купфера в мешке муки, сокровищем не назовешь. Деньги — 2900 рублей — он получил от Лотнера, которому везти их за границу не было смысла.

Филипп Филиппович после успешного допроса Франца Купфера также прибыл в Мурманск и обратился за помощью в областной орган госбезопасности, а также к командованию морской пограничной охраны.

— Они поняли меня с полуслова, там очень способные работники. Все было подготовлено за полдня, — подтвердил Курилов.

— А у кого Блохин раздобыл форму немецкого моряка и где он скрывался в Мурманске? — поинтересовался я.

— Жил у бывшего попа, который сейчас стал садовником. Они знали друг друга давно. За жилье расплатился по-царски — золотой иконой. Морскую форму ему раздобыл на «Курфюрсте» Лотнер, а принес пронырливый агент-бракер. Это прибалтийский немец по фамилии Альтис, хорошо говорит по-русски, мурманские таможенники и раньше подозревали, что он не чист на руку. Жаль, что избежал заключения.

— Как ведет себя Лотнер? — спросил Шервиц.

— От всего отказывается. Франца Купфера, показания которого мы ему сообщили, назвал провокатором. Хельмиг подробно рассказал, какие шпионские задания он получал у Лотнера, что успел выполнить, а что нет. Следует сказать, что после гибели Хельми Карлсон Хельмиг сильно изменился. Он все время подчеркивает, что вынужден был работать на гитлеровцев только потому, что они грозили казнить его брата. Сейчас он видит в Лотнере своего главного врага, который сорвал его женитьбу на любимой женщине. Говорил, что Лотнер и Блохин угрожали ему смертью в случае, если он не возвратит драгоценности, украденные им в лесном сарае. При очной ставке с Лотнером он все повторил и заявил ему, что тот убийца. Лотнер только цинично усмехнулся и сказал, что ничего иного от сумасшедшего и ждать нельзя. Хельмиг, в последнее время хмурый, тихий и всегда собой хорошо владевший, в присутствии своего врага неожиданно совершенно обезумел. И прежде чем кто-нибудь сумел ему помешать, он бросился к Лотнеру, ударил его кулаком в глаз и закричал: «Я-то не сумасшедший, а вот ты — убийца, из-за тебя погибла Хельми, и меня ты хотел отравить». Охранник едва оторвал беснующегося Хельмига, но было уже поздно. У Лотнера вытек глаз.

— Заслужил, — буркнул Богданов.

— Заслужил не заслужил, но что будет, если разрешить допрашиваемым дубасить друг друга во время очной ставки? В приговоре Хельмигу дополнительно учтут, что он нанес другому тяжелое телесное повреждение. И, как вы думаете, что он сказал, когда ему об этом сообщили? Заявил: жалею, что не выбил и второго глаза.

— Можно ли ожидать иного от людей, которые хуже волков? — заметил старый учитель Богданов.

— Отлично сказано, — поддержал Шервиц. — Часто спрашиваю себя, почему вырождаются мои земляки? Ведь мы принадлежим к одному из самых культурных и цивилизованных народов мира, а перед нами индивидуумы, от одного вида которых тоска берет, Кажется мне, что-то изменилось в этих людях с тех пор, как у нас утвердился «новый порядок». И в трясине этого «порядка» вязнут даже те, в ком теплится ненависть к гитлеровцам… Хочу вам сказать, что я намерен вернуться в наш рейх только после того, как там развалится этот «новый порядок». Я бы задохся там сам или, что правдоподобнее, они бы меня задушили. Под топором палача уже падают головы.

— Вы правы, Карл Карлович, — поддержал его Курилов, — ничего доброго из нацистов не получится. Посмотрите хотя бы на Лотнера, Бушера и Шеллнера. Совести у них нет, не говоря уже о Блохине-Крюгере. А ведь все свои преступления они совершают во имя нового немецкого рейха…

— Боюсь, что шпионы были, есть и будут, пока существуют капиталисты. Они, как мышь, пролезут в любую щель… — вздохнул Шервиц. — Но у меня еще вопрос: кто тот Эгон, о котором я слышал, что он делил компанию с Лотнером, Аделью и Гретой в отеле «Астория» во время беседы, разгаданной вами, Филипп Филиппович, столь необычным образом?

— Ах, Эгон, — сказал Курилов. — О нем стоит упомянуть, хотя он и не имеет ничего общего с делом «Белая сорока». Судя по всему, он должен был заменить Лотнера в случае, если его группа провалится. Работая в одной проектной организации в Москве, он до сих пор держался в тени, даже на «пивные вечера» не ходил. Тем не менее за ним установлено наблюдение. Возможно, что именно теперь, когда вся группа «Белая сорока» сидит за решеткой, он начнет действовать. Подождем немного, а потом решим, как быть. В лучшем случае, с ним будет расторгнут договор, и ему придется покинуть Советский Союз.

— Как говорит старая пословица, где черт не может, туда бабу пошлет, — заметил Богданов. — А ведь к нашей чертовой истории и бабы приложили руки. Как там наша-то тетка?

— Ваша бывшая тетка Настя — твердый орешек, — с усмешкой ответил Усов. — «Я из старого теста, милый, — сказала она на допросе, меня уж никто не переделает. Оставьте меня в покое. Свидетельствовать против кого-либо не могу и не буду, потому что следую святой заповеди; добром плати за зло», Правда, я ей напомнил, что есть и другая заповедь: не убий, не укради, а она все свое твердит: добром надо платить за зло. В общем, дело безнадежное. Остается только предложить, чтобы ее отправили доживать свои дни в доме для престарелых. Вы согласны, Филипп Филиппович?

Курилов молча кивнул. И мы были согласны. Жена лесничего вздохнула:

— Даже представить себе не могла, что в такой глухомани разыграется столько драматических событий — всю округу всполошили! Подумать только: старый лесной сарай стал пристанищем шпионов, которые к тому же хотели украсть клады, спрятанные в тайнике.

Тут мне пришло в голову, что токовища, на которые мы должны идти с рассветом, находятся как раз в той стороне, где и сарай. Сами собой нахлынули воспоминания об удивительной ночи, которую я там провел зимой. Совсем как в старых сказках: ночные пернатые страшилища бдительно охраняли несметные сокровища, ужасными голосами отгоняя нежеланных гостей. Почему бы после охоты не заглянуть в мое тогдашнее ночное прибежище?

Постепенно в доме все угомонились, каждый хотел хоть немного поспать, прежде чем еще до петухов его поднимет звонок будильника…

Настало время отправляться в путь. Снаружи нас встретил легкий морозец и слегка рассеивающаяся тьма. Мы дружно шагали по спящему лесу, не говоря ни слова, временами под ногами хрустела ледовая корка, которой ослабевшая зима могла лишь по ночам укрывать землю.

Скоро от нас отделился Курилов, который отправился со своим лесником на первое токовище. Потом это сделал Лавров, чуть позже — Шервиц, и только я все продолжал шагать да шагать вместе с молодым лесным техником. Наконец он привел меня на опушку редковатого смешанного леса, к большой поляне, где стоял шалашик из еловых ветвей, издалека почти незаметный. Перед тем как распроститься со своим проводником, я попросил его напомнить дорогу к лесному сараю — он подробно ее описал.

И вот остался я один в раннем утреннем лесу. Приподняв ветви, тихонько пробрался в хвойную будочку. Большая охапка сена распространяла слабый аромат прошлого лета и, главное, давала возможность сесть на мягкую и сухую подстилку. Когда еще начнется тетеревиный ток, а сидеть на мерзлой влажной земле мало приятного…

Светало. Вершины деревьев загорелись золотым глянцем, — это на них упали первые лучи огненного шара, который снова вынырнул из глубин Вселенной.

Шумно прилетел первый, главный тетерев, открывающий турнир. Затем появился еще один, за ним еще, и через минуту тихая поляна наполнилась голосистым пением черных петухов. Бой начался!

Соперники, как всегда, один на один мерялись силами: то с вытянутыми шеями, распушенными перьями словно неслись в быстром танце, то, взъерошившись, налетали друг на друга, высоко подпрыгивали, нанося сопернику удары крыльями, клювом или когтями. Что тут было!

От этого захватывающего зрелища я никогда не мог оторвать глаз. И сегодня тоже. Мне казалось недостойным человека нарушить их волнующий свадебный обряд. И только дождавшись, когда некоторые из бойцов устали, я поднял ружье, выбрал самого старого — пусть уступит младшим, — выстрелил, потом еще. Упали три тетерева. С меня хватит!

Между тем свадебный пир продолжался как ни в чем не бывало. Посидев еще немного в шалаше, я вышел на поляну. При виде меня тетерева подняли шум и с криком взлетели. Остались только три, подстреленных мною. Уложив их в сетку, я закинул ее за спину и прямым путем направился к знакомому сараю.

Конечно, весна — не зима, но у опытного охотника где-то в глубине памяти всегда остаются едва уловимые приметы тех мест, где он бывал. И хоть многое изменилось в лесу, я очень быстро нашел то, что искал, — мой сарай.

Оказывается, и он изменился. Но если о природе позаботилась весна, то о сарае — люди: он был огражден простым забором. Дверь на сеновал закрывалась лишь на задвижку, я открыл ее без труда. Внутри был знакомый полумрак, нарушаемый солнечными лучами, проникавшими сквозь щели так, что казалось, все сооружение перетянуто серебряными лентами.

Где же вход в тайник? Все внимательно осмотрел — ничего, кроме остатков сена. И тут только вспомнил, как Курилов говорил, что вход в подвал снаружи, и вышел из сарая. Обошел его вокруг, и снова ничего не обнаружил. Что такое? Еще раз обошел вокруг. И на этот раз обратил внимание на то место около стены, где стояли колья, на которых сушили сено. Рядом шла узкая, едва заметная тропинка. Снег уже смыли весенние дожди, как и следы людей, которые здесь ходили. Неужели вход замаскирован и сейчас так же, как и в те времена, когда тут бывал Блохин-Крюгер?

Что ж, как говорят, попытка не пытка. Раздвинув колья, я, наконец, нашел то, что искал: несколько тесно прижатых друг к другу поленьев. Попытался поднять одно — не удалось: все вместе поленья образовывали как бы крышку погреба. Под ней оказался сухой дерн, а под ним — доска. Без труда ее поднял — под ней в углублении виднелась железная петля с солидным замком. Как ни пытался его открыть, все напрасно. Вход в тайник был закрыт накрепко.

Вернувшись в сарай, я позавтракал, и меня потянуло ко сну. Погасил сигарету, не докурив, прилег на сено, накрылся пальто и с наслаждением вытянул ноги. Солнечные лучи, с трудом пробивавшиеся сквозь крышу, не могли рассеять полумрака. Одна из солнечных стрел заканчивала свой путь на моем рукаве. Я двинул рукой, и лучик уперся в сено, которое так приятно пахло…

Уснул незаметно и спал так крепко, что не сразу, пришел в себя даже после того, как почувствовал, что кто-то меня зовет и тянет за рукав. Нехотя открыв глаза, увидел перед собой человека, который вроде был знаком. Ну да конечно, ведь это лесник Дьяконов…

— Здравия желаю, Рудольф Рудольфович, — заговорил он. — Я повстречал молодого техника, он уже возвращался с охоты — подстрелил два тетерева — и сказал, что вы на току у Галкиной поляны, а потом еще собираетесь в сарай. Вот я и пошел за вами; чем черт не шутит…

— Уж не думали ли вы, что он мне здесь составит компанию? — рассмеялся я.

— Кто их, чертей, разберет, тоже засмеялся Дьяконов. — Могли, например, вас сбить с пути. Как минувшей зимой.

— Меня можно обмануть лишь однажды.

— Не говорите… Всякое бывает. Вот Блохин нам морочил голову целое десятилетие. Не будь этого сарая и некоего заблудшего, вам известного Рудольфа Рудольфовича, хромого Дружка да красного патрона всемирно известной немецкой фирмы «Роттвейл», кто знает, сколько бы это еще продолжалось! Знаменательно, что распутать всю историю помогли наши иностранные друзья. Товарищ Усов говорил нам на собрании, что в разоблачении этих гитлеровских шпионов приняли участие не только чехи, но даже и немцы. Вот оно, конкретное проявление силы интернациональной солидарности трудящихся…

— Вы правы, — сказал я. — Каждый честный человек, где бы он ни был, хорошо знает, что означает для всех трудящихся, всех эксплуатируемых Советский Союз. Пусть это звучит немного высокопарно, но ведь и на самом же деле так! И белая сорока нам это куда как наглядно доказала, не правда ли?

— Да уж так, раз стоим над кладовой сокровищ.

— Жаль, что она закрыта, — заметил я. — Спал над ней сегодня уже во второй раз, но так ее и не увидел. Ничего, вот приеду на тягу вальдшнепов, тогда уж…

— Будем вас ждать при полном параде. Тайник наверняка стоит того, чтобы его осмотреть. Ведь он был сооружен еще во время гражданской войны, сначала служил белогвардейцам штабом, потом укрытием. Сарай с сеновалом поставлен намеренно. Он должен маскировать тайник. Просто невероятно, что эту берлогу никто раньше не нашел! А вы знаете, между прочим, как местные жители теперь зовут этот сарай? Рудольфов.

Я рассмеялся.

— Вы об этом не знали? — удивился Дьяконов. — Я думал, вам лесничий уже говорил.

— Наверное, забыл.

А люди вокруг не забыли, так теперь и останется, — сказал Дьяконов и добавил; — Приезжайте на вальдшнепов обязательно, с нашими людьми поближе познакомитесь, они тоже хотят вас получше узнать…

— Приеду, даже если и тяги не будет, — пообещал я.

Дьяконов крепко пожал мне руку. Я отправился в путь и, выходя на дорогу, оглянулся. На поляне стоял озаренный солнцем сарай и рядом Дьяконов. Он махал рукой и кричал:

— Не забудьте, Рудольф Рудольфович, приехать. Ждем вас… На тягу вальдшнепов…

И я приехал, едва над лесами Лобанова раздалась свадебная песня токующих вальдшнепов. Но ни они привели меня в этот край, а его люди, которые навсегда запали мне в сердце.

ПОСЛЕСЛОВИЕ АВТОРА

Не исключено, что некоторые читатели могли бы счесть этот роман лишь плодом авторской фантазии. Они бы ошиблись.

Эта история разыгралась в действительности, хотя и не была столь сложной, запутанной и драматичной.

Пользуясь правом рассказчика, я решил чуточку заплести интригу, красочнее обрисовать события, придать им то, без чего, по-моему, менее интересно разматывался бы клубок загадок.

Участники этих событий, однако, мною не вымышлены. Они жили, и, насколько мне известно, некоторые из них живы и сегодня. Я только дал им другие имена, что, конечно, не меняет существа дела.

Мне бы хотелось еще подчеркнуть, что сразу же после того, как в Германии пришел к власти Гитлер, у немцев началось размежевание как в самом рейхе, так и среди тех, кто в годы первой и в начале второй пятилетки (с 1930 по 1935) работал в СССР в качестве иностранных специалистов.

В этой среде и плели свои интриги гитлеровские шпики, стремясь то угрозами, то посулами привлечь «земляков» к шпионажу в интересах фашистского «тысячелетнего» рейха.

Некоторых удалось уговорить сравнительно легко — громкие демагогические лозунги о превосходстве немецкой «нации господ» отвечали их мироощущению и чрезмерной самоуверенности. Нашлись, однако, и сознательные немцы. Вопреки огромной опасности, которая им грозила от коричневых крикунов даже за границей, они остались верны идеям демократии, гуманизма и пролетарского интернационализма.

Это размежевание немецких граждан сыграло свою большую роль и в деле «Белая сорока».

Примечания

1

Промышленный центр в шестидесяти километрах севернее столицы Карелии — Петрозаводска. Здесь находится крупнейший в Карелии целлюлозно-бумажный комбинат. (Прим. автора.)

2

«Крайне срочно — в пограничную комендатуру» (нем.) (Здесь и далее прим. переводчика.)

3

Быстро — идти (нем.)

4

Спасибо… Хорошо, немецкий коммунист, хорошо! (нем.)

5

Быстрее, быстрее (нем.)

6

Приемщик, который проводит для покупающей фирмы технический контроль пиломатериалов.

7

Рот-фронт, товарищ! (нем.)

8

Очень вам большое спасибо, очень хорошо, немецкие товарищи! (нем.)

Content

Лускач Рудольф Рудольфович Белая сорока

РУДОЛЬФ ЛУСКАЧ И ЕГО КНИГИ

1

2

3

4

5

6

ПОСЛЕСЛОВИЕ АВТОРА

Примечания