Ильина Лариса

Беги, Люба, беги!

Да что же за напасти обрушились на голову Любы Платовой! Какие -то отморозки шарахнули ее по голове, настоящий бандит гоняется за ней с ножом, все машины на улице норовят сбить, а отвратительный маньяк, что регулярно названивает Любе по телефону, кажется, знает о ней все... И к тому же на работе, куда она устроилась по большому блату, творится что-то запредельное. Тайной и круговой порукой охвачена деятельность медицинского центра... И все-таки Люба разгадала его жуткую криминальную загадку — а потому церемониться с ней не собираются. И только ставший родным и близким телефонный маньяк предлагает ей свою помощь...

Я сцепила пальцы и поежилась. В горле прочно обосновался горький пульсирующий комок. Стащив с плиты остывший чайник, я налила в чашку воды и, с трудом сделав глоток, всхлипнула:

— Не могу больше... У меня нет сил... Когда только это все кончится?!

В коридоре послышались шаги. В проеме кухонной двери образовался красавец-мужчина. Дипломированный адвокат и по совместительству мой супруг. Одарив меня сверкающей презрительной улыбкой, он поправил воротничок белоснежной рубашки и усмехнулся:

— Хоть сию же секунду... Что, поискать свидетельство о браке?

Глядя в умопомрачительные сливовые глаза, я судорожно сглотнула, с превеликим трудом удерживаясь от слез. Их супруг не выносил. Однако веки предательски набухали, пришлось опустить голову и начать разглядывать дрожащие пальцы.

— Ой! — гнусаво протянул Олег, застегивая манжеты. — Что тут у нас? Снова трясемся, поджав облезлый хвост? И перестань качаться, как припадочная! — заорал он, и стеклянный плафон под потолком отозвался глухим дребезжанием. — Хватит сырость разводить! Только и можешь, что рыдать! Смотреть противно... Не баба, а черт знает что!

Сдерживаться далее не хватило сил, я взвыла и заплакала, давясь слезами. Олег с отвращением смотрел несколько секунд, злобно шарахнул кулаком о стену и выскочил в прихожую.

— Чтоб ты сдохла... — услышала я, потом громко хлопнула входная дверь, и все стихло.

Стиснув руками голову, я привалилась к холодной стене и сползла на пол. Мне и правда захотелось умереть.

Самое обидное, что я снова не успела понять, из-за чего же мы сегодня поссорились. Хотя наш брак длился всего два года, эта милая забава прочно вошла в привычку, которую мало кто решился бы назвать хорошей. Однако муж всем способам выяснения отношений предпо-читал именно этот, и поделать с этим я ничего не могла.

Первый скандал, расставивший все точки над «i», произошел месяцев через семь после свадьбы, когда я, вернувшись с работы в неурочное время, застала любимого супруга в обществе весьма привлекательной блондинки. Муж пришел в сильнейшее негодование, блондинка молча удалилась, красиво виляя крутыми бедрами, а я, наивно предположив, что имею полное право узнать, что происходит в моей собственной квартире, заработала в глаз, после чего целую неделю ходила на работу в темных очках. Вы когда-нибудь видели кардиолога в черных очках? Если видели, значит, были у меня на приеме...

Через неделю последовало бурное примирение, клятвы в вечной любви и голубиное счастье. Но где-то глубоко, на самом донышке хрупкой семейной вазы, уже появилась чуть заметная трещинка...

Держась за стенку, я осторожно поднялась. Голова кружилась, и мысли путались. Добравшись до окна, рывком распахнула обе створки. В лицо пахнул свежий весенний ветер. Закрыв глаза, я глубоко вздохнула. Вдох... выдох... вдох... Сердце, послушно подлаживаясь под ритм дыхания, постепенно начинало биться ровнее.

«Господи, зачем я это делаю? — пришло вдруг в голову. — Глупая привычка: «вдох-выдох, вдох-выдох!» Кому это нужно?»

. Я перегнулась через подоконник и открыла глаза. Третий этаж. Смешно... Мне ли не знать: счастливцы, которым не довелось свалиться с такой высоты вниз головой, потом месяцами лежат в гипсе, терпеливо сращивая покрошенные в винегрет кости. А заботливые родственники тычут им в рот ложки с манной кашей... Но кто будет кормить меня? Олег? Ха-ха... Представляю...

«Ну-ка, отойди от окна! Ты же врач! Не смеши людей...» — скомандовала я сама себе. Развернулась и, стиснув кулаки, оглядела кухню. На столе стояла чашка с водой.

— Конечно! — я даже рассмеялась. И бросилась к висящей на стене аптечке. — Я же врач!

Рванула хлипкие пластмассовые дверцы — на руки посещался целый ворох разноцветных упаковок. Схватив, сколько могла удержать, я вывалила лекарства на стол. Шаря трясущимися пальцами по гладким бокам коробок, долго не могла найти то, что искала.

Наконец под руку попалась плоская красно-белая упаковка, и я, вытащив блистер, принялась торопливо выдавливать таблетки.

Маленькие плоские колесики со стуком падали на стол, составляя причудливую белую мозаику. Я аккуратно убрала остальные лекарства и села, неотрывно глядя на пугающе-манящую белоснежную россыпь. Придвинула чашку. Легонько придавив указательным пальцем, потянула к себе ближний кружочек.

Ничего страшного... Не будет ничего страшного... Просто все закончится: тоска, унижение, боль... И никогда не повторится. Потому что терпеть я больше не в силах. Потому что все равно люблю этого бездушного мерзавца. Который, к сожалению, любит только одно — втаптывать меня в грязь...

Да, я врач. И знаю все симптомы. Просто сердце начнет биться сильнее. Но ему это не привыкать, так что ничего... Потом заложит уши, и ледяной холод, сковывающий ноги, потечет вверх по жилам, стремительно превращаясь в расплавленный огонь...

Я закрыла глаза, и в следующее мгновение таблетка оказалась во рту. Горькая, словно моя жизнь...

Гром телефонного звонка, раздавшийся из прихожей, заставил меня вскочить на ноги. От испуга чашка выскользнула из пальцев и опрокинулась, заливая рассыпанные по столу лекарства. В замешательстве я кинулась за тряпкой, потом бросила ее и принялась судорожно собирать враз размякшие таблетки.

Руки тряслись и не хотели слушаться. А телефон звонил и звонил, будто издевался, разрывая мой и без того закипающий мозг.

— Ненавижу! — в отчаянии крикнула я в сторону

прихожей. Тут ноги подкосились, и я упала на табурет. — Господи... а вдруг это он?

Мысль пронзила, словно током. Если это Олег звонит, чтобы извиниться, сказать, что любит только меня и что никогда больше... Я вскочила и, путаясь в неверных ногах, бросилась к телефону.

— Да?! —закричала, срывая трубку. — Я слушаю!

— Здравствуйте! — немного растерянно произнес высокий женский голос. После секундной паузы женщина осторожно поинтересовалась: — Медведева... это ты?

Стиснув свободной рукой лоб, я зажмурилась. Не понимаю, в чем дело... Это не Олег. Кто это? Спрашивают какую-то Медведеву... Боже мой, да ведь Медведева — моя девичья фамилия!

— Кто вы? Что вам нужно? — Странный звонок заставил меня очнуться.

— Ну, это точно ты, Медведева! — удовлетворенно протянула женщина. — Я уж подумала, что не туда попала! Это Зотова... Вера. Ну, вспомнила?

«Вера Зотова...— забормотала я. В имени было что-то невероятно знакомое. — Вера Зотова...»

— Верка, ты, что ли?

— Я! — радостно подтвердила моя. рывшая одноклассница и засмеялась. — Вечно, Медведева, до тебя как до жирафа!

.. Схватив трубку обеими руками, я закричала, дрожа от нервного возбуждения:

— Верка! Верка! Я узнала! Конечно, узнала! Господи... Зотова, здравствуй! -

— Ну, здравствуй еще раз! — хихикнула подруга. — Как дела? Я тебя не отвлекаю?

Разом сбившись с дыхания, я торопливо забормотала:

— Нет, нет, Верочка! Что ты...

Взбодрившись ответом, одноклассница пустилась в пространные воспоминания о далеком отрочестве, дав мне тем самым несколько минут, чтобы прийти в себя.

Слушая заразительное хихиканье Верки, с самого детства слывшей невероятной болтушкой, я испытывала довольно странное чувство, словно только что вынырнула с огромной глубины и глотнула воздуха.

Не прошло и получаса, как мне удалось выяснить, чего ради она вдруг позвонила: в нашей школе намечается встреча одноклассников.

— В субботу, двадцать третьего... — трещала Верка. — В шесть... Встречаемся у крыльца. Ну что, Медведева, сможешь?

— Смогу, — кивнула я, разглядывая настенный календарь. — Приду обязательно! Спасибо тебе, Зотова!

Если бы Зотова догадалась, что сегодня для меня сделала, то могла бы быть уверена, что где-то там, наверху, в небесной канцелярии, в списке совершенных добрых дел напротив ее имени поставили большой жирный крестик...

Застегнув пуговицы халата, я вскинула вверх руки и потянулась. Будем считать это утренней зарядкой. Отодвинув занавеску, выглянула в окно. Воскресное утро выглядело весьма многообещающе. Солнышко, птички, первая робкая мать-и-мачеха... Похоже, будет отличный день. Не у меня, конечно. Лично мне радоваться было не с чего: муж, исчезнувший вчера вечером после скандала, не появлялся и не звонил.

Я включила музыку й направилась на кухню. Машинально поглядывая в окно, сварила кофе, сделала бутерброд с сыром. Потом села, отрешенно глядя на свой легкий завтрак. Невеселые мысли прервал звонок в дверь. Я вздрогнула. У Олега ключи...

Приоткрыв дверь, украдкой вздохнула.

— Доброе утро, Любовь Петровна... — с чувством приветствовал меня молодой высокий парень по имени Коля, наш сосед слева, и печально вздохнул.

— Здравствуй, Коля! — обреченно кивнула я и отступила назад. — Проходи.

Деваться было некуда. Ведь Коля пришел лечиться. А я врач...

— Вот, — смущенно сказал сосед и стал косить в сторону, — болею...

Я посмотрела на него укоризненно. Он смотрел на календарь.

Николай Ферапонтов здоров как бык. Однако вече-рами,имеет большую слабость к чрезмерному потреблению горячительных напитков, отчего по утрам частенько страдает и мается.

— Сердце, Любовь Петровна... Щемит, щемит... Терпенья нет!

Коля взглянул на меня с надеждой. Я жестом приказала ему задрать рубашку и пошла за стетоскопом.

Могучее сердце соседа исправно перегоняло по сосудам слегка разбавленную кровью водку и никаких нарушений в работе не предвещало. В очередной раз изумившись, я сообщила, что он совершенно здоров, и прочитала небольшую лекцию о правильном питании и здоровом образе жизни. Сосед огорчился.

— Тебе, Коля, жениться надо, — сказала я, — и перестать глупости выдумывать.

Чтобы совсем не добивать парня, я сжалилась и выписала ему витамины. Получив рецепт, он повеселел и поинтересовался:

— Любовь Петровна, я сейчас на рынок смотыляюсь, может, вам чего надо?

Я задумалась, потом кивнула:

— Картошки... Килограмма три. Можешь?

Коля посмотрел на меня снисходительно и кивнул.

Выпроводив Колю, я вернулась на кухню. Кое-как запихнув в себя бутерброд, распахнула окно и уселась на широкий подоконник.

Одуревшие от бурного наступления припозднившейся весны почки на ветках бухли и лопались прямо на глазах. Распоясавшиеся воробьи бесчинствовали, затевая бесконечные потасовки на глазах млеющих от героизма кавалеров воробьих. Прижавшись виском к оконной раме, я жадно разглядывала бурлящую жизнью улицу, забывая вытирать катящиеся по щекам слезы.

Зазвонил телефон. Может, это... На ходу ловя соскакивающие тапочки, я торопливо прошаркала в прихожую.

— Слушаю!

— Привет! — раздался голос Лидки Вельниченко, моей подружки.

— Привет, — вяло отозвалась я.

Лидка многозначительно хмыкнула:

— И что у нас с голосом?

Я замялась. Мне рассказывать, так же как ей слушать, одно и то же в сто первый раз едва ли нужно.

Так... Настроение ни к черту.

— Ясно! — Она протяжно вздохнула. — Опять любезный супруг мастер-класс показывал? Что на этот раз?

— Как всегда...

— A-а! Не там сидишь, не так свистишь?

— Ну да...

Пару минут Лидка с чувством поясняла, что думает об Олеге, потом внесла свежую идею:

— Я бы на твоем месте давно бледных поганок намариновала и суженого накормила...

Идея имела свои плюсы, но носила явно выраженный криминальный оттенок. Характер у подружки не чета моему. Будь Олег женат на ней — прыгал бы возле плиты с поварешкой и добровольно мечтал бы о банке маринованных поганок.

— Чем думаешь заняться? — спросила Лидка, выпустив пар. — Неужели будешь дожидаться?

Именно это я и собиралась делать, но признаться Лидке язык не повернулся.

— Да мне постирать кое-чего нужно...

— К черту! — отрезала она. — Мне Галька Степанова звонила. У нее муж простудился, теперь два билета в кино пропадают. В четыре жду тебя на остановке. Пока!

— А-а-а... — собралась было отказаться я, но в трубке уже жизнерадостно пикали короткие гудки.

Я положила трубку на рычаг, посмотрела в зеркало на свои заплаканные опухшие глаза и сказала: .

— Что ж... Только если билеты пропадают...

. Лидка окинула взглядом уже почти опустевшее фойе кинотеатра и заторопила:

— Давай быстрее! Опаздываем...

По счастью, опоздали мы совсем чуть-чуть и к концу фильма я смогла понять, за что же все-таки придушили главную героиню.

— Как тебе? — поинтересовалась я.

Пробираясь между рядами кресел к выходу, подруга пожала плечами:

— Никак... Она — дура, он — козел, а все остальные — настоящие придурки!

Исчерпывающее резюме. В этом — вся Вельниченко Лидия Максимовна.

Оказавшись на улице, мы вдвоем синхронно вдохнули полной грудью весеннего воздуха и посмотрели друг на друга. -

— Ну? — сурово спросила Лидка, поймав мой тоскливый взгляд, брошенный на ближайший таксофон. — Если ты сейчас скажешь, что тебе пора...

— Нет! — перебила я. — Мы вполне можем прогуляться... Погода хорошая...

Подруга удовлетворенно кивнула, я быстренько уцепила ее под локоток, и мы неторопливо двинулись по узкому замусоренному переулку в сторону бульвара.

— А тебе Зотова дозвонилась? — вдруг вспомнила я.

— Дозвонилась. Ты как?

— Пойду, — заторопилась я, — с удовольствием... Интересно на наших посмотреть.

Сразу вспомнились беззаботные школьные годы. Весело хихикая, мы неторопливо брели по мокрому асфальту, кое-где еще покрытому тонким слоем льда. Льдинки звонко хрумкали под каблуками, загадочным образом поднимая настроение. Мне вдруг захотелось попрыгать на одной ножке.

— Все-таки здорово, да, Лид? Весна всегда...

Я умолкла, поскольку услышала за спиной хруст льда под чьими-то торопливыми тяжелыми шагами. Переулок глухой и безлюдный, и по спине отчего-то побежали мурашки. Я оглянулась, и...

И больше ничего не помню...

— Ну, что? — словно сквозь вату, услышала я незнакомый мужской голос. — Все нормально?

— Да... — Женский голос звучал взволнованно и, видимо, оттого казался невыносимо высоким. —Кажется.... Она жива...

Голоса тонули в каком-то странном гудении, словно где-то поблизости находился улей. Чрезмерно удивленная, я попыталась принять участие в разговоре, но сумела произвести только стон.

— Люба! Люба! — испуганно запричитал женский голос, и я вдруг сообразила, что это меня зовет Лидка. — Любочка, ну очнись же!

Господи, да у меня еще и глаза закрыты... Совершив невероятное усилие, я шевельнулась, чуть приоткрыв веки. Надо мной маячило какое-то мутное облако, в середине которого темнели два размазанных силуэта.

— Слава богу, Любонька... — Лидка начала дышать все чаще и наконец заплакала.

Тут кто-то осторожно приподнял меня за плечи. Я снова услышала мужской голос:

— Люба! Вы меня слышите?

— Угу..тихо сказала я.

Гул вокруг усилился, и я поняла, что шумит у меня в голове. Беспомощно распластавшись на чьих-то руках, я закрыла глаза. «Бред какой-то...» Тот, кто держал меня за плечи, вдруг осторожно наклонился и тихо шепнул на ухо:

— Не бойся... Все будет в порядке...

Что происходило дальше, я помню частично. Но одно знаю наверняка — Лидка все время была рядом, держала меня за руку и всхлипывала. Приезд «Скорой помощи» я пропустила, очнувшись лишь в тот момент, когда санитары грузили носилки в машину.

По дороге мне стало лучше. Захотелось сесть, однако молоденькая докторша сердито хмурилась, не позволяя подниматься. Я знала, что она права, поэтому не спорила. Лидка сидела рядом, губы у нее дрожали, и она глядела так испуганно, что я не выдержала.

— Доктор, — окликнула я, — пожалуйста, накапайте ей валерьянки!

В больнице мы долго не задержались. Когда вышли на улицу, было уже совсем темно. Лидка быстро поймала такси и, осторожненько придерживая меня под локоть, усадила в салон.

— Шеф! — выразительно посмотрела на водителя подруга. — Пожалуйста, помедленнее и без кочек... Договорились?

Водитель, взяв пассажирок возле лечебного учреждения, сразу проникся пониманием, поэтому по дороге нас не обогнали только хромые и безногие.

— Культурно отдохнули! — с вполне понятным сарказмом протянула Лидка, глядя в окошко. — Я чуть богу душу не отдала со страху!

Стараясь особо не напрягаться, я поинтересовалась:

— Слушай, а в чем вообще дело-то было? Я упала... или как?

Подруга покосилась в мою сторону и хмыкнула:

— Или как.

За ее «или как» скрывались вещи совершенно удивительные.

Как объяснила Лидка, мое легкое, как сказали в больнице, сотрясение мозга произошло вовсе не от самопроизвольного падения на льду. Оказывается, в то самое мгновение, когда я оглянулась на звук раздавшихся сзади шагов, из-за ближайшего угла выскочил какой-то парень и ни с того ни с сего взял да и огрел меня по затылку.

— Какой парень? — не поверила я своим ушам. — Из-за какого угла? Почему меня?

— Видишь ли, он не комментировал. Так вот, слушай дальше! Ты рухнула, как береза под топором. И к стеночке привалилась. Я перепугалась насмерть... А тут еще двое подскакивают! Морды бандитские, головы бритые... Я уж со всеми родными своими попрощалась! Ну, думаю, вот и смерть твоя пришла, Лидия Максимовна! Надругаются сейчас изверги над телом белым, сахарным...

— Не отвлекайся! — по возможности строго оборвала я, заметив, что непосредственно дорога нашему шоферу стала не слишком интересна. . Красочное повествование занимало его гораздо больше.

— Короче говоря, обступают нас эти ханурики с трех сторон... Тебе-то хорошо было, — вдруг сердито надулась подруга, — ты уже валялась и ничего не видела! А я в трезвом уме и твердой памяти.

— Трезвого ума у тебя сроду не бывало! — разозлилась я. — Хватит резину тянуть!

Судя по всему, и водитель был со мной полностью согласен.

— Ну, обступают они нас с трех сторон, и один, самый мелкий, противный такой, говорит: «Что, тетя, обсудим, как космические корабли бороздят Большой театр?» Еще бы сказал — бабуся!..

Стиснув зубы, я бережно поддерживала гудящую голову и уговаривала себя не нервничать.

— А сам к сумке тянется! Другой к тебе наклонился... И тут... — Лидка сделала круглые глаза и таинственным шепотом затянула!: — Вдруг... неожиданно... сзади...

— Сзади чего? — не вытерпела я.

— Ну, позади этих... хулиганов... появляется кто-то... Но кто — я никак не могла понять, потому что со страху совсем уже ничего не соображала. А тот, который сумку схватил, вдруг — раз! — и улетает к забору. Что тут началось!

Началось что-то грандиозное. Это можно было понять хотя бы по тому, с каким жаром Лидка размахивала руками, когда ей не хватало слов. А слов ей не хватало постоянно, и я очень опасалась, как бы она в запале не высадила в машине стекло. К счастью, все обошлось. В итоге мне удалось выяснить, что завернувший в этот трагический момент в тот же переулок молодой человек приятной наружности, недолго думая, расшвырял всех трех грабителей, словно молочных котят. После чего вызвал «Скорую помощь» и до самого ее приезда держал мои бренные останки на коленях, сидя в модном дорогом пальто прямо на асфальте.

— Как так? — не поверила я. Судя по глазам, водитель тоже сомневался в подлинности сказанного. — Что значит разбросал? Что, это были какие-то дохлые заходолики?

— Дохлых заходоликов я бы и сама разбросала! — сердито засопела Лидка. — Разбросал — значит: раз — по морде, два... Одному, другому, потом третьему! Надо было видеть, как они по переулку летали!

— Может, они специально разыграли? — сомневались мы с водителем. — Может, это шутка была?

— Шутка? Ты, Любовь Петровна, думай, прежде чем брякнуть! Там выбитыми зубами весь лед усыпан и все лужи в рубиновых брызгах от крови. Те гады еле ноги унесли... Хороша шутка!

Я хотела покачать головой, но решила с этим повременить. Либо мне совсем мозги отшибли, либо я чего-то не понимаю...

— Ну и кем оказался этот прохожий в модном пальто? Не Бэтмен часом?

— Может, и Бэтмен! — вдруг ответила Лидка. — Потому что исчез он... Как «Скорая» подъехала, так и сгинул.

— Просто взял и сгинул? И телефона не оставил?

Лидка отрицательно помотала головой. Известие меня огорчило.

— Что же ты проглядела? Кому хоть «спасибо» сказать?

Она согласно кивнула:

— Знаешь, я ему не меньше твоего благодарна. Но не могла же я его к себе привязать! «Скорая» приехала, все засуетились, а он как растворился... Так что... — она широко развела руками, — ищут пожарные, ищет милиция!

— Мистика... — осторожно вздохнула я.

— Мистика не мистика, а вылезай! — скомандовала подружка. — Приехали!

Прошло три дня. Внезапные приступы тошноты и головной боли стали понемногу отпускать, и я передвигалась по дому уже более уверенно. Муж, появившийся в поле зрения в понедельник вечером, известие о моей травме перенес стоически и отнюдь не утомлял меня расспросами о происшедшем. Во вторник, кратко сообщив о внезапно образовавшейся командировке, он ловко побросал в чемоданчик пару рубашек, щелкнул замками и подошел к моей кровати:

— Ну, ты как?

Я глупо улыбнулась:

— Ничего...

— И хорошо! Тебе ничего не нужно?

— Нет, — сказала я. — Спасибо...

После чего супруг поцеловал меня, словно покойницу, в лоб и убыл в связи с неотложными служебными обязанностями. В доме образовалась полнейшая, прямо-таки мертвая тишина, благодаря чему, вероятно, я и почувствовала себя гораздо лучше.

Где-то в районе обеда я ощутила в желудке слабое урчание и поняла, что жутко хочу есть. Благодаря заботам соседа слева у меня имелась картошка, которую я почистила, пожарила и с невероятным аппетитом умяла. Грязную посуду сунула в раковину, и на этом моя бурная деятельность сама по себе зачахла. Вынужденное безделье томило, но поделать ничего было нельзя, и я смирилась — вернулась в лежачее положение.

Ближе к вечеру я заглянула в холодильник снова. Открывшаяся панорама особенно не впечатляла. Поразмыслив, я решила, что в моем состоянии весьма полезно будет просто попить чайку.

— Есть на ночь вредно! — пояснила я самой себе, поставила чайник на плиту и устроилась на подоконнике.

Вентилируя легкие и заодно разглядывая снующих внизу прохожих, я раздумывала, чем же буду заниматься еще как минимум неделю, прежде чем смогу выйти на работу. Во-первых, я не привыкла сидеть без дела. Во- вторых, в одиночестве я тут с ума сойду, что наверняка скажется на моих сотрясенных мозгах не самым лучшим образом. В-третьих, бабушки-миллионерши, завещавшей мне перед кончиной все свои миллионы, у меня тоже не было.

Не переставая предаваться грусти, я перевела взгляд чуть левее и вдруг увидела Лидку, деловито семенящую по тротуару. Увешанная объемными сумками, она явно целилась на наш подъезд..

— Привет, больная! — заулыбалась подружка, увидев меня возле заранее открытой двери. — В окно увидела? А почему по квартире болтаешься? Тебе лежать приказали...

Она оттеснила меня в прихожую и с облегчением скинула с ног ботинки/

— Благоверный-то где? — поинтересовалась моя гостья, шустро разгружая сумки на кухонном столе.

— Уехал... Командировка... — промямлила я, в растерянности наблюдая, как под Лидкиными руками стремительно растет гора продуктов. — Лид, это... чего?

Подруга пропустила мой вполне резонный вопрос мимо ушей, зато крепко зацепилась за мой ответ на свой.

— Командировка! Слышали мы про его командировки! Разве только глухая ворона с дуба не слышала! Кобелюка такой...

Тут упаковка с сосисками, которую Лидка тянула из пакета, в чем-то запуталась, и она зло ее дернула, порвав у пластикового пакета ручки. Но от выбранной темы не отвлеклась.

— Ты, Медведева, лучше заткнись, ей-богу! Ну, что ты, как дура? Что ты его все время оправдываешь?

Отвернувшись, чтобы Лидка не заметила моих задрожавших губ, я упрямо повторила:

— У Олега командировка.

Подруга взорвалась:

— Даже если командировка! Оставит нормальный мужик жену с сотрясением мозга одну? И с пустым, — она шагнула вперед и рванула на себя дверцу, — холодильником?

Я молча села, стиснула ладони коленями и уставилась в угол. Мне не хотелось слушать, что она говорила.

— И давай-ка топай в кровать! — с нарочитой суровостью приказала подруга, указывая на дверь. — Я сейчас что-нибудь быстренько сварганю, сядем по-хорошему... и отметим! Не каждый день тебя по башке бьют.

Я против воли хмыкнула и поднялась.

— Я тебе деньги за продукты сейчас отдам...

— В кровать! — командирским басом скомандовала Лидка.

Я добрела до комнаты, разыскала свою сумку и вытащила кошелек. Заглянула внутрь и прикусила губу. Хорошенькое дело... В тумбочке стояла железная банка из-под импортного печенья, где мы с Олегом обычно держим имеющуюся наличность. Я доплелась туда, приложив некоторое усилие, подцепила неподатливую крышку с выдавленными голубками... Банка глухо срезонировала и явила моему воспаленному взору ослепительный отблеск пустого металлического нутра. Тихо охнув, я выронила ее из рук. Приступ тошноты заставил меня закрыть глаза. Осторожно ступая, я добралась до кровати и легла, зарывшись лицом в подушки...

Олег вернулся вечером в среду. Я сидела в комнате и смотрела телевизор, когда из прихожей раздался лязг открываемого замка. Муж заглянул в комнату, окинул ее быстрым оценивающим взглядом и задал весьма логичный вопрос:

— Ты дома?

Помимо воли испытывая в душе огромную радость, я торопливо кивнула. Олег тоже кивнул и скрылся. Я нащупала на полу тапки, обулась и вышла в прихожую.

-Прислонившись к косяку ванной, смотрела, как Олег тщательно намывает руки.

— Как командировка?

— Нормально, — отозвался он, глянув на меня. — Аты как?

— Нормально, — тихо кивнула я. Помолчав немного, осторожно добавила: — Ты забрал все деньги... Мне пришлось занимать...

— У тебя денег не было? — изумился любимый. — Что же не сказала, когда я уезжал?

Я глупо моргала в невыносимо красивое лицо мужа. Сейчас он склонит голову набок, широко улыбнется, и я снова прощу ему все. Он обнимет меня, а я уткнусь лбом ему в грудь...

— Я же не знал! — И улыбнулся.

Чмокнув меня в нос, Олег зевнул и потянулся к ночнику. Я поспешно пригладила ладонью взъерошенные волосы и спросила:

— Угадай, кто мне звонил?

Он заворочался, укладываясь поудобнее.

— Дед Мороз...

— Ну, Олег! Я серьезно! Угадай...

— Что еще за игры на ночь глядя! Тебе завтра дурака валять, а мне на работу...

Поняв, что время, отведенное на аудиенцию, подошло к концу, я вздохнула:

— Верка Зотова. Из нашего класса. Ну, рыжая такая... Помнишь?

Муж шевельнул плечом и хмыкнул:

— Зотова? Верка? Рыжая? Помню... И чего?

— В эту субботу встреча выпускников будет. Здорово, правда? Пойдем, а?

Он полежал немного, потом чуть слышно буркнул:

— Там поглядим.

Новость не вызвала в супруге прилива ностальгии, и через несколько минут он уже крепко спал. Я села и обхватила руками коленки.

Странно, что он не вспомнил Верку сразу. Как-никак, а в восьмом классе у них был роман. Впрочем, трудно вспомнить, с кем у Олега романа не было. Разве что со мной. Мы учились в параллельных классах, и у него не было ровно никакой причины обращать внимание на такую серую мышь, как я.

Красавец, спортсмен, чемпион района по плаванию, он никогда не был обделен женским вниманием. И сам отвечал прекрасной половине человечества тем же. Я, конечно, была в него тайно влюблена, однако за время нашей совместной учебы единственным знаком внимания с его стороны была эффектная подножка, заставившая меня растянуться на полу во весь рост. После школы наши пути разминулись. Как выяснилось позднее, Олег за это время успел обзавестись дипломом юриста. Я окончила медицинский. И вдруг он появился в моей жизни, словно тот чертик, что выскакивает из табакерки. Шокированная этим обстоятельством, я не успела опомниться, как оказалась замужем...

В полдень позвонила Лидка.

— Как дела? Судя по счастливому звенящему голосу, в семейном гнезде снова мир и согласие?

В ответ я только вздохнула, и в самом деле чувствуя себя счастливой. Лидка тоже вздохнула.

— А голова как?

— Гораздо лучше. Если не напрягаться, то и совсем хорошо.

— Вот и не напрягайся.

— Я и не напрягаюсь. Слушай, давай встретимся, я тебе деньги принесу...

— Не напрягайся, — холодно перебила подруга, и в ее голосе скользнуло раздражение. — Мне не к спеху. Встретимся в субботу. Ты придешь?

Она ждала. Я тянула время, тоненько покашливая. Признаться, что встреча под вопросом, я не решалась.

— В субботу? Ну, наверное...

Если бы подруга не жалела мои сотрясенные мозги, то непременно рявкнула бы во всю глотку. Но она ограничилась коротким тихим предупреждением:

— Не глупи, Любка...

Положив трубку на рычаг, я осторожно опустилась на стул. Ну, чего она от меня хочет? Чтобы я устроила ему скандал? Чтобы выгнала его, развелась?..

Новый телефонный звонок прервал мои мысли. Я встала и потянулась к трубке.

— Это квартира Платовых? — спросил незнакомый голос.

— Да... — немного растерялась я.

— Любовь Петровна?

— Да. А кто говорит?

Вопрос собеседник проигнорировал.

— Как ваше самочувствие?

— Спасибо- хорошо. А с кем я разговариваю?

Но в трубке уже пикали короткие гудки. «Ну и ну... — удивилась я, в недоумении уставившись на телефонный аппарат. — Кто же это был? Может, нас разъединили? Какой дурак спрашивает про здоровье, а потом молча швыряет трубку?» Я постояла в коридоре еще немного, гадая, не перезвонит ли неведомый абонент снова. Телефон молчал. Я пожала плечами и пошла на кухню.

Надев, чтобы не скользить, замшевые ботинки на толстой резиновой подошве, я покрепче затянула шнурки, выпрямилась и взглянула в зеркало. Вполне приличный вид, если не считать выразительных мешков под глазами. Но этого, как говорится, из песни не выкинешь. Я застегнула куртку, еще раз глянула в зеркало и вышла.

Лидка уже ждала на остановке. Издалека приметив ее съежившуюся от ветра фигурку в красном развевающемся балахоне, я прибавила шагу.

— Тю-ю! — протянула подруга, окидывая меня удивленным взглядом. — Чего одна? Не пошел, что ли?

Собрав всю силу воли, я равнодушно пожала плечами:

— Олег уехал в срочную командировку... Всем передавал привет.

Лидка торопливо отвела взгляд и, подхватив меня под локоть, двинулась к подъезжающему автобусу.

Возле ступеней школы топталась радостная возбужденная толпа. Человек тридцать взрослых тетенек и дяденек оживленно жестикулировали, подпрыгивали, визжали, гоготали — словом, вели себя сообразно моменту.

— Наши... — замирая от восторга, выдохнула Лидка. — Ей-богу, наши придурки...

В следующее мгновение толпа, заметив нас, развернулась и взвыла:

— Вельниченко... Медведева... Ура!

Нас обступили со всех сторон, вереща и теребя за руки, и еще минуту назад чужие лица вдруг снова стали родными и легко узнаваемыми. Когда первая волна восторгов и вопросов схлынула, мы наконец смогли как следует оглядеться. Вскоре я увидела нашу учительницу литературы Марию Андреевну, которая узнала меня моментально. Зато историк Михаил Семенович долго смотрел мне в лицо и хмурил брови.

— Кто это у нас? Неужели Любушка Медведева? Чем же ты занимаешься?

— Медицинский окончила, — снова улыбнулась я. — В поликлинике работаю.

Учителя в два голоса принялись мной восхищаться. Сияя круглым, словно луна, лицом, Мария Андреевна поинтересовалась:

— Семья-то есть, Любочка? Ты замужем?

— Да, — негромко отозвалась я, — замужем... За Олегом Платовым...

Повисла секундная пауза, потом улыбки дружно покинули счастливые учительские лица, словно растеклась акварель на дурно написанных портретах. Теперь они смотрели на меня с растерянностью, словно ждали, когда скажу, что пошутила. Я примерно догадывалась, какая мысль мучила педагогов: гордость школы и этот камыш из пруда? Невероятно... Первым очнулся историк:

— Правда? Вот и замечательно... А где же Олег?

— В командировке, — встряла вынырнувшая откуда-то из-за педагогических спин Лидка. — Пойдемте в класс, а то все замерзли!

Она ловко подцепила учителей под руки и резво потянула к дверям. Я кинула на подружку благодарный взгляд и направилась следом за толпой в школу.

Рассевшись в классе по своим местам, мы шумели и смеялись, вспоминая школьные годы. Потом мальчишки (бывшие, конечно) передвинули парты, соорудив большой общий стол. Девчонки (тоже, естественно, бывшие) шустро расставляли одноразовую посуду, вытаскивали из объемных сумок припасенные напитки и закуски.

Минут через десять после начала застолья дверь в класс приоткрылась. Мы дружно оглянулись, с любопытством вытягивая шеи. В проеме образовалась дородная дама со сложной прической и с норковым манто в руках. Заинтригованная общественность зашелестела, вполголоса бормоча возможные варианты.

— Киринкон... — вдруг задумчиво пробормотал кто-то. — Крынка, ты, что ли?

По лицу дамы разлилась довольная улыбка.

Класс, решивший непростую задачку, радостно зашумел. Узнать в представительной женщине с властным взором вечно сонную толстуху Ленку Киринкон было непросто.

— Леонова, с вашего позволения, —улыбнулась Ленка, усаживаясь на соседнюю скамью. — Уж лет пять как...

После появления Ленки на мою дражайшую подругу напала странная задумчивость. Несколько минут она сосредоточенно изучала портрет Чехова, потом, часто моргая, разглядывала потолок и наконец уставилась на меня в упор. Я уже начала синеть от любопытства, когда Лидка решительно выдохнула и поманила меня пальцем. Я придвинулась вплотную и подставила ухо.

-—Я знаю, что тебе нужно! — заявила она, делая выразительные глаза.

— Да ну? — не поверила я.

— Точно! — горячо зашептала Лидка. — Я раньше кое-что слышала, а сейчас вспомнила. Тебе надо поговорить с Крынкой...

— О чем? — растерялась я.

— О жизни!

Я терпеливо моргала Лидке в лицо, хорошо зная, что, пока она не сформулирует новую идею в уме, требовать вразумительных пояснений бесполезно. А она понесла околесицу:

— М-м-м... В общем, так... У Крынки муж — депутат, и... мне Степанова рассказывала... и сама она теперь работает где-то в управе. Не знаю, правда, кем... И, если я ничего не путаю, то Крынка сейчас курирует вопросы здравоохранения. Ну, там, аптеки...

Я не вытерпела: -

— Лидка, сформулируй мысль! Я рада за Крынку, но от меня-то ты что хочешь?

Она обреченно закрыла глаза и покачала головой:

— Ты, Любка, как была дурой, так и останешься! Ты кто? Врач? Так и будешь до пенсии за копейки горбатиться? А если, не дай бог, что? На какой хрен ты жить будешь? Медведева, — нетерпеливо шипела она мне на ухо, — не будь дурой, не упускай шанс! Поговори, может, она тебя пристроит куда-нибудь. Наверняка у нее полно связей.

— Неудобно, Лид... — затосковала я. — Столько лет не виделись...

— Убью... — завибрировала у меня под боком подруга. — Что за глупость! Ведь она твой школьный товарищ! Имей в виду — не подойдешь сама, это сделаю я...

Девчонки убирали со столов, готовясь к чаепитию, а Лидка, страшно сверкнув глазами, ловко подпихнула меня к Киринкон, с аппетитом дожевывающей бутерброд.

— Как поживаешь? — начала я издалека, присаживаясь рядом и испытывая сильнейшее желание удрать.

— Лучше всех! — расплылась Ленка.

Так, слово за слово, мы разговорились, и вскоре я совсем позабыла суровые Лидкины наставления. Однако Лидка оказалась права: Киринкон действительно была замужем за депутатом. Правда, такого благоговения перед этим фактом, как у Лидки, у Ленки я не заметила. Супруга она иначе как паразитом не называла и почтения к депутатскому званию не испытывала. Но все же любимая подруга оказалась права. Узнав, что я работаю в районной поликлинике, Ленка хмыкнула:

— Платят?

Я неопределенно пожала плечами. Мол, платить-то платят, но... Ленка оказалась дамой понятливой: она задумчиво кивнула, потом склонилась ко мне и шепнула:

— Слушай, Медведева... Я узнаю... Если смогу помочь — позвоню...

Засиделись мы в школе допоздна, поэтому, когда прощались с одноклассниками на ступеньках школы, на улице уже было — хоть глаз коли. К вечеру снова подморозило. Выйдя со школьного двора, мы сделали пару безуспешных попыток поймать такси. Лидка пыхтела и злилась, судорожно размахивая рукой, но мчащиеся мимо машины упорно нас не замечали.

— Да ладно, — вздохнула я, — пойдем на остановку.

Мы прошли через дворы и вышли к шоссе. На остановке толпилось много народу. Лидка заныла:

— Я уже ног не чую... Теперь точно не сядешь... Глянь, народу сколько... А я весь день на каблуках...

Я ей сочувствовала, но помочь не могла. Автобуса не было, а пролетающие мимо автомобили продолжали нас игнорировать. Лидка вылезла на бордюрный камень, высматривая подходящую машину. Наконец, ослепительно блеснув фарами, замигала поворотником белая «девятка». Толпа глухо зароптала: вслед за «девяткой» показался автобус. Глядя на лихо тормозящие «Жигули», я шагнула поближе к подруге: стена тел за спиной смыкалась, и меня вполне могли занести в автобус безо всякого моего на то согласия. В следующую секунду я почувствовала между лопаток чью-то ладонь. Я вздрогнула и... полетела... Сумасшедший вой тормозов, визг и летящие комья грязи в единый миг смешались в один кромешный клубок...

— Задавили! — глухо взвыл кто-то, разом перекрывая встревоженный гомон толпы. — Женщину задавили...

— Любка! Любка! Господи боже мой, да что ж такое?! — это кричала Лидка.

А я лежала на шоссе, раскинувшись, словно морская звезда на пляже. Вокруг толпился возбужденный народ, немилосердно топоча по мерзлой грязной каше, отчего тучи ледяных брызг летели мне в лицо. Справа нависла какая-то черная громада. Я чуть повернула голову и с ужасом поняла, что это забрызганный грязью бампер машины. Я задергалась, пытаясь встать, и обнаружила, что правая рука не желает слушаться вовсе.

— Да разойдитесь же! Разойдитесь! — снова услышала я истеричный Лидкин голос, переходящий в визг.

Энергично распихивая толпу, ко мне продиралась подружка. -

— Любка! — Лидка рухнула передо мной на колени. — Что с тобой? .

— Ничего вроде, — жалобно запищала я, — только вот рука...

К счастью, все обошлось. Но если бы «девятка» проехала вперед еще полметра, повод для переживаний был бы самый настоящий, поскольку под передним колесом все же оказалась моя сумка, ручки которой я сжимала намертво. Когда суета немного утихла, зеленый от ужаса водитель «Жигулей» перестал трястись и заикаться.

— Сдай назад... — сказала ему Лидка, сообразив, что вытащить руку из ремешка я не могу.

Водитель судорожно закивал, нервно бормоча:

— Девочки... девочки... я вас отвезу, куда скажете...

Он довольно долго не трогался с места, как видно, боясь в спешке перепутать передачу.

— Холодно... черт... — начала я сквозь зубы, потому что почувствовала, как куртка на спине медленно, но верно промокает.

Тут машина откатила назад, и я подтянула к себе бесформенный кожаный блин с ручками. Это было глупо, но, глядя на него, мы с Лидкой рассмеялись.

— А! — послышалось из толпы. — Да они пьяные!

Общественность разочарованно вздохнула и торопливо полезла в автобус. Лидка поставила меня на ноги, как смогла, отряхнула и открыла дверцу «Жигулей».

— Поехали! — скомандовала она все еще трясущемуся водителю и назвала свой адрес.

Обернув полотенцем мокрые волосы, я вышла из ванной и прошлепала на кухню. Лидка возилась возле плиты, на которой что-то аппетитно шкварчало. Я поплотнее запахнула халат и, сев к столу, взяла чашку горячего чая.

— Ну, ты и дала... — усмехнулась подруга, оглядываясь. — Как ты свалилась, до сих пор не пойму...

Разглядывая циферблат висящих на противоположной стене часов, я шумно отхлебывала из чашки и помалкивала.

— Может, голова закружилась? — не унималась Лидка, которой явно не нравилась моя задумчивость. — Как голова-то? Может, тебе не надо было пить шампанское?

— Может, — кивнула я.

Пару минут Лидка молча грохотала сковородками, а я продолжала глазеть на циферблат. Подруга расставила тарелки, вытащила из холодильника зелень, но потом бросила ее на стол и уселась напротив.

— Любочка... — ободряюще погладила она меня по плечу, — ну, что с тобой? Слушай, а может, ты поскользнулась? Там ведь лед был.

— Нет, — покачала я головой. — Я специально надела ботинки, чтоб не скользить. — Я умолкла, решая, стоит ли говорить Лидке про чью-то идиотскую выходку, которая вполне могла стоить мне жизни, не успей водитель «Жигулей» среагировать так быстро. — Видишь ли... меня кто-то толкнул в спину.

— В каком смысле «толкнул»? В смысле столкнул, когда подъезжал автобус?

— В смысле толкнул рукой, когда подъезжали «Жигули».

— Не понимаю...

Я вяло пожала плечами.

— Я тоже...

Лидка смотрела на меня какое-то время, словно ожидала, что с минуты на минуту появится вразумительное объяснение. Но я ей помочь не могла. Я чувствовала себя несчастной и разбитой и к общению особо не стремилась,Лидка поморгала немного, потом все-таки не вытерпела:

— Послушай, Любаша... Я, конечно, не хотела бы быть навязчивой, но... Объясни еще раз: что значит «толкнул»?

Со вздохом разведя руками, я пояснила:

— Не буду настаивать, что кто-то сделал это со злым умыслом. Подъезжал долгожданный автобус, люди заволновались. А тут «чайник» на остановку прет... В сердцах человек и не на такое способен. Но меня столкнули на дорогу намеренно. Рукой, между лопаток...

Прикрыв ладошкой рот, Лидка долго качала головой, удрученно бормоча:

— Господи, что за люди? Как же так можно?

Ночевать я, естественно, осталась у подруги. Олег был

в командировке, и возвращаться домой особого смысла не имело. С утра пораньше мы с ней затеяли пироги и провозились полдня, так что к себе домой я попала ближе к вечеру. Отперев замок, я, к безмерному своему удивлению обнаружила, что входная дверь закрыта изнутри на цепочку. Я позвонила. Дверь дрогнула, и в образовавшейся щели мелькнули глаза Олега.

Я растерянно протянула:

— Олежек... ты дома?

Не торопясь открывать, супруг хмыкнул:

— Я-то дома! А ты где .всю ночь шлялась?

Я заторопилась:

— У Лиды. Понимаешь, вчера...

— Ну да, — отозвался супруг, немного приоткрыл дверь, сочтя, что разделявшая нас щель недостаточно широка, чтобы.излить на меня весь сарказм, зазвучавший в его голосе. — У Вельниченко! Конечно! Как я сразу не понял?

Толкнув дверь, я попросила:

— Впусти меня, пожалуйста! Не обязательно всем соседям...

Но Олег, вцепившись в дверь, заорал:

— Шалава! Вали к тому, с кем ночь провела! — после чего подробно припомнил чуть ли не всех мало-мальски знакомых мне представителей мужского пола. — И чтоб духу твоего здесь больше не было!

Сделав пару шагов назад, я устало привалилась к стенке, со странной отрешенностью слушая красноречивое выступление любимого.

«Как странно, — думала я, потихоньку сползая на корточки, потому что ноги устали, а в груди появилась противная тянущая дурнота. — Почему сейчас все это не кажется таким обидным? Раньше я бы с ума сходила, умоляла его выслушать меня. Почему я даже не волнуюсь? Видно, здорово мне по голове дали... Интересно, а можно выколотить... любовь?» Последняя мысль меня Сразила. Безмерно удивляясь неизвестно откуда выплывшей крамоле, я вновь подняла глаза на Олега, но тут боковым зрением отметила, как приоткрылась соседская дверь.

— Здравствуй, Люба! — На лестничную клетку выглянула соседка Марина и, удивленно выгнув брови, спросила: — Это кто там? Олег?

Я кивнула, и соседка понимающе поджала губы. Поразмышляв пару секунд, она поманила меня к себе:

— Заходи, я пирогов напекла...

По известной причине я на пироги уже смотреть не могла. Так же как и уйти от двери собственной квартиры, из-за которой супруг с необычайным воодушевлением приписывал мне порочащие связи со всеми фонарями в округе. Догадывалась об этом и Маринка, хорошо изучившая мой характер. Вернее, его отсутствие.

— Заходи, — с нажимом повторила она. — Я одна, Валерка еще на работе. Поболтаем...

— Спасибо, — вдруг отозвалась я, поднялась с корточек и направилась к ее двери.

Олег на секунду умолк, как видно, не в силах поверить своим глазам. Но я и в самом деле исчезла из супружеского поля зрения, и он взревел:

— Люба!

Позабыв о накинутой дверной цепочке, Олег сгоряча рванул дверь. Но пока он совладал с препятствием, драгоценные секунды были потеряны, и я уже оказалась в Маринкиной квартире. Похоже, мое необычное поведение как громом поразило любимого. Наконец он выскочил на площадку и принялся названивать в соседскую дверь.

— Кто там? — поинтересовалась Маринка голосом, полным плохо скрываемого злорадства.

— Олег, — отрывисто бросил мой муж. — Позови Любу!

— Она занята, — сообщила Марина. — Мы чай пьем. Напьется, тогда и придет!

— Напьется? — завопил Олег дурным голосом. — Я вам покажу «напьется»!

И он принялся колошматить в дверь ногами. Я ринулась было открывать, но Маринка поймала меня в охапку.

— И не вздумай! Пусть колотит, дверь железная. Ты пришла ко мне — и правильно сделала. Что ты все перед ним пляшешь? Пусть теперь он попрыгает.

И без дальнейших разговоров потащила меня на кухню.

Я просидела у Маринки часа полтора. Первые полчаса Олег еще бился в дверь, звонил, но потом все стихло. Против обыкновения я не нервничала и не плакала.

Маринка смотрела на меня одобрительно и изо всех сил пыталась развлечь разговором.

— Как здоровье? На работу еще не собралась?

— Собралась... — улыбнулась я. — Дома-то скучно! А у Валеры как дела?

Валера работал в прокуратуре и, как выражалась его любящая супруга, иногда заходил домой в гости. Профессия у него по нынешним временам опасная, и Маринка всегда волновалась, если он не возвращался слишком долго.

— Все также... — печально вздохнула она. — Носится, как сохатый, только копыта стучат! И все эти трупы, взятки, бандиты... ночь-полночь...

Но он вскоре появился. Увидев мужа в добром здравии, Маринка радостно засуетилась возле плиты. Здороваясь со мной, Валера улыбался, однако было видно, что он здорово устал. Я поблагодарила гостеприимных хозяев и направилась к выходу. Маринка, отпирая дверь, посоветовала:

— Если опять не впустит — позвони к Кольке, он вашу цепочку одним махом ликвидирует!

Соседка волновалась напрасно: никаких проблем не возникло, поскольку Олег отсутствовал. Я переоделась, вымыла оставленную мужем грязную посуду и устроилась перед телевизором. Но сосредоточиться на том, что происходило на экране, не получалось — в голове теснились вопросы, ответов на которые не было, да и скорее всего не могло быть вовсе.

Часы показывали двадцать три сорок, когда зазвонил телефон. Я уже собиралась ложиться в постель, поэтому укоризненно покачала головой. Лидкина привычка звонить в столь поздний час меня раздражала. Мы обсуждали эту проблему неоднократно, каждый раз подруга каялась и клялась вновь не совершать ничего подобного. И все повторялось заново.

— Слушаю! — сердито сказала я и нахмурилась, хотя видеть меня Лидка, конечно, не могла.

— Любовь Петровна? — тихо протянул кто-то на том конце провода, и я вдруг с ног до головы покрылась мурашками.

Голос звучал необычно. В нем слышалось какое-то странное тоскливое дребезжание — казалось, говорящий находился в металлической бочке. Я даже не смогла понять, кому он принадлежит — мужчине или женщине.

— Любовь Петровна, почему вы молчите?

А я судорожно облизывала враз пересохшие губы, сама удивляясь своему невесть откуда взявшемуся страху.

— Ответь... Чего ты боишься?

— Кто это? — собравшись с духом, отозвалась я.

Вышло тоненько и пискляво. Вероятно, поэтому неизвестный рассмеялся, и в трубке глухо зазвенело, словно на покатый шифер крыши бросили горсть монет.

— Как ты себя чувствуешь? — прозвучал очередной вопрос. Рассказывать о себе звонивший не торопился. — На скользкой дороге следует вести себя более осмотрительно. Столько всего может случиться...

— Кто вы? — взвизгнула я, когда до меня дошел смысл сказанного. Человек явно намекал на вчерашнее происшествие. — Я сейчас позову мужа...

А он снова рассмеялся:

— Твоего мужа нет дома. Обманывать — нехорошо... Ты разве не знала?

Руки у меня затряслись, и я буквально рухнула на стоящий рядом стул. Испуганно оглядывая входную дверь, едва слышно пролепетала:

— Что вы хотите?

Мой собеседник вроде бы удивился:

— Узнать, как твое здоровье.

— Нормально... Но зачем? — встрепенулась я, но он уже дал отбой.

- Положив трубку на рычаг, я поглядела в зеркало. Мое отражение глядело на меня в полнейшей растерянности.

Весна взялась за город с энтузиазмом алкоголика, решившего после тяжелого похмельного утра «завязать» раз и навсегда. Хрустящий иней ночных заморозков в одночасье сменила бойко вылезшая из земли зеленая травка, радуя истосковавшихся за зиму горожан ярким цветом. Из лопнувших почек осторожно выглянули острые кончики листочков. Город оживал и менялся на глазах.

Вероятно, по той же самой причине изменился и мой супруг, появившийся на пороге квартиры в понедельник утром. От недавнего гнева не осталось и следа. Глянув на меня, он отвел глаза в сторону и буркнул:

— Ладно... Я тут погорячился, конечно...

И поцеловал меня. Я не стала ворошить прошлое, и мы мирно уселись завтракать. Выяснилось, что в контору сегодня Олег не пойдет, а работать будет дома.

— Как голова? — поинтересовался он, подливая себе горячий кофе.

— Не болит, — улыбнулась я. — Хочу в магазин сходить...

Олег кивнул и взял с подоконника журнал. Пока я прибиралась на кухне, он читал у окна, потом перебрался в комнату и устроился за столом.

— Не хочешь прогуляться? — одеваясь, заглянула я в комнату. — Погода шикарная.

— Не могу, мне до завтра все это, — он хлопнул ладонью по пухлой папке, — разобрать надо. А тут такая чертова каша! .

— Сложное дело? — посочувствовала я.

— Бином Ньютона! — закивал любимый и отвернулся.

«Что ж, — подумала я, — с биномом Ньютона я ему не помощник». И пошла на улицу.

Заглянув в универсам, я накупила продуктов и потихонечку побрела в сторону дома. На улице быстро теплело, солнышко старалось вовсю. Я притормозила возле скамейки и расстегнула куртку. Потом направилась к пешеходному переходу. Осталось только пересечь дорогу и пройти через двор.

Стоя в ожидании зеленого света перед полустертой «зеброй», я расслабленно щурилась на броский рекламный плакат на противоположной стороне дороги. Солнце слепило глаза, и я жалела, что не догадалась надеть солнечные очки. Вокруг оживленно переговаривались люди, в нетерпении оглядывая нескончаемый поток автомобилей. Неожиданно кто-то меня толкнул. Я испуганно оглянулась. Позади, поправляя шапочку маленькому мальчику, топталась пожилая дама. Решив отстраниться, я шагнула к бордюрному камню. Светофор переключился на желтый... Вдруг слева, повинуясь выжатой педали газа, дико взревел двигатель. И в следующее мгновение на «зебру» страшной железной птицей вылетела черная «Волга». Визг покрышек заглушил испуганные крики бросившейся врассыпную толпы. Не тормозя, машина впрыгнула правыми колесами на тротуар, и в немом ужасе я увидела перед собой оскаленную серебряную пасть радиатора. Но тут... крепкие руки, ухватив меня за шиворот, рванули назад так, что я едва не выскочила из куртки. Тускло сверкнув тонированными стеклами, мимо мелькнула выруливающая на дорогу «Волга». Рядом со мной, крича, барахтались упавшие. В метре справа выла от боли угодившая под колесо молодая женщина. А я лежала на спине, раскинув руки в стороны, и смотрела в прозрачное до звона весеннее небо.

— И что сказали? — хмуро косясь на сидящего рядом Олега, спросила Лидка.

— Сказали, что «Волгу» нашли. Без водителя, конечно. И еще сказали, что она в угоне неделю. — Я вздохнула. — Честно сказать, я плоховато въезжала в то, что инспектор говорил. Кажется, у женщины перелом обеих ног. А у старичка инфаркт.

— И что теперь?

— Не знаю. Говорят, будут искать.

— Водителя?

— Ну да. В машине остались две пустые бутылки из-под водки. Считают, что водитель был сильно пьян.

Лидка усмехнулась. Олег заботливо поправил мне плед:

— Люба, тебе надо поспать. И ни на какую работу завтра ты не пойдешь!

Они тихо удалились, а я пристроила вторую подушку себе на голову и закрыла глаза.

«Еще один такой поход на улицу, — отчего-то испытывая весьма странный приступ юмора, подумала я, — и,как минимум, инвалидная коляска мне обеспечена!» На мой взгляд, повод для подобного оптимизма был.

Меня разбудил телефонный звонок. Скинув плед, я резко села. Взгляд упал на часы: двадцать три двадцать девять.

«Где же Олег? — вдруг испугалась я. — Он должен снять трубку...» -

Я выглянула в коридор, прошла на кухню. В квартире никого не было. А телефон все звонил и звонил, словно издевался над моими страхами.

— Черт! — в отчаянии воскликнула я, содрогаясь от одной только мысли, что сейчас снова услышу отвратительный металлический голос. Взяла трубку, выдохнула в нее: — Алло! — В ответ насмешливо хмыкнула женщина.

— Медведева, спишь, что ли?

— Крынка?! — Я так обрадовалась, что едва не засмеялась. — Привет!

— Привет, привет... Извини, если разбудила.

— Я не спала. Как дела?

—Как всегда. Опять поцапалась со своим паразитом... Носится с депутатским значком, как дурак с писаной торбой, прости господи!

Крынка еще долго пробирала мужа, я честно крепилась, но все-таки не выдержала и рассмеялась.

— Вот-вот! — подтвердила Ленка. — Смех, да и только! Слушай, помнишь, мы с тобой о работе говорили?

— Конечно, помню.

— Так вот... Я поговорила кое с кем... Знаешь медицинский центр «Медирон»?

— На Макулинской? — не поверила я своим ушам.

О «Медироне» знал даже самый дремучий санитар в городе. Правда, большей частью информация о центре представляла собой нечто среднее между слухами и догадками. Дисциплина там была жесткая, и кадры подбирались самой высокой квалификации. Располагался «Медирон» в зеленой зоне, территорию имел огромную и весьма заботливо охраняемую. Центр предоставлял услуги в самых разных областях, и его оборудование отвечало последнему слову медицинской техники. Но определенная доля таинственности, окутывающая его работу, позволяла некоторым злым языкам утверждать, что в «Медироне» имеются закрытые лаборатории, где занимаются проблемами клонирования и еще бог знает чем. Подобные версии очень любили обсуждать наши медсестры во время чаепития. Услуги центра были платными, цены весьма высокими, и зарплата у медперсонала гораздо выше, чем наша. Поэтому устроиться на работу в «Медирон» мечтал у нас каждый.

— Им кардиолог нужен, я тебя и рекомендовала. Ты девка умная, исполнительная, тихая. Операции там делают — закачаешься! Все на мировом уровне. Так что записывай... — Она продиктовала имя и номер телефона. — Скажешь, что ты от Леоновой Елены Михайловны!

Крынкин голос потонул в глухом звоне. Было похоже, что в Ленкиной комнате колотят стекла. Однако она спокойно, но весьма язвительно усмехнулась:

— Явился... Названивает... Опять ключи забыл! Ну, ладно, Любка, я потом перезвоню.

Ленка дала отбой. Я положила трубку и села, разглаживая на коленях бумажку.

— Исмаилян Акоп Ашотович, заместитель"главного врача. Интересно...

Вновь грянул телефонный звонок. Видно, Крынка уже успела разобраться со своим народным избранником.

— Слушаю? — улыбнулась я, схватив трубку и ожидая очередного рассказа о похождениях депутата.

— Любовь Петровна? Кажется, это бесполезно^ занятие — интересоваться вашим самочувствием? — Человек насмешливо хихикнул. — Пока гром не грянет...

Я услышала его противный голос, и моя рука, державшая трубку,затряслась.

— Что вам от меня нужно? Оставьте меня в покое!

Бросив трубку на рычаг, я попятилась к двери, с ненавистью глядя на телефонный аппарат. Сейчас он внушал мне чувство, близкое к ужасу.

— Так и до психушки недалеко, — жалобно всхлипнула я, вытирая выступивший на лбу пот. — Господи какой еще гром? Что 'это значит? И когда этот кошмар закончится?

Но кошмар заканчиваться и не думал: над головой вдруг грянул дверной звонок.

Я подпрыгнула и, с испугу вскрикнув, рванула в комнату...

Хлопнула входная дверь, Олег ласково поинтересовался:

— Люба, ты проснулась? Это ты кричала?

Мерцая глазами, я тряслась в кресле возле окна.

— Любочка... — в голосе мужа послышалось изумление, — что с тобой?

— Кто-то звонил...

— Звонил? В дверь?

Я отрицательно мотнула головой.

— И что? — продолжал расспрашивать супруг.

— Мне стало страшно.

— Почему?

Я поежилась и отвела взгляд в сторону.

— Не знаю. А где ты был?

— У Кольки, инструменты ему вернул. А потом мы с ним немножко поболтали. Я ведь думал, ты спишь.

Он сел на подлокотник и обнял меня за плечи. Легкий сквознячок донес до моего носа запах свежевыпитой водки. Ах, Ферапонтов... Я прижалась к Олегу щекой, вздохнула:

— Зачем же звонил, если думал, что я сплю?

— Так я через дверь твой голос услышал.

Немного помолчав, я кивнула:

— Ясно...

Надев свой самый приличный деловой, костюм, я критически оглядела себя в зеркале. Однако, вопреки ожиданиям, осмотр удовлетворил. Болезненная бледность и синяки под глазами исчезли, вынужденное безделье пошло мне на пользу. Вчера вечером я позвонила по телефону, данному Крынкой, и договорилась о встрече с человеком, носящим имя Акоп Ашотович.

Возле подъезда я столкнулась с печальным соседом слева. На лице Николая Ферапонтова явно читались следы терзаний, как душевных, так и телесных.

— Как самочувствие, Коля? — поинтересовалась я.

Ведь я все-таки врач...

Встретиться со мной глазами у него не хватило совести.

— Спасибо... Ничего... Вот, витамины пью...

Я кивнула и, словно невзначай, поинтересовалась:

— Коля, тебе Олег инструменты вернул? А то он все забывает...

— Вернул, вернул... — живо подтвердил сосед и наконец глянул мне в лицо. В глазах плескался коктейль из тоски и надежды, словно Коля ждал, не смогу ли я каким-нибудь незатейливым заклинанием снять с него похмельный синдром. — Как раз вчера вечером. Мы с ним малость поговорили... о том о сем...

Но заклинание я запамятовала.

— А Олег от тебя по телефону звонил?

— Ага, — с безнадежностью кивнул страдающий сосед. — Звонил... Сказал, что вы спите, боялся разбудить.

Пока я оценивала услышанное, Коля вздыхал и стыдливо ежил могучие плечи. Прервать разговор и объяснить недогадливой соседке, что ему давно пора идти поправлять здоровье, он не решался. Поняв, в чем дело, я попрощалась.

За десять минут до полудня я подошла к служебной проходной «Медирона». Огромную территорию центра аккуратно опоясывал добротный решетчатый забор с пиками наверху. Завидев у пропускной вертушки двух дюжих охранников, я мысленно согласилась с теми, кому мерещились секретные комнаты и закрытые лаборатории.

— Платова Любовь Петровна, — немного заискивающе моргнула я в лицо охранника, солидно восседающего за пластиковой стойкой. — Мне назначено на двенадцать.

Охранник окинул меня подозрительным взглядом:

— Ваши документы, пожалуйста...

Я с готовностью сунула ему паспорт и заулыбалась, испугавшись, что после всех перенесенных несчастий могу здорово отличаться от фотографии на документе.

— Ваш пропуск... — объявил наконец страж порядка, возвращая паспорт с вложенной в него карточкой. — Пройдите сюда и ждите.

На проходной имелась комната ожидания. Как выяснилось, посторонние — а именно в таком качестве я сейчас пребывала — самостоятельно пройти на территорию не могли. Из-за отсутствия во дворе растительности из окон комнаты, как на ладони, виднелись аккуратные белые корпуса. От проходной вела дорога к трем центральным корпусам, соединенным между собой переходами на высоте второго этажа и образующим необычный архитектурный треугольник. В корпусах треугольника насчитывалось по семь этажей. Немного правее стояли два одинаковых здания по пять этажей, а чуть дальше к ограде тянулось длинное трехэтажное. С интересом поглядывая в окошко, я не заметила, как в комнате оказалась высокая сухопарая женщина в белом халате, с колючими серыми глазами и весьма неприятным голосом.

— Платова Любовь Петровна?

Услышав свое имя, я оглянулась и торопливо кивнула. Колючая женщина внушала робость. Я протянула ей пластиковую карточку, выданную охранником, но женщина проколола меня серыми иголками и бросила:

— Оставьте пропуск для выхода. Пойдемте...

«Вот оно как! —помимо воли хрюкнула я. — Войти-то сюда не фокус...»

Через несколько минут, пройдя по хрумкающей гравийной дорожке, мы добрались до центральных корпусов, пронумерованных цифрами «1», «2», «3». На первом над широкой стеклянной дверью висела скромная синяя вывеска — «Медирон».

Внутреннее убранство корпуса производило самое приятное впечатление. Именно таким и должно быть медицинское учреждение: чистым, светлым и тихим. Сдав в гардероб верхнюю одежду, я получила чистые бахилы и, поспешно натянув их на туфли, заторопилась за колючей женщиной, уже поглядывающей на меня в нетерпении.

Вскоре я совершенно потеряла ориентацию в лабиринте этажей и переходов. Лифт моя спутница почему-то проигнорировала и, не произнося ни единого слова, быстро семенила по лестницам и коридорам. Я цепко висела у нее на хвосте, здорово боясь отстать и окончательно потеряться, поэтому, когда она вдруг остановилась, едва не ткнулась носом ей в спину. Женщина окинула меня недовольным взглядом и развернулась к двери с лаконичной черной табличкой: «Заместитель главного врача Исмаилян Акоп Ашотович». Постучав и услышав задумчивое «Да...», она открыла дверь и объявила:

— Акоп Ашотович, Платова...

Глянув через плечо женщины в кабинет, за огромным письменным столом я увидела полного краснощекого мужчину средних лет. Ни дать ни взять — плюшевый мишка с черными глазами-бусинками...

Хозяин кабинета на мгновение задумался и дал отмашку:

— Прошу!

Я вошла, поздоровалась, меж тем дверь за моей спиной тихо закрылась, и мы остались вдвоем.

— Очень, очень приятно! — Лицо плюшевого мишки озарилось улыбкой, и он жестом предложил мне присесть. Затем вдруг представился: — Акоп Ашотович!

— Любовь Петровна... — застенчиво начала представляться и я, но он торопливо перебил:

— Знаю, знаю, в курсе! С Шушаной Беркоевной, я вижу, вы уже познакомились. Так, значит, хотите у нас работать?

Мне ничего не оставалось, как кивнуть, хотя я прекрасно понимала, что одного моего желания для этого мало. Понимал это и Акоп Ашотович, поэтому следующие полчаса мы обстоятельно обсуждали мои профессиональные познания. У меня сложилось впечатление, что услышанным он остался доволен. Но, как вскоре выяснилось, его выводы после нынешнего собеседования не были истиной в последней инстанции.

— Ну что ж... — покивал головой Акоп Ашотович. — Приходите завтра к трем часам, пропуск будет заказан. Лично я больших проблем не вижу, но у нас здесь свои порядки, и, должен вас предупредить, весьма строгие, так что...

Он развел руками и улыбнулся, красноречиво демонстрируя, что беседа на сегодня окончена.

Мы распрощались, и я снова оказалась в длинном безлюдном коридоре, абсолютно не представляя, в какую сторону идти. Я повертела головой в слабой надежде отыскать колючую даму, но вокруг было пусто и тихо, как в танке. Интуитивно дернувшись сначала обратно к двери замглавврача, я вовремя себя остановила. Пожалуй, не стоит давать повод думать, что я слабонервная истеричка, не способная найти выход в самой пустяковой ситуации. В прямом и переносном смысле.

Лифт! Светлая мысль озарила голову, я взбодрилась и двинулась вдоль коридора в поисках заветной кнопки. Поиски увенчались успехом, и вскоре я уже стояла в сверкающем металлической чистотой просторном чуде заграничной техники. Однако панель с кнопками заставила задуматься. Несмотря на то, что этажей в корпусе — сама видела! — семь, кнопок тут имелось одиннадцать. И возле каждой горела желтая панелька с надписью.

— Бис... — прочитала я и задумалась. — Уровень А, уровень В...

Захотелось нажать кнопку с манящей надписью «Диспетчер», но я снова преодолела мимолетную слабость и ткнула в кнопку «Спуск». Лифт не реагировал, двери остались открытыми. Я немного подождала и опробовала «Подъем». Результат был прежним и, относительно моих намерений, отрицательным.

Выглянув из лифта в коридор, я глубоко вздохнула и опять вернулась к проклятой панели, пробуя наугад все кнопки. Они мягко пружинили в своих гнездах, издевательски пялясь мне в лицо сверкающими кругляшками.

— И кто только такую глупость выдумал? — разозлилась я, с сердцем тюкнув по кнопке «Бис». Ничего не произошло, я заскулила и снова ткнула в «Спуск». — Козлы!

«Бис» замигала красным, и двери мягко закрылись. Кабина лифта едва заметно дрогнула и поплыла... вверх.

Двери открылись, и я снова увидела перед собой длинный коридор. Тот же, по которому я шла, или другой? Пока я размышляла, стоит ли выходить, двери плавно закрылись, и лифт поехал вниз.

— Хитро, — с издевкой хмыкнула я, — через Житомир на Пензу...

Когда двери лифта в Очередной раз распахнулись, я уже смотрела на окружающее скептически и выходить наружу не собиралась.

«Буду ездить, пока не увижу гардероб!» — решила я, однако представший взору очередной пейзаж заинтриговал. Это был небольшой холл, окрашенный весьма необычно: казалось, серая краска переливается и движется, словно живая. Я шагнула вперед, а лифт за спиной вдруг громко дзынькнул. Оглянувшись, успела увидеть, как горящая на панели зеленая цифра мигнула, превратившись в «ноль кг», двери чмокнули у меня перед носом, и лифт уехал наверх.

«Дурдом!» — испуганно подумала я и огляделась.

Помещение, в котором я оказалась, было, вероятнее всего, подвальным, но не менее аккуратным и чистым, чем весь центр. От небольшого квадратного холла в обе стороны тянулся ровный гулкий коридор шириной в пару метров, а вмонтированные в потолок плоские круглые светильники светили желто и тускло, создавая довольно неприятную атмосферу. Ни влево, ни вправо конца коридора видно не было. Создавалось впечатление, что он плавно закругляется и уходит куда-то в бесконечность. Мне стало не по себе. Но, уже решив вернуться в лифт, я все-таки не удержалась — подошла поближе к стене и потрогала странную краску. Казалось, она должна была испачкать пальцы, но ничего подобного не произошло. Движение на стене являлось полнейшей иллюзией, происходившей, вероятно, из-за недостаточной освещенности.

Я хмыкнула и повернулась к лифту. К моему величайшему изумлению, какого-либо приспособления для его вызова обнаружить не удалось. Кроме того, серые двери лифта полностью сливались со стеной коридора, отчего я их сразу и не увидела.

— Но он здесь был! сердито сказала я, подразумевая коварно исчезнувший плод технической мысли и шаря руками по стене в его поисках. — На чем-то я сюда спустилась?

Голос глухо бухнул под высоким серым потолком, завибрировал и растворился в таинственном переливающемся пространстве. Я судорожно сглотнула и умолкла. Разговаривать вслух больше не хотелось. Контуры лифта определились, а кнопка так и не нашлась.

Делать, однако, было нечего, на помощь звать тоже некого, я немного подумала и осторожно двинулась влево. Эхо шагов отражалось и от потолка, и от пола, отчего казалось, что вместе со мной марширует целая, пехотная колонна. Это акустическое обстоятельство стоило мне немалых нервов, пока я с ним не освоилась. Вскоре по обеим сторонам коридора я обнаружила запертые двери. Благодаря своей специфической окраске они были едва заметны, так что, вполне возможно, я уже пропустила не одну. Коридор и в самом деле незаметно плавно закруглялся, поэтому неприметные таблички с номерами кабинетов и замки для пластиковых карт отбрасывали на стену темные блики. «Двадцать три...» — читалось по левую сторону коридора. На двери справа красовались тонкие темно-серые цифры: один-три-семь.

Гулкая тишина подвала начинала давить на мою растревоженную психику, производя гнетущее впечатление. Я прибавила шагу и, наткнувшись еще на несколько две-рей-хамелеонов, убедилась, что по левую сторону цифры меняются по возрастающей, а по правой — наоборот. Но самое неожиданное открытие ждало меня дальше, возле широких двойных дверей, явно отличающихся от всех предыдущих. «Морг» — значилось на широкой металлической табличке. Я уставилась на нее во все глаза, чувствуя, как по телу резвым кавалерийским галопом рванули холодные мурашки. Прижавшись к противоположной стенке, я бочком засеменила дальше, не в силах повернуться к моргу спиной. На мое счастье, впереди показалась стеклянная дверь с обычной металлической ручкой и надписью «Лестница № 11». Над дверью висела миниатюрная видеокамера. Не теряя времени даром, я вцепилась в ручку и очутилась на лестнице, круто ведущей вверх...

— Вы кто? — Изумление, написанное на лицах трех крепких парней в синей форме охранников «Медирона», мгновенно остудило мою горячую, радость от встречи с живыми человеческими существами. — Вы... откуда?

Я растерянно моргнула и чистосердечно призналась:

— Оттуда... — указав на дверь, из которой только что появилась.

Это была чистая правда, крутая лестница номер одиннадцать, ведущая вверх из подвала, заканчивалась именно данной дверью. Я стояла посередине небольшой чистой комнатки, в которой одну из стен занимали светящиеся экраны мониторов. Не надо было обладать большой фантазией, чтобы сообразить, что на них транслируется то, что видят видеокамеры внутреннего наблюдения. Бросив мимолетный взгляд на один из экранов, я с душевной грустью опознала холл первого этажа и до сих пор недосягаемый гардероб.

Охранники быстро переглянулись. Один из них поднялся, обошел, подозрительно поглядывая, вокруг меня и выглянул за указанную дверь.

— Скворцов! — сурово обратился он к молодому рыжеволосому парню, рассматривающему меня словно ископаемую реликвию. — Дверь не заперта!

— Да! — с пионерской готовностью подтвердил упомянутый Скворцов. — Она открыта!

Некоторый излишний официоз в этом потрясающем глубиной мысли диалоге меня не обманул. Несмотря на то, что чувствовала я себя сейчас глупее некуда, однако смогла заметить, как третий охранник торопливо сгребает со стола в ящик игральные карты. Вероятнее всего, доблестная охрана элементарно прошляпила мои отчаянные блуждания в полумраке подвала, поскольку дулась в «очко», откровенно манкируя служебными обязанностями.

— Как вы туда попали? — грозно хмурясь, спросил охранник. — Попрошу ваши документы...

Решив не рисковать родным паспортом, я сунула ему в руки пластиковый пропуск и,чтобы он особо не выпендривался, доброжелательно поинтересовалась:

— Ну и кто выиграл?

Охрана дружно закашлялась и окаменела лицом.

Рыжий Скворцов и третий охранник демонстративно отвернулись к мониторам, игнорируя глупый вопрос.

— Платова Любовь Петровна? — разве что не попробовав пропуск на зуб, тоном следователя при исполнении уточнил первый охранник. — Так это вас Циш ищет?

— Что ищет? — не поняла я.

— Циш... Шушана Беркоевна, главная медсестра. Вынужден вас задержать... до выяснения! Присядьте!

И охранник принялся названивать по телефону. Смысл его доклада сводился к то^у, что разыскиваемый преступник задержан, причем в результате небольшой, но очень опасной операции.

Прошло минут пять. В комнате раздался зуммер. Скворцов живо потянулся к кнопке на панели, дальняя дверь открылась, и на пороге появилась колючая медсестра Шушана Беркоевна. Охрана дружно вскочила на ноги, но та их даже не заметила. Она смотрела на меня.

— Платова! Почему вы ушли самостоятельно?

Поставленный таким образом вопрос меня развеселил. Что, разве не все посетители после собеседования могут самостоятельно передвигаться?

— А как я должна была уйти?

— Вы должны были дождаться меня!

— Извините, — сказала я, вставая, — не знала. Надо было предупреждать!

Шушана Беркоевна сердито сверкнула глазами:

— На будущее имейте в виду: посторонним самостоятельные передвижения по' центру запрещены! Это не базар, а медицинское учреждение...

— А я подумала — военный полигон, — не утерпела я, выходя вслед за Шушаной Беркоевной.

Она зашипела, но промолчала.

Когда я оказалась дома, шел уже пятый час. Я устала, проголодалась и меньше всего сейчас была склонна к болтовне. Но меня, словно притаившийся в кустах тигр, поджидал телефон. Дождавшись, когда я устало рухну на табурет, жадно поглядывая в сторону закипающего чайника, он зазвонил разливисто и с чувством. Помучившись несколько мгновений сомнениями, я подняла трубку.

— Привет! — заверещала она Лидкиным голосом. — Рассказывай!

Рассказ вышел гораздо короче, чем мои блуждания, но на подругу произвел сильное впечатление.

— Никогда бы не подумала! Отчего же такая секретность?

— Если бы знать! — воскликнула я. — Они же принимают пациентов, только плати.

— Ну, у них есть и льготные категории. Кажется,.ветераны... И еще они по договорам с вузами принимают студентов. У нас Вера Антоновна работает, у нее дочка в педагогическом, так она говорит, там дорогостоящие обследования проводят, если нужно. Может, просто у тебя... все так неудачно сложилось? — задумчиво предположила Лидка. — Может, эта медсестра имела в виду, что там легко заблудиться?

— Нет, она определенно сказала, что посторонним запрещено... И так далее, — вспомнив Шушану Беркоев-ну, я заново почувствовала раздражение. — Вот после подобных запретов и рождаются сплетни про лаборатории для клонирования или про создание искусственного интеллекта!

— Хм, у нас и естественного не хватает, куда уж нам до искусственного! — завздыхала подруга.

— Это точно, — согласилась я. — Теперь и не знаю, как быть... Работать с такой мегерой...

Но Лидка вполне резонно заметила:

— Слушай, ты ведь врач!'А она только медсестра. Сейчас ей с чего бы субординации придерживаться, а будешь занимать должность официально...

Все-таки Лидка славная и всегда зрит в корень. В самом деле, чего я раскисла?

Когда я укладывалась в постель, все сегодняшние переживания казались настоящими пустяками. «Зато куплю себе тот кожаный пиджак... — мечтательно думала я, укутываясь одеялом и бессознательно косясь одним глазом на часы. Они показывали без пятнадцати двенадцать. — И те туфли на шпильке...»

Рядом сладко посапывал муж, по-детски закинув руки за голову. Я придвинулась ближе, уютно пристроив голову на его плече. Глаза неотвратимо слипались, последним усилием воли я глянула на будильник и успокоенно подумала: «Не позвонил...»

Тщетно стараясь скрыть волнение, я робко ежилась на кончике массивного деревянного стула, стоящего возле роскошного письменного стола главного врача «Медирона» Седоватого Михаила Викторовича. Его пронзительные, словно подернутые тонкой ледяной изморозью, голубые глаза внимательно изучали мое пылающее лицо, заставляя нервно стискивать пальцы и поминутно заикаться. Я же решилась взглянуть в его худое морщинистое лицо всего пару раз. Михаил Викторович до сердечной боли напоминал мне грифа, с ласковой улыбкой высматривающего место, куда клюнуть.

— А когда вы решили поступить в медицинский? — поинтересовался он вдруг.

. По всей видимости, наша беседа уже подходила к логическому завершению, а этот вопрос терзал главного с самого начала. Я потерянно вздохнула, не зная, что ответить. Ну, все понятно: врач не должен робеть и заикаться ни в присутствии начальственного ока, ни при виде моря крови, так что сидеть мне до пенсии в родной поликлинике, выписывая рецепты старушкам, приходящим на прием, как на работу, — поговорить и пожаловаться на маленькую пенсию.

— Все девочки мечтают стать врачами. Или учителями... Правда, Любовь Петровна? — доброжелательно хихикнул сидящий по правую руку от главного Акоп Ашотович.

Натянуто улыбнувшись, я бросила благодарный взгляд в его сторону и кивнула. По доброте душевной он явно пытался разрядить несколько натянутую атмосферу. Однако из-за моей спины послышался насмешливый смешок и ехидное замечание:

— Врач — это призвание.

«Чертова кукла!» — подумала я, а расположившаяся возле двери Шушана Беркоевна громко вздохнула. Мне Мнение главной медсестры было понятно. Правда, им никто не интересовался.

— Да, — отозвалась я, собрав всю силу воли в кулак и делая вид, что не замечаю язвительности замечания. — Я действительно мечтала стать врачом с самого детства.

Главврач обменялся с замом длинным взглядом, Шушана снова хихикнула.

«Все, — подумала я, — сейчас скажут: «Извините... все хорошо, просто распрекрасно, но вы нам не подходите. Стервятник, коала и ехидна!»

Я поднялась и, подвинув стул на место, вежливо оскалилась:

— Что ж, я все рассказала. Теперь вам, вероятно, надо это обдумать. Мой телефон у вас есть. Спасибо... До свидания!

Повернувшись к двери, я почти пропела:

— Шушана Беркоевна, не откажитесь проводить меня еще разок...

В просторном кабинете повисла странная тишина. Если бы не бронзовые часы, громко тикавшие на блестящей столешнице, ее вполне можно было бы назвать мертвой.

— Раз вы так последовательны в достижении мечты своего детства, — вдруг раздался за моей спиной голос главного, — думаю, мы, как коллеги, просто обязаны вас поддержать... Не так ли, Акоп Ашотович?

Его тихий невыразительный голос пригвоздил меня к паркету. Пару секунд мы с Шушаной таращили друг на друга удивленные глаза, потом я оглянулась.

— Образование у вас приемлемое, рекомендации прекрасные... Желание налицо... Конечно, сразу в штат вас, Любовь Петровна, не зачислят. Испытательный срок два месяца. Вопрос заработной платы и прочие детали обсудите с Акопом Ашотовичем. Если вас все устроит, — главный поднялся и протянул мне руку, — милости просим...

Я шагнула вперёд и растерянно пожала узкую сухую ладонь:

— Спасибо...

Обсуждение материальной стороны дела заняло до смешного мало времени. Оклад превышал мой нынешний почти в три раза, центр предоставлял сотрудникам бесплатные обеды, а от перспектив возможных приработков в будущем, красноречиво описанных Акопом Ашотовичем, голова у меня и вовсе пошла кругом.

Теперь предстояло отработать в поликлинике последние две недели. И тут я, к своему удивлению, обнаружила, что к чувству радости от предстоящих перемен странным образом примешивается... щемящее чувство грусти.

Купив по дороге «Мартини», я вернулась домой и занялась ужином. Конечно, назвать его праздничным было бы чересчур громко, но сегодняшний день все же стоило отметить.

Телефон в офисе мужа долго не отвечал, затем кто-то резко сорвал трубку, и я услышала раздраженный голос бухгалтера Сергея:

— Доценко слушает!

Обычно он отличался весьма уравновешенным характером, поэтому я немного растерялась.

— Здравствуйте, Сережа... Позовите, пожалуйста, Олега!

Я знала, что они с Олегом в приятельских отношениях. Но сейчас бухгалтер раздраженно рявкнул:

— Кто его спрашивает?

Окончательно растерявшись, я проблеяла:

— Это я, Люба Платова...

Перемена, произошедшая с голосом сердитого бухгалтера, была мгновенной и разительной. Теперь я едва могла разобрать торопливое и сбивчивое бормотание:

— Ах, Любовь Петровна, извините, бога ради! Не узнал! Совсем закрутился! — Мне показалось, что он сконфужен ничуть не меньше, чем я. — Ах, извините еще раз!

Далее выяснилось, что мужа в конторе нет, поскольку он выехал к клиенту, и когда вернется обратно, неизвестно. Я посетовала, что мобильный телефон супруга не отвечает. Сергей немедленно вспомнил:

— Да-да! Все правильно! У него села батарея... А перезарядить не успели, поскольку Олега сорвали внезапно...

Я поблагодарила замороченного бухгалтера и повесила трубку. Торжественный ужин в одиночестве — это, конечно, оригинально, но не ново.

Прождав до половины одиннадцатого, я поглядела в темное слепое окно и невесело усмехнулась. Впрочем, мне грех было жаловаться — последнюю неделю мы с Олегом прожили душа в душу, что перекрывало обычную норму почти в два раза. Лимит на тихое семейное счастье снова заканчивался.

Налив «Мартини» в бокал, я чокнулась с бутылкой и провозгласила:

— За любовь!

Бутылка отозвалась звонким дребезжанием. Я выпила бокал до дна и со стуком отставила в сторону. Потом уронила голову на руки и заплакала.

Вряд ли найдется еще одна бутылка вермута, которой удалось за один вечер выслушать столько слез и жалоб. Моя безмолвная подружка оказалась благодарной слушательницей. Она не давала советов и не унижала жалостью. Просто слушала и, наверное, оттого пустела так быстро.

— Алло! — Алкоголь притупил остроту реакции, и я ответила на телефонный звонок прежде, чем осознала; что делаю. — Это ты, Олег? — Я вдруг рассмеялась. — Ты опоздал! Ей-богу, опоздал! Я уже почти все выпила!

Мой возбужденный голос проваливался в черную глухоту телефонного пространства, увязая в нем, словно в болоте.

— Олег, — голос мой предательски дрогнул, — ведь это ты?

— Не хотелось бы тебя расстраивать, — металлически гулко раскатилось в трубке, — но Олега здесь нет...

Я сжалась в комок, испытывая острейшее желание бросить трубку на аппарат. А еще лучше — об стену. Но пальцы помимо воли вцепились в нее так, что побелели костяшки.

— Ну, здравствуй... Не буду спрашивать о здоровье, думаю, с ним все в порядке... Да?

— Да, — хрипло квакнула я и неожиданно расхрабрилась: — Хотя вы только что пообещали про него не спрашивать.

Человек усмехнулся:

— Ты меня подловила... Обещания надо выполнять.

— Может, пообещаете больше сюда не звонить? — Я запнулась, внезапно поняв, что подсознательно ждала этой странной игры, желая услышать завораживающий глухой низкий голос. — Приличные люди не звонят в незнакомый дом так поздно.

— Приличия — выдумка высохших старых дев. Не говори больше об этом.

— Да я вовсе и не собиралась с вами разговаривать! Это вы досаждаете людям в неурочный час, разводя глупую таинственность и понапрасну занимая телефонную линию. Скажете, я не права? — Собеседник не отзывался, и я разошлась: Может, вы телефонный маньяк, которому нравится пугать слабонервных женщин? Тогда знайте: я вас ни капельки не боюсь! И вообще, когда позвоните в следующий раз, то разговаривать будете уже с милицией...

— Прекрати... — подал голос незнакомец, и чувствующаяся в нем искренняя досада заставила меня прикусить язык. — Просто невероятно, что иной раз приходит в голову пьяной женщине. Я бы на твоем месте забыл слово «милиция», как православный христианин слово «черт». Однако я бы помнил, что тот, кто не может на нее рассчитывать, должен быть осторожен вдвойне.

— Вы мне угрожаете?

— Дура... — Он протяжно вздохнул. — Дура и есть. И отчего мне показалось, что ты не дура?

Полупустая уже стеклянная подружка глянула на меня выразительно, и, несмотря на мой ангельский характер, в груди моей начало клокотать, как в закипающем котелке.

— Сам дурак! — Я произнесла непривычное словосочетание со вкусом и настоящим удовольствием. — Нельзя толком объяснить: в чем дело?

— Вряд ли тебе понравится то, что ты можешь узнать.

— Может, я сама разберусь, что мне нравится?

— Может. А может, и нет. И еще один последний бесплатный совет: не стоит ничего менять в жизни, крепко не подумав...

Не успела я подать голос, а в трубке уже бойко пикали короткие гудки.

— Свинья! — торопливо крикнула я, впрочем, прекрасно сознавая, что меня уже никто не слышит. — Пугай свою бабушку! Нахал! Козел! Придурок!

На этом я выдохлась и умолкла, тщетно пытаясь выудить из памяти еще что-нибудь оскорбительное. Но ничего подходящего случаю в голову больше не шло, и я поостыла, напоследок задумчиво протянув:

— И чего он ко мне привязался?

Не прошло и десяти минут, как я услышала звук открываемой входной двери. На пороге комнаты показался Олег. Увидев сервированный стол, покрытый нарядной белой скатертью, он изумленно выгнул брови.

— Это еще что? — Взгляд его упал на бутылку. — Ничего себе! Люба, да ты вроде как пьяная?

В голосе мужа зазвучали привычные нотки. Еще через десять минут об пол грохнулась первая фарфоровая тарелка. Завершение ужина по поводу перехода на более престижное место работы было громким и прошло, как говорится, с размахом.

Две недели промелькнули незаметно. Телефонный незнакомец бесследно исчез, как видно, действительно исчерпав во время последнего разговора запас полезных советов.

Наступил долгожданный день. На небе сияло солнышко, и денек обещал быть жарким. Проснувшись пораньше, я неторопливо приводила себя в порядок. Мурлыкая привязавшуюся песенку, с легким сердцем вспоминала вчерашнее прощальное чаепитие в родимой поликлинике, где коллегами про меня было сказано немало хороших и добрых слов. С такой характеристикой не стыдно было бы отправляться и в последний путь — место под райской яблоней мне точно обеспечено.

Во время завтрака позвонила Лидка. Поздравила, строго наказала не трусить и на провокации главной медсестры не поддаваться. Больше меня поддержать было некому — Олег снова пребывал в командировке.

То ли в Саратове, то ли где-то еще. Поэтому телефонный звонок, заставший меня уже в коридоре, заставил сердце забиться чаще. Все-таки он помнит обо мне... любимый...

— Хотел бы тебя поздравить, но язык не поворачивается, — металлом зазвенела трубка, и я молча хапнула ртом воздух, и готовое сорваться радостное: «Олежек, ты откуда?» застряло в горле. — Ты намеков не понимаешь ни прямых, ни косвенных...

Нежданный звонок оказался сродни бензиновому пятну в прозрачной чистоте светлого озера весенним утром. Во рту появился отвратительный привкус, и горячая волна раздражения от собственной беспомощности разом залила лицо.

Пять минут назад я чистосердечно считала, что окончательно избавилась от странного собеседника. Но он появился вновь, причем в то самое утро, когда я собралась совершить столь важный шаг в жизни. И если раньше я была уверена, что совпадения в его словах были случайными, то сейчас эта уверенность таяла. Он знал обо мне если не все, то многое... Кто-то за мной следит? Но зачем? Своих секретов у меня не было, чужих я не знала. На любовный флирт такое поведение тоже мало походило...

— Что вам, в конце концов, от меня нужно?

— Оставь все по-прежнему,— попросил незнакомец и вздохнул. Гулкое металлическое эхо раскатилось по трубке и тоже вздохнуло. — Поверь, так будет лучше.

— Что? —не поверила я своим ушам. Вдруг показалось, что тупее меня не сыскать человека в целом свете. Я не понимаю решительно ничего. — Что оставить?

— Не надо перемен, — упрямо отозвалась трубка.

— Почему?

— Ну... ты осложнишь мне... — он замялся, пытаясь подобрать слово,все...

«Это сумасшедший, — неожиданно поняла я, мгновенно окунаясь в волну липкого страха. — Точно сумасшедший! Такой запросто подскочит на улице и ткнет ножиком в спину... И будет доказывать, что ему голос сверху был...»

Закусив губу, я судорожно искала подходящий в столь деликатной ситуации ответ, одновременно жалея, что в свое время занялась кардиологией, а не лсихиатрией. И поскольку никакого опыта в задушевных беседах с психами у меня не было, я решила схитрить и пойти по пути наименьшего сопротивления.

— Хорошо, — сказала я, думая о том, что пора купить телефон с определителем номера. — Мне не хотелось бы, чтобы у вас из-за меня были проблемы. Я не буду ничего менять, не волнуйтесь...

Псих весело хмыкнул:

— Удивительная трезвость .мышления! До подозрительной

прозрачности. Она радует меня столь сильно, что я даже огорчен.

«Стопроцентный лсих...» — окончательно уверилась я и, поставив наконец диагноз, немного успокоилась. Заговорила тоном психотерапевта:

— Не стоит огорчаться! Все будет хорошо, поверьте мне! Сейчас весна — время перемен и обновления... Но все, что изменится, произойдет естественным путем, легко и безболезненно... А вам нужно отдохнуть, набраться сил...

На том конце провода царила тишина. Видно, псих вникал в вышесказанное. А что, вышло недурно. Тут я кинула взгляд на часы. Господи, я же опаздываю...

— Извините, я должна с вами попрощаться... У меня молоко убежало... Всего наилучшего!

Я шваркнула трубку на рычаг и от облегчения даже рассмеялась. Все, сеанс психотерапии окончен...

Выскочив из подъезда, я бегом рванула на остановку. Автобуса не наблюдалось. Славно будет опоздать на новую работу в первый же день!

Я подошла к краю тротуара, Выглядывая попутку. Едва успела поднять руку, к бордюру подкатила темносерая «девятка». Я торопливо сунулась к дверце, но в последнюю секунду в груди екнуло. «Столько всего может случиться... Пока гром не грянет... Не стоит ничего менять в жизни, крепко не подумав...» — замелькало вдруг в мозгу. Я осторожно заглянула в салон. Мордастый потрепанный жизнью мужик лет сорока радостно скалился всем, что у него оставалось во рту.

— Куда?

Хмурясь, я нерешительно разглядывала водителя и помалкивала.

— Ну, едрень-пень, едем или нет?

Это незатейливое восклицание вывело меня из задумчивого ступора, и я кивнула:

— На Макулинскую...

— Давай, залазь! — Казалось, мужик обрадовался. — Сговоримся!

Садясь в «девятку», я настороженно поглядывала по сторонам, но ничего подозрительного не заметила. Расслабившись, посмотрела на водителя. Тот выглядел просто счастливым. Поймав мой взгляд в зеркало, оскалился еще шире:

— Удачно я тебя подхватил!

Я улыбнулась в ответ, размышляя, что он имел в виду. А мужик сообщил, что тоже едет на Макулинскую, только в самый конец. Ну, да, сообразила я, можно считать, что на меня он не истратит ни капли бензина, грех человеку не радоваться.

Дело свое хозяин «Жигулей» знал — прошло чуть больше десяти минут, а я уже подходила к служебной проходной «Медирона». Фасад седьмого корпуса, называемого консультационным, входил в периметр ограды. Персонал проходил в корпус с территории центра через служебный вход, а клиенты попадали в него прямо с улицы.

Чем ближе подходила я к дверям, тем сильнее колотилось сердце. Как я ни старалась, но пальцы предательски холодели, а щеки, наоборот, наливались огнем. И тут голову неожиданно посетила странная мысль...

— А ведь я не говорила дядьке, куда именно ехать! Только сказала: «На Макулинскую...» — забормотала я, с усилием дергая ручку массивной двери служебного входа. Но размышлять дальше было невозможно — я уже стояла перед высоченным охранником с пышными усами.

С интересом разглядывая нового человека, усач заполнил какие-то графы в журнале и выдал мне именной пропуск с фотографией и ключ от шкафчика в раздевалке. На бледно-сиреневой ламинированной карточке красовались мое имя, фамилия и должность. В нижнем правом углу мелким черным шрифтом значилось: «Уровень доступа — пятый».

Миновав пост, я оказалась в квадратном холле. Справа был небольшой гардероб, пустующий по случаю теплой погоды, слева — дверь с табличкой «Шкафы индивидуального хранения». Тут было пусто. Я нашла свой шкафчик, открыла и стащила с пластмассовых плечиков хрустящий белый халат. Не теряя времени, переоделась и приколола к воротнику халата бейдж с пропуском.

Выйдя в холл, я на всякий случай вытащила листок, хотя и так помнила все наизусть: корпус седьмой, этаж третий, кабинет триста двадцать один. Жанна — моя-медсестра.

Лифт в седьмом корпусе был без закидонов. Я нажала на кнопку «3» и приехала на третий этаж. Недалеко от лифта находились два поста. За левой стойкой восседала веселая пухлая толстушка в белом халате, справа сидел хмурого вида мужик в форме охранника. Он внимательно оглядел меня, пропуск и буркнул:

— Здравствуйте, Любовь Петровна!

— Здравствуйте! — задорно подхватила толстушка. — Добро пожаловать!

Возле кабинета триста двадцать один стояла высокая смуглая брюнетка. Ее волосы, уложенные в аккуратное каре, были столь темны, что казались смоляными.

— Жанна? — спросила я. Она кивнула. — Здравствуйте, меня зовут Любовь Петровна...

Мой кабинет по сравнению с кабинетом в районной поликлинике выглядел царским дворцом после тщательной стерилизации. Шкаф с медикаментами, кушетка с одноразовыми пеленками, мягкий вертящийся стул с подлокотниками... На столе — компьютер.

Я украдкой вздохнула: самой себе не верилось. Впрочем, предаваться размышлениям времени не было. Жанна включила компьютер и показала карты пациентов. Что ж, по всей видимости, стоимость услуг «Медирона» оправданна: пациента здесь обследуют от пяток до затылка.

— Результаты анамнеза заносятся сюда... Особые случаи... Вот патология, а сюда — здоровые... Это разные папки, — медсестра шустро порхала тонкими пальчиками по клавиатуре.

Я послушно кивала, пытаясь удержать в голове свалившуюся информацию. Но скоро поняла, что запомнить все сразу нереально. И тут Жанна меня успокоила:

— Впрочем, их обычно заполняю я. А со временем вы сами разберетесь...

Я потихоньку перевела дух. Мне не хотелось краснеть перед первым пациентом, судорожно выискивая нужную папку. Однако не зря говорят, что не так страшен черт, как его малюют: ближе к обеду я уже лучезарно улыбалась очередному входящему, здоровалась и называла его по имени-отчеству. Пациент приятно удивлялся, и дальнейшее наше общение большей частью проходило при полном взаимопонимании.

А все было гениально просто. Окно со списком пациентов было выведено в угол экрана. Получая из рук посетителя талон, я мельком сверяла фамилию, одновременно видя в компьютере его полное имя-отчество. Особенно эта небольшая хитрость впечатляла старушек преклонного возраста и преуспевающих бизнесменов. Последние, видимо, считали, что я узнаю их в лицо.

Я и не заметила, как промелькнуло время,' когда Жанна, сидящая за столом справа, шлепнула по кнопке, закрывая файл, и сказала:

— Любовь Петровна... Сейчас перерыв, сорок минут. Успеете пообедать. Потом четыре пациента, и на сегодня все.

Мы спустились на второй этаж, где располагалась столовая для персонала. Жанна быстренько показала, что где находится, объяснила правила, и вскоре мы сидели за зеленым пластиковым столиком возле окошка с белоснежной портьерой.

Излишней разговорчивостью медсестра не отличалась. Однако с охотой отвечала на вопросы, с любопытством кося на меня свои темные, чуть раскосые глаза.

Конечно же, меня в первую очередь интересовали существующие в «Медироне» порядки. Кое-что из того, с чем я уже успела столкнуться, казалось если не странным,то чересчур строгим. Например, перед началом приема ключ от кабинета забирала медсестра. Но войти в кабинет без врача не имела права. Так же как врач не мог сам взять ключ на посту. Подобных мелочей оказалось множество, однако вразумительно их истолковать Жанна не смогла.

— Ну а если медсестра опоздала? Как быть? — отправляя в рот кусок жареной рыбы, поинтересовалась я.

По лицу Жанны промелькнула тень:

— Так не бывает...

— Как не бывает? — удивилась я. — Никто не опаздывает?

Она упрямо качнула головой:

— Здесь никто не опаздывает. Себе дороже: уволят — пикнуть не успеешь. А сюда на каждое место охотников, знаете, сколько?

Я, конечно, не знала, но догадывалась.

— А ты знаешь Шушану Беркоевну? Циш, кажется, ее фамилия...

— Шушану? — Жанна усмехнулась. — А как же! Кто ж ее не знает! Мойдодыркой кличут. Если совсем не к чему придраться, мазнет по плинтусу и палец выставит: «Гря-я-з-но!» Достает весь центр. Говорят, что даже Седоватый с ней не связывается!

Маленькая старушка в зеленой вязаной кофте тихо и незаметно, словно фантом, просочившаяся в дверь, окинула кабинет подозрительным взглядом.

— Здрас-сь-е-е...

Шипение, раздавшееся из тонких, плотно сомкнутых губ, сильно напоминало змеиное. От таких пациентов спуску не жди, это я уже знала по опыту. «Что ж, не все коту масленица...» — подумала я и приветливо улыбнулась:

— Здравствуйте, Зинаида Никитична! Присаживайтесь... — Зинаида Никитична взглянула на меня пронзительными глазами и молча села. — Что вас беспокоит?

Старушка задумчиво пошамкала губами и снова промолчала. Мысленно я вздохнула: «Похоже, из бабуси признание придется тянуть щипцами!» Если б я только знала, как ошибаюсь! Чуть позднее выяснилось, что Зинаида Никитична вовсе не робела, а просто собиралась с мыслями. Прорвало ее внезапно. И понеслось...

— Когда я в тысяча девятьсот шестьдесят втором годе перешла с кондитерской фабрики в гастроном, что на Лесной...

Я вздрогнула, а рука медсестры замерла над клавиатурой компьютера, словно замерзла. Переглянувшись с Жанной, я незаметно кивнула. Ничего страшного, пожилым людям всегда требуется немного больше времени, чтобы изложить свои мысли. Сохраняя на губах вежливую улыбку, я превратилась в слух.

Графа «Жалобы пациента» оставалась чистой. Зинаида Никитична входила во вкус, продолжая красочно описывать свой жизненный путь и, кажется, даже не помышляя эти самые жалобы высказывать. Мои культурные намеки, что пора бы перейти к цели визита, действия не возымели. Настала пора решительных мер.

— Раздевайтесь! — отрезала я. — Послушаем сердце!

И сурово продемонстрировала фонендоскоп. Старушка запнулась и обиделась на целых три минуты. За это время я успела послушать ее бойкое сердце.

— Одышка есть?

— Нету, — сердито ответила Зинаида Никитична. И выдержала паузу в пару секунд. — Но вот если по лестнице быстро поднимуся, особенно если ночь любви уже начинается...

Фонендоскоп едва не выпал из моих ослабевших рук, а брови Жанны вылезли на лоб. Я откинулась к спинке стула, изумленно разглядывая разговорчивую пенсионерку.

— Что, извините, начинается?

— Ночь любви, — с чувством повторила бабушка и удивилась: — Вы разве не знаете?

Мы с Жанной снова переглянулись и дружно покачали головами. Во взгляде Зинаиды Никитичны появилась жалость, густо перемешанная с презрением.

— Да что вы! По седьмой программе после новостей идет... Телевизора, что ли, у вас нету? «Ночь любви»... ну, про Эльхуцию... Там сестра у нее с ногой... Которая все отомстить хотела...

Увидев мои вытаращенные глаза, Жанна задвинулась за монитор, ткнулась лбом в клавиатуру и затряслась от беззвучного смеха. Мне прятаться было некуда. Я была застигнута врасплох и безжалостно смята железными гусеницами любовного мексиканского сериала. Честно выслушав сюжет первых шестидесяти трех серий, я жалко спасовала и готова была уже выбросить белый флаг, но тут на помощь пришла отсидевшаяся за монитором Жанна.

— Так, Зинаида Никитична... измерим-ка давленьице...

Шустро выбравшись из-за стола, сестра ловко спеленала старушку тонометром. Та, отвлёкшись на затейливую штуковину, сбилась с темы и умолкла. Послав сестре благодарный взгляд, я вытерла дрожащей рукой пот со лба и потянулась к бланкам рецептов. Страшно подмывало выписать говорливой пациентке хорошего слабительного — в расчете на то, что у нее останется гораздо меньше времени на просмотр всякой ерунды. Но. профессиональный долг взял верх над эмоциями. Не давая больше бабушке раскрыть рта, я протянула ей рецепт и срывающимся голосом взвыла:

— Следующий, пожалуйста!

Следующий, он же последний, сегодняшний пациент оказался умопомрачительным шатеном с васильковыми глазами и мускулистой грацией дикой кошки. Увидев его, Жанна мурлыкнула что-то нечленораздельное и снова плавно уехала за монитор. Я осталась один на один с неземной красотой и пламенным взглядом, пронизывающим от бровей до самых пяток.

— На что жалуетесь... Максим Андреевич?

— На сердце... — проникновенно выдохнул Максим Андреевич, не отрывая глаз от моего лица.

— Что ж, посмотрим. Расстегните рубашку.

Пациент повиновался с некоторой излишней поспешностью. Не сводя с меня горящего взора, он ловко дернул замшевую планку. Сухо звякнули металлические кнопочки зеленого джемпера, и глазам предстало великолепное зрелище.

Мускулатура приятно поражала качеством, для достижения которого явно было приложено немало усилий.

«Для нас нет мужчин и женщин... — торопливо повторила я про себя любимую присказку профессора из института. — Для нас есть только пациенты!»

— Только пациенты... — тихо.пробормотала я, слушая четкий ритм здоровейшего сердца.

Тут Максим Андреевич принялся тяжко вздыхать. Я подняла голову, и мы встретились с ним глазами.

— Что именно беспокоит, Максим Андреевич? Я не вижу проблем...

— Что вы, доктор! — испуганно протянул он. — У меня же сердце...

Вскоре появилось неприятное ощущение, что надо мной издеваются. Как попал сюда этот верзила и куда смотрел терапевт, когда направлял его ко мне? Да на нем дрова или еще что-нибудь полезное можно возить, освободив от работы пару лошадей...

— И давно оно вас беспокоит?

— Давно... Уже целых десять минут. Вот как только дверь вашу открыл — так все...

Я отпрянула назад, грозно собрав брови на переносице. Однако не прошло и двух секунд, как на моем лице появилась улыбка:

— Что ж, Максим Андреевич, если так, придется пройти серьезное обследование... — В этом месте улыбку я убрала и коротенько обрисовала красавцу-«пациенту» план последующего лечения.

— Не надо! — оживился тот и умоляюще вытянул вперед руку: — Я врачей боюсь... — После чего игривым движением накрыл мою ладонь своей.

Положение становилось дурацким, и я уже начала жалеть, что не дослушала остальные триста восемьдесят две серии про Эльхуцию. Аккуратно, но решительно вытянув руку из-под лапы наглого молодчика, глянула в сторону Жанны. Происходящее ее здорово веселило — она отчаянно морщила нос, чтобы не рассмеяться. Моей медсестре в цирк ходить не надо, на работе весело.

— Что ж... — теперь я окончательно разозлилась, и голос зазвучал выше. — Ограничимся рекомендациями профилактического характера, поскольку никаких нарушений в работе сердечно-сосудистой системы я не вижу. Вам можно в космос лететь. А... — я сделала эффектную паузу, — по поводу боязни врачей... В нашем центре есть прекрасные специалисты, занимающиеся фобиями. Вот к кому вам действительно следует обратиться!

Я развела руки в стороны, показывая, что прием окончен. Несколько мгновений мы с Максимом Андреевичем молча сверлили друг друга взглядами, потом он поднялся. Дурашливое выражение глаз пропало, только губы еще кривила легкая усмешка.

— Большое спасибо, доктор... Вы мне очень помогли... До свидания!

— Всего доброго! — бессознательно пряча глаза, кивнула я.

Когда за ним закрылась дверь, я облегченно перевела дух.

— И чего такой здоровяк по врачам таскается? — вздохнула я, вдруг почувствовав; как устала. — Делать, что ли, нечего?

Жанна торопливо закивала, соглашаясь. Выражение ее лица было какое-то напряженное. Казалось, она хотела что-то сказать, но не решалась.

Закрыв глаза, я откинулась на мягкую спинку кресла. «Слава богу, на сегодня все...» — подумала я, но, как оказалось, с выводами поторопилась.

В дверь кабинета постучали. Заглянула веселая толстушка с поста:

— Любовь Петровна! Через пятнадцать минут в первом корпусе совещание. Кабинет двести двадцать...

— Совещание? — Я удивилась. — Мне никто не говорил...

— Я вам говорю! — отрезала толстушка и скрылась за дверью.

Я повернулась к Жанне:

— Двести двадцатый — ведь это кабинет главврача?

Она кивнула.

— А почему так срочно?

— Это обычное дело, — пожала плечами сестра. — Так всегда новых сотрудников представляют.

Взглянув на часы, я решила, что пора двигаться в сторону главного корпуса. Пока мы с Жанной ждали лифт, она задумчиво вздыхала, мялась, явно томясь какой-то тайной, непосильной для слабовольного девичьего языка.

Металлические двери дзынькнули, закрываясь за нашими спинами. Жанна сделала глубокий вдох и решилась. Я с безучастным видом разглядывала свое отражение, боясь медсестру спугнуть.

— Любовь Петровна... — заговорила наконец она. Я посмотрела на Жанну ласково и ободряюще улыбнулась. — Вообще-то я не должна вам рассказывать... Но тут так заведено... чтобы лучше узнать, что из себя представляет новый специалист... В общем, последние четыре пациента — наши сотрудники.

Я приложила массу усилий, чтобы не раскрыть от удивления рот. В первое мгновение информация показалась обидной.

— Зинаида Никитична в прачечной работает... — продолжала Жанна, наконец посмотрев мне в лицо и улыбнувшись. — Вообще-то, она очень добрая. Но, говорят, с первого раза ее никто «не проходит»... А Максим Андреевич Тигрин из охраны. Нормальный мужик, вы не обижайтесь. Просто он пошутил...

Голос Жанны звучал сочувствующе, наверное, вид у меня все Же был растерянный. Лифт остановился на первом этаже, двери открылись. Я тоже улыбнулась и кивнула:

— Все в порядке... Спасибо, что сказала!

Мы попрощались.

Я задумчиво разглядывала в зеркале лифта свое отражение, плавно поворачиваясь то одним, то другим боком. Кареглазая брюнетка послушно повторяла мои движения, кокетливо поигрывая густыми ресницами.

— А ты очень даже ничего... — сказала я брюнетке. — Симпатичная. И глаза у тебя красивые.

Про глаза — это уже слова Максима Андреевича Тигрина. Он так и сказал:

— Любовь Петровна, у вас очень красивые глаза... —

Потом немного помолчал и добавил: — Не сердитесь, пожалуйста, на меня. Иногда приходится выполнять и такие дурацкие поручения.

Я и не сердилась. Потому что совещание, от которого у меня испуганно екало сердце, прошло как бы под лозунгом: «Платова Любовь Петровна — ум, совесть и честь нашей медицины!»

Когда я вошла в кабинет Михаила Викторовича, там уже собралось человек десять. Я узнала Акопа Ашотовича, Шушану Беркоевну, двух сегодняшних пациентов и любительницу страстных любовных ночей Зинаиду Никитичну из прачечной. Увидев меня, она задорно подмигнула. Все-таки хорошо, что Жанна предупредила...

Главврач предложил всем сесть, после чего коротко меня представил. Минут через пять после начала в каби-нет постучали, и на пороге появился Тигрин.

— Простите за опоздание... — буркнул он, устраиваясь на стоящем рядом со мной свободном стуле.

Седоватый кивнул и обратился ко мне:

— С Максимом Андреевичем вы уже, по-моему, знакомы... — Но я сделала вид, что удивлена, и он удовлетворенно продолжил: — Это начальник нашей охраны.

Потом главврач произнес небольшую речь, сводившуюся в основном к тому, что центру необходимо заниматься воспитанием собственных кадров. После чего взялись за меня. Совещание длилось не более получаса, но казалось, что прошла вечность. Сидеть и слушать, когда о тебе говорят в третьем лице, оказалось невероятно трудно. Я комкала в руках носовой платок, стараясь не показывать, что нервничаю. Но все четверо «пациентов», словно сговорившись, меня хвалили'.

— Ну, что ж... — подвел наконец итог Михаил Викторович, внимательно выслушав своих коллег. — Я очень рад! «Медирону» жизненно необходимы высококвалифицированные кадры... — Тут он немного увлекся, снова сбившись на кадровую проблему, но все же смог выровняться: — Поздравляем вас, Любовь Петровна, с удачным началом!

Мне, конечно, не хлопали и цветов не дарили, но было очень приятно. Единственным человеком, который никак не выразил своего отношения к происходящему, оказалась Шушана, задумчиво мерцающая холодными глазами из дальнего кресла. Впрочем, этому я совсем не. удивилась.

Чтобы я снова невзначай не заплутала в недрах главного корпуса, меня любезно вызвался проводить Максим Андреевич. Очутившись в вестибюле первого этажа, я вежливо поблагодарила его за помощь, на что он откликнулся еще одним предложением:

— У вас сегодня был трудный день. Давайте я подвезу вас до дома!

Недолго думая, я согласилась. Начальник охраны поманил за собой, мы миновали несколько дверей и лестниц и очутились в подземном гараже. Машин здесь было много. Судя по маркам автомобилей, сотрудники «Медирона» не бедствовали. Мы остановились возле блестящего при неярком искусственном освещении черного «СААБа». Мой спутник открыл переднюю дверцу, и я с замирающим сердцем сунулась в манящий полумрак шикарного салона.

В дороге мы большей частью молчали, изредка обмениваясь дежурными фразами о погоде. Я этому была рада: оказавшись в расслабляющем уюте мягкого кресла, поняла, что устала до дрожи в коленках.

«СААБ» плавно подкатил к подъезду моего дома. Вопреки обыкновению, я не стала сразу бросаться на дверцу в твердой решимости побыстрее выбраться на улицу. Казалось, сама машина мягко погасила такой порыв, заставив дождаться, пока Максим Андреевич обойдет ее спереди и откроет мою дверцу.

— Прошу вас!

Я оперлась на предложенную ладонь и изящно выскользнула из салона. Вот тогда-то он и сказал:

— Любовь Петровна, у вас очень красивые глаза... И не сердитесь, пожалуйста, на меня. Иногда приходится выполнять такие дурацкие поручения...

В следующее мгновение Тигрин уже возвращался к тихо урчащей машине. Через мгновение она тронулась, а я стояла и смотрела вслед, пока ее сверкающие бока не исчезли за ближайшим, поворотом.

Едва не клацая.с досады зубами, я изнывала над телефоном, как папуас над консервной банкой. Шел уже второй час моих мучений, но у Лидки в квартире никто не снимал трубку. Собственно, снимать ее, кроме самой Лидки, сейчас было некому: ее мама, Нина Сергеевна, гостила у старшего сына в Туле, а мужа Вовку Лидка выгнала еще два года назад. Глянув на часы, я решила, что дам ей последний шанс, потом пусть пеняет на себя. Еще раз набрала номер. После третьего гудка раздался щелчок и послышался вялый подружкин голос:

— Слушаю!

— Наконец-то! — обрадовалась я. — Давно пришла?

— Только вошла, разуться не успела...

— А-а-а! — протянула я. — А я звоню, звоню! Где была-то?

— Да по складам мотались весь день, устала как собака... Ну а у тебя как дела?

Я доложила о событиях за весь день подробно, именно в той последовательности, в которой все происходило. Услышав о подставных пациентах, она фыркнула:

— Никогда не слышала ни о чем подобном! Ну и ну! Прямо какая-то медицинская секта! Тебя там кровь новорожденных младенцев пить не заставляли?

Но когда я рассказала, как прошло совещание, Лидка немного успокоилась.

— Я всегда утверждала, что ты прекрасный специалист! Только цену себе не знаешь!

Тут она села на любимого конька, рассуждая о моих достоинствах и недостатках некоторых других членов общества. Это был камень в огород отсутствующего в столь важный момент Олега.

Муссировать тему моего замужества я не стала. Дождавшись, когда подруга выговорится, словно невзначай, упомянула о начальнике охраны «Медирона». Вернее, о том, что он сказал мне на прощание. На том конце провода повисло секундное молчание, потом дорогая подруга голосом, полным удивленного недоверия, протянула:

— Медведева... с каких это пор ты обращаешь внимание на комплименты посторонних мужчин?

— Эй! Эй!.. Это ты, что ли? — послышалось рядом со мной. Я вздрогнула и недоуменно огляделась вокруг. Возле автобусной остановки притормозили темно-серые «Жигули». Из окошка на меня радостно скалилась щербатая физиономия вчерашнего попутчика. — Я гляжу — вроде ты. Только кофта сегодня другая. Может, подвезти? Я опять туда же. Могу скидку сделать, раз по дороге...

Предложение было заманчивое. Однако оно было несколько неожиданным, и я задумалась, растерянно хлопая глазами на водителя. Увидев мою нерешительность, он посерьезнел:

— Да не хочешь, не надо. Я думал, тебе опять туда. Просто помочь хотел. Ну, ладно...

Тут я ожила:

— Ой, спасибо! Мне и правда опять на Макулин-скую. — Я сунулась к окошку и подозрительно спросила: — А сколько скинете?

Водитель устремил суровый взгляд сквозь лобовое стекло и кивнул:

— Залазь... Договоримся!

Через минуту мы уже неслись вперед по растрескавшемуся пыльному асфальту, дружно подпрыгивая на колдобинах.

— Меня Игорь Федорович звать... — поглядывая на. меня в зеркало заднего вида, сообщил хозяин «девятки». — Я все одно в это время здесь езжу. Уж лет... да черт его знает, сколько лет! Можем договориться — буду тебя каждое утро подбирать. На автобусе с пересадкой меньше не накатаешь...

Я слушала Игоря Федоровича и размышляла. Он был кругом прав, только...

— Вчера я не сказала, где именно остановиться... Почему вы сразу подвезли меня к проходной медицинского центра?

На это Игорь Федорович дернул плечами и громко фыркнул:

— Велика загадка! Да где ж тут еще тебя было высаживать? Здесь одни заборы да гаражи, а у тебя костюмчик, как у учительницы.

Не знаю, но объяснение по какой-то причине показалось мне чрезвычайно умным, а собеседник — наблюдательным. Однако верить ему на слово я все же не собиралась.

— А документы ваши можно посмотреть? — храбро пискнула я, оглядывая профиль водителя взглядом, в.котором все же сквозило подозрение.

— Документ? Это паспорт, что ли? — Я кивнула, и он одобрительно рассмеялся. — На, гляди... Вот тебе и водительские права, на всякий случай... Документы на машину надо?

Документы на машину я проигнорировала, показывая, что определенный кредит доверия у меня к Игорю Федоровичу все-таки имеется, а права и паспорт взяла.

«Так... Христенко Игорь Федорович... Год рождения... Батюшки, старый-то он какой! Атак не скажешь... Улица Медная, дом двадцать восемь... И правда, недалёко от нас. Надо же, имеет право управлять транспортными средствами всех категорий. Прямо орел, а не мужчина...»

Вернув бумаги владельцу, я одобрительно кивнула и сообщила:

— Меня зовут Любовь Петровна! Я в «Медироне» работаю...

Второй рабочий день начался точно так же, как и первый. Переодевшись, я поднялась на лифте на третий этаж, где меня снова ждала Жанна с ключом от кабинета в кармане. Мы улыбнулись друг другу, поздоровались и заняли каждая свое место. Жанна включила компьютер.

— Значит, совещание прошло хорошо, Любовь Петровна? — спросила она, быстро щелкая «мышкой».

— А как ты догадалась? — удивилась я.

— Ну... если вы сегодня снова здесь... — протянула медсестра, не отрывая глаз от монитора, — значит, все в порядке.

Мне оставалось только покачать головой.

Загруженный под завязку день промелькнул незаметно. Проводив последнего пациента, мы вместе с Жанной спустились на первый этаж. И нос к носу столкнулись с начальником охраны. Торопливо буркнув: «До свидания!», медсестра тенью растворилась в недрах раздевалки.

— Здравствуйте, Любовь Петровна! — улыбнулся Тигрин, протягивая руку. — Как прошел второй день?

Ответив на рукопожатие, я вежливо улыбнулась:

— Без вас, Максим Андреевич, было гораздо скучнее...

Он весело хмыкнул:

— Что ж... придется снова к вам заглянуть. Только с одним условием: называйте меня по имени.

Пустая болтовня продолжалась еще несколько минут. Я мельком глянула на часы: сегодня должен вернуться из командировки Олег, надо успеть приготовить ужин. Собеседник перехватил мой взгляд:

— Я сейчас еду к площади Победы... Если вам по дороге, могу подвезти.

Площадь Победы находилась в трех минутах езды от нашего дома, поэтому особенно долго я не размышляла. Знакомым уже путем мы направились в подземный гараж. В этот раз я обратила внимание, что все двери Тигрин открывал с помощью своего пропуска, используя его как ключ. Добравшись до машины, он любезно распахнул дверь «СААБа», я приготовилась сесть, и прямо перед носом у меня оказался приколотый к лацкану пиджака моего спутника сиреневый квадратик. «Уровень доступа — нулевой», — успела прочитать я. Максим закрыл дверцу и обошел машину. Когда он опустился на свое сиденье, лацкан его пиджака был девственно чист.

Подъехав к дому, я увидела, что в окнах нашей квартиры горит свет. Значит, Олег вернулся раньше, чем обещал. Я горестно вздохнула: пожалуй, скандала не миновать. Ужин не готов, а, как известно каждой женщине, общаться с индийским носорогом гораздо безопаснее, чем с голодным мужем. Видимо, услышав мой вздох, Максим спросил:

— Люба, у вас все в порядке?

Я вздрогнула:

— Конечно... Спасибо, что подвезли...

И, не дожидаясь, пока он выйдет и откроет мне дверь, живо выскочила наружу. Тигрин торопливо вылез из машины и крикнул вслед:

— Люба! Что-то не так?!

Не оглядываясь, я влетела в подъезд. Только не хватало, чтобы его увидел в окно Олег.

Кусая от волнения губы, я долго давила на черную кнопочку звонка, но муж к двери не подходил.

— Что он опять выдумал? — в отчаянии зашептала я, судорожно разыскивая в сумке ключи. — Когда только прекратятся его фокусы?

Наконец нащупала связку, дрожащими руками отперла замок и шагнула в коридор:

— Олег?

Ответом была полнейшая тишина. Кинув сумку на тумбочку, я прошла на кухню, заглянула в спальню. Никого. Теряясь все больше, шагнула на порог гостиной и замерла, открыв рот...

— Олег? — снова позвала я, и голос дрожал от неуверенности и удивления. — Ты дома?

Но Олега дома,не было. Зато тут наличествовал накрытый на двоих стол, сервированный изумительным синим фарфором. В центре два изящных золотых амура держали подсвечник с тремя синими свечами, рядом стояла бутылка дорогого французского вина. Я закрыла глаза и потрясла головой. Это не мой фарфор и не мои амуры... Тут я ойкнула, всплеснув руками.

— Господи, как я сразу не догадалась: Олег специально вернулся пораньше, чтобы сделать мне подарок! О таком сервизе я мечтала всю жизнь! А подсвечники?! Я их обожаю!

Я запрыгала, хлопая в ладоши. Но следующая мысль, пришедшая в голову, веселья немного поубавила. Где он сам? Ответ, зная непростой характер супруга, напрашивался сам: Олег все приготовил, но меня не было слишком долго. Ужина тоже нет. В дополнение ко всему, он вполне мог увидеть в окно, как меня подвез Максим... Черт! Я топнула с досады ногой. Однако, если Олег видел меня в окно, значит, он где-то здесь... Скорее всего выскочил к соседям. К Ферапонтову... Точно!

Я кинулась на лестничную площадку и принялась названивать в Колькину дверь. Прошло минут пять, прежде чем он открыл. Вид у Ферапонтова был заспанный.

— Люба? — разглядев меня в дверях, почему-то изумился Колька. — Ой, то есть Любовь Петровна! Здрасьте! Извините, я спал...

Мне было плевать, что он делал, хоть бы и плясал.

— Коля, а Олег не у тебя?

Я смотрела с надеждой, отчего Ферапонтов смутился окончательно.

— Кто? Олег? Ваш муж? Не... Не знаю... Извините, но у меня его нет.

На тот случай, если Олег попросил соседа соврать, я окинула Колю пронзительным взглядом. Торопливо пригладив взъерошенный чуб, Ферапонтов испуганно спросил:

— Случилось чего? Может, вам помочь?

Огорченно вздохнув, я покачала головой.

— Спасибо, Коля, не надо. Просто я подумала: вдруг Олег к тебе зашел?

Голубые глаза Ферапонтова, смотревшего на меня почти с отчаянием, не врали. Если бы Коля мог сейчас извлечь моего супруга из рукава, как фокусник кролика, непременно бы это сделал.

К Мытериным Олег бы не пошел. Он недолюбливал Маринку за резкий язык и за то, что. она не скрывала своей к нему неприязни. В четвертой квартире на нашей площадке проживала почтенная пенсионерка Марфа Кондратьевна, милая старушка, но глухая как пень. С остальными жильцами подъезда Олег знакомства не водил. Я вернулась в квартиру.

Заглянув на всякий случай еще раз во все углы, села в гостиной на диван и поджала ноги. Под руку подвернулась маленькая диванная подушка. Так я и сидела: обнимая подушку и разглядывая нарядный стол.

Около десяти вечера раздался звонок в дверь.

— Кто там? — мой голос невольно дрогнул.

— Это я!

Я распахнула дверь, недоверчиво глядя за порог. Передо мной, радостно улыбаясь от уха до уха, стоял Олег. Он шагнул в коридор, приткнул возле вешалки свой черный чемоданчик и сгреб меня в охапку.

— Привет! Я соскучился!

Сердито хмурясь, Лидка потыкала вафельной трубочкой в подтаявшее мороженое и уточнила:

— А ты не думаешь, что он просто-напросто пудрит тебе мозги?

Кинув растерянный взгляд на снующих внизу прохожих, я пожала плечами:

— Я, в принципе, не знаю, что и думать...

Мы сидели на открытой веранде летнего кафе галереи искусств, ожидая заказанный кофе. Сегодня была пятница, у меня по графику выходной, а Лидка наплевала на работу, поскольку я позвонила ей вчера вечером и сказала:

— Вельниченко! Завтра надо встретиться, или я по фазе съеду...

На веранде, кроме нас, никого не было, чему я была рада, поскольку хотелось выговориться в спокойной обстановке.

— Может, тебе у него об этом спросить?

— О чем?

— О звонках.

Я нервно хихикнула:

— Ты бы видела вчера глаза Олега, когда я принялась благодарить его за великолепный сюрприз! Когда он понял, о чем говорю, дар речи потерял. Потом клялся, что только что приехал и ни о каком сервизе слыхом не слыхал. Честное слово, я уж думала, он мне санитаров вызовет! А что будет, если еще спросить: «Дорогой, это не ты мне звонишь в двенадцатом часу ночи металлическим басом?»

Лидка отодвинула от себя пустую вазочку и, поставив локоть на стол, оперлась подбородком о кулак.

— Да уж... Но все равно картина неприглядная. И подозрительная. Ведь этот твой псих никогда не звонил при Олеге... Как ему знать, когда его нет?

— Это не мой псих! — возмутилась я. — Он мне даром не нужен!

Она поморщилась:

— То есть ты хочешь сказать, что абсолютно уверена: звонил не Олег?

Я запнулась на полуслове, поскольку вдруг поняла, что поклясться в этом не могу. Хочу, но... не могу.

— Он вчера такой счастливый приехал... Соскучился, говорит...

Подруга язвительно хмыкнула:

— Соскучился? Может, и правда в командировке был? — Тут она развернулась, взглянув мне прямо в глаза. — Скажи-ка, а почему ты мне сразу все не рассказала?

Некоторое время мы молча глядели друг на друга, я не выдержала, отвела взгляд и промолчала. Лидка кивнула и ответила сама:

— Да потому, что тебе сразу пришло в голову, будто это очередной его фокус! Непонятно только, чего он от тебя добивается: развода или психушки?

Попала она, как говорится, в «десятку», и я окончательно сникла. Поскольку все-таки надеялась, что Лидка найдет какое-нибудь простое объяснение происходящему и избавит меня от мучительных подозрений.

— Ладно., тогда давай рассуждать трезво, — шевельнулась подруга, корча умную физиономию.

— Давай! — обрадовалась я.

Лидка выпрямилась и принялась загибать пальцы:

— После нападения неизвестный позвонил в первый раз... Так? Так! Олег был на работе. Второй звонок был... когда?

— После встречи с одноклассниками, когда меня под машину столкнули. Мы поругались, он ушел, вот тогда...

Тут официантка принесла кофе. Проводив ее взглядом, Лидка склонилась к столешнице и зловещим шепотом продолжила:

— А когда тебя чуть «Волга» по асфальту не раскатала, где он был?

— Дома.

— Нет, я имею ввиду, когда псих звонил, вспомни...

— К Кольке Ферапонтову ходил, — тихо отозвалась я, вздохнув. — Инструменты вернул.

— А чего на ночь глядя?

— Ему надо было звонить по делу, он побоялся меня разбудить. Мне Колька сказал, — ответила я, глядя в сторону. Лидка ждала. — Псих звонил после собеседования в «Медироне» и утром в первый день.

Лидка заерзала по стулу, отчаянно силясь промолчать, но все-таки не вытерпела:

— Твой маньяк в курсе всех маломальских событий! — Она усмехнулась. — И при этом ни разу Олега не было дома! И когда в вашей пустой и запертой квартире появляются чужие вещи, он утверждает, что ничего не знает?

Вопрос был риторический, однако, прикусив кулак, я нервно закивала. Чувствуя близкие слезы, полезла за носовым платком. Глядя на меня сочувствующими глазами, подруга жалостливо завздыхала:

— Ну, Любаша... Не расстраивайся... Мы же просто строим предположения! Может, все гораздо проще...

— Например? — проявила я интерес, раздумав плакать, поскольку найти свой платок не смогла.

— Когда он позвонил в первый раз? После того, как хулиганы тебе по башке звезданули? Так? А куда мы тогда поехали? Правильно, в больницу «Скорой помощи»... И что?

— И что? — попугаем повторила я, никоим образом не въезжая в суть Лидкиных рассуждений. Казалось, чтобы меня утешить, она судорожно лепит версию, которую сама еще не придумала. .

— И то! — решительно заявила она. — Там и адрес твой записали, и телефон. А дежурный, между прочим, знаешь, как на тебя смотрел?

— Знаю, — буркнула я, убедившись, что Вельниченко явно бредит. — Смотрел как на двинутую по башке тяжелым предметом. Самой-то не смешно?

Настаивать на версии она не стала. Сомкнула пальцы корзинкой и уставилась в потолок, задумчиво шевеля губами. Я сидела и глядела на Лидку, грустно размышляя о том, что в моей собственной голове сейчас вовсе нет версии, да и вообще ни одной мысли. Ни умной, ни глупой. Я была растеряна, подавлена и обманута.

Несмотря на полную, до голубизны, прозрачность мыслей, я вдруг заметила, как Лидка перевела взгляд за мою спину, и в ее глазах совершенно определенно засветился интерес.

Я оглянулась.

На веранду чинно поднимались две холеные дамы преклонного возраста. Головы обеих венчали мудреные широкополые шляпки с цветочками, отчего казалось, что на общепитовский простор выплывали две клумбы. На пышной груди первой дамы покоилось нервное лохматое создание, завернутое в пестрый шелковый палантин. При ближайшем рассмотрении оно оказалось собачонкой, которая мотала головой, нанося ушами на просторное хозяйское лицо алые полосы.

— Зизи опять размазала тебе помаду, — пророкотала вторая дама, держащая собачонку на тонком серебряном поводочке.

Подруга, вытирая ладонью подбородок, благодарно кивнула.

— Безобразница, Зизи! — Она чуть откинула назад голову, разглядывая свое бесценное сокровище, щедро украшенное бантиками. — Ах, ты мое золотце!

Вслед за дамами на веранду мелко просеменила официантка в белой блузочке и крахмальной наколке на волосах.

— Прошу! Садитесь, где вам удобно... Пожалуйста, можно сюда...

Она махнула рукой на угловой столик, однако хозяйка Зизи недовольно отозвалась:

— Нет, нет! Зизи здесь продует!

Тут Лидка, с любопытством наблюдающая за происходящей церемонией, фыркнула. И в следующую секунду была окинута холодным, словно наш остывший кофе, надменным взглядом. Наконец дамы выбрали место по вкусу — в противоположном от нас углу. Пока официантка принимала у них заказ, Лидка шепнула:

— Что за зверь на бюсте?

— Не исключено, что это йоркширский терьер, с видом специалиста отозвалась я. — Хотя по одним бантам судить трудно.

Оставив в покое забавных посетителей, мы вновь занялись обсуждением странностей, происходящих со мной в последнее время. Однако минут через десять Лидка посмотрела куда-то в пол и хмыкнула:

— Это еще что?

В паре метров от нашего стола, веером распустив лохматую юбку, сидел небольшой черный песик с длинными густыми бровями и забавным хвостиком-морковкой. Он принадлежал подруге хозяйки Зизи и, по идее, должен был сейчас сидеть на серебряном поводочке возле ее стула. Но он сидел около нас, неподвижный, словно истукан, лишь изредка шевеля мохнатыми бровями.

— Ого! — рассмеялась вдруг подружка. — Он мне подмигивает!

— Он не подмигивает, — авторитетно сказала я. — Просто ему лень шевелить головой, и он шевелит только глазами. А брови двигаются... Это скотчтерьер.

Словно соглашаясь с моими выводами, песик кротко вздохнул.

— Ишь ты, какой! — умилилась Лидка, сложив ладошки. Тут бы ей и замолчать, но она продолжила: — Гляди, дурак, а тоже соображает!

Брови скотчтерьера недоуменно замерли, и в блестящих карих глазах определенно появилось неодобрение. Подождав, когда мы вернемся к разговору, он тихонечко поднялся. Что, по причине его небольшого роста, осталось нами не замеченным...

— Ой! — неожиданно подпрыгнула на стуле Лидка. — Что такое?

Она живо сунула голову под стол, а оттуда, высоко задрав бородатую голову, с независимым видом гордо прошествовал скотч.

— Ты что? — удивилась я.

— Он... он... — тараща глаза, заклацала челюстью подруга, — ...мне в туфлю надул!

Подавившись, я выронила из пальцев чашку. Меж тем песик, удалившись на изрядное расстояние, развернулся и сел, меланхолично созерцая синеющую от злости Лидку.

— Ах ты... швабра... — задыхаясь, выдавила она.

На шум оглянулась заболтавшаяся хозяйка.

— Арнольд! — запричитала она, хватаясь за поводок с пустым ошейником на конце. — Где ты? Что случилось?

С душераздирающим стоном Арнольд поднялся на коротенькие лапки и, прихрамывая, поплелся в сторону хозяйского столика. Увидев это, дама схватилась за сердце, и тут взгляд ее упал на нас.

— Как вам не стыдно? — взвилась она. — Что вы сделали с несчастным животным?

В тон ей дверным звонком зазвенела хозяйка Зизи:

— Безобразие! Зачем вы приманиваете чужую собаку?

Хлюпнув под столом туфлей, Лидка проводила хвостатого симулянта гневным взглядом и, не обращая на вопли дам никакого внимания, громко сказала:

— Ах ты, валенок блохастый!

Наступила секундная пауза, а потом тишину прорезал предынфарктный выдох:

— Блохастый?.. Арнольд?..

Последовавшая вслед за этим перепалка сделала бы честь любому художественному фильму соответствующего жанра. В два голоса, активно разбрызгивая слюну, звенели Зизи с хозяйкой. Владелица Арнольда потрясала кулаками, призывая в свидетели самого господа бога, что более недостойных созданий, чем мы с Лидкой, ей никогда не встречалось. Лидка успевала отвечать всем троим, включая Зизи, которую называла не иначе как задрипанной мочалкой. Помалкивал только Арнольд, разглядывая участников дискуссии с видом полнейшего удовлетворения на бородатой физиономии. Пожиная плоды своих трудов, он явно считал, что сегодняшний день прожит не зря.

Меж тем дело принимало совсем нежелательный оборот. По всему было похоже, что дебаты могут перерасти в рукопашную. Я заволновалась и сначала попыталась успокоить Лидку. Но подруга успокаиваться не желала и продолжала ругаться виртуозно и высокохудожественно. Тогда я попыталась призвать к рассудку старшее поколение, за что была обозвана тощей вертихвосткой, на чем и заткнулась. По счастью, минут через пять на веранде появилась официантка. Увидев ее, стороны смешались. Я торопливо попросила счет.

Мы расплатились и, не глядя на вражеский столик, двинулись к выходу. Дамы нас тоже игнорировали, сосредоточенно поглощая мороженое. И только Арнольд проводил нас печальным взглядом, видно, сожалея, что веселье так быстро закончилось.

Выйдя на улицу, мы прошлись немного молча, но потом глянули друг на друга и расхохотались.

— Жутко нахальная попалась собака! — качая головой, сказала Лидка. — Додумалась: подошла и описала мне ногу!

— Не подошла, — поправила я, — а подошел. Это Арнольд, он мальчик. Не надо было его дураком называть!

— По мне — хоть Сильвестр! — отмахнулась подружка. — Все равно швабра!

Вскоре мы оказались недалеко от нашего дома.

— Может, зайдем? — предложила я. — Олег на работе... Выпьем кофе в спокойной обстановке? Заодно покажу этот чертов сервиз.

Лидка кивнула, и мы свернули к подъезду.

— Вот, пожалуйста! — окинув широким жестом комнату, предложила я. — Любуйся! Я ничего не трогала, все стоит, как было.

Подруга прошла на середину и, уперев руки в бока, хмыкнула:

— Ну и ну! Хороший сервиз! — Она подошла ближе и взяла в руки тарелку. — Дорогой, наверное... Смотри, какой тонкий. И не весит ничего! А вино? Французское? Белое? Тоже небось денег стоит! Погоди, Любасик, а ты ведь не пьешь белое?!

Она оглянулась на меня, и я кивнула:

— Точно. Терпеть не могу.

— И Олег это знает?

Я снова кивнула.

— Тогда, выходит, не его работа, — задумчиво процедила Лидка, и в ее взгляде появилось явное огорчение.

Вернув тарелку на прежнее место, она села на диван и, недоуменно моргая, уставилась на золотых амуров. Я присела рядом.

Огорчение подруги я разделяла, поскольку мысли о вине тоже приходили мне в голову. Зачем покупать такое дорогое, если его заведомо никто не будет пить? Однако поводы для огорчения у нас были разные: Лидку печалило, что она ошиблась насчет Олега, я же терзалась от мысли, что неведомый маньяк развлекается не только телефонными звонками, но и гуляет по моей квартире, как у себя дома.

— Но он мог пойти на это ради конспирации! — упрямо тряхнула кудрями Вельниченко, по-прежнему свято веря, что все приключающиеся со мной неприятности исходят исключительно от моего любимого.

Не успела она до конца развить мысль о масштабах коварства Олега, как зазвонил телефон.

— Да?! — торопливо отозвалась я. Слушать Лидкины нападки на мужа было неприятно.

— Любовь Петровна? — задребезжало в трубке. — Рад слышать бодрый голос!

Повернувшись к Лидке, я выразительно вытаращила глаза. В ответ она тоже вытаращилась и вопросительно покрутила у виска пальцем. Я закивала.

— Отдыхаешь сегодня? И правильно! Надо больше о здоровье думать... А что скажешь о новой выставке? — У меня челюсть отвисла. Лидка заволновалась и пересела поближе, тревожно заглядывая мне в лицо. — Чего молчишь?

— Зачем вы за мной следите?-наконец выдавила я.

Псих вздохнул:

— Я за тобой не слежу. Просто я за тебя... беспокоюсь...

— И в чем разница?

— Если бы я за тобой следил, то ты бы обо мне ничего не знала. Улавливаешь?

— Нет, — честно ответила я, оглядывая вибрирующую от нервного возбуждения подружку. — А почему вы за меня беспокоитесь?

— Ты разве не замечала ничего... странного? А ведь у тебя проблемы.

Я покосилась на ангелочков и фыркнула:

— Я на свою проблему как раз сейчас и смотрю...

— Ты о подружке?

— Нет, — сердито отозвалась я, поскольку поняла, что он прекрасно осведомлен о Лидкином присутствии, — о синих тарелках...

— О! — оживился вдруг собеседник. — И как тебе мой подарок? .

Я молчала, сосредоточенно моргая на противоположную стену. Этот парень еще и видит, куда я смотрю? Он приволок сюда сервиз, подсвечники, а заодно приспособил где-то устройство для слежки... Погоди, я женщина тихая, но ты окончательно вывел меня из равновесия!

— Отвратительный сервиз, мерзкие амуры, а вино — настоящая гадость! — отчеканила я, с интересом наблюдая, как по синему от любопытства Лидкиному лицу пошли красные пятна.

Кажется, мое заявление произвело впечатление и на психа, поскольку он умолк. Однако дыхание его отдавалось глухим металлическим перекатом, и я знала, что он еще на связи.

— Жаль... — услышала я, и пусть я провалюсь, если в его голосе не звучало огорчение. — Хотел сделать тебе приятное... Ведь перебито столько посуды...

Он помолчал еще несколько секунд и дал отбой. Я положила трубку. Привычку мужа колотить во время ссор тарелки я никогда не афишировала. И с невероятной досадой ощутила, что испытываю нечто близкое к мукам совести.

— Ну? Что? — выпалила подруга, хватая меня за руки. — Что он сказал? Господи, да говори же!

— Он расстроился, — тихо сказала я. — Ей-богу, расстроился...

— Почему?

— Хотел сделать мне приятное. А я обозвала вино гадостью. Зря я с ним так... Тем более что вина я даже и не пробовала.

Лидка отстранилась, недоуменно хмуря брови. Она долго разглядывала меня, словно пытаясь вникнуть в непостижимую суть моего разума, не смогла и уточнила:

— Погоди, Медведева... Что-то я не пойму... Ты расстроилась из-за того... что он расстроился?

Я задумалась, и сама начиная ощущать абсурдность ситуации.

— И после всего, — нехорошим голосом протянула Лидка, — у тебя хватит совести убеждать меня, будто ты не веришь, что это дело рук Олега? И что глаза у тебя на мокром месте из-за какого-то постороннего придурочного дяди?

Внятного ответа пока не имелось, поэтому я глубоко вздохнула и выступила с дельным предложением:

— Слушай, подруга! Давай-ка пошарим по комнате, поищем, не засунул ли куда этот сукин сын скрытую камеру...

Через полтора часа, стерев со лбов соленый трудовой пот, мы устроились на кухне.. Темы для разговора никак не находилось.

Мы перевернули гостиную вверх дном, пытаясь отыскать камеру, но все было тщетно. Особо тщательно исследовали вражеский сервиз и подсвечник. Даже бутылку вина откупорили. Для верности перетрясли и всю остальную квартиру, однако результат был прежним. Либо мы слишком Глупы, либо никакой камеры не было и в помине.

— Ну, что? — нарушила молчание Лидка и, взяв в руки распечатанную бутылку, заморгала на этикетку: — Ша-то...

— Не мучайся! — нахмурилась я, в ожидании глядя на любимую подругу. В общих чертах я догадывалась, что она сейчас предложит.

Перехватив мой взгляд, Вельниченко скорчила умную физиономию:

— Неплохо пахнет... этот, как его... букет... Может, попробуем?

— А если оно отравлено? — сурово спросила я, впрочем, больше из принципа: бутылка была фирменной, запечатанной со всеми церемониями, включая номер на пробке.

Лидка фыркнула:

— Ерунда! Кому нужны такие трудности? Ему гораздо проще отравить тебя компотом...

— Кому — ему? — рыкнула я, грозно сощурившись.

Ее безосновательные нападки на Олега начали выводить меня из себя.

— Я вообще! — заторопилась Лидка. — В общем.

Минуту-другую мы сердито сопели друг на друга, потом я достала из шкафа бокалы, и подруга разлила мировую, хихикнув при этом:

— Что ж... давай хоть чокнемся перед смертью!

Если вино и было отравлено, то яд был замедленного действия. Прошло полчаса, бутылка опустела наполовину, а мы все еще были живы.

— Слушай, дорогая, — задумчиво протянула я, — прибраться бы тут не мешало... Олег скоро вернется, а квартира вверх дном.

— Да, — не менее задумчиво отозвалась Лидка. — Надо.

Однако мы продолжали сидеть, расслабленно вытянув ножки.

— Я все поняла, — неожиданно объявила подруга, подняв вверх указательный палец. — Он наугад брякнул! А мы два часа, как свиньи, копались...

Я обдумала сказанное и с выводами согласилась. Стало горько. Сколько теперь уборки, и главное, все впустую!

— Выброшу его сервиз к чертовой матери! — мстительно щурясь, сказала я.

Подруга подхватила:

— Правильно! — И добавила: — В мою сумку.

Мы развеселились. И все бы ничего, если б я вдруг не глянула в сторону двери. Там стоял Олег и смотрел на нас с очень странным выражением лица.

— Ой! — пискнула я, одновременно растерявшись и обрадовавшись. — Ты уже дома?

— Глубокомысленное замечание, — отозвался муж, и я сразу догадалась, что намечается очередной домашний междусобойчик. — Мне что, сказать «нет»?

Я глупо улыбнулась, а Лидка, явно раздосадованная внезапным его появлением, развернулась к Олегу вместе с табуретом.

— О-о-о! Здравствуйте, фельдмаршал! Плацдарм для боя готовишь?

Возможно, в другое время Лидкины слова можно было списать на шутку, но сейчас эти двое смотрели друг на друга, словно волки до обеда.

— Ну, конечно! — с издевкой воскликнул Олег, делая вид, что только сию секунду ее заметил. — Вельниченко! С кем же еще может пьянствовать моя дражайшая половина? И чем еще заняться двум порядочным женщинам в свободное время?

Пока Лидка набирала в легкие воздух для ответного выпада, он повернулся ко мне:

— В чем дело? Что здесь происходит? Почему вся квартира перевернута? Что ты моргаешь, как дура? — Я не нашлась что ответить, поскольку выпитое несколько притупило остроту реакции. Хотела убрать бутылку под стол, но Олег рывком перехватил мою руку. — Ты пьешь белое?

И тут произошло то, чего я больше всего боялась. Лидка поднялась с места и, глядя Олегу в лицо, многозначительно хмыкнула:

— Уж какое покупаешь...

Я оцепенела в своем углу, ясно осознав, что на бескрайних просторах нашей маленькой кухни зреет большой скандал. Если не выпроводить Лидку немедленно, начнутся проблемы. Причем львиная их доля достанется мне.

— Лида, я тебя провожу! — Вскочив на ноги, я уцепила подругу под руку и потянула в коридор. — Пошли...

— Погоди! — рявкнул Олег, и мы дружно замерли. Он ткнул пальцем в Лидку. — И что ты хотела этим сказать?

Лидка зашипела, словно габонская гадюка, и зло процедила:

— А то ты не знаешь!

— Черт возьми! — взревел супруг. — Что за идиотские намеки?!

Я ужаснулась и собралась зареветь. Но Лидку одним воплем не напугаешь; Она не глядя двинула меня локтем в бок и рявкнула не хуже Олега:

— Нечего дурака-то валять! Ты что, из бабы психопатку сделать хочешь? Кто, кроме тебя, мог это сделать? Какой сумасшедший? Квартира была заперта! А воры вещи выносят, а не вносят!

Олег посверкал немного глазами, совладал с чувствами, поскольку прекрасно знал, что подругу на глотку не возьмешь, и почти спокойно отозвался:

— Ах, квартира заперта? Прекрасно! Разберемся!

Он обошел нас и вышел в коридор. Мы с Лидкой переглянулись.

— Лидка, — зашептала я дрожащим голосом, — Лидка, я тебя умоляю!

Ровно через полчаса в дверь позвонили. На пороге стояли двое. Один в милицейской форме с капитанскими погонами, второй в штатском.

— Здравствуйте, — вежливо сказал мне милиционер. Это квартира Платовых?

Я кивнула. Вот кому звонил Олег!

— Петр Семенович, приветствую! — Из комнаты показался улыбающийся супруг. Там они с Лидкой, продолжая переругиваться, допивали вино. Я в это время прибиралась. — Спасибо, что пришел!

Капитан оживленно закивал, заулыбался и энергично тряхнул Олегу руку. Потом снова взглянул на меня:

— Климин! А это младший лейтенант Ковров... указал он на своего спутника.

Младший лейтенант кивнул:

— Здравствуйте! — И представился: — Саша.

Муж пригласил гостей в комнату, я отправилась следом.

— Так в чем проблема, Олег Сергеевич? — осведомился Петр Семенович, лучезарно улыбаясь сидящей в кресле Лидке.

Олег подробно обрисовал вышеупомянутую проблему и даже предъявил бутылку. Правда, уже пустую. Пока муж живописал создавшуюся ситуацию, я с интересом наблюдала за выражением лиц наших гостей. Брови милиционеров то синхронно ползли вверх, то спускались обратно, однако глаза мрачнели, что, впрочем, не особенно удивительно. К концу повествования младший лейтенант несколько раз нервно оглядывал то меня, то Олега, видимо, силясь на глаз определить психические отклонения. Я его не винила. Наконец муж умолк. Милиционеры украдкой переглянулись.

— Так говоришь... кх-м... стол накрыли? И посуда не ваша? — с некоторым трудом подбирая слова, уточнил Петр Семенович.

Я покачала головой.

— И вино не ваше?

Я снова затрясла головой.

— Дорогое? — С видом заправской собаки он обнюхал горлышко бутылки.

— «Шато», — с умным видом влезла Лидка, но я цыкнула и кивнула капитану:

— Дорогое.

— Тарелки?

— Первый раз вижу, — твердо сказал Олег, и все посмотрели на меня.

— Я тоже! — испугалась я, и мы дружно посмотрели на Лидку.

Лидка вытаращила глаза и возмущенно фыркнула:

— Ну, это уже чересчур!

Петр Семенович шумно выдохнул и почесал в затылке.

— Хм! Ядрена шишка, Первый раз такое! Выносить вещи из чужого дома — выносили, но чтоб свои приносили в чужой...

Тут проявился младший лейтенант Саша:

— Может, родственники?

— Нет, — отозвался Олег. — Исключено.

Мы расселись, и капитан продолжил расспросы:

— Дверь, говорите, была заперта? Саша, давай начнем с замка. — Саша кивнул, забрал ключи и скрылся в коридоре. — А почему в квартире беспорядок?

Я заерзала, в беспокойстве глянув на Лидку. Она тоже глупо моргала, не в состоянии сообразить, как быть: рассказать о маньяке или промолчать. Однако опытное милицейское око мгновенно уловило «прокол» в нашем поведении, и на нас обрушился град каверзных вопросов. Мы и пикнуть не успели, а капитан уже знал и о странных звонках, и о металлическом басе телефонного незнакомца. Естественно, вместе с капитаном все это услышал и Олег. Глаза его неуловимым образом изменились, словно потемнели. Чуть склонив голову набок, он окинул меня долгим изучающим взглядом и усмехнулся:

— Что ж ты мне ничего не рассказала? — Я по известной причине помалкивала, внимательно разглядывая пуговицы на милицейском кителе. — Маленькие женские секретики?

Меня выручил Петр Семенович:

— Ну, это невелика закавыка! Сейчас от населения много жалоб поступает по сходным вопросам. А звук такой, потому что через модулятор говорит. Это сейчас модно. Поставим АОН — в момент разберемся, кому пришла охота шутки шутить!

В гостиной снова появился Саша. Он улыбался столь обворожительно, что я невольно ответила ему тем же.

— Вот, — торжественно объявил лейтенант, выкладывая наши ключи на тумбу, — теперь все ясно. Ваш замок никогда не открывался ничем, кроме родных ключей, — и он ткнул в них пальцем, — имеющихся в наличии.

Я судорожно вздохнула. Муж смотрел на меня с ласковой улыбкой, подозрительно напоминающей ту, с которой вождь мирового пролетариата смотрел на распоясавшуюся буржуазию.

Я поймала себя на мысли, что думаю только о том, что сегодня сообщит капитан. Вчера вечером Саша снял отпечатки пальцев с таинственного сервиза, а заодно и у всех нас, включая Лидку, что, надо признать, подруге вовсе не понравилось. Беспокоило странное поведение мужа: после ухода посторонних мы не скандалили и не выясняли отношений. Олег просто лег, отвернулся носом к стенке и преспокойно уснул. А я полночи ломала голову, пытаясь представить, чем.же вся эта история закончится.

— Ну, заполнила? — Очнувшись от задумчивости, спросила я, повернувшись к медсестре. Жанна кивнула. Мельком оглядев готовый файл, я машинально хмыкнула. — Не понимаю... Почему терапевт постоянно направляет к нам здоровых клиентов? Чего понапрасну морочить людям головы?

— Деньги, — безразлично пожала плечами Жанна.

Я вздохнула, в глубине души соглашаясь. Спросила:

— Кто там у нас еще сегодня?

— Еще двое. Бобиков Илья Демидович, тридцать лет. И Заграничная Ангелина Марковна, пятьдесят девять...

— Благословенный возраст, — кротко вздохнула я. — Ну, зови...

Жанна нажала кнопку вызова, и через пару секунд в дверь деликатно постучали.

— Здравствуйте, Илья Демидович! — улыбнулась я, разглядывая смущенного коротышку в забавной пестрой рубашке. — Проходите, присаживайтесь!

Илья Демидович аккуратно опустился на краешек стула, протянул результаты исследований и, все больше смущаясь, поведал о том, что никаких жалоб у него нет, но терапевт все же рекомендовал ему обратиться к специалисту.

— Зачем? — вырвалось у меня, но с эмоциями, по крайней мере внешне, удалось совладать. — Ну что ж... Давайте посмотрим...

Возможно, у гражданина Бобикова и. были какие-нибудь проблемы. Например, с мозгами или с кишками. Но сердечно-сосудистая система у него была в полном порядке.

«Мне бы его давление! — ласково улыбаясь пациенту, думала я, уже натурально начиная злиться. — Что за врачи здесь?»

Бобиков продолжал перечислять доводы, приведенные терапевтом, я выудила из общей массы разумное зерно и подтвердила:

— Безусловно, вам стоило бы бросить курить..

Бобиков проникся и умолк, обдумывая предложение.

Ничего более существенного я ему предложить не могла. Тридцатилетний коротышка был до неприличия здоров.

Пока я разбиралась с пациентом, Жанна прилежно заполняла его медкарту, азартно шлепая по клавиатуре со скоростью заправской машинистки.

— Редкая у вас группа крови! — произнесла она, когда Бобиков поднимался со стула.

Он застенчиво улыбнулся:

— Да-да, мне все врачи это говорят...

Когда за Бобиковым закрылась дверь, Жанна хихикнула:

— Надо же! С таким здоровьем и холост!

Пока она возилась с файлом обладателя редкой крови и редкого здоровья, я снова вспомнила о Петре Семеновиче. Милиционер обещал позвонить в семь, остался последний пациент, так что я вполне успеваю... Сегодня утром по дороге на работу я даже договорилась с хозяином «девятки», чтобы ждал в половине седьмого возле проходной. Бурной радости он не проявил, но все же пообещал приехать.

Среагировав на звук открываемой двери, я заранее растянула губы в улыбке:

— Здравствуйте, Ангелина Марковна!

После чего улыбка покинула привычное месторасположение, а слова застряли в горле — в мой кабинет твердой поступью входила хозяйка чернобрового Арнольда...

На ходу поправляя соскакивающий ремешок босоножки, я резво допрыгала до лифта и хлопнула ладонью по кнопке вызова. Большие белые часы на противоположной стене показывали восемнадцать пятьдесят две, это означало, что к семи мне до дома категорически не добраться. Вряд ли хозяин «девятки» ждет меня полчаса, я ведь ему копейки плачу. Хотя по сравнению с тем, что, возможно, завтра меня из «Медирона» уволят, это полнейшие пустяки. И все потому, что последним сегодняшним пациентом оказалась именно Заграничная Ангелина Марковна. По-моему, с другими людьми таких глупых совпадений просто не случается!

Аккуратно прикрыв за собой дверь, Ангелина Марковна проплыла до стула и с тяжким вздохом села, церемонным кивком отвечая на приветствие. Я пришибленно помалкивала, пытаясь сообразить, как быть. Может, она меня не узнает? Белый халат и шапочка явно сбили ее с толку, и еще несколько мгновений дама демонстрировала расслабленное предсмертное состояние, окидывая отсутствующим взором стены кабинета. Наконец глаза ее сфокусировались на моем лице, и в зрачках, спрятанных в тени полуприкрытых накрашенных век, что-то дрогнуло. Вот лицо ее вытянулось, глаза округлились, и Ангелина Марковна издала странный звук, словно пыталась сдуть с носа муху. Так и не определившись, как себя вести, я широко улыбнулась. А мадам Заграничная повела плечами, как бы разминаясь перед боем, и суровым голосом уточнила:

— Так это ты?

Факт был неоспоримый, и я кивнула. Жанна взглянула в нашу сторону с удивлением, но где ей было понять, что происходит! Может, на том все бы и закончилось, но тут сам черт, не иначе, толкнул меня под руку, а вернее, дернул за язык. Улыбнувшись тридцатью двумя зубами, я полюбопытствовала:

— Как Арнольд поживает?

Подозреваю, минут за десять до нашей встречи Ангелина Марковна собиралась тихо предаться в руки смерти. Теперь же она решила с этим повременить и разобраться с делами более неотложными. Итак, щеки дамы приобрели здоровый румянец и глаза заблестели. Набрав полную грудь свежего воздуха, она с энтузиазмом взялась поносить меня, мою подругу, а заодно Жанну и «Меди-рон» вообще, называя его сотрудников «никчемными коновалами». Мы с медсестрой горячо вступились за честь центра, но сегодня явно был не наш день, и против пациентки мы не потянули. Нам не хватало Лидки.

Первой не выдержала Жанна. Возмущенно хлопнув ладошкой по столешнице, она вскочила на ноги и, выразительно ткнув пальцем, назвала Ангелину Марковну сумасшедшей старухой. Казалось, та только этого и ждала.

— Ах, так?! Хорошо... — на губах мадам заиграла злорадная улыбка. — Имейте в виду, я этого так не оставлю! Я буду жаловаться!

Затем она встала и бодро промаршировала до двери, покинув нас по-английски — не простившись. Дверь кабинета стоически перенесла последнее прикосновение старушки, лишь слегка облетела с косяка штукатурка.

. Мы с Жанной посидели, потом молча переглянулись. На глаза медсестры явно напрашивались слезы. Она чуть слышно всхлипнула и уточнила:

— Любовь Петровна, а что в карту писать?

Ничего, — невесело отозвалась я. — Туда и без нас много чего напишут...

— Что же теперь будет?

Меня это тоже беспокоило, но, чтобы окончательно не расстраивать Жанну, я пожала плечами и бодро произнесла:

— Ничего не будет! Эта старушенция сама на нас набросилась. Мы здесь совершенно ни при чем.

Мой тон не обманул Жанну, и она запричитала, потерянно тряся головой:

— Теперь меня уволят... Точно уволят...

«А перед этим уволят меня...» — подумала я и машинально взглянула на часы. Они показывали без десяти семь.

— Тьфу ты! — Я вскочила. — Жанночка, пожалуйста, закрой кабинет сама!

Медсестра смотрела на меня отсутствующим взглядом, а я подхватила свою сумку и выбежала вон.

К безмерному моему удивлению, метрах в двадцати от проходной стояла серая «девятка», а ее хозяин, развалившись на сиденье, преспокойно читал газету.

— Игорь Федорович! — гаркнула я в окошко. — Спасибо, что дождались...

Игорь Федорович аж подпрыгнул, выронив газету. Потом сердито нахмурился.

— С ума, что ли, сошла? Разве можно так людей пугать?

— Извините, пожалуйста... — торопливо забормотала я, решительно плюхаясь на сиденье. — Только давайте поедем быстрее! Я сильно опаздываю!

Христенко перекинул газету назад и завел мотор.

— Случилось, что ли, чего?

— Нет... Но я очень тороплюсь!

— Да? — хмыкнул он. — Насколько «очень»?

— К семи.

— Ага! — кивнул Игорь Федорович, кидая короткий взгляд на часы.

И мы... понеслись.

Когда машина остановилась, я осторожно приоткрыла один глаз и скосилась в окошко. Мы находились во дворе моего дома.

— Все? — тонким голоском спросила я и закашлялась.

— Все, — отозвался Христенко. — Извини, опоздали на одну минуту.

Сунув ему деньги, я начала искать ручку дверцы, бормоча, что все в полном порядке, не стоит беспокоиться. Понаблюдав за моими жалкими попытками, Христенко покачал головой и, потянувшись, открыл мне сам. Я вылезла, пошатываясь, и жадно глотнула воздуха. Так быстро я еще никогда не ездила. Так быстро я даже не летала.

Олег был дома. Мало того, он был не один. Заслышав голоса, я живо сбросила обувь и прошлепала на кухню, Но не успела сделать и пару шагов, как Олег заговорил, и я инстинктивно замерла:

— Вот в том-то и дело! Сам не знаю, как быть! Она же ведь недавно упала, сотрясение мозга было. Раз прихожу — стол накрыт, сидит одна пьет. Так что с ней... случается... То машина чуть ее не сбила...

Поняв, что подслушиваю чужой разговор, я смутилась, не сразу даже сообразив, о ком идет речь. Поэтому шагнула назад и громко хлопнула входной дверью.

На кухне сидели двое. Гость обернулся, и я узнала Климина.

— Здравствуйте... — растерялась я, моргая на кое-как порезанные куски колбасы, кучкой наваленные на суповой тарелке.

Рядом красовался батон белого хлеба, резать который и вовсе посчитали излишним, и наполовину открытая банка шпрот. Венчала это кулинарное великолепие полупустая бутылка водки. Продолжать настаивать, что стол в соседней комнате был также сервирован руками моего супруга, мог только абсолютно сумасшедший.

Словно услышав мои мысли, Олег театрально развел руками:

— Вот... Некуда гостя пригласить... — и кивнул на Климина.

Тот несколько смущенно улыбнулся:

— Здравствуйте, Любовь Петровна! — выдвинул мне табурет. — Присаживайтесь!

— Спасибо... — пролепетала я, окончательно теряясь.

Зачем он приехал, если сказал, что позвонит? И почему они оба смотрят на меня с ласковой безнадежностью, словно сидят у смертного одра?

— Вот, мимо ехал, решил к вам заглянуть. Заодно взял АОН, чтобы время даром не терять... Поставим — мигом узнаем, кто хулиганит, — доходчиво пояснил гость.

Он объяснял еще что-то насчет определителя номера, но меня интересовало другое.

— А что насчет отпечатков? — вежливо встряла я в первую же паузу.

Тут капитан замялся. Сердце у меня ухнуло, и я испуганно глянула на мужа. Он тоже смотрел на меня, и во взгляде по-прежнему сквозило болезненное сочувствие.

— А насчет отпечатков... — кашлянул в кулак Климин. — Отпечатки на посуде присутствуют. Ваши и вашей подруги... Вельниченко Лидии Максимовны...

Я ждала, вопросительно глядя на капитана. Однако казалось, что сказать ему больше нечего.

— И что же?

— Ничего, — пожал плечами Климин.

— То есть вы хотите сказать, что никаких отпечатков нет?

— Почему же нет? — возразил Климин. — Есть. Ваши и вашей...

— Это понятно, — перебила я, теряя терпение. — Странно, если бы их не было! Мы ведь брали в руки каждую тарелку. Но я имею в виду чужие отпечатки. Разве не странно, что их нет? Посуду же кто-то принес, кто-то расставлял ее на столе... Хотя бы продавец в магазине должен был держать ее в руках!

Пока я разговаривала с милиционером, Олег жевал колбасу, задумчиво глядя куда-то в пространство. Казалось, вся эта сумасшедшая история мало его интересовала.

— Ничего странного, — пожав плечами, отозвался капитан, подливая себе и Олегу водочки. — Как правило, каждая женщина моет новую посуду перед употреблением.

— Как... — начала я, но сбилась, поскольку капитанская мысль до меня наконец дошла. — Что вы хотите этим...

— Люба! — встрял вдруг Олег голосом смертельно уставшего человека. — Тебе еще не надоело? Что за глупость ты выдумала? Наверняка не одна, а с этой дурой Вельниченко... Будем! — Тут они с Климиным чокнулись и дружно выпили. — Она с самой школьной скамьи пыльным мешком трехнутая! Чего ты добиваешься?

Пока я, открыв рот, ошарашенно моргала на супруга, он выловил из банки истекающую маслом рыбку и забросил ее в рот, словно мяч в баскетбольную корзину. Гость проделал то же самое с куском колбасы. И теперь, активно двигая челюстями, они оба смотрели на меня с веселым недоумением: что, мол, голубушка, не прошла твоя очередная женская глупость?

Я молча кусала губы, переводя взгляд с одного на другого, ясно чувствуя, что горькие слезы обиды на вселенскую несправедливость уже совсем близко.

«Что тогда сказала Лидка? «Интересно, чего он добивается: развода или психушки?» Действительно, интересно... Не постеснявшись выглядеть дураком в глазах посторонних, обращается к знакомому милиционеру... — Я мысленно хмыкнула, позабыв, что собиралась плакать. — Если, конечно, этот знакомый не помогал Олегу расставлять те проклятые тарелки на нашем столе... А что? Мало разве продажных милиционеров? Милиция... Стоп! — вдруг вспомнила я. — Ведь что говорил псих? Что-то типа: «Беги от милиции, как черт от ладана»? Или вроде того... Зачем он это сказал? Может быть, он и имел в виду что-либо... подобное?»

— Я буду в гостиной, — тихо сказала я, поднимаясь.

И ушла в комнату. Минут через двадцать появился Климин.

— Спасибо за ужин! — Если бы не серьезный тон, я бы обязательно решила, что он издевается. — Любовь Петровна, я вам, как и обещал, определитель установил. Никаких премудростей тут нет, главное, дождаться, чтобы номер телефона на панели появился. Вы его запишите, и мне перезвоните. Мы вашего хулигана вмиг достанем!

Я глядела на капитана, прикидывая, что же наговорил ему про меня муж, Климин говорил со мной внятно и ласково, словно с умалишенной.

— Да, — кивнула я. — Большое спасибо... Я все поняла...

Климин обрадовался моей понятливости, попрощался и ушел. Я задумалась. Поэтому не заметила, когда в комнату вошел Олег.

— Ну, что? — Услышав его насмешливый голос, я вздрогнула. Он сидел в кресле возле двери. — Спектакль окончен?

Мне снова захотелось плакать. Жизнь показалась полной бессмыслицей. И главное, никому не нужной. Но я хорошо знала, что слезы Олега лишь рассмешат.

— Олег, — с трудом подбирая слова, я отчаянно пыталась сохранять спокойствие,—что-то у нас не так...

— Да ну? — хрюкнул муж.

— Перестань! Нам надо поговорить... Я больше так не могу. Правда, не могу! Иногда мне кажется, что я начинаю сходить с ума! И не могу понять, чего ты от меня ждешь. Но... если ты все еще хочешь... — судорожно сглатывая, я стискивала замерзшие пальцы, — ...если хочешь... Я согласна на развод...

Однако потолок не рухнул, пол не разверзся. И сердце мое продолжало стучать. Может, немного сильнее, но в пределах допустимого. Муж тоже не рухнул замертво, зато вполне банально усмехнулся:

— Вот как ты заговорила!

— Ты просто не хочешь понять...

— Куда уж мне!

— Пожалуйста, давай поговорим серьезно! Я люблю тебя. Но так жить нельзя.

— Конечно, — снова усмехнулся он, и в его голосе появилось раздражение — Я ведь не могу делать таких царских подарков! -Извини! Ради любопытства поинтересовался, сколько стоит такой фарфор. Знаешь, я тебя поздравляю: он стоит целую кучу денег!

— Что ты имеешь в виду? — ахнула я. — Ты сошел с ума!

— Слава богу! — зло рассмеялся Олег. — Теперь-то мы знаем, кто здесь сумасшедший! — Он вскочил на ноги и, шагнув к двери, оглянулся:

— Что ж, можешь в тишине мечтать о разводе. Мечтать, как утверждают, не вредно!

Я долго смотрела ему вслед, перебирая в уме сказанное мужем. Вывод поразил своей простотой и очевидностью:

— Кажется, он только что отказал мне в разводе...

Ближе к обеду в кабинет зашла дежурная сестра.

— Любовь Петровна, зайдите в перерыве к Исмаиляну.

— К Исмаиляну?! — охнула, вскидывая ладошки, Жанна. — Точно, нажаловалась старуха... Уволят... Теперь как пить дать уволят!

За несколько дней работы я уже немного освоилась с лабиринтами «Медирона», поэтому до кабинета замглава добралась довольно быстро. Однако в животе тоненько посасывало, и где-то в подсознании я тайно мечтала заблудиться. Но мечтать, как сказал любимый супруг, не вредно. И вот я стояла возле неплотно прикрытой двери Акопа Ашотовича, судорожно перебирая в уме, что сказать в первую очередь.

Внезапно до слуха донесся женский голос. Я напряглась, поняв, что в кабинете находится Шушана Беркоевна Циш.

— Одумайся, Акоп! — воскликнула она, и я моментально юркнула в сторону. — С этим не шутят! Сейчас ты думаешь не мозгами, а совсем иным местом! А она явно ошиблась. Они же не виделись много лет. И это лишь слова! Со временем из ягненка вырастает баран, и слова надо проверять делом.

Послышался скрип стула, потом звук открываемого письменного ящика. Видимо, Исмаилян копался в своем столе. Он вздохнул:

— Перестань, Шушана! Ты же хорошо ее знаешь и знаешь, что она никогда нас не подводила. Вот, прочти еще раз... Ну, что тебе еще нужно? Исполнительность, преданность, скромность...

— Снова одни слова! — яростно взвилась Шушана. — Говорю тебе, одумайся, пока не поздно! Скромность и преданность — не совсем то, что нам нужно...

— Деньги сделают то, что надо, Шушана, не забывай, — тихо произнес Акоп Ашотович. — Она хороший специалист, и у нее мало денег...

— Мало? — фыркнула она в ответ. — У ее мужа нет денег?

Я стояла, прижавшись всем телом к стене, боясь шевелиться. Странный разговор, который я слушала, почему-то пугал, хотя у меня не было оснований считать, что он относится именно ко мне. Но сердце колотилось, внося смятение и тревогу, и теперь я думала о том, как бы незаметно отсюда убраться.

— Кстати, насчет исполнительности — уже был сигнал с поста... А скромность? О чем может идти речь, если она ни в грош не ставит пациентов? Ни с того ни с сего назвать почтенную женщину блохастой сучкой...

— Не сучкой, а валенком, — возмущенно поправила я, внезапно оказываясь в кабинете. (Как же это я решилась войти?) — К тому же это был кобель. Здравствуйте!

Увидев выражение лиц Шушаны и замглава, я опомнилась и похолодела. Подумала: «Уже уволили...» — и поняла, что терять теперь практически нечего.

— Извините, я, кажется, забыла постучать! Дверь была .открыта. — И, продемонстрировав лучшую из своих улыбок, уточнила: — Я не вовремя?

Первым пришел в себя замглав.

— Э-э-э... — затянул он, словно собираясь исполнить что-то национальное. — Что вы, Любовь Петровна, проходите... Здравствуйте! Ну, как вам у нас работается?

Я подивилась изощренному коварству замглава, но вовремя вспомнила о повадках бабы-яги: сначала помыть,покормить и только потом слопать.

— Прекрасно! Замечательный кабинет, отличное оборудование, чуткие пациенты... Мне благодарности еще не писали?

— Нет, — растерялся Исмаилян.

Не растерялась Шушана Беркоевна:

— Зато жалобы на вас были, голубушка.....

— Да? — удивилась я. В этом центре жалобы на

врачей медсестрам пишут?

Шушана так клацнула ртом, что прикусила язык. Может, и не прикусила, но рта она больше не раскрывала.

По лицу Акопа Ашотовича трудно было понять, как он отнесся к моей выходке. Не обращая больше внимания на главную медсестру, мы с ним вполне серьезно поговорили о работе. Меня сильнейшим образом подмывало обсудить привычку местных терапевтов направлять к специалисту здоровых пациентов, но я сдержалась. В конце концов, я здесь без году неделя, и, возможно, у них есть на то свои причины.

В конце нашей почти дружеской беседы Акоп Ашотович сделал мне замечание:

— С поста доложили, что вас не было при сдаче ключа. — Я промолчала. — Постарайтесь больше такого не допускать. Порядок есть порядок, и правила должны выполняться неукоснительно.

На этом мы распрощались. Закрывая за собой дверь, я краем уха услышала:

— К черту, Шушана! Уж лучше баран, чем овца!

На выходе из «Медирона» меня ожидал приятный сюрприз — я бросила мимолетный взгляд на дорогу и увидела «Жигули» Христенко. Он выруливал из ворот швейного объединения, расположенного на противоположной стороне дороги метрах в пятидесяти от нашей проходной. Игорь Федорович активно вертел головой, пропуская встречный транспорт. Тут на глаза ему попалась я. Лихо развернувшись, он подкатил к бордюру:

— О! Опять ты?

«Что значит «опять»? — с неодобрением подумала я. — Или он считает, что я его тут специально караулю?» И сухо кивнула:

— Добрый вечер!

— С работы? — Не дожидаясь ответа, Христенко мотнул головой: — Ну, залазь!

— Спасибо. Но у меня денег нет.

В глазах водителя что-то погасло. Пару секунд он боролся с собой, потом махнул рукой:

— Черт с тобой! По дороге что-нибудь интересное расскажешь.

Роль радио меня не слишком вдохновила. Однако в воспитании Игоря Федоровича, особенно по части обращения с женским полом, имелись явные пробелы. Решив, что данная тема и будет превалирующей в моем рассказе, я устроилась на сиденье.

Очутившись дома, я первым делом собрала со стола злополучный сервиз и сложила в картонную коробку. Сверху пристроила амуров со свечками.

— И всех дел! — громко сказала я, вышла на лестничную клетку и позвонила к Ферапонтову.

Тот оказался дома.

— Коленька, — ласково улыбнулась я, исподволь выглядывая на физиономии молодого человека следы очередной попойки. После блестящей лекции, прочитанной мной только что Христенко, меня отчего-то потянуло в воспитательные дебри. Но ничего достойного внимания на лице соседа не отображалось. — Помоги, пожалуйста, поднять коробку на антресоль.

— Конечно, Любовь Петровна, — заторопился парень, — конечно...

Мы вернулись в квартиру. Коля достал с балкона видавшую виды стремянку, аккуратненько пристроил в коридоре и спросил:

— Где коробка?

— Вон в комнате, — махнула я рукой. — Осторожно, тяжелая...

Он подошел к вопросу с пониманием, но, сунув под коробку ладонь, снисходительно усмехнулся. У нас с Колей было разное представление о тяжестях.

— Не упади... — заволновалась я, услышав, как обреченно скрипнули под богатырским весом соседа перекладины лестницы. — Я тебе помогу...

— Не надо, не надо! — не меньше моего взволновался Ферапонтов, балансируя на ступеньке. — Любовь Петровна, пожалуйста, уберите руку... Любовь Петровна, я вам пальцы отдавлю... Любовь Петровна!

Я честно хотела как лучше. Просто придержать стремянку, чтоб не качалась. И как мои пальцы попали Кольке под ногу — до сих пор ума не приложу. Но, когда они туда попали, от неожиданности я заорала и стукнулась лбом о железную стойку. Ферапонтов с перепуга отдернул ногу, перекладину перекосило, и она вылетела из крепежей... Стремянка сложилась, словно карточный домик у нерадивого фокусника. Поняв, что сейчас произойдет, я взвыла. Удержать разом нас троих — меня, стремянку и коробку — Коля не смог, хотя и отчаянно пытался. Первой упала я. И уже снизу наблюдала, как Коля в полете одной рукой героически оттолкнул в сторону лестницу, а второй попытался придать коробке оптимальную траекторию. Поскольку сервиз упал мне не на голову, а чуть дальше, можно считать, что с задачей он справился. Однако, занимаясь всеми этими манипуляциями, Коля напрочь упустил из виду еще одно летающее тело, а точнее говоря — свое собственное. Я успела самую малость сгруппироваться, и сосед рухнул сверху, лишь в последний миг кое-как сумев удержаться на руках. Но он тут же резво отжался надо мной от пола, испуганно хлопая голубыми глазами.

— Любовь Петровна... как... вы?

Голос его срывался от волнения, и сказать правду у меня не хватило совести.

— Прекрасно... — прохрипела я, отчаянно напрягая все, что имелось в районе брюшного пресса.

Я хотела добавить еще что-нибудь ободряющее, что позволило бы Коле окончательно прийти в себя и наконец подняться, но не хватило воздуха.

— Извините, Любовь Петровна... Это случайно... — нависая надо мной утесом, в отчаянии забормотал сосед. — Я вам все возмещу...

Ферапонтова было жалко, поскольку я хорошо знала, что не смогу убедить его в том, что мне абсолютно не жаль поломанной стремянки и уж тем более — проклятого сервиза, из-за которого я так измучилась. Тут, к счастью, Колька опомнился и, живо вскакивая на ноги, подхватил и меня. Судя по характерным ощущениям в конечностях, пары-тройки хороших синяков не избежать. И с первой попытки устоять мне не удалось: ноги забавно складывались, будто решили заняться оригами.

— Ой! — удивилась я и, размахивая руками, попыталась удержать равновесие.

Проявляя поистине жонглерскую ловкость, Ферапонтов меня поймал.

— Осторожнее, Любовь Петровна! Вы так убьетесь!

Я благодарно прильнула к могучему соседскому торсу. Все-таки Коля... И в следующее мгновение вдруг смешалась, впервые ощутив от столь непосредственной близости парня странную неловкость. Ферапонтов сжимал мои плечи крепко и одновременно подозрительно нежно, а отдающийся в мою грудь перестук его сердца носил учащенный и вовсе несвойственный ему характер. Эта мысль вернула моим расслабленным мышцам первоначальные рефлексы, я утвердилась на ногах и, избегая смотреть соседу в глаза, торопливо буркнула:

— Спасибо, все в порядке!

Коля молча кивнул и взялся прибирать обломки стремянки, а я заглянула в коробку. Ее содержимое радовало глаз многообразием позвякивающих синих осколков.

«Туда тебе и дорога!» — испытывая странное чувство удовлетворения, подумала я.

— Подсвечник сломался, — горько вздохнул за моей спиной Коля, поднимая выпавших из коробки во время ее полета амуров. — Подставка отвалилась...

В глубине души мне было жаль золотых ангелочков, но я небрежно махнула рукой:

— Плевать!

Однако мучимый раскаянием Ферапонтов перебил:

— Думаю, я смогу его... — Тут он умолк, с весьма удивленным видом разглядывая внутренность отбившейся подставки. — А это еще что?

— Где? — полюбопытствовала я, заинтригованная Колькиным поведением.

— Здесь...

Протягивая на ладони золоченый кругляш, он глядел на меня как-то странно.

— И что там? — не заметив ничего особенного, заморгала я.

— Там? — усмехнувшись, переспросил Коля. — Чудо враждебной техники,прослушивающее устройство. «Клоп» то есть...

Выпроводив слабо сопротивлявшегося соседа за дверь, я села на обувную тумбочку, и отсутствующим взглядом вперилась в настенный календарь. Забавная собака неизвестной породы, демонстрируя ровные белые зубки, весело скалилась со стены.

— Ты чего-нибудь понимаешь? — спросила я. Собака таинственно померцала умненькими карими глазками. Я вздохнула. — Вот и я тоже... Зачем ему это надо? И, в конце концов, кто он такой? — прикрикнула я на собаку, потрясая обломками подсвечника. — Ведь ты его видела? Чего молчишь?

Конечно, она его видела. Не мог же он попасть в комнату, минуя коридор! Так, так... А ведь его мог видеть и кто-то другой.... Я вскочила, сунула подсвечник на полку и вышла на лестничную клетку.

Ни Маринки, ни Валеры дома не оказалось. Теряя оптимизм, я позвонила к Марфе Кондратьевне и, как всегда, двадцать минут терпеливо разъясняла через дверь, кто я такая, зачем пришла и в каком году крестили мою бабушку. Баба Марфа много смотрела телевизор и при общении с неизвестными всегда проявляла повышенную бдительность.

— Так это ты, Любаша! — радостно всплеснула она руками, разглядев меня на пороге. — А я думаю, кто тут безобразит?

— Здравствуйте, Марфа Кондратьевна! Как поживаете? Как здоровье?

Баба Марфа взбодрилась и скороговоркой принялась перечислять свои многочисленные хворобы. Закончив, она умолкла и посмотрела на меня вопросительно. Я опомнилась и вернулась в квартиру за тонометром.

— Мало на улице бываете, Марфа Кондратьевна! — осуждающе сказала я, измерив ей давление. — Все сериалы смотрите?

Бабуля смешалась и принялась оправдываться. Я сменила гнев на милость:

— Марфа Кондратьевна, одолжите луковицу! Суп варю...

— Христос с тобой! —обрадовалась бабка, поняв, что я оставила ее драгоценные сериалы в покое. — Бери, сколько надо!

Я взяла из ящика луковку и мимоходом поинтересовалась:

— Не видели ли, случайно, кого чужого на нашей площадке?

Казалось, бабка только и ждала этого вопроса.

— Посторонних-то? Как не видать! Видела. Мужчина с корзиной давеча к вам приходил... Потом тебя с подружкой видала...

— Подождите, подождите! — замахала я руками. — С чем мужчина?

— С корзиной... — упрямо повторила баба Марфа. — Хорошая такая корзина, большая... Родственник, чай?

Недоверчиво разглядывая соседку, я пыталась определить: не является ли мужчина с корзиной плодом буйного пенсионерского воображения? Почему вдруг корзина?

— А мужчина что делал?

— Что делал, что делал... — недоуменно моргая, повторила соседка, словно спрашивала сама себя. — Корзину держал! Я в «глазок» видала. А мужчина краса-авец! Как есть красавец! На мужа твово похож... Только малость покрасивше...

Никаких более конкретных описаний незнакомца с корзиной бабка дать не смогла. Также она затруднилась ответить, входил ли незнакомец в нашу квартиру или оставался на лестничной клетке.

— Тогда как раз про Штирлица началось... Когда она, сердешная, с двумя дитями в колодце висела...

Я одобрительно кивнула. Просмотр этого сериала благотворно влияет на работу сердечно-сосудистой системы российских граждан.

— Может, он чем-нибудь торговал? Ну, звонил по квартирам, предлагал...

Марфа Кондратьевна задумчиво пожевала губами, но потом качнула головой:

— Нет, мне не звонил. Если только к Мытариным али к Кольке?

— Ферапонтов в то время спал, — вспомнила я.

Опять, наверное, выпивши был, вряд ли он чего припомнит.

— Да! — горестно вздыхая, закивала Марфа Кондратьевна. — Жаль парня! Что-то совсем последнее время Колька сдурел... А какой парень был! Мать его, Вера, царствие ей небесное, нарадоваться не могла. А таперича, — старушка безнадежно махнула рукой, — пустое дело!

Решив поговорить с Мариной, когда она появится, я распрощалась с бабой Марфой, незаметно сунула луковицу обратно в ящик и пошла к Ферапонтову.

Узрев меня, Колька удивился. Пятнадцать минут назад я выставила его за дверь, не отвечая ни на какие вопросы, и вот теперь явилась с вопросами сама.

— Коленька, мне нужно с тобой кое о чем поговорить...

— Пожалуйста... — растерянно заморгал окончательно сбитый с толку сосед, отступая в коридор. — Проходите, я сейчас...

Как правило, квартира молодого холостяка представляет собой весьма живописное, в смысле беспорядка, зрелище. Однако Колькино жилище являло собой приятное исключение, что вызвало во мне приступ невыносимого уважения к незаурядным способностям молодого человека. Застилать кровать, если ты не уверен, что нагрянут гости... Это, как говорится... не подвиг, конечно, но что-то героическое тут есть. Безусловно, квартира была далека от идеала. Аккуратно сдвинув в сторонку валяющиеся тренировочные брюки, я села на краешек дивана. Хозяин уселся напротив меня в кресле и ободряюще улыбнулся. Я улыбнулась еще шире.

— Помнишь, несколько дней назад я к тебе заходила, искала Олега?

К моему большому удивлению, он уверенно кивнул.

— Я тогда тебя, кажется, разбудила? — Парень кивнул снова. — А перед тем, как уснуть, ты не заметил ничего необычного?

Он покачал головой.

Может быть, к тебе кто-то звонил, или ты сам видел кого-нибудь на площадке?

— Нет, — сказал Колька и снова уставился на меня в ожидании.

Невнимательность Ферапонтова огорчала. Я попробовала подсказать:

— И мужчину с корзиной не видел?

— Ни корзинки, ни мужчины.

Я глубоко вздохнула. Он отвечал слишком уверенно, и это наводило на мысль, что ему просто не хочется напрягаться.

— Очень жаль. Тогда не буду больше тебя задерживать.

Не обращая на мои слова внимания, Ферапонтов с

мягким нажимом поинтересовался:

— Любовь Петровна, что случилось?

Небрежно махнув рукой, мол, ерунда, все в порядке, я собралась встать.

— Любовь Петровна, — укоризненно глядя мне в лицо, усмехнулся Коля, — вы совершенно не умеете врать.

Я это давно заметил...

Оставшись на месте, я поджала губы и обиделась. Женщина, которая совсем не умеет врать, — это, извините, чересчур.

— Ваши расспросы связаны... с тем подсвечником?

Я замялась с ответом, не рискнув после его последнего заявления врать на скорую руку.

— Так как он к вам попал? — продолжал Ферапонтов, очевидно, не особо нуждаясь в ответах.

Выходило, что я не только врать, но и молчать неумела.

— Спасибо, Коля, — неизвестно к чему брякнула я. — Мне пора... До свидания!

— До свидания, — покладисто кивнул сосед. — А за что спасибо?

— За... помощь, — вывернулась я.

Он согласился:

— Да, мою помощь переоценить трудно... Кстати, сколько он стоил?

-Кто?

— Тот сервиз, что был в коробке...

— Зачем тебе?

— Как зачем? Я же его разбил. Я все оплачу...

— Не надо! — заторопилась я, пятясь из комнаты в коридор. — Не знаю, сколько стоит, это подарок...

— Тогда Олег должен знать?

Я досадливо замычала, понимая, что не могу отделаться от Ферапонтова, как от липучей конфеты.

— Олег его не покупал...

— А кто? Вы мне скажите, я сам свяжусь, не волнуйтесь. И все объясню.

Но я уже энергично топталась возле двери, открывая замок, предоставив полную свободу въедливой фантазии Ферапонтова.

Избавившись от Кольки, я влетела в квартиру, заперла дверь и перевела дух.

— «Кто покупал?!» — передразнила я парня, обращаясь к веселой собаке на стене. — Я бы сама денег дала, чтобы узнать!

Не переставая качать головой села и потянулась к телефону. Аппарат вдруг ожил под ладонью, раскатившись заливистым трезвоном. Я подпрыгнула вверх, отдернув руку. Но любопытство возобладало: я вспомнила о расставленной для психа ловушке и сунулась к светящейся панели определителя номера. Номер был незнакомым. Едва удерживая в прыгающих пальцах карандаш, я торопливо переписала его на бумажку.

— Слушаю вас! — стараясь говорить спокойно, булькнула я.

И в ответ услышала:

— Ты разбила мне сердце...

Я не ошиблась — звонил маньяк. Наверняка он был неплохим артистом, но в противно скрежещущем голосе слышалась неподдельная грусть, и я невольно его пожалела:

-Чем?

— Поднять руку на саксонский фарфор... это просто...

— Мой подарок, что хочу, то и делаю! — злорадно перебила я, возмутившись наглым лицедейством. Казалось, этот тип сейчас скончается в муках на том конце провода. — Моя рука поднялась не только на саксонский фарфор! Вездесущих ангелочков тоже постиг печальный конец.

— Это было неосмотрительно, — нахально заявил псих, забыв о грусти.-- И чрезвычайно расточительно. Техника стоит денег, и немалых

— Ничего, — с трудом сдерживаясь, чтобы не сказать ему об определителе, успокоила я, — думаю, скоро сочтемся.

— Твоими бы устами... — вполне натурально вздохнул он, видимо, совершенно не понимая моих тонких намеков. Помолчал какое-то время и вдруг заявил: — Теперь ты должна быть очень осторожной.

— Да? — Я даже развеселилась. — В связи с чем, интересно?

— Подумай об этом! — И он отключился.

Некоторое время я смотрела на пикающую телефонную трубку, потом пропела: «Я подумаю об этом завтра!» Пару минут посидела, потом не вытерпела и снова взялась за телефон.

Но разыскать мужа мне не удалось. Сотовый Олега молчал, как истинный партизан, а в конторе его не было. Бухгалтер Сергей извиняющимся голосом поведал, что он только-только уехал по срочному делу. Каким образом теперь передать записанный номер Климину, не оставившему лично мне никаких координат, я не представляла. И тут мою светлую головушку посетила гениальная мысль.

— Вельниченко, это я! — отозвалась я на вялое Лидкино «Алле!». — Ты мне нужна.

— Случилось чего? — живо взбодрилась она.

— Даже и не соображу, с чего начать... И для разминки подробно поведала о выводах капитана Климина.

Слушая, Лидка возмущенно фыркала.

— Я, как только его увидела, — сразу поняла, что за фрукт! Ишь, намекает, что это мы с тобой устроили. Только ты его не спросила: на хрен кролику мочалка?

Я усмехнулась:

— Олег ему весьма трогательно про мое сотрясение рассказывал. Так что не думаю, чтобы капитана особенно мотивы беспокоили... Но это еще не все,

И рассказала об Ангелине Марковне. Лидка хохотала так, что я устала слушать.

— Ну, умора! — верещала она, словно ее щекотали. — Умереть, можно!

— Можно, — сурово согласилась я. — Мы с Жанной чуть так и не сделали, когда меня к заму главного вызвали.

— И что?

— Сама не знаю. Странно получилось... — Я пересказала подслушанный под дверью разговор Шушаны с Акопом. — Откуда ей знать Олега?

Но подругу сей факт не удивил, поскольку она была твердо уверена, что Олега не знали только те женщины, что умерли еще до его рождения.

— Но и это еще не все, — предупредила я. И перешла к рассказу о попытке упрятать несчастный сервиз на антресоль. — Теперь, наверное, и Ферапонтов думает, что я чокнутая. Или шпионка.

— Что думает Ферапонтов — дело десятое. А что тот, кого видела с корзинкой соседка, и есть твой психопат, даю гарантию! Посуду так носить удобней, чтоб не побилась. А «жучок»... Слушай, а может, его вовсе не ты интересуешь, а Олеговы делишки? А все остальное... ширма?

От такого поворота я даже крякнула. Определенно было только одно: если в ближайшие дни вся эта канитель не закончится, я с ума сойду. Мотнув головой, чтобы отогнать грустные мысли, я бодро заявила подружке:

— Возможному нас есть шанс это узнать. Давай бери ручку, записывай номер и звони своей знакомой, что на телефонной станции работает.

Поняв, что к чему, Лидка протяжно присвистнула.

— Неужели? Ну,тогда твой псих — точно полный придурок. Даже в Папуа и Новой Гвинее сообразили бы, что на телефоне стоит АОН. Ладно, жди!

Я решила, что теперь можно заняться делами домашними, и отправилась на кухню готовить ужин. Время пролетело незаметно, и вскоре я услышала, как пришел Олег.

— Привет! Ужинать будешь?

Он хмуро кивнул. Не лучший, конечно, момент, чтобы выяснять отношения.

— Я тебя искала. Но Сергей сказал, что ты уехал. А телефон не отвечал.

— Да... Батарейка плохая, поменять надо.

Пока я соображала, с чего лучше начать, Олег спросил сам:

— Что нового?

— Вот, — протянула я листок. — Надо сообщить Климину. Он звонил.

— Кто? — усмехнулся муж.

— Ну, тот... С сервизом.

— Что, не знаешь теперь, как отделаться?

— От кого? — вспыхнула я.

Подобные намеки обижали. Уж кому-кому, но не Олегу было бы их делать. К тому же Лидкина мысль, что все происходящее вполне может иметь отношение именно к мужу, теперь не казалась мне такой уж безумной.

— Мне отделываться не от кого, — огрызнулась я. — По крайней мере, настолько, чтобы мне ставили подслушивающие устройства!

Олег оглянулся и недоуменно хмыкнул:

— О чем ты?

Настала моя очередь хмыкнуть.

— Смотри! — Я сунулась на полку, куда перед посещением Марфы Кондратьевны положила сломанных амуров.

Но полка была пуста. Я растерянно шарила по ней руками, одновременно осознавая, насколько это глупо: здесь лежали лишь моя шапочка и пара перчаток.

— Ну, смотрю. — За спиной, терпеливо скрестив ручки, ждал муж. — Долго еще?

Продолжать таращиться на полку не имело большого смысла. Не глядя на Олега,.я развернулась и пошла на кухню. Он следил за мной с раздражением, явно злясь.

— Так звонить Климину или уже все?

— Звони! — заорала я, бросая на пол кухонное полотенце. — Хоть черту лысому!

Я легла на диван и свернулась калачиком. Если бы месяц назад кто-нибудь мне сказал, что такое в моей жизни возможно, я бы знала, что из психушки сбежал клиент.

После ужина Олег позвонил Климину. Я слушала, как он диктует ему цифры, и невольно проверяла их, боясь, чтоб он не ошибся.

Незаметно для себя я задремала. Меня разбудил Олег, протягивающий телефонную трубку:

— Тебя!

Звонила Лидка.

— Медведева, ты сидишь?

— Лежу, — пробормотала я, с трудом приходя в себя.

— Отлично! Ну, слушай! Телефон, что ты продиктовала, это телефон... собеса.

— Чего? — мигом очнулась я. — Какого еще собеса? .

— Обычного, нашего. Непосредственно этот номер зарегистрирован за отделом по проблемам каких-то инвалидов... Медведева, может, ты ненароком свела с ума какого-нибудь бойкого пенсионера?

— Смешно, — сказала я. — Пенсионер оказался настолько бойким, что уже спер у меня подсвечник. С «клопом» вместе.

— Иди ты! — ахнула подруга. — Что делается! А Олег своему менту рассказал?

— Он считает, что я все выдумала.

Лидка зарычала от бессильной злости, но потом воскликнула:

— Пусть спросит у Ферапонтова! Ведь это он «клопа» нашел.

— Правильно! — обрадовалась я, и мы простились.

Однако Олегу Лидкина идея навеяла совсем другие мысли.

— А почему Ферапонтов все время здесь околачивается?

— Почему все время? — изумилась я. — Он иногда... заходит. Ты же знаешь его страсть к лечению...

— О ней ты знаешь, и мне рассказываешь, — уточнил муж мерзким голосом.

Глубоко вздохнув, я на провокацию не поддалась.

— А сегодня я попросила его помочь. Тяжелая коробка получилась.

— Что же ты едва живого парня с больным сердцем заставляешь тяжести ворочать?

— Да он здоровее нас обоих! — воскликнула я, теряя терпение. — И я тебе это сто раз говорила!

— Тогда от чего ты его лечишь? Где здесь логика?

Логики здесь не было ни в чем в радиусе ста километров.

— Просто спроси, что было в подсвечнике. Коля — свидетель...

Олег захохотал так, что дрогнула люстра:

— Хороша парочка: истеричка и алкаш! Колька за бутылку водки засвидетельствует, о чем говорили отец Варлаам с Гришкой-самозванцем на Литовской границе!

Ну, я, конечно, заплакала.

Не прошло и несколько минут, раздался телефонный звонок. Олег снял трубку. Продолжая еще горько хлюпать, я вытянула шею и прислушалась.

— Алло? A-а!.. Ну, да... Ну, да! Понятно! Что? Ха-ха! Да, что-то в этом духе... Вот еще что: жена утверждает, что в том подсвечнике была «прослушка». Нет, пропал. Да... Я тоже так думаю... Спасибо, Петр Семенович! Увидимся! Будь здоров!

Я поняла, что Климин сообщил о собесе. Действительно смешно... Олег звонок комментировать не стал, да я в этом и не нуждалась.

Жизнь моя закрутилась сумасшедшей белкой в колесе. Белкой, которой позабыли показать, как из этого колеса выбраться. В особо «жаркие» дни мы с Жанной не успевали даже обедать и к концу дня здорово напоминали выжатые лимоны. Не понадобилось много времени, чтобы выяснить, кому я обязана счастьем ежедневно принимать львиную долю пациентов, у которых когда-либо в жизни ощущалось томление в области грудной клетки. Шушана Беркоевна использовала все свои возможности, чтобы скрасить мое серое существование, Жанне тоже приходилось туго. Практически ежедневно она получала от Циш, словно прописавшейся в нашем корпусе, нагоняй. Однако и окончание тяжкого трудового дня не приносило ожидаемой радости. Я знала, что, если вернусь с работы раньше мужа, в коридоре мерзко задрынькает телефонный аппарат, издевательски высветив на панели определителя новый номер.

Псих ни разу не повторился, проявляя в этом вопросе выдумку и, я бы даже сказала, своеобразный юмор. Он звонил из детсада, химчистки, автосервиса, из закрытого в прошлом году родильного дома и даже из мастерской по изготовлению надгробий и памятников. Если ему не хотелось развлекаться, панель уныло высвечивала одинаковые цифры. Например, единицы или семерки.

— Записала номер? — заботливо осведомлялся он, если я, совладав с нервами, снимала-таки трубку.

— Записала, — отвечала я, и он облегченно вздыхал.

А капитан Климин только беспомощно разводил ру- . ками, поясняя, что имеющаяся у него в наличии техника просто не в состоянии определить истинный номер абонента.

— Если он вообще имеет место быть... — неизменно добавлял он, красноречиво поглядывая на Олега.

Обижаться на Петра Семеновича не приходилось — Лидкина подружка с телефонной станции подтверждала милицейские данные о принадлежности нового номера.

Я была благодарна Климину и за то, что он звонки проверяет.

Сегодняшний день ничем не отличался от остальных. Простившись с Жанной, я спустилась вниз и направилась к двери раздевалки. Тут меня окликнули:

— Люба!

Возле поста стоял Тигрин. Приветливо махнув рукой, он направился ко мне. Вымучив на лице подобие улыбки, я ждала. Последнее, чего сейчас хотелось, — это изображать радость от пустой болтовни. Однако изображать радость не пришлось.

— Что с вами? — в лоб спросил Максим Андреевич. — Вы выглядите уставшей и потерянной. Слишком много работы? У вас проблемы, Люба?

Что ж, он не ошибся. Да, проблемы, да еще какие. Ее брак находится на грани развода, а душевное состояние доставит радость любому психиатру. Она боится лишний раз показаться на улице и каждое утро умоляет Христенко, чтобы он подвез ее после работы до дома.

Дома! она тоже боится — проклятого телефона, и каждый его звонок заставляет ее сердце дрожать, словно заячий хвост...

Размышляя над этим, я разглядывала карточку, приколотую к лацкану пиджака Тигрина.

— Что значит «уровень доступа»? — вдруг спросила я. Честно говоря, этого вопроса не ожидали и ни он, ни даже я сама.

— Уровень доступа? — на секунду опешил начальник охраны. — Это... разрешение на доступ в определенные отделения центра... Впрочем, я расскажу подробнее по дороге. Я освободился и подвезу вас до дома.

Через пять минут к проходной должен был подъехать Христенко. «СААБ», конечно, гораздо комфортнее «Жигулей», но ведь я уже договорилась...

— Спасибо, но меня у проходной ждет машина.

— Муж? — приподнял бровь Максим.

— Нет. Я договариваюсь со знакомым водителем.

— А если он не приедет?

— Почему? — удивилась я. — Всегда приезжал.

— Хорошо... Но ведь всякое бывает. Если не приедет, обещайте подождать меня.

Я кивнула и направилась к выходу.

Возможно, это было простым совпадением, но «Жигулей» на привычном месте не оказалось.

— Для подобных случаев следует иметь сотовый телефон, — посоветовал Максим, выглядывая из своего «СААБа», притормозившего рядом со мной. — У вас есть?

— Нет, — усаживаясь рядом, усмехнулась я.

— А если бы был, могли бы позвонить своему другу и узнать, в чем дело, — трогая с места, нравоучительным тоном продолжил он.

«Второй телефон! — воскликнула я про себя, пропуская мимо ушей многозначительно выделенное «другу». — Да я от одного скоро повешусь!»

Пока Максим вдохновенно и с большим энтузиазмом перечислял преимущества сотовой связи, я думала о маньяке. О моем собственном, персональном маньяке, превратившем и без того муторную жизнь в настоящее издевательство.

— Ненавижу телефоны... — забывшись, пробормотала я.

Начальник охраны «Медирона», по всей видимости, обладал целой кучей всевозможных достоинств, и отличный слух был одним из них.

— Чем же не угодило вам Одно из величайших изобретений человеческого гения?

Я покосилась в сторону весело улыбающегося Тигрина. Он выглядел так доброжелательно, что я не удержалась и... вдруг все ему рассказала. Он долго хмыкал и качал головой. Потом спросил;

— Как вы думаете., Люба, почему он предостерегал вас от обращения в милицию? Это была угроза?

— В общем, нет, — пожала я плечами. — Чего-то типа: «Сообщишь — убью» не было. А к капитану Климину обратился муж. Кажется, они давно знакомы. Но тот ничего не может сделать.

— Не может или не хочет?

— Не знаю...

— Какую технику он вам установил?

Я вытаращила глаза. Мне-то откуда знать? Я в этом, как свинья в апельсинах.

— И вы считаете, что тот, кто звонит, следит за вашим супругом?

— Он ни разу не позвонил, когда Олег был дома...

— А чем ваш муж занимается?

— Вообще-то он юрист. Занимается адвокатской практикой. Честно говоря, подробностей я не знаю, он меня никогда в свои дела не посвящал.

— Это правильно, — кивнул Максим, и я в удивлении косилась на собеседника, воспринявшего, по всей видимости, рассказ с изрядной серьезностью. — Что ж... Думаю, в создавшейся ситуации необходимо придерживаться некоторых элементарных правил безопасности. Так... Во-первых, вам не следует бывать на улице в одиночку...

Правило, конечно, элементарное, но не так уж легко выполнимое. Не могу же я каждый раз собирать компанию, если мне понадобится выйти в магазин?

— Во-вторых, следует сказать капитану, что звонки прекратились.

— Зачем?

— За тем, чтобы он снял свою технику и занялся непосредственными служебными делами с чувством исполненного долга. В-третьих... Что вы делаете завтра?

— По графику у меня выходной, — бодро моргнула я, слушая со все возрастающим интересом.

Максим удовлетворенно кивнул:

— Замечательно! Я подготовлю кое-что', и завтра мы это установим. Четвертое — об этом не следует рассказывать никому, главным образом — супругу.

Последний пункт привел меня в замешательство. Что подумает Олег, когда обо всем узнает? В чем конкретно будет состоять его реакция, можно только догадываться, но то, что это выйдет мне боком, сомневаться не приходится.

— Но ведь он сам увидит!

— Нет, он ничего не заметит.

Пока я размышляла над сказанным, мы уже повернули к моему дому.

— А почему ваш муж так и не побеседовал с соседом, который «клопа» нашел?

Я не стала вдаваться во все подробности нашего с Олегом разговора в тот вечер и только пояснила:

— А его уже дома не было. Он экспедитором работает и часто уезжает...

Тигрин понятливо кивнул и пообещал:

— Я наведу справки, не связано ли это с делами вашего мужа.

Честно говоря, я уже здорово жалела, что проболталась. Но слово, как однажды кем-то было совершенно точно подмечено, не воробей...

Когда машина остановилась, я кивнула, собираясь распрощаться со спутником и выйти, но тут он заявил:

— Сейчас я пойду с вами... — Я не слишком культурно крякнула от неожиданности, а Тигрин мимоходом пояснил: — Посмотрю, что вам капитан оставил.

Пока я, судорожно размышляя, чем все это может закончиться, глупо моргала на лобовое стекло, он обошел машину и распахнул мою дверь:

— Идемте, Люба!

Проклиная на чем свет стоит свой длинный язык, я полезла на свежий воздух. Да, похоже, мало мне было проблем...

Через пару минут мы уже были в квартире. Я не заметила, как в руке Тигрина оказалась небольшая черная коробочка с антеннкой, похожая на рацию. Держа ее перед собой, он неторопливо прогулялся по дому, с интересом поглядывая по сторонам.

— Что это такое? — подозрительно спросила я, нервно прикусывая палец и начиная волноваться все больше и больше.

— Это? — переспросил Тигрин и весело рассмеялся. — Мы прозвали этот приборчик «антижучином». Если есть вражеская техника в помещении — он жужжит. А если нельзя шуметь, то по шкале видно, как стрелка пляшет. Не берите в голову, ручаюсь, у вас тут чисто... Полный порядок!

Сердце мое от волнения забухало почему-то аж в голове. Не знаю, как оно туда попало, но грохот его напрочь заглушил все оставшиеся мысли. Я не хочу больше участвовать в этом дрянном детективе! «Жучки», маньяки, милиционеры... Тигрин что-то еще пояснял, задавал какие-то вопросы, а я, таращась на него отсутствующим взглядом, думала: а вдруг сейчас вернется Олег... Что будет после — даже страшно представить. Детектив плавно перерастет в фильм ужасов. Поняв, что я временно в мыслительной коме, Тигрин оставил наконец меня в покое и заинтересовался непосредственно телефоном.

— Ну и ну! — хмыкнул он, разглядывая наследство Климина. — Каменный век!

Закончив хмыкать и качать головой, взглянул на меня:

— Позвоните капитану, и как только он уберет эти доисторические оглобли, Перезвоните мне. — И протянул листок с номером сотового телефона. — Не беспокойтесь, Люба, все будет хорошо!

Я только молча кивала, с огромным облегчением наблюдая, как он покидает квартиру. Когда дверь захлопнулась, я вытерла со лба пот.

— Олег меня убьет! — оптимистично заверила я себя и сняла телефонную трубку.

Климина моя просьба удивила. Он задал парочку уточняющих вопросов, вероятно, чтобы убедиться, что мои пожелания не идут в разрез с душевным состоянием, которое, как пояснил ему Олег, иной раз страдает раздвоением.

— Что ж, — вздохнул он, — если вы действительно этого хотите... Но нужно согласовать съем техники с вашим мужем! — встрепенулся капитан, в очередной раз вспомнив о моей тонкой душевной конституции, зверски сотрясенной злоумышленниками в прекрасный весенний вечер.

— Конечно, — кротко отозвалась я.

Климин немного помолчал и буркнул:

— Я заеду завтра около двух... До свидания!

Он приехал в четыре. Я вежливо предложила гостю кофе, от которого тот не менее вежливо отказался. Возможно, опасался, что я невзначай заварю ему пару ложек средства от тараканов.

— Рад, что ваша проблема разрешилась, — мягко улыбнулся Климин, уложив доисторические оглобли в свою сумку. — Олег Сергеевич не возражал?

— Нет, — я улыбнулась еще обаятельнее, чем капитан. — Он сказал, что ему наплевать.

— Все будет хорошо, — ласково пообещал Петр Семенович, подхватив вещички и потихоньку пятясь к выходу. — Не волнуйтесь!

Спасибо, я знаю! — заверила я, размышляя, не доставить ли радость капитану, пустив по подбородку тягучую идиотскую слюну. — Я вам так благодарна!

Сцепив пальцы и театрально заломив руки, я глянула на него с выражением. Климин испуганно вытаращил глаза и, судорожно пытаясь нащупать за спиной дверную ручку, забормотал:

— Что вы, что вы! Не стоит благодарности... Был рад служить... Привет мужу!

Найдя ручку, он обрадовался, распахнул дверь и моментально исчез. Я не сдержалась и захохотала. Веселая собака на календаре хохотала вместе со мной.

Следующие пять минут я маялась и терзалась, теребя в руках бумажку с номером Тигрина. Стоит его набрать, и пути назад уже не будет.

— Максим? Это Люба Платова... Климин снял свой определитель. Нет, не удивлялся. Он совершенно искренне считает менй сумасшедшей.

Тигрин пообещал прибыть через полчаса. В глубине души меня мучило слабое подозрение о причинах столь бескорыстной помощи. На работе, что ли, ему дел не хватает? Но, как бы то ни было, ровно через полчаса начальник «медироновской» охраны входил в мой дом, держа на изготовку «антижучин».

— Ну, что ж, Любовь Петровна, — довольно потер руки Тигрин, «прослушав» квартиру, — займемся делом?

Теперь мне ничего уж не оставалось, как только кивать. Максим уселся прямо на пол возле тумбы, поставил рядом телефон и принялся копаться в черном бауле, которой принес с собой. Тиская пальцы, я тихо стояла у стеночки, не зная, чем заняться.

— Не отказался бы от чашечки хорошего кофе с бутербродом! — вдруг оглянулся Максим и озорно улыбнулся. — Если это мое желание не кажется вам чересчур нахальным...

— Что вы! — всплеснула я руками и вымелась в кухню.

Минут через десять там показался Максим.

— Порядок! — сообщил он и устроился за столом.

— Ага! — кивнула я, не испытывая большого восторга оттого, что за столом Тигрин, кажется, устроился капитально.

Олег, конечно, сказал, что вернется поздно, но чем черт не шутит!

— Не волнуйтесь, Люба, присаживайтесь! — сказал вдруг гость, указывая мне на табурет. — Раньше времени супруг не вернется, не беспокойтесь!

Немного растерявшись и не найдя что ответить, я села напротив.

— Прекрасный кофе, — улыбнулся Тигрин. — Не составите мне компанию?

Я замешкалась с ответом, а он быстро поднялся, достал чашку, налил кофе и поставил передо мной. Легкости, с которой Максим Андреевич решал все возникающие вопросы, можно было только позавидовать.

— А что теперь с телефоном делать? — поинтересовалась я, так и не найдя никакой другой темы для застольной беседы. Хотелось казаться вежливой, но маньяк не шел из головы. К тому же мне не хотелось, чтобы Тигрин особенно тут задерживался.

— Абсолютно ничего! Как только позвонит тот, кто нас интересует, — перезванивайте мне. И все!

— Может быть, лучше все-таки рассказать Олегу?

— Пока не стоит, — мягким терпеливым голосом ответил Максим. — Нужно немного подождать, и все будет хорошо.

Я вздохнула.

Кофе в чашке гостя заканчивался не так быстро, как бы мне хотелось, поэтому мы еще успели поговорить о нашей работе.

— А что значит «уровень доступа — пятый»? Куда я не могу попасть?

— Лучше я скажу, куда можете! — засмеялся Тигрин. — В ваш корпус, исключая подземные коммуникации, и в главный корпус.

— А почему?

— Почему? — немного удивленно переспросил он. — А к чему вам другие отделения? Вы должны отвечать за свою работу. Зачем вам, к примеру, прачечная?

При желании на эту тему можно было бы подискуссировать. Я хмыкнула:

— Как-то это... не по-нашему!

Отодвигая в сторону опустевшую наконец-то чашку, Тигрин кивнул:

— А вот тут вы правы.

Не успев переварить сказанное, я инстинктивно потянулась вперед:

— Что вы имели...

Но тут в кармане у моего собеседника зазвонил телефон.

— Я! — ответил он и кратко завершил разговор: — Да... Понял!

Максим встал, взял свою чашку и, не успела я моргнуть, вымыл ее, сунул в сушку. У меня челюсть отвисла. Таких гостей поискать. Другие все сожрут, а что не сожрут — изгадят, да потом их еще никак не выпроводишь, а тут... Ну где такие мужчины водятся? -

— Спасибо за кофе, — мило улыбнулся Тигрин. — Не провожайте меня, не надо...

Максим Андреевич сгреб мою ослабшую руку, чмокнул запястье и мурлыкнул:

— До встречи, Люба!

Челюсть отвалилась вторично. В следующее мгновение Тигрин исчез из моего плывущего поля зрения. Хлопнула входная дверь. А я сидела и разглядывала свою кисть, словно видела первый раз в жизни.

Не знаю точно, сколько прошло времени, пока я не опомнилась. Вскочив на ноги, кинулась к окну: хотелось посмотреть, как Максим сядет в машину. Однако ни Тигрина, ни «СААБа» во дворе не было. Зато был Олег, уверенной походкой направлявшийся к подъезду.

Сообщив, что на неделю едет в командировку, Олег на следующее утро улетел в Баку. Проводы не заняли много времени и обошлись без прощальных рыданий. Впервые в жизни я была рада его отсутствию. С одной стороны, меня не мучила совесть, что я не рассказала ему о Тигрине, с другой — Тигрин не мог подслушать разговоров Олега, не предназначенных для чужих ушей.

Загруженный под завязку день подходил к концу, когда позвонили с поста:

— Завтра в четырнадцать сорок вас ждет Михаил Викторович Седоватый.

— Седоватый? — струхнула я. — А что я сделала-то?

Жанна задумчиво поджала губы и развела руками:

— Да вроде ничего. Никаких жалоб последнее время не было.

Однако желание главврача видеть мою личность в своем кабинете в неурочное время беспокоило и настораживало. Спускаясь к раздевалке, мы с Жанной активно обсуждали животрепещущий вопрос, дружно сходясь во мнении, что всему виной скорее всего происки люто возлюбившей меня Шушаны Беркоевны.

Возле проходной стоял «СААБ» Тигрина. Я собралась пройти мимо, но из окна машины выглянул хозяин.

— Здравствуйте, Люба! Простите, весь день был занят, не мог к вам заглянуть. Никто вас не беспокоил?

— Здравствуйте, Максим! — кивнула я, испытывая при этом странную смесь радости и острого беспокойства. — Нет, никто... Я вчера забыла вас поблагодарить, вы ушли так быстро...

— Пустяки, махнул рукой Максим и вылез из машины. — Вот когда будет результат, тогда посмотрим... Садитесь, — он обошел машину и открыл дверцу, — я подвезу вас до дома.

Но я не двинулась с места, в смятении сжимая ручки сумки. Мало вероятно, что Тигрин оказался здесь случайно. Он явно ждал меня, и это выглядело несколько вызывающе, если учесть, что с проходной на нас с величайшим интересом таращились дюжие охранники. Главное, нужды в этом никакой не было, поскольку проблему, связывающую нас, мы вполне могли обсудить по телефону. И тут, на мое счастье, на дороге показались «Жигули» Христенко.

— Здорово, Любовь Петровна! — весело кивнул он, подкатив к тротуару. — Давно ждешь? Я тут кой-где подзадержался... Залазь! Ты чего кислая такая?

— Здравствуйте, Игорь Федорович! — заулыбалась я, испытывая огромное облегчение. — Погодите минутку!

Я развернулась к «СААБу» и взглянула на Тигрина:

— Спасибо, Максим, я поеду с Игорем Федоровичем. Если что-нибудь случится, я сразу вам позвоню.

Тигрин покивал, глядя на меня чуть исподлобья, отчего взгляд его потяжелел. И дураку было понятно, что появление на горизонте Христенко ему очень не понравилось.

— Жа-них? — нараспев протянул Игорь Федорович, отруливая от тротуара и бросая на меня насмешливый косой взгляд.

— Жених? — вспыхнула я И возмущенно тряхнула перед его носом обручальным кольцом. — Я замужем!

Очутившись в родной квартире, я вяло повозилась с домашними делами, потом устроилась в кресле с книгой в руках и, внушая самой себе, что читаю, уставилась на телефон. Теперь мне казалось, что поимка маньяка — лишь вопрос времени. Конечно, у Тигрина техническое оснащение куда лучше, чем у милиции! К тому же Климин занимался моей проблемой лишь для отмазки, а Тигрин...

— Да! — вслух хмыкнула я, захлопывая книгу. — А Тигрин? Он-то для чего этим занялся? — И я стала загибать пальцы: — Во-первых, я сотрудник «Медирона»... Во-вторых-пальцы остались, а причины закончились. Вернее, в уме оставалась еще одна, но она явно не понравилась бы мужу.

Мое гипнотическое воздействие на телефонный аппарат не прошло бесследно. Внезапно он ожил, раскатившись заливистым дребезжанием, которому я (в кои-то веки!) была даже рада.

— Слушаю!

Напряженно вслушиваясь в гробовую тишину, царившую на том конце провода, я от волнения перестала дышать. Сейчас... Он попался! Пусть молчит, это ему уже не поможет. Но тут в трубке зашуршало, и сквозь сверч-ковое треньканье послышался грустный Лидкин голос:

— Привет, Медведева! — Я в досаде сплюнула. — Ты чего злая?

— Вовсе нет! — уверила я, поскольку не собиралась рассказывать ей о новом определителе. В смысле — рассказывать-по телефону. — А ты чего еле шипишь?

— Ты не поверишь... — хлюпнула подруга, и мне показалось, что она сейчас зарыдает. — Это настоящий кошмар!

У меня по спине легкой трусцой пробежали мурашки.

— Что-нибудь с мамой? — осторожно кашлянула я.

К моему ужасу,Лидка тяжело выдохнула:

— Почти...

— Как это?

— Она вернулась из Тулы....— Голос подружки дрогнул, и я решила, что неунывающая Лидка все-таки подмочит свою репутацию — пустит слезу. — С тучей родственников... Господи! Ты знаешь, где я сегодня спала?

Поняв наконец, что к чему, я начала тихо хихикать.

— И где?

— На полу. В коридоре. Под собственной шубой. Мне даже пледа не досталось!

Такая нечеловеческая несправедливость заслуживала сочувствия. Пока я формулировала в уме фразу, Лидка продолжала стонать:

— Их человек сто... И единственно, кого я знаю, — двоюродную тетку, которую я последний раз видела в детстве во время каникул. И они все время едят. В три смены, по очереди. Проклятые куриные окорочка! В квартире стоит постоянный хруст...

— Вельниченко! — перебила я. — Ты сейчас где?

— Я? — вяло откликнулась подруга, вздыхая. — В баре на Мартеновской. «Рамзее»... или «Тутанхамон»...

После чего до меня дошло, что подруга с горя нарезалась по-взрослому. «Кобыла!» — сердито подумала я и вслух решительно заявила:

— Слушай! Сиди в своем «Тутанхамоне» и не рыпайся! Через двадцать минут я за тобой приеду!

Я мигом собралась, проверила кошелек и вышла на улицу. Огромная толпа, собравшаяся на остановке, издалека радовала глаз, красноречиво говоря о том, что автобуса не было давно и долго ждать не придется.

Погода последнее время стояла сухая и жаркая. Разгулявшийся ветерок гонял вдоль дороги веселые пыльные смерчи, азартно закидывая прохожих сухим летучим мусором. Едва я успела выйти со двора, как шальной порыв, решив не оставлять и меня своим вниманием, швырнул мне,в лицо горсть песка. Песчинки отвратительно захрустели на зубах, а глаза заслезились. Я остановилась, ища в сумке платок. Рядом тихо притормозила машина.

— Какая неожиданность! Это вы, Люба?

Наскоро проморгавшись, я в некотором замешательстве повернулась на голос. В паре метров от меня ласково урчал «СААБ». Его владелец разглядывал меня с таким натуральным удивлением, словно я посреди дороги показывала за деньги карточные фокусы. Это становилось интересным.

— Максим? Как вы здесь оказались? — вырвалось у меня. Хотелось сформулировать вопрос немного по-другому, но я побоялась, что Тигрин обидится.

— Я мимо ехал. — Похоже, Тигрин все же обиделся, уловив в моем тоне оттенок определенной подозрительности. — По делам...

«А почему и нет? — подумала я. — С чего бы вдруг ему меня караулить?»

Мы замолчали, хлопая друг на друга глазами. Ситуация становилась неловкой. Как истинный джентльмен, Тигрин первым нашел выход:

— У вас все в порядке?

Я торопливо кивнула.

— Никто не звонил?

Я покачала головой, но потом поправилась:

— Только подруга. Мне надо к ней съездить, у нее кое-какие проблемы... А больше никто.

Максим покивал головой.

— Ясно... Что ж, давайте я вас подвезу!

Для приличия я немного поломалась, однако соваться в битком набитый автобус вовсе не хотелось. Раз уж все сложилось таким благоприятным образом...

— Спасибо. Если вас это не затруднит... — согласилась я на предложение Тигрина. Он скорчил физиономию, выражение которой можно было расшифровать так: затруднит, но не очень. — Мне надо на Мартеновскую.

Бар назывался «Нефертити». Пришлось немного напрячь фантазию, чтобы догадаться, что искать Лидку надо именно здесь. Но сначала... Улица Мартеновская оказалась весьма оживленной и непомерно длинной. Бары и кафе тут ютились на каждом углу, и названия у них были одно хлеще другого. Мы проехали по улице из конца вконец пару раз и только тогда я ткнула пальцем в направлении переливающейся вывески «Нефертити».

— Думаю, тут..

Попросив Максима подождать в машине, я бегом направилась в приветливо разверстую пасть питейного заведения. Сомневаюсь, чтобы сама царица египетская одобрила несколько вульгарный стиль злачного места, но похоже, что у завсегдатаев оно пользовалось большой популярностью. Все столики были заняты. От грохота динамиков закладывало уши.

Я задержала дыхание и отважно ринулась на поиски загулявшей подружки. Когда я окончательно пришла к выводу, что Лидки здесь нет, откуда-то сверху, с небольшого балкончика, послышалось трагическое:

— А ты знаешь, где я сегодня спала?

Я покрутила головой, обнаружила сбоку винтовую лесенку и поспешила наверх.

Сквозь тяжелые облака вонючего сигаретного дыма я определила очертания нескольких столиков. Лидка сидела за тем, что возле перил, в компании двух мордастых молодцов весьма колоритной наружности. Перед ними стояла почти пустая бутылка коньяка и вазочка соленых фисташек. Отреагировав на движение, молодые люди дружно приподняли тяжелые бульдожьи веки, окинув меня нехорошим взглядом. Я судорожно сглотнула и сделала шаг назад.

— Лидка! — пискнула я, пересилив себя. — Вельниченко!

Лидка забавно мотнула головой, настраиваясь на звук.

«Вот зараза! — охнула я про себя. — Да она пьяна в стельку! Как мне ее отсюда вытащить? На себе, что ли? И еще неизвестно, как отреагируют эти жуткие рожи...»

Мои опасения оправдались, и даже более чем. Лидка долго отказывалась признать во мне свою подругу, и я с сердцем воскликнула, не испытывая ни малейших угрызений совести:

— Сволочь! Вставай, кобыла!

— Ты чего на Ляльку лаешься, лярва? — вдруг зарычал новоиспеченный Лидкин друг, грохнув по столу здоровенным кулачищем. — Щас я тебе башку отстригу!

Он сделал весьма недвусмысленную попытку встать, и двигался парень гораздо резвее, чем можно было ожидать.

— Мама... — придушенно взвизгнула я, пятясь к лестнице. — Да что же делается?

— Медведева! — ожила вдруг нетрезвая «Лялька» и, глупо щуря и без того сейчас узкие глаза, радостно оскалилась, словно нашла сто долларов. — Ну, Медве-е-едева, чего стоишь, иди сюда! Садись...

Она широким хлебосольным жестом махнула руками над столом, но воспользоваться щедрым предложением я не спешила.

— Лида!— официальным голосом сказала я. — Можно тебя на пару минут?

— Конечно! — вскинулась Вельниченко и активно зашаркала каблуками по полу в безуспешной попытке подняться.

Я шагнула вперед, намереваясь помочь, но тут второй Лидкин собутыльник с выбритым до синевы черепом резко ткнул ее в плечо:

— А ну, сядь! — Она шлепнулась на место. — Поди сюда!

Это уже относилось ко мне. Мордоворот попытался схватить меня за руку, но я живо шарахнулась в сторону, испытывая отвратительное чувство полнейшей беспомощности. На вялый Лидкин протест лысый злобно огрызнулся:

— Заткнись, шалава!

«Плохо дело...» — только и успела подумать я, как тут кто-то меня окликнул:

— Люба!

Я машинально глянула с балкончика вниз. Если честно, про Тигрина я совершенно позабыла, а он — вот он. Максим спросил:

— Нашли подругу?

— Нашла, — кивнула я, стараясь одновременно держать в поле зрения и стол, и Тигрина. — Извините, еще пару минут!

Видно, Тигрин что-то понял по моему дрогнувшему от напряжения голосу, потому что неожиданно пошел к лестнице и стал подниматься.

Все-таки на какое-то время, следя за Максимом, я отвлеклась от Лидкиного столика и оглянулась только на звук оплеухи, которую за что-то заработала бывшая одноклассница. Лидка с размаху тюкнулась о столешницу. Я вскрикнула.

— Люба! — отрывисто скомандовал Тигрин. — Спускайтесь вниз и ждите в машине! — И кинул мне ключи бт «СААБа». Являясь по сути своей человеком отнюдь не военным, я допустила в выполнении приказа некоторую нерасторопность. Распахнув глаза до предела, я растерянно заморгала. Тигрин железными пальцами впился в мое предплечье и мигом спустил вниз по лестнице.

— В машину! — подтолкнув в сторону выхода, отчеканил он мне в лицо и снова скрылся на лестнице, ведущей на балкон.

Прижимая обеими руками к груди брелок с ключами, я выкатилась на улицу. Мне хотелось Вельниченко задушить, колесовать, четвертовать... и не ставить крестика над могилкой!

Прошло совсем немного времени, и в дверях «Нефертити» показался Тигрин, держащий под руку выписывающую ногами кренделя подругу. Собственно, она болталась на его руке, как сосиска. Я бросила тревожный взгляд на их спины, но погони, по всей видимости, не ожидалось. Что произошло в пропитанных табачным дымом недрах «Нефертити», осталось для меня загадкой, поскольку Лидка только идиотски хихикала, а Тигрин освобождение заложницы не прокомментировал.

— Люба, — укоризненно глянул он на меня, прислоняя вихляющуюся подругу к багажнику, — что же вы не завели машину?

— Машину? — смутилась я. — Я... не умею...

— Вы не умеете водить машину? — изумился Максим. — Тогда подержите пока:., как, кстати, зовут вашу подружку? .

— Вельниченко... В смысле, Лида.

— Прекрасно! Тогда подержите... Лидию!

Я перехватила Лидку за плечи и всем телом прижала к машине.

Качая головой, Максим насмешливо фыркнул, сел и завел «СААБ». Потом вылез, открыл заднюю дверь и засунул практически бесчувственное тело моей подружки на сиденье. Мысленно костеря Лидку на чем свет стоит, я устроилась рядом.

— Куда едем? - спросил Максим, поглядывая на меня в зеркало заднего вида.

— Ко мне, — устало вздохнула я и, чуть помедлив, попросила: — Максим, простите меня, пожалуйста!

— Пустяки! — усмехнулся он, не отрывая глаз от дороги. — Бедовая она у вас... Лидия!

Пока мы проводили операцию по освобождению подруги, разгулявшийся ветер не терял времени даром, коварно натянув на небо свинцовые дождевые тучи. Я с опаской поглядывала в окно машины, отчаянно надеясь, что мы успеем добраться до дома раньше их. Но последний песочный вихрь обрушился на «СААБ» в паре кварталов от нашей улицы, после чего увесистые капли зацокали по раскаленному асфальту, вздымая вокруг себя маленькие пыльные столбики. Впереди уже виднелся мой подъезд, когда над домами хищно сверкнула молния, отозвавшаяся многообещающим громовым раскатом. Ветер яростно рванул ветки деревьев, и неистовый дождь закипел на стеклах машины. Большими темными чайками заметались по лобовому стеклу «Дворники», но совладать с обезумевшей стихией им было не по силам. Едва не на ощупь дотянув до подъезда, Максим припарковал машину и заглушил мотор. Лидка завозилась на сиденье, пытаясь устроиться удобнее.

— Меня тошнит, — вдруг отчетливо произнесла она, глядя куда-то в потолок.

Мы с Тигриным моментально подхватились и вымелись из салона. Чудом не столкнувшись у Лидкиной дверцы лбами, мы одновременно рванули ручку и в четыре руки вцепились в безудержно икающую подругу. Через секунду она оказалась на улице. Не обращая никакого внимания на погодные изыски, она сосредоточенно уставилась на забор палисадника. Вид его ее удовлетворил, и она пошагала вперед самостоятельно и весьма быстро.

Я от стыда не знала, куда деться. А пока я предавалась терзаниям, подруга подалась вдруг левее, ухватилась за тонкую рябинку и, неожиданно кувыркнувшись, перелет тела через ограду на клумбу с бархотками. Но тут к ней подскочил Максим и, поймав Лидку за ноги, вытащил обратно. Она была грязная, как черт.

— Хорошо, что дождь идет! — перекрикивая очередной громовой раскат, философски заметил мой безропотный помощник, благородный спаситель заблудших женских душ. — Двор пуст!

Жалобно морщась, чтобы не зареветь, я согласно кивнула.

— Пойдемте скорее, — кивнул на подъезд Тигрин, — не то простудитесь!

Держа Лидку в охапку, он потащил ее к ступенькам. Тут действительно пришлось порадоваться, что идет дождь и во дворе нет соседей, поскольку эта дура принялась еще и горланить какие-то песни.

Первые пять минут в квартире походили на ад кромешный. Мотаясь из стороны в сторону, Лидка перепачкала грязью всю прихожую и костюм Тигрина там, где еще оставались чистые пятна. Я не рыдала только потому, что на это не хватало времени.

— Куда ее? — спросил Максим, поднимая в очередной раз брякнувшуюся поперек коридора подругу. — Мне кажется, лучше положить ее спать...

Я полностью была с ним согласна. Только следовало стянуть с пьянчужки одежду, иначе в моей постели оказалась бы та часть клумбы, которую она еще не успела растрясти по полу. Кое-как справившись с задачей, мы запихнули игриво брыкающуюся Лидку в спальню, а она весело мычала и, хватая за лацканы, нежно признавалась Тигрину в вечной любви. Насильно запеленав в одеяло, мы пару минут держали ее за плечи. Наконец гулена прекратила дергаться и, свинцовой гирей уронив голову на подушку, уснула. Облегченно вздохнув, мы утерли со лбов пот и на цыпочках вышли из комнаты.

— И часто она так? — полюбопытствовал Максим, украдкой оглядывая одежду.

— Нет, — торопливо заверила я, — что вы! Первый раз такое! Она вообще не пьет! В смысле, много... Это у нее от родственников...

— Наследственное?

— Да нет же! Просто нервный срыв из-за куриных окорочков...

Возможно, от волнения я не слишком внятно объяснялась, и Тигрин хоть и кивнул, но, было видно, ничего не понял.

Теперь мы стояли в коридоре, поглядывая друг на друга в некотором смущении. Оба промокли до нитки. Но только если на мне кое-где сохранился первоначальный цвет одежды, то об облачении Тигрина того же не скажешь. Краем глаза глянув на собирающиеся под нами мутные лужицы, я в большом замешательстве соображала, какими словами извиняться перед гостем. Не придумав ничего путного, предложила:

— Может быть, чаю или кофе?

Хлюпнув мокрыми ботинками, тот кивнул:

— С большой охотой! Вы готовите чудесный кофе. К тому же... не жарко...

Я спохватилась:

— Боже мой! Конечно! Вы простудитесь! Максим, раздевайтесь!

Максим согласно кивнул и, с трудом загоняя обратно мелькнувших в глубине васильковых глаз чертей, уточнил:

— Что вы имеете в виду?

У меня уже мелькало подозрение, что происходящее огорчает Тигрина не столь сильно, как меня, и теперь оно только укрепилось. И хотя я предлагала ему всего лишь снять пиджак и ботинки, все-таки отчего-то покраснела.

— Я имею в виду то, что вы абсолютно мокрый. Я вам сейчас дам махровый халат мужа, переоденьтесь в ванной, а я попробую что-нибудь сделать с вещами... Если вы хотите принять душ...

— Изумительно... — вдруг по-кошачьи вкрадчиво перебил Тигрин, и в глазах начальника охраны «Медирона» коротко полыхнуло что-то здорово напоминающее северное сияние. . — С удовольствием!

В глубине души охнув, я вежливо кивнула. Я-то была уверена, что от душа он откажется.

Выдав, как и обещала, Тигрину халат и полотенце, я быстренько переоделась в спальне, с величайшим неодобрением поглядывая на сопящую подружку. Трудно, конечно, слишком сурово осуждать человека, внезапно обремененного армией чавкающих родственников, но что теперь подумает обо мне сослуживец? Ведь, как говорится, скажи мне, кто твой друг...

Едва я успела поставить на стол чашку, как Тигрин показался в дверях.

— Присаживайтесь! Я займусь вашими вещами...

— Пустяки! — неожиданно махнул он рукой. — Не стоит беспокоиться, сами высохнут. Лучше садитесь, а я за вами поухаживаю.

Тигрин живо вскочил на ноги, и я машинально села. Передо мной появилась чашка. Я потерла лоб рукой. По-моему, подобное ощущение называется «дежа вю». Только сейчас действие разворачивалось в обратном порядке.

Кофейничали мы в гробовом молчании. Когда оно стало уж совершенно неловким, Максим, с трудом подбирая слова, попросил:

— Люба... не берите в голову... Вы здесь абсолютно ни при чем!

— Но мне так неловко, — призналась я. — Я отняла у вас столько времени! Вас, наверное, давно ждут дома?

Гость чуть заметно усмехнулся:

— Об этом вам тоже не стоит беспокоиться. Ждать меня некому — у меня ни жены, ни детей. Так что...

Он развел руками, словно оправдываясь. Мне, собственно, не было никакого дела, есть ли семья у начальника охраны «Медирона», но известие я выслушала.с интересом. Вероятно, из чисто женского любопытства. По крайней мере я так подумала.

Итак, по забавному стечению обстоятельств, мы с Тигриным никого не ждали, да и о нас с ним никто особо не беспокоился. Поэтому мы продолжали сидеть, с грехом пополам, находя тему для разговора. Я сильно устала, и иногда меня начинало неудержимо клонить в сон. Неожиданно Максим поинтересовался:

— А Лидия останется у вас?

Хотя, по-моему, это было совершенно очевидно, я кивнула, пояснив:

— Ей сейчас ночевать негде — родственники нагрянули. А я одна, муж в командировку уехал. Пусть пока поживет.

По лицу гостя я поняла, что об отсутствии Олега он знает не хуже меня. Он многозначительно покивал, после чего у нас состоялся разговор, начисто отбивший у меня всякое желание спать.

— Вы любите своего мужа, Люба?

Я смутилась.

— А почему вы спрашиваете?

Тигрин пожал плечами и, словно нехотя, ответил:

— Я же обещал поинтересоваться делами вашего супруга... Что именно представляет собой его фирма — с финансовой стороны, с технической... с моральной...

Последние слова он как бы выделил, и я насторожилась, ощутив в животе холодок беспокойства. Тигрин затрагивал тему, ни слышать, ни обсуждать которую мне не хотелось. Тем более с ним.

— Вы любите своего мужа? — повторил он вопрос.

— Конечно, — я взглянула на собеседника с вызовом.

— Вы хотели бы знать, где он сейчас находится? — продолжал Максим, явно не обращая внимания на мои нахмуренные брови.

— Он в Азербайджане. Но... Максим, я не понимаю смысла ваших вопросов. И они мне не нравятся.

Мой гость вздохнул:

— Не обижайтесь. Я не проявлял праздного любопытства, я просто хотел вам помочь... Как адвокат Олег Сергеевич Платов личность достаточно известная. У таких людей всегда существует определенная репутация... И я не знаю...

-Максим! — усмехнувшись, перебила я. — Вы хотите рассказать, что мой муж встречался с другой женщиной? Я это знаю. Но он вернулся ко мне... Если вы понимаете, что я хочу сказать.

— Понимаю. Вы хотите сказать, что ваш муж вас любит, а все его шалости — результат воздействия гормонов.

Мне до чертиков не хотелось обсуждать свои семейные проблемы с Тигриным, но язык отчего-то не поворачивался послать его к какой-нибудь бабушке. Вероятно, в благодарность за Лидкино спасение. Я кивнула и пояснила:

— У моего мужа непростой характер. И с этим ничего не поделаешь. Но Олег меня любит. Ведь мы могли бы просто развестись. Но он не хочет! Ой, чего это я разоткровенничалась? Беседа о моих семейных неурядицах явно затянулась.

Хоть гость и покивал согласно головой, казалось, он впал в некоторую задумчивость, отрешенно разглядывая что-то над моей головой. Учитывая довольно позднее время, это начинало раздражать. Наконец он перевел взгляд на меня и порадовал сообщением:

— То, что я смог узнать за столь короткое время, наводит на определенные мысли. Контора вашего мужа занимается делами весьма... сомнительного толка. Например, последние три процесса — дела азербайджанской группировки. Два из них ваш муж выиграл, добившись полного оправдания.

— И что? — не поняла я. — Он же адвокат! В том и состоит его работа. Мне, конечно, тоже не нравится, если преступников выпускают на свободу, но..

— Я. говорю не о том, — перебил Максим. — Оправдание одного может стать неприятным сюрпризом для кого-то другого. Один из выигранных процессов был о перестрелке между двумя враждующими группировками — азербайджанской и так называемой мамоновской. Застрелили трех членов последней. Понимаете, о чем я?

— Месть? — изрядно напуганная таким предисловием, робко предположила я.

Тигрин кивнул. Мне его версия ни капельки не понравилась.

— Но я-то при чем? А сервиз что, подарок от благодарных азербайджанцев? Или троянский конь от этих... мамонтов?

— Мамоновцев, — поправил Максим, умиляясь моей догадливости. — На самом деле нельзя исключать ни одной версии.

— А нет ли у вас версии попроще? — с надеждой спросила я. — Чего-нибудь менее криминального?

— Куда уж менее? Столкнуть жену под машину, чтобы вразумить мужа, — почерк вполне читаемый.

Я задумалась. Наконец поделилась результатами раздумий:

— А кто же тогда мне звонит? Раскаивающийся бандит?

— Конечно, вам бы больше понравился влюбленный рыцарь! — с сарказмом сказал Максим и усмехнулся.

— Да где же сейчас рыцаря найдешь? — изумилась я... и вдруг насторожилась: — Что такое?

Мы с Тигриным замерли, прислушиваясь. Из спальни доносилось задорно-мычащее:

— Я буду... честно! Я-я-я! Е-е! Е-е!

Тут я бросила взгляд на часы и обомлела:

— Батюшки! Второй час ночи!

Кинувшись в спальню, я обнаружила Лидку, сидящей на кровати с закрытыми глазами. Это не мешало ей с чувством завывать песню.

— Заткнись, кобыла! — разозлилась я.

Не ровен час, соседи решат, что это я тут горлопаню. Я схватила подругу за плечи и свалила на кровать. Она вяло булькнула и мгновенно уснула. Покачав головой, я прикрыла ее одеялом. Ну, я ей устрою, когда проснется!

Максим ждал в коридоре. Оказалось, пока я вразумляла пьянчужку, он уже успел переодеться в свою немного подсохшую одежду.

— Простите, что так долго задержался...

— Все в порядке, —не моргнув, соврала я. — Я вам очень благодарна!

Вот тут-то я и совершила промашку. Мило улыбаясь, протянула Тигрину руку со словами:

— Спокойной ночи, Максим! Еще раз...

Пальцы позднего гостя жарко стиснули мою ладонь. Потом он вдруг потянул меня к себе, и я, теряя равновесие, завалилась вперед, припав к его груди, распахнув от изумления рот. Я так растерялась, что только молча таращилась ему в глаза, а он притянул меня свободной рукой за шею и... Поцелуй был слишком долгим для дружеского, слишком страстным для прощального и слишком.. Словом, все было слишком! Вообще-то, в свете моего недавнего рассказа о негасимой любви к супругу, стоило закатить Тигрину хорошую оплеуху. Но, с трудом вырвавшись из его рук, я, задыхаясь, прошептала:

— Вам надо уходить... Вы простудитесь...

Тигрин сделал движение, но я шарахнулась в дальний угол коридора, пискнув:

— До свидания!

В васильковых глазах мелькнула и пропала озорная искорка.

— Спокойной ночи, Люба!

Дверь за гостем закрылась, щелкнул замок.

— В прошлый раз он поцеловал руку, — хватаясь за голову, потерянно забормотала я. — Сегодня... Что дальше-то будет?

В джунглях трубил слон. Он делал это столь надрывно и нудно, что я решила завязать ему хобот узлом. Из затеи ничего не вышло, зато я проснулась и обнаружила Лидку, стоящую возле дивана. Болезненно щуря опухшие глазки, она держалась обеими руками за голову и жалобно стонала. А увидев, что я смотрю на нее, спросила:

— Медведева, ты откуда тут?

— Вообще-то я тут живу, — хмыкнула я.

— Да? — не то обрадовалась, не то огорчилась подруга. — А я?

— Аты... ты — алкоголичка... скандалистка... и кобыла! — с чувством сообщила я, выдерживая эффектные паузы после каждого слова.

Пока она обдумывала услышанное, я шустро вылезла из постели и направилась умываться.

У двери ванной послышалось шуршание. Я оглянулась. Донельзя печальная подруга; безвольно навалившись на косяк, моргала куда-то в угол.

— Чего-то мне... нехорошо...

— Так тебе и надо! — кивнула я, покосившись на Лидкино отражение в зеркале. И противным голосом добавила: — «Ляля дорогая!»

Лидка не въехала, поскольку о своих вчерашних друзьях явно не помнила.

Приведя себя в порядок, я переместилась на кухню. Лидка втекла следом.

Бросив мимолетный взгляд в мойку, я отметила, что вчера ночью чашку Тигрин вымыть поленился. «Потому что знал, что Олег не вернется и не заметит лишней чашки... — заваривая чай, подумала я. — Все они одним миром мазаны!»

Приткнувшись в углу на табурете, подруга неприязненным взором следила за моей активной утренней деятельностью. От моего мельтешения ее мутило.

— Дать попить! — хрипло каркнула она, сосредоточив взгляд на горшке с цветком.

— Возьми... Ляля! — отрезала я.

— Почему ты меня называешь Лялей? — Вельниченко пыталась придать голосу суровость, но попытка выглядела жалко. — Не выспалась, что ли?

Именно этого я и ждала.

— Зато ты прекрасно выспалась... Ляля! Неужто не помнишь собственного имени?

Вельниченко долго глядела на меня с прищуром, но я не могла тратить время попусту, отвечая ей тем же. Мне все-таки на работу надо.

— Зря стараешься, — хрюкнула я, — все равно дырку. не проглядишь. Ты как вчера, новым друзьям представилась?

Вопрос глухо резонировал где-то в районе Лидкиного мозжечка, вежливо отказываясь перетекать в соответствующий для ответа отдел мозга. Посему образы новых друзей бесформенными кляксами загадочно мерцали в самой глубине похмельного сознания, не видя никаких веских причин показываться наружу.

— Каким новым друзьям?

Дожевывая бутерброд и поглядывая на часы, я скороговоркой описала Лидке пейзаж, представший, моему встревоженному взору вчера в «Нефертити». Она слушала молча, часто моргая по причине плохой переносимости яркого утреннего света. Понятно, какой уж тут свет после вчерашнего возлияния.

— Ты не врешь? — с надеждой уточнила она, когда я, закончив завтракать, встала. — Я пила коньяк с двумя бугаями? Без закуски?

— Вру?! — возмутилась я, раздумывая стоит ли добить подружку, поведав о вчерашнем присутствии Тигрина. — А твоя опухшая физиономия тебе ни о чем не напоминает? Вот что: мне тут с тобой некогда, поскольку на работу надо. А ты лучше звякни на службу и возьми отгул. Нечего сослуживцев своим видом пугать.

Мое предложение явно пришлось подруге по вкусу, ей гораздо больше хотелось обратно в кровать, чем в офис. Наказав ей вымыть посуду, когда выспится, я вышла в коридор. Лидка из чувства солидарности потащилась туда же.

Поглядывая в зеркало, я завязывала на шее синий шелковый шарфик, и Вельниченко вдруг ожила. Даже глаза сверкнули.

— Вспомнила! Любка, я вчера с таким мужиком встретилась — закачаешься!

—Угу! Качалась вчера ты... Которого имеешь в виду: лысого или со шрамом?

— Лысого? Со шрамом? — Щенячий восторг на физиономии подруги сменился недоумением. — Шрама, кажется, не было! И вроде он не лысый. Он такой... — восторг появился снова, — необыкновенный! И глаза у него точь-в-точь, как твой платочек! Не помню только, о чем мы с ним договорились...

— Зато он этого никогда не забудет! — Догадавшись, о ком идет речь, я не удержалась и захохотала. — Костюм ему точно в химчистку нести. Лучшего способа познакомиться трудно и представить!

Пришлось вкратце поведать о вчерашней операции по Лидкиному освобождению от собутыльников. Похоже, рассказ ей не слишком понравился.

— Д потом ты кувыркалась в клумбе с бархотками, исполняла популярные песни и клялась Максиму в вечной любви, — закончила я, поглядывая на часы. Через пять минут меня будет ждать Христенко. — Теперь вспомнила?

Вельниченко задумчиво пошлепала губами.

— В клумбе, говоришь? — хмыкнула она, подозрительно глубоко замаскировав искреннее раскаяние. — То-то я утром подумала: чего это простыня у тебя такая грязная?

Оставив подружку размышлять о ее поведении, я спустилась вниз, а через двадцать пять минут входила вместе с Жанной в свой рабочий кабинет.

Первая половина дня пролетела незаметно. Часы пропикали «два», и медсестра ненавязчиво наполнила:

— Любовь Петровна... Вы помните? К Седоватому?

Конечно, я помнила, а если еще точнее — и вовсе не забывала. Персональный вызов к главному отчего-то тревожил, хотя никакой вины за собой я не чувствовала.

Ровно в четырнадцать сорок я аккуратно постучала в солидную дубовую дверь с золоченой табличкой.

— Войдите!

— Здравствуйте, Михаил Викторович! — улыбнулась я, ощущая в организме препротивную постороннюю вибрацию. — Вы меня вызывали?

Ястребино-пронзительные голубые глаза одним махом пришпилили меня к обратной стороне дубовой двери, но откуда-то у меня все же взялось мужество добраться до ближайшего стула.

— Ах, это вы, Любовь Петровна! — воскликнул вдруг главврач, словно ждал меня всю свою жизнь. — Здравствуйте, здравствуйте! Проходите, присаживайтесь поближе!

Ободренная таким радушным приемом, я послушно пересела ближе к столу.

Еще через пару минут я сообразила, что никакого нагоняя не будет, расслабилась и с умилением уставилась на начальство. Начальство произнесло небольшую вступительную речь и вновь уселось на «любимого конька» — кадры. Я внимательно слушала, согласно тряся головой, поскольку ничего противоречащего моим представлениям о работе добросовестного медицинского учреждения не видела. Наши представления о профессионализме и моральной этике врачей также полностью совпадали.

Время шло. Я начала немного беспокоиться, опасаясь, что мое законное «окно» закончится и я не то что не успею пообедать, но еще и опоздаю на прием.

— Что ж, Любовь Петровна, — закруглился наконец Седоватый, — в коллектив вы влились безболезненно, коллеги о вас отзываются исключительно хорошо. Мы за вами понаблюдали... — «Ну, сейчас начнется...» — подумала я, внутренне съеживаясь. — И решили послать вас на курсы повышения квалификации. Они проходят в форме семинаров или практических занятий. В Германии.

Я не упала со стула потому, что не сразу поняла, о чем он говорит. Продолжая по инерции улыбаться и согласно трясти головой, я часто заморгала, пытаясь, как выражается Лидка, «догнать клиента». Будь здесь Олег, непременно назвал бы меня Тупицей.

— Курсы? — протянула я. — И почему вдруг... в Германию?

Седоватый улыбнулся.

— Почему же вдруг? Наш центр находится в постоянном теснейшем сотрудничестве с немецкими коллегами. К тому же мы скоро получаем партию новейшего оборудования, а выписывать специалистов, сами понимаете, возможности не имеем. Так что перед нами снова встает проблема собственных высококвалифицированных кадров...

Наконец он угомонился. Наказав серьезно подумать над предложением, кивнул, показывая, что я свободна. Растерянно хлопая глазами, я покинула кабинет, не в силах сообразить, когда мне было хуже: когда вошла или когда вышла. Беседа с главврачом выбила из колеи, и весь остаток дня я была рассеянна до невозможности — моментально забывала, о чем говорил пациент. Если бы не Жанна, уж не знаю, что бы вышло.

Дома меня тоже ждал сюрприз. Правда, не такой большой, но гораздо более приятный — решив возместить хотя бы материальный ущерб, Лидка прибралась, пропылесосила коврик и вымыла посуду.

— А то развела свинарник! — завидев мое удивленное лицо, пояснила Вельниченко и закатила глазки. — Целый день я тут, как Золушка, крутилась!

—. Трудотерапия — лучшее средство от алкоголизма! — откликнулась я. — К тому же насвинячила именно ты... Звонил кто-нибудь?

— Нет.

Я направилась переодеваться, а Вельниченко деловито засеменила на кухню и принялась греметь посудой. По ее выражению, она запекла в духовке «неземное» мясо, которым теперь и собиралась меня удивить.

— Любашка! — послышался ее голос, сопровождаемый звонким перестуком бокалов. — Я поживу у тебя, пока Олег не вернется?!

— Ясный перец! — хмыкнула я, появляясь на кухне. — А ты никак снова пьянствовать собралась? — Увидев_на столе бутылку армянского коньяка, я покачала головой. — В магазин бегала? Я решительно не могу потакать твоему беспробудному алкоголизму!

Водрузив на середину стола миску с зеленью, подруга повернулась ко мне и для пущей убедительности прижала обе руки к сердцу:

— Любаша, не бегала! Ей-богу, ты мне не поверишь!

— Если скажешь, что она сама прибежала — не поверю точно.

Лидка сердито махнула рукой:

— Да нет же! Я серьезно говорю!

У меня в животе похолодело: «Господи, неужели... опять?»

— В полпятого, — продолжала меж тем подруга, — позвонили в дверь...

— И ты открыла? — ахнула я. — Мало ли кто там мог быть?

— Я когда открывала, тоже так думала, — утешила

Вельниченко. — Смотрю, мужик стоит... Слушай, высокий, краси-ивы-ый!.

Я только головой покачала. Удивительная беспечность! К тому же в последнее время ей только красивые мужики попадаются. Замуж ей надо... -

— Оказался твой сосед. Спросил тебя.

Я говорю: «Еще не пришла»...

Ну, познакомились, туда-сюда... Он ведь холостой, верно?

Я в этот момент присаживалась к столу и едва не промахнулась мимо табуретки. Все-таки совладав с мебелью, подозрительно спросила:

— А что?.

— Ничего, — пожала плечами Лидка, имея при этом вид кошки, только что слопавшей чужую сметану.

— А если ничего, так оставь мальчика в покое. Он и без тебя слабость к алкоголю,проявляет, а с тобой и вовсе сопьется...

— Да? — она обиженно надула губы. — Мальчик, между прочим, твой ровесник. А ты на полгода меня старше. И насчет алкоголя ты, как всегда...

— Ферапонтов наш ровесник? — изумилась я, всегда искренне считавшая соседа младше себя лет эдак на... — С чего ты взяла?

— Да спросила! — всплеснула Лидка руками. — Вы уже два года в этом доме живете, неужто не знаешь, сколько кому лет и когда день рожденья?

— Так у Ферапонтова сегодня день рождения?

— Не знаю, — спокойно ответила подруга, и я разозлилась, поскольку она совершенно заморочила мне голову:

— Ты уже полчаса талдычишь, когда у кого именины, вместо того чтобы ответить, откуда взялся коньяк!

— Спокойствие, только спокойствие! Так вот: мнется твой сосед на пороге и руки за спиной держит. Ну, я и поинтересовалась: зачем, мол, вам Любовь Петровна понадобилась? Он глазами похлопал и говорит: «Хочу перед ней извиниться, поскольку кокнул дорогой ее сердцу сервиз синего колера». Вы, говорю, вполне можете извиниться передо мной, а я ей передам. Он немного подумал и согласился. И... вот!

Лидка взмахнула обеими руками, представив мне меру раскаяния Ферапонтова, выраженную, так сказать, в материальном эквиваленте.

— Только, говорит, не знаете ли, сколько тот сервиз стоил и где такой достать можно?

— Лидка с грохотом вытянула из духовки противень с мясом и хихикнула: — Мне бы таких соседей!

В смущении поглядывая на коньяк, я размышляла, как поступить. Вернуть его Ферапонтову — обидится, к тому же нанесет урон своей печени. Как врач я этого допустить не могла и на сем оставила сомнения. С аппетитом поглощая Лидкину стряпню, я поведала ей о намечающейся поездке в Германию.

— Здорово! — воскликнула Вельниченко. Но потом нахмурилась: — Такты меня надолго бросаешь?

Я пожала плечами:

— Ничего не знаю! Это так неожиданно... Новая аппаратура... При чем тут я? Я ж по-немецки-то через пень колоду, только что в школе учили. Хенде хох да Гитлер капут! Что я там делать буду? К тому же неизвестно, что Олег скажет.

Лидка подавилась помидором:

— Ну, Медведева... ты просто... У меня слов нет! Ей предлагают в Германию ехать, считай, задарма, а она печется черт знает о чем! Твой Олег сам из командировок не вылезает и с тобой особо не советуется. Слово «карьера» слыхала? Любка, ну хоть тут-то не будь дурой! — взмолилась подруга и, сгорая от желания вразумить меня хотя бы самую малость, разлила по рюмкам коньяк. — Ну, за Германию!

Тост я поддержала, но обещать ничего не ст^ла. В конце концов, время на раздумья у меня есть. Чтобы немного остудить Лидкин педагогический приступ, спросила:

— А как тебя вчера в «Нефертити» занесло?

Сбившись с темы, Лидка хмыкнула:

— В принципе, случайно. Тоска заела домой идти. Дай, думаю, зайду в заведение. А там весело, народу полно... — Сжав губы, Вельниченко старательно ворочала шариками, но дальше скрипа дело не пошло. — Не помню я ничего, хоть убей.

— Надо бы, — сурово сказала я. — Повеселилась ты вчера на полную катушку. — И из вредности добавила: — А между прочим, тот, кто вчера из заварушки вытащил, все-таки начальник охраны моего центра! Поди, с такой подругой, сделай карьеру!

Изобразив соответствующее моменту смущение плюс раскаяние, Лидка вздохнула. И, сморщив нос, хихикнула:

— А он симпатичный, да?

Пряча глаза, я вяло кивнула. Вызрела пауза, во время которой Лидкин взгляд едва не прожег во мне дырку. Она придвинулась поближе, ткнула локтем и, давясь любопытством, выдохнула:

— Колись!

А через пять минут, сделав круглые глаза и качая головой, отчеканила:

— Не Верю!

— Чему? — я даже малость обиделась. По ее разумению, у мужчины не может возникнуть желания меня поцеловать?

— Тому, что ты с криками «За поруганную мужнину честь!» не порубала его в винегрет.

— Дура! — хрюкнула я.

Мы развеселились и с чувством провозгласили новый тост:

— За нас,.за женщин!

Девичник был в самом разгаре, когда позвонили в дверь. Мы вытянулись, словно тушканчики, настороженно поглядывая друг на друга.

— Кого еще черт принес? — нахмурилась Лидка. — Ты кого-нибудь ждешь?

— Нет. Пойду гляну..

— Спроси: «Кто там?» — разволновалась вдруг подружка, сама, по-моему, сроду никому такого вопроса не задававшая.

— Ладно! — успокоила я. — Кто там?

Там оказался Ферапонтов.

— Добрый вечер, Любовь Петровна... — смущаясь, заговорил сосед. — У вас, кажется, телефон не работает... Я видел, как вы пришли, а телефон не отвечает.

— Заходи, Коля, — кивнула я. — Сейчас проверю;

Телефон и в самом деле не работал, — в трубке царила полнейшая тишина.

— Давайте я посмотрю, — за спиной возник Ферапонтов и потянулся к аппарату.

— Не надо! — неожиданно испугавшись, воскликнула я. Если он у меня опять что-нибудь найдет, ему, как честному гражданину, прямая дорога в соответствующие органы. Прежде чем допускать посторонних к телефону, нужно спросить Максима. — Потом починим, потом! Сейчас не время... — Ферапонтов опешил, а я уцепила его за руку и потянула на кухню. — Пойдем, Коля!.. Мы ужинаем... Ты чего звонил-то?

Ферапонтов, стараясь не наступить мне на пятки, торопливо засеменил следом.

Узрев за моей спиной соседа, Лидка расплылась в улыбке и кокетливо задергала бровями. Похоже, первая коньячная порция удачно достигла конечного пункта.

— Николай Константинович! Как раз к ужину! Заходите, заходите... Присаживайтесь! Любонька, подай чистую тарелочку! — Она выразительно пошевелила пальчиками в моем направлении. — Вот, передала Любушке ваши извинения...

Это уже относилось к Ферапонтову. Изо всех сил стараясь не смеяться, я мигом шлепнула перед несколько растерявшимся соседом столовые приборы. Да, мало сейчас ему не покажется!

— Со знакомством, Николай Константинович! — круто взяла быка за рога Вельниченко, даже не дожидаясь, пока я присоединюсь. — Часто здесь бываю, а вот все не доводилось встретиться!

Согласно кивая, Коля промычал нечто неопределенное и уцепил рюмку.

— Будьте любезны, Лидия Максимовна, повремените минуту-другую! — не стерпела я. — Позвольте хотя бы закуски предложить гостю!

Одновременно с этим я испепелила ее взглядом, который она снесла с кротким видом монахини, безропотно терпящей за веру. Однако отложить или хОтя бы оттянуть спаивание соседа не удалось. Едва первый кусок коснулся его тарелки, Лидка лихо взмахнула рюмкой:

— Будем знакомы!

Выпив и элегантно захрустев яблочком, подруга затрепетала ресницами, мимоходом сообщив, что кулинарные шедевры, находящиеся на столе, приготовлены ее умелыми и нежными ручками. Она явно поплыла на «старых дрожжах», и чего могла нагородить в дальнейшем, один бог ведал. Лучше всего, вероятно, было бы отправить ее спать и выяснить, зачем пожаловал Ферапонтов, но мне вдруг стало необычайно любопытно, чем же все это может закончиться.

— Обожаю, когда мужчина ест с аппетитом... — низким томным голосом сообщила Лидка, глядя.в глаза мне по той простой причине, что Коля, сидящий со мной рядом, упорно смотрел в свою тарелку. — В этом есть что-то животное...

Я вздрогнула и уронила на колени салат. Коля перестал жевать и с неподдельным интересом уставился на Лидку. Ободренная вниманием, она примерилась и начала легкую артподготовку. Но Ферапонтов держался стойко. Такой крепости явно требовалось нечто большее, чем одна рюмка коньяку. Лидке же не потребовалось много времени, чтобы об этом догадаться.

—-Выпьем за вас... — ласково мяукнула она в лицо моего соседа. А я переполошилась. С такими темпами вряд ли удастся узнать, зачем он зашел. Не исключено, что потом Коля и сам об этом не вспомнит. Знакомство с Вельниченко еще никому так просто не проходило. Решив завтра же утром разобраться с ней самым суровым образом, я решительно подвинула свою рюмку вперед. Все им меньше достанется! Первым на мой намек, как опытный боец, среагировал Коля. Лидка одобрительно кивнула:

— Поддержи компанию, Любушка! За нее и... ну, известно, кто... повесился. И так, Николай... А можно мне называть вас просто Коленькой? — вдруг спросила она, и Ферапонтов с неожиданной живостью кивнул, вызвав у меня тем самым сильнейшее раздражение. Вот алкаши, нашли друг друга... —За вас, Коленька!

Горячее коньячное облако, плотно окутав горло и грудную клетку, заполнило нутро жгучим хмельным туманом. Организм настоятельно требовал кислорода или, на худой конец, огнетушителя. Похоже, я погорячилась, за гостями мне не угнаться. Веки отяжелели, и меня неудержимо повлекло в дремоту. Кое-как отдышавшись, я незаметно скосила глаза на бутылку. Та, словно взявшись издеваться, двоилась, но содержимое в ней заканчиваться и не думало. А Лчдочка и Коленька продолжали болтать, не обращая никакого внимания на мои сходящиеся у переносицы глазки.

— Ну а теперь за хозяйку! — вдруг торжественно провозгласила Лидка, а я недоуменно нахмурилась: «За чью?» Перед глазами, словно дурной сон, плавно заколыхалась Заграничная Ангелина Марковна. — За тебя, Любаша!

— Ах, да! — опомнилась я и облегченно хихикнула. И сгоряча снова попалась на удочку. — Спасибо...

Теперь изображение подернулось рябью и начало троиться. Безостановочная Лидкина болтовня вперемежку с дурацким смехом слилась в ровное пчелиное жужжание, производя на меня убийственно снотворное действие. Неожиданно оно смолкло. Я машинально насторожилась и сконцентрировалась.

— Оставлю вас на минутку... — ласково пояснила подруга, вставая. — Пойду припудрю носик...

Едва она покинула кухню, как меня кто-то осторожно позвал:

— Любовь Петровна...

При более внимательном рассмотрении источником звука оказался Ферапонтов. Развернувшись к нему, я глубоко вздохнула и, глядя в глаза, сурово произнесла:

— Ферапонтов! Ты знаешь, ты это... Ты прекрати водку лакать!

Не берусь утверждать, подпрыгнул ли Коля над табуреткой, но, во всяком случае, рукой за край стола он ухватился. И отозвался не сразу, а спустя пару минут:

— Любовь Петровна, что вы... Да я ничего... то есть... И вообще, это коньяк...

— Смотри, Коля! Я слежу! — и я погрозила пальцем, после чего голубые глаза соседа и вовсе полезли на лоб. И тут я сменила тему: — А ты чего звонил?

Поглядывая на меня с некоторой опаской, Коля робко напомнил о разбитом сервизе. Усмехнувшись, я покачала головой:

— Сказала же — забудь! Словно его и не было. Даже вспоминать не желаю!

Но оказалось, что мой исключительно вежливый и скромный сосед может быть таким же исключительно настырным, если ему что-то нужно. Мне оставалось только присягнуть на Библии, что я не знаю ни цены сервиза, ни места, где его можно купить, когда Ферапонтов, будто мимоходом, поинтересовался:

— Так как он у вас оказался?

— Не знаю! — в сердцах всплеснула я руками, в досаде гадая, куда подевалась подружка. За это время можно целый дом напудрить. — Вернулась домой с работы, а он на столе!

— Олег...

— В командировке был. Ничего не знает. И знать не хочет! И вообще считает меня сумасшедшей...

Тут вроде бы, понятливо покивав головой, Ферапонтов отстал. Только я собралась вздохнуть, он завел снова:

— А где подсвечник, что сломался? Я его починю...

— Нету его, Коля, честное слово! Положила куда-то, а потом не нашла...

— Как так? — удивился Ферапонтов. — Может, я поищу?

«Вот банный лист! — ругнулась я про себя. — И чего привязался?»

— Говорю тебе — пропал !

Разговаривать было невероятно трудно, поскольку язык заплетался и мысли перескакивали с одной на другую. Я уже окончательно запуталась, когда наконец в дверном проеме показалась Лидка. В жизни я так не радовалась ее появлению.

— За тебя, Вельниченко! — заторопилась я и, как оказалось, совершила роковую ошибку.

Коньячный туман устремился вверх, заливая мозги клубящейся мутью. Жаркая волна мягко качнула невесомое, потерявшее всяческие земные ориентиры тело, тупыми иголками отозвавшись в непослушных пальцах... Я вдруг осознала, что голова моя сама по себе безвольно прильнула к могучему соседскому плечу, но ничего поделать с этим было нельзя. Ноги категорически не слушались и во взаимодействие с головой не вступали. Я горько вздохнула и с глупой улыбкой на губах потекла вниз.

Пробуждение было ужасным.

— Медведева... пьянь несчастная! Я на работу опаздываю! Где у тебя кофе? Любка, кофе где? Банка пустая! У тебя еще есть?

Вопящая возле кровати лохматая женщина меня напугала. Я натянула на голову одеяло и закрыла глаза. Но это не помогло. Голова все так же гудела, а женщина не затыкалась.

— Слушай, хватит дурака валять! Я правда на работу опаздываю!

«Это же Лидка...» — осенило меня.

-А я?

— И ты тоже!

Несмотря на шторм в голове и вялость в членах, я мигом вскочила. Оказалось, что спала я в футболке.

— Сколько времени?

Лидка ткнула пальцем в направлении будильника.

— Ой! — хрипло вскрикнула я и понеслась в ванную.

— Кофе дай! — заорала мне вслед Вельниченко.

После холодного душа ориентация в пространстве немного улучшилась. Я выползла на кухню, проглотила две таблетки от головной боли и шлепнулась на табурет. Угрюмо разглядывая рисунок обоев, Лидка пила кофе. Стараясь не делать резких движений головой, я осторожно оглядела кухню.

— А кто со стола убрал и посуду вымыл?

— Не знаю, — ответила Лидка. — Но догадываюсь.

На всякий случай я спросила:

— Может, я?

Подружка фыркнула:

— Ты нас вчера покинула по-английски.

— В смысле?

— В смысле, не прощаясь.

Я застонала и закрыла глаза. Что подумает Ферапонтов? Даже не помню, что вчера наговорила. Хоть на глаза ему теперь не показывайся! А тут еще Лидка добавила:

— Ты идиотка!

Конечно, идиотка, о чем речь. Я. и сама знаю. И что, спрашивается, на меня нашло?

— Лид... А что вчера было?

— Ты что, думаешь, я записывала? — хмыкнула она, и я поняла, что у нее тоже с памятью проблемы. — Так, помню... кое-что;

— А про это «кое-что» ты мне можешь рассказать? Как я в кровати оказалась?

Она хихикнула:

— Коленька...

Ужас какой! Я схватилась обеими руками за голову. Если бы я стояла, точно бы рухнула.

Однако предаваться смерти было некогда. Меня ждали больные, хотя кому из нас сейчас больше требовался доктор, неизвестно.

— Когда вернешься? — спросила Лидка, торопливо крася перед зеркалом губы.

— Поздно, — сморщилась я. — Вернее, очень поздно.

— А запасные ключи есть?

— Нет.

— Тогда давай свои. Я сегодня рано вернусь.

Плавясь от черной зависти, я отдала ей свою связку.

Охая и морщась, я полезла в обувную тумбу за туфлями на широком каблуке. Выходить сегодня из дома на шпильках было бы смертельно опасным номером.

Вот тут-то и раздался звонок. К моему удивлению, звонил телефон. Ферапонтов починил? Расслабившись от всех свалившихся на мою голову неприятностей, я, кряхтя, разогнулась и с трудом дотянулась до трубки:

— Слушаю!

— Доброе утро, — бодрым скрежетом отозвался мой маньяк, а я, прижимая туфлю к груди, от неожиданности села прямо на пол. — Как самочувствие?

— Здравствуйте, — промямлила я. — Что вам нужно?

— Поговорить, — прямо признался он.

— Мне некогда, я на работу опаздываю...

— Я ведь предупреждал! — отрезал он. — Что ты там получила, кроме проблем?

— Нет у меня никаких проблем, — хмуро ответила я, про себя подумав: «Кроме тебя!»

— Правильно, — оборвал маньяк, — настоящих проблем пока не было. Но поверь — они будут. И гораздо скорее, чем ты думаешь. Тебе надо куда-нибудь уехать! — Я изумилась, но промолчала. — Есть у тебя тетя... или сестра?

Я посмотрела на часы. Ну почему я все еще слушаю -этого сумасшедшего? Во-первых, на работу опаздываю, во-вторых, не успею перезвонить Тигрину...

— Шутки закончились, пойми ты это, в, конце концов! — загремел вдруг голос в трубке. — Они ищут Фаруха... И когда они на него выйдут, я едва ли смогу тебе помочь...

От этого грохота что-то тонко екнуло в животе, и я едва не уронила трубку,

— Не понимаю, о чем вы говорите... Кто — они? Какого Фаруха? Зачем?

— Да-а... — протянула трубка, вздыхая. — Что с тебя взять? Тебя убить пытаются, ты что, еще этого не заметила? Фарух — убийца, наемник... Последняя точка, конец... — Резкий приступ тошноты заставил меня на несколько мгновений закрыть глаза. — Надо уехать! И чем быстрее, тем лучше...

— Скоро я еду в Германию, — зашептала я непослушными губами.

— В Германию? — в голосе собеседника послышалось удивление.

— Да... По работе.

— Не надо в Германию! — невыносимо высоко взвизгнула трубка. Я отпрянула и в испуге наотмашь грохнула ее на рычаг. Руки и ноги тряслись, и едва ли я смогла бы встать, если бы меня не подстегивала безжалостная минутная стрелка. Преодолев почти физическое отвращение к телефонному аппарату, скуля, набрала номер Максима. Попытка успехом не увенчалась, абонент оказался недоступен.

— Псих, псих... — дрожащим голосом шептала я, торопливо запихивая в сумку кошелек, — форменный псих. Уезжай... не уезжай... наемник... Надо найти Тигрина! Я больше так не могу!

Несмотря на мерзостное самочувствие и полнейшее смятение в душе и теле, к дороге я прибежала вовремя.

«Жигули» Христенко притормозили у тротуара одновременно с моим появлением на привычном месте.

— Здорово, Любовь Петровна! Хреново выглядишь! — радостно сообщил Игорь Федорович, окидывая меня взглядом.

Максимально осторожно утвердившись на переднем сиденье, я вежливо отозвалась:

— Доброе утро, Игорь Федорович... — и отвернулась к окошку.

Христенко хмыкнул, пожал плечами и тронул машину. Очень скоро я поняла, что чувствует мороженое, когда из него делают коктейль. Хозяин «девятки» пару раз попробовал завести со мной беседу, но я сосредоточенно глядела в коврик под ногами, четко уяснив, что смотреть в подобном состоянии по сторонам и разговаривать категорически не рекомендуется. О чем спрашивал Христенко и что кричал вслед, когда я вылезала из машины, осталось покрыто мраком.

С установлением диагнозов первых пациентов вышли определенные затруднения, поскольку я никак не могла определить, где громче стучит: в их грудной клетке или у меня в голове. Взять себя в руки не удавалось, и я не понимала, что являлось тому причиной: вчерашние посиделки или сегодняшний звонок.

Улучив минутку, когда третья пациентка направилась К дверям, Жанна негромко позвала:

— Любовь Петровна! — Я повернулась. — Еще один клиент, а потом перерыв полчаса... Может, спустимся, выпьем кофе?

— Правильно, Жанна... — преисполняясь нежнейшего чувства к медсестре, кивнула я. — Ты ангел!

Мысль о предстоящем перерыве позволила спокойно принять четвертого пациента. Едва за ним захлопнулась дверь, Жанна встала.

— Идем? Любовь Петровна, вы... в порядке?

Взглянув во встревоженное лицо медсестры, я вздохнула:

— Не буду врать: бывало и получше.

Мы вышли в коридор. Жанна передала ключ охраннику, но тут ее окликнула дежурная. Забавно тараща глазки и размахивая ручками, она принялась что-то нашептывать Жанне на ухо. Та отвлеклась и быстро сказала мне:

— Любовь Петровна, извините... Я вас догоню... Я на минутку...

Я кивнула и направилась к лифту. Желания дожидаться, пока болтушка Сонечка доскажет одну из своих нескончаемых историй, я не испытывала..

В столовой сидело всего несколько человек. Я взяла двойной кофе, огляделась, но знакомых лиц не увидела. Пожалуй, оно и к лучшему. Отвечать, почему я сегодня так плохо выгляжу, мне не нравилось. Выбрав укромный уголок, я села спиной к залу. Но не прошло и трех минут, как меня окликнули:

— Люба, ты? — Я оглянулась. Держа в руках поднос с кофе и пирожными, в проходе стояла Света Березкина из хирургии. — Можно к тебе?

— Конечно! — симулировала я радость. — Садись...-

Она поставила поднос на стол и села напротив.

— А я тебя сначала не узнала... — «Начинается!» — подумала я. Однако обсуждать мой живописный вид Света не собиралась. — Что-то тебя и не видно совсем. Ты хоть обедать-то ходишь? Или у тебя диета?

— Хожу, — хмыкнула я. — Если время есть. Но обычно его нет. У меня расписание, как патроны в патронташе — один пациент к одному.

Света усмехнулась:

— Ясно... Мойдодырка достает? Вот как невзлюбит кого, хоть топись!

Видимо, не одна я пользовалась повышенной популярностью у Циш.

— Света, а ты слышала о семинарах?

— У немчуры-то? Конечно! Наши уже ездили. Я.сама в этот раз еду. А зачем тебе?

— Меня Седоватый к себе вызывал. Сказал, что советовался с коллегами. И что нужны квалифицированные кадры.

Озорно сверкнув глазами, она быстро глянула вправо-влево и зашептала:

— Знаешь, что здесь болтают? Все делают то, что говорит Седоватый, а вот что говорить, решает Исмаилян...

Я недоверчиво уставилась на нее, она задорно закивала.

— По крайней мере, не я это придумала! Так что тебе сказал главный?

— Просил подумать...

— Подумать? — хихикнула Света. — Отказаться — все равно что уволиться. Это просто выражение такое демократичное: «подумайте, мол». Да и зачем отказываться? Если все удачно пройдет, надбавка светит. Чем плохо?

Я задумчиво поскребла ложкой по блюдцу:

— А вдруг я не смогу... по семейным обстоятельствам?

Света пожала плечами:

— Здесь слово «семья» большой популярностью не пользуется. Главное — работа.

— Строгие тут порядки, правда? Прямо, как на секретном объекте.

С аппетитом жуя, собеседница кивнула:

— Знаешь, болтают, что «Медирон» на деле принадлежит какому-то немцу. Немцы же народ аккуратный до безумия, а мы — наоборот. Боится немец за свои кровные, оттого и порядки такие. Чтоб не разворовали.

— Все равно разворуют,— сказала я.

— Я тоже так думаю. Найдет наш народ способ!

Света взялась за очередное пирожное, а я задумалась.

Но выходило, что размышлять особо не над чем. Или едешь, или увольняешься.

— Седоватый... — таращась куда-то мне за спину, вдруг торопливо зашептала Света. — Ой, глянь, к нам идет...

Я отчего-то напряглась, и пальцы моментально сделались ледяными.

— Доброе утро, коллеги! — послышалось подчеркнуто неофициальное, и у столика оказался сам главный. — •Приятного аппетита!

— Спасибо! — словно по команде, дружно проблеяли мы.

Он присел на свободный стул и устремил пронзительный взор на меня.

— Ну, что, Любовь Петровна, обдумали мое предложение?

Сердце мое глухо бухнуло и остановилось. Стараясь не смотреть ему в глаза, я жалко спасовала:

— Я согласна, Михаил Викторович...

— Вот и молодец! — вроде бы обрадовался он и поднялся. — Ну, не буду вам мешать. Кстати, в тринадцать ноль-ноль совещание по этому поводу в кабинете Акопа Ашотовича. До свидания!

Седоватый кивнул и отошел к буфетной стойке. Проводив главного взглядом, Света поинтересовалась:

— А как же обстоятельства?

Я вяло отмахнулась и загрустила.

Березкина прикончила последний эклер, энергично облизала пальцы и, мазнув взглядом по пустой тарелке, горько вздохнула:

— Ладно, побегу... Встретимся у Исмаиляна. Вон, гляди, твоя медсестра... Тебя, что ли, ищет?

Я оглянулась, увидела в дверях столовой Жанну и помахала ей рукой. Заметив сигнал, она рванула ко мне столь стремительно, что едва не посшибала стулья на пути. Подобная резвость насторожила. Медсестра сжимала в руке лист, форматом подозрительно напоминающий передаваемый с поста список пациентов, называемый почему-то «формой». Я приготовилась к худшему:

— Вот, Любовь Петровна! — Жанна, как подкошенная, рухнула на стул, где только что сидела Света Березкина, и с выразительным размахом шлепнула листок на стол. Глаза ее азартно блестели, и оттого мне стало совсем тоскливо. Смотреть на список не хотелось. Но Жанна думала иначе: — Нет, нет, вы только гляньте!

Я пересилила себя и скосила глаза вниз. Список, представлявший собой весьма лаконичную компьютерную распечатку, выглядел несколько непривычно.

— Что это, Жанна? — удивленно протянула я и взяла его в руки.

Едва не заскулив от распиравшего ее возбуждения,

Жанна заелозила на стуле и, подавшись вперед, склонилась к самой столешнице:

— Сонька с поста... Вы же слышали, как она меня подозвала? Так вот... Протягивает она мне эту форму и объясняет, что сегодняшняя. Я говорю: у нас она есть. Но Сонька аж шипит, так ее распирает: «Посмотри сначала!» Я посмотрела...

Продолжая слушать Жанну, я тоже уставилась в лист. Первые четыре сегодняшних пациента оставались на месте. Зато после перерыва, в котором мы, собственно, сейчас и пребывали, все было густо перечеркнуто красными чернилами. Возле отметки «13:00» крупно написано «каб. 319». Это кабинет Исмаиляна. Фамилии остальных пациентов тоже вымараны сердитыми рваными росчерками, а под ними сегодняшнее число и огромная затейливая подпись замглава. Человек, черкавший красной ручкой по этому листу, явно делал это в сердцах.

— Потом Сонька и рассказала... — торопливым шепотом продолжала Жанна. — Вызывают ее к Циш. Срочно. Подходит она к ее кабинету. Дверь чуть приоткрыта, и голоса слышно. Мойдодырка взвизгивает, а ей в ответ мужской голос не хуже того... Сонька прислушалась, опознала Ашотыча и в кабинет сунуться не решилась. Короче говоря, Исмаилян лично нашу форму всю исчеркал, прием отменил и вообще вопил на Шушану, как резаный! Представляете?

— Нет, — сказала я. — Что все это значит?

— Что мы уже свободны! — вытаращила глаза Жанна. — У вас в час совещание, и все.

— А пациенты?

— Наверное, по другим кабинетам распихают, — пожала она плечами. — Не выгонят же!

Новость, конечно, была необычная. Только неясно, хорошая она или плохая.

— А из-за чего, собственно, Исмаилян кричал?

— Из-за того, что у вас слишком большая нагрузка. Может, сам поинтересовался, а может, стукнул ему кто! Вам ведь сейчас никакого интереса нету на износ горбатиться. Пока вы не в штате, вам что один, что десять пациентов — зарплата одна!

От слов медсестры веяло крепкой житейской мудростью, и, как ни верти, она была права. Единственное, что немного настораживало: всегда ли Исмаилян столь ревностный защитник КЗОТа или выборочно?

В кабинете Исмаиляна, включая меня, собралось восемь человек. Возле шкафа, закинув ногу на ногу, сидел задумчивый главврач, отрешенно разглядывая висящую на противоположной стороне картину. Исмаилян сидел за столом, в углу у окна в кресле сидела полная рыжеволосая дама, которую раньше я никогда не видела. Потом пришла Света, еще двое хирургов и реаниматолог. Озорно посмеиваясь и поблескивая глазками-бусинками, Акоп Ашотович гостеприимно махнул руками, приглашая всех присаживаться. Хирург Федор Семенович, молчаливый немолодой человек, ловко подсунул нам со Светой стулья, посадив, таким образом, впереди, нос к носу с начальством.

— Ну, — разглядывая нас и довольно потирая руки, расцвел Акоп Ашотович, — команда в сборе? — Он оглянулся на Седоватого: — Михаил Викторович, все здесь...

Седоватый ожил и, кивнув Исмаиляну, развернулся к ожидающей публике. Однако ничего принципиально нового он не озвучил. «Свои высококвалифицированные кадры» новостью не являлись. Затем слово взял Исмаилян. Он, по счастью, не стал толочь воду в ступе. Назвав предстоящую поездку служебной командировкой, он кратко сообщил о высокой чести, оказанной пятерым медработникам «Медирона», активно проявляющим свою заинтересованность в работе, стремление к самосовершенствованию и профессиональному росту. Когда я поняла, что речь идет обо мне, Свете Березкиной и спрятавшимися за нашими спинами коллегами-мужчинами, то едва не прослезилась.

— А теперь позвольте представить вам госпожу Баггофф... — Акоп Ашотович развернулся на коротеньких ножках, галантным жестом указывая на сидящую возле окна женщину. — Госпожа Баггофф наша бывшая соотечественница, поэтому никаких языковых барьеров не предвидится! — Исмаилян решил, что удачно пошутил, поэтому захихикал. — Не так ли, Инга Львовна?

Госпожа Баггофф ответила улыбкой и встала. Она пояснила, что уже двенадцать лет живет в Германии и работает в клиническом центре, куда мы и отправляемся. Курс займет четыре недели, и она сделает все возможное, чтобы учеба прошла для нас с максимальной пользой.

— Итак, дорогие коллеги, — подвел Исмаилян, — не будем понапрасну терять время. Отъезд в следующую пятницу...

И он хлопнул пухлой ручкой по столешнице, разбудив задремавшего, кажется, Седоватого. Тот встрепенулся и кивнул. Таким образом, на этой оптимистической ноте совещание подошло к своему завершению. Вопросов не нашлось ни у той, ни у другой стороны.

Покидая кабинет, Федор Семенович едва слышно пробурчал:

— Ох, не нравится мне это все... И баба рыжая тоже не нравится! ,

Пробирающийся следом за ним Илья Боженков весело фыркнул:

— Ты прав, старик. Что немцу хорошо, русскому — смерть!

Распрощавшись с коллегами, я направилась к лифту. Теперь меня занимало другое — где найти кабинет Тигрина, чтобы сообщить об утреннем звонке маньяка. Проблема была в том, что я абсолютно не представляла, су- -шествует ли таковой кабинет вообще, поскольку обычно сталкивалась с начальником охраны на нейтральной, так сказать, территории: в коридоре, столовой или возле поста. Скорее всего он, конечно, был. Но вдруг его месторасположение являлось очередным медироновским секретом и попытки разузнать о нем приравнивались здесь к шпионажу или подрывной деятельности? Я тщетно ломала голову над щекотливым вопросом, пока спускалась вниз. И, покидая лифт, еще не представляла, во что мне выльются поиски Тигрина.

Я прошла в свой корпус и, чтобы не возвращаться от поста обратно, сразу зашла в раздевалку, переоделась и убрала халат в шкафчик. В помещении, кроме меня, никого не было, поэтому я машинально подняла голову на скрип открываемой двери... Передо мной, подобно мрачной блуждающей тени отца Гамлета, образовалась Шушана Беркоевна. Громко цокнул захлопнувшийся язычок замка. Главная медсестра сделала пару шагов и, глядя на меня, остановилась. Выражение ее хмурого лица было обычным, а глаза... Она глядела так, словно хотела пришпилить меня к распахнутой дверце шкафчика.

— Здравствуйте... — растерянно брякнула я и, захлопнув дверцу, живо двинулась к выходу. — До свидания...

— Стой...

Я замерла и перепугалась:

— Что?

Неожиданно Шушана сделала шаг и, заглядывая мне в глаза, нервно выпалила:

— Беги отсюда, девочка!

Ноги у меня стали ватными. Боже мой, да она сумасшедшая! И взгляд безумный...

— Что? — мелко икнула я, инстинктивно подавшись назад. — Куда?

— Подальше отсюда! — крикнула медсестра прямо мне в лицо.

Предложение было не для моих нервов. Плохо соображая,что к чему, я метнулась к двери, вцепилась в ручку и выскочила в холл. Охранники с поста проводили меня удивленными взглядами, а я, не задерживаясь, прямой наводкой чесанула к проходной. И только оказавшись за воротами «Медирона», остановилась, глянула на всякий случай за спину, перевела дух. В ушах все еще звучал истеричный голос главной медсестры. Я даже зажмурилась и потрясла головой. Что все это значило? Что подвигло ее на столь странную выходку? Я терялась в догадках.

«Ладно, бог с ней!» — подумала я и оглядела пыльную улицу. Сердце терзало какое-то странное чувство неудовлетворенности. Может, у нее нервный срыв или проблемы по женской части. Попалась я под руку, вот и результат. Но не дай, господи, еще раз пережить такое!

Возле проходной не наблюдалось ни машины Христенко, ни, на худой конец, «СААБа» Тигрина. Собственно,

быть их здесь и не должно, потому как на столь ранний час я с Христенко никогда не договаривалась, а о намерении разыскать Максима после встречи с Шущаной позабыла вовсе.

Делать было нечего, и я пошла к автобусной остановке. Общественный транспорт проявил понимание к моему состоянию, не заставив ждать слишком долго — вскоре показался автобус. Свободных мест было в избытке, и, поднимаясь в салон, я даже подумала, что, если не брать в расчет некоторые мелкие неприятности, день сегодня очень даже неплохой.

По дороге от своей остановки к дому я забежала в магазин, купила десяток яиц и пакет молока. Предвкушая, как сооружу себе королевскую глазунью, я подошла к подъезду и замешкалась, разыскивая в сумке ключи. Минут через пять, усилием воли отогнав навязчивый призрак шкварчащей яичницы, поняла, что попасть в родимую квартиру не судьба: ключи утром забрала Лидка.

«Может, она уже дома? — жалобно вздохнула я, прекрасно понимая, что. сама себя обманываю, так рано подружка не вернется. — Или хотя бы Маринка дома?»

Горестно качая головой, я вошла в подъезд. И почему я отдала Лидке ключи именно сегодня? И почему не пообедала в «Медироне»?

«Потому что тебя Шушана до смерти перепугала! — тихо усмехнувшись, буркнула я самой себе. — Вот ты и понеслась не разбирая дороги!»

Вообще-то сейчас происшествие в раздевалке казалось даже смешным.

Придерживаясь рукой за стену, поскольку лампочка в подъезде снова не горела, я почти одолела первый пролет, когда за спиной тихо скрипнула дверь. Еще не поняв, что происходит, я вдруг почувствовала, как ледяной могильный холод стремительно захлестнул пространство от стены до стены, поглотив все посторонние звуки. Все, кроме быстрого и четкого перебора мягких резиновых подошв по немытому кафелю. Раз, два, три... Черная волна ужаса накатывала вместе с торопливой чечеткой, и я поняла, что тот, кто был сейчас за спиной, пришел за мной...

Я охнула, инстинктивно разворачиваясь. Предательски подвернувшись, нога соскользнула со ступени, и я едва не упала, резко качнувшись вперед. Именно поэтому первый удар пришелся не по голове, а по плечу. Однако же он был столь силен, что меня буквально смело вниз. Крутнувшись, словно большая юла, я ударилась о стену. Вместе со мной крутнулись и сумки. В темной туманной пелене я увидела жуткую фигуру, метнувшуюся вслед за мной, услышала тяжелое прерывистое дыхание и поняла, что сейчас, наверное, умру... Бессознательно закрывая голову, сжалась в комок и, неловко отмахиваясь, завизжала. Поднятую вверх левую руку окатило вдруг нестерпимым кипятком. Я заорала еще громче и наотмашь хлестнула хозяйственной сумкой, зажатой в другой руке. Скорее это был жест отчаяния, но неожиданно раздался такой громкий хруст, что на мгновение и я, и нападавший застыли.

«Проломила голову...» — в ужасе подумала я.

— Ах ты, тварь... — услышала я и поняла, что, к сожалению, не проломила.

Хрустела всего-навсего яичная скорлупа. Глаза мои уже привыкли к полумраку, и теперь я хорошо видела застывшего в напряженной позе человека в натянутой на лицо маске, по которой медленно стекала светлая молочно-яичная смесь. С его лба соскользнула расплющенная скорлупа, зацепившись за узкую прорезь для глаз. Человек дернул головой, и яичные ошметки со смачным чмоканьем шлепнулись возле меня на ступеньку.

— Убью!!! — вдруг дико взревел кто-то, и в следующее мгновение в парадном все смешалось ничуть не хуже, чем в доме Облонских.

Дверь подъезда, на долю секунды осветив лестничный пролет, меня и мужика с омлетной смесью на физиономии, грохнула пушкой запредельного калибра. Я не успела понять, что к чему, а возле меня с утробным уханьем сшиблась внушительная человеческая масса, сплошь состоящая из мелькающих рук и ног. Лестница дрогнула, я едва успела ухватиться за перила, напрасно стараясь отстраниться: за спиной была стена, а сцепившиеся, словно пауки, мужчины оказались на моих конечностях, плюща полыхнувшие огнем щиколотки. Было невыносимо больно, и я заорала во все горло, отчаянно пытаясь спихнуть дерущихся. Мне это почти удалось, они перекатились на пару ступеней ниже, но тут, к несчастью, один из них дернул ногой и, описав ею в воздухе полукруг, угодил мне точно в шею. Грустно вякнув, я взмахнула руками и скатилась с лестницы. Вокруг шумело, громыхало и материлось... Человеческий бутерброд валился с лестницы следом за мной. Если снова оказаться под этим асфальтовым катком, меня смело можно будет вешать на Стену вместо картины, если только подобрать рамку повеселей. Уцепившись за перила, я начала подниматься, одновременно пытаясь задвинуться в угол. Цель была близка, когда яростно рычащий клубок вдруг расцепился, один из дерущихся резво вскочил и, совершив гигантский прыжок, ухватил меня за волосы. Послав мощным толчком, как мяч в гандбольные ворота, мою голову в сторону поднимающегося оппонента, он рванул дверь и выскочил из подъезда. Если бы в воротах оказался кто-нибудь, кроме Ферапонтова, повторного сотрясения мозга мне было бы не миновать...

— Любовь Петровна! Как вы? — Я открыла глаза и увидела над собой перекошенную от волнения физиономию соседа слева. Дыхание Ферапонтова сбивалось, и вид у него был испуганный, а выражение знакомых голубых глаз было непривычным и, честно говоря, пугающим. — Вы в порядке?

Взгляд его заметался между мной и дверью, и я испуганно спросила:

— Где он?

— Сейчас... — живо дернулся Ферапонтов, и я почувствовала, как сжимающие мои плечи пальцы хищно дрогнули. — Вы подождите тут минутку, не то уйдет... Я быстро...

— Нет! — ощущая в себе явное раздвоение личности, в смятений заорала я: одна половина, памятуя о результате вчерашних посиделок, категорически отказывалась смотреть соседу в глаза, вторая столь же категорически не хотела, чтобы он оставлял меня одну. После короткой, но жаркой дискуссии победила вторая половина. — Не надо! Не уходи...

Я вцепилась Коле в рукав, он, успокаивающе что-то бормоча, сделал попытку отодрать меня от себя, но неожиданно умолк и уставился на свои руки:

— Что за черт?

Ладони Ферапонтова были в крови.

— Что с тобой, Коля? — в ужасе взвизгнула я. — Он тебя ранил?

Ферапонтов растерянно хмыкнул, пожал плечами и посмотрел на меня:

— Нет, вас, Любовь Петровна...

Новость потрясла простой и полнейшей очевидностью. Колька торопливо схватил меня за левую кисть, развернул к себе и в сердцах выругался. Мышца на внутренней стороне руки была рассечена по всей длине, от запястья почти до самого локтя. К великому моему счастью, нож не задел вены, попав в локтевую кость, и, соскользнув с нее, просто рассек мышцу. Однако края раны широко разъехались, представив моему изумленному взору пульсирующую реку крови. Слабая переносимость подобных зрелищ в свое время стала одной из основных причин, по которой я продолжила обучение не на хирургическом отделении, а на терапевтическом.

Глянув на Ферапонтова мутным взором, я жалобно простонала и начала впитываться в пол. Сознание решительно прощалось с окружающей действительностью, и настырный вертлявый дятел упорно выстукивал на коре моего невезучего головного мозга: «Фарух, Фарух, Фарух...» А ангел небесный, так вовремя возникший в нашем заплеванном подъезде в образе соседа слева, молча подхватил меня на руки и во весь дух припустил вверх по лестнице.

Красиво и с чувством предаваться смерти Ферапонтов мне не дал. Пристроив мое тело на стул в своей кухне, он заставил меня зажать рану и исчез. Через минуту на кухонном столе лежала груда всевозможных перевязочных средств, в которых сосед копался с видом заправского медика. Поначалу я тихо закатывала глаза, постанывая и всхлипывая, но вскоре, исподтишка наблюдая за уверенными действиями героического соседа, отвлеклась и даже немного увлеклась.

— «Скорую» бы вызвать, — озабоченно забормотал Коля и, заканчивая бинтовать, соорудил из завязок очаровательный бантик. — Мало ли что! Вдруг зашивать надо? — Придирчиво, оглядывая творение собственных рук, он с сожалением потряс головой. — Вот ведь жалость какая — ушел, сволочь! Все-таки надо было догнать... Зря я...

Дальнейшее Коля переживал про себя, очевидно не решаясь сделать мне выговор за то, что не дала ему догнать нападавшего. Однако я думала иначе. Если это и был тот самый убийца, о котором предупреждал мой псих, неизвестно, чем все закончилось бы. Едва ли Ферапонтов смог бы с ним справиться, а вот пострадать мог.

— Не надо «Скорую», — успокоила я. — Ты все здорово сделал. Где так перевязывать научился?

Ферапонтов глянул снисходительно:

— Я в армии как-никак служил...

— Санитаром? — не поняла я.

— Солдатом! — выразительно хмыкнул сосед и принялся убирать со стола.

Это, конечно, все объясняло.

Потом Коля накапал мне валерьянки и, когда волнение понемногу улеглось, осторожно поинтересовался:

— Любовь Петровна, почему он на вас напал?

Задумчиво промычав, я пожала плечами, но тут вспомнила, что, по мнению Ферапонтова, качественно врать не умею. И так он обо мне бог знает что думает! Но не рассказывать же ему про маньяка, который заявил, что кто-то нанял киллера, чтобы меня убить?! Это даже звучит смешно! Хотя, с другой стороны, там, в подъезде, смешно мне не было. Даже наоборот. Но кто поручится, что случившееся — не простое совпадение? И нападавший не был озверевшим без дозы наркоманом?

— Ограбить, наверное, хотел, — отозвалась я, отводя взгляд в сторону. — А ты как там оказался?

— Домой шел, — качнул головой Коля. — Хорошо, что я сегодня выходной!

— Значит, мне здорово повезло! — поглаживая пораненную руку, воскликнула я. — Боже мой, я ведь совсем позабыла сказать тебе спасибо! Извини, пожалуйста!

— Да-а... — скромно потупясь, махнул рукой Ферапонтов, — пустяки!

«Ну, это кому как!»—подумала я.

Пару минут мы посидели молча, обоюдно испытывая некоторую неловкость, потом Коля предложил:

— Может, приляжете?

«Ни за что!» — мысленно ужаснулась я, а вслух любезно улыбнулась:

— Нет, нет! Спасибо...

— А кушать не хотите?

В желудке урчало. К тому же отобедать в доме молодого холостяка — это совсем не то, что лежать в его постели, посему я, немного из вежливости поломавшись, согласилась. Коля кивнул и деловито сунулся к холодильнику.

— А можно мне позвонить? — спросила я и, получив разрешение, вышла в коридор.

Тигрин ответил после первого гудка.

— Где вы, Люба?! С вами все в порядке?

Я даже слегка опешила:

— Да... То есть не совсем... Я вам утром звонила, но телефон не отвечал....

— Что случилось? — оборвал Тигрин. — Не тяните!

— Я не тяну... Утром он снова звонил. И угрожал, что меня хотят убить... А когда я домой вернулась и вошла в подъезд, за мной вошел человек... в маске... С ножом...

— Где вы сейчас?

— У соседа. К счастью, он вошел в подъезд следом, так что мне повезло. Правда, тот, в маске, зацепил меня ножом, но ничего страшного. Коля его прекрасно перебинтовал...

— Вы вызывали «Скорую»? Милицию?

-Нет.

— Почему?

Точно ответить, почему я не позволила Ферапонтову вызвать милицию, я бы вряд ли смогла. Скорее всего, по-

тому что в голове прочно застряла брошенная маньяком фраза: «Я бы на твоем месте забыл слово «милиция», как православный христианин слово «черт». Кем бы он ни, был, кое-что из того, что он предсказывал, к сожалению, сбывалось.

Я же сказала, что все в порядке, беспокоиться не о чем.

Тигрин долго хмыкал, размышляя, потом озабоченно пробормотал:

— Пожалуй, пора с этим разобраться. Оставайтесь на месте, я подъеду минут через двадцать...

— Видите ли, Максим, — вежливо встряла я. — Попасть сейчас в мою квартиру невозможно, ключи у Лиды. Я пробовала ее разыскать, но на работе отвечают, что она «на объекте». А «объект» у Вельниченко — понятие слишком растяжимое. Если только позднее, когда она вернется...

— Ясно, — протянул Тигрин, после чего снова заду-мался надолго. — Тогда поступим так: я приеду завтра к одиннадцати...

— Но у меня завтра прием с десяти!

— Что с десяти? — переспросил он таким удивленным тоном, что я сразу заволновалась, не сказала ли какой глупости. — О чем вы говорите, Люба! Вы сидите дома и не высовывайте из него носа, пока я не скажу, что можно. Договорились?

— Что вы! — перепугалась я. — Я не могу! Меня же уволят!

— Полная чушь! — вдруг отчеканил Тигрин так, словно скомандовал: «Равняйсь! Смирно!» — Не надо повторять ерунду, которую так любят разносить некоторые чересчур болтливые коллеги. Я сам свяжусь с Сергеем Антоновичем и объясню ситуацию.

Честно сказать, меня больше беспокоил вовсе не Сергей Антонович, заведующий нашим седьмым корпусом, добрейший безобиднейший старичок, а Шушана Беркоевна. Однако все мои робкие возражения остались без внимания. Тигрин в категоричной форме заявил, что дважды повторять не намерен и если я буду настаивать на своем, то он выставит возле моей двери заграждение.

— Что? — изумилась я. — Какое.еще заграждение?

— Противотанковые «ежи» и мины, — отрезал начальник охраны и распрощался.

В полнейшем смятении я какое-то время смотрела на пикающую короткими гудками трубку, потом дала отбой и набрала номер сотового Олега. Снова выслушав равнодушные слова про недоступность абонента, осторожно положила трубку на место, села на обтянутую скользким зеленым дерматином низенькую скамеечку и тихо заплакала.

Сосед проявил такт и не появлялся в коридоре, дав мне выплакаться. Я успокоилась и, вытерев слезы, вздыхала, бездумно моргая на декоративную соломку с иероглифами, висящую на стенке. Постепенно из разноцветного мутного пятна проявилась изящная узкоглазая девушка в розовом кимоно. Чуть склонив головку, она взирала на меня с легкой укоризной и, пожалуй, была права. Некрасиво заставлять ждать гостеприимного хозяина, и так сделавшего для меня больше, чем кто-либо другой. Я поднялась и, торопливо глянув в зеркало, вошла на кухню.

— Все готово, Любовь Петровна, — мазнув взглядом по моей заплаканной физиономии, сказал Ферапонтов и вежливо отвернулся. — Садитесь!

— С утра мечтала о яичнице, — устраиваясь на табурете, хлюпнула я.

Он кивнул, сел напротив, и мы быстро расправились со шкварчащей глазуньей, сердито таращившей на нас свои оранжевые глаза. Потом Коля убрал тарелки и поставил на плиту чайник.

— Как рука? — вежливо осведомился он, одновременно разыскивая что-то в навесном шкафчике. — Не болит?

— Нет, — частично соврала я.

— Может, все-таки стоит съездить в травмопункт?

— Нет, все в порядке.

— Вы доктор, вам, конечно, видней. Печенья хотите? — Я улыбнулась и покачала головой. Вот тут-то Ферапонтов и застал меня врасплох: — Так что будем делать с сервизом?

В голове досадливо мелькнуло: «Началось!», и я, глубоко вздохнув, спросила:

— Коля, чего ты от меня хочешь?

— В общем-то, ничего. Просто вчера вечером... — Тут я поняла, что начинаю краснеть. И даже не краснеть, а прямо-таки багроветь. — Вы вчера говорили весьма странные вещи... Что сервиз материализовался чуть ли не из воздуха, а подсвечник — не подсвечник... И амуры — инопланетяне. Ну, вот мне и интересно.

Я поняла, что мне не хватает кислорода, С большим удовольствием я бы сейчас провалилась вниз, к соседям на второй этаж, но, к несчастью, полы у Ферапонтова были крепкие, и даже табуретка не шаталась. Не решаясь поднять на соседа глаз, я глухо поинтересовалась:

— А что я еще говорила?

Он пожал плечами:

— Много чего. Что готовы взорвать телефонную станцию...

— Станцию? — не поверила я. — Зачем?

— Чтобы он больше не звонил.

Я машинально отозвалась:

— Кто?

— Он. Не знаю кто, я не понял.

И то хорошо. По крайней мере, я не все выболтала. Порадовавшись хотя бы этому обстоятельству, я помаялась, повздыхала и — попыталась объяснить, что увидела у себя в комнате, вернувшись однажды с работы. Во время весьма сбивчивого повествования я поглядывала в лицо соседа, очень опасаясь увидеть там усмешку. Но усмехаться Ферапонтов и не думал. Он был здорово удивлен, но смотрел так серьезно, что я буквально плавилась под его пристальным оком.

— Интересно... А что было сначала: телефонные звонки или... фарфор?

Я насторожилась. Про звонки я ему не рассказывала.

— Какие звонки? С чего ты взял?

— Это очевидно. Одно следует из другого. Только я вчера заикнулся о сервизе, как вы сразу начали говорить о звонках, которые сведут вас в могилу. К тому же все это очень... логично.

«Все-таки разболтала! Но о Какой логике он говорит?» Лично моей логике здесь ничего не поддавалось. Взглянув на Ферапонтова, я ощутила, как в области грудной клетки у меня начинает зарождаться к нему чувство, сильно похожее на уважение. Радостно, что хоть кто-то видит в происходящем рациональное зерно.

В этот момент весело забулькал чайник. Пока Ферапонтов возился с заваркой, я судорожно решала, как быть. В принципе, история о маньяке ничуть не безумнее, чем о сервизе. Если разобраться, то без него она просто абсурдна.

— Сначала звонили. И голос меняли, прямо как в кино, словно говорили из металлической бочки. Даже непонятно было, кто это: мужчина или женщина. Скорее всего конечно, мужчина. Зачем женщине заниматься такими глупостями?

Ферапонтов вежливо промычал, отводя взгляд и, как видно, имея на женские занятия свою точку зрения.

— Он звонит очень часто, едва ли не каждый день, и всегда выбирает время, когда Олега нет дома. Что, правда, не так уж сложно. А Олег не верит, что такой человек вообще существует. Он просил своего знакомого, капитана милиции, и тот ставил нам определитель номера. Но все бесполезно. И они думают, что у меня съезжает крыша.

— А подсвечник появился вместе с посудой?

— Да, — кивнула я. — Как появился, так и пропал.

Коля задумался. Я уже давно допила свой чай, а Ферапонтов, озабоченно хмуря брови, все разглядывал свою полную чашку. Неожиданно он поднял голову и без тени улыбки, заявил:

— Любовь Петровна, думаю, что у вас есть, еще «клопы».

Я хлопнула челюстью. Коля отодвинул чай, поднялся

и, сунув руки в карманы брюк, неторопливо прогулялся взад-вперед по кухне. Мимоходом грянув в окно, он негромко присвистнул:

— А вот и ваша подружка! Лида, кажется?

Разглядев меня в проеме соседской двери, Вельниченко удивленно хлопнула глазами:

— Тю-ю! Ты уже вернулась? И, завидев маячившего за моей спиной Ферапонтова, радостно оскалилась: — Здравствуйте, Коленька!

— Здрасьте! — вежливо отозвался тот.

— А ты чего рано-то? — копаясь в сумке в поисках ключей, полюбопытствовала Лидка. Тут она увидела мою перебинтованную руку. — Батюшки! Никак тебя пациент укусил?

Я не снизошла до ответа. И вовсе не потому, что шутка не показалась смешной, а потому что решала в уме сложнейшую задачу. Последняя фраза Ферапонтова о «жучках» прочно засела в голове. Не то чтобы я восприняла ее слишком серьезно. Возможно, Олег был не так уж далек от истины, когда назвал нас «алкаш и истеричка». Бог знает, что могло привидеться сильно выпивающему Коле! Может, в подсвечнике ничего и не было. Но меня давно мучило вот что: мой маньяк знал о привычке мужа во время ссор колотить тарелки. Откуда?

Озабоченно хмурясь, я следила, как подружка, разыскав в конце концов ключи, неумело пытается открыть незнакомые замки. Если бы за моей спиной не стоял сосед, я, не заходя в квартиру, оттянула бы Лидку к перилам и поделилась с ней своими соображениями. Но остаться наедине не получилось. Вельниченко на мою выразительную мимику реагировала неадекватно, недоуменно тараща глаза. Я плюнула, отняла ключи и отперла замки. Запихнув туго соображающую подругу в коридор, развернулась к Коле, широко улыбнулась и еще раз поблагодарила его за бескорыстную помощь. Он, как и подобает настоящему герою, в ответ застенчиво улыбнулся, но закрывать свою дверь и не думал, явно дожидаясь, когда это проделаю я. Захлопнув дверь, я заперла все, что запиралось, и даже накинула цепочку.

Лидка продолжала столбом торчать посередине коридора. Когда я повернулась, она раскрыла рот, явно слишком широко, чтобы спросить что-нибудь умное. Я сделала зверское лицо и прижала к губам указательный палец. Малость побледнев, подруга тихо охнула. А я завертела головой, шаря взглядом по стенам. Подруга следила за мной, тревожно хмуря брови. Поманив за собой Лидку, я зашла в ванную, включила воду и для большей уверенности пошарила по всем углам. Подруга, боязливо оглядываясь, осторожно пристроилась на краешек ванны.

— Любка, если ты на самом деле не чокнулась, прекрати себя так вести...

— Чокнулась? — тихо хмыкнула я. — Может, мне бы лучше чокуться...

И, склонившись к самому ее уху, подробно описала сегодняшнее происшествие, приукрасив разве что самую малость. Вельниченко слушала, не перебивая. Челюсть ее ползла все ниже, а брови — наоборот.

— В общем, сделаем вид, что ничего не произошло. Не упоминай вслух ни о чем важном... Если это был сам маньяк, то промолчать он не сможет, тем более если нас слушает... У маньяков психика такая — шептала я, потихоньку начиная ощущать нечто вроде азарта, — он себя выдаст. И тогда мы...

Тут Лидка наконец захлопнула рот и протянула:

— Так вот почему внизу вся лестница яйцами заляпана!

Я покачала головой, жестом показывая, чтобы она не

шумела. Лидка сердито отпихнула мою руку:

— Тебя ударили ножом, а ты даже не вызвала милицию? У тебя, Медведева, как с головой-то? Это сегодня за тобой вошел Ферапонтов! А ты уверена, что на тебя не нападут завтра?

— Не хочу связываться с милицией, хватит с меня одного Климина! — нахмурилась я, уже сообразив, что делать по-моему Лидка не станет.

Однако она уже не слушала. Встала, вышла в коридор, и я услышала, как она сняла телефонную трубку. Спорить с ней сейчас было бесполезно, поэтому я продолжала сидеть на неудобном холодном ребре ванны, злясь и кусая губы. Рассказывать все заново, ловя на себе недоуменные взгляды милиционеров, я не хотела. Хочет — пусть делает это сама.

Судя по долетавшим до меня фразам, Лидкин рассказ явно чем-то не нравился дежурному в отделении.

— Она не могла сообщить сразу, она испугалась. Ну да, ножом... Не вызывали «Скорую», сами перебинтовали. Сама не пришла, потому что на улицу выходить боится.

А без заявления пусть этот маньяк с ножом по городу бегает? Что? Что значит «нет»? А вы бензин у начальника из машины отлейте, вот и доедете!

Прислушиваясь к беседе, я немного заволновалась. Лидкин голос временами начинал переходить в раздраженное шипение. Она сейчас на взводе, не дай бог, наговорит лишнего, еще пятнадцать суток схлопочет. Но разговор, похоже, завершился полюбовно.

— Вот и хорошо! Спасибо! Ждем! Да, а как фамилия участкового, который придет?

Лидкина предусмотрительность поразила мое скромное воображение. Несмотря на то, что злилась, я почувствовала к ней уважение.

— Знаешь фамилию своего участкового? — хрюкнула она, заглядывая ко мне в ванную. Я отрицательно покачала головой. — Ты не поверишь... Селедкин!

...Участковый оказался длинным, худым и рыжим. Это великолепие венчала солидная россыпь веснушек, обрамляющих изумрудные глазищи, которые, согласно ситуации и служебному положению, смотрели сверху вниз строго и пронзительно.

— Гражданка Платова? — сурово моргая на Лидку, открывшую входную дверь, спросил милиционер и свел у переносицы огненные брови.

Та бросила внимательный взгляд на маячившего за спиной участкового маленького помятого сержанта с автоматом наперевес и, пронзив взглядом шатена, уточнила:

— Товарищ Селедкин? Документы можно посмотреть?

Я сразу поняла, что фамилия участкового производит на нее сильнейшее впечатление. Селедкин вынул удостоверение и, раскрыв, сунул Лидке под нос. Исследовав его самым тщательным образом, подруга снисходительно кивнула:

— Хорошо, проходите! Вот Платова!

И ткнула в меня пальцем.

Мы прошли в комнату. Селедкин приткнулся возле стола, положил перед собой какой-то мятый обрывок бумаги и, подперев рукой голову, уныло предложил:

— Ну, расскажите, что произошло...

Мой рассказ вышел коротким, путаным и крайне неэмоциональным. Во-первых, я не испытывала никакого желания что-либо рассказывать, во-вторых, меня здорово нервировал сержант, расположившийся в кресле возле двери и задорно вертевший автоматом во все стороны. Я плохо разбираюсь в оружии, но глядящий на меня в упор зрачок черного дула затормозил мой мыслительный процесс и заставил путать буквы алфавита. -

Селедкин тяжело вздохнул:

— Что ж... Имеется свидетель происшествия, это очень хорошо... Жора, — обратился он к сержанту, — поди побеседуй с... — участковый глянул на меня.

— Николай Ферапонтов...

— С гражданином Ферапонтовым.

Сержант вышел, и я облегченно вздохнула. В комнате повисла пауза. Только я обрадовалась, что беседа закончена, как снова ожил дверной звонок.

— Кто там? — пискнула Лидка, выходя в коридор.

Ответа я не расслышала, но щелкнул открываемый

замок, и через мгновение в комнате появился капитан Климин. Я вытаращила глаза.

— Здравия желаю! — вскинулся участковый.

— Здравствуйте! — кивнул Климин и посмотрел на меня. — Любовь Петровна, я узнал о происшествии... Что случилось?

О том, что случилось, с энтузиазмом поведал Селедкин. Появление капитана участкового взбодрило и необычайно активизировало.

Я поднялась и, вытеснив из комнаты подругу, кивнула капитану:

— Мы сейчас... чайник поставим!

Убедившись, что оба милиционера остались в комнате, я осторожно притворила за собой дверь кухни.

— Чего это он приперся? — зашептала Лидка, тараща глаза. — Как узнал?

— «Как, как...» — передразнила я. — Откуда я знаю?. Говорила ведь тебе!

Она виновато хлопнула ресницами и возражать не решилась.

— Готова спорить, что через пять минут они оба уйдут... — хмыкнула я.

— Почему?

— Климин сейчас подробно распишет участковому истинное состояние моей душевной конституции. Наверняка он решил, что я снова все подстроила.

— А как же Колька? Он же расскажет тому сержанту...

Я усмехнулась:

— Думаю, Олег насчет Коли Климина просветил.

— Ерунда! — вскинулась Лидка. — Я им все объясню!

— Помалкивала бы! — отмахнулась я. — Во-первых, ты не свидетель, во-вторых...

Тут в коридоре послышалось шуршание, и на кухню заглянул Климин. Следом за ним просочился Селедкин. Мило улыбнувшись, Петр Семенович аккуратненько пристроился на табуреточку:

— Любовь Петровна, я бы хотел кое-что уточнить...

Все, что далее уточнял Климин, служило для достижения одной незамысловатой цели — показать участковому, на что может быть способна моя сотрясенная фантазия.

— Так что же он пытался сделать? Ограбить?

— Нет, — сказала я.

— Тогда, возможно, он имел какие-то... — тут капитан романтично покрутил пятерней в воздухе, — другие намерения?

— Нет.

— Что же он собирался сделать?

— Он собирался меня убить! — ответила я, понимая, что злюсь.

— За что?

— Не знаю.

— А-а-а! — многозначительно протянул капитан и выразительно поглядел на Селедкина. Тот веселел с каждой минутой. — Он был в маске?

-Да.

— И у него был нож?

— Был.

— Почему же он воспользовался им столь неумело? — недоумевал капитан, хмуря брови в прямо-таки отеческой заботе. — Всего лишь вас... оцарапал?

Я чуть было не вспылила, хотя это вовсе не в моем характере.

— Я ему яйца разбила о голову.

— Не понял... — протянул Климин, и милиционеры переглянулись.

— Я разбила о его голову яйца. Куриные, диетические... А потом в подъезд вошел Коля Ферапонтов. Спросите у него.

— Ферапонтов... — задумчиво пробормотал Петр Семенович. — Это... тот самый?

— Что значит «тот самый»?

— Ну-у...который якобы нашел у вас...

— Тот самый.

— Угу! — сказал он удовлетворенно и умолк.

Все-таки я не стерпела:

— Я, конечно, в милиции не работаю... И не очень разбираюсь в том, как допросы вести... Но вам не кажется, что вы мне не те вопросы задаете? Ну, там приметы, рост... Почему вас интересует не то, что он сделал, а зачем?

Климин усмехнулся, отчего мне сразу захотелось треснуть ему по лбу поварешкой.

— Видите ли, Любовь Петровна...В жизни ведь всякое бывает. Бывает, потерпевшие из-за шока все путают. Иной раз сразу и не поймешь, где потерпевший, а где преступник. Случается, обозлится жена на мужа, так чтоб от него отделаться, в тюрьму готова его посадить. Особенно ежели на деньги его виды имеет...

Петр Семенович продолжал свое нехитрое житейское повествование, а я оцепенела, непроизвольно открыв рот. Жена... мужа в тюрьму... деньги...

— Не понимаю, о чем вы говорите?

— Я на примерах поясняю, что в интересах дела необходимо уточнять все подробности. А приметы и так ясны! В темноте... большой... в маске. И яйца на голове!

Я закусила губу и заткнулась.

Часы на руке участкового пропикали нехитрую мелодию, и он активизировался. Ловко смяв в кулаке свой листочек, Селедкин ласково уточнил:

— Итак, гражданка Платова... Будем писать заявление?

Испепелив всех, включая и любимую подругу, взглядом, я покачала головой:

— Не будем.

— Вот и ладненько! — хлопнул по столу ладонью Климин и поднялся.

Я ошиблась только в одном: они покинули квартиру не через пять минут, а через двенадцать.

Когда за родимой милицией захлопнулась дверь, я развела руками:

— Что ж... давай чаю, что ли, попьем!

Лидка живо кинулась к чайнику. Решив дать ей возможность загладить оплошность домашними хлопотами, я устроилась за столом, меланхолично созерцая суетливое подружкино мельтешение.

— Никак не пойму, как об этом узнал Климин? — Я побарабанила пальцами по столешнице. — Он ведь не работает в нашем отделении... Главное, какое ему дело?

— А где он работает? — умненьким голоском встряла подруга.

— Понятия не имею. И чего он тут нес? Что я хочу засадить Олега в тюрьму?

— Действительно, идиот! — тихо фыркнула Лидка.

— На какие такие деньги я имею виды? — не обращая внимания на ее глупое фырканье, бормотала я. — Лидка, может, Олег подпольный миллионер?

— Может. Только я не понимаю, почему милиция демонстративно не хочет расследовать нападение на жену миллионера.

Нашу пустую болтовню прервал телефонный звонок. Мы дружно взвились из-за стола и кинулись к телефону.

— Слушаю вас!

— Я тоже рад тебя слышать! — раскатисто задребезжало в ответ, и внутри у меня тоненько завибрировало. — Рад,, что ты еще жива-здорова и голос вполне бодрый.

— С чего бы мне болеть?

— Да ладно, не старайся... Ну-ка, повтори все, что он тебе сказал.

— Кто?

— Архангел Гавриил! — раздраженно завибрировала трубка. — Тот, кто тебе автограф на руке оставил!

Я помедлила, в замешательстве глянув на Лидку

— Он сказал: «Ах ты, тварь!»

— Что ж, поздравляю! Тебе сегодня чертовски повезло. Это был не Фарух. Поверь мне, он не тратит время на разговоры! — И мой собеседник, хмыкнув напоследок, отключился.

— Ну, что? — нетерпеливо дернула меня за рукав подружка. — Кто это?

Аккуратно положив трубку на место, я почесала в затылке:

— Если бы ты только знала, как мне это самой интересно!

— Маньяк, да? Что сказал?

— Что мне повезло. И мне кажется, что в подъезде был не он.

Пока мы задумчиво моргали друг на друга, телефон зазвонил снова.

— Лидка, возьми ты! — я толкнула ее под руку.

Она послушно схватила трубку.

— Алло? Ой... это не Люба... Это Лида. Ага, сейчас! — И она прошептала: — Олег...

Обрадовавшись, я прильнула к трубке и услышала:

— Что она опять делает в нашем доме?

— А-а-а... а ты где, Олежек?

— Где, где... В Караганде. Как дела дома?

— Нормально. То есть нет! А я тебе много раз звонила, но связи не было.

— Мы были в горах, — перебил Олег. — Я пробовал дозвониться...

— У нас телефон какое-то время не работал.

— Ладно, неважно, — вздохнул супруг. — Так что случилось?

Торопясь и оттого сбиваясь с мысли, я рассказала о сегодняшней неприятности.

— И ты его .не узнала?

— Как же я могла его узнать? — удивилась я.

— Милицию вызывала?

— Да, — буркнула я, косясь на Вельниченко. — Вместе с участковым пришел Петр Семенович. Я не стала писать заявление...

— Угу... отозвался муж, явно думая о чем-то постороннем. — Я понял. Ну, ты будь аккуратней... Ладно, я больше говорить не могу...

— Погоди! — заторопилась я. — Олег, я на следующей неделе должна в командировку уехать...

— Куда еще?

— В Германию. Я не могу отказаться.

— Ты что, с ума сошла? — Он нервно рассмеялся. — И не думай!

— Олег, понимаешь...

— И слушать не хочу! Все!

Едва не заревев, я прижала к груди пикающую трубку и посмотрела на Лидку.

— Я слышала! — махнула она рукой. — Вот гад!

И ушла на кухню. Я приплелась следом. Лидка, сердито сопя, возилась у стола.

— Когда он вернется?

— Дня через четыре, я так думаю.

— А ехать когда?

— В следующую пятницу.

— Паразит! — с чувством шваркнув кухонным полотенцем о раковину, зарычала Лидка. — Даже слушать не стал!

Не успела подруга как следует разойтись, снова зазвонил телефон. Мы подпрыгнули.

— Олег? Передумал? — выпалила я, опрометью кидаясь в прихожую.

Но звонила Лидкина мама. Через несколько минут, подруга сообщила:

— Родственники скоро уезжают! За это надо выпить.

— Хватит! Развыпивалась! — рассердилась я. — Ты вчера на месяц вперед напраздновалась! Ты молодая женщина, тебе еще детей рожать!

— Господи, Да от кого рожать-то? — вскинулась Вельниченко. — Где мужика хорошего взять? А вчера очень

культурно посидели... Не все, конечно, — она хихикнула. Лицо ее приобрело невинное выражение. — Может, позовем Коленьку к ужину?

— Оставь парня в покое! — гаркнула я, грозно хмуря брови, но договорить не успела, поскольку из коридора вновь раздались телефонные трели.

— Не квартира, а Дом Советов! — хрюкнула Лидка.

— Слушаю вас ! — сказала я, снимая трубку.

— Любовь Петровна, — отозвался Ферапонтов, — это я, Коля! Хотел узнать, что милиция сказала. От меня сержант ушел, ничего не записывал.

— Ничего не сказала. Я не стала писать заявление.

Он явно хотел что-то спросить, но, видно, не решился. Помолчал, потом спросил:

— Как рука?

— Спасибо, все в порядке!

На кухне я плюхнулась на табурет.

— Кто звонил? — полюбопытствовала Лидка.

— Колька. Про самочувствие спрашивал.

Что в тот момент подружка делала, я не видела, а вот то, что услышала, меня потрясло.

— Ну и идиотка ты, Медведева! Просто слов у меня нет... Он ведь влюблен в тебя. Влюблен по самые гланды и гораздо, гораздо ниже!

Утром ровно в одиннадцать приехал Тигрин.

— Не волнуйтесь, Люба, я все уладил. Седоватый передал, чтобы вы выздоравливали и ни о чем не беспокоились, — сообщил начальник охраны, переступая порог.

— Спасибо! — облегченно выдохнула я.

Максим очаровательно улыбнулся и, не торопясь, прогулялся по квартире. Вероятно, у него была привычка сразу обследовать подконтрольную территорию.

— Как ваша боевая отметина?

Заверив, что жить, вероятнее всего, останусь, я вежливо предложила гостю кофе.

— Но сначала я гляну на определитель, — кивнул Тигрин.

Не успела я дойти до кухни, как он меня окликнул:

— Люба, сколько вчера было звонков?

Я высунулась из-за угла:

— Вообще-то, много...

— А точнее?

Наморщив лоб, я задумалась.

— Он позвонил утром до работы... Когда ушла милиция... Потом позвонил Олег...

Максим хмыкнул и сказал:

— Три!

— Потом звонили Нина Сергеевна, Лидкина мама, и Ферапонтов. И все.

— Прекрасно! — воскликнул Тигрин. — На определителе остаются три последних номера. Мы имеем телефон... вашего соседа... вашей подружки и... вашего мужа.

Я похлопала глазами, он сконфуженно улыбнулся:

— Простите, что забыл вас предупредить.

Ничего не оставалось, как только развести руками. Бывает... Теперь получалось, что Тигрин вроде бы уже свободен. Но тут меня посетила одна мысль:

— Максим, а номер сотового он может определить?

— Может. Но эти номера не с мобильников, а городские.

— Не может быть! — тряхнула я головой. — Олег звонил по мобильному.

Максим покосился на меня, чуть заметно вздохнул и продиктовал номер.

-Чей?

— Ферапонтова.

— А этот?

— Лидкин.

— Этот?

— Не знаю.

— Он местный, и, если хотите, мы сейчас определим его принадлежность.

Я активно кивнула. Максим достал свой сотовый.

— Девяткин? Прими... — он продиктовал цифры. — Да... И адрес. Давай! — Развернувшись ко мне, пояснил: — Это недолго. Мы как раз успеем выпить кофе.

Поняв тонкий намек, я вернулась на кухню.

Максим ошибся, мы не только не успели выпить кофе, мы даже не успели его приготовить, — зазвенел его сотовый.

— Диктуй, Девяткин! — сказал Тигрин, жестом прося у меня бумагу и ручку. -Так, понял. Где? Не хило!

— Что? — торопливо спросила я, по выражению его лица поняв, что сообщили что-то интересное. — Чей телефон?

Тигрин посмотрел на меня, словно примеряясь, как лучше донести информацию.

— Телефон загородного дома в дачном поселке Мишкино? Там городские номера.

Поселок Мишкино в городе знает каждая собака. Тамошние дворцы за трехметровыми заборами могли смело претендовать на попадание в Книгу рекордов Гиннесса.

— И кому этот дом принадлежит?

— Криминальному авторитету Мамонову Валерию Валерьевичу.

Известие поразило меня в принципе. Главарь местных бандитов коротает время, развлекая меня звонками? Задумчиво потерев переносицу, я неуверенно предположила:

— Ну вот... Я же говорила, что это не Олег...

Максим кротко вздохнул и пожал плечами.

— Не знаю, как вас переубедить, Люба. Единственное, что могу предложить, так это навести кое-какие справки об абоненте. Может, тогда что-нибудь и прояснится.

На это вполне разумное предложение я согласилась.

— Что ж, — кивнул на прощание Тигрин, — понадоблюсь, сразу звоните...

Безо всякого толка поломав голову над новой информацией, я решила не изводиться понапрасну и занялась уборкой. Совершать значимые трудовые подвиги не позволяла раненая рука, поэтому я потихоньку возилась е пылью и рассовывала по законным местам разбросанные мелочи. В связи с длительным пребыванием на моей территории дорогой подруги, таковых набралось множество. Однако помимо воли в голове роились мысли о странном телефонном номере, и зароненные уверенными словами Тигрина зерна недоверия и подозрительности начинали давать свои всходы. Машинально перебирая на письменном столе мужа папки и блокноты, я выдвинула нижний ящик, намереваясь убрать стопку чистой бумаги. Неловко задев ворох старых документов, случайно сдвинула их в сторону. Несколько секунд ушло на размышление. На дне лежал мобильный телефон Олега. В состоянии, среднем между сном и явью, я взяла его в руки.

— Не понимаю... Он его забыл? Но почему не сказал? И зачем убрал так далеко? То есть... он действительно не мог по нему звонить?

Все больше хмурясь, я оставила сотовый и вышла в коридор.

— Добрый день! — вежливо сказала я, выслушав пламенное приветствие секретарши из офиса Олега-могу я поговорить с Сергеем Доценко?

— Минуту... — В трубке заиграла раздражающая электронная музыка, потом хрюкнуло и послышался голос бухгалтера:

— Доценко слушает!

— Здравствуйте, Сергей, это Люба Платова. Я хотела узнать, нельзя ли как-нибудь связаться с Олегом? Я волнуюсь, а мобильник не отвечает.

Сергей закряхтел, видимо, усиленно размышляя.

— Видите ли... Они сейчас находятся на периферии, там, в принципе, нет сотовой связи... Такая, знаете ли, глухомань! Но у него все в порядке, вы не волнуйтесь!

— А вы откуда знаете? — невинно поинтересовалась я. — Ведь связи-то нет?

Бухгалтер смешался:

— Ну, не то чтобы совсем нет... Он факс прислал...

— Изумительно, — с трудом выдавила я. — Он его с почтовой вороной прислал?

Тут Сергей окончательно запутался и понес сущую околесицу. Не добившись толку, я с ним распрощалась.

Подозрительное поведение бухгалтера заставило меня не на шутку разволноваться. Что означают его странные ответы? Словно он не знает, что сказать... Может быть, у Олега какие-то проблемы? Может, он в беде? А вдруг... его похитили? И Сергей не мог ничего объяснить, чтобы я не заволновалась и не наделала глупостей? А что, ведь так и бывает: требуют выкуп... У него действительно появилось много денег? Ведь это не может быть простым совпадением: тогда, в кабинете Исмаиляна, Шушана явно имела в виду Олега, а Климин прямо намекнул, что я пытаюсь содрать с мужа большой куш. Когда Олег вчера звонил, то сказал, что не может больше разговаривать... А если он пытался на что-то намекнуть?

От нахлынувших мыслей закружилась голова. Добравшись до ванной, я хлебнула воды прямо из-под крана и снова вернулась в коридор. Когда стала набирать номер капитана Климина, пальцы затряслись.

— Петр Семенович! — слабо хрюкнула я в ответ на его бравый милицейский отклик. — Это Любовь Платова! — Капитан разом погрустнел. — Я только хотела узнать, сообщали ли вы Олегу о том, что случилось со мной в подъезде? — Я вкратце поделилась нахлынувшими на меня страшными подозрениями, но капитан ошарашенно молчал. — Муж вчера позвонил, и мне показалось, что он уже обо всем знает...

Ответа Климина пришлось подождать.

— Да, — проявился наконец Петр Семенович. — Я с ним связался. Он просил меня во время отъезда за вами... приглядывать. А откуда у вас предположения о похищении?

Слова капитана окончательно сбили меня с толку.

— А как... то есть... по какому телефону вы ему звонили?

— Как «по какому»? — В интонации работника милиции послышалось раздражение. — Что значит «по какому»? По его телефону. А почему вы спрашиваете?

— Вы звонили ему на сотовый?

— Нуда...

— А скажите мне, пожалуйста, какой у него номер...

— У кого?

Тут и я поняла, что начинаю, заводиться.

— У телефона, естественно!

— Что же вы, Любовь Петровна, не знаете телефон собственного мужа?

— Знаю! — рявкнула я. — Но забыла!

— Удивительно, — опечалился Климин. — Что это вашу память в самые ответственные моменты отшибает? И что за странные мысли приходят вам в голову?

Мы еще минут пять препирались подобным образом, но волшебного номера телефона, по которому капитан связывался с моим мужем, я так и не узнала. Это все не лезло ни в какие ворота! И я позвонила Тигрину.

Когда я вышла на улицу, его машина уже стояла возле подъезда.'

— Позвольте узнать, почему вы хотите это сделать и к чему такая спешка?

Памятуя, какое впечатление мои подозрения произвели на Климина, делиться ими снова я не торопилась.

— Во-первых, — тщательно подбирая слова, мило улыбнулась я, — погода прекрасная, жаль дома сидеть... Хочется, на природу, воздухом свежим подышать... Вот я и подумала, что можно сразу убить двух зайцев: съездить за город и заодно глянуть на тот самый дом в Мишкине.

Свою основную догадку — что бандит Мамонов похитил Олега и, держа в загородном доме, требует у сослуживцев выкуп — я оставила при себе. Не знаю уж, поверил ли Максим в мою версию, но он, покладисто кивнув головой, принялся болтать о пустяках.

Вскоре мы очутились за городом. Тигрин опустил в машине стекла и, поглядывая на убегающую вдаль ленту пустого шоссе, предложил:

— Вы ведь не водите машину... Не хотите попробовать?

В первое мгновение предложение огорошило, я недоуменно глянула на своего спутника. Однако потом сообразила, что всей серьезности этой поездки Максим не представляет, поскольку об истинных моих мотивах не догадывается. Пожалуй, лучше вести себя соответственно моменту.

— Что ж... — застенчиво поморгала я в сторону, — можно, конечно... Но я немного... трушу. Автомобиль все-таки.

— Пустяки! — безапелляционно махнул он рукой, останавливаясь у пыльной обочины. — Здесь автоматическая коробка передач. С ней даже дети могут ездить !

Чтобы не ударить лицом в грязь перед детьми всего мира, пришлось перебраться на водительское сиденье. Сердце живо забарабанило в ребра.

— Так... Держите руль... Ногу сюда! Это газ, это тормоз... Эту руку так... Смотрите в зеркала... Следите за дорогой... Глядите вперед...

Перспектива необходимости одновременно смотреть в зеркала, на дорогу и вперед меня напугала. Убоявшись ответственности, я едва не сбежала из машины, но мысль о том, что так мы только потеряем время, остановила.

— Ну... Готовы?

— Нет, — торопливо сказала я.

— Тогда поехали! — нелогично отреагировал Тигрин и двинул какой-то рычаг.

Машина вдруг тронулась, а я заорала. Спина моментально взмокла от пота.

— Она сама едет! — Охвативший меня ужас странным образом смешался с диким восторгом. — Сама!

— Я же говорил, что это очень умная машина! — снисходительно хмыкнул Максим и через секунду завопил: — Руль!!! Руль держи! Господи боже, да ты что, слепая? — Быстро вывернув руль влево, он весьма вовремя избавил свой «СААБ» от более тесного знакомства с кюветом. — Руль держи крепче, — сердито буркнул он, вытирая со лба пот, — это тебе не швейная машинка!

— Да ладно! — весело огрызнулась я. — На швейной в сто раз сложней!

Тут я обнаружила, что при нажатии на педаль машина едет быстрее, и снова завизжала. Но на этот раз от радости.

— Эй! Эй! Куда ты так разогналась? На спидометр-то смотри!

— А где он? — спросила я, с интересом разглядывая торпеду.

— На дорогу смотри, не опускай глаза вниз! — снова заорал Тигрин и вцепился в руль. — Все, тормози, бога ради!

— Как? — поинтересовалась я. — Если я не посмотрю, где тормоз, как я его найду?

— На ощупь ищи! — захрипел несчастный автовладелец. — Левее газа...

— Газ — это то, на что я нажимаю?

— Да... — только и успел квакнуть Максим, поскольку я уже нашла тормоз, и мы едва не вылетели через лобовое стекло.

Машина встала. Я стукнулась подбородком о руль, а Тигрин лбом о «бардачок».

— Ой! — вскрикнула я и, хватаясь за ушибленное место, посмотрела на Максима. — Здорово! Мне очень понравилось!

— Мне тоже, — мрачно отозвался мой пассажир, держась рукой за лоб.

Научилась ли я за такое короткое время водить машину, судить было трудно. Зато выяснилось другое — мы с Тигриным незаметно перешли на «ты».

Решив после перенесенного потрясения передохнуть, Максим торопливо перебрался на свое законное место. Сделав глубокий вдох-выдох, он потряс головой и даже расстегнул пару пуговок на рубашке.

— Ну ты и гонщица! — выразительно покосился он в мою сторону. Я виновато моргала, но оглушающее чувство восторга, все еще не прошло, и губы сами по себе растягивались в улыбку. — У меня чуть сердце не выскочило! Прямо в горле стучит...

Откинувшись на спинку, он закатил глаза.

— Что с сердцем? — озаботилась я, отреагировав, как собака Павлова, на знакомое слово. — Где болит?

Максим попытался отмахнуться, но я решительно сдвинула брови:

— Погоди! Дай-ка я послушаю...

Немного подвинувшись вперед, я наклонилась, сдвинула рубашку и прижалась ухом к его груди. Однако, вопреки моим ожиданиям, ничего похожего на учащенное сердцебиение услышать не удалось.

— Не дыши... — на всякий случай попросила я, уже начиная понимать, что его слова и в самом деле носили образный характер. — Теперь дыши...

Он сделал глубокий вдох, отчего я едва не потеряла шаткое равновесие на краю сиденья. Но четкий бесстрастный перестук вдруг неуловимо изменился. Он неторопливо, но верно забухал по нарастающей, гулко отдаваясь в просторном объеме грудной клетки.

«Неужели он в шоке? — я даже несколько растерялась. — Может, лбом слишком сильно ударился? — Нахлынувшее чувство вины за свою бесшабашную выходку заставило еще теснее прижать ухо к груди Максима, вслушиваясь в критически ускоряющийся сердечный ритм. — Господи, что же мне с ним делать? — в отчаянии подумала я. — Ведь у меня с собой нет даже валидола...»

Дыхание у Максима участилось. Касаясь груди щекой, я явственно ощущала пульсирующий жар его кожи.

— Максим... — я подняла голову, намереваясь сделать самые первые необходимые рекомендации. И в то же мгновение почувствовала на затылке его жаркую ладонь. Вторая рука змейкой скользнула по спине. Слова разом застряли в горле. — Ма... — растерянно таращась, пискнула я.

Единственное чувство, которое я сейчас испытывала, — величайший стыд за такую невероятную ошибку в установлении диагноза. Я попробовала отстраниться, но он слегка потянул меня вперед, и я оказалась почти на его коленях.

— Люба... — глухо зашептал Тигрин, прижимая меня к себе,—Любонька... ,

Я только успела слабо вякнуть. Аккуратным движением он перехватил мою левую руку и осторожно прижал к боку.

— Девочка моя... — невнятной скороговоркой зашептал он мне в лицо, — ты заденешь руку и сделаешь себе больно... Тихо, тихо... Все будет хорошо...

Не в силах сопротивляться, я в странном оцепенении слушала завораживающий голос, уплывая в нем, словно в теплой волне. Глаза Максима были совсем близко, и адское синее пламя, бушевавшее в них, пугало и манило одновременно. Я вздохнула, собираясь что-то сказать, но он закрыл мне рот поцелуем. Поцелуй был так страстен и сладок, что отказаться от него оказалось выше моих слабых сил. Совершенно невероятно, какой же пустой не имеющей ни одной мысли, может оказаться вполне разумная человеческая голова!

Трудно сказать, чем бы все могло закончиться, если бы не счастливый случай. Максим бросил короткий быстрый взгляд в зеркало заднего вида, потом нахмурился и взглянул снова. В это мгновение я успела глубоко ужаснуться. Максим повернул голову назад, а я, воспользовавшись моментом, исхитрилась перебраться на свое место, судорожно размышляя, не залепить ли кавалеру за допущенные вольности по физиономии. Однако тот уже не обращал внимания на мои акробатические кульбиты, и дальше мыслей дело не пошло.

— Дьявол... — рыкнул Тигрин сквозь зубы, внимательно приглядываясь к чему-то, явно находящемуся вне машины.

Я живо оглянулась. Метрах в ста сзади на обочине стояла пыльная темная иномарка.

— Кто это?

— Вот бы знать! — хмыкнул Максим. — Думал, показалось. Ан, нет! Пасет... Интересно... Ну-ка, посмотрим!

Азартно засверкав глазами, он завел машину. В его движениях вдруг появилось что-то звериное. Мне стало страшно.

— Максим! — запищала я. — Что ты хочешь сделать?

— Пристегнись! — гаркнул Тигрин, чем перепугал меня до полусмерти.

«СААБ» мягко тронулся... задом. Шурша колесами по обочине, он незаметно набирал скорость. В волнении я завертела головой, почему-то решив, что Максим непременно врежется в припаркованную машину. Но не тут-то было! Не. теряя времени на развороты, пыльный незнакомец так же шустро тронулся задним ходом.

— Ах ты, гад... — зашипел Тигрин, но это не помогло ему сблизиться ни на метр.

Идиотские салочки продолжались несколько минут. Было похоже, что «водить» незнакомец не собирается. «СААБ» остановился, и чужая иномарка тут же замерла.

— Ладно, — кивнул Максим. — А так?

И рванул вперед. Я только успела увидеть, как незнакомец, словно привязанный, двинулся следом, и сползла пониже на сиденье. Еще в «Жигулях» Христенко я поняла, что летать на машинах не люблю.

Когда моя последняя надежда, что «СААБ» когда-ни-будь приземлится, испарилась, мы вдруг остановились. Я вытянула шею и открыла глаза.

— Приехали!

— Куда?

— Как куда? Куда собирались! За этим перелеском Мишкино.

-Кто?

— Что «кто»? Люба, ты чего? — Максим отщелкнул застежку ремня безопасности и двумя руками подтянул меня в кресле вверх. — С тобой все в порядке?

Он потянул меня за плечи,- но я ловко выскользнула. Мне не хотелось ни обниматься, ни целоваться. И вообще... Меня тошнило.

— Где он? — спросила я, выбираясь на свежий воздух. — Куда он подевался?

— Кто? — чуток переигрывая, удивился Максим.

— За нами псих на машине гонялся, ты уже забыл? Конечно, за тобой, может, целыми днями гоняются, а мне в новинку...

— Ах, ты про того придурка на «Фольксвагене»? Да он уж давно свернул...

Я поглядела на Тигрина с большим подозрением:

— Чего вдруг? Гнался, гнался... и вдруг свернул! И куда? Не в кювет, часом?

— Как ты могла такое предположить? — голосом, полным благородного негодования, отозвался Максим. — Я ж не партизан какой-нибудь, машины под откос пускать! Мы на Мишкино свернули, а он дальше укатил. Честно!

Он явно шутил, и голос был веселый, но под сердцем у меня засела-таки заноза. Чего этому «Фольксвагену» от нас нужно было? Странно он себя вел... Хотя на дороге и правда столько придурков!

— Куда дальше?

— А ты уверена, что хочешь на тот дом посмотреть? Что ты думаешь увидеть?

Я неопределенно пожала плечами, решив своими видениями — скажем, Олег привязан к столбу и облеплен муравьями — Тигрина не пугать.

Ладно, — кивнул тот, — садись! Машину оставим под горкой и пешком пройдем.

Свернув, он загнал машину за орешник, вытащил из багажника рюкзачок и выразительно глянул в мою сторону.

Через пару минут мы бодро одолели пару косогоров, прошли наискосок сырой овраг, вошли в перелесок и выбрались к ограде из густой сетки, уходящей в бесконечность — вправо и влево. Сразу за ней начинался густой кустарник, в котором, однако, имелись значительные про-рехи, сквозь которые вполне можно было заглянуть на территорию поселка Мишкино. От места, где мы сейчас стояли, до домов было не менее ста метров. Высокие заборы обрамляли длинную ровную улицу — посередине асфальтированная дорога с фонарями, от которой до оград лежала нетронутая целина, покрытая чахлыми деревцами.

— Неужели надо через забор лезть? — ахнула я. — Нельзя ли как-нибудь через ворота?

— Можно, — отозвался мой спутник. — Если пропуск есть. У тебя есть?

— Нет. Но ведь отсюда ничего не видно...

— Не видно тому, кто не знает, что хочет увидеть... — философски изрек он и шустро двинулся вдоль сетки влево. Я засеменила следом. В данный момент моя затея представилась мне полнейший идиотизмом. — Стой! — внезапно сказал Максим, и я с размаху тюкнулась в его спину носом. — Сюда...

Я решила, что он нашел в заборе дырку, но Максим почему-то смотрел влево.

Метрах в десяти от ограды, среди корявых пеньков, стоял необъятный вековой дуб. В сравнении с ним остальные деревья казались недоростками. Крона его возносилась под самые небеса, и когда Тигрин сказал: «Залезай!», я подумала, что он шутит.

— В чем дело, Максим?

-Ты хочешь перелезть через забор? И пройти стометровку по голому полю? И разглядывать через трехметровый забор чужой дом?

И через пять минут оказаться в местном отделении милиции?

Я по инерции кивала головой, но последний вопрос мне вовсе не понравился:

— Почему в милиции?

— Потому что здесь любой чужак на улице, как бельмо на глазу.

— А-а-а! — понятливо кивнула я, размышляя, чего это Тигрин подписался со мной на такую авантюру. .На него это было абсолютно не похоже. Но не зря, наверное, говорят, что чужая душа — потемки. — Значит, мы будем... с дуба глядеть?

— Именно! И хватит разговоров...

Мой подъем на дуб я описывать не буду, поскольку об этом не только говорить, но даже вспоминать страшно. Ствол не был идеально гладким, дуб был коряв, разлапист и даже имел приличное дупло. Все эти обстоятельства позволили Максиму подняться на нужную высоту за пару минут. Но мне...

— Я дальше не полезу... — категорически заявила я, крепко обнимая, словно любимого родственника, здоровенный, растущий практически горизонтально сук, и отчаянно жалея, что не имею хвоста. Земля осталась где-то внизу, словно детское воспоминание, далекая и недосягаемая. — Сколько тут метров?

— Метров десять, — отозвался откуда-то из-за моей спины голос Тигрина. — Еще пару метров надо... Ползи сюда, не бойся. Тут очень удобно, честное слово! Ну, еще полметра...

Я зашипела, что означало категорический отказ, и затрясла головой.

— Иначе мы тут до темноты просидим! — разозлился он. — Да развернись наконец, ты же смотришь в обратную сторону!

Он попытался потянуть меня за руку, потом, чертыхаясь, уцепил за шиворот. Я срослась с суком, намертво стиснув зубы. Но Максим продолжал тянуть, и я поняла, что так он просто-напросто стянет с меня через голову кофточку. Только это заставило развернуться и перебраться туда, куда показывал Тигрин. Он не соврал, сидеть здесь было довольно удобно, если постараться позабыть, сколько метров до земли.

Перекинув через разлапистую ветку веревку, Тигрин аккуратно оттянул ее в сторону, и перед глазами предстала чудная панорама поселка с высоты птичьего полета.

— Смотри чуть правее, — показал Максим, и в его руках каким-то образом появился бинокль. — Вон здоровенный дом с красной крышей, где башенки... Видишь беседку? Левее кусты, а между деревьями идет небольшая ограда из «рабицы», ее отсюда плохо видно... В принципе, это уже другой участок... Вернее, там дом родителей Мамонова, они захотели его себе оставить. Мамон рядом земли прикупил и свой построил. Однако родители его девятый год в Австрии живут, сюда только погостить приезжают. Так что их дом пустой стоит.

— А где телефон? — Честно сказать, я совершенно не понимала, к чему он это рассказывает, а сыновью любовь Мамона к родителям одобряла. — И где сам хозяин?

— Мамон в заграничном турне, предпринятом по окончании небольшой, но удачной войнушки с конкурентами. Отсутствуете месяц. А телефон, с которого звонили, в доме родителей.

— А кто же сейчас тут?

— Охрана, конечно.

Я взяла бинокль и принялась разглядывать обширное владение криминального авторитета. Территория размером с пару футбольных полей была обнесена внушительным забором, вероятно, подсознательно отражающим тягу хозяина к тюремной атрибутике. Вскоре с некоторой долей досады я вынуждена была признать, что в разглядывании абсолютно безлюдного дома занимательного мало. Я заскучала, добровольно вернув оптику владельцу, проявлявшему к безмолвному дому гораздо больший интерес. Так продолжалось до тех пор, пока справа меж листьев дуба не мелькнуло что-то ярко-красное. Я пригляделась. По дороге От поста на въезде в поселок ехала спортивная машина. Куда именно она направлялась, было еще неизвестно, но я почему-то нахмурилась, судорожно роясь в памяти.

— А тачка, похоже, к Мамонову... — пробормотал Максим, следя за ней.

— Дай мне, пожалуйста! — торопливо буркнула я, вытаскивая бинокль из его пальцев. — А Мамонов женат?

— Он давно разведен, а сейчас живет в гражданском браке. С бывшей манекенщицей, у которой мало мозгов, но большие амбиции.

Машина и в самом деле остановилась возле ворот бандитского дома. Из нее выбралась элегантная блондинка и, виляя, словно пьяный матрос, бедрами, направилась к воротам. Нажала на кнопку, и через несколько секунд из стоящего рядом скромного двухэтажного домика выскочил долговязый парень. Ворота открылись, дама села за руль и въехала прямиком в подземный гараж, расположенный в доме,

— Это она?

— С вероятностью девяносто девять процентов.

— Я ее знаю, — сказала я. В памяти всплыла картинка из недавнего прошлого.

...Дверь кабинета тихо приоткрылась. Дежурно улыбаясь, мы с Жанной ждали очередного пациента. Он же являлся и последним на сегодняшний день, поэтому настроение у нас обеих было прекрасное.

— Заходите... — начала я, а Жанна торопливо развернула ко мне монитор, ткнув пальцем в нужную строку, и я почти пропела: — Елена Владиславовна!

В кабинет едва уловимо потянуло тонким ароматом дорогих духов. Вслед за ним в дверном проеме возникла и их владелица. Мы с Жанной замерли. Эфемерно-воздушное создание в кокетливой шляпке с длинными перьями плавно качнулось и двинулось вперед. Бьюсь об заклад, такого эффектного прохода стены нашего кабинета еще не видели.

Не доходя до стула около метра, создание совершило замысловатое, но элегантное телодвижение и замерло, полуприкрыв глаза густыми ресницами.

— Платова Любовь Петровна? — Пискляво-тонковатый голосок дивы несколько подгулял, но не настолько, чтобы испортить впечатление от остального. — Это вы?

И она посмотрела на Жанну долгим взглядом, не выражавшим решительно ничего. Моя медсестра почему-то начала заикаться.

— Ме-е... Не-е... Нет, не я.., и для пущей убедительности она затрясла головой.

— Платова Любовь Петровна — это я, — проинформировала я пациентку, твердо сказав самой себе, что личное дело каждого, как ходить и что носить. — Касаревская Елена Владиславовна? Присаживайтесь! На что жалуетесь?

Неторопливый поворот головы, сопровождаемый покачиванием черных перьев, и мне выпало счастье лицезреть фарфорово-кукольное личико. Дива протянула руку, уцепив стул за спинку, подтянула его к себе и села, элегантно закинув ногу за ногу.

— Жалуюсь?! Я?!

Повисла пауза, нарушаемая лишь ритмичным цоканьем длинных алых ногтей пациентки о бок изящной сумочки.

— Слушаю вас, — невыносимо вежливо сказала я, с величайшим удивлением ощущая в себе желание пациентку придушить. Такое со мной случилось впервые, поэтому понадобилось время, чтобы взять себя в руки и мило улыбнуться.

Меж тем Елена Владиславовна, демонстративно щурясь, принялась весьма откровенно меня разглядывать. Чем было вызвано такое странное поведение посетительницы, оставалось только гадать, и я решила дать Касаревской немного времени, чтобы прояснить ситуацию. Предоставив ей возможность налюбоваться мной вволю, я сделала вид, что делаю записи, потом спросила о чем-то Жанну. Та немного притормаживала, косясь на странную пациентку, но подыгрывала вполне натурально. Прошло несколько минут.

Итак, Елена Владиславовна, — отложив в сторону авторучку, я взглянула на Касаревскую, — что вас беспокоит?

Та ответила загадочным подобием улыбки, потом совершенно серьезно сказала:

— Вы.

Мы с Жанной остолбенели, а дива неожиданно оживилась и скороговоркой сообщила о неясном томлении в груди. Я украдкой вздохнула с облегчением, порадовавшись, что дама образумилась и все обойдется без недоразумений. Жанна тоже успокоилась и забарабанила пальчиками по клавиатуре.

— Тогда, Елена Владиславовна, послушаем сердце...

Брови пациентки недоуменно взметнулись вверх, и в ее взгляде засверкали пренебрежительные льдинки:

— Ну уж нет... Увольте...

Моя рука замерла в воздухе.

— Что?

— Избавьте меня от подобного удовольствия, — нагло хмыкнула Касаревская, поднимаясь. — Моим сердцем займется кто-нибудь другой...

— Ясно, — кивнула я,чувствуя, как от захлестнувшего приступа злости холодеют ноги. — Вы, голубушка, перепутали кабинеты. Здесь кардиология, а не психиатрия...

Дива так взмахнула ресницами, что по кабинету пошел ветер. Фарфоровое личико окаменело, пухленькие крашеные губки превратились в узкую щель. Свирепо крутанув бедрами, она развернулась и вышла вон.

Минуты три мы с Жанной просто молчали.

— Больная, — сказала наконец медсестра.

Я задумчиво пожевала губами:

— Возможно... Иначе какого лешего она платила за прием?

— Побежала, наверное, жаловаться.

— Похоже, — вздохнула я.

— А может, она... — Жанна перешла на шепот, — засланная? Ну, специально, чтобы жалобу получить?

— Ладно, — махнула я рукой, — чего зря гадать... Завтра узнаем.

Жанна выключила компьютер и встала из-за стола.

— Любовь Петровна, вы только гляньте! — позвала она, выглянув в окно. — Вот это да!

Я подошла и посмотрела вниз. Наша дива, небрежно подхватив полы палантина, усаживалась на водительское сиденье роскошной красной спортивной машины...

— А ты уверена, что не путаешь? — недоверчиво почесал в затылке Тигрин, выслушав мой рассказ.

Я вернула ему бинокль, поскольку смотреть снова было не на что, и хмыкнула:

— По-твоему, такое можно забыть?

— А что, она действительно нажаловалась?

— Нет. Ни устно, ни письменно.

— И когда она у тебя была?

— В самом начале моей работы в центре.

— Интересно... — протянул Максим, качая головой, и снова уставился в бинокль.

Посидев немного молча, я попробовала притянуть хоть один известный факт к другому, но, кроме сюжета для психбольницы, ничего не получалось. Мне звонит Касаревская? Бывшая манекенщица? Где здесь логика?

У меня затекла спина, и я попробовала размяться. Но тут в бок ткнул Максим и сунул мне бинокль.

— Смотри скорее!

От крыльца задней двери, выходящей в сторону родительского дома Мамонова, отделилась женская фигурка и шустро засеменила к сетчатой ограде. Касаревская переоделась, сменив шпильки на кроссовки, а шикарный костюм на футболку и лосины. В руках она держала объемный белый пакет.

— Куда это она?

Я удивилась не столько направлению ее движения, сколько поведению — дива озабоченно оглядывалась, явно желая остаться незамеченной. В принципе, если в доме никого нет, увидеть ее никто и не мог. Из домика возле ворот задняя дверь и часть ограды, до которой добралась Касаревская, видны не были.

— Очень похоже, что дама целится на владения папы с мамой, — обрадовался чему-то Тигрин. — И чего позабыла женщина в пустом доме?

Его интонация меня насторожила. Тем временем Касаревская оказалась уже на соседнем участке родителей, просочившись в неприметную калитку в ограде.

— А в пакете-то, похоже, провизия, — не унимался Максим. — Дай-ка бинокль... Точно, горлышко коньячной бутылки просвечивает. Странная баба!

Родительский домик, куда явно стремилась Елена Владиславовна, по сравнению с хоромами сына казался бледной тенью. Два этажа, флигелек, терраска. Дива серой мышью скользнула на крыльцо и исчезла.

Максим повернулся ко мне, с деланой озабоченностью морща нос:

— Она что, любит в гордом одиночестве приложиться к бутылке?

— Может, она кормит родительских кошек, — ехидно возразила я.

— Ну, да! Какая кошечка откажется пропустить перед сном рюмку-другую? — театрально всплеснул руками Тигрин.

Я не могла взять в толк, с чего он вдруг развеселился. Дураку ясно, что в домике кто-то прячется. Но кому, памятуя о принадлежности территории, такое пришло в голову? Он либо непроходимо глуп, либо до безумия смел. И то, и другое явное отклонение от нормы.

— Что будем делать? — прервал мои размышления Максим, поглядывая с некоторым, я бы сказала, нездоровым возбуждением.

— А что делать? Поедем домой...

— Мы проторчали тут, как белки, полдня, и ты даже не хочешь узнать, кого прячет жена Мамона? Такие сведения дорогого стоят.

— Ага, — согласилась я. — Они даже головы могут стоить, если этот Мамон и в самом деле такой, как ты рассказывал.

Ничего хорошего Максим о Мамоне не рассказывал, поэтому я не без оснований полагала, что абсолютно права. Он спорить не стал:

— Ты абсолютно права. Но... — он поднял указательный палец, — первое: Мамон сейчас за границей, второе — охрана только возле ворот...

— Откуда ты знаешь?

— Знаю! — оборвал Тигрин. — Третье — ты же хотела знать, кто звонил тебе из этого дома!

— Я только хотела узнать, нет ли здесь Олега, — призналась я. — Боялась, что Мамон его украл и требует от конторы выкуп. А раз Мамон за границей...

Максим отпрянул так, что едва не сорвался вниз.

— Мамон украл Олега? На кой ляд?

Я скромно посмотрела в сторону и пожала плечами:

— Ты ведь говорил, что Олег выиграл дело, когда постреляли его людей...

Он посмотрел на меня ласково:

— Считаешь, что серьезные дела они улаживают через суд?

Я поморгала, намекая, что именно так всегда и думала. Тигрин возразил:

— Вряд ли у твоего мужа найдется сумма, которая сможет настолько заинтересовать Мамона. А если бы он ему мешал, то он бы его просто шлепнул.

Слова Максима вогнали меня в трепет, но я не стала бухаться в обморок, понимая, что иначе встречусь с дубовыми корнями гораздо раньше расчетного времени. Не сговорившись ни по одному пункту, мы посмотрели друг на друга неодобрительно.

— Ну, что ж... — вдруг сказал Максим и, покрепче обхватив ногами сук, на котором сидел, принялся расстегивать ремень на джинсах. — Рискнем!

Я так вытаращила глаза, что едва не потеряла равновесие. Что еще за дубовые игры?

— Тебе что, жарко стало? — срывающимся голосом спросила я. — Что ты собираешься делать?

— Собираюсь узнать, кто сейчас пьет коньяк в обществе бывшей манекенщицы. А ты что подумала?

— А-а... — О чем я подумала, я промолчала. — Ты собираешься залезть в дом? А я?

— А ты тут сиди, меня жди.

— Мамочки... — заскулила я. — А зачем ты раздеваешься? Ты что, голым пойдешь? -

Слушая мои жалобные завывания, Максим посмеивался. Прошла минута, и я поняла причину его веселья: в его рюкзачке покоилось нечто вроде маскировочного костюма, выглядевшего так, словно он долго валялся в грязной луже с прелыми листьями, а потом им пытались закусить свиньи.

— В таком виде только в индейцев играть. Тебя пристрелит первый же встречный милиционер!

— Пристрелит, если попадет, — немного обиженно отозвался Максим. Он привстал и развернулся. — Смотри не свались... Я быстро.

Начав спускаться, он на какое-то мгновение повернулся спиной, и я увидела, что за поясом у него торчит пистолет. Глухо квакнув, я торопливо зажала рот рукой.

Как Тигрин преодолел ограду, я не видела. С трудом разглядела его на поле среди травы и кочек, и то только потому, что специально искала, водя биноклем по кратчайшему расстоянию от дуба до дома Мамонова. Дурацкие лохмотья самым непостижимым образом сливались с целинным пейзажем, к тому же возникло ощущение, что их хозяин способствует этому слиянию с большим знанием предмета. Теперь оставалось только уповать, что он так же хорошо представляет, что делать дальше. Возле дороги я вновь потеряла Тигрина из виду и заволновалась, но через какое-то время заметила его уже возле дома. Максим добрался до угла и исчез.

Как только я осталась в одиночестве, словно по заказу, начала ныть рука. Видимо, пробираясь вверх по ветвям, я слишком ее нагрузила. Я глубоко вздохнула и покачала головой. Во что превратилась моя жизнь? Мне врезали по голове, пытались спихнуть под машину... Напали с ножом... Неизвестный маньяк бродит по моей квартире, как у себя дома... Я сижу, словно курица на насесте...

Я задрала голову, разглядывая сквозь разлапистые ветви высокое синее небо. «Господи, дай мне знак...» Увесистая серая ворона, с неиссякаемым энтузиазмом битый час скакавшая в ветках над головой, глухо каркнула и шумно всплеснула просторными крыльями. Послышался шелест листьев, и тут в опасной близости от перекинутых через сук джинсов Максима на кору смачно хлопнулся жидкий белый шлепок.

— Понятно... — задумчиво хмыкнула я, снова поднимая глаза к небу. — Моя жизнь — дерьмо!

Посидев в грусти еще немного, я хлюпнула носом. Все это ужасно! Жизнь и так тяжелая штука, а когда живешь словно с завязанными глазами... Я всхлипнула с выражением. И никого у меня нет, кроме единственной подружки! Правда, она все обои мне в коридоре заляпала, пьянь такая, и соседу глазки строит. Коля и так слаб по отношению к горячительном напиткам, а с такой женщиной и вовсе под гору покатится. Нет, доверять Ферапонтова Лидке решительно нельзя...

Где-то внизу послышалось тихое шуршание. Я боязливо поджала ноги и, ухватившись за ветку, глянула вниз. Не думаю, чтоб здесь водились удавы или питоны, но...

— Ну, как дела? — послышалось из-за спины. От неожиданности я дернулась, но Тигрин спас меня от неминуемого падения, вовремя ухватив за пояс джинсов. — Ты уже уходишь? Мне еще надо переодеться.

— Тебе только в цирке работать, — сердито забурчала я. — Лазаешь, как Тарзан.

Он не отозвался, шустро стягивая пестрые лохмотья. Я не лезла с вопросами, терпеливо дожидаясь, пока о результатах разведки Максим расскажет сам.

— Спускаемся! — наконец скомандовал он, и я обрадовалась.

И сразу поняла, что погорячилась. Как выяснилось, спуститься с дерева гораздо труднее, чем на него влезть. Под каждым суком я висела, воя, как кошка в корыте с мыльной пеной. Максим резвым орангутангом скакал вокруг, отдирая мои пальцы от очередной ветки. Вспотел он гораздо раньше, чем я.

— Любонька, — ласково шипя сквозь зубы, умолял он, — отцепись... Не бойся, я же рядом...

Когда до земли осталась самая малость, я решила, что пора покончить с этой пыткой, и попыталась спрыгнуть, позабыв предупредить Тигрина. Он подумал, что я падаю, и самоотверженно кинулся следом, пытаясь схватить меня за шиворот. Это ему удалось, однако удержать нас двоих на стволе он не смог, и мы грохнулись вниз. Я долетела первой и стукнулась спиной о здоровенный корень. Максим шлепнулся сверху. Я завопила. Совсем очумевший Тигрин резво вскочил. Я случайно дернула ногой, он споткнулся и, раскинув руки, с размаху налетел на дуб, будто собрался с ним целоваться. Поскользнувшись на корне, взмахнул руками и съехал по стволу вниз, расцарапав о кору щеку. Наконец ему удалось встать. Повернувшись, Максим молча потрогал царапины и посмотрел на меня долгим выразительным взглядом. Я заскучала.

Возвращение от Дуба до машины прошло весьма быстро и, что больше всего раздражало, молча. Вернее, молчал только Тигрин, я пыталась принести извинения за нанесенные ему повреждения, а заодно выяснить, что он видел в доме родителей Мамонова. Но Максим только мрачно буркнул: «По дороге расскажу...» — и размашистым шагом припустил через перелесок. Рассудив, что царапины на физиономии никому не прибавляют хорошего настроения, я тоже замолчала, семеня следом. Но очутившись на сиденье «СААБа», подумала, что все возможные правила этикета соблюдены.

— Я провисела на дубе четыре часа, а ты ничего не рассказываешь, — повернулась я к Максиму, раздумывая, не надуть ли для пользы дела обиженно губы. — Кто там, в доме?

Тигрин завел мотор, сосредоточенно повозился с какими-то кнопочками и, положив руку на руль, отвернулся к окну. Наконец буркнул:

-Твой муж.

— Да? И... — Я машинально хихикнула. — То есть... Что ты имеешь в виду? В том доме Олег? Но что он там делает?

— Ничего особенного. Колбасу ест.

— Колбасу? Почему колбасу? — потерянно зашептала я, где-то в глубине души уже понимая, что ответы на все свои вопросы знаю сама. — Так его... не похитили?

— Нет, не думаю, что его похитили. — Максим коротко усмехнулся.

— Так он там, — с трудом выдавила я, — с этой женщиной? Вдвоем?

Тигрин кивнул. Я откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. До самого моего подъезда мы не сказали друг другу ни слова.

А в дверях квартиры меня встретила Лидка..

— Любаша! Куда ж ты подевалась?

Я молча прошла мимо нее в ванную, подруга тащилась следом:

— А что за шикарная тачка тебя привезла? Твой Тигрин, что ли?

— Это не мой Тигрин!!! — вдруг заорала я, резко обернувшись.

Лидка шарахнулась в сторону. Я села на край ванны и заплакала. Осторожно заглянув в дверь, Лидка подошла на цыпочках и села рядом.

— Любонька... Ну, не плачь! — Она погладила меня по плечу. — Случилось что-нибудь? Я ж не знала...

Ополоснув лицо холодной водой, я шмыгнула носом и поглядела на подружку.

— Олег здесь...

— Где? — искренне изумилась Вельниченко, оглядываясь.

— Подлец... подлец... — в отчаянии сжимая кулаки, запричитала я. — Как он мог? С этой... шваброй... А я так волновалась, думала, его похитили. А он!

Тараща на меня глаза, Лидка нервно перекрестилась:

— Господи... Люб, что с тобой? Чего ты несешь? С дуба, что ли, рухнула?

— Да, представь! — с жаром закивала я. — Прямо спиной на корень. А Максим сверху упал. А потом я ему подножку нечаянно подставила...

— Прекрати бредить... Объясни толком! — возмутилась Лидка.

— Ни в каком он не Азербайджане... А в Мишкине!

— Кто? Олег? В каком еще Мишкине? В дачном поселке, что ли?

Отчаянно борясь со слезами, я поведала о том, что сегодня узнала. Лидка моргала, хмыкала, но ничего вразумительного вставить по ходу рассказа не могла.

— А телефон он и не думал с собой брать! Наверное, чтобы я не звонила, чтоб не мешала... И бухгалтер врал...

— Прекрати скулить! — вспылила подруга и, уцепив меня под локоть, потащила из ванной. — В первый раз, что ли? А мужики, известное дело, всегда друг дружку прикрывают! Сколько раз я говорила: пошли его к чертовой бабушке, пока детей у вас нет! Молодая баба, красивая... Ну и пусть он сидит на той даче, пока не посинеет, а ты отправляйся в Германию. И думать о сукином сыне забудь!

Затолкнув в кухню, Лидка усадила меня на табуретку. Она так разошлась, что я аж заслушалась, временно упустив из виду, что все это касается лично меня. Пока Лидка размахивала руками, я немного успокоилась. В голову пришла интересная идея:

— Слушай... А что, еслй взять и позвонить по тому номеру?

— И что сказать?

-Ну-у... Хотя бы послушать, кто ответит.

— Так та баба и ответит. Или охрана. Не Олег же, коли он там прячется!

Но я уже шла в коридор. Тут произошла небольшая заминка.

— Тьфу ты! Максим называл номера, которые остались на определителе: твой, Ферапонтова и этот, в Мишкине... Но я его не запомнила...

Пока Лидка глупо моргала, я сунулась в тумбочку, на которой стоял телефон.

— Где-то здесь должен быть определитель. Максим его спрятал, чтобы никто не заметил.

Однако никаких посторонних предметов, даже отдаленно напоминающих то, что я искала, в тумбочке не было. Я пошарила руками по всем поверхностям, по задней стенке, но ничего не нашла.

— А как он хоть выглядел? — поинтересовалась подружка.

— Честно говоря, я его и не видела, — пожала я плечами. — Но он должен быть!

— Может, Тигрин его забрал?

— Он ничего об этом не говорил.

Пока я в раздумьях оглядывала коридор, Лидка стояла за спиной, барабаня пальцами по стенке.

— Послушай, — неожиданно хмыкнула она, — ты же сама лично Олега в том доме не видела? А как его Тигрин узнал? Он что, с твоим мужем когда-нибудь встречался?

Ее слова привели меня в замешательство. Я задумалась.

— Кажется, нет... Может, видел фотографию? Он же интересовался его конторой... Постой-ка! — вдруг протянула я, вспоминая. — В тот день, когда Олег уехал... — В подружкиных глазах не отразилось ничего похожего на воспоминание. Я поправилась: — В тот день, когда ты надралась в «Нефертити»... — так ей стало понятней, — ночью мы с Максимом долго разговаривали. Знаешь, что он спросил? «Вы любите своего мужа?» А потом: «Вы хотели бы знать, где он сейчас находится?» Я тогда и внимания не обратила... Может, он заранее знал, где Олег? Тогда какого лешего тащил меня на дуб? Да еще поручал кому-то выяснить, откуда был звонок?

Теперь мы моргали друг на друга с взаимно глупым видом.

— А может, он все наврал? И Олега там вовсе нет? И никогда не было?

— Что ты хочешь сказать? — осторожно уточнила я. Лезть еще раз на дуб не хотелось.

— Почему ты должна верить Тигрину?

Вопрос был, конечно, интересным. Я ответила единственное, что пришло в голову:

— А зачем ему врать?

Но тут мы окончательно зашли в тупик.

— Нам надо выпить, — сказала Лидка:

— Убью, — сказала я.

Утро выглядело многообещающим. Задумчиво пережевывая бутерброд и поглядывая в окошко, Вельниченко ненароком заметила:

— Погоды, однако... шепчут! Что делать сегодня будем?

Я поглядела с интересом:

— А чего тебе делать? Тебе на работу топать.

— Я могу рано вернуться. В три...

— И что?

Лидка с безразличным видом пожала плечами, изображая, что всего лишь поддерживала беседу. Но я-то видела, как у нее от излишнего количества мыслей волосы шевелятся: Далее последовали вещи еще более удивительные. Сунув грязную чашку в раковину, Лидка покрутилась по кухне и вытащила с полки блокнот и ручку.

«Поедем в Мишкино», — прочитала я и потеряла дар речи. Что ей вдруг взбрело в голову в шпионов играть? То меня сумасшедшей называла, а тут сама начала. Может, заметила чего? Недоумевая, я оглядела кухню и наткнулась на Лидкин взгляд.

— Ну, ладно! — звонко сказала Вельниченко, глядя на меня в упор. — Посидим дома. Тем более что тебе и выходить-то запретили. Я в три вернусь, в магазин забегу, куплю продуктов, чтобы хватило, пока Олег из командировки не вернется.

Я открыла рот. А она забрала у меня из рук блокнот и крупно вывела: «Буду в 12:00. Соберись». Поймав мой обалдевший взгляд, быстро дописала: «И заткнись!» Я захлопнула челюсть и икнула.

— Почитай на досуге! — бросила Лидка, махнула мне ручкой и вымелась вон.

Заинтригованная таинственным поведением подруги по самую маковку, я бесцельно болталась по квартире, пытаясь представить, что же творилось в ее голове. Ненароком забредши на кухню, решила, что не худо бы подготовиться к предстоящему мероприятию. Заварила чай в термос, нарезала бутербродов, упаковала и сложила в маленький рюкзачок. Потом подумала, отыскала моток веревки, кинула сверху. Время тянулось до неприличия медленно. В рюкзаке уже очутились и перочинный нож, и фонарик, а до назначенного Лидкой часа было еще далеко.

-Оптика нужна! — воскликнула я, вспомнив о бинокле Максима, но тут же зажала себе рот рукой. Я же ведь не дура, догадывалась, отчего вдруг Лидка принялась писать записки, словно Рихард Зорге.

Однако из оптики у меня в доме имелся лишь театральный бинокль. Но лезть с ним на дуб — это ж ворона каркнуть не успеет, умрет со смеху!

С трудом дождавшись половины двенадцатого, я переоделась в спортивный костюм, обула кроссовки и села, глядя на часы, как собачка на пустую миску. В одиннадцать пятьдесят в замке зашуршал ключ. Я живо поднялась навстречу подруге.

— Ой! — сказала я, но Лидка выразительно потрясла у меня перед носом кулаком.

Вельниченко выглядела так, словно ею протирали пол в избушке бабы-яги. На рукаве паутина, юбка в пыли, пальцы в грязи. Я от души захихикала, не подозревая, что через пятнадцать минут буду выглядеть так же.

Деловито просеменив в спальню, Лидка доходчивыми жестами пояснила, чтобы я дала ей переодеться в нечто подобное моему спортивному костюму. Задуманная подругой авантюра мне разом разонравилась. Но деваться было некуда. А через несколько минут, одобрив содержимое собранной мной котомки, Лидка решительно махнула рукой и направилась к двери. Я вышла следом, тихонечко заперла дверь и, обернувшись, с удивлением обнаружила, что подруга поднимается наверх. Глубоко вздохнув, я покачала головой..

Только оказавшись возле чердачной двери, моя Мата Хари соизволила открыть рот.

— Я через соседний подъезд вошла, — сообщила она. — На чердаке грязновато чуток, но пройти можно. Так спокойнее! Мало ли какой гад за твоим подъездом следит!

— С чего ты взяла?

— Ни с чего. Береженого бог бережет!

— А почему вдруг принялась записки писать? Неужели «клопа» нашла?

— Нет, поморщилась Лидка и, с кряхтением перелезая через толстую грязную трубу, повторила: — Береженого бог бережет! Очень уж все странно... И что-то не верю я этому Тигрину. Да и менту тоже. Так что, если кому-то есть охота за нами следить, пусть считает, что ты до трех книжку в креслице читаешь!

Протерев собою весь чердак, мы благополучно спустились вниз, почистились и вышли на улицу. Ни засад, ни кордонов после беглого осмотра замечено не было.

— Можно доехать на автобусе до Малой Нильской, а потом до Мишкина на маршрутке, — сообщила Лидка, оглядывая девственно чистую в обе стороны проезжую часть. — Или сразу частника поймаем?

— Давай, что первое увидим!

Она кивнула, и мы отошли в тенек под деревья.

На глаза не попадалось ничего дельного, мусоровоз и патрульная машина в расчет не шли. Прошло минут пять. Я уже начала вздыхать, когда в поле зрения оказался знакомый автомобильный силуэт. О большей удаче и мечтать было нельзя.

— Игорь Федорович! — завопила я и, размахивая руками, бросилась к дороге.

Серая «девятка» испуганно вильнула и, проехав несколько метров, встала колом. Сквозь пыльное стекло показалось сердитое лицо водителя.

— Очумела, что ли? Ты бы еще под колеса бросилась! — распахивая пассажирскую дверцу, гаркнул Христенко. Немного выпустив пар, он сменил гнев на милость — Здорово, Любовь Петровна! Куда пропала-то? А чего рука перемотана?

— Да вот, — скромно улыбнулась я, привычно пропустив мимо ушей первую часть приветствия, — поранила. На «больничном» сижу...

— А-а-а! — кивнул он. —Ну, до свадьбы заживет! — И собрался двинуться дальше, напоследок доброжелательно кивнув: — Выздоровеешь — выходи, как всегда.

— Игорь Федорович! — остановила его я. — А вы случайно... нас не подвезете?

— Куда? — несколько раздосадованно спросил тот. — На Макулинскую?

— К-хе, к-хе... — деликатно кашлянула я. — В Мишкино.

Но вот, кое-как сторговавшись в цене, мы мчались в сторону области. Христенко, вздыхая и качая головой, что-то недовольно бубнил. Лидка, поглядывая на него с неодобрением, морщила брови, из-за чего я опасалась, как бы она вслух не назвала его жмотом или барыгой. Но в конце концов все успокоились, Христенко включил приемник и оставшуюся дорогу развлекал нас русскими народными песнями.

Точно повторить маршрут, проделанный на «СААБе», не удалось. Куда именно он свернул в прошлый раз, я не запомнила, поэтому пришлось поворачивать по дорожному указателю. Пару раз вильнув по лесу, дорожная лента резво выскочила на равнину, и вдалеке я увидела пропускной пункт Мишкина.

— Остановите здесь!

Условившись, что вернемся через час, мы с Лидкой живо вымелись вон и припустили через поле, рассчитывая добраться до леска, а там до ограды. Вскоре я поняла, что мы подходим к поселку с другой стороны — достопамятный дуб высился позади шикарных шиферных крыш. Зато в этой части Мишкина не было голой земли, заборы участков начинались метрах в десяти от кустов. Правда, отсюда не было видно мамоновского дома, но я решила, что, ориентируясь по верхушке дуба, отыщу его без проблем.

Мы потоптались немного возле ограды, поглядывая на всякий случай по сторонам, и, не заметив ничего подозрительного, приступили к делу. Перебраться на ту сторону не составило труда. Не прошло и минуты, а мы уже шли вдоль заборов, рассчитывая найти проход между участками. Однако петлять на незнакомой территории оказалось не так просто, как казалось вначале. Раз пять мы теряли из виду дуб и столько же выходили к одному и тому же месту, словно ходили по кругу. За время блужданий нам не повстречалось ни единой живой души, если не считать черного «Мерседеса» с тонированными стеклами, бесплотным фантомом проплывшего перед нашими испуганными взорами.

— Ну и местечко, — покачала головой подруга, провожая его взглядом.. — Тишина, как на кладбище, а заборы, как на зоне.

-Это и есть зона, — согласилась я. — Зона отдыха после тяжелых криминальных будней.

— А что , здесь одни уголовники живут?

— Почему? Говорят, и прокурор здесь. Обратная, так сказать, сторона медали...

Наконец я различила впереди знакомую красную крышу. Между забором участка родителей Мамонова и соседним имелся проход. Именно туда в прошлый раз нырнул Тигрин. Возможно, там имеется калитка. Но на поверку вышло иначе: забор здесь выглядел еще неприступнее и в высоту имел верных три метра.

— Засада... Что делать будем? — спросила, повернувшись ко мне, подруга и почесала затылок. — Времени осталось в обрез.

Я задумалась, что из содержимого моего рюкзачка может помочь в такой деликатной ситуации, и тут за спиной кто-то оглушительно рявкнул:

— Стоять! Руки за голову!

— Интере-е-е-сно... — противным голосом тянул толстый краснорожий лейтенант, перекладывая с места на место мои веревку, фонарик и ножик. — Наводит на размышления: холодное оружие, экипировочка... Да, Тапазов?

Лейтенант разворачивался своей монолитной массой к сидящим возле дверей сержантам, тем самым, что притащили нас сюда, и заразительно хихикал. Бледный, словно тень грешника, Тапазов, поигрывая резиновой дубинкой, с готовностью гикал и кивал. Ему вторил щербатый напарник, явно размечтавшийся о большой медали.

— Так что, будем сознаваться, гражданка... — лейтенант в очередной раз раскрыл пухлой ручкой паспорт, — Вельниченко? С какой целью пытались проникнуть в частные владения, имея при себе набор воровского инструмента?

Лидка пыталась держать себя в руках и терпеливым голосом повторила:

— Никуда мы не проникали, мы просто гуляли.

— Это охраняемая территория. И без пропуска гулять по ней запрещено.

— Мы не знали, — огрызнулась Лидка. — На ограде никаких объявлений не было.

— А зачем вы через нее лазали? — радостно изумился милиционер.

— Для общей физической подготовки...

Лейтенант весело хрюкнул и начал заново перебирать вещдоки. Прошло несколько минут, и снова он взялся за меня. Это могло длиться неизвестно сколько и кончиться неизвестно чем, но тут на столе у блюстителя порядка задрынькал телефон.

— Лейтенант Запорный у аппарата! — сообщил он. Немного послушал, погрустнел лицом и опечаленно забормотал: — Слушаюсь... Так точно!

Затем он пребывал в печали минут пять и неожиданно махнул рукой:

— Посидите вон там! — И указал на стулья возле окна.

На сем допрос закончился, и к нам потеряли всякий интерес. Притулившись на колченогих стульях, мы с Лидкой украдкой переглянулись. И что бы это значило?

Прошло время. В коридоре послышались шаги, дверь в кабинет открылась, и на пороге показался... капитан Климин. Мы с Лидкой вытаращились в изумлении, а он, увидев нас, сморщился, словно раскусил клюкву.

— Здравия желаю, товарищ капитан! — живо вскинулся лейтенант.

Климин кивнул. В его облике сквозила обреченность, и я едва не разрыдалась.

Запорный весьма вежливо попросил нас с Лидкой удалиться в коридор, под бдительные очи бравых сержантов. Какими словами Климин описывал лейтенанту мое каверзное душевное состояние, не знаю, но через три минуты он вышел в коридор, держа в руках мой рюкзачок. Молча взглянув на нас, мрачно сверкнул глазами и кивком указал на дверь. Сержанты скисли, а мы, ясное дело, обрадовались.

Во дворе отделения стоял новенький милицейский «Форд». Климин показал нам на заднюю дверцу и сел за руль. Рюкзачок оказался на переднем пассажирском сиденье. Видимо, капитан немного волновался, все-таки там лежал ножик...

Я не ошиблась. Выехав на шоссе, Климин нервно закурил и, бросив взгляд в зеркало, соизволил проявиться:

— И как это понимать, Любовь Петровна?

Лидка, сообразив, что к ней претензий не имеется, радостно заерзала и уткнулась в окно. Я вежливо заулыбалась и откликнулась:

— Здравствуйте, Петр Семенович! Спасибо, что вытащили нас...

— Зачем вы туда влезли? Да еще с ножом?

— Да это ж перочинный ножик, — не сдержалась я. — К тому же маленький.

Климин сердито засопел, выбросил сигарету в окно.

— Не суть важно! Как вы оказались в Мишкине? Если я не ошибаюсь, вы сидите на «больничном» с порезанной рукой. Во что вы играете? И чего хотите добиться?

Вопросы Климина неожиданно меня разозлили. Я прямо-таки чувствовала в них глупые намеки вроде тех, что он сделал прошлый раз.

— Мы там гуляли! Воздухом свежим дышали! На «больничном» врачи рекомендуют! — Остановиться я не смогла. — Только и вы не делайте вид, будто не знаете, что мой муж в Мишкине!

Капитан сверкнул глазами, наверное, ничуть не хуже, чем Зевс на Олимпе.

— Мне надоело выслушивать ваш бред, Любовь Петровна! — Тут он сообразил, что малость перегнул палку, и продолжил более мирно: — Честно скажу, что сочувствую Олегу Сергеевичу... Мне бы уже давно надоело разгадывать ваши шарады!

Этим заявлением Петр Семенович поразил меня, и я не нашлась, что возразить.

— А откуда вы узнали, что мы там? — ожила Лидка.

— Позвонили... — меланхолично пожал плечами Климин.

— Кто? — Он не отзывался, и Лидка повторила с нажимом: — Кто позвонил?

Я давно заметила, что Петр Семёнович гораздо больше любит задавать вопросы, чем на них отвечать. Однако, глянув в зеркало на решительную Лидкину физиономию, он решил не связываться и пояснил:

— Мне передали, что был звонок с такой информацией... Я перезвонил, информацию подтвердили.

На этом наше общение закончилось. Мы дружно умолкли, каждый думая о своем. Подведя нас к моему дому и проследив, как мы зашли в подъезд, Климин уехал.

— Вот гад, выпендривается! — злобно зашипела Лдка, давая наконец волю чувствам. — Скажите, пожалуйста, работник милиции, тайны разводит...

— По крайней мере он вытащил нас оттуда..— напомнила я, стараясь хоть немного ее успокоить.

— Знаю я, почему он нас вытащил! — рявкнула подруга, сердито топая по ступеням.

— И почему?

— Твой ему позвонил!

— В... каком смысле?

-В прямом! А ты как думала? Да тут все ясно! Олег в окно увидел, как нас сцапали, и позвонил! — легко и изящно решив задачку с пятью неизвестными, обрадовалась подруга. — Так и есть! Точно, Любка, теперь и я абсолютно уверена, что Олег там! Твой Тигрин не соврал...

В Лидкиных рассуждениях присутствовала некоторая логика. Но...

— Там заборы трехметровые, — засомневалась я. — Даже если Олег сидит в доме мамоновских родителей, увидеть нас в окно он никак не мог.

— Или нас та баба увидела... Касаревская... Шла по участку, услышала шум...

— Ну-у! — скептически протянула я, возясь с дверным замком. — Если бы да кабы... Здесь ясно только одно, наша поездка тайной ни для кого не осталась...

Но не успела договорить: дверь дрогнула, открываясь, и я едва не ввалилась вслед за ней в коридор, поскольку от изумления не догадалась выпустить ручку. Передо мной стоял Олег.

— Привет! А я гадаю, куда ты делась? — спокойно заговорил он.

Стоявшая за моей спиной Лидка громко крякнула. Я продолжала маяться на коврике, усиленно хлопая глазами.

— Вы заходить-то собираетесь? — уточнил супруг.

Лидка толкнула меня в спину, я взмахнула руками и оказалась в квартире.

— П-привет... — выглядело это, конечно, глупо, но я никак не могла прийти в себя от подобного сюрприза. — Ты уже вернулся?

— А что, не похоже?

— Похоже, — отозвалась Лидка и, незаметно выдернув из моих пальцев рюкзак, кинула его на обувную тумбочку. — Как командировка?

— Как всегда. А вы где были?

— Воздухом дышали... — торопливо пояснила подруга, с силой ткнув меня в бок. — Хотели съездить к одной моей подружке на дачу, да заблудились...

— А-а! — протянул Олег и насмешливо хмыкнул. — Ясно... Люба, ужинать будем? Я есть хочу.

Вопрос привел меня в чувство. Я кинулась мужу на шею, поцеловала и затарахтела:

— Конечно! Сейчас! — И поспешила на кухню.

Лидка пришла следом со словами:

— Ну, ладно, дорогая, я почапала домой. Надо же проводить дорогих родственников в последний путь... в смысле, в дальнюю дорогу.

Она живо побросала свои вещи в сумку и, пообещав позвонить, удалилась.

— Чего она с такой скоростью вымелась? — удивился Олег, заглянув на кухню. Однако грусти в его голосе не слышалось. — На нее не похоже.

— По маме, наверно, соскучилась, — пожала я плечами.

Может, он и поверил.

Я выглянула в окно. Вельниченко деловито семенила по тротуару, с величайшей серьезностью глядя себе под ноги. Она добралась до угла дома, и я уже собиралась вернуться к приготовлению ужина, но обратила внимание на двух сидящих на детской площадке мужчин. Они тоже глядели на Лидку. В общем, в том не было ничего необычного, на нее многие смотрят, она девушка весьма привлекательная. Однако что-то мне не понравилось. Не нравилось, как они смотрели. Мужчины сидели полубоком, осторожно поворачивая вслед за Лидкой головы, словно стараясь не обратить на себя внимания. Она и не обратила, уцокала за угол. А мужики в ту же секунду встали. Я охнула, закрывая рот рукой. Эти квадратные силуэты были мне знакомы. Неприятно знакомы... Я зажмурилась, изо всех сил пытаясь вспомнить... Один, абсолютно лысый, был в кожанке. Парни резво двинулись к углу дома, и в следующую секунду я их узнала. Именно с ними сидела Лидка в «Нефертити»! Я снова охнула, в полнейшей растерянности глядя вслед стремительно удаляющейся парочке.

— Что же мне делать? — схватилась я за голову. — А если они действительно идут за ней? Зачем? Так, только спокойно! Вдруг кто-то из них влюбился... Почему нет? Но как они ее разыскали? И почему не подошли?

Я забегала по кухне, кусая ногти, нужно ее догнать, ведь Лидка их Даже не узнает! Береженого бог бережет!

Я влетела в комнату. В ожидании ужина Олег возился с документами. Он оглянулся на шум, удивился, глядя в мои вытаращенные глаза:

— Что с тобой? Что-нибудь случилось?

Я активно кивнула. Муж нахмурился.

— Олег, мне надо срочно догнать Лиду. Понимаешь, она сейчас вышла, а я смотрела в окно. За ней пошли ребята, здоровые такие... Они за ней следили! Мало ли что может быть?! Вдруг они что-нибудь сделают? Ну, ты понимаешь...

— Нет, — сказал Олег, — ничего не понимаю. Ты чего взвилась-то? Потому что с лавки поднялись неизвестные мужики? Которые, скорее всего, там пиво пили?

— Нет, — заюлила я, прекрасно понимая, что не могу рассказать ему о том, что мужики эти неизвестны лишь в определенной степени. Тогда придется рассказывать и о «Нефертити», и о том, как и с кем я оттуда Лидку вытаскивала. — Они точно за ней пошли, я знаю!

Чем больше я старалась убедить мужа, тем меньше он понимал. Во взгляде его утвердилось настороженное недоумение, и я прекрасно знала, что довольно скоро он просто-напросто разозлится. Однако секунды таяли, как снег под солнцем, и что за это время произошло на улице, один бог ведал.

— Ну, ладно! Ты подожди меня, пожалуйста! — примирительно замахала я руками, жалея, что сразу не сочинила какую-нибудь невинную чушь вроде забытого Лидкой кошелька. — Я только выйду на пару минут и сразу вернусь!

Я рванула к дверям но Олег окликнул:

— Нет уж! Я пойду с тобой!

Чтобы не терять времени, я не стала спорить.

Выскочив из подъезда, я припустила вдоль палисадника, а супруг приотстал. Добежав до угла, завертела головой, но ни Лидки, ни ее таинственных собутыльников не обнаружила. Я покружила возле палаток, обошла остановку, прошлась вдоль дороги.

— Ну, — раздался за спиной голос Олега, — где хладный труп Вельниченко?

Глупая шутка меня не развеселила. Я посмотрела на мужа неодобрительно и пожала плечами:

— Наверное, уже уехала...

— Хватит ерундой заниматься! — махнул рукой Олег. — Я уже не просто есть, а прямо-таки жрать хочу...

Он направился к дому. Оглядываясь вокруг, я пошла следом. А дома...

Мясо на плите подгорело, пока сварится картошка, пришлось ждать долго, поскольку я забыла включить конфорку под кастрюлей. Так что атмосферу, царившую на ужине по случаю возвращения любимого из командировки, располагающей назвать было сложно. Я морщила лоб, прикидывая, сколько Лидке надо времени, чтобы добраться до дома. Олег жевал без энтузиазма и глядел хмуро. Предприняв безуспешную попытку разузнать о красотах природы Азербайджана, я умолкла. Наконец муж отодвинул тарелку и уткнулся в телевизор. Выждав минуту, я выскользнула в коридор.

— Нина Сергеевна? Добрый вечер, это Люба. А Лида вернулась? Нет? — Я испугалась. Но тут Лидкина мама попросила подождать. В трубке раздался грохот, словно на паркет выпустили стадо мамонтов. — Пришла? Ну, мы завтра созвонимся.

Я вернулась и занялась грязной посудой. Что ж, видимо, я ошиблась.

Теперь я вспомнила о собственных проблемах. Надо же объясниться насчет командировки! Однако решиться на разговор все не могла. Только когда муж оказался в постели, я присела на краешек кровати.

— Помнишь, я говорила тебе о командировке?

К большому моему удивлению, он помнил. Это ободрило, но, как выяснилось, ничуть не помогло. Минут через двадцать, выслушав эмоциональный монолог, сопровождаемый активной жестикуляцией, я оказалась за дверью спальни с зареванной физиономией и подушкой в трясущихся руках.

Утро не принесло никаких улучшений. Мы с Олегом поругались до завтрака, потом во время завтрака и продолжили после него.

— Олег, я не могу не ехать, — жалобно твердила я, заглядывая в сливовые глаза мужа. — Тогда придется уволиться...

Однако подобные мелочи интересовали его мало. Сливовые глаза смотрели сквозь меня, словно сквозь стекло, и лишь изредка кривились губы:

— Я сказал — нет!

— Но я уже отдала документы... У меня нет выбора...

— Выбор всегда есть! — назидательно отчеканил муж и отвернулся. — Ты когда документы отдавала, со мной советовалась? Ну вот теперь и не обижайся!

Объявив, что после командировки осталось несколько свободных дней и что в контору он идти не собирается, Олег устроился на диване, лениво перебирая бумаги из яркой сиреневой папки. Свернувшись калачиком в кресле, я горестно вздыхала.

До отъезда оставалось два дня. В тоске я переводила взгляд с мужа, продолжавшего валяться на диване, на календарь и обратно. Олег прилежно делал вид, что не понимает глубинного смысла моих молящих взглядов, с издевательской вежливостью осведомлялся о самочувствии и снова принимался копаться в своих бумагах.

Около полудня супруг неожиданно поднялся.

— Мне нужно уйти на пару часов... — проинформировал он, обуваясь.

Не успела за ним закрыться дверь, позвонила Лидка.

— Привет! — обрадовалась я, заслышав знакомый голос. — Как дела?

— В норме... — Подруга была на службе, поэтому добавляла в голос определенную долю официоза. — Как у тебя?

— Никак... — Я вздохнула. — Он категорически против.

Вельниченко вспыхнула, словно сухая солома. Но произносить вслух все то, что она обычно говорила об Олеге, при коллегах язык у нее, видимо, не повернулся.

— Погоди-ка, перейду в другую комнату... — предупредила она и исчезла, а через минуту проявилась снова. И понеслось... — Вот сволочь какая! Сам шлялся неделю неизвестно где! И чего он на'работу не идет? Дел у него, что-ли, нет?

— Не понимаю, — призналась я. — Лежит все время на диване или одни и те же бумажки перебирает. Сначала даже подумала: не заболел ли? Но стоит только слово о командировке вслух произнести, взрывается, как сумасшедший... Как быть? Мне Березкина позвонила, сказала, что самолет в пятницу в семнадцать десять.

— Знаешь, что тебе надо сделать...

Разговор не занял много времени, предложение подруга сформулировала четко, но, вешая трубку, я все-таки сомневалась в его здравомыслии. Размышляя, стоит ли последовать ее совету, я стояла возле телефона, и тут снова позвонили.

— Слушаю вас! — негромко вздохнула я, беря трубку.

Через мгновение от моей задумчивости не осталось и следа. В трубке звякнуло, словно там энергично чокались после удачно произнесенного тоста, и я услышала:

— Ну, здравствуй!

Физиономия у меня вытянулась. Глядя на свое отражение в зеркале, я с плохо скрываемой злостью прошептала:

— Это опять ты?

— Я, — подтвердил маньяк. — Аты, кажется, не рада?

Тут он попал в самую «десятку». За последнее время я успела подзабыть противный голос, и одна только мысль, что все начинается заново, вызвала тошноту.

— Пошел к чертовой бабушке! — отчеканила я. — Мне уже...

— Некрасиво приличной женщине произносить такие слова, — с отеческой укоризной перебил маньяк. — Можно подумать, что...

— Приличия — выдумка высохших старых дев! — резко оборвала я и сама себе удивилась: почему я вдруг припомнила маньяку его собственные слова, было одному богу известно. — Поэтому не говори больше об этом...

Моя хорошая память произвела на него впечатление.

— Что ж, — хмыкнул он, — по крайней мере, видно, что не все наши разговоры прошли впустую. К тому же нам явно удалось, хоть и не с первой попытки, перейти на «ты». Тебе не кажется, что теперь мы стали друг другу немного ближе?

— Что тебе нужно? — почти спокойно спросила я и подумала: «Сейчас скажет какую-нибудь гадость, и я сразу вешаю трубку!»

— Твой муж не такой уж дурак! — услышала я, и хотя приятного в сообщении было мало, повесить трубку не решилась.

— И... что?

— Мужа слушаться надо. — Я изумилась молча, — Если меня слушать не хочешь...

Тут я даже развеселилась. Все-таки, когда сама себя считаешь дурой — одно дело, а когда так считают другие — совсем другое:

— Сориентируйте по теме, пожалуйста, — вежливо попросила я.

— Поездка, о которой ты так мечтаешь, не принесет тебе ничего хорошего.

— А-а! — разочарованно протянула я. — Это мы уже слышали. А чего-нибудь конкретнее бабских причитаний не будет?

«Бабские причитания» вывели моего собеседника из равновесия.

— Ты даже не можешь представить, как изменится твоя жизнь! — железной собакой пролаял маньяк, и в трубке так загудело, что пришлось отстранить ее от уха. — И потеряешь больше, чем получишь!

— Уж куда больше! А не ты ли говорил, что здесь меня собираются убить, и советовал уехать? Вот я и уезжаю! Думаю, Германия ничем не хуже другого места.

— Можешь ты понять, что это единственное место в мире, куда тебе не стоит ехать?

— Да почему, в конце концов?!

— Сейчас я не могу объяснить, но послушай доброго совета...

— Да? — с сарказмом рассмеялась я. — Если я не слушаю собственного мужа, с чего ты взял, что я буду слушать какого-то болвана?!

Я даже задержала дыхание, вслушиваясь, не дрогнет ли голос собеседника, не допустит ли он какой-нибудь промашки, чтобы я могла убедиться... Но если это все-таки и был Олег, на крючок он не попался.

Слово за слово, зацепились мы не на шутку. Со стороны, наверное, я выглядела чистой сумасшедшей: глаза сверкают, щеки горят, как пионерский костер. В довершение ко всему, я еще азартно размахивала кулаком, словно грозила собственному отражению в зеркале, хотя оно-то уж точно ни в чем не было виновато.

Скоро я заметила, что голос мой садится. Оно и немудрено, ведь никакой тренировки по части базарных криков я не имела. И только подумала, что следует повесить трубку, как маньяк довел до моего сведения, что я «полоумная идиотка, которая ничего не видит дальше некоторых выпирающих частей тела своего мужа...». В глазах у меня потемнело. Схватив обеими руками телефонный аппарат, я размахнулась и со всей силы запустила в стену.

Олег вернулся ближе к вечеру.

Скинув обувь, он молча прошел в ванную. Встал, опираясь обеими руками о край раковины, и уставился на себя в зеркало так, будто увидел впервые в жизни. Потом, набрав полные пригоршни воды, умылся, потряс головой и снова вперился в свое отражение. Вода капала у него с лица, текла за шиворот, образуя на рубашке мокрые полосы, но Олег не обращал внимания. Это было так не похоже на моего мужа, что я растерянно замерла возле двери, не решаясь его окликнуть. А он вдруг открыл кран на полную и сунул голову под струю... Я только охнула и потихоньку отступила на кухню.

Где был супруг и какие неприятности с ним приключились, выяснить, как всегда, не удалось. Мои осторожные вопросы он проигнорировал и сердечно посоветовал заняться уборкой или вышивкой «крестиком». Не вняв его совету, я занялась ужином.

Когда накрывала на стол, Олег появился на кухне:

— Что у нас с телефоном?

К тому моменту я о нем совершенно забыла и не озаботилась заранее придумать подходящего объяснения. И сейчас тоже в голову не пришло ничего достойного.

— М-м-м... Кхе-кхе! Понимаешь... Кто-то позвонил..., я заторопилась, случайно споткнулась... И сшибла его с тумбочки. Нечаянно... А он разбился...

Чуть склонив голову, Олег слушал рассказ с необычайной внимательностью, и выражение лица у него было столь печально, словно наш телефонный аппарат был единственной радостью в его жизни. Однако во взгляде, вопреки обыкновению, не было раздражения — казалось, печаль его светла, как душа православного инока.

— А после того, как ты его сшибла, — муж кротко вздохнул, — ты на нем что, плясала?

Понимая, что надолго его кротости не хватит, я чистосердечно призналась:

— Нет...

— Так почему в нем ни одной целой детали нет?! — не выдержал-таки супруг и заорал: — Зачем ты это сделала, идиотка?!

Я моргнула и отпрянула. И тихо спросила, глядя Олегу в глаза:

— Тебе телефон нужен?

— Да, нужен! — взвился в праведном гневе любимый, но я его опередила, вспомнив Лидкин совет, который вдруг показался чрезвычайно умным, а главное — своевременным.

— Тогда позвони по своему сотовому. Напомнить, где он лежит?

Олег запнулся, и во взгляде его мелькнуло странное выражение. Знай я мужа чуть хуже, то назвала бы это выражение страхом. Но мужа я знала хорошо.

— О чем ты? — уточнил он, делая вид, что не понимает, о чем идет речь.

— Твой сотовый телефон лежит в нижнем ящике стола под бумагами. Сообщаю, если ты вдруг забыл, где он. Ты ведь не брал его с собой, когда уезжал. Но это не беда, правда? У тебя же есть другой? Ну, тот, по которому до тебя дозваниваются Климин и другие нужные люди. Все, кроме меня.

Теперь муж смотрел так же, как я, когда он спросил, что случилось с нашим телефоном. Он собирался врать. И точно — замямлил:

— Я просто забыл его. У него плохая батарейка, надо ее поменять... Не хотел говорить, чтобы ты не расстраивалась...

Раньше такая забота о моей нервной системе тронула бы меня до слез. Но сегодня...

— Старая батарейка — это все, из-за чего ты не хотел меня расстраивать?

Муж сердито засопел и опомнился. Намеков на темные пятна в своей биографии Олег не выносил и перешел в атаку:

— Ты лучше скажи, почему лазаешь по моим ящикам? Сколько раз я тебя предупреждал! Там бывает конфиденциальная информация... И при чем здесь Климин? Опять у тебя в башке перемкнуло?

Как всегда, в запале супруг кокнул пару тарелок и последнее блюдце из сервиза, когда-то подаренного нам на свадьбу. Звон бьющейся посуды подействовал неожиданно. Я вдруг поняла, как от всего этого устала. Бессильно опустившись на табурет, закрыла глаза и прижалась виском к холодной стене. Голос мужа слышался глухо, будто он был где-то далеко-далеко, а слова сливались в одно длинное слово, которое, казалось, он никак не может выговорить.

— Когда ты наконец оставишь меня в покое? — вдруг вздохнула я, качая головой. — Ты мне так надоел...

Голос мой, к собственному изумлению, звучал ровно, от горьких всхлипов и вздохов не осталось и следа. Чего нельзя было сказать о голосе мужа.

— Что? — опешил он, сбившись с привычного холодно-презрительного слога, проверенного на мне не раз.

— Надоел, — невыразительно повторила я, поднялась и, аккуратно обойдя осколки, положила свою чашку в раковину. — До черта...

Муж следил за мной с настороженностью, словно столкнулся с чем-то неведомым и опасным. Так оно и было. Я отказывалась плакать и раскаиваться в содеянном. Я нагрубила любимому. Глаза Олега достигли критического размера, когда он понял, что я собираюсь покинуть кухню.

— Куда ты? — вопросил он. — Мы еще не договорили.

— Я наговорилась досыта... — обронила я, оглянувшись в дверях. — И мне нужно паковать чемодан. Времени в обрез, я скоро улетаю...

Повидаться до отъезда с подружкой не удалось. Она собиралась проводить меня в аэропорт, но из-за маразма «проклятого старикашки», как Лидка называла непосредственного начальника, планы расстроились. Сидя на рабочем месте, она гневно клеймила царящие в ее трудовом коллективе порядки и намечающиеся рабовладельческие тенденции, бесцеремонно расстраивающие личную жизнь молодых перспективных сотрудников. Поскольку стол «проклятого старикашки» находился в пределах досягаемости Лидкиной руки, думаю, его хозяин сегодня узнал о себе много нового.

— Ладно тебе! — примирительно хихикнула я, представляя мающееся на соседнем стуле Лидкино начальство. — Не бери в голову, сама доберусь... Пара пустяков!

Пошипев еще пару минут, Лидка малость успокоилась и, перейдя на пониженную интонацию, поинтересовалась:

— Благоверный как?

— Два дня разглядывал меня, как картину из Лувра, — улыбнулась я. — Но молчал. А сегодня с утра вздыхал и в окно смотрел. Потом собрался в контору, а перед самым уходом поцеловал и попросил позвонить, когда доберусь до места.

Лидка даже присвистнула:

— Батюшки! С чего вдруг он проявил столь недостойное мужчины малодушие?

— Не знаю... И глаза у него стали такие странные, как больные..,

Вельниченко сердито фыркнула:

— Ну, началось! Сейчас разрыдаешься и побежишь билет сдавать!

— Нет, — сказала я, — не побегу.

На том мы и распрощались.

Я вытащила вещи на лестничную клетку, заперла дверь и позвонила к Маринке.

— Пусть у тебя лежат, — попросила, передавая ей ключи. — А то вдруг в дороге потеряю...

Соседка взяла связку и предложила:

— Подожди полчасика! Валерка вернется, отвезет тебя в аэропорт.

— Спасибо, я сама!

Маринка пожелала мне счастливо добраться, я ей — счастливо оставаться.

Выйдя из подъезда, я окинула двор быстрым взглядом и незаметно усмехнулась ,метрах в десяти от моего подъезда стоял черный «СААБ». Его хозяин крикнул, увидев меня:

— Опаздываете, Любовь Петровна! Самолет ведь ждать не будет!

— Добрый день, Максим Андреевич! — Я чуть пригнулась, разглядывая водителя. — Вы что, снова случайно проезжали мимо?

— Точно, — кивнул Тигрин и вылез, чтобы положить

в багажник мой чемодан. — Когда нужно, я всегда случайно проезжаю мимо.

— Здорово! — позавидовала я, устраиваясь на сиденье. — Мне бы так!

— Этому надо долго учиться, — не оставил мне надежды начальник охраны.

В аэропорту Тигрин подхватил мой чемодан и последовал за мной. Я выглядывала в снующей вокруг толпе коллег. Как выяснилось, мы приехали первыми. Однако никаких недоразумений не случилось, минут через десять собрались все. Последними прибежали Березкина с мужем, нагруженным двумя чемоданами.

— Волнуюсь, ужас! — мимоходом проинформировала она, досадливо качая головой. — Самолетов боюсь!

Я согласно покивала, поскольку в перелетах тоже ничего хорошего не видела. Березкина повертела головой и слегка толкнула меня локтем в бок:

— Интересно, чего главный охранник приперся? Давно он тут?

Сообразив, что речь о Максиме, я неопределенно кивнула:

— Видимо, да...

— А тебя муж привез?

— Нет... Я на попутке...

По большому счету, я не особенно соврала. К тому же ответы Березкину не особенно интересовали. Просто она считала, что если случайно образовалась небольшая пауза, то непременно нужно что-нибудь сказать.

Когда мои попутчики распрощались с провожающими их родственниками, все дружно подхватили свой багаж и двинулись к таможне. Ожидая своей очереди, Света непрерывно говорила. Вполне возможно, это у нее было нервное. Но, как вскоре выяснилось, она была не такая уж пустая болтушка. Наблюдательность у нее не чета моей.

— Хм! — вдруг сказала она, оглядываясь на зал и одновременно водружая свой чемодан на ленту транспортера. — Наш Тигрин прямо Джеймс Бонд! Из всего секретную операцию устроит!

— О чем ты? — не поняла я.

— Да вон, — протягивая документы таможеннику, она показала мне глазами на зал, — еще и охранники наши, из «Медирона». —Березкина тихо захихикала. — Прикрывают, как будто мы границу нелегально переходим!

Таможенник напрягся и поглядел неодобрительно, и Светка быстро заткнулась. Я безуспешно попыталась разглядеть тех, о ком она говорила. Однако, забирая документы, увидела кое-что гораздо более интересное: через зал, вертя головой, торопливо шагала Лидка. Видимо, начальственная нервная система не выдержала всей правды о себе.

— Привет! — крикнула я, маша рукой, после чего на меня дружно уставилась вся близстоящая толпа, включая таможенников.

Лидка отыскала меня взглядом и, подскакивая, словно мячик, завопила;

— Любасик, я тут!

Однако сблизиться нам не позволила суровая тамо-женница:

— Гражданка, проходите!

Послушно уцепив чемодан, я попятилась вслед за коллегами. Лидка замахала обеими руками:

— Любочка, счастливо долететь!

Отходя все дальше, я кивала ей головой, но на глаза почему-то наворачивались слезы. Когда я почти добралась до угла, Лидка вдруг перестала подпрыгивать и уставилась на толпу провожающих, собравшихся возле барьера. Мне понадобилась доля секунды, чтобы отследить направление ее взгляда. Вельниченко таращилась на Тигрина.

«Неужели узнала? — в веселом изумлении хихикнула я мысленно. — Представляю, с какой скоростью она сейчас отсюда смоется!»

Но подруга поступила иначе — радостно всплеснув руками, бросилась вперед, словно встретила дорогого друга. Оживленно лопоча, она ухватила Тигрина за руку. У того Лидкин образ не вызывал неописуемого прилива счастья, поэтому, увидев ее, Максим отшатнулся. Что было дальше, не знаю, поскольку мне пришлось свернуть за угол.

Германия встретила нас сырой погодой и холодным порывистым ветром.

— А еще заграница! — пренебрежительно протянул Федор Семенович Жвакин, «оптимист всех времен и народов», как называли его коллеги, и по совместительству гениальный хирург. — Стоило столько тащиться, чтобы попасть под ливень!

Федор Семенович немного преувеличил: под дождь мы не попадали, но пейзаж за окном не одного пожилого хирурга настроил на пессимистический лад.

Быстро миновав пограничные препоны, мы двинули к выходу, где увидели рыжую шевелюру госпожи Баг-гофф. Она стояла возле квадратной колонны, держа в руках целый сноп черных зонтов.

— Ох уж мне эти немцы! — снова забубнил Жвакин, пока мы гуськом тянулись через зал. — Все у них не как у людей!

— Хватит скрипеть, старик! — весело посмеиваясь, оборвал его реаниматолог Вадим Сергеевич Посколец по прозвищу Комод. — Сейчас хряпнешь ихнего шнапсу, и окружающая сырость покажется тебе райским местом.

Клиника, куда мы направлялись, находилась в пригороде. Мы сели в большой зеленый микроавтобус, и по дороге Инга Львовна вкратце изложила нашу программу:

— Гостиница, где вы будете жить, недалеко от клиники, на соседней улице. В клинике я буду вместе с вами, так что языковых проблем не возникнет. По всем возникающим вопросам обращайтесь без стеснения. Вам выдадут карты допуска, как в «Медироне», только гостевые. Очень советую их не терять, договориться с охраной центра невозможно в принципе...

— Гестапо... - угрюмо глядя в окно, буркнул Жвакин.

Пока она рассказывала, я с величайшим интересом смотрела в окно. День катился к вечеру, затянутое тучами небо отливало тусклым серебром, размывая убегающую вдаль ленту шоссе. Огни встречных машин сливались в мерцающую красно-жёлтую реку, и возникающие за окном пейзажи казались странной смесью современной реальности и празднично-пряничной сказки.

Через двадцать минут машина остановилась на зеленой улочке возле палисадника, усеянного мелкими голубенькими цветочками. Вдоль него стояло несколько каменных тумб, увенчанных фонарями. За палисадником виднелся аккуратненький трехэтажный каменный домик с затейливыми железными завитушками на окнах.

— Господи, — молитвенно сложив ручки, очарованно зашептала Березкина. — Какая красота!

— Чисто, как в морге! — незамедлительно отозвался Федор Семенович, окидывая недовольным взглядом щедро освещенную улицу. — Просто плюнуть хочется!

Во избежание международного скандала, мы со Светкой живо подхватили хирурга под руки и потащили за направившейся к сказочному крылечку Ингой Львовной. Посколец и Илья Боженков, третий представитель сильного пола в нашем дружном медицинском отряде, подхватили чемоданы и, подшучивая над Жвакиным, потопали следом.

В холле нас встретила радушная хозяйка, и раздала ключи от комнат. Растащив вещи, мы переоделись, умылись, после чего нас пригласили на ужин. Хозяйка принесла бутылку холодного шнапса, чем внесла в тоскующие по родине мужские ряды необычайное оживление. Вскоре госпожа Баггофф поднялась из-за стола, чтобы раздать нам планы на предстоящую неделю. Заглянув в них, все дружно почесали в затылках.

— Однако! — протянул Илья, хлопая глазами на четко расписанные по минутам строчки. — Похоже, до знакомства с достопримечательностями дело и не дойдет.

— Да, — засмеялась, увидев наши враз скисшие физиономии, Инга Львовна, — немцы не теряют время попусту. Но не расстраивайтесь: воскресенья будут свободными!

Это оптимистическое заявление вызвало в наших сплоченных рядах некоторое подобие нервного смеха.

Покрутив свой листок, я улыбнулась:

— Пустяки! У меня в «Медироне» каждый божий день был такой список. Здесь, по крайней мере, есть графа с надписью «обед»!

Но, как мне показалось, это мало кого утешило.

Вскоре выяснилась еще одна забавная деталь: в номерах не было телефонов. Но в холле "стоял телефон-автомат, и я набрала домашний номер. Никто не снимал трубку. И только потом сообразила: я же самолично разбила телефон!

Утром, ровно в половине восьмого, госпожа Баггофф появилась в холле.

— Вот ваши пропуска... Идемте, Господа, время не ждет!

Пропуска разительно напоминали медироновские, с той лишь разницей, что имели ядовитый желтый цвет и несли информацию на немецком языке. Даже фотографии были те же.

— Что ж, боевые подруги! — пропел Илья Боженков, галантно протягивая руки и помогая нам со Светой спуститься с крылечка. — Вперед! Долг зовет!

Не особенно напрягаясь, мы за десять минут добрались до нужной улицы. Прошли небольшой круглый сквер с неприлично чистым фонтаном в виде дельфина и оказались около трехэтажного белого здания с широкими стеклянными дверями. От стен его в обе стороны уходила высокая кованая ограда, казавшаяся из-за обилия окружающей зелени бесконечной.

Поднимаясь вслед за госпожой Баггофф по широким гранитным ступеням, я бессознательно хмурилась от возникшего странного чувства, с точным определением которого пока затруднялась. Шедшая впереди Светка вдруг притормозила и, активно вертя по сторонам головой, протянула:

— Батюшки! Ну прямо родной «МедирОн»!

Странное чувство определилось. Березкина была абсолютно права: внутренность помещения напоминала наш центр как две капли воды. Лишь то, что надписи здесь на немецком языке, позволяло надеяться, что все мы не сошли еще с ума.

— Я же говорил, — хмыкнул Жвакин, — стоило сюда тащиться!

Однако было видно, что и он несколько обескуражен. Но, как Довольно скоро выяснилось, самое большое потрясение ждало нас впереди.

Инга Львовна подошла к посту охраны и весело залопотала с огромным бритым наголо детиной. Детина радостно скалился, кивая в такт ее словам и периодически бросая любопытные взгляды в нашу сторону. Сбившись в тесную кучку, мы дружно отвечали ему тем же. Когда взаимопонимание между охранником и госпожой Баггофф было достигнуто, она оглянулась и поманила нас к себе. Меж тем охранник связался с кем-то по рации, читая по бумажке наши имена и презабавно их коверкая. Потом собрал наши пропуска, зарегистрировал и вернул каждому лично в руки, дотошно сверяя оригинал с фотографией.

— Здравствуйте! — неожиданно послышалось сзади. — Добро пожаловать!

Мы оглянулись. Я громко ойкнула.

— Здравствуйте, — растерянно прошептала Березкина, — Шушана Беркоевна...

Но стоявшая перед нами высокая худая женщина с колючими серыми глазами негромко рассмеялась.

— Нет, нет, меня зовут Стелла... Стелла Беркоевна Гламмер. Шушана моя младшая сестра.

— Боже ты мой! — хмыкнул за моей спиной Жвакин. — Давайте уж сразу показывайте нам и брата Исмаиляна!

Все вежливо похихикали, хотя и испытывали большое желание постучать по дереву.

— Фрау Гламмер проводит вас в раздевалку, — поглядывая на часы, объявила Инга Львовна. — Потом в конференц-зал. Я буду ждать там.

И она умчалась прочь, звонко отстукивая каблучками по сверкающему кафелю.

Служебные помещения немецкой клиники полностью повторяли российский центр, лишь незначительно отличаясь в цветовой гамме. Правда, было еще одно небольшое отличие, все же бросающееся в глаза: халаты здесь были чуть белее, полы чуть чище, а охранники чуть строже. Хотя нам и казалось, что такое невозможно.

Лекция началась ровно в восемь. Помимо нас в зале было еще человек сорок. По крайней мере, половина из них были иностранцы, поскольку так же, как и мы, воспользовались аппаратурой синхронного перевода. На сцене возле микрофона суетился маленький кругленький человечек, столь задорно размахивавший короткими пухлыми ручками, что оторвать от него взгляд не было никакой возможности. Как выяснилось чуть позднее, коротышка оказался известным профессором и вообще светилом медицины. Звали человечка профессор Шмерке.

Когда наступило время перерыва, мы дружно спустились в столовую. Жвакин бубнил, остальные живо обменивались впечатлениями. Обед подходил к завершению, когда я вспомнила одну вещь.

— Инга Львовна, — я показала на уголок своего пропуска. В «Медироне» на пропуске там значилось «уровень доступа пятый». — Что здесь написано?

Поставив на стол свою чашку, взглянула на мой бейдж и сообщила:

— Уровень доступа — четвертый.

«Расту...» — хмыкнула я.

Вечером наша группа встретилась в холле. Мы переоделись, отметили пропуска у бритого великана и, распрощавшись с фрау Баггофф и фрау Гламмер, потихоньку побрели в сторону гостиницы. Сначала оживленно болтали, обмениваясь первыми впечатлениями, но усталость сказывалась, и к гостинице мы уже подходили в молчании.

— Кажется, с утра кто-то рвался осматривать окрестности? — и не пытаясь замаскировать сарказм, взглянул на нас с Березкиной Жвакин.

— Будем рассматривать их из окна, — отозвалась Света, и все рассмеялись.

Поужинав, мы немного посидели в баре. По телевизору показывали фильм «Чужие», и слушать его в немецком варианте было весьма забавно. Мы со Светкой тянули коктейли, наша сильная половина азартно дегустировала местный шнапс, заодно подробно комментируя происходящее на экране.

Вскоре я поняла, что у меня слипаются глаза. Космические пейзажи мешались с земными, а отважная Рипли все сильнее напоминала похудевшую фрау Баггофф. Пожелав коллегам доброй ночи, я поплелась в номер. Укладываясь в постель, обвела соловеющим взглядом аккуратненькую чистенькую комнату. Обстановка радовала глаз и умиротворяла душу.

— Господи... — прошептала я, закрывая глаза, — как хорошо, когда нет телефонов...

Однако прошло три дня, и мое мнение изменилось. Я пробовала дозвониться домой, но по-прежнему безрезультатно. Как-то даже решилась позвонить Ферапонтову, но и его не оказалось на месте. И если отсутствие связи с родным домом и молодым неженатым соседом можно было еще как-нибудь объяснить, то полнейшую тишину в квартире Вельниченко понять было трудно.

Мысли об этом исправно изводили меня по утрам и вечерам, днем на них просто не оставалось времени. Мало того, что график занятий был составлен четко и плотно! Пугало то, что он неукоснительно выполнялся. Иной раз клиника напоминала огромный бронированный механизм, неотвратимо приближающийся к намеченной цели.

Предлагаемая программа охватывала столько областей, что вскоре Жвакин начал ласково называть нашу группу «медицинским спецназом». На что Березкина морщила нос, заявляя, что в высокоразвитых странах говорят «врач общей практики». Палаты, операционные, морги, лекции и семинары слились в одну нескончаемую полосу. После недельной работы в реанимации я перестала спать. Мне чудились белокурые немецкие старушки в чистых крахмальных сорочках в горошек, «утки», капельницы и даже долговязая медсестра Эльза, завлекательно скалившаяся на Боженкова. Навалилась тоска, и хотелось домой. Ссоры с мужем, телефонный маньяк, синий саксонский фарфор, «жучки» и остальные проблемы уже казались милыми добрыми глупостями, существовавшими только в моем воображении.

В один из вечеров я в очередной раз повторила попытку дозвониться до Олега. Смиренно выслушав заунывные гудки, уже потянулась, чтобы дать отбой, когда трубку неожиданно сняли,

— Олег! — заверещала я, позабыв, что кроме меня в холле сидят еще несколько человек. — Это я!

— Здравствуйте! — отозвался приятный женский голос, и трубка в моих пальцах задрожала. Я безвольно привалилась к стене и закрыла глаза. Только не это... — Сейчас никто не может подойти к телефону...

— Черт возьми! — еще громче заорала я, правда, на этот раз от радости, поскольку поняла, что общаюсь с автоответчиком. Видимо, супруг наконец-то купил новый телефонный аппарат. — Олег, сними трубку, это я!

Но трубку никто не снял, пришлось рассказать автомату о том, как я устала, соскучилась и хочу домой.

— Ну, что ж... — напоследок тихо прошептала я. — Скоро увидимся... Мы возвращаемся в среду днем...

После этого я присоединилась к коллегам, отдыхающим в баре, и лихо осушила два коктейля подряд.

— Что-то ты разошлась сегодня, — с любопытством поглядывая в мою сторону, хихикнула Березкина. — Случилось чего?

— Нет, — пожала я плечами. — Домой дозвонилась, муж новый телефон поставил.

— А-а! — понятливо кивнула она. — А я решила, что ты стараешься про завтрашнее не думать...

— А что завтра? — нахмурилась я, поскольку в новое расписание заглянуть поленилась. — Опять операционный блок?

Светка покачала головой, и я сразу обрадовалась. Наблюдая во время операций за ловкими руками профессора Шмерке, я, конечно, в обморок не падала, но и восторга., как Жвакин или Посколец, не испытывала.

— До обеда лаборатория, а потом забор донорских органов... В четыре часа. Видишь, как Илюшка светится?

Моя радость улетучилась быстро и без следа.

— Вот зараза! — с сердцем протянула я. — Возьму-ка еще одну «Мери»! — Я махнула бармену. — А как можно точно узнать, когда будет забор органов? В пять или в шесть? Нельзя же знать об этом за неделю?

Березкина повернулась и посмотрела внимательно. Ее ответ мне не понравился, к тому же никоим образом не удовлетворил любопытства:

— Нужно в четыре — значит, будет в четыре...

Вскоре мы направились спать. Проходя через холл, я

решила попробовать еще раз дозвониться до любимой подруги. Березкина ушла к себе, а я взялась за телефон. К моей радости, после второго гудка послышался усталый голос Лидкиной мамы:

— Алло?! Говорите!

— Нина Сергеевна, здравствуйте! Это Люба! Лида дома?

После чего случилось страшное. Нина Сергеевна зарыдала в голос, тщетно пытаясь что-то выговорить. С большим трудом мне удалось ее успокоить, но после столь многообещающего начала я сама была на грани истерики.

— Лидочка в больнице... — услышала я сквозь всхлипывания. — Упала с лестницы возле гаражной мастерской... — Длинную бетонную лестницу с железными перилами и полустертыми от старости ступенями я помнила прекрасно. Она вела вниз от шоссе к парку. Еще в школе мы носились по ней, играя в казаков-разбойни-ков, а зимой катались на санках. Более удачное место, чтобы свалиться, трудно найти! —Был сильный ливень, она поскользнулась... Очень сильно разбилась. А ведь место там глухое! По счастью, ее увидел знакомый, привез в больницу... Три дня без сознания в реанимации... Теперь вот пришла в себя...

— Что врачи говорят?

— Что говорят... — горестно повторила несчастная мать, — нужно надеяться на лучшее...

— Жить будет? Ходить будет? — Я торопилась, потому что остался последний жетон. — Она вас узнает?

— Да, да! Глазами показывает, моргает... Я у нее по ночам дежурю, утром ухожу...

— А зачем она туда пошла?

— Не знаю... Она ведь еще не может..

Нина Сергеевна не успела закончить фразу, нас разъединили.

Итак, Вельниченко зачем-то потащилась в дальний конец парка,, где свалилась с лестницы, поломавшись по полной программе... Уснуть нынешней ночью мне так и не удалось. И даже предстоящее днем мероприятие казалось сущей ерундой, вроде копания совком в детской песочнице.

Утром, поднявшись с постели раньше всех, я снова позвонила Нине Сергеевне, но она, вероятно, еще не вернулась из больницы. Конечно, я могла еще позвонить Олегу, но... Мне нужен человек, который не откажет. Я быстро набрала телефонный номер и стала ждать. На четвертом гудке трубку сняли.

— А-а-а... — Ферапонтов сладко зевнул. — Алло...

— Коля! — позвала я. — Это Люба, соседка... Здравствуй! Извини, что я тебя...

— Люба?! — враз переменившимся голосом переспросил он. — Любовь Петровна?!

— Я из Германий звоню. Понимаешь, в чем дело... Лида, моя подружка, попала в больницу. Ее мама говорит, что она сильно разбилась. Но с ней трудно говорить, она все время плачет, а мне надо, чтобы кто-нибудь встретился с врачами... Мне неудобно тебя беспокоить, но... я объясню, в какой она больнице...

Неизвестно, сколько бы я еще заикалась и извинялась, если бы сосед наконец окончательно не проснулся.

— Не надо объяснять, Любовь Петровна, — вдруг заявил он. — Я знаю, где она лежит. Я ее туда сам привез...

Новость на некоторое время лишила меня дара речи. Пока я приходила в себя, Ферапонтов поведал удивительную и странную историю. -

Подробности, как, зачем и когда он сам оказался возле той лестницы, Коля опустил. Он издалека увидел Вельниченко на шоссе возле мастерской. Двинулся в ту же сторону, она тем временем прошла к лестнице, исчезнув, таким образом, из поля зрения. Когда он через пол-торы-две минуты тоже добрался до лестницы, то Лидку не увидел и стал спускаться. Она лежала внизу без сознания, чуть в стороне от нижней ступени... В больнице сказали, что привез он ее вовремя, травма черепа оказалась довольно серьезной, но Лидке сделали операцию, и теперь все позади. Конечно, в переломах и прочем приятного мало, но она оклемается и, самое главное, жить будет. Ферапонтов осведомляется о ней каждый день, недавно она пришла в себя, и ее перевели в палату.

— Как же ты узнал ее издалека? — Трудно было не удивиться, ведь они встречались всего пару раз. — Где ты находился?

Ферапонтов на мгновение замялся:

— Возле моста...

От лестницы до моста добрых пятьсот метров. М-да, у моего соседа прекрасная память вдобавок к орлиному зрению. А фраза «добрался за полторы-две минуты» звучит несерьезно. Добежал... долетел...

— Но зачем ты за ней пошел? — не унималась я. Сосед продолжал странно мяться, лишь усиливая мою подозрительность. — Коля, в чем, в конце концов, дело? У меня жетоны заканчиваются, к тому же все уже завтракают. А мне в клинику пора.

Но он мычал, словно теленок без коровы, и тогда я сердито гавкнула:

— Ферапонтов!

Ферапонтов взбодрился и, тщательно подбирая слова, отозвался:

— Ваша подруга не сама свалилась. Ей помогли.

Весь день разговор с Ферапонтовым не шел у меня из головы. Осматривая пациентов, я думала лишь о поломанных конечностях подруги и, ловя на себе косые взгляды коллег, тщетно пыталась сосредоточиться. Во время обеда они дружно осведомлялись о моем самочувствии, а Светка советовала не волноваться так из-за обычного донорского забора и на всякий случай плотно не кушать.

В столовую вошла фрау Баггофф. Обворожительно улыбаясь, присела за наш столик.

— Что ж, господа... Рада сообщить, что третий этап окончен и программа вами пройдена успешно. Поздравляю! Радостно переглядываясь, мы скромно заулыбались. Заключительный этап рассчитан на пять дней, и я не предвижу трудностей в его освоении... Что ж, теперь вам понадобятся допуски более высокой категории.

Она выразительным жестом предложила нам вернуть ей ядовито-желтые карточки и раздала новые. Они имели зеленый цвет, а в уголке я уже сама смогла разобрать: «уровень доступа — третий».

Инга Львовна повела нас в первый корпус. Мы подошли к лифту. Металлические двери громко дзынькнули и распахнулись. Панель управления на стене лифта призывно светилась россыпью кнопок с желтыми табличками. «Бис», «спуск», «подъем»... Мы просеменили в кабину вслед за фрау Баггофф, она взяла свой пропуск и провела ребром по прорези с левого края панели, которую я по простодушию всегда считала архитектурным излишеством. Затем набрала комбинацию из кнопок. Лифт снова дзынькнул, и двери начали закрываться.

— Лифт движется при определенной комбинации кнопок? — спросила я.

— Нет, — покачала головой Инга Львовна. — Для каждого уровня своя комбинация, но самое главное — уровень доступа на пропуске.

Кабина остановилась, и мы оказались в переливающемся сером коридоре.

— А можно сюда спуститься без пропуска?

— Нет. Это исключено.

Не удержавшись, я хмыкнула. Вероятно, лифт из первого корпуса российского центра был исключением из правил.

На сей раз коридор не вызвал у меня чувства страха. Фрау Баггофф вновь провела пропуском по какой-то панели на стене, и коридор осветили лампы дневного света. От мистической таинственности не осталось и следа.

— Коридор идет по кругу? — уточнила я давние ощущения.

— Совершенно верно, — кивнула Инга Львовна. — Уровень «Б» представляет собой кольцевой коридор, проходящий подо всеми строениями клиники. Проход в помещения этого уровня имеет высшую категорию доступа.

— Значит, с третьей категорией можно пройти?

— Нет. Вы можете здесь находиться, но не можете войти или выйти самостоятельно, — услышала я знакомую фразу.

Вскоре я поняла, что таинственно-секретный «уровень Б» ничем особенно не отличается от прочих отделений клиники. Здесь были лаборатория, оборудованная по последнему слову техники, операционный блок и несколько палат, в которых занятым оказалось лишь одноединственное место. Белокурые медсестры — все, как одна, словно взятые из гренадерского полка, — были серьезны, молчаливы и смотрели пронзительно, словно рентгеновские аппараты.

Наконец мы оказались в широком белом боксе, подготовленном для изъятия донорских органов. На столе под лампами лежал мужчина, прикрытый простыней. Лампы были выключены, отчего обстановка в помещении казалась зловещей. Меня подобные пейзажи всегда тяготили, зато физиономия Боженкова светилась сейчас ничем не хуже лампочки. Вот в дверях показался высокий рыжий мужчина в белом халате — трансплантолог. Он поприветствовал российских коллег и предложил расположиться возле стола. Следом за ним появились медсестры, длинные, как корабельные мачты, и молчаливые, как верстовые столбы. Посколец что-то тихо спросил у госпожи Баггофф, она перевела вопрос немцу. Тот радостно закивал, что-то поясняя и размахивая руками над телом. Инга Львовна перевела ответ о причине наступления смерти и подробностях реанимации.

Хирург приступил к работе. Мои коллеги, сомкнувшись плотным кольцом, непроизвольно шагнули ближе, прислушиваясь к пояснениям немца, переводимым Ингой Львовной. Я к столу особенно не стремилась, предпочитая разглядывать коллег. Неожиданно в лице Вадима Поскольца что-то изменилось. Он напрягся. Потом глянул на Боженкова. Тот, не отрывая взгляда от рук хирурга, что-то вдруг прошептал.

Трансплантолог продолжал дело с завидным проворством, и в какой-то момент даже я увлеклась происходящим. Но тут Света вдруг стиснула мою ладонь. Я повернула голову, и мне показалось, что она бледнеет, приобретая зеленоватый оттенок.

— А во сколько наступила биологическая смерть? — переспросила она, глядя в лицо Инге Львовне, и голос ее звучал странно, словно Березкину чем-то, придавили. — Кто ее фиксировал?

Фрау Баггофф недовольно качнула ресницами:

— Тише... Лишние разговоры мешают работе.

Вечером мои коллеги были странно замкнуты и молчаливы. Вернувшись в гостиницу, все разбрелись по номерам, спустившись вниз только к ужину. В меню, словно нарочно, присутствовала жареная печень. Хмуро глянув в сторону шкварчащего блюда, мы дружно потянулись к овощам. Я была в некотором недоумении. Почему меня сегодня не привлекали субпродукты, было ясно, но с чего вдруг закапризничали наши хирурги, представители профессии, которую иной, раз вполне заслуженно называют самой циничной? Но приставать с вопросами к хандрящим товарищам я сочла невежливым, поэтому помалкивала, тихо гоняя фасоль по тарелке. Скоро я поняла, что в противовес мясу спиртные напитки не вызывают у коллег отвращения, причем даже у Березкиной, которой, как говорится, всегда хватало лишь понюхать пробку. Бились коллеги с зеленым змием молча, не произнося тостов и не чокаясь, словно на поминках. Усерднее всех в сражении участвовал Илья Боженков, поэтому, когда он вдруг с сердцем грохнул по столешнице кулаком, я не слишком удивилась.

— Комод! А Комод... — тыча локтем сидящего рядом Поскольца, усмехнулся он и кивнул в сторону блюда с печенью. — Вот как ты думаешь, успела та корова сдохнуть, прежде чем ее...

— Заткнись! — сердито прикрикнул на него Жвакин, сверкнув взглядом из-под лохматых бровей. — Хватит языком мести! Комод, забирай его. Спать пора... Все!

Комод послушно кивнул, встал и потянул за плечи Боженкова:

— Пойдем, Илюха! И не валяй дурака.

Тот безропотно поднялся и, молча махнув нам рукой, направился вслед за Поскольцом. Через пару минут ушел и Федор Семенович.

— Света, — осторожно спросила я, — что все-таки произошло?

Она вздохнула.

— Да, собственно, ничего. Не понравился сегодня Илюхе донор...

— А почему ты про время биологической смерти спрашивала?

— Так... — небрежно пожала она плечами и посмотрела куда-то за мёня. — Показалось...

Понедельник начался с похолодания и проливного дождя. Пронизывающий ветер трепал ветки деревьев и хулигански раскачивал пестрые рекламные плакаты. Несмотря на раскрытые зонтики, пока мы добрались до клиники, насквозь промокли. Настроения это не прибавило, на душе было мерзко и серо. В усугублении тоскливого настроения большое усердие проявлял Федор Семенович, беспрерывно бубня:

— Гадостная погода... И клиника гадостная. Все моют и моют, тошнит уже... И баба ваша рыжая тоже... Я ведь говорил! А сегодня еще и гроза начнется, попомните меня!

Словно Кассандра, он вещал все время обеда, тыча вверх пальцем, многозначительно хмурясь, и надоел своим нытьем хуже горькой редьки. Поэтому когда я увидела в дверях столовой Ингу Львовну и Стеллу Беркоевну, то здорово обрадовалась.

— Приятного аппетита, господа! — приветствовали нас бывшие соотечественницы. — Разрешите присоединиться?

Мы в четыре голоса торопливо согласились, потому что слушать Жвакина не было уже никаких сил.

— Господа, — ласково улыбаясь, сообщила Инга Львовна, — в сегодняшнем расписании произошли небольшие перемены...

Мое сердце радостно задрожало, поскольку согласно плану нас ожидал морг и патологоанатом доктор Краузе, человек достойный во всех отношениях, но совершенно ненормальный: он фанатично любил свою работу, и я думаю, если бы ему позволили, то так и жил бы в морге. В общем, я понадеялась на отмену морга.

— Забор донорской почки... — Физиономия у меня вытянулась. Неожиданно фрау Баггофф повернулась ко мне. -А у вас, Любовь Петровна, особое задание, к моему сожалению, последнее... Вы возвращаетесь домой...

Я так удивилась, что только открыла рот. За меня заговорила Березкина:

— А в чем дело? Что случилось?

— Ровным счетом ничего, — успокоила фрау Баггофф. — Необходимо срочно переправить биоматериал. Мы согласовали этот вопрос с представителями «Медирона», и наиболее удобным представляется вариант отправки контейнера с Любовью Петровной!

Меня подобная постановка вопроса обрадовала до невозможности.

— А когда рейс? — стараясь не сбиться на восторженное повизгивание, спросила я.

— Вылет сегодня вечером в половине одиннадцатого. Это частный самолет, и рейс специально под контейнер... Фрау Гламмер вас проводит.

Стелла Беркоевна любезно улыбнулась.

«Вот и славно!» — подумала я, и дурное настроение как ветром сдуло.

Вечером, распростившись с коллегами, я вышла из гостиницы, где меня уже поджидал зеленый микроавтобус. В салоне я обнаружила Стеллу Беркоевну, державшую на коленях контейнер с имплантатом.

В дороге мы разговорились. Оказалось, что она вышла замуж за немецкого офицера и живет здесь уже двадцатый год. О сестре фрау Гламмер едва обмолвилась:

— Мы редко общаемся. И только по телефону. Она всегда была слишком занята... Училась, потом бросила, работала в Центре органного донорства. Но ей везде было скучно.

Слушая спутницу, я только кивала, про себя думая, что Шушане, наверное, Скучно везде, где нельзя портить людям жизнь.

За окошком царила полная темнота, когда автобус остановился. Снаружи хлестал дождь и завывал ветер. Я отодвинула занавеску и прильнула к стеклу. Ни огней, ни людей. Аэропорт малюсенький. Скорее аэродром с одним ангаром и парой невзрачных самолетиков. Когда я поняла, на чем придется лететь, мне стало дурно. При такой погоде нас будет болтать, словно в миксере, и контейнер всю дорогу придется держать на весу.

Я не ошиблась. Вскоре вернулась Стелла, помогла вытащить мой чемодан и указала на один из самолетиков:

— Вас уже ждут. Счастливо долететь!

Я обреченно кивнула, и мы распрощались. Прижимая к себе контейнер, я полезла вверх по трапу. Самолетик бесстрашно взмыл в черное бездонное небо, и минут через двадцать я на все лады склоняла Федора Семеновича Жвакина, накаркавшего таки на мою несчастную голову грозу. Двукрылая малявка, трепеща, словно вибромассажер, отчаянно рыскала в зарничных сполохах, а я сидела, закрыв глаза и вцепившись в контейнер обеими руками. Казалось, перелет длится чудовищно долго, и когда мы все же пошли на посадку, я уже сомневалась, сон это или явь.

Первое, что я увидела, выглянув наружу, был черный «СААБ», тихо ворковавший метрах в пятидесяти от приземлившегося самолета. Вцепившись из последних сил в контейнер, я на неверных ногах спустилась по трапу. Из машины появился как всегда элегантный Тигрин.

— С возвращением, Любовь Петровна!

Я вяло кивнула, самоотверженно борясь с отголосками последнего предпосадочного приступа тошноты. Разглядев мою кислую физиономию, Тигрин забрал контейнер и озабоченно спросил:

— Тебе что, плохо?

— Немного укачало... — я попыталась улыбнуться, но радость от встречи с родиной была здорово подпорчена воздушной болтанкой. — Ерунда, пройдет...

Максим усадил меня на переднее сиденье и осторожно поставил на колени контейнер. Потом живо распихал багаж, сел за руль и повернулся ко мне со словами:

— Ты не звонила...

— Зачем? — удивилась я.

Он пожал плечами и, побарабанив пальцами по рулю, сменил тему: - Поедем или немного отдохнешь?

— Поедем, — поморщилась я. — Просто сил нет, как измучилась в самолете. К тому же страшно хочется спать. А мне самой надо везти контейнер в «Медирон»?

«СААБ» плавно тронулся.

— Нет, — покачал головой начальник охраны, сосредоточенно глядя на дорогу. — Я отвезу сам. Операция утром. Сегодня отдыхай...

— Ладно, — кивнула я, откидываясь на спинку сиденья.

Сейчас казалось, что нет большего счастья, чем лечь в постель и закрыть глаза.

— Ты изменилась... — вдруг сказал Тигрйн.

Господи, да после такого перелета даже Джоконда перестала бы улыбаться!

— И что же?

— Ничего... Просто стала еще красивее.

Я скромно кашлянула и посмотрела в окно.

За стеклом уже мелькали знакомые улицы, значит, минут через пять я буду дома...

— Ой! У меня же ключей нет! Придется будить Олега...

Тигрин хмыкнул и пожал плечами:

— И что? Если бы ты позвонила ночью в мою дверь, я бы обрадовался...

Я не стала развивать щекотливую тему. Впрочем, Максим и не настаивал.

— Слышал, твоя подруга попала в больницу, — произнес он вдруг.

— Откуда ты знаешь?

— Я ей звонил, хотел узнать, нет ли от тебя новостей.

Я удивилась еще больше, но промолчала. — Ее мама сказала, что она упала с лестницы. Кстати, а ты знаешь о том, что убили Мамонова? В городе большой переполох. — Его слова поразили меня как гром среди ясного неба. Я даже забыла, что секунду назад хотела спросить о Лидке. Открыв рот, судорожно затрясла головой.

— И знаешь, что самое смешное? Его подстрелили с того самого дуба, где мы с тобой сидели. Забавно, да?

— Да... — с трудом выдавила я.

Не стану врать, что мне было жаль этого ни разу не виденного Мамонова, но известие неприятно поразило, если не сказать больше.

— А кто это сделал?

— Этим сейчас многие интересуются. Да вряд -ли толк будет...

Тут мы подъехали к дому. Максим шевельнулся:

— Я тебя провожу...

— Не надо, — сдвигая контейнер ему на колени, заторопилась я. — Я сама!

Досадуя, что столь неосмотрительно оставила соседке ключи, я подошла к родимой двери. Вечно у меня так — хочу как лучше, а выходит как всегда.

Освещение на лестничной клетке было не ахти. Я почти на ощупь нашла кнопочку звонка и аккуратно нажала. В тишине спящего дома коротко звякнуло. Я прислушалась. В квартире царила тишина. Я собралась снова позвонить, но до моего слуха долетело шарканье ног пo паркету. Олег остановился по ту сторону двери, вероятно, тоже прислушиваясь, что в четыре часа утра вполне разумно. Обрадовавшись, я затопталась на месте и уже открыла рот, собираясь отозваться.

— Милый, кто там? — послышалось откуда-то из глубины квартиры. Я отшатнулась, зажимая рот ладонью. — С ума сошел, дверь ночью открывать? Бомжи всякие шляются...

Голос был женский и принадлежал Елене Касаревской.

Ручка чемодана выскользнула из моих враз ослабевших пальцев. К горлу подкатила тошнота, словно я все еще болталась где-то между небом и землей в маленьком отчаянном самолетике. Муж отошел от двери, возвращаясь в спальню. Первым порывом было закричать и броситься с кулаками на проклятую запертую дверь. Но горло сжало горячими клещами, я только тихо застонала, закрывая лицо руками.

Как рядом со мной оказался Ферапонтов, не помню. Возможно, я на миг потеряла сознание, но упасть он мне не дал. Свободной рукой подхватил чемодан и, успокаивающе шепча на ухо: «Тихо, не надо. Все будет хорошо...» — повлек к своей двери.

Он провел меня на кухню и попытался усадить. Я присела на мгновение, но тут же поднялась, тычась, словно слепая, в разные стороны. Голова кружилась, и в горле застрял комок, никак не дававший вздохнуть. Ну почему я вернулась именно сегодня?

Ферапонтов поймал меня за плечо и сунул в руки стакан воды. Пальцы плясали, и стакан грянулся об пол. Звон бьющегося стекла заставил меня вскрикнуть. Я схватилась руками за голову и, глотая хлынувшие ручьем слезы, запричитала:

— Прости, Коля... Прости, пожалуйста...

Ферапонтов всплеснул руками, что в любое другое

время выглядело бы весьма забавно, и потерянно забормотал:

— Господи, чушь какая... Любовь Петровна, ну, не плачьте... Пожалуйста... Я прошу, не надо плакать... Все будет хорошо, я вам обещаю...

Размазывая по щекам слезы, я покладисто кивала, что означало полнейшее согласие со словами соседа, и рыдала еще горше. Мир рухнул на меня, раздавив, словно бетонная плита. Опустошив и развеяв последние иллюзии.

Сколько я прорыдала на плече безропотного, тихо вздыхающего Ферапонтова, сказать не берусь. Но, когда физическая и, самое главное, моральная усталость превратила мозги в абсолютный кисель, он осторожно отстранился, сгреб меня в охапку и отнес на диван.

Я проснулась и резко села. Кажется, мне снился чудовищный сон... Проведя ладонью по глазам, я растерянно огляделась. Господи...

Дверь в комнату приоткрылась.

— Доброе утро, Любовь Петровна. Как вы?

Сейчас сосед здорово напоминал чеширского кота, только улыбка Ферапонтова была гораздо печальнее.

Торопливо отведя взгляд в сторону, я кивнула:

— Спасибо, я в порядке. — И после небольшой паузы добавила: — Прости, очень неловко получилось...

— Пустяки! — махнул рукой Коля, целиком показываясь из-за двери. — Кажется, вы вернулись раньше?

Жалко улыбнувшись, я снова кивнула.

— Пойдемте завтракать... — пригласил Ферапонтов и, глянув мне в лицо, поспешно добавил: — И не надо плакать... Глаза опухнут.

Коля скрылся в коридоре, я поднялась и несколько мгновений стояла, пытаясь собраться с мыслями. В одном Ферапонтов прав — слезами горю не поможешь. Но как переступить порог своего дома? Вновь быть персонажем из анекдотов о неверных мужьях и командировках я не хочу.

Мы с соседом молча сидели друг напротив друга, глядя каждый в свою тарелку.

— Вас вчера подвезли на черном «СААБе»? — неожиданно прервал молчание Коля.

— Да. А что?

— Ничего... — пожал он плечами. — Просто он потом стоял под окнами больше часа. Я вообще его часто вижу.

— Это с работы... Он иногда подвозит меня до дома, — машинально пояснила я, думая, зачем понадобилось Максиму стоять ночью в нашем дворе. Ведь он должен был везти контейнер...

Коля понятливо кивнул:

— Да... Но он бывал здесь и пока вас не было.

Я подняла глаза На Ферапонтова. Но сосед по-прежнему разглядывал посуду. Додуматься до какого-либо стоящего объяснения я не смогла, да и не особо старалась. У меня было над чем поломать голову.

— Коля, расскажи о Лиде. Что все-таки произошло?

Ферапонтов повторил то, что рассказывал по телефону.

— Но почему ты сказал, что ей... помогли упасть?

— Я остановился, увидев двоих, шедших за ней вдоль шоссе. Они свернули вслед, но, когда я нашел ее, их уже не было.

— Может, они просто испугались и сбежали?

Глядя куда-то мимо меня, Ферапонтов неопределенно пожал плечами, но по его глазам я видела, что мнения своего он не изменил.

— Доказательств у меня нет. Однако несколько дней назад ваша подруга пришла в сознание. Пока она не может говорить, но, думаю, это дело времени.

— Послушай, — задумчиво спросила я, — а из этих двоих один был лысый в кожанке, а второй здоровенный и со шрамом?

— Я их не разглядел, было слишком далеко.

Я задумалась, качая головой. Взгляд упал на часы.

— Коля, я хочу к ней съездить...

— Прямо сейчас?

—- Да... В больницах в это время обход, хочу поговорить с лечащим врачом.

— Я поеду с вами, — заявил Коля.

Я собралась, и вскоре мы вышли. Когда проходили мимо родной двери, сердце мое замерло, я с трудом удержалась от слез. В квартире царила тишина. Нет, не сейчас...

До больницы добрались очень быстро. Несмотря на неприемное время, нас пропустили без проблем. Колю здесь уже знали, охранник на входе лишь помахал рукой.

Лидкина палата находилась на втором этаже. Одна койка пустовала, на второй, разлапившись в разные стороны, под капельницей лежала перебинтованная кукла. Рядом сидела Нина Сергеевна. Увидев меня, она удивленно вскинулась:

— Любочка! Ты? Откуда?

— Ночью вернулась... — я очень старалась ей улыбнуться, но глаза помимо воли тревожно шарили по распластанному телу: правая рука... перелом; нога... перелом; челюсть... на губе швы... — Нина Сергеевна, как она?

— Спит... — Лидкина мама очень обрадовалась нашему появлению.-— Любочка, а почему вы вместе с Николаем Константиновичем? Встретились?

Я не сразу сообразила, о ком она спрашивает. Кто такой Николай Константинович? Тут Ферапонтов немного сконфуженно сказал:

— Нина Сергеевна, простите, но я просто не сообразил сказать, что мы с Любовью Петровной соседи.

— Да? — почему-то обрадовалась Лидкина мама. — Надо же, какое совпадение!

Я покосилась на Ферапонтова. Действительно — надо же, сколько совпадений! И мимо шел, и в больницу привез, и мой сосед, да еще и Николай Константинович. Я хотела подумать об этом немного, но тут Лидка шевельнула единственным не перебинтованным местом — левой пяткой. Мы дружно потянулись к кровати. Разноцветный синяк со слабыми очертаниями Лидкиного лица моргнул заплывшими глазами.

— Лидочка! — запричитала Нина Сергеевна. — Проснулась, девочка моя? Смотри, кто здесь! Любочка! И Николай Константинович!

Лидка заворочала глазами, разглядывая Нас, и запыхтела.

«Узнает!» — обрадовалась я. Большего от нее сейчас ожидать было бы трудно.

— Привет, дорогая! Не дрейфь, мы тебя живо поставим на ноги! Я тебе свитер чумовой привезла, так что хочешь не хочешь, а к холодам поднимайся!

Лидка судорожно всхлипнула, и в ее глазах показались слезы. Мы просидели около нее с полчаса, потом я поднялась, поцеловала Лидку в синюю щеку.

Домой мы вернулись вместе с Колей. Как я ни билась дорогой, пытаясь узнать, каким образом Ферапонтов оказался в одно время с Лидкой в позабытом богом углу парка, ничего не вышло.

— Просто мимо ехал, — упрямо твердил сосед. И пусть меня повесят, если его голубые глаза врали. — Приятель подвозил...

До поворота к дому оставалось метров сто, когда из соседнего двора показался красный спортивный автомобиль. Я инстинктивно шагнула за широкую спину соседа. Коля не выказал ровно никакого удивления моим странным маневром. По взгляду, которым он проводил выпорхнувшую на шоссе машину, я поняла, что она ему известна, как, наверное, известна и та, что сидела за рулем.

— И часто... — я постаралась говорить безразлично, — она здесь паркуется?

Коля промолчал, отведя взгляд.

«Ясно, — почему-то не испытывая никакой боли, подумала я. — Она ставит ее под балконами. Чтобы видеть ночью и не мозолить соседям глаза...»

Через несколько минут мы были у Коли. Я забрала вещи, вытащила купленный для Маринки в Германии сувенир, поблагодарила безропотного соседа. Жаль, что не догадалась купить что-нибудь для него. Впрочем... Я хмыкнула и снова сунулась в чемодан. Вытащила приготовленный для Олега подарок: красиво упакованную коробку с домашними тапочками. Черные шлепанцы расшиты шелком, на левом — красное атласное сердце с надписью. Что-то вроде: «Отдаю тебе свою любовь».

— Коля, — чистосердечно соврала я, — это тебе. Сувенир из Германии.

К счастью, сосед не стал от подарка отказываться, иначе хорошей истерики мне было бы не миновать. Взяв коробку, он просто кивнул:

— Спасибо!

— Спасибо тебе... — прошептала я и, выйдя на лестничную клетку, позвонила к Мытариным.

Дверь открыл Валера.

— Люба! Привет! А Маринка говорила, что ты завтра вернешься! Ну, как заграница?

— Чахнет, — улыбнулась я.

— А, тебе ключи нужны. — спохватился сосед. — Сейчас...

Он убежал в комнату и через секунду вернулся со связкой.

-Они?

— Они! — кивнула я. - А это вам привет от буржуев! — вручила сувенир и распрощалась.

Войти в свой дом оказалось намного легче, чем я ожидала. В прихожей на полочке у зеркала лежала чужая расческа да какие-то блестящие побрякушки. Я заглянула в спальню. Никого. На кровати ярко-красный пеньюар с немыслимым количеством кружев. На столе в кухне две грязные чашки и пепельница, полная окурков . В странном холодном оцепенении я бродила по квартире, пока не добралась до гостиной. На спинку кресла был небрежно брошен мой махровый халат.

— Да что же это такое, в конце концов!!! — раненым носорогом взревела я, кидаясь к креслу. — Своих вещей ей мало?!

В меня словно бес вселился. Я рвала и метала, смерчем носясь по квартире, срывая постельное белье и хватая попадающиеся под руку вещи дивы. Собрав куль, кинула сверху свой халат, грязные чашки с кухни, пепельницу, кое-как связала и спустилась вниз. Выйдя из подъезда, направилась к ближайшему мусорному баку, размахнулась и запульнула туда сверток. Отряхнула ладони и свирепо огляделась вокруг. Сидящие на лавочке бабульки наблюдали за мной в изумлении.

— Здравствуйте! — гавкнула я, и они испуганно затрясли в ответ седыми головами.

Я вернулась назад. Разгромленная квартира выглядела брошенной и жалкой, словно я сама. Постояв немного посреди горестной разрухи, я взяла чистую тряпку и принялась мыть полы.

Около шести вечера, когда я тупо пялилась в телевизор, зазвонил телефон. Я подошла к навороченному красавцу, имеющему автоответчик, определитель и прочие достижения современной техники. На панели высветился незнакомый номер. Меж тем включился автоответчик, и неизвестный абонент дал отбой.

— Как удобно, — равнодушно покивала я и вернулась к телевизору.

В течение часа телефон звонил еще пару раз. На третий, после вежливого сообщения аппарата, что хозяева отсутствуют, раздался женский голос:

— Милый, это я! Ты дома? — Касаревская подождала и вновь загундосила: — Я немного задержусь. Освобожусь — позвоню. Я купила твой любимый коньяк!

— Как мило! — передразнила я, не поднимаясь с места.

Еще несколько минут мне удавалось держать экран телевизора в поле зрения, но потом изображение растеклось, и я, потрясая кулаками, что есть мочи завопила:

— Чтоб ты облезла, выдра проклятая! Чтоб ты под забором сдохла! Это мой дом!

В половине девятого в замке зашуршал ключ. Я не стала утруждать себя вставанием, продолжая вместе со всей страной гадать, кто подставил кролика Роджера. В коридоре послышались шаги.

— Пупсик, ты тут? — нараспев протянул Олег.

— Нет, — в тон ему пропела я, чуть приглушив звук телевизора, — тут я!

Шаги замерли, послышались шуршание, грохот и звон бьющегося стекла. «Бутылка...» -догадалась я и обнадежила любимого:

— Не бери в голову! Пупсик купила твой любимый коньяк.

Из коридора не доносилось ни единого звука, я даже озаботилась: не скончался ли супруг в одночасье? Прошло не менее минуты, прежде чем там едва слышно скрипнула половица. В дверном проеме показалось смертельно бледное лицо.

— Люба? — хрипло выдохнул Олег, глупо перетаптываясь на одном месте.

Больше ему пока ничего не приходило в голову. Однако я прекрасно знала, что муж всего лишь собирается с силами, знала, что произойдет дальше.

Но я ошиблась. Муж не превратил свой промах в очередной скандал, он вообще повел себя чудно: молча ушел на кухню, где сидел, тиская кулаки и таращась в одну точку. Я не искала этому объяснений. Мне нужно было всего лишь прожить эту ночь. Чтобы наступило утро, утро нового дня и моей новой жизни.

А ночью прошел дождь. Ежась от утренней прохлады, я аккуратно перешагнула лужу и остановилась у края тротуара. Толпа на автобусной остановке роптала, дружно строя предположения насчет исчезнувшего общественного транспорта. Маленькая бойкая старушонка в яркой вязаной кофте ядовито предположила:

— Небось весь ихний парк дождем посмывало!

Толпа одобрительно захихикала. Я тоже улыбнулась и глянула на часы. Отошла метров на десять и посмотрела налево. К обочине, весело мигая поворотником, сворачивала темно-серая «девятка».

— Здорово, Любовь Петровна! Где пропадала-то?

— Доброе утро, Игорь Федорович! В командировке была. В Германии...

— Вот это да! — восхитился он. — Вот это, едрень-пень, я понимаю! Уважают, знать, тебя на службе-то? Дуру б какую-нибудь не послали!

Я засмеялась.

— А куда ж ты с подружкой прошлый раз подевалась? Два часа вас прождал! — вспомнил Игорь Федорович, закончив восхищаться. — Думал , может, чего случилось?

Пришлось извиняться за ту поездку в Мишкино. Вспомнив о Лидке, я вздохнула.

— Чего ты?

— Подружка сейчас в больнице. Разбилась сильно.

Игорь Федорович совершенно по-бабьи заохал.

— Врачи-то чего говорят? Жить будет?

— Будет. Но в гипсе долго пролежит, не один месяц...

— Жалко, — вздохнул Христенко. — Красивая девка!

Тут мы подъехали. Я расплатилась.

— Когда обратно?

— Не знаю. Наверное, поздно, — ответила я. Мне некуда было торопиться.

Охрана на входе заулыбалась. Поняв, что меня узнали, я тоже улыбнулась в ответ и направилась в раздевалку. Здесь было несколько сотрудниц. Поздоровавшись со всеми, я отперла свой шкафчик. Поглядывая на часы, переобулась, надела чистый накрахмаленный халат. Подошла к зеркалу, поправляя волосы, и вдруг ойкнула. Не поверила своим глазам и потянула лацкан, рассматривая бейдж. «Уровень доступа— второй» — значилось на нем.

На посту третьего этажа все так же восседала улыбающаяся толстушка Сонечка.

— С приездом, Любовь Петровна! — зазвенела она, радостно всплескивая пухлыми ручками. — Вот, возьмите, это для вас!

На обратной стороне чистой «формы» Сонечкиной рукой было выведено: «Платовой Л.П. 09:00. Кабинет № 319». Я мазнула взглядом по циферблату: 08:57: Затри минуты я смогу добраться до кабинета Исмаиляна, только если выпрыгну в окно.

— Доброе утро, Любовь Петровна!

Я повернулась. Передо мной стоял Тигрин. Как всегда, начальник охраны был элегантен, подтянут и вежлив. Завидев его, Соня зацвела алой розой, а сидящий рядом охранник незаметно подтянул живот.

— Здравствуйте, Максим Андреевич! — видимо, немного нервно отозвалась я.

— Что-то случилось, Любовь Петровна? — мгновенно насторожился он.

— Нет, — начала я, словно рак, пятясь к лифту, — просто опаздываю...

Бросив какое-то распоряжение охраннику, Тигрин двинулся следом, и в распахнувшиеся двери лифта мы вошли вместе.

— Кто боится опоздать, имея на ногах серебряные башмачки? — хмыкнул Тигрин и кивнул на мой новый пропуск.

— На посту записка в девять быть у Исмаиляна. Две минуты осталось, а до первого корпуса пока доберешься... — не поняла я смысла вопроса.

— Любочка, — перебил он, — так я и спрашиваю: «А это на что?»

Максим вытащил мой пропуск и провел по щели рядом с панелью.

— Смотри и учись... — он нажал несколько кнопок, двери лифта захлопнулись, и мы поехали вниз. — На курсах вам не давали систему кодов доступа? — Я затрясла головой, сгорая от любопытства. — Я так и думал. Ваш, карьерный рост, уважаемая Любовь Петровна, произошел столь стремительно, что вы одним махом перепрыгнули несколько ступеней. Признаюсь, на моей памяти это первый случай. Ладно, не беда! Я тебя сам научу, для такой умной девочки, как ты, это раз плюнуть!

Он не успел договорить, лифт остановился. Мы оказались в узком глухом коридоре с низким потолком и полнейшим отсутствием признаков жизни. Мне стало жутковато. Не теряя времени, Тигрин двинулся вправо, я засеменила следом. Метров через десять находился еще один лифт. Тигрин снова воспользовался моим пропуском как ключом, и вот мы уже поднимаемся вверх. От этих перемещений у меня дух захватило.

— Максим, что тут за казематы? Какой это был этаж?

Мои вопросы Тигрина веселили. С улыбкой до самых ушей он пояснил:

— Это, уважаемый доктор, так называемый вспомогательный уровень. Имея соответствующее разрешение, не обязательно переходить из корпуса в корпус по улице.

— Что это значит?

— Это значит, что мы уже на месте... — усмехнулся Максим, выходя из лифта.

Я выкатилась следом и огляделась. Судя по представшему за окном пейзажу, мы действительно были в первом корпусе.

— Госпожа Баггофф говорила что-то о кольцевом коридоре... — забормотала я, вертя головой. — А еще она говорила, что без пропуска попасть туда невозможно. А я однажды просто понажимала, кнопки и попала на уровень «Б».

— Люба! — Тигрин поднес часы к самому моему носу. — Девять ноль-ноль. Кабинет Исмаиляна за углом. И он правда не переносит, когда опаздывают!

Максим махнул рукой в нужном направлении и даже подтолкнул меня в спину. Тут я опомнилась и, торопливо буркнув: «Спасибо!», понеслась по ковровой дорожке.

Исмаилян встретил меня приветливо, я бы даже сказала — слишком. Маленький журнальный столик был сервирован фруктами. Акоп Ашотович жестом предложил мне сесть и сам устроился напротив.

— Угощайтесь, дорогая Любовь Петровна! — Я робко моргнула и отщипнула от грозди виноградину. — С возвращением!

Такое многообещающее начало настораживало. Радостно скалясь, Исмаилян принялся допытываться о моих впечатлениях от поездки в Германию, и я уверила его, что пребываю в полнейшем восторге. Слушая меня, он удовлетворенно кивал, потом сообщил, что фрау Баггофф весьма довольна моими успехами, и поблагодарил за помощь в доставке имплантата. Я не стала уверять, что мне самой это мероприятие доставило удовольствие, а только скромно улыбнулась. Но, как оказалось, болтанка между небом и землей с контейнером на вытянутых руках стоила и кое-чего более весомого. Покопавшись в кармане халата, замглав извлек почтовый конверт и протянул мне. Изнывая от любопытства, я его взяла. Исмаилян смотрел с восторгом и ожиданием. Поняв, что в конверте деньги, я смешалась. Замглав, не дождавшись бурной благодарности, немного погрустнел.

— Это ваши премиальные, Любовь Петровна! Всякая хорошая работа должна оплачиваться. Так уж получилось, что имплантат понадобился срочно. А далеко не каждая женщина согласится на такой перелет! — Замглав хихикнул. — Но Максим Андреевич был уверен, что вы прекрасно справитесь.

— Максим Андреевич? — закашлялась я.

— Да. По счастью, эта блестящая идея вовремя пришла ему в голову. Я рад, что мы в вас не ошиблись.

— Угу, — рассеянно кивнула я, преисполняясь теплыми чувствами по отношению к находчивому Максиму Андреевичу. Не забыть бы ему «спасибо!» сказать... Если бы светлую голову начальника охраны не озарила столь гениальная мысль, я вернулась бы сегодня днем. И в моем доме не было бы чужой расчески, красного пеньюара и прочего...

Но Исмаилян не уловил сарказма и жизнерадостно продолжил:

— Ну а теперь обсудим ваши дальнейшие перспективы...

Дни потекли, сменяясь один другим, закружились пестрым хороводом, не оставляя времени на раздумья и не давая оглянуться назад. После возвращения меня сразу зачислили в штат. Замглав сделал весьма заманчивое предложение: наблюдение за пациентами, находящимися на лечении в изолированном отделении, расположенном на уровне «Б». Я согласилась без колебаний. Теперь работы было гораздо больше, чем до командировки. Я проводила диагностику, определяла перспективы, и, если подтверждалась необходимость оперативного вмешательства, пациент ложился в клинику. Я вела пациента до операции и наблюдала в период реабилитации. Для амбулаторного приема осталось только два дня в неделю. Оплату я получала за каждого пациента, что сказалось на моем кошельке самым благоприятным образом.

Поскольку самостоятельно попасть в помещения уровня «Б» могли лишь обладатели соответствующего допуска, пришлось экстренно осваивать систему кодов. На поверку это оказалось вовсе несложно — нужно было выучить несколько комбинаций для лифтов и замков. У каждого сотрудника имелся личный код, поэтому на пульте охраны регистрировалось, кто куда вошел или вышел. Разобраться со всем этим, как и обещал, мне помог Тигрин. Встретившись с ним после беседы с Исмаиляном, я сердечно поблагодарила за удачную идею моего досрочного возвращения из командировки. Слушая мое пламенное выступление, Максим смущенно моргал в сторону, но я прекрасно видела нахальную улыбку, спрятать которую он не сумел.

— Я вообще самолетов боюсь, — довела я до сведения начальника охраны и обиженно поджала губы. — А уж тех, которые чуть больше стрекозы, и подавно!

Но пристыдить Тигрина, кажется, не удалось. Пот скольку, дослушав до конца, он стер с лица улыбку и, цепко глядя мне в лицо, сказал:

— Я хотел поскорее увидеть тебя.

Не найдя что ответить, я смешалась и замолчала, уже жалея, что вообще затеяла этот разговор. Но, к моему облегчению, продолжать Тигрин не стал. Выдержав деликатную паузу, мы занялись кодами.

Загадочным образом по возвращении изменилось ко мне отношение Шушаны Беркоевны. Конечно же, мы не стали подругами, но я по крайней мере перестала быть для нее объектом охоты, а Жанна перестала получать традиционный ежедневный нагоняй. Что повлияло на главную медсестру, осталось тайной. Вполне возможно, она просто взяла небольшой тайм-аут для подготовки более глобальной провокации.

...Последние два пациента поступили в клинику почти одновременно. Сорокавосьмилетняя дама и тридцатидвухлетний бизнесмен. Положение обоих веселым назвать было нельзя: женщине требовалась пересадка почки, бизнесмен же, несмотря на живейший характер и общительный нрав, страдал тяжелым пороком сердца.

Именно об этом я и размышляла, сидя за столиком в столовой. Обеденное время заканчивалось, зал пустел. Я не торопилась, зная, что пара свободных часов у меня есть. В зале появилась Березкина и подсела ко мне.

— Привет, Любаша! Как там наши новенькие? Сегодня смотрела?

— Да, — кивнула я. — У женщины шансы неплохие. А вот мужик... Как он свои тридцать два года пробегал, не пойму! — покачала я головой. — Боюсь, большого выбора нет... А знаешь, какая у него группа крови? Кстати, у них все совпадает, просто удивительно! — Открыв лежащую рядом папку, я вытащила распечатку и протянула коллеге: — Но с его показателями шансы практически равны нулю. Он может прождать годы. А у него их нет.

— Зато деньги есть, — хмыкнула она, разглядывая лист.

— На том свете деньги не нужны, — возразила я — Если только ими гроб обклеить.

— А ты разговаривала с Седоватым? Он, между прочим, к тебе прислушивается.

— Разговаривала. Говорит, что эти проблемы решает Исмаилян.

— А что тот?

— Как всегда, хихикает. Сказал, что занимается данным вопросом и, возможно, проблема будет решена. Но, по-моему, это отговорки.

— Сказал, занимается? — задумчиво протянула Березкина. — Ну, если занимается... тогда решит.

Пожелав ей не ошибиться, я попрощалась и ушла.

Только отчего-то после нашей беседы сердце мое охватила маета. Тревожное чувство, что я позабыла сделать что-то важное, не давало покоя. Взглянув на часы, я нахмурилась и прикусила губу. Лидка... Я старалась выкраивать время, чтобы проведывать ее почаще, но за суетой последних дней все никак не могла выбраться. Пожалуй, съезжу к ней сейчас, пока есть свободное время.

Не успела я выйти к дороге и поднять руку, как возле меня с лихим визгом затормозила алая «Шкода», разукрашенная клетчатыми стартовыми флажками. Хозяином оказался слащаво-прыщавый парнишка неопределенного возраста, который безбожно клеился ко мне всю дорогу. Затормозив возле больницы, в оплату он категорически потребовал номер моего мобильника. Я согласилась и, назвавшись Сашей, продиктовала телефон нашего психиатра Александра Валерьяновича. Когда я вылезала из машины, настроение у меня было распрекрасное.

В холле больницы было пусто, лишь долговязый охранник уныло слонялся вдоль стенки. Стараясь не цокать каблуками по пустынному в послеобеденное время коридору, я добралась до палаты. Тихонько открыла дверь. Справа от Лидкиной кровати стояла белая матерчатая ширма. Там, поправляя стойку капельницы, стоял кто-то из медперсонала.

— Здравствуйте, — на всякий случай шепотом сказала я, разглядывая просторную мужскую спину в белом халате. — Ну как она? Спит?

В ответ последовал кивок белой шапочкой. Я осторожно прошла левее, разглядывая врача, с которым раньше здесь не встречалась.

Оказавшись по другую сторону кровати, я с невесть откуда возникшим волнением оглядывала доктора. И хотя он явно пытался отвернуться, это не помешало мне разглядеть на его лице марлевую маску.

«Зачем ему маска? — стремительно закружилось в мозгу. — И почему он в перчатках?»

— Что вы делаете? Кто вы такой?! — не помня себя, вдруг заорала я, бросаясь к странному субъекту. — Охрана!!!

Все дальнейшее произошло столь стремительно, что запечатлелось в моей памяти весьма слабо. Я успела обежать Лидкину кровать и оказалась нос к носу со стремительно рванувшим с места незнакомцем. Из-за шапочки и маски разглядеть его лицо было невозможно, но весь облик этого человека был столь необъяснимо мне знаком, что я на мгновение застыла. Поэтому незнакомцу вполне хватило времени размахнуться и ударить меня кулаком в живот. Глухо крякнув, я улетела к противоположной стене. Перед глазами затанцевали чарльстон светлячки, и, словно сквозь вату, я услышала торопливый топот убегающего прочь самозванца.

Шевельнувшись, я охнула. Под ребрами пылал костер. За дверью послышался шум, она распахнулась, и кто-то ворвался в палату. Я напрягла плывущее зрение и охнула вторично. Ферапонтов...

Кинув взгляд на Лидку, он бросился ко мне и схватил за руки:

— Любовь Петровна! Как вы? Что случилось?

С трудом шевеля языком, я попробовала объяснить:

— Кто-то чужой... не врач... у аппаратуры... что-то делал... Я вошла...

— Где именно? — взвился с места Ферапонтов. — Что делал?

— Капельница... — сделала я безрезультатную попытку встать. — Он стоял там...

И тут Коля начал делать то, отчего у меня снова пропал дар речи.

Подойдя к Лидке, он сдернул с ее руки катетер. Потом сорвал с крючка капельницу. Я испуганно моргала на соседа, совершенно не понимая, что происходит. Меж тем Коля подошел к ширме и присел. В руке его оказался одноразовый шприц.

— Смотрите — абсолютно сухой! Никакой жидкости! — воскликнул Ферапонтов.

— Но... что все это значит? — растерялась я, не поспевая вновь сотрясенной мыслью за словами и действиями.

— Воздух...

— Что? — и тут я ахнула, вдруг поняв, что он хочет сказать. — Воздушная эмболия... Боже мой! Да ведь он собирался ее убить!

Я кинулась к экрану, но, к счастью, все показания были в пределах. Видимо, Коля подоспел весьма вовремя.

— Любовь Петровна! Как он выглядел? — Описание белой шапочки, халата и марлевой повязки много времени не заняло. - И куда делся?

— Разве ты не видел никого в коридоре?

-Нет.

— А как же ты понял, что здесь что-то случилось? — все больше удивляясь, спросила я.

— Да я ваш крик еще с улицы услышал.

Оставив аппаратуру, я взглянула на окно. Жарко, оно открыто. Что ж, вполне возможно... Пока я ворочала извилинами, Ферапонтов исчез.

Мои размышления прервала подружка. Вероятно, разбуженная поднятым нами шумом, Лидка зашевелилась. Она испуганно моргала, крутя по сторонам глазами.

— Лидочка! — обрадовалась я, отметив, что в ее облике произошли явные сдвиги в лучшую сторону. — Не волнуйся, все в порядке! Просто Коля лоток на пол уронил!

Увидев меня, она немного успокоилась. Мы поговорили. Вернее, говорила я, а Лидка только подхрюкивала, так как швы на лице разговаривать не позволяли.

Прошло несколько минут, и в дверь заглянул растрепанный охранник:

— Что тут у вас? Случилось чего?

— Скажите, минут пять назад из больницы не выходил мужчина? Может, кто-нибудь из медперсонала?

— Выходил? — переспросил тот, размышляя мучительно долго. — Из персонала? He-а... Никто не выходил. Только пришел. Ну, тот парень, что привез ее... — кивнул он на Лидку. — А что?

Пока мы беседовали, в палату вошла медсестра.

— Что такое? Почему вы беспокоите больную? — Она смотрела на нас сердито до тех самых пор, пока взгляд ее не упал на капельницу. После этого он стал просто чумовым. — Господи, что вы сделали? Вы что тут, с ума сошли?

— Вы сегодня ставили ей какие-нибудь уколы? проигнорировала я ее вопрос.

— Нет, — хмурясь, отозвалась сестра.

— Тогда почему возле кровати валялся шприц?

Но медсестра возмутилась:

— Ничего там валяться не могло! Палату регулярно убирают! У нас с этим строго, не думайте... Кому надо тут шприцы разбрасывать?

Спорить я не стала. И только собралась попросить охранника разыскать Ферапонтова, как с улицы послышался возмущенный женский голос:

— Ах, паразит! Чтоб ты себе ноги переломал, бугай здоровый...

Я поспешила к окошку. Внизу около цветочной клумбы стояла 4пожилая женщина в синем рабочем халате. Уперев руки в бока, она с воодушевлением поносила неизвестного, нагло попортившего плоды ее вдохновенного труда.

— Полклумбы разметал, злыдень! Сколько цветов поломал! Да что же это делается! Совсем алкаши повзбеси-лись, сигают с окон средь бела дня!

— Простите, — обратилась к ней я, в волнении едва не вывалившись из окна на улицу, — а что случилось?

Бабулька на пару секунд умолкла, подняла голову и, увидев меня, с энтузиазмом продолжила:

— Что у вас там, в «травме», с ума посходили? Дверей нету?

— Так в чем дело?

— Да ведь от вас сиганул какой-то прямо на клумбу, все цветы загубил!

— Мужчина?

— Мужик! — кивнула женщина.

— Как он выглядел?

— Как? — изумилась чему-то она. — Да если б я его разглядела, разве б он живой от меня ушел?

— А куда он делся?

Она пожала плечами:

— Не знаю... Я далеко была, а он — шмырг! — и нету...

В полнейшем недоумении я отошла от окна. Медсестра и охранник, одинаково хмуря брови, смотрели в ожидании. Они, конечно, слышали разговор, но соображений поэтому поводу у сотрудников учреждения не было вовсе.

— Пойду на пост, — не дождавшись никаких пояснений, заявил наконец охранник и с явным облегчением удалился.

Сестра занялась озабоченно хрюкающей Лидкой. Хоть говорить та, конечно, не могла, зато слышала прекрасно.

Я отставила, чтобы не мешать, чуть подальше стул и села. Откуда взялся этот циркач? Второй этаж, конечно, не десятый, но все равно... Комплекция крепыша, мимоходом легко отправившего меня на бреющем в пространство, говорила о физической силе, но уж никак не о гимнастических способностях. Но, как бы то ни было, выпрыгнул ли он в окно или вылетел в трубу, это не объясняло главного: зачем он пытался проделать такую жуткую штуку с Лидкой? Был ли он одним из тех двоих, с кем сидела «Нефертити» пьяная в дым подруга? Пока я озабоченно терла лоб, в палате снова появился Ферапонтов.

— Нашел кого-нибудь?

Коля качнул головой:

— Нет. Никто ничего не видел, не слышал и не знает. Только вот на улице.

— Тетка в синем халате?

— Угу, — Коля глянул на меня с интересом. — Судя по следам на клумбе, приземлялся человек со знанием дела. В милицию надо звонить, — прошептал он, косясь в Лидкину сторону. — Это ж подсудное дело. Это покушение.

Кинув взгляд на спину топчущейся возле кровати медсестры, я кивнула:

— Ну-ка, выйдем...

Оказавшись в коридоре, я аккуратно прикрыла дверь в Лидкину палату:

— Видишь ли, Коля... Думаю, это бесполезно — в милицию обращаться. Потому что через полчаса здесь будет капитан Климин. И если я начну рассказывать про неизвестного доктора в маске, который пытался отправить мою подругу на тот свет, он сдаст меня в психушку. Сам говоришь, что никто никого не видел. Даже ты сам. Так что свидетель из тебя никакой, если не сказать хуже. Что мы предъявим? Сухой шприц?

— Его видела бабуля с клумбы.

— Видела, но узнать — не узнает. Она была далеко, и откуда именно он выпрыгнул, не знает. Сейчас жарко, все окна открыты.

— Но Лиду теперь нельзя здесь оставлять. Ей охрана нужна.

— Неужели ты думаешь, что после нашего рассказа ей в милиции охрану выделят?

— Нет, конечно. А домой ее еще нельзя забрать?

Я покачала головой. Несколько минут мы молча стояли посередине коридора, моргая друг на друга, и тут меня осенило.

— Коля! — всплеснула я руками. — Я знаю, что делать! Но мне надо позвонить...

— Пожалуйста, Любовь Петровна! — пресек мой рывок в ординаторскую Ферапонтов. — Звоните! — И извлек из кармана мобильный.

Разыскать Тигрина и вкратце объяснить ситуацию оказалось делом двух минут. Когда начальник охраны «Медирона» хотел, он бывал на редкость понятливым.

— Ну, если оформить ее как родственницу... — протянул он, размышляя.

На самом деле перевести Лидку в наше отделение травматологии большого труда не составляло. Трудность заключалась в другом — моей зарплаты вряд ли хватит, чтобы содержать ее там необходимое количество времени. Поэтому сейчас и потребовалось то, чем я никогда не умела пользоваться, — связи. Если Тигрин сумеет придумать что-нибудь приемлемое,то беспокоиться о Лидкиной безопасности не придется.

— Поступим так... — Голос Тигрина стал уверенным. — Ты договорись там с врачами, а я пока найду для твоей подружки место и пришлю из «Медирона» машину. Пойдет?

— Пойдет! — обрадовалась я. — Спасибо, Максим, ты меня здорово выручил!

— Ну, пока еще не выручил, — скромно отозвался Тигрин, и мы распрощались.

— Это не лучший выход, — сказал Ферапонтов, — менять одну больницу на другую...

— Коля, — успокоила я, возвращаясь в палату, — охрана в «Медироне» лучше, чем у президента. Там к Лидке никто чужой и близко подойти не сможет!

-Да? — насмешливо фыркнул он. — А кто свой и кто чужой?

В общем-то Коля был прав, но ничего лучше мне не придумать. Тут я сообразила:

— Нужно Нину Сергеевну предупредить! Коля, пожалуйста, поезжай. Только придумай что-нибудь складное. — Я подошла к окосевшей от любопытства подруге и весело подмигнула: — Собирай манатки, дорогая, меняем «люкс» на «президентский»!

Разузнав у медсестры, где искать завотделенйем, я резвым шагом припустила в указанном направлении. И только стуча в дверь его кабинета, сообразила, что забыла дать Коле Лидкин адрес. Однако тот уже уехал, следовательно, адрес ему известен. «Интересно... подумала я, — просто страшно интересно...»

Через час два санитара ловко вытащили из медироновского микроавтобуса носилки, на которых лежала Лидка, и покатили в лифт пятого корпуса. Я живо прыгала следом, ободряюще улыбаясь вертящей глазами подруге и поглядывая на часы. В палате нас уже ждала врач Мария Андреевна. Я вкратце описала ей Лидкино состояние и, сунув в руки пачку снимков, убежала.

Когда я добралась до кабинета шефа, все уже были в сборе.

— Итак, — произнес Седоватый, глянув в лежащий на столе лист, — у нас Бегункова Лия Михайловна...

Обсудив перспективы пациентки, мы дружно пришли к выводу, что больших сложностей не предвидится, и Михаил Викторович дал Березкиной соответствующее указание — готовить женщину к операции. Совсем другой оборот приняло обсуждение состояния второго пациента, с больным сердцем. Подобрать ему донора с необходимым числом факторов совместимости — будет почти чудом!

Пока все были заняты, в кабинете незаметно появился Исмаилян. Он опустился в кресло рядом со столом Седоватого и, устало пыхтя, некоторое время сидел, обмахиваясь тонкой бумажной папкой. Переводя свои глазки-пуговки с одного лица на другое, он с интересом прислушивался к разговору. Затем, налюбовавшись коллегами, громко кашлянул. Все с любопытством посмотрели на зама.

— Вот, — скромно потупясь, сказал Акоп Ашотович и положил перед Седоватым папку. — Это к вопросу о данном пациенте...

Михаил Викторович ее раскрыл и удовлетворенно за-хмыкал. Читая, он хмыкал все громче, а мы дружно гадали, что же он сейчас скажет. Но Седоватый молча протянул папку мне, а Исмаилян пояснил:

— Мужчина, тридцать лет... Злоупотреблял алкоголем, в соответствующем состоянии упал вниз головой с лестницы. Сердце, как у быка-двухлетки, но нейрохирурги умыли руки. Шансов нет. Необратимая кома... Родных не имеет.

Пробежав глазами принесенные Исмаиляном бумаги, я только покачала головой. Совместимость была невероятная, словно донор был близким родственником.

— Похоже, — удивленно хмыкнула я, передавая папку Жвакину, — этому парню везет не только в бизнесе!

Мельком глянув, Федор Семенович сунул ее Березкиной. Старик, как всегда, взирал на окружающее с пессимизмом и считать совпадение чудом явно не торопился.

— Что ж, — обвел взглядом присутствующих Седоватый, — эта информация в корне меняет дело. Думаю, вы со мной согласны. — Мы дружно закивали.— Тогда обсудим наши ближайшие планы.

В квартире царила тишина. По наличию в коридоре обуви я определила, что муж дома, но заходить в комнату, где Он был, не стала. Теперь мы сосуществовали словно в параллельных измерениях, не общаясь и не реагируя друг на друга.

По умолчанию он занял большую комнату, а я спальню. Встречаясь в местах общего пользования, мы плавно обтекали друг друга, взаимно не удостаивая ни словом, ни жестом. Для меня это оказалось неожиданно легко. Я не плакала по ночам в подушку, не искала оправданий ни для себя, ни для Олега. Меня охватило безразличие изнуренного долгим бегом человека, рухнувшего в полном бессилии. Почему сам Олег упорно возвращался каждый вечер в нашу опрокинутую невзгодами семейную лодку, я не знала.

В половине одиннадцатого зазвонил телефон. Теперь я снимала трубку, только услышав голос на автоответчике. Оказалось, что это изобретение — лучшее средство от телефонных маньяков. На сей раз на линии оказалась Света Березкина.

— Ты сегодня так быстро сбежала, что я не успела с тобой поговорить, — привычной скороговоркой затарахтела она. — А как тебе Исмаилян? Я ж говорила, что он все сделает! Их уже перевели в «Б» двенадцатый.

— Кого?

— Тетку и бизнесмена. Исмаилян приказал, когда подтверждение пришло.

— Не поняла, — я даже потрясла головой. — Какое подтверждение?

Дело в том, что в отделение «Б 12» я не имела доступа, а попасть туда могла только в сопровождении сотрудника соответствующего уровня. Фактически перевод можно было понять так, что пациентов у меня забрали. Но почему? Однако Березкину мои вопросы удивили:

— Как какое? На трансплантат!

— А в «Б 12» зачем?

— Да ты что! Их операции знаешь сколько стоят? — Березкина захихикала. — На них теперь и дышать будут только через маски! Так всегда бывает. Парень уже там и... — Тут она вдруг запнулась, словно подавившись, и закашлялась.

— Какой парень? — манера Березкиной объясняться всегда приводила к тому, что я окончательно запутывалась.

Но Свете по какой-то причине неожиданно надоело говорить о профессиональных проблемах, и она затарахтела еще быстрее:

— Ой! Ну что мы с тобой, как лесорубы: в лесу — о бабах, а с бабами — о лесе? Я ведь не за тем звоню! У меня день рождения, приглашаю! В субботу, в «Карьеристе»...

— Знаю такой, — сказала я. Ресторан «Карьерист» находился в двух кварталах от бара «Нефертити». — Обязательно приду.

— Приглашаю вместе с мужем.

— Спасибо, но муж будет занят. У него много работы.

Березкина выразила на словах по этому поводу сожаление, хотя было ясно, что ей глубоко чихать и на Олега, и на его работу.

Я доплелась до кровати и со вздохом облегчения рухнула. Но сон, будто назло, не шел. Ворочаясь с боку на бок, я усердно подсчитывала овец, но их упорно сменяли человеческие образы, причем не всегда те, что я была рада видеть. Исмаилян, обмахивающийся тонкой бумажной папкой, беспрерывно говорящая Березкина... Наконец в калейдоскопе лиц промелькнула бульдожья физиономия с косым шрамом. Я открыла глаза и уставилась в потолок. Кто сыграл столь злую шутку с подругой? Кто-то из тех двоих, из «Нефертити»? И вот ведь что странно: из того, что было в баре, Лидка не помнила ровным счетом ничего... А ведь не горькая же она пропойца, чтобы напиваться до полнейшего бесчувствия! Значит, ей 470-то подсыпали. И если бы мы с Тигриным туда не приехали, неизвестно, чем бы там закончилось. Во второй раз неизвестным врагам повезло больше, но все же довести дело до конца они не смогли — помешал Ферапонтов. Ах, Коля, Коля... Ты так вовремя оказался возле гаражей, так вовремя появился в больнице! Как это у тебя получается?.. Какая-то неясная маета заставила меня сесть на постели, обхватив руками коленки. Тот фальшивый доктор не был похож ни на одного из «бульдогов». А Колька выше ростом... Господи, ну почему я об этом думаю? Не мог же он выпрыгнуть в окно, а потом снова прибежать в палату и спасти Лидке жизнь... Бред... А что не бред? Вся моя жизнь превратилась в бред, и если бы не работа, я бы точно тронулась умом. Чего так трогательно добивался Олег... Хотя, если разобраться, сейчас на сумасшедшего он похож гораздо больше. Глаза ввалились, руки дрожат... Забивается каждый вечер в комнату, словно кролик в нору...

Бесконечный хоровод мыслей прервал неясный глухой звук, отдаленно напоминающий горький детский всхлип. Насторожившись, я прислушалась. Звук повторился, но тише. Потом снова воцарилась сонная тишина, но что-то не давало мне покоя, заставляя сидеть неподвижно. Наконец напряжение немного отпустило, я поднялась и распахнула окошко. Ветер качнул легкие занавески, и чуть слышно вздрогнула дверь спальни. Подчиняясь внутреннему порыву, я на цыпочках прокралась к двери и осторожно выглянула в коридор. Тишина. Я уже собралась вернуться в постель, когда из гостиной послышался неясный шепот. Олег разговаривал по телефону. Я глянула на часы: почти три! Гуляющий по квартире сквознячок потянул по ногам, и дверь в гостиную приоткрылась. Голос мужа слышался лучше, и звучал он... истерично. Неведомая сила повлекла меня вперед, и, сделав пару легких шагов, я оказалась возле дверного косяка.

— ...нет, я не сошел с ума... хотя временами мне и самому так кажется! Послушай, Серега, не перебивай... — Тут я сообразила, что скорее всего Олег разговаривает с Доценко. — Она сказала мне, что она уже не вернется... И обратной дороги нет. Но она здесь... Ты прав, старик, но я уже ничего не могу изменить. И, честно тебе скажу, мне до черта страшно. Она сумасшедшая, настоящая сумасшедшая... Она просто не соображает, в какую игру ввязалась! И не понимает, что без него она — ноль! Понимаешь, Серега, он мне звонил. Я не знаю — кто, но он знает все. Сказал, что я жив, пока с ее головы не упал ни один волос. Так и сказал: ни один волос! Я жив, пока мы вместе...

Порыв ветра снова шевельнул на окнах занавески, дверь дрогнула, плавно закрываясь. Щелкнул язычок замка. Олег умолк, видимо, прислушиваясь. Плохо соображая, я попятилась к своей комнате, прикрыла дверь и, прислонившись к ней спиной, безвольно сползла вниз.

Мария Андреевна встретила меня в дверях Лидкиной палаты. Вид у нее был весьма озабоченный:

— Доброе утро, Люба! Вот, поздоровалась с вашей подружкой... Слабенькая, конечно, она еще. Люба, — понизив голос, тронула меня за рукав халата доктор, — знаете, очень уж она нервничает... При виде посторонних пульс резко подскакивает... Слишком эмоциональная реакция...

— А кто посторонний к ней заходил? — сразу насторожилась я.

— Я имею в виду медперсонал, — поправилась Мария Андреевна. — Она даже меня сейчас испугалась.

— В принципе, нет ничего удивительного. Я ведь вам говорила, что в той больнице к ней в палату забрался какой-то псих. А здесь она пока никого не знает. Постарайтесь, пожалуйста, чтобы к ней без вас не заходили незнакомцы.

— Ладно. — Доктор согласно кивнула и задумчиво поджала губы. — Я посмотрела ее снимки. Она ведь с лестницы упала? А лестница с перилами?

Я кивнула и описала примерную траекторию подружкиных кульбитов.

— Что ж, травмы классические. А вот повреждение в нижней части черепа могло стоить ей жизни. Ей повезло с нейрохирургом. Но как при падении она получила такую травму? Конечно, возможна вероятность, что был удар о перила, но...

Делиться своими мыслями на сей счет я не стала. Однако слова Марии Андреевны подтверждали догадку Ферапонтова: Вельниченко с лестницы столкнули. Вернее, ударили сзади по голове. Хорошо, что она у нее оказалась крепкая, иначе свои классические переломы Лидка демонстрировала бы на столе патологоанатома.

На минутку заглянув к подруге, я поторопилась в седьмой корпус. Сегодня приемный день, и возле поста меня уже поджидала Жанна. Пока мы вместе шли к кабинету, я бегло просмотрела сегодняшнюю «форму». Получасовые «окна» были после обеда и ближе к вечеру. Что ж, вполне можно улучить минуту, чтобы удовлетворить свое любопытство.

Первая половина дня прошла незаметно. Я не успела оглянуться, как Жанна стянула с головы шапочку и сладко потянулась:

— Все, перерыв.

Наскоро пообедав, я оставила медсестру и направилась к лифту. Но вдруг увидела идущего по коридору Поскольца. И тут сделала то, на что никогда бы не решилась, если бы заранее готовилась.

— Здравствуй, Вадим Сергеевич, — беззаботно улыбнулась я, — ты, часом, не в «Б12»? Я тоже туда...

— Привет, — улыбнулся в ответ Комод. — Туда. Ну, пойдем...

Мы вошли в лифт, где он воспользовался своим пропуском, имевшим первый уровень доступа.

— Ну, как там, Все нормально? — деловито поинтересовалась я, выходя вслед за Комодом на первом вспомогательном уровне. — Бегункова в среду?

— Да, — кивнул хирург, пропуская меня в следующий лифт. — А бизнесмен в четверг.

— Исмаилян сказал, что тот парень уже у нас, — глядя на коллегу ясными глазами, сказала я. — У тебя есть время? Может, ты меня проводишь, чтоб я других не дергала?

Вероятно, я зря старалась с улыбками и ясными взглядами, потому что задумываться над моими словами Посколец и не помышлял.

— Конечно! — легко согласился он. И только уже направляясь к палате, мимоходом уточнил: — А на кой он тебе нужен?

— Ну, что ты?! — ласково удивилась я. — Такой интересный случай!

Комод кивнул, принимая мое любопытство как нечто само собой разумеющееся, и распахнул дверь в узкий коридор. Здесь никого не было. Посколец поманил меня за собой, и мы подошли к двери с табличкой «Бокс № 3». Палата представляла собой небольшое помещение с одной койкой. На ней лежал человек, высоко затянутый простыней, сзади стоял работающий аппарат искусственной вентиляции легких.

— Ну и что? — по возможности спокойно спросила я, неожиданно поняв, что осматривать тело категорически не хочется.

— Ничего, — махнул рукой Посколец. — Полный овощ. Мозги в минусе. Хоть сейчас акт составляй.

Пересилив себя, я подошла к кровати и, немного оттянув простыню, окинула взглядом бледное лицо с характерно заострившимися чертами лица.

— Но почему он здесь? — Вопрос вырвался нечаянно. Я поняла, что Поскольцу он не очень понравился, и поправилась: — Я имею в виду, у нас...

— А где ж ему быть? Его наша машина подобрала, в реанимации лежал.

Я понятливо кивнула.

— Ну, пошли... Меня в отделении ждут. — Посколец глянул на часы.

— Да, да, меня тоже.

Я вернулась к себе за пару минут до конца «окна». Жанна хихикала с охранником, вызывая тем самым неодобрение дежурной. У дверей кабинета уже сидела пациентка — дородная усатая дама по фамилии Модестова. Каждые две недели она изводила меня жалобами на одышку и рассказами о количестве съеденных пирожных.

Когда настало время второго перерыва, я дала Жанне небольшое поручение. Дождавшись, пока она выйдет, переставила клавиатуру и развернула к себе монитор. Попытка сразу разыскать интересующий меня файл успехом не увенчалась. Пару минут я смотрела на экран, не в силах сообразить, по каким параметрам искать то, что нужно. Сложность заключалась в том, что я далеко не была уверена в правильности своих догадок. И уже начала нервничать, поскольку не хотела посвящать в поиски медсестру, но тут, как часто бывает в последнюю минуту, пришло озарение. Я торопливо набрала код группы

крови и через минуту читала данные... одного из своих пациентов.

— Бобиков Илья Демидович. Тридцать лет. Черт, как же я могла забыть!

В коридоре послышался звонкий перестук каблучков.

Я закрыла файл и торопливо записала домашний адрес пациента...

Уже смеркалось, когда я снова заглянула в Лидкину палату. Здесь произошли изменения: кровать стояла напротив двери — видимо, для того, чтобы Вельниченко сразу видела входящих. Меня она, правда, не увидела, поскольку спала.

— Так она спокойней себя чувствует, — пояснила Мария Андреевна. — Нервы, конечно, у бедняжки. Ну, ничего, мы ей укольчик сделали, чтобы отдохнула. Завтра посмотрим, что у нее с левой рукой. Вы с ней посидите? Я пока пойду...

Я кивнула. Мария Андреевна вышла в коридор, но на пороге спохватилась:

— Скажите, Люба, у нее нет аллергии?

— Нет, — удивилась я. — А что?

— Сестра обратила внимание, что моментами у нее возникает затрудненное дыхание. Вроде ничего страшного, но если есть аллергические реакции, мне надо знать.

— Насколько я знаю, ничего такого не было. Но сейчас она принимает столько лекарств, что исключать ничего нельзя.

Мария Андреевна пообещала разобраться, а я прошла к Лидкиной кровати.

— Не дрейфь, подруга, — тихо сказала я, аккуратно присаживаясь рядом. — Все будет в порядке, можешь не сомневаться. Скоро встанешь! Позвоночник в порядке, остальное ерунда... — Лидка едва слышно постанывала во сне, я погладила ее по руке и вздохнула: — Если бы ты знала, как мне тебя не хватает! Не с кем слова сказать... А столько всего произошло, что я уже ничего не понимаю! И вот ведь о чем я думаю: маньяк оказался прав, жизнь после поездки в Германию чертовски изменилась!

Выговорившись, я тихонько встала. На цыпочках выйдя из палаты, прикрыла дверь и пошла к Марии Андреевне.

— Можно от вас позвонить?

Получив разрешение, набрала телефон Христенко.

— Добрый вечер, Игорь Федорович! Я минут через двадцать освобожусь, и мне нужно съездить по одному делу. Спасибо, до свидания...

К проходной я вышла даже раньше, но Игорь Федорович уже был на месте. Он вообще никогда не опаздывал, и этому его качеству я завидовала черной завистью.

— Вы уже здесь? — забираясь в салон, покачала я головой. — Если будете по вечерам так летать, оштрафуют вас, вот попомните меня!

— Если я по вечерам буду столько ездить, со мной жена разведется! — пробубнил Христенко. — Куда это ты на ночь глядя намылилась?

— Мы недолго, — пообещала я и протянула ему бумажку с адресом Бобикова. — Вот... Знаете, где это?

Мельком глянув на листок, он снисходительно ухмыльнулся:

— Знаю, знаю...

Через двадцать минут Христенко уверенно затормозил возле пятиэтажной «хрущевки». Я вылезла из машины, сверилась с адресом и, вычислив второй подъезд, зашла. Подъездик был весьма аккуратный, без хамских надписей и мусора по углам. Возгордившись определенной частью своих сограждан, я поднялась на второй этаж. Я давила на кнопку звонка, пока окончательно не убедилась, что квартира пуста. Постояв немного в раздумье, шагнула к соседней. Дверь бесстрашно распахнула суровая Старушонка в ситцевом платочке.

— Вам кого?

— Здравствуйте! Вы не скажете, где сейчас ваш сосед Илья Демидович?

В лице старушки что-то неуловимо изменилось. Окинув меня взглядом с головы до ног, она нахмурилась:

— Он вам зачем? Вы кто ему будете?

Я пояснила, что Бобиков мой пациент, и мне необходимо его повидать. Объяснение звучало так Себе. Видимо, старушка решила так же.

— Ну и ну! — недоверчиво покачала она головой. Однако что-то удержало бабульку от того, чтобы закрыть дверь перед моим носом. Она вздохнула. — Ну-ка, зайди!

Так я оказалась на мизерной кухоньке с кружевными занавесочками и расшитым петухом на чайнике. Хозяйка чинно представилась: «Аграфена Степановна!» Я тоже отрекомендовалась.

— Так от какой же болезни ты его лечила? — махнув мне рукой на табуретку, подбоченилась бабушка: — Не срамной, чай?

— Что вы! — вежливо отозвалась я. — Илья Демидович пытался бросить курить.

Старушка задумчиво закивала, но все же возразила:

— Он и не курил почти! Так, помусолит да бросит!

— В том-то и дело, — кивнула я. — Никаких особых проблем не было, но тут я узнала, что он начал злоупотреблять спиртным, а это как раз...

Глаза пенсионерки распахнулись до пугающих размеров.

— Да ты что, милая! Ты про Илью говоришь-то? Постой, — сделала она движение, словно пыталась от меня отмахнуться, — так ты что, ничего не знаешь? Да преставился ведь, царствие ему небесное, на днях раб божий!

— Как же это случилось?

— Так машина его сбила! Сбила да уехала! А его подобрали, в больницу отвезли. Там и помер, касатик. Какой мужик был! Сейчас такого и не найдешь! Говорила ему: «Женись, Илюша, женись...» А таперича и забрать-то его некому...

Явно позабыв о подозрениях на мой счет, Аграфена Степановна запричитала, горестно качая головой. Я осторожно кашлянула:

— Но... Илья Демидович был трезв?

Бабка прекратила завывать и глянула на меня возмущенно.

— Да он капли в рот не брал! Каждый вечер на стадионе бегал. И в понедельник пошел. Вот на обратной дороге-то и... О-хо-хо!

— Когда?! — вдруг вскрикнула я, перепугав старушку. — Когда он погиб?

— В понедельник, — испуганно крестясь, отозвалась она. — Царствие ему небесное.

Спускаясь вниз по лестнице, я держалась рукой за стену. Сердце бухало в горле, мешая дышать. «Этого не может быть! В понедельник днем был консилиум у Седоватого... Бобиков в то время еще был жив. В анкете, которую принес Исмаилян, не было ни имени, ни фамилии, я точно помню. Значит, это кто-то другой? Может, родственник Бобикова? Но бабка сказала, что родственников у него нет. Может, родственник самого бизнесмена? Но ведь он родился за тридевять земель...»

Однако, несмотря на карусель вопросов в моей обескураженной голове, откуда-то из самой глубины сознания доносился насмешливо-бесстрастный голос: «Ты же знаешь, что это он... Ты его видела...»

Выскочив из подъезда, я опрометью кинулась к поджидавшей «девятке». С удивлением глядя мне в лицо, Игорь Федорович присвистнул:

— Чего это с тобой? Черти, что ли, гонятся? Да ты бледная, как покойник!.Ты в порядке, Петровна?

— Игорь Федорович, теперь домой, пожалуйста! — только и смогла произнести я.

А дома меня ждал сюрприз. На кухне горел свет, на плите закипал чайник, стол был накрыт, а за столом, выбритый и аккуратный, сидел Олег. Я зашла в ванную вымыть руки, и через несколько секунд он возник за моей спиной.

— Здравствуй, Люба, — сказал он тихо. — Мне надо с тобой поговорить... Мы ведь можем выпить чаю, правда? — не глядя на меня, засуетился Олег.

Поскольку это было не самое удивительное из услышанного за сегодня, я рассудила, что чашка хорошего чая мне и в самОм деле не помешает. Беда была в том, что заваривать хороший чай Олег не умел. Не был, так сказать, приучен к домашней деятельности, кроме руководящей. Но я понимала, что чаепитие лишь повод.

— Люба, — стоило мне опуститься на табурет, вкрадчиво выдохнул муж, — я знаю, что тебя очень обидел. Но... я люблю тебя! Я, конечно, сволочь, но ты же сама знаешь, что я тебя люблю... Люба, это было мимолетное увлечение, ошибка.

«Очередная, — вдруг с неизвестно откуда взявшимся сарказмом подумала я, вглядываясь в красивое лицо мужа, — но не последняя...»

Я внимала не без удивления. Извиняться Олег не умел и не любил. Но я уже успела подзабыть, каким изумительным артистом является моя дражайшая половина.

— Люба, я ведь знаю, что ты меня тоже любишь. Прости! Давай все начнем сначала! — И супруг, порывисто подавшись вперед, нежно стиснул мои пальцы. — Любонька...

Я испугалась. Сейчас он заглянет мне в лицо своими умопомрачительными глазами, склонит голову набок и широко улыбнется. И все действительно начнется заново...

— Олег... — аккуратно убирая руки, мягко улыбнулась я, — не надо... Я тебя простила. Правда — простила и зла не держу. Но это все, что я могу тебе ответить.

— Нет, Люба, не говори так! Я знаю, что все еще можно исправить. Хочешь, уедем куда-нибудь?! Насовсем?!

— Зачем? От себя не уедешь. У меня здесь работа, Лидка... Мне некуда ехать!

— Ах, работа? — с придыханием отозвался он, и наконец-то в его голосе промелькнули знакомые нотки. — Что ж, я понимаю...

Олег вскочил на ноги и нервно замельтешил по кухне. В какой-то момент я подумала, что он меня ударит. Однако, побегав немного, он снова сел напротив.

— Я виноват! Виноват! Но прошу, поверь мне в последний раз! Это никогда больше не повторится! Клянусь!

Наши взгляды встретились. Я знала, что нужна ему. Так, как нужна была всегда — только ради него самого.

— Нет, — вставая, ответила я, — мне не нужны клятвы. Этот горшок уже не склеить. Гораздо легче сделать новый.

— Вот как! — нервно усмехнулся Олег, — Новый? Понятно. Так я и думал! Я давно знал! Ну и кто он? Богат? Хорош в постели? Что ж ты молчишь?

Теперь супруг гораздо больше походил на самого себя. И почему-то мне вдруг сделалось смешно. Чем громче кричал Олег, тем сильнее смеялась я. Он вскочил, замахиваясь кулаком, но я захохотала ему прямо в лицо, и он отпрянул. В бешенстве он с размаху ударил в дверцу висящего рядом шкафчика, пробив ее насквозь.

Утром возле гардероба мы столкнулись с Тигриным.

— Здравствуй! — улыбнулся он. — А я тут тебя поджидаю.

Я в ответ тоже улыбнулась, хотя на улыбки меня вовсе ' не тянуло. Просто Максим выглядел таким счастливым, что не захотелось портить ему настроение кислым видом.

— Привет! Что-нибудь случилось? — откликнулась я нейтрально.

Тигрин помотал головой.

— Ничего, если не считать, что я скучал. Сколько дней мы уже не виделись? Ты меня избегаешь?

— Нет, просто много работы.

— Справляешься?

— Вроде да...

— Наверное* легче сидеть на приеме?

— Легче, — согласилась я. — Но гораздо скучнее.

Болтая о пустяках, мы вошли в лифт. Когда двери закрылись, Максим спросил:

— Что, звонков больше не было?

— Не знаю, — пожала плечами я. — Теперь я не снимаю трубку, пока не заработает автоответчик.

— Хитро! — засмеялся Тигрин — А мы голову ломали!

— Тебе, наверное, пора забрать свой прибор?

— Можно, — согласился он. — Скажи, когда удобно, я приеду.

Мы уже спустились на уровень «Б» и шли по коридору, когда Тигрин спросил:

— Ты сильно торопишься?

— Не очень. Но через пятнадцать минут меня Березкина будет ждать.

— А ты бывала у меня в гостях?

— В гостях? Где?

— В моем служебном кабинете! — засмеялся Максим. — Домой ведь ко мне ты не поедешь... Хочешь посмотреть?

— Конечно! Если успеем.

Для того, чтобы попасть в кабинет начальника охраны «Медирона», пришлось пройти несколько дверей-невидимок. Кабинет оказался огромным. Он был напичкан разнообразной техникой, отчего походил на павильон для съемок фантастического фильма о будущем. Стену напротив двери занимали стеллажи, кожаный диван и столик. Слева стоял громадный, содержащийся в идеальном порядке, письменный стол, вдоль противоположной стены светились экраны, на которых мелькали силуэты в белых халатах. Громада «Медирона» была как на ладони, и это производило завораживающее впечатление. Несколько минут я стояла, разглядывая живые картинки.

— Интересно? — хмыкнул Максим, усаживаясь в свое кресло. — Здесь стоят дублирующие системы всех камер, постов и центрального пульта. Я могу заблокировать любую дверь, любой лифт... Даже все входы в корпуса.

— Здорово! Наверное, все это стоит кучу денег?

— Но, поверь, оно того стоит! — убежденно отозвался он. Заметив мой брошенный на часы взгляд, поинтересовался: — Уже пора?

— Да, — вежливо улыбнулась я. — Выведи меня, пожалуйста, из своих катакомб!

Губы Тигрина тронула чуть заметная улыбка. Подниматься с кресла он явно не спешил. Меж тем я подошла к двери, но открываться та и не думала. Я взглянула на Тигрина укоризненно:

— Так нечестно...

Подобное выражение глаз я уже у него видела, и оно не сулило мне ничего путного.

— Меня ждет пациент, — с выражением сказала я и посмотрела строго.

Тигрин так же выразительно вздохнул и поднялся. Мы вышли в коридор.

— А наши машины подбирают пострадавших на улице? — вдруг спросила я.

— Почему нет? — пожал Максим плечами. — Если оказываются рядом, подбирают.

— И куда везут? В «Скорую»?

— Смотря какой случай. Если сюда ближе, зачем везти через полгорода? Иногда пострадавшие сами просятся к нам. Если в сознании, естественно.

Тут мы вышли к дверям отделения. В конце коридора

я увидела Березкину. Она наблюдала за нами с большим интересом.

До обеда мы возились с пациенткой. Потом пришли Посколец со Жвакиным, и мы с Березкиной отправились в столовую. Она должна была еще зайти к Исмаиляну, поэтому торопилась и даже отказалась от любимых пирожных. Мне торопиться никакой нужды не было, и я с чистой совестью решила побаловать себя кофе с эклером. За этим увлекательным занятием я задумалась, решительно не заметив, как кто-то расположился у столика за моей спиной.

— Платова... — донесся глухой голос, и я встрепенулась, удивленно моргая.

Все столики, стоящие рядом, были свободны, и в какое-то мгновение я решила, что мне послышалось. Но кто-то снова тихо произнес мою фамилию.

И я оглянулась. Спиной ко мне сидела женщина. Она не повернула головы, но узнать, кто это, труда не составило.

— Шушана Беркоевна? Здравствуйте...

— Все доступы к файлам, — четко произнесла Циш, — содержащим особые папки, фиксируются на пульте центрального управления, а также в дублирующих системах.

Я ничего не успела ответить — она поднялась и направилась к выходу. А я так и осталась сидеть, держа в руке недоеденное пирожное.

В четверг вечером в ординаторской собралась тьма народа. Атмосфера царила нервно-радостная: Березкина безостановочно хихикала, Комод с раздражающим упорством мечтал о рюмке коньяка. Остальные проявляли большее разнообразие, поэтому в помещении стоял гул, как в потревоженном улье. Один только Жвакин философски дремал в кресле, вытянув во всю длину долговязые ноги. Повод был: пересадка сердца.

— Отличная работа, коллеги! — сверкая глазками-бусинками, потирал руки Исмаилян. — Операция прошла успешно... Поздравляю!

Вероятно, единственным человеком, в чьей бочке меда сегодня никак не хотела таять ложка дегтя, была я. От всей души разделяя радость коллег, я не могла отделаться от мысли о том, чья заслуга в сегодняшнем торжестве являлась самой весомой, — о доноре. Был ли это в самом деле тот смущенный коротышка в пестрой рубашке, что приходил ко мне на прием безо всякой на то нужды? Как донор он подходил идеально, но... В тот день, когда Исмаилян представил данные свалившегося с лестницы подвыпившего гражданина, Илья Демидович Бобиков, как мне стало известно, был жив. Единственным человеком, способным разрешить мои сомнения, являлся Акоп Ашотович. Но попросить его назвать фамилию донора я не могла.

Непривычное оживление в отделении продолжалось до девяти часов вечера. После такого удачного дня коллегам трудно было расстаться, несмотря на усталость. У меня же было ночное дежурство, поэтому я ничего не имела против. Наконец все разошлись, преисполнившись умиротворяющим чувством до конца выполненного долга, что случается у настоящего врача не так уж часто.

Обойдя палаты, я вернулась в ординаторскую. И тут на пороге появился Тигрин.

— Доброй ночи, Любовь Петровна! — мурлыкнул начальник охраны.

— Доброй, — хмыкнула я, бросая выразительный взгляд на циферблат. На стене часы показывали двадцать три ноль-ноль. — Вторая смена?.

— Дела... хлопоты... — смиренно кивнул Тигрин, присаживаясь к столу, где врачи имели обыкновение по утрам пить чай. — Даже во рту пересохло...

— «Все-то ты в трудах, великий государь... аки пчела...» — расхожей цитатой посочувствовала я. — Могу предложить воды из-под крана...

— Люба, — загрустил Тигрин, — ты по ночам всегда такая вредная?

— Всегда, — ядовито сказала я. — А ты всегда ночью по ординаторским чаи гоняешь?

— Конечно, нет! — благородно вознегодовал он. — Ночью я всегда дома сплю. Но сегодня вот подзадержался и решил на огонек заглянуть.

— На огонек надо со своим самоваром заглядывать! У меня здесь ни чая, ни сахара. Даже чашки своей нет. Так что банкет отменяется.

Отказ Тигрина только воодушевил:

— Ерунда! Пойдем ко мне, у меня в шкафу хорошее вино имеется!

— Ну, нет! — воскликнула я. — У меня дежурство, какое вино... — Тут Тигрин попытался объяснить какое, но я, опасаясь, что он все-таки изловчится подбить меня на какую-нибудь глупость, сердито оборвала: — И не старайся! Лучше пойду спрошу у сестры заварки.

Пока я отсутствовала, Максим вскипятил воду в электрическом чайнике и выудил откуда-то пару чашек. Сидя за чаем, мы мирно болтали почти до двенадцати. Удобно расположившись в кресле, Тигрин явно никуда не торопился, веселя меня анекдотами и байками, большую часть из которых он, по-моему, тут же и придумывал.

— Что ж, — выслушав очередную историю, сказала я, — пора проведать подопечных. И сегодня нужно будет к Лидке на полчасика заглянуть... Столько дел, совсем нет на нее времени!

— Как она?

— Поправляется потихоньку. Представляю, как бедняжка измучилась, столько времени не двигаться, да еще и молчать! Ну, ничего, вот швы заживут.

Максим неожиданно спутал мои светлые мечты, со вздохом пробормотав:

— Честно говоря, я испытываю некоторую вину за ее несчастья...

— Почему? — удивилась я.

— Когда вы улетали, в аэропорту... — медленно заговорил Тигрин, а я хихикнула, вспомнив выражение его лица, когда к нему бросилась Вельниченко. — Лида подошла, дала свой телефон и попросила сообщать, если ты позвонишь. А недели через две позвонила сюда и попросила о встрече. Я подумал, что она что-то узнала о тебе, и мы договорились встретиться у павильона в парке. Но в тот день был сильный ливень, закоротило наружную сигнализацию в третьем корпусе... Ну, не суть важно. В итоге я опоздал на десять минут. У павильона никого не было. Немного подождал, а потом решил, что твоя подруга просто передумала, и вернулся, дел было невпроворот. Через пару дней позвонил ей, а ее мама сказала...

Пару минут я переваривала странную новость. Меж тем Тигрин говорил уже о другом, о чем — я прослушала. Мне хотелось спросить, почему же он не рассказал об этом раньше, но я побоялась, что подобный вопрос будет носить определенный оттенок ревности. Рассказывая, он словно извинялся, но Лидка свободная женщина, и сам Тигрин холост. Мне нет никакого дела до их встреч.

— Что ж, не буду тебя отвлекать! — Максим поднялся. — Доброй ночи!

— Что? — очнулась я. — Ах, да! Ты уходишь?

Оглянувшись у двери, он кивнул и махнул мне ручкой. Ну, вот! Опять мне мыть после него посуду!

Утром после дежурства я заглянула к Лидке. Новости были приятные: ее левая рука была свободна. Хотя она и напоминала больше сосиску, чем руку, но прогресс — налицо. Да и мычала и шипела сегодня Лидка гораздо веселей.

— Видишь, пальцы еще не слушаются, — смеясь, пояснила Мария Андреевна, наблюдая ее упорные попытки возобновить хватательные навыки. — Но это пустяки, завтра уже будет вовсю чесать себе нос. Ну, поболтайте пока... Да, вот что: аллергических реакций у нее не выявлено. Возможно, проблемы возникали из-за излишнего нервного напряжения. А я даже кислородный аппарат на всякий случай приготовила... Но, думаю, все позади, она быстро идет на поправку.

— Пш-шат... — сообщила подруга, когда мы остались вдвоем, и захлопала глазами.

— Вот видишь, все в порядке! — одобрительно кивая, присела я рядом. — Я же говорила, что здесь безопасно, напрасно ты так волновалась.

— Пш-ш-шат... — повторила Лидка.

Я задумалась.

— Если ты насчет руки беспокоишься, то зря.

Но подруга упорствовала, пришлось включать фантазию. После некоторых раздумий я продемонстрировала ей «утку». Вельниченко раздраженно простонала и закрыла глаза. Я развела руками. Идентифицировать таинственный «пшат» не получалось. Тогда я начала задавать вопросы, пытаясь определить, что именно Лидке понадобилось, но бессонная ночь, видимо, давала о себе знать, и в гадании мы тоже не продвинулись. Наконец устали мы обе.

— Ладно, дорогая, — сказала я, поднимаясь, — ты тут пока потренируйся, в следующий раз снова попробуем. Увидимся в понедельник, ладно?

Позвонив Христенко, я, к величайшему моему огорчению его не застала. Делать было нечего, и я вышла на Макулинскую. Улица была пустынна, как Сахара в полдень, я повертела головой и пошла к остановке. Мимо с грохотом пронесся огромный тягач, обдав меня густым облаком пыли. Я чихнула пару раз и остановилась, протирая глаза. В этот момент из облака таинственно нарисовался знакомый силуэт «СААБа».

— Привет, Любовь Петровна, пылевые ванны принимаешь? — Тигрин чуть приспустил стекло. — Что-то ты поздно, дежурство-то когда кончилось.

— У Лидки была. А ты туда или оттуда?

— Неважно, — хмыкнул Максим. — Я не откажу себе в удовольствии подвезти до дома красивую женщину. Или ты своего водителя поджидаешь?

— A я не откажу себе в удовольствии доставить тебе удовольствие. Тем более что водитель куда-то запропал...

По дороге домой я задремала, Максиму даже пришлось меня будить.

— Приехали! Слушай, Люба, а где сейчас твой муж?

— А что? — сразу проснулась я и насторожилась.

— Мне технику бы снять, ведь она тебе уже не нужна. Всех дел две минуты.

— Ладно, — кивнула я, вылезая, — пошли. Олег на работе...

Мы вместе поднялись в квартиру.

— Ой! — растерялась я, заметив, как Максим в раздумье разглядывает новый аппарат. — Твоя техническая штуковина была внутри телефона? То-то мы с Лидкой ее не нашли... Понимаешь, я ведь старый разбила, и Олег наверняка его выкинул.

Глаза Тигрина помрачнели. Я начала испытывать муки совести. Он выглядел таким несчастным, словно лишился последней памяти о любимой бабушке. Наверное, эта штука стоила кучу денег.

— Я возмещу, — квакнула я.

Максим отрицательно, но горестно мотнул головой, и я окончательно расстроилась.

— Ты завтракал? — спросила я робко, не зная, как загладить неловкость. — Могу предложить яичницу...

— Нет, спасибо. Но от чая я бы не отказался.

«Водохлеб», — подумала я с некоторой долей раздражения и пошла в кухню.

— Люба, — окликнул меня Тигрин через какое-то время, — а кто тут шарил?

— Что? — не поняла я. — Где, в коридоре? Олег, наверное... Или я. А что?

— Ничего, — небрежно махнул он рукой, показываясь в дверях.—Пустяки...

— А почему ты спросил?

— Да ерунда, честное слово, — явно стремясь замять тему, буркнул Максим, плюхнулся на табурет и принялся нахваливать чайный аромат.

Однако его неосторожный вопрос крепко засел у меня в мозгах. Кто-то снова побывал в квартире? И что значит «шарил»? Но как ни старалась я направить разговор в нужное русло, ничего не получилось. В рекордный срок справившись с содержимым чашки, Максим махнул ручкой и умчался.

— Ну и ладно! — утешила я себя. — Зато теперь можно лечь поспать!

Проверив на всякий случай замки, я отправилась в спальню л заснула как убитая.

Часы показывали полночь, когда я вдруг проснулась. Олега все еще не было. Я старалась не думать об этом, но всякие мысли помимо воли лезли в голову. Возможно, он не хочет возвращаться после вчерашнего разговора. Что ж, это на него похоже.

Утром меня разбудил телефонный звонок. Дождавшись, когда заработает автоответчик, я услышала торопливый голос Березкиной:

— Любаша, ты не забыла? Сегодня в пять в «Карьеристе». Пока!

Я не успела добежать до телефона, Света дала отбой. Я поплелась умываться. Пока чистила зубы, телефон зазвонил снова. Но подавать голос неизвестный абонент не спешил. Из динамика доносилось лишь едва слышное шуршание.

«Может, мой псих изменил тактику?» — прикинула я, со все возрастающим любопытством прислушиваясь. Просеменив в коридор, глянула на определитель. Неизвестный номер. Как бы не так, нашел дурочку! Пока я переминалась с ноги на ногу, абонент отключился. Через несколько минут звонок повторился. И так продолжалось до полудня. Я злилась, с трудом сдерживаясь, чтобы не сорвать трубку. Наконец я не стерпела и рванулась в коридор. И тут обратила внимание, что сообщения не записывались. На автоответчике не осталось ничего, даже Светкиной трескотни.

— Может, ты сломался? — постучала я по блестящему корпусу аппарата указательным пальцем. — Может, порядочные люди не могут дозвониться? А может, — я даже охнула, — меня вызывают в «Медирон»?

Теперь я изнывала у телефона, приплясывая от нетерпения. Едва дождавшись первой трели, торопливо отозвалась:

— Слушаю вас!

— Ну, здравствуй! — проскрежетал маньяк. — Кажется, ты мне рада? — Но я от огорчения перестала дышать. — Не понимаю, почему ты сердишься?

— А я не понимаю, почему ты это делаешь? — не выдержала я. — Ну чем я тебе помешала? Не знаю, кто ты, но уверена: я не делала тебе ничего плохого! А ты, шутя, влез в мою жизнь и поломал ее, как ненужную игрушку!

—Жизнь такая скучная штука... — раскатисто вздохнул псих.

— Давай поменяемся! — зло сказала я. — Обхохочешься! Ты разрушил мою семью.

— Ничего подобного я не делал, — обиделся он. — Не было никакой семьи.

— Ах ты... — задохнулась я от возмущения. — Да кто ты такой? Кто дал тебе право? Как ты смеешь.

Он не дал мне развить мысль, огорошив очередным безумным сообщением:

— Я имею на тебя гораздо больше прав, чем ты думаешь.

Я с удивлением посмотрела на трубку, будто она могла что-нибудь объяснить, аккуратно положила ее. Похоже, крыша у моего маньяка съехала окончательно.

Поскольку день рождения планировался не где-нибудь, а в ресторане, я сунулась в платяной шкаф и в результате непродолжительных раскопок извлекла на свет божий свое единственное вечернее платье темно-зеленого цвета. Облачившись в облегающий и переливающийся, словно змеиная кожа, наряд, я глянула в зеркало. Кареглазая брюнетка в нем была чертовски хороша. Я ей подмигнула. Мы друг другу страшно понравились.

Почему-то захотелось проверить собственное впечатление на ком-нибудь, и я набрала соседский номер. Было занято, тогда я вышла на лестничную клетку. За дверью Мытариных слышалась какая-то суета. Когда я надавила на звонок, дверь распахнулась почти сразу.

— А, Любаша! Заходи...

Несмотря на то, что Маринка мне улыбалась, я видела, что она не в духе. Мимо по коридору пробежал ее муж, прижимая к уху телефон и одновременно натягивая рубашку. Увидев меня, кивнул и побежал дальше, повторяя в трубку:

— Да! Понял! Понял... понял...

Маринка проводила спину мужа взглядом и сердито процедила:

— Зараза!

— Валерка? — изумилась я.

— Да нет, — досадливо наморщилась соседка, работа его мерзопакостная! Суббота, хотели в гости сходить, так нет! Опять вызывают! Где-то морды бандитские пострелялись, а он беги в свой законный выходной... Будней им, что ли, мало?

Я разделила Маринкино возмущение, отчего ей явно стало легче. Тут она сконцентрировалась и окинула меня взглядом:

— Батюшки! Красота неземная! Это куда ж ты в таком царском наряде?

— На день рождения. — скромно пояснила я, незаметно плавясь от удовольствия.

Маринка еще раз оглядела меня со всех сторон и восхищенно всплеснула руками:

— Ну, Любка, упасть — не встать. Королевна!

В коридоре появился успевший одеться Валера.

— Вот это да! — озорно косясь одним глазом на жену, воскликнул он. — Мисс Мира отдыхает! Девушка, может быть, вас подвезти?

— Беги уж, ловелас! — Маринка выразительно погрозила ему кулаком. — Ты куда сейчас?

— За город! — торопливо буркнул Валерка, целуя жену в щеку. — В Мишкино, чтоб оно сгорело!

Я инстинктивно сделала стойку, как сеттер на вальдшнепа.

— Надолго? — уточнила Маринка.

— Минимум до ночи... Четыре трупа... — Он взглянул на нее виновато, словно это было делом его рук. — Сама знаешь...

Маринка кивнула. Схватив портфель, Валерка исчез за дверью.

Стоянка возле «Карьериста» была забита автомобилями. Озабоченно кряхтя, Христенко вертел головой, прикидывая, как подъехать ближе к дверям.

— Прямо страшно тебя одну отпускать в таком наряде — беспокойно поглядывая в зеркало, бубнил Игорь Федорович. Он так впечатлился моим видом, что по дороге сам сбегал за цветами к палатке, не позволив мне выйти из машины.

— Ты смотри там, повнимательнее... Если что — сразу лупи по морде...

— Ага, — пискнув в кулак от смеха, кивнула я. — Сразу от входа начинать?-

— Веселись, веселись... Когда понадоблюсь — звони сразу. Но, пока футбол не кончится, не звони! Короче, три часа у тебя есть.

Пообещав начать лупить всех по мордам не ранее чем через три часа, я вышла из машины. Христенко уехал смотреть футбол, а я лебедушкой поплыла в ресторан. Бородатый, словно Дед Мороз, швейцар поглядел одобрительно и широко распахнул передо мной дверь.

«Карьерист» был местом известным и весьма дорогим. Здесь имелось три зала: большой, с оркестром и танцплощадкой, и два малых, различающихся по цветовому оформлению, — золотой и белый. Светкин банкет намечался в белом. Возле гардероба меня с улыбкой встретил элегантный метрдотель с легкой импозантной сединой в ухоженной шевелюре, он и проводил меня до нужных дверей.

Светкино застолье занимало добрую треть зала. Народу тут было человек пятьдесят, в основном из «Медирона», — Исмаилян, Жвакин, Боженков, регистратура в полном составе... Да-а, свое тридцатилетие Березкина оценила весьма высоко.

На мое появление все дружно повернули головы, гомон стих. Я растерялась. И тут поднялся Исмаилян с бокалом в руке и, качая головой, протянул:

— Ай да Любовь Петровна, ай да красавица! Добро-пожаловать!

Его слова разрядили обстановку, гости снова зашумели. Я пробралась к имениннице, поздравила, вручила цветы и подарок. Особо не приглядываясь, она положила их на специальный столик. Только я успела наполнить тарелку салатом «оливье», как присутствующие дружно отреагировали на приход нового гостя. Я сидела спиной к двери, поэтому увидела Тигрина только возле Светки. А через минуту он оказался на соседнем стуле.

— Платова Любовь Петровна? — хмыкнул Тигрин,окидывая меня взглядом, от которого у меня по телу, как всегда, забегали мурашки.

— Удивительная проницательность, Максим Андреевич...

— Чтобы узнать вас сегодня, нужно постараться.

— Это плохо? — не отказала я себе в удовольствии пококетничать.

— Смотря для кого... — едва не коснувшись губами моего уха, прошептал Тигрин. Мурашки замерли и начали плавиться.

Веселье было в разгаре. Когда в большом зале заиграл оркестр, добрая половина гостей, словно полковые кони на трубу, ринулась на звук. И тут у меня за спиной раздался голос Исмаиляна:

— Любовь Петровна... позвольте пригласить?

Мишка-коала приветливо улыбался поблескивая темненькими глазками. Несмотря на комплекцию, танцевал замглав недурно. Сделав мне пару комплиментов, он вдруг заговорил о работе.

— Я очень рад, что мы не ошиблись в вас! Вы подтвердили свой высокий профессионализм, но, самое главное, способность работать в команде... Поверьте, сплоченность и преданность здесь необычайно важны!

С некоторым удивлением я слушала лекцию о чувстве локтя, кивая в ответ. Зачем говорить об этом в ресторане? Но через пару минут прояснилась и причина;

— Вот, Любовь Петровна, — вытаскивая из внутреннего кармана пиджака конверт, сообщил Акоп Ашотович, — ваша премия...

Я уже успела привыкнуть к «конвертным» вознаграждениям, но сейчас конверт был особенно пухлым. Но куда, скажите на милость, его деть во время танца? Сумочки у меня с собой нет, карманов на облегающем платье тоже. Я собралась было попросить кавалера оставить его пока у себя, но вдруг поняла, что он ждет именно этого. «Повод для встречи? Очень похоже».

— Спасибо, — кивнула я, изымая конверт из пухлых пальцев. — Как здесь душно! — И принялась обмахиваться им, как веером. В глазах замглава что-то погасло.

— Это большие деньги, Любовь Петровна, — едва не вздохнул он. — Если вы боитесь возвращаться с такой суммой одна, я могу подвезти вас.

Я уверила, что при необходимости непременно прибегну к его помощи.

По окончании танца я вернулась к столу. Тигрина на месте не оказалось. Окинув беглым взглядом зал, я заняла свое место, мечтая наконец заняться солеными грибами. Но в жизни непременно есть что-то, что должно оставаться мечтой.

— Как дела, Любаша? — на пустующее место Максима приземлилась именинница с бокалом шампанского в руке. — Не скучаешь?

— Не успеваю, — чистосердечно сказала я, с сожалением откладывая вилку в сторону. — Великолепный вечер!

Света удовлетворенно кивнула расслабленно щурясь.

— Да уж... Я бы одна не потянула — родной центр помог, почти весь стол оплачен. Исмаилян сам побеспокоился, только просил кое-кого пригласить. Ну, нужных людей, сама понимаешь. Мне что, не жалко... А ты... — вдруг нахмурилась Березкина. — Имей в виду!

— В смысле?

— Исмаилян... он ни одной юбки не пропустит! И злопамятный, как слон!

В мое понимание «как слон» мишка-коала никак не вписывался. Но я не стала спорить. Пусть хоть как суслик!.

— Тигрин на тебя глаз положил! — продолжила Березкина. Правда, по совести говоря, большой новостью для меня сообщение не являлось. — Это я тебе говорю, а я старая и мудрая. Как-никак четвертый десяток разменяла! — Светка попробовала всплакнуть, но запуталась в мотивах и вернулась к первоначальной мысли. — Так вот о нем ничего подобного сказать не могу. Никогда ни в чем замечен не был, чтобы там с глупостями какими...

— В смысле? — удивилась я, с чего именинницу понесло в чужие амурные дебри.

— Да в смысле женского полу! — раздражаясь моей бестолковости, пояснила Березкина. — Он, в смысле — женский пол, слабеет при виде его, а он — ни-ни! А вот сейчас тебя Исмаилян пригласил, так он аж побледнел, салфетку скомкал, на стол шваркнул и ушел! Ревнует, ей-богу!

Я посмотрела на рассказчицу с недоверием. Про бледность и прочее ей скорее всего спьяну привиделось. Да и вообще, обсуждать этот вопрос с Березкиной мне было вовсе ни к чему.

— Ты давно в «Медироне» работаешь? — надеясь переменить тему, полюбопытствовала я.

— Третий год, — кивнула Светка и усмехнулась. — Аты молодец, быстро прыгнула. Ты ведь им очень нужна была. Седоватый тобой доволен, уж поверь.

— Погоди, — нахмурилась я. — Что значит «очень нужна»?

— Ну, не именно ты, а надежный кардиолог. Они же лишились своего, куда им было деваться...

Я не совсем понимала, о чем она говорит.

— И куда он делся?

— Она, — поправила Березкина. — Ирка Дубова. Чокнулась. По фазе съехала. То ли, говорили, по любви, то ли еще от чего. Руки на себя наложила. Вены порезала. Не успели откачать...

Бокал прыгнул в моих руках, я едва его на себя не вылила.

— Знаешь, я случайно слышала, что тебя рекомендовала одна чиновница из администрации... Ее Исмаилян тоже просил сегодня пригласить, но она сейчас за границей...

— Киринкон? — машинально спросила я.

-Что?

— Леонова Елена Михайловна?

— Да, Елена Михайловна. Я лично с ней, конечно, не знакома, у них там свои дела. Муж у нее большая шишка...

— И что ж за дела?

Березкина соловела на глазах. Я попробовала забрать у нее бокал, но именинница встрепенулась и стиснула пальцы.

— Так что за дела? — напомнила я.

— Ты же большая девочка, должна понимать! — пьяно хмыкнула Светка. — Хирургам тоже кушать надо. Что сейчас в трансплантологии делается, сама знаешь. Из сотни необходимых пять операций проводится. А мы работаем! Связи нужны... У Циш есть, у Исмаиляна... Знаешь, сколько мы иностранцев оперируем? Очередь стоит! Но приезжают они только под орган.

— Как это?

— А так! — ответйла она сердито. — Если трансплантат гарантирован...

Светкина речь становилась все более отрывистой и бессвязной.. Мне казалось, что я не совсем ее понимаю, но пьяная болтовня Березкиной отчего-то пугала.

— Света... — осторожно позвала я, сбив горячий порыв именинницы затянуть песню. — А почему недавний донор оказался у нас под аппаратом?

Она посмотрела неодобрительно. Сейчас ей хотелось петь, а не разговаривать.

— Да какая разница? Ему уж все равно, где лежать. А под аппаратом... Что ж ты, дурочка, не знаешь, какой контейнер самый лучший?

— А кто забор проводил? Боженков?.

— Ага, — кивнула Березкина и указала пальцем куда-то через стол. Вон он, голубь... Спит!

Боженков и правда мирно дремал в миске с салатом. Света запела.

Опершись о стол, я стиснула лоб руками, восстанавливая в памяти то, что говорила Березкина. Она, конечно, великая болтушка, но вовсе не дура. Хотя какой спрос с пьяного...

Я посмотрела на часы. Вполне можно было отправляться домой. Веселье за столом продолжалось — у тех, кто еще не рухнул, открылось второе дыхание. В дверях зала я столкнулась с Тигриным.

— Уходишь?

— Почти, — кивнула я. — Хочу позвонить Игорю Федоровичу, чтобы подъехал.

— Тому, на серой «девятке»? Неужели больше некого попросить? — Тигрин глядел исподлобья и выглядел почти сердитым.

— Я решила, что ты ушел, — пожала я плечами. — Исмаилян предложил помощь, но связываться с ним мне вовсе не хочется.

— Наконец я слышу хоть что-то разумное! — демонстрируя облегчение, воскликнул Максим и, крепко ухватив меня за руку, потащил к танцплощадке. — И можешь не сомневаться, я больше никому не позволю увести тебя у меня из-под носа!

— Как это? — волочась вслед за ним, возмущенно заквакала я. — Что значит «увести»? Ты, что, цыган, а я лошадь?

— Я цыган, а ты лошадь... — разворачиваясь, неожиданно подтвердил Тигрин, обнял и повел меня в медленном танце. -И не будем спорить.

Интересно, это был комплимент?

Мы танцевали без малого два часа. Когда я снова взглянула на часы, была уже глубокая ночь. Ресторан почти опустел, из Светкиных гостей осталось человек пять.

— Христенко, наверное, ждет, когда я позвоню...

— Твой Христенко давно спит, — прошептал Максим, сжимая мои пальцы. — И в столь поздний час я никому не могу тебя передоверить.

«СААБ» остановился возле моего подъезда. Двор был темен и пуст, высоко над кронами неподвижных корявых тополей печально мерцала бледная луна.

— Посидим? — спросил Тигрин, глуша мотор. — Завтра выходной...

— Что ж с того? — хмыкнула я, пожимая плечами. — Мне домой пора, поздно.

— Муж ждет? — в вопросе читалась насмешка, и она мне не понравилась.

— Ждет, — отрезала я, выбираясь из машины. — Спасибо за компанию!

— Не за что, — глухо буркнул Максим, потом выглянул в окно и громко добавил:

— Ты прекрасно танцуешь!

Я усмехнулась: «И у меня очень красивые глаза!» Не женщина, а сказка!

Мужа дома не было. Побродив по холодной пустой квартире, я легла. Несмотря на усталость, сон не шел. На глаза отчего-то просились слезы, размывая ползущие по потолку предрассветные тени.

Меня разбудил телефонный звонок, заставив сердце тревожно заколотиться о ребра. Часы показывали половину восьмого.

— Любовь Петровна, — не без удивления услышала я голос капитана Климина, — возьмите же наконец трубку, если вы дома!

Соскочив с кровати, я в два прыжка достигла коридора.

— Петр Семенович?! Здравствуйте!

— Любовь Петровна! — не реагируя на мои реверансы, сердито заговорил капитан. — Почему вы мне не перезвонили? Ведь я просил звонить в любое время!

— Звонить? — растерялась я. — Зачем? Не понимаю, что случилось?

— Вчера вечером я оставил вам на автоответчике три сообщения с просьбой срочно перезвонить! Вы что их, не читали?

— Ах, вот что... — забормотала я, заставляя себя начать соображать. — Видите ли, кажется, он не работает. Ничего не записывает, только включается...

— Ладно, — оборвал Климин, — теперь неважно! Вы никуда не собираетесь?

— Нет...

— Я буду у вас через полчаса, не уходите!

— Да в чем дело-то? — крикнула я в трубку, но там уже раздавались гудки.

Что и говорить, пробуждение было многообещающим. Впрочем, от Климина можно ожидать всякого.

Я поплелась в ванную. Но едва успела открыть кран, как раздался звонок в дверь. Чертыхнувшись, я бросила зубную щетку и выглянула в коридор.

— Кто там?

— Любочка, это я! — послышался Маринкин голос. Я отперла дверь. — Здравствуй! Мы звонили тебе вечером, но ты, наверное, пришла поздно? — Я молча кивнула, в недоумении разглядывая соседку. Судя по всему, она сама недавно проснулась. И сразу пошла ко мне. Кому как, меня подобные мелочи настораживают. — А сейчас, смотрю, телефон занят, значит, ты дома... — И она, шагнув в сторону своей квартиры, крикнула: — Валера, Люба дома!

Сцепив под грудью руки, я съежилась. На пороге показался Валерка, подошел. Маринка бросала на мужа странные взгляды, Валерка старательно прятал глаза.

— Здравствуй, Люба... — кивнул он. — Как дела?

— Нормально. Валера, что-нибудь случилось?

— Видишь ли... — Он кашлянул в кулак. — Не знаю, как тебе и сказать... Когда ты последний раз видела Олега?

Ноги у меня противно задрожали. Прошлось поднапрячься.

— Олега? — я сжала виски руками. — В четверг утром. А что?

— А позже разговаривала с ним по телефону?

-Нет... Послушай, прекрати задавать вопросы! Ведь зачем-то вы пришли в воскресенье в половине восьмого утра?

Валера продолжал мяться, явно привыкший вопросы задавать. Маринка зябко ежилась позади мужа, нервно кусая губы.

— Что, он был там? — не выдержала я.

— Где? — ожил Валера.

— В Мишкине.

В глазах следователя прокуратуры возник огонек профессионального любопытства.

— Ты знала об этом?

— Да нет же! — заорала я, сжав кулаки. — Что с ним?

— Он погиб.

Я отшатнулась. Маринка бросилась ко мне, хватая под руки:

— Любочка, Любочка! Тихо!

Она потащила меня на кухню и усадила на табурет. Вошел Валера. Маринка попробовала его выгнать, поскольку явно ожидала от меня истерики. Без нее вряд ли обошлось бы, если б не одно обстоятельство: подсознательно я ждала чего-то подобного,

— Подожди, не надо, — остановила я сердобольную соседку, шипящую на мужа, словно рассерженная гусыня. — Валера, расскажи, что случилось...

Маринка смотрела растерянно. Валера сориентировался быстрее и сел напротив.

— Меня вызвали вчера днем... Около двенадцати часов в загородном поселке Мишкино соседи заметили на одном из участков лежащего на дорожке возле клумбы мужчину. Попасть на участок они не могли, там высокие заборы, а ворота никто не открывал. Соседи сообщили на пост, расположенный при въезде, а те вызвали милицию. Охранник у ворот был застрелен, еще один в доме. И... Олег. Никто не слышал ни шума, ни выстрелов. Убийство произошло ночью, около трех.

Он замолчал, давая мне время прийти в себя.

— Валера, — подняла я голову и посмотрела ему прямо в глаза, — вчера ты сказал «четыре трупа». Но сейчас назвал только троих.

Мытарин шумно выдохнул и бросил короткий выразительный взгляд на жену, словно ища у нее поддержки. Она ответила ему ободряющим кивком.

— Еще была застрелена женщина. Гражданская жена бывшего хозяина дома, ныне покойного. Он тоже был застрелен совсем недавно на веранде собственного дома. Снайпером. Что и говорить, местечко там веселое.

— Олега убили в ее постели? — вдруг усмехнулась я, поняв причину неловкой маеты соседей. — Так?

Маринка вздрогнула, прикрыв рот рукой. Пряча взгляд, Валера кивнул и спросил:

— Ты что-нибудь знала об этом?

— О его связи с Касаревской? Да. Я даже застала ее здесь ночью, когда вернулась из командировки.

— Так вы встретились?

— Нет. Но я сказала Олегу, что мы расстаемся...

— И что Олег? Ты прости, что я задаю эти вопросы, но тебе все равно придется на них отвечать.

— Я понимаю, Валера. Олег искал примирения... но...

Внезапно я поняла, как мало могу объяснить соседу, пытающемуся мне помочь. Как объяснить, что Олег искал примирения, но не хотел его? Что он просто боялся, потому что кто-то ему угрожал... Кто? Тот, кто превратил и мою жизнь в настоящий кошмар? Как объяснить то, чего и сама не понимаешь?

— Люба, — сочувственно глядя на меня, вздохнул Валера; — ты должна быть готова к подобным расспросам... в свете вашей ссоры. Половина двора видела, как ты выкидывала дорогие женские вещи в мусорный бак... — Я подняла на него глаза, он кивнул. — Да, старушки почти сразу все растащили... Включая золотые изделия с камнями... Естественно, они подтвердят, что ты была в бешенстве в тот момент. Убийство явно заказное. Четкое, хладнокровное. Конечно, это будет не единственная версия, ты уж мне поверь... Но она обязательно будет.

— Валера, — с трудом сглотнув, спросила я, — мне нужно его... опознавать?

— Нет. Мы вчера не могли тебя найти, его опознал бухгалтер Сергей Доценко. Ну и я, собственно... К тому же все документы были в пиджаке... Он что, собирался уйти?

— Да... Думаю, да...

— Люба, — позвал Валера, осторожно касаясь моей руки, — скажи... у тебя есть кто-нибудь?

Я молча покачала головой. Валерка кивнул и поднялся. Казалось, такой ответ его удовлетворил. Маринка, горестно вздохнув, спросила:

— Любочка, с тобой посидеть?

— Спасибо, я в порядке...

Не прошло и пяти минут после ухода Мытариных, как на пороге возник Климин. Он с ходу попробовал сыграть со мной в сыщиков, но я его остановила. Голова раскалывалась и без его любимой игры в загадки.

— Петр Семенович, спрашивайте прямо. Ведь вы пришли узнать, не я ли заказала собственного мужа? И заодно его любовницу?

Климин отпрянул, но в следующее мгновение глаза его превратились в узкие щели:

— Откуда вы знаете об убийствах?

— А то вы не знаете, что там был Валерий Мытарин и что он мой сосед...

Азарт в глазах Климина растаял, вместо него появилась легкая ирония.

— Как я вижу, смерть мужа не произвела на вас большого впечатления? -

— Вам нужно, чтобы я билась в истерике?

— Почему бы и нет... Или вы были готовы к такому повороту событий?

— Если бы вы хорошо знали моего мужа, то понимали бы, что с ним Нельзя быть готовой ни к чему. Нельзя было... — зло поправилась я.

— Вы знали, что у него другая женщина?

— Да. И Вы знали.

— Верно, — согласился Климин. — Знал, кто и где живет. Но меня это не касалось до той самой минуты, пока их обоих... А вот вас сие касалось самым прямым образом! И вы знали, кто она и где она. Ведь вы уже пытались однажды пробраться в тот дом? Вы помните об этом, Любовь Петровна?

Наверное, если бы капитан сумел решить, чего во мне больше: безумия или коварства, расследовать преступление ему стало бы гораздо легче. Но справиться с этой задачей ему было явно не по силам.

— Изящный, конечно, заказ, надо отдать должное... Представьте картину: спальня, атлас, шелк... Даме пуля в лоб, кавалеру, соответственно, две пули в затылок. Хотите фотографии посмотреть?

— Нет!!! — закричала я, закрываясь руками от сидящего напротив меня чудовища. — Нет!

— Между вами произошла ссора? Когда вы видели мужа в последний раз? Где вы были в ночь с пятницы на субботу?

Вопросы посыпались градом. Я отвечала, стараясь не поддаваться эмоциям, но иногда все-таки срывалась на крик и слезы. Когда Петр Семенович поднялся с места, я была почти в беспамятстве.

— Что ж, если понадобится, вас вызовут... И попрошу никуда не уезжать из города.

Последующие дни смешались в одну непрерывную полосу черной тоскливой суеты. В доме, словно тени, появлялись какие-то люди, родственники, друзья. По счастью, почти все время возле меня была Марина, взявшая на себя большую часть хлопот. Пару раз появлялись следователи, но ничего нового я сообщить им не могла.

В день похорон было солнечно, однако поднялся сильный ветер, гонявший по пустующему участку кладбища песчаные смерчи и осыпавший лица стоявших и крышку гроба хрустящей желтой пылью. Черные ленты венков яростно бились о лапник, выворачивая наизнанку тисненые золотые буквы: «Дорогому...» Незнакомые мужчины в темных плащах говорили что-то над разверстой могилой, потом подходили, целовали мне руку и просили крепиться. В какой-то момент происходящее стало невыносимым, и я едва не упала в обморок. Маринка проводила меня к автобусу.

На поминки собралось не так много людей, но маленькая квартирка едва вместила и их. Пришли несколько наших одноклассников, соседи, сослуживцы Олега. Из его коллег я знала лишь бухгалтера Сергея. Тускло блеснув массивными роговыми очками, он неловко пожал мне руку и, пробормотав слова соболезнования, забился куда-то в угол, словно старался держаться подальше. Казалось, поминки длятся целую вечность. Многие осторожно шушукались. По обрывкам фраз можно было судить, что смерть Олега породила огромное количество слухов, в том числе и нелепых.

Когда все ушли,то сначала женщины убрали и вымыли посуду, а мужчины передвинули столы. Последней была Маринка, поцеловавшая меня на прощание. Хлопнула входная дверь, и в квартире воцарилась плотная, невыносимо давящая на уши, глухая тишина. Я добрела до дивана и села, подтянув колени к самому подбородку и бездумно глядя в одну точку.

Сумерки незаметно окутали квартиру и, расплываясь по полам и стенам, окрасили тишину в ночные цвета. До слуха донесся тревожный звук милицейской сирены. Под окнами промчалась машина, и на потолке мелькнули веселые зайчики от патрульной мигалки. Я подняла голову — в темноте дверного проема виднелась недвижная мужская фигура в длинном плаще.

— Люба... — услышала я и узнала голос Максима, — не бойся, это я.

Он неслышно прошел к дивану и сел чуть поодаль.

— Как ты вошел? — глухо спросила я.

— Дверь была не заперта, тихо ответил Тигрин.

Что ж, может, итак... Мы сидели молча какое-то время,

но чужое присутствие понемногу выводило из болезненного оцепенения. Я повернулась к ночному гостю.

— Зачем ты пришел?

Максим ответил не сразу.

— Я знаю, что тебе плохо.

— Да, — опуская голову, горько усмехнулась я. — Мне плохо. Вокруг меня все рушится... Лидка, Олег... эта Касаревская... Господи, как я ее ненавидела! Но я не хотела этого! А псих говорил, что убьют меня... Я знаю, он со мной играет! Умирают все вокруг... Он едва не убил Лидку, и, если бы не Ферапонтов... Господи а где же Ферапонтов? — вдруг, будто в горячечном бреду, зашептала я, оглядываясь. — Я не видела его очень давно... Может, и с ним что-то случилось?

Максим быстро придвинулся и, прижав мою голову к плечу, зашептал:

— Тихо, девочка, тихо. Не бойся... Все будет хорошо... Лучше поплачь...

И я заплакала.

Вероятно, я поверила его словам, потому что, судя по всему, уснула. Когда я оторвала голову от подушки, за окном светало. Я приподнялась и огляделась. Тигрин спал в кресле, вытянув ноги и неловко откинув голову на подголовник. Мне стало стыдно. Мало того, что ему пришлось терпеть мою истерику, так впереди у него рабочий день, и вряд -ли теперь он будет Легким. Я встала, взяла маленькую подушечку, на которой спала, и попробовала пристроить ему под голову. Едва я его коснулась, он открыл глаза:

— Люба...

— Извини... Как ты? Шея, наверное, затекла?

— Мелочи, — тряхнув головой, бодро отозвался он и встал. — Ну а как ты?

Он улыбнулся, и я вдруг улыбнулась в ответ.

— Приготовлю что-нибудь... — Я направилась на кухню. — Правда, на работу еще рано, но теперь все равно не уснуть.

— Ты собралась на работу? — удивился Максим. — Сам Седоватый распорядился дать тебе неделю отдыха.

— Нет. Дома я не могу сидеть! И мне надо проведать Лидку.

— Глупости! — Казалось, Тигрин рассердился. — Подруга твоя в порядке, за ней в десять глаз смотрят. А ты, как врач, должна понимать, что ведешь себя просто безответственно. Ты сейчас за себя не отвечаешь, а хочешь отвечать за чужие жизни?

Однако его пламенная речь особого действия на меня не оказала. Я знала, что в одиночестве сойду с ума.

— Лучше съезди куда-нибудь отдохнуть, — продолжал Тигрин. — В пригороде есть прекрасные пансионаты...

— Максим, — мягко перебила я, очень стараясь, чтобы голос не дрожал, — несмотря на то, что семья моя фактически уже не существовала, я только вчера похоронила мужа. Может, это и странно, но... мне тяжело. И безмозглое сидение в пансионате совсем меня не привлекает. Я не могу одна.

С большим трудом удержавшись от слез, я торопливо глотнула из чашки. Тигрин несколько мгновений смотрел мне в лицо, потом порывисто схватил за руки и, сжав, слегка потянул на себя:

— Если хочешь, я поеду с тобой... Куда угодно... И когда угодно.

Все вокруг меня завертелось до головокружения. И тут раскаленную, словно электрическая лампочка, паузу разорвала оглушительная трель телефонного звонка.

Узнать имя неизвестного, так вовремя оградившего меня от трудного объяснения, не довелось. Отзываться на мое судорожное: «Слушаю?» — позвонивший не стал.

— Что, молчат? — вопросительно хмыкнул Тигрин, явно раздосадованный. — Не нужно было снимать трубку, пока не включился автоответчик.

— Он сломался, — хмуро ответила я, избегая смотреть на Максима. — Ерунда, просто ошиблись.

Пока я убирала со стола, Максим молчал. Потом шлепнул ладонью и встал:

— Что ж... Если ты в порядке, я, пожалуй, поеду.

— Если ты в «Медирон», может,подвезешь? У меня сегодня приемный день.

Я смотрела решительно. Тигрин окинул меня взглядом, вздохнул и кивнул.

В «Медироне» мало кто знал о моем несчастье. Оно было и к лучшему. После выразившего соболезнования Седоватого, отечески пожурившего, что я вышла на работу, меня час изводила Березкина, заставив таки разреветься с ней на пару.

К началу приема я направилась в седьмой корпус. Толстушка Сонечка встретила меня, как всегда, весело. Пока я ждала свою медсестру, она болтала без умолку обо всем, произошедшем последнее время на нашем этаже. Меж тем подошла Жанна. Судя по настороженному взгляду, она была в курсе, но тактично молчала.

Пациентов было мало, поэтому уже в три часа, пообедав, я направилась в пятый корпус. У дверей отделения травматологии увидела Марию Андреевну. Новости, которые она сообщила, огорчили и обрадовали одновременно. У Лидки сняли с левой ноги гипс, она уже вполне сносно сидела и почти внятно разговаривала. Но необъяснимые приступы кратковременного удушья продолжались и даже несколько участились.

— Мы сделали все анализы, — пожимала плечами доктор, — но полной ясности нет. А в остальном она чувствует себя хорошо, беспокойство прошло. Все в норме, динамика прекрасная... Сейчас она не спит, телевизор смотрит.

Я вошла в палату. Пошевеливая голой ступней, подруга возлежала на кровати, держа в левой руке пульт от телевизора. Ее волосы были собраны на макушке в смешной хвостик. Лидка сосредоточенно глядела на экран.

— Привет, дорогая! — улыбнулась я.

Подруга перевела взгляд на дверь, и брови ее радостно взлетели вверх.

— Лупка! Пивет!

Звучало смешно, но смеяться я не стала, чтоб не обидеть. Судя по счастливому блеску глаз, о смерти Олега Лидка не знала. И стоит ли говорить ей об этом, решить я еще не успела. А про себя я отметила, что выглядит она намного лучше.

— Ну, как ты?

— Номано! — бодро сообщила Лидка. — Де ты быа? Я ждаа...

Подумав пару минут, я все же решилась.

Если бы подруга могла открыть рот, непременно бы это сделала. Но шины на челюсти мешали, и она только глухо постанывала, глядя поверх моей головы куда-то в угол палаты. Мы разговаривали долго. Вернее, говорила я, она слушала, качая головой, и смешной хвостик на затылке беспокойно прыгал из стороны в сторону. Когда я закончила, Лидка вдруг тихо спросила:

— Тепе похо?

— Плохо, — кивнула я, закусывая губу. — Я просто не могу представить, что Олега больше нет... Страшная смерть!

— Нече, Лупаша, се опойтеца! — оптимистично прошепелявила подруга.

— Да, конечно. Мария Андреевна говорит, что у тебя повторяются приступы удушья? Меня это беспокоит.

Но Лидка лишь отмахнулась. Приступы появились после случая с капельницей. Она тогда здорово перепугалась, хотя толком ничего и не поняла.

— Нейвы, это се нейвы, — философски вздохнула Вельниченко. — Вот тойко вштану — се пьяйдет!

— Слушай, подруга, а что ты в прошлый раз так усердно «пшикала»?

— Гошпоти... — взвыла она, схватившись рукой за лоб, — я ше сапыа щкажать тепе шамое клавное!

Выяснилось, что просила она бумагу и ручку. «Писать!» — вот что означал таинственный «пшат». В общем-то, можно было догадаться. Однако догадаться о том, что именно она хотела написать, едва ли смог бы человек даже с самой буйной фантазией.

— Что? — обескураженно переспросила я.

В переводе Лидкино сообщение выглядело так:

— Помнишь, весной тебе в переулке дали по башке? Так вот... Там был твой Тигрин! Это он разбросал тех троих по переулку... Он держал тебя на руках, сидя на мокром тротуаре, он вызвал «Скорую»... Я увидела его в аэропорту и узнала.

Довольно долго я задумчиво мычала, моргая на подругу. Если это был Тигрин, то почему вызвал «Скорую помощь», а не медироновскую машину? Засомневался, что я смогу оплатить услуги центра? Но больше меня интересовало другое — почему он об этом даже не обмолвился? Ну, не при первой встрече в центре, а позднее? Это что — скромность настоящего героя? Или подруге слишком сильно звезданули по кумполу и она что-то путает?

— Слушай, Лид... В тот день, когда ты разбилась, ты ехала на встречу с ним?

Она живо кивнула и рассказала, что из аэропорта они уехали вместе. По дороге болтали, и Максим попросил позвонить, если я дам о себе знать. Но я не проявлялась, и Лидка позвонила Тигрину сама. Тот сказал, что с удовольствием расскажет, что знает, но в данную минуту он чрезвычайно занят, и предложил встретиться на следующий день в парке у павильона. В тот день шел сильный дождь. Утром Лидке позвонили с почты и сказали, что на ее имя пришел перевод. Она зашла за ним перед встречей, но на почте подругу уверили, что никакого перевода не было и никто ей не звонил. Идти к парку от почты и в самом деле гораздо ближе через гаражи, вот почему она там и оказалась. Последнее, что она помнила, — звук шагов за спиной, когда вступила на лестницу...

— Так ты ничего больше не видела?

Она покачала головой. И Максим, и Лидка рассказывали одно и то же. За маленьким исключением: каждый говорил, что встречу назначил другой. Имело ли это хоть какое-нибудь значение, я понятия не имела.

Выйдя из проходной на улицу, я направилась на остановку. Автобус подъехал сразу. Я села возле окошка, подперев голову рукой и размышляя об услышанном. Вскоре показалось, что я вижу подле автобуса одну и ту же машину — темно-синий «Фольксваген». Но не успела я об этом подумать, как тот прибавил газу и исчез из виду.

На остановке «Площадь Свободы» я вышла, огляделась и, перейдя проезжую часть, вышла на перпендикулярную улицу, в конце которой располагалось длинное высокое здание, которое почти полностью занимали офисы и магазины. Находился там, на первом этаже, и офис мужа. Напротив был разбит круглый сквер с фонтаном, где я и расположилась на скамеечке так, чтобы видеть всех входящих и выходящих.

Прошло полчаса. Я уже начала зевать, когда нужная дверь в очередной раз распахнулась и на пороге появился дородный молодой человек в черных очках. Именно его я и поджидала.

— Сергей! — окликнула я, торопливо соскакивая со скамеечки. — Здравствуйте!

Доценко удивленно оглянулся, заметил меня и, бьюсь об заклад, будь он чуть меньше габаритами, непременно попробовал бы удрать. Но комплекция бухгалтера не располагала к пробежкам, поэтому физиономия его приобрела скорбный оттенок, и он обреченно кивнул:

— Любовь Петровна! Рад вас видеть!

— Могли бы мы поговорить? — спросила я, подходя ближе.

В первый момент он замялся, но все же пересилил себя:

— Конечно...

Пройдя пару кварталов, мы зашли в небольшое летнее кафе. Доценко заказал коньяк, я предпочла кофе.

— Чем могу служить, Любовь Петровна? — любезно спросил мой спутник, однако подрагивание пальцев выдавало его нервозность.

— Я знаю, что вы дружили с Олегом, — осторожно начала я, опасаясь окончательно запугать собеседника. — И что он иногда делился с вами своими проблемами.

Чего он боялся в последнее время? И почему.все это произошло?

Лоб бухгалтера покрылся каплями пота. По счастью, в это время принесли заказ. Одним махом проглотив коньяк, Доценко вздохнул и попросил повторить. Мне следовало торопиться, и я решила облегчить ему задачу.

— Если вас останавливает моральная сторона вопроса, можете не беспокоиться: я знала, что у мужа другая женщина. И гораздо раньше, чем застала ее у себя дома. Впрочем, это был не первый его роман.

— Если вы ее хорошо знали, — хмыкнул Доценко, избегая смотреть мне в глаза, — тогда что вас удивляет?

— Я не говорила, что знаю ее. Я просто знала о ней. А вы хотите сказать, что их убили из-за романа? Но кто? Ведь муж Касаревской был уже мертв...

— То-то и оно! Был бы жив — вряд ли бы кто их тронул...

— Ничего не понимаю... — я даже потрясла головой.

— Ладно, слушайте. Эта Елена та еще штучка. Расписаны они с Мамоновым не были, хотя вместе жили довольно долго. Ну и, видать, достала она его хуже горькой редьки. Такому человеку, как Мамонов, от человека избавиться проблема не большая. Но тут, может, жалко стало, а может, еще чего, кто теперь знает! Но решил он ее... по-хорошему пристроить. А тут Олег, царствие ему небесное, подвернулся... Она баба с запросами, вот и решил Мамон, что он ей обязательно понравится, особенно если ухаживать начнет и все такое... Его ведь, что и говорить, ни одна баба мимо не пропускала, все телефоны в конторе, дуры, пообрывали...

— Подождите... Что значит «подвернулся»? Разве Олег работал на Мамонова?

Доценко весело фыркнул, употребил вторую порцию коньяка и тогда ответил:

— То, что он для его конкурентов в зале суда выиграл, им за его стенами сторицей аукнулось. Думаете, Мамонов свои проблемы у прокуроров решал? Да не смешите, Любовь Петровна!

— Вы имеете в виду, что Олег, — голос у меня дрогнул, — продавал информацию своих клиентов другой стороне?

Бухгалтер посмотрел снисходительно и вздохнул. Казалось, моя наивность его так забавляла, что он делался все разговорчивее. А может, дело было в коньяке.

— Послушайтесь, Любовь Петровна, доброго совета: не лезьте вы во все это! Какая теперь разница, что он делал? Ему сейчас один бог судья.

Доценко, естественно, разницы не было. Его ведь никто не подозревал в организации убийства!

— Как какая разница? Его ведь могли убить в отместку.

— Конечно, — безразлично пожал он плечами, встречая ласковым взглядом подходящую официантку. — За что же еще? Только были это люди самого Мамонова, я вам говорю! Елена была взбалмошной до безумия, мне Олег часто говорил. Так вот, как и рассчитывал Мамонов, втрескалась она в вашего мужа до полного бесчувствия. А тот их специально вместе сводил: то дарственную оформить, то проконсультироваться... Я лично думаю, Мамонов их все одно бы в живых не оставил. Так вроде перед людьми неудобно любовницу за так хлопнуть, а тут она ему с вражеским адвокатом изменяет. Совсем другое дело! Я Олегу сто раз говорил, да он поначалу меня не слушал, мол, у нас с Мамоном договор. А Елена начала жутко к вам ревновать, пришлось ему даже мобильный менять, чтобы вы не вовремя не позвонили. Потом стала требовать, чтобы он на развод подал, а он, дурак, прости господи, взял да брякнул, что Вы беременная. Мол, в таком положении он жену бросить не может. Так она специально поехала, чтоб на вас посмотреть!

— Что было, то было! — хмыкнула я.

— Тут Олег и рад бы с этой дурой развязаться, да куда там! Попал, как кур в ощип! С одной стороны, Мамон — ох не любил шуток дядя, а с другой Елена — та их просто не понимала!

— А как Олег на это согласился?

— Не за Христа ради, конечно. Поначалу он и сам запал на Елену. А что, она баба красивая... Дорогая игрушка. Но больно характер скверный!

— Мамонов ему заплатил? — Волосы у меня едва не зашевелились.

— Ну да. А на что он новый «Опель» купил?

— Господи... — пробормотала я, совсем уже чумея.

— Сначала, конечно, Елена Мамонова боялась. Конспирировалась и все такое. Потом осмелела — никто внимания вроде не обращал, вот она и решила, что самая умная. Даже к себе Олега притащила, пока хозяин был в отъезде. А охране было приказано ничего не замечать. Так у нее от безнаказанности крыша совсем съехала. А как шлепнули Мамона, она сдуру решила, что сможет все под себя подмять. Да кишка тонка оказалась... Думаю, ребята мозгами пораскинули и решили, что хозяин на ее совести. Только вы не думайте, — вдруг совсем другим тоном сказал Доценко, — Олег вас любил. Это странно, конечно, звучит на фоне всего, зато правда. Только никак отделаться от Елены не мог. И не хотел, чтоб вы узнали...

— А кто ему угрожал по телефону?

— Не знаю! — чересчур активно замотал головой бухгалтер.

Пока я переваривала сказанное Сергеем, он успел пропустить еще пару рюмочек горячительного напитка. Думаю, можно было бы еще много чего узнать у расслабившегося собеседника, но тут, словно нарочно, на глаза снова попался темно-синий «Фольксваген». Тот же? Он стоял довольно далеко, на другой стороне улицы.

— Сергей, вы не знаете, чей это «Фольксваген»? — спросила я, кивая головой в окно. — Мне кажется, он за мной следит...

Мои неосторожные слова возымели ошеломляющее действие. Вальяжную расслабленность бухгалтера как ветром сдуло.

— Официантка! — заорал он. — Счет!

Потом, не дожидаясь, вскочил, бросил деньги на стол и скороговоркой выпалил:

— Прошу прощения, Любовь Петровна, вынужден вас покинуть... Дела!

И вылетел на улицу. Остолбенев от удивления, я проводила взглядом взметнувшийся вслед за бухгалтером пыльный вихрь и повернулась к скверу. «Фольксвагена» и след простыл. Сильно сожалея, что не сумела узнать, чего же именно так боялся теперь сам Доценко, я расплатилась за кофе и вышла.

Возле своего подъезда я неожиданно столкнулась с Ферапонтовым. Выглядел он усталым, в потухших глазах не светился привычный голубой огонь.

— Добрый вечер, — глядя себе под ноги, кивнул Коля. — Любовь Петровна, я... приношу свои соболезнования... Извините, я не мог приехать.

— Что ты, Коля! — остановила его я. — Я все понимаю! Ты выглядишь усталым.

Мы в это время поднимались по лестнице. Ферапонтов вдруг остановился и, на секунду прикрыв глаза, глухо вздохнул:

— Да, я устал...

Я только головой покачала. Одновременно открыв двери в свои квартиры, мы распрощались. Я бросила на тумбочку сумку, прошла на кухню и села, уронив руки на колени. Сегодня я получила ответы на многие вопросы, но стало ли мне от этого легче? Если рассказанное Сергеем не было плодом его нервного воображения, то я предпочла бы никогда об этом не знать. Рассудком понимая, что все поступки Олега уже в прошлом и судить его за них поздно, я тщетно пыталась избавиться от переполняющего меня чувства брезгливости. Мне легче было бы пережить, если бы он действительно полюбил, но грязная сделка ради денег или ради услуги вызывала во мне отвращение.

— Он умер, умер... —твердила я самой себе. — И говорить, и думать об этом бессмысленно!

Сейчас я и рада была бы выплакаться, да слез не было. И я поняла, что сидеть, изводя себя черными мыслями, нельзя, иначе действительно свихнусь. Неожиданно вспомнила о Ферапонтове. Выглядел он и правда из рук вон плохо, поэтому вполне можно было предположить, что Ферапонтов захворал.

— Ты же врач, — усмехнулась я своему отражению в зеркале, выйдя в коридор. — Может, теперь ему понадобилось что-нибудь кроме витаминов?

Я позвонила в дверь соседа. Он долго не открывал, и я начала волноваться, не случилось ли в самом деле чего. Наконец услышала шаги и крикнула:

— Коля, это я!

Он отпер, я глянула через порог и тихо обомлела: воспаленные красные глаза, отекшие веки... Неловко съежившись, Николай держался одной рукой за дверь, глядя на меня беспомощно, как ребенок.

Все, что до этой минуты мучительно роилось в голове, исчезло мгновенно и без следа. Я шагнула через порог и, захлопнув дверь, потащила шатающегося Ферапонтова в комнату. Рука его была так горяча, что мне показалось, будто я обожглась.

— Что с тобой, Коля? Что-нибудь болит?

— Ерунда... — едва не падая, заявил сосед. — К утру пройдет...

— «Пройдет»... — передразнила я, решительно направляя его к кровати, — если доживем. Ну-ка, живо ложись, и даже в мыслях не смей мне перечить!

Голова моя прояснилась окончательно, я взялась за больного соседа с энтузиазмом, который испытывала, пожалуй, только в студенческие годы. Ничего страшного, кроме высокой температуры, я у него пока не обнаружила, однако оставить одного не решилась, поэтому устроилась в кресле, наблюдая, как он засыпает.

Я проснулась посередине ночи от того, что затекла поясница, и поначалу не поняла, где нахожусь. И только увидев разметавшегося по постели Ферапонтова, вспомнила, что к чему. «Круговорот в природе! — усмехнулась я, вставая с кресла. — Вчера со мной сидел Максим, сегодня я сижу с Колькой... Интересно, будет ли с кем-нибудь сидеть завтра Ферапонтов?»

Я подошла к больному и осторожно положила руку на лоб. В следующий миг случилось невероятное: запястье словно очутилось в стальных тисках, потом руку рвануло в сторону, и, взмахнув всеми оставшимися свободными конечностями, я на долю секунды воспарила вверх, кувыркнулась, а затем рухнула в дальний конец кровати, приложившись головой о стену. Но на этом счастье не кончилось. Не успела я приземлиться, как ребра полыхнули огнем и едва не треснули от обрушившейся на них массы. Я хотела взвизгнуть, но лишенный доступа воздуха организм с поставленной задачей не справился, и я захлопала ртом, как рыбка на бережку.

— Любовь Петровна, это вы?! — охнул кто-то надо мной. — Бог мой...

Монолит, оказавшийся Колькиным коленом, мгновенно исчез с груди, его хозяин ухватил меня за плечи и вытащил из матраса, по которому я размазалась.

— Любовь Петровна, простите, кошмар приснился... — отчаянно забормотал Ферапонтов. — Вы ударились? Где болит?

Я не видела ничего удивительного в том, что человеку, только что перенесшему высокую температуру, приснился кошмар. Печалило то, что именно я оказалась в это время у него под рукой. Зато радовал факт, что Коля вовремя проснулся.

— Пустяки... — слабо отмахнулась я, когда самые активные светящиеся бабочки прекратили наконец вальсировать перед глазами. — Надеюсь, не я тебе снилась...

Коля опять взялся извиняться, однако я его остановила. Судя по силе хватки, чувствовал он себя лучше, но лицо было бледным, и на висках блестели капли пота.

— Давай измерим температуру, раз уж ты все равно не спишь... — Я попробовала встать, но ноги разъезжались.

Ферапонтов поглядел на это и сам сбегал за градусником.

— Мне уже лучше, не беспокойтесь! Я никогда долго не болею, так, чихну пару раз. Просто устал. А я вас, — физиономия сделалась виноватой, — не сильно... помял?

И тут кое-как восстановившуюся сонную тишину разорвал телефонный звонок. Мы с Колей переглянулись.

— Это у вас в квартире, Любовь Петровна...

— Не может быть, — прошептала я, взглянув на часы. Без десяти пять. — А, может, это соседи снизу? Ты когда меня в стенку запульнул, грохоту-то сколько было. Ой, встать не могу, ноги не слушаются.

— Давайте ключи, я вам трубку принесу, — активизировался сосед и сорвался с места.

В ожидании Коли я кое-как встала. В голове звенело. Грудь, куда недавно упиралось его колено, болела при каждом вздохе. Если там появится синяк, Ферапонтову несдобровать. Наконец он вернулся и выглядел растерянным.

— Любовь Петровна, автоответчик включился... Звонила женщина. Сказала, что у вашей подруги третий приступ за ночь... Опять она под капельницей...

Я охнула, хватаясь за голову. Скорее всего звонила Мария Андреевна. А она зря беспокоить не будет.

— Так, так, так... — завертелась я, кусая палец. — Что делать? Надо ехать! Христенко в такой час звонить неудобно. Ладно, попробую поймать частника... Коля! — сказала я, поворачиваясь к Ферапонтову. — Ты сейчас ложись, я утром зайду.

— Ладно, — отозвался.тот и стал натягивать на себя рубашку. — Вернемся и ляжем...

Я даже хрюкнула от возмущения, сообразив, что едва стоявший вечером на ногах Ферапонтов собирается отправиться вместе со мной в «Медирон». Мы начали ругаться, но каждый твердо стоял на своем. А время неумолимо таяло.

— Да тебя ведь не пустят! — убеждала я.

— Ничего, я вас на улице подожду.

Нам повезло: по какой-то невероятной случайности в пять часов утра на нашу улицу приблудилось свободное такси. Выйдя у «Медирона», я направилась к проходной. Потом оглянулась на лавочку, где пристроился нахохлившийся Ферапонтов. Мало того, что он простудится окончательно, это еще будет на моей совести! Скрипнув зубами, я сунулась к окошку охраны. Понадобилось время, чтобы доказать необходимость срочно попасть в центр в сопровождении постороннего. Наконец заветный гостевой пропуск был получен.

— Никуда не отходи, заблудишься! — предупредила я и помчалась. Коля за мной.

Дверь в Лидкину палату была приоткрыта. Возле кровати сидела медсестра.

— В одиннадцать вечера был приступ, потом через два часа второй. Самым сильным был третий, мы еле справились. Недавно она уснула. Пока все в норме.

Я осторожно осмотрела подружку и пошла к Марии Андреевне. Коля двинул было следом, но я махнула, чтобы оставался в палате. Увидев меня, она кивнула:

— Я знала, что вы приедете. Честно скажу, я просто в недоумении...

Доктор рассказала подробно о том, что случилось. Мы долго обсуждали возможные причины, но к какому-либо определенному мнению не пришли.

Когда я вернулась в палату, подруга спала. Дышала ровно, сердце работало нормально. Я отпустила сестру — возвращаться домой смысла не было. Между делом занялась Колей, напичкав его пилюлями и заставив выпить чаю с лимоном.

До начала рабочего дня осталось полчаса. Напоследок я измерила Ферапонтову температуру и вынуждена была признать, что сосед не врал, долго он не болел.

— Но тебе все равно надо сегодня лежать! — погрозила я пальцем. — Пойдем, провожу тебя, чтобы не заблудился. После работы зайду проведать!

Коля покладисто покивал. По дороге к проходной мы говорили о Лидке. Пока я рассказывала о странных приступах, он внимательно слушал.

— А ей делают уколы? — Я кивнула. — А кто?

— Медсестра, конечно.

— А кто кормит?

— Она уже сама справляется.

— Но кто приносит?

Я покосилась на Ферапонтова:

— Куда ты клонишь?

— Никуда, — пожал он плечами. — Просто хотел узнать. Кто приносит лекарства, капельницы... Сестре ведь должен кто-то помогать...

— Ладно, Коля, ты отдыхай, вечером увидимся,— отозвалась я, уже не слушая. Помахала ему ручкой и вернулась в центр.

Спустившись на уровень «Б», я обошла палаты, чтобы посмотреть, появились ли у нас в последние дни новые пациенты. В первой лежал молоденький парнишка, недавно переведенный из реанимации. В соседней палате лежала девушка, она спала. В последней палате увидела — на кровати, поджав ноги турком, сидит весьма сердитый молодой человек и смотрит в окно.

— Доброе утро, улыбнулась я, — вас готовят к операции?

— Я курить хочу, — не поворачивая головы, ответил пациент.

— Что вы, голубчик, курение — это добровольное самоубийство... — Я понимала состояние парня, мало кто не переживает перед операцией. — Не волнуйтесь, все будет хорошо! У нас прекрасные врачи! Вас кто ведет? Федор Семенович? Или Светлана Николаевна?

Тут молодой человек повернул голову и глянул так, что я мгновенно умолкла.

— Не знаю кто, — отчеканил он. — И знать не хочу.

Возле палаты раздались шаги.

— Это ты, Любовь Петровна? — заглянув в дверь, расплылся в улыбке Илья Боженков. — Ну, как ты сама? Решила на работу?

— Нормально, Илюша. Дома хуже сидеть.

— А чего тут?

— Хотела посмотреть новеньких, — выходя в коридор, пожала я плечами.

— А! — засмеялся Илья. — С господином Анайзи хочешь познакомиться? Послушай совета — не торопись. Еще успеешь насладиться!

— А это кто?

-Позавчера положили, — не переставая смеяться, пояснил мой собеседник. — Афганец, бизнесмен... Богатый как черт! Ему под полтинник, левая почка в минусе. Живет то ли в Германии, то ли в Дании, не помню. А скандалист — жуть! Требует молодого донора, да еще непременно единоверца! Переводчик с ним, пацан лет двадцати, так господин Анайзи хотел , чтобы тот спал под дверью палаты на раскладушке! Потом восток искал, всем на пряники досталось. Жвакин его смотрел, а когда вышел, сказал, что согласен с ним общаться только посредством скальпеля. Так что, дорогая Любовь Петровна, следующая очередь ваша!

— А где он сейчас?

— Березкина на процедуры повезла.

Я покачала головой. Если Боженков хотя бы наполовину прав, мало нам не покажется. Пациент, которого не может приструнить Жвакин, — очень большое исключение из правил.

— Похоже, у нас аншлаг.

— Да уж, целое столпотворение... И со строителями одни проблемы... — покачал головой Боженков и заторопился: — Ну, я побежал!

— С кем? — не поняла я.

— Да это я так, к слову, — отмахнулся Илья и исчез.

Глядя ему вслед, я задумалась. Постояла немного, стараясь вспомнить что-то очень важное, но в голове была какая-то мешанина. Мысль крутилась, словно кусок мыла, который стараешься выловить из речки.

— Целое столпотворение — повторила я, хмурясь. — Похоже, самой мне не додуматься!

И снова шагнула в палату.

Я вышла из лифта и незаметно окинула взглядом этаж. Возле триста двадцать шестого кабинета сидело несколько человек, там сейчас принимал невропатолог. Рядом работал терапевт. Я повернула к посту. На мое счастье, дежурила Сонечка.

— Здравствуйте, — кивнула я ей и охраннику. — Соня, где сегодня Жанна?

— У нее выходной, — бойко отрапортовала сестричка. — А она,вам нужна?

— Ничего, — тихо сказала я, — поговорю с ней завтра...

- Соня залилась канарейкой, предлагая в случае крайней нужды разыскать разыскать Жанну по домашнему телефону. Я смотрела На нее чуть отрешенно, с мягкой улыбкой на губах. Наконец медсестра обратила на этот факт внимание.

— Любовь Петровна, вам нехорошо?

— Голова немного болит, — мужественно улыбнулась я и посмотрела на охранника. Тот ответил сочувствующей улыбкой. — Сонечка, ты не нальешь мне водички, таблетку запить?

Поставив сумочку на стойку охранника, я принялась копаться в поисках таблеток. Соня встала и отошла к аппарату с водой. Я сделала неловкое движение, и из сумочки вывалилась груда дамских безделушек: пудреница, помада, флакон духов. Все это свалилось со стойки и запрыгало перед охранником по столу... Я раздосадованно охнула, всплеснув руками. Сумка упала набок, и из нее веером брызнула денежная мелочь. Охранник пытался поймать все одновременно, глупо хлопая по столу ладонями. Большая часть добра свалилась со стойки на пол. Призвав меня к спокойствию, охранник встал и принялся шарить по полу. Оставив стаканчик с водой, к нему присоединилась Соня. Я перегнулась, через стойку, собирая свои вещи со стола.

— Ничего, ничего, Любовь Петровна, — затараторила Соня, возвращаясь с полными горстями, — не волнуйтесь! Мы все понимаем! Вот, возьмите воду!

Свалив свое имущество в сумку, я запила таблетку, поблагодарила и пошла по коридору. Ключ от кабинета триста двадцать один покоился в моем правом кармане.

Дойдя до кабинета невропатолога, я аккуратно оглянулась — пост отсюда был еще виден, охранник и Соня оживленно беседовали. В кабинет терапевта зашел очередной пациент. Не спуская косого взгляда с поста, я отперла дверь с табличкой «кардиолог».

Вероятно, бессонная ночь давала о себе знать, иначе бы я никогда не решилась проделать ничего подобного. Руки тряслись, и сердце дрожало как осиновый лист. Но заниматься собой времени не было. Я выдвинула стул и села за компьютер.

— Вот оно, — прошептала я, залезая в файлы, заполненные в мое отсутствие. — Целое столпотворение... Факультет инженерно-строительного колледжа. По договору, льготная категория.

Списки мелькали, студентов было много. Соня вчера именно так и сказала: «Тут было целое столпотворение». Пошарив в ящике Жанны, я разыскала чистую дискету и начала копировать... Времени на это ушло изрядно. Подумав пару секунд, я распечатала несколько листов и, сложив, сунула в карман.

Когда вставала, ноги подгибались, как резиновые. Но мне все еще везло. Я спокойно вышла и заперла дверь. Никто из пациентов даже не повернул головы.

— Пудреницы тут моей нет? — озабоченно спросила я, подойдя к посту— Может, на полу осталась?

Соня с охранником дружно сунулись под стол. Я повесила ключ на место.

— Нет? Ну, ладно. Наверное, потеряла.

Вернувшись на уровень «Б», я столкнулась с Березкиной.

— А я тебя ищу, — обрадовалась Светка и захихикала, — без тебя как без рук, вся работа стоит! Ну, ладно, пойдем, там девочка одна хорошенькая, вчера вечером положили, посмотришь сердчишко... А потом дяденька один веселый!

Зря Березкина старалась. Сделать мне сюрприз у нее все равно не получится.

До обеда мы занимались той самой девушкой. Сердчишко у нее было никуда не годным. Куда смотрел господь бог, награждая таким сердцем похожую на принцессу из сказки красавицу, было известно ему одному.

В столовую я пошла одна. Сидя над супом, машинально шевелила ложкой в тарелке, напряженно размышляя о дискете, которая лежала у меня в кармане. Сама по себе она не много стоила. На ней всего лишь имена клиентов, результаты исследований и анализов, занесенные в разные файлы и не имеющие на первый взгляд ничего общего. И нельзя было исключить, что все, о чем я сейчас думала, было лишь плодом моей растревоженной фантазии.

— Приятного аппетита, Люба... — шепнул кто-то мне на ухо. Я встрепенулась и увидела Тигрина. — О чем задумалась?

— Максим! Ты меня напугал! Присаживайся...

— Спасибо, я отобедал... Слушай, есть у тебя свободное время?

Я посмотрела на часы.

— Сейчас мне нужно вернуться, дяденька один дожидается. А что ты хотел?

— Часа через полтора освободишься? Есть у меня мысли кое-какие, надо поговорить... Сможешь?

— Ладно, постараюсь, — кивнула я. Мне тоже было о чем спросить Тигрина.

Максим ушел. Я осталась одна, гадая, что же он хочет сообщить такого, о чем нельзя поговорить в столовой. Однако вскоре я бросила об этом думать, сосредоточившись на предстоящей встрече с господином Анайзи. Какой леший занес богача из Европы в наш центр, я могла только гадать. Надеюсь, все-таки это случилось не только из-за его скверного характера.

Но прежде, чем вернуться в отделение, я решила забежать в химлабораторию, куда сегодня утром после разговора с Ферапонтовым на всякий случай оттащила образцы всех назначенных Лидке лекарств, пакеты с физрастворами, кислородный баллон и даже остатки завтрака. В лаборатории царствовал Семен Михайлович Блумов, личность настолько же оригинальная, сколь и гениальная. Женат он был, что называется, на пробирке, и для него самым большим счастьем было, если лаборантки забывали выгнать его на обед. С Сеней мы подружились едва ли не с первого дня. Я страшно уважала его за гениальность и зато, что даже в условиях почти казарменной дисциплины он нарушал запреты, какие только мог.

Увидев меня в дверях, Блумов обрадованно фыркнул:

— Ну, наконец-то! Давай забирай свое барахло! — он двинул по столу пузырьки и ампулы. — Вот, я тут все тебе написал! — и он протянул мне лист, криво исписанный корявым почерком, и тут же ухватился за какую-то мензурку.

— Сеня! — Я выдрала мензурку у него из пальцев. —

Ну, пожалуйста, расскажи на словах! Есть тут что-нибудь... плохое?

— Плохое? — хрюкнул Сеня. — Надеюсь, вы этим не пользовались? — он тюкнул мыском лежащий возле стола баллон. — А вот это зачем, скажи на милость? — Он поманил меня, раскрыл энциклопедию лекарств, заложенную фантиком; и ткнул пальцем в название препарата.

— Его ей не колют! — затрясла я головой. — И никогда не кололи!

— Да? А почему он в капельнице? Дозы, конечно, не смертельные, но в сочетании с тем, чем вы ее пользуете... — и он указал на раскатившиеся по столу ампулы. — Остается только недоумевать, почему вас удивляют приступы удушья. А еще говорят, что ты, Платова, хороший врач, прямо-таки от бога! Ну а за это... — он снова катнул баллон по полу, — ты, моя радость, в тюрьму можешь загреметь. Где вы его взяли? Вот поставили бы его после одного из приступов, и привет!

— В каком смысле?

— А в таком! Ты девушка умная, знаешь такое слово — коматоз? Необратимая кома... И никто не узнает, где могилка моя!

— Сеня, ты что, с ума сошел? О чем ты?

— Любочка, козочка моя, что ж здесь непонятного? Ну, что, к примеру, будет, если пациенту вместо кислорода подключить угарный газ? Вот то-то и оно!

Я вышла из лаборатории, ничего не видя вокруг. Кто-то провоцирует у Лидки приступы, рассчитывая убить ее чужими руками? В больнице был лжеврач, и здесь, за семью замками, происходит то же самое... Значит, он здесь? Но кто он? И кто принес этот баллон? Медсестра? Санитар? Дьявольщина... Все это слишком сложно, для такого убийства необходимы определенные медицинские познания, дозу надо довольно точно рассчитать. Проще убить сразу, хотя бы передозировкой. Но... просто, да не безопасно. Вот в чем хитрость!

Мне необходимо увидеть Максима! Только он может помочь найти здесь убийцу. Я взглянула на часы. Сейчас не успеть — меня ждет мусульманский бизнесмен. Подойдя к ближайшему посту, я набрала телефон травматологии.

— Мария Андреевна, проследите, пожалуйста, чтобы в палату к Вельниченко никто не заходил. И не давайте ей никаких лекарств! Ну и не кормите на всякий случай!

Представшее глазам зрелищ заставило меня на некоторое время позабыть о том, что сказал Блумов. С плохо скрываемым любопытством я рассматривала затянутую алым покрывалом кровать, где царственно возлежал гражданин средних лет в ослепительно белой чалме, гордый, как лев, и грузный, словно бегемот. Темные пронзительные глаза его смотрели из-под нависших бровей неодобрительно, а холеные крепкие пальцы привычными размеренными движениями перебирали четки из синего камня. Если кто-то в этой палате и выглядел больным, так это желтушный субтильный переводчик, понуро ютившийся на банкетке, стоящей за тумбочкой. Насмотревшись на меня вволю, господин Анайзи задал переводчику какой-то вопрос.

— Уважаемая госпожа, господин Анайзи хочет знать, кто вы?

— Я кардиолог, — ласково улыбнулась я, не испытывая никакого желания вступать с афганцем в конфликты. — Я буду проводить исследование сердца господина Анайзи...

Пока я распиналась перед надменным бегемотом, молодой человек синхронно переводил. Бегемот меланхолично кивал, потом снова что-то спросил. Переводчик выслушал его со вниманием.

— Господин Анайзи спрашивает, нет ли тут врача-мужчины?

«Начинается!» — с досадой подумала я— Нет. Кардиолог — это я.

Афганец заговорил снова.

— Господин Анайзи хочет знать, замужем ли вы?

Меж тем господин Анайзи, глядя на меня, игриво шевельнул лохматыми бровями и на мгновение вытянул губы трубочкой. Я невольно смешалась.

— Нет... Я вдова.

Произнесенные вслух, эти слова показались мне несуразной дичью. Как выяснилось, господин Анайзи был другого мнения. Он закудахтал снова, и я услышала:

— Господин Анайзи предлагает вам стать его женой... — Я подумала, что ослышалась, и, не удержавшись, распахнула рот. Решив, что я от счастья потеряла голову, переводчик уточнил: — Господин Анайзи предлагает вам руку и сердце!

Мне показалось, что я сейчас начну икать. Но я справилась и, насколько позволяла сложившаяся ситуация, вежливо ответила:

— Я очень благодарна господину Анайзи за предложенную чести. Но с меня вполне хватит одного сердца. Пересадка, если она будет необходима, очень сложная операция, и у меня должна быть полная уверенность в его выносливости. Вместе с коллегами мы подготовим.

Господин Анайзи не дослушал, прервав мое выступление высокопарной сердитой тирадой. Я заткнулась, вслушиваясь в непонятную арабскую речь. И вдруг насторожилась, подобно овчарке, заметившей мелькнувшую серую тень подле овчарни.

— Что он сказал? — хмурясь, повернулась я к переводчику.

— Господин говорит, что в груди Фаруха Анайзи бьется могучее сердце молодого тигра, и ему не нужна никакая...

— Что? — воскликнула я, вдруг ощутив, как закружилась голова. — Повтори, что ты сейчас сказал?

С господина Анайзи махом слетела вся спесь. Оба афганца смотрели испуганно.

— Что ты сказал? — зарычала я, шагнув к переводчику:

Перепуганный, тот позеленел:

— Он... бьется... в груди тигра...

— Все повтори!

— У господина Фаруха Анайзи могучее сердце, которое бьется...

— Фаруха... Что это?

— Это? Его имя... Господин Фарух... значит, тигр.

Земля поплыла у меня под ногами, и в прострации я плюхнулась на банкетку рядом с переводчиком. Господин Тигр, не переставая таращить глаза, вытянул шею, чтобы лучше видеть, что происходит за тумбочкой.

Пошатываясь, я оперлась о плечо совершенно обалдевшего переводчика и встала. Ноги отказывались слушаться. Я добралась до двери, усилием воли вспомнив, что давала клятву Гиппократа, оглянулась и строго погрозила обоим пальцем:

— Сидите тут! Мне надо... проконсультироваться...

Я вышла в коридор, не соображая, куда иду. Навстречу попалась Светка. Глянув мне в лицо, она захихикала:

— Ну, что, познакомилась? — Я глянула на нее отрешенным невидящим взглядом, и она охнула: — Боже мой... что он сделал?

— Собрался на мне жениться, — проронила я и, не тормозя, двинулась дальше.

Добравшись до лестничного пролета, я остановилась, тупо глядя в стену.

Погоди... Ничего еще на случилось... Фарух... Тигр... Глупости! Возможно, никакого наемного убийцы с такой кличкой никогда и не было.. Ну кому могло понадобиться меня убивать? Я не президент, не бизнесмен... денег и тех нет...

Постояв так пару минут, я развернулась и пошла обратно. Вот тут-то,выходя из-за угла, и налетела на Максима.

— Ты ко мне? — остановил он меня, поймав за плечи. — Посмотрела своего дядьку?

— Ме-е... э-э... — сказала я,тараща глаза.

— Ну-ка, пошли!

Он потянул, и я потащилась за ним, словно Овца, тщетно стараясь выговорить что-нибудь членораздельное и одновременно уговаривая себя: «Не будь идиоткой! Это совпадение... Тигрин... это не Фарух. Просто такая фамилия — Тигрин».

Кабинет Максима располагался в конце коридора. За неприметной дверью, схожей с десятком других серых дверей, следовал небольшой квадратный холл, куда выходили три двери: от самого кабинета, туалетной комнаты и чего-то вроде кладовки. Открыв кабинет, Максим любезным жестом предложил:

— Будь как дома! Присаживайся!

Глупо угукнув, я вошла, оглядываясь по сторонам. Ближе всего оказалось кресло Максима, там-то я и пристроилась. Тигрин удивленно моргнул, но промолчал. Он, видимо, имел в виду диван. Но мне нужно было время, чтобы прийти в себя.

— Хочешь вина, Люба?

— Угу... — не поднимая глаз, повторила я, смущенно оглаживая столешницу.

Максим отошел к стеллажам. Под пальцами у меня вдруг оказалась книга. Я машинально подтянула ее и раскрыла на странице, заложенной полоской белой бумаги. В первую секунду я не поверила своим глазам — час назад Блумов тыкал пальцем в ту же самую страницу. Я перевела взгляд на листок, Мелко исписанные карандашом строчки расчета дозы препарата на массу тела. Того самого, что показал мне Сеня.

Закрыв энциклопедию, я аккуратно отодвинула ее на место и медленно подняла глаза. На столике возле дивана уже стояла ваза с фруктами и два бокала. Тигрин достал бутылку и повернулся...

«Я знаю, что он сейчас скажет, — вдруг подумала я. — Он вычислил того, кто вводит Лидке препарат... Значит, он видел его на мониторах...»

— Здесь будет удобнее, — улыбаясь, сказал Максим и показал на диван. — Поверь на слово!

Я молча моргала. Он подошел и, мимоходом сунув энциклопедию в ящик стола, протянул мне руку:

— Пойдем...

Не веря в происходящее, я поднялась. '

— Что с тобой, Люба? — заботливо осведомился Максим. — Что-то случилось?

— В общем, нет, — опускаясь на диван, пожала я плечами и даже изобразила нечто вроде улыбки. — У меня сосед сильно заболел... Я немного беспокоюсь.

— А-а! — усмехнувшись, кивнул Тигрин и разлил вино. Тот самый, с кем ты приехала сюда сегодня ночью?

Отметив мой удивленный взгляд, он пояснил:

— Ведь я же говорил, что знаю обо всем, что здесь происходит: кто уходит, кто приходит... Кто включает компьютер, открывает файлы... Это моя работа. — Повисла пауза. — Расскажи мне про своего соседа, — вдруг попросил Максим, откидываясь на спинку дивана. — Ферапонтов, кажется?

— Да... Ферапонтов...

— Ну и кто он?

— Он...— бездумно начала я, не особенно соображая, что говорю. — Коля мой сосед... Он очень хороший... добрый... Иногда только выпивает лишнего. То есть раньше. А сейчас не знаю.

— Прекрасная характеристика! — воскликнул Тигрин, поднимая бокал. — За это надо выпить! Где теперь найдешь такого соседа: доброго, хорошего и непьющего?

Издевательский тон вполне мог навести на мысль о том, что Максим ревнует к замечательным качествам соседа, но вот только к чему этот разговор? Трудно поверить, что он позвал меня обсуждать Ферапонтова.

— Ты хотел о чем-то поговорить? — Я пригубила вино.—Ты передумал?

— Нет, я и говорю... О том, что всегда знаю, что происходит в моем центре.

— А что происходит? — Разговор принимал странный оборот, и я решила, что немного наивности и детской открытости ему не повредит.

— Любонька, — улыбнулся Максим ласково и терпеливо, — ты помнишь, что я говорил тебе здесь в прошлый раз? — Я кивнула. — Нет, не помнишь! Что все доступы в компьютер фиксируются... особенно в файлы архива. Зачем тебе понадобилась папка пациента, у которого не было ни. малейшей надобности в кардиологе?

Я все еще изображала вежливое внимание, но в голове бешеной чайкой заметалась мысль: «Бобиков! Он говорит о Бобикове!» И меня как током стукнуло — боже мой, так вот почему ко мне в столовой тогда подсела Шушана! Она просто предупредила, что мой интерес к Бобикову замечен!

— И зачем тебе понадобилось ездить к нему домой? — добил меня Максим.

— Откуда ты знаешь? — вырвалось у меня, на что Тигрин снова улыбнулся:

— Я же говорю: работа у меня такая. Но если интерес к здоровому неженатому холостяку я еще могу понять, то зачем тебе сведения о студентах, совсем непонятно. Тем более что их даже не ты принимала.

— Каких студентов?

— Инженерно-строительного колледжа.

— А что в этом такого особенного? — нахмурилась я. — Ты говоришь о тех двух мальчиках и девочке, что лежат в палатах?

— Особенного ничего. Но зачем тебе понадобилось копировать их карты?

Я поглядела на Максима. Сейчас в его лице с узкими глазами-щелочками не было ничего, даже отдаленно напоминающего о человеке, с которым я сиживала на одном дубе. Мне вдруг нестерпимо захотелось убраться отсюда подальше.

— Копировала или нет, какая разница? Разве есть в этом какой-то криминал?

— Конечно, нет. Но мне нужно знать, зачем ты это сделала. Возможно, ты столкнулась с какими-то проблемами в работе. Чтобы помочь, я должен в них разобраться. Ведь если врач со вторым уровнем доступа ворует, словно школьник, ключи, значит, на то есть причина?

Мне почудилось: ласковая полосатая киска, ловко пряча в подушечках пушистых лап острые крючья когтей, плавно подползает, не сводя с меня пронзительного -немигающего взгляда. Бежать было некуда. Поэтому я хихикнула, беззаботно дернув плечами:

— Вот уж не думала, что ты позвал меня из-за подобной чуши!

— Я тоже считаю, что не стоит это превращать в проблему. Может, ты просто отдашь мне дискету?

— Ладно, — легко согласилась я, улыбаясь, — отдам, если тебе так хочется. Она в ординаторской. Хорошее вино! Мне понравилось... — Потянувшись, вытянула из вазы абрикос и кинула мимолетный взгляд на свой пустой бокал.

— Налить еще немного? — живо среагировал Тигрин. Взгляд его снова потеплел. — Я рад, что мы друг друга так хорошо поняли...

Я дала понять, что рада еще больше. Мы чокнулись, улыбаясь друг другу так, словно соревновались за деньги. Выпив, я вздохнула:

— Пойду, пожалуй. — и махнула ресницами.

— Подожди, — заглядывая в глаза, уцепил меня за руку Максим. — Ведь ты пока свободна? Правда?

Судорожно решая в уме непростую задачку, я смущённо потупилась. Истолковав смущение по-своему, Максим притянул меня к себе и, обняв за талию, зашептал:

— Люба...

Я отозвалась на поцелуй, вдруг поймав себя на мысли, что от звука его голоса снова растворяюсь в теплой волне. Однако сладким сиропом плыла лишь одна моя половина. Вторая бесстрастно следила за Максимом, будто со стороны, отмечая каждое движение и каждое слово. Он парень не промах... Дискета на обед, а я — на сладкое... Изловчившись, я отстранилась от его губ и прошептала:

— Скажи... ведь это ты весной помог нам?

— Пожалуйста... — прохрипел он, явно решив, что время задушевных бесед закончилось, — прекрати болтать...

Я послушалась, дав ему одну минуту. Теперь его можно было брать голыми руками.

— Нет, твоя подружка что-то перепутала... Скорее всего обозналась... Черт, Люба, неужели необходимо выяснять все это именно сейчас?!

Я не стала раскрывать тайну, что именно так дело и обстояло.

— Но она узнала тебя в аэропорту.

— Я же вытаскивал ее из бара! Любонька... — едва не застонал Тигрин, — давай потом поговорим...

— В баре она сама себя не помнила. Ее там чем-то опоили.

— Да кому она нужна?

— Значит, кому-то нужна, если и здесь ее пытаются отправить на тот свет.

— Что за чушь? — Максим выглядел несчастным. Правда, казалось, что печалит его вовсе не мое сообщение.

Рассказывая о выводах Блумова, я не отрывала глаз от его лица. Однако заглянуть в васильковую бездну уже не получалось. Максим устало вздохнул, качая головой:

— В жизни большей глупости не слышал. Люба, если кто-то в «Медироне» и не знает, что Блумов чокнутый, то только ты одна.

Тигрин поставил в разговоре точку. Но, снова оказавшись в жарких объятиях, я уже не чувствовала бешеного перестука его сердца. И поняла, что необходимо решаться: сдаваться или продолжать игру, правил которой никак не могла уразуметь.

Я неловко всплеснула рукой, задев стоящий на столике бокал с вином. В следующий миг на подоле моего белого халата расползлось красное пятно. Я охнула:

— Господи, какая я растяпа! — И, чтобы не промокла юбка, поднялась, торопливо расстегивая халат. — Извини, я пойду... Надо замыть.

Глядя на меня снизу вверх мутными глазами, Максим глухо хмыкнул:

— Ерунда... Здесь есть вода, мыло.

Бросив халат на подлокотник, я снова села рядом. Игра в расстегивание моих пуговиц Максиму явно понравилась. Он вознамерился продолжить ее с блузкой, но в моей игре были свои правила. В конце концов, раздеваться надо по очереди. Однако особенно стараться, чтобы Тигрину стало жарко, не пришлось. Торопливо скинув пиджак, он, не глядя, кинул его на спинку.

— Погоди, — остановила я распаленного кавалера, — надо заняться халатом... Не могу же я вернуться в отделение с красным пятном в полподола!

Тигрин недовольно поморщился, но спорить не стал.

— Раковина в туалете... Вот, возьми ключ!

— Я быстренько, — пообещала я, поднимаясь.

Дверь туалетной комнаты запиралась на самый обычный замок. Я заглянула внутрь, огляделась, намочила пятно холодной водой и позвала:

— Максим, а где же мыло? Я не вижу...

— На полке, — отозвался он из кабинета. — Ты скоро?

— Но здесь ничего нет! — снова крикнула я, засовывая мыло в шкафчик. — На какой полке?

За дверью, в такт биению моего сердца, раздались шаги.

— Ну, что? — Максим вошел, а я аккуратно переместилась ближе к двери. — Нашла?

— Нет! — тряхнула я головой.

Тигрин наклонился и сунулся в шкафчик. Я сделала два легких шажка и, очутившись в коридоре, закрыла дверь, повернув на два оборота оставленный в замке ключ.

— Люба, — послышался удивленный голос, — в чем дело?

Не слушая, я метнулась в кабинет. Отцепила от лацкана пиджака пропуск Тигрина, потом залезла в его стол. Когда Максим убирал энциклопедию, я приметила в ящике диктофон. Рядом лежала упаковка кассет. Руки тряслись, поэтому, чтобы вставить чистую кассету, пришлось постараться. Меж тем из холла послышался стук.

— Люба, что ты делаешь?

Я молчала.

— Послушай, это просто глупо! Неужели ты думаешь, что сможешь отсюда сбежать? Просто отдай дискету и прекрати забивать себе голову чепухой! Ну зачем ты лезешь в это? Люба, прошу, доверься мне. Я все сделаю, и эта глупая история будет забыта... Не дури, Люба! — Ему наскучило беседовать с самим собой, и он снова шарахнул по двери. — Ты не сможешь выйти из «Медирона»! Твой пропуск уже аннулирован!

— Я догадалась! — шаря по карманам его пиджака, злобным шепотом огрызнулась я. — Потом доложишь начальству, что воспитательная беседа прошла в теплой дружеской обстановке и завершилась полным моим раскаянием.

Найдя ключи от «СААБа» и сотовый телефон, я обрадовалась. Окажись телефон у Тигрина с собой, охрана освободит его через пять минут. А мне нужно времени чуть больше.

Закрыв за собой неприметную серую дверь, я поторопилась к лифту, размышляя о том, что жизнь моя, похоже, стремительно летит ко всем чертям...

Благодаря прихваченному у Тигрина пропуску, я уже через пару минут подходила к дубовой двери со скромной черной табличкой: «Заместитель главного врача Исмаилян Акоп Ашотович». В пустом коридоре стояла гулкая тишина. Я оглянулась по сторонам и постучала.

Услышав отклик: «Войдите!», глубоко вздохнула и открыла дверь. Платова?! — Исмаилян почему-то удивился так, словно увидел перед собой живую Нефертити. — Что вам нужно?

После того, как в ресторане я недальновидно не воспользовалась предложением начальства о посильной помощи, отношение Акопа Ашотовича ко мне заметно изменилось. Он словно позабыл мое имя-отчество, тон при встречах стал суше и гораздо официальней. А сейчас Исмаилян выглядел и вовсе враждебно.

Не дожидаясь приглашения, я подошла ближе и села на стул.

— Здравствуйте, Акоп Ашотович.

Тот чуть заметно шевельнул бровями, в явном ожидании поглядывая на дверь.— Где, Максим Андреевич?

— Максим Андреевич? — и я позволила себе удивиться. — Откуда мне знать? Занимается охраной; наверное. А что?

Исмаилян снял трубку и набрал номер. Я тоже ждала результата в волнении: не сумел ли еще Максим выбраться из туалета? Да, стены «Медирона» возводили не халтурщики. Однако дожидаться, пока замглав обзвонит всю охрану, мне было не с руки.

— Простите, Акоп Ашотович, -невыносимо вежливо сказала я, — я хотела с вами поговорить...

Исмаилян оторвался от трубки и глянул на меня с любопытством.

— Скажите мне имя донора того бизнесмена, которого оперировали недавно.

Глаза Исмаиляна округлились.

— С какой стати?

— Какое имя вы сообщили пациенту? Ведь донор был известен...

Исмаилян сердито засопел и забарабанил пальцами по столешнице.

— Вы, Платова, суете свой нос куда не следует. Не могу только понять, по наивности это происходит или по умыслу... Вам нет никакого дела до личности донора! Вы получили за пациента вознаграждение, причем немалое! Хотите сказать что-то еще?

— Хочу! — дерзко отозвалась я. — Вы что, боитесь?

— Уж не тебя, Платова, во всяком случае! Что ж... — хмыкнул он и, выдвинув ящик, вынул папку, — слушай! Бобиков Илья Демидович, тридцать лет, холост. Первого числа сего месяца в состоянии алкогольного...

— Первого числа сего месяца, — стараясь не сорваться на визг, отчеканила я, — в то время, когда вы представили документы, Бобиков Илья Демидович был жив и здоров. И только в девять часов вечера, по возвращении со стадиона, был сбит неизвестной машиной... Вы, Акоп Ашотович, господь бог?

Исмаилян взвился над креслом, но сумел взять себя в руки и сел, поглядывая на меня с плохо скрываемой неприязнью.

— Не знаю, с чего ты взяла такое, Платова. Видимо, все-таки я в тебе ошибся, надо было слушать Шушану Беркоевну... — Он запечалился. — Она-то сразу поняла, что ты собой представляешь. В «Медироне» не место истеричным фантазеркам! Жаль, что я не понял этого раньше! Даже обучение за границей не пошло тебе впрок!

Я горько рассмеялась:

— Да уж! Школа что надо! Что может быть надежней коллектива, повязанного кровью? Поди, докажи, что где-то там далеко забирали почку не у покойника, а у обколотого бедолаги? Кто в это поверит? Зато все будут помалкивать, особенно если сунуть им пачку баксов в зубы. Побойтесь бога, Исмаилян! Боженков теперь пьет по-черному, но молчит. Молча и сопьется, и сдохнет. И центру срочно понадобится хороший трансплантолог. Кто вам тогда поможет? Опять Елена Михайловна Леонова?

— Елена Михайловна тоже ошиблась, отрекомендовав тебя как скромного и исполнительного работника!

— К сожалению, уважаемая Елена Михайловна плохо меня знает, если решила, что меня можно купить, как купили ее.

— Ты наглеешь, Платова!

А вы позорите само понятие врача! Объясните мне, как мальчишка из бедной таджикской семьи мог оказаться на уровне «Б»? Я вам скажу, Акоп Ашотович: в одном только случае — если не он платит, а заплатят ему! Кто его уговаривал? Вы? Жвакин? Березкина? И совершенно случайно в соседней палате оказывается больной-единоверец, капризный, но богатый! — Я вытащила распечатанные листы и кинула на стол замглава. — Прекрасный подбор, Акоп Ашотович, лучшего донора не сыскать!

И тут на моих глазах произошло невероятное. Плюшевый мишка-коала вдруг зашипел и превратился в гиену со сверкающими глазами.

— Никто не уговаривал твоего таджика! Сам согласился! Так что твоя дискета ничего не стоит! Но, надеюсь, ты не думаешь, что тебе позволят безнаказанно трепать языком? Ты даже не представляешь, куда сунулась. Ты в команде, Платова, ты одна из нас! И строить из себя невинную овцу ни к чему! А тот, кто предает свою команду, поверь мне, горько об этом жалеет!

— Не сомневаюсь, — прошипела я в ответ. — Так жалеет, что не ко времени накладывает на себя руки, вены режет... То ли от любви, то ли еще от чего... Как Дубова. Я правильно понимаю, Акоп Ашотович?

— Правильно, Платова! И если бы ты была чуть поумней, трясла бы своим стетоскопом да помалкивала!

Он снова схватил телефонную трубку, но найти Тигрина опять не смог. Я хмыкнула: если он решил,что я буду этого дожидаться, то ошибся. Я встала.

— Сядь! — рявкнул Исмаилян. — Все равно без пропуска не уйдешь дальше первого поста!

Ходить возле постов я не собиралась вовсе. Не обращая больше на него внимания, я вышла в коридор, слыша, как замглав отдает срочное приказание разыскать начальника охраны, и выключила диктофон.

Когда я вышла из лифта возле отделения травматологии, Исмаилян, наверное, еще не успел повесить трубку. Первым делом заглянула в ординаторскую. Там было пусто. Я набрала номер Ферапонтова. Слушая длинные гудки, от нетерпения топала ногой. Но сосед исчез, и я дала себе слово всыпать ему по первое число, как только увижу. Делать было нечего. Оставался еще один вариант, нервный, но зато надежный. Я глубоко вздохнула и набрала номер Лидкиной мамы...

Вельниченко уныло таращилась в телевизор. Увидев меня, оживилась.

— Лупка! Пивет! А ме сыны сняли! Токо селюси не сусаюса!

Я порадовалась на ходу. Правда, появившееся вместо шипения сюсюканье звучало еще смешней, но веселиться я не стала.

— Молодец! Вот и помолчи немного! Давай, перебирайся! — скомандовала я, подкатив к кровати прихваченную по дороге инвалидную коляску. — Заткнись, молчи и слушайся! Времени у нас вовсе нет!

Подруга озабоченно закряхтела. Я накинула на нее синий больничный халат, перетащила на сиденье и скомандовала:

— И не свети своим разбитым скворечником!

Испуганно захлопнув рот, Лидка кивнула.

Вкатив коляску в лифт, я отерла струящийся со лба пот.

— Ну, подружка, теперь главное не суетиться! Если что — везу тебя на процедуры, а ты прикидывайся ветошью.

— Сто-то слусилос? — робко моргнула Лидка.

— Ага, — бодро ответила я и, как могла, вкратце обрисовала создавшуюся ситуацию. — Вот, держи! — Я сунула к ней под халат дискету и диктофон. — Смотри не оброни! Иначе мы с тобой на ливер за просто так пойдем!

Она только охнула, но рта не раскрыла.

Больше всего меня беспокоил первый корпус. Там миновать пост никак нельзя, будь у тебя допуск хоть минус один. Но сегодня, наверное, был мой день. Возле поста толпилось несколько медработников. Мы чинно выкатились из лифта, пересекли холл и повернули за угол. Снова открыв дверь пропуском Максима, я вывезла коляску на площадку, затем мы осторожно съехали вниз по пандусу.

— Сто это?

— Гараж... Молчи!

Колесики гулко стучали на стыках плит, Лидка подпрыгивала в такт, чуть заметно морщась. Добравшись до центральной опоры, я огляделась.

— Вот он! — Черный «СААБ» мирно дремал прямо напротив двери.

— Ты сто, умеес вотить масыну? — изумилась подруга.

— Нет, — отозвалась я, распахивая заднюю дверцу. — Но попробую.

Запихнуть туда подругу вместе с ее гипсом оказалось делом не из легких. Беспрестанно поглядывая на часы, я про себя отчаянно повторяла, что помню, Чему меня учил Тигрин. Наконец Лидка оказалась в салоне целиком, я села на водительское место и... задрожала. «Чертова жужелица, — зарычала я мысленно на себя, — если не хочешь лежать в ванне с перерезанными от любви или чего-то там еще венами, возьми себя в руки! Это автомат! На нем даже дети могут ездить!»

Сосредоточившись, я уставилась на панель. Завести мотор удалось практически сразу. Я вылезла наружу и, подбежав к воротам, нажала большую красную кнопку. Ворота дрогнули и, шурша, поплыли вверх.

— Как нечего делать! — хихикнула я, вернулась и села за руль. — С богом!

Я передвинула рычаг, и машина вдруг поехала... задом. Ойкнув, я торопливо нажала на педаль, и «СААБ» прыгнул назад, как бешеная лошадь через барьер. Послышался хруст. «СААБ» самозабвенно бодался со стоящим позади огромным белым джипом. «Мама... — умирая от ужаса, подумала я. — Нам конец...»

И машинально нажала на другую педаль. Автомобиль успокоился. Я выпрямилась и сделала несколько глубоких вдохов. Снова потянула рычаг и убрала ногу с тормоза. «СААБ» отреагировал вяло. Я передвинула рычаг еще, добралась до буковки «D», и машина ожила.

От гаража до проходной было метров двести укатанной грунтовки. Издалека завидев машину начальника, охрана, как я и рассчитывала, начала открывать ворота. Стекла у «СААБа» тонированные, если впишусь в дорогу и ворота, едва ли они успеют разобрать, кто сидит за рулем. Пот катился градом, заливая глаза, но я не могла его вытереть, боясь выпустить руль хоть на секунду. За спиной раздавалось глухое бормотание — Лидка то ли молилась, то ли чертыхалась. Она так дрожала, что машина тряслась.

До ворот оставались считанные метры. Никто из двоих охранников не глянул в салон, следя за разъезжающимися створками. Машина выкатилась за ворота, я вывернула руль вправо, задев крылом о чугунную стойку. Оба охранника, как по команде, подняли головы, изумленным взором провожая разбитый бампер начальственного «СААБа».

Очутившись на серой ленте шоссе, я вдавила педаль газа в пол, думая теперь лишь о том, как добраться до пересечения Макулинской с Зеленым проспектом. На большее моих водительских талантов не хватит. Там нас должна встретить Нина Сергеевна вместе с сослуживцем, имеющим желтую «Ниву» с багажником.

— Запомни, у «Нивы» номер два ноль один... — не отрывая взгляда от дороги, сказала я.

— Снаю, снаю... — перебила Вельниченко, — это Фетол Петловис... Холосый тятька... У них любоф!

Я только головой покачала.

Возблагодарив бога за то, что никуда не врезалась и никого не сбила, я убрала ногу с педали и вывернула вправо, съехав на небольшую площадку у магазина. Правда, тюкнулась левой фарой о мусорный бак, но это уже мелочи. Пока я разглядывала педали, позабыв, какая из них тормоз, «СААБ» тихо пересек площадку и уткнулся в обшарпанную стену какой-то постройки.

— И так неплохо, — пробормотала я и, выдернув ключ, вытерла наконец пот. — Сиди тут, я выйду, посмотрю. Машину из-за кустов не видно, как бы не разминуться...

Обойдя магазин сзади, я осторожненько выглянула из-за угла. Желтой «Нивы» не было. Минуты таяли, как воск горящей свечки, и я начала нервничать. Тут мое сердце радостно екнуло. Так бывает, когда чего-то очень хочешь и оно вдруг случается. Шагнув к обочине, я замахала рукой. Темно-серая «девятка» встала рядом.

— Игорь Федорович! — едва не прослезившись, всхлипнула я. — Я так рада, что это вы!

Христенко торопливо выскочил наружу и, всплеснув руками, кинулся ко мне:

— Любовь Петровна, что с тобой?!

— Игорь Федорович... — начала я.

И больше ничего не помню.

Я подняла голову и ойкнула, схватившись за затылок. В голове проходила всемирная пчелиная конференция по вопросам строительства ульев.

— Мамочки... — морщась от боли, вякнула я и огляделась.

Вокруг царила полнейшая темнота. Если предположить, что я в комнате, то окна и двери тут плотно закрыты. Что-то я ничего не понимаю.

— Нина Сергеевна... — слабо позвала я. — Лидка.

Вероятнее всего, я от волнения хлопнулась на улице в обморок. Неужели опять приложилась затылком? О-хо-хо, и правда голова — мое слабое место...

Прошло несколько минут, и я наконец стала разбирать очертания окружающих предметов. Я действительно находилась в комнате с окном, закрытым чем-то вроде ставней. Лежала я на просторной кровати с железной спинкой. И видела все это первый раз в жизни.

Встать было трудно, ныла поясница, но более всего донимала головная боль. Разглядев контур двери, я потащилась к ней. Меня ждал сюрприз: она была заперта. В недоумении подергав ручку, я позвала:

— Нина Сергеевна!

Через несколько секунд послышались шаги. Я обрадованно выдохнула. Дверь открылась. Передо мной стоял Христенко.

— ...А-а-а... мы где? — протянула я. — Где Лидка? Что случилось?

И сделала шаг, намереваясь выйти из комнаты. Христенко продолжал стоять, как скала, глядя на меня без малейшего выражения. Сделав движение, чтобы обойти грузную фигуру, я внезапно обнаружила возникшую перед самым носом руку, уперевшуюся в косяк. По сердцу протянул сквознячок.

— В чем дело, Игорь Федорович?

Он вздохнул и, безучастно взглянув мне в лицо, спросил:

— Что тебе нужно?

Я смешалась, поймав себя на мысли, что не узнаю Христенко. Трудно было поверить, что это тот самый человек, с которым я чуть ли не каждый день ездила в одной машине. Передо мной стоял совершенно другой человек, с чужим голосом и непроницаемым лицом. И все-таки это был Христенко.

— Я хочу... выйти...

— Зачем?

— Как зачем? Мне... надо! Вы что, с ума сошли?

— Посиди пока, — заявил вдруг он и захлопнул дверь.

Едва успев отпрянуть, чтобы не получить ею по носу, я шагнула назад. И несколько минут стояла, в тупом оцепенении глядя в одну точку. Такого я даже в кошмарном сне не могла представить. Сердце тревожно ухало, словно в предчувствии большой беды. Что вдруг случилось с простоватым недалеким мужичком, промышлявшим частным извозом в неуемном желании заработать лишнюю копейку? Куда делась Вельниченко? Где ее мама? И где, в конце концов, желтая «Нива»?

«Это он. — холодея, вдруг подумала я. — Это его голос- Металлический и бесстрастный... Bот и сейчас он так говорил: равнодушно и... страшно! Но... зачем? Зачем он все это делал? Расставил тот чертов сервиз, с которого и начались все неприятности... Отговаривал переходить в «Медирон», а потом сам подвозил туда каждое утро... Боже мой! Значит, он сумасшедший?»

Что-то смутное и тревожное вертелось в голове, какая-то навязчивая мысль не давала покоя, я вот-вот должна была вспомнить нечто очень важное. Не в силах справиться с дрожью, я застучала зубами. Если я в руках маньяка, то... Неожиданно мысли прервал посторонний звук. Я прислушалась. Из-за двери доносились голоса.

«Господи... он не один!» Я подскочила и кинулась к окну. Участвовать в том, что придет в чью-то больную голову, я не собиралась. Рванув в сторону легкую занавесь, я бесполезно зацапала по оконной раме. Возможно, я и сообразила бы, как ее открыть, но тут дверь за моей спиной распахнулась.

— Не надо... Все равно не получится.

Услышав голос, я резко развернулась. Небрежно привалившись плечом к косяку, на меня с улыбкой смотрел Тигрин.

— Ну, чего испугалась? Иди сюда. И прекрати таращить глаза, а то похожа на барабашку. Кстати, спасибо за машину! Одного урока вождения явно было маловато.

Кое-как оправившись от шока, я облизнула пересохшие губы. Появление Максима окончательно сбило меня с толку.

— Где я?

— Ты в гостях.

— У кого?

— У моего друга.

— Где Лидка?

— Это я хотел у тебя спросить. Трудно представить, что она уже сама бегает.

— Максим, что все это значит? Откуда ты знаешь Христенко? И... что ты собираешься делать?

Тигрин вскинул вверх ладони, словно защищаясь:

-Девочка моя, сколько вопросов сразу! Прежде чем получить ответы, ты сама не хочешь кое-что рассказать? Пойдем! — И он махнул приглашая следовать за собой.

На неверных подгибающихся ногах я потащилась следом. Соседняя комната оказалась гораздо просторнее.

Посередине красовался круглый, стол, на котором сиротливо торчала бутылка водки.

— Присядь, — Тигрин ткнул в направлении кресла и, повысив голос, крикнул куда-то в глубину дома: — Бес, организуй перекусить!

Я села в кресло, настороженно наблюдая за происходящим. В комнату вошел Христенко, держа в руках поднос со снедью. Даже не глянув в мою сторону, он поставил все на стол и снова вышел. Максим вытащил из высокого резного шкафа стопки.

— Это он твой друг? — Тихо спросила я.

Оглядываясь, Тигрин хмыкнул:

— А разве твой — нет? По-моему, вы с ним здорово подружились...

— Так он... не случайно? Но зачем?

— Как зачем? А как было за тобой уследить? — Он засмеялся. — Бес был все равно что ангел-хранитель. Стоило тебе показаться на улице, как он проезжал мимо. А если рядом был я, то ты не могла до него дозвониться. Правильно? Ты всегда была под присмотром. Если только твой щенок не вертелся под ногами.

«Мой щенок? О ком это он?» — не поняла я.

— А кто, по-твоему, передал тому капитану Климину, что вы с подружкой угодили в Мишкине в милицию? — продолжал Тигрин, по-хозяйски суетясь вокруг стола. — Вот уж на кого тебе грех обижаться!

Слушая Максима, я только моргала, не в силах поверить, что все это время вокруг меня кипела такая суета. Окончательно перестав что-либо соображать, я нахмурилась:

— Это он мне звонил?

— Бес? — изумленно протянул он, оглядываясь. — Нет, конечно! А то с чего бы я взялся определять его номер? Я его и так знаю.

— Но почему за мной нужно было следить? — чуя, как ум заходит за разум, затрясла я головой.

Тигрин, почесав в затылке, неуверенно протянул:

— Как бы тебе объяснить... Понимаешь... просто я получил информацию... что ты должна попасть в автомобильную катастрофу... Под машину то есть...

Тут я подумала, что скорее всего сплю и все это мне снится. Я страстно возжелала проснуться, но вместо пробуждения... в комнате появился Христенко со сковородкой в руках. Тигрин сделал мне знак, предлагая сесть за стол, и продолжил:

— Поэтому я попробовал... мм... пробудить в тебе осторожность. И повышенное внимание к автомобилям на дороге...

Я встрепенулась, и у меня вырвалось:

— Черт, так это ты спихнул меня под те белые «Жигули»?!

Рассказчик придал лицу виноватое выражение. Подозреваю, это было всего лишь выражение.

— Ну, да... Но только в воспитательных целях! И, со

гласись, это было совершенно безопасно! Но урок не пошел впрок, и ты с завидным упорством лезла на проезжую часть, поэтому оставалось только надеяться, что я подоспею вовремя.

— Значит, «Волгой» пытались сбить именно меня? Ты меня оттуда выдернул?

Он кивнул. Впрочем, я могла бы не спрашивать, и так было ясно. Одно в этом странном клубке оставалось непонятным: кто и за что? Нервно тиская в пальцах вилку, я подняла на Тигрина глаза:

— А от кого ты про это узнал?

— Можно сказать... от первоисточника.

Я почувствовала, что сейчас расплачусь. Я очень старалась сдержаться, поэтому почти выкрикнула:

— Так кто это?

Тигрин на секунду запнулся и отозвался:

— Твой муж...

Кто-то толкнул меня под локоть. Я убрала ладони от лица и увидела Христенко. Он протягивал стакан воды. Всхлипнув еще пару раз, я взяла его и сделала большой глоток. В следующий миг мы рванули в разные стороны: я — влево, стакан— вправо... Глаза полезли из орбит, я схватилась за горло и заорала. В стакане была водка.

— Тьфу, дура! — сплюнул Христенко, и впервые на его лице появилось что-то, напоминающее эмоцию. Правда, отрицательную. — Целый стакан вылила!

В комнате появился Тигрин, тоже держа в руках стакан. Кинув на Беса осуждающий взгляд, он покачал головой. Тот пожал плечами:

— Зато выть перестала... А жахнула бы целиком, так и вовсе б успокоилась...

— Выпей... — Тигрин подошел, но я, завидев, что у него в руках, отмахнулась так, что стакан кувыркнулся, содержимое целиком вылилось ему на грудь. — Спасибо, — сдержанно проронил Максим, утираясь. — Надеюсь, тебе стало легче.

Мне и правда стало легче. Я заползла в кресло и села, нахохлившись. Смотреть на белый свет было не в радость.

— Если ты знал Олега, зачем спрашивал о нем у меня? — буркнула я сквозь слезы.

Максим опустился в соседнее кресло и сделал Христенко знак выйти, что тот исполнил с некоторой излишней для друга поспешностью.

— Видишь ли... Я не мог предугадать, что когда-нибудь придется объяснять все это. Подробности были тебе вовсе ни к чему. Их контора всего-навсего однажды занималась делами «Медирона»... Но это все в прошлом. А нам гораздо важнее поговорить о настоящем. — Он выдержал паузу. — Боюсь, Любаша, ты недопонимаешь всей серьезности происходящего... В свете сложившейся ситуации я был вынужден позволить тебе сбежать из «Медирона». Правда, я не думал, что ты решишь захватить с собой подружку... А знаешь, чем я сейчас занимаюсь? — Я не удержалась и покосилась в его сторону. — Я ищу тебя.Со всей серьезностью и ответственностью, мобилизовав большое количество людей, хорошо знающих свое дело. Тебя ищут дома, у друзей, у знакомых... На дорогах, на постах... Люба! Пока еще есть возможность все исправить... Пойми, счет идет на часы! Уже завтра остановить раскрученную махину будет невозможно! Сейчас я могу тебе помочь. Я все улажу. Только скажи, где дискета... и диктофон. — Я вздрогнула, Максим усмехнулся, — Ты оставила на моем столе обертку от чистой кассеты... — Мысленно я чертыхнулась. — А потом, рискуя головой, пошла к Исмаиляну, вызывая на более чем откровенный разговор...

Никогда бы не подумала, что все так просто.

— Максим, но ведь это же настоящее преступление! — страстно начала я. — Сейчас я тебе все объясню... Это просто какой-то... мясной комбинат! Я сначала понять не могла: ну для чего столько всего? Терапевт направляет ко мне здорового человека. Все так подробно фиксировалось: болезни, родственники, семейное положение... Какое дело кардиологу до семейного положения? А на деле, если человек одинок, до него и дела никому особого нет! Потом случай был исключительный: одному больному очень проблематично было донора подобрать... А тут в клинике оказалась еще и женщина со сходными данными... Понимаешь? Обоим мог подойти один донор! И они легли... заранее! И вдруг Исмаилян объявляет, что есть подходящий донор. Это как чудо! Мол, выпил гражданин да голову разбил... Но, Максим, гражданин был в тот день еще жив! Понимаешь, жив! Машина сбила его часов через пять после того... — Я так разволновалась, что перешла почти на крик. — А сейчас там мальчишка, студент из колледжа, с которым договор у «Медирона». Я с ним поговорила. Семья в Душанбе нищая, где ему в «Медирон» попасть... Только ему и не надо, здоров мальчик! А в соседней палате афганец... мусульманин. Непременно хочет почку молодого единоверца... Сволочь! — стискивая кулаки, воскликнула я.

Зря я старалась. Я поняла это сразу, как только увидела глаза Максима. Синий лед застыл в его зрачках, и мне не растопить его — он знал все лучше меня. «Кому я рассказываю? Ведь это они... Он и его люди... — замерла я, испуганно глядя на Тигрина. — Как я не догадалась? Новикова подобрала наша машина. Он не мог этого не знать. Он мог этим... руководить».

— Максим... — слабо вякнула я, ощущая, как от страха начинает сводить челюсти. — Я...

Тигрин звонко хлопнул по подлокотнику и поднялся.

— Люба, — жестко оборвал он, — я нахожусь сейчас в очень сложном положении. Я вынужден идти на обман, и это небезопасно для нас обоих... Но дело даже не в том! — Он вдруг шагнул к креслу и, опустившись на корточки, взял меня за руку. — Я хочу тебя спасти. И пойду ради этого на все. То, о чем ты сейчас говорила, уже не имеет ни малейшего значения. Я... люблю тебя... И если ты мне не поможешь, я буду вынужден сделать много такого, чего делать не хочу.

Опустив глаза, я молчала. Не знаю, искренен ли был сейчас Тигрин, но одно я знала твердо: доверять ему я не могу. Ведь я отвечаю еще и за Лидку, потому что если они разыщут её, то доведут начатое до конца. Не знаю, кто были те двое, что столкнули ее с лестницы, но теперь я ясно понимала, кто возился возле ее капельницы.

— Дискета, — глухо пробормотала я, — осталась в кармане халата.

Несколько минут он молчал, потом сухо бросил:

— Я знал, что все это кончится таким дерьмом... Ты не оставила мне выбора.

И вышел.

Время шло, в комнате никто не появлялся. Настороженно прислушиваясь, я подошла к окну и глянула за занавеску — кусты и деревья. Понять, что за место, невозможно. Похоже, какой-то частный дом, но где? Кусая губы, я снова вернулась в кресло. Послышался звук шагов, и в комнате появился Бес. Сделал жест, показывающий, что нужно встать, ткнул пальцем в стоящую на столе посуду. Вполне доходчиво. Взял бутылку и снова исчез. Собрав тарелки, я вышла следом.

Влево тянулся узкий длинный коридор, по обе стороны виднелись двери.

— Иди сюда... — послышался невыразительный голос Христенко из конца коридора, и я послушно направилась на зов. Превращение веселого болтливого дядьки в молчаливого истукана со змеиным взглядом пугало едва ли не больше, чем мысль о положении, в котором я оказалась.

В конце коридора оказалась небольшая кухня с газовой плитой и колонкой. Бес сидел у окна, на подоконнике — недопитая бутылка. Пока я возилась с посудой, Бес приканчивал ее содержимое, меланхолично похрустывая соленым огурцом. Подобная атмосфера действовала на нервы. Покончив с тарелками, я тихонько вернулась обратно. Бес явился следом.

— Не мельтеши... — негромко бросил он, кивая на кресло.

И устроился на диване перед телевизором. Ноги помимо воли понесли меня в указанном направлении. В чем крылась причина вдруг возникшей у Беса ко мне неприязни, я никак не могла понять. Но не прошло и пяти минут, как Христенко растолковал все самым наилучшим образом.

— Достала ты меня... — нервно тыча в кнопки пульта, поморщился он, словно от зубной боли. — Возился с тобой, как последний лох, столько времени... И для чего?

Он бросил пульт и сверкнул глазами. Я испуганно проблеяла:

— Не знаю.

— Вот и я не знаю! Какого черта он с тобой носится?! Такой геморрой зарабатываем на свою задницу, и для чего?! Разве можно ради бабы такое дело поганить? Давно бы свернуть тебе башку, и всех делов... Да я бы уж давно знал, куда ты, крыса, дискету дела! Намотал бы кишки на кулак, памяти бы сразу прибавилось! Можешь помалкивать, но я-то знаю, что ты ее подружке сунула. И молись, чтобы Макс дуру твою колченогую быстро разыскал... Надо же, какая сволочь живучая! — неожиданно запечалился он. — Ничего людям поручить нельзя!

Несмотря на то, что у меня от страха уже скрутило все имеющиеся органы, услышав последние слова, я слабо вякнула:

— Это вы ее с лестницы спихнули?

Бес раздраженно хрюкнул:

— Если б я, она бы в морге давно отдыхала! Поручил Макс дело лохам — вот и результат.

— А! — вдруг догадалась я. — В первый раз не рассчитали, что она из бара позвонит и я за ней поеду...

— Типа того! — усмехнулся Бес, морща нос. — Вот дружба, прямо не разлей вода! А вы с ней случайно не того.— в его взгляде мелькнуло нечто вроде любопытства, он покрутил пятерней в воздухе, — не лесбийских кровей, а? То-то Макс никак с тобой сговориться не может?

Он оглушительно захохотал, страшно довольный шуткой, а моя челюсть отъехала вниз, да так там и осталась. Мне бы лучше промолчать, но язык все сделал сам:

— Нет, мы обычных кровей. А у вас, случайно, в роду Карлсонов не было? То-то в Лидкиной палате из окна вылетел, как пробка из шампанского...

Напоминание о неудаче, ставящей его в один ряд с лохами, Христенко не одобрил. Мгновенно прекратив ржать, он схватил пульт и запустил им в меня с такой силой, что один бог ведал, как я успела пригнуться. Быстрота, с которой он проделал эту незамысловатую операцию, меня неприятно поразила.

— Еще раз вякнешь не по делу — пришибу... — ласково пообещал Бес. — Не толкай под руку, меня долго просить не надо... Договорились?

Я сделала очень понятливые глаза и кивнула. Я давно заметила, что в общении с женским полом у Христенко есть проблемы. Поскучав перед телевизором, он повернулся ко мне снова:

— Чего примолкла? Сказать нечего?

— Договор соблюдаю... — буркнула я.

— A-а! Так это если не по делу, а так пожалуйста.

Я и спросила:

— Игорь Федорович... почему муж хотел меня убить?

Христенко секунду смотрел на меня в недоумении,

потом, пожав плечами, протянул:

— Собственно, это не совсем он... — Я ждала, замерев. — Он просто... пожаловался, что, мол, любовница совсем сбесилась. Приказала отморозкам из охраны своего мужа, чтобы грохнули жену... тебя то есть. Ну, чтоб под ногами не мешалась...

— А Максим... знал Касаревскую?

— Конечно. Ну и решил посмотреть, что за цирк... Любопытно стало, из-за кого такой сыр-бор. Вот и влез!

А зачем? — Бес посмотрел так, будто ожидал, что я разделю его негодование. Но у меня на сей счет было свое мнение. —А как он мамоновским ребятам зубы попересчитал, с тех пор и началась вся головная боль. Я тебе за место няньки сделался, черт тебя подери!

Забыв про договор, я ядовито поинтересовалась:

— А что же в подъезде? Когда меня чуть не зарезали? Где нянька была? Если б не сосед...

— Я ж не господь, чтоб везде успеть! — вздохнул Христенко. — Разве можно было уследить, что этой бабе в башку взбредет? А сосед твой... — вдруг словно вспомнил он, — допрыгается! Везде лезет! Шустрый, гад...

— Что? — не поверила я своим ушам. — При чем тут Ферапонтов?

— Ни при чем! — зло огрызнулся Бес и замолчал.

Но я молчать уже не могла. Подождав, пока он успокоится после отчего-то разозлившего его вопроса про Кольку, осторожно высунулась снова:

— А кто убил Мамонова?

— Да.. — неопределенно пожал Бес плечами, — нашелся, видать, умелец...

— А... Касаревскую?

— Хрен разберет! Похоже, свои и мочканули, чтоб не наглели. А может, дознались про что... Вот и примерили белые тапочки ей и твоему козлу заодно.

Было похоже, что в этом вопросе познания Беса тоже ограничиваются догадками. Его слова подтверждали предположения бухгалтера Доценко, однако не отвечали на один простой вопрос: зачем было убирать еще двоих, своих же? Несмотря на то, что Христенко ни с того ни с сего вдруг со мной разоткровенничался, собрать воедино удобоваримое объяснение снова не получилось. Единственное, что приходило в голову: со смертью Касаревской мне уже можно не опасаться неведомого убийцы, нанять которого она столь страстно желала. Правда, сейчас и без него мое положение было, как у изюма в булочке.

— Игорь Федорович... — опять начала я, но он вдруг злобно оборвал:

— Все, хватит... Заткнись! Я тебя знаю, ты можешь, как радио, до утра языком молоть! Сядь и засохни!

Прошло не меньше часа, прежде чем я заметила, что он начал клевать носом. Что было не особенно удивительно: на дворе стояла глубокая ночь, да и выпитая водка, видимо, способствовала. Обстоятельство обрадовало, я замерла, стараясь даже дышать через раз. Вот голова Беса сползла на спинку дивана, и он всхрапнул. Не спуская со спящего глаз, я стянула обувь и на цыпочках прошелестела к двери. Рассохшийся пол поскрипывал, оставалось лишь уповать, что смогу быстро отыскать нужную дверь. Тыркнувшись пару раз в комнаты и кладовки, я наконец попала в небольшой закуток — судя по всему, прихожую. По правой стене здесь стояла скамья, над ней тянулись резные деревянные полочки. Я уж рванула к входной двери, но задержалась, разглядывая одну из полок. Даже шагнула ближе... Но в следующее мгновение дверь за спиной распахнулась, и возле меня очутился Христенко с перекошенным от ярости ртом:

— Куда намылилась, лярва чертова?! Сказал же — не зли понапрасну!

В следующий миг я кувыркнулась на пол и заработала ногой по ребрам. Куда сыпались последующие удары, я уже плохо соображала. В глазах потемнело. Бес ухватил меня за шиворот и потащил обратно. Так я снова оказалась на кровати в дальней комнате.

— Думаешь, я за тобой бегать буду? Имей в виду, — тут он вдруг склонился к самому моему лицу и, сдавив пальцами горло, с ненавистью прошептал: — Если завтра не будет дискеты, я тебе лично сердце вырежу.

До слуха донеслось приглушенное звяканье. Бес ухватил меня за обе руки, подтянул вверх, и я оказалась пристегнута наручниками к металлическому стержню спинки. Только когда за ним закрылась дверь, я вздохнула. Нет, этого не могло происходить на самом деле! Это кошмарный сон, и я непременно должна проснуться.

Тихий звук, очень похожий на скрип осторожно отворяемой двери, заставил встрепенуться и открыть глаза. Вглядываясь в полумрак, я сжалась в комок. Мало ли, что может сейчас прийти Христенко в голову. Звук повторился снова, гораздо тише, и я поняла, что он идет от окна. Блеснул мутный лунный отблеск, ставней на окнах уже не было. По комнате едва уловимо потянул сквозняк, наполняя мое сердце безмолвным ужасом. За окном возник темный силуэт. Человек подтянулся и в следующий миг оказался уже на подоконнике. Я закрыла глаза и отвернулась.

— Люба... — я ощутила, как дрогнула кровать, прогибаясь под тяжестью чужого тела. Кто-то порывисто сжал мои плечи и уткнулся губами в самое ухо. — Люба...

Ужас исчез, уступив место чему-то, название чему я никак не могла определить. Возможно, это было изумление.

Я открыла рот, но его моментально зажала крепкая мужская ладонь.

— Тихо... — услышала я. Убедившись, что я поняла правильно, человек отнял руку.

Я повернула голову, чтобы окончательно убедиться, что не сплю. Ошибки не было. Надо мной склонился Ферапонтов. Увидев наручники, мой сосед слева неодобрительно покачал головой. Потом взялся за спинку кровати, что-то оттянул, покрутил, и через минуту стержень оказался у него в руках. Моргая быстро набухающими глазами, я поняла, что от радости сейчас зареву. Его появление было сродни новой странице в страшной сказке, дающей надежду на счастливый конец. Не в силах сдержаться, я всхлипнула. И непременно бы расплакалась, если б не Ферапонтов. Он наклонился совсем близко и посмотрел мне в глаза. Знакомые голубые маячки смеялись, говоря, что бояться разных пустяков вовсе не следует. Это тоже было похоже на сказку, и я улыбнулась. Он осторожно дотронулся пальцем до моих губ, прося молчать. Но вдруг отпрянул и поднес ладонь к лицу. Мои губы были разбиты, и Коля почувствовал кровь. В темноте я не разобрала выражение его лица, но дыхание у него участилось. Не произнеся ни звука, он поднялся с кровати и протянул мне руку. Уцепившись за нее, я торопливо дернулась следом, но от неожиданной боли вскрикнула и уткнулась носом в покрывало. Урок, преподанный Бесом, не прошел даром.

Скрипнув зубами, Коля без дальнейших проволочек сгреб меня с кровати и шагнул к окну.

— Кто в доме? — подсаживая на подоконник, тихо спросил он.

— Кажется, только Христенко...

Коля спрыгнул на землю бесшумно, словно кошка.

Я, разворачиваясь в оконном проеме, не стукнулась разве что о потолок. Пытаясь пресечь это гремящее бесчинство, Ферапонтов торопливо стянул меня вниз, перехватив, чтобы не звенели, наручники. Но было уже поздно. Дверь в комнату заскрипела, на потолке мелькнул свет.

— Бегите туда, — схватив меня за плечо, скороговоркой зашептал Коля и махнул рукой, — там калитка. Через две минуты не приду — уходите.

Он толкнул меня в сторону, и не успела я даже открыть рот, как он исчез в окне.

Страх захлестнул волной, ноги моментально ослабли. Я с трудом удержалась, чтобы не плюхнуться прямо на землю. Бес попал по колену ботинком, теперь оно пухло и омерзительно ныло, не давая выпрямить ногу. Я завертелась под окном, скуля от растерянности и беспомощности. Меж тем из распахнутого, окна доносился грохот, словно там взялись переставлять мебель с пола на потолок, и раздавались голоса, назвать которые человеческими я бы не решилась. Сколько прошло времени, прежде чем шум стих, сказать не берусь. Я была в отчаянии. Вдруг послышались шаги. Я испуганно вытянула шею, но из-за угла неожиданно появился Ферапонтов.

— Коленька... — полузадушенно захрипела я.

— Любовь Петровна! Ну где же вы! Я вас там ищу... Вы что, — увидев мое зареванное лицо, удивленно хмыкнул сосед, — испугались?

Испугалась — мягко сказано. Я торопливо закивала, по инерции всхлипывая. Честно сказать, я уже не очень-то надеялась увидеть Ферапонтова живым.

— Идемте, — протягивая руку, позвал он.

Позабыв о коленке, я радостно рванула с места. Хорошо, что Колька меня держал, иначе я пропахала бы носом метров пять, а эта земля была не самая мягкая из того, что мне встречалось. На миг от боли даже в глазах помутилось. Я вцепилась в Колькину куртку, он подхватил меня на руки, испуганно заглядывая в лицо:

— Любовь Петровна, что с вами?

— Коленка... — слабо отозвалась я.

Коля не стал терять время, решительно припустив вдоль кустов. Вокруг замелькали ветки деревьев, на мгновение показался деревянный забор, потом я почувствовала, что Коля пнул калитку. Темнота царила кромешная, и как он здесь ориентировался, знал он один. Покружив среди каких-то построек и заборов, мы вдруг оказались возле заляпанной грязью белой «Нивы». Коля открыл дверцу, сгрузил меня на сиденье и устроился за рулем.

— Что с ногой? — заводя машину, взглянул на меня сосед. Я замялась, раздумывая, стоит ли рассказывать все подробности, но он в них, видимо, и не нуждался. — Любовь Петровна, он вас избил? — Ферапонтов смотрел сурово, и я, припомнив, что врать ему пустой номер, неуверенно кивнула. Глаза соседа потемнели сродни свинцовой туче. «Нива» рванула с места. И вдруг раздался страшный грохот. Над крышами взметнулся огненный столб, брызнувший во все стороны снопом ослепительных искр. Я закрыла уши руками и завизжала. Небо осветилось багряным заревом, с деревьев взмыла в небо испуганная стая птиц. «Нива» меж тем вырулила на шоссе.

— Что это? — оглядываясь назад, спросила я.

— С газом, наверное, не умеют обращаться, — меланхолично пожав плечами, отозвался Ферапонтов.

Дом, где мне довелось коротать не самую удачную в моей жизни ночь, оказался не так далеко от города. Мелькнул дорожный указатель «дер. Антоновка — 28 км», я проводила его взглядом и задумалась. Горячечная суета немного схлынула, и в голову полезли вполне законно возникающие вопросы. Откуда здесь взялся Ферапонтов? Что случилось с Бесом? Почему взорвался дом? Чья это машина? Куда мы едем?.. Невзирая на то, что болело у меня все от пяток до затылка, я развернулась и глянула на сосредоточенный профиль водителя.

— Коля, как ты меня нашел?

— Очень просто... Это дом матери Беса... Тигрин -знал, что тут не будут искать.

— А... ты? Знал? Откуда ты вообще узнал, что меня увезли?

— Лида сказала, — пожал плечами Коля.

— Лидка?! — завопила я, хватая его за руку. — Где она? Что с ней?

— Она в полном порядке. С мамой, в надежном месте. Придется ей там посидеть какое-то время... — сдержанно отозвался он. — Но если вы не прекратите меня за руки хватать, мы в кювет свалимся... — Я опомнилась и поджала ладошки, как зайчик. — Возле проходной «Медирона» я увидел желтую «Ниву». За рулем мужчина, рядом Нина Сергеевна. Она Сказала, что вы позвонили и велели приехать на дальний перекресток, но вас там нет. Мы вернулись к перекрестку, я вокруг обошел. Вижу: стоит «СААБ», а из двери нога гипсовая торчит. Я видел, как он выезжал из центра, но даже во сне не мог представить, кто за рулем! — Коля засмеялся. Я не разделяла его веселья, поскольку считала, что ехала весьма прилично, если не считать, что ободрала машину со всех боков. — Лида мне кое-что передала. Сказала, что для вас это очень важно.

— Это у тебя? — взволнованно спросила я. Ферапонтов покачал головой, и внутри у меня все похолодело. Неужели все было напрасно? — Где?

Я ждала ответа в таком напряжении, что взмокли ладони.

— У того, кому вы велели передать. У Валерки Мытарина.

— Да? — глупо переспросила я и рассмеялась от облегчения. — Правда?

Жизнь вдруг показалась замечательной штукой, даже несмотря на то, что шевелиться было пребольно и на запястьях звенели наручники.

— А куда мы едем? — спросила я, когда разум возобладал над чувствами. — Коля, я не могу в город. Меня там ищут! Везде. И дома; и у знакомых.

— Знаю, — кивнул Ферапонтов и снова поглядел на меня. — Все будет хорошо, я обещаю.

Мы подъехали к городу, впереди был пост ГАИ. Коля свернул на размытую грунтовку, уходящую в лесную темень. Метров через пятьдесят «Нива» приткнулась к кустам, он заглушил мотор, кинул ключи на сиденье и вылез.

— На этой машине нам в город не въехать, — заявил, открывая мою дверцу, — придется дальше пешочком.

Новость поставила меня в тупик. Идти я не могу. Во-первых, потому что болит колено, во-вторых, потому что я босая. Обувь осталась в прихожей, там, где меня застукал Бес. Правда, теперь и от прихожей мало чего осталось. Пока я растерянно моргала на Ферапонтова, он решил проблему просто: снова сгреб меня в охапку и без разговоров припустил через лесок. Мне было неловко, да и Колю было жаль, поэтому я помалкивала, цепко держась за богатырскую шею. Сосед шел ходко, хорошо ориентируясь в потемках. Минут через пятнадцать мы вышли к дороге, а еще через пару минут подошли к бензоколонке. Коля сгрузил меня возле куста, подальше от фонарей и исчез. Не успела я оглядеться вокруг, как рядом притормозил старенький потрепанный «Москвич». За рулем был Ферапонтов. Не переставая изумляться, я устроилась рядом.

Выяснить по дороге, почему Коля замашками стал больше походить на Рэмбо, чем на самого себя, я не успела. Машина протарахтела до улицы Королева, повернула к универмагу и встала. Ритуал повторился: ключи на сиденье, меня на руки. Пройдя несколько двориков, мы оказались на Донской улице, в квартале аккуратных четырехэтажных домиков. Район был тихий и богатый, было любопытно, к кому мы приехали в гости. Коля решительно вошел в подъезд крайнего дома и поднялся на второй этаж.

— Пришли! — сказал он, поставил меня на ноги и достал ключи.

Квартира была большая, с дорогой современной обстановкой. Но почему-то казалась холодной и нежилой, словно тот, кто делал здесь ремонт и расставлял мебель, ничуть не беспокоился об уюте. Пока я, переминаясь на коврике, оглядывалась по сторонам, Коля скрылся в одной из комнат.

— Надо наручники снять... Сейчас! — Достав инструмент, он в два счета открыл браслеты. — Да вы замерзли совсем! — вдруг удивился он, ощупывая мои пальцы, потом глянул вниз и крякнул: — Вы же простудитесь! — Звучащее в его голосе негодование позволяло думать, что я ради собственного веселья бегала по холоду в одних чулках. — Надо коньяка выпить!

— Нет уж, — отмахнулась я, — не хочу никакого коньяка. У меня и без него ум за разум заходит!

Ферапонтов нахмурился и, скрываясь в одной из комнат, отрезал:

— Надо! Вы в меня пилюли совали — я молчал!

В общем-то, он был прав — ноги у меня совершенно заледенели. Рядом стоял широкий бархатный пуфик, я села и потянулась к окоченевшим ступням. Взгляд упал в угол, и я тихо удивленно ойкнула. «Отдаю тебе свою любовь!» — призывно алело атласное сердечко. На полу стояли черные шлепанцы,те самые, что я привезла из Германии. Это квартира... Ферапонтова?

— Вот, надевайте! — Коля продемонстрировал пару носков запредельного размера.

— Спасибо, — промямлила я, отчаянно борясь с приступом любопытства. — А поменьше нет?

— Нет.

Что ж, по крайней мере, женщин здесь не водится... Пока я об этом думала, Коля опустился на корточки и принялся растирать мои ступни с таким усердием, что я едва не свалилась с пуфика. Потом помог доковылять до комнаты, усадил на широкий полукруглый диван и ушел на кухню. Вернулся с коньяком и порезанными на дольки лимоном и яблоком.

— Пейте! Врачи рекомендуют!

Кое-как осилив рюмочку, я устало откинулась на мягкую спинку. За окном светало, у меня уже и правда в голове все мешалось, но кое-что выяснить я должна была.

— Слушай, — едва ворочая внезапно отяжелевшим языком, заговорила я, — мне надо у тебя спросить...

— Обязательно отвечу на все вопросы, — отозвался Ферапонтов голосом психиатра со стажем, — только завтра. А сейчас — спать! Спать, спать.

— Нет, сейчас! — я предприняла решительную попытку сесть.

— Не понимаю, — согласился Коля. — Вы и сами уже ничего не понимаете... Сейчас согреетесь и уснете... Вам обязательно надо поспать!

Но я тоже упорствовала. Он недовольно покачал головой и сел рядом.

— Тихо! Любовь Петровна, так нельзя, вы не спите вторые сутки... — уговаривал он меня, словно маленькую. — Будьте умницей.

— Нет, нам надо поговорить! — упрямо твердила я. — Мне надо это рассказать. Меня правда хотели убить. Знаешь, кто? — Я заплакала и засмеялась одновременно. — Олег! Честное слово. Он все знал! С самого начала.

Ферапонтов смотрел на меня почти с отчаянием:

— Не надо сейчас об этом! Пожалуйста, Любовь Петровна!

Но я не могла остановиться. Давясь словами, все говорила и говорила о том, что сегодня узнала. Наконец я взвыла и принялась колотить кулаками по просторной груди соседа. Он кротко вздохнул, перехватил руки и, придвинувшись ближе, крепко прижал меня к себе. Подергавшись еще минутку, я обмякла и заревела. А он качал меня, баюкая, словно младенца, и, гладя по плечу большой теплой ладонью, обещал, что все будет в полном порядке.

Я проснулась по той же самой причине, по которой просыпаются миллионы граждан, — мне хотелось в туалет. В комнате было светло. Кое-как спустив ноги с дивана, я поморщилась и опустила глаза вниз. Сон как рукой сняло: ни юбки, ни блузки на мне не было, была только чужая футболка, вполне подходящая вместо платья. Оглядевшись, я увидела, что одежда аккуратно висит на спинке стула. Ничего себе!

Встать оказалось не так-то просто: коленка раздулась чуть не вдвое и при этом болела. Придерживаясь за стены, я осторожно двинулась к двери. В коридоре меня ждал сюрприз, поначалу здорово перепугавший: под входной дверью лежал здоровенный длинный тюк, при ближайшем рассмотрении оказавшийся спальным мешком с Ферапонтовым внутри. Позабыв о срочной надобности, я какое-то время пялилась на него, размышляя, что, видимо, Коля не так уж и уверен в нашей безопасности. Бедняга постанывал во сне. Наверно, намаялся, таская меня на собственном горбу.

Посетив известное заведение, я заглянула на кухню: хотелось пить. Кухня радовала глаз чистотой и обилием современных прибабахов. Я сунулась в пару навесных полок, отметив, что излишней любовью к посуде Ферапонтов не страдает, — почти все были пусты. Наконец я открыла дверцу одного из нижних шкафчиков. И удивилась так, что даже на всякий случай протерла глаза. Передо мной лежала целая стопка фотографий в рамках. Штук пятнадцать. Но фигурант был один — я. Я возле подъезда; я иду по улице; стою; я анфас; я в профиль... Последняя рамка была маленькая, настольная, и если я не совсем тронулась по фазе, то красующийся в ней портрет должен был покоиться в моем семейном альбоме... Позабыв, чего хотела, я выползла из кухни. Кое-как разлапившись, присела возле соседа на корточки, вглядываясь в его лицо, словно видела впервые. Но он вдруг шевельнулся, забормотал что-то, и я подхватилась, живо похромав к своему дивану. Бухнувшись в подушки, заползла под плед и закрыла глаза. Открытие производило двоякое впечатление. Оно волновало и Пугало одновременно.

Вот почему в этих стенах торчит столько дурацких гвоздей! Он поснимал с них фотографии перед тем, как вернуться вместе со мной! Это просто галерея имени меня! Неужели Лидка права? И как она за один вечер углядела то, чего я не замечала два года? Я закряхтела, беспокойно ворочаясь. Но откуда у Кольки фотография из. альбома? Неужели все это дело его рук: звонки, «клопы» и прочие хождения по нашей квартире... А почему нет?

О том, что Олег колотит почем зря тарелки, он наверняка знал, слышимость между квартирами прекрасная... Так что же, он пожертвовал свой единственный сервиз? Довольно странный поступок. Но все остальное? Для чего Ферапонтову было отговаривать меня от перехода в «Медирон»? И какие, черт побери, он может иметь на меня права? «Господи, — едва не застонала я, хватаясь рукой за лоб, — когда все это кончится?» А ведь и правда — стоит мне решить, что я вычислила маньяка, сразу подворачивается кто-то другой... То Олег, то Шушана... Даже Христенко... Теперь Коля... Пожалуйста, только не он! Ферапонтов не может быть тем психом, это несправедливо! Я с ума сойду... Может, уже сошла? Стоп! Я вдруг взвилась над диваном, в величайшем волнении прикусив губу. Мне помешал Бес... Помешал додумать...

Я оторвала голову от подушки и огляделась. В кресле у противоположной стены сидел Коля.

— Как спалось? Как себя чувствуете?

Похлопав глазами, я потрясла головой. Может, это и невероятно, но я, оказывается, снова уснула.

— Спасибо, я в порядке. Только коленка болит.

Коля вздохнул:

— Сами встанете? — Я кивнула. — Пойдемте завтракать...

Он ушел, я вылезла из-под пледа, оглядела себя и, решив, что выгляжу достаточно прилично, направилась в ванную. В зеркало было лучше не смотреть. Губа опухла, на скуле синяк. Я вздохнула.

Завтракали преимущественно в молчании. Не то что нечего было друг другу сказать, просто оба не знали, с чего начать. Первым проявился Коля:

— Мне надо уйти ненадолго.

— Зачем? — испуганно перебила я. Одной было страшно. — А как же я?

— Я же сказал — ненадолго. — Коля посмотрел с легкой укоризной. — Вам нужна обувь и сменная одежда. Не знаю, сколько вам придется здесь просидеть.

— Ты пойдешь ко мне домой? — в сомнении почесала я чайной ложкой нос.

— Нет, — усмехнулся Коля. — Проще сразу привезти их сюда.

Я понимающе хмыкнула, помаялась немного и, оставив ложку в покое, вежливо кашлянула;

— А чья это квартира?

— Одного приятеля, — чуть заметно пожал плечами он.

Я понятливо потрясла головой, но более чем на полминуты меня не хватило.

— Того, что тебя подвозил? — Коля угукнул, а я кивнула ему на ноги. — Как тапочки? Не жмут?

Коля перевел взгляд вниз и несколько секунд молчал. Когда он поднял глаза, вид у него был довольно глупый. Я, не выдержав, рассмеялась. Ферапонтов тоже фыркнул и, качая головой, протянул:

— Шерлок Холмс!

Итак, Ферапонтов прокололся, что фактически и признал. В результате я поняла, что способность к дедуктивному методу у меня имеется.

— Знаешь, — хмыкнула я, задумчиво оглядывая свою чашку, — я ведь грешным делом чуть было не решила, что это ты меня по телефону изводил... Только сервиз сбивал меня с толку, ну ни в какие ворота не лез!

Коля посмотрел внимательно и неожиданно не согласился:

— Наоборот. Если б я не узнал эту историю, мне и в голову бы ничего не пришло...

— Как так? — удивилась я.

— Просто, — пожал он плечами. — Знаете принцип «Разделяй и властвуй»? Было непонятное происшествие, которое вывело семью из и так весьма шаткого равновесия. Это не глупая шутка, а точно рассчитанный психологический ход. Нестандартный... Вам, да и другим он показался полной дичью. Ведь все ясно — либо это сделал Олег, либо вы. Признайтесь, ведь вы думали, что сервиз принес он? Хотел сделать приятное... Свечки, амуры, романтика... А потом передумал... И вы в полной растерянности начинаете гадать, мучиться, за что, мол, любимый человек со мной так поступает.

Но для Олега сервиз — еще больший сюрприз, чем для вас. О чем он думает в первую очередь? Конечно, что кто-то сделал вам подарок, расстаться с ним вы не в силах, вот и выдумываете небылицы. Олег ревнив, как черт, и не вам одной это было известно.

— Боже мой, — пробормотала я, не в силах поверить, что в здравом уме можно играть в такие игры, — неужели нельзя было придумать чего-то попроще?

— Можно, конечно, — согласился Коля. — Привести, например, в квартиру лошадь. Или развести на кухне костер. Но подобное выглядит как хулиганская выходка. А заботливо накрытый стол с голопопыми ангелочками — добрая сказка для любимого человека.

В общем, я улавливала его мысль, но она все равно никак не вписывалась в мое убогое понимание.

— А о чем ты подумал, когда узнал?

— Что человек знал, что делал. Если бы вы были женой иностранного дипломата, то я бы даже не мучился сомнениями. Такая штука хороша для начала оперативной многоходовки... Но самое главное — он не собирался раскрываться. Никогда и ни за что. Потому и голос менял.

— Почему?

— Потому что знал, что вы такое не простите.

Я моргала на Колю, не до конца въезжая в суть. А он испытующе глядел в мое растерянное лицо, словно стараясь понять, как далеко я готова зайти, чтобы узнать правду.

— Вы уверены, что хотите знать все?

Несколько секунд я отчаянно боролась с невесть откуда нахлынувшим страхом. Вдруг показалось: вот пересеку какую-то неведомую черту, дороги обратно не будет.

— Да, — дрогнувшим голосом отозвалась я, — я хочу знать, все!

— Ну ладно... Вы ведь уже поняли, кто ваш телефонный незнакомец... — скорее подтвердил, чем спросил Ферапонтов, и, дождавшись моего кивка, продолжил: — На самом деле все было немножко не так, как вам рассказали. Чуть-чуть, но эта малость многое меняет... Именно к нему в начале весны обратилась Касаревская с деликатным предложением.

Оно заключалось в том, что его люди за определенное вознаграждение должны нанести некой особе травмы, которые вы называете «несовместимыми с жизнью». В этом предложении не было ничего из ряда вон выходящего. В наше время подобным образом решаются многие проблемы. Но Касаревская торопилась и сделала небольшую промашку: не получив принципиального согласия, показала фотографию той особы. После чего от сделки он вдруг отказывается.

— Олег знал?

— При первом разговоре он не присутствовал.

Коля посмотрел в мою сторону и, не заметив никаких признаков приближающейся истерики, продолжил:

— Дальнейшие события происходили уже с вашим непосредственным участием. Решив действовать самостоятельно, Касаревская посылает своих охранников, не поставив о том в известность Мамона. Никаких трудностей не предвидится, но для верности она выбирает троих. Вот за что я действительно благодарен вашему Тигрину, так это за то, что он тогда вовремя вмешался! Не знаю точно, что именно им двигало, любопытство или возникшая вдруг симпатия, но он сделал то, что сделал! Мало того — не рискнув вызывать машину «Медирона», в которой у вас были все шансы «случайно» впасть в кому, дождался «Скорой помощи» и только тогда исчез. Афишировать свой героический поступок ему было вовсе излишне. Он прилично помял людей Мамона, ссориться с которым охране «Медирона» было совсем не с руки. Избитые охранники его в суматохе не узнали, и Касаревская списала происшествие на случайность.

— Так вот о каких правах он говорил... — хмыкнула я. — Спас мне жизнь! Что ж, это кое-чего стоит. Но зачем он стал звонить?

Ферапонтов развёл руками:

— Тут он, конечно, погорячился. Не учел, как легко связать звонки с происшедшим. Вероятно, просто хотел слышать ваш голос. Да и предупредить пытался, чтобы были осторожнее...

— Неужели не проще было рассказать все, как есть?

— Хотите сказать, что поверили бы незнакомцу, что муж с любовницей хотят отправить вас на тот свет? Не смешите, Любовь Петровна! Ему сначала нужно было заставить вас с Олегом тихо ненавидеть друг друга.

— А как он вошел в квартиру? — вспомнив, что сказал приходивший вместе с Климиным младший лейтенант Саша, нахмурилась я. — Взлома не было.

Ферапонтов улыбнулся, словно меня интересовали совсем уж глупые вещи:

— В «Медироне» ваши ключи весь день лежали в кармане куртки, в шкафу...

— А для чего ему понадобился спектакль с определителем номера?

— Во-первых, так у вас появились общие интересы. Надо же было как-то завязывать знакомство! Во-вторых, после того, как отвалилась подставка от подсвечника, он перестал получать информацию о том, что происходит у вас в доме. А ему надо было знать, о чем говорить по телефону. Иначе вы потеряли бы к нему всякий интерес и просто кидали трубку. Впрочем, никакого определителя он вам и не ставил, просто обычная прослушка. Поняв, что вы нашли «клопа», он был вынужден его выкрасть. Вместе с ангелочками. Он или Бес, точно не знаю...

— Бес, — хмыкнула я, качая головой. — Я когда пыталась от него сбежать, увидела на полке тех самых ангелочков. Только на меня озарение сошло, как он выскочил в прихожую. После этого уж не до амуров было!

При упоминании о Христенко у Коли по скулам пошли красные пятна. Я торопливо напомнила:

— Так что же Тигрин тогда сделал?

— Просто прицепил нового «клопа». А я его снова снял.

— Снял? Хм! В смысле, пришел и снял? — Так вот почему Максим напросился прийти за своей техникой, а потом спрашивал: кто, мол, здесь шарил... То-то Тигрин удивился! В тот же день автоответчик сломался, перестал записывать.

— Знаю,— негромко отозвался Коля, искоса поглядев на меня. — Я проверил, он не сломан, просто заблокирован.

Звучало весьма подозрительно. Я прищурилась:

— Как это?

— Мне пришлось... чтобы быть в курсе... посмотреть. Заодно и своего «клопика» пристроил. — Я рот разинула. Похоже, в мое отсутствие в квартире происходили настоящие народные гуляния. — Уж больно быстро все из-под контроля выходило.

— А как ты в подъезде оказался, когда на меня мужик напал? — с нажимом поинтересовалась я.

Вероятно, рассказывать о себе самом Коля вовсе не собирался, поэтому сконфузился, безмерно походя на ученика, которому светит увесистая «пара».

— Я же говорю, — с трудом подбирая слова, кашлянул он, — все так быстро выходило из-под контроля... Вы вдруг ушли из «Медирона» раньше времени, и они вас потеряли. Я не виноват, что Касаревской именно в этот день пришла блажь повторить попытку.

— И ты что... все время караулил возле проходной? — не поверила я.

— Ну, не все... — с неохотой отозвался сосед. — Только когда вы были в центре.

— А когда о «заказе» узнал Олег?

— После того, как вас пытались машиной сбить. Касаревская сама ему рассказала. Конечно, сначала он воспротивился, но она быстро его на место поставила. Вот тогда ему и пришло в голову обратиться к капитану Климину. Ну, чтобы себя обезопасить, ведь это ж соучастие в убийстве! Потому и убеждал его, что у вас с головой проблемы. Мол, выдумывает жена глупости всякие. А потом вы рассказали про «клопа», и он перепугался. Потому что понять не мог, кто его поставил.

— Но ведь можно было просто развестись... — тихо сказала я, — а он не хотел.

Неожиданно Коля подтвердил:

— Не хотел. Он вас любил... Только себя он еще больше любил. Вот и не знал, как выкрутиться. Тигрин быстро это понял. Тот хорошо знает: чтобы оказаться в раю, нужно пройти через ад. Вот он вас и провел. Вывел на Мишкино, когда там был Олег. Знаете, почему вы вернулись из Германии на день раньше? Тигрин отследил, когда Касаревская ночевала у вас в доме, поэтому организовал срочную доставку имплантата. Вот почему вы оказались ночью под дверью своей квартиры. А Тигрин сидел внизу в машине, ждал, когда вы выбежите из подъезда и найдете утешение в его объятиях. В общем-то, вся эта история — работа мастера.

Я сидела молча, собирая в памяти обрывки событий и слов. Сложить такую пеструю мозаику сразу я не могла, но сейчас многие вещи вдруг становились очевидными.

— Мне нужно идти, — мельком взглянув на часы, вздохнул Ферапонтов и поднялся. Чуть помедлив, сказал, словно попросил: — Не надо плакать, Любовь Петровна! Они оба не стоят вашего мизинца.

Я вымученно улыбнулась и кивнула:

— Конечно, иди! Только... Скажи, а почему Тигрин приказал убить Лидку?

— Он не знал, запомнила ли она, кто помог вам весной. Велик был шанс, что она догадается, кто вам звонит, потому что звонки начались именно после того случая. Это была промашка, а промашки он привык всегда исправлять. А уж когда она узнала его в аэропорту... Вот мне и пришлось ее пасти.

Он вышел, и я услышала, как хлопнула входная дверь. С большим трудом поднявшись, доплелась до комнаты и рухнула на диван. Самое забавное было в том, что Лидка так ни о чем и не догадалась.

Уже стемнело, когда Ферапонтов вернулся. В руке он держал спортивный баул.

— Боюсь, нам здесь больше нельзя оставаться, придется уехать... — вздохнул Коля.

— Куда?

— У меня есть друг, они с женой живут в небольшом провинциальном городке... Это далековато, но сейчас самый надежный вариант. Там будет безопасно. Они отличные ребята, вам непременно понравятся. У жены мать живет в Москве, миллионерша, а дочка осталась в захолустье и работает учительницей. А зовут их почти одинаково: он Стас, а она Стаська...

— Стас и Стаська? Здорово! — рассмеялась я.

Ферапонтов вытряхнул содержимое баула на диван. Кроссовки, куртка, джинсы... Куча мелочей, типа носков и футболок. Краем глаза я разглядела бюстгальтер и закашлялась. Да уж, с соседом слева ухо надо держать востро, от него одни сюрпризы. Вещи были новые, с бирками, видно, ему пришлось сегодня пробежаться по магазинам.

— Примерьте, пожалуйста! Только быстро, — ласково посмотрел на меня Коля. — Мы торопимся, из города надо выехать не позже чем через час. А машину к дому я подогнать не могу, опасно.

Я живо кивнула, но не успел Ферапонтов покинуть комнату, я его окликнула:

— А это еще что? — Я держала в одной руке парик с длинными белыми кучеряшками, в другой — солнечные очки типа «Привет, Тортилла!».

Ах, да! —не отвечая, улыбнулся Коля и извлек из кармана губную помаду. — Возьмите, тоже понадобится.

Не желая верить в происходящее, я заглянула внутрь тюбика, и из груди моей вырвался стон. Внутри алело, словно на Первомайской демонстрации.

— Я не могу... — выдавила я. — Это не мой стиль...

— Вот и прекрасно! — обрадовался Ферапонтов.

На сем беседа и завершилась.

Через несколько минут я была готова. Из зеркала на меня смотрела рано поседевшая черепашка, призывно скалясь алым ртом. Я сдержала вздох и позвала Колю.

Явившись на зов, он испугался, но виду не подал.

— С богом! — кивнул он, покидал еще кое-что в баул, и мы вышли.

Чтобы не хромать слишком уж сильно, пришлось уцепить Колю под руку. Со стороны, вероятно, казалось, что заботливый внук прогуливается со своей бабушкой.

Мы проковыляли в глубь квартала, пересекли дорогу и оказались возле кирпичного гаража. Коля отпер замок, распахнул створки, и моему взору предстал темно-синий «Фольксваген». Пока я сосредоточенно хмурилась, Ферапонтов выгнал его наружу.

— Знакомая машина, — усмехнулась я, устраиваясь рядом. — Это с тобой мы играли в салочки по дороге в Мишкино...

Сосед фальшиво возмутился, утверждая, что в салочки не играл даже в детстве. Но он мог врать сколько угодно, я-то хорошо знала, что права.

Пока я выводила Ферапонтова на чистую воду, впереди замаячил пост ГАИ. Разговаривать разом расхотелось, и в горле появился комок. Чем ближе мы подъезжали, тем хуже мне становилось. Я закрыла глаза и попыталась вжаться в сиденье.

— Любовь Петровна, запомните: вы — моя жена. Не волнуйтесь, — шепнул Коля, похлопав меня по руке, — все будет хорошо...

Но мы беспрепятственно выехали за Окружную. Однако, отъехав пару километров, остановились. Коля сменил номера.

— Мне кажется, я в жизни так не боялась, — призналась.я, когда машина снова тронулась. — По крайней мере со вчерашнего дня точно!

— Скоро вам будет нечего бояться! «Медирон», конечно, мощная организациями голыми руками его не возьмешь. Но вы не первая, кто понял, что там творится. Прокуратура уже взяла его в разработку, а началось все с самоубийства вашей коллеги Ирины Дубовой...

—Это не самоубийство!

— Мытарин так и сказал. Вся трудность в том, что настоящий хозяин центра иностранец, некто Гламмер...

— Гламмер? Муж Стеллы Гламмер? Немецкий офицер?

— Офицер давно стал генералом! — засмеялся Коля. — Военная разведка, это, знаете ли... Потому и страсть такую к секретности испытывает. А сестрички быстро сообразили, как в наше смутное время можно неплохо заработать.

— Знаешь, Коля, — покачала я головой, — я долго не могла понять, почему кто-то отговаривает меня от работы в «Медироне». Перед поездкой мой псих настаивал, что я должна ехать куда угодно, только не. в Германию. Я даже думала, что это Циш, правда! — Я горько хихикнула. -Теперь-то понимаю, почему она с первой минуты мне противилась: сразу поняла, что работать в этой «команде» я не стану. Она все делала, чтобы меня убрать, только Исмаилян ее не послушал. Эта командировка была как экзамен. Я его прошла, и меня приняли. Максим знал, чем предстоит заниматься, ведь меня взяли на место Дубовой, поэтому и пытался отвадить от «Медирона». Сейчас смешно, конечно, вспоминать, но когда я первый раз пришла на собеседование, то заблудилась. Села в лифт и попала в такое жуткое место — ну, просто мороз по коже! Так вот, без допуска оказаться там невозможно. Но Тигрин управляет в центре каждым замком... кроме двери своего туалета! — Я засмеялась. Это он меня в лифте катал! Наверное, напугать хотел.

— Да уж, — протянул Коля, — на это он мастер.

Он произнес это машинально, задумавшись о чем-то своем, и я насторожилась:

— Ты с ним знаком?

— Как бы сказать... — покосился Ферапонтов. — Заочно... По телефону.

— Он и тебе звонил? — удивилась я.,

— Нет, я ему. Вчера днем, на мобильный... Вы звонили ему с моего телефона, —пояснил он, заметив, как округляются мои глаза, — насчет перевода Лиды в «Медирон», а номер остался... Сказал, что у меня есть то, что интересует его, а у него — то, что нужно мне.

— Как?

— Не волнуйтесь, к тому времени я уже передал кассету Валерке Мытарину.

— А дальше?

— Тигрин сделал вид, что согласен. И мы договорились сегодня встретиться: он отпускает вас, а я передаю ему соответствующий заветный кулек. И мы радостно разъезжаемся в разные стороны.

— Аты?

— А я сделал вид, что ему поверил.

— И... что?

Ферапонтов взглянул на часы:

— Уже пять минут как мы встречаемся на противоположном конце города.

— А зачем?

— Затем, чтобы в одном месте собралось побольше псов.

— А мы тихо выехали из города... — додумала я. И поглядела на Колю с уважением.

Я проснулась от того, что по лицу полз горячий солнечный луч. Я потрясла головой и огляделась. «Фольксваген» стремительно летел по проселочным дорогам, оставляя позади клубящийся пыльный хвост. Слева тянулись обширные пестрые поля, справа, блестя под лучами, извивалась речка. Вскоре дорога нырнула в лес. Мы миновали старый деревянный мост и скоро снова выехали на простор.

— Нам туда! — махнул рукой Коля, и я увидела впереди явные признаки человеческого жилья.

Мы въехали в город. По окраине убого белели новостройки, нелепо соседствуя с частными домами, преимущественно деревянными. Коля без всяких проблем отыскал нужную улицу.

— Подождите тут, пожалуйста! — сказал он, выбираясь из машины. Отсутствовал недолго. — Соседи сказали, что они на даче. Для нас еще лучше! Деревня... как же она называется? Ах да! Горелки!

До места с вышеупомянутым веселым названием добирались еще минут двадцать. Попетляв по деревеньке, остановились возле забора, за которым виднелся аккуратный двухэтажный домик. По обе стороны тянулся обширный участок, густо засаженный плодовыми деревьями. Возле крыльца кто-то возился с велосипедом.

— Добрый день! — крикнул Коля, приглядываясь к просторной мужской спине, обтянутой полосатой футболкой. — А где.? Человек поднял голову и посмотрел на нас из-под ладони. — Стас! — заорал вдруг Коля, и я сразу поняла, что мы прибыли.

Встреча армейских приятелей вышла горячей и громкой. Едва ли кто смог бы назвать Ферапонтова мелким, однако Стас был выше его на полголовы. Когда они принялись обниматься и выколачивать друг из друга пыль, шум пошел такой, что на соседнем участке с забора свалился петух.

Заслышав раздающиеся со двора вопли, на крыльцо выглянула высокая худая старуха со строгим лицом. Вслед за ней показалась девушка в просторном джинсовом комбинезоне.

— Приехали! — всплеснула она руками. — Наконец-то!

Выходило, что нас ждали. Девушка спустилась с крыльца, и я увидела, что она в положении — судя по всему, месяце на седьмом. Старуху звали Степанидой Михайловной. Оглядев нас со всех сторон, она пожевала губами и вернулась в дом, сообщив, что в ногах правды нет, а гостей нужно кормить.

Обед прошел в веселом оживлении. Буквально через несколько минут я перестала ощущать свойственную первому знакомству неловкость. Ферапонтов снова оказался прав, сказав, что его друзья мне понравятся. Мне нравились и бабка с ее напускной суровостью, и открытая веселая Стаська, и невозмутимый Стас, которому беспокойная натура молодой жены доставляла массу хлопот.

Ближе к вечеру бабка Степанида окинула взглядом мое колено.

— Что тут у тебя? — Я объяснила. Она понятливо покивала и деловито прошамкала: — Что ж, это можно поправить! Стас, растопи-ка, милок, баньку...

Я была в замешательстве, сильно сомневаясь в надобности парить коленку.

А бабка повернулась ко мне:

— Дам один веник... муж им тебя распарит, потом колено мазью натрем. К утру следа не останется!

Я изобразила восторг, одновременно соображая, кого она помянула. Мой муж... — это что, Ферапонтов?

— Иди-ка, сюда! — позвала меня меж тем бабка, поднимаясь на второй этаж. — Вот вам комната, располагайся!

Она ткнула пальцем в одну из дверей и, покряхтывая, пошла вниз. Я похлопала ртом, но так ничего и не сказала.

Перетащив в указанную комнату баул, я отправилась на поиски Кольки, поскольку следовало прояснить кое-какие мелочи. В обозримых, пределах Ферапонтова не наблюдалось, и я побродила по обширному саду, пока не наткнулась на характерную бревенчатую постройку. Из-за угла бани слышался, громкий мужской смех. Засомневавшись, стоит ли прерывать беседу столь давно не видевшихся друзей, я остановилась.

— Ой, бедовая она у меня! — услышала я голос Стаса и улыбнулась, поняв, что говорит он о жене. — Только и слежу, чтобы куда-нибудь не влезла! Чуть что — козлом скачет. Ну никакого соображения, что рожать скоро! Я с ней так устал, словно сам полгода беременный отходил. Мы тут бывший Дом культуры отремонтировали, сделали для пацанов клуб... Для девчонок, для мальчишек... Кружки разные, чтобы было чем заняться, а не материться да водку лакать. Я их обучаю, подружка ее Надька, Надькин муж... Стаська там лепку преподает, танцы... До сих пор танцует, ничего не могу с ней сделать! Беда, а не девка!

Коля рассмеялся:

— Ну так за что боролся!

— Это точно, — буркнул Стас, — покой мне только снится... А ты, я вижу, тоже крепко позиции сдал? — В тот миг я готова была уже показаться из-за угла, но после его слов замерла, как вкопанная. Сердце почему-то бухнуло и почти остановилось. — Красивая. Это... та самая?

Поскольку сердце уже не билось, я и дышать перестала.

— Та самая... — отозвался Коля, но веселья в его голосе и следа не осталось. — Только тут все сложно... Так, брат, сложно, как никогда мне не было! Вот не поверишь: сдохнуть за нее готов. Знал бы, что так лучше, — сдох бы прямо сейчас!

— Большие проблемы? А я помочь тебе могу?

— Можешь, браток... пусть она тут поживет немного... А мне вернуться в город надо, дела закончить.

— Можем вместе поехать.

— Нет... Ты пригляди за ней, ладно?

Вероятно, Стас ответил ему кивком, и я услышала, как звонко хлопнули друг о друга крепкие мужские ладони.

Я сидела на кровати в отведенной нам с Ферапонтовым комнате и никак не могла отдышаться. Случайно подслушанный разговор не давал покоя, заставляя сердце колотиться с невиданной частотой.

— Люба, Люба! Где ты? — встрепенулась я, услышав звонкий голосок Стаськи. Спустившись, увидела ее во дворе. -- Пойдем, все готово!

Она провела меня к знакомому уже месту, только подходки мы с другой стороны. Возле дверей бани стояла низкая деревянная скамья, где, вероятно, и сидели тогда приятели. Сейчас она пустовала. Мы вошли в небольшой предбанник.

— Вот тебе все, что нужно, — деловито засуетилась хозяйка, выкладывая на столик простыни и полотенца. — Банька у нас первый класс! Ты раздевайся, иди, — махнула молодая женщина рукой, — там все готово. Ты извини, я бы сама тебе помогла, да мне в пару нельзя, — весело сообщила она, аккуратно погладив себя по животу. И, направившись к выходу, оглянулась: — Ничего, Колька все умеет! Он сейчас веник принесет, его бабка в чем-то чудодейственном вымачивает.

Пока я разбирала смысл ее веселой болтовни, Стася исчезла.

— Какой еще веник? — глухо забормотала я, оглядываясь в некотором замешательстве. — Что тут надо делать? Где тут вода?

Ругаясь сквозь зубы, я разделась и пошла в указанную Настей дверь. Бывать раньше в русских банях мне не доводилось- Бабкина затея нравилась мне все меньше.

Неожиданно послышался Колькин голос. Вероятно, не докричавшись до меня под наружной дверью, Ферапонтов заглянул в предбанник. Сердце мое взвилось вдруг куда-то вверх и расположилось в области головного мозга.

И колошматилось так сильно, что я с трудом расслышала испуганный Колькин голос:

— Любовь Петровна! Любовь Петровна! Что с вами? Вы в порядке?

— Да! — от волнения я скрипнула, словно несмазанное колесо. — В порядке.

В голосе Коли появилось облегчение:

— Я решил, что вам плохо стало!

«Черт возьми, — подумала я, — мне и на самом деле плохо!»

— Я веник принес. Бабка дала, сказала, нужно как следует пропариться. Я под дверь положу.

— Ага! — отозвалась я и, немного помедлив, спросила: — Коля, а что тут делать надо? В смысле, как тут моются?

Последовала пауза. Вероятно, Коля изумился.

— Вы что, в бане никогда не были? — наконец спросил он, едва это самое изумление сдерживая.

— Была! — ответила я сердито. — Только там были краны, мыло и мочалки!

По ту сторону двери Ферапонтов вдруг засмеялся. Он захохотал так заразительно, что мне тоже сделалось смешно. Однако торчать одиноким столбом уже надоело.

— Что делать-то?

Фыркая от смеха, Коля принялся давать мне указания. Я выполняла все в точности, в результате чего довольно быстро набила синяк о кадушку, обварила палец и под занавес, поскользнувшись, растянулась на полу. Как все это могло способствовать излечению моего колена, один бог ведал.

— Любовь Петровна! — заслышав грохот, осторожно позвал Ферапонтов. — Что с вами?

Кое-как поднявшись, я примостилась на краешек лавки и заревела. Коля под дверью заволновался.

— Послушайте, — наконец предложил он, — возьмите простыню и завернитесь. Я вам покажу, как надо. Только не плачьте. Пожалуйста!

Я перестала рыдать и задумалась. В принципе, в простыне. Ничего особенного.

— Ладно, — горько всхлипывая, согласилась я, — давай простыню! — И добавила: — В жизни больше не пойду в баню!

В приоткрывшейся двери появилась простыня. Поминая ласковым словом всю банную промышленность, я замоталась, как мумия. О том, что на Кольке тоже будет одна простыня, я как-то не подумала. Поскольку теперь он больше походил на гладиатора из кинофильма «Спартак», чем на соседа слева, я уставилась на него, вытаращив глаза, что, по большому счету, выглядело не слишком культурно. Мое бескультурье, видимо, поразило Колю в самое сердце, он вдруг смутился и даже закашлялся.

— Это вам... — протягивая веник, буркнул он.

А я тоже, вдруг начав кашлять, продемонстрировала ошпаренную руку:

— Вот! Болит...

Я имела в виду, что с веником мне теперь никак не справиться, но Коля все понял неправильно. Осторожно взяв мою ладонь, он склонился и... поцеловал пальцы... Чудодейственное средство бабки Степаниды выскользнуло на пол.

— Веник... — прошептала я.

Мы нагнулись за ним одновременно, с размаху приложившись разгоряченными лбами. В глазах опять завертелись бабочки, и изображение куда-то пропало. Ферапонтов поймал меня в опасной близости от пола, уже привычно охнув:

— Любовь Петровна!

Я тихо вякнула, давая понять, что еще жива.

Если когда-нибудь в жизни я и касалась чего-то более горячего, то этого я не помню. Температура Ферапонтова во время болезни была сущими пустяками по сравнению с жаром его ладоней, плавящих простыню на моих бедрах. У меня даже голова закружилась, и бабочки разом порхнули в стороны.

— Коля... — уцепившись для большей устойчивости за его шею, шепнула я, — ты почему представил меня как жену?

Он захлопал глазами, торопливо оправдываясь:

— Так получилось... Стас сказал, бабка очень строгая. Простите.

— Ну, уж нет... — качая головой, отозвалась я и почувствовала нежное прикосновение его теплых губ. — Слово не воробей...

Коленка, как и обещала бабка Степанида, к утру почти прошла, даже несмотря на то, что чудодейственный веник мы с Ферапонтовым потеряли. Да и мазью ее не натирали, поскольку в тот вечер, не дождавшись нас, бабка ушла спать. Вероятно, столь ярко проявились целебные свойства русской парной. Или воздух в Горелках был какой-то особенный. Он кружил голову и будоражил кровь, заставляя позабыть обо всем на свете, включая прошлые и будущие неприятности. Эти несколько дней теперь казались самыми счастливыми в моей жизни. Я узнала, какое это восхитительное чувство — не только любить, но И быть любимой...

Я и не представляла, каким может быть Ферапонтов. Он будто превратился в мальчишку, готового вместе с приятелем на любую проделку. Но едва мы оставались наедине, он обнимал меня и, заглядывая в глаза, беспрестанно шептал:

— Я люблю тебя, слышишь? Я люблю тебя.

Он не оставлял мне времени на ответы, я едва успевала отвечать на его жадные поцелуи и смеяться, потому что мир сошел с ума и мы сошли с ума вместе с ним.

В среду, во время ужина, я вдруг почувствовала странное беспокойство. По-прежнему весело басил Стас, хихикала Стася, и бабка все так же качала седой головой. Колька не сводил с меня счастливых глаз, улыбаясь каждый раз, когда наши взгляды встречались. Но вот ужин окончился, и я поняла, что беспокоилась не зря.

Коля взял меня за руку и молча потянул за собой. Едва оказавшись на крыльце, он развернулся и крепко обнял. Я уткнулась ему в грудь, чувствуя, как начинает щемить сердце.

— Любушка, — прижавшись щекой к моей голове, тихо . сказал он, — мне нужно ненадолго уехать... — Я вздрогнула, потому что хорошо понимала, что стоит за этими словами. Он удивленно спросил: — Что с тобой? Чего ты испугалась, дурочка?

— Это вовсе необязательно! — всхлипнула я, понимая, что практически уже реву. — Не надо уезжать... пожалуйста! Я не могу. Не оставляй меня!

Коля чуть отстранился, взял меня за подбородок и заглянул в лицо:

— О чем ты говоришь? Я никогда не оставлю тебя, и не мечтай! — поцеловав мои полные слез глаза, он засмеялся. — Ну, прямо целый океан! Не стоит плакать из-за пустяков... Я быстро вернусь, обещаю... Только дождись меня!

— Не уезжай! — упрямо мотнула я головой. — Останься, Коленька, пожалуйста...

Он улыбнулся и, не отвечая, прижал меня к груди. Слушая, как грохочет его сердце, я тихо плакала, потому что знала,что ни отговорить, ни остановить его не могу.

Коля уехал в ночь. Поняв, что слез не сдержать, я поднялась наверх. Вскоре в дверь осторожно постучали. В комнату заглянула Стася.

— Не расстраивайся! — она забралась с ногами в кресло и ободряюще улыбнулась. — С ним ничего не случится, он везунчик. В огне не горит, в воде не тонет.

Я только вздохнула, гадая, может ли она себе представить, с какими людьми придется иметь дело нашему везунчику. Встанет у них на дороге, они найдут способ ее расчистить.

— Знаешь, — смешно морща нос, хмыкнула моя собеседница, — пару лет назад Колька вдруг прислал Стасу письмо... Обычно они перезванивались, а тут он написал письмо! Незадолго до этого у него мать погибла.

— Как погибла? — Мать Ферапонтова я никогда не видела. Когда мы переехали, он уже жил один.

— Убили ее, — пояснила Стася. — Возвращалась с работы поздно, и какая-то сволочь возле подъезда ударила ее кирпичом по затылку. Кошелек забрали, сумку. В больнице она и умерла. Колька чуть по фазе не съехал, очень он мать любил. В милиции только руками разводили, мол, не первый случай, ищем. Он решил квартиру продать и по контракту в армию податься. Все уж было готово... — Тут Стаськино лицо приобрело мечтательное выражение. — И в этот самый момент, написал он Стасу, в соседнюю квартиру въехали новобрачные... Колька стоял на улице возле подъезда, а вы с мужем прошли мимо. Ты на него не глянула, а его словно молнией ударило. Представляешь ,так и написал! Сделку о продаже он в тот же день отменил... Ох, как же я тебе тогда обзавидовалась! Так романтично! У нас ничего подобного не было... — Она задумалась, поглядела куда-то на потолок и уточнила: — Нет, ну всякое, конечно, было... Меня тоже вроде как стукнуло... Правда, не в то место, куда нужно, но Стас, слава богу, все исправил! Но чтоб вот так... Удар молнии! Он тебе об этом рассказывал?

Я покачала головой. Что мне еще предстояло узнать о. моей сумасшедшей любви?

Стаська ушла, пожелав мне спокойной ночи. Я пожелала ей того же и, дождавшись, когда она закроет дверь, зарылась лицом в подушки, проревела до утра.

Памятуя, вероятно, о Колькиной просьбе, обитатели маленького горелкинского домика принялись опекать меня с таким энтузиазмом и любовью, что приблизительно к середине субботы я уже выбилась из сил. Три дня меня таскали по местным достопримечательностям, включая друзей и знакомых, водили за грибами и ягодами и даже отвезли на рыбалку. Как ни старалась, но выкроить время, чтобы как следует поплакать, я так и не смогла. На четвертый день, исчерпав местную культурную программу, Стаська предложила:

— Поедем с нами в город? Мне нужно в школу заглянуть, заодно покажем тебе свою гордость — детский клуб. Мы его на свои средства организовали! «Надежда» называется. Это, конечно, не из-за Надьки, а в более широком смысле. Надька хоровой кружок ведет, а Ленька, ее муж, — шоферское дело... Поедем, а?

Конечно, я согласилась. Про клуб она прожужжала уже все уши.

В одиннадцать мы были в городе. Отремонтированный бывший Дом культуры радовал глаз несметным количеством снующей ребятни. Завидев Стаську со Стасом, вся эта орава взвыла от восторга и кинулась нам навстречу. Мне показали все, вплоть до чердака, где расположился кружок юных астрономов. Во дворе мы встретили Леню, милого молодого человека с ослепительно золотой шевелюрой. Таких волос, как у Ленечки, я не встречала никогда в жизни. Он сидел за рулем старенького «Москвича», объясняя окружавшим его пацанятам азы вождения.

— Машину специально для кружка купили, — похвасталась Стася и озабоченно взглянула на часы. — Ладно, меня в школе ждут. А вы со Стасом пока по городу погуляйте...

Стасу предложение, как и мне, не очень приглянулось. За эти дни я так нагулялась, что едва выздоровевшая коленка грозила опухнуть снова.

— Стаська, мы тебя дома подождем, — вылез с предложением супруг. — Я Любе нашу квартиру покажу, заодно чаю попьем...

Порешив на том, мы разошлись в разные стороны. Их дом оказался рядом со школой, на соседней улице. Мы поднялись на второй этаж и оказались в уютной однокомнатной квартирке.

— Располагайся, — кивнул Стас в сторону комнаты, — я сейчас...

Я прошлась, с интересом оглядывая обстановку. Почти половину стены в комнате занимали стеллажи с книгами, над диваном висела целая галерея фотографий. С некоторых пор фото в рамках стали вызывать у меня повышенный интерес. Пока я их разглядывала, Стас принес поднос с чаем.

— Садись, Люба... Варенье хочешь? Клубничное...

— Ага, — отозвалась я, — с удовольствием. А это кто?

— Стаськины родители... — проследив за направлением моего пальца, ответил он.

— А это? Свадьба Нади и Ленечки? — Стас подтвердил. Я окинула быстрым взглядом еще пару фотографий и уже собралась переключиться на клубнику, но в последний миг глаз отметил знакомые черты. — А это кто? Неужели Колька?

На фотографии красовались три бравых молодца, один лучше другого. Камуфляжная форма, береты лихо заломлены набок, в руках автоматы. А улыбки — как у голливудских кинозвезд.

— Он самый... — кивнул Стас. — Там я, Колька и Родька Сергеев. Служили вместе. Да, горячее было времечко... И точка, как говорится, не холодная!

— И кем служили? — поинтересовалась я, разглядывая форму геройской троицы. — Это что? — Я ткнула пальцем в нашивку на рукаве, эффектно выставленную перед объективом камеры.

— Наша эмблема! — гордо ответил Стас. Не усидел за столом, поднялся и встал рядом.— Разведка! Видишь, это разверстая пасть тигра. Ух, духи нас уважали! За Колькину голову награду обещали, прозвали его Тигром... Чуть что: «Фарух! Фарух!» Боялись как огня!

Пол качнулся под моими ногами, и стены поплыли прочь... Я пошатнулась, Стас перепугался, подхватил меня под руку и усадил на диван: '

— Тебе плохо? Голова кружится?

— Не волнуйся, Стас... — глухо пробормотала я, закрывая лицо ладонями, — все в порядке. Просто я устала... Я очень, очень устала.

К обеду мы вернулись в Горелки. Сославшись на плохое самочувствие, я поднялась в комнату. Покидала в баул вещи, потом села и написала пару строк на вырванном тетрадном листке. Стараясь не попасться никому на глаза, осторожно спустилась во двор и выскользнул в калитку. Пройдя несколько улиц, вышла к дому Ленечки. Он возился во дворе.

— Леонид, — окликнула я, — вы не могли бы оказать мне любезность? — Золотоволосый Ленечка вежливо улыбнулся и выразил такую готовность. Сделав самое беззаботное лицо, на какое я сейчас была способна, попросила: — Неловко вас беспокоить, но не могли бы вы подвезти меня до станции? Стас сейчас занят, а мне очень нужно...

Ленечка не стал впадать в раздумье и согласно кивнул. Через пару минут он выкатил за ворота свою «Ниву», и мы тронулись. Путь до станции много времени не занял.

Прощаясь, я протянула Ленечке сложенную записку:

— Передайте, пожалуйста, Стаське... Попросите ее не обижаться.

В глазах его мелькнуло удивление. А я махнула рукой и спустилась к платформе.

Когда я подходила к своему подъезду, была глубокая ночь, во всем доме не светилось ни единого окна. Настороженно прислушиваясь, поднялась по лестнице. Вокруг царила полнейшая тишина. Оказавшись перед дверью, я несколько секунд стояла, закрыв глаза. Потом взялась за ручку. Дверь оказалась не заперта... Задержав дыхание, я окунулась в глухую темноту коридора. Положила баул на тумбочку и неслышно шагнула к открытой двери гостиной. На диване сидел человек.

— Здравствуй, Фарух, — тихо сказала я.

— Здравствуй, — отозвался он. — Я тебя ждал.

-Я шагнула в комнату и осторожно опустилась в кресло.

— Стас сообщил?

— Да, позвонил. Он был растерян и очень беспокоился, но я сказал ему, что все в порядке...

— Правильно, — вздохнула я.

Мы замолчали. Оглушительно тикали часы на стене, равнодушно отмеряя стремительно тающие мгновения. Наконец звук этот сделался невыносимым.

— Это твоя работа? — Глаза привыкли к темноте, ил увидела, как он едва заметно кивнул. — Но почему? Я не могу поверить, Коленька, не могу! Только не ты!

Он усмехнулся:

— Когда-то я бы и сам не поверил... Но так случается, и по-другому нельзя... Когда убили мою мать, в милиции долго рассказывали об отсутствии улик и свидетелей. Тогда тем же вечером я вышел на улицу. Через три дня я его нашел...

— И что же потом?

— А потом стал работать. Сначала конверт с предложением. Соглашаешься или отказываешься... Если соглашаешься, то выполняешь все условия на сто процентов.

— Тигрин знал, кто ты?

— Конечно, нет! — Коля рассмеялся. — Чего бы я стоил, если бы кто-то это знал? Найти меня не просто, и находит тот, кому очень нужно. Моя услуга стоит дорого.

— Так откуда он о тебе узнал? — щеки мои пылали от мысли, что разговора этого не может быть, потому что не может быть никогда... Но была я, был Коля, была моя комната. И грохочущая стрелка часов, безжалостно крошащая секунды.

— Когда провалились самодеятельные попытки Касаревской, она просила его разыскать Фаруха. Он понял, что она не остановится, и испугался. Потому и хотел, чтобы ты уехала.

— Это его так боялся Олег? — нахмурилась я, но Коля неожиданно покачал головой. — Нет? Кто же ему звонил?

— Я, — отозвался Ферапонтов.

Мне показалось, что я схожу с ума.

— А Касаревская?

— В конце концов, ей удалось сделать предложение и без помощи Тигрина.

— И что она... хотела?

— Я получил двойной заказ. На тебя и на Мамонова. Касаревская знала, что играет с огнем. Впрочем, именно это ей и нравилось. И она не любила мелочиться.

Я вспомнила о снимке из семейного альбома, что нашла в квартире на Донской, в квартире Ферапонтова.

— Это она тебе передала мою фотографию? Откуда она у нее? — Коля долго не отвечал, я повысила голос: — Откуда?

Я знала, что услышу. И я это услышала.

— Олег дал.

Неожиданно Ферапонтов потянулся и взял стоящую рядом спортивную сумку.

— Через неделю я получил сразу три заказа, с оплатой вперед... — глухо сказал он. Расстегнув «молнию», вытащил несколько пачек долларов. — На саму Касаревскую, на твоего мужа и... на тебя.

— От кого? — совсем теряя здравый смысл, охнула я.

— От Мамонова. Он пожелал обрубить все концы красиво и разом... — Ферапонтов положил деньги на журнальный столик. — На тебе я заработал дважды.

Я подумала, что сейчас самое время упасть в обморок и ничего не слышать. Но упасть туда у меня не получилось ни разу в жизни, нe вышло и сейчас.

— Теперь скажи, была ли у меня хоть одна причина отказываться? — глядя мне прямо в глаза, тихо спросил он. — К тому же... они бы нашли кого-нибудь еще. А теперь, — он махнул рукой на столик, — теперь это твое.

— И сколько же я стою? — хмыкнула я.

— Такса обычная — десять тысяч баксов.

Колька вдруг опустился на пол возле кресла и уткнулся лбом мне в колени. Я положила руки ему на голову и прижалась губами к затылку. И, кажется, только сейчас поняла, что же такое желание умереть. Я готова была отдать жизнь, если бы смогла хоть что-нибудь исправить.

— Если б ты могла понять, — вдруг глухо зашептал он, прижимая мои ладони к своим пылающим щекам, — что это такое: сидя там, за стеной, знать, что ты тут, с ним! Господи, как я его ненавидел! Квартиру другую купил, чтобы хоть иногда избавляться от этой муки. Но не возвращаться сюда не мог. И все время видел один и тот же сон: я встаю, беру пистолет, прихожу сюда и выпускаю пулю ему между глаз.

— Но ты выстрелил в затылок.

— Жизнь бы отдал, чтоб сделать это! Но я знаю, ты все равно его любишь.

— О чем ты говоришь? — нахмурилась я. — Мой муж мертв.

— Нет, — покачал головой Коля, и волосы едва не зашевелились у меня на голове. — Твой муж жив.

— Что это значит? Я сама хоронила Олега!

— У того, кого ты похоронила в закрытом гробу, не было лица... Ты разве не знала? Там были его документы, одежда, его любовница... но Олега там не было. Его опознавал Доценко. Он знает, что твой муж жив.

— Тогда кто же был в той спальне?

К ужасу своему, я увидела, что Коля улыбнулся.

— Тот, кто ударил тебя в подъезде ножом... Один из той троицы, что напала на вас с Лидой весной. Они там... все...

-Но...

— Когда я пришел, один охранник сидел во дворе, двое были на кухне... Олег с Еленой в спальне. — Коля вдруг с силой стиснул мою ладонь.— Я предложил ему выбор: остаться с ними или убираться отсюда к чертовой матери и никогда больше не показываться. Здесь ему все одно не жить, здесь он покойник... Доценко помог ему с документами, но... В раю чужое место занять нельзя. Он ждет тебя там, на Донской... Вот ключ.

Я долго сидела, глядя в одну точку и испытывая странное чувство опустошения. Потом разжала стиснутые пальцы. На ладони лежал тонкий серебристый ключ. Аккуратно положив его на столик, я осторожно взъерошила густые Колькины волосы.

— Я ужасно устала... Мне очень хочется спать.

Он торопливо поднялся, молча, подхватил меня на руки и отнес в спальню.

Я лежала с закрытыми глазами, слушая торопливое тиканье секундной стрелки. Рядом, прижавшись лбом к моему виску, спал Коля. Сон его был беспокоен, пальцы нервно подрагивали, больно сжимая мое плечо. Я взглянула сквозь ресницы в окно. Небо светлело, приближался новый день, и изменить эту череду событий не могло ничто в мире. Осторожно отодвинувшись, я сняла с плеча Колину руку и встала.

— Мой муж мертв! — тихо шепнула я, оглянувшись у двери. Взяв в коридоре черный баул, я покидала туда кое-что из вещей. Потом подошла к журнальному столику. На зеленой горке банковских пачек в предрассветном сумраке заманчиво поблескивал ключ. Тихо хмыкнув, я подтянула пальцем две пачки долларов:

— Я в два раза всех дороже.

Достав из баула наручники, которыми меня сковывал Бес, на цыпочках прошла в спальню. Защелкнула один браслет на кованой завитушке кровати, второй на запястье спящего... Потом склонилась к самому его лицу и прошептала:

— Коленька, я люблю тебя. Ты должен знать, что я все равно люблю тебя...

Он вздрогнул и открыл глаза.

— Люба? — Браслет звякнул о металл, и Коля инстинктивно дернул прикованной рукой. — Люба!!!

Он рванулся, видимо, что-то поняв по моему лицу, но я схватила сумку и, выскочив из квартиры, опрометью бросилась вниз по лестнице. Я знала, как мало времени понадобится Ферапонтову, чтобы освободиться.

Город еще спал, и улицы были пусты. На повороте замаячили одинокие фары расхристанного зеленого «Москвича». Я кинулась наперерез, перепугав полусонного водителя.

— Куда вам? — оживился он, заприметив в моей руке деньги.

— На вокзал, пожалуйста! — задыхаясь, выговорила я. — И, пожалуйста, побыстрее!

— И что же было дальше? — пожирая меня округлившимися от снедавшего ее любопытства глазами, с нажимом поинтересовалась собеседница.

— Дальше? — задумчиво переспросила я, гася сигарету о.край дешевой алюминиевой пепельницы. За окошком небольшого привокзального ресторанчика шумело пестрое людское море, заглушая жалкие потуги осипшего диктора. — Дальше я приехала на вокзал... Купила билет туда, куда был. Сутки ехала и ревела. Добравшись до конечного пункта, вышла из вагона и снова пошла в кассу. Снова ехала, четверо суток. Переночевала в гостинице. Потом еще два дня на колесах.Вот так и оказалась здесь.

Моя случайная знакомая таращила бесцветные глазки, изумленно качая ухоженно^ шевелюрой. Большие круглые серьги в ее ушах качались из стороны в сторону, словно тоже изумляясь услышанному.

— Да, Люба... — здесь все называли меня именно так, чужое имя уже не резало слух, я с улыбкой поглядела на

свою соседку по столику. — Здесь, конечно, хорошо, курорт... Море, солнце.

— Воздух! — подсказала я, незаметно покосившись на сидящего возле стойки бара мужа моей собеседницы. Бедняга многократно проклял миг слабости, когда предложил супруге выпить чашечку кофе, пока он без суеты опрокинет в баре рюмочку коньяку. Мы сидели с ней уже два часа, давно перейдя с кофе на коктейли, и любопытство дамы лишь крепчало.

— Воздух, — повторила она, кивая. — А вам тут как?

— Нормально, — улыбаясь, пожала я плечами. — Не Сочи, конечно, но город хороший... Вечный праздник, суета. Даже зимой. Кипят страсти, начинаются романы... Одни ищут любви, другие развлечений.

— А сколько вы уже здесь?

— Скоро год. Сначала сняла комнату. Потом устроилась на работу. Немного подкопила, и моих денег хватило на небольшую квартиру.

— И где же вы работаете? — Я мысленно усмехнулась, в очередной раз отметив, что этот вопрос задают абсолютно все женщины, с кем случай сводит меня за столиком привокзальных забегаловок. Эти мимолетные, ни к чему не обязывающие случайные собеседницы стали для меня потребностью, словно я боялась разувериться в том, что было со мной давно, в моей прошлой жизни. — В местной больнице?

Она смотрела на меня с надеждой. Им всем непременно хотелось, чтобы я работала врачом, ходила в белоснежном халатике, мелко семеня каблучками по кафельному полу.

— Нет, — пряча улыбку, покачала я головой. — Работаю официанткой. Во-он в том гостиничном комплексе, в ресторане... — Я махнула рукой в сторону современного высотного красавца, возвышающегося на берегу моря. — Прекрасное место, европейский уровень... Вы не там отдыхали? — Она огорченно покачала головой. — А два раза в неделю танцую в данс-клубе экзотические танцы. Оказалось, что я умею прекрасно танцевать экзотические танцы.

Я засмеялась.

— В месяц зарабатываю больше, чем раньше за полгода.

Словно в подтверждение моих слов, мимо столика к выходу потянулась компания местных завсегдатаев. Увидев меня, они дружно замахали руками:

— Любушка, куколка, привет! Ты танцуешь сегодня?

— Конечно! — весело отозвалась я, махнув им в ответ. — Приходите!

Проводив растерянным взглядом шумную толпу, щедро осыпающую меня воздушными поцелуями, моя соседка снова повернулась. Во взгляде ее появилось болезненное недоумение:

— А как же... здравоохранение? Вы ведь кардиолог. Вы больше этим не занимаетесь?

— Почему же? — хмыкнула я. — Только этим и занимаюсь. Охраняю свое бесценное здоровье.

— Анечка! — в который раз подал голос несчастный супруг. — Дорогая, у нас поезд через полчаса!

— Да-да, милый, иду! — с раздражением отмахнулась жена и снова захлопала на меня глазами. — А... вы еще чего-то опасаетесь?

Я неспешно поменяла положение, вытянула ноги и покивала:

— Почему нет? По окончании следствия из «Медирона» всего лишь уволили главврача и трансплантолога... И сменили вывеску...

— А этот... Тигрин?

— Он просто исчез. Куда — не знает никто.

— А ваша подружка? Вы смогли узнать?

— По-прежнему живет вместе с мамой.

— Анечка! — вновь раздались со стороны бара горестные вопли. — Двадцать минут осталось!

— Ну, а вы... — деликатно кашлянув в сторону, не удержалась-таки плавящаяся от любопытства Анечка, все же делая движение, чтобы подняться,— встретили здесь... друга?

Помешав соломинкой коктейль, я задумчиво глянула за спину собеседницы. За перилами открытой террасы ресторана рвались ввысь стройные верхушки серебристых тополей, стеклянная гладь моря неразличимо сливалась на горизонте с расплавленным небом. Думая о своем, я покачала головой.

— Боже мой! Так вы все еще его любите? — позабыв закрыть рот, удивленно заморгала Анечка.

— Кого? —задумавшись, машинально спросила я. Недвижная морская гладь дрогнула, на ней проявились знакомые голубые глаза. Сладко защемило сердце, в памяти возникло лицо и послышался встревоженный голос: «Любовь Петровна... как... вы?» Не в силах сдержаться, я снова заулыбалась.

— Ну... мужа?

— Да... — прошептала я. — Я его люблю.

— Аня! — в голос завопил подскочивший к самому столику разъяренный супруг с чемоданами наперевес.— Дура чертова, мы опаздываем!

Окинув его очумевшим взглядом, моя случайная знакомая вскочила на ноги. Кинувшись вслед за мужем, в дверях она развернулась и почти с отчаянием крикнула:

— Но как же он теперь вас найдет?

Махнув ей на прощание рукой, я еще шире улыбнулась и уверенно произнесла:

— Захочет — найдет!

Content

Ильина Лариса Беги, Люба, беги!