Бонни Дж. Перри

Голая суть

Посвящается АННЕ ЭБЕРХАРТ, ДОННЕ ДЖУЛИАН, ЧАРЛЕНЕ КРОСС, ЭЙЛИН ДРАЙЕР и ЛИНН БЬЮЛОК — жюри конкурса «Шоколадная Роза» для американских романтических писателей штата Миссури, путем голосования признавшим книгу «Голая суть» лучшей! И еще я выражаю особую благодарность СЮЗАННЕ ФОРСТЕР, капризной «дрянной девчонке», которая заявила: «Если «Голую суть» никто не купит, я ее опубликую сама».

Вас низ-зя не любить!

Б. Дж.

Для удачного брака требуется, чтобы человек влюблялся много-много раз, но все время в одного и того же человека.

Миньон Маклафин

Глава первая

— Обнаженные мужчины?

Логан Вулф так и замер, когда услышал голос женщины, которая вскоре станет его бывшей женой. Да, именно этот разговор ему и хотелось бы подслушать. Он осмотрелся. Приемная Скайлер Маккензи была пуста.

Все правильно, припомнил он. Секретарша Скай по пятницам уходит в двенадцать дня, а судя по календарю на столе, встреча с ним была по расписанию последней. Со своего великолепного наблюдательного пункта подле приоткрытой двери он мог видеть все, и, если он будет вести себя смирно, то его присутствие сойдет незамеченным.

При других обстоятельствах он, возможно, испытал бы чувство вины, вникая в чужой разговор, но тут ни о какой вине не могло быть и речи, коль скоро он вознамеривался вернуть себе жену. Он расслабился, оперся рукой о косяк двери и стал наблюдать.

Прежде румяные щеки Скай побелели.

— Я не позволю папиному журналу загнуться!

Камерон Крокер Маккензи умер два года назад и, несмотря на это продолжал держать все дела под контролем, чем и прославился. «Отличная работа, Си-Си!» — недовольно подумал Логан.

Он понаблюдал за тем, как Скай приходит в себя, пытаясь выровнять дыхание, а потом перевел взгляд на ее сестру-близнеца Алисон.

— Журнал в финансовой яме, но это не значит, что для спасения «Голой сути» мы должны прибегать в порнографии.

— Сестренка, спустись на землю. Банк шесть месяцев назад четко и ясно заявил, что они продлевают нам кредит в последний раз.

Алисон перебросила через плечо свои выгоревшие на солнце волосы и сделала шаг по направлению к массивному письменному столу красного дерева.

— Ну, а, кроме того, мужчины на календаре не будут во всех смыслах обнаженными. Мы покажем женщинам открытую грудь, бедро, ну, может, намек на торчащий клык, если он достаточно круглый и твердый. Сама понимаешь, покажем им мясцо.

Мясцо? Логан едва сдержал смех. Столь безрассудная идея могла взбрести в голову только сестрице Скай. Конечно, он слышал о «чиппендэйлских» календарях. В один такой он даже как-то сунул нос. И понял, почему кое-кому из женщин это интересно, но ведь правильная и строгая Скай никогда не пойдет на это. Или пойдет?

Когда три года назад он женился на Скай, то узнал из первых рук, что, если не считать внешности, между Скай и ее свободомыслящей сестричкой-близняшкой нет ничего общего. Обе представляли собой редчайшее сочетание старых денег и деловой хватки, но когда он впервые с ними встретился, то на него произвела впечатление именно прямота и бесхитростность Скай. Это да еще зазывные, чуть припухлые губы. Губы, которым позавидовала бы даже Мишель Пфайфер.

— Не разоряйся по мелочам, Алисон. Мы договорились, что сбыт календаря будет твоим проектом, но я что-то не припоминаю, чтобы ты произносила хоть раз слово «обнаженные».

Логан так и отпрянул. Сюрприз за сюрпризом! Она и на самом деле обсуждала — как это выразилась Алисон? — календарь с мясцом. И судя по решительному взгляду Скай, она почти решилась на это предприятие.

— Ну, решайся, Скай. Как видишь, долгие часы, потраченные на эксперименты с форматом журнала, не пропали даром. У нас теперь есть журнал, соответствующий стилю жизни города Сен-Луи. А сейчас нам нужен календарь. И он станет великолепным приложением. Новой звездой на небосклоне. — Алисон медленно помахала в воздухе рукой, точно веером.

— Мы-то, может быть, к этому и готовы, но готов ли Сен-Луи?

— Сестренка, не томи себе душу по этому поводу. Число писем к редактору подскочило на сорок процентов, как только мы стали представлять в ежемесячном обзоре местных романтических писателей. Нам нужно чем-то закрепить успех, сделать цап-царап, привлечь внимание женщины девяностых годов. Поддразнить ее. Искусить. Подстегнуть ее фантазии, раскрыв для них широчайшие горизонты.

Мысли Логана двигались в том же направлении, только он предпочел бы, чтобы безграничные горизонты раскрылись бы перед фантазиями Скай.

— Пусть наша читательница с придыханием ждет календарь на будущий год, а пока покупает «Голую суть: журнал для города Сен-Луи», — продолжала Алисон. — В этом-то все дело. Я думала, ты поймешь. Календарь станет инструментом сбыта.

— Я не хочу, чтобы наше имя ассоциировалось с чем-то скользким.

— Сестренка, не скользким, а сексуальным. Ну, тем самым, что имеет отношение к мужчине и женщине, когда они с ума сходят друг от друга. Припоминаешь?

Скай отвела взор в сторону и проговорила:

— Припоминаю.

В голове у Логана забрезжила надежда. У него перехватило горло. Уж не вспоминает ли она, как они с ней занимались любовью? Господи, если бы это только оказалось правдой!

— Календарь «Голой сути» станет праздничным подарком в натуральном виде. С фотографиями именитых личностей из Сен-Луи. Доктора, адвокаты. — Улыбающаяся Алисон вопрошающе вздернула брови. — А, может быть, еще и индейца? Скажем, изобразить сексуальную смесь миссурийских поселенцев и племени Осаге?

Логан покачал головой. Чтобы он еще и позировал голеньким? На этот раз Алисон превзошла сама себя и явно перегнула палку.

— Не говори о нем. — Скай расправила плечи.

Логан вздрогнул, как от боли. Они не виделись друг с другом три долгих месяца. Он даже решил, что напряженность между ними как-то ослабла. И был неправ. Коренным образом неправ. Стоит ли ему рисковать и предлагать свой план? Он обучился терпению на коленях у тетки, но даже его терпению есть предел. Через шесть недель их развод станет окончательным. Значит, теперь или никогда.

— Но ты все еще носишь обручальное кольцо, — заметила Алисон.

Быть может, еще жива надежда. Он напрягся, пытаясь разглядеть сапфир на широком золотом фоне, но бумаги, находившиеся у нее в левой руке, сделали это невозможным.

— Да, и буду продолжать его носить. — Скай бросила бумаги на стол и выставила руку, поправляя сапфировое кольцо, обсыпанное мелкими изумрудами. — Легче носить его, как всегда, чем объяснять всем и каждому насчет развода.

«Прощай, надежда!», — подумал Логан.

— Думаю, что твой развод — самая большая ошибка в твоей жизни.

«Не только в твоей, но и в моей», — подумал Логан.

— Но ты ведь уже знаешь, Скай, что я думаю на этот счет. Остается только одно. Зачем ты назначила ему встречу ровно… — Алисон бросила взгляд на свои золотые часы, — через десять минут?

Словно поняв намек, Логан выскочил из-за двери, словно только что зашел в приемную.

— Я не опоздал?

— Я бы сказала, что ты как раз вовремя. — Алисон крепко обняла его и картинно чмокнула в щечку. — Где ты был? — прошептала она.

— Я уже здесь, разве не так? — шепнул он в свою очередь.

— Мне пора лететь на свидание, так что я бегу. — Алисон вытерла ему щеку платком. — Прости за губную помаду.

Но даже после того, как Алисон покинула офис, Скай оставалась у дальнего конца стола. «Боишься подойти слишком близко, Скай? — размышлял он. — Бойся, бойся!» Он был уже на взводе и в полном порядке, как его припаркованный на стоянке мотоцикл «Харлей-Дэвидсон». Он всегда пребывал в таком состоянии с момента их первой встречи почти четыре года назад. Он никогда так не желал ни одну женщину, как он желал ее — ни тогда, ни теперь. И это было не просто физическим влечением. Обычная похоть для него — дело прошлое. Тут зашевелилось его мужское естество. Ну, может быть, и не до конца прошлое.

«Вышвырни все эти жаркие мысли из головы!» — приказал он себе. Легче сказать, чем сделать, когда он все время вдыхал легкий, обволакивающий цветочный запах. Ее духи? Дыхание стало учащенным, словно его сознанию тоже ее не доставало. Он попытался догадаться, из какого флакончика на туалетном столике она подушилась за ушками. И он зажмурился, когда подумал о других надушенных местах ее тела, до которых она дотрагивалась влажной пробкой: о тоненькой пульсирующей жилке у основания шеи, о запястьях, о ямочках под коленками…

«Довольно. Эта встреча чисто деловая. Помни об этом, человек из племени Осаге. Дело должно стоять на первом плане. Вернуть ее в твою жизнь — вопрос второй. Пусть она вначале сама поднимет вопрос займа. Ты же знаешь, что она позвала тебя сюда именно за этим. Разыгрывай дурачка. Она сама к тебе придет. У нее нет выбора».

Он прекрасно знал, что в займе им отказано. Алисон писала ему и держала в курсе дела. Нет денег? Не будет и журнала. А журнал был ее последней надеждой. А то, что имел в виду он, было их последней надеждой на воссоединение и примирение. Он несколько раз продумывал и перепроверял в уме свой план, так что тот врезался ему в сознание, как зарубка на копье индейца племени Осаге.

— Логан. — Она подала ему руку. Он взял предложенное, радуясь каждой возможности дотронуться до нее. Рука ее великолепно помещалась в его руке, прирожденная бледность кожи и солнечный загар сливались в причудливую смесь. Рукопожатие было твердым, а рука ее — теплой и податливой.

Нежный запах жасмина и роз заполнял пространство между ними, как свадебное одеяло племени Осаге. Запах этот так же сводил его с ума, как и вкус ее кожи на шее. На нежной ее шейке, такой бледной. Такой гладкой. Такой жаждущей поцелуев.

— Прошло так много времени, Скай. — Он с неохотой первым прервал контакт. Любой ценой он обязан держать себя в руках. Сохранять ясность мысли. Увидеться с нею наедине — уже в достаточной степени опасно. Дотронуться до нее? Наверняка беду накличешь.

Кроме того, это была ее встреча, ее зов. Он слишком долго ждал, пока у него появилась возможность расставить ловушку. Теперь он может позволить себе подождать еще несколько минут.

— Похоже, ты все еще ездишь на своем «Харлее». — Она задержалась взглядом на мотоциклетном шлеме, который он держал под мышкой левой руки.

— Когда я не занят тренировкой лошадей.

— Как поживают клайдсдэйлы?

Он выжал из себя улыбку при упоминании могучих тяжеловозов, которым посвящал свои дневные часы. Эти лошади становились связующим звеном между ним и его душой, особенно, той ее половиной, которая принадлежала племени Осаге. Лошади, о которых в Сен-Луи вскоре останется одно воспоминание.

— Пивоваренные шишки отправили почти всех клайдсдэйлов в Калифорнию. В Уорм-Спрингс неподалеку от Лос-Анджелеса.

— Слышала. — Она знаком предложила ему сесть. — Прости. Я знаю, насколько это тебе тяжело.

Он плюхнулся в жестковатое кожаное кресло.

— Если бы в Сен-Луи не подняли шум, все лошади уже давно были бы переправлены на Тихоокеанское побережье.

Она обошла стол, выглядела Скай в своем белом, сшитом у портного костюме столь же привлекательной, как ванильный крем. По опыту он знал, что на вкус она вдвойне слаще. Он также знал, что под строгим деловым костюмом у нее сексуальнейшие кружевные штанишки.

Во рту у него стало сухо, когда она уселась на уголке стола напротив него. Из-под выреза показался кусочек кремового кружева, тончайшего кружева, прикрывавшего еще более нежную, чем ткань, розовую кожу. Торчащие фестончики показались ему страшно знакомыми. А что в этом странного? Это была одна из подаренных им шелковых штучек. Руки у него зачесались — так ему хотелось до нее дотронуться. Если бы они юридически не жили раздельно, он бы уже давно затворил дверь, запер ее на замок и уже протянул бы руку и стал расстегивать ей жакет, чтобы проверить, та ли это вещь, как он подумал.

— Ты был в Оклахоме, — сказала она, глядя на его длинные волосы.

С той поры, как он вернулся с исконных территорий племени Осаге, он нарочно не стригся. Ибо поклялся не резать волосы, пока к нему не вернется Скай. Пока он не увидит, как она, прямая и высокая, шагает рядом, и глаза у нее голубеют как небо над Миссури.

— Да, я ездил в Оклахому.

— Как твоя тетка?

Он позволил своему великому каменному лицу, как она имела обыкновение его называть, расплыться в улыбке при упоминании женщины — старейшины семьи Вульф.

— Тита шлет привет. А почему бы тебе к ней не заехать?

— Тетя Тита здесь, в Сен-Луи?

— Она со мною в доме. В нашем доме. — Ему показалось, что на лице у нее мелькнула улыбка сожаления, но он в этом не был уверен. Может быть, он просто принял желаемое за действительность. После того, что случилось у них в доме, он был уверен, что она больше никогда не переступит его порога.

— Позвоню тете завтра. Устроим ланч. — Сидя на столе, она устроилась поудобнее и перекинула ногу на ногу, так что одно колено оказалось выше другого.

Ноги у нее всегда были великолепны, подумал он. Шелковые чулки лишь подчеркивали это совершенство.

— У меня есть для тебя предложение, — бесстрастно проговорила она.

Пряча радость, испытанную им, когда он услышал столь прямолинейное заявление, он положил мотоциклетный шлем на пол рядом с креслом.

— Предложение? Звучит интригующе.

Она сбросила невидимую пылинку с облегающей юбки.

— Речь идет о сделке. Которая может оказаться прибыльной для нас обоих.

Да, она была бесстрастной. Когда дело касалось бизнеса, мало кто из женщин мог бы превзойти ее. Когда дело касалось занятий любовью, никто из женщин не мог превзойти ее. Его тело моментально отреагировало на воспоминание. Джинсы сразу как бы сели на два номера, особенно, к югу от пряжки ремня. Так с ним всегда бывало, когда он начинал думать о занятиях с ней любовью.

«Хватит мучить себя, человек из племени Осаге! Ты же в последнее время думал о ней предостаточно. Придерживайся своего плана».

Он сдвинулся, переместившись на одну сторону кожаного кресла и внезапно обратив внимание на резкий контраст между своей черной одеждой мотоциклиста и ее залитым солнцем белым костюмом. Они всегда представляли собой живой контраст: ее светлый англосаксонский облик и его оливковая кожа индейца племени Осаге, но когда они оказывались вместе, то их любовь…

Он подавил мазохистские мысли и вернулся к делу.

— Деньги меня не интересуют. Тебе, Скай, об этом известно. В дебрях финансов мы с тобой никогда не находили общий язык.

— Но как-то мы нашли общий язык — по поводу винодельческого хозяйства.

От упоминания владения ее семьи к западу от Сен-Луи у него перехватило дыхание.

— Банк вынуждает тебя продавать его?

— Они меня заставят это сделать, если я не принесу им живые деньги.

И она обратила на его лицо внимательный и сосредоточенный взгляд.

Он наблюдал за тем, как она изучала его, ища хоть малейший признак заинтересованности. Но он был уверен в том, что на его «великом каменном лице» не отражается ничего.

— Ну и что?

— Я подумала, что, может быть, под это винодельческое хозяйство мне бы дали заем.

«В яблочко! Терпение дает свои плоды».

— Ты бы дал заем.

— Так вот зачем ты позвала меня сюда. — И он почесал подбородок, чтобы дать ей понять, что он в данный момент обдумывает ее предложение. На самом деле он решил ссудить ей деньги еще задолго до поездки в Оклахому. Дивиденды, которые приходились на его долю из нефтяных прибылей, отчисляемых племени Осаге, копились на его счету в течение тридцати четырех лет с момента его рождения. Его банкир давал ему консультации по инвестированию. В течение многих лет Логан позволял своим деньгам многократно умножаться и никогда их не трогал. Того, что он получал, как тренер клайдсдэйлов и ветеринар, ему более, чем хватало на текущие расходы.

— Значит, ты ставишь винодельческое хозяйство, как покрытие займа? — И он постучал каблуком сапога по паркету.

— Да.

Слова «покрытие займа» повисли между ними, как крючок с приманкой. Он знал, что она ждет, когда же он эту приманку схватит. Но дело было в том, что хозяйство это ему не было нужно. Ему была нужна она. Он хотел чтобы она вернулась в его жизнь. Чтобы она вернулась в его объятия. Чтобы она вернулась в его постель. Без ответа пока что оставался только один вопрос: до какой степени ей хотелось спасти отцовский журнал? Но через несколько мгновений он будет знать ответы на все свои вопросы.

— Ладно, Скай. — Он встал и протянул руку.

— А ты не собираешься спросить, сколько мне нужно денег? — Она подала конверт, лежавший рядом с ворохом черно-золотых ручек.

Всегда заботящаяся о мелочах, особенно в бизнесе, она, в чем он был заведомо уверен, заранее подумала обо всех бумагах.

— Детальные расчеты здесь. — Она назвала сумму в долларах и раскрыла конверт.

— Нет проблем. Я это потяну.

— А вот роспись использования займа, — пояснила она, подавая стопку аккуратно сколотых документов.

Он махнул рукой.

— Пусть этим займутся юристы. Нам остается пожать друг другу руки, верно?

— Несмотря ни на что, я была уверена, что ты пойдешь мне навстречу.

У нее был невероятно довольный вид, когда они жали друг другу руки во второй раз, только теперь он не собирался отпускать ее руку, пока не захлопнется капкан.

— Есть только одно обстоятельство.

Довольный вид как ветром сдуло.

— Что такое?

И она попыталась высвободить руку.

— Винодельческое хозяйство меня не интересует. Владение землей — не моя стихия.

Она вырвала руку.

— Все остальное уже продано, даже это здание заложено-перезаложено. А винодельческое хозяйство я сохранила…

— По сентиментальным соображениям?

Она спрыгнула со стола и стала глядеть на него в упор.

— С этим местом связаны воспоминания. — Голос у нее смягчился. — Воспоминания, касающиеся нас обоих. Воспоминания, которые лучше было бы выбросить из памяти. Поверь мне, если бы деньги можно было бы достать у кого-нибудь другого, я бы пошла туда на полусогнутых.

Он почувствовал, что решимость стала мало-помалу покидать его. «Ах, ты, сукин сын, дай ей деньги, и все. Тебе же они не нужны. Кроме того, даже, если она примет твои условия, ты все равно, быть может, ее потеряешь». Но желание оказалось сильнее великодушия.

— Скай, дни бесплатных обедов миновали. Я даю… но и ты даешь.

— Сукин ты сын!

— Я тоже так думаю.

Она не сводила с него глаз.

— Твои условия?

Он уютно устроился на широком валике кресла, а затем бросил бомбу:

— Хочу провести с тобой медовый месяц, которого у нас не было.

Лазурные глаза ее расширились:

— Что-что?

— Я хочу, чтобы у нас с тобой был медовый месяц, который бы не прерывался ничем. Срочными материалами в номер. Фотографиями, требующими утверждения. Телефонными звонками, деловыми или не деловыми. Семь дней… — «И ночей», — добавило его либидо. — Только ты и я.

Лицо у нее побелело.

— Ах, ты, хорек вонючий, ведь ты когда пришел ко мне, уже заранее знал, что банк не продлил нам кредит.

Он не удостоил ее ответом. Да и зачем: ведь ответ был заведомо написан у него на лице.

— И этот… этот… — со злостью выпалила она. — Этот твой так называемый медовый месяц — ты ведь запланировал это заранее, верно?

— Да, я, действительно, об этом подумал.

«Ты, что, Скай, решила, что я так легко от тебя откажусь? Поразмысли-ка. Ты же меня достаточно хорошо знаешь».

— Я дам тебе полные владельческие права на винодельческое хозяйство, даже на сами виноградники.

— Силовые игры не в моем стиле. Если передо мною что-то, чего я хочу, я стараюсь этого добиться.

— И тебе неважно, сколько это будет стоить?

— Если это вещь стоящая, я заплачу за нее нужную цену. Любую цену.

Она прищелкнула пальцами.

— Вот так?

Он повторил ее жест.

— Именно так. Ведь это же медовый месяц. — Он поднял с пола мотоциклетный шлем и двинулся к двери. — Итак, предложение сделано. Хочешь, соглашайся, хочешь, нет.

Скай уставилась в шов, проходящий по середине спины его мотоциклетной куртки.

В голове у нее воцарилась паника. Мозг бурлил, как стоящий на огне котелок с овсянкой.

«Придумай что-нибудь. Ведь он сейчас уйдет, а вместе с ним — последняя надежда на спасение журнала». Взор ее обратился на сентябрьский номер «Голой сути», лежавший на краю стола, а затем скользнул на портрет отца во весь рост, висящий у двери. Той самой двери, к которой направлялся сейчас Логан.

— Так где же ты предлагаешь провести наш так называемый «медовый месяц»?

Он замер. Впился пальцами в резинку мотоциклетного шлема и только потом обернулся. Если ему и понравился ее вопрос, то он не подал виду.

— В каком-нибудь местечке потеплее? — спросил он.

— Неважно. — Она изображала полнейшее безразличие, а ум ее бешено работал в попытке подобрать подходящее место. Близкое и битком набитое людьми. Множество людей.

— У одного моего друга есть домик в дачном кооперативе на Мауи.

— На Гавайях? — В голове у нее все закружилось и завертелось. Много солнца, везде песок и туристы. Безопасный для нее выбор.

— Ну как, годится?

Не просто годилось, но и влекло, но нельзя, чтобы он понял, что она испытывает влечение, пусть даже к просто выбранному им месту. Хватит. Слишком все было болезненно. Она больше не может нарываться на новую боль.

— Гавайи далековато.

Он кинул шлем на широкий валик кресла.

— Всегда в запасе есть озеро Тахоэ.

— Неподалеку от океанского побережья Невады?

— Оно самое. А рядом Рино. Хочешь попытать счастья, Скай?

— Я не бывала в Неваде со времени…

— Со времени нашего почти что медового месяца, — продолжил он. — Но если Невада тебе не подходит, мы можем поехать на любое из «Ки»: хоть «Вест». Ты же всегда была неравнодушна к Флориде.

— Все равно очень далеко.

Он подошел поближе и очутился так близко, что она заметила в его серых глазах золотые искорки. Прямо, как рудная обманка. Ну, ее-то не обманешь. Она знала, чего он хочет, но ему не обломится. Она не собиралась падать в его объятия или в его постель.

— Тогда выбери сама.

Держа ногу на полу, она опять взгромоздилась на угол стола.

«Быстро. Придумай что-нибудь где-нибудь, пока он не настоял на Флориде».

— Ну, коль скоро я ставлю винодельческое хозяйство, как обеспечение, то почему бы нам не поехать туда?

— В Огасту?

Голова у него дернулась вбок, точно он ушам своим не поверил, что она предложила виноградные места в пятидесяти километрах к западу от Сен-Луи. Он, очевидно, против. Но почему? Неужели воспоминания о проведенном ими там времени у него настолько болезненны, или есть еще какие-то причины, по которым он не хочет туда ехать?

Она внимательно изучала суровое выражение на его лице, следила за тем, как он напускал на себя маску безразличия. «Слишком поздно, Логан». Она чересчур хорошо знала его, чтобы ее можно было так легко обвести вокруг пальца. Но почему же он не хочет ехать в Огасту?

— Я буду лучше чувствовать себя в отношении займа, если буду знать, что ты внимательно изучишь владения в Огасте, — выговорила она.

— Иными словами, ты будешь чувствовать себя лучше, если окажешься поближе к журналу.

Он подошел поближе. И наступил носком ботинка на кончик ее жестких матерчатых туфель.

— Не вздумай играть со мной в игру, Скай.

— А я и не собираюсь.

— Когда я говорю «никаких звонков», значит, так оно и должно быть. Никакой постраничной разметки в сумочке. Никаких записных книжек. Это часть сделки.

— Я и не собиралась звонить или работать над новым материалом.

— Не собиралась? А собиралась только мостить путь отступления, верно?

— Что-то в этом роде.

Теперь он стоял прямо перед ней, равномерно распределив свой вес на обе ноги — длинные, мускулистые.

— Ну, а если я действительно соглашусь провести медовый месяц в виде недели в Огасте, — спросил он, — когда ты будешь готова ехать?

— Через две недели.

Он медленно покачал головой.

— Малоприемлемо. Забираю тебя с собой послезавтра, или сделка отменяется.

Она спрыгнула со стола, всеми силами стараясь не задеть его ноги.

— К этому времени я еще не буду готова. Мне надо перед сдачей в типографию свести воедино ноябрьские журнальные простыни.

Глаза у него сверкнули.

— Простыни?

Что ж, сама нарвалась.

— Хватит!

— Тогда хватит напоминать мне, как хорошо нам было в постели под одной простыней.

Шея у нее побагровела. Только один мужчина на свете мог заставить ее краснеть, и он до сих пор, оказывается, способен вгонять ее в краску. Чему же удивляться? Он-то знает ее лучше кого бы то ни было, даже родной сестры.

— Давай лучше вернемся к делу, Логан.

— Если ты настаиваешь. Что же касается журнала, делегируй полномочия сестре.

Старый-престарый аргумент, подумала она. Сколько раз они через это проходили? Слишком много. Чересчур много.

— Не могу.

— То есть, не хочешь.

Ей хотелось закричать в ответ, но она заставила себя ограничиться краткой репликой:

— То есть, именно не могу.

— Ты же не навсегда отдаешь журнал Алисон. Всего лишь на семь дней, Скай.

— Не лезь в это. Это наши с сестрой дела.

— Нет, если ты хочешь спасти журнал. Алисон вполне может справиться с делами в «Голой сути». Она достаточно способная, если ты дашь ей шанс проявить себя.

— Шансов у нее хватало, но она все пустила по ветру. Сейчас неподходящее время для передачи ей руководства. Ноябрьский номер — ресторанный, со специальным разворотом. Мы пытаемся ввести что-то новенькое и отразить лучшие рестораны Сен-Туи. Мы опросили наших подписчиков и делаем раскладку…

Он вздернул брови.

Дернувшаяся вперед рука замерла в воздухе. Она опять дала ему повод к двусмысленному толкованию слов. Судя по сияющей улыбке на его лице, ждать он долго не заставит. Она глубоко вздохнула и постаралась взять себя в руки.

— Раскладку? А я и позабыл, настолько сексуальна журнальная терминология.

— Мы проводим разброс… Я имею в виду, целого раздела…

— Погоди-ка. Разброс? Интересная концепция…

Она взяла себя в руки и, не мигая, посмотрела ему прямо в глаза.

— Мы сделали фотообзор, сняв десять подписчиков и их любимые рестораны.

— Так пусть поест в них Алисон.

— Для нее изысканный обед — это двойной шоколадный коктейль и «большой Мак» с лишней пластиночкой сыра.

— Мне это нравится. А как насчет завтрака?

— Логан, я не шучу.

— Знаю, Скай. И еще я знаю, что для тебя этот журнал. Взбодрись. Расслабься. «Голая суть», можно считать, уже спасена. Займа ты добилась. Остается только перевести деньги на твой счет, если, естественно, мы договоримся об условиях.

И она решилась.

— Мы можем договориться об «условиях» так называемого «медового месяца», если согласишься на Огасту.

— Но ведь мы уже едем на виноградники Миссури!

«Почему он так возражает против Огасты? Тебе ведь всегда там нравилось, Логан!»

Теперь, однако, она решила настоять на своем.

— Нет. Будет только так. Здесь я ставлю точку.

Он склонил голову набок.

— Да неужели?

Теперь она нанесла ему удар ниже пояса. И стоит, помахивая руками.

— Только ничего не говори, Логан. Я с тобою готова пройти весь путь. Весь путь, но только, если мы едем в Огасту.

— Туше! Значит, я забираю тебя послезавтра.

Он явно не собирался идти на уступки по поводу даты отъезда. Если ей хотелось получить заем, то послезавтра ей уже следовало быть готовой к отъезду в Огасту, заранее упаковав вещи.

Ее, конечно, бросала в дрожь одна только мысль о том, что целую неделю журналом будет управлять Алисон. Но разве у нее был выбор? Логан загнал ее в угол. Либо она даст согласие, либо «Голая суть» прикажет долго жить. Но такого она допустить не может. Ни в коем случае!

— Послезавтра я буду готова.

— Заберу тебя в восемь. Оденься попроще. — Он схватил мотоциклетный шлем и пошел к двери. Когда он уже очутился в приемной, то вдруг оглянулся через плечо и подмигнул ей.

— По здравом размышлении я решил: упакуй-ка эту штуку в кружевах. Ну, знаешь, черную. Кто знает, а вдруг мы себе натрудим аппетит, и время от времени придется совершать вылазки за пропитанием.

И он вышел из офиса прежде, чем она успела что-либо возразить.

Глава вторая

На следующее утро Скайлер, держа в одной руке чашку горячего, с огня, чая, а в другой — газету «Сен-Луи пост диспэтч», шла по ворсистой дорожке в направлении редакционных помещений журнала «Голая суть», умудряясь ни пролить ни капли. Подойдя к кабинету Алисон, она услышала голоса. Пластмассовая чашка дернулась влево, и ее пришлось подхватить правой рукой.

Алисон уже на работе? Нет, сестра раньше девяти никогда не приходит.

Скайлер просунула голову в открытую дверь. Там, у заваленного бумагами стола, стояла Алисон.

— Что ты тут делаешь так рано?

— Работаю, а ты что подумала?

— Ну, значит, ты еще не совсем безнадежна.

— Обе мы не безнадежны. Давай, заходи. Хочу, чтобы ты поглядела на одну вещь.

Скайлер перешагнула через порог и столкнулась нос к носу с мужчиной в камуфляжной куртке, карманы которой оттягивали торчащие объективы. Фотограф? Уточнение. Мускулистый экземпляр, глядящий в лицо Скайлер, определенно соответствовал критериям Алисон для нордического бога. Блондин. Крепко сбитый. И…

— Сестренка, это Фил. Фил, это моя сестра.

— Фил?

Фил кивнул, не сводя глаз со Скайлер.

— Ты никогда мне не говорила, что у тебя есть сестра-близнец.

— Нет, говорила. Помнишь, когда мы были у «Рили»? — И Алисон махнула в его сторону рукой.

Значит, она встретилась с этим Филом в баре, подумала Скай. Встретилась? Точнее будет сказать, подцепила его там.

— Фил снимает календарь, — продолжила Алисон, запустив руку в ворох отглянцованных снимков восемь на десять, разбросанных по всему столу. — Он привез мне эти снимки на выбор. Так сказать, из его творческого портфеля. — И она протянула Скай один из них.

Скайлер посмотрела на мужчину, изображенного на фотографии. Широкие плечи. Гладкая грудь. В голове завертелось имя «Логан Вульф». Она моргнула и поглядела в сторону.

— Ну, как, сестричка, мило? Тебе бы хотелось походить босыми ногами по этим холмикам, а?

— Алисон…

— Знаю, знаю. Нам надо было бы обговорить все это заранее, но Фил сказал, что работает только за комиссионные, так что я поторопилась его зацапать, правда, детка моя?

— Ага, правда, — подтвердил Фил.

Скайлер съежилась и поглядела на сестру. И это будущий исполняющий обязанности главного редактора журнала, пусть даже только на неделю?

— Мы решили отснять весь календарь на природе. На пленке «Кодахром», — как бы между делом заметила Алисон.

— Слайды? — спросила Скайлер.

— Точно-точнехонько, прямо, как в журнале «Нэшнл джиогрэфикс». Для наших веселеньких пейзажиков — только самое лучшее, верно, сестричка?

Тут Скайлер съежилась в очередной раз, поскольку Алисон сунула ей еще один черно-белый снимок с глянцевым накатом. Мужчина в плавках, сплетенных из ремешков, заставил бы любую женщину поглядеть на него еще раз.

— Представь его себе в естественных цветах, — покрутила в руках этот снимок Алисон. — Тебе бы захотелось оставить отпечатки пальцев на самых интересных местах?

— А-ли-сон! — Скайлер допила чай до дна и выбросила пустую чашку в мусорную корзину.

— Фил, ты не мог бы смыться? По-моему, Скай хочет со мной поговорить. — И Алисон слегка потрепала его по затылку. — Иногда наши деловые совещания бывают довольно кровопролитными.

Фил дернулся вместе со всеми своими объективами, пожав плечами.

— Увидимся как-нибудь, Скайлер. Приятно познакомиться.

— Мне тоже приятно. — «А, может быть, точнее было бы сказать, моей сестре?» Ибо увидев, как рука нордического бога по-хозяйски держится за корму Алисон, Скайлер поняла, что нордический бог и ее сестра уже довольно близко знакомы.

Фил направился к двери.

— Увидимся за ланчем, Алли.

— А как же! У «Рили», в двенадцать. — И Алисон кинула обратно на стол очередной снимок размером восемь на десять.

Скайлер поглядела вслед уходящему Филу и прикинула, что рост у него, должно быть, максимум метр семьдесят пять.

— Он не слишком высок.

— Зато большой везде, где надо.

— Алисон! — О чем Алисон думает, всем всегда сразу становилось ясно. Что у нее на уме, тотчас же было и на языке.

— Только не говори мне, что не заметила, какое у Фила бревно. Возможно, что касается мужчин, ты завязала себя на веревочку с бантиком, но ты же еще не умерла.

Скайлер прочистила горло и подумала, что ей надо было заказать огромную чашку чая, а не среднюю, с которой она уже разделалась. С другой стороны, раз уж день начался именно так, она могла бы пойти вместе с Алисон и Филом к «Рили». Еще какой-нибудь сюрприз, и она будет готова выпить днем чего-нибудь крепкого.

— Значит, ты выбрала именно Фила, — заявила Алисон. — Я так и подумала. Разве он не нечто?

Скайлер любила сестру. Они были не просто сестры. А самые лучшие подруги. И передавали друг другу секреты, как будто брали друг у друга одежду, что им очень нравилось. Скайлер завидовала свободным отношениям Алисон с жизнью. С давних-давних пор самой серьезной из них считалась Скай, еще в детстве стало очевидно, что у Алисон, как правило, в течение длительного времени в голове не заводится ни одной серьезной мысли.

— Да, Фил, конечно, нечто, — согласилась Скайлер. — А вот кто он для тебя кроме, как фотограф, я пока что не уверена. Не просветишь ли на этот счет.

Алисон взяла в руки снимок и стала внимательно его разглядывать.

— Выше пояса этот парень великолепен, но у него слишком худощавые ноги. Положим его в стопку действующего резерва?

И Алисон кинула снимок в дальний угол стола. Он замер прямо перед взором Скайлер. Как могла Скай отвести взгляд в сторону? В конце концов, это бизнес. Она бросила беглый взгляд. Что касается мужчин, Алисон была знатоком и ценителем. Мужчина, завернутый в полотенце, был таковым наверняка.

— Ты права. Положи этот снимок, куда надо.

Алисон схватила снимок и аккуратно поместила его в кучку «действующий резерв».

— Расскажи мне про Фила, — попросила Скайлер.

— Про Фила? Он отснял «Бурю в пустыне» для «Квиллера». Ты знаешь, журнала во Фриско.

— Это для какого «Квиллера»: лауреата Национальной премии прессы?

— Того самого. Теперь ты знаешь, почему я так быстро зацапала Фила. — Алисон отложила в сторону еще два снимка. — Какая женщина не повиснет на этих широких плечах? А видела ли ты у кого-нибудь еще более голубые глаза? А такое торчащее, как клык? Да за одно это умереть можно! Я использую Фила в качестве «мистера Июль», разве что от этого будет попахивать фаворитизмом. Правда, когда ты уговоришь Логана позировать…

— А кто сказал, что я буду просить Логана позировать?

— Без этого не обойтись. Помнишь тему «Голой сути»: врач, адвокат, индейский вождь?

Скайлер улыбнулась. Идея снимать для календаря конкретных лиц, а не мужчин-моделей, казалась захватывающей. Логан, безусловно, выглядел столь же великолепно, как любой из мужчин на фотографиях, которые сортировала Алисон. Боже мой, да что же это такое лезет ей в голову? Надо соблюдать осторожность, а то Алисон отправит ее прочесывать «Рили» в поисках перспективных кандидатур для календаря.

— Логан никогда не захочет позировать для нас.

Губы Алисон сложились в кружочек.

— Ну, так он будет позировать для тебя. — Вернувшись к фотографиям, она заметила: — Как бы мне не хотелось отказываться от Фила в качестве «мистера Июль»! Ведь он такой вну-ши-и-тельный!

— А мы не могли бы поговорить о чем-нибудь более серьезном?

— А как же! Как прошла твоя встреча с Логаном?

Скайлер завозилась с газетой, которую она до этого засунула под мышку.

— Отлично.

Забыв про остальные фотографии, Алисон вспрыгнула на краешек стола.

— Ну, давай, рассказывай. Ты же спала, когда я вчера вечером вломилась в отчий дом.

Уйти от разговора не удастся. Скайлер понимала, что этот момент столь же подходящий, как и всякий другой, для того, чтобы рассказать сестре об условиях займа.

— Деньги у нас теперь есть.

— То есть, ты заполучила заем? — Алисон придвинулась поближе, а щеки у нее разгорелись от возбуждения. — Не отрицай. Я видела, как вы с Логаном глядели вчера друг на друга. Прямо как парочка умирающих от любви…

— Наша встреча была деловой. Чисто деловой.

— Ага, само собой, а Мадонна все еще девственница.

Скайлер охотно бы посмеялась вместе с сестрой, если бы мысль о совместно проведенной с Логаном неделе не была столь эмоционально опасной.

— И какое же обеспечение ты предложила, сестричка? Свое тело?

— В определенном смысле, да.

Она сделала больше, чем просто предложила тело. Она согласилась уехать с Логаном на целую неделю. И Скайлер ринулась в спасительное укрытие находящегося по соседству собственного офиса, чтобы больше не отвечать ни на какие вопросы. Она уселась в кресло, стоявшее напротив портрета отца во весь рост.

Алисон влетела в ее кабинет буквально следом за ней.

— Свое тело? Да быть не может! — И стала ходить взад-вперед вдоль стола. — Моя праведная сестричка предлагает себя в качестве живой жертвы на алтарь любви?

— Любовь не имеет ни малейшего отношения к сделке, которую я заключила с Логаном.

Скайлер закрыла глаза. Пусть прямолинейная Алисон сама сообразит, каковы условия займа. А какой смысл отрицать очевидное? Скайлер предложила себя, как языческая принцесса, в обмен на деньги, требующиеся для того, чтобы спасти журнал. Как унизительно! Только Алисон смогла найти для этого весьма изысканную форму выражения. Скайлер согласилась на недельный «медовый месяц», а ведь все знают, чем занимаются люди во время медового месяца. Кожа у нее напряглась, а внутри все сжалось в комок.

— Не дури, сестренка. Ты совершила громадную ошибку, когда позволила Логану уйти.

— Не торопись судить и рядить о делах, про которые ты ничего не знаешь.

— У меня есть глаза. Логан Вулф изначально сексуален.

— Хочешь его?

— Ни-ни. Я знаю пределы своих возможностей. Кроме того, это не мальчишка типа тех, с кем мы встречались по очереди в старших классах ради развлечения. Вулф — мужчина, причем мужчина из мужчин, и любит он тебя, Скайлер.

Старая боль утраты начала разрывать ей грудь.

— А разве он любил меня так, чтобы быть рядом со мной, когда он больше всего был мне нужен?

Алисон мигом очутилась рядом с сестрой и стала успокаивать ее, положив руку на плечо.

— Ты говоришь о ребенке?

Скайлер кивнула.

— Но ведь через это можно было перешагнуть.

— Быть может, тогда, но не сейчас. Теперь уже слишком поздно.

Алисон, утешая, стала поглаживать плечи Скайлер.

— Скайлер, никогда не бывает слишком поздно! К черту журнал, расскажи мне о сделке, которую ты заключила с Логаном.

— Он дает мне деньги для спасения журнала при условии, что я проведу с ним неделю в Огасте.

— Какой мастерский ход! У тебя будет время привести все в порядок. Вот видишь, я же говорила тебе, что никогда не бывает слишком поздно.

Нет, нет и нет.

— Выбрось это из головы, Алисон. — Скайлер отвернулась от нее и уставилась на дальнюю стенку.

Лучи утреннего солнца высветили медную табличку под написанным маслом портретом отца, висящим по ту сторону письменного стола. В голове у нее пронеслась надпись: Камерон Крокер Маккензи, Человек 1980 года, штат Миссури.

— Хороши были добрые старые денечки, не так ли, папа? — вслух произнесла она, заметив уголком глаза, как Алисон начала отступление в направлении собственного офиса.

— Почему бы нам не перевесить портрет отца в зал заседаний? — спросила Алисон с порога. — И остальное пора вынести. — Она указала на витрину, где находилось множество фотографий и призов, полученных отцом в свое время за долгие годы издательской деятельности в Сен-Луи. — Этот офис похож на склеп.

— Не святотатствуй даже в шутку, Алисон.

— А кто тут дурака валяет? Я серьезно. Теперь это твой офис, Скайлер. Журнал никогда не станет нашим до тех пор, пока отец будет здесь увековечен.

— Я не могу убрать его портрет. Прошло слишком мало времени.

— Год назад, возможно, так и было. Но не сейчас. Мы обе любили папу. И нам его не хватает. И всегда будет не хватать. Но нельзя стоять на месте. Как только журнал встанет на ноги, и мы разделаемся с игорными долгами отца…

— Не говори слово «игорными».

— Папа был заядлым игроком. Мы обязаны отдавать себе в этом отчет, поскольку сам он себе в этом никогда не признавался. И наш журнал находится в тяжелейшем состоянии как раз из-за того, что он погнался за быстрым выигрышем. О, Господи, ведь он вверил картам все наше будущее!

— Я рада, что папы нет рядом и он тебя не слышит.

— Возможно, ты права. Но в одном я уверена наверняка: он, безусловно, перевернулся бы в гробу, если бы узнал, что ты опять с Логаном.

Скайлер повернулась вместе с креслом.

— Я не «опять с Логаном».

— Ты будешь «опять с ним» целую неделю. И, судя по твоим прошлым делам, недели более, чем достаточно, чтобы ты опять не учуяла под собой ног.

Да, Скайлер сразу влюбилась в Логана, очертя голову, как только они встретились на озере Тахоэ. Прежде, чем она смогла прийти в себя, она уже стояла в Рино, штат Невада, и, венчаясь, говорила «Да» человеку, которого знала всего шесть дней.

— Сейчас у нас нет времени обсуждать мой брак, — заявила Скайлер. — Смотри, я для тебя составила памятку, мисс ИО.

— Исполняющая обязанности главного редактора журнала, — преувеличенно-испуганно пожала плечами Алисон и подошла поближе к столу. — Люблю слушать, когда меня так титулуют.

— Пункты, подчеркнутые красным, — первоочередные.

Алисон прищелкнула каблучками-«шпильками» и отдала честь:

— Есть мэм! Я займусь всем, начиная с Фила.

— Этого-то я больше всего и боялась.

Как всегда, Алисон умело свела серьезный разговор на легкомысленный треп с сексуальным подтекстом. И точно так же, как тогда, когда они были еще подростками, им достаточно было взглянуть друг на друга, и обе они разразились девичьим хохотом.

Через полтора дня после этого Скайлер стояла у кухонной мойки и сливала в раковину остатки черносмородинового чая из чашки тонкого фарфора. Она поглядела на древний будильник еще школьных времен, стоявший на холодильнике. Без десяти восемь. Еще десять минут уединения. Первые спокойные минуты с того момента, как Логан согласился ссудить ей деньги для спасения журнала, принадлежавшего ее отцу. И последние десять минут, остающиеся до так называемого «медового месяца».

Она покачала головой, засовывая чашку в посудомойку. К счастью, она слишком хорошо знала Логана, чтобы даже предположить, что он может силой принудить ее к интимным отношениям. Она была согласна потакать его сексуальным фантазиям, но не собиралась быть их участницей. В конце концов, этот так называемый второй медовый месяц был всего-навсего фантазией. Она четко и ясно просветит его по этому поводу еще до того, как они отбудут в Огасту.

Одержимая манией собирать всякие бумажки, она оторвала от пакета с чайными мешочками для заварки двадцатипятицентовый купон и засунула его в ящик, где уже лежала куча других таких купонов. Купонов, которые она регулярно забывала брать с собой в магазин, чтобы получить скидку. Она давно собиралась навести порядок в этом ящике, но ей хватало времени лишь на наведение порядка у себя в журнале.

Почему же так случилось, что она держала в порядке только деловую часть своей жизни, в то время, как прочие вещи, в частности, личная жизнь, пребывали в плачевном состоянии? Прежде, чем она смогла ответить на этот вопрос, послышался рев мотора.

Приехал Логан.

Она подошла к окну и успела увидеть, как его ярко-красный пикап заворачивает за угол дома. Она совсем позабыла, что Логан, в отличие от всех остальных людей на свете, так и не купил легковую машину. Его представлениям о средствах передвижения великолепно соответствовал «Харлей» или этот грузовик, уже остановившийся в задах дома.

Она увидела, как он выходит из машины. Он остановился и помахал ей рукой, разглядев ее в окне. Октябрьский ветер раздувал на нем кожаную куртку. Лента из бычьей кожи придерживала волосы. Весь в черной коже, он весомо воплощал в себе облик напористого мужчины и к тому же стопроцентного индейца племени Осаге.

В другую эпоху поверх его татуированной щеки развевалось бы орлиное перо. Тогда он был свирепым воином, разъезжающим по диким и свободным пространствам. Но в те времена, напомнила она себе, он просто брал, что хотел, а не заключал бы по этому поводу меновые сделки. По спине пробежала дрожь. В те времена он бы оттащил ее куда-нибудь в свой шатер и, как любила выражаться Алисон, «получил бы от нее, что желал».

Слава Богу, теперь уже девяностые годы, подумала Скайлер. Теперь такого не может случиться.

Они уставились друг на друга через оконное стекло, точно увиделись впервые. И опять по спине у нее пробежала дрожь. На руках появилась гусиная кожа. Он и сейчас действовал на нее точно так же, как тогда, четыре года назад, когда вышел там, в Неваде, из сосновой рощицы и помог ей отыскать дорогу назад, к городку для отдыхающих. Да, теперь, на безопасном расстоянии от него, она не могла не признать, что от одного только вида Логана Вулфа сердце уходит в пятки, но таким мыслям она позволяла появляться лишь тогда, когда ее от него отделяла толща оконного стекла. Алисон была права. Как мужчина месяца, он не может не произвести впечатление.

Густые черные волосы ниспадали на воротник. Она знала, что за авиационными зеркальными очками прячутся светло-серые глаза. Глаза, которые казались скорее голубыми, чем серыми, когда он смеялся, а когда занимался с ней любовью, превращались в густо-пепельные. Кожа и дым, огонь и запах от земли — вот что он такое. Все в нем было по-настоящему мужским. Абсолютно мужским. Абсолютно чувственным.

Он еще раз помахал рукой и направился в дом.

Он шел размеренным шагом человека, который знал, чего он хочет, и знал, как этого добиться. Он недвусмысленно давал понять, что хочет именно ее. Электрический удар как бы раздирал ее пополам и парализовывал ей позвоночник. Она вздернула плечи, но было уже поздно. Как и в прошлом, одного его физического присутствия было довольно, чтобы глубочайшим образом перевернуть ее всю. Да, подумала она, Логан Вулф носит в себе смертельное сочетание опасности и сексуальной привлекательности.

Он первым прервал визуальный контакт и стал подниматься по лестнице, направляясь на кухню. И остановился прямо перед ней, уставившись дымчато-синими глазами. Он выглядел, как настоящий, хищный волк, высмотревший добычу. Точнее, подумала она, загнавший добычу в угол. Да, фамилия Вулф — волк — как раз очень подходит ему, но она не собиралась стать для него очередным кормом.

— Ну, что ж, доброе утро. — Одним взглядом он окинул ее с ног до головы, от тупых носков сапожек в стиле «дикого Запада» до девичьих косичек, в которые она собрала волосы.

— Ты мне всегда больше всего нравилась в джинсах. — И он быстренько чмокнул ее в щечку.

Слава Богу, это оказался просто поцелуй вежливости. И она расслабилась.

— Ты выглядишь до того прелестно, что можешь создать пробки на дорогах.

Ее охватило волнение, как и тогда, в первый раз, когда они встретились в невадских лесах, где она безнадежно заблудилась. На этот раз она не была уверена, чем вызвано ее состояние: поцелуем или сладкозвучным комплиментом, но она опять была в расстроенных чувствах.

— Спасибо, — произнесла она.

— Ты завтракала?

— В шесть.

— Так торопилась уехать?

Было бы правильнее сказать, подумала она, «так торопилась покончить с этим медовым месяцем». Но колкость она оставила про себя, а вместо этого улыбнулась, и проговорила:

— Мне надо было уложить вещи.

Он осмотрелся.

— А где твои чемоданы?

Она кивком указала на дальний угол кухни сельского типа.

— Всего один чемодан? Глазам своим не верю. Ты всегда набирала с собой вещей на месяц, даже если мы ехали на неделю. Надеюсь, ты взяла с собой достаточно сексуальных штанишек.

Половину одежды, действительно, составляло белье. В большинстве случаев, то, что купил ей он. Но на этот раз она нарочно отбирала самые простые хлопчатобумажные вещи, включая ночную рубашку в бабушкином вкусе.

— Ты будешь разочарован. Я взяла только вещи из хлопка. Чистого белого хлопка. Проще не бывает.

— Твое нижнее белье, Скай, простым быть не может. Ведь в нем ты.

Взгляд его скользнул по ее бедрам. Ей показалось, будто ему уже точно известно, какие на ней трусики. А не известно, так все равно узнает. Теперь она припомнила, что белые узенькие трусики-ленточки принадлежали к числу самых его любимых. И она едва сдержалась, чтобы не схватить с вешалки одно из кухонных полотенец и не прикрыться.

— Насколько я помню, у всех твоих штанишек кружева, даже у хлопчатобумажных.

Он уже схватил ее чемодан и направился к двери, не дав ей возможности произнести хоть слово. Она сняла со стола сумочку из гобеленовой ткани с фестончиками и перекинула через руку.

— Я же знал, что будет еще одно место багажа!

— Туалетные мелочи. — Никакого грима, только увлажнители для лица и мыло для очистки кожи, губная помада и пластиковая бутылочка загарно-защитной жидкости номер пятнадцать. Что ж, призналась себе она, там ведь лежит еще и маленький флакончик любимых духов. «Опиум». Для себя, не для него. Ему не требуется дополнительное возбуждение или гормональный стимулятор.

— Надеюсь, ты уложила свою кожаную куртку.

Подаренную им неуклюжую кожаную куртку? Штуку с фирменными харлеевскими крылышками на спине? Зачем ей брать с собой такое?

— Нет, я, по правде говоря, положила только ветровку и свитер с высоким воротом.

Он поставил чемодан на пол.

— Так ты до сих пор держишь эту куртку в коридорной кладовке?

— Подожди, Логан. Не надо… — Но прежде, чем она смогла продолжать разговор дальше, он выскочил из кухни, промчался через комнатку дворецкого и вбежал в парадную столовую. Ставшую чуть менее парадной, поскольку она продала антикварный стол красного дерева, чиппендэйлские стулья и буфет.

— Какого черта?

Она услышала, как стих звук его шагов.

— Где мебель, Скай?

— Что?

— Не играй со мной в игры. Где обеденная мебель?

Сапоги вновь застучали по Деревянному полу.

— А где «Стейнвей»? И какой дьявол унес восточные ковры? А, Скайлер?

— Орать не обязательно. Я тебя и так слышу.

Она прошла через пустую столовую и очутилась в скудно меблированной гостиной.

Он стоял посередине комнаты, где когда-то находился обитый бархатом диван с высокой спинкой, и побелевшими костяшками сжатых в кулак пальцев колотил себя по бедрам.

— Это место выглядит, как гробница.

— А это и есть гробница в своем роде.

Он нахмурился.

— Когда ты говорила о займе, то сказала, что все продала, но я решил, что ты шутишь. Ты знаешь, раз дело обстоит именно так, я ускорю выплату займа.

— Что ж, зато теперь ты все знаешь. — Она беспомощно развела руками, а потом безвольно позволила им упасть по бокам.

Он оперся об один из протертых диванчиков.

— Ты даже продала рояль. Твоя бабушка Камерон привезла этот рояль из Бостона, как часть наследства. Ты, наверное, чуть не умерла, расставаясь с ним.

— Умерла? Вовсе нет, но мне его, действительно, не достает.

Мысленно она вернулась к тому самому дню, когда такелажники грузили рояль на грузовик. Даже Алисон не знала, что Скайлер после этого помчалась наверх, бросилась на постель и проплакала до тех пор, пока не настала темнота и она не погрузилась в сон. Скай горделиво расправила плечи. «Никаких сантиментов!»

— За рояль дали баснословную цену, — продолжала она, галантно пытаясь перейти на легкий, светский тон. — Мистер Якоби мечтал о нем уже много лет.

— Якоби — это антиквар из Центрального Вест-Энда?

— Он несколько раз звонил мне и заверил меня, что я могу заходить к нему в любое время и играть на «Стейнвее».

— Этот рояль стал частью его личной коллекции?

Она кивнула.

— Поэтому мне было легче с ним расстаться. Его дочь изучает классическую музыку. Она играет. Якоби пообещал мне, что если он когда-нибудь надумает его продать, то мне будет предоставлено право первой его купить. — Она горько кашлянула. — Как будто у меня будет по углам валяться достаточно мелочи.

Она дважды моргнула, и он тотчас же очутился рядом, обнимая ее за плечи.

— Скай, я об этом и понятия не имел.

Он крепче ее обнял. Она даже не сопротивлялась. Ей очень хотелось, чтобы ее поласкали и потискали. С тех пор, как они стали жить раздельно, физического утешения ей явно не хватало. Она прильнула к нему и растворилась в его чистых, покойных объятиях. От него пахло согретой телом кожей и хвойным кремом для бритья. Знакомая смесь запахов утешала ее точно так же, как и сами объятия.

— Почему ты мне не сказала? — Его горячее дыхание обжигало макушку, раздувая в стороны волосы у самого основания и распуская мурашки по коже.

— Я хотела сама справиться. Долги, оставшиеся от отца, — дело семейное. К тебе они отношения не имеют.

— Но ты же все еще моя жена, Скай.

— Пока развод не вступит в законную силу.

Она почувствовала, как при слове «развод» напряглось все его тело. Рука его собрала ее волосы в пучок и медленно, словно это была демонстрация силы, заставила ее повернуть голову к нему и посмотреть ему прямо в глаза.

И он сказал, горячо и гневно:

— Тебе незачем было напоминать мне о разводе.

— Я полагала, что такое напоминание будет нелишним. Не хочу, чтобы этот наш «медовый месяц» с самого начала порождал ложные надежды. Что бы ни случилось за эти семь дней, я возвращаюсь в Сен-Луи и окончательно оформляю развод, Логан.

Объятия его стали еще крепче, и он буквально пришпилил ее к себе. Деревянные пуговицы куртки вдавились ей в грудь, так что она явственно ощущала, где какая. Дыхание ее стало резким, учащенным и прерывистым, он же дышал размеренно и глубоко. А в тех местах, где в его тело вдавливалась ее грудь, напряжение чувствовалось еще сильней.

— Алисон сказала мне, что тебе нужны деньги, но об этом она не говорила мне ни слова.

Вначале Скайлер испытала шок, потом, поскольку прозвучало имя Алисон, ее охватил гнев. Она рывком попыталась высвободиться из его объятий, а затем заколотила ладонями по его груди, и тогда он ее отпустил.

— Когда ты разговаривал с моей сестрой?

Глаза его, дымчато-переливчатые, глядели на нее в упор.

— Вчера.

Она поняла, что он, как это иногда бывало, говорит полуправду.

— А раньше когда ты с нею разговаривал?

Она заметила, что он вот-вот готов ей солгать. И увидела, что в нем пересилило желание высказать все, как есть.

— Ну, вот что. Я все время был в курсе дела, или мне, по крайней мере, казалось, что это так.

Он стал ходить взад и вперед вдоль камина, ударяя носком сапога о выступающие кирпичи.

— Я понял, что тебе понадобятся деньги, как только банки отказали тебе в продлении срока погашения кредита. Я знал, что у твоего отца оставались неоплаченные счета, но думал, что страховка все покроет.

Какая еще страховка, подумала она. Папа еще много лет назад превратил страховые полисы в наличные.

Он указал на пустое пространство, где раньше стоял «Стейнвей» бабушки Камерон.

— Если бы я знал, что дела обстоят до такой степени плохо, я бы ни за что не допустил, чтобы ты продала рояль.

— Я рада, что у Алисон хватило ума кое-что оставить при себе и не выбалтывать.

— А я нет.

— Означает ли это, что «медовый месяц» отменяется?

Он мгновенно замер.

— Нет, не означает. Ты согласилась эту неделю провести со мной в Огасте. И увиденное мною не дает мне оснований от этого отказываться.

Какое-то мгновение она полагала, что вид опустевшего дома заставит его изменить свои намерения. Она позабыла, сколь методично-настойчив он был, когда хотел чего-то добиться.

Логан открыл в холле дверцу стенной кладовки и выудил оттуда ее черную мотоциклетную куртку, сняв ее с плечиков, она даже не успела возразить.

— Давай, — он кинул ей куртку. — Тащи это, а я займусь вещами.

Схватив ее за локоть, он потянул ее в направлении кухни. За какие-то мгновения он подхватил ее чемодан, и вот уже они очутились во дворе. А когда она подошла к заднему борту пикапа, то так и замерла.

К кузову грузовичка был прочно привязан яркий, хромированный «Харлей-Дэвидсон». Теперь ей стало понятно, почему он так настоятельно требовал от нее, чтобы она взяла с собой подаренную им мотоциклетную куртку.

— Значит, ты повсюду таскаешь с собой этого чемпиона в тяжелом весе среди мотоциклов.

— Своего черного пони. Так ты его называла. — И он забросил чемодан на свободное пространство кузова, устроив его рядом с «Харлеем».

А она не могла отвести взгляд от серебряной волчьей лапы, нарисованной на боку мотоцикла, и знакомого девиза: «Пленных не берем». Сердце у нее заколотилось. Одного пленного он уже взял. Он взял ее. И везет в Огасту.

Тут она увидела четыре пакета с продуктами.

— Ходил по магазинам?

— Кто-то должен был об этом позаботиться, если мы намереваемся есть.

Он обо всем подумал.

— А из пакета у тебя торчит французский батон?

— Самый лучший из тех, что пекут у Маркони.

— Так значит, ты ездил на Холм? — спросила она, имея в виду район Сен-Луи, ассоциирующийся с аккуратно подстриженными газонами и огромными мисками итальянских макарон.

— Я стал прямо-таки специалистом по магазинам.

— Не сыпь мне соль на раны. Я же предупреждала тебя, что «домоседка Сьюзи» — не мой идеал.

— Я ничего никуда не сыплю. Тем более, насколько я помню, ты мне сразу же сказала, что не очень-то любишь и умеешь готовить. Я же сейчас хвастался своим умением покупать продукты. Чем весьма горжусь. Поскольку я даже не забыл напомнить, чтобы хлеб мне порезали.

Он обошел грузовик и отворил дверцу со стороны сиденья для пассажиров.

— Готова?

— Лучше не бывает.

Она кинула сумочку с деньгами и сумку с туалетными принадлежностями на широкое сплошное сиденье машины. Пусть они послужат барьером. И сама залезла в кабину. Внутри ничего не изменилось, разве что посередине приборной доски блестело новое радио.

— Когда ты поставил этот радиокассетник?

Логан пристегнулся.

— Прошу прощения, это кассетный стерео-приемник с амплитудной и частотной модуляцией.

Он включил зажигание и стал прогревать мотор.

— Пристегни ремень. — Он подождал, пока она пристегнет ремень безопасности, а затем нажал на акселератор.

Снаружи этот пыльный и потрепанный грузовик был не Бог весть что, но зато внутри сидел сильный, мощный двигатель, благодаря которому машина могла мгновенно рвануться с места. Логан никогда ничего не делал напоказ. Его всегда интересовало то, что внутри. И это ей в нем больше всего нравилось.

Причем, нравилось до сих пор.

С самого начала, когда он брал ее в объятия и внешний мир переставал для нее существовать, она воспринимала это как нечто само собой разумеющееся. Он держал ее в своих руках и Скайлер была готова позабыть обо всем на свете и отбросить все барьеры. И так случалось всегда.

Когда они были вместе, она могла расслабиться и стать самой собой.

Стоп! Подобные мысли могут довести до беды. Беды, связанной с мужчиной. Беды, связанной с Логаном Вулфом. Ибо в продолжение недели ей придется и днем, и ночью постоянно быть на страже. Особенно, тогда, когда настанет время ложиться в постель.

Глава третья

Логан вел грузовик по проселочной дороге, служившей границей между земельными владениями. Он решил ехать в Огасту в обход магистралей, по «красивому маршруту», как звала этот путь Скай. Но размышлял он вовсе не о прелестях осеннего листопада. Из головы у него не выходили мысли о том, что же произошло с ее аккуратно распланированной жизнью после смерти отца.

Пустые комнаты и рассказ о том, что она вынуждена была оплатить долги отца, застали его врасплох. Про себя он проклинал ее отца, его слабость к доступным женщинам и колоде карт. Логан, однако, не брал на себя обязанности судьи по отношению к кому бы то ни было. У него и собственных пороков хватало. Каждому свое. Но Камерон Крокер Маккензи брал не только свое. И, к несчастью, дочери Си-Си должны были платить по его счетам.

Логан оторвал ногу от акселератора, и грузовик замедлил ход. Он попытался сконцентрироваться на машине и дороге, но мысли его все время вертелись вокруг Скай. Господи, как бы ему хотелось знать заранее о мебели, которую она вынуждена была продать. И тут он призадумался.

А что бы он конкретно сделал? Ну, конечно, предложил бы взять на себя и оплатить кое-какие из долгов Си-Си. Да? Скай бы отвергла его предложение. А если бы она и взяла с него деньги, что было бы с этим «вторым медовым месяцем» и его планами вновь ее завоевать?

Неважно. Двадцатикратный бинокль не всегда годится. Особенно, если смотреть в прошлое.

Он наблюдал, как Скай ставит кассету Майкла Болтона. Все прочие кассеты Логан перед отъездом сложил в гараже. И специально оставил ту, которая ей нравилась больше всего, которая играла, когда они занимались любовью.

Кабину заполнил хриплый баритон Майкла Болтона. Логан видел, что она слушает, но слышит ли она слова песни «Когда мужчина любит женщину»? Припоминает ли она, чем они занимались в тот последний раз, когда вместе слушали эту песню? Пусть же она вспомнит, с какой страстью они тогда занимались любовью! Как они целый день пробовали и трогали друг друга, слушая все время эту кассету. Пусть же она вспомнит!

Он почувствовал, как Скай, слушая песню, устроилась поглубже. Он же слушал музыку в надежде, что она выступит в его защиту. Он должен был заставить ее понять, как пуста его жизнь без нее. Логан стиснул зубы. Задуманный им «медовый месяц» должен был привести их отношения в порядок. Обязан. По крайней мере, одно то, что она здесь, — уже хорошее начало.

Он все еще глазам своим не верил, видя ее рядом с собой в грузовике, вознамерившуюся пройти весь путь, связанный с договоренностью относительно «медового месяца». Да, она согласилась. Но согласие и реальное участие — вещи разные. Она без обиняков уже дала это понять.

Он с восхищением заметил, как она отгородилась от него сумочками, превратив их в нечто вроде Иерихонской стены. «Строй же свои стены, сладкая Скай. Укрепляй их, как следует. Я люблю, когда мне бросают вызов».

Логан бросил взгляд на импровизированную Иерихонскую стену. Пока что музыка как следует не подействовала. Скай сидела, отодвинувшись от него как можно дальше, а правое плечо ее упиралось в стекло. Напрягшийся позвоночник говорил ему о многом — тело ее не безмолвствовало.

— Я думала, мы поедем по шоссе, — проговорила она, когда грузовик свернул с межевой дороги направо.

— Торопишься начать?

Она нервно задергалась.

— Да нет. Я просто подумала, что ты… А, неважно. Я заранее должна была бы ожидать, что ты сделаешь что-нибудь неожиданное. Ты всегда так вел себя с той поры, как мы впервые встретились у озера Тахоэ.

Так, значит, она помнит об их невадской встрече! Отлично. На это он и рассчитывал.

— Есть два девиза, которым я следую, когда имею дело с женщинами: «Женщина должна догадаться сама» и «Даме всегда надо помочь, когда она оказывается в трудном положении».

— Я не оказывалась в трудном положении.

Он едва подавил смех.

— Ну, конечно.

— Мне стало не хватать воздуха для дыхания. В Неваде из-за высоты так бывает со многими, кто приезжает на отдых. Я утомилась. В конце концов, я не занималась пешим туризмом почти год.

— И ты заблудилась.

— Просто потеряла ориентировку.

— Потеряла ориентировку и заблудилась.

Она скрестила руки на груди.

— Ты всегда должен быть прав?

— Если бы я не отвел тебя назад, к лагерю, ты бы до сих пор еще бродила по лесам.

— Я бы нашла дорогу назад… со временем.

— В темноте, одна в лесу? Ладно, Скай. Тут ты никого не обманешь. Я точно знал, куда ты шла, а двигалась ты в направлении, прямо противоположном лагерю. Ты и твои горячие розовые разводы от пота…

— Это был спортивный костюм! На мне был спортивный костюм.

— Называй его, как хочешь, но этот розовый наряд сразу же привлек мое внимание. Я шел за тобою полчаса…

— То есть? — Ноги ее дернулись по направлению к нему. Он решил, что она, должно быть, повернулась к нему всем телом, но ее удержал ремень безопасности. — Ты никогда не говорил мне, что так долго шел за мною следом.

— Мне надо было удостовериться что я не сделал ошибки, выбрав тебя. Я не мог позволить себе подцепить кого попало.

— Но ты же меня не подцепил!

— Верно, не подцепил, а спас. Как ты думаешь, зачем я купил тебе этот компас? — Он заметил, что крохотный латунный компас все еще болтается у нее на цепочке для ключей, когда она перед отъездом запирала дом.

— Я думала, что это свадебный подарок.

— Так и было.

— Что ж, он сработал. Больше я ни разу не шла по неверному пути.

Руки у него вцепились в руль.

«Что же произошло с нами? С любовью, которую мы испытывали друг к другу? Она, что, ушла навеки, Скай? Ты для меня потеряна, если я не сумею вернуть тебя на правильный путь. Почему бы, по крайней мере, не попытаться еще раз начать все сначала?» Так или иначе, он знал, что через семь дней у него будет на это ответ.

— Ты не хотел ехать в Огасту. Почему? — спросила она, выключая кассетник.

Он уже готов был рассказать ей об очередном ежегодном пау-вау рода Волка, которое состоится всего лишь в нескольких километрах от Огасты и где соберутся индейцы племени Осаге из Оклахомы и Миссури. Место для собрания уже было выбрано старейшинами племени, а территория арендована еще до того, как ему удалось привести в исполнение операцию «медовый месяц».

Господи, если бы она выбрала какое-нибудь другое место, а не Огасту. Он ведь так хотел, чтобы время, которое они проведут вдвоем, было использовано с толком и принадлежало им одним. А индейцы начнут приезжать со всех концов со своими трейлерами и палатками — типи. Ему же только не доставало нарваться на кого-нибудь из родичей.

— Я надеялся, что мы сможем договориться насчет какой-нибудь нейтральной территории, — заявил он.

— А винодельческое хозяйство и есть своего рода нейтральная территория. Оно же послужит в качестве обеспечения.

— Но оно принадлежит…

— Не бойся, говори, кому, — подначивала она его.

— Ладно. Винодельческое хозяйство принадлежит твоему отцу.

— Принадлежало. Теперь оно принадлежит мне.

— А как насчет доли Алисон?

— Папа оставил ей кооперативное владение в Аспене.

— Мило.

— Не придумывай. Она продала землю сразу же после смерти папы.

— Что у тебя осталось непроданным?

Скай слегка ссутулилась.

— Дом. Дома конца девятнадцатого века в стиле барокко — товар неходовой. Никто сегодня не хочет обзаводиться экзотическим белым слоном. Слишком накладно обогревать такое здание и охлаждать. Спросом пользуются новенькие домики, по крайней мере, так мне говорили агенты по продаже недвижимости.

— А ты пыталась продать дом?

Она подняла вверх три пальца.

— Помогло то, что я воспользовалась многовариантной системой реализации. Наша древняя белая слоновая шкура оказалась на рынке не нужна, зато сильно понадобилась антикварная мебель.

Потрясающе. Несмотря на случившееся, она не лишилась чувства юмора. Ну и женщина!

— Мы так часто открывали дом, что наш последний агент по недвижимости намекнул мне, что я сама могла бы получить лицензию: торговца в розницу…

— Ты продала так много мебели?

— Высвободила весь чердак и подвал. Ты забыл, что один из членов семьи Маккензи — любитель всякого барахла?

— Ага. — Он не забыл. Он не забыл, как он таскал ящики с сокровищами в только что купленное ими после свадьбы пожарное депо двадцатых годов. Он не забыл пространство на стене, где когда-то борцы с огнем вешали свои шлемы. Пространство, которое она заполнила старинными американскими гравюрами и ворохом сиреневых цветов. Он не забыл, как пожарное депо пахло настоящей весной даже после того, как яркие, крошечные цветочки увяли, а лепестки у них опали.

Он не забыл ничего, даже того, как она развеселилась, когда обнаружила, что там все еще оставались настоящие пожарные столбы; и как они пристроились к этим столбам на втором этаже и с криком и смехом скользнули на уровень улицы. Они катались так часто, что медная обшивка ни разу не потребовала полировки.

— Я не забыл, как ты торговалась с бедным старичком по поводу викторианского сундучка.

Она хлопнула в ладоши.

— А я про него позабыла.

— Этот торговец антиквариатом не имел ни малейшего шанса устоять против тебя, раз уж мы решили приобрести и этот сундук.

Она погрозила пальчиком.

— А ты оказался трусом. Ушел в тень и тихо дождался, когда он сбавил цену.

— Какой там еще трус? Просто я решил уйти подальше с линии огня. Ты была неутомима, о, женщина.

— Потому, что я знала, как великолепно будет выглядеть этот сундук перед нашим диваном.

— Я пытался внушить тебе, что мы не нищие, когда мы рассчитались по закладной за это пожарное депо.

— Ты хочешь сказать, ты рассчитался по закладной, — сказала она. — А я и понятия не имела, что вышла замуж за человека со средствами.

— И все равно нечего было так трястись над ценой.

— Схватка — половина удовольствия, — поддразнивала она его. — Помнишь, старичок сказал, что уже много лет так не веселился.

— Ты права, он, действительно, это сказал.

— Кроме того, — продолжала она, — я хотела, чтобы ты знал, что женился не на мотовке.

Она и мотовка? Она родилась в богатой семье, но теперь все переменилось. Теперь она сражается с финансовыми трудностями.

— Я думаю, — проговорил он.

— Не надо. Ты уже сделал больше, чем я имела право просить. Ты спас «Голую суть». Этого довольно.

Он быстро окинул взглядом ее профиль. Она внимательно следила за вьющейся перед ними проселочной дорогой. Судя по вздернутому подбородку, вопрос денег закрыт. Скай взяла у него взаймы последнюю для себя монету. Самую последнюю.

В голове у него вертелись названия городов, которые попадутся им по пути: Дифайенс, Мэтсон, сама Огаста, после которой надо было подняться на несколько километров в горы, на виноградники. Приятно. Он чуть-чуть сильнее нажал на акселератор. Мотор легко его слушался. Нечего тратить время. Чем скорее они доберутся до Огасты, тем скорее начнут осуществляться его планы относительно «медового месяца».

Они опустили стекла, и ветерок, несший запахи леса, наполнил ими кабину грузовика.

Она высунулась из окна и зажмурилась от ветра. Спиною она прижалась к сиденью, а ртом жадно ловила воздух.

— Как будто пахнет яблоками, верно?

Он глубоко вздохнул. Она оказалась права. Запах яблок ни с чем не спутаешь.

— Не будешь против, если мы остановимся в Дифайенсе и попьем яблочного сока?

— Ты еще спрашиваешь?

— А ты все еще предпочитаешь яблочный сок апельсиновому?

Он знал, что ей больше всего нравится и из еды, и не из еды. Почти все, что она любит есть, лежало в коричневых пакетах рядом с «Харлеем». Три бутылки ее любимого белого вина «Ла Рустика»; сыр и равиоли со шпинатом, свеженатертый сыр «романо», который он добавит в томатный соус с травами, составленный им самим, как приправа к равиоли. Во рту стало влажно. Он надеялся, что и остальное меню на вечер окажется для нее столь же привлекательным.

Но десертом, конечно, явится она сама. О, естественно, в сфере романтики он будет продвигаться медленно, по крайней мере, первые два дня. Они будут устраивать себе долгие прогулки, как это было всегда, когда они приезжали на виноградники в выходные. По ночам они будут разводить небольшой костер и устраивать пикник у очага с фруктами и сыром. Может быть, они даже отважатся на поздний ужин при свечах в ее любимом ресторане «Мальмезон» в Сент-Олбенсе.

Он все запланировал заранее. Запланировал великолепнейшим образом, до того самого мгновения, когда он сделает свой ход и рискнет поцеловать ее.

Грузовик сделал широкий поворот, и Логан вынужден был тотчас же нажать на тормоз, ибо перед носом у него очутился замерший желтый жучок-«фольксваген». Он нахмурился, увидев, что перед ним стоят еще четыре машины.

— Откуда они взялись? — спросил он.

— Понятия не имею.

— Для четверга рановато. — Он бросил взгляд через зеркало заднего обзора. И у него сразу же отвисла челюсть, когда он увидел вереницу машин, пристроившуюся ему в хвост. Он так восторгался собой и придуманными им романтическими планами, что ему даже в голову не пришло проследить за ситуацией на дороге.

— Похоже, публика сегодня встала рано, — показала она на заднее окошко.

Смотреть было незачем. Он уже понял, что случилось самое худшее.

— За нами машин девять или десять.

— Одиннадцать, — уточнил он. — Я никогда не видел столько машин на этой дороге, за исключением…

— «Октоберфеста»? — В тембре ее голоса прозвучала неприкрытая радость.

В голове настало просветление, словно во время Второго пришествия. «Понял, дурень, почему она выбрала Огасту?» Она-то помнила, что в начале октября у немцев празднуется сбор винограда.

А он-то думал, что они остановятся в Дифайенсе и выпьют в тишине по стакану яблочного сока. Как же, в тишине, черт бы их всех побрал! Да все эти виноградные места будут кишмя кишеть продавцами и покупателями! И он скрючился на сиденьи. Его беспокоило, что он наткнется на родичей из племени Осаге. А что такое несколько родственников по сравнению с сотнями чужаков?

Продвигаться вперед можно было только ползком.

«Будь снисходителен, человек из племени Осаге. Она побила тебя в игре по выбранным тобою правилам».

— О, женщина, как ты хитра и изобретательна!

— Лишь в силу необходимости.

— Сидя на своем месте, я вижу, что у тебя эти качества отточены до совершенства.

— У тебя свой план, у меня свой. «Октоберфест» в мой план вписывается прекрасно.

— А конкретно, Скай, каковы твои планы?

— Зависит от многого.

— От чего?

— От вас, мистер Вулф, и от того, как вы будете себя вести.

— Обещаю, что буду хорошим. Хорошим-прехорошим.

— Вот этого-то я и боюсь.

— Не надо. Ты слишком хорошо меня знаешь, чтобы бояться.

— Раз уж мы заговорили о страхе, то вот это зрелище напугает кого угодно. — И она указала на очередь машин, выстроившихся у поворота.

— Там ждет своей очереди на парковку машин двадцать, — заметил он.

— Представь себе, как будет это место выглядеть к полудню.

Прощай, поздний обед в «Мальмезоне». Он перевел автоматическую коробку передач на малые обороты. Он до того сосредоточился на плане проведения «медового месяца», что позабыл, что такое октябрь в этих местах штата Миссури. Будут играть немецкие оркестры, а в ларьках на тротуарах станут торговать традиционной немецкой едой. А у виноделов все будет открыто для посетителей и дегустаций.

У всех виноделов, кроме одного. Он вздохнул с облегчением. Во владениях Си-Си Маккензи не будет никого. Он сдал свои виноградники в аренду… как же его фамилия? Начинается на «ш»…

Логан попытался представить себе страницу местной телефонной книги, где шли фамилии на «ш», начинающуюся с Шефера и кончающуюся Швинке.

В голове у него все завертелось. Да как же его фамилия? Шольмайер? Нет. Шольтен? Нет. Шоновер? Да, верно. Герман Шоновер.

— А мистер Шоновер все еще арендует виноградники? — невинно спросил он.

— Ага. Приглядывает за домом и следит за тем, чтобы винный погреб был полон.

— Как ты думаешь, Шоновер сегодня будет на виноградниках?

— Обязательно, — промурлыкала она, как тот самый знаменитый кот, который съел канарейку.

Блеск. Прощай, уединение. Они так и не останутся одни, потому что Шоновер везде будет бегать и опекать Скайлер на каждом шагу. Потому что Шоновер боготворил Скайлер и бегал за ней по пятам, словно ангел-хранитель.

— Ну и планчик же ты придумала за один миг, Скай.

— У тебя свой план, у меня свой.

Он бы откровенно расхохотался, только его план завоевать Скайлер вновь был абсолютно серьезен. Что ж, придется внести кое-какие коррективы. В конце концов, они проведут вместе целую неделю. У Логана на сердце полегчало. Не будет же Шоновер торчать там все время.

Скай неотрывно смотрела в окошко, словно любовалась осенним пейзажем.

— Мне следовало бы заранее позвонить мистеру Шоноверу и предупредить его о нашем приезде, но не было времени.

Головка у нее дернулась, а на лице появилось удивленное выражение.

— Как же тебе удалось запомнить его фамилию?

— Я никогда ничего не забываю.

«Ничего, за исключением октябрьского праздника».

— Все еще хочешь остановиться и попить яблочного сока?

— Почему бы и нет? Мы же не собираемся в таком потоке ставить рекорды скорости.

И он повернул направо.

Она сложила губки бантиком и невинно поглядела на него.

Как мог он не отреагировать на этот взгляд?

Расхохотались они одновременно.

Он позабыл, как она умеет превращать неудачу в радость. Ему этого не доставало. Ее ему не доставало еще больше.

Они остановились у второй вывески, возвещавшей о наличии яблочного сока. Припарковав грузовик, они прошли четыре квартала, пока не очутились у брезентового навеса. Пили они медленно, а потом пошли назад к грузовику, таща каждый по галлону сока.

— Ты уверена, что мы приобрели достаточно? — поддразнивал он ее, поднимая второй галлон прежде, чем засунуть его за сиденье.

— Если нет, мы сможем подъехать сюда завтра. Конечно, добираться придется почти весь день. — Смеясь, она открыла дверцу и залезла в кабину.

Ветер нес с собой нежный запах яблок. Ничто на свете не пахнет лучше только что отжатого яблочного сока. Когда Логан залез в грузовик, он ощутил исходящий от Скай напоенный солнцем аромат. Губы у нее чуть приоткрылись, и, даже сидя за рулем, он мог разглядеть около рта сверкающие капельки сока. Глотнув, он бессознательно облизнул собственные губы, желая вновь ощутить вкус нежнейшего нектара. Не тут-то было! В рот попала одна лишь несомая ветром пыль. Он включил зажигание и запустил мотор.

Всего за сорок пять минут им удалось втиснуться в поток быстро движущихся машин и взять направление на Огасту. Потом они сошли с узкой дороги, избавившись от попутчиков, и двинулись вдоль северного берега реки Миссури.

И тут они увидели Огасту.

Белые фанерные и настоящие деревянные дома стояли по обе стороны дороги, некоторые окрашены в цвет лесной зелени, другие аккуратно обведены ярко-красным, голубым или желтым. Дома, пусть даже они находились у подножия нагорья Озарк, оставались по облику упрямо-немецкими. Если память ему не изменяет, тут уже жили пять поколений немцев.

— Все здесь выглядит неизменно. — Он намеренно снизил скорость, когда они подъехали к подножию холма. Посыпанная гравием дорога вела прямо к старой каменной давильне и жилому дому. Большому дому, тому самому дому, который Си-Си Маккензи окрестил «приютом». Что ж, на этот раз он станет их «приютом», их укрытием и убежищем. Местом, где они смогут сосредоточиться друг на друге и, если ему удастся задуманное, вернуть потерянную любовь.

— Тут никогда ничего не меняется. Правда, краску на знаке стоило бы подновить. — Она указала на обшарпанную деревянную табличку с немецкой надписью: «Komm, freuet euch mit uns» — «Сюда, повеселитесь вместе с нами», дань уважения Си-Си своим соседям из Рейнланда.

Логан тотчас же прочитал вслух перевод, припоминая текст по памяти.

— У тебя прекрасная память, и ты видишь лучше, чем я. Краска до такой степени выцвела, что я едва различаю слова.

— Я же сказал тебе, что я ничего не забываю.

«Еще не пройдет эта неделя, Скай, как ты будешь помнить все и всяческие общие для нас мгновения. Каждое прикосновение, каждый поцелуй».

Дыхание его участилось.

«Нам тут было великолепно, Скай. По временам даже горячо».

Да, подумал он. Теперь он выиграет у нее в игре, затеянной по ее правилам. Она выбрала Огасту, прекрасно зная про «Октоберфест». Умный ход, но у него тоже есть свои козыри. И, что самое главное, он умеет быть гибким. Огаста сослужит свою службу во время их «медового месяца».

— Семья Маккензи любила эту долину. До введения «сухого закона» Миссури был вторым по величине производящим вино штатом, — выпалила она.

— Знаю, твой папа говорил мне об этом. А как вообще шотландец стал владельцем виноградников?

— Удачно выпали карты.

— Он выиграл эту местность в карты?

— Это был легендарный выигрыш, Логан.

Все, что делал ее отец, было легендарным, особенно в ее глазах. Черт, Си-Си Маккензи был больше, чем сама жизнь, и доказательством этому служили унаследованные ею долги.

Дорога на километр ушла влево, огибая домик сторожа и старинную водонапорную башню, которой уже давно пользовались для выдержки бренди, идущего на изготовление портвейна.

— Год постройки тысяча восемьсот восемьдесят первый. Немало уже простояла тут эта башня. — Скайлер подалась вперед, удивляясь собственному желанию вновь увидеть эти места.

И с облегчением вздохнула. После смерти отца в ее жизни переменилось практически все. И только одно осталось неизменным: «Приют».

— Дом выглядит все так же. — Ей вдруг почти что захотелось увидеть на широкой, опоясывающей дом галерее машущего рукой отца. Но на крыльце никого не было, только ветром в угол намело опавшие листья.

Она бросила взгляд на ступеньки. Отец бы спустился с галереи и протянул в ее сторону руку с бокалом вина. А потом, когда она подошла бы поближе, поставил бы бокал и раскрыл объятия в ожидании, когда она в них бросится. «Папа, мне так тебя не хватает!»

Скай отвела взгляд, внезапно подумав, что лучше бы она не выбирала для этого «медового месяца» Огасту. Надо было позволить Логану найти какое-нибудь отдаленное место, не связанное с воспоминаниями о прошлом. Торопясь его перехитрить, она перемудрила сама себя. Вот что такое пытаться умничать! И, решившись максимально себе на пользу употребить сделанный ею выбор, она заставила себя вновь взглянуть на дом.

Украшенные орнаментом металлические перила все еще обрамляли крыльцо в форме подковы. Зеленая краска оттенка листвы, в которую был окрашен металл, резко контрастировала с ослепительной белизной дома.

— Интересно, а где мистер Шоновер? Посигналь, Логан, пусть он знает, что мы уже здесь.

При звуках третьего гудка худощавый, мускулистый мужчина в комбинезоне выскочил из-за водонапорной башни.

Герман Шоновер тоже выглядел, как прежде, и бородка у него, как и прежде, напоминала щетки для волос. Правда, около губ она уже была с проседью, но на его улыбающемся лице больше ничего не изменилось. Скайлер в душе ликовала. За последние несколько лет перемен в ее жизни было более, чем достаточно. Она расстегнула ремень безопасности и потянулась к ручке дверцы.

— Так это вы, мисс Маккензи… то есть, миссис Вулф, — поспешно поправился Герман.

Когда Логан притормозил грузовик, Скайлер выскочила и побежала к мистеру Шоноверу.

Ей бы хотелось, чтобы он обнял ее, но мистер Шоновер был для этого слишком сдержан и официален. И Скайлер пришлось довольствоваться сердечным рукопожатием и широкой улыбкой.

— Добро пожаловать к себе, миссис Вулф.

Уже давно никто не называл ее «миссис Вулф». Услышать такое дважды в течение одной минуты само по себе было рекордом. Она готова была держать пари, что Логан от такого обращения к ней пребывает в полнейшем восторге. Она достаточно хорошо его знала. Сейчас он наверняка улыбается.

Герман Шоновер снял шляпу и поклонился, глядя на грузовик.

— И вам добро пожаловать, мистер Вулф!

— Как у вас идут дела, Герман? — спросил Логан.

— Между «хорошо» и «прилично». В этом году у нас большой урожай, — сообщил Герман.

Мотор, работавший на холостом ходу, наконец, умолк.

Скайлер услышала, как хлопнула дверца.

— Вы собираетесь остаться на «Октоберфест»? — спросил Герман.

— А как же! — услышала она из-за спины голос Логана. — Мы сюда приехали на целую неделю.

После этого Логан небрежно обнял ее за плечи и проговорил:

— Своего рода «медовый месяц».

«Тот еще медовый месяц!» — уточнила она про себя. Скай была уверена в том, что ее и Логана представления о том, как пройдет эта неделя, были диаметрально противоположны. А их представления о семье и стиле жизни и без того всегда были разными. И оставались такими.

— Вам понадобится ключ, миссис Вулф?

— Нет, у меня есть свой. — И она вытащила связку ключей из кармана джинсов. Латунный компас крутился на цепочке, рассылая кружочки света, летающие наподобие карусели.

— Мне открыть для вас дом? — предложил Герман.

Скайлер помахала рукой.

— Нет-нет, я не хочу отрывать вас от дел.

— Тогда хотя бы разрешите Хильди принести вам шницель и жареных колбасок, — обратился к ним Герман.

Хильда, или Хильди, как всегда называл свою жену Герман, была самым лучшим кулинаром из всех, кого знала Скайлер. Шницель Хильди, подававшийся с печеным картофелем и красной капустой, был верхом совершенства, за которое и жизнь отдать не жалко, хотя номером первым для Скайлер все же шла итальянская кухня.

И тут она подумала о продуктах, которые Логан привез вместе с «Харлеем». Давным-давно она не ела ничего похожего на приготовленные им лично макароны по-итальянски.

Скай усмехнулась про себя. Вот удивился бы Логан, если бы узнал, что за этот год она чаще готовила, чем за всю свою предшествующую жизнь. Еда вне дома стала первой радостью, от которой она вынуждена была отказаться, когда стали одолевать кредиторы. А бедная Алисон превратилась в подручную морскую свинку, на которой Скайлер проводила свои кулинарные эксперименты, удачные и неудачные.

Они устраивали для себя нечто вроде игры, сколько раз в месяц они сумеют поесть дома на сумму менее четырех долларов. А недоеденная ими пища при данных обстоятельствах приобретала особое значение.

Алисон ужаснулась, увидев, что Скайлер стала время от времени брать с собой эти «остатки» на работу. Никто ничего не заметил. Пакеты с едой она клала в кейс и обедала в одиночестве в парке, делясь с голубями. Бедная Алисон! Неудивительно, что она подцепила Фила, фотографа для календаря, в баре у «Рили». Как это женщина соскучилась по настоящей еде!

— А можно, я занесу в дом багаж? — спросил Герман, подойдя вместе с ними к припаркованному грузовику.

— Не надо, я сам справлюсь, — ответил Логан.

— Возле водонапорной башни лежат наколотые дрова, я мог бы принести охапку, — продолжал Герман. — Октябрьские ночи бывают холодные.

— Спасибо, Герман, — Логан шлепнул Германа по спине. Я позабочусь о том, чтобы Скай не замерзла.

Глаза у Германа широко раскрылись.

— Сегодня я что-то туговато соображаю. Так вы приехали сюда во второй раз проводить медовый месяц?

Скайлер открыла было рот, чтобы расставить все по местам, но прежде, чем она успела произнести хоть слово, Логан обнял ее за плечи еще крепче.

— Вот именно. — И подведя ее к грузовику, распахнул дверцу с пассажирской стороны. — Целую неделю… наедине…

— Наедине. Вы все еще хотели бы, чтобы Хильди прислала вам шницель, сэр?

— Быть может, в следующий раз. — Логан пожал руку Герману и направился к грузовику сам. — Воспользуемся этим ключом?

— Только, если ты мне скажешь, что у нас на ужин.

— Рискованный вопрос для голодного мужчины.

— Я ненасытна, ты помнишь?

— Я тоже… временами. — Он медленно стал затворять дверцу грузовика, пока не щелкнул замок.

А затем просунул через окошко голову в кабину.

— Ужин у нас сегодня итальянский, причем домашний.

Она уже позабыла, как он умеет заботиться обо всем. Ей было приятно, что на этот раз кто-то для разнообразия думает за нее. Если думает в чисто платоническом плане.

— Меня это вполне устраивает.

Он обошел передний бампер, точно хотел продемонстрировать себя во всей красе. Подул ветер, растрепав прядь иссиня-черных волос на лбу, будто узор из перьев.

На мгновение она представила его себе без верхней одежды, в одной лишь безрукавке и джинсах. Алисон была права. От Логана нельзя будет глаз оторвать. Из него получится интереснейшее этническое дополнение к календарю для «Голой сути». Скажем, «мистер Ноябрь». Яркие краски его внешности будут великолепно смотреться на осеннем фоне. Если Скай решится попросить его попозировать, тем более, пока еще оставалось это «если», кампанию надо будет начать уже сегодня.

Он залез внутрь, завел машину и поехал по гравийной дороге к большому дому.

— Пойдешь через парадную дверь или задним двором?

— Дверь со двора ближе к кухне. — Она не могла представить себе, как ступит на пустое крыльцо. Может быть, потом, после того, как она снимет чехлы с мебели и расставит цветы. И тогда «Приют» станет похож на те времена, когда отец использовал его, как свою резиденцию.

— Приехали, как ты и хотела, — заявил он, развернув машину на заднем дворе и выключив мотор. — Готова?

Скай сидела тихо, глядя на квартет каменных аистов, угнездившихся на крыше подле одной из труб. Аисты, даже каменные, обязаны приносить в дом удачу и благополучие, по крайней мере, в это верили ее немецкие соседи. И она задумалась, хватит ли ей удачи в том, чтобы перехитрить Логана, на целую неделю.

Глава четвертая

Логан зашел в освещенную солнцем кухню и поставил у раковины два пакета с продуктами.

Как женщина, готовившая редко, Скай использовала кухню весьма своеобразно. Над двойной мойкой на полочке стоял белый керамический кролик, а поверх емкости для свежевыжатого апельсинового сока были положены бледно-лиловые и желтые салфеточки с вышитыми на них анютиными глазками. Так она превратила стерильную, выложенную белой плиткой кухню в комнату типа «оставь заботы на пороге и посиди здесь». Или, как гласил любимый девиз Си-Си на дорожном указателе: «Сюда, повеселитесь вместе с нами». Когда Си-Си был жив, то он готов был зазвать сюда всех, кто приезжал в Огасту. «Всех, кроме меня, — подумал Логан. — Меня Си-Си только терпел. Поскольку был вынужден». К тому моменту, как Си-Си и Логан встретились лицом к лицу, Логан и Скайлер уже поженились.

— Ты привез столько еды, что хватит на восемь человек, — прокомментировала Скай, ставя упаковку яиц в холодильник. — Когда ты пошел по магазинам, то, должно быть, был очень голоден.

— Я и сейчас голоден. А если точнее, то уже умирающий от голода.

Кусок холодной пиццы и чашка кофе перед выездом вместо завтрака были для него, словно слону дробина. И когда Логан со своим аппетитом подумал об обеде, то внезапно ему захотелось до безумия три любимых вещи: суп из акульих плавников, юнаньские креветки в соусе из горького перца и единственную женщину — ее.

Логан наблюдал за тем, как Скай копалась в пакетах с продуктами, как ребенок, открывающий рождественские подарки.

— Да тут еще и помидоры-«сливки», — заметила она. — Значит, ты, действительно, собираешься готовить итальянские блюда?

Он чуть отошел и оперся спиной о край раковины. Вкусовые бугорки во рту жаждали китайской пищи, но раз она хочет итальянской, он пойдет ей навстречу.

— Еда — это единственное, к чему я отношусь серьезно. Подай мне чеснок, если он тебе попадется под руку.

— Итальянская кухня днем? Тяжеловато. — Она опять открыла холодильник и устроила помидоры в отделение для овощей.

— Тогда закажем что-нибудь с доставкой на дом?

— На обед?

— Ну, скажем, китайскую еду?

— Это Огаста, а не Сен-Луи, — она кинула ему вынутый из пакета салат-латук. — Здесь нельзя снять трубку и заказать горячую еду с немедленной доставкой.

— Да, скорее всего, нельзя. Кстати, раз уж заговорили о телефоне, этот работает? — Он подошел к висящему на стене аппарату, снял трубку и прислушался.

Гудка не было.

— Герман говорил, что работает телефон в коттедже. — Каменный коттедж у водонапорной башни был единственным строением на этой территории, о котором они не сказали до этого ни слова.

— Старая водонапорная башня обветшала сильнее, чем я думал, — заметил Логан, — а коттедж внешне выглядит вполне прилично.

— Мне тоже так кажется.

Она, не глядя на него, положила хлеб в хлебницу рядом с холодильником. Он подумал, а помнит ли она о той последней ночи, которую они провели вместе в коттедже. О ночи, когда они устроили пикник у ревущего костра. Глубокой зимой. Они устроили себе праздник и чокались ледяными бокалами яблочного сока. Доктор сказал им, что будет ребенок, который родится весной, но ребенок умер.

Он отвернулся от раковины и стал смотреть в окно. После смерти ребенка жизнь, казалось, покинула Скай. Все потеряло смысл. Она с яростью ушла в дела журнала, точно пыталась заместить потерю ребенка часами напряженной работы.

А потом у нее заболел отец.

— В буфете стоит банка креветок, — сказала она. — Как тебе понравится креветочный салат на обед?

— Отлично.

Он разрезал головку латука пополам. Кусочки с красноватой каемочкой, точно осенние листья, посыпались в белую раковину. Господи, хорошо бы снова настала зима! Нет, не просто зима. А вернулась бы та самая зима. Зима, после которой разладилась вся их жизнь.

Он размышлял об этом не из жалости к самому себе. Он хотел, нет, нуждался в том, чтобы подумать о прошлом и сделать вывод из их ошибок. Своих собственных ошибок.

Внезапно ему страшно захотелось крепко схватить ее, вновь почувствовать ее в объятиях. Может быть, он мало обнимал ее после того, как она потеряла ребенка? Казалось, он перестал быть ей нужен. У нее был отец. У нее еще была Алисон.

Логан очутился в пустом доме, откуда он должен был убрать пустую колыбель. И еще надо было куда-то деть стопки розового и голубого белья. Скайлер умоляла его позаботиться об этом. И он отдал детское белье своему двоюродному брату, Благородному Золотому Початку, чья жена ожидала первенца.

А затем Логан стал ждать, в надежде, что его жена вернется домой из особняка в стиле барокко, выходящего на Авеню-Парк. Из дома Си-Си Маккензи. Но подходящее время так и не наступило. Он знал, что ей придется взглянуть в лицо случившемуся. И ни в ее, ни в их совместной жизни ничего путного не будет, пока она не войдет в ту самую детскую и не столкнется лицом к лицу с тем, что Скай, считая своей виной, предпочитала нести одна.

— Логан! Ты меня слышишь?

Он схватил поданный ею дуршлаг и вновь начал обрывать латук. Кусочки он бросал в дуршлаг, а затем пустил воду, чтобы помыть их.

— Логан?

— Да?

— Я сказала, что мы можем пройти к коттеджу, если нам понадобится телефон.

Он закрыл кран.

— Никаких телефонных звонков, Скай.

— Я сказала о телефоне лишь на случай экстренной необходимости.

— Пока мы здесь, у нас не будет экстренной необходимости.

— Ну, а раз уж у тебя все так великолепно распланировано, и я уже знаю, что у нас будет итальянский обед, то что еще включено в меню нашего совместного пребывания здесь?

— Мне надо заявить об этом четко и ясно?

— Так было бы лучше всего.

Она вытащила стул с изящной спинкой и уселась. Солнечный свет мощным потоком проникал в помещение через застекленные до пола двери, находившиеся позади нее. Вокруг ее и без того светлых волос возникло золотое сияние, превратившее волосы в драгоценный металл двадцатичетырехкаратной пробы.

— Если ты полагаешь, что я собираюсь прыгнуть к тебе в постель, как следует призадумайся об этом.

Он взял стоявший против нее стул, выдвинул его и уселся.

— Прыгнуть ко мне в постель — вещь заманчивая, но мы поехали вместе на неделю не ради секса. Хотя я надеюсь, что со временем ты сама захочешь заняться любовью.

— Наши любовные занятия никогда не были для нас проблемой.

Довольный, он откинулся на стуле.

— Рад, что мы договорились хотя бы об этом. А я уже было подумал, что ты позабыла, как нам хорошо вместе.

— К сожалению, нам когда-то приходится вылезать из постели.

— И, поженившись, ехать в Сен-Луи.

— Тут-то, насколько я помню, и начались наши беды, — добавила она.

Неужели он услышал у нее в голосе сожаление? По крайней мере, он на это надеялся. Черт, то, что он испытывал, было весьма далеко от надежды. Он взял ее за руку. Она попыталась высвободиться, но он достаточно крепко держал ее за запястье, и ей пришлось смириться.

— Трудные были времена, — заметил он. — И когда я вижу пустой дом, то понимаю, как трудно тогда было тебе.

На губах промелькнула робкая улыбка.

— Я справилась.

— Готов поспорить, с тех пор, как мы расстались, у тебя не было никаких радостей. — Он хотел сказать, «с тех пор, как заболел твой отец», но сознательно не желал напоминать о болезни Си-Си.

— Логан, все это в прошлом.

Он покачал головой.

— Вот почему мы здесь. Пока еще не стало слишком поздно, мы покопаемся в нашем прошлом и посмотрим, осталось ли что-нибудь от нашей прежней любви.

— А почему ты решил, что еще не слишком поздно?

— Что-то должно было остаться. — Он убрал руку с запястья и взял в ладонь ее пальцы, словно нашел пропавшего ребенка. — Мы слишком много значили друг для друга.

— Ты хочешь сказать, мы слишком много мучали друг друга.

Он стиснул ей руку прежде, чем ее выпустить.

— Да, я сделал тебе больно, и мне за это стыдно.

— Я давным-давно тебя простила.

— Да, ты мне об этом говорила. Но это существа дела не меняет. Я должен был быть с тобой, когда ты потеряла ребенка.

— Верно, но тебя не было.

— Я прибыл, как только смог.

— Неужели? Через три дня после того, как папа тебе позвонил и сказал, что я в больнице. Через три дня после того, как я потеряла ребенка.

Он нарочно не смотрел ей в глаза, так же, как не говорил ей правды. Он не лгал ей напрямую, но осторожно подбирал слова, предварительно взяв честное слово с Алисон, чтобы та не проболталась.

— Три дня кажутся вечностью, Логан. И тогда, и теперь. Самолет из Оклахомы летит шестьдесят минут.

Разве он мог ей сказать, что позвонила и рассказала о ребенке ее сестра, Алисон? Что Си-Си Маккензи не имел ни малейшего желания ввести его в курс дела относительно того, что случилось с его Скайлер, с его золотой принцессой?

Логан намеренно не сказал Скай правды вовремя, потому что знал, что она физически к ней не готова. Он с силой оперся о стол. Ошибка номер один, человек из племени Осаге!

Прошло четыре недели. Логан уже почти готов был рассказать Скай о том, как солгал ей Си-Си, но не успел, так как у Си-Си был приступ. Логан оставался рядом со Скай, делая все возможное для нее и Алисон. После операции врачи поставили диагноз: у Си-Си рак поджелудочной железы. К тому моменту вопрос несуществующего телефонного звонка стал малозначителен.

Скай оставалась в доме Маккензи вместе с Алисон, помогая ухаживать за отцом. Какое-то время там оставался и Логан. Дни превращались в недели. Затем, почувствовав, что его присутствие усугубляет состояние Си-Си, Логан вернулся к себе. Скай позвонила только через два дня. Эти два дня, заподозрил Логан, она даже не знала, что он ушел. Ошибка номер два.

Глядя на Скай, сидящую по ту сторону кухонного стола, Логан понимал, что еще не настало время рассказать ей правду об отце. Он не слепой и видел, как она сегодня глядела на пустое крыльцо. Когда она впервые сказала ему, что в обеспечение займа предлагает винодельческое хозяйство, он даже решил, что она сохраняла «Приют» в память о добрых временах, проведенных в нем ими вместе. Отсутствием самомнения ты не страдаешь, человек из племени Осаге.

Она не продала винодельческое хозяйство потому, что для нее это бы означало расстаться с последним, что осталось от отца. Так что нечего тешить себя дорогими воспоминаниями. Глубокий вдох, и от самомнения остался один пшик, как от проколотого воздушного шарика, а на его место пришел здравый смысл.

Что ж, он бы предпочел, чтобы и сейчас ее здесь встретил Си-Си. Если бы Си-Си был жив, можно было бы выяснять причины, по которым он солгал Скай насчет телефонного звонка.

Но Си-Си мертв. И говорить Скай правду теперь бессмысленно. Это может лишь запутать дело. Логан не жаждал мести. Не собирался он и сводить старые счеты. У него впереди семь дней, а точнее, шесть с половиной, чтобы вновь ее завоевать. И да будет он проклят, если снова позволит Си-Си Маккензи встать между ними.

— После того, как я упала, я лежала на полу детской и хватала ртом темную пустоту, веря, что ты придешь, — продолжала она.

Потрясенный болью в голосе, он прикрыл ее руку своей. Ошибка. Ошибка. Огромная ошибка.

— Я знаю. — Эти два слова прозвучали неадекватно, как-то слабо, жалко.

— Когда Алисон обнаружила меня в детской и вызвала 911, схватки уже начались. Как только я увидела кровь, то поняла, что вот-вот родится ребенок.

В горле у него встал ком.

— Я все время говорила себе; все будет в порядке, что, самое худшее — нашему ребенку придется провести несколько недель в инкубаторе.

Руки ее вцепились в его руки железной хваткой. Он сжал ее вдвойне сильно, как бы желая разделить ее боль.

— И до меня не дошло, что моему ребенку, нашему ребенку, суждено умереть. В двадцатичетырехнедельном возрасте. Столько ей было, когда ее положили рядом со мной в родильной палате.

Руки у нее обмякли.

— Говорят, у всех младенцев голубые глаза. У нее глаза были закрыты и не было волос. А маленькие пальчики были полностью сформированы.

Что он мог сказать? Чем он мог снять ее боль? Он чувствовал свое полнейшее бессилие.

Она глядела как бы сквозь него.

— Помню день, когда мы похоронили Фэйт.

Логан моргнул. В последний раз он слышал имя девочки в тот день, когда ее хоронили у ног бабушки Камерон. Фэйт Камерон Вулф, вот что было написано в основании выветрившегося от времени могильного камня. Крещение в родильной палате, краткое богослужение, все, казалось, успокаивало Скай. А ему тогда хотелось только одного: чтобы она успокоилась. И сейчас ему хотелось того же.

— Помню, когда я впервые вышла и не плакала по Фэйт.

Теперь, когда она назвала имя девочки, он ощутил, как на сердце стало еще больнее.

— И я подумала, — продолжала она: — «Вот это да, я проходила целый день и ни разу не расплакалась». Горе не ушло, зато ушли слезы.

Он вспомнил, как через полтора месяца после похорон Фэйт отец настоял на том, чтобы Скай вернулась в журнал.

— Нам надо было уехать куда-нибудь. Время лечит.

Ошибка номер три.

— Ты думаешь, это бы помогло?

— Может быть. Нам нужно было время. Время, проведенное вместе. Время для того, чтобы справиться с нашей виной.

Она так и подскочила.

— Ты хочешь сказать, моей виной.

— Нам обоим есть о чем сожалеть.

— Тебе есть о чем сожалеть. — Ручки ее сжались в крохотные кулачки. — А мне…

— Ты просто пыталась повесить занавески в детской. Откуда ты могла знать, что стул, на котором ты стояла, поплывет из-под тебя?

Он стоял сзади, но когда попытался обнять ее, она отступила в сторону.

— Это был несчастный случай, Скай. И винишь себя в нем только ты сама.

Она все еще стояла к нему спиной, пока он не смог вынести этого больше. Медленно он положил ей руки на плечи и развернул ее. Когда она подняла голову, в глазах опять появился застывший взгляд. Губы шевелились, но слова с них сорвались лишь через несколько секунд.

— В обеденный перерыв я купила вышитые скатерти. Они висели в витрине антикварного магазина «Гровенор». Как только я их увидела, то решила, что они великолепно подойдут, как занавески в детской. Карнизы были уже на месте. Оставалось лишь закрепить эти скатерти на карнизах. И я почти закончила, когда поехал стул.

Вначале у нее затряслись плечи, а уже потом он услышал рыдания. Логан обнял ее, крепко и нежно прижимая к сердцу. Он гладил ей волосы, понимая, что ничем не сможет сбросить с нее тяжесть невообразимой потери для них обоих.

— Иногда возврат в прошлое — единственный способ сохранить для себя будущее. Ты испытываешь чувство вины от того, что пыталась повесить эти занавески. Я испытываю чувство вины от того, что мне следовало быть рядом с тобой в больнице. — Рука его опустилась ей на щеку, на влажную щеку. Слезы были скользкими, горячими от тоски и страданий.

Ошибка номер четыре, вело счет сознание.

— Мне надо было держать тебя крепче, — шепнул он, погрузившись в ее волосы.

Она поглядела на него ясными глазами цвета голубых фиалок, которые она любила выращивать дома на подоконниках.

— Ты держал меня даже тогда, когда уже не было слез.

Улыбка погасла.

— Но тебя я никогда не видела плачущим.

Да, он не плакал. Какой прок от его слез и живым, и мертвым?

— Все горюют по-своему.

— А как переносят горе в племени Осаге?

Она редко расспрашивала его о племенных обычаях. А он редко сам ей об этом рассказывал. Ошибка номер пять.

— Тебя интересуют старинные времена, когда племя Осаге все еще жило в шатрах-типи?

Она кивнула.

— Тогда по-другому справляли траур по ребенку?

— Думаю, что нет. У нас не принято произносить имена мертвых. Мы храним их лица вот здесь. — И он похлопал себя по сердцу.

Они вместе прошли в гостиную и сели на диван, покрытый чехлом. Он обнял ее, положив ее голову к себе на плечо. Она слушалась его охотно, мягко прижалась к груди, и исходившие от нее тепло и нежный запах мешались с его собственными. Она лежала спокойно, как бы предоставляя инициативу ему. Господи, как бы ему хотелось найти какие-то слова, чтобы облегчить ее боль. Он стал бешено рыться в памяти, чтобы вспомнить подходящую историю или сказание племени Осаге.

— Насколько я помню из рассказов тети Титы, когда мать племени Осаге теряет ребенка, она носит привязанную к спине пустую колыбель. Каждый день она рвет траву и кладет туда, где должен был бы лежать ее ребенок.

— И что же дальше?

Она продолжала опираться на него. Возможно, слова помогали. Что ж, попробуем исправить «ошибку номер пять». И он, глубоко вздохнув, продолжал:

— Все знали о горе женщины и сочувствовали ей. Другие матери тоже клали туда траву, чтобы выказать ей симпатию. Утрата ею ребенка была утратой для всего племени. В конце концов, когда вся колыбель наполнялась сухой травой, переполненная горем женщина могла отставить набитую травой колыбель в сторону, а вместе с ней и свое горе.

— Ты мне никогда так много не рассказывал о своем народе. — Скай притиснулась поближе, так она делала в первые дни влюбленности.

— А ты у меня никогда не спрашивала о племени Осаге.

— Да. По-моему, никогда. Мы мало говорили друг с другом.

Она была права. Когда они говорили, в основном, выступала она, причем на тему «Голой сути». Ему стоило бы побольше просвещать ее на тему «Исторического наследия Америки» применительно к нему самому. Ему надо было сделать ее сопереживающей частью своей индейской половины.

А теперь она называла племя Осаге «его народом», в то время, как могла бы считать его своим для них обоих. Своей семьей. Она могла бы знать имена родственников из племени, все еще живущих на своей родовой земле в Пахвуске, штат Оклахома. Но Скай хорошо знала лишь одного из членов семьи — тетю Титу, дважды в год наезжавшую в Сен-Луи. Эти визиты могли бы послужить великолепным поводом для самораскрытия перед Скайлер. Какой же он был дурак, что прятал от нее свою внутреннюю суть!

— Прошло целых шесть месяцев, прежде, чем ты мне сказал, что у тебя есть деньги, — заявила она.

— Верно, я ждал слишком долго. Но я пытался несколько раз рассказать тебе об этом, если помнишь.

— Да, ты прав.

И она прижалась к нему еще теснее.

— Ты делился со мной всем, за исключением того, что мне было нужно больше всего: ты никогда не делился своими переживаниями или своим горем.

Ошибка номер шесть.

— Ты, что, думаешь, если ты ни разу не видела меня плачущим, мне был безразличен наш ребенок?

— Нет, я знаю, что он был тебе небезразличен. Но вот насколько небезразличен, я не знала.

— Я потерял ребенка. Я потерял и тебя. — Он горько усмехнулся. — А ты знаешь, от чего хочется лезть на стенку?

Он почувствовал, как она отрицательно качает головой.

— От того, что я ни черта не мог сделать, чтобы сохранить каждого из вас.

— Это неверно. Ты мог бы остаться со мной.

— Где? В доме Си-Си? У тебя был папа, вокруг которого вертелся мир. У тебя была сестра. А я тебе, похоже, не был нужен.

— Мне была нужна моя семья.

— А мне была нужна ты, Скай. Я хотел забрать тебя домой.

— Я не была готова вернуться к нам в дом.

— А когда-нибудь ты будешь готова?

Она отвернула лицо в сторону и прошептала:

— Не знаю.

— Ты, что, не понимаешь? Так или иначе, но тебе придется взглянуть на пустую детскую, иначе потом у тебя ничего не будет в жизни. В той самой жизни, которая могла бы быть у нас с тобой общей.

Она привстала, выпрямив спину и расправив плечи. Затем схватилась за уголок чехла одного из пустых кресел и сдернула его. Стоя во весь рост, она аккуратно сложила чехол и убрала его в угол дивана, после чего занялась другим креслом.

— Жизнь моя все равно пойдет своим чередом.

— Ежемесячный журнал — неполноценная замена мужу.

— Женщина не должна искать замену мужу, которого нет.

Он схватил ее за руку. И повернул так резко, что она потеряла равновесие и свалилась на него. Он хотел принять ее в объятия, но не таким способом. И не с глазами, сверкающими от гнева.

— Я всегда был для тебя, Скай. — Он убедился в том, что она прочно стоит на ногах, и только тогда отошел. — Ты просто не замечала.

Он прошел через кухню и вышел из дома. Южный ветер предупреждал о наступлении зимы. О зимних холодах он знал все. Первые морозы настанут тогда, когда температура в «Приюте» упадет до нуля.

Он раз пять прошел мимо грузовика. Когда он почувствовал, что вновь владеет собой, то сгреб чемодан Скай и прихватил с сиденья матерчатую сумку, после чего вернулся в дом.

— Куда поставить чемодан? — крикнул он из кухни. — Скайлер? — Почему именно в этот момент он окликнул ее полным именем? Только Си-Си звал ее Скайлер. Не хватало только, чтобы вновь появилась тень Си-Си Маккензи.

— Я здесь.

Он поставил и чемодан, и сумку и направился на ее голос. Она сняла чехлы со всех крупных вещей в гостиной. Помещение, отделанное камнем и массивным деревом, выглядело, как охотничий домик, причем впечатление усугублялось висящей над камином оленьей головой.

Парадная дверь была распахнута, и он увидел, что она срывает красную герань, выросшую в набитой землей винной бочке у крыльца. Она любила цветы, особенно, свежесорванные.

— В какой ты хочешь остановиться спальне?

Она сорвала еще одну герань, но по лицу ее при упоминании спальня прошла неподдельная тень удивления. Неужели она думала, что он будет настаивать на том, чтобы они спали в одной постели?

— А это важно? — спросила она, аккуратно делая букетик из сорванной герани.

— В хозяйской спальне наверху есть замок.

Она одарила его одной из своих заразительных улыбок.

Отлично. Теперь он знал, что ей бы хотелось прекратить разговор о ребенке и начать все сначала. Он поддержит эту идею — начать все сначала.

Улыбка ее стала еще шире.

— А, что, мне потребуется запирать двери спальни на ключ?

— А ты как думаешь?

— Я думаю, что ты будешь себя вести, как настоящий джентльмен.

— На это не рассчитывай. — И он направился на кухню за чемоданом.

— Тогда я лучше расположусь в хозяйской спальне, той, где есть замок.

— Договорились. — По пути к лестнице он бросил свой мешок на узкую постель нижней спальни.

Прыгая через ступеньки, он зашел в распахнутую дверь. Там стояла кровать на четырех ножках, и комната имела гораздо более женский вид по сравнению со спартанским, строгим помещением внизу. По крайней мере, с верхней кровати у него бы не свисали ноги. «Не торопись настаивать на общей постели, человек из племени Осаге! Терпение. Терпение».

Он поставил чемодан в изножье постели и вышел.

К тому моменту, как Логан спускался вниз, Скай уже была на кухне и заканчивала раскладывать продукты. Она поставила красную герань в сине-белую дельфтскую вазу посередине кухонного стола. Не говоря ни слова, они стали готовить на обед салат из креветок.

Ел каждый из них мало. А разговаривала она за столом осторожно, тщательно избегая конкретных ссылок на Си-Си и ребенка.

Позднее они пошли погулять по гравийной дороге, огибавшей коттедж.

Она была права, когда заявляла, что здесь ничего не изменилось. Да, здесь, в Огасте, — ничего. Все перемены, крупные перемены, касались их двоих.

— Помнится, здесь мы как-то целый уикэнд без перерыва занимались любовью той зимой, — кивнул он в сторону коттеджа.

— Занимались.

Она намеревалась без остановки дойти до «Приюта». Он же знал, что, независимо от его намеков или шуток, она сегодня не намерена задерживаться у коттеджа.

До этого он предполагал, что если ему удастся заставить ее хотя бы взглянуть в окно коттеджа, у нее могут пробудиться воспоминания о совместно проведенном времени. Но с этой идеей пока придется распрощаться.

Он набрал дров из поленницы около коттеджа и пошел следом за Скай, уже направившейся в «Приют». Прыгая через ступеньки, она распахнула дверь и держала ее для него.

— Как насчет огня? — Он бросил дрова в камин.

— Было бы прекрасно.

Логан смял газеты для растопки.

— Совсем, как в старые, добрые времена.

— Ты думаешь, между нами тоже все будет по-старому?

— Я на это надеялся.

— Ничего не бывает по-старому, Логан.

— А, что, обязательно должно быть хуже? Когда мы вернулись в Сен-Луи…

— Когда люди женятся, воцаряется реальность.

— Реальность «синего воротничка» в качестве мужа и жены из пригорода. — Он зажег спичку и сунул ее под газеты. Растопка мигом занялась.

— Не думаю, чтобы «синие воротнички» были лучше или хуже всех остальных.

— Я тренирую лошадей, Скай. Это означает, что я работаю руками.

— Да… ты же еще и ветеринар.

Он стал раздувать огонь.

— Верно, но все равно у меня аллергия на костюмы и галстуки.

— Ну и что?

— Ты не забыла свадебный прием, устроенный твоим отцом через три недели после нашего возвращения в Сен-Луи? Его стоило бы назвать «разделением по лагерям». Костюмы по одну сторону зала. — Он сделал широкий жест рукой. — А мокасины по другую.

— Ты преувеличиваешь. На твоих родственниках были обычные туфли, по крайней мере, на большинстве из них.

Они поглядели друг на друга и расхохотались.

— За исключением Благородного, — добавила она.

— Да, он в своем одеянии для пау-вау был прямо, как картинка.

— Он плясал, верно?

— Верно — причудливые танцы при медных колокольчиках и полном оперении.

— Этот головной убор из перьев…

— Он зовется султаном, как на гриве у лошади. Знаешь, у тех, у кого прямо торчит холка. Только у Осаге прямо торчат перья.

— Папа чуть не выронил бокал с шампанским, когда Благородный начал плясать и распевать у свадебного торта.

— Благородный Золотой Початок никогда особой сдержанностью не отличался.

Лицо ее расплылось в улыбке.

— А я-то думала, что коренные американцы — люди тихие и скромные.

— Мы сами распространили этот слух, чтобы сбить англосаксов с толку.

— Папа предостерегал меня от знакомства с такими людьми, как ты и твой двоюродный брат, Золотой Початок.

— Я рад, что ты его не послушалась…

— Какое-то время я его слушалась, но вдруг мне в лесу встретился дикий индеец племени Осаге, и…

— Ты влюбилась? — Жар от камина обжигал ему лицо, как град пощечин. Он понимал, что любое производное от слова «любовь» сейчас может быть воспринято, как нажим. И дал себе клятву направить беседу по другому пути, сделать ее более легкой.

— Иногда, — продолжал он, — трудно поверить, что во всем, что касается готовки ты такая никчемная жена.

— А ведь верно!

Он обернулся. Операция «Заставь Скай улыбнуться» увенчалась успехом.

— Никчемная и никудышная, — поддразнивал он. — Словосочетание «печенье на бараньем сале» не вызывает у тебя никаких воспоминаний?

— Это было что-то жуткое, правда?

— Точнее, нечто смертельно опасное.

— Поэтому сегодня готовишь ты?

— Вот именно. — Он закрыл каминный экран и встал. — И если тебе хочется настоящего домашнего соуса из томатов с травами, я лучше отправлюсь на кухню.

— А что буду делать я?

Она, как тень, проследовала за ним через гостиную на кухню.

— Все еще хочешь быть моей правой рукой?

Она отвесила поясной поклон.

— К вашим услугам, шеф.

— Тогда хватай давилку для чеснока и жми, что есть силы.

Приготовление обеда заняло больше времени, чем рассчитывала Скайлер, но макароны оказались достойны своего имени. Когда она опускала последнюю тарелку в посудомоечную машину, окна заволокла тьма. А когда она выключила свет на кухне, остался только мерцающий камин в гостиной. Ей нравилось время между сумерками и тьмой — тихое время перед постелью. Скай не придавала значения слову «постель», убедив себя, что она спит наверху, а он — внизу.

— Ты сказочный повар, Логан.

— В рамках ограниченного меню.

— Посмотрим. Сегодня ты готовил по-итальянски. И ты великолепно делаешь рубленое мясо. — Она остановилась перед баром и открыла дверцу. Полк бутылок стоял по стойке «смирно», включая уже открытую бутылку виски. Папиного «скотча». Бар содержался точно так же, как этого хотел Си-Си, — в богатом ассортименте.

— Ну, а как насчет моего жареного куском мяса? — Откинувшись на диване, он вытянул вперед ноги.

— Оно сказочное. — Скай вытащила узкогорлую бутылку и прежде, чем налить себе, предложила рюмку хереса ему.

— У меня пока есть это, — он показал ей стакан яблочного сока.

Логан когда-то работал на пивоваренном заводе, но она ни разу не видела, чтобы он пил что-либо крепче, чем имбирный эль.

Ход ее мыслей прервал стук в дверь.

— Я открою. — Он уже был на полпути к парадной двери, прежде, чем она пришла в себя.

— Простите, что беспокою, мистер Вулф, — услышала она мужской голос.

Через миг до нее дошло, кто это.

— Герман?

— Извините, но вам звонят по телефону, — проговорил Герман.

Она вскочила на ноги.

— Звонят? — Неужели достаточно было нескольких часов, чтобы довести журнал до ручки? Скайлер закрыла глаза, пытаясь представить себе, что могла натворить Алисон с того момента, как она вверила ей «Голую суть»…

— Я уже поговорил, — сказал Герман. — Мистеру Вулфу звонил Золотой Початок.

Слава Богу, бывают в жизни и малые радости. Раз Алисон не звонит, «Голая суть» еще на плаву. А если с журналом все в порядке, значит…

Но тут в ее обеспокоенной голове закрутились шестеренки.

— Сюда звонил Благородный Золотой Початок?

Логан окинул ее взглядом.

— Якогда-то давно дал ему номер Германа на крайний случай, помнишь?

Она успокоилась. Так и было.

— Вот номер телефона мистера Золотого Початка. — Герман передал Логану сложенную вдвое записку. — Звонить можно из коттеджа. Я зажег там свет прежде, чем отправиться в «Приют».

Беспокойство, однако, все еще не покидало Скай.

— Надеюсь, что тетя Тита…

— Когда я с нею разговаривал вчера, она была в полном порядке. Назавтра у нас особая программа. Тебе необходимо как следует отдохнуть. Может быть, пойдешь примешь душ? А я позвоню Золотому Початку и через минуту вернусь.

Логан вышел из дома вслед за Германом и пропал в. темноте. Скайлер застыла в дверях, прислушиваясь к хрусту гравия под ногами и следя за удаляющимся в сторону коттеджа кружком света от фонарика Германа.

Она зажгла свет на крыльце и оставила свет внизу, а затем пошла наверх. Через несколько минут она уже распаковалась, успела переодеться и побывать под душем. Скай предпочитала нежиться в ванне, но сегодня решила этого не делать. К возвращению Логана она хотела быть готовой ко сну и, самое главное, узнать все о телефонном звонке.

Скай надела шелковый халат и вытерла волосы полотенцем. Куда девался Логан? Ей не хотелось думать, какого рода непредвиденные обстоятельства держат его у аппарата. Она уселась за туалетный столик и стала отсчитывать минуты, работая щеткой для расчесывания волос. Семьдесят пять. Семьдесят шесть. Семьдесят…

— Мне бы самому хотелось это сделать.

Она подпрыгнула при звуке его голоса.

— Расчесать меня?

— Я же тебя всегда причесывал. Помнишь?

Да, она помнила. Помнила, как он садился рядом с ней на скамеечку. Помнила, как он запускал пальцы в волосы, высвобождая длинные пряди, прежде, чем брался за щетку. Он от ее волос сходил с ума. И как только она об этом вспомнила, по всему ее телу прошла волна тепла. Теперь ей остается только вспоминать об этом.

Она следила за ним через овальное зеркало, как робкая невеста. «Но ты же не невеста, и это не медовый месяц», — предупреждал внутренний голос.

Предупреждение запоздало.

Рядом уже стоял высокий, широкоплечий Логан. В отличие от других индейцев, мужчины племени Осаге отличались высоким ростом — свыше метра восьмидесяти. Чеканный их профиль являлся олицетворением силы, граничащей с вызовом. А профиль Логана был еще более вызывающим, чем у других индейцев. Никому никогда не пришло бы в голову назвать его «хорошеньким мальчиком». Черты лица его были чисто мужскими.

— Я уже причесалась. Ты связался с Золотым Початком? — Она тряхнула прической и кинула щетку в ящик. С этим покончено, подумала она.

— Ага. — Он сунул руки в карманы и вышел на середину комнаты. Выражение лица его было таким же черным, как и его мотоциклетный костюм. Он остановился позади, глядя на нее в зеркало.

— А дальше?

— А дальше похоже на то, что тебе повезло, Скай. Ты можешь возвращаться в Сен-Луи и заниматься своим журналом. Завтра утром я уезжаю.

Страх наполнил ее грудь, а сердце неровно забилось.

— Это тетя Тита. Я поняла, когда ты сразу не вернулся, что-то не так. Она заболела?

— Нет, никто не заболел. Меня вызывают по семейному делу.

Облегчение сменилось паникой. «Не будет медового месяца, не будет денег». Эти его слова врезались ей в голову.

— А как насчет нашей договоренности?

— Вечная потребительница Маккензи всегда в погоне за всемогущим долларом. — Он двинулся к двери, а затем резко повернулся к ней. — Не беспокойся. Ты получишь заем.

Она с облегчением вздохнула и встала.

И заметила, как он скользнул взглядом по вырезу халата. Взгляд его затуманился, зажигая обнаженную кожу, заставляя ее пылать. Он оперся о косяк, скрестив руки на груди. Наблюдая за ней. Не делая из своего желания секрета.

— Я уже готов был уйти, но по здравом размышлении решил, что за свои деньги имею кое на что право. А ты как думаешь?

Глава пятая

У Логана перехватило дыхание, и каждый глоток воздуха проходил с таким трудом, будто он глотал огромные куски ваты.

Свежая, только что из-под душа, Скай выглядела намного красивее, чем когда бы то ни было на его памяти. Через всю комнату распространялся нежный запах мыла и шампуня, смешиваясь со сладкой пылью от пудры, — такое могло вскружить голову умирающему от любви возлюбленному! Могучий аромат заполонил его разум, ее вид заполонил его сердце. Он хотел ринуться к ней, стиснуть в объятиях и ощутить собственной кожей ее кожу, обнаженную и разгоряченную купанием.

Белый халат прятал ее с головы до ног, и лишь снизу высовывались голенькие пальчики. Он обратил внимание на то, что она до сих пор покрывает пальцы ног ярко-розовым лаком, сверкающим на свету.

Логан пал духом. Для воспоминаний не оставалось времени. Телефонный разговор из коттеджа подвел черту. Скверно, ведь вечер начался так хорошо. Он ведь планировал…

«К чертям планы! Забудь о них».

Выбора не было. Честь семьи диктовала необходимые шаги. Времени почти не оставалось. Завтра утром он обязан был ехать. Он поедет на «Харлее» короткой дорогой. Это сократит путь на треть.

С самого начала он должен был отдавать себе отчет в том, что сама идея «медового месяца» ничего не стоит. Пытаясь сохранить хоть крохи надежды, он пустым взглядом смотрел на Скай. В голове бешено прокручивались варианты решений. Ни единой идеи. Ни единой мысли, как спасти хотя бы этот вечер со Скай. Ничего.

В душе он осознавал, что ему следует делать сразу же после того, как он повесил трубку. Род Волка устраивал местное пау-вау. Еще на прошлой неделе ему удалось по телефону отговориться, убедив Благородного Золотого Початка, что его отсутствие объясняется более чем уважительными причинами. Ибо эта неделя была последней возможностью для Логана и Скай разложить свои проблемы по полочкам и предотвратить неизбежность развода.

Золотой Початок отнесся к этому благожелательно. Но благие намерения — одно, а то, что случилось, — совсем другое.

Золотой Початок растянул лодыжку, готовя трейлер к поездке на пау-вау. Прыгая на костылях, он не смог бы заместить Логана в роли родового вождя. Было абсолютно необходимо, чтобы сверкали ярким светом обычаи племени, поскольку будут присутствовать юные члены рода Волка. Старики из племени Осаге могут довольствоваться рассказами из прошлого, но молодежи требуется иметь ясное представление о завтрашнем дне. И, чтобы все прошло хорошо, нужен глаз вождя рода Волка.

Его глаз.

Бедренные мускулы окаменели, точно вспомнили, что от них потребуется. Столько лет прошло с тех пор, как он в последний раз вступал в священный круг! Много-много лет, напоминало ему тело, он не надевал убор из перьев!

Ему нужно было время, чтобы подготовить себя к церемонии. Время поститься. Время настроиться на старинный лад. Он ведь совсем недавно вернулся к обычаям и образу жизни своего народа. Племя приветствовало его, точно он никогда от него и не уходил. И он не собирался делать из себя дурака на глазах всего рода. При этом была и светлая сторона. Если уж ему суждено опозориться перед всеми, по крайней мере, Скай этого не увидит. Она уже вернется в Сен-Луи и займется делами.

Он напрягся, поднял руки над головой, как бы пытаясь дотянуться — дотянуться до звездного неба над сводчатым потолком спальни. Ему надо очистить голову от всего постороннего, особенно, от сиюминутного образа Скай.

— Логан? — Задав вопрос, она наморщила лоб.

Губы ее продолжали шевелиться, но лишь через мгновение он сумел расшифровать текст.

— С тобою все в порядке? — спрашивала она.

— Это зависит от того, что ты считаешь «порядком».

— Ты говорил с Золотым Початком? Что, тетя Тита заболела?

Он покачал головой, наблюдая за тем, как от облегчения со лба у нее уходят складки.

— С тетушкой все хорошо.

— Так что же?

— Что именно?

— Прекрати свои игры, Логан. Ты расскажешь мне про телефонный звонок, или нет?

— Если это тебе интересно.

— Конечно, мне это интересно. Возможно, мы и собираемся разводиться, но мне далеко не безразличны и тетя, и Благородный, и вся его семья.

— Знаю. — Он не смог сдержать улыбки, когда вспомнил, с какой нежностью стали относиться друг к другу его тетя и Скай сразу же, как только познакомились. Если тетушка и была в какой-то мере разочарована тем, что он женился за пределами племени, то не подала виду. Так ведут себя люди из племени Осаге.

— Золотой Початок шлет тебе привет.

Не обращая внимания на вопрошающий взгляд, он прошел на середину комнаты. Нет нужды ходить вокруг да около. Он сунул руку в карман джинсов и вытащил ключи от грузовика.

— Тебе они понадобятся. — И Логан кинул ей связку.

Она поймала ключи одной рукой.

— Что-то не так.

— Тебе об этом беспокоиться нечего.

Лоб у нее снова наморщился.

— Ты бы не уехал, если бы…

— Это семейное дело.

— То есть, не мое дело.

— Я этого не говорил, Скай.

— Но подумал. Ты всегда отделял нашу жизнь от своей семьи из племени Осаге.

— Нашу жизнь? То есть, наш брак по выходным?

Она засунула обе руки в карманы халата.

— Это несправедливо.

— А кто сказал, что истина справедлива? Надо посмотреть правде в глаза. Когда ты долгие часы отдавала журналу, брак по выходным — все, что для нас оставалось. Иногда у нас не было даже этого.

— Все еще винишь меня? — спросила она.

— Я виню нас обоих. И себя, наверное, больше всего. Я несерьезно относился к тому, что ты проводила дни и ночи в журнале, даже когда понял, как это влияет на нас. Я слишком многое пустил на самотек.

— Ты? Пустил на самотек?

— Я чересчур верил в прочность того, что было между нами. — Он горько усмехнулся, вспомнив, как ее отец все пускал на самотек, доверяясь картам. — Я думал, что двое любящих людей способны справиться с чем угодно. И нам почти это удалось. Мы просто оказались в цейтноте, вот и все.

Он повернулся к двери, а затем остановился и обернулся через плечо. Она не сдвинулась с места.

— Наша судьба повторяет себя. Тогда мы очутились в цейтноте, и теперь, похоже, у нас опять цейтнот. Ты поедешь на грузовике в Сен-Луи. На следующей неделе я заеду и заберу его.

Она глубоко вздохнула, как ему показалось, с облегчением. А почему бы и нет? Ведь он уезжает, а она может вернуться к своей драгоценной «Голой сути».

— Рада, что «медовый месяц» не состоится?

Она стала играть с шалевым воротником халата.

— В общем-то, да, но как насчет…

— Денег? Как и договорились. Мы же заключили сделку. И поскольку соглашение нарушаю я, то не вижу для себя этических оснований отказаться от предоставления займа.

Как ему показалось, раздался новый вздох облегчения.

— Значит, завтра ты уезжаешь на своем «Харлее».

— Как только солнце коснется верхушек деревьев, меня уже не будет.

— И зачем же ты уезжаешь?

Лучше сказать. Ибо ее репортерский ум заставит ее задавать вопросы, пока она не получит ответы.

— Я уезжаю для того, чтобы присутствовать на пау-вау рода Волка.

— Пау-вау? В Оклахоме?

— В Миссури. Мы устраиваем собрания по очереди: один год хозяевами пау-вау становится оклахомская ветвь рода, на следующий год — миссурийская ветвь. Две трети племени Осаге много лет назад переселились в Оклахому. Они приедут караваном из Похуски, и мы устраиваем самое грандиозное из всех наших сборищ.

Скайлер опять засунула руку в карман халата, вероятно, чтобы проверить, на месте ли ключи от грузовика. Сердце у нее учащенно забилось, получив порцию адреналина. И тут она расслабилась.

Ведь ее сняли с крючка!

Ведь Логан намерен дать ей заем безо всякого «медового месяца»! Она едва могла скрыть радость. Журнал спасен, а она может приступить к работе уже завтра.

— Поскольку, вероятно, мы с тобой, Скай, видимся в последний раз, полагаю, что мне за свои деньги причитается вознаграждение.

Спина у нее сразу же покрылась гусиной кожей, как только он бросил взгляд на широченную постель.

— Причитается?

— Слово, возможно, неудачное, но мы, «синие воротнички», предпочитаем дело слову. — И он подошел поближе. — Судя по ситуации, я имею право кое на что.

— Согласна.

Рот его перекосила горькая гримаса.

— Вот почему завтра я еду с тобой.

Это замечание, произнесенное небрежным тоном, мигом смыло гримасу с его лица.

— То есть?

— Ты договорился относительно недели в моем обществе в обмен на заем, и ты это получишь.

Он так и отпрянул.

— О, нет! Даже если мне будет тебя не хватать, я все равно поеду быстро и поеду один.

Она встала перед ним, наслаждаясь тем, как выражение растерянности у него на лице сменяется выражением мужской решимости.

— Я умею ездить быстро, — произнесла она прежде, чем облизнуть полуоткрытые губы.

Руки его легли на ее плечи, пальцы впились в мягкий шелк, облегающий кожу. И давили все сильнее.

Вот, что запомнилось ей больше всего: его руки. Массивные пальцы, шероховатые ладони, рука, утопающая в его руке. То, как оживала ее кожа, когда по ней пробегали кончики его пальцев, знавшие самые заветные тайны ее тела.

Чем сильнее рука сжимала ее плечо, тем больше ее заливала влага и переполняло желание.

«Это не любовная игра, — предупреждала она себя, стараясь изо всех сил не потерять контроль над собой. — Это война. Лучшая защита — наступление по всему фронту. Так приступай же!»

И она приблизила к нему лицо.

— Я знаю, что значит этот взгляд. Не надо, Скай. Ты ведь со мною не поедешь.

— Откуда ты знаешь?

Он стал крепче прижимать ее к себе, пока от его дыхания у нее не разгорелись щеки.

Тактика эта была хорошо ей знакома. Он постарается сломить ее волю, воздействует своей невероятной силой. Не получится! Ему следовало бы отдавать себе в этом отчет. Приемчики и ухватки мужика-самца никогда не лишали ее разума.

— Если бы я захотел, чтобы ты со мной поехала, ты знаешь, что мне было бы нужно от тебя, Скай.

В голове у нее стало пусто. Все идет не так. Он предположительно должен был бы уступить, когда она усилит натиск. Ему нравилось, когда она самоутверждалась и брала все на себя.

Лицо у нее разгорячилось. Теперь ей стало: ясно. Он понадеялся, что гормоны возьмут над ней верх, что она рухнет ему в объятия, и тогда все, что у них было не так, как по волшебству, расплавится в пламени страсти. Нет, нет и нет. Страсть их больше не объединяет, только бизнес. Журнальный бизнес.

— То, чего ты хочешь, Логан Вулф, и то, что ты получишь, — вещи совершенно разные.

— Неужели?

Он прильнул поближе, до такой степени ближе, что она могла бы пересчитать волоски густых его бровей… если бы это было ей интересно. Но это ее не интересовало.

— Означает ли твой задумчивый вид, что мне предстоит получить прибыль на вложенные мною деньги?

«Ты все еще хочешь силой одолеть меня, Логан? Но в эту игру играют двое». И она обняла его за шею.

— Прибыль невелика, хотя постой-ка: есть дополнительные выгоды.

— Постоять? — Он всем телом сильно притиснул ее к себе. — Вот это ты имела в виду?

Даже воздушный шелк не мог унять его жар или не допустить до нее набухшую, восставшую плоть. Щеки ее охватило живое тепло, потом оно распространилось по шее, точно крепкое объятие становилось для нее опасным. Сводило ее с ума. Но она пойдет на что угодно, лишь бы обеспечить уже задуманную ею тематическую публикацию о пау-вау племени Осаге. Что ж, она готова пересмотреть почти все, что только можно.

— Логан, я не в состоянии дышать.

— Не трать дыхание на слова. Покажи, как ты благодарна мне за то, что я спас твой драгоценный журнал. Давай-ка вместе со мной переходи к самой настоящей голой сути.

Рука его очутилась у нее на бедрах прежде, чем она успела сообразить, что он уже возится с узлом на поясе халата.

— Погоди, Логан.

Он замер, а затем отодвинул ее на расстояние вытянутой руки. Серые глаза его прищурились.

— Я думал, что мы настроены одинаково, или, быть может, мы неправильно поняли друг друга? Быть может, ты конкретно выскажешься, на что я, по-твоему, имею право «за свои деньги».

— Ты подумал, что я решила спать с тобой?

— Нет…

— Лжешь!

— Только наполовину. — В глазах у него забегали озорные чертики. — Я просто надеялся, что ты вспомнишь, как это бывает, когда даешь себе свободу и идешь напропалую.

Она рывком попыталась высвободиться. Но, несмотря на то, что она находилась от него на расстоянии вытянутой руки, силы его оказалось достаточно, чтобы пришпилить ее к месту.

— Расслабься, Скай. Не вкладывай всю свою страсть в журнал. Сбереги немножко и для нас.

Она позволила своему телу обмякнуть.

— Это что, мягко высказанный намек?

— Нечто вроде.

— Логан Вулф, в тебе нет ничего, даже отдаленно похожего на мягкость.

— Было, пока ты меня не обняла. И тут-то, похоже, все и затвердело, — поддразнивал он ее.

— Я это заметила.

— Интересно, а почему у тебя так раскраснелись щеки?

Прежде, чем она успела взять себя в руки, пальцы непроизвольно коснулись щеки. Господи, да она же пылает, и вовсе не из-за только что принятого горячего душа.

— Итак, что конкретно ты предлагаешь в обмен на заем?

— Можешь вычеркнуть секс из списка. Я говорила о поцелуе.

Он рассмеялся и покачал головой.

— Ты, конечно, хороша, Скай, но даже твои поцелуи не стоят шестизначной цифры.

Она почувствовала, как последние остатки жара уходят с ее щек. Ну, теперь она ему покажет!

— Не стоят, говоришь?

Она придвинулась так близко, что кончики пальцев ног коснулись квадратных носков его сапог.

— Раньше ты со мной разговаривал совершенно по-другому.

И она запрокинула лицо, глядя ему прямо в глаза и тем самым откровенно предлагая себя поцеловать.

Руки его вцепились в отвороты халата, и вдруг она ощутила, как кончики его пальцев впились в непристойно-розовую монограмму «СМкк» на шалевом воротнике — монограмму, которую она все время собиралась заменить.

— Ты все еще носишь мое кольцо, но ты никогда по-настоящему не принадлежала мне, Скай. Ты лишь сдавала себя в аренду.

— Это несправедливо.

— Возможно, зато точно. Признайся. Я социальный аутсайдер. Индеец. Нечто новенькое.

Она оторвала его пальцы от монограммы.

— Я встречалась с массой обычных парней. Ну, может быть, не совсем обычных. — С типами из семей, где полным-полно «старых» денег. Само собой, ему она в этом не признается.

— С «синими воротничками»? — Он медленно качал головой.

— Мужчины, с которыми я встречалась, работали.

— У них у всех были шелковые галстуки, а в кейсах они носили «Уолл-стрит джорнал».

Она открыла было рот, чтобы возразить ему, но как можно отрицать правду?

— Уверен, что кое-кто из твоих друзей-мужчин занимались настоящим делом, но сколько среди них было различных этнических типов?

Он опять ее уел. Пока она не встретилась с Логаном, она ходила на свидания только с англосаксами, «белыми англосаксонскими протестантами в костюмах», как он их звал.

Он понимающе ей подмигнул.

— Я был другим. И потому ты сочла меня неотразимым.

— Вызывающим.

— Из плоти и крови.

— Неистовым.

— Сойдемся на слове «неистовый». Ты, Скай, проделывала со мной такое, на что никогда бы не решилась с другим мужчиной. Такое, что могло бы так и остаться только фантазией.

Она ощутила, что ее опять бросило в жар.

— У меня не было фантазий.

— Ты была удивлена, может быть, даже слегка напугана, что тебе хочется быстро и сильно. Твои вялые англосаксы никогда не вызывали у тебя подобных ощущений и желаний. Ты страстная женщина, но тебе потребовалось понюхать кожаную одежду, чтобы расправились складки твоих кружев.

— Терпеть не могу, когда ты так разговариваешь.

— Неправда. Это тебя возбуждает. И заводит.

— Врешь.

— Ты, что, отрицаешь очевидное? Ты же меня хочешь. Хочешь прямо сейчас, — бросил он ей вызов.

— Прекрати!

— Если бы я тебя сейчас пощупал, то обнаружил бы, что ты уже вся влажная от желания.

Она натянула халат на подбородок, пытаясь не думать о том, что его слова пробудили у нее внутри типично женский, мокрый ответ.

— Независимо от того, что ты думаешь, у тебя больше никогда не представится шанса пощупать меня.

— Плохо дело, тебе требуется внимание. А куда запропастились эти мягкотелые мужчины, когда они понадобились тебе, Скай? Те самые мужчины, которые угадывали твои прихоти и капризы. Даже если бы один из них оказался у тебя под руками, он не сумел бы удовлетворить тебя. И тебе пришлось бы прибегнуть к искусственным средствам.

— Ах, ты, хвастун…

— Я вовсе не хвастаюсь. Я говорю о том, что происходит между нами. Искры. Пламя. Мгновенный порыв. Ты помнишь, Скай, что такое порыв?

Да, она помнила бешеное пламя, помнила то, как она впивалась ногтями ему в спину и не отпускала. Она помнила, как дрожала потом, как сплетала ноги с его ногами и туго их обнимала, чтобы подольше удержать внутри введенную им жесткую радость. Господи, да, конечно, она помнила, но в данную минуту ей хотелось все забыть.

— Да, твои золотые волосы все еще способны ослепить «костюмы», но они все равно не узнают тебя настоящую. Горячую, тяжело дышащую женщину. Со сколькими «костюмами» ты виделась с тех пор, как мы расстались?

— Кое-кого из них я видела время от времени.

— Не пудри мне мозги. Я знаю, что этих так называемых «друзей из общества» как ветром сдуло, как только у тебя кончились деньги. Даже Си-Си понял это перед смертью.

— Сукин ты сын! Папа до самой смерти был вместе со своими настоящими друзьями… — С теми немногими друзьями-храбрецами, которые не побоялись его навещать. Она старалась скрыть от отца масштабы постигшего их финансового краха, но он знал, как глубоко они увязли в долгах. И тогда-то его воля к жизни стала иссякать.

— Твой отец готов был встретить лицом к лицу все, что угодно, кроме нас с тобой.

— Он знал, что я подаю на развод.

— Это наверняка скрасило ему последние дни.

Ей показалось, будто ее ударили в живот. Она подалась вперед, пытаясь выровнять дыхание, затем выпрямилась и поглядела на него в упор.

— По правде говоря, папа был рад нашему разрыву.

— Он, конечно, предпочел бы, чтобы ты вышла замуж за одного из «костюмов».

— Но я влюбилась в тебя.

— И вышла за меня замуж прежде, чем Си-Си получил возможность тебя удержать. — Логан поднял руки, широко расставив пальцы и обратив к ней ладони. — Он, наверное, должен был переворачиваться от одной мысли о том, что эти руки индейца племени Осаге касаются твоей белой кожи. А ребенок, которого ты вынашивала? Мой ребенок. Индеец в качестве зятя — одно дело, но внук-полукровка…

— Он так обрадовался, когда я рассказала ему, что жду ребенка.

— Трагедия заключается в том, что ты и вправду в это поверила.

— Но ведь это и есть правда.

Руки его безвольно опустились.

— Бессмысленно копаться в прошлом.

— Что ж, наконец-то мы пришли к согласию.

— Это уже что-то.

Неужели в его голосе прозвучало сожаление? Ей тоже было, о чем жалеть. Только она не осмелилась бы сказать об этом вслух. Жалеть о том, что ей пришлось выбирать между мужем и отцом. Она потеряла слишком много любимых. Отца. Ребенка.

Что бы произошло, если бы она ездила с Логаном на эти его ежегодные пау-вау? Он сказал, что в ее мире он ощущал себя «социальным аутсайдером». А она бы чувствовала себя аутсайдером в его мире? Он бросил ей вызов тем, что воззвал к любви, которую когда-то они испытывали оба.

Разве часть ее души не согласилась на этот «медовый месяц» в надежде на то, что они смогут достичь примирения? Если ей хочется знать наверняка, то пора действовать.

Ее, всегда мыслящую столь четко и здраво, охватила растерянность. Скай закрыла глаза. Грудь сдавило, во рту стало сухо.

«Надо действовать по порядку», — напомнила она себе.

Ей следует подумать о журнале. О журнале, который она с Алисон пыталась трансформировать из расчета на девяностые годы. Если она встанет пораньше, то успеет попасть в Сен-Луи прежде, чем Алисон успеет нанести фатальный урон журналу. Что ж, если говорить о девяностых… Заработал ее репортерский ум.

Пау-вау. Интересное слово. Региональное пау-вау коренных американцев? Еще интереснее, особенно, для читателей. В Огасте нет средств массовой информации, способных на быстрое реагирование, как это было во время пау-вау в Сен-Луи в Джефферсон-Барракс-парке. Собрание членов рода Волка являлось сугубо семейным делом. Сборищем, на которые не допускаются посторонние. Пау-вау, о котором возжаждет прочесть любопытствующая публика и заплатит за это деньги.

Они с Алисон работали днем и ночью, чтобы изменить характер издания. После многих месяцев рабского труда «Голая суть» стала окном в мир города и его окрестностей. Огаста и индейцы племени Осаге…

Интересный зачин.

Со времен появления фильма Кевина Костнера «Танцующий с волками» публика, казалось, была очарована американскими индейцами. А у нее в руках доступ к сюжету, который способна подать только она одна. И она напишет этот материал, неважно, что для этого потребуется.

Получение займа означало, что она спасла журнал, обеспечение на него спроса значило, что им заинтересуются новые подписчики. Новых подписчиков привлекут уникальные материалы. Допустим, рассказ о пау-вау рода Волка. Логан не будет возражать против этого. Нет, наверное, будет. Ведь условием получения займа он оговорил отказ в течение этой недели от работы по журналу.

Настроение у нее упало.

Он никогда не пойдет на это, если, конечно…

Делая вид, что расправляет халат, она отвернулась. Ей нужна была минута на размышление. Чтобы составить план. Он ни за что не возьмет ее с собой на пау-вау, если будет знать заранее, что она собирается описывать это собрание для журнала.

И тут ее осенило.

Зачем рассказывать? Она с ним поедет на пау-вау, напишет материал. А расскажет потом.

— А что, если я тебе скажу, что все-таки хочу с тобой поехать, Логан?

— Тогда мне хотелось бы узнать, почему.

Медленным шагом она вернулась к туалетному столику.

— Откровенность за откровенность, Логан. Все должно быть честно. Ты даешь мне деньги, как договорились, а я проведу с тобой неделю… как договорились.

Остановившись перед зеркалом, она бросила взгляд на брошенную в выдвинутый ящик щетку. Рядом с нею она увидела фотоаппарат, упирающийся в пакет туалетных салфеточек.

Фотоаппарат Си-Си. Тридцатипятимиллиметровая камера, которую отец держал при себе, чтобы тут, в «Приюте», запечатлевать экстраординарные семейные события. Она увидела желтенький треугольник в окошечке на задней стенке камеры.

Аппарат заряжен пленкой «Кодахром»! Она поглядела на счетчик кадров и, сосчитав в уме, поняла, что у нее есть резерв.

Семнадцать снимков! Этого хватит. Значит, к материалу о пау-вау будут еще приложены фотографии. И вот тогда она все расскажет Логану.

Интересно, сколько времени? Логан заложил руки за голову и стал смотреть в окно у изножия кровати. Он наблюдал за тем, как по мере восхода солнца постепенно гаснут звезды. Скай, должно быть, когда ложилась в постель, полагала, что поедет сегодня на пау-вау вместе с ним. Вчера он решил не углубляться в эту тему. Перед отъездом он оставит ей записку. Она бы рассердилась, но тем бы дело и кончилось. Как только она вернется в журнал, она забудет и про пау-вау племени Осаге, и про собственный план, каким бы он ни был.

Если он собирается выехать из дома до того, как она проснется, ему следует поторопиться. Он отбросил простыню. Холодный воздух окутал его обнаженное тело. Хотя сейчас еще октябрь, но зима уже явно на подходе. Он решил не обращать внимания на утренний холод и стал потягиваться, подняв руки над головой. Босые ноги обжигал холодный деревянный пол. Он замер на мгновение, задумавшись, не скрипнет ли половица, если он ступит на плетеный коврик.

Чего он опасается? Ни один уважающий себя Осаге не усомнится в его способности беззвучно ускользнуть от любого англосакса. Он встал на овальный коврик и натянул джинсы.

Скай прошлой ночью морочила ему голову, заявив о том, что намеревается ехать с ним на пау-вау. Она не обманула его ни на миг. Ее решимость тащиться вместе с ним не имеет ничего общего ни с займом, ни с возможностью примирения. Она заявила ему четко и ясно, что собирается доводить развод до конца. У нее на уме что-то еще. Что-то изощренное, зато интересное. Эта женщина умеет заставлять его разгадывать загадки. Их совместная жизнь никогда не была скучной. Ему это всегда нравилось. И ему этого не хватает. Черт, ему не хватает ее. Не хватает до безумия.

Ну, так почему бы ей не поехать? В конце концов, он же планировал провести целую неделю наедине с нею. И главным тут было слово «наедине». Выглядело, конечно, отлично, но ему следовало понять сразу же, как только он увидел движение под Огастой, что все его ожидания будут обмануты.

Большим пальцем ноги он поддел черную майку, которую вчера бросил на пол. Поднял ее, просунул в нее голову и стал искать в ногах постели кожаную безрукавку. А нащупал лишь смятую хлопчатобумажную простыню.

Свет зажигать не надо. А то проснется Скай.

Да где же это проклятая безрукавка? Его передернуло. Кожаная куртка лежит внизу, на дне матерчатой сумки, которую он оставил у парадного входа, чтобы забрать перед отъездом на пау-вау рода Волка.

Все еще в поисках безрукавки, он расправил простыню и приподнял матрас, пока не нащупал что-то из гладкой кожи. Он вынул безрукавку и просунул в нее руки. И подумал, что лучше было бы оставить сапоги у постели, а не у парадного входа. Он, конечно, мог бы выудить из сумки мокасины и надеть их. Нет, лучше он наденет, как и прежде, сапоги.

Его передернуло.

Больше всего ему сейчас хотелось бы выпить чашку кофе. Чашку очень горячего черного кофе. В животе заурчало. Ладно, сойдет и пара быстро приготовленных яиц и кусочек тоста, если на завтрак хватит времени. В пустом желудке опять послышалось урчание, словно живот голосовал «за». Он уже в уме составил список первоочередных дел.

«К чертям список: иди на кухню и сделай себе чашку кофе».

Он провел бессонную ночь, мучаясь от того, что вчера наговорил Скай. Есть вещи, которые должны быть высказаны, но если говорить, то до конца, а он этого не сделал. Но какая бы была польза от того, что он рассказал бы ей о замысле Си-Си нарочно держать его в отдалении в тот момент, когда Скай потеряла ребенка?

Сердце у него сжалось в кулак. Ребенок, их ребенок, умер. Си-Си Маккензи тоже умер. Со своей стороны, Логан простил старика. На это потребовались месяцы, но теперь дух Си-Си может покоиться в мире.

И Логан на цыпочках вышел из спальни.

Когда он оказался в коридоре, то замер и повернулся в направлении закрытой кухонной двери. Неужели оттуда доносится запах кофе? Не может быть. Пустой желудок требовал, чтобы он понюхал еще раз. Логан послушался и сделал глубокий, продолжительный вдох. Ноздри его наполнил аромат свежесваренного кофе. Словно влекомый невидимым магнитом, он шел по запаху на кухню.

И услышал, как она ходит по ту сторону кухонной двери. Точнее, он услышал, как хлопают о пятки ее комнатные туфли. Не надо было открывать дверь, чтобы угадать, кому принадлежит этот «шлеп-шлеп». Он замер, не отводя взгляда от затворенной двери. Господи, как же он скучал по этим звукам! Он улыбнулся, представив себе, как она расхаживает в пушистых розовых комнатных туфлях, какие она любила надевать в морозное утро. Смешно, что именно это помнит мужчина в связи с женщиной. Что именно этого он лишен, потеряв женщину, подсказало сердце.

И он чуть-чуть приоткрыл дверь.

Скай стояла к нему спиной и освобождала из бумаги кубик сливочного масла. От лампы с узким абажуром, висящей над плитой, на линолеум пола падал след в форме стрелки. Конец которой глядел прямо на нее. И он перевел взгляд на ее ноги. И оказался прав: на ней были именно эти пушистые комнатные туфли.

Придерживая дверь, чтобы пружина не вернула ее обратно, он вошел в кухню. И тогда он увидел, как от тостера, стоящего рядом с раковиной, поднимается дымок. Она тоже его увидела и выхватила хлеб. Один уже чернеющий ломтик ей удалось спасти, и он шлепнулся на стойку.

— Черт! — пробормотала она, доставая второй дымящийся ломтик.

— А ты не думаешь, что лучше было бы зажечь полный свет? — И он отпустил дверь, тотчас же вставшую на место.

Она волчком повернулась к нему.

— Ты что так рано встал?

— Я хотел задать тебе тот же вопрос. Я думал, ты все еще спишь и видишь сны.

— Мне казалось, что мы рано едем.

— Я еду. Ты возвращаешься назад, в свой журнал. — Он открыл ящик со столовым серебром и вынул оттуда нож. — Поскольку у нас осталось всего четыре ломтика хлеба, я займусь приведением в порядок тостов.

— Сколько яиц? — спросила она.

— Поразмыслив, я решил, что тебе лучше было бы накрыть на стол, а мне готовить. — Он отдал ей нож, а сам взял картонку с яйцами и понес ее к плите.

— Договорились. — Она вынула две кружки из буфета. — Кофе?

— Вне всяких сомнений.

— Все еще пьешь черный?

Он кивнул. Она не забыла.

— Омлет или всмятку?

— Как угодно.

Он знал, что ей больше нравится омлет, и потому он взялся за сбивалку. Она включила свет, и он обернулся, чтобы получше рассмотреть ее.

Даже при резком люминесцентном освещении она выглядела гладенькой и сверкающей, как осеннее яблочко. Естественный розовый цвет щек был на полтона светлее насыщенного розового цвета «водолазки», заправленной в джинсы, но больше всего его потрясли ее волосы. Ниспадающие и чуть вьющиеся мягкими золотистыми завитками, они как бы притягивали к себе свет, а каждая прядь стократно его усиливала.

Пальцы его жаждали дотронуться до этого драгоценного золота и погладить его. Но он к ней не прикоснется. Возможно, сейчас они наедине последний раз до того момента, как развод вступит в законную силу. Мечту о примирении следует отставить в сторону. Он не сможет заставить ее полюбить вновь. Теперь он это понял. Она должна прийти к нему по собственной воле.

Значит, это прощание.

Он ощутил на пальцах что-то липкое, и когда он поглядел на руку, то увидел, что раздавил вынутое из упаковки яйцо. Он обернулся, спрятал яйцо назад, в картонку, и взял новое.

Через сорок пять минут последнюю из сухих тарелок они ставили в буфет.

— Я нашла термос, — сказала Скай. — Давай нальем туда остатки кофе.

— Да? — Он, наконец, решился. Нечего откладывать неизбежное. Она с ним не поедет.

— Я поставила свой чемодан у парадного входа рядом с твоими сапогами. А ты, случайно, не собирался улизнуть, не попрощавшись?

Он закрыл дверцу буфета и стал наблюдать за тем, как она заливает кофе в термос.

— А я помню, как ты по утрам в субботу удирала из постели.

— Но сегодня же четверг.

Через кухонное окно стали литься мощным потоком солнечные лучи.

— Ну, мне уже пора выезжать. Спасибо за термос, но его заберешь с собою ты. Когда вернешься в журнал, то обрадуешься, что он с тобой. Кофе у тебя в офисе отвратительный.

Она закрыла кухонную дверь своим телом.

— Чего ты боишься?

— Боюсь?

— Вот именно. — Она поглядела на него в упор. — Почему ты не хочешь, чтобы я поехала с тобой? Только не говори, что думаешь, будто я спешу вернуться и заняться журналом.

— Ты хочешь правду?

— Да, — заявила она.

— Когда я сказал, что пау-вау — дело семейное, я знал, что говорил. В течение трех дней мы придерживаемся старинных порядков и правил. Принятых у племени Осаге.

— Ты имеешь в виду перья и типи?

Он кивнул.

— Удобств будет маловато.

— Значит, правда заключается в том, что ты полагаешь, я не смогу вести походного образа жизни в лесу?

— Пау-вау — это не туристический поход, Скай. Это духовное путешествие в глубь времен. Путешествие, связанное с прошлым племени Осаге.

Она упрямо вздернула подбородок. Этот упрямый вид ему был очень хорошо знаком.

— Знаешь что, Логан? Ты думаешь, я расплывусь, как масло на горячем тосте, если мне придется несколько дней пожить походной жизнью. Но знаешь, что больше всего меня бесит? То, что ты сноб. Задравший нос предубежденный сноб.

Она повернулась и направилась в коридор.

Он догнал ее в три прыжка, схватил за руку и повернул лицом к себе.

— Черт, подожди одну-единственную минуту и послушай. Никому, даже тебе, не позволено обзывать меня и уйти безнаказанным.

— Тогда докажи, что я неправа.

Он ничего не ответил. Она расставила ему западню при помощи его же собственных слов. «Ну, и что же ты собираешься делать, человек из племени Осаге? Оставлять за ней последнее слово? Ты сказал, что пау-вау — дело сугубо семейное. Но она ведь твоя жена, пусть даже только на бумаге». И он отпустил ее руку. Он предупредил ее, как нелегко будет на пау-вау, и все равно она настаивает на поездке с ним. Возможно, ее все-таки стоит взять с собой.

— Представь себе, как тебе будет весело, если я должна буду брать свои слова назад за завтраком, обедом и ужином, Логан.

— Представляю. И предвкушаю. Перспектива весьма соблазнительна.

— Значит, я могу ехать?

Он прошел мимо и схватился за чемодан, стоящий у парадной двери. Пушистые розовые комнатные туфли проследовали за ним.

— Хочу, чтобы ты запомнила одно, Скай.

— Что же?

— А то, что ты сама на это напросилась.

Он бросил чемодан на диван и раскрыл его.

— Минутку. Что ты делаешь?

— Никаких чемоданов.

— Почему?

— На моем «Харлее» для них нет места.

Глаза у нее широко раскрылись.

— А я-то думала, что мы поедем на грузовике.

— Ошибка. — Откинув крышку, он стал перебирать аккуратно сложенные штанишки и лифчики, большинство из которых он узнавал наощупь. Даже с закрытыми глазами он мог сказать точно, что за белье он берет в руки. Ведь покупал все это он сам.

Он поглядел на белую ночную рубашку. Они прозвали ее «кентерберийским ночным нарядом», как только Логан купил ее в магазине «Викториаз-сикрет». Он взял пальцами кружевной рукав и стал его разминать. Он знал эту ткань и помнил прикосновение летящего хлопка и пышного шейного кружева. Когда они в последний раз занимались любовью, на Скай была именно эта рубашка. Более традиционную ночную одежду она стала носить на шестом месяце беременности. И у нее не было ни малейшего понятия о том, что творила с ним эта ночная одежда.

Зато тело его помнило и отреагировало надлежащим образом. А когда чисто мужская реакция прекратилась, на ее место пришла иная, когда он вспомнил, сколько дней и ночей они провели врозь. Исчезло возбуждение, осталась боль. Боль, которая отдавалась внутри все сильнее и острее, точно ему в живот кто-то всадил охотничий нож с широким лезвием.

И он заставил кулак разжаться.

Проверять ее чемодан было не самой умной мыслью, пришедшей ему в голову, просто он мог быстрее, чем она, отобрать вещи. Когда он добрался до кружевных штанишек и парного к ним лифчика, то остановился.

— Это берем.

И кинул ей в руки.

— Мало.

— Но мы едем только до вечера воскресенья.

— На три дня?

— Верно. На пятницу, субботу и воскресенье. Будем общаться с природой. Но, по правде говоря, ты права. Нам надо взять что-нибудь еще. На вот, возьми на смену. — И он кинул ей узенькие хлопчатобумажные трусики, белый лифчик и запасную пару носков.

— Где твоя косметичка? — спросил он.

— Наверху.

Размашистым шагом он пробежался по лестнице вверх и вниз и пристроился на нижней площадке. Раскрыл «молнию» сумки и стал быстро просматривать ее содержимое.

— Зубная щетка. Паста. Щетка для волос. — Он по очереди называл каждую из вещей, которую передавал ей. — Дезодорант.

Она поймала дезодорант одной рукой.

— Вы та-ак любе-езны!

— А раз уж я такой хороший парень… — Он показал пластиковую бутылочку увлажнителя кожи и кинул ей. — То разрешаю взять и это.

— А дальше что? — саркастически спросила она.

Он натянул носки и сапоги.

— Обувай сапоги и влезай в кожаную куртку.

— А можно мне взять смену одежды?

— Бери спортивную майку «Сен-Луи кардинал», если хочешь.

— И больше ничего?

— Это все, что поместится в седельные сумки. Одна сторона твоя, другая, куда пойдет и термос — моя. — Он ждал, что она запротестует и откажется. Скай же не сделала ничего подобного. Надела носки и натянула один сапог.

— А что у тебя в матерчатой сумке? — спросила она, прихлопнув левой ногой, чтобы сапог сел, как следует.

— Мои вещи.

Не говоря ни слова, она села на корточки, раскрыла «молнию» сумки и высыпала всю одежду на пол.

— Вот это. — Она кинула ему белую нижнюю майку.

Он дал майке упасть между ними.

— Одну минутку.

Она вытащила ярко-красные короткие и узкие шорты.

— Обязательно бери это. Они таки-ие тво-и. Ты сказал, что берем только по одной паре носков, верно?

Свернутые в клубок носки полетели ему в лицо.

— Поскольку у меня уже есть зубная паста, — продолжала она, — тебе будет нужна только щетка. Что еще?

— Мои мокасины.

— Собираешься превратиться в туземца?

— Для этого и устраивается пау-вау.

Он наблюдал за тем, как она сунула руки в мешок и вытащила оттуда мокасины.

— А раз уж я столь же великодушна, как и ты… — И она бросила ему мокасины.

— Ну, вот, значит, ты еще и раскрасишься, как воин перед битвой?

— Испугалась, Скай?

— Тебя? Нет.

— А следовало бы. Когда мы приедем на пау-вау, ты увидишь, как я переменюсь. И стану незнакомым тебе.

— Если ты пытаешься напугать меня, чтобы я не поехала, то ты…

— Я не пугаю. Я предупреждаю.

Глава шестая

Интересно, сколько километров они проехали с того момента, как останавливались выпить последнюю каплю кофе, подумала Скай.

Судя по тому, до какой степени онемела ее «мадам Сижу», она решила, что они проехали километров семьдесят-восемьдесят. Сможет ли она ходить, когда они прибудут на пау-вау? Ходить? Да сможет ли она вообще встать с кожаного сиденья, которое быстро превратилось в часть ее собственного тела?

Они съехали с узенькой, извилистой дороги примерно час назад. Прочитав дорожный указатель, она была потрясена, разобрав на знаке расплывшиеся слова: «Дорога племени Осаге». И тут ей вспомнился день, когда она, стоя рядом с Логаном, глядела на реку Осаге, впадающую в Миссисипи к северу от Сен-Луи. Она выросла в Сен-Луи, привыкнув видеть слово «Осаге», как часть названий улиц и предприятий, но оно не имело для нее особого смысла до тех пор, пока она не вышла замуж за Логана.

Мимо пронеслась очередная группа сосен с коротенькими иголочками.

— Где мы? — крикнула она.

Логан покачал головой, и она поняла, что он не расслышал вопроса из-за шума мотора. Он вел «Харлей» в ровном темпе и примерялся к складкам местности.

Волосы у него развевались по ветру, летя поверх плеч, как шелковистые ночные видения. Воздушный поток удерживал их на лету, подбрасывая длинные пряди на самый верх ее шлема. Ей хотелось, чтобы шлем надел он, но когда она сказала об этом, он покачал головой и нацепил летние зеркальные очки. Спорить с ним по поводу шлема оказалось бы пустым сотрясением воздуха. И она отказалась от этой затеи, в знак поражения опустив забрало.

Нежный запах осени мешался с запахом, исходившим от нагретой солнцем кожи, вытершейся до блеска.

По мере набора мотоциклом скорости ветер усиливался.

Она опустила голову, стараясь укрыть мотоциклетный шлем за его правым плечом.

В голове все плыло.

Какой будет тема разворота, посвященного пау-вау? А обложки? Идеи относительно обложки давались ей легко, но что касается тематической проработки текста, тут требовалось поломать голову. Как насчет подачи собрания племени Осаге изнутри, но посторонним глазом? Родовое пау-вау через восприятие, как выражался Логан, некоего «англо»?

Пальцы забегали как бы в поисках компьютерной клавиатуры. Она сжала их в кулак, напоминая руке, что этот материал придется писать карандашом.

Скай потрогала карман куртки и успокоилась, убедившись в том, что записная книжка размером в ладонь на месте. Прежде, чем запихнуть ее в карман, она завернула ее в счет из продуктового магазина.

И слава Богу, что она успела сбегать перед выездом наверх и забрать фотоаппарат из ящика туалетного столика.

Она улыбнулась, поздравив сама себя.

За какой-то миг она умудрилась обеспечить себя всем необходимым, чтобы материал для «Голой сути» стоил затраченных на него усилий. Неважно, что где-то в глубине сознания прятался холодок, поскольку она не рассказала Логану о своих намерениях. Но она всего лишь отсрочила этот рассказ, подсказывало ей чувство вины. И как только они приедут на пау-вау, она ему все скажет. Конечно, момент истины должен быть выбран толково и осмотрительно.

Она не сводила глаз с желтой серы листьев орешника. Некоторое время назад они миновали рощицу красных кленов. Остановимся и соберем опавшие листья, молила онемевшая «мадам Сижу». Наклоны улучшат кровообращение хотя бы данной конкретной части тела. Мимо пронеслось очередное красное пятно.

Ну, почему бы им не остановиться?

Логан знал, как она любит засушивать яркие листья меж страниц книг. Может быть, он позабыл про лист, спрятанный ею в последнем бестселлере Тома Клэнси, от которого он был не в состоянии оторваться.

Обволакивающее тепло заполнило грудь, когда Скай подумала о первой их зиме в пожарном депо и о том, как они клубочком лежали у очага, каждый со своей книгой.

Теплота в груди превратилась в жар.

Тогда подушкой ей служило его бедро, а когда он обнаружил один из спрятанных ею в книгу листьев, то позволил ему вылететь оттуда, а сам продолжал читать. Лист спланировал на ее лицо. И он позволил себе замечание типа: «Угадай, откуда он прилетел?»

А потом они позабыли про книги. Они тискали и дразнили друг друга, пока не очутились в объятиях на полу. Она на мгновение закрыла глаза, пытаясь вычеркнуть из памяти то, чем они тогда занимались.

Она отталкивала воспоминания об обнаженных телах и влажных поцелуях. «Возвращайся к планированию публикации. Это надежнее». Обволакивающее тепло превратилось в ком и укатилось.

Логан склонил голову набок и прокричал:

— Как только мы въедем на вершину…

Рев «Харлея» поглотил остаток фразы. Логан подался вперед, как бы сражаясь с пригорком. Он гнал «хромированного пони», царапая сапогами землю, отдавая езде себя всего. Она почувствовала точно такой же подъем, когда они примчались к подножью холма и полезли вверх.

Из-под колес летели мелкие камушки. А когда мотоцикл вырвался на вершину, то оторвался от земли, и какой-то миг они летели по воздуху. Она сильнее обхватила его за пояс: Сила тяжести отбрасывала ее назад, но она впилась в пряжку его ремня и держалась на месте.

Мотоцикл замедлил ход. Скай выпрямилась и обрадовалась. Они останавливались.

— Ты все еще рада, что поехала? — спросил он.

Она сошла с сиденья и стала растирать «мадам Сижу», пытаясь разогнать застоявшуюся кровь.

— Где мы?

Он обеими руками обнял мотоцикл и кивком указал на нижнюю долину.

— Посмотри.

Она приблизилась к нему и бросила взгляд вниз, на широкую полосу зеленой травы и ленточку чистой воды, бегущую вдоль кромки леса. Хитрая долина, подумала она: спряталась от всего, кроме неба.

Он подкатил машину к самому краю холма и выключил мотор.

— Там словно иной мир. — Она наблюдала за ярко одетыми людьми, сновавшими внизу по лагерю и тащившими охапки дров, которые складывали подле вырытой в земле ямы. Внимание ее привлекли какие-то конические сооружения.

— Это и есть типи?

— Когда собирается все племя целиком, мы называем это «великим обручем единения». — И он аккуратно прочертил круг в воздухе.

— Ты хочешь сказать, что кое-кто из людей, действительно, будет жить в типи?

— Приглядись повнимательнее, Скай.

Она прищурилась, будучи едва в состоянии разглядеть линию трейлеров позади типи.

— Кто-то будет спать в типи, а кто-то останется в трейлерах.

— А типи в центре для кого?

Расслышал ли он ее вопрос? Какое-то время она не была в этом уверена.

— Логан?

Он взял ее за руку.

— Пошли, они уже ждут.

— Я спросила, для кого…

— Это типи предназначено для старейшего мужчины из нашего рода.

— То есть, для вождя?

— В данном случае это хозяин на пау-вау, а не вождь. Мужчина должен заслужить право называться вождем. — Голос у него поплыл. — И если этот мужчина, действительно, окажется достоин, то племя выбирает его вождем.

— А в племени Волка есть вождь?

— Со времени смерти моего дяди — нет… — Голос у него опять поплыл.

— Ты говоришь о муже тети Титы, Томасе Ночной Птице?

Вновь последовало молчание.

Она следила за тем, как взор его обратился к небу над долиной. На этот раз вместо того, чтобы повторить свой вопрос, она наблюдала за его лицом и пыталась прочесть откровенный разговор тела. Широко расправленные плечи. Прямая спина. Что бы ни крутилось в голове, он намеревался сохранить это в себе. Челюсть его напряглась, а затем расслабилась. Потом опять напряглась.

Если бы она заранее не знала, то подумала бы, что он сюда прибыл с огромной неохотой. Бесстрастное лицо обратилось к солнцу, и он глядел на свет, не моргнув глазом.

— Он здесь. Тита сказала, что он будет здесь.

— Кто? — прошептала она, а глаза ее уже заметили черную точку на горизонте.

Он приложил палец к губам.

— Т-с-сс!

Темная точка, приближаясь, стала принимать конкретные очертания.

— Это сова, — прошептала она.

Мягкие, фигурные перья разрезали невидимый воздух, и сова стала планировать поверх деревьев.

Логан поднял руки, вывернув их ладонями вверх.

— Добро пожаловать!

До нее едва дошло, что этот гортанный шепот принадлежит ему.

Сова зависла в небе, распластав крылья над долиной, точно благословляя тех, кто внизу. Затем внезапно птица резко пошла вниз и скрылась между деревьями.

— Куда она подевалась? — Скай подошла к самому краю, и из-под ее сапог вниз полетели камушки. Логан схватил ее за руку, не давая сползти по склону.

Он прижал ее к груди, и лицо ее разгорелось, уткнувшись в гладкую кожу куртки.

— Не забывай, у тебя нет крыльев.

— Верно, пока еще нет. — Она высвободилась, желая узнать, настоящую ли она видела сову, или это мелькнула какая-то волшебная птица, которую может видеть лишь человек из племени Осаге. — Она пропала.

— Он все равно будет находиться рядом.

— Он?

— Это сова.

— Но ты же говоришь «он», словно это мужчина, а не птица.

— Т-с-сс, он может тебя услышать, — прошептал Логан ей на ухо.

Он щекотал ей лицо своим дыханием, и она вздрогнула.

— Кое-кто верит, что Ночная Птица приносит любовный напиток.

Она поглядела через плечо, будучи совершенно уверена в том, что увидит сову на ветке.

— Любовный напиток?

— Любовный напиток под музыку ветра. А музыка раздается из резной любовной флейты, на каких умирающий от любви Осаге играет своей возлюбленной.

Она замерла и попыталась по выражению его лица понять, не морочит ли он ей голову относительно игры на флейте. Ее, однако, постигла неудача: его бесстрастное лицо ничего ей не сказало.

— А у Осаге до сих пор так ухаживают за невестами?

— Кое-кто придерживается старых правил.

— А ты?

Он устремил взгляд на верхушки деревьев, окаймлявших долину.

— Я шел другой дорогой, той, что уводила меня вдаль от старых правил. — Взгляд его скользнул по ней, и тут он улыбнулся. Улыбнулся убийственной улыбкой, заставляющей любую женщину, попадающуюся ему на пути, застыть и замереть.

— Мне тебя следует благодарить, Скай, за то, что ты «направила мои стопы на путь истинный», как выражается тетя Тита.

— Благодарить за что?

— Когда мы были врозь, я большую часть времени провел в Оклахоме, там, где живет мое племя.

— Ты был в Похаске в гостях у тети Титы?

— И у Благородного Золотого Початка и его жены Резы.

Как только Логан назвал имя жены Золотого Початка, Скай вспомнила. Реза ждала первенца, когда Скай узнала, что беременна. И когда Скай потеряла ребенка, то она, закончив вышивать детское одеяльце, отослала его Резе. Желто-белое одеяло с такими мягкими оборочками, как щечки младенца.

Пальцы Скайлер все еще помнили эту пряжу, как она вдевала ее в толстую вышивальную иглу. Мечты, мечты! Все ее мечтания пошли прахом, когда умер ребенок. К чужим детям зависти не было. У Скай оставалась одна лишь пустота.

У Золотого Початка и Резы родился сын. А сколько исполнилось бы ее ребенку? У него был бы первый торт по случаю дня рождения — с одной свечкой. И мороженое.

Снизу вверх ее пронзила острая боль. Та самая боль, которую она не выпускала наружу. Боль, которую она отказывалась разделить даже с Логаном. Шатаясь, она двинулась на гребень холма, а потом наткнулась на Логана.

— Скай?

— Ты видел ребенка Золотого Початка?

— Да, это мой крестный сын, — проговорил он, схватив ее за руку и поворачивая лицом к себе.

На глаза ей чуть-чуть не навернулись слезы, но она сдержалась.

— Господи, до чего же ты храбрый!

Глаза его цвета голубиного крыла смотрели ей прямо в лицо.

— Не настолько храбрый, как ты, рискнувшая приехать сюда.

— А я позабыла, что тут их ребенок.

— Ты слишком переживала по поводу нашего. — Он ее обнял, как бы пытаясь оградить от горьких воспоминаний, погребенных глубоко в сердце. В раненом сердце, не желающем выздоравливать.

— Разреши мне помочь. Разреши мне разделить твою боль. Я так давно хотел сделать это, — прошептал он.

— Логан, я…

— Хо-хо, вот он идет! — крикнул кто-то снизу из долины.

Руки Логана непроизвольно опустились, и он стал вглядываться в территорию лагеря.

— Хойя, брат! — Мужчина, подпрыгивая на костыле, махал свободной рукой.

— Это Золотой Початок. — Обрадовавшись возможности отвлечься от мыслей о ребенке, Скай помахала рукой.

— Добро пожаловать, Скай. Мы ждем. — Золотой Початок знаком пригласил их сойти вниз.

— Ты в порядке? — спросил Логан, глядя ей прямо в повернутое к нему лицо. — Есть еще время передумать. Я могу отвезти тебя назад в Огасту и вернуться на пау-вау еще до темноты.

— Я уже здесь и собираюсь остаться.

Он глубоко вздохнул.

— Да будет так!

Слова эти показались инородными, чересчур торжественными. Логан никогда не разговаривал таким языком. Скай уставилась на него. Даже строгое выражение его лица выглядело сейчас по-иному. Он предупреждал ее, что на пау-вау она увидит незнакомца. Внезапно до нее дошло, что чем ближе они подъезжали к лагерю племени Осаге, тем более он становился похож на индейца. Одежда его не переменилась, но надевший ее прежний Логан остался в Огасте. Теперь говорил Волк. Перед ней стоял незнакомец из рода Волка.

Сомнение смешивалось с решимостью. Возможно, ей лучше было бы вернуться в Сен-Луи и работать над журналом, а не настаивать на поездке на пау-вау. «Слишком поздно, — напомнила она себе. — Ты уже здесь. И максимально этим воспользуйся».

С холма они спускались в молчании. А когда выбрались из рощицы, то к ручью уже двигались через строй обозначивших тропинку людей.

— Волк! Волк! — кричали они в знак приветствия.

Скай даже не представляла себе, что его так будут встречать.

— Да ты тут что-то вроде героя!

— Все, кто выжил, уже герои, — произнес он, пожимая по пути как можно больше рук и ведя другой рукой «Харлей».

Когда они подошли к песчаному берегу ручья, он рывком завел мотор.

— Садись и держись крепче, иначе мы промокнем!

К величайшей радости многочисленных зрителей, Логан дал газ. На сапоги ее полилась вода, заодно намочив джинсы. А в лицо прямо-таки полил дождь. Она стала трясти головой, только-только сообразив, что, торопясь поздороваться с Золотым Початком, она оставила шлем привязанным к мотоциклу. Они промчались через ручей и очутились на том берегу.

За ними прямо по воде бежали радостные индейцы племени Осаге.

— Волк! Волк!

Они, наконец, проехали прибрежную полосу и очутились на твердой почве, и тут Логан сбросил скорость до минимума. Улыбающиеся люди собрались вокруг, махали руками, трогали его пальцами. И ее тоже.

Золотой Початок проковылял через толпу и подал руку Логану.

— А я все гадал, сумеешь ли ты приехать до захода солнца, — сказал Золотой Початок, в знак приветствия похлопывая Логана по плечу. — Добро пожаловать, Крадущийся За Добычей Волк!

— Крадущийся За Добычей Волк? — она произнесла его имя прежде, чем сообразила, что за слова сорвались с ее уст.

— Так зовут твоего мужа. — Рука Золотого Початка разрезала воздух, как секач.

Она была застигнута врасплох, узнав племенное имя Логана. Итак, она вышла замуж за Крадущегося За Добычей Волка, или, точнее, она вскоре собирается разводиться с Логаном Крадущимся За Добычей Волком.

— А ты мне говорил, что «К» в твоей фамилии — это инициал, — проговорила она, стиснув зубы, но одновременно улыбаясь.

— Я солгал. — Логан передал «Харлей» молодому Осаге лет пятнадцати. Тот горделиво выпятил грудь колесом, приняв мотоцикл под свою опеку.

— Зачем же ты солгал?

— А как бы ты отнеслась к незнакомцу, которого встретила в лесу с таким именем — Логан Крадущийся За Добычей Волк?

Она вынуждена была согласиться с ним.

— Мы потом поговорим об этом, Крадущийся За Добычей Волк.

— Гораздо позже. Когда останемся одни.

Протянутая рука Скай переходила, словно мяч в полете, от одного родственника Волка к другому. К величайшему своему облегчению, она наконец-то увидела знакомое лицо — тетю Титу.

В волосах Титы, разделенных ровным пробором и собранным на затылке в виде пучка-«восьмерки», не было и намека на седину. Рост у пышногрудой Титы составлял всего лишь метр пятьдесят три, но судя по тому, как перед ней расступались люди, давая ей пройти, Скай сделала вывод, что Тите положено выказывать величайшее уважение.

— Скай! — Тита взяла в руки обе руки Скай, пожимая их в знак чистосердечного приветствия. — Прости наших любопытных. Столько людей из нашего рода с нетерпением ждали твоего приезда! Я знала, что ты больше не позволишь Волку ездить одному.

Откуда Тита могла узнать? Скай ведь только прошлой ночью решила поехать на пау-вау.

— Для тебя настало время по-настоящему узнать того, кого ты зовешь своим мужем, — продолжала Тита.

— А заодно и то, как его зовут по-настоящему, — добавила Скай.

— Так что, ты, наконец, будешь звать Крадущегося За Добычей Волка его настоящим именем? — Тита кивнула. — Все будет так, как тому следует быть. Как сказал он.

— Ты говоришь о Ночной Птице? — спросила Скай.

— Совершенно верно.

Неужели все Осаге говорят загадками, недоумевала Скай.

Тита хлопнула в ладони и обратилась к племени:

— Возвращайтесь к работе. У вас еще будет возможность увидеть жену Волка у вечернего костра.

Не прошло и нескольких минут, как Скай очутилась наедине с Титой.

— Это трейлер Золотого Початка. — Тита остановилась возле трейлера со скошенным кузовом, который выглядел, как уютный желтый домик на колесах.

Скай тотчас же высказала свои впечатления:

— Выглядит очень мило.

— Может быть, тебе будет удобнее спать внутри металлических стен? — спросила Тита. — Мы сможем приготовить трейлер для тебя и Крадущегося За Добычей Волка…

— Я ни за что не выгоню Золотого Початка и Резу.

— Тогда решено. — Тита повела Скай к стоящим в виде круга типи.

— Тогда решено. — Господи, неужели столь высокопарная манера выражаться до такой степени заразна? И тут Скай увидела, как подросток, которому Логан доверил свой «Харлей», направился к ним, неся седельный мешок. Молодой человек поклонился и подал мешок Тите. Скай предложила, что сама понесет мешок, но Тита перекинула его через плечо и знаком позвала Скай следовать за ней.

Они обходили круг типи. Их, должно быть, не меньше двенадцати, прикинула Скай. Прежде, чем она успела точно сосчитать, ее внимание привлекло одно из типи с броскими рисунками снаружи. Она замерла, затем подошла поближе и увидела рисунок, изображающий паука, в паутину которого попал высокий воин.

— Краски великолепны, — рисунок был примитивен, но очень детализирован.

— Спасибо. — Тита опустила седельный мешок. — Столько часов ушло на то, чтобы его нарисовать!

В глазах Титы совершенно явно промелькнула вспышка грусти, но она быстро пришла в себя и улыбнулась:

— Оно было нашим.

Сердце у Скай, казалось, перестало биться. Это типи принадлежало Тите и Ночной Птице.

— Прости, тетушка. И жаль, что я так и не успела познакомиться с твоим мужем.

— Не надо. Смерть — это только часть жизни. Ничего не потеряно. Ночная Птица здесь. — Тита коснулась левой стороны груди. — И здесь. — Тита провела рукой по волосам.

Скай хотелось бы взирать на жизнь и смерть подобным же образом. «Ничего не потеряно». Только, когда любишь, шепнуло ей сердце. Скай же чувствовала себя потерянной, подхваченной ветром, точно раскрывшая крылья ночная птица.

Тита подала руку, и Скай ее приняла. Она нежно пожала ее. Скай знала, что такое — потерять кого-то, кого любишь. Ей захотелось сказать что-нибудь, дать понять Тите, что она разделяет ее утрату. Но слова не шли.

Так обе женщины и стояли, держась за руки. И долгое время никто из них не проронил ни звука.

— Для некоторых племен Ночная Птица, или, как у вас говорят, сова, считается дурным знаком. Они верят, что Ночная Птица выкликает имена тех, кому вскоре суждено умереть.

Холодок пробежал по телу Скай. И она стала ждать, когда же вслед за ним последует дрожь.

— Но ты не должна бояться, потому что нашим жизням Томас Ночная Птица несет одну только радость, — добавила Тита.

Дрожь так и не последовала, и Скай рискнула задать вопрос:

— Как долго вы были женаты?

— Тридцать пять лет.

— Какой долгий срок! Ведь разрушается так много браков. — Вскоре в конце колонки публикаций о разводах в местной газете появится: «Вулф против Вулфа».

— Томас и я встретились на пау-вау вроде этого. — Тита быстрым взглядом окинула Скай. — Ночная Птица принадлежал к оставшимся Осаге.

— К кому?

— К оставшимся Осаге, — пояснила Тита, — к той части племени, что осталась здесь, в Миссури.

— А Крадущийся За Добычей Волк тоже принадлежит к оставшимся Осаге?

— Нет. Волк вырос в Похуске с отцом и находился с ним до самого развода.

— И вы вынуждены были его отдать, — добавила Скай, вспомнив, что Тита растила Крадущегося За Добычей Волка после смерти матери.

— Нелегко было отпустить его к народу его матери, но в бумаге судьи говорилось, что Крадущийся За Добычей Волк обязан посещать школу в Сен-Луи.

— Схватка за право опеки над девятилетним ребенком, — проговорила Скай. — Это, должно быть, выглядело весьма болезненно для вас всех.

— Ой-ой-ой, закон решил поделить его, как одеяло.

Ясно, почему Вулф так яростно сражался против развода. Ибо его знакомство с законом «англо» привел к трагическому разделению личности.

— Война в суде, должно быть, глубоко задела и его, и тебя.

Тита кивнула.

— В конце концов, договорились, что Крадущийся За Добычей Волк будет проводить лето в Оклахоме, в племенном центре Похуска.

— А остальную часть года?

— Это время отдавалось Логанам.

Логанам? Скай попыталась вспомнить, что ей рассказывали о Логановской ветви семьи Крадущегося За Добычей Волка. Логан Вулф. Совершенно верно. Мать нарекла его своим девичьим именем.

— Волк учился в частных школах в Сен-Луи?

— Пока не умерла бабушка Логан, и тогда он вернулся домой, чтобы жить с отцом в Оклахоме, — объяснила Тита, а потом понизила голос: — Но вернувшаяся к нам часть Волка оказалась чужой.

Скай нахмурилась. Она представила себе, каким разорванным надвое рос мальчик, находящийся на грани двух культур. Каким-то образом мужчина нашел способ войти в контакт с прошлым, со своим индейским наследием. Его присутствие на пау-вай доказывало это. Остальное время он тренировал своих клайдсдэйлов, ежедневно трудясь в мире «англо», как он это называл.

Он умудрился создать в себе равновесие между двумя культурами. И не просто умудрился. Во многих отношениях он позаимствовал лучшее из обоих миров. Как ему удалось достичь внутри себя сплава прошлого с настоящим? Хотелось бы знать. Скай предстояло вернуться к прошлому, как только развод станет окончательным.

Скай разглядывала рисунки на типи, размышляя, как бы выглядела ее с Вулфом жизнь, если бы ее изобразили художники Осаге.

— Можно мне потрогать рисунки?

— Если хочешь. — Глаза у Титы сузились, точно она попыталась прочесть мысли Скай.

Скай стала обводить контуры изображений женщины и мужчины. Полногрудая женщина, догадалась она, и есть Тита. А мужчина? Это, должно быть, Ночная Птица. Скай его никогда не видела. Высокий, грудь колесом. Три пера в волосах, красно-желтая рубашка, такая же, как на рисунке у Титы. Она поглядела на Титу, а потом перевела взгляд на женщину, иссиня-черный контур которой красовался на типи. На Тите сегодня была та же рубашка, или точно такая же, схваченная поясом поверх юбки.

— Та рубашка давным-давно износилась. Эту… — Тита оттянула длинный, желтый рукав. — Эту я специально сделала для нынешнего пау-вау.

Конечно, подумала Скай, сложная вышивка могла быть только ручной.

— Шить, наверное, пришлось много дней.

— Время не играет роли, когда работа доставляет радость.

— Точно также я чувствую себя, когда я…

— Когда ты работаешь у себя в журнале?

Скай кивнула. Не рискнуть ли спросить Титу, можно ли фотографировать на пау-вау? Не настало ли время предупредить хотя бы кого-нибудь, что у нее с собой фотоаппарат? И если спрашивать кого-нибудь, то пусть это будет Тита.

— Тетушка?

— У тебя ко мне вопрос?

Скай сунула руку в карман, и пальцы ее вцепились в камеру.

— Я хотела бы узнать, можно ли мне будет снимать…

— На этот вопрос, вероятно, лучше будет ответить твоему мужу. — Тита нагнулась, чтобы взять мотоциклетную сумку, но Скай ее опередила.

Она перекинула сумку через плечо.

— Отсюда ее понесу я. А потом спрошу Логана насчет камеры.

— Как хочешь. — Тита указала на ряд передвижных туалетных комнат. — У нас тут есть кое-какие удобства.

— Вижу.

— Вода у нас в бутылках. В иные времена мы пили бы прямо из ручья, но банки и мусор оскверняют землю, — Тита махнула рукой, словно отгоняя сказанные ею слова.

— Я не видела тут ни малейших следов мусора, — заметила Скай.

— Мы упаковали отходы прежде, чем разбили лагерь. — Тита покачала головой. — Неважно. Теперь тебе следует отдохнуть. Пошли.

По пути Скай слушала, как Тита называет семьи, живущие в каждом из типи. Потом Тита показала налево, рассказывая, кто живет в каком трейлере. Каждого звали каким-нибудь животным, чаще всего, волком: Бегущий Волк, Серый Волк, Воющий Волк.

— Не воспринимай всерьез жалобы Воющего Волка. — В глазах Титы зажегся тот самый хитренький огонек, который Скай так часто замечала у Логана.

Тита закашлялась и стукнула себя по спине.

— В каждой семье есть свой нытик. Это должно оставаться среди нас. Мы бы не хотели обижать Воющего Волка.

— Ну, конечно, нет.

Тита продолжала называть остальные имена, когда они пошли по внешнему кругу типи.

— А имя «Волк» носят все? — спросила Скай.

— Нет. Многим даны имена в память подвигов или по воле старейшин.

— А Логан, то есть Крадущийся За Добычей Волк?

— Это имя было ему дано Ночной Птицей. — Тита нагнулась поближе. — Пусть это тоже будет секретом, ладно?

— Ладно. — Скай охотно наклонила голову, чтобы не пропустить ни единого слова.

— Он уже мальчиком был настоящим сталкером. Ты знаешь, как только Волк высматривал добычу, он шел за нею следом, спал на земле до утра, а потом продолжал охоту. — Тита погрозила обоими кулаками небу, точно бросая вызов, и заявила: — Ай-ай-ай! Ему не было равных, твоему Крадущемуся За Добычей Волку!

Моему Крадущемуся За Добычей Волку? Похоже, Тита не знает ни о предстоящем разводе, ни о планах Крадущегося За Добычей Волка вновь отвоевать себе Скай.

В мозг Скай врезались слова Титы: «Как только Волк высматривал добычу, он шел за нею следом».

Скай оглянулась, абсолютно готовая к тому, что увидит Крадущегося За Добычей Волка, идущего следом. Где же он?

Глава седьмая

— Ах, ты, сладкоязычный дьявол!

Волк терпел, когда локоть Благородного Золотого Початка врезался ему под ребра. Они со Скай приехали лишь двадцать минут назад, а казалось, что он отсюда и не уезжал.

Золотой Початок прыгал рядом, опираясь на единственный костыль, и свободной левой рукой давая Волку тычка в бок. Этот жест должен был подкрепить делаемые им заявления.

— Как тебе удалось вытащить сюда Скай?

— Замолчи. — Волк перехватил второй его локоть. — Я еще никогда не бил хромого, но если ты не отцепишься…

— Хромого? — Золотой Початок занес костыль над головой.

— Ладно, раненого воина. Так лучше?

— Намного, но угроза насилием не идет к лицу благородному краснокожему. Я думал, все индейцы сдержанны? — Золотой Початок качнулся вбок, и Волк схватил его за руку, чтобы помочь двоюродному брату обрести равновесие и опереться на здоровую ногу.

— Благородному краснокожему? Ты насмотрелся слишком много старых фильмов, — поддразнивал его Волк, замедлив шаг, чтобы Золотой Початок мог идти с ним вровень.

— Вы со Скай снова вместе, верно?

«Хорошо бы!» Волк сделал резкий поворот и пошел наперерез трейлерам. Ему хотелось добраться до центрального типи и остаться одному. Надо было подумать. Вопрос Золотого Початка, связанный с его гражданским состоянием, попал в самую точку, словно пущенная в сердце индейская стрела.

— Мы же приехали вместе. Разве не так?

— Да еще с такой помпой! Весь лагерь только и говорит об этом, — заявил Золотой Початок.

Пусть говорят, подумал Волк. В голове у него вертелись другие вопросы: что было истинной причиной приезда Скай на пау-вау? Думает ли она дать им обоим шанс? Они не говорили больше о разводе с того самого момента…

— Идея провести эту неделю именно здесь была блестящей, Волк.

Блестящей? Возможно, за исключением того, что Скай ни малейшего понятия не имела о том, что на самом деле происходит па пау-вау. Интимное собрание чисто… Опять это слово! Прочие вопросы так и не сформулировались.

— Провести в типи три ночи наедине. Мастерский ход! — продолжал Золотой Початок.

Волк так и замер.

— Где?

— Не ломайся. Ты же знаешь, что Скай никогда не согласится воспользоваться нашим трейлером. Когда Реза ждет еще одного? — Золотой Початок подчеркнуто раскланялся на все стороны. — Йа-Ху, настало время для типи!

Проспать три ночи на ограниченном пространстве вместе со Скай? Ситуация была еще хуже, чем предполагал Волк. Голова у него и так болела от непрерывного рева мотора мотоцикла. Другие части тела тоже будут вибрировать, как этот мотор. Господи, надо было разрешить ей взять с собой побольше одежды.

— Да ты, братец, любовный спец! — восторгался Золотой Початок.

— Ага, ага.

— Будет сущий рай. — Золотой Початок зажал костыль покрепче под мышкой. — Завидую тебе. Огонь очага, бой, бой, бой барабанов, и не забудь, как чувствует мех обнаженное тело. Ии-вах!

Обнаженное тело? Волк даже не решался представить себе Скай, лежащую на постели из мехов. Он видел ее при свечах и у горящего камина. И то, и другое являлось смертельным сочетанием.

Его давно остававшаяся без употребления мужская плоть заявила о своем существовании. «Тебе придется подождать, пони. От того, что ты демонстрируешь себя, легче не будет». А пони понесся вскачь, торча внутри кожаных штанов. Не прикрытые ничем пуговицы ширинки прижались к краю петель.

Они будут делить типи. Сколько может вынести мужское либидо? Сколько времени от него потребуется только смотреть, но не трогать?

— Мех всегда достает женщину, — продолжал Золотой Початок. — Кстати, до тебя дошло насчет того, что Реза опять ждет ребенка?

— Ах, ты, неуемный сукин сын! — Волк хлопнул по руке Золотого Початка. — А когда роды?

— В день Святого Валентина, когда же еще?

— Ты превратил эту штуку с детьми в науку.

— Я счастливый человек, — произнес Золотой Початок вполне серьезным тоном. — И я об этом знаю.

— А как твой мальчик? — Его ребенку столько же, сколько было бы их ребенку… если бы крохотная Фэйт выжила.

Молчание.

Двоюродные братья обменялись быстрыми взглядами. Волк кивнул в знак того, что понял невысказанное послание. Так всегда было между ними. Еще детьми они редко нуждались в словах. Черт, они все делали вместе. Охотились, ловили рыбу и бок о бок ездили верхом на своих пони.

Они вновь переглянулись и улыбнулись друг другу.

— Нос по ветру! — одновременно развеселились они.

— Все как прежде. — Золотой Початок схватился за ближайшую руку Волка.

— Как прежде. — Волк повторил его жест.

— Ты все еще ездишь верхом?

— Почти каждый день. — Волк подумал о белой в яблоках клайдсдэйлской кобыле Клемме. Про себя он называл ее «Белое Облако».

— И?

— Я все еще направляю своего пони по ветру…

— И ездишь во всю прыть?

— И езжу во всю прыть, — как эхо, повторил Волк.

Золотой Початок вздернул бровь.

— И теперь ездишь во всю прыть?

— Нет.

— И кто же в этом виноват? — спросил Золотой Початок.

— Вероятно, я.

— Вероятно. Возможно, в старинные времена действовали правильно. У тебя была бы другая жена для наслаждений. Хей, братец?

Волк пригнулся и перехватил локоть Золотого Початка. У его отца было три жены, правда, не одновременно. Одна из них «англо», мать Волка, союз с которой кончился разводом. Затем последовали два поспешных брака с невестами из племени Осаге. За каждым из этих браков также следовал развод. Волк не собирался следовать отцовской традиции.

— Мне иметь две жены? У меня и так достаточно хлопот с одной.

Золотой Початок снова ткнул Волка.

— Ну, а как ты посмотришь на это?

Волк поглядел в том же направлении.

— Скай.

Слово это слетело с его уст, точно шепотом произнесенная молитва. Скай стояла вместе с Титой возле типи, того самого типи, где ему и Скай предстояло провести ночь. Скай подошла поближе к круглому щиту, где был изображен тотемный знак — волчья лапа.

— Ее потряс твой щит. Теперь тебе следует познакомить ее с мощью твоего копья, — поддразнивал Золотой Початок.

Волк глубоко вздохнул и задержал дыхание, напрягшись в ожидании очередного толчка локтем.

— Она ощупывает щит и знакомится с его рисунком.

Волк успокоился. Золотой Початок был прав. Скай дотронулась до его щита. Или, по крайней мере, трогала его, пока Тита не отвела ее руку. Тита придерживалась старинных обычаев, не допускавших, чтобы женщина прикасалась к щиту или луку воина перед битвой.

«Старинные обычаи» включали в себя глубочайшую веру тетушки в брак, как таковой. Волк с силой вдавил каблук в траву. Он вынужден будет в выходные рассказать тетушке про развод. Каблук его врезался глубже, проходя через примятую траву, точно острая лопата. Ему была невыносима сама мысль делиться этим. Ему было невыносимо признаваться в собственной неудаче.

«Вот, что такое твой развод, человек из племени Осаге. Неудача».

Разве он требовал от Скай чересчур многого? Наверное, надо было отдавать больше, а ожидать меньшего. Ему всего-то и хотелось, чтобы она поменьше тратила времени на журнал. Он вовсе не договаривался о браке по выходным, когда они поженились. Но после того, как они потеряли ребенка, она окунулась с головой в работу, как одержимая. И он понимал, почему. Она хотела заполнить до отказа все свое время, стремясь уставать до такой степени, чтобы мыслей о ребенке даже не возникало.

Она отказывалась ступить ногой в дом. Их дом. И это «почему» было ему понятно. И оттого он вынужден был разрываться между пожарным депо и домом Си-Си, привозить почту из обновленного ими депо, подстригать траву, ровнять живую изгородь и поливать комнатные цветы.

Когда Вулф изредка оставался на ночь в пожарном депо, Скай никогда не возражала. Черт, ни разу не чувствовалось, чтобы ей его не доставало. Это вовсе не было вопросом его мужского «я». Просто так было. Если она одновременно заботилась о тяжелобольном отце и трудилась в «Голой сути», на что еще у нее могло оставаться время? Он превратился в тень, бродящую на периферии ее жизни. И он до сих пор мерял шагами темную пустоту в ожидании ее возвращения.

Они спали в одной постели, но это было все. В конце концов, когда рак превратил Си-Си в пустую оболочку, Скай стала ночевать в комнате отца. Вулф молчал. Схватка Си-Си с болезнью приближалась к концу, и она хотела как можно больше находиться вместе с ним. Вулф восхищался ее преданностью. И даже хвалил Скай за это.

Но потом, после похорон, Вулф надеялся на то, что они со Скай вернутся домой. Однако этого так и не случилось. Слишком много болезненных воспоминаний было связано с пожарным депо. Он знал, что она никогда не вернется к полноценной совместной жизни, пока не схватится лицом к лицу со своими демонами. Ему надо было каким-то способом заманить ее в дом и заставить ее бросить вызов демонам. Независимо от развода, ей без этого не обойтись. Он позаботится об этом, и довольно скоро.

— Чего ты ждешь? — спросил Золотой Початок, когда Тита и Скай скрылись в типи.

Волку больше всего хотелось зайти вслед за ними в типи, где можно сменить тесные сапоги на мокасины, которые Скай упаковала в багажную сумку «Харлея».

— Ничего.

— Сегодня вечером мы попотеем! — пообещал Золотой Початок.

Волк знал, что им с Золотым Початком предстоит после вечернего костра побывать в парной, где они по старинному обычаю подвергнутся очищению. И Волк с нетерпением ждал этой церемонии, ждал, когда от облитых водой раскаленных камней пойдет пар.

А по окончании ритуала Волк помчится к ручью и окунется в холодную воду. Ему это ледяное купание пойдет на пользу. Ему понадобиться собрать все силы, чтобы провести целую ночь в одном типи со Скай.

— Что ж, сегодня вечером.

— А когда ты выпустишь из себя пот, то сможешь, о, Крадущийся За Добычей Волк, вернуться к себе в типи и приступить к атаке. — Золотой Початок указал костылем в сторону типи. — Ни в коем случае не беги. Иди шагом. Береги свою честь, Волк. У тебя только одна жена.

— Знаю, что делать. — И Волк направился прямо к типи.

— Тогда начинай подготовку.

Волк не мог позволить себе роскошь обернуться через плечо. Он заранее знал, что Золотой Початок приветственно машет ему вслед своим костылем. А думал он о том, что ждет его впереди, ибо женщина в типи заполнила его ум так же, как заполнила сердце. Женщина, которую он желал больше всего на свете. Его женщина. Его жена.

Он остановился и глубоко вздохнул. Сегодня он впервые с момента смерти дяди, Томаса Ночной Птицы, будет спать в центральном типи. И вместе с ним в этот момент будет Скай. Он расправил плечи и гордо откинул назад одеяло, закрывавшее вход в типи.

— Вода для питья в тыкве, — услышал Волк голос Титы. И увидел, как Скай наклонила к себе тыкву, висящую на стене на уровне носа, и отпила большой глоток.

— Она такая холодная. — Скай тыльной стороной ладони отерла капли с подбородка. Он смотрел, как капельки, сверкая, размазываются по ее коже. И сразу же вспомнил, что он чувствовал, когда они терлись подбородками. К чертям подобные мысли!

Волк стал разглядывать длинные столбы из кедра, перевязанные на верху типи. Поверх кедрового каркаса натянуты сшитые друг с другом парусиновые полотнища, и оттого внутри все выглядело уютно и интимно. Опять это слово! Он отбросил от себя воспоминания и сосредоточился на беседе между Титой и Скай.

— Мы сплав старого и нового. И вовсе не такие уж примитивные, — хвасталась Тита.

Волк отпустил одеяло, и оно шлепнулось о стенку типи, возвестив о его приходе.

— Дамы!

— Крадущийся За Добычей Волк! — обратилась к нему Тита. — Вы оба, должно быть, устали после мотоциклетной гонки. Оставляю вас одних. Отдохните. Уверена, что ты поудобнее устроишь Скай.

Он не ответил ни словом, ни жестом. Он знал, что ему следует сделать: в первую очередь, разуться. Опустившись на колени, он стал искать мешки. Колени глубоко погрузились в мягкий пол. А он уже позабыл, до чего мягок матрас из душистой травы. Кто бы ни готовил типи, он основательно поработал, настелив толстый слой травы под одеяла и меха.

— Спасибо, Тита. — Скай проводила его тетушку к выходу и отогнула для нее одеяло.

— Устала? — спросил он Скай, шаря в сумке в поисках мокасин.

— Немножко. — Она смахнула прядь волос со щеки. Этот простой жест он видел сотни раз. И он напомнил ему, как ему не доставало Скай, как ему не хватает ее и сейчас, хотя она находится от него на расстоянии вытянутой руки.

Он все еще шарил в сумке, ища мокасины. И когда он их обнаружил, то вытащил и кинул рядом.

— Вижу, что Тита принесла пару и для тебя. — И кивком головы указал на мокасины меньшего размера, лежавшие рядом с выложенной камнем ямы для очага в центре палатки.

— Правда, они такие милые? — Скай опустилась на колени. — Жду, не дождусь их примерить.

— Разреши мне помочь тебе разуться. — Он окинул взглядом потертые сапоги в стиле «вестерн». Поездка на мотоцикле не могла не сказаться на их когда-то гладкой коже. И судя по тому, как Скай то и дело растирала «мадам Сижу», пострадали не только ее сапоги. Ему бы так хотелось вначале заняться ее мягким местом и помочь ей растирать его, чтобы восстановить кровообращение. «Мечтай, мечтай, Осаге! Но не забывай: вначале сапоги».

— А как твои ноги? — Она выгнула дугой правую бровь. — Помоги мне с сапогами, а я помогу тебе.

— Договорились.

— Сначала ты.

Он вытянул ноги. Обычно сначала помогал ей он, но теперь ступни ныли до невозможности, умоляя о свободе.

Занявшись его ногами, она перевернулась, обратив к нему спину, и оседлала подъем. Как она великолепно выглядела в такой позе, а, точнее, как великолепно выглядела ее попочка, похожая на опрокинутое сердечко! Голубые джинсы, побелевшие от частой носки, растянулись до максимума поверх лучшей из виденных им попок. Ему бы так хотелось притянуть ее мягкое место к себе и снять боль с них обоих!

«Тихо, пони!» — предупредил он свое вздымающееся мужское естество.

— Ты мне поможешь? — Хлопнув в ладоши, она наклонилась еще ниже и поглядела на него из-под ног, словно профессиональный центровой в футболе. Такая позиция исключала всякую возможность даже подумать о том, чтобы схватиться за «чертову кожу» и попытаться за нею поухаживать. Нет, о коже он все-таки думал. Об ее обнаженной коже.

Ему бы хотелось поиграть с нею в игру, не имеющую ничего общего с футболом. Не потребуется особого труда для того, чтобы застать ее врасплох и лишить точки опоры, а прежде, чем Скай успеет отреагировать, она уже очутится у него в объятиях, и он сделает завершающий ход.

Идея великолепна. Время и место абсолютно неподходящие.

Он дернул ногой, а она, схватившись за заднюю часть сапога, рванула его от себя. И прежде, чем он сделал толчок, сапог уже был у нее в руках, причем вместе с носком, а как только он снялся совсем, то полетел к противоположной стенке типи.

— Следующий! — И она оседлала другую ногу. На этот раз он уперся ногой ей в зад, выгнув стопу применительно к теплой округлости. Давным-давно он не касался Скай столь интимно.

Интимно. Он закрыл глаза. Неужели это слово будет вечно его преследовать?

— Готов?

Он почувствовал, как она прочно ухватилась за низ сапога.

— Толкай, — велела она.

Он стал медленно нажимать на ее зад. Скрючил пальцы в сапоге, чтобы тот плотнее сидел на ноге. Он не торопился. А какой мужчина будет торопиться, когда его босая нога лежит на великолепно очерченной теплой попочке?

— У тебя, что, нога распухла? — спросила она, пытаясь стянуть сапог.

Он чуть провел ногой по изгибу зада, испытывая новые ощущения. Он ощущал полноту и крепость ее бедер, а также контур заднего кармана под стопой. Пальцы откинули клапан, и нога стала воспринимать очертания женщины, ранее им скрытые.

— Эй! — Хватка ее на миг ослабла, а затем она вновь с силой стиснула сапог. — Не напрягай пальцы. Тянись!

Он расправил пальцы в сапоге и нежно уперся в «мадам Сижу». Сапог сполз без труда.

Она обернулась.

— По-моему, тебе нужна новая пара сапог. А то у тебя, похоже, нога стала больше.

— Все того же размера, я недавно проверял. Ну, а если ты хочешь проверить своими руками, то я могу…

— Судя по тому, что мне сказала Тита, у меня руки будут заняты другим. Я так понимаю, что ты будешь хозяином на сегодняшней кормежке под открытым небом.

— Мы будем хозяевами. Раз уж ты поселилась в центральном типи…

— А ты что, думал, я останусь у Золотого Початка и Резы?

Она дернула ногой, пытаясь скинуть с себя сапог. Сапог не шелохнулся.

— Садись, Скай. Теперь твоя очередь.

Она шлепнулась на пол лицом к нему и согнула ноги по-индейски.

— Не упрямься. Вытяни ноги, и я стащу с тебя эти сапоги.

Он надел мокасины. Кожа внутри оказалась прохладной. Мокасины вернули ему контакт с самим собой. Они позволили ему ощущать форму и структуру почвы под ногами. Он чувствовал себя сродни всему живому и неживому вокруг, особенно ей.

— Почему ты не осталась у Золотого Початка? — спросил он, опускаясь на колени. — Зачем ты пришла сюда, ко мне?

— А что бы сказало племя, если бы узнало, что жена Крадущегося За Добычей Волка не спит с ним в одном типи?

Он тупо уставился на нее. Значит, она потому разделила с ним типи, что не желала ставить его в неловкое положение в глазах племени?

— Да, они бы наверняка удивились, почему моя жена не спит со мной.

— Особенно потому, что никто не знает о нашем разводе. Почему ты не сказал об этом Тите?

— Ты же знаешь, как я отношусь к неудачам.

— Неудача у нас общая, Волк. Может быть, в следующий раз ты выберешь себе более подходящую жену.

— Жену из племени Осаге? Чтобы стать трижды неудачником, как мой отец?

— Ты вовсе не неудачник.

— Нет? — Он ни в коем случае не собирался ввязываться в Ситуации, даже отдаленно напоминающие брачные эксперименты отца. Выпивка и женщины сократили жизнь его отцу. Для сына излишества подобного рода исключаются. У Волка есть жена, и он намерен за нее бороться. А вдруг Золотой Початок прав? Волк задумался. Наверное, центральная палатка на двоих и впрямь гениальный ход.

В неверном свете, царящем внутри типи, Скай выглядела по-иному, более хрупкой. Она сняла мотоциклетную куртку. Водолазка розового цвета подчеркивала ее фигуру. Форму плеч, обрисовывала вздернутые вверх груди. Он великолепно знал ее тело. До такой степени великолепно, что способен был вслепую угодить пальцем точно в центр каждого из сосочков. В ответ на ее поддразнивание он уже проделывал это множество раз, но игры-дразнилки давно кончились.

— Судя по тому, что сказала Тита, ты ничем не напоминаешь отца.

— Это означает, что ты намереваешься подобрать мне вторую жену?

У нее вздернулись брови.

— Вторую жену?

— В свое время для Осаге существовал обычай брать несколько жен. Как правило, это были сестры его первой жены.

Она закрыла рот двумя руками, чтобы вокруг не услышали ее громкий смех.

— Ты, я и Алисон?

Он вздрогнул от одной только мысли о возможности делить типи с обеими женщинами из семьи Маккензи.

— Menage a trois? Жизнь втроем? С учетом проблем, которых у меня хватает и с одной женой, я пас.

— Трус!

— Не произноси этого слова слишком громко, иначе ты запятнаешь мой имидж.

— Что еще за имидж? — Она вытянула ноги, чтобы ему легче было снять с нее сапоги.

— Если ты случайно не заметила, тут есть люди, придерживающиеся весьма высокого мнения обо мне.

— Я заметила. — Голос у нее поплыл, словно она вызвала в памяти картину встречи, устроенной им по приезде на пау-вау.

Он протянул руку и обхватил сапог со стороны каблука. Рывок, и сапог легко сполз.

— Давай вторую ногу.

Она откатилась набок и подала другую ногу. Сапог сошел так же легко, и он их устроил рядом со своими.

— Спасибо. — Она потянулась за своей парой мокасин.

— Сними носки.

— Разумный совет. У меня на весь уик-энд две пары.

— Носи весь уик-энд мокасины. Тогда тебе не понадобятся носки.

Она сняла носки и влезла в мокасины. После чего откинулась назад, вытянув руки.

— Должна признаться, моим ногам очень приятно.

Кожаные носки мокасин задвигались, когда она стала разминать внутри пальцы.

— Когда ты в Риме… — начал он.

— Когда ты на пау-вау, делай то, что делают туземцы. — Она приподнялась на локте. — Или, правильнее будет сказать, делай то, что делают Осаге?

— Раз уж речь зашла о делах, мне надо кое за чем проследить.

— Подожди. Мне нужно тебя спросить об одной вещи.

— А что такое?

— Тита мне сказала, что обращаться нужно к тебе. Насчет съемки. Мне нужно спросить разрешение на фотографирование.

Он прищурился.

— Ты привезла с собой камеру?

— Да.

Так, значит, ее, действительно, интересует пау-вау. Интересует до такой степени, что она взяла с собой камеру. «Точнее будет сказать, тайно притащила камеру, человек из племени Осаге!» Почему же она ее прятала? Он внимательно поглядел на нее, пытаясь найти ответ. Скай, не мигая, ответила ему прямым взглядом. Логан едва сумел сдержать улыбку. «Ты умница, Скай, но я могу прочесть твои мысли, словно страницу из твоего журнала. Фотографии тебе нужны для «Голой сути», не так ли?»

Он сделал вид, будто размышляет над ее просьбой. Она улыбнулась и продолжала глядеть на него в упор.

«Ты думаешь, что я не в состоянии увидеть тебя насквозь, Скай?» Он не собирается спрашивать, зачем ей понадобилось снимать на пау-вау. Нечего перегружать ее хитрую головку.

— На большинстве пау-вау о фотографиях не может быть и речи, — заявил он.

— Но это же родовое собрание.

В такую игру могут играть и двое, подумал он.

— Да, но фотографии…

— Судя по тому, что сказала Тита, решаешь все ты, Волк.

— Ну, а если я спрошу об этом у племени во время костра?

— А что мы будем делать у костра?

Похоже, она заинтересована по-настоящему. «Погоди! Не забывай, чем вызван ее интерес. Эти снимки нужны ей для журнала».

— Сегодняшний костер будет особенным, поскольку многие из нас не виделись друг с другом со времени прошлогоднего пау-вау. У костра будут петь и рассказывать истории.

— Рассказывать будет Тита, верно?

— Ни одно собрание племени Осаге не может быть полноценным без ее рассказов.

— А завтра?

— Начнется настоящее пау-вау.

Скай почти удалось скрыть зевок, но ее рука закрыла рот слишком поздно.

— Почему бы тебе не вздремнуть?

— А ты меня разбудишь, чтобы я могла помочь с обедом?

— Разбужу.

Она повернулась набок, а он укрыл ее одним из сложенных там стеганых одеял, которые, как он понял по их внешнему виду, принадлежали Тите.

Прежде, чем уйти, он окинул ее взглядом. Она подтянула к себе ноги и лежала в позе эмбриона, обхватив руками одеяло, прижатое к груди. Если бы Скай была дома, она бы прижимала к себе подушку. Если бы она была дома, рядом с нею лежал бы он и прижимал ее к себе. И целовал ее закрытые глаза.

Он бы не думал ни про какое «если бы она была дома», когда бы мог тут испытать удовольствие прижаться к ее попочке, пощупать ее. Средоточие его мужской силы тотчас же затвердело, выражая тем самым свое одобрение.

— Волк, спасибо, что позволил мне приехать сюда.

Голос ее звучал, точно издалека, и он понял, что она засыпает.

— Не за что.

Скай зевнула.

— Ты никогда мне не рассказывал, что делаешь на пау-вау ты.

Он знал, что рано или поздно она задаст этот вопрос. Получается, что скорее рано, чем поздно. Он отодвинул одеяло у входа в типи. Ему хотелось уйти после ответа как можно быстрее.

— В дополнение к тому, что я хозяин на пау-вау… — Он нервно прокашлялся. — Я исполняю танцы.

Глава восьмая

— Танцы? — переспросила Скай. — То есть, с перьями и в раскрашенном виде, как это делал Золотой Початок на нашем свадебном приеме?

Волк исчез из типи прежде, чем она могла рассчитывать на ответ.

Волк — и танцы?

Тут будет на что посмотреть. И сфотографировать, добавил ее репортерский ум. Она представила себе Волка, грудь которого будет расписана красной краской. И перья. У каждого индейца на голове перья.

Она глубже забралась под одеяло и закрыла глаза.

Краска и перья? Убойное сочетание, сказала бы Алисон. Может быть, Скай следовало бы поговорить с Волком о календаре для «Голой сути». Она зевнула. Этой ночью в «Приюте» она почти все время не спала, а расхаживала взад-вперед, обдумывая, как бы уговорить Вулфа взять ее на пау-вау. Теперь ей больше всего хотелось вздремнуть. Рассказать ему о статье или подождать, пока племя не даст разрешение на съемки? В сонную голову решение никак не приходило.

Надо было разобраться со слишком многими вопросами. Пау-вау будет продолжаться до воскресного вечера. У нее масса времени, чтобы определить их очередность. Она расслабилась и позволила себе отключиться прежде, чем уснуть.

Скай плотнее прижала одеяло к груди, но ее репортерский ум отдыхать отказался.

Вначале она займется исключительно снимками. Текст придет позднее. Осмотревшись, она так и подскочила. Скай спала или просто дремала?

Кто-то разжег небольшой огонь в центре типи. Дым, словно серая крученая веревка, поднимался над гладкими камнями, которыми был выложен очаг.

Скай сняла с себя одеяло и аккуратно сложила его вместе с остальными одеялами в дальнем конце типи. На ней все еще были те самые мокасины, которые ей дала тетя Тита. Ногам было тепло и уютно. Она боялась, что без носков они замерзнут, но ошиблась. Замша выступала в роли теплоизолятора. Умный народ эти Осаге!

Она потянулась, подняв руки над головой и двигая плечами, чтобы разогнать кровь. Нет, кровь не застоялась. Меховая постель на полу типи оказалась мягче, чем она себе представляла. Вулф сказал, что на пау-вау придется жить в походных условиях и что он сомневается, сможет ли она провести уик-энд в типи. Скай пригладила волосы пальцами. Ну, что ж, она ему покажет.

Скай потянулась за кожаной курткой, раскрыла карман на «молнии» и вынула оттуда камеру. Лучше убрать ее куда-нибудь. «Не забудь про записную книжку», — предупредил ее журналистский навык. Она провела рукой по сапогу, когда вынимала записную книжку из другого кармана куртки. Коротенький желтый карандашик Скай вынула из верхней части книжки и сделала несколько коротеньких заметок по поводу расположения лагеря. А куда же теперь положить записную книжку?

С одеждой нельзя. Волк сможет найти ее еще до того, как она ему расскажет о своих издательских планах. А поскольку она решила носить мокасины, то почему бы не спрятать записную книжку в сапоги? Она опустила камеру в один сапог, а записную книжку в другой. Подумав, сверху она положила скатанные в клубок ненужные носки.

— Скай?

Скай узнала голос тети Титы.

— Я могу войти? — спросила тетя Тита.

— Да, конечно.

Отодвинулось одеяло, и показалась голова Титы.

— Я слишком долго спала.

— Ты устала. — Тита села, аккуратно расправив белый фартук, изящными складками прикрывавший длинную юбку в цветах. — Для работы всегда останется время. — Она сунула руку в глубокий карман фартука. — Этот пояс Осаге для тебя, Скай.

Свет из дымового отверстия над головой упал на граненые четки, обшитые алмазной нитью. Скай разглядывала сложный узор из красного, желтого и синего, вытканный узелками на каждом конце.

— Ты сама это сделала, Тита?

Тита кивнула, а потом постучала пальцем по лбу.

— Тканье на пальцах — древнее искусство. Оно требует мысли и мысли.

— И отнимает массу времени. — Палец Скай шел по линии алмазной вышивки, окаймленной белыми точками.

— Сколько часов требуется, чтобы выткать вот такой женский пояс?

— На два сантиметра — час, но время летит быстро.

— Спасибо за подарок и за потраченное тобою время. — Скай поднесла пояс к свету. — Я уже видела этот узор. У Волка есть безрукавка, окаймленная примерно таким же узором.

— У нас много узоров, больше, чем у любого из племен, — сказала Тита, а затем понизила голос: — У Осаге богатые традиции. Но кое-какие из них мы бы не хотели передавать по наследству детям. — Тита сунула руку в карман фартука и выудила оттуда миниатюрную глиняную трубку. — Для пожилых женщин, вроде меня, табак стал привычкой, но приятнее она от этого не становится.

— Ты куришь трубку?

— Только раз в месяц и никогда на людях. Молодые не должны знать об этом. — Тита приложила палец к губам. — Т-с-сс! Это будет нашим секретом, верно?

— А разве этот секрет может принести кому-нибудь вред? — Скай тотчас же подумала о собственных тайнах. О фотоаппарате и записной книжке, положенных в тайник. — Твоего секрета я не выдам, Тита, будь спокойна.

Тита вытащила из кармана фартука кожаный кисет и засыпала табак в терракотовую трубку.

— Я делаю смесь из сушеных листьев сумака и сама ее крошу. — Она поднесла трубку ко рту. — Крадущийся За Добычей Волк этого не одобряет, но у нас, у женщин, свои секреты.

Скай видела женщин, курящих сигареты, но трубку — никогда. Да, у женщин племени Осаге голова работает по-другому. Скай была в восторге от независимого поведения Титы.

— Теперь мы можем поговорить. — Тита наклонилась к огню и зажгла спичку. Огонек сначала тлел, потом занялся как следует.

Тита поднесла спичку к трубке.

— Крадущийся За Добычей Волк считает, что я чересчур придерживаюсь старинных обычаев. Это не так. — Она помахала спичками, разгоняя дым, а потом спрятала их в карман фартука. — Я женщина современная.

— Настоящая женщина девяностых годов.

Тита запыхтела трубкой, пустив три кольца дыма над головой.

— Так вот, молодые женщины племени Осаге должны вступить в девяностые годы, ну, и, конечно, мужчины.

— Да, о мужчинах забывать нельзя, — развеселилась Скай.

— Наше маленькое пау-вау — это время учения. Время сплавлять старые обычаи с новыми. Мы должны передавать наши традиции, как мы это делаем с искусством тканья на пальцах, из уст в уста, из поколения в поколение. Ты жена Крадущегося За Добычей Волка, и если молодые увидят на тебе этот пояс, то решат, что такова новая мода.

Скай надела широкий пояс поверх джинсов.

— Как я могу не носить такую прекрасную вещь?

Она завязала пояс двойным узлом, спустив оба вышитых конца поверх левого кармана джинсов.

— Я вижу, что мокасины тоже на тебе.

— Я их даже не снимала. — Скай вытащила из-под себя ноги. — Я в них спала.

— Это хорошо. — Тита сделала глубокую затяжку. — Завтра начинается пау-вау.

— Жду с нетерпением, а особенно я хочу посмотреть на то, как будет танцевать Волк.

— Я тоже. — Тита не сводила глаз с пояса Скай. — Хорошо, что ты здесь. Многое еще надо сделать. Время у нас есть. Когда Волк вступит в священный круг, возрадуется все племя, но сегодня все глаза будут устремлены на тебя, Утреннее Небо.

— Утреннее Небо? — Имя это легко слетело с уст Скай, точно всегда оно было ее собственным. С того самого момента, как они с Вулфом прикатили в лагерь на пау-вау, ее не покидало чувство принадлежности. Ей нравилось это ощущение, что она тут не чужая, ей нравилась и семья Волка.

Тита вынула трубку изо рта и улыбнулась.

— Крадущийся За Добычей Волк тебе не говорил? Так тебя прозвали дети. Как почти всегда у молодых, глаз у них ясен, ум здрав. — Тита дотронулась до кончиков волос, ниспадавших Скай на плечи. — Когда ты въехала в лагерь вместе с Волком, волосы твои были такими же яркими, как утреннее небо. А глаза такими же голубыми, как сейчас. И я подумала про себя: эй-и, вот это настоящая пара, основа всему. Старая кровь и новая кровь, никогда я еще не видела такой пары, в которой люди так бы подходили друг другу. Настоящая современная пара из племени Осаге.

Скай рикошетом ощутила прилив гордости, и вдруг сообразила, что вскоре эта идеальная пара будет оформлять развод. Волк обязан был сказать об этом Тите. Это была его обязанность. Сердце у Скай прыгнуло в пятки, как летит тяжелый камень в прозрачно-голубые воды пруда.

— Когда дети принимают решение… что мы можем поделать? — Тита пожала плечами. — Мы беспомощны. Я говорю тебе об этом сейчас, чтобы потом, когда мы выйдем наружу, имя «Утреннее Небо» не было для тебя чужим.

Тита, докурив трубку, положила ее остудиться на плоский камень подальше от очага.

— Ты принесешь мне эту трубку завтра, так, чтобы Волк не увидел?

— Может быть, ты сейчас еще покуришь?

— Нет, раз ты здесь, мне больше ничего не надо.

— Тогда я отдам тебе трубку завтра, — проговорила Скай и тихо добавила: — Так, чтобы Волк не увидел.

— Ну пойдем. Они уже ждут.

В голове у Скай вертелось несметное число вопросов, обволакивавших ее, словно дым очага, но она послушно последовала за Титой. Первый вопрос: позволит ли племя фотографировать пау-вау. Это она выяснит сегодня вечером, когда Волк задаст этот вопрос племени. А что Скай будет делать, если ей откажут? Съемка исподтишка исключалась. Нет Осаге обязательно согласятся. Должны согласиться.

А когда материал о пау-вау выкристаллизуется у нее в голове, одобрит ли Волк конечный продукт? И где, кстати, Волк? Она бросила взгляд на собравшихся. Там были мужчины, но среди них не было Крадущегося За Добычей Волка.

Ужин прошел именно так, как и предполагала Тита. Скай пошла к младшим и подводила их к переносным столикам, заставленным подносами и мисками с салатами, жареным мясом и курами. Все шло гладко. А почему бы и нет? Племя Осаге устраивало пау-вау ежегодно. Каждый знал свое дело и свое место. Даже Скай чувствовала себя совершенно, как дома.

Когда покормили детей, есть стали мужчины и женщины. Скай дважды наполняла и опустошала тарелку, прежде чем уселась у костра.

— Люблю женщин со здоровым аппетитом, — заявил Золотой Початок, устроившись на бревне рядом.

— Как можно было удержаться? Еда великолепна. — Она пыталась отмахнуться от гнетущего ее вопроса, но не сумела. — А где Волк?

— Он в парной, проходит очищение перед танцами.

Она вспомнила, что около ручья видела куполообразное сооружение.

— Поэтому он с нами не ест?

— Тебе его не хватает. Волк был бы рад услышать это. — Прославленный локоть Золотого Початка ткнул Скай в руку. — Не хмурься и перестань волноваться. Он появится.

— Я лишь хотела знать…

— Волк постится: ничего не ест, пьет только воду. Так он делает всегда, когда танцует. Осаге — народ с традициями. И каждый великий воин слегка дополняет традицию от себя. — Золотой Початок нарисовал на земле большой круг. — Когда луна станет полной и яркой, Крадущийся За Добычей Волк объявит о своем присутствии. — Золотой Початок быстрым движением костыля разделил круг на четыре части. — Четыре у Осаге — священное число; столько времен года, направлений ветра и отрезков жизни человека.

— Ты всегда чувствуешь связь между землей и небом?

— Иногда я ошибаюсь. Все мы ошибаемся, но зов крови силен.

— А как насчет «англо»?

— Носи эти мокасины, Утреннее Небо, и ты тоже почувствуешь мистическую связь земли и неба.

Слова человека из племени Осаге звучали, кок поэзия, но она чувствовала себя разделенной на части, как колдовское колесо фортуны. Она разрывалась между страстно-пьянящим желанием подготовить материал по пау-вау и необходимостью сказать Вулфу, что лишь журнальная работа заставила ее поехать вместе с ним.

— Пойми, что Волк — человек раздвоенный.

— С той поры, как он женился на мне?

Золотой Початок покачал головой.

— Отец Волка был огромным буйволом, полнокровным Осаге. Для огромного буйвола путь всегда один. Для меня и Волка дорога петляет между двумя мирами. — Золотой Початок постучал костылем по кругу. — В нас больше составных частей, чем у этого круга.

«И вы оба гораздо сложнее, чем кажется поначалу», — подумала она.

— Завтра вечером Волк будет исполнять танцы. Мы радуемся тому, что он возвращается в священный круг. Обычно танцуют только молодые Осаге. Но, благодаря Волку, и старые ощутят бой барабанов.

— То есть, будут танцевать мужчины, которым уже двадцать, а то и тридцать?

— Не думаю. Но когда они увидят, как самозабвенно отдается танцу Волк, кое-кто из них задумается, а не потанцевать ли ему на следующем пау-вау. А это будет значительный шаг вперед. Видишь ли, для многих танец — это нечто старомодное. — Он стал возить костылем по земле, стирая круг. — Я тоже так думал, пока у меня не родился сын. Теперь я хочу, чтобы он познал гордое наследие своего народа.

Мысли в голове у Скай крутились и вертелись, и она вспоминала ребенка, которого окрестили именем Фэйт. Которого похоронили. Ибо она все бы отдала за то, чтобы сейчас держать этого ребенка на руках. А когда боль утраты становилась для нее невыносимой, она пряталась вглубь себя, в темный уголок собственного сердца, куда доступ боли был воспрещен.

— Когда мой сын поймет наследие Осаге, — продолжал Золотой Початок, — то он подружится со своей англосаксонской половиной точно так же, как это сделали мы с Волком.

— Я видела англосаксонскую половину Волка, но никогда не видела его, как Осаге.

— Ты увидишь настоящего Волка, когда он будет исполнять танцы, — заявил Золотой Початок. — То, что ты здесь, для него самое лучшее лекарство. Он никогда в этом не признается, но он нервничает. Нервничает, не зная, как ты на это отреагируешь.

Она никогда не видела, как Волк нервничает или чего-либо боится.

— Почему же он нервничает из-за того, что здесь нахожусь я?

— Потому, что, когда он себя раскрасит и украсит перьями, ты впервые увидишь его, как Осаге. Это самое что ни на есть лучшее лекарство, поверь мне. — Золотой Початок встал, опираясь на костыль. — И ты еще кое-что увидишь. Он будет танцевать для тебя, Утреннее Небо. Возможно, для одной тебя.

Картина вечернего костра, среди огней которого крутится и вертится ее красавец-муж, зажглась в ее воображении. Во что он будет одет? Будет бить барабан. Ей показалось, что она совершает путешествие во времени, в прошлое. В те времена, когда существовало могучее племя Осаге. Во времена, когда могучий воин терпеливо выслеживал добычу. На мгновение ей показалось, что затылком она ощущает горячее дыхание Волка. Скай вздрогнула, но, когда обернулась, его там не оказалось.

Сумеречные тени окрасили горизонт в медный цвет. Золотой Початок слился с линией Осаге, рассевшихся на бревнах вокруг костра. Скай опять стала искать в толпе Волка. Но напрасно.

Луна вылезла из-за деревьев наподобие двадцатидолларовой золотой монеты. «Когда луна станет полной и яркой, Крадущийся За Добычей Волк объявит о своем присутствии», — припомнила она слова Золотого Початка. Сердце у нее екнуло. Она и луна уже готовы. А Волк?

— Тетя! Тетя! — нараспев звали дети.

Тита, держа на бедре младенца, вступила в круг огня.

— Вот этот непоседа, которого я несу, принадлежит Золотому Початку.

У Скай потеплело в груди, когда она увидела извивающегося ребенка. Огромные, черные глаза глядели на улыбающиеся лица детей, сидевших со скрещенными ногами лицом к Тите. Скай никогда не видела младенца с таким количеством волос. Густые и черные, они стояли на голове у ребенка, как расчесанная холка у пони.

Руки у Скай так и тянулись к нему, желая почувствовать мягкую теплоту, ей хотелось погрузиться лицом в эти черные волосы. Боль тоски по собственному ребенку острым ножом врезалась в низ живота. Фэйт было бы почти столько же, сколько сейчас этому мальчику. У дочки были бы более светлые волосы. Скай задумалась, какого цвета были бы у Фэйт глаза, задумалась, унаследовала бы она у отца упрямый подбородок. Скай глядела на ребенка, радуясь, что сын Золотого Початка силен и здоров. Она была довольна, что пришла. Довольна, что увидела Осаге и род Волка.

Какое-то время Тита буравила взглядом толпу.

— Утреннее Небо, ты где? — Тита знаком подозвала Скай подойти к ней и сесть рядом. — Твое место здесь.

Скай прошла через толпу и, в конце концов, очутилась рядом с Титой.

— Займись пока этим Маленьким Волком, — сказала Тита, подавая ей ребенка.

Маленьким Волком. Золотой Початок назвал сына в честь Волка. В глубине души Скай понимала, что таким образом Золотой Початок как бы сделал своего сына и его сыном. Заполнял пустоту в сердце Волка. Волк нашел способ обрести мир и покой после смерти Фэйт. Гораздо лучший, чем избрала для себя Скай. Слезы были ему не нужны. Ибо на свете жил Маленький Волк. И она восхитилась живым символом благодарности со стороны племени Осаге по отношению к Крадущемуся За Добычей Волку.

— Этот вертлявый мальчишка — самый юный член нашего рода, — продолжала Тита. — Он пока что отпраздновал только один день рождения, но думает, что уже способен пройти целую милю.

Скай с удовольствием вдыхала запах присыпки. Она жаждала дотронуться до розовых, сморщенных пальчиков и пересчитать их.

Маленький Волк потянулся к Скай, а его коротенькие пальчики разжимались и сжимались, точно он не мог дождаться, когда же она возьмет его на руки. Прежде, чем она сообразила, что произошло, Скай уже сидела рядом с Титой, убаюкивая Маленького Волка. Глаза ее сами собой закрылись, и на мгновение тело ее растворилось в контакте с ребенком. Она прижалась к тельцу Маленького Волка, пытаясь успокоить жажду собственного тела ощутить теплоту и сладкий запах ребенка.

Маленькому Волку, похоже, нравилось, как его мнут и тискают, и он потянулся ручонкой, чтобы ухватиться за прядь волос Скай. Она наклонилась и придвинулась так, чтобы ее щека коснулась кулачка мальчика. Кожа у него была такой мягкой… А волосы его пахли весной.

Неважно, что этот ребенок принадлежал Золотому Початку. Сейчас, в эти драгоценные минуты сердце ее делало вид, будто Маленький Волк — ее ребенок. Ее, чтобы любить. Ее, чтобы держать на руках. Скай вначале одолело страстное желание, но потом оно исчезло. Впервые с момента потери собственного ребенка Скай ощутила спокойствие и в душе была довольна.

— А теперь можно начать рассказ, — заявила Тита, подаваясь вперед.

Дети сидели на земле, скрестив ноги, а в их глазах отражался отблеск костра.

— Так какую же историю вам рассказать?

— Про Паука! Про Паука! — закричали дети, захлопав в ладоши.

— Да будет так. — Глаза у Титы сверкали еще ярче, чем пламя костра.

— Давным-давно, — начала Тита, — когда девять родов Небесных Людей жили на северном конце деревни, а Земные Люди жили на ее южном конце, вождь Земных Людей отправился на охоту в лес. Все думали, что он пошел охотиться на оленя, но вождь отправился в поисках символа, тотема, великого и могучего зверя, который предстанет перед ним.

Прошло много часов, и вождь заметил следы крупного оленя. Вождь возрадовался и пошел по следу. Внезапно к лицу его что-то прилипло, и поднятая рука вождя попала в натянутую между двух деревьев паутину, сотканную гигантским пауком. Он попытался освободиться, но глаза его забила паутина, и он ничего не видел. Вождь сделал шаг назад и упал навзничь.

Слова Титы, словно искры, взлетали в осеннем воздухе. Дети наклонялись поближе, глаза у них расширились в ожидании чуда.

— Когда вождь встал на ноги, он был рассержен. Взял лук и выстрелил в паука, сидящего на краю сотканной им сети. Но Паук успел уползти и воззвал к вождю: «Что ты несешься по лесу, как слепец, внук мой?»

Вождь почувствовал себя глупо, но стоял на своем. «Я иду по следу огромного оленя. Я ищу священный тотем, который даст жизнь моему народу».

«Я могу быть таким тотемом для Осаге», — проговорил паук, перемещаясь в паутине.

«Да разве так может быть? — спросил вождь. — Ты так мал, что я еле тебя заметил, когда шел за огромным оленем».

«Присмотрись, внук мой, — сказал паук. — Я терпелив. Я наблюдаю и жду. Все приходит ко мне само. Точно то же может быть и у могучих Осаге. Если твой народ познает это, он станет сильным и мудрым».

Вождь принес эти слова в свои типи, и тем же вечером, когда собрался весь его род, он рассказал им про паука и его паутину. И случилось так, что паук стал одним из символов племени Осаге.

Дети захлопали, выражая свое одобрение.

Значит, удивилась потрясенная Скай, это и есть «время учения», о котором говорила Тита. Судя по взглядам на лицах ребятишек, урок относительно терпения дал плоды. Она подумала о Вулфе. Он терпелив и никогда не давил на нее, заставляя переменить мнение относительно развода. Он даже отказался от какой бы то ни было расплаты сексуального характера за ссуду для спасения «Голой сути». На рассказах Титы Вулф выучился терпению. Безграничному терпению.

— А кто из вас видел тотем паука на стенах наших типи? — спросила Тита.

Море растопыренных ладошек закачалось перед Скай, но внимание ее привлек мужчина, стоявший позади детей. Мужчина без рубашки, в кожаных штанах и кожаной безрукавке. Мужчина с мокрыми, зачесанными назад волосами.

Волк, беззвучно проговорили ее губы. Он кивнул, глядя ей прямо в лицо. Тут взгляд его переместился. Внезапно исчезло все, их осталось только трое: мужчина, она сама и спящий ребенок, прильнувший к ее груди. Впервые она поняла, что такое быть членом семьи индейца племени Осаге. Она закрыла глаза и представила себе, как это могло бы быть. Когда же она опять их открыла, Крадущийся За Добычей Волк уже исчез. Она крепче прижала к себе Маленького Волка, словно тьма вокруг костра могла отнять его.

Скай успокоилась, когда руки Волка легли ей на плечи. Желая убедиться, что он и на самом деле здесь, она откинулась на него. Его ноги жестко уперлись ей в спину.

— Расскажи нам еще одну историю. Пожалуйста, тетушка! — просили дети.

Тита предупреждающе помахала пальцем.

— Солнце встает быстро, но одно я обещаю. У завтрашнего костра вам будет рассказано две истории. Одну расскажу я, а другую Утреннее Небо.

Скай всполошилась. Я? Что она способна рассказать, что бы сравнилось со сказкой о пауке?

— Значит, ты теперь сказительница племени Осаге? — спросил Волк.

— Если это так, то я впервые об этом слышу.

Волк поднял руки.

— Прежде, чем вы разойдетесь, надо решить один вопрос.

Скай поняла, что настал момент решения вопроса о съемках.

— Утреннее Небо попросила разрешения сфотографировать пау-вау, — заявил Волк.

— Она твоя жена. Что ты сам думаешь, Крадущийся За Добычей Волк? — спросил Золотой Початок.

— Я считаю, что решать должен род.

Скай почувствовала, что кто-то дергает ее за рукав.

— Ты меня снимешь, Утреннее Небо? — спросила девочка с серьезным лицом.

— Если мне разрешит род, — подмигнула Скай, и девочка пропала в темноте.

— А меня? — спросил один из мальчиков.

Тита встала позади Волка.

— Мы с детьми одобряем.

— Это не религиозное собрание, — сказал Золотой Початок. — Это семейное пау-вау. Мы можем делать все, что захотим. Я бы сказал, что Утреннее Небо может снимать. Конечно, мне бы хотелось иметь фотографию своего сына.

— У тебя она уже считай, есть, — крикнула Скай, пытаясь перекричать толпу. — Я тебе отправлю фотографию, как только она будет готова.

Никто не возразил.

Волк заметил, что ожидание сменилось на лице Скай выражением удовлетворения. Дети веселились при одной мысли о том, что их сфотографируют. Съемки, возможно, к добру. И уж, конечно, ничему не повредят.

— Похоже, завтра ты сможешь поработать камерой.

— По-видимому, да. — Она чуть подвинула спящего ребенка, повернув его так, чтобы Волк увидел его лицо. — Разве он не великолепный сюжет?

— Сойдет, — согласился Волк.

— Мне страшно нравятся его волосы. У тебя были такие же волосы, когда ты был ребенком?

Волк пожал плечами.

— Такие же, — сказала Тита. — Плотные и черные, как вороново крыло. Он был очень красивый, — с гордостью проговорила Тита, показывая на Волка.

Щеки его ощутили жар. Должно быть, от костра, подумал Волк. Ни один Осаге не покраснеет, если ему напомнят, что он был красивым ребенком.

Тита приняла на руки спящего младенца. Скай какое-то мгновение колебалась. Волк видел, как на Скай надвигалась мрачная реальность, а улыбка ее стала гаснуть. На миг Волк даже подумал, что она способна убежать в темноту вместе с ребенком. Рука ее дрожала, когда кончики ее пальцев прошлись по волосам Маленького Волка.

— Приятных снов, — прошептала она, передавая Маленького Волка Тите.

Если у Скай и были болезненные сожаления по поводу ребенка, возвращенного Тите, то она не показала и виду. Волк хотел сказать ей, как он ею гордится, причем не только сегодня, но и всегда. Она великолепно вписалась в круг его двоюродных братьев из племени Осаге. Но слова похвалы смешивались у него в голове с горечью ощущений.

До этого он только иногда представлял себе, как выглядела бы Скай с ребенком на руках. С их ребенком. Но он не думал, как будет смотреться Скай с Маленьким Волком у вечернего костра.

Волк взял Скай за руку, и они направились в темноту, в сторону своего типи. Рука у нее была теплой, а кожа мягкой, какой она всегда ему вспоминалась. И когда они дошли до центрального типи, он приподнял для нее одеяло.

Входя внутрь, Скай споткнулась.

Волк схватил ее за локоть и дал ей твердо встать на ноги прежде, чем отпустил.

— Ты в порядке?

— Со мной все хорошо. — Нижняя губа ее подрагивала, но голос был крепок, как мореный дуб.

Его опять наполнила гордость за нее. Сегодня они прошли полный круг. В глазах у нее он увидел покой. Возможно, теперь все можно будет начать сначала, без оглядки на смерть ее отца и их Фэйт.

— Дети нам не принадлежат, верно? — проговорила она.

В животе у него встал ком, точно его лягнул могучий клайдсдэйл.

— Нам их дают напрокат. Иногда на очень короткий срок.

— Но этот миг может растянуться на всю жизнь. — Она прильнула к его груди. — Обнимешь меня?

Он нежно взял ее в объятия. Догадывалась ли она, как долго он ждал, когда он ей понадобится? Когда ей захочется его позвать?

— Мне было очень хорошо, пока… пока… — Спина у нее словно окостенела.

— Пока тебе не пришлось отдать Маленького Волка Тите.

Скай кивнула, уткнувшись ему в грудь.

— Мои руки показались мне такими легкими. Такими бесполезными. — Она попыталась их поднять, но они безвольно повисли. — Я… я не держала в руках ребенка с тех пор, когда я в последний раз держала Фэйт.

Руки ее поднялись как раз тогда, когда им захотелось — нет, понадобилось, — вновь ощутить себя полезными. Они обвились вокруг него, легли ему на талию. Он ждал, пока она не наполнит им свои пустые руки.

Он прижимал ее все ближе, как ради нее, так и ради себя самого. Если бы он только мог выдавить последние остатки боли у нее из сердца! Он бы с радостью принял на себя втрое большую боль, если бы только это было возможно.

— Когда я вернулся из парной и увидел там тебя, — проговорил он, — то на мгновение подумал…

— Ты подумал, что я держу нашего ребенка. Нашу Фэйт.

— Да, ты и ребенок так хорошо смотрелись вместе. Я тебе когда-нибудь говорил, как я тобой горжусь? Тем, что ты моя жена?

— Да, — прошептала она. — Мне об этом сказало твое сердце, когда я увидела, как ты стоишь и смотришь на меня.

В течение долгого времени никто из них не проронил ни слова. Они стояли, прильнув друг к другу, прислушиваясь к потрескиванию огня в очаге.

— Спи рядом со мной сегодня, Скай.

Безо всяких возражений она скинула розовую «водолазку». Затем переступила через джинсы.

Он хотел дотянуться до одеяла. Но вместо этого рука его запуталась в пряжке ремня, как незадачливая бабочка в паутине. Глаза его застыли, разглядывая белый кружевной лифчик и легкие штанишки. Кружева лифчика ниспадали на очерченные кожей ребра.

Его мужское естество мигом это заметило. Он почувствовал немедленную реакцию. Боль ее долгого отсутствия. Необходимость тотчас же оказаться с нею. «Вниз, пони!»

Она улыбнулась и скинула мокасины. Она даже не представляла себе, до чего же она красива. Как при свете очага ее волосы приобретают пламенно-золотой цвет. А ее кожа, обнаженная полоска между лифчиком и штанишками… нет, он не будет думать о ее коже. О том, какая она мягкая. О том, как она сладка на вкус. Наконец, он оторвал пальцы от ремня и потянулся за одеялом.

— Сегодня может быть свежо. — Он встряхнул одеяло, оно раскрылось, и она залезла под него. Он снял безрукавку и аккуратно сложил ее. Дрожащие пальцы дотронулись до верхней пуговицы штанов и замерли. Его остановила не застенчивость. Она сотни раз видела его голым. Она даже не раз говорила, что ей приятно смотреть на то, как он сложен. Он остановился потому, что его набухшее естество обещало то, чего он не в состоянии был выполнить.

— По-моему, ты колеблешься потому, что на тебе нет белья.

— Как хорошо ты меня изучила! — Он обрадовался ее легкомысленному замечанию. — Золотой Початок сказал мне, что я должен продемонстрировать тебе силу моего племенного копья.

— Думаю, что «копье» — это синоним твоего любимого слова «пони».

— Точно.

— Ну? — Она наблюдала безо всякого стеснения за тем, как он расстегивает ширинку.

Он стянул с себя штаны и встал перед ней, ничего не скрывая.

— Ты сексуальный мужчина, Крадущийся За Добычей Волк. — Дразнящая улыбка исчезла, как только она увидела восставшую плоть.

Он услышал, как у нее участилось дыхание.

— Мне нужно твое тепло, — молила она. — Мне так долго было холодно!

— Скай, есть одна вещь…

— Не говори. Прошу-у, ничего не говори. Не сейчас. Не сегодня.

Он желал ее с того самого момента, как только увидел. Он желал ее весь год, что они жили врозь. Каждый день. Каждую ночь. Но никогда так сильно, как сейчас. Желание его носило сексуальный характер — да. Но в этот миг нужда в единении ощущалась острее, чем просто физическое влечение. Он обязан был сказать ей об этом.

— Скай…

— Ты помнишь мою просьбу? Ни о чем не говори. — И когда она сбросила одеяло, он направился к ней. Она приняла его в раскрытые объятия, как бы приветствуя его возвращение после долгого отсутствия.

Он прижался теснее.

— От тебя пахнет ореховым дымком и мокрой кожей. — Она дотронулась до его щеки и провела пальцами по зачесанным назад волосам, по волосам, все еще влажным после парной. — Твои глаза — как серый кремень.

Повернувшись к нему лицом, она подтянула его лицо к себе так, что губы их почти соприкоснулись друг с другом.

— Поцелуй меня, Волк.

— Не могу. Господи, если бы ты знала, как я этого хочу!

— Волк?

Скорее вопрос, чем мольба. Он знал, что она ощущает исходящий от него жар, и чувствует затвердевшую у ее бедра плоть.

Он стиснул зубы. Он молил судьбу, специально строил планы, чтобы этот миг, наконец, настал. Он мечтал о том, что она сама захочет начать все сначала и скажет об этом. И он опять стиснул зубы. Когда злые духи захотят тебя наказать, подумал он, они ответят на твои молитвы. Они превратят рай в чистилище.

Он поглядел на ее влажные, полураскрытые губы.

— Если я поцелую тебя хотя бы один раз, я уже не остановлюсь.

Она отстранилась, уставившись на него.

— Я хочу тебя. Я знаю, что и ты хочешь меня.

— А какой бы мужчина не захотел! — Он уткнулся в ее сладкую шейку. И услышал эхо от биения ее сердца подле своего лица. Было бы так легко отдаться страсти и слить их тела воедино.

Кто узнает? Более того, кому будет до этого дело? «Мне будет», — предупреждала его совесть. «Ты торжественно поклялся. Своею собственной клятвой, о, мужчина из племени Осаге». Точно так же, как он желал Скай, он жаждал исполнить данную им клятву. Нельзя начинать все сначала, разрушив то, во что он верил. Надо как-то дать ей это понять.

— Есть одна вещь, которую ты обязана знать. Каждый исполнитель танцев устанавливает для себя собственные правила. Когда я танцую, я отказываю себе в наслаждениях даже со своей женой.

По растерянному выражению на ее лице он понял, что до нее дошло, что ей отказывают в интимной близости, которой она жаждала больше всего.

— Я буду крепко держать тебя, утешать тебя сегодня ночью, — прошептал он, прижимаясь губами к ее щеке. — Обещаю это тебе, о, женщина. А после завтрашнего танца я буду для тебя больше, чем просто утешением. Мы с тобою оба познаем такое наслаждение, которое до этого не было ведомо ни для кого из нас!

Глава девятая

На следующее утро Волк проснулся первым.

Скай угнездилась сбоку от него, перебросив ногу через его бедро жестом, интимным, как сама ласка. Она была рядом всю ночь. Мысли его поднимались, как горячий пар от облитых водой раскаленных камней. Этой ночью она желала его. Так же сильно, как он ее. Он уткнулся лицом ей в волосы, вбирая в себя запах жасминного шампуня и осеннего солнца.

Если бы он не дал слово исполнить сегодня танец, он бы поцеловал ее, как только она проснется. Как он обычно это делал. Брал ее руку и клал туда, где от нее было лучше всего, где ее пальцы с его помощью обнимали восставшую плоть. Он улыбнулся, вспомнив, как она тогда сжимала кулачок, из чего он заключал, что она тоже не спит. В эту любовную игру они играли по выходным, когда знали, что им не надо спешить и они могут наслаждаться друг другом и доставлять радость друг другу сколько угодно времени.

Настанут ли опять такие времена? Он знал, что, в конце концов, она смирится с фактом смерти Фэйт. Похоже, она уже обрела покой. На этот раз он с нею. Он чувствовал себя ближе к ней, чем это было долгое, долгое время.

И он поцеловал ее в макушку.

Если бы ему не предстояло исполнять танец… Он бы тогда разбудил ее поцелуями. Если бы.

Он убрал свои перья подальше, надежно их упаковав, когда ему исполнилось семнадцать. Волк тогда решил, что он уже слишком взрослый. Танцуют только мальчики и старики, убеждал он сам себя. Время от времени он демонстрировал свой стиль тем, кто никогда не видел его танцующим, но танцевать на глазах у Скай? В животе закололо.

Племя уже много лет уговаривало его надеть перья и нанести на себя краску. Они пытались убедить его в том, что если он вернется в священный круг, возможно, его примеру последуют и другие. Тита все время давила на него, пока он, пребывая в полнейшем отчаянии, не уступил.

Танец сегодня был его даром племени. Будут и другие дары на пау-вау, для каждого из племени Осаге: широкие суконные одеяла, пояса и художественные изделия из бисера. А больше всего он любил делать подарки детям. Они с тетей Титой раздадут подарки в воскресенье, перед разъездом.

Он еще раз вдохнул нежный запах, исходящий от волос Скай. Захочет ли она принять участие в раздаче подарков? В конце концов, она все еще была его женой и неофициальной хозяйкой на пау-вау. Он ее спросит. А еще лучше, если об этом спросит ее Тита.

Скай прижалась сильнее. Он расслабился, почувствовав, как напряглась ее рука, лежащая у него на груди, а потом стала мягкой. Когда он сегодня вечером вернется в типи, будет ли она там? Если да, то это явится знаком того, что ей хочется попробовать начать все сначала. Он не мог сейчас думать об этом. Ему надо было сосредоточиться на самом себе и совершить последние приготовления к танцу.

Золотой Початок направил добровольцев в дом Вулфа в Сен-Луи, чтобы забрать оттуда краску и перья. Тетя Тита дала им свой ключ и точно указала молодым людям, где лежит его наряд. Черт, они даже воспользовались его «Харлеем» и в рекордный срок вернулись на пау-вау. Все, что ему требовалось для танца, было аккуратно сложено по ту сторону типи.

Через несколько часов он будет стоять на коленях перед глиняными горшочками и наносить на себя краску. Скай никогда не видела его настоящим Осаге. Как она отреагирует на вертящегося незнакомца, на Крадущегося За Добычей Волка, совершающего движения, умело действующего ногами, под бой барабана? Она увидит его таким, каков он на самом деле, увидит самую потаенную его суть. Не отвернется ли она?

Он сглотнул, поняв, насколько сухо во рту.

Волк стиснул зубы. Если отвернется, так тому и быть. Он выскользнул из-под одеяла и аккуратно укрыл ей руки. Она лежала на мягких одеялах такая бледная, такая «англо». Волосы, как золотистая радуга, разметались по меху, служившему для них подушкой. Она сияла, как солнце на безоблачном небе. Светилась. Завораживала. Волк моргнул. Глядя на нее, мужчина может ослепнуть.

Он осмотрелся, ища глазами штаны. Столько еще предстоит сделать! Близился рассвет, и ему надо будет пропеть утреннюю молитву. Горло требовало воды, но не будет ни воды, ни пищи до тех пор, пока он не исполнит танец. Он обул мокасины, а потом натянул безрукавку. Бросил на Скай последний взгляд и тотчас же позабыл о жажде, ибо испытал истинный голод.

Волк выбрался из типи и пошел по спящему лагерю. Однако в некоторых трейлерах уже горел свет. Многие хотят, чтобы этот день начался как можно скорее, подумал он. Волк знал, что вскоре ветерок принесет запах лепешек, приготовленных на открытом огне.

Горло просило воды. Живот, однако, давно уже смирился и перестал бурчать. Только упрямое сердце не смирялось. Его все еще переполняло желание. Влечение к подруге. Если сегодня вечером после танца она будет ждать его в типи, он пойдет на ее запах. Ибо голод его будет связан не с одной только едой. Он будет Альфой созвездия Волка, избирающей подругу раз и навсегда. Он ее выследит. И она станет вместилищем его желания.

Он наклонился над дымящимся костром, вынул оттуда обугленную головешку и направился на высокое место, на встречу с Прародителем-Солнцем.

Холм находился неподалеку. Он вовремя доберется до вершины, чтобы поприветствовать солнце. Волк проверил карман штанов, лежит ли там кожаная лента для головы. Она была на месте. С ним было все, что нужно. За исключением ее.

Он пробежался пальцами по обгоревшему дереву и произнес священные слова. Одним движением руки он пометил углем лоб и щеки.

И ускорил шаг. «Да настанет день!»

— Красное на синее, белое под желтое. — Пальцы Титы бегали быстро. Скай обнаружила, что уследить за сложными движениями работающих пальцев невозможно.

Тита встала с бревна и жестом подозвала девочку сесть на ее место напротив прямоугольной металлической рамы. Тита встала за спиной у девочки, склонилась через плечо и стала направлять робкие пальчики.

— Совершенно верно, — проговорила Тита. — Другие племена будут смотреть на твою работу с завистью. — И Тита захлопала в ладоши.

Группа сидящих полукругом девушек и женщин, всего десять человек, опустив головы, вернулись к работе.

— Для того, чтобы выучить самый простой узор, требуется две недели, — заявила Тита. А потом, обращаясь к девушкам, добавила: — И запомните…

— Запомним! — тотчас же хором ответили девушки.

Тита улыбнулась и отвела Скай в сторону.

— Совершенства не существует. Любая из ткачих может во время работы допустить мелкую ошибку. И бывает забавно сделать такую мелкую ошибку, чтобы у другой ткачихи на то, чтобы ее заметить, ушло как можно больше времени.

— Совершенства не существует, — повторила Скай, недоумевая, почему Волк ушел, не сказав ни единого слова. Что от нее требовалось на пау-вау? Ей необходимо было знать. Ей это нужно было знать это прямо сейчас.

— Ты найдешь его там, за деревьями, — сказала Тита. — Он молится. Возвещает молитвой начало дня.

— Я думала…

— Иди к нему, Утреннее Небо. Смотри. Учись. Пойми, что за человек, которого ты зовешь мужем, Крадущийся За Добычей Волк.

Ладони у Скай вспотели. Она хотела уяснить себе, раскрыть для себя, что это за человек, этот самый Крадущийся За Добычей Волк.

— А это можно?

— Обычно так не делают, но сейчас это не религиозная церемония. Сейчас время возрождения. Вот почему ты здесь. Вот почему Ночная Птица кружит высоко над деревьями и приветствует тебя.

— Волк говорил тебе про сову, то есть, про Ночную Птицу?

Тита лишь улыбнулась.

— Говорить не было нужды. Ночная Птица и я… читаем друг у друга в мыслях. И в сердце.

Скай знала, что Тита говорит о своем муже. О Томасе Ночной Птице.

— Ты очень сильно его любила.

— Любовь не стареет и не умирает просто так. В сердце сохраняется то, чего уже не видят наши глаза, в том числе, лицо любимого, которого нет рядом.

Тита подняла голову и стала вглядываться в облака. Она хочет увидеть лицо Ночной Птицы, поняла Скай, следя за взглядом Титы.

Деревья изгибались, точно луки, направленные на подсвеченные солнцем облака. Мужчины и женщины из племени Осаге, одетые в ярко-красное, желтое и синее, расхаживали по лагерю, деля детей на группы из шести-семи человек.

— Скоро начнется учение. Ты будешь работать с Золотым Початком, — заявила Тита.

Паника разлилась внутри Скай, точно река в половодье.

— А чем я буду заниматься? Я же ничего не знаю про Осаге.

— Рисовать умеешь?

— Когда-то умела, но это было давным-давно. Когда я училась в колледже.

Тита похлопала Скай по руке.

— Смешаешь краски. Возьмешь кисточку. А потом сделаешь несколько снимков. Понятно?

Паника охватила Скай с еще большей силой. Снимки! Она почти позабыла, зачем сюда приехала. У нее работа. Просто трудно было вспомнить об этом в окружении Осаге.

Тита наклонилась поближе.

— Насчет красок не беспокойся. Золотой Початок покажет тебе, что надо нарисовать. Теперь о другом. Ты принесла мою трубку?

Паника исчезла.

— Да. — Скай сунула руку в задний карман и достала трубку.

Тита приняла ее, осторожно пряча в ладонь.

— Можно пойти к тебе в типи и зажечь маленького красного дьявола?

— Конечно.

— А теперь иди к нему. Стой тихо и жди. Он подойдет к тебе, как только будет готов, и сердце его возрадуется.

Скай забрала из типи камеру и отправилась в сторону деревьев, в указанном Титой направлении. Когда она вышла из рощицы, то очутилась в окружении плосковерхих скальных пригорков, не зная, куда идти.

И вдруг она услышала пение.

И пошла на голос Волка, как по компасу. Из-под ног летели куски известняка, но она шла вверх, подминая траву. А когда подъем стал круче, Скай стала нагибаться и цепляться за траву, чтобы облегчить себе подъем. Он, конечно, выбрал самое высокое место, подумала она.

Может быть, ей лучше вернуться в лагерь? Она стояла, выпрямившись и глядя вниз, на ту самую рощицу, что, как стена, отделяла ее от лагеря. И даже начала спускаться. Пение не прекращалось. Она обернулась на звук его голоса и стала глядеть прямо в сторону зовущего ее солнца.

«Тита дала тебе разрешение! — кричало сердце. — Теперь нельзя идти назад. Посмотри, как далеко ты уже прошла». Скай опять ухватилась за траву и подтянулась еще выше.

Вначале показалась верхняя часть его головы, и она увидала черные волосы, развевающиеся по ветру.

Она опустилась на колени и поползла вверх. Чтобы пристроиться в тени огромной, нависающей скалы. Там она улеглась ничком, посреди колышащейся травы, и стала наблюдать.

Он стоял, как распростершийся над землей бог, широко раскинув руки, повернувшись к ней спиной, полностью обнаженный. Она много раз видела его обнаженным, но никогда таким. Никогда раньше она не видела его обнаженного тела на фоне голубого неба. Он казался частью земли, стремящейся к солнцу, а его напрягшиеся мускулы лоснились от пота.

Он воздел кулаки, и кусочки земли посыпались вниз, точно коричневый дымок. Она схватила камеру и отщелкала два кадра. Не желая уходить, она положила фотоаппарат на траву. Ей хотелось понять слова его молитвы на языке Осаге. Молитвенное пение вдруг прекратилось, и он опустил руки и сам рухнул наземь.

Она хотела подбежать к нему, удостовериться, что с ним все в порядке, но не сделала этого. Через некоторое время он встал на колени, все еще спиной к ней, и влез в красные трусы.

— Скай? Ты давно здесь?

Она поднялась на ноги.

— Недавно.

Он встал во весь рост и повернулся к ней. Она не сводила с него глаз, пока поднималась по пологому склону к тому месту, где он находился.

По лбу и щекам текли черные разводы. Широкие его плечи, резко прочерчивающиеся на фоне неба, казалось, заслоняли весь горизонт.

— Я молился, чтобы ты пришла сюда, но не верил, что ты придешь, — прошептал он.

— Тита сказала мне, что можно.

Он протянул к ней руки.

— Не просто можно! — произнес он.

Она с ходу вошла в его объятия. Его прогретая солнцем кожа была ей рада. А ее кожа жаждала прижаться к его обнаженной коже. Руки ее обвились вокруг него, плотно притягивая его к себе, как это было ночью. Его раздувшееся мужское естество дало о себе знать. Ее тело тотчас же ответило, увлажнившись, проникнувшись желанием… потребовав своего.

Он прижался к ней подбородком.

— Поцелуй меня, Скай. Поцелуй меня один раз, а потом мы пойдем отсюда. — На нее смотрели умоляющие глаза.

Без колебаний она подтянула его лицо к себе.

— А как насчет клятвы мужчины из племени Осаге воздержаться от…

— Поцелуй лишь мою англосаксонскую половину.

— А какая это часть тела?

Глаза его затуманились и стали дымчато-серыми.

— Я бы сказал, что тебя ждет одна дрожащая деталь, но мое англосаксонское сердце удовольствуется прикосновением твоих губ вот сюда. — Он прижал два пальца к губам, облизнул их, а затем прижал их к ее губам. Язык ее ощутил его вкус, насладился им и втянул эти пальцы в рот, чтобы они с ним стали единым целым.

— Скай! — простонал он хриплым от желания голосом.

Она вдавилась в него, ощущая исходящий от его тела жар, и поцеловала. Она таяла, как лучи солнца, на его широкой груди и слушала биение его сердца, напоминавшее бой барабана племени Осаге.

Женская суть ее ответила на барабанный зов, посылая свои первобытные песнопения движениями тела. Ей хотелось сорвать с себя одежду и ощутить своей кожей его кожу. Через миг они бы очутились на земле, приветствуя, наподобие древним, наступления дня.

— Я думала, ты не имеешь права позволять себе «наслаждения даже со своей собственной женой».

— А я и не позволяю. Это ты их мне предлагаешь. — Он отступил в сторону и стал натягивать штаны. — И думаю, что ты дала мне все, что я в состоянии сейчас принять.

В профиль было недвусмысленно видно, сколько она принесла ему радости.

— Видишь, что ты со мной сделала? — стал поддразнивать он.

— Ты прекрасный живой компас, Крадущийся За Добычей Волк!

Он с улыбкой глядел на нее, залезая в кожаные штаны.

— Ты бы не сказала этого, если бы тебе пришлось застегивать ширинку. Этот пони жаждет пуститься вскачь.

— Бедный пони!

Они рассмеялись, когда он стал картинно засовывать деликатные детали своего тела в штаны. Даже после того, как ему, наконец, удалось застегнуть ширинку, было отчетливо видно, как его восставшая плоть прижимается к бедру.

— Пойдем лучше длинной дорогой к лагерю, чтобы мое тело успело остыть.

Его тело? А как насчет ее тела? Она дважды глубоко вздохнула и лишь потом кивнула.

— Сколько снимков ты сделала? — спросил он, поравнявшись с ней.

Конечно, он слышал щелчки затвора. Ухо индейца из племени Осаге ничего не пропустит. Судя по тому, как он глядел на нее набухшие соски, нельзя было скрыть от его взора, что поцелуй подействовал и на нее.

— Снимки, Скай, те самые, для календаря. Ведь ты за этим сюда приехала, верно?

Она не позволила себе воспользоваться моментом истины, побоявшись, что если она расскажет Волку правду, он никогда не даст разрешения на публикацию материала о пау-вау.

К лагерю они шли медленно. Очень медленно. Она заверила его, что снятые ею два снимка давали лишь общие его очертания. Он, похоже, не принял близко к сердцу, что она сняла его в натуральном виде. Ему это, похоже, даже польстило. А когда она сказала, что, возможно, использует эти фотографии для журнального календаря, он и глазом не моргнул. Он обошел необходимость высказать вслух свое априорное одобрение так же ловко, как она сама ушла от рассказа относительно подготовки ею тематического материала для журнала.

— Когда ты будешь исполнять танец? — спросила она уже у подножья холма.

— Вскоре.

— Ты возбужден?

Черные полосы на щеках расплылись, когда он улыбнулся и бросил взгляд на ширинку.

— Не так, как был минуту назад.

Попытка отвлечь ее внимание не удалась. Он нервничал в ожидании танца. Почему? Не связано ли это с ее пребыванием здесь? Конечно, ведь, наверное, именно поэтому он не хотел, чтобы она сюда приезжала.

— Ты не возражал против того, чтобы я была рядом, когда ты кончишь возносить молитву. Но когда ты сегодня будешь исполнять танец… все должно быть по-другому, верно?

Он ускорил шаг.

Она схватила его за руку.

— Поговори со мною, Волк. Расскажи, что у тебя на уме… на сердце.

Он старался не смотреть на нее. Рука его напряглась. Она позволила своей руке скользнуть в его ладонь и сильно стиснула ему пальцы.

— Ты видела меня обнаженным множество раз, но перед ужином…

— Я увижу настоящего Крадущегося За Добычей Волка.

— Да.

Она бежала рядом, стараясь удержать его руку в своей руке, но он все равно вырвался и обогнал ее и из рощицы выскочил уже один.

— Крадущийся За Добычей Волк! — закричали дети.

Они неслись по направлению к нему. Он раскрыл объятия и поднял с земли двоих, подкинув на бедра, как вертящихся обезьянок.

Скай встала и смотрела, как остальные дети образовали вокруг него хоровод. Священный круг любви и смеха. Она сделала снимок. Ей еще ни разу не приходилось видеть его вместе с детьми. Она даже не предполагала, как чудесно он выглядит вместе с ними. Она наблюдала за ним, прислушиваясь к биению собственного сердца, и чувствовала, как опять безоглядно в него влюбляется.

Он усадил на землю первую пару и схватил двух других, вертя их и раскачивая.

— И чем же вы занимались? — спросил Волк.

— Я делал каноэ, — похвастался самый рослый из мальчиков.

— А ты, Улыбающаяся Салли? — Он подхватил на руки девчушку с полными щечками в ярко-красном платье.

— Я рисовала вместе с Золотым Початком. Мы учились, пока ждали Утреннее Небо.

— Она уже здесь. — Волк поставил девочку на ноги. — Утреннее Небо, ты что там собираешься рисовать с Золотым Початком?

Скай вышла из-за деревьев.

— Спроси лучше Титу. Пока что я понятия не имею, что я буду делать.

— Я покажу тебе, Утреннее Небо. — Улыбающаяся Салли взяла Скай за руку и повела ее прочь. — Мы рисуем пони.

— Пони? — Скай растерянно поглядела на Волка, как бы ожидая от него помощи. Он же, смеясь, откинул назад голову и махал ей рукой.

— Когда-нибудь мы нарисуем настоящих пони, как это делают жены воинов, — продолжала Салли. — Но вначале мы должны научиться изображать особые символы. Ты знаешь, Солнце Счастья, Стрелу Быстроты? У меня круги у глаз не получаются достаточно круглыми. Ты мне поможешь, Утреннее Небо?

— Да. — Скай поглядела через плечо и заметила, как Волк направляется к ручью вместе с бегущей вслед за ним вереницей ребят.

Через двадцать минут Скай оторвала кисточку от листа бумаги и стала изучать свою очередную попытку.

— Это и есть Солнце Счастья, или нет?

— Ты забыла. — Улыбающаяся Салли быстро добавила еще одну черточку к квартету голубых линий, обрамляющих круг. — Еще три линии, по одной с каждой из сторон, Утреннее Небо.

— Похоже, ты уже усвоила это дело, но подумай, не стоит ли добавить еще и это. — Услышав голос Волка, Скай так и подпрыгнула. Опустив голову, она наблюдала за тем, как он взял кисточку Салли и обмакнул ее в горшочек с желтой краской. Быстрыми движениями он провел целый ряд похожих на ступеньки линий.

— Молнии! — закричала Салли. — Теперь твой пони полетит быстро, Крадущийся За Добычей Волк!

— Я люблю по временам скакать на быстром пони, — добавил Волк, — но стоит замолвить словечко и за мужчину, который не торопится. Когда он делает свое дело неспешно и легко. А ты как думаешь, Скай?

— Абсолютно с этим согласна. Я узнала об этом от паука. — Она откровенно глядела на него в упор. Волосы у него были мокрые, а лицо отмыто от черных угольных потеков. — Ты освежился.

— Скорее, собрался с силами и подтянулся. — Он картинно изобразил дрожь. — Бр-р-р! Вода в ручье такая холодная!

— Возьми. — Скай протянула ему лист бумаги. — Работа поможет согреться. Нарисуй что-нибудь еще.

— В другой раз.

Не говоря больше ни слова, он повернулся и пошел в направление их типи.

Возбуждение переполняло ей грудь; легкие напряглись, дыхание участилось. Скоро начнется исполнение танцев.

Тита настояла на том, чтобы Скай пришла к ней в типи. Они помыли и расчесали друг другу волосы. Скай сидела, разинув рот, когда Тита показывала ей, как она расчесывает и заплетает свои длинные черные волосы.

Скай вертела пальцами верхнюю пуговицу желтой рубашки, надетой по настоянию Титы. Она надела ее навыпуск поверх джинсов и схватила поясом Осаге. Золотой Початок одобрительно кивнул, когда Тита и Скай вышли из типи. Скай горделиво улыбалась.

— Осторожно, Утреннее Небо! — дразнил ее Золотой Початок. — Помни, что ты принадлежишь к меньшинству из меньшинств, к коренным американцам. Нахмурься. Прищурь глаза. Взгляд искоса — самый устрашающий. Мы обязаны всегда выглядеть серьезными.

Скай искоса посмотрела на него.

— Ну, как?

Золотой Початок покачал головой.

— Глаза в полном порядке. Вот только светлые волосы… — Он рассмеялся. — Многие из Осаге до сих пор неравнодушны к светловолосым женщинам. Забудь про угрожающий взгляд. Мы здесь одна семья. Гляди вольно и гордо, если тебе этого хочется.

Ярко-голубые и желтые ленты свисали с воротника и вдоль рукавов красной рубашки Золотого Початка. Голос его стал серьезнее и тише.

— Тебе идет эта рубашка.

— Я стараюсь быть похожей на Осаге в той степени, в какой у меня это получается.

Золотой Початок подскочил поближе на своем костыле.

— Важно то, что у тебя на сердце.

Если это так, значит, сегодня в ее жилах, как и у всех присутствующих, течет кровь племени Осаге. И все же, видя, в каких ярких нарядах пришли сюда индейцы, она почувствовала себя недостаточно одетой.

— Может быть, в будущем году ты наденешь одеяло, — заявил Золотой Початок.

В будущем году? Скай не бралась загадывать столь далеко. У нее и так не хватало терпения справиться с сегодняшними проблемами.

— Когда мы в будущем году поедем в Похуску на пау-вау, ты, может быть, решишься надеть суконное одеяло, хотя бы для виду. — Золотой Початок кивнул в сторону Титы, стоявшей возле огромного барабана с перекинутым через плечо темно-синим одеялом. На складке прорисовывалась сверкающая красная рука.

— Одеяла Титы славятся своими вышивками, — продолжал Золотой Початок.

— Понятно, почему. Они прекрасны.

— Пора приступать к исполнению танцев. Молодые войдут в круг первыми. — Золотой Початок поглядел на центральное типи. — А потом выступит он.

Раздался бой барабана, но сердце Скай колотилось в три раза быстрее.

— Хойя! — послышался голос одинокого певца, похожий на звуки флейты.

Казалось, что легкие Скай потеряли способность расширяться. Она с трудом вдыхала и выдыхала воздух, сидя на бревне рядом с Титой. По левую руку от себя Скай видела юных танцоров, гордившихся своим телом, расправляющих плечи, вздымающих голову. Волосы украшали иглы дикобраза. Цветастые рубашки были схвачены поясами ручной работы. На каждом из исполнителей пониже колен висел тройной ряд медных колокольчиков.

Барабанный бой участился. Другие голоса присоединились к одинокому певцу, а молодые исполнители вертелись и крутились внутри священного круга.

Как яркие бабочки в лучах солнца, двигались они в круге. Они притаптывали и махали перьями в ритм, под звон колокольчиков.

Скай узнала в лицо многих из мальчиков. Глаза их смотрели под ноги, точно они считали шаги. Золотой Початок стоял сбоку, аккуратно поправляя танцоров, когда они поворачивались спиной к барабану.

— Смотри, как быстро они учатся, — заметила Тита. — Скоро у племени Осаге будет много высококлассных танцоров.

Барабан бил все чаще и чаще, затем умолк. Танцоры собрались на краю круга и, поджав ноги, уселись на землю. Тут барабан забил медленно и ровно, затем удар стал резче, а потом последовало три более глухих удара, и эта последовательность ударов повторялась и повторялась.

Тут вступил певец:

— Хойя, хойя…

— Наконец-то, — прошептала Тита. — Как я ждала этого! Теперь он и на самом деле один из нас.

Взгляд Скай сосредоточился на лице воина, поднимавшего руки и выворачивавшего ладони. Под красно-бело-черным султаном из перьев Волк истекал потом.

Без одежды, если не считать убора из перьев и набедренной повязки, он помахал опахалом из перьев в направлении толпы, словно отгонял злых духов. Тита подалась вперед.

Остальные замерли.

На мгновение прекратился даже ветер.

С громким воем Волк подпрыгнул высоко в воздухе и повел свой танец в направлении круга уже оттанцевавших исполнителей, вращаясь вокруг своей оси, подскакивая и низко приседая по ходу движения. Медные колокольчики, прикрепленные ремешками пониже колен, позванивали, заполняя паузы между ударами барабана. Свисающие кожаные ремешки шлепались о мускулистые икры.

Столь же земной, каким он был, когда пел утреннюю молитву, Крадущийся За Добычей Волк плыл между небом и землей. Раскрашенное тело стягивало рельефные, прорисовывающиеся под кожей мускулы. Подергивающаяся набедренная повязка напомнила Скай, что Волк — мужчина. Целиком и полностью мужчина.

Ей захотелось подбежать к нему, погладить раскрашенную грудь, потереться щекой о его раскрашенную ладонь, чтобы ощутить исходящий от него жар.

Барабанный бой участился, и он пошел по кругу, поднимаясь то на носках, то на пятках и одновременно выворачивая лодыжку, из-за чего колокольчики звенели в два тона.

Скай сидела и смотрела, как завороженная. Три торчком стоящих пера отбрасывали тень на расшитую бисером ленту и прекрасное лицо — лицо Крадущегося За Добычей Волка, раскрашенное черной и белой красками. Поначалу она не заметила краски ни на лице, ни на груди. Тогда глаза ее в упор глядели на венцеподобный султан. Он был похож на летящую высоко в небе птицу, решившую спланировать на землю. Мускулистую птицу с бронзовой кожей, вобравшей в себя лучи солнца и спрятавшей их в капельки пота.

Дыхание у Скай перехватило. Сердце стало биться в такт барабану. Быстрее. Быстрее. Грудь напряглась, ей стало не хватать воздуха. Руки у нее дрожали, желая ощутить легкость венценосного танцора, все еще двигающегося внутри священного круга.

Крутящийся и напевающий Волк был самим воплощением дикой свободы. Напоминанием о том, каким был мир племени Осаге, — в незапамятные времена.

Чувства ее притупились, и каждое его движение порождало растерянность. Она была в угаре. В угаре от любви к нему. В угаре от того, как он вел себя с детьми. В угаре от того, как он исполнил данную им, как танцором, клятву. Если бы он танцевал перед ней, коснулся бы ее своим опахалом из перьев, она бы ему ни в чем не отказала. Ни в чем.

Волк высоко подпрыгнул в воздухе. На мгновение ей показалось, что он полетит вслед за Ночной Птицей в тайный заоблачный заповедный край.

Бой барабана смолк.

Зрители ринулись вперед. Скай потеряла Волка из виду. Она видела единственное: возвышающийся над толпой кончик султана из перьев. Она поднялась на ноги и ринулась к центру круга.

— Волк?

Никакого ответа.

Он исчез.

Глава десятая

Огонь вечернего костра вздымался все выше и выше. Скай сидела рядом с Титой на положенной плашмя доске. Дети уселись лицом к ним на земле, слушая с широко раскрытыми глазами, как Тита заканчивает свою историю. Скай же высматривала Крадущегося За Добычей Волка. Он так и не появился, когда стали подавать говяжью похлебку и жареные лепешки. И даже тогда, когда у костра собралась большая толпа, его нигде не было видно.

Скай три раза заходила в типи. Никого. Она даже какое-то время побыла в типи, делая записи в книжке о пау-вау и фиксируя сюжетно-технические сведения о сделанных ею снимках.

Она пыталась внимательно слушать рассказ Титы, но ничего не получалось. Голова и сердце переполнялись восторгом ожидания. Где он? Она жаждала с ним увидеться, сказать ему, как она гордится тем, что является его женой. Как она восхищается его индейским наследием, а, особенно, танцами. Она хотела, чтобы он знал, какое она до сих пор испытывает возбуждение, как только представит себе, как он вертится и ступает с места на место под барабанный бой. Если бы он только пришел поскорее, чтобы она смогла рассказать…

— А теперь хотите услышать новый рассказ? — спросила Тита, потянувшись к Улыбающейся Салли.

— Да! Да! — закричали дети.

— Утреннее Небо? — Голос Титы вывел Скай из мечтательного состояния.

Она привстала и выпрямилась.

— Утреннее Небо расскажет вам свою историю. Особенную историю, — объявила Тита.

В животе у Скай похолодело. Какую историю? Тита дала ей кое-какие советы насчет сюжета, но Скай не импонировал ни один из вариантов. Легенд племени Осаге она совсем не знала. Точнее, почти не знала. Ведь она слышала историю Титы о Пауке. И видела рассказы в картинках на стенах типи.

Вспомнив нарисованные сюжеты, Скай закрыла глаза. Она попыталась представить себе, как выглядела бы их с Волком жизнь, если бы она была изображена на стенах типи. Их история. Она открыла глаза и нервно улыбнулась открытым, глядящим на нее лицам. «Они ждут. Начинай же рассказывать!»

— Не так давно одна женщина зашла в лесную чащу. Она не следила, куда идет, хотя должна была бы это делать. От глупости своей она не оставляла колышков и зарубков, которые бы привели ее назад к… костру.

Она прошла много миль, размышляя о том… чего ей не хватало в жизни. У нее не было мужа. У нее не было детей. У нее был один только долг. Долг по отношению к отцу. Долг по отношению к работе, куда она ходила каждый день. И она чувствовала себя одинокой.

Когда мысли ее прояснились, она обнаружила, что находится среди высоких деревьев, вздымающихся прямо к небу. Зловещие тени падали на землю, как когтистые пальцы. Сердце у нее забилось. Солнце село, и она знала, что вскоре опустится тьма. Она испугалась. Она… потерялась.

Дети сбились поближе, и Скай заметила, что к рассказу ее прислушиваются даже взрослые.

— Конечно, я сама могу найти дорогу назад, уговаривала она себя.

— Она была бесстрашной, — вставила реплику Улыбающаяся Салли.

— Ну, почти что. Но тут тени вокруг стали еще гуще.

Скай сделала паузу.

— И что случилось, Утреннее Небо? — спросила Салли.

— Она услышала какой-то звук. Кто-то двигался по лесу. Затем раздался глухой рык. Женщина обернулась и поглядела в глубь деревьев. Но увидела лишь два огромных желтых глаза, уставившихся на нее.

— Волк, волк! — обрадовались дети.

— Желтые глаза перемещались среди деревьев, следя за ней. Волк был от нее так близко, что она даже могла различить темные волоски на морде и хребте. Она побежала. Но потом, поняв, что от волка не убежишь, она оперлась спиной об огромную сосну и встретила его лицом к лицу.

— Она была храброй. Очень храброй! — прошептала Салли.

— Но волк вдруг исчез, а на его месте оказался красивый воин из племени Осаге, одетый в черную кожу.

— Оборотень! — прошептали дети.

Скай никогда еще не слышала об «оборотнях». По-видимому, племя Осаге верило в то, что животное способно обратиться в человека. Вот почему Волк называл Ночную Птицу «он». Волк полагал, что сова, летающая над лагерем, несет в себе дух его дяди, Томаса Ночной Птицы.

— А что случилось потом, Утреннее Небо? — стали спрашивать дети.

— Красивый воин вышел из-за деревьев. Его длинные волосы были черны, как вороново крыло…

Откуда взялся этот ворон? Скай задумалась. Она говорила вполне в духе Осаге, как и Тита. Судя по выражению детских лиц, они верили в ее рассказ. Скай бросила взгляд вокруг, чуть ли не ожидая появления спустившейся с деревьев Ночной Птицы — Томаса Ночной Птицы.

— Но женщина увидела, что серые глаза у воина — добрые. И когда он протянул руку, она пошла к нему без страха. Он повел ее к своему черному с серебром пони. И они вместе поехали к ней в деревню. А в дар он преподнес ей маленький латунный компас, какими пользуются «англо», чтобы она больше никогда не заблудилась.

— А красивый воин вернулся? — спросила Салли. — Он предложил ее отцу много пони, чтобы тот отдал ее ему в жены? Да? Да?

Все повернули головы, когда Крадущийся За Добычей Волк вошел в огненный круг. Скай увидела его чудесные серые глаза, преисполненные доброты. Она увидела, как они потемнели, а потом зажглись огнем любви.

Нервные окончания ее пальцев свело от звуков его голоса.

— Она полюбила его, — продолжил Волк. — А он полюбил ее. Она раскрыла одеяло и пустила его к себе. И они поехали верхом на пони вслед за солнцем.

Внезапно Скай захотелось от всей души, чтобы их история в настоящей жизни приобрела такой же счастливый конец, как и в сказке. Возможно, еще не поздно начать все сначала. Он этого хотел. Теперь хотела и она.

— Он предложил ей все, что у него было. — Волк прошел прямо к ней, в набедренной повязке и кожаной безрукавке. С каждым грациозным его шагом звенели подвязанные под коленями колокольчики.

Она подумала о журнальной статье. Что он почувствует, когда она расскажет ему о своем плане, что она хотела воспользоваться пау-вау рода Волка, чтобы сделать фотоснимки для «Голой сути»? Она обязана рассказать ему. Она обязана рассказать ему об этом сегодня же.

Дети веселились и хлопали в ладоши.

Скай поняла, что рассказ о первой их встрече был по-настоящему принят, когда зааплодировали и взрослые.

— Хорошая история, Утреннее Небо, — крикнул Золотой Початок. — Такой историей гордилась бы сама Тита.

— Всем нашим сказительницам положена высокая награда.

Скай позабыла про рассказ, про глазеющих детей, про все на свете, за исключением мужчины, чья кожа отливала красным при свете костра.

— Тебе, Тита. — Волк вынул серебряный браслет.

Тита взяла в руки широкий браслет и показала всем.

— А это тебе. — Он нежно поставил Скай на ноги и раскрыл другую руку, медленно отгибая пальцы. — Вот это.

— Серьги. Какие красивые!

Волк поднял руку, чтобы видели все. Сверкали и плясали вращающиеся серебряные круги. Она глядела на разделенные круги. Такие круги рисовал на земле Золотой Початок в тот день, когда она приехала на пау-вау.

— Волшебные колеса судьбы, — сказала Тита, а затем обратилась к Скай: — Погляди на серебряные перья и красные, и желтые бусинки. Красное — это Осаге, желтое — это твои светлые волосы. Сплав сердец, его и твоего. Это ваша судьба.

— Разреши, я помогу тебе, — сказал Волк.

Скай подалась вперед, прикрыв его руку своей, когда он откинул ей волосы, чтобы продеть серьги в ее уши. Она почувствовала, как серебряные перышки щекочут ей щеки. Волк наклонился пониже, внимательно разглядывая ее, словно ожидая какого-то знака, проявления чувств. А она как бы посылала ему свою благодарность, свою любовь.

Какое проявление чувств, подумал Волк. Перед лицом всего племени. Сердце его преисполнилось вдохновением. «Пусть они увидят. Пусть все увидят, что такое сердце мужчины из племени Осаге».

Он хотел не просто поднести Утреннему Небу подарок. Он хотел поцеловать ее прямо сейчас. Она облизывала губы, и влажный ее язычок ходил взад и вперед, лаская мягкий, сладострастный ротик.

Как ему устоять? Да и надо ли? Он хотел ее поцеловать. Попробовать на вкус сверкающий ротик. Она, прижимаясь, склонилась к нему, и он нежно ее поцеловал.

Дети столпились вокруг них, смыкая круг. Эмоции переполняли его сердце. Он чувствовал мощь единения и узнал, что она тоже это чувствует. Она видела, с какой любовью относятся Осаге к своим детям. Детям, принадлежащим племени, как принадлежала ему и она. Это могли быть и ее дети. Ее, чтобы любить. Ее, чтобы учить. Ее, чтобы учиться у них, как учился он. Ей только надо было порвать с прошлыми ошибками и принять предложенную ей любовь. Его любовь. Любовь детей.

К ним тянулись маленькие ручки, дотрагиваясь до него. Дотрагиваясь до нее точно так же, как в тот день, когда она приехала на пау-вау. Он никогда не был так заодно с ней, как сейчас. Они стали едины духом. Интимно близки.

Мягкие, узорные перья щекотали ему щеки. Незачем смотреть на это глазами простого смертного. Волк ощутил его присутствие и кивнул. Спасибо за столь сильное лекарство от любви, Ночная Птица, пело его сердце.

Волк поцеловал Скай во второй раз, слегка чмокнув в щечку. Он провел пальцем по лицу, которое он так хорошо знал, и почувствовал, как приливает жар, который не способен остудить осенний вечер.

— Пора идти, вождь! — воскликнул Золотой Початок.

Волк подвел Скай к себе и повернулся с нею лицом к собравшимся членам рода. Он чувствовал себя женихом, стоящим перед племенем доброжелателей в брачную ночь, разве что меняли картину собравшиеся вокруг дети. Дети, которым улыбалась Скай. Дети, которые глядели на нее с обожанием.

— Спасибо за подарок. — Скай дотронулась пальцами до сережек. — И за них за всех. — Она прикоснулась к одной из толстых косичек Скай.

«Спасибо тебе, дядя, — молился Волк. — Спасибо за то, что ты нам показал этой ночью». Он сам наблюдал за тем, как Скай вновь открывает для себя мир. Она наконец-то поняла, что значит брать на руки любого ребенка, как своего собственного. Она за эти два дня узнала о том, что значит принадлежать к племени Осаге, гораздо больше, чем многие из «англо» узнают за всю жизнь.

Гордость влекла его вверх, словно крылья Ночной Птицы, взмывающие к небу, усеянному звездами.

Она опять его жена. Его жена из племени Осаге. Его любовь. Его потаенная душа. Сегодня она дошла до самых сердечных глубин и рассказала историю их любви так же ясно, как если бы она была нарисована на стенах типи. Сегодня она превратила их любовь в легенду. Когда-нибудь Улыбающаяся Салли расскажет эту историю своим детям и детям своих детей.

Луна сезона урожая распростерлась над ними, как серебряное типи.

В горле у него стало сухо.

— Ты, должно быть, проголодался, — сказал Золотой Початок.

Внезапно до Волка дошло, что он не пил и не ел целый день.

— Позаботься о своем мужчине, Скай, — продолжал Золотой Початок. — Ему надо восстановить силы. Верно, Крадущийся За Добычей Волк?

Скай потрясенно посмотрела на них, точно она только что вспомнила о том, что он постился.

— Ты, должно быть, действительно проголодался, — сказала она, уводя его от толпы к небольшому костру, где находились вода и пища.

— Проголодался. — Он замедлил шаг, и они остановились. Больше всего ему был нужен еще один поцелуй. Он хотел лишний раз убедиться в том, что она хочет его точно так же, как он хочет ее. И когда их губы встретились, он уже знал ответ.

Они зашли в типи. Он сбросил с себя кожаную безрукавку сразу же, как вошел. Потом скинул медные колокольчики и мокасины. Его не соблазнил даже запах принесенной ею похлебки. Для него тут была только она и специфический, связанный с нею голод. Голод до такой степени острый, что у него болело все внутри.

Шедший из очага дым от горящего орешника окутывал их, словно серебряное обручальное кольцо. Волк опустил ее на пол, у потрескивающего очага. И они встали на колени лицом к лицу, и руки их были уже готовы изучать друг друга.

Ему хотелось достать до нее рукой и всюду ее трогать. Но он отгонял от себя это искушение, внезапно испугавшись, что рядом с ним не она, а видение. Он уже сотни раз представлял ее себе подле очага, увы, только в фантазиях.

Снаружи, на ветру, пела песня любовной флейты. И тут он понял, что она — настоящая, такая же настоящая, как и его к ней любовь. Он прислушался к флейте, тело его прониклось ее ритмом, а сердце вторило рефрену.

— Ты слышишь? — спросил он.

Она кивнула и подала ему чашку с водой.

Он медленно пил из чаши, наслаждаясь прохладой. Вода казалась еще слаще, потому, что ему ее подала она. Кусочки мяса, которые она вылавливала для него в общей миске, казались нежнее всего, что он ел когда-то. Он вгрызался в куски говядины, подтягивая ее пальчики поближе к своим губам. И когда он положил в рот последний кусочек мяса, то она не отняла пальцев от его губ, а стала водить ими по всему их контуру. И губы его ощутили привкус сладких трав. Он всосал ее указательный палец, слизывая с него остатки соуса, наслаждаясь нежным вкусом ее кожи. Он облизал ее пальцы все поочередно, пока не осталось единственное ощущение: смесь запахов его и ее кожи.

Он взял чашу у нее из рук и поставил ее рядом с ритуальными красками.

Скай сложила руки на груди, защищаясь от его жадных взоров. Ей было удобно в желто-красной рубашке, схваченной поясом на талии. Шли ей и блестящие голубые ленточки, ниспадающие с плечевых швов.

Дети дали ей верное имя. Глаза у нее были такие же голубые, каким бывает небо. А волосы ее соперничали с солнцем. Грудь его раздувалась от гордости. Она была его. Его Утренним Небом.

— Мне тебя так не хватало, Скай.

— А мне — тебя.

Голос любовной флейты прорезал ночной воздух.

— Ветер несет любовь, — проговорил он.

— Я слышу. — Она отпила воды из чаши, аккуратно приложив губы именно к тому месту, откуда пил он. Жест был эротическим, завораживающим.

— Но на тебе слишком много одежды. — Он расстегнул верхнюю пуговицу ее рубашки. Сделал то же самое со второй и третьей. Тыльной стороной ладони прошелся по ложбине меж обнаженных грудей. Никакого лифчика. Руки его сжались в кулаки.

Ему бы так хотелось просунуть ей руку под рубашку и взять ее мягкие округлости. Как свои собственные. Но он этого не сделал. Решившись действовать медленно, он расстегнул пояс Осаге у нее на талии. Подержал его минутку, ощутив горячую ткань, а затем аккуратно свернул его и положил рядом с горшочками с краской.

— Волосы у тебя такие светлые! Глазам больно. — Он запустил в них рукой, как бы расчесывая их и опуская их золотые колечки ей на плечи. Колечки, которые, как ему хотелось, должны связать их друг с другом навсегда.

Она подтянулась поближе. Он откинулся назад, вытянув ноги, как бы призывая ее оседлать их у колен. Он подтянул ее поближе, пристроив в естественный изгиб ног.

Она плотно обхватила его бедра своими. Жар. Жар. Это было все, что он ощутил, когда почувствовал у себя на бедре ее вес. А потом взяла верх чувственность. Тело его пело от желания, затянув молитву еще древнее той, что он возносил утреннему солнцу. Он стал твердеть и приподнял мускулистое бедро для того, чтобы приблизить к себе самую интимную часть ее тела, до того покоившуюся у него на ноге.

— Волк? — Она подалась вперед, снимая вес с его ноги.

Пульсация в низу живота сдерживалась набедренной повязкой. Судя по выражению восторга на ее лице, она полностью отдавала себе отчет в том, что она с ним делала. Его бедро у нее между ног делало с ней то же самое. Не было стремления сделать все поскорее и погасить жгучее желание. Было влечение до того примитивное и могучее, что он понял, что должен был чувствовать пра-волк, после долгой разлуки вновь увидевшийся со своей пра-волчицей.

Она откинулась, полностью переместив весь свое вес на его ногу. Как же следовало ему сосредоточиться на самой лучшей из попок, когда-либо прикрывавших его обнаженное бедро?

Он замер, пытаясь перегруппироваться, отдать ей под контроль свое влечение.

Их стала обволакивать тишина так же, как обволакивала тоненькая струйка дыма.

Скай почувствовала, как ее тела коснулась струя прохладного воздуха, когда он расстегнул последнюю пуговицу у нее на рубашке.

— Я никогда на тебя не нагляжусь, — пропел он. — Никогда не натрогаюсь. Не нацелуюсь, не наемся досыта.

Рубашка скользнула по ее рукам, обнажив трепещущие груди.

— Твои глаза такие голубые. — Рука его потянулась к ближайшему горшочку с краской. Тому, на котором была голубая каемочка. — Голубые, как само небо.

Она почувствовала, как теплая струйка краски под его пальцем легла ей на лоб. Ее глаза говорили: «Я люблю прикосновения твоих рук. Дотронься до меня. Сделай из меня радугу. Живую радугу».

— Голубая, голубая, моя Скай. — Он опять коснулся краской ее лица. Сначала одной щеки, затем другой. — А волосы у тебя такие золотые.

Краска текла по ее щекам, точно солнечные лучи, разливаясь по ней, согревая, завораживая ее. Волны желания захлестывали ее чувства, как бешеные лесные потоки, несущиеся по отшлифованным ими камням. Она позволила этим ощущениям затопить ее, вызвать у нее влагу.

— Знаешь ли ты, что в племени Осаге делает муж с самой любимой женой?

Свободной рукой он зарылся ей в волосы, откинув ей голову назад. Она заблудилась, совершенно заблудилась под взглядом его серых глаз.

Она покачала головой.

— Он метит ее, ставит клеймо на своей самой любимой, чтобы это увидело все его племя.

Сердце у нее заколотилось, когда он добрался до макушки и развел волосы указательным пальцем, пальцем, жирным от красной краски.

— Он красит ее в красный цвет, такой же, как у земли, на которой живет племя Осаге. Это цвет мужской страсти и гордости за свою жену. За свою женщину. За свою подругу. — Палец задвигался взад и вперед по пробору. Губы у него прижались к ее уху. — Я бесстыден даже перед лицом собственного племени. Я хочу, чтобы все видели, что я испытываю к тебе, Скай. Мое Утреннее Небо.

Нижняя губа у нее дрожала, когда его рот стал тереться о ее рот.

— Твоя рубашка сводила меня с ума весь день. Я видел, как колышутся твои груди. Груди такие мягкие и такие вкусные.

— Волк! — Соски ее ждали влажного прикосновения его языка, сосущего движения губ. Она выгнула спину, предлагая себя.

— Ни одна женщина не может быть такой вкусной.

Соски у нее напряглись, когда к ним прикоснулись сосущие губы. Она вдавливала груди все глубже и глубже ему в рот, желая, чтобы он попробовал ее всю. Кожа ее горела, когда она ощущала прикосновение зубов к каждому из торчащих пиков.

Он опять полез за краской. На этот раз он поднял руки, втирая голубое в обе ладони.

— Мягкая, бледная кожа. Где бы я тебя ни тронул, везде мне кажется, будто я лечу по воздуху.

Она откинула голову назад, когда он взял ладонями обе груди. Плоть, которая столько месяцев находилась в спячке, ожила. Его руки овладели ею, позволили ей выпустить давно сдерживаемые эмоции на свободу, под вольный ветер. Пальцы его как бы формовали деликатные ее очертания, скользя по ней, накатывая на нее голубую краску, точно земля спаривалась с безоблачным небом.

— А теперь ты на самом деле моя. Сделай же меня твоим. Раскрась меня. Раскрась меня своими цветами, Скай. Потрись о меня. Преврати свое тело в живую кисть.

— Голубизна от твоего Неба. — Она подползла на коленях совсем-совсем близко, пока ее груди не уперлись в его грудь. Стон наслаждения сделал ее более решительной и отчаянной. Как соблазнительная распутница, она опустила плечи и отодвинулась.

Потом воздела руки высоко к небесам, вообразив себя раскрашенным исполнителем танцев племени Осаге. Раскачиваясь, она уселась у него меж бедер, пододвигая груди все ближе и ближе, пока его обнаженная грудь не оказалась от них на расстоянии шепота.

Где-то далеко бой барабана Осаге накладывался на звуки любовной флейты. Тело ее подхватило примитивный ритм.

Двигаясь в такт барабанному бою, она пользовалась телом, как тонкой колонковой кистью, и ее груди выписывали липкие завитушки на его груди. Чувственные прикосновения ее грудей охватывали всего его, дразня в одинаковой степени их обоих.

Чувствуя необходимость не отрываться от реальности, она запустила пальцы в ночной шелк его волос. Она подтянула его лицо к своему, потерлась щеками о его щеки, раскрашивая его солнечным сиянием. Пылающий огонь его тела слился с ее солнцем. Бледная кожа с голубыми подтеками прижалась к его бронзовой груди.

— Мой дикий, дикий Волк! Наконец-то ты меня нагнал!

Он откинул ее, расстегнул ей джинсы, а затем сделал так, что от них и от ее штанишек осталось одно воспоминание. Теперь она была такой, какой, как он осознавал, она и должна быть: нагой, лежащей перед ним, как экзотическая радуга. Он занял свое место, сверкая над ней, радуясь чуду зовущей его женщины.

Когда он понял, что больше не вынесет радостной боли желания, то сказал:

— Ты вошла в мой мир. Скажи, что останешься. Скажи, что мы вместе построим свою жизнь.

— Я готова попробовать, если ты готов.

— Скажи, что ты после пау-вау едешь со мной домой.

— Да. Да.

Он подтянулся поближе, коснувшись грудью ее грудей. Рот его обжег ее рот, губы раскрылись. Язык его заплясал и встретился с ее языком.

— Без тебя нет ничего, одна лишь пустота. Я люблю тебя, Скай. И нуждаюсь в тебе.

Она подтянулась к нему, упиваясь могучей его силой, готовностью и жаром. Он улегся меж ее бедер, она же плотно зажимала его ноги своими ногами.

Он позволил своему телу всем весом вдавить ее бедра в лежащий под ними мех.

— Дай мне ощутить тебя. Ощутить, как глубоко я вошел в тебя. — Он как бы втерся своими бедрами в ее бедра и замер.

— Я так глубоко проник в тебя, Скай. А ты такая влажная от желания!

Она туго сжала свое женское лоно, взяв его в плен. Еще туже. Свободнее. Снова туже.

— Господи, да ты там все сжимаешь и разжимаешь, как кулачок! Ты же выдавливаешь из меня жизнь! Не могу… То есть… Прости меня, любовь моя. Я хотел сделать это медленно.

— Не надо медленно. Пожа-а-алуйста!

Он привстал над ней.

Она приподняла бедра.

Он резко вдавился вглубь.

Она раскрылась.

Он заработал, словно поршнем.

Она не просто пошла ему навстречу.

Он взял ее и стал обладать ею как-то по-новому. Первобытно. С полной самоотдачей. Бедра ее колыхались, словно волны. Губы ее искали его губы, переполненные бешеным, ненасытным желанием слить с ним каждую точечку. Рот прильнул и присосался. Языки сплетались так же, как сплелись их тела.

— Крадущийся За Добычей Волк! — выкрикнула Скай. Точно взвыла одинокая, жаждущая пра-волчица, напевая имя возлюбленного, исполняя любовную мантру, но зато, когда его голос стал вторить ее голосу, ускорилось биение их сердец, а дух их воспарил к солнцу.

Они не отрывались друг от друга, переполненные экстазом. Тишину нарушал лишь стук бьющихся сердец. Первой зашевелилась Скай.

— Не надо. Хочу, чтобы ты никогда не отрывался от меня. — Руками он притянул ее за плечи. — Здесь твое место. Здесь ты и должна быть.

Чувствуя себя совершенно сытой, она уткнулась лицом ему под подбородок.

— Хочешь пить?

— Хочешь есть?

— Нет. Я сыт везде и весь. Совершенно сыт. — Он закатился набок, увлекая ее за собой. — А ты?

— Со мной то же самое.

Она пристроила голову поближе к его бьющемуся сердцу и прислушалась к тому, как неровные толчки сменяются размеренным ритмом.

— Я так много узнала о твоем народе…

Он быстро поцеловал ее в щеку.

— О нашем народе.

— О нашем народе, — повторила вслед за ним Скай, радуясь поправке. Именно так она стала ощущать себя в племени Осаге. Оно стало и ее народом. Отныне и вовеки, оно всегда будет ее народом. — Но я хочу узнать больше. Узнать все. Особенно, о том, что происходит между мужчиной и женщиной племени. Расскажи, как бы ты ухаживал за мной, если бы я была невестой из племени Осаге.

Она ощутила, как сердце у него в груди дало сбой.

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас.

— Раз ты так хочешь, закрой глаза. И слушай флейту.

Он мысленно представил себе те времена, когда могущественные Осаге носились на пространствах от Канзаса до Миссури. Времена, когда еще не было белых с их обещаниями, ломавшимися, словно сухие кедровые палочки. Он вспомнил предания, рассказанные Ночной Птицей, устную историю былого образа жизни племени Осаге.

Впервые он расскажет ей, как жил род Волка. Он отведет ее в потаенные места своего сердца. Места, где он хранит память о незабвенном прошлом. Места, куда вход будет разрешен только ей.

— Трава в прериях очень высокая, — начал он рассказ о далеких временах. — Такая высокая, что я вынужден встать на спину пони, чтобы увидеть свой лагерь. Я могу различить дым от твоего типи. Ты дочь вождя, хотя и иного племени. Я вижу тебя всегда издалека. Холостой мужчина не имеет права подходить к незамужней женщине.

Глаза у Скай широко раскрылись.

— А почему?

— Племя Осаге свирепо оберегает молодых женщин. Но, как и большинство влюбленных, мы встречаемся почти каждый день, естественно, случайно.

— Естественно.

— В первый раз мы увиделись возле ручья, где ты брала воду. Я глядел на тебя из лесной чащи и заметил, как грациозно ты ходишь. Как раскачиваются из стороны в сторону твои бедра.

— Тебе нравится, как я хожу?

— Очень. Очень. Затем я иду за тобой следом, когда ты собираешь дикую черную смородину, и мы опять встречаемся совершенно случайно. Случайность тут самое главное.

— И я скромно опускаю глаза.

— Совершенно верно.

— Ибо если я погляжу прямо в это красивое лицо, я пропала.

— Ни одна девственница из племени Осаге не сумела бы устоять.

— А я девственница?

— Сегодня ночью — да. Сегодня наша первая ночь.

Да, сегодня, когда они занимались любовью, она почувствовала себя точно так же> как тогда, когда он в первый раз дотронулся до нее.

— И я ощутила то же самое.

— Я люблю тебя, Скай. Люблю так, как счел бы невозможным. — Поцелуй не дал ей возможности ответить.

Пальцы его затерялись в золоте ее волос. Он забирал их в руки, сколько мог ухватить, сжимал в кулаке, как золотоискатель — первую добычу.

— Я люблю, когда волосы у тебя распущены. Не так, как у тебя было, когда ты ходила на симфонический концерт. Ты выглядела тогда по-другому…

Она резко оторвала голову и подперла ее ладонями.

— А откуда ты знаешь, что я ходила на симфонический концерт и как я тогда выглядела?

— Видел фотографию в газете.

Волк накручивал ее локон на палец. Он вовсе не хотел, чтобы она знала, что он видел ее фотографию в разделе светской хроники газеты «Пост диспэтч». Он попал в ловушку. Расставленную его же собственным длинным языком. Черт!

— Волк, я знаю Уолтера Морганфорда с двенадцатилетнего возраста. У него была пара билетов на симфонический концерт, середина четвертого ряда, и я пошла.

— Ты страстная женщина, Скай. Год без мужчины — это очень долго. — Он поглядел ей прямо в глаза. — Неважно, с кем ты была и что случилось. Важно лишь то, что ты здесь.

— Волк…

— Не надо. Объяснять ничего не требуется.

Она дотронулась до его щеки, обняла ее ладонью, наслаждаясь тем, как реагировала на нее умиротворенная кожа точеного подбородка.

— Была всего-навсего середина четвертого ряда, обед в «Биво-Милл» и проводы до дома. Никаких объятий. Никакого прощального поцелуя, даже в щечку.

В груди у него встал ком, мешающий дыханию, притоку воздуха в легкие, в чем он отчаянно нуждался. Она не была ни с кем. Эти влажные сексуальные губы не касались никого, кроме него.

— Спасибо тебе за это. — Он стиснул ее в объятиях. — Что до меня, то у меня тоже никого не было. Никого, кроме тебя.

Мысли в голове у Скай рассыпались, как хрупкий известняк. Они жили врозь наполненные отчаянием двенадцать месяцев. Дневные часы она умудрялась заполнять журнальной работой. Но оставались ночи. Он хотя бы имеет понятие, что такое ночи? Ночи, переполненные одиночеством.

— Прошло столько ночей!

— Я знаю. — Голос его стал хриплым. — Но они уже прошли. Мы больше никогда не расстанемся. Никогда.

— Никогда. — Она устроилась в прочном кольце его рук. В священном круге, существующем только для мужа и жены, подумала она, прежде, чем ее сморил сон.

Еще задолго до того, как Скай раскрыла глаза, она почувствовала, что он смотрит на нее. Он лежал рядом, обхватив руками ее голову, точно подушку.

— Пора вставать? — спросила она, все еще пытаясь сфокусировать свой взгляд на его красивом лице. Картина прояснилась: просто черты его лица смазывал неверный свет, а глаза его еще не отошли ото сна. По щекам текли полосы желтой и синей краски. На груди голубое и канареечно-желтое дали в смеси зеленую краску леса.

Большим пальцем он прошелся по своей обнаженной груди.

— У тебя великий дар. Прямо настоящий Рембрандт! — Потянувшись к ней, он отогнул угол одеяла. Взял в ладонь ее грудь и нежно задержал в руке.

— Развратная парочка! — проговорила она, разглядывая собственные груди. На сосочках и коже безошибочно отпечаталась его синяя рука.

— Я тебя пометил. — И он провел большим пальцем по всей окружности груди. — Вот здесь. — И погладил синий сосочек. — И здесь. — Он опустил уголок рубашки в остатки воды, которую они пили вечером.

Она закрыла глаза, чувствуя, как мокрая ткань гуляет по ее щекам. Она разрешила ему действовать по-своему, помыть ей лицо, но когда почувствовала, что он лезет ей в волосы, решила его остановить.

— Оставь красное, — прошептала она. А вдруг он не хочет, чтобы кто-нибудь увидел этот красный пробор? Вдруг ему неловко в связи со столь смелым проявлением любви?

Он вопросительно поглядел на нее.

— Тебе неважно, если кто-нибудь увидит эту краску?

— Да, если неважно и тебе.

Он улыбнулся.

— А краску на теле?

Она ухватила его за запястье, прикладывая мокрый кончик рубашки к его лицу.

— Давай оставим краску на теле до тех пор, пока мы не приедем в Огасту.

И когда она смыла с его лица последние остатки желтого и синего, он уложил ее на спину, прикрыв ее тело своим телом.

— И когда мы приедем в Огасту…

— То встанем под душ и…

— И что? — спросил он, обнимая ее и пальцами раздвигая нежные лепестки самого потаенного из ее укромных уголков.

— Ты само совершенство. Ты знаешь об этом? Розовое совершенство. Теплое. Влажное. И…

Рука ее пробежала по всей длине его дикой плоти. Хватаясь и поглаживая ее твердый жар.

Слова им больше были не нужны. Как не нужно было ничего, кроме них самих.

Когда Скай вышла из типи, среди детей пошел шепоток. Она потрогала щеку, размышляя, не осталось ли на ее лице несмытой краски. Волк стоял позади, как полуденная тень.

— Ты разбила себе голову, Утреннее Небо? — спросила Салли.

— Нет. Утреннее Небо в полном порядке, — заявил Волк.

— Но ее голова, она выглядит так, будто она…

— Это красная краска, Салли. — Волк взял Салли за руку, и все трое пошли к стоявшим в ряд Осаге, державшим в руках тарелки в ожидании завтрака.

— У племени Осаге муж раскрашивает красным свою любимую, — небрежно, как бы между делом бросил Волк.

Но в пожатии руки Скай не было ничего небрежного. Пожатие усиливалось, подчеркивая, что она услышала признание в любви.

Шепоток стал заметнее, когда Скай и Волк заняли свое место в очереди за завтраком. Мужчины понимающе подмигивали Волку, качая головами.

Скай чувствовала себя так, словно у нее на лбу было вытатуировано: «Вчера ночью мы бесились до предела». Щеки у нее пылали. Рука непроизвольно коснулась груди, и Скай была рада тому, что остальная раскраска была скрыта под рубашкой.

— Приятно видеть, что все еще помнят о старинных обычаях, — проговорила Тита, накладывая в тарелку Волка омлет с ветчиной. — И другим мужчинам стоило бы оказать таким образом честь своим женам. Верно, дамы?

— Верно! — крикнули женщины, толкая своих мужей локтями в бок.

Скай переполняла гордость. Гордость тем, что она оставила кричащий знак любви Волка посреди волос. Гордость тем, что они нашли друг друга.

— Спасибо, Тита.

— Значит, ты снова до безумия влюбилась в Волка, — заявила Тита. — Так и должно было случиться. Так сказала об этом Ночная Птица.

Скай почти поверила в силу любовного снадобья Ночной Птицы.

— Нечего отрицать очевидное, ведь все написано у вас на лицах, — продолжала Тита. — Забирай завтрак и иди к нему. Пусть радость Ночной Птицы будет полной. Пусть племя видит, как в ваших глазах светится любовь, Утреннее Небо. Любовь, которая объединяет тебя с Крадущимся За Добычей Волком.

Скай заняла свое место рядом с Волком. И когда он взял со своей тарелки полоску ветчины и положил ей в рот, она услышала взвизг восторга со стороны Салли.

— В один прекрасный день мой муж будет кормить меня из своей миски, и это увидят все Осаге. — Салли дернула Скай за джинсы. — Расскажешь нам историю о Крадущемся За Добычей Волке на пау-вау будущего года? Да, Утреннее Небо? — Салли дернула Скай за джинсы еще сильнее.

— Будущего года? — Тяжесть легла на сердце Скай. Как можно думать о пау-вау следующего года, когда ей все еще предстояло рассказать Вулфу про записную книжку? Но тут она успокоилась. Она успеет еще все рассказать, когда они приедут в Огасту. Вдруг Скай насторожилась. А что скажет Вулф, когда она сообщит ему о журнальном материале, для которого она делает наброски?

Но сейчас она не в состоянии была думать о статье для «Голой сути». Думать она могла только о красивом воине из племени Осаге, который собирается разделить с ней очередной кусок мяса.

Он ее любит. Он ее поймет. Он обрадуется журнальной публикации… или нет?

Глава одиннадцатая

Лагерь погрузился в кипучую деятельность. Скай и Вулф забрали свои вещи из типи и смотрели, как мужчины скатывают парусиновый верх с последнего из типи и грузят в кузов грузовика. Как быстро прошел уик-энд, подумала Скай. Даже не прошел, а пролетел.

Она уедет с пау-вау рода Волка, увозя с собой воспоминания о красной земле, желтой траве, о летящем по ветру запахом орехового дымка. Воспоминания о подарках, которые они с Волком вручали отъезжающим Осаге. Традиционных подарках, подносимых хозяином и хозяйкой пау-вау.

— Салли так понравилась коробочка с красками, — улыбнулась она Вулфу.

— Конечно, понравилась. Может быть, в один прекрасный день мы увидим кое-что из ее работ в Оклахомской галерее.

Скай вдруг ощутила внезапный прилив гордости. Словно ее пронзили насквозь солнечные лучи, словно она, как мать, гордилась многообещающим ребенком. Обещание — это сделка с будущим. Осаге вновь расцветут, как гордая нация. На ежегодник пау-вау их легенды будут передаваться из уст в уста. Пока будут дети, подобные Салли, будет жить и наследие племени Осаге.

— Они, действительно, принадлежат нам, не так ли? — Она почувствовала, как рука Вулфа схватила ее за руку, задержала ее в крепком пожатии, и они слились в тайном объятии.

— Я осознал, что ты все понимаешь, когда увидел, как ты баюкаешь сына Золотого Початка. — Рука его стиснула ее руку еще сильнее, и это стало гораздо более интимным посланием друг к другу, чем слова, которые они могли бы произнести. Слова им были не нужны. Целительная любовь ощущалась ею в его прикосновениях. Искры любви излучали его серые глаза.

— Ты справился с горем после смерти Фэйт, занявшись другими своими детьми, — проговорила она. — Другими нашими детьми.

Он усилил нажим. А когда он поднял ее руку, то она почувствовала каждым пальчиком радость от его поцелуя.

Они постояли какое-то время, раскланиваясь с волнами отъезжающих Осаге и следя за отбывающими грузовиками.

— Им понравился шелк. — Она знала, что метры красного, желтого и голубого шелка, смотанного в бобины, перевязанные ярко-красными сатиновыми ленточками, вернутся на следующее пау-вау, как рубашки племени Осаге.

— И еще мороженое, — добавила она.

Новое пожатие.

— Мороженое — это тоже одна из традиций племени Осаге? — поддразнивала она.

— Станет после этого пау-вау.

— А как тебе удалось его раздобыть?

— Золотой Початок и кое-кто из мужчин съездили в город.

— А я-то думала, куда он пропал. Идея была ведь твоя, верно?

— Учиться надо весело. А что может быть веселее шоколадного мороженого в вафельном стаканчике?

Еще одно пожатие, на этот раз, ее.

— Грустно наблюдать за тем, как разбирают и увозят типи, — прошептала Скай, чувствуя, как стягивается кожа на груди в тех местах, где высохла голубая краска. Голубая краска, знак его любви. Его гордости за нее. Она задумалась, помнит ли он, как соприкасалась их кожа и приобретала цвет ярче, чем сотня солнц.

— Всегда настанет следующий год и новое пау-вау. И новые картинки. — Он дотронулся до ее уха, заставив серебряные перышки волшебного колеса зазвенеть. — Салли не единственная, кто будет разочарован, если ты на будущий год не поедешь в Похуску и не пропоешь хвалу Крадущемуся За Добычей Волку.

Крадущийся За Добычей Волк. Так назвало его племя, таково его настоящее имя, которое она узнала в первый же день приезда на пау-вау. Тогда это словосочетание показалось ей странным. Теперь имя звучало правильно. Естественно. Мудрая Тита поняла, что Скай влюбилась в собственного мужа. В своего Крадущегося За Добычей Волка.

— Интересно, чем мы будем заниматься в это время в будущем году?

— А что бы ты хотела делать в это время, Скай?

Сердце у нее закрутилось, как клубок вышивальных ниток. Еще на прошлой неделе единственным, о чем думала Скай, была «Голая суть». Но теперь ее ум и сердце заполонил мужчина, стоящий рядом с ней, и та жизнь, которую она хотела вести вместе с ним. Она держалась за его руку, не решаясь высказать свои чувства вслух. «Ночная Птица, скажи ему, что я чувствую. Пусть мой Крадущийся За Добычей Волк знает, что у меня на сердце», — молилась она.

Он сразу же все понял, точно он слово за словом читал ее мысли.

— Я тоже люблю тебя, Скай. Сильнее, чем ты думаешь.

Еще одно пожатие, на этот раз, одновременное. Прошло еще одно мгновение, и они, держась за руки, проследовали к серебряному, хромированному «Харлею».

— Думаю, что календарь «Голой сути» ожидает сногсшибательный успех. Алисон наверняка поработала на славу. — Скай смотрела за тем, как он надевает зеркальные очки. — Ты ведь позволишь мне использовать этот снимок?

— Там, где я голый? Но ведь ты на самом деле не думала им воспользоваться?

Она окинула его самой хитрой из улыбок.

— А, может быть, и думала?

— Тогда тебе придется подретушировать набедренную повязку.

— Мужчина из племени Осаге вдруг засмущался?

— Тот снимок, где я танцую, тебе придется переснять.

— По традиции, исполнитель танцев племени Осаге надевает рубашку и леггинсы.

— Какой позор! А мне нравится, как сверкает твоя кожа. И эти перья. — Она обмахнула лицо. — Ты весь горишь, Крадущийся За Добычей Волк. Ты самый настоящий адский пламень.

Он подтянул ее к себе. Поддерживая снизу руками ее зад, он вмял ее в себя, чтобы она ощутила его член.

— Если я умею разжигать в тебе костер, о, женщина.

— Ты умеешь.

Солнце высветило серебряную волчью лапу и девиз «Пленных не берем» на боку мотоцикла. Здесь не было пленных, загоняемых силком, только возлюбленные, мужчина и его жена, безоговорочно сдавшиеся друг другу. Зазвенели металлические замки «молний» на их куртках, когда она притянула к себе его лицо для последнего, предотъездного поцелуя.

Дорога назад, в Огасту, казалась бесконечной, хотя они и прибыли в рекордный срок. Вулф завел «Харлей» на задний двор, выключил мотор, поставил на упор и снял очки.

— Первый, кто голым добежит до душа, выигрывает, — крикнул он, прыгая через ступеньки крыльца. Она отперла дверь и ринулась в дом. Вулф последовал за ней, захлопнув за собой дверь.

— Душ. Горячий, долгий душ. — Она бросила куртку на кухонный стол. На стол выскочила записная книжка, попрыгала по столешнице и замерла подле пустого голубого кувшина.

Она так и застыла, глядя на раскрывшиеся странички. Странички, где были зафиксированы данные о сделанных ею снимках и где были записи-заготовки для журнальной статьи по поводу пау-вау.

Он встал у нее за спиной.

— А это еще что?

В голове стало пусто. Губы отказывались повиноваться.

— Вулф, я давно собиралась рассказать тебе кое о чем.

Он подался вперед, откинул ей волосы и поцеловал в шейку. Она задрожала, по рукам побежали мурашки, словно пятнышки от загара.

— У нас еще много времени для разговоров. — Он игриво шлепнул ее по «мадам Сижу». — Лезь наверх, а я пока что приготовлю перекусить. Мы будем умирать от голода после… после занятий любовью и душа.

— Но, Вулф…

— Давай, женщина!

Она засунула записную книжку на прежнее место, в карман куртки и направилась в верхнюю спальню. Возможно, он прав. Куда спешить? Она расскажет ему про материал для «Голой сути» попозже.

— Быстро. — Она скинула мокасины. Деревянный пол показался ее босым ногам чужим и странным. Слишком цивилизованным. Слишком обязывающим. Она добежала до спальни и стянула с себя джинсы, майку и штанишки. Ее желание попасть как можно скорее под душ пропало, как только она увидела себя голой в зеркале туалетного столика.

Это была она, действительно, она. Даже с красным пробором, лицо ее было узнаваемо. Но потряс ее вызывающе-сладострастный, почти язычески-распутный вид ее обнаженного тела. Первобытно-синие пятна подчеркивали округлость грудей. А сосочки хранили недвусмысленно отпечатавшиеся следы пальцев Вулфа.

— Господи, до чего же ты красива! — Он вошел в комнату, неся на подносе виноград и сыр. Графин с яблочным соком и стаканы слегка вздрогнули, когда он ставил поднос на ночной столик. — Я мечтал увидеть тебя такой. Увидеть, как мои руки раскрасили твою кожу. Раскрасили ее голубой краской, сверкающе-голубой, как утреннее небо. — Мое Утреннее Небо, беззвучно добавили губы.

Она наблюдала в зеркало за тем, как он зашел сзади. Как он подался вперед, раздвинул ей волосы подбородком, а потом поцеловал в шею. Она ощутила лишь, как ею овладевают его деловитые руки.

Она наблюдала за тем, как руки его легли на синие следы, разогревая ей грудь. Тело ее трепетало от желания. Дыхание участилось, когда затвердели соски. Он гладил ей живот, хваля ее мягкие округлости при помощи такого набора прилагательных, который бы сделал честь любому из поэтов. Руки его соскользнули пониже, пальцы стали перебирать светлые завитки волос, один раз, второй… третий.

— Так влажно. Так сладко.

Колени у нее подкосились. Легкие раздулись, но воздух не проникал в них, и на мгновение ей показалось, что она сейчас упадет в обморок. Вращая бедрами, она прижалась, чтобы принять в себя его жар.

Она почувствовала, как он возится с пуговицами ширинки. Он отступил в сторону и стянул с себя майку. Взгляды их встретились, отраженные зеркалом, и он, нимало не стыдясь, стал медленно расстегивать ширинку. Темный круг окаймлял толстый ствол его мужского естества. Глаза у нее расширились, когда она увидала пурпурную точку, круглую и бархатистую, словно летняя слива. Штаны его упали на пол, и он переступил их, прижавшись к ней сзади.

Руки его оказывали магическое воздействие на ее тело, очерчивали изгибы бедер, а член его гладил округлости ее зада. Она ощущала, как он движется, как обжигает тело, точно каленый наконечник индейской стрелы. Жаркий кончик исследовал местность, умоляя ее нагнуться и принять его внутрь.

— Вулф! — Она глядела на него в упор, и он схватил ее и понес в постель. Матрас подался под тяжестью его колена, когда он ее укладывал. Старинное одеяло было прохладным, а кромки хлопчатобумажных вышитых простынь — скользкими. — Давай немедленно!

— Ничто не может разделить нас с тобой. Ничто!

Она лежала на спине, распахнув перед ним объятия, ноги и душу. Желая его так, как плодородная земля желает обильного дождя. Но он замер над ней, глядя вниз серыми, сверкающими глазами голодного волка.

— На тебе отметина Волка. Моя отметина. Здесь. — И он своими мускулистыми руками стал разглаживать кожу у нее на грудях. — И вот эта красная отметина. — Он разделил ей поцелуями лоб и перешел на пробор, следуя по красной линии, разделяющей прическу.

На миг ей послышался отдаленный зов старинной флейты. Как тогда в типи, любовное снадобье разносилось дыханием из уст в уста. Она ответила на его зов, подавшись навстречу жадным губам. Ощущая его голод, учащенно забилось сердце, а ее отданное ему во власть тело стала бить мелкая дрожь.

Ее дыхание ускорилось, словно бешено разгоняющее жару опахало. Она потянулась к нему. Руки ее убедились, что кожа у него на животе столь же туга, как и на барабане племени Осаге. Влага между ног молила его прийти. Он был нужен до боли. Волк устроился меж ее бедер, поплыл над нею, глаза у него стали дикими и черными, а грудь с пятнами краски покрыл сверкающий пот.

Руки ее обхватили его бедра, спуская его вниз, а потом пальцы разыскали пылающее затвердение. Она ввела его внутрь, наслаждаясь первобытным жаром, ощущая пульсирующую полноту его неуемного желания. Желания, равного ее собственному. Он стал исполнять танец для нее, вошел в ее священный круг, вдвигался в самую глубину, обжимая ее бедрами. Она следовала его ритму, известному только любящим.

На самый верх.

На самый низ.

Вверх.

Вниз.

Снова и снова.

Они дрожали в такт, прилипали друг к другу, называли друг друга нежными именами. И когда он взорвался, ее потаенную глубь обожгло, а его поцелуи оросили ей лицо и щеки. А накануне последнего его движения ее всю охватила дрожь, она судорожно вцепилась в него изнутри и взяла его в плен.

Они лежали рядом, полностью удовлетворенные, растворившиеся во взорах друг друга, а руки их все равно гладили самые нежные места. Они лежали, тесно прижавшись друг к другу, и груди, и бедра обнимались так же плотно, как и сплетенные пальцы.

— Пообещай мне, что мы как-нибудь опять руками раскрасим друг друга, — попросила она, проводя рукой по его желто-голубой груди.

Он подтянул ее поближе, принимая в объятия.

— В любое время, как только захочешь. В любое время, — проговорил он на одном дыхании, целуя ее.

— Очень скоро.

— До предела скоро. Думаю, что результатом состязания по бегу в душ следует признать ничью, а остаток дня провести в постели. — Он поцеловал ее в макушку и потерся щекой о ее щеку. — Или мы долго-долго будем стоять под душем. У меня так и чешутся руки смывать с тебя краску сантиметр за прелестным сантиметром.

Невзирая на привлекательность предложения встать под душ, она не в состоянии была сдвинуться с места, но тут одна лишь мысль о том, как ее руки побегут по его намыленной спине, околдовала ее, и она покатилась на край кровати. Там она встала на ноги и обернулась, ожидая, что он окажется сзади.

Но его там не было.

А был он с противоположной стороны кровати. Именно там он и стоял, держа в одной руке ее куртку, а в другой записную книжку. Раскрытую записную книжку. Он прищурился, отбросил куртку в сторону и стал перелистывать записную книжку с карандашом в пружинке.

— Теперь я знаю, отчего ты так перепугалась, когда эта штучка проехалась по кухонному столу.

Скай так и замерла. Страх набросился на нее, подобно голодному зверю, угрожая разорвать в клочья ее счастье.

— Вулф, я пыталась…

— Ты даже на паршивый уик-энд не могла отставить в сторону свои журнальные дела.

— Ты же знал, что я буду фотографировать. Ведь племя дало мне разрешение.

— Фотографировать, да. Но ты занималась и другими вещами. Вынюхивала все за моей спиной, как тать в нощи. Писала для этого… для этого своего драгоценного журнала. А я-то думал, что у тебя в мыслях только мы одни и наше будущее по возвращении в Сен-Луи. Я надеялся, что возрождение нашего брака было для тебя столь же важно, как и твой драгоценный журнал. Каким же я был дураком! Это только деньги. Все время это были только деньги. — Он швырнул записную книжку на кровать, натянул кожаные штаны, обул мокасины и вышел за дверь.

Через минуту она услышала стук входной двери. Она ринулась вниз и стала кричать через пустой холл:

— Вулф, вернись. Дай мне объяснить. Я собиралась тебе рассказать. — Эмоции мешали высказаться. — Я лишь делала заметки. Наброски, чтобы проникнуться духом своей будущей журнальной статьи. Логан?

Впервые она назвала его по имени, каким он был крещен. Но здесь не было Логана. Человек, едущий прочь на «Харлее», был Крадущимся За Добычей Волком. Она вцепилась в перила. Логан, быть может, и простил бы ее за то, что она утаила правду о журнальной публикации, но Волк?

Руки у нее обмякли, ибо из нее уходило дыхание жизни.

Крадущийся За Добычей Волк ушел.

Она обидела его, обидела жестоко. Как и первобытный волк, он никогда не простит ей предательства и обмана, особенно, раз она стала его первобытной волчицей. Он ушел и не вернется. Никогда. Она его больше не увидит.

Через три дня голубые небеса Сен-Луи предстали перед ней, как посылка, направленная наложенным платежом. Голубизна небес сверкала, точно краска, которую она смыла под душем прежде, чем вернуться домой из Огасты. Она ехала одна по прошествии трех одиноких ночей, прошедших со времени стычки с Волком из-за публикации на тему пау-вау.

Дни у Скай были заполнены работой в журнале. Она приходила рано и задерживалась допоздна. Зато ночи… Спала она нервно, то и дело вставала и расхаживала подле телефона. Один раз она даже взялась за трубку, намереваясь позвонить Вулфу. Но как она могла заставить его понять, что просто не имела возможности сразу же рассказать ему о статье? Но когда она стала репетировать извинения, то они показались ей вымученными и неподходящими. В отчаянии она положила трубку на место и вернулась в постель. Свою пустую постель.

Так продолжалось три пустых дня, Скай возвращалась к привычному состоянию эмоциональной изоляции. Той самой изоляции, что ограждала ее от боли после смерти ребенка, а потом отца. Изоляции, с которой она намеревалась покончить.

Она зашла в свой кабинет в редакции журнала. За ней проследовала Алисон, изучавшая окончательный вариант материала, который Скай всю ночь доводила до совершенства. Журнал под руководством Алисон функционировал прекрасно. Что ж, хоть что-то положительное родилось в результате потерпевшего фиаско «медового месяца», подумала Скай. Она несколько раз хвалила Алисон, обрадованная способностью своей талантливой сестры обеспечивать бесперебойную работу редакции.

— Это самый лучший из написанных тобою материалов, Скай. Это поэзия. Чистейшая поэзия. Лаборатория сделала контрольные отпечатки в рекордный срок. Я думала, что великолепен только текст. А снимки еще лучше. — Алисон помахала фотографиями. — Это просто блеск!

— Спасибо. — Скай уселась в кресло и повернулась к окну, разглядывая открывшийся перед глазами вид. Горизонты Сен-Луи выглядели яркими и многообещающими. Для всех, кроме нее, настал чудесный осенний день. Что ж, сегодня она начнет приводить свою жизнь в порядок.

— А что думает Логан по поводу публикации, как таковой? — спросила Алисон.

Имя «Логан» на какое-то мгновение выбило Скай из колеи. Он больше никогда не будет для нее Логаном, даже в мыслях. Теперь он будет только Волком, Крадущимся За Добычей Волком.

— Ну, давай. Так что же он думает? — Алисон кинула отпечатки на середину стола. — Готова поспорить, что он на седьмом небе.

— Волк этого не видел.

— Что еще за Волк?

— Его так зовут. Логан Крадущийся За Добычей Волк.

— Крадущийся За Добычей Волк. — Алисон помахала перед носом тыльной стороной руки. — Да ведь это горячо! «ГОРЯЧО» огромными буквами.

Скай все продолжала глядеть в окно, не выходя из-за стола. Она попыталась сосредоточить взгляд на молодой паре, идущей по улице рука об руку. Бесполезно. Она слышала лишь вопросы, которыми палила, как из пушки, Алисон.

— Скай! Так что он думает о твоем материале?

— Волк уехал до того, как я успела рассказать ему о нем. — «Точнее, дать объяснения, — подсказывала ей совесть. — Я же тебе говорила. Я же тебе говорила». Она вцепилась в кожаные ручки кресла. Если совесть будет продолжать ее грызть, она закричит.

— Ладно, лучше свяжись с ним. Думаю, что на обложку пойдет тот снимок, где он с детьми. И пустим красную полосу по диагонали.

— Прекрасно. — Уголком глаза она увидела любимый свой снимок, где Волк окружен смеющимися детьми из племени Осаге. Тот самый снимок, которым помахивала Алисон.

— Тогда колись. Я тебе это советовала еще тогда, когда мы в первый раз заговорили об этом. Свяжись с ним. Заштопай дыры. Ну, ты сделала ошибку. Он на тебя рассердился, потому что ты держала этот журнальный материал в секрете. Прошло три дня. У него было время подумать. Он не допустит, чтобы это встало между вами. Он слишком сильно тебя любит.

Слова Алисон почти что вселили в Скай надежду. Почти, но не совсем.

— Ты не видела, каким был Волк, когда унесся из дома.

— Не видела, но могу себе представить. Чем он был безумнее, тем больше это доказывает, как сильно он тебя любит. У него было достаточно времени, чтобы зализать свои раны. Свяжись со своим Волком. Скоро наступит предельный срок сдачи номера. Посмотрим. Нам будет нужна его разрешающая виза на обложке. — Алисон пролистала бумаги. — У нас есть устное согласие на текст, верно?

— Ну, не совсем.

— Какого черта ты плетешь? Мы печатаем этот материал, или не печатаем?

— Ну, пока вопрос не решен. Видишь ли… Я… я… мы… Волк сбежал, когда нашел мои записи. — Скай повернулась в кресле, чтобы поглядеть в лицо своей разочарованной сестре.

Но, к чести Алисон будь сказано, она постаралась поддержать сестру улыбкой.

— Итак, что у тебя реально есть по выпуску?

— Мне дали о'кей на съемки, но я выжидала, чтобы спросить Волка относительно материала. Мы были на пау-вау, и я была так занята…

— Ты выжидала? — Бумаги вылетели из рук Алисон и разлетелись по столу, как осенние листья. — Скай…

— Ничего не говори. Я знаю. Все шло так хорошо. Я никогда его таким не видела. С раскрашенным лицом. В перьях. А барабан все бил, бил и бил. Я тебе говорила, что он танцевал?

— Да. Говорила. — Алисон обошла вокруг стола. — Что случилось, Скай?

— Я опять в него влюбилась по уши. Вот, что случилось. А теперь он ушел.

— Ушел? Черта с два он ушел! Фил сегодня утром ездил на пивоварню в конюшни. Он собирался переговорить с Логаном, то есть, с Волком, по поводу снимка для календаря.

Словно мерцающая свеча, затлела надежда. Но тотчас же погасла, как только Скай вспомнила сердитые слова Волка.

— Ты можешь распроститься с идеей съемки Волка для календаря.

— Зато ты не знаешь, как Фил умеет убеждать. Волк будет сниматься.

Скай покачала головой.

— Когда Волк прочтет твой материал, он обязательно будет сниматься.

— А как, по-твоему, я должна буду довести материал до его сведения?

— Надевай-ка, сестренка, туфельки на высоких каблучках и скачи скорее в конюшни.

— Не могу.

— Еще как можешь! Если ты кого-то любишь, то способна на все, даже ползти на пузе по мере надобности.

Идея ползания на пузе или на четвереньках показалась малопривлекательной. После ухода Алисон Скай проколебалась весь день, все время поглядывая на настольные часы. Волк, наверное, принимает на конюшне Фила. Значит, если она сейчас поедет, то сможет зайти к нему в дом и оставить на столе текст и контрольные снимки. И когда Волк приедет домой, то обнаружит их у себя. А Фил уже успеет с ним переговорить. Даже, быть может, как-то задобрить Волка.

Не обязательно лично с ним встречаться. Она оставит записку и позвонит Волку вечером. «Трусиха! Трусиха!» — возмущалась встревоженная совесть.

Зайти в дом — полдела. Ибо демоны вины населяли маленькую комнатку, окно которой выходило в садик на заднем дворе. Комнатку с широкими окнами. Детскую.

Она поглядела на кошелек, вспомнив, что вместе с ключами от дома на колечке находится латунный компас, тот компас, который он ей подарил, чтобы она больше никогда не заблудилась.

Она стояла на перепутье. Осмелится ли она довериться крошечному компасу, чтобы тот привел ее к нему?

Волк уже говорил ей, что настанет день, и она обязана будет войти в дом и встретиться с демонами лицом к лицу. Она потянулась к ключам, но остановилась. Руки у нее дрожали, пока она клала в конверт контрольные отпечатки и материал о пау-вау. Тот день, о котором предупреждал ее Волк, наконец-то настал.

Глава двенадцатая

Через двадцать минут по руке вновь прошла дрожь, когда она вставляла ключ в висячий замок на дверях пожарного депо. За раскрывшейся дверью сарая находилась залитая солнцем кухня. Она собрала все свои силы в кулак и храбро прошмыгнула в дом.

И замерла у открытой двери кладовки.

Он всегда покупал продукты по наитию. Она улыбнулась, увидев целый склад еды: шесть банок чили; три пакета отборной фасоли, по преимуществу, черной; и две коробки швейцарских бисквитных трубочек «Литтл Дебби». Прекрасно сбалансированная диета, подумала она. Эта мысль, однако, лопнула, как мыльный пузырь, оставив только ком в горле, когда она увидела двойные емкости яблочного сока.

Яблочного сока из Огасты. Она больше не желала думать о том, как оставит на его усмотрение статью для журнала и снимки. Она аккуратно затворила решетчатую дверь кладовки. И прошла через заднюю часть дома к лестнице. К лестнице, ведущей наверх, в спальню и детскую.

Как приговоренный, она сосчитала поштучно все шестнадцать ступенек. На верхней площадке она остановилась. Дверь в спальню была раскрыта, смятая постель не убрана. Он спал на двух подушках, по-видимому, поперек огромной кровати. Выполненной по заказу, чтобы хватило места для его длинных ног.

И прежде, чем она успела отдать себе в этом отчет, она склонилась над сосновой постелью, стала расправлять простыни персикового цвета и аккуратно стелить свадебное одеяло. Проведя рукой по кромке одеяла, она специально уложила ее так, чтобы грубая часть ткани не терлась о его щеки. Перед сном он всегда совершал ритуальное омовение и лез под простыни с еще мокрыми волосами. Он и сейчас так делает?

Она взяла в руки одну из подушек, взбила ее и погрузилась в холодный перкаль, хранящий запах его кожи. Да, она почувствовала запах лимонного шампуня. Она еще раз сделала глубокий вдох. Вспоминая. Вспоминая, как его разгоряченная душем кожа касалась ее обнаженного тела. Как они занимались любовью при свете. Глядя друг на друга, наслаждаясь тем, что видели их глаза. Выражение… Хватит себя мучить.

Она подкинула подушку, взяла за уголки и положила у резного изголовья. И приготовилась уходить. Но по пути увидела свежую, выглаженную рубашку, сложенную поверх спинки виндзорского кресла.

Расправив рубашку, она аккуратно разложила ее на краю постели. Когда он приходил домой с работы, то любил становиться под душ, а затем переодеваться в чистую рубашку и брюки. А где же его мокасины?

Возможно, полетели под кровать. Она присела на корточки и отвернула край одеяла. Да, мокасины были там, окруженные, как крытый фургон, клубами пыли. Со времени ее ухода никто под кроватью не убирал. Значит, судя по положению дел, она нужна здесь хотя бы в чисто бытовом плане, как чистящая и убирающая единица.

«Это лучше, чем ничего», — похвалялся ее внутренний голос. Но женское тщеславие взбунтовалось. Как и любая другая женщина, она хотела быть нужной не только ради домоводческих способностей, которые, надо сказать, у нее были минимальными. Сколько раз Волк говорил ей, отчего он на ней женился! И она гордилась тем, что перечислявшиеся им достоинства не имели ничего общего с ведением ею домашнего хозяйства.

Правда, с тех пор она лучше стала готовить. Она задумалась, разгоняя пыль под кроватью и посылая ее клубки к противоположной стенке. Теперь она пролезла под кровать и сдула небольшой пыльный комочек, прилипший к носку одного из мокасин. Она ровно выставила мокасины у изножья постели, чтобы он сразу же мог в них ступить, когда наденет чистую рубашку.

— Я так скучал о том, как ты выставляла мои мокасины.

Крадущийся За Добычей Волк. Она замерла на подкосившихся коленях и никак не могла собраться с силами и встать на ноги. Скай не в состоянии была обернуться. Она не в состоянии была двинуться, не то, чтобы говорить.

— И еще я скучал по твоим мокрым чулкам, висящим в душе. А, кстати, помнишь, как я жаловался, что мне не хватает места в шкафу? Зато теперь целый шкаф для одного себя мне вовсе не в радость.

— Правда? — Она вцепилась в угол одеяла и подтянулась, прежде, чем подняться на ноги и повернуться к нему лицом. Он стоял, прислонившись к белому дверному косяку. И выглядел так, как она его себе представляла все эти три дня: в черной майке, кожаной безрукавке, сапогах и плетеной головной кожаной повязке, которая, как она заметила, не могла удержать его волосы на месте. Сексуально болтающаяся прядь кокетничала с точеной его щекой. Он убрал ее, перебросив через плечо.

Да, он выглядел точно так же, как тогда, когда она видела его в последний раз, тогда, когда он нашел ее записную книжку с карандашиком. Разница только в одном… теперь он улыбался.

— Я привезла материал тебе на утверждение. — Она нагнулась и подала ему конверт, лежавший рядом с его рубашкой.

— С каких это пор я должен утверждать твои материалы?

Она раскрыла конверт.

— Я не напечатаю ничего про пау-вау, не получив твоего одобрения. То же касается и фотографий.

Он взял конверт и шлепнул его о бедро, словно споря с самим собой, следует ли вообще смотреть его содержимое.

— Мне все равно, зачем ты пришла сюда. Независимо от причин, я рад. Рад тому, что вижу тебя.

Он сделал огромный прыжок по направлению к ней и вдруг замер. Оглянулся через плечо, а потом вновь поглядел на нее.

Он не знает, побывала ли я в детской, решила она. Скай покачала головой. Нет, до детской она еще не дошла. Дыхание его стало ровным.

— Может быть, все-таки посмотришь статью и снимки, Волк?

— Ага. Конечно. — И сел на край постели, раскрыв конверт. Первой он вынул фотографию, где Улыбающаяся Салли ела трехэтажное мороженое. — Блеск!

Она облегченно вздохнула, потрясенная, как много значит для нее его похвала.

— Да, этот ребенок способен заглотать гору мороженого. — Он взял в руки следующую фотографию. — Тита и ее тканые вещи.

Скай уселась рядом.

— Ты уловила дух Титы. Ее благородство.

— Это нетрудно было сделать. Она царственная женщина. Красивая женщина. Душа традиции племени Осаге, пусть даже она и женщина девяностых годов.

Он склонил голову набок и хитро подмигнул.

— Даже несмотря на то, что она до сих пор носит с собой трубку и табак?

— Т-с-сс! Этот секрет надо любой ценой уберечь от детей. — Она нервно откашлялась. Теперь самое время сказать то, что она собиралась сказать. Извиниться. Она обязана это сделать. — Я, правда, намеревалась посвятить тебя в свой замысел о материале для журнала.

— Неужели? — Он взял следующий снимок, на котором был изображен он, окруженный смеющимися детьми из племени Осаге. — Точно?

— Да.

Он сложил снимки в конверт и закрыл его. Сердце у нее ушло в пятки. На него это не произвело никакого впечатления. Более того, он ничем не дал понять, что разрешает публиковать фотографии, не говоря уже о сопроводительном материале.

— А когда ты намеревалась рассказать мне об этом, Скай?

— Я пыталась сделать это на кухне в Огасте, как только мы вернулись, помнишь? Я думала…

— Да, ты пыталась и, в конце концов, рассказала. Все верно. Но ты планировала все это с самого начала, Скай.

— Я вынуждена была молчать. Ведь если бы я тебе сказала сразу, что одной из причин поездки на пау-вау является подготовка материала для «Голой сути», ты бы трясся со мной на мотоцикле?

Крупные его пальцы перебирали край конверта.

— Вероятно, нет.

— Вероятно? — Она придвинулась поближе, наклонив к нему лицо.

— Хорошо. Если бы ты рассказала мне о своем замысле написать статью, как только мы приехали в Огасту, я бы оставил тебя там и поехал бы на пау-вай один.

Неужели злость его проходит? Он уже не так свирепо вцепился в конверт.

— Но когда мы приехали в лагерь, — потряс он перед нею конвертом, — у тебя была масса возможностей мне рассказать.

Она опустила голову на грудь, с облегчением выслушав его признание. Теперь настало время признаваться ей.

— Получилось так, что когда мы были вместе, я теряла счет времени. А когда я делала записи, тебя рядом не было.

— Очень удобно.

Она вскинула голову.

— Это правда.

Глаза ее остановились на зеркале во всю стену против постели. Сколько раз они сидели на постели, разговаривая, смеясь… занимаясь любовью? Его глаза гипнотически глядели ей прямо в глаза. Она внимательнее стала вглядываться в эти серые глаза. Чудесные, добрые глаза. Она знала, что ничего от них не утаит. С этого момента между ними больше не будет неправды.

— Волк, когда мы вместе были на пау-вау, нас окружали родственники.

У него дернулась бровь.

— Какое-то время мы бывали наедине.

Она пристально и вызывающе поглядела на него, молясь про себя, чтобы он увидел правду в ее взгляде. И еще невысказанную любовь.

— Когда мы бывали наедине…

Бровь задергалась сильнее.

— Да?

— Ты, похоже, ни разу не был склонен к разговорам.

Он рассмеялся.

— Ситуация обрисована верно.

— Значит, ты прочтешь мою статью?

— Я прочту твою статью.

Она встала и направилась к двери, но он вцепился ей в руку и силой задержал ее.

— Ты не собираешься подождать моей реакции? — спросил он.

— Мне нужно сделать одно дело. Ты читай. А я не задержусь больше минуты.

Он вцепился в нее еще крепче.

— Разреши мне сходить в детскую вместе с тобой.

— Нет. Это я обязана сделать сама. — В глубине души она отдавала себе отчет в том, что это будет самым долгим путешествием за всю ее жизнь. Она расправила плечи и сделала первый шаг.

«Иди и не останавливайся», — говорила она себе, пытаясь сосредоточиться на цветах коридорной дорожки: разных оттенках розового, приглушенно-синего с легким оттенком сиреневого. Но ковер сразу же вылетел из головы, как только она подошла к дверям детской. Рука ее дрожала, когда она бралась за медную ручку и отворяла дверь.

Огромный бостонский папоротник все еще стоял в углу комнаты. Заходящее солнце пробивалось через строй берез под окном и пятнами ложилось на беленькую качалку. Даже стоя на другом конце комнаты, она в состоянии была прочесть надпись, вышитую желтыми и синими нитками на подушечке в углу качалки: «Добро пожаловать, маленький!»

Сердце готово было выскочить из груди, когда она увидела стоящих в ряд плюшевых клайдсдэйлов, обступивших скамеечку возле качалки. Волк принес домой первого из них, когда врач позвонил и подтвердил беременность.

Носком она задела край овального коврика и запнулась. Выпрямившись, Скай представила себе улыбающиеся лица детей из рода Волка. Ее детей. Его детей. А теперь их общих детей.

Она храбро улыбнулась и заставила себя поглядеть на белый комод и детскую лампу. У основания лампы все еще стояла карусель из пони. Все было так же, как в тот день, когда она упала на пол, пытаясь повесить кружевные занавески. «Все на месте. Все, за исключением колыбели». Она поглядела на полуоткрытый гардероб и заметила металлический край радиофицированной колыбели.

Он убрал с глаз колыбель не только ради собственного, но и ради ее душевного покоя. И все же, когда он больше всего был ей нужен, он находился со своим племенем в Оклахоме. Он сказал, что их ничто не разлучит, когда они в Огасте занимались любовью. И вдруг слова «Их ничто не разлучит» затронули у нее в сердце струну истины. Неужели отец ей лгал, когда говорил, что будто бы звонил Вулфу и сообщил ему, что она попала в больницу? Если бы Вулф знал об этом, он бы перевернул вверх ногами небо и землю, но очутился бы рядом.

Значит, это отец хотел разрушить их брак. Неужели он зашел до такой степени далеко? В глубине души Скай уже знала ответ.

Она почувствовала, что Волк рядом, прежде, чем успела заговорить.

— Папа так тебе и не позвонил и не сказал про ребенка, верно? — Сердце ее слушало. Трепетно. Ждало.

— Нет, он не звонил.

Тут она зажмурилась и прошептала:

— Почему ты не сказал мне об этом?

— У тебя и так хватало тревоги и боли. Тебе нужен был покой, а не открытая война между мною и твоим отцом.

— Но папа солгал.

— Твой отец предпочел бы, чтобы на его принцессе женился мужчина иного плана.

— Да, но я вышла замуж за принца. За принца из племени Осаге. — Она резко обернулась, чувствуя, как рушится целый мир. На свете существовал один только Волк. Только любовь, которую они открыли вновь на пау-вау. «Это и есть весь твой мир», — пело переполненное надеждой сердце.

Белки его глаз приобрели дымчато-серый оттенок, словно он провел несколько бессонных ночей. Она это только что заметила. Она тоже провела несколько бессонных ночей. Ночей, когда ей бы хотелось, чтобы он лежал рядом и видел сны, крепко держа ее в объятиях.

— Почему только теперь я поняла, что папа солгал?

— Боль. Тебя заполнила боль, Скай.

— А как же ты и твоя боль?

— Это была разделенная боль. Когда плохо тебе, плохо и мне. Так действует любовь. По крайней мере, именно так действует наша любовь.

— Наша любовь?

— Ты собираешься перестать делать вид, будто меня не любишь? — Он обнял ее и повел в прихожую.

Она обрадовалась столь легкомысленному тону.

— Я знала, что люблю тебя, еще задолго до того, как ты сделал меня своей радугой.

— Раскрашенная или нет, ты все равно будешь моей радугой. Пойдем вместе вниз, моя радуга? — Я кое-что хотел бы тебе сразу показать.

— Сразу?

— До того, как мы вернемся наверх. — Он подвел ее к пожарному столбу, обшитому медью, который она считала своим во время соревнований на скорость, кто первым спустится вниз, на уровень улицы.

— Готова? — выговорил он, стоя у другого столба.

Она обхватила столб ногами и, положив руки, крикнула:

— Готова!

— Раз, два…

Она оттолкнулась, полетев вниз, не дожидаясь конца счета. Но уголком глаза заметила, как промелькнуло мимо ее более тяжелое тело.

Сапоги его уже стучали по массивному деревянному полу, а она только коснулась его ногами.

— Мошенник!

Как бы она ни старалась опередить его, ее всегда постигала неудача. Но она не переживала, когда проигрывала ему. Если побеждал он, побеждали они оба.

— Иди сюда. Здесь стоит кое-что, принадлежащее тебе.

Она вошла в гостиную, и внезапно в поле ее зрения попал «Стейнвей», тот самый «Стейнвей» бабушки Камерон.

— Как тебе это удалось?

— Я позвонил Якоби в понедельник, в то самое утро, когда вернулся в Сен-Луи и понял, какого дурака я свалял, что уехал, не дав тебе возможности объясниться насчет истории с. материалом по пау-вау.

Она провела рукой по старинному корпусу из красного дерева, сразу вспомнив, как это дерево ощущается пальцами. Изо всех фамильных реликвий, которые она вынуждена была продать, бабушкиного «Стейнвея» ей не доставало больше всего.

— Как тебе удалось заполучить его у Якоби?

— Я разыграл богатого дядюшку и сделал ему такое предложение, от которого он не в состоянии был отказаться. У денег свой язык, Скай. Уж ты-то это понимаешь, — дразнился он.

Откинув крышку, она пробежалась по клавишам слоновой кости и быстро сыграла гаммы. Ноты заполнили пространство комнаты, точно голос давным-давно пропавшего друга.

— Спасибо. Мне его так не хватало.

— Знаю.

Она подбежала к Волку и влетела прямо в распростертые объятия, почувствовав в первый раз, что она приехала к себе домой.

Он обхватил ее руками, стал гладить пальцами волосы, а она уткнулась ему в грудь. Желая его ощутить, она провела рукой по плечу и шее. Кожа была горячей.

Он нежно поцеловал ее, подняв голову, меняя угол соприкосновения губ. Поцеловал. Пробовал на вкус. Приветствовал дома.

Потом отступил на расстояние вытянутой руки.

— Мне тогда надо было остаться и переговорить обо всем после того, как я нашел твою записную книжку, но мое мужское «я»… — Разомкнув объятия, он стал бить себя кулаком в грудь.

— Кого я обманываю? — продолжал он. — Мне плевать на свое «я» и свою гордость. Когда дело доходит до тебя, Скай, я бесстыден. Ты — это все, чего я хочу. Все, что для меня что-то значит.

— Прости меня за то, что я в тебя не верила. За то, что не понимала…

— Прощать не за что. Тебе нужно было время, Скай. Время залечить раны. Теперь мы начнем жить. Ты будешь работать в журнале…

— Алисон просит больше рабочих часов.

— Так дай! А Фил проследит за тем, чтобы она твердо стояла на ногах.

— Значит, если Алисон будет работать больше, мы сможем больше времени проводить вместе.

— А ты этого на самом деле хочешь?

Она яростно кивнула.

— Я тоже этого хочу. Я всегда этого хотел: чтобы у нас для себя было больше времени. Для нашей совместной жизни. И я никогда не заставлю тебя выбирать между нашей любовью и «Голой сутью».

— Значит ли это, что ты разрешаешь мне опубликовать статью о пау-вау вместе с фотографиями?

— Да.

Молчать нечего, подумала она. Теперь настало время задать ему последний из главных вопросов.

— А как насчет календаря для «Голой сути»?

— Ну…

— Забей мяч от имени всех коренных американцев, где бы они не находились, — бросала она вызов, щекоча в знак признательности у него под ребрами.

— Покажи свое хозяйство, мужчина из племени Осаге, как «мистер Ноябрь»!

Глаза у него засверкали. Он любил, когда ему бросают вызов, точно так же, как он любил ее, и она знала об этом.

— А что было сказало АДПИ, если бы видело тебя сейчас? — спросила она.

— Американское движение за права индейцев?

— Да.

— У него на повестке дня стоят более важные вопросы, чем бряцание оружием по поводу появления в календаре изображения одного из воинов. Скорее ты примешь на себя часть жара и пыла со стороны моих благородных братьев, если я соглашусь появиться в твоем календаре, — предупредил он.

— То есть, не я, а Алисон. Этот календарь — целиком и полностью ее идея. — Она быстро его поцеловала. — Аппарат в машине.

— Заряжен?

Скай кивнула.

— Ты будешь для меня позировать?

— Как тебе захочется. — Руки его были заняты шелком ее волос. Ублажали ее. Напоминали ей, как они рады, что она — женщина. Его женщина.

— Значит, ты согласен позировать в ленте через лоб и набедренной повязке? — спросила она.

— И все? — Теперь настал его черед ее поддразнивать.

— Добавь только к этому затаенную полуулыбку индейца из племени Осаге.

Рот его расплылся в сексуальной ухмылке, когда он стал снимать с себя безрукавку и рубашку.

— Что ж, перейдем к самой настоящей голой сути.

Рубашка шлепнулась на пол, и он расстегнул пояс и отковырнул верхнюю кнопку ширинки.

— Фотографии для календаря следует маркировать, как «материалы общего назначения». Однако… — Глаза его потемнели от потаенного желания. — Снимки для твоего личного пользования, если захочешь, пройдут по категории «X».

— «Чиппендэйлы», будьте настороже, — радостно закричала она, пробегая руками по его обнаженной груди. — Крадущийся За Добычей Волк идет по следу!

Content

Бонни Дж. Перри
Голая суть

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая