Ольга ШИЛИНА

Владимир Высоцкий и музыка:

«Я изучил все ноты от и до…»

Автор выражает благодарность композиторам С. М. Слонимскому, И. И. Шварцу, А. В. Кальварскому, музыковедам Л. М. Золотницкой, К. В. Зенкину, библиографам А. Е. Крылову, С. С. Власюку, сотруднику ГКЦМ В. С. Высоцкого Ю. А. Куликову, а также петербургским коллекционерам В. В. Чичериной, В. В. Чейгину и Г. Б. Кацеву за помощь в подготовке книги.

От автора

Эта книга обращена прежде всего к молодежи. Ее идея родилась в результате общения со студентами-музыкантами, которые, как нам показалось, очень мало знакомы с личностью и творчеством Владимира Высоцкого, но с интересом откликаются на любую попытку познакомить их с ним поближе, с удовольствием исполняют его произведения, причем не только как песни в сопровождении музыкальных инструментов, но и как драматические миниатюры. К тому же, думается, им будет небезынтересно узнать, какое место в жизни и творчестве поэта занимала музыка. Сведений об этом очень много, но они разрозненны, разбросаны по различным изданиям, подчас недоступным широкому читателю. Мы попытались собрать их в единое целое, что, с одной стороны, позволит читателю составить обшей впечатление о значении музыки в жизни и творчестве Владимира Высоцкого, а с другой, окончательно развеет миф о том, что Высоцкий не знал нотной грамоты и все его песни строятся на трех аккордах.

Книга состоит из трех частей. В первой помешены сведения об отношении Высоцкого к музыке, о той роли, какую играла она в его жизни, о встречах и работе с профессиональными композиторами и аранжировщиками, о музыкальных вкусах и пристрастиях поэта, наконец, о взаимодействии слова и музыки в его творчестве. Во второй части представлены нотные публикации песен В. Высоцкого. Третья содержит иллюстративный материал. При составлении нотного раздела мы руководствовались не хронологическим и не тематическим принципами, а «концертным», то есть подобным тому, как Высоцкий строил свои выступления перед слушателями, — серьезные песни чередуя с шуточными, военные — с лирическими: «Сегодня я постарался, чтобы каждому, независимо от возраста, профессии, вероисповедания, зарплаты, настроения и так далее, досталось по куску»[1].

Значительное место уделено рассказам самого Высоцкого о его работе над песнями, о записях дисков, о встречах с музыкантами, рассуждениям об авторской песне, его мнению о различных музыкальных жанрах и направлениях, чем он часто делился со своими слушателями во время концертных выступлений.

Однако, несмотря на конкретную адресованность, эта книга предназначена и для широкого круга читателей — для всех интересующихся творчеством Владимира Высоцкого.

Глава 1

«Я немного обучен музыкальной грамоте…»

Как известно, Владимир Высоцкий никогда не относил себя ни к музыкантам, ни к композиторам, ни к певцам, работу в театре называл «приятным хобби», а своим основным занятием считал написание песен и стихов. Гитара у него появилась не сразу — сначала он играл на рояле, потом — на аккордеоне, пробовал стучать ритм песни по гитаре, по столу или просто по какой-либо поверхности и петь свои и чужие стихи на ритмы. Однажды ему принесли старую запись, сделанную еще в период его учебы в Школе-студии МХАТ. Высоцкий очень удивился:

«Представляете, тогда почти совсем не было магнитофонов, и все-таки эту запись кто-то сделал. Там я стучал:

Алешка жарил на баяне,

Гремел посудою шалман,

А в дыму табачном, как в тумане,

Плясал одесский шарлатан.

Это какие-то припевки одесские, но слышу — действительно я! Значит, я давно тосковал по ритмизации стиха»[2].

Одно из первых соприкосновений с гитарой произошло еще в Воронцовке, под Бузулуком, куда Высоцкий вместе с матерью, Ниной Максимовной Высоцкой, был эвакуирован во время Великой Отечественной войны и где они прожили около двух лет[3]. Александра Ильинична Гудымова, в то время работавшая школьной учительницей в Воронцовке, рассказывала, что ее подруга Раиса Алексеевна Гречушкина дружила с Ниной Максимовной. Однажды они зашли к ней втроем — Раиса Алексеевна, Нина Максимовна и Володя.

Далее Гудымова сообщает:

«Надо сказать, наша семья была очень музыкальная, и у нас была единственная на все село гитара. Обычно папа играл, а мы пели на два-три голоса. Вот и в тот раз мы пели (особенно хороший голос был у Раи), а Володя очень внимательно слушал. Потом снова стали о чем-то разговаривать, и, чтобы он не мешал беседе взрослых, я ему дала гитару.

Володя сидел на полу и бренчал на ней. Да так это ему понравилось, что трудно было потом оторвать. Я сейчас думаю: наверное, это было его первое соприкосновение с гитарой. Если ее поискать по чердакам, то она, может, еще и жива, первая гитара Высоцкого»[4].

С 1947 по 1949 годы Высоцкий вместе с отцом и его второй женой Евгенией Степановной Высоцкой-Лихалатовой жил в Германии, в городе Эберсвальде. В письме от 6 февраля 1947 года Володя сообщает матери: «Учусь играть на аккордеоне»[5]. Воспитанием Володи в те годы занималась Евгения Степановна, именно под ее руководством он начал брать уроки игры на фортепиано у приходящего в дом учителя-немца.

Отец поэта, Семен Владимирович, вспоминал:

«Мне и жене очень хотелось научить Володю игре на фортепиано. Ведь слух у сына, как тогда сказал немецкий учитель музыки, был абсолютный. Занимался он усидчиво. Но между занятиями музыкой и школой допускал порой шалости, которые нас очень волновали: то взрывал в соседнем лесу гранату и приходил домой с обожженными бровями, то в одиночку переплывал реку Финнов, которая тогда еще не была полностью очищена от мин и снарядов. Мы пошли на своеобразную хитрость: вместе с ним стала брать уроки музыки и Евгения Степановна. „Хитрость“ удалась — Володя стал шалить меньше»[6].

И еще из воспоминаний Семена Владимировича:

«Слух у сына, как говорил немецкий учитель музыки, абсолютный. Ему было легче играть по слуху, чем с листа. В нашем доме всегда стояло фортепьяно. Я сам тоже играл на фортепьяно по слуху. В молодости я учился музыке, любил петь песни Вертинского, Дунаевского…

Много лет спустя в фильме „Место встречи изменить нельзя“ Володя изобразил, как я пел песни Вертинского, а потом спрашивал, узнал ли я себя…»[7]

А Евгения Степановна Высоцкая-Лихалатова рассказывала:

«В Германии мы пошли покупать пианино. В квартире был инструмент, но он был пробит пулей. Зашли в магазин, и тут послышался бой часов, очень красивый бой. Володя услыхал… „Тетя Женечка! Ну, тетя Женечка, купи, пожалуйста, часы“. Пришлось купить. В 60-м году, когда мы переезжали сюда, то хотели эти часы продать. Володя не дал. Мы предлагали: „Тогда забирай себе“. — „Нет, мы им здесь найдем место“. И нашел, сам установил часы между двумя книжными полками»[8].

Друзья юности вспоминают, что Владимир Высоцкий любил музицировать, и когда он оказывался в доме, где был инструмент, то сразу принимался что-нибудь наигрывать. По мнению Игоря Кохановского, нельзя сказать, что Высоцкий «умел играть на пианино в привычном понимании этого слова. Но делал он это часто и самозабвенно, отрешаясь ото всего вокруг. Напевая какой-то мотив, он аккомпанировал себе, то есть „брал аккорды“, и мог так сидеть за пианино часами. Зачастую он просто дурачился — пел какие-то смешные, а то и совсем идиотские песни типа „Придешь домой, махнешь рукой, выйдешь замуж за Васю-диспетчера, мне ж бить китов у кромки льдов, рыбьим жиром детей обеспечивать“ или что-то из Вертинского (которого мы оба очень любили), но опять-таки пел не всерьез, а как-то занятно переиначивая его (помните эпизод из фильма „Место встречи изменить нельзя“, где Жеглов-Высоцкий поет „Где вы теперь, кто вам целует пальцы?“). Когда он приходил ко мне (у нас было пианино), то сразу садился и начинал что-нибудь „бренчать“. А так как со второй половины пятидесятых мы буквально заболели джазом, то „бренчания“ Володи с некоторых пор стали не чем иным, как вольным переложением популярных джазовых песен. Любимым нашим певцом в то время был Луи Армстронг. И Володя стал петь „под Армстронга“… Сначала робко, как бы нащупывая верную интонацию и тембр, потом все смелее и смелее. И наконец он достиг таких вершин имитации, что начинало казаться, будто поет знаменитый негритянский трубач» [9].

По утверждению Романа Вильдана, однокурсника Высоцкого по Школе-студии МХАТ, свою первую песню, «Татуировка», Высоцкий написал (вернее, записал) у него дома, в Ленинграде, на 7-й Красноармейской улице, в присутствии его брата — Ричарда Вильдана.

Гитары в доме не было, поэтому «Володя направился к пианино <…> открыл крышку и стал подбирать мелодию. Я помню, как он сидел за пианино, что-то бормотал и слегка придавливал клавиши»[10].

Перед своим семнадцатилетием Владимир Высоцкий обратился к матери с вопросом:

«— Ты все равно подарок мне будешь искать?

— Да, я хотела купить тебе фотоаппарат…

— Нет, ни в коем случае. Я фотографировать не буду, потому что не могу сидеть и корпеть — проявлять, закреплять… Не трать деньги зря — лучше купи мне гитару.

И я купила ему гитару и самоучитель Михаила Высоцкого.

Он спросил:

— А зачем самоучитель?

— Будешь учиться…

— А я умею!

На моих глазах он подстроил гитару и очень сносно на ней что-то наиграл. <…> Видно, перенял кое-что у дворовых ребят. Но петь свои песни он начал, уже будучи студентом театрального вуза. Потом я ему несколько раз говорила, что он должен выучить нотную грамоту, если думает серьезно заниматься сочинением песен, а он все отнекивался: мол, зачем, — и так все можно запомнить»[11].

А пока своей гитары у него не было, он брал гитару у Игоря Кохановского, у которого она появилась намного раньше. Кохановский вспоминал: «Когда я окончил семилетку, в честь этого события мама купила мне гитару, и я как-то быстро обучился этим несложным аккордам. И я знал почти весь репертуар Вертинского, так как мама меня воспитала на его песнях, а не на колыбельных. Я стал очень быстро подбирать эти мелодии на гитаре и даже исполнять их в школьных компаниях. Тогда мы часто встречались с Володей, он приходил ко мне днем и просил, чтобы я показал ему эти аккорды. А в то время очень популярным был ритм „буги-вуги“, как говорят музыканты. И вот Володя пытался с помощью этих аккордов изобразить этот ритм „буги-вуги“ и петь его на сленге. В то время был очень популярен Луи Армстронг, и Володя очень здорово его копировал, особенно его такой хрипящий бархатный голос. Свою хрипоту он приобрел, может быть, еще и потому, что он очень здорово и смешно копировал Армстронга»[12].

Игорь Кохановский рассказал и такой интересный случай, произошедший в Риге: «Володя и еще несколько молодых актеров <…> жили в гостинице „Метрополь“, на первом этаже которой был очень уютный небольшой ресторан. <…> Однажды Володя попросил разрешения у метрдотеля „побренчать“ на пианино, тем более что ресторан к тому часу был уже полупустой. Тот разрешил. <…>

Итак, метрдотель разрешил „побренчать“. Володя поднялся на эстраду, сел за пианино, взял пробно несколько аккордов и запел „Кис соф файэ“, один из шлягеров Армстронга. Мне все это было знакомо, и я скорее машинально, чем намеренно, стал наблюдать за залом. А в зале происходило следующее. Люди за столиками сначала перестали „выпивать и закусывать“, потом перестали разговаривать, а потом в ресторане наступила тишина, как в зале консерватории. Официанты застыли там, где их застало пение, сидевшие за столиками развернули свои стулья так, чтобы удобнее было слышать и видеть, мы, подыграв обшей реакции, сидели молча, улыбались, но тоже не переговаривались и даже прикладывали палец к губам, если кто-то что-то хотел сказать. Когда он закончил, ресторан разразился аплодисментами, как на удивительном концерте. Володя лишь на миг растерялся от такой реакции зала, но тут же сделал жест, мол, не надо оваций, и, улыбаясь нам, снова запел что-то „под Армстронга“. А когда примерно через полчаса он встал и собрался спуститься со сцены к нам, эстраду окружило несколько человек, каждый кричал что-то свое, называл какие-то песни, имена каких-то певцов, короче, его не отпускали… Володя был явно польщен и согласился еще на „один номер“. Потом повторилось то же самое, и кто-то из ресторанных завсегдатаев даже протягивал неуклюжий по нынешним понятиям лоскут тогдашней сторублевки. Володя понимающе улыбался, но неумолимо мотал головой, вежливо отвел руку с деньгами, сказал: „На сегодня — все“ и наконец оказался за нашим столиком»[13].

Гитара у Высоцкого появилась не сразу. Он попробовал сначала петь под рояль и под аккордеон, потому что в детстве его заставляли родители «из-под палки — спасибо им! — заниматься музыкой. Значит, я немного обучен музыкальной грамоте, хотя, конечно, я все забыл, но это дало мне возможность хоть как-то, худо-бедно, овладеть этим бесхитростным инструментом — гитарой»[14].

Высоцкий вспоминал, что научиться играть на гитаре ему посоветовал Борис Ильич Вершилов, преподаватель мастерства актера в Школе-студии МХАТ: «Когда я учился в театральном училище, Борис Ильич Вершилов, друг Станиславского и учитель очень многих людей, сказал мне: „Вам очень пригодится этот инструмент“, — и заставил меня овладеть гитарой. (Он прочил мне такую же популярность, как у Жарова, и поэтому, дескать, необходимо уметь играть на гитаре.)»[15]. По воспоминаниям актрисы Карины Степановны Филипповой (Диадоровой), учившейся с Высоцким в Школе-студии МХАТ, «первой песней, которую он пел, была „Ехал цыган на коне верхом“. Эта была первая песня, на которой он учился играть на гитаре. Это было, когда он еще учился в студии»[16]. Конечно, еще одним мощным импульсом к овладению гитарой стало знакомство с творчеством Булата Окуджавы. Вскоре после окончания студии Художественного театра молодой актер услышал его пение. Песни Окуджавы произвели на Высоцкого очень сильное впечатление не только содержанием, но самим способом, манерой подачи стихов: «Меня поразило, насколько сильнее воздействие его стихов на слушателей, когда он читает их под гитару, и я стал пытаться делать это сам» [17]. Конечно, едва ли можно утверждать, что Высоцкий освоил инструмент на уровне гитариста-профессионала, но, по воспоминаниям людей, близко его знавшим, он всю жизнь учился играть на гитаре, постоянно совершенствовался в этом.

За все время творческой деятельности Владимир Высоцкий сменил множество гитар, но среди них были инструменты с необычной историей. Наиболее известная — гитара Алексея Дикого, которую Высоцкий приобрел в конце 1966 года, вскоре после окончания съемок фильма «Вертикаль»: «Я подбирался долго к одной гитаре. Хотел ее купить. Это очень ценная гитара. Ее делал австрийский мастер сто пятьдесят лет тому назад. Потом ее купили князья Гагарины. Потом — актер Блюменталь-Тамарин и подарил ее Дикому Алексею Денисовичу. Эта гитара висела у вдовы (Александры Александровны. — О. Ш.) одиннадцать лет, она ее не трогала, берегла, как реликвию. На ней никто не играл.

Потом однажды эта самая вдова пошла в какую-то компанию и услышала песню лагерную мою. Ей это страшно понравилось, потому что она сама сидела четыре года в лагерях и, значит, ей все знакомо. Она поплакала и сказала: „Приведите!“

Я пришел, естественно, с нехорошей целью. Попел несколько песен, а потом говорю: „Вы знаете, мне очень эта гитара нравится“.

Она говорит: „Ну что ж… Я думаю, что Алексей Денисович не расстроился бы“. И отдала мне… Не отдала, а продала, естественно, эту вот гитару. Вот она у меня — гитара князей Гагариных. Что в ней прекрасного — такая вот изогнутая спинка, как у скрипки.

Это у гитар сейчас уже не делают. Поэтому у нее такой прекрасный звук» [18].

В разное время Высоцкий играл на гитарах, изготовленных известным мастером Александром Викторовичем Шуляковским (1906–1979). Его сын Виктор работал в то время в Театре на Таганке, и Высоцкий, увидев у него гитару, спросил: «А мне твой отец может такую же сделать?» Одной из первых у Высоцкого была гитара с головкой грифа в виде лиры и вырезом, сделанная таким образом по инициативе самого мастера. Примерно в это же время у него появляется и другая гитара — с двумя грифами, которая понравилась ему из-за оригинальной формы. «Это старинный цыганский вариант гитары, — рассказывает Виктор Шуляковский. — Струны на добавочном грифе звучат всегда открытыми (не прижимаются), создавая гармоническую полноту. Вторым грифом Владимир никогда не пользовался»[19]. У Высоцкого была и одна из последних работ Шуляковского — красная гитара, изготовленная из крашеного клена. Незадолго до смерти мастера (это произошло 8 ноября 1979 года) Высоцкий отдал ее в ремонт: на верхней деке появились продольные трещины. Однако мастер не успел ее починить, и тогда его дело решил продолжить сын. А так как в то время у Высоцкого не было другой большой концертной гитары, Виктор отдал ему свою — палисандровую, с вырезом. С этой гитарой Высоцкий ездил в турне по Америке, с ней он выступал на «Кинопанораме» (впоследствии эта запись вошла в фильм «Монолог»), с ней он запечатлен на последней видеосъемке 16 апреля 1980 года, произведенной В. Виноградовым в Ленинграде, с ней он выступал на концертах до самого последнего дня. Он считал ее лучшей и часто говорил о ней на своих выступлениях: «Гитара — она совсем почти кончается. Ее сделал человек, который недавно умер. Фамилия его Шуляковский. Это последний мастер, который своими руками от начала до конца делал гитары. Сейчас таких нет. Сейчас, как только мастер имя приобрел, держит „негров“, чтобы они работали… А эта гитара сделана мастером от начала до конца. К сожалению, палисандр начал отслаиваться. Я все время вынужден ее подделывать»[20].

Глава 2

«Мне есть что спеть…», или «Мелодии мои попроще гамм…»

Работа над песнями

Работой над песнями, точнее — стихами в сопровождении мелодии, Высоцкий начал заниматься очень давно: «Вообще, я песни пишу, сколько себя помню. Но раньше я писал пародии на чужие мелодии, всякие куплеты. В театральном училище я писал громадные „капустники“, на полтора-два часа. Например, на втором курсе у меня был „капустник“ из одиннадцати или двенадцати пародий на все виды искусств: там была и оперетта, и опера „вампука“, в плохом смысле слова, естественно. Мы делали свои тексты и на студийные темы, и на темы дня, то есть я давно писал комедийные веши, и всегда с серьезной подоплекой»[21].

Он неоднократно признавался, что очень трудно объяснить, как пишутся песни. При этом всегда оговаривался, что не считает, что пишет собственно песни: «Я пишу стихи, придумывая на них мелодию. Это для того, чтобы еще больше усилить впечатление от стихов. Это такая манера — петь свои стихи, чтобы еще лучше доносить их до публики. Я всегда пытаюсь придумывать такие мелодии, чтобы они не мешали слушать смысл. Они всегда простые и легкие для запоминания. <…> Я работаю с маленьким магнитофоном. Сначала приходит ритм, на котором ты работаешь. Если приходит строчка или четверостишье, я сразу беру гитару и пытаюсь пробовать. Сразу же пытаюсь попробовать, какая мелодия для нее будет лучше. Бывает даже так, что я возьму какую-то очень серьезную тему и захочу ее сделать в ритме марша, такую очень крепкую. А вдруг выходит, что текст лучше ложится на игривую, легкую мелодию. Я оставляю серьезный смысл песни, но делаю ее в шутливой форме. А бывает наоборот. Ты придумаешь что-нибудь смешное, а получается очень серьезно и в другом ритме. Иногда песня или стихотворение крутится у тебя в голове месяц. Ты все время с ним живешь. Оставляешь, забываешь. Потом оно возвращается. Ты начинаешь работать. Садишься за стол и пишешь 15–20 минут — все уже готово! А рифмовать — это не так сложно»[22].

Мелодии песен и слова отрабатывались в процессе исполнения, «на людях». Причем шлифовались они постоянно, в зависимости от аудитории, перед которой они исполнялись в данный момент. По словам самого поэта, «настоящая песня» получалась примерно через десять-пятнадцать исполнений[23]. И хотя Высоцкий неоднократно признавался, что «песня рождается странно, пишется трудно, и чем дальше, тем труднее», ибо необходимо постоянно держаться на однажды им самим заданном высоком уровне, но главной задачей он считал, чтобы музыка помогала тексту, а текст — музыке: «Если пришла какая-то строка, я тут же моментально пытаюсь найти для нее музыкальную основу, а вам на первый взгляд кажется, что это страшно просто. И так оно и есть: для этого и работаешь, чтобы очищать, вылизывать каждую букву, чтобы это входило в каждого, совсем не заставляя людей напрягаться, вслушиваться: «А что он там? Что он сказал?!»

Чтобы этого не было, и делаются вот такие бесхитростные ритмы, которые, как ни странно, многие профессиональные композиторы не могут повторить. Они тоже хотят писать так, как пишутся авторские песни: чтобы песня запоминалась моментально, чтобы музыка не мешала словам, а слова — музыке»[24].

На упреки некоторых профессиональных композиторов в якобы «нарочной примитивизации» Высоцкий отвечал так: «Это нарочная, но только не примитивизация, а упрощение. Написать сложную мелодию не так сложно, особенно для профессионала, но у меня есть свои ритмы, которыми никто не пользуется. Они очень простые, но если я даю музыканту-профессионалу гитару и говорю: „Сделай этот ритм“, он его повторить не может. Дело в том, что эти ритмы, как вам сказать, не расплывчаты, я, наоборот, могу их очень спрессовать — в зависимости от той аудитории, в которой работаю»[25].

Работал над песнями в основном ночью, во-первых, потому, что, по собственному признанию, был человеком ночным, а во-вторых, потому, что в ночной тишине, когда никто не мешает, чаше приходит вдохновение: «Вот сажусь за письменный стол с магнитофончиком и гитарой и ищу строчку. Сидишь ночью, работаешь, подманиваешь вдохновение. Кто-то спускается… пошепчет тебе чего-то такое на ухо или напрямую в мозги — записал строчку, вымучиваешь дальше. Творчество — это такая таинственная вещь, что-то вертится где-то там, в подсознании, может быть, это и вызывает разные ассоциации. И если получается удачно, тогда песня попадает к вам сразу в душу и западает в нее.

Потом песня все время живет с тобой, не дает тебе покоя, вымучивает тебя месяца по два. Когда я писал „Охоту на волков“, мне ночью снился этот припев. Я не знал еще, что я буду писать, была только строчка „Идет охота на волков, идет охота…“»[26]

Написав первый раз музыку к некоторым стихам Андрея Вознесенского, Высоцкий стал регулярно писать песни для Театра на Таганке. Своей первой песней, профессионально исполненной в спектакле, он считал песню белых офицеров «В куски разлетелася корона» (спектакль «10 дней, которые потрясли мир», 1965). Но так как она предназначалась для персонажа и была неразрывно связана с действием спектакля, вне его Высоцкий практически ее не исполнял. Позднее его стали просить писать песни для спектаклей и в другие театры — Театр Сатиры, «Современник». Но он относился к этому весьма осторожно: «Я к тому времени был уже тертый калач и стреляный воробей — я знал, как обычно используется песня: во-первых, там оставляют только то, что им нужно, а во-вторых, дают их петь тем, кто делать этого не умеет.

То же самое было в кино. Всякий раз, когда я там появлялся, меня просили: „Может быть, ты чего-нибудь споешь?“ — и я всегда брал гитару и чего-нибудь пел. Потом стал писать песни специально для своего героя, для персонажа, которого играю. Но я уже тогда старался петь так, чтобы они имели еще какую-то другую нагрузку, чтобы они не были вставным номером — песней, которая украшает роль. Но потом я это дело бросил — ну спел ты ее с экрана, но если песня не звучит как самостоятельная единица, то так ли уж она нужна»[27].

Аранжировки

Конечно, «классическим» вариантом исполнения песен Высоцкого общепризнанно считается авторское пение под гитару. Но существует множество записей, где Высоцкий поет в сопровождении нескольких гитар или даже целого оркестра. Высоцкий признавался, что его часто упрекают в том, что в песнях, записанных на пластинки, он изменил гитаре. Действительно, в 1974 году Владимир Высоцкий записал на Всесоюзной студии грамзаписи 24 песни в сопровождении инструментального ансамбля «Мелодия» под управлением Г. Гараняна. Аранжировки к ним были сделаны И. Кантюковым и А. Зубовым. Об их исполнении существуют противоречивые мнения: кто-то считает, что в записях с оркестром — это уже не Высоцкий, а кому-то под оркестр нравится больше. Сам Владимир Высоцкий многие из них считал удачными и после этого без оркестра их уже не представлял: «Удачно аранжированы, например, „Кони привередливые“ — я не могу сейчас петь ее в концертах. Есть очень разноречивые мнения — сколько людей, столько и мнений об этом. Что я могу сказать? Я очень рад аккомпанементу „Баньки“ и „Большого Каретного“, которые есть в одном из дисков, — там простые, безгитарные аккомпанементы, я рад, что мы их не усложняли»[28].

Конечно, были веши, которые ему не нравились, но это было связано с тем, что у него тогда не было возможности сделать оркестровку так, как ему хотелось: «Когда мы начинали записывать первые песни на „Мелодии“, даже вопроса не возникало, что я буду петь их с гитарой, под собственный аккомпанемент». Но ему очень хотелось, чтобы хотя бы тексты звучали: «Я хотел издания стихов, текстов, хотя сопровождение иногда меня самого коробило. Но я пошел на это, думая, что смогу превозмочь его своим напором — тем, что, собственно, и отличало мои первые песни»[29].

И тогда, чтобы тексты увидели свет, он предпочел «в музыкальную часть не влезать»: «Я записывал с ансамблем Гараняна на „Мелодии“. Там музыканты прекрасные. Но, в отличие от записей во Франции, мне не давали права выбора. <…> Теперь я бы настоял, чтобы некоторые тексты были сделаны так, как они сделаны, а некоторые исполнены под гитару» [30].

Записи во Франции были сделаны в 1975–1977 годы. Первую свою пластинку он записал на студии «Le chant du monde» в сопровождении нескольких гитар. Были приглашены лучшие гитаристы — Клод Пави и Константин Казанский (гитара), Пьер Морейон и Юбер Тисье (бас), а также очень талантливый звукооператор Робер Прюдон. Он же сделал фото для конверта пластинки. По мнению самого Высоцкого, это была самая удачная обработка его песен — «чисто гитарная, с наложениями»[31].

Аранжировки песен Высоцкого для французских альбомов делал Константин Казанский, который в те годы работал в ресторане «Распутин» с Валей и Алешей Дмитриевичами. Он аккомпанировал Высоцкому во время всех его выступлений во Франции: и на французском телевидении, и во время трехчасовой передачи на Национальном радио, и на его концертах в зале «Элизе Монмартр». Они записали несколько дисков, один из них — с военными песнями — вышел в 1977 году на «Le chant du monde»[32]. Когда же Жак Уревич, один из парижских почитателей Высоцкого, предложил ему записать еще один диск, то, когда они обсуждали эту работу, Уревич обратился, по словам Константина Казанского, к нему, Казанскому, с просьбой делать более разнообразные аранжировки: «„Я не понимаю, как так получается. Когда ты делаешь аранжировки для Алеши Дмитриевича, то каждая песня разная, а когда делаешь для Высоцкого, то там позади только гитары — и все“. Я ему ответил, что это не я, это Володя так хочет, это его вкус, а не мой. Уревич сказал: „Ладно, я с ним поговорю“. После разговора Уревича с Высоцким я получил карт-бланш — я мог делать такие аранжировки, которые хотел. И вот так получился альбом, выпушенный под названием „Натянутый канат“ на студии „Полидор“. Там звучит оркестр, а не только гитары»[33]. По окончании работы над «Натянутым канатом» у Высоцкого с Казанским был план записать приблизительно сто пятьдесят песен, для ста из которых Высоцкий хотел сделать оркестровые аранжировки, а для остальных — только гитарные. По мнению Казанского, «Высоцкого можно назвать мелодистом — человеком, выдумывающим мелодию. Отсутствие у него музыкального образования давало ему возможности искать по-иному. Получались очень интересные веши. Вот возьмите песню „Расстрел горного эха“. Я не знаю, где и как он это нашел, я не могу найти такую вещь. А он тоже не знал, как у него это получилось. Он искал, искал… Так сказать, по нюху, инстинктивно. Каждый раз получалось то полтона выше, то полтона ниже, но наконец он нашел нужное. С гармонической точки зрения результат поисков оказался просто великолепным!» [34]

Еще один диск Высоцкий записал в Канаде по предложению Жиля Тальбо в студии Андре Перри, одной из лучших на тот момент: «Андре Перри — волшебник звука, лучшее ухо Американского континента. У него самое сложное оборудование, какое только есть, и мы просто потрясены звукооператорским пультом: восемнадцать дорожек (это семьдесят шестой год!) — лучше не бывает»[35]. Там с группой музыкантов были записаны песни «Спасите наши души», «Прерванный полет», «Погоня», «Купола», «Охота на волков» и другие.

Во время гастролей Театра на Таганке в Болгарии осенью 1975 года Высоцкому предложили записать на Болгарском радио программу своих песен. Позднее из этих записей будут составлены пластинки «Владимир Висоцки. Автопортрет» (Balkanton ВТА 10796) и «Владимир Висоцки в България» (Balkanton Trading Ltd, BTTf M 1026).

Аля сопровождения ему нужны были еще две гитары. Он обратился за помощью к своим коллегам по театру, актерам Дмитрию Межевичу и Виталию Шаповалову, профессионально владеющим гитарой. Времени для репетиций не было, запись делалась буквально на ходу.

Высоцкий, подобно Гагарину, произнес: «Все! Сели и поехали». Шаповалов задавал четкий ритм, а «украшения» делал Дмитрий Межевич. Записали, по словам Шаповалова, без единого дубля, что называется, на одном дыхании. Получилось очень здорово: Высоцкий сказал несколько вступительных слов, при этом остался верен себе, сохранив интонацию дружеской беседы. В записи остались его указания насчет ритма, исполнения в определенной тональности, благодаря чему создается эффект импровизации и у слушателя возникает ощущение присутствия в творческой лаборатории. Так, перед началом «Песни о погибшем летчике» он, обращаясь к Шаповалову и Межевичу, говорит: «Ну, давайте начнем. Значит, первые два куплета споем как вальс, а потом я сменю ритм, а вы за мной пойдете. Хорошо? Давай, Дима, начинай». Виталий Шаповалов позднее вспоминал, что Высоцкому нравилось, как он ему аккомпанирует: «Для меня это совершенство. Шапен (прозвище В. Шаповалова. — О. Ш.) так играет, как надо»[36]. Действительно, исполнение с Межевичем и Шаповаловым получилось близким к идеалу: глубокое, мощное гитарное звучание не заглушает, а еще больше подчеркивает соло Высоцкого и его четкий ритм.

Работа с профессиональными композиторами

Известно, что при жизни Владимира Высоцкого многие профессиональные композиторы и музыковеды отзывались о его творчестве отрицательно, наотрез отказывая ему в художественности и видя в нем «мутную дребедень про Нинку-наводчицу, про халяву рыжую и про равнодушных ко всему живому типов <…>. Под стать словам и музыка, представляющая собой перепевы блатного и полублатного „фольклора“ под убогий гитарный „счес“»[37]. Новаторского характера песенного творчества Высоцкого не уловили ни «запуганные идеологи» от музыки композиторы В. Соловьев-Седой и Д. Кабалевский, ни авторы книги «Визитеры из чужого мира»[38]. Лишь спустя годы смогли появиться вдумчивые искусствоведческие работы, посвященные музыкальной стороне его творчества[39].

Характерно, что наиболее отрицательно к творчеству Высоцкого относились композиторы-«эстрадники», которые находились в резкой оппозиции к авторской песне. Что же касается композиторов-«симфонистов», то они, не будучи антагонистами этого жанра, не испытывали негатива к его представителям, в том числе и к Высоцкому[40].

Одним из таких композиторов был Микаэл Таривердиев. Он сумел разглядеть в Высоцком неординарное явление и одним из первых посвятил ему музыкальное произведение. Композитор очень высоко ценил творчество бардов вообще и Высоцкого — в частности: «Для меня барды — явление драгоценное. Чем оно интересно? Бард един в трех лицах: он автор стихов, автор музыки, он же — исполнитель. И пусть его голос, подчас хриплый, уступает по красоте голосу Пласидо Аоминго или Тито Гобби, и пусть музыка его не столь сложна и изощренна, как музыка Сергея Прокофьева или Игоря Стравинского, а стихи не всегда отточены, но поразительная мера искренности, помноженная на личностное, заинтересованное восприятие мира, составляет для меня драгоценность его творчества»[41].

Их первая творческая встреча произошла в 1964 году во время репетиций в Театре на Таганке спектакля «Герой нашего времени», музыку к которому писал М. Таривердиев. Высоцкий исполнял в спектакле романс Таривердиева на слова Лермонтова «Есть у меня твой силуэт…». Впоследствии их творческие пути пересекутся дважды: в работе над кинофильмом «Последний жулик» (1965) и в опере Таривердиева «Кто ты?» (1966).

В конце 1965 года Таривердиеву было предложено написать музыку для кинофильма «Последний жулик», который снимал режиссер Я. Эбнер по сценарию А. Сазонова и 3. Паперного на Рижской киностудии. Художественное руководство осуществлял М. Калик. По воспоминаниям композитора М. Таривердиева, «идея прошить весь фильм песнями возникла позже. У Л. Мирского — первого режиссера картины — на 100 процентов такой идеи не было. Мы с Эбнером и Каликом думали, как уйти от обыденности фильма, сделать его острым. Ведь не все можно сказать словами. А если попробовать через музыку и стихи? Тогда-то и возникла эта идея. И когда Эбнер стал заново делать режиссерский сценарий, я ему сказал: вот здесь, здесь и здесь можно будет поставить какие-то песни. Тут, например, про моды — как они влияют на различные ситуации и отношения в этом мире, тут — песня-вступление, а в финале — песня, которая как бы все подытожит. Самих песен еще не существовало. Вот тогда-то я и предложил Высоцкого.

В то время мои творческие песенные интересы вращались в кругу двух поэтов — Ахмадулиной и Вознесенского. Белла тут абсолютно не подходила, а Андрей по каким-то своим причинам не мог этим заниматься. Оставался, на мой взгляд, один человек, который смог бы это сделать, — Высоцкий. Владимир был очень сатиричен, остро чувствовал слово и ситуацию. Я ему позвонил, и он дал согласие. Меня это совершенно не удивило — я полагал, что он всегда охотно откликнется на подобные предложения. Это позже я узнал, что он был очень избирателен и многим отказывал…

Сперва были написаны стихи, потом музыка — обратного у меня не бывает. Задавалась ли ему тема? Конечно. Он ознакомился со сценарием и писал уже для конкретных эпизодов»[42].

В 1967 году вышла пластинка с записью песен из этого фильма, ставшая первой «публикацией» песен В. Высоцкого (№ЗЗД — 00018312).

В кино Таривердиев и Высоцкий больше не работали, но была еще одна творческая встреча — опера «Кто ты?» по сюжету Василия

Аксенова, для которой Высоцким была написана «Песня-сказка о старом доме на Новом Арбате». Эта опера планировалась для дипломного спектакля курса ГИТИСа, который вел Б. Покровский, в то время бывший главным режиссером Большого театра. Во время прогона спектакля выяснилось, что не хватает еще трех номеров, которые были быстро дописаны М. Таривердиевым. Позднее он вспоминал: «В одной из сиен требовался хор. За текстом его я обратился к Высоцкому, с которым мы уже сотрудничали, были в контакте. И он написал этот хор. <…> Я позвонил Володе, он тут же сказал, что с большим удовольствием. Ему была задана тема о доме, старом доме. И все, больше ничего…»[43] В 1967 году клавир оперы был сдан в редакцию, а в 1976 году в издательстве «Советский композитор» опера М. Таривердиева «Кто ты?» вышла, но без песни Высоцкого. «Она была вкладкой к основной рукописи. Возможно, вкладка вылетела, могла быть другая причина, не знаю, — вспоминает композитор. — Располагался этот хор прямо перед 1-м действием — сиеной „Киносъемочная площадка“. Он завершал „Вступление“…»[44]

Этим сотрудничество композитора и поэта и ограничилось, но М. Таривердиев навсегда сохранил к В. Высоцкому глубокое уважение и посвятил его памяти вокальный цикл на стихи А. Вознесенского. Впервые это произведение в сочетании с камерной музыкой под названием «Запомни этот мир» было исполнено в Париже в 1982 году. Обращаясь к публике, Таривердиев сказал: «Я попытался отдать дань Высоцкому. В этом вокальном цикле я попытался соединить камерную музыку с ритмами и элементами, свойственными песне. Это понятие в какой-то степени эквивалентно принятому у вас понятию автора-композитора-исполнителя, не имеющего профессиональной подготовки. Эта традиция, корни которой уходят в века, популярна в Советском Союзе. Барду не важно отсутствие заказов и заработка, если его везде зовут и всюду приглашают. Он остается свободным. Есть еще одна особенность, которую я хотел бы подчеркнуть. Высоцкий сам исполнял свои песни хрипловатым голосом, аккомпанируя себе на гитаре. Те же песни, исполненные певцами-профессионалами, теряют, на мой взгляд, все очарование. Мне трудно объяснить, почему это происходит, но даже когда Высоцкий поет с оркестром (это, к сожалению, записи на пластинках), теряется его сочность. Оркестр ничего не добавляет, наоборот — некоторые качества исчезают. Обычно говорят, что поэты не умирают, их песни помогают каждому из нас стать лучше. Для этого они жили и продолжают жить после смерти. С Высоцким дело обстоит именно так»[45].

«Песня-сказка о старом доме на Новом Арбате», написанная В. Высоцким для оперы М. Таривердиева «Кто ты?» и не вошедшая в нее, была, однако, использована в кинофильме «Саша-Сашенька», снятом в 1967 году на киностудии «Беларусьфильм» режиссером В. Четвериковым. Высоцкий снялся в этом фильме в эпизодической роли артиста оперетты, который во время перерыва между съемками берет гитару и поет песню, ту самую — «Стоял тот дом, всем жителям знакомый…». Правда, в результате он спел ее «не своим голосом» (его переозвучили) и в титрах его имени не оказалось — ни в эпизодах, ни в ссылках на то, что он является автором текстов по меньшей мере двух песен (а судя по списку песен для кинофильмов, лично составленному Высоцким в 1967 году, к этой картине предназначались еще «Песня у монумента космонавту» и «Колыбельная»)[46].

Музыку к кинофильму писал композитор Е. Глебов, у которого с Высоцким, помимо этой, была еще одна творческая встреча — на съемках фильма «Я родом из детства» («Беларусьфильм», 1966. Режиссер В. Туров). Он делал аранжировки песен «Холода» и «Братские могилы» для оркестрового исполнения: «Меня упрекнули в том, что, дескать, я пишу симфонию, вместо того чтобы сделать просто аккомпанемент, „как по правде жизни“. Судите сами, разве по мелодии Высоцкого нужно писать симфонию? Я писал песни, услышав их от Высоцкого, и старался как можно лучше выразить их текст, красиво подать их в оркестре. А если „по правде жизни“, то самому Высоцкому для исполнения своей песни ничего не нужно — бери и пой. Но уж коль он хотел в оркестре — а он сам меня об этом просил, — то я обязан был сделать красиво…»[47] Однако, прослушав созданную для фильма музыку, режиссер фильма Виктор Туров пришел к выводу, что она совершенно «не стыкуется» ни с материалом картины, ни со стихами Высоцкого: «Да, действительно профессионально; да, возможно, красиво. Но самобытная поэзия Высоцкого попросту „утонула“ в этой музыке, которая являлась самостоятельной, органично не связанной с обшей идеей картины…»[48] И в ходе записи фонограммы аранжировки, сделанные Глебовым, были существенно изменены. Этим занимался по просьбе Турова аранжировщик Белорусской филармонии Б. Федоров с еще четырьмя музыкантами. Они, «прослушивая песни Высоцкого, здесь же — по конкретным отрывкам, по конкретному заданию — делали экспромты на тему той или иной песни. Скажем, был известен эпизод, его метражная длина. И вот на это, расписанное до секунды, время Федоров с ребятами делал музыкальный набросок. Они его репетировали и тут же записывали…»[49]. В таком виде песни и вошли в фильм.

Что касается фильма «Саша-Сашенька», то, по воспоминаниям композитора Е. Глебова, «на последнюю картину Владимир приезжал ближе к концу работы — смотрел, что там получилось. Был недоволен тем, что торопился и стихи написал, на его взгляд, не очень удачно.

Какие песни он писал для фильма? По-моему, только „Дорога… дорога…“ — эту песню выбрал сам Четвериков. Для нее я и писал музыку. Причем писал совершенно заново. Конечно, не в стиле Высоцкого, но я больше отталкивался от слов „Шагаю, шагаю — кто мне запретит“ — мне это ужасно нравилось.

Высоцкий, прослушав, сказал: „Очень здорово, очень“. Я поинтересовался: „Это вы из любезности или потому, что выхода другого нет?“ А он: „Нет, нет! Знаете, нравится мне песня“. Исполнял ее в картине Лев Прыгунов»[50].

В 1973 году в Ленинграде, в Театре имени Ленинского комсомола, была предпринята попытка постановки музыкального спектакля «Необычайные приключения на волжском пароходе» (сценарий К. Ласкари по одноименной повести А. Н. Толстого). Высоцкий написал стихи, музыку к спектаклю писал композитор Георгий Фиртич. Здесь вновь появляется песня «Дорога, дорога — счета нет шагам…» из фильма «Саша-Сашенька», но в значительно переделанном виде, с другой мелодией и под другим названием — «Дуэт разлученных»:

Дорога сломала степь напополам,

И неясно, где коней пути, —

По дороге мы идем по разным сторонам

И не можем ее перейти… (II, 206)[51]

Г. Фиртич писал музыку и для фильма режиссера В. Вайнштока «Вооружен и очень опасен» по произведениям Фрэнсиса Брет Гарта (Киностудия им. Горького, 1976). Первоначально планировалось, что песни в фильме будет исполнять сам Высоцкий, но в результате их исполнила певица Людмила Сенчина. По воспоминаниям композитора, «там остались отголоски темы одной песни, написанной для главного героя. Я использовал эту тему по просьбе Высоцкого. А Высоцкий, в свою очередь, сделал несколько текстовок на мои мелодии. <…> Высоцкий был человек высокопрофессиональный. Если что-то не попадало изначально в ритм, то он это доводил до кондиции. То есть был нормальный творческий контакт»[52]. К этой работе, по словам композитора, Высоцкий отнесся с огромным интересом и остался ею доволен: «По тем временам это были очень современные аранжировки в роковом стиле. Это было не два притопа — три прихлопа, а хорошая запись под оркестр»[53].

Об исполнительской и музыкальной стороне творчества Высоцкого Г. Фиртич высказался так: «Я считаю, что пение его, конечно, актерское. Это пение бардов. В исполнении он брал, я бы сказал, нервом. Стихи его на много порядков выше, чем музыкальная часть. Ему, собственно, и не нужна была какая-то особая мелодия, потому что главное-то у него — текст, характер персонажа. А стихи его самоценны, их можно воспринимать не обязательно с голоса, но и читая. Я думаю, Высоцкий — один из немногих, чьи стихи пережили свое время, не потеряв качества»[54].

Большинство композиторов, работавших с Высоцким, отмечают его высокий профессионализм. Сергей Слонимский, писавший музыку к фильму режиссера Геннадия Полоки «Интервенция», в том числе и к стихам Высоцкого, отмечал, что Высоцкий, разучивая «чужую» музыку, работал лучше большинства профессиональных певцов. По словам композитора, «Деревянные костюмы» — очень сложная ария. Сложная прежде всего тем, что в ней не одна, а три мелодии. Слонимский считает, что Высоцкий справился с этой исполнительской задачей блестяще. Надо сказать, что композитору, по его собственному признанию, еще до их совместной работы нравились песни Высоцкого из спектакля «10 дней, которые потрясли мир», а также его ранние, так называемые «блатные», песни. Поэтому он охотно откликнулся на предложение режиссера Г. Полоки написать музыку на стихи В. Высоцкого к кинофильму «Интервенция». Никаких трудностей в работе с текстами Высоцкого С. Слонимский, по его словам, не испытывал. Кроме того, от общения с Высоцким у него остались очень приятные воспоминания: он производил впечатление собранного, обязательного человека, нацеленного на работу. Также он был не чужд серьезной музыке, с симпатией отзывался о композиторе Ю. Буйко, часто писавшем музыку для спектаклей Театра на Таганке[55]. К сожалению, из пяти предложенных песен — «Песня Саньки», «Гром прогремел», «Песня Бродского», «До нашей эры соблюдалось чувство меры», «Передо мной любой факир — ну просто карлик» — в фильм вошли только две — «Гром прогремел» в исполнении Ефима Копеля-на и «Песня Бродского» в авторском исполнении. На одном из выступлений В. Высоцкий рассказывал, что написал эту песню вместо монолога Бродского в пьесе Л. Славина, по которой был снят фильм «Интервенция»: «В этой пьесе был такой монолог, когда Бродский говорит о том, что „мы не выживем, утром наденем деревянные костюмы и сойдем в землю. Полковник, который нас допрашивает, будет очень ласков, предложит все блага взамен на то, чтобы мы выдали своих товарищей. Но мы должны от этого отказаться и выбрать деревянные костюмы“. Вместо этого длинного монолога написана песня»[56]. Эта песня единственная, которую Высоцкий исполнял публично: «В фильме „Интервенция“ я пел. Я не могу исполнить эти песни, потому что музыку на мои слова написал композитор Слонимский, а я уже забыл мелодию»[57]. Впоследствии, спросив у Слонимского разрешение и взяв за основу его музыку, Высоцкий сделал свой вариант этой песни, который и исполнял во время домашних и публичных выступлений вплоть до 1974 года[58].

Следует отметить, что в этом фильме Высоцкий, кроме актерского и поэтического, выступил в непривычном для себя качестве — репетитора. Дело в том, что он работал с Е. Копеляном над песней «Гром прогремел», которую тот должен был исполнить в фильме. Надо сказать, что у нее очень необычная история: когда-то у этой знаменитой одесской песни было шесть куплетов, но сохранился лишь один. Поэтому Высоцкому заказали дописать еще несколько куплетов, что он и сделал. По воспоминаниям режиссера Г. Полоки, «Высоцкий учил Копеляна петь „Гром прогремел…“. Тот очень стеснялся, потому что никогда не пел. Он учился петь с голоса Володи, буквально каждую строчку. Володя и на съемках, и во время записи стоял рядом. Без Высоцкого, конечно, Копелян так бы не спел»[59].

В начале 1970-х годов на киностудии «Ленфильм» режиссер В. Шредель приступил к съемкам фильма «Дела давно минувших дней». Нужна была песня — стилизация под старинный романс. По просьбе Шределя стихи написал В. Высоцкий, музыку — Исаак Шварц. Получилось танго, которое в фильме исполнила Инна Варшавская:

Оплавляются свечи

На старинный паркет,

И стекает на плечи

Серебро с эполет.

Как в агонии, бродит

Золотое вино…

Все былое уходит, —

Что придет — все равно… (I, 320)

Высоцкому понравились и музыка и исполнение. Эта песня стала первой совместной работой В. Высоцкого и И. Шварца (тогда же состоялось и их личное знакомство).

Вторая творческая встреча поэта и композитора произошла во время работы над картиной режиссера А. Бобровского «Черный принц» («Мосфильм», 1973). Ею стала песня «Неужели мы заперты в замкнутый круг?», которую в фильме исполнила певица Валентина Толкунова. Однако место для песни было определено крайне неудачно: в это время на экране ловят преступника, и все внимание зрителей занято именно этим, поэтому песня была обречена на неудачу и в фильме она прошла незамеченной. Хотя, по воспоминаниям И. Шварца, она понравилась и Валентине Толкуновой, и музыкантам ансамбля, сопровождавшего ее пение. Песня была лирической, ее содержание носило чересчур личный характер, и поэтому поэт попросил повременить с ее исполнением и не давать никому. Его просьбу композитор выполнил.

Наконец, последней творческой встречей Высоцкого и И. Шварца стал фильм режиссера М. Швейцера «Бегство мистера Мак-Кинли» («Мосфильм», 1975) по одноименной киноповести Л. Леонова. И хотя совместной работы здесь не получилось — очень уж стилистически разным было творчество этих художников, — но своим появлением в картине Высоцкий во многом обязан композитору Шварцу.

Дело в том, что повесть представляет собой довольно сложный материал для экранизации: это некий сплав философской притчи, политического памфлета и социальной фантастики, к тому же действие происходит в одной из западных стран. И режиссер, приступая к работе над ней, обратил на это внимание: «…Леонов — мастер таких художественных соединений, в которых не спорят меж собой, скажем, зарисовка уличной сценки и открытое философское размышление. В кино это тоже возможно, но далеко не все опробовано»[60]. Необходимо было найти такую форму, которая позволила бы вместить леоновский синтез политической драмы и детектива, трагедии и фарса, острой социальной сатиры и философской притчи. И тогда Швейцер решается ввести еще одного героя, которого нет у Леонова, — уличного певца Билла Сиггера. По замыслу режиссера, этот персонаж и должен был стать своеобразным «демократизатором» сложного леоновского материала: «Его песни, его призывы непосредственно обращены к зрителю, они не объясняют происходящее, но дают ключ к верному пониманию самого существа тех проблем, что мучают мистера Мак-Кинли. Баллады певца эмоциональны, настойчивы и заразительны, в них слышатся отголоски характерных для современности молодежных выступлений и диспутов. Пересекая основное действие, даст о себе знать важный, демократический слой духовной и социальной жизни. И возникнет нужная параллель к образу главного героя, коррекция на восприятие его злоключений»[61]. Использованием приема сквозных баллад создатели фильма преследовали еще одну цель — приблизить свою работу к западному кино, которое, как известно, широко использует этот прием. Встал вопрос об авторе-исполнителе, который смог бы осуществить эту идею. По воспоминаниям помощника режиссера фильма С. Милькиной, была просмотрена масса материала в фондах, после чего стало ясно, «что сделать такое у нас — вещь почти невозможная. Мы не видели ни автора, ни исполнителя. Наш любимый Булат Окуджава — человек иного направления, в нем нет такого гражданского пафоса, нет нужного нам ракурса. <…> Швейцеру казалось в то время, что нужного нам человека вообще нет. Шла речь даже о приглашении Лина Рида»[62]. Но на это создатели фильма не пошли, и вот тогда, по совету композитора

И. Шварца, писавшего музыку к картине, в качестве автора и исполнителя баллад был приглашен Владимир Высоцкий, а в качестве автора аранжировок — композитор Анатолий Кальварский. Перед ним стояли довольно сложные задачи: придать уже готовым балладам Высоцкого иную интонацию, положить их на другие мелодии, ввести их «в некое стилистическое русло, чтобы было видно, что это поет некий человек, живущий в Америке»[63]. Кальварский попытался оставить «в неприкосновенности все, что можно было оставить», и это сразу же записывалось с оркестром. Композитору пришлось полностью переписать музыку лишь к «Балладе о манекенах», но, по его словам, Высоцкий остался ею доволен: «Я помню, там довольно сложный счет, и я держал его за руку и нажимал на руку в тот момент, когда надо было вступать. В итоге мы все записали просто замечательно. Вообще, Володя был очень музыкальный человек и хорошо чувствовал ритм, но тут он боялся — вдруг он вступил не там и не так»[64]. Баллады были записаны с джазовым ансамблем «Мелодия» под управлением Г. Гараняна, однако, по мнению А. Кальварского, было бы лучше, если бы запись была сделана с гитарным аккомпанементом, так как главным компонентом аранжировки является все же гитара Владимира Высоцкого, пусть даже не всегда идеально настроенная[65].

Рабочий момент съемок зафиксировал запись «Баллады об оружии» («По миру люди маленькие носятся») в авторском исполнении в сопровождении П. Тодоровского[66]. По воспоминаниям С. Милькиной, именно по ее просьбе Тодоровский пришел подыграть Высоцкому, и эта пленка запечатлела не только кинопробу, но и уникальное исполнение «Баллады об оружии»[67].

Сам Высоцкий так вспоминал об этой работе: «Работал месяца четыре не покладая рук. Сделали оркестровки, много работали ночью. Очень трудное оказалось кино. Поту пролил, думаю, больше, чем на всем остальном. Потому что, во-первых, это не про нас, а я про них не писал ничего. Во-вторых, это не просто наше время, а <…> где-то в будущем, что совсем было для меня невероятно. Поэтому я просто исключил обстановку и время и стал писать какие-то общечеловеческие песни.

Задумка была интересная. У нас, например, была колоссальная сиена на пустыре, с хиппи. Я для нее написал такую маленькую отжатую оперу, где попытался выразить философию этого движения[68]. Было это с хором исполнено и снято. Была также молитва хиппи, как уважительный привет всем красивым молитвам, которые раньше существовали. Потому что все эти „спиричуэлс“ — это же молитвы, я хотел в таком плане написать эту вещь»[69].

В результате фильм вышел с двумя балладами В. Высоцкого — «Балладой о манекенах» и «Балладой об уходе в рай» (в сокращенном варианте). Что касается остальных, то вместо «Баллады о маленьком человеке» в одном из начальных эпизодов фильма звучит речитатив из сценария М. Швейцера в сопровождении музыки И. Шварца[70], предложенные сверх сценария «Прерванный полет» (вариант названия «Не до…») и «Баллада о Кокильоне» были отвергнуты изначально, «Марш футбольной команды „Медведей“» и «Баллада об оружии» «вылетели на этапе утверждения сценария»[71], а «Песня Билла Сиггера» и «Мистерия хиппи» были вырезаны кинематографическим начальством: «А! Хиппи уже не модны, это уже все давно ушло. Это все вырезать!»[72]

В результате зритель увидел уже совершенно иную картину, нежели замышлялось. К счастью, сохранились фонограммы с исполнением этих баллад, а «Прерванный полет» и «Песня Билла Сиггера» (наиболее известный вариант названия «Вот это да!») записаны также на зарубежных дисках Высоцкого.

С композитором А. Кальварским, сделавшим аранжировки баллад к «Мак-Кинли», Высоцкому довелось поработать еще раз на съемках рекламного фильма «Знаки Зодиака», снятого в 1975 году на Ленинградской студии кинохроники по заказу объединения «Русские самоцветы». В фильме звучит песня Высоцкого «О знаках Зодиака» с музыкой Кальварского:

Неправда, над нами не бездна, не мрак —

Каталог наград и возмездий:

Любуемся мы на ночной зодиак,

На вечное танго созвездий… (I, 378)

Высоцкий большое внимание уделял тому, как и в каком месте используется песня: «Я много борюсь с режиссерами и сценаристами: они все время хотят запихнуть песню куда-нибудь, где есть провал в действии… Иногда песни совершенно не нужны в кино — звучат где-то на фоне или на титрах, и никто не замечает, чего они там поют. Просто звучит что-то. Я противник этого…»[73] Вообще Высоцкий всегда протестовал против небрежного или утилитарного обращения с песней: «Я не очень-то даю обижать мои песни. Меня — пожалуйста, песни — нет. Иногда работаешь, грызешь ногти, в поте лица, как говорится, подманиваешь оттуда это так называемое пресловутое вдохновение— иногда оно опустится, а иногда и нет — и сидишь до утра. А потом смотришь — песня идет на титрах, и ты в это время читаешь: „Директор фильма — Тютькин“, а в это время идет самый главный текст, который ты написал»[74]. В качестве удачного примера использования песни в кинематографе Высоцкий называл работы режиссера В. Турова: «„Беларусьфильм“, пожалуй, единственная студия, где так бережно используются песни <…> в фильмах… всегда Виктор Туров и другие ребята, которые работают здесь <…> находят возможность и место для этих песен, чтобы они были на равных с изображением»[75].

А как пример идеального использования песни Высоцкий называл кинофильм режиссера Станислава Говорухина «Вертикаль» (Одесская киностудия, 1967), где они звучат не как вставные номера и являются не фоном, а частью действия. По мнению Высоцкого, все было сделано очень аккуратно и тактично: с одной стороны, песни имеют самостоятельную ценность, а с другой — «работают на фильм, а не против». Там действительно изображение не мешает восприятию песни и ее содержания, а песня не только не отвлекает от действия фильма, но порой даже усиливает его динамичность: «Вот я начинаю петь „Песню о друге“ — на экране альпинисты выходят на восхождение, а заканчиваю — они уже на вершине. То есть прошло десять часов, а песня шла всего две минуты: вы получили какую-то информацию— совсем постороннюю, казалось бы, — но это не мешало песне, и действие шло своим чередом. А когда изображение идет вместе с песней и одно подкрепляет, поддерживает другое, тогда и смотреть интересней»[76].

Музыку к фильму писала композитор Софья Губайдулина. Режиссер С. Говорухин дал ей полную свободу действий, и поэтому работать в этом фильме ей было приятно: «Говорухин так и сказал: „Я ничего не понимаю в музыке, сделай так, как ты хочешь“. Я и делала так, как я хотела.

Причем я видела, что включается еще один план, совершенно отличающийся от того, как я вижу и как я слышу, и в это другое видение фильма включается такое совершенно необыкновенное явление, как песни Высоцкого.

Эти песни под гитару играли в фильме очень большую роль. Одну из песен Высоцкого мне пришлось обработать, чтобы мог участвовать оркестр. Это было наше единственное соприкосновение, чисто музыкальное. Сама музыка была совершенно другого рода. Включение в кинофильм двух противоположных звуковых планов — один социальный и совершенно другой — природный, — на мой взгляд, было продуктивным»[77]. Действительно, аранжировка получилась очень удачной, ибо были сохранены такие важнейшие качества песен Высоцкого, как драматизм и романтизм, а также соблюдено главнейшее его условие— «чтобы музыка не мешала словам, а слова — музыке». Это случилось потому, что, как справедливо заметила С. Бирюкова, «Губайдулина, оставаясь профессионалом, приняла систему бардов. Бережно, не разрушая структуру живой речи, она сумела увести музыкальный ряд на дальний, на свой план, как бы в дымку. Композитор в аранжировке чужой песни дает свое понимание романтизма: не разухабистого, удалого, а именно романтизма в его классическом понимании»[78].

Кроме того, по воспоминаниям композитора, работа в этом фильме была очень приятной еще и потому, что «было много встреч с хорошими художниками и хорошими людьми, в том числе и с Владимиром Высоцким, который одухотворял всю атмосферу при создании этого фильма. Я была среди публики, когда он у костра, где-то в горах, пел свои песни. Его искусством я восхищалась не как композитор, который будет писать музыку в тот же фильм, а просто как слушатель»[79].

Говоря о музыкальной стороне творчества Высоцкого, Губайдулина не выделяет «какого-то качества, которое бы служило музыке без текста, без этой социальной актуальности»[80]. По ее мнению, «именно синтез двух составляющих создает потрясающее культурное явление, оказывается очень значительным эстетическим событием, которое к тому же очень актуально и нужно с точки зрения социума»[81]. Кроме того, С. Губайдулина считает, что именно «простота, которая свойственна этому типу искусства, играла положительную роль» и привнесение в эту музыку элемента сложности повлекло бы за собой значительные потери[82].

В 1973–1975 годах Высоцкий работает над циклом песен для дискоспектакля по сказке Льюиса Кэрролла «Алиса в стране чудес» (1977, инсценировка О. Герасимова). То, что проделал здесь Высоцкий, — очень сложная и кропотливая работа. Ведь сказка Кэрролла сама по себе очень непростая, в ней много мудрости и мудрености. Что-то добавить к ней — задача не из легких. Высоцкому же удалось поэтически ее иллюстрировать, сохранив при этом ее собственный стиль и дополнив своим. К математике он прибавил поэзию, некоторым героям, схематически намеченным Кэрроллом, он придал очень выразительные, рельефные формы (орленок Эдд, попугай Лори и другие).

Попугай Лори Высоцкого невольно вызывает в памяти «попугая с Антильских островов» Николая Гумилева:

Я — попугай с Антильских островов,

Но я живу в квадратной келье мага.

Вокруг — реторты, глобусы, бумага,

И кашель старика, и бой часов.

Пусть в час заклятий, в вихре голосов

И в блеске глаз, мерцающих, как шпага,

Ерошат крылья ужас и отвага,

И я сражаюсь с призраками сов…

Пусть! Но едва под этот свод унылый

Войдет гадать о картах иль о милой

Распутник в раззолоченном плаще, —

Мне грезится корабль в тиши залива,

Я вспоминаю солнце… и вотще

Стремлюсь забыть, что тайна некрасива.

(«Попугай»)[83]

И хотя появление персонажа в песне Высоцкого продиктовано сюжетом сказки, реминисценция из Гумилева здесь вполне возможна, ибо у Льюиса Кэрролла Попугай без «биографии», а у Высоцкого — это «пират морей»:

Послушайте все — о-го-го! Э-гегей! —

Меня — Попугая, пирата морей!

Родился я в тыща каком-то году

В банано-лиановой чаше,

Мой папа был папапугай какаду,

Тогда еще не говорящий.

Но вскоре покинул я девственный лес:

Взял в плен меня страшный Фернандо Кортес, —

Он начал на бедного папу кричать,

А папа Фернанде не мог отвечать,

Не мог — не умел — отвечать.

…………………………………..

Нас шторм на обратной дороге застиг,

Мне было особенно трудно, —

Английский фрегат под названием «бриг»

Взял на абордаж наше судно.

Был бой рукопашный три ночи, два дня —

И злые пираты пленили меня, —

Так начал я плавать на разных судах —

В районе экватора, в северных льдах…

На разных пиратских судах. (II, 284)

Правда, сам поэт иногда говорил, что это продолжение истории того попугая, который в песне «В желтой жаркой Африке» кричал: «Жираф большой — ему видней!» Но там, похоже, и Жираф «гумилевский»…[84]

Наблюдательность и способность мыслить и говорить от лица своего персонажа очень помогли Высоцкому в создании этого цикла. Сложность состояла еще и в том, что автору предстояло изобразить мир глазами ребенка. Но поэт и тут находит единственно правильный тон: он словно рассказывает всевозможные увлекательные истории (опять-таки в рамках сюжета сказки Кэрролла), избегая каких-либо нравоучений и наставлений, предоставляя своим слушателям возможность самим разобраться, что хорошо, а что плохо, где добро, а где зло:

Приподнимем занавес за краешек,

Какая старая, тяжелая кулиса.

Вот какое время было раньше,

Такое ровное, взгляни, Алиса.

Но плохо за часами наблюдали счастливые,

И нарочно время замедляли трусливые,

Торопили время, понукали крикливые,

Без причины время убивали ленивые.

Он мягко, ненавязчиво дает лишь некоторые ориентиры, как бы подталкивая своего юного слушателя к принятию правильного решения:

Обижать не следует время —

Плохо и тоскливо жить без времени.

Специалисты отмечают в работе Высоцкого над этим циклом также «нетрадиционный подход в области формы (как языковой, так и стиховой)»[85]: метрическое и строфическое разнообразие, изысканность и многообразие рифм — от ассонансных до составных — все это, с одной стороны, «работает» на стиль Льюиса Кэрролла с его заумью и игрой со словом, а с другой — дополнительно подчеркивает индивидуальный авторский стиль самого поэта с характерными для него преодолением существующих стереотипов и установкой на полифоничность.

Огромную роль в этом спектакле играет музыка, которая была написана композитором Евгением Геворгяном[86]. По воспоминаниям О. Герасимова, автора дискоспектакля, «композитор Евгений Геворгян очень многое сделал. Ведь песни в „Алисе“ — это одни из немногих песен Высоцкого, где и композитор кое-что внес свое. Надо было гитарный аккомпанемент переводить в старинную английскую музыку и как-то разнообразить его, потому что при большом количестве песен он мог стать однообразным»[87].

Работа оказалась весьма непростой и для автора сценария, и для поэта, и для композитора, но в еще большей степени — для исполнителей. Сначала их очень долго искали, от многих приходилось отказываться, ибо, как считает О. Герасимов, «песни Высоцкого рассчитаны на Высоцкого! Как бы ни называли его некоторые хрипуном, но все-таки у него в голосе две октавы — это, в общем-то, диапазон профессиональный, огромный диапазон. Кроме того, сама ритмика и стилистика весьма сложна, и она во многом отличается от ставшей сейчас традиционной манеры наших домашних певцов под гитару. Потому что люди поют весьма неточно, „вползают на ноту“. В профессиональной записи это невозможно — начать неточно, а потом влезть на ноту»[88]. Поэтому Высоцкий сразу заявил, что некоторые песни он будет исполнять сам — «Песню Попугая» и «Королевский крохей». К сожалению, из-за жесткой ограниченности метражом пластинки пришлось сократить некоторые песни — «Орленок Эд» и «Странные скачки», например. Но кроме вынужденных сокращений Высоцкий не соглашался ни на какие изменения, не шел ни на какие компромиссы, говорил, что пусть лучше песня совсем не пойдет, чем в измененном и переделанном виде. Он обязательно присутствовал при выборе исполнителя, «был на всех записях, естественно, и показывал, и требовал»[89].

Действительно, работа получилась на редкость удачной: такой сложный материал, как сказка Льюиса Кэрролла, был не просто проиллюстрирован, но в некотором отношении даже творчески доработан и дополнен — не сюжетно, а поэтически. Многие образы, на первый взгляд неприметные, благодаря музыке стали выразительнее и приобрели неповторимые черты: Ореховая Соня, Мышь, участники безумного чаепития и карточного шествия и др. А главные герои — Алиса, Белый Кролик и Кэрролл во всех его лицах — выглядят еще ярче, контрастнее и живописнее. Благодаря музыке стало возможным «показать» улыбку Чеширского Кота, подчеркнуть смену состояний других персонажей — увеличение и уменьшение Алисы, превращения Синей Гусеницы.

А. Медведев, автор одной из небольших статей, помешенных на конверте пластинки, наряду с многоплановостью музыкального решения отмечает и стилевое единство музыки: «Она легка, прозрачна, ее мелодический рисунок прост и изящен. Слух угадывает в музыке и черты фольклорной традиции, и отголоски непритязательных мадригальных напевов более чем трехвековой давности. Но это — не пассивная стилизация, а органичное, образное решение, найденное композитором»[90]. Также Медведев отмечает как несомненную удачу работу композитора по гармонизации и обработке мелодий песен

В. Высоцкого «в духе единого стилистического решения музыки всей постановки»[91].

Несмотря на все достоинства этой работы, путь пластинки к слушателю был весьма непростым. Но у нее были сторонники, в том числе поэт Белла Ахмадулина, которая в декабрьском выпуске «Литературной газеты», поздравляя читателей с Новым, 1977, годом, решила поздравить их и «с чудесами, ему сопутствующими, в том числе с пластинкой „Алиса в стране чудес“, украшенной именем и голосом Высоцкого. А Высоцкий горько спросил меня: „Зачем ты это делаешь?“ Я-то знала — зачем. Добрые и доблестные люди, еще раз подарившие нам чудную сказку, уже терпели чье-то нарекание, нуждались хоть в какой-нибудь поддержке и защите печати»[92]. Когда же пластинка наконец вышла, Высоцкий был счастлив, он полюбил эту свою работу и с удовольствием дарил ее экземпляры друзьям и знакомым[93]. Один альбом он подарил любимому дяде, Алексею Владимировичу Высоцкому, сделав такую надпись: «Дорогому моему и единственному дяде и другу моему — с любовью и уважением к его прошлому и настоящему. От автора песен для детей»[94].

В 1974 году Владимир Высоцкий был приглашен на Рижскую киностудию в качестве автора и исполнителя баллад к фильму режиссера С. Тарасова «Стрелы Робин Гуда». Музыку к кинофильму должен был писать ленинградский композитор В. Баснер, ранее неоднократно работавший на Рижской киностудии. По замыслу композитора и поэта для трех из шести песен («Баллада о Любви», «Песня о вольных стрелках» и «Песня о двух погибших лебедях») музыку сочинит В. Баснер, а исполнит ансамбль «Песняры», к которому Высоцкий относился с большим уважением. Остальные же три («Песня о ненависти», «Песня о времени» и «Баллада о борьбе») должны были звучать с экрана в авторском исполнении в сопровождении гитары, с музыкой самого Высоцкого в аранжировке В. Баснера. Однако баллады были запрещены к исполнению, после чего Баснер ушел из картины. В итоге совместная работа так и не состоялась. По воспоминаниям композитора, «это не сбылось по вине ретивых идеологов, не желавших пускать Высоцкого на экран. Единственный раз в жизни я отказался выполнять свои обязательства и расторг договор. В 1980 году (после смерти В. Высоцкого. — О. Ш.) сделал из этих баллад сочинение „Памяти Владимира Высоцкого“, да вот исполнителя до сих пор найти не могу»[95]. В результате и инструментальная музыка к фильму была написана Раймондом Паулсом.

31 января 1989 года в «Комсомольской правде» появилось сообщение, что принято решение тиражировать картину «Стрелы Робин Гуда» в полном варианте с музыкой и балладами В. Высоцкого, и что на базе Госфильмофонда печатаются пять копий картины, которые сможет использовать в своих программах Всесоюзное общество «Союзкинофонд». В 1991 году была восстановлена первоначальная редакция фильма с балладами В. Высоцкого в музыкальной аранжировке А. Зубова, и 6 октября 1991 года состоялось второе рождение фильма — он был показан по Центральному телевидению с песнями В. Высоцкого в авторском исполнении[96].

Режиссер фильма «Стрелы Робин Гуда» Сергей Тарасов использовал песни В. Высоцкого и в другой своей картине— «Баллада о доблестном рыцаре Айвенго» (1983), где звучат четыре песни из шести («Песня о времени», «Баллада о борьбе», «Баллада о Любви», «Песня о вольных стрелках»). По его мнению, по жанру фильм близок к балладе, что нашло отражение и в названии, «с присущей ей условностью, импровизационной свободой изложения, исключительностью ситуации, атмосферой таинственности. <…> Здесь очень помогли включенные в киноленту баллады Владимира Высоцкого. Это нерв, центр, сосредоточивший мысли и чувства, которые мы хотели выразить. Поэтому часто ритм и характер монтажа фильма определялись ритмом и содержанием баллад этого актера и поэта. <…> Теперь о музыке. Если под рукой такой яркий материал, как баллады Высоцкого, играющие в картине важнейшую смысловую роль, непросто сочинить музыкальные эпизоды, которые бы органично слились с ними. С этим, по моему мнению, справился молодой композитор Игорь Кантюков»[97].

Композитор работал с готовыми фонограммами Высоцкого, на которые «дописал струнные, а потом органично вплел эти записи в музыкальный контекст картины. В итоге — песни Высоцкого и музыка Кантюкова образовали единое целое, что по-настоящему украсило киноленту»[98].

В этих балладах Высоцким сформулированы все важнейшие постулаты его нравственной программы, из которой вырастает тот идеал человеческих взаимоотношений, человеческого единства, который поэт противопоставляет разобщенности людей. По мнению исследователей, весь пафос этих баллад — «в утверждении изначального смысла исконных нравственных понятий, в жажде постижения этической сути мира»[99]. Здесь Высоцкий впервые обращается к таким поэтическим универсалиям, как Время, Борьба, Любовь, что в дальнейшем станет характерным для его творчества в целом.

«Баллада о Любви» — лирико-философский монолог с некоторыми элементами стилизации под средневековую балладу. Образ любви здесь персонифицирован, а ее появление на земле уподоблено рождению Венеры:

Когда вода Всемирного потопа

Вернулась вновь в границы берегов,

Из пены уходящего потока

На сушу тихо выбралась Любовь —

И растворилась в воздухе до срока… (I, 401)

Далее эта метафора разворачивается: отныне люди дышат уже не «просто так», а «вдыхают полной грудью эту смесь» — Любовь, растворенную в воздухе, — попадая «в такт / Такого же — неровного— дыханья». И теперь уже «любить» становится для них такой же естественной и необходимой потребностью, как «дышать» и «жить».

В соответствии с традициями средневековой баллады влюбленные уподобляются здесь странствующим рыцарям в Стране Любви, с которых она «для испытаний — / Все строже станет спрашивать…»:

Потребует разлук и расстояний,

Лишит покоя, отдыха и сна…

Благодаря антиномичности мышления, умению выделять внутри одного явления две диаметрально противоположные точки зрения, поэту удается показать два возможных пути развития одного и того же чувства. С одной стороны — это «чудаки», «безумцы», готовые заплатить «любой ценой — и жизнью бы рискнули, — / Чтобы не дать порвать, чтоб сохранить / Волшебную невидимую нить, / Которую меж ними протянули»[100]. А с другой — «захлебнувшиеся любовью», которых

Не докричишься — сколько ни зови, —

Им счет ведут молва и пустословье,

Но этот счет замешен на крови.

Эти два взаимоисключающие начала сопоставлены в балладе как объективно существующие — как Свет и Тень, как Добро и Зло. Однако это не только не мешает, но позволяет поэту более четко выразить свою нравственную позицию:

А мы поставим свечи в изголовье

Погибших от невиданной любви.

Хотя, по свидетельству композитора В. Баснера, их знакомство с Высоцким состоялось именно во время съемок фильма «Стрелы Робин Гуда», их творческий союз возник гораздо раньше — во время работы над картиной «Морские ворота», снятой в 1974 году на Рижском телевидении режиссером С. Тарасовым[101]. Инструментальную музыку к фильму и песню на стихи М. Матусовского «Расскажи мне легенду» написал В. Баснер. Подготовительный период к съемкам начался в 1973 году. По свидетельству режиссера, в одной из ролей он хотел снять Высоцкого, но из-за его занятости был приглашен другой актер, Анатолий Васильев, в то время коллега Высоцкого по Театру на Таганке. В фильме должны были звучать песни, и с просьбой написать их режиссер обратился к Высоцкому, который очень быстро откликнулся и предложил четыре «морских» песни: «В день, когда мы поддержкой земли заручась…», «Когда я спотыкаюсь на стихах…», «Всему на свете выходят сроки…», «Был развеселый розовый восход…». Но тут возникли проблемы с их утверждением — сначала на Рижском телевидении, а потом и в Москве, где режиссеру было сказано: «Никакого Высоцкого никогда не будет на телевидении!»[102] В результате песни для кинофильма были написаны Ю. Визбором в содружестве с В. Берковским и С. Никитиным, а композитор В. Баснер положил на музыку два стихотворения В. Высоцкого— «Когда я спотыкаюсь на стихах…» и «Был развеселый розовый восход..». Ноты этих песен он подарил певцу Эдуарду Хилю, который долгое время оставался их единственным исполнителем.

Театр на Таганке, в котором в течение шестнадцати лет работал Высоцкий, имел, как известно, музыкально-поэтическую направленность. Музыка была не только важнейшей составной частью спектаклей Юрия Любимова, но являлась «одним из средств режиссерского языка». Он выстраивал «сценическое произведение по законам, подобным законам музыкальной полифонии»[103]. Поэтому неудивительно, что с театром сотрудничали такие композиторы, как Д. Шостакович, М. Таривердиев, Ю. Буцко, Э. Денисов, А. Шнитке и др.

Композитором Альфредом Шнитке, много писавшим для Театра на Таганке, были положены на музыку несколько стихов Высоцкого для спектакля «Владимир Высоцкий»:

«Это было специально сочинено мной для этого спектакля. Я не убежден, что это хорошо, потому что в принципе должна быть музыка Высоцкого. А возникло это следующим образом… Юрий Петрович предложил, но по ряду причин я не хотел этого делать… Первое — очень высоко ценя Высоцкого, я все же не солидаризировался с этим жанром. Второе — почему из множества композиторов Любимов обратился ко мне? Я не видел морального обоснования… Эти обстоятельства стесняли меня в работе…

Но я постарался забыть о себе и отнестись к этому как к моей профессиональной задаче: написать музыку на эти стихи. Насколько удачно это получилось, я не знаю. Я очень благодарен актерам, которые своим исполнением приблизили этот фрагмент к характеру всего спектакля. И все же я не уверен в качестве самой музыки, потому что задачи, которые обычно бывают у меня, — совершенно другие»[104].

Именно Альфред Шнитке первым из композиторов обратил внимание на музыкальную сторону творчества Высоцкого и расценил ее как несомненный вклад в музыку:

«Большая часть песен Высоцкого отличается величайшей тонкостью и нестандартностью и по количеству тактов во фразе, и ритмикой, как бы создающей свой пульс рядом с пульсом метрической основы его песен <…>. Потом много таких очень тонких подробностей и в гармонизации, и в мелодике, и в кадансах — в отказе от трафаретных кадансов или в нарочито дурацком их выполнении, отчего они немедленно попадают в смысловые кавычки»[105].

С композитором А. Шнитке Высоцкий встречался не только в театре, но и в кино. Для фильма «Сказ про то, как царь Петр арапа женил» (Мосфильм, 1976. Режиссер А. Митта, авторы сценария Ю. Дунский, В. Фрид, А. Митта), где Высоцкий играл роль Ибрагима Ганнибала, им были написаны две песни — «Разбойничья» и «Купола». Композитор был готов сделать их оркестровки: «Буду только рад. Я песен не пишу, а Высоцкого очень люблю. Если он не будет возражать, я их оркеструю. Но если хотите, чтобы он пел под гитару, тоже не проблема…»[106] Но ни под гитару, ни в сопровождении оркестра песни Высоцкого с экрана так и не прозвучали…

Также Шнитке писал музыку для телевизионного фильма «Маленькие трагедии» (Мосфильм, 1980 (по заказу телевидения). Режиссер и автор сценария М. Швейцер), где Высоцкий исполнил роль Дон Гуана. Оба фильма сняты по произведениям А. С. Пушкина.

Высоцкий не раз признавался, что слышит много упреков в свой адрес от композиторов-профессионалов, «что это, мол, несерьезно — эти три-четыре-пять аккордов. Я-то знаю и больше аккордов, но я пытаюсь писать простые мелодии»[107].

По словам композитора Ю. Буйко, Высоцкий «сетовал на подобные замечания и даже не раз просил о помощи:

— Меня за примитивность мелодии ругают. Помогите. Поработаем вместе: я — тексты, а вы помогите в мелодии…

— Володя, да у вас и так все хорошо, как есть…»[108]

На самом деле в примитивности Высоцкого обвиняли те, кто не понимал самой природы этого явления — авторской песни. Композиторы, сумевшие понять и правильно оценить его, такие как Родион Щедрин, Сергей Слонимский, считали, что «эти простые мелодии имеют право бытовать на сиене и на экране»[109]. И хотя их мнение было для Высоцкого очень авторитетно и поддержка их была для него важна, но, скорее всего, для себя он уже все решил и «себе уже все доказал»: для его стихов нужны именно такие мелодии, которые, по его собственному выражению, «попроще гамм», ибо только они полностью отвечают его творческой установке — «входить в уши и души одновременно», то есть «чтобы песня запоминалась моментально, чтобы музыка не мешала словам, а слова — музыке» — и главное… «Главное, что я хочу делать в своих песнях, — я хотел бы, чтобы в них ощущалось наше время. Время нервное, бешеное, его ритм, темп»[110].

Глава 3

«Не заманишь меня на эстрадный концерт…»

Музыкальные вкусы и пристрастия В. Высоцкого

О музыкальных вкусах и пристрастиях Владимира Высоцкого известно очень немного. Из его выступлений перед слушателями становится ясно, что он недолюбливал эстраду, а благодаря воспоминаниям друзей мы узнаем, что он любил джаз. Об отношении поэта к классической музыке, к сожалению, почти ничего не известно. Единственный композитор и произведение, упоминающиеся в качестве любимых в известной анкете 1970 года, — Ф. Шопен, 12-й этюд (ор. 10, № 12, до минор, allegro con fuoco), написанный в Штутгарте в 1831 году, в год восстания в Польше, и известный как «революционный»[111].

На первый взгляд это может показаться странным: почему Шопен, а не, скажем, Бетховен? Для стремительной, порывистой натуры Высоцкого, казалось бы, должны были быть близки исполненные огромного драматизма, героики и энергии произведения автора «Героической», Пятой, с ее девизом «Борьба с Судьбой», и Девятой, с ее финальным хором на слова оды Ф. Шиллера «К радости», симфоний.

В то же время упоминание Шопена в качестве любимого композитора оказывается при ближайшем рассмотрении отнюдь не случайным. Ведь его творчество, романтическое по своей направленности, «насыщено жизненными, психологически правдивыми и глубоко содержательными образами. В музыке Шопена с большой страстью и драматизмом выражена идея борьбы польского народа за освобождение, трагическая скорбь об угнетении, героический порыв к победе, воплощен богатый мир человеческих переживаний»[112].

Кроме того, Шопен мог оказаться родственным Высоцкому еще и в национально-культурном отношении. Дело в том, что в числе стран, к которым он относится с симпатией, в той же анкете 1970 года наряду с Россией Высоцкий назвал Польшу и Францию[113]. Шопен, как известно, происходил из двух корней — польского и французского. Детство и юность его прошли в Варшаве, а с 1831 года он жил в Париже. И хотя он считается основоположником польской музыкальной классики, но в своем творчестве он, несомненно, соединил культуры обеих стран.

Также поэту могла оказаться близка балладность композитора. Тяга Высоцкого к балладе известна и не вызывает сомнений, несомненен и его вклад в развитие этого жанра. Что же касается Шопена, то именно ему принадлежит заслуга создания жанра фортепианной баллады. А его этюды по глубине художественной мысли и силе романтических чувств, образов и настроений не только не уступают, но и безусловно родственны балладам. Что же касается 12-го, «революционного», этюда, то в этом произведении, наряду с поистине героической стремительностью к свободе и победе, ощутима горячая любовь к родине. Так что русскому поэту мог оказаться близким и глубокий патриотизм польского композитора.

Известно, что Высоцкий в жизни и творчестве часто цитировал любимых авторов и их произведения, известны и его импровизации с включением имен друзей и близких в театральных и кинопостановках. Не было ли такой цитатой-импровизацией использование, правда, другого этюда Шопена в телевизионном фильме режиссера С. Говорухина «Место встречи изменить нельзя»? В сцене, где Шарапов, оказавшись в банде «Черная кошка», подвергается проверке со стороны бандитов, умеет ли он играть на фортепиано, на их предложение «сбацать что-нибудь» «бацает» не что иное, как 2-й этюд Шопена (ор. 25, № 2, фа минор, presto).

В той же анкете 1970 года на вопрос о любимой песне он ответил: «Вставай, страна огромная», а любимым звуком назвал звук колокола[114]. Анатолий Меньшиков, инициатор составления анкеты, признавался, что ответы Высоцкого несколько его разочаровали: слишком уж упрошенными они ему показались. Действительно, ответы Высоцкого предельно лаконичны и искренни, он не старался показаться оригинальным. Уловив разочарование автора анкеты, на следующий день он его спросил: «„Ну-ка, открой. Что тебе не нравится?“ Тот откровенно ответил: „Любимая песня — „Вставай, страна огромная“. Конечно, это патриотическая песня, но…“ Он вдруг с какой-то тоской и досадой посмотрел на меня, положил руку на плечо и сказал: „Щенок. Когда у тебя мурашки по коже побегут от этой песни, тогда ты поймешь, что я прав. И почему я ее люблю…“»[115]

Возможно, что это единственная из так называемых «массовых» песен, которую любил Высоцкий. Нетрудно догадаться, почему. Прежде всего, из-за того заряда патриотического духа, который она несет, но не только. Есть в ней еще одно важное качество, которое ценил Высоцкий в песне, — то настроение, которое она создает. В данном случае — установка на победу любой иеной, призыв к концентрации всех сил для этого, а следовательно, и к единению.

Можно смело утверждать, что Высоцкий любил и другие песни военных лет, хотя никогда об этом не говорил и песен этих не исполнял.

Известно, что тема войны занимает в творчестве Высоцкого одно из центральных мест. Он разрабатывал ее последовательно, на протяжении всего творчества. И хотя произведения Высоцкого о войне создавались разрозненно, они довольно легко объединяются в цикл благодаря четким границам темы. И если расположить все произведения этого цикла не в порядке их написания, а в хронологической последовательности описываемых событий, то получится настоящая летопись войны: от трагического начала («Растревожили в логове старое зло») до победно-драматичного шествия («Песня о конце войны»).

Свою приверженность этой теме сам поэт объяснял принадлежностью к «военной семье» и к поколению «детей войны»: «…мы дети военных лет — для нас это вообще никогда не забудется. <…> Я вот отдаю дань этому времени своими песнями. Это почетная задача — писать о людях, которые воевали»[116]. Исполнение песен о войне он нередко предварял словами: «…это не песни-ретроспекции — я не могу ничего вспомнить из того, чего я сам видел. Это, конечно, песни-ассоциации. Написаны они человеком, живущим теперь, для людей, большинство из которых войны не прошли или у которых она уже в далеком-далеком прошлом»[117].

Военные песни Высоцкого чрезвычайно органичны. Нередко они воспринимаются слушателями как написанное очевидцем или участником описываемых событий, хотя их автор в те годы был ребенком. Он словно оправдывается:

«Как можно писать о войне человеку, которому было три года, когда она началась, и 7 лет, когда закончилась? Можно ли нафантазировать себе полнее, яснее и трагичнее, чем это было на самом деле? Можно ли почувствовать, пропустить через себя события, мысли и настроение военных дней? Как понять ожидание боя, ярость атак, смерть, подвиг, если это не пережито, не увидено? Стоит ли браться за это, можно ли писать военные песни после того, как отзвучали и продолжают звучать „Война народная“ и „Землянка“, „Марш артиллеристов“ и „Темная ночь“?»[118]

Задавал ли Владимир Высоцкий себе эти вопросы сам или отвечал таким образом на вопросы своих оппонентов и многочисленных слушателей? В любом случае, ответ был таким: «По-моему, нас мучает чувство вины за то, что „опоздали“ родиться, и мы своим творчеством как бы „довоевываем“»[119].

Кроме того, к середине 1960-х годов, когда праздновалось уже 20-летие Победы, поколения воевавших и «детей войны» практически сравнялись: это были уже не «отцы и дети», а как бы братья — «старшие» и «младшие». Как справедливо заметил кинодраматург В. Акимов, близко знавший В. Высоцкого, это «слияние» проявилось во всем: «И вдруг оказалось, что и интересы общие, и понятия, и умонастроения. То есть сама среда, в которой мы смогли причаститься к одинаковому восприятию общих тягот, позволила нам, не бывшим на войне, встать как бы вровень с теми, кто эту войну прошел… И мне кажется, что именно это во многом повлияло на чрезвычайную органичность военных песен Высоцкого. Не случайно люди старшего поколения воспринимают эти песни как естественные, написанные их современником, — человеком, который вместе с ними все это прошел, пережил, испытал. То есть это не было наносным — оно впитывалось из окружающей среды, пропускалось через себя — через свое сознание — и находило выход в виде песен, возвращаясь к людям, от которых и было взято» [120].

Наверное, поэтому Владимир Высоцкий, принадлежащий к поколению шестидесятников — «послевоенным мечтателям», оказывается ближе поэтам военного поколения — С. Гудзенко, М. Кульчицкому, Н. Майорову, нежели поэтам-шестидесятникам — А. Вознесенскому, Е. Евтушенко, Р. Рождественскому, ибо в своем творчестве он воспринял, продолжил и развил лучшие традиции военной поэзии. Его по праву можно считать одним из прямых наследников этого литературного поколения. И не только потому, что он по возрасту относился к поколению «детей войны», то есть младших братьев и сыновей воевавших, но еще и потому, что по сути своей это был поэт эпического склада, воспринимавший мир прежде всего «сюжетно», в его драматизме, во взаимосвязи и единстве событий и явлений. Действительно, творчество Высоцкого от поэтов-шестидесятников отличали не только внешние условия: бытование, «способ диалога с аудиторией» (С. Чупринин) и т. д., — отличным было и его внутреннее содержание, ибо, по наблюдению В. Новикова[121], иной была сама доминанта: у шестидесятников она социальная, у Высоцкого — нравственно-философская.

Кроме того, особая романтика, стремление «соединять несоединимое», «цельность и полнота мироощущения», образно-эмоциональный строй стиха, необыкновенная достоверность, почти дневниковость в изображении событий — все это роднит творчество Высоцкого с фронтовой поэзией. Роднит их и эстетический принцип, найденный этим поколением поэтов, — «конфликт реалий и символов», «соединение высокой символики и грубой прозы»[122], «сплав величественного и бытового, конкретности и обобщенности»[123]. Кроме того, их сближает и «суровая правда солдат», и та прямота, с которой она выражается, и особая патетика, напрочь лишенная «высокопарного наигрыша», и особое звучание мотивов памяти и долга. Интересно отметить, что родство с фронтовой поэзией проявилось на всем пространстве творчества Высоцкого, хотя, конечно, в большей степени оно заметно именно в произведениях о войне.

Подобная разработка военной темы вообще достаточно характерна для авторской песни в целом. По наблюдениям исследователей, «вышла она из „Землянки“, из окопов… из особого состояния души человека, оставшегося перед лицом нравственного выбора один на один с совестью и Родиной» (Крымов С.)[124].

Кроме того, война в изображении Высоцкого — это не только следствие «особого устройства памяти» поэта (Н. Крымова), и не только экстремальное для человека состояние, позволяющее ему проявиться, раскрыться наиболее полно, но и момент проявления этоса — общечеловеческой совести, — а значит, и возможного единения, ибо этос постоянно напоминает людям о принадлежности к человеческому сообществу, об их связанности друг с другом. В стихах о войне ощущение всеобщей связанности передается Высоцким при помощи такой, казалось бы, незначительной детали, как преобладание местоимения «мы» над «я», в целом характерным для его поэзии. В произведениях Высоцкого мы сталкиваемся с тем же парадоксом мироощущения, что и у воевавших поэтов: при постоянном присутствии смерти — полное отсутствие ее трагизма и безысходности. И хотя причины, породившие его, разные, результат один — утверждение жизни в ее бесконечности:

Разрывы глушили биенье сердец,

Мое же мне громко стучало,

Что все же конец мой — еще не конец:

Конец — это чье-то начало. (I, 215)

Наверное, поэтому Высоцкий, в целом не любивший эстрадной песни, высоко ценил творчество Марка Бернеса, голос которого, по его словам, принадлежал «в основном к военному времени, к послевоенному» [125] и у многих ассоциировался прежде всего с кинофильмом «Два бойца» и песнями, звучащими в нем. Высоцкий, прежде всего ценивший в человеке творца, а в исполнителе — личность, индивидуальность, выделял Бернеса еще и потому, что тот «никогда не позволял себе петь плохую поэзию. Ведь сколько лет он уже не живет, а услышите его голос по радио — и вам захочется прильнуть, услышать, про что он поет. Он был удивительным человеком, и то, что он делал на сцене, приближается к идеалу, о котором я мечтаю как об идеале исполнительском. Такому человеку я мог бы отдать все, что он захотел бы спеть из моего. Кстати, он пел мою песню „Братские могилы“ в фильме „Я родом из детства“, я начал с ним работать, но, к сожалению, поздно» [126]. Кроме того, Высоцкий приводит удивительный пример воздействия «сочетания музыки вместе с голосом Бернеса и с изображением» в этом фильме В. Турова: к женщине, на глазах которой фашисты повесили двух ее сыновей, во время просмотра этой картины вернулась память[127].

Отношение Высоцкого к А. Вертинскому, Л. Утесову, П. Лешенко и другим эстрадным певцам того времени определялось тем, что они тогда противостояли массовой песне именно своей интонацией — доверительной, искренней, душевной.

По словам Высоцкого, «эстрадная песня имеет ряд преимуществ перед авторской песней. У певцов есть вокальные данные, голоса поставленные, они учились в консерваториях. За ними оркестр громадный. Есть паузы для отдыха. То девочки танцуют, то жонглер покидает что-нибудь. Авторская песня отличается от эстрадной, как классический балет от присядки»[128].

Высоцкий отмечал: «Конечно, песни очень резко отличаются. Все наши песни, которые мы поем, так сказать „самодеятельные“, — они в основном играются. И это песни, в которых слушается текст. И в основном воспринимается содержание. Во всех же песнях эстрадных… в большинстве — я не хочу огульно охаивать все, — когда слушаешь, не воспринимаешь текст. Совсем. Эти песни нельзя играть, и они не несут информацию, если можно так сказать. <…> Впрочем, на эстраде очень много есть интересных песен и по содержанию. <…> Ну, и еще я хочу сказать, что есть песни, в которых, может быть, не так что-нибудь происходит в самой песне, но она создает настроение. Я и за эти песни. Такие песни на эстраде присутствуют, но их, к сожалению, очень мало»[129].

Другое дело, что Высоцкий всегда ценил талант, высокий профессионализм и творчество в любом деле, поэтому, наверное, с одобрением мог воспринять любой жанр или вид искусства, любого исполнителя, лишь бы у него было «свое лицо». Он неоднократно говорил, что «искусство несет миссию более высокую, чем просто развлекательную», что в любой творческой деятельности должно быть содержание и что «на сиене интереснее видеть личность, индивидуальность, человека, который имеет свое мнение»[130]. Наверное, поэтому из певцов-исполнителей Высоцкому очень нравилась Елена Камбурова[131].

Себя певцом он не считал, не уставая повторять, что никаких особенных вокальных данных у него нет. На просьбы зрителей-слушателей исполнить какую-либо не свою песню он реагировал безапелляционно, хотя и с присушим ему юмором: «Ну вы подумайте, о чем вы меня просите! Вы же нормальный взрослый человек! Я ведь пою только свое! Чужого я не пою никогда. Даже на стихи Пушкина. Вернее, тем более на стихи Пушкина. Я ведь не певец. Какое это пение, к дьяволу?! Вы бы меня еще попросили спеть арию Ленского… Я понимаю, что песня „Дорожная“ очень хорошая…»[132]

И хотя на упреки в примитивности музыки и отсутствии вокальных данных он отвечал достаточно резко: «Меня, например, упрекают в том, что я кричу. Но не хотите — не слушайте»[133], — но людей с вокальными данными ценил высоко и любил послушать, как он говорил, «чистого голоса».

Однажды, выступая на телефонной станции, Высоцкий пригласил выступить вместе с ним Александра Подболотова, учившегося тогда в консерватории. Представил его так: «Мой друг — Саша Подболотов. Вот послушайте чистого голоса»[134]. Подболотов позднее вспоминал: «Для меня это приглашение было большой неожиданностью. Тогда я впервые увидел Высоцкого в концерте. <…> Я сразу же отбросил все технические детали: как поет, как владеет гитарой… Меня поразило то, что называют „сценическим обаянием“.<…> Володя спел песен шесть, я спел четыре романса… Немного, чтобы не мешать… <…> Да, он мне однажды сказал:

— Саша, ты поешь лучше меня.

Я говорю:

— Володя, тут дело не в голосе, а в воздействии на людей. В этом тебе равных нет»[135].

Здесь необходимо несколько слов сказать о голосе Высоцкого. Дело в том, что, по его собственному признанию и по утверждению матери поэта, такой голос был у него всегда.

Нина Максимовна Высоцкая вспоминала: «Голос у Володи с детства был низкий. Когда он был еще совсем маленьким и отвечал на телефонные звонки, то люди спрашивали: „Сколько же лет вашему сыну? По голосу — совсем взрослый человек“. Иногда ей приходилось слышать что-то вроде: „Это какой Высоцкий? Это такой хриплый?“ А на уроках пения в школе, которые он очень любил, его нередко просили не петь, чтобы он не портил общего хора»[136].

Сам Высоцкий говорил так: «…У меня всегда был такой голос, я с ним ничего не делал, и особенно пива холодного старался не пить, и выдерживаю по пять выступлений перед такой же аудиторией по два часа — и ничего! Я, правда, подорвал его куревом, питьем, криком, но даже когда я был вот таким пацаном и читал свои стихи взрослым людям, они часто говорили: „Надо же, какой маленький, а как пьет!“ Голос всегда был такой низкий — это просто строение горла такое, я уж не знаю — от папы с мамой. Сейчас он чуть-чуть видоизменился в связи с годами и многочисленными выступлениями… на сиене и в театре. Раньше говорили „пропитой“, а теперь из уважения говорят „с трещиной“. Так что шутки и упреки по этому поводу я слышал давно»[137].

Отец поэта утверждал, что такой тембр сын унаследовал от него, и их голоса «при разговоре по телефону путали даже самые близкие родные и друзья»[138].

В период поступления в театральное училище у Высоцкого из-за голоса возникли проблемы: его признали профнепригодным, и ему пришлось взять справку у отоларинголога, что голос может быть поставлен.

По воспоминаниям однокурсницы Высоцкого по Школе-студии МХАТ Азы Лихитченко (впоследствии диктора телевидения), педагог по технике речи Сарычева считала, что у него плохой голос, и не занималась с ним, так как она «не занималась теми, в ком она не видела перспективы. В Володе она не видела перспективы голосовой»[139].

Распространено мнение, что Высоцкий сам себя «сделал» — создал свою индивидуальность, и уникальное явление под названием «голос Высоцкого» — только его заслуга. Оказывается, не в этом дело. Точнее, не только в этом. По мнению специалистов, своим необычным тембром Высоцкий обязан еще и природе: его голосовые связки имели необычное строение. Доктор А. В. Белецкий, лечивший Высоцкого от ларингита во время его концертов в Северодонецке, это подтверждает: «У Высоцкого ложные голосовые связки были гиперплазированы, они практически перекрывали истинные. Он, собственно, и пел за счет ложных голосовых связок, а истинные еле-еле просматривались, вот это самое главное. К тому же, ложные голосовые связки у Высоцкого имели фестончатое строение, поэтому и голос был таким необычным, ни на кого не похожим»[140]. О его воздействии на слушателей написано очень много, его голос сравнивали с органом, манеру исполнения метафорически уподобляли древнегреческому Орфею, играющему на струнах своего сердца, иллюстрируя сказанное знаменитым диалогом из стихотворения Марины Цветаевой «Разговор с гением»:

«Пытка!» — «Терпи!»

«Скошенный луг —

Глотка!» — «Хрипи:

Тоже ведь — звук!»

«Львов, а не жен

Дело». — «Детей:

Распотрошен —

Пел же — Орфей!»

«Так и в гробу?»

— «И под доской».

«Петь не могу!»

— «Это воспой!»[141]

По мнению композитора А. Шнитке, голос Высоцкого «казался безграничным», хотя на самом деле не был таким: «Казалось, что он может шагнуть еще выше, и еще, и еще. И каждая реализованная высотность — получалась! Она не погибала от невероятной трудности ее взятия, а демонстрировала возможность пойти еще выше.

И еще этот голос казался безграничным оттого, что он может шагнуть выше— не ради красивой ноты, но ради смысла…»[142]

Конечно, все это верно, и конечно, Высоцкий знал об этом, и не случайно в уже упоминавшейся анкете 1970 года потерю голоса он назвал событием, которое стало бы для него трагедией[143].

Но вернемся к музыкальным симпатиям и антипатиям Высоцкого.

Из рассказов Александра Подболотова о музыкальных вкусах и пристрастиях Владимира Высоцкого можно сделать вывод, что ему не очень нравилась опера. Как-то раз Высоцкий был в Камерном театре, где в то время работал Подболотов, на опере Стравинского «Похождения повесы». Из-за нехватки времени он посмотрел только первый акт. «Спектакль Володе не понравился, не понравилась и моя игра. У меня действительно все было еще сыро, да и не любил я этот первый акт. Там нечего показывать — сидим и поем. А во втором— совсем другое дело; все что угодно, только не опера… А Володя сказал очень мягко — можно было бы и резче: „Мне было скучно…“ <…>

Как-то я ему под гитару кое-как спел одну арию. Ему понравилось: „Почему же в опере все они неживые?!“

Я ему стал говорить, что это — специфика, что раньше вообще сидели на сиене и пели, ну, и так далее— про историю оперы…»[144]

Вероятно, Высоцкому не нравилось в опере то, что за вокалом и музыкой совершенно теряется текст, совсем другое дело — романсы. Он очень любил русские романсы: любил слушать, иногда исполнял их сам. Один из самых любимых — «Ямщик, не гони лошадей». Конечно, многие его веши, что называется, «вышли» из русских романсов, есть несколько удачных стилизаций — «Она была чиста, как снег зимой», «Оплавляются свечи на старинный паркет», «Романс при свечах» («Было так— я любил и страдал»), одна из ранних песен так и называется— «Городской романс» («Я однажды гулял по столице»). А стихотворение «Я дышал синевой…» целиком построено на сюжете «Степь да степь кругом…», да и один из мотивов «Коней привередливых» перекликается с романсом «Ямшик, не гони лошадей»…

Известно, что Высоцкий также очень любил цыганскую музыку. «Он часто ходил в цыганский театр „Ромэн“ в Москве. <…> Он работал на Таганке, а цыганский театр иногда показывал спектакли в помещении их театра. Володя всегда ходил на эти спектакли, он их обожал!»[145]

Для фильма «Опасные гастроли»[146] Высоцкий написал, как известно, несколько песен-стилизаций, в том числе одну «цыганскую», которая прозвучала с экрана в исполнении Николая и Рады Волшаниновых:

Камнем грусть висит на мне, в омут меня тянет, —

Отчего любое слово больно нынче ранит?

Просто где-то рядом встали табором цыгане

И тревожат душу вечерами. (II, 190)

Сам Высоцкий иногда имитировал «цыганскую» манеру исполнения: например, знаменитая «Цыганочка» Аполлона Григорьева в фильме «Короткие встречи» или, скажем, одна из записей «Моей цыганской» (Всесоюзная фирма грамзаписи «Мелодия», 1987. Запись 1974 г.)[147]. Известно также исполнение Высоцким в «цыганском» стиле романса на стихи А. Кусикова «Обидно, досадно, до слез и до мучения». Цыганские мотивы встречаются на протяжении всего творчества

Высоцкого: от одной из ранних песен «Серебряные струны» (1962) до самой последней — «Грусть моя, тоска моя», написанной 14 июля 1980 года и имеющей подзаголовок «Вариации на цыганские темы». А герой «Погони» из цикла «Очи черные», оказавшись в смертельно опасной ситуации, «орет» цыганскую песню:

Я ору волкам:

«Побери вас прах!..» —

А коней пока

Подгоняет страх.

Шевелю кнутом —

Бью крученые.

И ору притом:

«Очи черные!» (I, 374)

Однако звучание «цыганских мотивов» у Высоцкого окрашено в яркие тона его личности: у него нет той характерной поэтизации кабацкого разгула, как в традиционном цыганском романсе, кабак у него — символ смерти и духовной погибели. Да и цыганская воля — только временный способ ухода от «кромешного мира», один из вариантов забытья, а не достижение подлинной свободы. Наверное, поэтому в его цыганских мотивах доминирует не бесшабашность и удаль, а тоска[148]:

Шел я, брел я, наступал то с пятки, то с носка, —

Чувствую — дышу и хорошею…

Вдруг тоска змеиная, зеленая тоска,

Изловчась, мне прыгнула на шею. (И, 483)

А однажды даже состоялась «гитарная дуэль» Владимира Высоцкого с «русским цыганским бароном» в Париже Алешей Дмитриевичем: «Глядя в упор друг на друга, вы беретесь за гитары — так ковбои в вестернах вынимают пистолеты — и, не сговариваясь, чудом настроенные на одну ноту, начинаете звуковую дуэль.

Утонув в большом мягком кресле, я наблюдаю за столкновением двух традиций. Голоса накладываются: один начинает куплет, второй подхватывает, меняя ритм. Один поет старинный романс, с детства знакомые слова, — это „цыганочка“. Другой продолжает, выкрикивает слова новые, никем не слышанные:

…Я — по полю вдоль реки!

Света — тьма, нет Бога!

А в чистом поле — васильки

И дальняя дорога…»[149]

Цыганское пение с его «безудержной эмоциональностью» и драматическим накалом страстей, несомненно, оказало в числе других огромное влияние на формирование авторского стиля Высоцкого, одной из отличительных черт которого является экспрессия. Оказывается, процесс воздействия цыганского стиля характерен для развития русского классического романса вообще, ибо драматизация «русской песни» и возникновение особого, патетического стиля «русских песен» происходило именно под «влиянием манеры цыганского пения»[150]. Надо сказать, что увлечение цыганскими хорами было одной из отличительных черт именно московского быта и характерно не только для «праздных кутил» — «это было весьма типично для московской среды»[151]. Подобное «бегство к цыганам» — это, возможно, стремление «к воле», жажда «слияния с дикой природой», поиск «неподдельного в человеке и в человеческих отношениях», что, в свою очередь, порождалось самим характером, экспрессией «цыганского пения и пляски, которая раскрепощала и одновременно властно захватывала, заражала слушателя»[152].

Особое отношение у Высоцкого было к так называемой «уличной» (блатной, лагерной и тюремной) песне. Нельзя сказать, чтобы он ее очень любил, но прекрасно знал, часто исполнял и использовал как исходный материал для своего творчества. Во всяком случае, кажущаяся простота и «примитивность» музыки Высоцкого объясняется не столько его стремлением к нарочитому упрощению мелодий, сколько близостью его самого к той среде, которая стала для него культурной почвой, его «небрезгливостью» к дворовым, блатным песням с их особой интонацией[153]. Как справедливо заметил театральный критик В. Гаевский, «сам музыкальный строй пения Высоцкого вобрал в себя атмосферу послевоенной окраинной Москвы, атмосферу коммунальных квартир, полубандитских дворов и полумещанских строений. <…> А та, послевоенная, жизнь и те, послевоенные, нравы, не описанные прозаиками и не вошедшие в городской фольклор, сохранились лишь в песнях Высоцкого и надолго — если не навсегда — наложили на них свою печать, свой жестокий привкус»[154].

Среди причин, побудивших молодого поэта обратиться к этой теме, можно назвать и сам феномен современной ему культуры, когда, перефразируя Е. Евтушенко, «интеллигенция пела блатные песни», и полемику с эстрадной песней, протест «против официоза, против серости и однообразия на эстраде»[155]. Но, пожалуй, одна из главных — поэтическая реабилитация целого социального слоя, преданного анафеме. Сам поэт так говорит об этом: «Мы, дети военных лет, выросли во дворах в основном. И, конечно, эта тема мимо нас пройти не могла: просто для меня в тот период это был, вероятно, наиболее понятный вид страдания — человек, лишенный свободы, своих близких и друзей»[156]. Анатолий Утевский, друг юности Высоцкого по Большому Каретному, учившийся тогда на юридическом факультете, вспоминал: «На четвертом курсе я был на практике в Московском уголовном розыске. И иногда брал Володю с собой — на обыски, на допросы, на „выемки“. И вот тогда впервые Володя увидел настоящий блатной мир, стал понимать психологию этих людей. И многие его первые песни, по-моему, как раз навеяны этими впечатлениями»[157].

Конечно, Высоцкий никогда не был в прямом смысле «душой дурного общества», то есть дворовой шпаной, но знал многих ребят из дворовых компаний: вместе с друзьями они бывали и на Малюшенке, и в Лиховом переулке, где «гнездилась» настоящая дворовая шпана. В школе, где учился Высоцкий, тоже была своя шпана. Как говорит

А. Утевский, «все это было рядом», однако об «этих полубосяцких и очень хулиганских компаниях» они знали скорее понаслышке, нежели в прямом общении, хотя «пройти мимо было сложно и опасно. Запросто могли побить, но нас они знали и не трогали»[158].

Алла Демидова, детство и юность которой пришлись на эти же годы, рассказывала, что в каждом дворе была своя компания и «своя иерархия авторитетов. Были „маменькины сынки и дочки“, и была остальная когорта, которая жила по законам улицы»[159]. Большинство представителей этого поколения прошли в юности через эти бесконечные ежедневные компании, которые подбирались по интересам. «Собирались просто, чтобы поговорить, потанцевать, попеть. <…> Пели так называемые блатные песни — потом оказывалось, что они написаны профессиональными литераторами. Например, „Шумит ночной Марсель“, как выяснилось, написал Николай Робертович Эрдман…»[160], а автором знаменитой «Девушки из Нагасаки» была поэтесса Вера Инбер. Но, конечно, были среди них и настоящие «блатные» песни: «Таганка», «Течет речечка да по песочечку», которые и составляли поначалу значительную часть репертуара молодого Высоцкого. Людмила Абрамова вспоминает, что в 1961 году, когда они познакомились, своих песен у него было совсем немного: «Татуировка», «Красное-зеленое», — и он, чтобы произвести впечатление, пел так называемые «народные блатные» песни, в том числе ту, которую Михаил Жаров исполнял в фильме «Путевка в жизнь» — «Эх, вышла я да ножкой топнула…»[161].

Однако ранние песни Высоцкого существенно отличаются от собственно «блатных», хотя его персонажами нередко оказываются люди, отвергнутые, осужденные обществом, лишенные простого права даже называться людьми, вместо этого — ЗК:

А в лагерях — не жизнь, а темень тьмущая:

Кругом майданщики, кругом домушники,

Кругом ужасное к нам отношение

И очень странные поползновения.

Ну а начальству наплевать — за что и как,

Мы для начальства — те же самые зэка —

Зэка Васильев и Петров зэка. (I, 45)

А у Высоцкого они встречают понимание и даже сочувствие. Почему? Да потому, что поэт выходит на эту тему с неожиданной, на первый взгляд, стороны, выделяя в ней общечеловеческий момент.

И еще одна важная деталь: тюремная тематика разрабатывается Высоцким не в традициях блатного фольклора с его конкретно-детальным воспроизведением ситуации, а в символическом ключе, «способствуя философской, этической разработке проблем личностной и творческой свободы-несвободы»[162]. Кроме того, эмоциональный фон раннего творчества поэта далеко не однозначен: наряду с драматизмом в нем много лиризма, иронии, гротеска. Этот интонационно-эмоциональный пласт ранних произведений Высоцкого перекликается не столько с блатной песней, сколько с есенинской «Москвой кабацкой», с той лишь разницей, что у Есенина это всегда «чистая» лирика:

Я московский озорной гуляка.

По всему тверскому околотку

В переулках каждая собака

Знает мою легкую походку.

У Высоцкого же лирика ролевая:

Шел за ней — и запомнил парадное.

Что сказать ей? — ведь я ж хулиган…

Выпил я — и позвал ненаглядную

В привокзальный один ресторан. (I, 84)

Ирония является важнейшим средством выражения авторского отношения к персонажу в произведениях этого периода: от ее присутствия в той или иной степени зависит расстояние, отделяющее автора от его персонажа: чем ближе автору характер и состояние героя, тем меньше иронии в интонации произведения («Серебряные струны», «За меня невеста отрыдает честно», «Ребята, напишите мне письмо» и др.), и наоборот («Наводчица», «Городской романс» и др.). Это, на первый взгляд, легко уловимое различие не всегда обращало на себя внимание, что приводило к традиционному для ролевой лирики отождествлению автора и его персонажа. Отсюда всевозможные слухи и вопросы типа: «сидел — не сидел?»

Возьмем, к примеру, самую первую песню — «Татуировка». Здесь «при всей простоте характеров и ситуации присутствует — пусть под знаком иронии — определенный драматизм, столкновение страстей»[163], хотя этот конфликт пока еще и не такой острый, как в последующих произведениях поэта. Здесь пока еще все очень тонко, лирично и легко разрешимо:

Но недавно мой товарищ, друг хороший,

Он беду мою искусством поборол:

Он скопировал тебя с груди у Леши

И на грудь мою твой профиль наколол. (I, 17)

И хотя буквально все здесь пронизано иронией — и «любовный треугольник», и найденный выход из положения, — заметно, что автор относится к своим героям по-доброму, почти по-дружески, с пониманием и сочувствием. Уже здесь, в этой первой песне Высоцкого, есть все, что в дальнейшем станет характерным для его творчества в целом: соединение эпоса, лирики и драмы, использование сказовой манеры, игра со словом, новеллистический финал. Наконец, самое главное — уважительно-сочувственное отношение к человеку.

При том что ранние произведения Высоцкого носили вполне литературный характер, его изначальные установки (протест «против официоза, против серости и однообразия на эстраде»), используемые им художественные средства, заимствованные во многом из поэтики блатного фольклора, форма бытования, близкая к фольклорной, теперь уже использующая достижения современной техники, большое количество эпигонов, их произведения нелитературного характера, нередко приписываемые Высоцкому, — все это придавало творчеству поэта ярко выраженный неофициальный характер и в значительной степени способствовало его восприятию как городского фольклора.

В этом отношении показателен следующий случай. Леонид Елисеев, альпинист, участвовавший в съемках кинофильма «Вертикаль» в качестве консультанта, еще до знакомства с Высоцким слышал его ранние песни, но считал их народными. Когда же они встретились на съемочной площадке и радист «врубил» их по радиотрансляции, между Елисеевым и Высоцким произошел следующий диалог:

«— Ну надо же! И здесь мои песни, — сказал он. (Высоцкий. — О. Ш.)

— Как так? — не понял я.

— Это мои песни. Я их написал.

— Во-первых, это не твои песни, а народные. А во-вторых, кто поет?

— Я пою, — говорит он.

— Да нет! Это Рыбников поет.

— Ничего подобного! Это не Рыбников, это я пою. И песни это мои.

— А ты что, сидел, что ли? — спрашиваю.

— Нет.

— Знаешь, Володя, я с блатными в детстве и юности много дела имел. Эти песни мог написать только тот, кто очень хорошо знает лагерную и тюремную жизнь.

— Ну, а я не сидел.

В тот раз я ему все же как-то не до конца поверил. И только позже, когда сам увидел, как он писал альпинистские песни, всякие сомнения у меня отпали»[164].

Высоцкий не считал свои первые песни блатными, а определял их либо как стилизации, пародии на блатной фольклор, либо как «дворовые городские песни» — своеобразную «дань городскому романсу, который к тому времени был забыт»[165]. Они были ему по-своему дороги, так как «принесли… большую пользу в смысле поиска формы, поиска простого языка в песенном изложении, в поисках удачного слова, строчки»[166]. Высоцкий никогда от них не отказывался: «Однако ни от одной своей песни не отказываюсь. Только от тех, что мне приписывают. Среди них есть и хорошие, но чаше всего попадается откровенная халтура, которую делают „под Высоцкого“ и исполняют хриплыми голосами»[167]. Кроме того, он неоднократно признавался, что при их написании не рассчитывал на большие аудитории, они писались для узкого круга друзей, для компании «на Большом Каретном»: «И не моя вина, что они так широко разошлись»[168].

Как и большинство людей его поколения, Высоцкий любил джаз, имел коллекцию джазовых пластинок, с удовольствием слушал не только «Порги и Бесс» Аж. Гершвина и классиков жанра — Эллу Фицджеральд и Луи Армстронга, но и «Модерн джаз квартет», «знаковый ансамбль тех времен»[169].

К рок-н-роллу Высоцкий относился, по-видимому, спокойно, без особых эмоций, потому что неоднократно повторял: «Мне говорят, что с моим голосом я обязательно должен был бы петь рок-н-ролл. Но это вы слышали тысячу раз, таких ансамблей миллионы, поэтому рок-н-ролл я петь не буду, а буду заниматься своим делом, которое люблю»[170]. Однако, судя по воспоминаниям вдовы поэта М. Влади, на одном из рок-концертов, где они присутствовали в качестве слушателей, Высоцкий принялся подпевать Эмерсону, Лейку и Пальме-ру, в энный раз исполнявшим на бис свои песни. «Наши обалдевшие соседи привстают посмотреть, откуда исходит этот громыхающий голос, подхватывающий темы рока, и, заразившись твоим энтузиазмом, все начинают орать»[171].

Но, судя по всему, особого интереса к рок-н-роллу Высоцкий все же не испытывал. Это связано с тем, что, во-первых, рок-н-ролл — это уже другая эпоха, волна, на которой выросло иное поколение, а во-вторых, возможно, Высоцкий воспринимал его как разновидность эстрады, считая его эдаким облегченным жанром западной музыки: «Они не понимают: как можно с таким напором и с такой отдачей петь некоторые веши, почему это нас так волнует? У них этих проблем нет, и они их никогда не исследуют — в песнях у них не принято об этом разговаривать. Маккартни, правда, пытался — кстати, он тоже пел балладу о брошенном корабле, я не знаю, может быть, они у нас немножко и совпадают, но у них этот жанр считается несколько облегченным…»[172] Возможно, это связано еще и с тем, что одним из важнейших атрибутов этого жанра является зрелищность, в то время как Высоцкий главным всегда считал текст, то есть ту информацию, которую он несет.

И, наверное, не случайно рок-музыканты — А. Башлачев, К. Кинчев, Ю. Шевчук и др. — считают Высоцкого своим учителем — «первым российским рокером» и «отцом русского рока», ибо русский рок отличается от западного прежде всего тем, что ведущую роль в нем играет текст. Юрий Шевчук признавался: «Я считаю Владимира Семеновича одним из своих учителей, но не всегда я отличник…»[173]

Именно Шевчуку принадлежит инициатива создания альбома «Странные скачки» (1996, DDT Records), где песни Высоцкого звучат в исполнении рок-музыкантов[174]. А автор одной из работ, посвященных русскому року, считает, что «Владимир Высоцкий был и пионером панк-мышления, и рок-революцию в аранжировке и инструментале начал задолго до длинноволосых или „внольстриженных“ экспериментаторов»[175]. И хотя преемственность русского рока творчеству В. Высоцкого на первый взгляд может показаться не весьма очевидной, но эта точка зрения достаточно популярна как среди исполнителей, так и в среде специалистов[176]. Многие рок-музыканты признавались, что начинали чуть ли не с подражания Высоцкому или со стилизаций под него: «В 1983 году у меня впервые получилась приемлемая стилизация под Высоцкого, на которого я тогда молился. Потом несколько лет под него работал…»[177]

По мнению И. Смирнова, автора одной из первых работ на эту тему, «для рокеров „времени колокольчиков“ Высоцкий занимает место в пантеоне рядом с Джоном Ленноном»[178]. Причем ориентацию русского рока на Высоцкого И. Смирнов считает не примитивным подражанием, а, скорее, движением «в культурном потоке, направление которого в наибольшей степени (по сравнению с другими бардами, а также писателями, политическими и религиозными деятелями etc.) определял именно автор „Серебряных струн“ и „Коней привередливых“»[179].

Относительно преемственности русского рока авторской песне вообще и творчеству Высоцкого, в частности, существуют разные мнения: одни считают, что рок-культура буквально выросла из авторской песни, другие же воспринимают эти два явления как параллельные потоки в едином культурном пространстве.

Один из современных представителей авторской песни, Олег Митяев, на вопрос о том, существует ли противостояние рок-культуры и авторской песни, или где-то какими-то гранями они смыкаются, ответил:

«Знаете, я сейчас подумал о том, где смыкаются рок-культура и авторская песня. Они смыкаются в Высоцком. Он свой и для авторской песни, и для рокеров, несмотря на то, что он играл на обычной гитаре. Сам Высоцкий не считал себя ни рокером, ни бардом. Вот, быть может, на этой нейтральной полосе встречаются рок и авторская песня. Высоцкий — поэт прежде всего. Его экспрессивная поэзия и манера исполнения присущи року. А содержание песен глубокое, которое больше характерно для авторской песни. В лучших проявлениях рок-песен проявляется Высоцкий, и в лучших произведениях авторской песни Высоцкий просто звучит»[180].

Итак, авторская песня. По определению Высоцкого, «это не вокал под оркестр» — это «отдельный вид искусства»[181], который он любил, пожалуй, больше всего, и призывал: «Любите людей, которые занимаются авторской песней. Обласкайте их вниманием»[182]. Сам Высоцкий, однако, себя ни бардом, ни менестрелем не считал: «Я к ним не имею никакого отношения. Я сам по себе. Я пишу стихи и пытаюсь исполнить их под музыку для того, чтобы они еще лучше работали»[183]. Он не принимал массовости этого движения, ибо за массовостью теряется индивидуальность, которую он ценил превыше всего. Да и качество поэзии от этого, конечно же, тоже не улучшается: «Я вам должен сказать, что я никогда не принимал участия в движении так называемых бардов и менестрелей и не понимаю, что это вообще за „движение“, да и какие это барды и менестрели? Это просто люди, которые плохо ли, хорошо ли пишут стихи и плохо ли, хорошо ли исполняют их, в основном под гитару, потому что это очень доступный инструмент. Сейчас такое количество этих бардов и менестрелей, что я к ним не хочу никакого отношения иметь. У меня есть несколько любимых мною людей, которые занимаются авторской песней, но некоторые люди с гитарами принесли очень много вреда авторской песне. Их очень много, в каждом учреждении существуют люди, которые играют на гитарах и сочиняют песни. Я прекрасно понимаю тягу людей к тому, чтобы самим писать стихи и петь это под гитару, но, к сожалению, очень многие люди хотят выходить с этим на широкую аудиторию, чем и вредят…»[184]

Отвечая на вопрос об отношении к творчеству так называемых самодеятельных авторов, Высоцкий прежде всего разделял самодеятельную и авторскую песню и признавался, что относится с симпатией лишь к очень немногим: Юрию Визбору, Юлию Киму, Михаилу Анча-рову. Однако всегда подчеркивал, что непререкаемым авторитетом в этом направлении для него всегда был и остается Булат Окуджава.

И хотя Высоцкий воспринимался современниками и воспринимается сегодня как явление того же ряда, но в то же время его художественный мир оказывается неизмеримо глубже и шире того движения, которое возникло в конце 50-х годов XX века на волне «хрущевской оттепели» и получило название «авторская песня». И все-таки многие черты — способ исполнения, форма бытования и др. — роднят творчество Высоцкого с этим явлением русской культуры.

Глава 4

«Я занимаюсь авторской песней…»

Авторская песня как музыкально-поэтический жанр

Я занимаюсь авторской песней.

Это, — ну я считаю, что это просто другой песенный жанр: это стихи, которые исполняются пол гитару или под другой какой-нибудь инструмент, — просто стихи, положенные на ритмическую основу.

В. Высоцкий

Авторская песня как особый жанр искусства появилась в русской культуре около пятидесяти лет назад — в конце 50-х годов XX века. При всей кажущейся новизне это явление отнюдь не новое и тем более не инородное для русской культуры в целом. Новым его можно считать лишь в отношении форм бытования — эстрада, магнитофон, грамзаписи, — что же касается распевания стиха, придания поэзии адекватной музыкальной формы, а также соединения автора текста, музыки и исполнителя в одном лице, то тут авторская песня находится в русле культурной традиции, причем не только русской, но и общеевропейской: барды, менестрели, миннезингеры, скоморохи и другие бродячие певцы вполне могут считаться предшественниками современных поющих поэтов.

Прежде всего обращает на себя внимание такая особенность этого явления, как стихийность и оппозиционность, причем далеко не только (и не столько) политическая. В этом отношении авторская песня сопоставима с искусством скоморохов, которое, как известно, носило открыто полемический характер. И едва ли он определялся только политическими причинами. Скоморохи на Руси — «люди не простые, скоморохи — люди святые» (В. Берестов), они, как известно, произносили слово, «выражающее униженный коллективный разум многих» (Н. Крымова). Поэтому, думается, в основе их оппозиционности лежали причины различного характера, в том числе социального и этического.

Как известно, традиция скоморохов была искусственно прервана в XVII веке, но потребность подобного самовыражения в народе осталась. В дальнейшем в русской культуре не возникло ничего сходного с искусством скоморохов ни по общественным установкам, ни по массовой популярности и всенародной любви. Романсовая традиция, получившая развитие в XVII веке, затрагивала в основном интимные струны души. Вольная русская поэзия XIX века носила по преимуществу политический характер. Обе были достаточно популярны, но ни та, ни другая не вызвали такого мощного общественного резонанса, как искусство скоморохов. Иными словами, они не приобрели характера явления. Таким явлением уже в наше время стала авторская песня.

О русской традиции в авторской песне

Поэзия изначально существовала именно в единстве с мелодией и предполагала устное, звучащее исполнение. Этого свойства поэзия не утратила и сейчас, она является речью звучащей: стихи при чтении так или иначе проговариваются, будь то внутренняя, декламационная или песенная форма.

С появлением письменности часть литературных текстов становится по преимуществу письменными, другая же часть продолжает устное бытование, оставшись достоянием фольклора.

Русский народный стих с самого начала своего существования не отличался структурной однородностью. Современные зарубежные исследователи различают три вида стиха в народной поэзии: песенный, речитативный и сказовый. Отечественными исследователями выделяется, как правило, два его типа: музыкально-речевой и речевой. Безусловно, фольклорные жанры музыкально-речевого типа также не были однородны во многих отношениях (например, ритмики), но именно «принцип организации речевой структуры, подчиненной музыкальной основе, позволяет рассматривать» такие различные жанры, как лирические, плясовые, исторические песни, былины и плачи «внутри одного вида»[185].

Мнения ученых, однако, расходятся в вопросе возникновения обоих типов. Так, одни считают, что оно протекало последовательно, и единственной стиховой системой в России долгое время оставалось стихосложение музыкально-речевого типа, в то время как русский речевой стих, «вероятнее всего, начинал бы свою генеалогию от искусства скоморохов»[186].

Другим представляется, что русский речевой стих «не начинал, а продолжал свою генеалогию в искусстве скоморохов, а начинал он ее в наиболее архаичных жанрах устного народного творчества: загадках, пословицах, поговорках, заговорах и сказках»[187].

По мнению О. Федотова, «фонологически-стилистическим основанием обоих типов (речевого и музыкально-речевого. — О. Ш.) служили две противоположные системы произношения:

1. Речевая — сугубо бытовая, фамильярная скороговорка; живой естественный темп речи, сильная редукция безударных гласных; резкое различение ударных и неударных слогов; ориентация на смысловое содержание слова — и как следствие — интенсивная каламбурная игра, нередко совпадающая с явлением рифмы.

2. Музыкальная — задушевно-лирическое протяжное пение (лирическая песня) или торжественный плавно-повествовательный речитатив (былины); темп речи замедленный, иногда весьма значительно; полное отсутствие редукции; неразличение ударных и безударных слогов, иногда даже предпочтение неударных, если это продиктовано напевом; ориентация на музыкальный напев; наличие — при отсутствии рифмы — звуковых повторов вне их ритмо- и смыслообразующей функции»[188].

До XVII века в русской словесности существовала оппозиция «текст поющийся — текст произносимый» (при отсутствии оппозиции «текст стихотворный — текст прозаический»). Причем установлено, что такие произведения, как «Поучение» Владимира Мономаха и проповеди Кирилла Туровского, составлялись «с учетом эмоционального воздействия на аудиторию»[189]. Характерно и другое: в более поздний период, когда собственно и возникло противопоставление «стих — проза», два типа стиха народной поэзии не исчезли, они продолжали развиваться и, кроме того, вступали во взаимодействие с литературной традицией.

Одним из первых известных русских поэтов-песенников, чье творчество вылилось в формы, адекватные современной ему культуре, можно считать Симеона Полоцкого, автора стихотворной «Псалтыри» (опубликована в 1680 году и тогда же положена на музыку композитором В. П. Титовым). Его «Псалтырь» исполнялась в большей степени для удовлетворения эстетических чувств, нежели в религиозно-культовых целях, и пелась чаше всего в домашнем быту. Вообще XVII век ознаменовался появлением так называемых светских псальм, разнообразных по тематике и содержанию. Это и песни о пользе учения, и описание баталий, но чаше всего — песни застольные и песни любовного содержания. Псальмы сменяются кантами (начало XVIII века) — бытовыми песнями светского содержания. Главное их отличие от псальм — «четкое членение на куплеты, ясность и отчетливость ритма»[190]. В 20-30-е годы XVIII века значительное развитие получает жанр застольного и любовного канта, отодвинув на второй план жанр панегирического канта и отведя ему место официального гимна. Известно, что вытеснение псальма кантами началось в Петровскую эпоху, причем сам Петр I, не любивший инструментальной музыки, отдавал предпочтение вокальной, особенно хоровой. Поэтому на торжествах и празднествах часто звучали канты-«виваты», торжественные патриотические песни, специально написанные известными авторами.

До нашего времени дошли сведения, что в 1726–1728 годы любовные песни писал Ант. Кантемир, находясь на службе в Преображенском полку, однако центральное место в рукописных песенниках 1730-1750-х годов занимают произведения В. Тредиаковского, приобретшего завидную популярность в области песнетворчества.

Середина XVIII века — это период расцвета канта и зарождения нового жанра — романса, который пока именуется «ария». Во второй половине XVIII века получает развитие так называемая «российская песня» (впервые термин «российская песня» появился в журнале «Музыкальное увеселение» за 1774 год) — бытовой романс, рассчитанный на одноголосное исполнение в сопровождении какого-либо музыкального инструмента — клавесина, фортепиано, гуслей или гитары. Кстати, именно в это время гитара становится известной в России. Родоначальниками жанра являются Ф. Лубянский и О. Козловский, композиторы, которые и определили его характер в 90-е годы XVIII века. Надо заметить, что именно российская песня положила начало сольному исполнению в сопровождении музыкального инструмента взамен многоголосному пению a cappella.

Никакой обязательной связи с фольклором этот жанр не предполагал, «российской» песня называлась потому, что была написана на русские слова русским композитором. В то время это уже само по себе было немаловажным: «освобождение от „чужевластья мод“ и создание своего собственного музыкального языка было неотложнейшей задачей»[191]. Лучшие из российских песен «впитывали в себя народно-песенные интонации, чем и была обусловлена популярность, например, „Голубочка“ Лубянского. Тогда не было еще сознательного стремления к овладению всем богатством народной песни, но не было и резкого разграничения фольклора и композиторского творчества»[192].

Отличительным признаком российской песни является также ее стилистическая пестрота. В дальнейшем российская песня трансформируется в различные разновидности романса.

Большое влияние на развитие русского романса оказали также сборники русских народных песен, вышедшие в 30-е годы XIX века: «Русские песни, собранные и изданные для пения и фортепиано Даниилом Кашиным» (М., 1833–1834) и «Народные русские песни, аранжированные для голоса и хоров с аккомпанементом фортепиано» И. Рупини (СПб., 1831). Что касается содружества поэзии и музыки, в указанное время композитор находил поэтический материал для романса не только в книгах и журналах, но и в непосредственном общении с поэтом, в дружеском кругу. Так, например, лирические стихотворения Пушкина еще в лицейские годы подхватывались его музицировавшими товарищами, широко известны также плоды сотрудничества М. Глинки и Н. Кукольника, А. Дельвига и М. Яковлева и др.

XIX век характеризуется повышенным интересом к природе поэзии— ее музыкальности — и изначальному предназначению поэтического слова — быть произнесенным, пропетым, то есть прежде всего — звучащим. Проблема русской поэзии в музыке занимала как поэтов, так и музыкантов. Так, А. Фет, подчеркивая бесспорную родственность поэзии и музыки, декларировал: «Все вековечные поэтические произведения… в сущности… песни»[193]. А композитор и музыкальный критик Ц. Кюи, отдававший предпочтение романсу как наиболее демократичному и доступном жанру вокальной музыки, подчеркивал: «Поэзия и звук — равноправные державы, они помогают друг другу: слово сообщает определенность выражаемому чувству, музыка усиливает его выразительность, придает звуковую поэзию, дополняет недосказанное; оба сливаются воедино и с удвоенной силой действуют на слушателя»[194].

В XIX веке значительно развиваются многие формы романса: русская песня, застольные, гусарские, агитационные, студенческие песни. Причем последние чаше ориентируются на хоровое многоголосие, в то время как русская песня предполагала сольное исполнение в сопровождении музыкального инструмента.

На формирование русского романса большое влияние оказали такие поэтические жанры, как элегия и баллада. И хотя они формировались независимо от музыки, но тем не менее сыграли огромную роль в развитии русской вокальной лирики. Элегия ввела в русский романс новые философские темы одиночества, изгнания и значительно обогатила русскую вокальную музыку стилистически: с ней в русский романс вошла интонация русской поэтической речи.

Важную роль элегия сыграла также и в процессе выработки музыкальной декламационной манеры: с ней в русский романс входят самые распространенные в поэзии того времени размеры — четырех-и пятистопный ямб[195]. А ритмико-интонационная структура такого стиха, в свою очередь, определила и такие характерные особенности музыкального жанра элегии, как «типичные для нее ритмические формулы, особый тип мелодики, представляющий собой напевную декламацию» [196].

Одним из наиболее популярных жанров первой четверти XIX века также была баллада. И хотя первоначально русская баллада испытала на себе сильное влияние западных образцов, однако ее развитие сильно отличается от баллады на Западе. В связи с тем что одной из ее основных особенностей является сюжетность, повествовательность, от композиторов это потребовало вести поиски не столько в направлении интонационной выразительности, сколько «в направлении музыкально-иллюстративных средств, соответствующих образам сюжета и реализующихся преимущественно в инструментальной партии» [197]. Поэтому своей образностью гармонии и фактуры русская вокальная лирика обязана прежде всего балладе. Однако обновление музыкального языка касалось не только гармонии и фактуры, но и театрализации «повествовательной вокальной формы».

Известно, что многие баллады, в том числе «Светлана» (а возможно, и «Ленора»), исполнялись с оркестром. А «Черная шаль» Береговского исполнялась не только с оркестром, но даже в костюмах и декорациях. Такая интерпретация баллады пользовалась в то время большим успехом. Кроме того, наряду с повествовательно-драматическим решением в русской музыке усиливается и психологизм — стремление передать внутреннее состояние героя, и тоже во многом благодаря балладе. В частности, в уже упоминавшейся «Черной шали» Верстовского отразилась «драма любви, ревности и мести» [198].

Формы бытования русского романса были весьма разнообразны: рукописные сборники, печатные песенники (часто — с нотами), а также устное анонимное существование. Процесс проникновения песен литературного происхождения в народный репертуар начался в конце XVIII века и происходил, как правило, следующим образом: песни, написанные поэтами, попадали через песенники в массовый репертуар и подвергались в устном бытовании некоторым переделкам (чаше всего — сокращению). Примером тому могут служить «В степи» И. Сурикова, «Ванька-ключник» В. Крестовского, «Из-за острова на стрежень» А. Садовникова, «Ревела буря, дождь шумел» К. Рылеева и другие песни литературного происхождения. Таким образом, происходила их постепенная ассимиляция с собственно народными, традиционными песнями, подготавливая тем самым почву для расцвета нового жанра — городского романса, который явился результатом переосмысления «народных традиций классической крестьянской песни в сочетании с традициями городского фольклора, русских литературных песен XVIII века („увеселительных кантов“) и некоторых других литературных традиций»[199]. Пожалуй, основным способом создания городского романса можно считать переложение фольклорного сюжета в форме куплетного, силлабо-тонического стиха. Наиболее распространенной формой бытования городского романса считается устная анонимная форма, хотя нередко городской романс проникал в массовый репертуар и через сборники, песенники, как печатные, так и рукописные.

Городской романс начинает формироваться в конце XVIII — начале XIX века, однако его расцвет приходится на 60-70-е годы XIX века. Возник городской романс в процессе взаимопроникновения и взаимного обмена между литературой и фольклором: существовал он (и существует поныне), по свидетельству Я. Гудошникова, «как бы на стыке между книжной поэзией и устным творчеством» [200]. Исследователи определяют этот жанр так: «Русский городской романс — массовая куплетная песня, характеризующаяся литературными и фольклорными формами бытования, вариативностью, разнохарактерной системой образов, драматизмом и мелодраматизмом содержания и соответствующей ему экспрессивной формой. К этому можно было бы добавить упоминание о лексической пестроте, проявляющейся порою не только в различных образцах данной жанровой разновидности, но и внутри многих отдельных произведений» [201].

Как и городской романс, частью и литературы, и фольклора была вольная русская поэзия, которая, возникнув в начале XVIII века как оппозиция существующим порядкам, впоследствии стала неотъемлемой частью русской духовной культуры и постоянной спутницей освободительного движения. Вольной становилась, как правило, та часть поэзии, которая по тем или иным причинам не могла быть напечатана (будь то цензурные или какие-либо иные препятствия). Этим были обусловлены основные формы ее бытования: рукописная (в том числе литературные альбомы), устная. Если же и встречалась печатная форма, то, как правило, это касалось произведений, изданных «в отечественных подпольных типографиях, литографиях, в более позднее время — на гектографе, на шапирографе и т. д.»[202]. Но всю эту печать можно определить одним словом — бесцензурная. Одну из категорий таких «бесцензурных изданий» составляет литература, изданная за рубежом, хотя нередко она содержит ложные сведения о месте издания и мнимые разрешения цензуры (например, сборник «Свободные русские песни», изданный в 1863 году).

Как главный признак вольной поэзии исследователями выделяется «революционный (бунтарский или оппозиционный) смысл произведения, чем и определялось потаенное существование этой поэзии»[203]. В числе произведений вольной русской поэзии можно выделить агитационные песни и стихи декабристов, которые были широко известны не только в среде дворянской интеллигенции, но и в более демократичных кругах: они распевались рабочими, солдатами, ссыльными и заключенными. Распространялись песни в списках, существовали, как правило, в вариантах и подвергались дальнейшей переработке при проникновении в массовый народный репертуар.

При всем многообразии направлений вольной русской поэзии общественная установка авторов прослеживается достаточно четко: это агитационно-пропагандистская направленность, ориентированная к тому же на основной «объект» данного времени, то есть рассчитанная на определенный этап русского освободительного движения.

По мнению исследователей, вольная поэзия — «не площадка для художественных экспериментов», она использует лишь то, «что безусловно и прочно вошло в литературный обиход»[204]. Наиболее распространенным жанром вольной поэзии является небольшое стихотворение, как рассчитанное на декламацию, так и ставшее песней или романсом.

И все же, как справедливо отметил современный английский ученый Аж. Ст. Смит, «несмотря на то, что почти все русские поэты в течение двухсот лет писали песни, они, как правило, не исполняли их или же не писали свою собственную музыку»[205].

Попытка соединить автора стихов и музыки, а также исполнителя в одном лице была предпринята в начале XX века Александром Вертинским, который еще в гимназические годы писал «изысканные стихи» и который начинает исполнять их со сцены в костюме Пьеро. Вертинский, ощущавший себя с самого начала больше поэтом, чем актером, пошел, по его словам, «по нелегкой дороге новаторства, создавая свой собственный жанр, исходной точкой его была влюбленность в русскую речь, воспетую тогда Бальмонтом, и протест против рутины, царящей 200 лет в русских романсах»[206]. Вертинский пытается «вдохнуть жизнь» в изживший себя жанр русского романса, подчас эпатируя публику новыми смелыми темами и образами — «девушка в горжеточке», «кокаинетка», «прапорщик Володя» и др. «Я стал писать песенки-новеллы, где был прежде всего сюжет. Содержание. Действие, которое развивается и приходит к естественному финалу. <…> А публика, не подозревавшая, что обо всем этом можно петь, слушала их с вниманием, интересом и сочувствием»[207].

Термина для обозначения этого жанра найдено не было, но часто в печати фигурировал такой — «жанр настроений»[208]. Его отличительной чертой было соединение нескольких видов искусства в одном: поэзии, музыки, драматургии. Юрий Олеша вспоминал: «Он пел то, что называл „ариетками Пьеро“, — маленькие не то песенки, не то романсы: вернее всего, это были стихотворения, положенные на музыку, но не в таком подчинении ей, как это бывает в песенке или в романсе; „ариетки“ Вертинского оставались все же стихотворениями на отдаленном фоне мелодии. Это было оригинально и производило впечатление. Вертинский пел тогда о городе — о том его образе, который интересовал богему: об изломанных отношениях между мужчиной и женщиной, о пороке, о преданности наркотикам… Он отдавал дань моде, отражал те настроения, которые влияли в ту эпоху даже на Серьезных деятелей искусства»[209].

Отличительной чертой его творчества было еще и то, что каждое выступление становилось мини-спектаклем, где и драматургом, и режиссером, и актером был один человек. Вертинский, не имевший сколько-нибудь выдающихся вокальных данных, достигал тем не менее значительной выразительности «удивительным, тонким, острым мастерством фразировки, жеста, мимики»[210]. У Вертинского это качество было вызвано, с одной стороны, необходимостью в первую очередь донести текст, так как поэтической стороне он отводил главенствующую роль[211], а с другой — своеобразием поэтики начала XX века, и в первую очередь — «усилением в новой поэзии речевой, пластической выразительности»[212]. Наверное, это и позволило Ф. Шаляпину назвать А. Вертинского «великим сказителем земли русской».

Кроме того, значительную роль играл «имидж», создаваемый Вертинским в течение всей его сценической карьеры, — тот лирико-трагический образ, на который работала даже его картавость. И тексты, и напевы его песен, и их исполнение — все несло на себе неповторимую печать личности автора, что, вероятно, и делало невозможным всякое подражание и подделку, а в ^какой-то степени и развитие, продолжение традиций.

Песни Александра Вертинского сразу стали невероятно популярны, настолько они вошли в резонанс с эпохой — эпохой «жеманства, манерности, мечтательной усталости, внутренней расшатанности и балованного снобизма»[213]. Основой творческой установки Вертинского было обращение одновременно «и к уму, и к сердцу» слушателя. По его собственному выражению, «мой жанр не всем понятен. Но он понятен тем, кто много перенес, пережил немало утрат и душевных трагедий, кто, наконец, пережил ужасы скитаний, мучений в тесных улицах города, кто узнал притоны с умершими духовно людьми, кто был подвержен наркозам и кто не знал спокойной, застылой „уютной жизни“»[214].

Однако, несмотря на небывалый успех и невероятную популярность этого жанра, попытка Вертинского вывести песню на театральные подмостки в то время не имела последователей. Самому Вертинскому причина этого виделась в том, что «нужно сразу соединить в себе четыре главных качества: быть поэтом, композитором, певцом и артистом. Пусть даже не в большой мере, но все эти данные необходимы» [215].

Это стало возможным лишь в середине XX века, когда на эстраде с гитарой в руках появился Булат Окуджава, а вслед за ним — целая плеяда поющих поэтов.

В постреволюционное время наиболее распространенными становятся жанры частушки и агитационной песни, значительное развитие получает поэтическая декламация, которая возникает как реакция на потребность живого общения с аудиторией, желание видеть сиюминутную реакцию слушателей. Надо сказать, что русский вокализм был заметно усилен в произносительном отношении в поэзии начала XX века. Певческая декламационность вообще была очень характерна для поэзии того времени. Сохранилось множество свидетельств о том, как поэты читали свои стихи: известно, что Андрей Белый записывал стихи нотами, Анна Ахматова при чтении почти переходила на пение, Игорь Северянин читал в нос, нараспев, горделиво закинув голову назад. Александр Блок читал спокойно, слегка нараспев и как-

то отчужденно. Раскатистым басом, громко читал стихи Владимир Маяковский, хорошо интонируя их. Но никто не читал свои стихи так, как Сергей Есенин. Есенин был одним из тех, в ком рядом с поэтом живет актер, для кого «важно не только слово написанное, но и слово звучащее» [216]. По свидетельству современников, он читал «превосходно, очень выразительно и напевно, подчеркивая музыку стиха»; «это была сама жизнь. Есенин, очевидно, знал об этом магическом даре, который вложила в него природа. <…> Есенин не читал стихи, но поистине изливался в стихах, превращаясь в какого-то другого человека, словно в саму поэзию…»[217].

В те годы многие поэты с успехом выступали на митингах, в клубах, цехах, на эстраде. Илья Сельвинский, например, «отлично читавший свои стихи, иногда напевавший их <…> с неизменным успехом выступал… на эстраде», и в этом отношении, по мнению Л. Озерова, он «был предшественником современных бардов. Стих тянулся к мелодии, мелодия шла навстречу стиху»[218].

Последующие, 1920–1930 годы охарактеризовались бурным расцветом массовой лирической песни, отражавшей основные направления литературы этого периода: пафос социалистического созидания, «неуемную радость бытия» и т. д. Конечно, массовая песня была ответом на своеобразный социальный заказ, сформулированный М. Горьким на Первом Всесоюзном съезде писателей, где он призвал активно работать над созданием народных песен. Этот призыв был подкреплен несколькими конкурсами на лучшую массовую песню, которые были организованы в 1936 году редакцией газеты «Правда» совместно с Союзом писателей и Союзом композиторов. Однако массовая песня не отвечала (да и не могла отвечать именно в силу своей декларативности, дидактичности и экстравертности) потребности людей в задушевной лирической песне. Альтернативой ей в эти годы становится песня эстрадная, рассчитанная на возбуждение именно личных, интимных струн души. Причем по степени популярности и признания она ничуть не уступает песне массовой. Подлинным триумфом эстрадной песни становится творчество Леонида Утесова, Клавдии Шульженко, Петра Лещенко, Изабеллы Юрьевой и др. У каждого из них была своя особенность, соответствующая личности и индивидуальности исполнителя. Но были и общие характерные черты, определяющие в значительной степени их успех: относительная простота и доступность содержания песен, мелодичность и несложность сопровождения, искренность и задушевность манеры исполнения. Безусловно, эти песни были ближе массовому слушателю именно благодаря своей задушевности и лиричности.

В годы Великой Отечественной войны поэзия (в т. ч. песенная) играет главенствующую роль. Появляется множество патриотических, агитационных песен. Их отличает единство общественной установки автора текста и музыки — поднять дух людей, усилить патриотические чувства, вселить веру в победу. И, надо сказать, эти песни полностью выполняли свое назначение и становились по-настоящему популярны. Такова история песни «Священная война». Конечно, как и всякое значимое социально-культурное явление, она обросла легендами и мифами.

Ни у кого не вызывает сомнений, что это одна из самых ярких патриотических песен Великой Отечественной и, пожалуй, единственная в своем роде. История создания «Священной войны» началась со стихов Василия Лебедева-Кумача, написанных в ночь с 22 на 23 июня 1941 года и опубликованных в «Известиях» и «Красной звезде» уже на третий день войны — 24 июня. Однако, по свидетельству поэта Евгения Долматовского, написаны они были еще раньше — накануне вероломного нападения фашистов на Советский Союз под впечатлением от просмотра кадров кинохроники с бомбежками городов Европы[219].

Руководитель Краснознаменного ансамбля песни и пляски Красной Армии Александр Александров, увидев в газете стихи с названием «Священная война», написал к ним музыку. И уже 26 июня 1941 года песня звучала на Белорусском вокзале, откуда отправлялись на фронт тысячи солдат. В то же время, несмотря на очевидную народность и силу эмоционального воздействия, повсеместно исполняться она стала не сразу: руководство страны посчитало ее слишком «трагичной», ведь речь в ней идет о «смертном бое», а не о быстрой победе. И только после 15 октября 1941 года она стала регулярно звучать по радио по утрам, сразу после боя Кремлевских курантов, как неофициальный гимн воюющего народа. Вскоре «Священную войну» запели по всей стране: на фронте, в тылу, в партизанских отрядах[220].

Отношение поэта В. Лебедева-Кумача, считавшего себя «бардом сталинской эпохи», к песне наиболее точно выразилось в следующих словах: «Песня хороша только тогда, когда звук, и слово, и мелодия, и мысль слились в одно целое, когда из песни „буквально ни слова, ни ноты не выкинешь“. <…> Поэт и композитор — два равноправных творца песни, и чем теснее и теплее их содружество, тем лучше и продуктивней они смогут работать. <…> Надо писать песню так, чтобы самому хотелось ее запеть. Запевала должен начинать песню от самого сердца и петь ее со всей страстью и любовью — только тогда ее подхватит весь народ»[221].

Надо сказать, что «Священная война» едва ли не единственная из патриотических песен Великой Отечественной войны, которая вошла в «золотой фонд», остальные все — лирические: «В лесу прифронтовом» («С берез неслышен, невесом…»), «Огонек» («На позицию девушка провожала бойца…») и «Враги сожгли родную хату…» Михаила Исаковского, «Соловьи» («Соловьи, соловьи, не тревожьте солдат…»), «На солнечной поляночке…» и «Давно мы дома не были» («Горит свечи огарочек…») Алексея Фатьянова, «В землянке» («Бьется в тесной печурке огонь…») Алексея Суркова, «Дороги» («Эх, дороги, пыль да туман…») Льва Ошанина, «Случайный вальс» («Ночь коротка, спят облака…») Евгения Долматовского, «Темная ночь» Владимира Агапова.

И хотя эти песни целиком принадлежат войне, речь в них идет о мире, который предстоит защищать. Наверное, поэтому маршал Победы Г. К. Жуков поставил их в один ряд со «Священной войной» и назвал «бессмертными песнями», в которых «отразилась большая душа народа»[222].

Послевоенное десятилетие характеризуется разнообразием песенного репертуара, сохраняя по-прежнему оппозицию «массовая песня— эстрадная песня». За массовой сохраняется роль официального гимна с преобладанием тем войны и мира, подвига, солдатского долга, мужества и испытаний. Эстрадная песня, как и прежде, больше ориентируется на личные мотивы, сочетая подчас высокие патриотические чувства с тонким лиризмом.

Песенный спектр еще более расширяется в конце 50-х годов, когда на фоне всеобщего обновления выдвигаются и входят в неофициальный репертуар так называемые «лагерные песни». Среди прочих причин их популярности — то, что они оказывались чуть ли не единственным и последним жанром национального фольклора, именно живым, рожденным естественно, а не по указанию «сверху». Возможно, «только таким путем можно было уйти от шаблонной литературности и прикоснуться к живой, неприкрашенной и неидеологизированной человеческой жизни»[223].

Этот же период характеризуется выходом поэзии на эстраду и связан с именами молодых поэтов — Андрея Вознесенского, Евгения Евтушенко, Беллы Ахмадулиной и других. К концу 1950-х — началу 1960-х годов относят и появление современной авторской песни, которое обычно связывают с первыми публичными выступлениями Булата Окуджавы. Окуджава не был одинок: рядом с ним одновременно появляется целая плеяда исполнителей собственных песен под гитару, среди которых Новелла Матвеева, Юрий Визбор, Александр Городницкий, Михаил Анчаров, Юлий Ким, Владимир Туриянский, Юрий Кукин, Владимир Высоцкий, Александр Галич и др.

Первоначально это движение было безымянным, стихийным и очень пестрым. Период появления и развития авторской песни характеризуется активизацией студенческой, туристской, спортивной песни, которые были также синтетическим жанром и пронизаны духом романтики, единодушия, дружественности. Позднее возникла потребность как-то определить это явление. Термин «авторская песня» для обозначения стихов, исполняемых автором текста под собственную музыку и аккомпанемент какого-либо музыкального инструмента (чаше всего гитары), появился далеко не сразу. Сначала в ходу были такие определения, как «гитарная», «поэтическая», «самодеятельная» песня, авторов называли «бардами», «авторами-исполнителями», «поэтами-певцами». О том, кто, когда и как впервые употребил термин «авторская песня», до сих пор ведутся споры. Надо сказать, что у этого термина необычная судьба. Дело в том, что он уже много лет существует в фольклористике, где обозначает песню, имеющую автора, в отличие от песни «народной», являющейся продуктом коллективного творчества и потому автора не имеющей, либо песню, автор которой неизвестен. Например, самой ранней из дошедших до нас таких «авторских песен» XVII века являются анонимные стихи о «вес-новой службе». Но вернемся к нашей «авторской». Итак, кто же впервые употребил этот термин? Традиционно эта заслуга приписывается Владимиру Высоцкому. Однако существуют и другие версии. Например, В. И. Новиков считает, что впервые это сделала журналистка Алла Гербер на страницах журнала «Юность»[224]. Некоторые приписывают его авторство Аде Якушевой. Но, как бы то ни было, несомненно одно: к середине 60-х годов XX века этот термин — «авторская песня» — прочно вошел в обиход, и им начинают пользоваться не только сами создатели песен, но и журналисты[225]. Что касается Высоцкого, то его заслуга не только в его «внедрении», но и в точном определении этого явления: «Самое главное в авторской песне — текст, информация, поэзия. Это вообще не песня — это стихи, которые исполняются пол гитару и положены на ритмическую основу»[226]. В этом отношении его можно считать главным «теоретиком» этого жанра.

Не сразу стало ясно, что же такое современная авторская песня и каковы ее роль и место в русской культуре. Однако постепенно стало понятно, что это новый жанр звучащей поэзии, который находится в русле и фольклорной, и литературной традиций, причем как русской, так и ‘зарубежной. По наблюдению английского ученого Аж. Ст. Смита, «о происхождении просодии русской гитарной поэзии можно только догадываться. Одно можно утверждать со всей определенностью, однако, это то, что она не происходит напрямую ни от русской фольклорной традиции, ни от традиции высокой литературной поэзии. <…> Возможно, что характерные формы русской гитарной поэзии восходят к зарубежным источникам, как это делают большинство метрически новаторских форм в русской поэзии»[227].

Конечно, художественная специфика этого явления — тема для отдельного серьезного разговора, однако попытаемся выделить его основные черты: это прежде всего синкретичность (соединение нескольких видов искусства) и синтетичность, «полистилистика» (А. Шнитке) (соединение различных стилей и жанров), поэтизация разговорного языка, интонационное единство (в сторону искренности, доверительности дружеской беседы) и, конечно же, тот образ, который наиболее полно и точно выражает индивидуальность автора и его основную общественную установку. Благодаря этому возникает некий «дух песни», неповторимый и невоспроизводимый при исполнении другими певцами.

Возникшая на волне «хрущевской оттепели» авторская песня оказалась в оппозиции к массовой песне, которая все более приобретала официальный характер. О том, что массовая песня переживала кризис, свидетельствуют многочисленные дискуссии, развернувшиеся на страницах прессы 1960-х годов. В одной из них — «Какой должна быть современная песня?» — наряду с поэтами-песенниками Л. Ошаниным, М. Исаковским было предоставлено слово и представителям авторской песни — Б. Окуджаве и Н. Матвеевой[228].

Среди причин снижения общего уровня песенной поэзии тех лет назывались следующие: утрата настоящих чувств, потеря в ней человека, проникновение отголосков «пресловутой теории бесконфликтности» (Л. Ошанин), значительное уменьшение «сюжетных песен, где раскрывались бы поступки человека» (В. Шутов)[229]. Обшей для всех участников дискуссии была мысль об обращении к опыту и традициям фольклорной песни.

Откликом на потребность в живой, задушевной песне, в центре которой был бы человек с его чувствами и переживаниями, и стала авторская песня — с ярким, искренним миром ее героев и дружественной, доверительной интонацией. Кроме того, авторская песня своеобразно отреагировала и на потребность людей в духовной общности, распад которой, как известно, повлек за собой расчленение синкретического хорового обрядового действа на отдельные литературные роды: эпос, лирику, драму. Авторская песня вновь соединила их в себе. Таким образом, появление синкретического жанра авторской песни было своеобразным предложением на существующий спрос, что во многом и определило тот бурный успех, который сопутствовал ей на протяжении всех лет ее бытования.

Однако на своем пути авторской песне пришлось преодолевать множество препятствий в виде официального непризнания, несправедливой критики со стороны «профессиональных» поэтов и композиторов (как будто профессионализм определяется принадлежностью к тому или иному Союзу — писателей или композиторов) и всевозможных запретов. Во второй половине 60-х годов началась настоящая тотальная травля «человека с гитарой», в результате чего авторская песня перешла на полулегальное положение: она не звучала по радио и телевидению, редко записывалась на пластинки, публичные выступления исполнителей почти никогда не имели официального статуса.

Что же касается противопоставления профессиональных композиторов бардам, то, по мнению композитора С. Слонимского, «оно создавалось искусственно композиторами-песенниками, пишущими массовые песни в русле официозной идеологии. К сожалению, эта тенденция сохраняется и в наше время. С этим предрассудком давно пора покончить. На самом деле авторская песня ни в коей мере не противостоит, а, напротив, обогащает и оперу, и симфонию, и другие жанры классической музыки. Мы можем это видеть на примерах сотрудничества наиболее талантливых поющих поэтов и профессиональных композиторов (Б. Окуджава — И. Шварц)»[230]. Также это заметно и в творчестве таких композиторов, как М. Таривердиев и В. Дашкевич, в частности в их вокальных циклах: М. Таривердиева для кинофильма режиссера Э. Рязанова «Ирония судьбы, или С легким паром» (на стихи М. Цветаевой, Б. Ахмадулиной и др. поэтов), в котором они звучат в исполнении С. Никитина и А. Пугачевой, В. Дашкевича — в его цикле на стихи В. Маяковского, написанном для Е. Кам-буровой. С. Слонимский считает, что «честная, правдивая бардовская и вокальная песня протягивают друг другу руки. Городской фольклор раскрепощает мелодику классических произведений. Оторванная от бытовой интонации, музыка совершенно нежизненна — бытовые интонации придают ей живучесть, жизнеспособность. Наиболее талантливые из поющих поэтов весьма чутки к классической музыке»[231].

О западной традиции в авторской песне

Прежде всего, попробуем представить, каким был взгляд «со стороны» на русскую звучащую поэзию и ее авторов. Российскую авторскую песню на Западе называли то «песнями протеста», то «гитарной поэзией» (G. S. Smith), то «гитарной лирикой» (К. Lebedewa), а авто-ров-исполнителей — то «бардами», то «балладистами» («балладниками»), таким образом, как бы улавливая самую ее сущность: оппозиционность, синкретичность и балладное начало. Не углубляясь в средневековую традицию бардов, менестрелей и миннезингеров, мы сосредоточимся на более близких по времени и потому очевидных влияниях французского шансона и зонгов Б. Брехта.

Среди продолжателей традиций французского шансона наиболее яркими, несомненно, являются Александр Вертинский и Булат Окуджава с характерным для них романсово-лирическим началом, которое проявилось во всем: в мелодраматической тематике произведений, в их мелодике и манере исполнения.

А. Вертинский первым разрушил канон, создавая свою эстетику эстрады: маска Пьеро, необычный для того времени распев стиха, необыкновенный артистизм, подчеркнуто театральный жест. Его мелодиям присуща некоторая декламационность, почти речитативность, что роднит их с французским шансоном. Думается, что Вертинский, продолжая традиции классического французского шансона, в какой-то степени даже предвосхитил появление таких знаменитых французских шансонье XX века, как Ив Монтан, Шарль Азнавур и др. с характерной для них речевой выразительностью и пластикой.

В одном из интервью Б. Окуджава сказал, что он «очень быстро воспринял законы эстрады». В какой-то степени это справедливо, ведь эстрада как вид искусства требует от выходящего на сиену некоторого артистизма, необходимого для создания образа. Окуджава, безусловно, вобрал в себя то лучшее, что присуще эстраде, ломая при этом стереотипы. Однако так же, как и Вертинский, он разрушал каноны и тут же создавал свои, утверждая новую эстетику эстрады и отвергая при этом такой ее важнейший компонент, как зрелищность: джинсы и кожаная куртка вместо концертного костюма, мягкая, доверительная манера исполнения, близкая к проговору, — вместо профессионально поставленных голосов эстрадных певцов. В конце концов Окуджава создал свой собственный стиль, отличительной чертой которого является естественный, природный артистизм, во многом берущий свое начало в традициях французского шансона, и органичную манеру исполнения, основа которой — текучесть мелодии, образов:

Ты течешь, как река. Странное название!

И прозрачен асфальт, как в реке вода.

Ах, Арбат, мой Арбат,

Ты — мое призвание.

Ты — и радость моя, и моя беда[232]. (II, 213)

Интересно, что этой текучестью сглаживается и отрывочность мысли (сходство с рекой — «странность» названия — эмоциональное восприятие и отношение поэта), и необычная аллитерация этого текста— значительное присутствие звука [р], хотя традиционно плавность достигается использованием [л] в сочетании с [р].

Большое влияние на творческую манеру Окуджавы оказал французский певец Ив Монтан, приезд и концерты которого в декабре 1956 — январе 1957 годов имели огромный успех и стали значительным событием в культурной жизни страны. Сам Окуджава признавал факт его творческого воздействия: «На меня, между прочим, повлиял Ив Монтан, который пел о Париже, и песни были очень теплые, очень личные. Мне захотелось и о Москве написать что-то похожее»[233].

Некоторые интонации Булата Окуджавы оказываются созвучными интонациям Жака Бреля (например, в «Песенке о московском муравье» Окуджавы и «Песенке старых влюбленных» Бреля), а автору статьи «Булат Окуджава в Париже» из всех французских шансонье больше всего он напоминает Жоржа Брассенса и по манере, и по жанру — «la condition humaine, человеческая участь»[234].

Есть еще одно качество, которое роднит творчество Окуджавы с французским шансоном (в значительной степени оно характерно и для русского романса), — это смелое использование банальности и шаблона. Но, как известно, банальность — это «многократно закрепленная закономерность», а умение «оживлять в банальности ее изначальную небанальность» (С. Бирюкова) и позволяет создавать подлинные шедевры — произведения искусства.

Однако, продолжая шансонно-романсовую традицию, Б. Окуджава обнаруживает и некоторое родство с брехтовской остраненностью через открытость и непосредственность своей творческой манеры, в основе которой лежит «театральность как выстроенность, строгое следование ритуалу и раскрепощенность»[235].

Но наиболее ярко брехтовская традиция проявилась в творчестве таких поющих поэтов, как Александр Галич и Владимир Высоцкий. Прежде всего она выразилась в драматичности, социальной остроте и оппозиционности их произведений, хотя эти два художника по своей природе весьма отличны друг от друга.

По мнению исследователей, А. Галич как актер, драматург и постановщик своих песен шел «брехтовскими путями», следуя духу времени, ибо «эпический театр был одним из знаков современности»[236]. Главное отличие эпического театра от драматического, по Брехту, состоит в особой игре артиста, который рассказывает о происходящих событиях, изображает, показывает персонаж, не перевоплощаясь в него, не сливаясь с ним: «Ни на одно мгновение нельзя допускать полного превращения актера в изображаемый персонаж»[237]. Основной принцип Галича — это представление и рассказ, а не перевоплощение. Он хотя и «играет» свои песни, но делает это всегда остраненно, то есть показывает происходящие события и персонажи. Между автором и героем всегда есть дистанция, даже если он говорит от первого лица — «я».

Характерен для Галича и такой брехтовский прием, как очуждение, который он использует, возможно, интуитивно. Часто он предваряет песню комментарием, напоминающим ремарку к драматическому произведению или титры, которые Брехт применял в «Трехгрошовой опере». В качестве примера приведем комментарий к песне «Снова август», посвященной памяти А. Ахматовой, из цикла «Литераторские мостки»:

Анна Андреевна очень боялась и не любила месяц август, считала этот месяц для себя несчастливым и имела к этому все основания, поскольку в августе был расстрелян Гумилев на станции Бернгарловка, в августе был арестован ее сын Лев, в августе вышло известное постановление о журналах «Звезда» и «Ленинград» и т. д.[238].

По мнению Б. Брехта, комментарии полезны, ибо «они отделяют стихи друг от друга, осуществляя эффект очуждения, и ставят их на почву реальности»[239].

Кроме того, песни А. Галича обнаруживают родство с зонгами Брехта и социально-политической заостренностью тематики, и установкой скорее не на эмоциональное, а на интеллектуальное воздействие, и стремлением «внушить зрителю аналитическое, критическое отношение к изображаемым событиям»[240].

Совсем иначе продолжает традицию брехтовских зонгов Владимир Высоцкий, который делает это уже не интуитивно, а вполне осмысленно, ибо Театр на Таганке, где она работал с 1964 года как актер, широко использовал приемы и эстетику брехтовского театра. Как известно, Брехт требовал от актера диалектического подхода: с одной стороны, изображать на сцене другого человека, а с другой — показывать зрителю свое отношение к нему. Иными словами, взгляд актера на изображаемый персонаж должен быть «стереоскопическим»: изнутри и снаружи одновременно. Именно это брехтовское начало воспринял, творчески переработал и развил Владимир Высоцкий. В своих песнях он является демонстратором и рассказчиком одновременно, сочетая «перевоплощение в другого с выражением своего отношения к нему»[241].

Это качество— «двуединость» (Н. Богомолов) — во многом определило его индивидуальность, неповторимость, что делает его отличным и от А. Галича, и от других собратьев по «цеху» — авторской песне. Кроме того, слово Высоцкого направлено не на убеждение, а на «пробуждение» — не на интеллектуальное, а на эмоциональное воздействие, точнее — и на интеллектуальное, и на эмоциональное одновременно. Его творческая задача виделась ему в том, чтобы, по его собственному выражению, песни входили «в уши и души одновременно». Сам Высоцкий так рассказывал об использовании зонгов в Театре на Таганке:

«Зонги — это стихи под ритмичную музыку. Вероятнее всего он [Брехт] имел в виду, что эта музыка будет бесхитростной, легко запоминающейся. И поэтому Любимов предложил двум тогда студентам — Хмельницкому и Васильеву — написать музыку. И они написали музыку. И выходят вдвоем — два бородатых человека в черных рубашках <…> рассаживают зрительный зал. Говорят: „Садитесь! Садитесь! Начинаем представление!“ И работают они весь спектакль от театра, от имени театра поют эти зонги Брехта <…>. В основном они это делают как бы отстраненно: либо выходя на авансцену и все время выводя <…> вас из происходящего действия <…> [либо] комментируя то, что происходит на сиене <…>. И всегда это или усиливает впечатление от сиены, или дает возможность входа в другую. Но не только так используется музыка в этом театре и стихи, а, например, каждый персонаж имеет свою музыкальную тему. Причем <…> в связи с тем, что эта музыка разная (например, цирюльник, которого играет Петров, — он выходит под такую веселую, фривольную музыку), — в связи с этим [он] даже должен ходить по-другому: он приплясывает немного. И каждый персонаж имеет свою основную, центральную песню»[242].

Интересно, что брехтовский опыт Высоцкого, поэта и актера, был востребован в кинематографе режиссером М. Швейцером, снявшим в 1974 году фильм «Бегство мистера Мак-Кинли» по одноименной киноповести Д. Леонова[243]. На наш взгляд, одна из наиболее «брехтовских» баллад этого цикла— «Баллада о маленьком человеке», в которой Высоцкий одновременно представляет нам главного героя и выражает к нему свое отношение:

Сказку, миф, фантасмагорию

Пропою вам с хором ли, один ли, —

Слушайте забавную историю

Некоего мистера Мак-Кинли —

Не супермена, не ковбоя, не хавбека,

А просто маленького, просто человека.

Взгляд автора «очужден», что подтверждается не очень характерным для поэзии Высоцкого в целом обращением ты, и предельно обобщен: образ Мак-Кинли и конкретен и типичен одновременно. Это достигается постоянными «переключениями» с ты на вы:

Для созидания

в коробки-здания

Ты заползаешь, как в загоны на заклание.

В поту и рвении,

в самозабвении

Ты создаешь, творишь и рушишь в озарении. <…>

Будь вы на поле, у станка, в конторе, в классе, —

Но вы причислены к какой-то серой массе.

И в перерыв — в час подлинной свободы —

Вы наскоро жуете бутерброды, —

Что ж, эти сэндвичи — предметы сбыта.

Итак, приятного вам аппетита!

Нелегкий век стоит перед тобой,

И все же — гутен морген, дорогой! (II, 214. Курсив мой. — О. Ш.)

Итак, мы видим, что авторской песней были продолжены и творчески развиты некоторые западные традиции — французского шансона и брехтовского зонга. Поющие поэты внесли в них национальный колорит, особенности своей эпохи и индивидуальные черты; они не только продолжили традиции, ставшие неким «символом культурной памяти», но и обогатили их собственным поэтическим опытом.

По мнению М. Каманкиной, автора одной из первых научных работ, посвященных проблемам типологии и эволюции жанра, «авторская песня стоит в одном ряду с такими явлениями, как творчество американских и английских фолксингеров, французских шансонье. Это международное течение XX века, являющееся синкретическим типом искусства, способное дать цельное представление о человеческой личности, стало противовесом современной обезличенной, поточной продукции массовой культуры»[244].

Глава 5

«Я изучил все ноты от и до…»

Слово и музыка в творчестве Владимира Высоцкого

Современная авторская песня, возникнув совершенно стихийно из глубин народной культуры, вобрала в себя особенности обоих типов русского стиха — музыкально-речевого и речевого, с той лишь разницей, что доминирующую роль играет здесь текст — музыкальное же сопровождение является второстепенным, его задача — усиление звучания и смысла стиха.

В творчестве Владимира Высоцкого музыка и исполнение также подчинены поэтическому слову. В то же время его творчество отличает удивительно гармоничное взаимодействие всех сторон этого синкретичного искусства — стиха, музыки, сопровождения и исполнения. Внутренняя музыка стиха Высоцкого позволила ему реализовать поэтическое слово в новом качестве. Нам представляется, что именно взаимодействие слова и музыки способствовало реализации главной творческой установки В. Высоцкого — «входить в уши и души одновременно» и «вызывать человеческое волнение».

Специалисты считают, что, несмотря на ведущую роль текста в авторской песне, высокую ценность слова и поэтической образности, положение музыки все же нельзя считать абсолютно прикладным: «…она получает в этом конгломерате отнюдь не вторичные, а куда более значительные и самостоятельные функции. А отсюда — и динамизация ее форм, обогащение мелодико-интонационных, ладогармонических, метроритмических средств, усиление роли сопровождения. <…> В развертывании музыкальной ткани достигается большее разнообразие и функциональность типов фактуры, становится куда более изощренной и выразительной инструментовка, активно используются самые разные приемы звукоизобразительности и звукостилизаиии. Это взаимопроникновение музыки и слова дополнилось еще одним очень характерным качеством — тяготением к театрализации»[245].

Но все-таки очевидно, что перед нами театр поэта, где «нет места собственно театру „представления“ или „переживания“ в чистом их виде, где правит слово, и все происходящее — события, персонажи, вся образная система — созданы прежде всего словом и существуют в слове. Поэтому музыка должна решить одну очень важную задачу: провести четкую границу между обыденностью и актом творчества, „озвучить“ слово, придавая ему стереофоничность, насыщая богатством обертонов живого человеческого голоса и, наконец, подчеркивая ритмическую природу поэтической речи, выявляя ее скрытую, потаенную музыкальность»[246].

Теперь необходимо подробнее остановиться на приемах, используемых Высоцким для усиления выразительности стиха, его смысла. Прежде всего это метроритм, размер, аллитерация, распевание согласных, дикция, типы мелодии и др. Хотя, на наш взгляд, едва ли их можно считать нарочитыми приемами — это, скорее, максимальное использование музыкальных возможностей поэтической речи и мелодии, точнее — ее ритмической основы.

Итак, метроритм. По мнению специалистов-музыковедов, он является «одним из важнейших компонентов песен Высоцкого»[247]. Надо заметить, что эти понятия (метр и ритм) являются общими и для стиха, и для музыки. Одной из характерных особенностей функционирования метроритма Высоцкого является, по словам Л. Томенчук, «несовпадение ритмического рисунка с метрическими долями такта», что «вносит в музыку остроту, взволнованность» и прерывает мерное движение музыки, «усыпляющее внимание слушающего»[248]. В качестве примера Л. Томенчук приводит песню «Бег иноходца», «где удлинение звука, предшествующего появлению сильной доли, позволяет ритму, „проигнорировав“ требование метра, пропустить ее (ср. в стихе, где ритм, т. е. расположение ударных и безударных слогов в строке, часто не повторяет точно схему, заданную метром, а сохраняет лишь основную тенденцию размещения ударений)»[249]. Как это работает на смысл? Во-первых, подобная борьба ритма и метра (партия голоса и аккомпанемент гитары) способствует реализации одного из важнейших мотивов творчества В. Высоцкого — мотива преодоления. А во-вторых, создает ощущение напряженности, устремленности, являющихся характерными чертами произведений поэта.

Теперь размер. Специалистами отмечается преобладание в песнях Высоцкого двудольных музыкальных размеров над трехдольными, причем интересно, что часто Высоцкий использует двудольный музыкальный размер для трехсложного стихотворного. Например, в песнях «Я из дела ушел» и «Райские яблоки»:

Я из дела ушел, из такого хорошего дела!

Ничего не унес — отвалился, в чем мать родила, —

Не затем, что приспичило мне, — просто время приспело,

Из-за синей горы понагнало другие дела[250]. (I, 348)

………………………………

Я когда-то умру — мы когда-то всегда умираем, —

Как бы так угадать, чтоб не сам — чтобы в спину ножом:

Убиенных щадят, отпевают и балуют раем, —

Не скажу про живых, а покойников мы бережем. (I, 475)

Здесь мы имеем дело с классическим трехсложным размером — пятистопным анапестом, причем в безукоризненно выполненном варианте. Однако в авторском исполнении и в том и в другом случае применен двухдольный музыкальный размер, что придает песне более упругий и четкий ритм и позволяет уйти от неизбежной в данном случае монотонности.

В «Песенке ни про что, или Что случилось в Африке» используется двусложный размер — трехстопный хорей. Объявляя эту песню на своих выступлениях, Владимир Высоцкий говорил: «Это — детская народная песня, под нее хорошо маршировать в детских садах и санаториях. Она в маршевом ритме написана. Это если я пою ее для детей, а если для взрослых, то она называется „О смешанных браках“» [251]. Однако во время исполнения Высоцкий отодвигает маршевый ритм на второй план. Он интонационно сглаживает острые углы печатного маршевого шага, то растягивая последний слог, то сокращая один, то удлиняя другой слоги. В результате четкий маршевый ритм сохранился только в повторяющемся рефрене:

Поднялся галдеж и лай, —

Только старый Попугай

Громко крикнул из ветвей:

«Жираф большой — ему видней!» (I, 184)

И это тоже легко объяснимо. Во-первых, это позволяет избежать все той же монотонности, а во-вторых — переключить внимание слушателя на сюжет произведения, ибо даже четкий маршеобразный ритм способен ослабить активность восприятия текста слушателем именно в силу своей предсказуемости. А Высоцкого это ни в коей мере не устраивало, ибо он часто повторял, что пишет свои песни не для тех, «кто жует или отдыхает», поэтому прерывал размеренный ритм различными метрическими и интонационными «неправильностями», нарушениями, шероховатостями, чтобы они не позволяли слушателю расслабиться, а заставляли его постоянно находиться в напряженно-внимательном состоянии.

Иногда смысловую нагрузку несет темп произведения. Например, в песне «Кони привередливые» предсмертный полет коней сдерживается очень медленным, даже протяжным темпом. По мнению Л. Томенчук, это позволяет сгладить драматизм и даже трагизм ситуации, но едва ли это можно рассматривать как «уравновешивающее усилие»[252]. На наш взгляд, это прежде всего подчеркивает противоречивость действий седока: он коней неистово «стегает-погоняет» и вместе с тем «умоляет вскачь не лететь», что, в свою очередь, порождается его жадным стремлением «жить удесятеренной жизнью» и в то же время желанием продлить жизнь, оттянуть момент смерти.

Известно, что создание образа при помощи звуков — аллитерация — именно та область, где стих переходит в область музыки. Работе со звуком Высоцкий придавал огромное значение: «А последнее время я начал очень много работать со звуками, с сочетаниями слов. Поэтому на рифму уходит намного больше времени. Я люблю, когда в строке очень часто повторяется одна и та же буква — чтобы усилить. Специальный есть прием такой в поэзии (аллитерация. — О. Ш.)»[253]. Казалось бы, этот прием затрагивает самый верхний пласт языка — фонетический, но у Высоцкого он имеет огромное значение для усиления значимой — идейной — стороны текста. Например, в песне «Купола» аллитерация является своеобразным стержнем этого произведения: все части стихотворения буквально объединены ею — текст инструментован под колокольный перезвон. Такой эффект достигается не только многократным чередование сонорных [р, л] и некоторым добавлением шипящих [ч, ш, щ, ж] и свистящих [з, с, ц], но и сменой рифмы и ритма:

В синем небе, колокольнями проколотом, —

Медный колокол, медный колокол —

То ль возрадовался, то ли осерчал…

Купола в России кроют чистым золотом —

Чтобы чаше Господь замечал. (I, 410)

Максимальный эффект достигается в последней строфе, один из стихов которой вообще построен на чередовании звуков [з, л, г]:

Душу, сбитую утратами да тратами.

Душу, стертую перекатами, —

Если до крови лоскут истончал, —

Залатаю золотыми я заплатами —

Чтобы чаше Господь замечал! (I, 410)

Надо заметить, что к середине стихотворения (4-я строфа) этот перезвон как бы усиливается, а к концу затихает. Кроме того, в последней строфе обращает на себя внимание присутствие звука [г], благодаря чему возникает мотив преодоления трудностей, в целом характерный для творчества Высоцкого, который реализуется здесь на фонетическом уровне[254].

Но если аллитерацию нельзя отнести к собственно «открытиям» Высоцкого— это общепоэтический прием, — то распевание согласных, несомненно, является одной из характерных черт авторского стиля Высоцкого. По мнению композитора А. Шнитке, «Высоцкий чисто интонировал не только звуковысотно, поразительна точность интонирования согласных— распевание на „р“, на „л“. <…> Хотя это и не относится к звуковысотности, но, безусловно, относится к звуку, и я считаю, что это его вклад в музыку. <…> Это надо отнести не только к исполнительским особенностям — это композиторские особенности Высоцкого»[255]. И вновь этот, казалось бы, чисто исполнительский прием несет у Высоцкого глубокую смысловую нагрузку, способствуя реализации все того же мотива преодоления: «Благодаря тому, что Высоцкий длит, выпевает согласные, у слушателей складывается почти физически осязаемое впечатление преодолеваемого барьера»[256]. Певец Александр Подболотов в разговоре с Высоцким высказал мнение, что «он пропевает согласные звуки, как когда-то Шаляпин. Это чисто шаляпинский прием. Володе понравилось это сравнение… Сейчас в опере даже признанные мастера не пропевают слова — сплошные гласные, иногда совсем непонятен текст, а у Высоцкого звучит каждая буква» [257].

Действие музыкального импульса в поэзии Высоцкого оказывается так велико, что в строении слов и фраз, грамматической и синтаксической структуре руководит подчас уже не логическая, а музыкальная закономерность. Формируется новый поэтико-музыкальный язык, новое музыкальное сознание в лироэпической поэзии. В этом отношении интересен прием нарастания звучания (crescendo), например, в «Баньке по-белому». Во многом благодаря этому, а также смене интонации автору удается передать изменение внутреннего состояния героя: обострение уже было притупившихся чувств, вызванное воспоминаниями, и далее — душевные колебания, как бы спор с самим собой, с внутренними голосом — «Протопи!.. Не топи!..» Но потом все же: «Протопи!». Здесь заметно стремление Высоцкого не просто показать человеческий тип, характер, но дать его в движении, в развитии. Он словно разматывает перед нами закрученный и запутанный жизненный «клубок» своего героя. Таким образом, этот музыкальный прием работает на такую важнейшую черту поэзии Высоцкого, как психологизм — полное, подробное и глубокое изображение чувств, мыслей и переживаний героя.

Кроме того, важное значение имеет у Высоцкого дикция. Трудно согласиться с мнением известного французского шансонье Шарля Азнавура, высказанном, пусть и с восхищением, об исполнительской манере Высоцкого: «Он не поет, он выблевывает» [258]. Нет, не «выблевывает» и даже не «выплевывает» слова Высоцкий — он очень бережно обращается со словом. Четкая дикция в пении — это прежде всего открытое выражение авторской позиции, это «звуковой образ честной и четкой мысли. Это удостоверение прямоты и правдивости как слов песни, так и самого поющего. Убежденный не мямлит!»[259]. Часто Высоцкий произносит слова не в потоке поэтической речи, а делая паузы между ними, что, с одной стороны, работает на усиление звучания и смысла стиха, а с другой — на реализацию его художественной задачи, о которой мы уже упоминали, — «входить в уши и души одновременно». Этому иногда способствует и синтаксическое строение фразы — использование назывных предложений:

Север, воля, надежда — страна без границ,

Снег без грязи — как долгая жизнь без вранья.

Воронье нам не выклюет глаз из глазниц —

Потому что не водится здесь воронья. (1, 302)

В результате это заключает в себе дополнительное «изобразительное значение»: «Отделенность каждого слова воспроизводит характер мышления и речи людей, живущих среди Белого Безмолвия, — обдуманность и взвешенность каждого их слова» [260]. И сразу перед нами возникают образы этих мужественных и сильных людей, привыкших принимать решение без колебаний.

Среди важнейших музыкальных особенностей песен Владимира Высоцкого можно выделить также затактовый зачин и финальный диссонирующий аккорд. Специалисты интерпретируют их по-разному, но нам представляется наиболее точными наблюдения Л. Томенчук, которая отмечает: «Он (затактовый зачин. — О. Ш.) как бы „открывает“ (как и заключительный неустойчивый аккорд) границу песни. Мы воспринимаем ее не как нечто ограниченное, замкнутое началом и концом, а как продолжение»[261]. Иными словами, затактовый зачин может восприниматься как многоточие, обозначающее предысторию персонажа, а финальный диссонирующий аккорд— как вопросительный знак, приглашающий слушателя к размышлению о его дальнейшей судьбе. И здесь музыкальные особенности помогают выделить одну из основных черт не только Высоцкого-поэта, но и Высоцкого-человека — его стремление «раздвинуть горизонты», безграничное стремление к свободе, но не в смысле своеволия, анархии, а как достижение гармонии[262].

Интерес представляют и мелодии песен В. Высоцкого. По мнению композитора А. Шнитке, большая часть песен Высоцкого «отличается величайшей тонкостью и нестандартностью и по количеству тактов во фразе, и ритмикой, как бы создающей свой пульс рядом с пульсом метрической основы его песен (это еще другая основа, от стихов идущая, и кроме того — вопреки этому стихотворному ритму — следующая внутреннему дыханию). Потом, много таких очень тонких подробностей и в гармонизации, и в мелодике, и в кадансах — в отказе от трафаретных кадансов или в нарочито дурацком их выполнении, отчего они немедленно попадают в смысловые кавычки. Все это в целом выражено именно музыкальными средствами»[263].

Надо заметить, что из всех видов мелодического развертывания в авторской песне используется преимущественно речитатив, реже — кантилена. Что же касается Высоцкого, то, по мнению специалистов, «непрерывная мелодическая линия в песнях фактически отсутствует, то есть большинство звуков не имеет фиксированной высоты. Мелодический контур едва ли не всех песен пунктирен — партия голоса представляет собой чередование различных по протяженности мелодических и декламационных эпизодов»[264]. Иными словами, большинство песен Высоцкого — речитатив в различных его вариантах: мелодизированный, ариозно-речитативный, декламационный, — что, в свою очередь, лишний раз подтверждает ориентацию творчества Высоцкого на устное, звучащее исполнение, а не на книжное, «письменное» восприятие.

Речитатив — [итал. recitativo, от recitare — декламировать (лат. Recito — читаю вслух)] — род вокальной музыки, близкий к напевной декламации. Основан на выразительных, эмоционально окрашенных речевых интонациях, повышениях и понижениях голоса, акцентах, паузах и т. п. Речитативная мелодия не образует замкнутой музыкальной формы и в значительной мере подчиняется синтаксическому членению текста. Прообраз речитатива в манере исполнения народными певцами эпических музыкально-поэтических произведений (типа русских былин) и в самом мелодическом складе этих произведений. К речитативу близка псалмодия.

Утверждение речитатива в светской профессиональной музыке связано с возникновением оперы (на рубеже XVI–XVII вв.). В итальянской опере XVII–XVIII вв. определились два типа речитатива: recitativo secco (букв. — сухой), исполнявшийся в свободном ритме, «говорком», и поддерживаемый отдельными аккордами на клавесине, и recitativo accompagnato (аккомпанированный) — более мелодичный и четко ритмованный, с музыкально развитым оркестровым сопровождением. Первый обычно применялся в диалогах, второй — в монологах (предшествуя арии). В XIX веке речитатив с сопровождением клавесина постепенно вышел из употребления. Выразительность речитатива широко использована в классической и современной опере, а также в других вокальных жанрах (кантата, оратория, романс и т. п.). Мелодически развитый, насыщенный певучестью речитатив характерен для ариозо[265].

Если попытаться классифицировать песни В. Высоцкого по типам мелодии, то получится примерно следующая картина:

1. Речитативная (у Высоцкого, как правило, имеет разговорную интонацию) — используется чаше всего в большинстве его ранних песен («Красное, зеленое», «Нинка-наводчица») и зарисовках фельетонного характера («Диалог у телевизора», «Песня завистника»).

2. Кантилена встречается достаточно редко, в основном в стилизациях — под народные песни («Как по Волге-матушке», «Беда», «Не сдержать меня уговорами») и романсы («Городской романс», «Она была чиста, как снег зимой»).

3. Ариозно-речитативная — присутствует почти во всех балладах и некоторых лирических песнях («Здесь лапы у елей дрожат на весу», «Жили-были на море» и др.).

Таким образом, в поэзии Высоцкого (как, впрочем, и в авторской песне в целом) нашли отражение особенности обоих типов русского стиха — музыкально-речевого и речевого, что лишний раз подтверждает ее связь с традицией устной, а не письменной речи.

Кроме того, это является еще одним доказательством того, что творчество В. Высоцкого синкретично, т. е. оно должно восприниматься как единое художественное целое: слово, музыка, аккомпанемент, исполнение, — ибо, вступая между собой в интереснейшие и заданные автором смысловые реакции, они образуют в результате соединение, которое собственно и является истинным содержанием песни. Иными словами, голос и исполнение у Владимира Высоцкого являются «не просто инструментом и способом донесения содержания до слушателя (что обычно), но и существенной частью самого содержания»[266], а содержание (смысл, идея) произведения полностью реализуется только в единстве слова, музыки и исполнения.

Примечания

1

Владимир Высоцкий. Четыре четверти пути. С. 149.

2

Владимир Высоцкий. Четыре четверти пути. С. 112.

3

По воспоминаниям М. Яковлева, соседа Высоцких по квартире, в комнате Нины Максимовны в доме на 1-й Мещанской тоже была гитара, на которой играла ее сестра Рая. Вполне вероятно, что маленький Володя если и не держал ее в руках, то мог слышать ее звуки. Но это было еще до войны, впоследствии о ней никто не вспоминает, а мать поэта утверждает, что первой гитарой Высоцкого стала та, которую она подарила ему на семнадцатилетие.

4

Савельзон В. Оренбургская страница жизни // Вспоминая Владимира Высоцкого. М., 1989. С. 24–25.

5

Цит. по: Новиков В. Высоцкий. Жизнь замечательных людей: Серия биографий. М., 2002. С. 13.

6

Владимир Высоцкий. Человек. Поэт. Актер. М., 1989. С. 155.

7

Демидова А. Владимир Высоцкий, каким знаю и люблю. М., 1989. С. 26.

8

Живая жизнь. Штрихи к биографии Владимира Высоцкого. Кн. 1. М., 1988. С. 25–26.

9

Кохановский И. Начало // Владимир Высоцкий. Человек. Поэт. Актер. С. 203.

10

Желтов В. Г. Москвич Владимир Высоцкий в Ленинграде // История Петербурга. 2005. № 3. С. 79.

11

См. об этом: Высоцкая Н. М. Дом на Первой Мещанской, в конце. Еще о Высоцком: Сб. воспоминаний / Сост. А. Крылов, Ю. Тырин. М., 1994. С. 61.

12

Демидова А. Владимир Высоцкий, каким знаю и люблю. С. 42–43.

13

Кохановский И. Начало. С. 203–204.

14

В. С. Высоцкий. Что? Где? Когда? Библиограф, справ. (1960–1990). Харьков, 1992. С. 396–397.

15

Владимир Высоцкий. Четыре четверти пути. С. 130–131.

16

Беседу вел Марк Цыбульский. 9.09.2006 (США) // http://v-vysotsky.narod.ru/memoirs.htm

17

Владимир Высоцкий. Четыре четверти пути. С. 112.

18

Гитары Высоцкого // Вагант. 1993. № 11–12. С. 13.

19

Там же.

20

Владимир Высоцкий: монологи со сцены / Лит. запись О. Л. Терентьева. Харьков; М., 2000. С. 180.

21

Владимир Высоцкий. Четыре четверти пути. С. 112.

22

Владимир Высоцкий: монологи со сцены. С. 156–157.

23

Там же. С. 144.

24

Владимир Высоцкий. Четыре четверти пути. С. 128–130.

25

Там же. С. 128–130.

26

Владимир Высоцкий. Четыре четверти пути. С. 128–130.

27

Там же. С. 114–115.

28

Владимир Высоцкий. Четыре четверти пути. С. 134–135.

29

Там же. С. 133.

30

Владимир Высоцкий: монологи со сцены. С. 190.

31

Владимир Высоцкий. Четыре четверти пути. С. 134–135.

32

Итальянский композитор Луиджи Ноно считал эту пластинку неудачной. По его мнению, «на ней песни Высоцкого гармонизированы на западный манер… Эта оркестровка делает Высоцкого типичным, похожим на других… А некоторые песни, как говорят во Франции, „сюкре“ (подслащены). Я считаю, что Высоцкий достигает фантастической силы, когда он поет под гитару, вот тогда он ни на кого не похож». См.: Живая жизнь. Штрихи к биографии Владимира Высоцкого. Кн. 3. М., 1992. С. 102.

33

Беседу вел М. Цыбульский. 7 и 18.07.2006 // http://v-vysotsky.narod.ru/memoirs.htm

34

Там же.

35

Влади М. Владимир, или Прерванный полет. М., 1989. С. 84.

36

Живая жизнь. Штрихи к биографии Владимира Высоцкого. Кн. 1. Ставрополь, 1993. С. 165–166.

37

Кухарский В. В интересах миллионов // Советская музыка. 1968. № 10. С. 8.

38

См. соответственно: Соловьев-Седой В. Модно — не значит современно // Советская Россия. 1968. 15 ноября; Соколов Т., Тимофеев И. Визитеры из чужого мира. Симферополь, 1974. С. 25.

39

Кастрель А. Прислушайтесь!.. // Музыкальная жизнь. 1987. № 12. С. 20–21. Шнитке А. «Он не мог жить иначе…» / [Беседу вела Т. Лебедева] // Музыкальная жизнь. 1988. № 2. С. 3. (См. об этом: Жебровска А. И. Отражение феномена Высоцкого в советских литературно-критических источниках (60-80-е годы) // Мир Высоцкого. Исследования и материалы. Альманах. Вып. I. М., 1997. С. 251–290).

40

Это мнение было высказано С. Слонимским в личной беседе в октябре 2006 г.

41

Щербиновская Е. Концерт. М., 1991. С. 20.

42

Акимов Б. Из интервью с народным артистом РСФСР, композитором М. Л. Таривердиевым. Москва, 1988, 5 декабря // Акимов Б., Терентьев О. Владимир Высоцкий: эпизоды творческой судьбы // Студенческий меридиан. 1989. Ноябрь. С. 53.

43

Акимов Б., Терентьев О. Владимир Высоцкий: эпизоды творческой судьбы // Студенческий меридиан. 1989. Ноябрь. С. 55.

44

Там же. С. 55–56.

45

"Magazine France — U.R.S.S.". Париж, 1982, июль — август. № 150. С. 21–22. Цит. по: Цыбульский М. Жизнь и путешествия В. Высоцкого. Ростов-н/Д., 2004. С. 71–72.

46

Акимов Б., Терентьев О. Владимир Высоцкий: эпизоды творческой судьбы // Студенческий меридиан. 1989. Ноябрь. С. 55.

47

Акимов Б., Терентьев О. Владимир Высоцкий: эпизоды творческой судьбы // Студенческий меридиан. 1989. Июнь. С. 56.

48

Там же. С. 56.

49

Там же. С. 54.

50

Там же.

51

Высоцкий В. Соч.: В 2 т. Т. 1. Екатеринбург, 1997. Далее ссылки на это издание даются с указанием тома и страницы в скобках.

52

Беседу вел М. Цыбульский. 14.01.2006//http://v-vysotsky.narod.ru/memoirs.htm

53

Там же.

54

Беседу вел М. Цыбульский. 14.01.2006// http://v-vysotsky.narod.ru/memoirs.htm

55

Об этом С. Слонимский рассказал в личной беседе, которая состоялась в октябре 2006 г. Кроме того, композитор вспоминал, как в 1970-е гг. во время выездного концерта в студенческом общежитии ЛГУ в Петергофе певец Владимир Ромашин (баритон) исполнял две песни — «Деревянные костюмы» («Песню Бродского») и «Песню бандитов» («До нашей эры соблюдалось чувство меры»), которые были восприняты как блатные, из-за чего председатель профкома сделала ведущей концерта выговор якобы от имени студентов. Это весьма удивило и огорчило композитора, который не мог понять причины произошедшего: то ли еще не наступило время всеобщего признания стихов Высоцкого, то ли еще не изданные тогда стихи актера Театра на Таганке испугали «общежитское» начальство.

56

Владимир Высоцкий: монологи со сцены. С. 13.

57

Там же.

58

См.: Каталог песен и стихов В. Высоцкого // Вагант. Приложение. 1991. № 1. С. 10.

59

Беседу вел М. Цыбульский. 16.09.2006//http://v-vysotsky.narod.ru/memoirs.htm

60

Советский экран. 1975. № 14. Июль. С. 10.

61

Там же. С. 11.

62

Владимир Высоцкий в кино / Сост. И. И. Роговой. М., 1990. С. 123–124.

63

Беседу вел М. Цыбульский // http://v-vysotsky.narod.ru/memoirs.htm

64

Там же.

65

Об этом А. В. Кальварский сказал в личной беседе, которая состоялась 29 июля 2007 г.

66

Об этом см.: Цыбульский М. Каталоги Высоцкого. Новосибирск, 2007. С. 65.

67

Швейцер М., Милькина С. Встреча с Мак-Кинли и бегство Мефистофеля / [Беседу вела Н. Крымова, запись А. Крылова. Расшифровал И. Роговой.] 2 ноября 1986 г.

68

"Мистерия хиппи" ("Мы рвем — и не найти концов"). См.: Высоцкий В. Соч.: В 2 т. Т. 2. С. 229.

69

Высоцкий В. 130 песен для кино. М., 1991. С. 42.

70

Это несколько видоизмененный текст сценария М. Швейцера. См. об этом: Кастрель Л. И. Баллады из первоисточника. Цикл к "Бегству мистера МакКинли" // Мир Высоцкого. Исследования и материалы. Вып. III. Т. I. М., 1999. С. 116–132.

71

Милькина С. А. Баллады "Мистера Мак-Кинли" // Владимир Высоцкий в кино. М., 1990. С. 127.

72

Там же. С. 129.

73

В. Высоцкий. 130 песен для кино. С. 130, 132.

74

Владимир Высоцкий. Четыре четверти пути. С. 115.

75

Акимов Б., Терентьев О. Владимир Высоцкий: эпизоды творческой судьбы // Студенческий меридиан. 1989. Июнь. С. 53.

76

В. Высоцкий. 130 песен для кино. С. 35–36.

77

Беседу вел М. Цыбульский // http://v-vysotsky.narod.ru/memoirs.htm

78

Бирюкова С. "Спасите наши души…". Окуджава. Высоцкий. Бард-рок. Тамбов, 1990. С. 59.

79

Беседу вел М. Цыбульский // http://v-vysotsky.narod.ru/memoirs.htm

80

Там же.

81

Там же.

82

Там же.

83

Гумилев Н. С. Поли. собр. соч.: В Ют. Т. 1. М., 1998. С. 242.

84

Подробнее об этом см.: Шилина О. Н. Гумилев и В. Высоцкий: поэтика странствий // Гумилевские чтения. Материалы международной научной конференции 14–16 апреля 2006 г. СПб., 2006. С. 237–255.

85

Ковалева Т. В. Поэзия для детей В. С. Высоцкого // Высоцковедение и высоцковидение: Сб. научн. ст. Орел, 1994. С. 32–36.

86

Творческие пути композитора и поэта пересекались не однажды: в кинофильме «Контрабанда» (1974, Одесская киностудия. Режиссер и автор сценария С. Говорухин) и в телевизионном фильме «Место встречи изменить нельзя» (Одесская киностудия, 1979. Режиссер С. Говорухин, авторы сценария братья Вайнеры)

87

Как делали «Алису» / [Интервью с О. Г. Герасимовым] // Менестрель. 1981. № 1 (11). С. 14.

88

Как делали «Алису». [Интервью с О. Г. Герасимовым].

89

Там же.

90

Медведев А. Текст на конверте пластинки «Алиса в Стране Чудес». Музыкальная сказка (1977). Инсценировка О. Герасимова. Слова и мелодии песен В. Высоцкого. Музыка Е. Геворгяна. С50 07159-62.

91

Там же.

92

Высоцкий В. «Я, конечно, вернусь…». М., 1989. С. 48.

93

Надо сказать, что имя героини сказки — Алиса — было для Высоцкого далеко не случайным. Дело в том, что, по воспоминаниям матери поэта, Н. М. Высоцкой, это имя, родись он девочкой, предназначалось для него. "Имя моему ребенку еще задолго до его рождения обсуждалось и выбиралось моими подругами, товарищами мужа — Семена Владимировича, соседями. Девочку мне хотелось назвать Алисой, и никаких возражений я не принимала, а мальчика… Мы называли имена по алфавиту: Александр, Алексей, Андрей, Борис, Василий, Владимир и так далее…". (Выделено мной. — О. Ш.) См.: Высоцкая Н. М. Дом на Первой Мещанской, в конце // Старатель. Еще о Высоцком. М., 1994. С. 40.

94

Живая жизнь. Штрихи к биографии Владимира Высоцкого. Кн. 1. С. 30.

95

Светов Ю. «Ярославские ребята в песне очень хороши». [Интервью композитора В. Баснера] // Российская газета. 1995. 24 января.

96

Киеня В. Киносудьба Владимира Высоцкого: фильмы, роли, песни. Гомель, 1992. С. 120.

97

См. об этом: Советский экран. 1983. № 11.

98

<Кантюков И.> Двадцать лет в кино… [Беседа с Н. Юнгвальд-Хилькевич] // СК-Новости. 2003. № 94. Цит. по: Щербаков В. Владимир Высоцкий и Тульский край. Тула, 2005. С. 47.

99

Скобелев А., Шаулов С. Владимир Высоцкий: мир и слово. 2-е изд., испр. и доп. Уфа, 2001. С. 69.

100

В одной из ранних редакций эта строфа имела такой вид:

…Любой ценой — и жизнью бы рискнули,—

Лишь только б защитить и сохранить

От лжи и зла, что слишком натянули

И рвут тугую тоненькую нить…

(Высоцкий В. С. Собр. соч.: В 4 т. М., 1997. Т. 2. С. 459).

Как видим, акценты расставлены здесь несколько иначе: влюбленные готовы пожертвовать жизнью ради того, чтобы защитить свое чувство от «лжи и зла», которые «в потопе… не утонули». Окончательный же вариант решен в пользу зашиты именно «связующей нити» любви. Это подтверждается и финальными строками произведения (в окончательной редакции), где возможность соединиться в вечности предстает как заветная мечта-награда влюбленных:

И душам их дано бродить в цветах,

Их голосам дано сливаться в такт,

И вечностью дышать в одно дыханье,

И встретиться — со вздохом на устах —

На хрупких переправах и мостах,

На узких перекрестках мирозданья. (I, 402, 403)

101

Творческие пути В. Высоцкого и В. Баснера пересекались еще в 1959 г.: кинофильм «Сверстницы» «Мосфильм», 1959. Режиссер В. Ордынский) есть в фильмографии и того и другого: Высоцкий снялся там в эпизодической роли студента Пети, а Баснер писал музыку к этому фильму, в том числе песни «Шуточная песня студентов-медиков» и «Лирическая» на слова В. Попова.

102

Владимир Высоцкий в кино. С. 116.

103

Мальцева О. Поэтический театр Юрия Любимова. СПб., 1999. С. 145.

104

Живая жизнь: Штрихи к биографии Владимира Высоцкого. Кн. 3. С. 108.

105

Шнитке А. «Он не мог жить иначе…» / [Беседу вела Т. Лебедева] // Музыкальная жизнь. 1988. № 2. С. 3.

106

Киеня В. Киносудьба Владимира Высоцкого. Фильмы, роли, песни. Б/м, 1992. С. 93.

107

Владимир Высоцкий. Четыре четверти пути. С. 129.

108

Живая жизнь: Штрихи к биографии Владимира Высоцкого / [Из интервью Ю. Буйко). Кн. 3. С. 99. По его мнению, «Высоцкий очень быстро и сильно вырос. Начав с городского фольклора, скоморошин, чистого ерничества, он шел к высотам русского правдоискательства и взял трагические ноты человеческой обреченности».

109

Владимир Высоцкий. Четыре четверти пути. С. 129.

110

Там же. С. 118.

111

В этом этюде, как, впрочем, и в других произведениях этого периода, нашел отражение "поворот от юношеской мечтательности к трагизму. Но суровый колорит, бурный драматизм новых сочинений Шопена были, опять-таки, показателем не беспросветного отчаяния, а пробудившихся мощных жизненных, творческих сил, великого гнева". См.: Кремлев Ю. Фридерик Шопен. Очерк жизни и творчества. М., 1960. С. 126–127.

112

Энциклопедический музыкальный словарь / Отв. ред. Г. В. Келдыш. Сост. Б. С. Штейнпресс и И. М. Ямпольский. М., 1959. С. 307.

113

Из анкеты-опроса (1970) // Владимир Высоцкий. Человек. Поэт. Актер. М., 1989. С. 109.

114

Из анкеты-опроса (1970). С. 109.

115

Там же. С. 111–112.

116

Владимир Высоцкий. Четыре четверти пути. С. 136.

117

Владимир Высоцкий. Человек. Поэт. Актер. С. 120.

118

Акимов Б., Терентьев О. Владимир Высоцкий: эпизоды творческой судьбы // Студенческий меридиан. 1989. № 6. С. 53.

119

Высоцкий В. Песня — это очень серьезно// Литературная Россия. 1974. № 52. 27 декабря. Цит. по: Живая жизнь. Штрихи к биографии Владимира Высоцкого. Кн. 3. С. 219.

120

Акимов Б., Терентьев О. Владимир Высоцкий: эпизоды творческой судьбы // Студенческий меридиан. 1989. № 6. С. 53.

121

Новиков В. В Союзе писателей не состоял. Писатель Владимир Высоцкий. М., 1991. С. 191.

122

Аннинский Л. Мальчики великой эпохи // Тридцатые — семидесятые. 1977. С. 127–128.

123

Лазарев Л. Юноши 41-го года / Заметки о поэзии военного поколения // Лазарев Л. Это наша судьба. М., 1983. С. 97.

124

Цит. по: Серебрякова И. Слово об авторской песне // Вагант. 1997. № 7. С. 6.

125

Владимир Высоцкий: эпизоды творческой судьбы // Студенческий меридиан. 1989. № 6. С. 55.

126

Владимир Высоцкий. Четыре четверти пути. С. 122–123.

127

Владимир Высоцкий: эпизоды творческой судьбы // Студенческий меридиан. 1989. № 6. С. 55.

128

Владимир Высоцкий: монологи со сцены. С. 145.

129

Интервью В. Высоцкого Ю. Андрееву (1967) // Живая жизнь: Штрихи к биографии Владимира Высоцкого. Кн. 3. С. 198–199.

130

Владимир Высоцкий: монологи со сцены. С. 147–148.

131

«Приходите на „Доброго человека"» // Комсомолец Татарии. Казань. 1974. 5 июля; Вагант. 1992. № 10. С. 15.

132

Владимир Высоцкий: монологи со сцены. С. 159–160.

133

Там же. С. 145.

134

Живая жизнь. Штрихи к биографии Владимира Высоцкого. Кн. 3. С. 110.

135

Там же.

136

Живая жизнь. Штрихи к биографии Владимира Высоцкого. Кн. 1. Ставрополь, 1993. С. 15.

137

Владимир Высоцкий. Четыре четверти пути. С. 141.

138

Высоцкий С. В. Таким был сын // Высоцкий В. Соч.: В 2 т. Т. 1. С. 5.

139

Белорусские страницы-45. Владимир Высоцкий / Из архива Б. Акимова. Минск, 2006. С. 73.

140

Беседу вел М. Цыбульский // http://v-vysotsky.narod.ru/memoirs.htm.

141

Цветаева М. Соч.: В 2 т. Т. 1. М., 1988. С. 266.

142

Цит. по кн.: Зубрилина С. Н. Владимир Высоцкий: страницы биографии. Ростов-н/Д., 1998. С. 234.

143

См.: Анкета-опрос (1970).

144

Живая жизнь. Штрихи к биографии Владимира Высоцкого. Кн. 1. С. 112.

145

Беседу вел М. Цыбульский 17.06.2006 // http://v-vysotsky.narod.ru/memoirs.htm.

146

По мнению кинокритика И. Рубановой, именно этот фильм стал своеобразным "водоразделом" для Высоцкого: "Отныне он разделил два дела: либо играл, либо сочинял для фильмов песни и пел их за кадром. На экране его поздние персонажи пели в исключительных случаях, и всегда эти случаи были основательно мотивированы". (См.: Рубанова И. Владимир Высоцкий. М., 1983.) Это подтверждается и высказыванием самого Высоцкого: "Теперь я стараюсь писать песни в картину так, чтобы сам потом мог спеть ее и для вас в любом выступлении, чтобы она имела самостоятельную ценность. Чтобы у нее был свой сюжет или какая-то своя идея, даже оторванная от сюжета: чтобы она шла в параллель с кинематографическим действием или даже за экраном, а не принадлежала только тому зрелищу, в которое она вставлена". (См.: Владимир Высоцкий. Четыре четверти пути. С. 114–115).

147

В связи с этим произведением часто возникает вопрос: почему "Моя цыганская"? Вероятнее всего, "моя" здесь для того, чтобы дистанцироваться от знаменитой "Цыганочки" Ап. Григорьева, которую Высоцкий неоднократно исполнял.

148

Подробнее об этом см.: Соколова И. А. "Цыганская" тема в творчестве трех бардов // Мир Высоцкого. Исследования и материалы. Вып. IV. М., 2000. С. 398–416.

149

Влади М. Владимир, или Прерванный полет. С. 79.

150

Васина-Гроссман В. А. Русский классический романс XIX века. М., 1956. С. 59.

151

Там же. С. 56.

152

Щербакова Т. Цыганское музыкальное исполнительство и творчество в России. М., 1984. С. 34.

153

Известно, что тюремный фольклор широко использовали и такие поэты-классики, как А. Пушкин, М. Лермонтов ("Узник"), И. Суриков ("Часовой"), А. Блок ("Не слышно шуму городского" в поэме "Двенадцать") и др.

154

Гаевский В. Последняя роль Высоцкого // Гаевский В. Флейта Гамлета. М., 1990. С. 134.

155

Владимир Высоцкий. Человек. Поэт. Актер. С. 124.

156

Владимир Высоцкий. Четыре четверти пути. С. 116.

157

Живая жизнь. Штрихи к биографии Владимира Высоцкого. Кн. 1. С. 68.

158

Живая жизнь. Штрихи к биографии Владимира Высоцкого. Кн. 1. С. 69.

159

Демидова А. Владимир Высоцкий, каким знаю и люблю. С. 30.

160

Там же. С. 41–42.

161

См. об этом: Живая жизнь. Штрихи к биографии Владимира Высоцкого. Кн. 3. С. 44.

162

Скобелев А., Шаулов С. Владимир Высоцкий: мир и слово. Воронеж, 1991. С. 98.

163

Новиков В. В Союзе писателей не состоял. С. 89.

164

Владимир Высоцкий. Четыре четверти пути. С. 25–26.

165

Там же. С. 115.

166

Владимир Высоцкий. Четыре четверти пути. С. 116.

167

Демидова А. Владимир Высоцкий, каким знаю и люблю. С. 134.

168

Там же.

169

О Владимир Высоцком вспоминает А. В. Кальварский / [Беседу вел М. Цыбульский] // http://v-vysotsky.narod.ru/memoirs.htm.

170

Владимир Высоцкий. Четыре четверти пути. С. 141.

171

Влади М. Владимир, или Прерванный полет. С. 84.

172

Влади М. Владимир, или Прерванный полет. С. 135.

173

Юрий Шевчук: "Быть богатым стыдно, а нищим — тоскливо" // Комсомольская правда. 2003. № 33/8. С. 33.

174

Подробнее об этом см.: Горбачев О. А. Как сделаны "Странные скачки" // Владимир Высоцкий и русский рок: Сб. ст. Тверь, 2001. С. 98–109.

175

Дидуров А. Солдаты русского рока. М., 1994. С. 30.

176

Смирнов И. Первый в России рокер // Мир Высоцкого. Вып. 1. М., 1998. С. 402–414; Владимир Высоцкий и русский рок.

177

Калугин С. Охота за бесконечностью: [Интервью] // Российские вести. 1996. 16 августа. Цит. по: Смирнов И. Первый в России рокер. С. 407.

178

Смирнов И. Указ. соч.

179

Там же.

180

«Я наслушался песен дождя…» / [Разговор с Олегом Митяевым] //Люди и песни. 2004. № 1. С. 10.

181

Владимир Высоцкий. Монологи со сцены. С. 145.

182

Владимир Высоцкий. Монологи со сцены. С. 151–152.

183

Там же.

184

Владимир Высоцкий. Четыре четверти пути. С. 131.

185

Федотов О. Фольклорные и литературные корни русского стиха. Владимир, 1981. С. 21.

186

Тимофеев Л. Очерки теории и истории русского стиха. М., 1958. С. 188.

187

Федотов О. Указ. соч.

188

Там же. С. 22.

189

Там же. С. 78.

190

Песни и романсы русских поэтов // Б-ка поэта. 2-е изд. М.; Л., 1963.

191

Васина-Гроссман В. А. Русский классический романс XIX века. М., 1956. С. 22.

192

Там же. С. 22.

193

Фет А. Два письма о значении древних языков в нашем воспитании // Литературная библиотека. 1867. Кн. 1. С. 56.

194

Кюи Ц. Русский романс. Очерк его развития. СПб., 1896. С. 6.

195

Для песенных форм русской поэтической лирики характерны хорей и трехдольные размеры (дактиль, анапест, амфибрахий).

196

Васина-Гроссман В. А. Указ. соч. С. 28.

197

Там же. С. 31.

198

Там же. С. 32.

199

Гудошников Я. И. Русский городской романс. Тамбов, 1990. С. 3.

200

Там же. С. 8.

201

Там же.

202

Рейсер С. В борьбе за свободное слово // Вольная русская поэзия XVIII–XIX веков. Б-ка поэта: В 2 т. Д., 1988. Т. 1. С. 18.

203

Там же. С. 27.

204

Там же. С. 32.

205

Smith G. 5. Songs to Seven Strings (Soviet history, politics, society, and thought). Russian Guitar Poetry and Soviet "Mass Song". Indiana Press, Bloomington, 1984. P. 229. (Перевод мой. — О. Ш.)

206

Вертинский А. За кулисами // Гитара и слово. М., 1991. С. 66.

207

Там же. С. 37.

208

Петр Пильский, например, называл его песни "интимными исповедями", а Вс. Иванов — "морально-философскими и житейски-умными трактатами".

209

Вертинский А. Указ. соч. С. 247.

210

Там же. С. 227.

211

«К своему творчеству я подхожу не с точки зрения артиста, а с точки зрения поэта. Меня привлекает не только одно исполнение, а подыскание соответствующих слов и одевание их в мои собственные мотивы» (Вертинский А. Указ. соч. С. 185).

212

Лианская Е. Я. А. Н. Вертинский и предыстория бардовской песни: взгляд музыканта // Мир Высоцкого: Исследования и материалы. Альманах. Вып. III. Т. 2. М., 1999. С. 396.

213

Лианская Е. Я. Указ. соч. С. 114.

214

Там же. С. 66.

215

Там же. С. 187.

216

Дити В. Ф. Есенин в Петрограде-Ленинграде. Д., 1990. С. 191.

217

Там же. С. 176, 194.

218

Озеров Л. Илья Сельвинский, его труды и дни // Сельвинский И. Избр. произв.: В 2 т. Т. 1. М., 1989. С. 6.

219

В начале 90-х гг. появились публикации, где утверждалось, что эта песня была написана еще в годы Первой мировой войны Александром Адольфовичем Боде, обрусевшим немцем, преподавателем Рыбинской мужской гимназии, который якобы в 1937 г. отправил текст Лебедеву-Кумачу. Однако в "Независимой газете" от 08.05.98 г. появилось опровержение: "Сведения, изложенные в статье "Священная война — эхо двух эпох" о поэте-песеннике В. И. Лебедеве-Кумаче, признаны не соответствующими действительности и порочащими честь, достоинство, деловую репутацию автора песни "Священная война" В. И. Лебедева-Кумача. В связи с чем редакция газеты доводит до сведения читателей, что автором текста песни "Священная война" является В. И. Лебедев-Кумач". Подробнее об этом см.: Бард сталинской эпохи. 105 лет со дня рождения Василия Лебедева-Кумача. (http://www.aif.ru)

220

Использованы материалы сайта НТК "Звезда", ( http://www.tvzvezda.ru)

221

См.: Бард сталинской эпохи. 105 лет со дня рождения Василия Лебедева-Кумача. (http://www.aif.ru)

222

Кожи нов В. В. Россия, век XX (1939–1964). М., 1999.

223

Авторская песня / Сост. В. И. Новиков. М., 1997. С. 26.

224

См. об этом: Авторская песня как литературный факт // Авторская песня / Сост. В. И. Новиков. С. 6.

225

См. об этом: Соколова И. А. Формирование авторской песни в русской поэзии (1950-1960-е гг.) Автореф. дис. канд. филолог, наук. М., 2000. С. 8.

226

Владимир Высоцкий. Четыре четверти пути. С. 119.

227

С. St. Smith. Songs to Seven Strings. P. 221. (Перевод мой. — О. Ш.)

228

См.: Вопросы литературы. 1967. № 8. С. 45–76.

229

См.: Вопросы литературы. 1967. № 8. С. 45–76.

230

Из личной беседы автора с С. Слонимским 26 декабря 2006 года.

231

Из личной беседы автора с С. Слонимским 26 декабря 2006 года.

232

Окуджава Б. Избранное. М., 1989. С. 35.

233

Окуджава Б. Всему времечко свое / [Беседовал М. Нодель] // Моя Москва. 1993. № 1–3 (январь — март). С. 4.

234

Померанцев К. Булат Окуджава в Париже // Голос надежды. Новое о Булате Окуджаве. М., 2004. С. 272.

235

Бирюкова С. Спасите наши души: Окуджава, Высоцкий, бард-рок. С. 26.

236

Свиридов С. В. "Литераторские мостки". Жанр. Слово. Интертекст// Галич. Проблемы поэтики и текстологии / Сост. А. Е. Крылов. М., 2001. С. 104–105.

237

Брехт Б. Театр; Пьесы; Статьи; Воспоминания: В 5 т. Т. 5/2. М., 1965. С. 194.

238

Галич А. Возвращение. Стихи. Песни. Воспоминания. Л., 1990. С. 3.

239

Брехт Б. Указ. соч. Т. 5/1. С. 247.

240

Брехт Б. Театр; Пьесы; Статьи… С. 102.

241

Богомолов Н. А. Чужой мир и свое слово // Мир Высоцкого. Вып. 1. С. 157.

242

Из выступления В. Высоцкого в МВТУ им. Баумана. Москва, 1976, 6 марта. Цит. по: Акимов Б., Терентьев О. Владимир Высоцкий: эпизоды творческой судьбы // Студенческий меридиан. 1988. № 11. С. 47.

243

См. об этом: КастрельЛ. И. Баллады из первоисточника. Цикл к «Бегству мистера Мак-Кинли» // Мир Высоцкого. Вып. 3. Т. 1. М., 1999. С. 116–132; Шилина О. Ю. Из истории постановки киноповести Л. Леонова «Бегство мистера Мак-Кинли» //Леонид Леонов и русская литература XX века. Материалы юбилейной научной конференции, посвященной 100-летию со дня рождения Л. М. Леонова. СПб., 2000. С. 143–150. См. также главу 2 настоящей книги.

244

Каманкина М. В. Владимир Высоцкий и авторская песня: родство и различия // Мир Высоцкого. Исследования и материалы. Вып. II. М., 1998. С. 266.

245

См. об этом: Молько А. В. Художественная индивидуальность Высоцкого и проблема взаимовлияния видов искусства в культурном сознании XX века // Творчество Владимира Высоцкого в контексте художественной культуры XX века: Сб. ст. Самара, 2001. С. 44–59.

246

Там же. С. 48.

247

Томенчук Л. О музыкальных особенностях песен В. С. Высоцкого // Высоцкий B.C.: исследования и материалы. Воронеж, 1990. С. 154.

248

Там же. С. 158.

249

Томенчук Л. О музыкальных особенностях песен В. Высоцкого. С. 159.

250

Высоцкий В. Соч.: В 2 т. Т. 1.

251

Живая жизнь. Штрихи к биографии Владимира Высоцкого. Кн. 1. С. 275.

252

Л. Томенчук рассматривает это как "уравновешивающее усилие": "Полету коней привередливых противостоит эпическая неспешность речи ездока: он не то что нетороплив, а просто медлителен <…> да и сам темп песни очень медленный". См. об этом: Томенчук Л. "Я не люблю насилья и бессилья" // Музыкальная жизнь. 1992. № 9-10. С. 28.

253

Владимир Высоцкий: монологи со сцены. С. 157.

254

На это обращает внимание и Л. Томенчук: "Этот мотив (преодоления. — О. Ш.) воплощается буквально на всех уровнях: на текстовом, музыкальном, фонетическом (у Высоцкого согласные звуки — и не только, кстати, сонорные — приобретают особую значимость прежде всего из-за особенностей их образования: при произнесении согласных выдыхаемая из легких струя воздуха преодолевает преграду)". См.: Томенчук Л. О музыкальных особенностях песен В. С. Высоцкого. С. 159.

255

Шнитке А. Он не мог жить иначе… // Музыкальная жизнь. 1988. № 2. С. 3.

256

Томенчук Л. О музыкальных особенностях песен В. С. Высоцкого.

257

Живая жизнь. Штрихи к биографии Владимира Высоцкого. Кн. 3. С. 109.

258

По воспоминаниям А. Ольбрыхского, после прослушивания песни «Две гитары» в исполнении Высоцкого Шарль Азнавур «молчал целых пять минут!», а потом сказал: «II ne chante pas. II vomiet. Он не поет, он выблевывает. Лучше, чем я». См. об этом: Ольбрыхский А. Поминая Владимира Высоцкого / Пер. с польск. М. Черненко. М., 1992. С. 46.

259

Кастрель А. Прислушайтесь!.. С. 20.

260

Кастрель А. Прислушайтесь!.. С. 21.

261

Томенчук Л. «Их голосам всегда сливаться в такт…». Слово и музыка в песнях Владимира Высоцкого // Музыкальная жизнь. 1988. № 20. С. 31.

262

Об этом подробнее см.: Скобелев А. В., Шаулов С. М. Владимир Высоцкий: Мир и слово. Уфа, 2001. С. 93–123; Шилина О. Ю. В свете оппозиции Закона и Благодати. К постановке проблемы // Мир Высоцкого. Исследования и материалы. Вып. V. М., 2001. С. 71–72.

263

Шнитке А. Он не мог жить иначе… С. 3.

264

Томенчук Л. О музыкальных особенностях песен В. С. Высоцкого. С. 164.

265

Арускин М. Вопросы музыкальной драматургии оперы. На материале классического наследия. Д., 1952. (гл. 2— Речитатив); Ярустовский В. Драматургия русской оперной классики. Работа русских композиторов-классиков над оперой. М., 1953 (гл. 8 — Вокальные формы) // Энциклопедический музыкальный словарь / Отв. редактор Г. В. Келдыш. Сост. Б. С. Штейнпресс и И. М. Ямпольский. М., 1959. С. 225–226.

266

Кастрель А. Прислушайтесь!.. С. 21.

Content

Ольга ШИЛИНА
Владимир Высоцкий и музыка:
«Я изучил все ноты от и до…»

От автора

Глава 1 «Я немного обучен музыкальной грамоте…»

Глава 2 «Мне есть что спеть…», или «Мелодии мои попроще гамм…»

Работа над песнями

Аранжировки

Работа с профессиональными композиторами

Глава 3 «Не заманишь меня на эстрадный концерт…»

Музыкальные вкусы и пристрастия В. Высоцкого

Глава 4 «Я занимаюсь авторской песней…»

Авторская песня как музыкально-поэтический жанр

О русской традиции в авторской песне

О западной традиции в авторской песне

Глава 5 «Я изучил все ноты от и до…»

Слово и музыка в творчестве Владимира Высоцкого

Примечания