Зелёный ужас.

1

— Я не знаю, существует ли закон, запрещающий то, что я намерен сделать, но, если такой закон существует, ты должен помочь мне обойти его. Ты — адвокат. И ты знаешь, как это сделать. Джим, ты мой лучший друг, и ты это сделаешь для меня.

Умирающий взглянул в глаза наклонившегося над ним друга и прочел в них согласие.

Трудно было представить себе более противоположное сочетание, чем эти два человека. Рядом с умирающим сидел стройный холеный человек. Джон Миллинборн был широкоплеч, мускулист, высокого роста и даже сейчас, на смертном одре, весь его облик свидетельствовал о неимоверной силе. Голос его был груб, а руки велики и подвижны — все выдавало в нем человека, проведшего жизнь на вольном воздухе. В противоположность ему Джим Китсон был человеком духовного труда и коротал свои годы в окружении тяжелых томов законов и пыльных папок и документов.

И всё же искренняя и глубокая дружба связывала этих двух людей, совершенно различных по образу жизни, — миллионера‑судопромышленника и преуспевающего адвоката.

«Смерть похищала сильного и оставляла жизнь слабому», — так думал Джим Китсон, глядя на умирающего.

— Я сделаю всё возможное, Джон. Ты возлагаешь на девушку тяжелую ответственность. Полтора миллиона фунтов…

Умирающий кивнул.

— Но я освобождаю себя от еще большей ответственности, Джим. Мой отец завещал мне и моей сестре Грэс сто тысяч фунтов в равных долях. Свою долю я превратил с годами в миллион фунтов. Моя сестра была богатой, но своенравной девушкой, и это в конце концов разбило её сердце. Самые скверные мужчины гонялись за ней, потому что знали, что у нее есть деньги, и она всё же ухитрилась выбрать самого худшего из них.

Он замолчал и тяжело перевел дыхание.

— Она вышла замуж за прелестного негодяя, который разорил её. Он растранжирил её состояние до последнего пенса и бросил её со множеством долгов и месячным младенцем. Бедная Грэс умерла, а он женился вторично. Я пытался взять ребенка к себе, но он предпочел держать его у себя в качестве заложника. Когда ребенку исполнилось два года, я совершенно потерял его из вида. Месяц назад я узнал, по какой причине. Отец был международным преступником, и его разыскивала полиция. В Париже его удалось арестовать и посадить в тюрьму. Тогда лишь выяснилось его подлинное имя — женился он, как оказалось, под подложным. Выйдя из тюрьмы, он зажил под своим настоящим именем и, разумеется, изменил и имя ребенка.

Адвокат кивнул;

— Ты хочешь, чтобы я…

— Оформи завещание и попытайся разыскать Оливу Предо. Тебе известно её подлинное имя и местонахождение. Ты убедишься в том, что никто не знает, кто она. её отец исчез, когда ей исполнилось шесть лет, по‑видимому, умер. её воспитала мачеха, не сообщив ей ничего о существующих родственниках. Затем умерла и она. И с пятнадцати лет девушка трудится, зарабатывая себе на хлеб насущный.

— И мне не следует официально её разыскивать?

— Нет. По крайней мере, до того как она выйдет замуж. Не теряй её из вида, Джим, чего бы это ни стоило. Но и не старайся влиять на нее — разве что, если на её пути повстречается аферист…

Голос его, во время рассказа обретший прежнюю силу, неожиданно ослаб, и голова опустилась на подушки.

Китсон поднялся и прошел к двери. В соседней комнате его ждал человек с небольшой клинообразной бородкой. Он сидел на подоконнике и смотрел в окно. Услышав шаги адвоката, он привстал.

— Что‑нибудь не в порядке? — спросил он.

— Мне кажется, что он потерял сознание. Не пройдете ли вы к нему, доктор?

Молодой человек бесшумно прошел в соседнюю комнату и осмотрел больного, затем он достал шприц, ампулу и сделал укол. Несколько секунд он внимательно разглядывал не пришедшего в сознание больного, а потом он вернулся к Джиму Китсону.

— Итак?

Врач покачал головой.

— Трудно сказать что‑либо определенное, — спокойно ответил он. — У него есть домашний врач?

— Я об этом не знаю. Он ненавидит врачей и никогда не болел. Я вообще удивлен, как он допустил к себе вас.

Доктор Гардинг улыбнулся.

— Он не мог помешать этому. Он захворал в поезде. Случайно я оказался в том же вагоне. Он попросил меня доставить его сюда, и я остался при нем. Странно, — добавил он, — что такой состоятельный человек, как мистер Миллинборн, путешествует без слуги и живет в этом неприглядном и простом домике.

Несмотря на томившие его заботы, Джим Китсон улыбнулся.

— Он ненавидит роскошь. Я полагаю, что он никогда в жизни не потратил за год больше, чем тысячу фунтов. Считаете ли вы возможным оставить его в одиночестве?

Врач пожал плечами.

— Увы, я ничего не могу сделать для него. Он запретил мне обращаться к специалисту, и я вынужден признать, что он прав. Бесполезно пытаться что‑либо сделать. Но если угодно…

И он снова направился к больному. Адвокат последовал за ним. Казалось, что Джон Миллинборн спит беспокойным сном. Врач вторично осмотрел его.

— По‑видимому, пережитое им волнение оказалось для него роковым. Я полагаю, что он успел составить свое завещание.

— Да, — коротко ответил Китсон.

— Я предположил это, когда вы позвали в комнату садовника и кухарку, чтобы подписать завещание. — Доктор Гардинг, постучал кончиками ногтей по зубам, это была одна из свидетельствовавших о его нервности привычек. — Если бы под рукой у меня было немного стрихнина, — неожиданно сказал он. — Обычно он имеется у меня на всякий случаи.

— Может, послать за ним прислугу или мне сходить за ним? — предложил Китсон. — Нельзя ли раздобыть его в селе?

— Я бы не хотел, чтобы вы уходили, — ответил Гардинг. — Я послал автомобиль за кое‑какими медикаментами в Эстбурн. До села не близко, и я сомневаюсь, согласится ли аптекарь отпустить такое лекарство простому слуге. Надо вам сказать, — улыбнулся он, — что я как врач в этой местности неизвестен.

— Ну что ж, я охотно схожу в аптеку — прогулка пойдет мне только на пользу, — решительно заявил адвокат. — Если есть еще возможность продлить жизнь моего друга, то…

Врач выписал рецепт, отдал его своему собеседнику и снова рассыпался перед ним в извинениях.

Гилл Лодж — дача Джона Миллинборна — стояла на холме. Путь в селение был длинен и утомителен, село было отдалено от дачи миллионера на целую милю. На половине пути раскинулась рощица, в которой когда‑то был фазаний питомник Джона Миллинборна.

Когда Китсон шел через рощу, неожиданно в стороне от дороги он услышал шорох. Казалось, что кто‑то притаился в зарослях. Шорох был слишком силен для того, чтобы предположить, что он вызван вспугнутым зайцем или птицей. Китсон вгляделся в заросли — он был несколько близорук и не сумел установить, чем вызван шорох. Вдруг…

— Здесь, по‑видимому, запрещен проход, — раздался хриплый голос, и на дорогу вышел мужчина.

Незнакомец попытался проговорить это весело и приветливо, как бы желая сгладить впечатление, которое должна была произвести его внешность.

Ему можно было дать и пятьдесят, и шестьдесят лет. Костюм его, несомненно сшитый хорошим портным, был изодран и испачкан, сорочка неописуемо грязна, но это не мешало незнакомцу носить крахмальный воротник. Галстук был засален, но в нем красовалась камея.

Китсон обратил внимание на его лицо. В этих лишенных блеска глазах, смотревших из‑под тяжелых черных бровей, таилось что‑то злое. Толстые мясистые губы пытались улыбнуться. Адвокат невольно отпрянул. назад, чтобы избежать столкновения с незнакомцем.

— По‑видимому, мне запрещено здесь ходить! Великое небо! Мне запрещено — очень странно! — он хрипло расхохотался и изверг ноток ругательств. Такого сквернословия адвокат не слышал за всю свою жизнь.

— Прошу извинить меня, — неожиданно проговорил незнакомец и замолчал так же неожиданно, как и заговорил.

— Если не ошибаюсь, вы человек общества? В таком случае вам будет понятно, что творится с джентльменом, когда его постигает огорчение…

Он пошарил в жилетном кармане и, вытащив монокль в черной оправе, вставил его в глаз. В этой человеческой развалине было что-,то, вызывавшее в адвокате совершенно непроизвольное и необъяснимое отвращение.

— Проход воспрещен, милосердное небо! — в голосе его звучала злоба. — Боже! Если бы это было в моей власти, я кое‑кому перерезал бы глотку и выколол глаза раскаленной иглой… раскаленной иглой… Я бы заживо сварил их, заживо!..

Адвокат, не проронивший пока ни слова, больше не мог сдерживать себя.

— Что вам угодно? — заговорил он. — Вы находитесь в частных владениях и постарайтесь поскорее убраться отсюда.

Незнакомец удивленно посмотрел на него и расхохотался.

— Проход воспрещен, — ухмыльнулся он. — Воспрещен! Ну что ж, — ваш покорный слуга, сэр! — он сорвал со своей головы котелок, взмахнул им и снова углубился в заросли. Адвокат успел заметить, что незнакомец совершенно лыс.

Первой мыслью Китсона было последовать за незнакомцем, потому что тот пошел в противоположном от границы имения направлении. Но Китсон помнил о важности возложенного на него поручения и поспешил к аптекарю. На обратном пути он огляделся по сторонам, но незнакомца не было. Адвокат задумался над тем, кем мог бы быть этот повстречавшийся ему человек. «Какой‑нибудь опустившийся субъект, — решил он, — сохранивший воспоминание о прежней, лучшей жизни и обозленный на всех людей».

Китсон отсутствовал около часа. Когда он появился у больного, врач по‑прежнему сидел у окна.

— Как он? — спросил адвокат и передал ему лекарства.

— Все так же. У него был припадок. Вы принесли стрихнин? Вы даже не представляете, как я вам благодарен.

— Скажите откровенно, доктор, есть надежда на благоприятный исход?

Доктор Гардинг пожал плечами.

— По совести говоря, я не надеюсь, что он придет в сознание.

— Боже!

Слова врача ужаснули Китсона. В своем неведении он предполагал, что до печального конца пройдут недели, быть может, месяцы.

— Не придет в сознание? — повторил он и прошел в комнату, где умирал его друг. Врач последовал за ним.

Джон Миллинборн лежал на спине. Глаза были закрыты, лицо мертвенно бледно. Большие руки покоились на шее, рубашка разорвана на груди. Оба окна в комнате были раскрыты, и легкий ветерок колыхал занавески. Адвокат встал у изголовья, глаза его наполнились слезами, и он положил руку на пылающую голову друга.

— Джон, Джон, — прошептал он и отошел к окну. Перед ним была мирная красивая картина. Над зеленеющими полями по направлению к морю летел аэроплан. Вдали на лугу белели стада. На клумбах перед окном благоухали красные, золотистые и белые цветы.

Китсон подумал о девушке — о той, которая находилась в родстве с Миллинборном и о которой никто, кроме него, не знал. Какое применение найдет она миллионам, которые ей суждено унаследовать?

Он вспомнил о странной встрече в роще. Первым его желанием было рассказать об этом врачу, но он передумал. Он осмотрел спальню больного. Ничто не изменилось за время его отсутствия. Джон Миллинборн по‑прежнему был без сознания.

— Джим! Джим! — вдруг услышал он голос Джона Миллинборна… Китсон стремительно бросился к другу

Врач тоже бросился к умирающему.

Миллинборн приподнялся, глаза его широко раскрылись.

— Джим, он…

Его голова опустилась на грудь, и врач бережно уложил его на подушки.

— Что с тобой, Джон? Скажи, дорогой…

— Боюсь, что это конец, — сказал Гардинг, оправляя простыни.

— Он мертв? — испуганно прошептал Китсон.

— Нет, но… — и он сделал Китсону знак выйти в соседнюю комнату.

— Странно… кто бы это мог быть?

Врач указал на окно. Китсон увидел человека, быстро бежавшего по клумбам. Китсон узнал его. Это был повстречавшийся ему незнакомец. Этот неряшливо одетый человек бежал, охваченный ужасом.

— Откуда он взялся? Кто он?

Лицо врача было мертвенно бледно — он был сильно напуган. Казалось, что и он подозревал в бегстве незнакомца какой‑то ужасный смысл.

Китсон вернулся в комнату умирающего и застыл на пороге. С кровати стекали капли чего‑то красного. Китсон стиснул зубы и приблизился к другу. Сделав‑волевое усилие, он сорвал с него одеяло и застыл в оцепенении: в боку Джона Миллинборна торчала рукоятка кинжала.

2

Приёмная доктора Гардинга находилась в одном из четырех помещений нижнего этажа Крооман‑хауса. Это здание, выстроенное каким‑то филантропом, предназначалось представителям свободных профессий, нуждавшимся в небольших помещениях; для них расположение этого дома имело особое значение: дом стоял недалеко от Оксфорд‑стрит. Квартирки здесь сдавались за небольшую плату. Как и большинство филантропов, владелец дома вскоре забыл о своей затее и продал творение новому хозяину.

Дом попал в руки какого‑то синдиката, а затем во владение какой‑то дамы, начавшей с того, что она выселила всех неугодных ей, обставила квартиры мебелью и сдала их платежеспособным и не внушавшим подозрения жильцам. Постепенно репутация крооманского дома, пошатнувшаяся за время пребывания его в руках синдиката, не считавшегося в погоне за доходами ни с чем, снова восстановилась.

В течение шести лет доктор Гардинг принимал больных и составил себе недурную репутацию. Он занимал самую большую квартиру дома, а одну из комнат превратил в лабораторию. Доктор Гардинг любил делать опыты. Таинственная смерть Джона Миллинборна привлекла к нему внимание и содействовала его практике. То, что в числе его пациентов оказался миллионер, еще больше увеличило внимание к нему.

Его версия о том, что миллионер был убит человеком, забравшимся к нему через окно и бежавшим тем же путем, пока мужчины беседовали в соседней комнате, была принята всеми. её подтвердили и полицейские, потому что на клумбах обнаружили следы, оставленные беглецом. Несмотря на все старания, этого неряшливо одетого незнакомца так и не удалось найти, хотя Китсон и сообщил все его приметы. Человек этот исчез так же внезапно и таинственно, как и появился.

Три месяца спустя доктор Гардинг стоял у подъезда крооманского дома и равнодушно наблюдал за проходившими мимо людьми. Было шесть часов вечера, рабочие и продавщицы спешили домой. Доктор закончил прием, запер за собой занавешенную зелёными занавесками дверь своей «лавочки» и вышел на улицу. Его глаза, казалось, бесцельно блуждали по Оксфорд‑стрит. Неожиданно он вздрогнул: молодая девушка переходила мостовую. На ней был строгий синий костюм, придававший своеобразный шик: в этом костюме трудно отличить богатую леди от скромной работницы. Маленькая шапочка не прикрывала волос, и её головка в сиянии солнечных закатных лучей блестела, как нимб на изображениях святых.

Олива Крессуелл была прекрасна. И прелесть её таилась и в молочной белизне кожи, и в стройности фигурки, и: в манере держать голову, и в лукавых огоньках, порой зажигавшихся в её глазах — в них сквозила мудрость, особая мудрость людей, которым пришлось много пережить и много перестрадать. Все это придавало ей особую прелесть и привлекало к ней сердца мужчин.

Она непринужденно подняла руку и приветливо улыбнулась доктору.

— А, мисс Крессуелл, давно я вас не видел.

— Всего два дня, — ответила она серьезно, — но я всегда предполагала, что врачи, постигшие все тайны природы, обладают каким‑то противоядием против подобных испытаний.

— Вы не должны смеяться над моей специальностью, — ответил он. — Впрочем, я и забыл спросить у вас, предоставили ли вам другую квартиру?

Она отрицательно покачала головой.

— Мисс Миллит говорит, что у нее нет для меня

другого помещения.

— Это очень досадно, — заметил он, и его облик подтверждал его слова. — Вы ей рассказали о мистере Белле?

— Да. Я сказала ей: «Мисс Миллит, знаете ли вы, что человек, который живет напротив меня, вот уже в течение двух месяцев беспробудно пьян, то есть с первого же дня его пребывания в этом доме?» — «Он вам мешает?» — спросила она. — «Пьяные всегда мешают мне», — ответила я. «Мистер Белл возвращается каждый вечер домой в состоянии, которое я могу назвать только плачевным».

— И что она на это ответила?

— Она сказала, что, пока он не трогает меня, не заговаривает со мной и не пугает меня, это её не касается, — девушка беспомощно улыбнулась. — Право, эта квартирка настолько мила и так дешева, что я не могу расстаться с ней. Вы и не представляете себе, доктор, как я вам благодарна, что мне удалось получить эту квартирку.. Обычно мисс Миллит не особенно благоволит к незамужним девушкам.

И она снова улыбнулась.

— Вы смеетесь? — осведомился он.

— Я вспомнила о том, как забавно мы познакомились.

И на самом деле обстоятельства, при которых они познакомились, были своеобразны.

Она работала в одном из больших универсальных магазинов Вест‑Энда. Он купил в этом магазине какую‑то мелочь и расплатился фунтовой банкнотой, которая, как выяснилось, была поддельной. Открытие это связано было для девушки с неприятными последствиями, потому что ей пришлось возместить недостачу из своего жалованья. А потом случилось неожиданное. Доктор пришел в магазин, представился ей и попросил вернуть ему фальшивую банкноту — как оказалось, он хранил эту банкноту в качестве курьеза и расплатился ею по ошибке. Как‑то ему всучили эту банкноту, подделка была настолько удачна, что он решил её вставить в рамку. Случайно банкнота оказалась среди прочих бумажек и попала в руки кассирши.

— Мы начали знакомство с того, что вы стали моим недругом, а потом стали моим спасителем, — сказала она. — Если бы не вы, я бы никогда не узнала о том, что в этом доме сдается квартира, и почтенная мисс Миллит никогда бы не сдала мне квартиру, если бы не ваша рекомендация.

И она положила руку на его плечо — в этом жесте было столько неподдельного дружеского расположения. Она собралась уходить, но её остановило выражение досады на лице врача.

— Что случилось? Ах вот оно что! — заметила она, проследив за его взглядом. — Номер четыре. Зачем он это делает? Зачем? — нетерпеливо спросила она. — Как может человек быть таким слабым? Нет ничего, что могло бы оправдать его поведение.

Человек, привлекший их внимание, балансировал так, словно шел по стальной проволоке. Он был неряшливо одет, но в его наружности было нечто, свидетельствовавшее о том, что при иных обстоятельствах он мог бы иметь весьма респектабельный вид. Но сейчас его взлохмаченные волосы и съехавшая на затылок мятая шляпа производили неважное впечатление. Должно быть, всем другим, кроме Оливы, его попытки сохранить равновесие при помощи трости и не сойти с тротуара показались бы забавными.

Он поскользнулся, вскрикнул, снова поскользнулся и наконец ухитрился перебраться через улицу.

Подойдя к дому, он узнал врача и вежливо помахал ему шляпой.

— Чудесная погода… мой милый эс… эс… эскулап, — проговорил он.

Глаза его искрились весельем.

— Чудесная погода… Чудесная погода для…bacteria tripanasomes… вот именно, для них… и для прочих славных микробов.

Он нежно улыбнулся врачу, не обратив внимания на многозначительный взгляд, которым последний обменялся с девушкой.

— Покидаю вас, доктор, — продолжал он. — Сейчас подымусь наверх. На самый верхний этаж. Подальше от запахов науки и от смертельных проклятий красоты. Направляюсь на верхний этаж… много усилий надо, чтобы подняться к звездам… Спокойной ночи.

И он снова замахал шляпой и заковылял по лестнице. Затем до их слуха донесся звук захлопнувшейся двери.

— Ужасно, и всё же…

— И всё же? — повторил доктор.

— Я нахожу, что он забавен. У меня было сильное желание рассмеяться. Он еще так молод и, по‑видимому, получил хорошее воспитание. — Она печально покачала головой.

Попрощавшись с врачом, она направилась к себе. Три двери, были расположены на одной площадке лестницы: 4, 6 и 9.

Проходя мимо четвертого номера, она боязливо посмотрела на дверь. Но гуляки не было слышно. Она вошла в свой шестой номер и заперла дверь. её квартирка состояла из спальни, гостиной и ванной. Имелась и крохотная кухонька. Наемная плата была изумительно низка — она не составляла даже четверти её жалованья, что позволяло ей сравнительно безбедно жить.

Олива зажгла газовую плиту, поставила чайник и приготовилась ужинать. Мысли её были заняты врачом, и она была рада, что у нее появился такой славный друг — рассудителен и с ним не было никаких «историй». Он никогда не пытался задержать её руку в своей, как это делали покупатели в магазине, никогда не лез целоваться, как порой позволяли себе её шефы.

Поужинав, девушка просмотрела газету. Стемнело. Она включила свет. Электрическая энергия учитывалась счетчиком‑автоматом, не лишенным странностей. Иногда одного шиллинга хватало для того, чтобы освещать квартирку в течение недели, а порой уже по прошествии двух дней свет начинал слабеть и меркнуть.

Олива вспомнила, что давно не опускала в автомат монетки, и вынула кошелек, чтобы найти шиллинг. Но шиллинга не оказалось. В кошельке были только флорины и шестипенсовики. Шиллинга не было. Впрочем, такова судьба всех, кому приходится пользоваться автоматами. Она со спокойствием фаталиста примирилась со своим открытием и стала размышлять над тем, следовало ли ей пройти до угла и разменять у папиросного киоска деньги или же подождать до завтрашнего дня.

Прежде чем она успела что‑то решить, лампочка замигала и погасла.

Девушка вышла на лестницу — на лестнице горела слабая лампочка, включенная в сеть без автомата.

Дверь номера четвертого, в котором жил пьяница, приотворена. Встречаться с ним ей совсем не хотелось. Доктор жил в девятом номере, к его двери была приколота визитная карточка:

«Вернусь в 12. Ждать».

По‑видимому, он ушел и ожидал, что к нему кто- либо придет. Таким образом, ничего не оставалось, как пойти навстречу опасности, рискуя встретить пьяного Белла. Олива быстро сбежала по лестнице и, очутившись на улице, почувствовала облегчение.

Словоохотливый торговец папиросами задержал её на несколько минут. Наконец ей удалось распрощаться с ним. Подойдя к дому, она заметила в подъезде чей‑то темный силуэт. её сердце тревожно забилось.

«Матильда, ты глупа», — сказала она себе, как и всегда в тех случаях, когда была недовольна собой и хотела себя выругать.

Девушка храбро вошла в подъезд и мельком взглянула на стоявшего в подъезде человека — он был ей незнаком. Казалось, он также не обращает на нее внимания. Мужчина был маленького роста и толст. Впрочем, она не была уверена в этом. Быстро взбежала по лестнице. Дверь номера четыре была по‑прежнему приотворена, но — что бросилось ей в глаза — приотворена была и её дверь. В этом не было никаких сомнений! Олива отчетливо помнила, что перед уходом не только заперла дверь, но и проверила, насколько тщательно это сделала. Мороз пробежал по коже, и руки задрожали. Это еще больше разозлило её.

«Если бы свет был в порядке, я бы рискнула», — подумала она. Но свет не горел, и, для того чтобы включить его, нужно пройти через две неосвещенные комнаты в ванную и там опустить в автомат монетку. А ванные комнаты наиболее подходят для убийств.

«Чепуха, Матильда, — сказала она себе неуверенно, — не будь трусихой. Ты попросту позабыла запереть дверь. И только».

Олива отворила дверь и попыталась вглядеться в

темноту.

Послышался легкий шорох. Казалось, это был шорох трущейся о стул собаки.

— Кто там? — спросила она твердым голосом.

Ответа не последовало.

— Кто там?

Девушка вошла в комнату и тут же почувствовала, как чья‑то сильная рука схватила её за рукав. Над ухом послышалось тяжелое дыхание.

Она закусила губы и попыталась удержаться от крика, а потом рванулась так стремительно, что у незнакомца остался оторванный рукав. Выбежав на лестницу, захлопнула за собой дверь и забарабанила в дверь четвертого номера.

— Пьян он или трус, но всё же мужчина, — бормотала она.

Дверь распахнулась, и на пороге показался мистер Белл.

— Что случилось?

— Человек… В моей комнате какой‑то человек… — выкрикнула она. — Человек…

Он отстранил её и направился к двери.

— Ключ, — решительно потребовал он.

Дрожащими пальцами потянулась она к своей сумочке.

— Сейчас…

Он на мгновение вернулся к себе и снова показался, держа в руках маленький электрический фонарик. И, к её изумлению, достал из кармана револьвер.

Ударом ноги Белл распахнул дверь и исчез во мраке её квартиры.

В ту же минуту она услышала его голос, который прозвучал решительно и грозно.

— Руки вверх!

Раздались чьи‑то взволнованные слова, и снова заговорил мистер Белл:

— Что, освещение в вашей квартире в порядке? Можете войти. Я загнал его в столовую.

Олива прошла в ванную, опустила в автомат шиллинг и включила свет.

В углу комнаты стоял болезненного вида человек с непомерно большой головой и поднятыми руками. Лицо его было мертвенно бледно, он дрожал от страха.

— Оружия нет? Отлично! Можете опустить руки. Теперь выворачивайте карманы.

Незнакомец пробормотал что‑то на непонятном девушке языке, и Белл ответил ему на том же языке. Незнакомец выложил на стол содержимое одного кармана. Девушка наблюдала за ним, широко раскрыв глаза.

— А это что такое?

Белл поднял карту, на которой была нацарапана цифра. Цифра эта могла с равным успехом сойти, и за шесть и за восемь.

— Понял, — сказал Белл. — Теперь — второй карман. Вы ведь понимаете по‑английски, мой друг?

Человек повиновался, он вынул из кармана кожаный бумажник. Снова заговорил Белл, и девушка поняла, что он говорит по‑итальянски. Ей показалось, что он сказал: «Нехорошо».

— Я сейчас спущусь со своим приятелем и сразу же вернусь, — сказал Белл.

Мужчины вышли из квартиры; человек попытался было сопротивляться, но напрасно, и их шаги затихли. Вскоре Белл вернулся к девушке, и лишь теперь Олива заметила, что тот совершенно трезв.

Его глаза были ясны, возле губ легла решительная складка, а волосы, ранее взлохмаченные, были гладко зачесаны. Он окинул её серьезным взглядом, и ей стало не по себе.

— Мисс Крессуелл, — начал он, — я вынужден просить вас о большом одолжении.

— С удовольствием, если это окажется в моих силах.

— Я не собираюсь просить вас о невозможном. Я попрошу вас лишь, чтобы вы никому ничего не рассказывали о том, что произошло здесь сейчас.

— Никому? — переспросила она изумленно. — И доктору?

— Даже ему, — ответил он. — Именно об этом я и прошу вас. Пообещайте мне это. Мгновение она колебалась, а затем сказала: — Хорошо, я обещаю вам. Я никому не расскажу об этом уродливом человеке, от которого вы спасли меня.

— Вы должны понять, мисс Крессуелл, то, что произошло. Этот уродливый человек был сильно напуган вами. Право, он не причинил бы‑вам ничего дурного. Весь вечер я ждал его, а он попал к вам.

— Вы его ждали?

Он кивнул.

— Где?

— Я ждал его в комнате доктора, — ответил он спокойно. — Надо вам сказать, что я и доктор — не на жизнь, а на смерть соперники. Мы соперничаем в области науки. Мы оба ожидали появления этого человека, и я хотел во что бы то ни стало опереди1ь доктора.

— Но… каким образом вы проникли к нему?

— У меня есть ключ, — и он протянул ей маленький ключ. — Человек, который только что покинул нас, не был уверен в том, куда ему надлежит пройти — в квартиру шесть или в квартиру доктора. Этот ключ подходит к обеим дверям.

И он легко отпер дверь.

— А вот то, что я ожидал, — и он протянул ей бумажный пакетик. — Этот пакетик я отобрал у него при обыске.

Белл осторожно вскрыл пакетик, в котором оказалось не больше чайной ложечки какого‑то порошка зелёного цвета.

— Что это? — тихо спросила Олива.

— Это, — ответил Белл и запнулся, словно подыскивая слова, — какая‑то довольно удачная подделка зелёного… как я его называю, «зелёного ужаса».

— «Зелёный ужас»? Но что это такое — «зелёный ужас»? — осведомилась она.

— Надеюсь, вам никогда не придется узнать об этом, — ответил он, и даже в его ясных глазах промелькнул страх.

3

Пронзительный звон будильника разбудил Оливу Крессуелл. Она преодолела желание снова заснуть и попыталась вспомнить всё, что произошло накануне. Она помнила, что до трех часов не могла заснуть, поэтому решила встать и посмотреть на восход солнца. Но, по‑видимому, после этого она и заснула. А утром ей потребовалось много усилий, чтобы заставить себя встать. Через полчаса она почувствовала себя свежей и готовой к трудовому дню.

По дороге на работу она думала о том, что отныне число её забот увеличилось. Не по своей воле она разделила чью‑то тайну, стала соучастницей этого пьянчужки Белла, оказавшего ей доверие.

Следовало ли рассказать обо всем происшедшем доктору? Доктор Гардинг был для нее другом. Ей казалось, что скрыть от него обстоятельства минувшей ночи равносильно предательству.

Неужели это случайно, что ключ от двери доктора одновременно служил и ключом к её двери? Если это и было непреднамеренное совпадение, то всё же следовало сменить замок.

На углу, на котором красовался универсальный магазин Понсонби, она вышла из автобуса. Понсонби — один из крупнейших и солиднейших магазинов Лондона, и для Оливы было большим счастьем что она получила здесь место. Служба у Понсонби была настолько постоянна, что её можно было уподобить государственной. И к тому же оплачивалась лучше, чем последняя.

Когда она подошла к служебному входу, то почувствовала, как чья‑то рука дотронулась до её локтя. Она обернулась и увидела Белла. На сей раз он был в элегантном сером костюме. В петлице у него был букетик фиалок.

— Простите за беспокойство, мисс Крессуелл, — начал он, — я бы хотел поговорить с вами.

Она смущенно посмотрела на него.

— Я бы предпочла иное место и иное время для разговора, мистер Белл, — ответила она откровенно.

Он кивнул.

— Согласен, что место и время выбраны не особенно удачно. Но, к сожалению, разговор этот неотложен. Он будет деловым. И мои дела не позволяют отложить его. Я ведь деловой человек, — улыбнулся он, — несмотря на мой легкомысленный образ жизни. Я задержу вас всего на пару минут, и в течение этих двух минут я должен успеть сказать вам многое. Во всяком случае я не заставлю вас выслушивать историю моей жизни.

Она взглянула в его глаза и заметила, что они веселы и приветливы. Вопреки своей воле, она улыбнулась в ответ.

— У меня в Сити есть собственное дело, — начал он. — И я доверюсь вам и сообщу о нем несколько подробнее. Я работаю с пшеницей: я эксперт по пшенице.

— Эксперт по пшенице? — удивилась Олива.

— Вы полагаете, что это странное призвание? Что поделать. И мне необходим служащий, которому я мог бы доверять. У меня есть милое конторское помещение, должность хорошо оплачивается, и работа не из тяжелых. И я желал бы узнать, не согласитесь ли вы занять эту должность?

Она покачала головой и взглянула на него не без интереса.

— Это очень любезно с вашей стороны, и вы заставляете меня еще больше проникнуться к вам благодарностью, — сказала она, — но я не испытываю никакого желания покинуть Понсонби. Моя работа удовлетворяет меня, и, хотя я и убеждена, что мои личные дела вас не интересуют (он мог бы возразить ей и заявить, что её личные дела интересуют его в весьма большой степени, но воздержался от этого замечания), я всё же скажу вам, что служба моя достаточно хорошо оплачивается и что я не намерена расстаться с ней.

— Это неприятно, — заметил он, — но всё же об одном я буду просить вас. Обещайте, что, если вам когда‑нибудь придется покинуть вашу службу у Понсонби, вы прежде всего обратитесь ко мне и примете моё предложение.

Олива рассмеялась.

— Это очень забавно, и я готова обещать, что если когда‑нибудь мне придется покинуть Понсонби, то вам будет предоставлено предпочтение и вы будете первым, чьё предложение по поводу службы я приму. Еще раз благодарю вас за всё то, что вы вчера сделали для меня.

Он взглянул ей в глаза.

— Я вообще не помню того, что произошло вчера, — сказал он, — и был бы очень рад, если бы и вы забыли об этом.

Он пожал протянутую ему руку, помахал ей на прощание шляпой и удалился. Она глядела ему вслед, пока бой часов не напомнил ей о том, что пора идти в магазин. — В гардеробе она повесила на вешалку пальто и шапочку и направилась к зеркалу поправить причёску. У зеркала она столкнулась с высокой брюнеткой.

— Доброе утро, — сказала она, и в её голосе послышалось больше вежливости, чем симпатии.

Несмотря на то что обе девушки уже год работали в одной и той же фирме, между ними установились неприязненные отношения.

В красивой Гильде Гордон чувствовалась какая‑то скрытность. Никто не мог похвастаться тем, что завоевал её доверие, да и она ни на чьё доверие не претендовала. Она никогда не участвовала в общих развлечениях, будь то совместная прогулка по Темзе летом или вечеринка зимой. Никто не бывал у нее и никто не приглашал её к себе.

— Здравствуй, — коротко ответила та и добавила: — Ты уже была наверху?

— Нет. А что?

— Да так, ничего.

Она и Гильда работали с заказной корреспонденцией и в их обязанности входило распечатывать письма и записывать в них суммы, поступавшие за заказы. А дальше они направляли эти письма в различные отделения фирмы для исполнения.

Олива быстро поднялась в свою комнату. На столе лежали три мешка, запечатанные сургучом, а её ожидал посыльный с почты.

Она наспех сверила номера пакетов с номерами, занесенными в книгу посыльного и расписалась в получении почты. Гильда по какой‑то причине задерживалась. Олива высыпала содержимое мешков на стол и не успела приступить к работе, как неожиданно в комнату вошел управляющий делами фирмы — крупный, полный мужчина, внушительного вида. Он был лыс и носил окладистую бороду.

— Мисс Крессуелл, я… мне очень жаль, что я не успел вас повидать раньше… Прошу вас пройти в мой кабинет.

— Слушаюсь, мистер Уайт, — ответила девушка, недоумевая, чем вызвано его приглашение.

Он величественно двигался к своему кабинету, поигрывая на ходу пенсне. Девушка шла за ним. — Прошу вас, присядьте, мисс Крессуелл, — сказал он, заняв место за письменным столом. Он сложил руки и беспомощно потупил взгляд.

— Боюсь, мисс Крессуелл, — начал он, — что мне предстоит объяснение не из приятных.

— Неприятное объяснение? — переспросила девушка.

— Я вынужден сообщить вам, что фирма «Понсонби» считает необходимым отказаться от ваших услуг.

Олива встала и с ужасом взглянула на него.

— Вы мне оказываете?.. Отказываете от места? — переспросила она.

Он молча кивнул.

— Вместо заблаговременного об этом предупреждения я выдам вам чек в размере вашего месячного оклада. Это сверх той суммы, которая вам причитается за эту неделю.

— Но почему вы меня увольняете? Почему? — спрашивала девушка.

Мистер Уайт, широко раскрывший глаза для того, чтобы посмотреть, какое впечатление произведет на девушку нанесенный им удар, снова зажмурил их.

— Фирма «Понсонби» считает излишним вдаваться в объяснения, — заметил он. — Довольствуйтесь тем, что мы до последнего времени были вполне довольны вами и что существуют основания, из‑за которых мы вынуждены отказаться от ваших услуг.

Сознание Оливы помутилось. Тщетно пыталась она осознать происшедшее. В течение пяти лет она работала в этой фирме.

— Так ли я вас поняла? — переспросила она. — Я должна немедленно покинуть свой пост?

Уайт кивнул и протянул ей чек, который она рассеянно сложила пополам.

— И вы не объясните, чем вызвано ваше решение?

Уайт отрицательно покачал головой.

— Понсонби никогда не поступает беспричинно, — сказал он, считая необходимым поддержать авторитет Понсонби. — И я не вижу оснований… для того, чтобы… вдаваться по этому поводу в дальнейшие рассуждения.

И снова покачал головой.

Олива кивком попрощалась с ним, направилась в гардероб, быстро накинула на себя пальто и вышла на улицу. Тут она вспомнила о своем разговоре с Беллом. В её сознании мелькнула мысль: уж не знал ли он о том, что должно было произойти у Понсонби? Почему он в это утро так рано был на ногах?

И прежде чем нашла ответы на эти вопросы, заметила Белла. Он по‑прежнему находился недалеко от дома Понсонби и, казалось, полностью погрузился в наблюдения за действиями монтера, чинившего телефонную сеть.

Девушка сделала шаг по направлению к нему, но остановилась. Он, по‑видимому, настолько углубился в созерцание деятельности монтера, что ничего не замечал. Она решила не беспокоить его и пошла в противоположную сторону. Но через несколько мгновений Белл догнал её.

— Вы возвращаетесь сегодня домой раньше обычного часа, мисс Крессуелл? — улыбнулся он.

— А вам известно, почему это так?

— Я не знаю, почему это так, но полагаю, что…

— Что?

— Что вас уволили, — холодно закончил он.

Она нахмурилась.

— Что вам известно о моем увольнении?

— Такие вещи случаются, — ответил Белл.

— А вы знали, что меня увольняют? — допытывалась она.

Он кивнул.

— Я не был уверен в том, что вас уволят именно сегодня, но полагал, что это случится в ближайшие дни. Поэтому и обратился с таким предложением.

— Которое, я, само собой разумеется, не приму, — бросила она ему.

— Которое вы, само собой разумеется, примете, — спокойно возразил он. — Поверьте, я знал лишь одно: что Понсонби распорядится вас уволить. Но по какой причине это будет сделано, мне неизвестно.

— Но откуда вам было известно, что это произойдет?

Неожиданно мистер Белл стал серьезным.

— Ладно. Я не буду играть с вами в загадки и скажу, что у меня были основания предполагать, что это случится.

Девушка устало повела плечами.

— Все это слишком туманно. Вы в самом деле хотите, чтобы я служила у вас?

Он утвердительно кивнул.

— Но вы не оставили своего адреса в Сити.

— Вот поэтому я и остался ждать вас.

— Значит, вы знали, что я скоро выйду?

— Знал, что рано или поздно вы выйдете.

Она удивленно взглянула на него.

— Значит, вы ждали бы меня в течение всего дня, для того чтобы оставить мне свой адрес?

— Да, — рассмеялся он.

Оливе, несмотря на все события сегодняшнего утра, не оставалось ничего другого, как рассмеяться вместе с ним.

— Мой адрес: 342, Лозбюри, — сказал он. — И вы можете приступить к своим обязанностям сегодня же. И… — он рассмеялся.

— И? — переспросила она.

— Я полагаю, что было бы целесообразным, если бы вы не говорили вашему приятелю‑доктору о том, что поступили ко мне на службу, — он внимательно разглядывал свои ногти, не осмеливаясь взглянуть на нее.

— На это имеется целый ряд причин, — продолжал он. — Во‑первых, в том доме, в котором мы живем, у меня скверная репутация, и это известие могло бы повредить вам.

— Чрезмерная таинственность всей этой истории несколько смущает меня, — возразила она. — И я бы предпочла приступить к своей работе не сегодня, а завтра с утра. В котором часу мне надлежит явиться к вам в контору?

— К десяти часам. Я буду ждать вас и объясню вам вашу работу. Вы будете получать пять фунтов в неделю и будете всецело располагать конторой. Я лично появляюсь там весьма редко. Ваша работа будет, главным образом, заключаться в том, что вы будете собирать статистические сведения об урожае пшеницы за последние пять лет.

— Это интересно, — заметила она и улыбнулась.

— Это значительно интереснее, чем вы полагаете, — ответил он и удалился.

Подойдя к дому, она столкнулась в подъезде с доктором Гардингом.

Врач изумленно поглядел на нее.

— Как? Вы уже возвращаетесь домой?

Следовало ли ей сказать ему о происшедшем? Собственно, никаких оснований для того, чтобы скрывать от него события этого утра, не было. Он всегда был так внимателен к ней, и она не сомневалась в его дружеском расположении.

— Я уволена.

— Уволены? Это невозможно.

— И всё же это так, — добродушно заметила она.

— Но, моя дорогая, это неслыханно. И по какой причине вас уволили?

— Без объяснения причин.

— Вам даже не сказали причины?

— Нет. Они мне выплатили за месяц вперед жалованье и предложили удалиться, что я и сделала.

— Это неслыханно! — продолжал волноваться доктор. — Я пойду к ним и поговорю с ними. Я знаком с одним из директоров, вернее, он лечится у меня.

— Вы этого не сделаете, — решительно возразила она. — Мне это совершенно безразлично.

— Но что вы теперь предпримете? Боже! — воскликнул он. — У меня есть блестящая идея. У себя в клинике я нуждаюсь в секретарше.

Она прониклась комизмом этого положения и рассмеялась.

— Не понимаю, что в этом смешного? — осведомился доктор.

— Право, мне очень жаль, но я не могу принять ваше предложение. Я не хочу, чтобы вы сочли меня неблагодарной, но если так пойдет дальше, то я окажусь самой желанной служащей во всем Лондоне.

— У вас есть какое‑нибудь другое предложение?

— Да. Я только что его приняла и поступила на службу.

На лице доктора отразилось нескрываемое разочарование.

— Быстро же это у вас, — сказал он. — И на какую службу вы поступили?

— Я буду работать в одной конторе в Сити.

— Вам будет скучно работать там, но, разумеется, раз вы так решили, я не стану вас отговаривать. Я готов платить пять‑шесть фунтов в неделю, и работа у меня вас не затруднит.

Улыбаясь, она протянула ему руку.

— Право, Лондон переполнен людьми, которые только и желают, что платить мне пять фунтов в неделю, особенно не утруждая работой. Право, я вам, доктор, очень благодарна.

Поднимаясь по лестнице, она пришла к выводу, что была гораздо более довольна, чем подобало при подобных обстоятельствах. Вся эта история с фирмой Понсонби показалась ей не стоящей внимания. Когда‑нибудь она узнает, что побудило этих промышленных магнатов отказать ей от службы.

Она улыбнулась при виде двух соседних дверей — двери её нового шефа и двери доктора, который также был не прочь стать её шефом.

— Сара, — обратилась она к себе, — тебе везет. «Сара» была радостным дополнением «Матильды». — Когда этому пьянице вздумается отказать тебе, то ты встретишь ангела‑хранителя, который предложит тебе двадцать фунтов в неделю, возложив на тебя обязанность один раз в день звонить по телефону.

Она подошла к своему письменному столику и попыталась отпереть ящик. Но все её усилия оказались тщетными, потому что… замок был открыт. А она отчетливо помнила, что перед уходом с утренней почтой получила какой‑то счет и заперла его в ящик.

Подняв крышку письменного стола, она заглянула во все отделения. Несомненно, все ящики и отделения стола подверглись в её отсутствие тщательному обыску. А два маленьких ящичка, в которых она хранила перья и почтовые марки, были пусты.

4

Она быстро проглядела ворох бумаг, оставшихся в ящике. В большинстве своем это были письма от подруг, театральные программки и любительские снимки — воспоминания о минувшем лете. Она быстро привела ящики в порядок и прошла в спальню. И спальня носила на себе следы чьего‑то осмотра. Кто‑то в её отсутствие учинил здесь обыск. Один из ящиков комода был выдвинут. Рылись в её вещах. И еще одно открытие поразило её: нижняя половина окна была распахнута. Обычно она была затворена. Олива выглянула в окно. Недалеко от него была узенькая пожарная лестница. Несомненно, та- таинственный посетитель по этой лестнице проник в комнату и удалился тем же путем. По‑видимому, её возвращение вспугнуло его и он не успел привести все в прежний порядок. Удивительнее всего было то, что ничего из её вещей не пропало. Она вернулась к письменному столу и принялась приводить в порядок его содержимое. И незаметно углубилась в размышления, вызванные происшествиями этого утра.

Кто рылся в её письменном столе? Что надеялся в нем найти? Ни на секунду она не сомневалась, что это было делом рук обыкновенного вора. За всем этим скрывалось что‑то иное и значительно более серьёзное. Как связать этот обыск и её внезапное увольнение? Тщетно пыталась она разгадать эту загадку. Впрочем, все это больше смутило её, чем напугало.

Все эти отклонения от того размеренного образа жизни, который она вела до сих пор, не радовали её. И что означало вторжение в её жизнь этого Белла, который то бывал пьяным, а то неожиданно трезвел, имел контору в Сити, в которой почти не бывал. И почему он так заинтересовался Оливой?

Чтобы заполнить остаток сегодняшнего дня, она решила отправиться в театр, а потом зайти куда‑нибудь поужинать и вернуться домой попозже. Мысль о том, что ей придется в одиночестве провести вечер в этой квартире, ужасала её. «Матильда, ты слишком мнительна», — заметила она себе, решительно вошла в спальню и достала из шкафа костюм.

В этот момент раздался стук в дверь. Отперев, она удивленно отпрянула назад. Перед ней стояли трое мужчин. Двое из них были незнакомы и походили на сыщиков, третьим был мистер Уайт. На сей раз он казался еще величественнее и строже, чем обычно.

— Мисс Крессуелл? — осведомился один из незнакомцев.

— Да.

— Разрешите войти? Мне надо поговорить с вами.

Она пригласила его войти; второй сыщик и мистер Уайт последовали за ним.

— Вы — Олива Крессуелл? До сегодняшнего дня вы состояли на службе у Понсонби?

— Совершенно верно, — ответила удивленная девушка.

— К нам поступили сведения, в силу которых вас сегодня утром вынуждены были уволить, — продолжал сыщик.

Сообщение это ошеломило девушку.

— Сведения обо мне? — переспросила она. — Как прикажете понимать ваши слова?

— Это значит, что вас обвиняют в присвоении средств, принадлежащих фирме. Кажется, в этом обвиняется сударыня? — осведомился сыщик у Уайта.

Мистер Уайт медленно кивнул.

— Это ложь! Наглая ложь! — воскликнула девушка, и глаза её метнули в управляющего молнии. — Вы знаете, что это ложь, мистер Уайт. Тысячи фунтов проходили через мои руки, и никогда я… Нет, то, что вы говорите, просто ужасно…

— Прошу вас, успокойтесь, барышня, — заметил сыщик, — и я постараюсь объяснить вам все. К моменту вашего увольнения никаких доказательств еще не имелось.

— Никаких определенных доказательств, — пробормотал управляющий.

— И? — переспросила девушка.

— И теперь мы получили сведения, что три заказных письма, в которых находились деньги на общую сумму в шестьдесят три фунта…

— Четырнадцать шиллингов и семь пенсов, — пробормотал мистер Уайт.

— Что‑то, около шестидесяти трех фунтов, — повторил сыщик, — что вы присвоили эти письма вместе с содержащимися в них деньгами и что они находятся в вашей квартире.

— В нижнем левом ящике вашего комода, — добавил управляющий. — Сведения эти поступили из заслуживающего доверия источника. И это так.

— Три заказных письма? — недоверчиво переспросила девушка, все еще не веря своим ушам. — В этой квартире?

— В нижнем ящике вашего комода, — повторил Уайт, в течение всего этого разговора стоявший с закрытыми глазами. Руки его были скрещены, словно ему приходилось выполнять чрезвычайно неприятную и тягостную обязанность.

— У меня имеется полицейский приказ на производство у вас обыска, — начал было сыщик.

— Он излишен, — -. спокойно возразила девушка. — Можете обыскать всю квартиру. Можете привести с собой женщину, которая бы подвергла меня личному обыску. Мне нечего скрывать.

Сыщик обратился к своему спутнику.

— Фред, обыщите этот письменный стол. Он заперт?

Девушка протянула ему ключ.

Сыщик прошел в соседнюю комнату и оттуда донесся стук выдвигаемых ящиков.

Девушка не тронулась с места и молча взирала на своего бывшего шефа, который, казалось, не принимал в происходившем никакого участия.

— Мистер Уайт, — сказала она, — я вправе спросить, кто меня обвиняет в краже?

Уайт промолчал.

— Даже преступник, — продолжала девушка, — имеет право знать, кто его обвиняет. Я думаю, что у вас пропало очень много вещей… Воскресные газеты, например, сообщают о пропаже множества вещей до того как обнаружатся сами кражи.

— Я не читаю газет, которые выходят в день, когда все наши помыслы должны принадлежать Господу Богу, — смиренно возразил управляющий. — Но во всяком случае я вынужден вам сообщить, что с некоторого времени из вашего отделения стали пропадать деньги. Разумеется, я как честный гражданин не скажу вам имени того, кто указал нам на вас.

Она внимательно следила за ним, и на её губах заиграла презрительная улыбка.

В то же мгновение на лестнице послышались быстрые шаги. Она вспомнила о том, что дверь в квартиру осталась открытой. Еще мгновение — и на пороге показался доктор Гардинг.

— Что я слышу? — вмешался он в происходящее. — Вы осмеливаетесь обвинять мисс Крессуелл в воровстве?

— Но, дорогой доктор…

— Это возмутительно, мистер Уайт. Я готов поручиться за мисс Крессуелл своей собственной жизнью.

— Без мелодрам, милый доктор, — перебила его девушка. — Я убеждена, что все это глупое недоразумение. Я и не знала, что вы знакомы с мистером Уайтом.

— Это возмутительно, — продолжал Гардинг. — Я не нахожу слов, мистер Уайт.

Мистер Уайт пожал плечами, словно перенося ответственность за происходящее на неумолимую судьбу.

— Это очень любезно с вашей стороны, что вы нашли нужным вмешаться во все это, — обратилась Олива к доктору. — Впрочем, я и не ожидала от вас иного.

— Быть может, я могу вам быть чем‑нибудь полезен? — спросил он серьезно. Доверьтесь мне, — я весь в вашем распоряжении. Если эта история повлечет за собой какие‑нибудь неприятные последствия…

— Она не повлечет за собой неприятных последствий, — ответила девушка. — Мистер Уайт утверждает, что я похитила деньги и что эти деньги спрятаны у меня в квартире.

На мгновение заявление девушки смутило доктора и он сказал:

— Я видел, как полицейские поднялись к вам. А так как они шли в сопровождении мистера Уайта, а вы сегодня рассказали мне о вашем увольнении, то я сделал определенные выводы. Сыщик, обыскавший спальню, вернулся.

— Ничего, — заявил он.

Мистер Уайт от удивления широко раскрыл глаза.

— В нижнем ящике комода? — переспросил он недоверчиво.

— Ничего, — снова ответил сыщик.

— Посмотрите за картинами.

Они снова принялись обыскивать комнату, шарить под ковром, просматривать книги в книжном шкафу и осматривать все места, где могли бы быть запрятаны деньги.

— Ладно, барышня, — добродушно заметил сыщик, — надеюсь, мы были вам не очень в тягость. Что вы предполагаете предпринять теперь, сэр? — обратился он к Уайту.

— Вы посмотрели в нижнем отделении комода? — снова осведомился Уайт.

— Я перерыл нижнее отделение комода, среднее отделение и верхнее отделение, — терпеливо ответил детектив. — Я заглянул под комод, я заглянул за комод, и я перерыл все коробочки на комоде.

— И не нашли? — переспросил Уайт, не веря своим ушам.

— Ничего. Какие у вас основания подозревать молодую даму? Известно ли вам, что вам придется отвечать за это, и что если обвинение не подтвердится, то вы подлежите ответственности?

— Я все знаю, — с досадой заметил Уайт. — И я никого не обвиняю. Очень сожалею, что вас побеспокоил, — и, повернувшись к девушке, он добавил: — Я надеюсь, что вы на нас не в претензии? — Уайт величественно протянул ей на прощанье свою крупную белую руку, Олива притворилась, что не заметила её.

Мистер Уайт покинул комнату.

— Прошу извинить меня, — заметил доктор, — я хочу поговорить с мистером Уайтом.

— Только не устраивайте никаких историй. Я бы не хотела продолжения…

Он кивнул ей и последовал за управляющим.

— Я бы хотел поговорить с вами у себя, — обратился Гардинг к Уайту.

— Ну что ж, — заметил тот.

— Мы вам больше не нужны? — спросил сыщик.

— Нет, — ответил Уайт. — Так, значит, вы уверены в том, что в нижнем отделении комода не оказалось того, что мы искали?

— Уверен, — ответил сыщик, теряя терпение. — Неужели вы думаете, что я не посмотрю именно там, где предполагают найти пропавшую вещь?

Уайт ничего не успел возразить сыщику, потому что в это мгновение распахнулась дверь квартиры Белла и на пороге показался её обитатель. Его серая шляпа съехала на затылок, он едва держался на ногах. Умильно улыбаясь, он разглядывал собравшихся.

— О! — радостно воскликнул он. — Наш милый доктор и, если не ошибаюсь, вместе с ним наш старый знакомец Епископ.

Уайт обиженно взглянул на пришельца: в весьма интимном кругу он был известен под именем Епископ. То обстоятельство, что совершенно незнакомый ему субъект, да еще в пьяном виде, вспомнил его кличку, огорчило его.

— О, — продолжал пьяница, — здесь и полицейский инспектор Петерсон и сержант Фербенкс. — Приветствую вас в этом добродетельном доме.

Полицейский инспектор ничего не ответил и расхохотался. Доктор нервно теребил бородку. Мистер Уайт попытался пройти мимо незнакомца, уклонившись от встречи с ним, но Белл опередил его: пошатываясь, проковылял вперед и преградил ему путь.

— Мой милый, старый добрый Уайтик, — продекламировал он.

— Пропустите меня, — воскликнул Уайт. — Я вас не знаю!

— Не знаешь меня, Уайт? Это изумительно! — И он нежно обнял своего собеседника. — Ты не знаешь старину Белла?

— Никогда не имел удовольствия встречаться с вами.

— О! — воскликнул Белл и обиженно отступил назад. Прислонившись к косяку двери, он притворился, что горько плачет.

— Довольно дурачеств, Белл, — раздраженно заметил доктор. — Здесь произошло нечто серьезное и нам не до шуток. И мы. были бы вам очень обязаны, если бы вы не вмешивались в то, что происходит.

Белл вытер свои крокодиловы слезы, схватил Уайта за руку, долго тряс её и затем проковылял к себе в квартиру.

— Вы знаете этого человека? — осведомился у сыщика доктор.

— Что‑то мне знакомо это лицо, — ответил сержант. — Всего хорошего, господа.

«Господа» выждали, пока сыщики не скрылись из вида, а затем доктор обратился к управляющему:

— Пройдемте ко мне в комнату, мистер Уайт.

И Уайт послушно последовал за ним.

Доктор тщательно затворил дверь и провел своего гостя в рабочий кабинет. Посредине комнаты стоял большой рабочий стол, уставленный всевозможными химическими препаратами и приборами, обычно находящимися в лаборатории химика.

— Итак, — сказал Уайт и опустился на стул, — что случилось?

— А вот об этом я собирался осведомиться у вас, — ответил доктор.

Он закурил сигарету и внимательно посмотрел на

своего собеседника.

— Вы предполагаете, что она на самом деле взяла

эти письма и спрятала их у себя?.

— Эта возможность совершенно исключается, — ответил врач.

Уайт скривил гримасу, взял сигарету, откусил её конец и свирепо сплюнул в сторону.

— Случается, что самым тщательным образом задуманный план проваливается, — заметил он.

— Заткни глотку! — яростно закричал на него доктор и зашагал по комнате, словно раздумывая над чем‑то.

— Хотел бы я знать, что случилось, — сказал он. — Но с этим успеется. А пока скажите мне, как обстоят наши дела у Понсонби?

— Я захватил с собой все данные, — ответил Уайт и полез в карман за записной книжкой. — Я могу взять там сорок тысяч фунтов… Но… Что это такое?

Он вытащил из кармана какой‑то белый сверток, перехваченный резинкой, сорвал резинку и развернул его. В его руках оказались три адресованные фирме Понсонби заказных письма. И все три письма были вскрыты.

5

Лозбюри, 324 — большой каменный дом, занятый исключительно конторами, — внешне не производил внушительного впечатления, а на самом деле был очень вместительным.

Олива Крессуелл остановилась в большом подъезде и рассматривала дощечки различных фирм. После долгих поисков она обнаружила дощечку «Контора Белла».

Контора Белла помещалась в конце длинного коридора, и состояла из двух комнат. Первая комната была разделена на две половины решеткой, в ней помещались только стол и два стула. За столом сидел мальчик, пытавшийся печатать одним пальцем на пишущей машинке.

Услышав шум отворяющейся двери, он вскочил с места и сказал:

— Мистер Белл ожидает вас, — и подвел Оливу к двери, на которой было написано «Частное помещение».

На стук в дверь на пороге показался Белл.

— Прошу вас, входите, мисс Крессуелл, — приветливо сказал он. — Я полагал, что вы придете только через полчаса.

— Я хотела начать вовремя, — улыбнулась она.

— Вот это будет ваш письменный стол, — указал он на большой письменный стол, стоявший посредине комнаты. — А это моя библиотечка. Вы увидите, что она состоит, главным образом, из материалов по экономике. Вы владеете французским языком?

Она ответила утвердительно.

— Прекрасно. А испанским? Или я предъявляю чрезмерные требования?

— Я бегло говорю на испанском, — ответила она. — В детстве я жила в Париже, в Лионе и в Барселоне. И первая моя служба в Барселоне — в англо‑испанском телеграфном агентстве.

— Это чудесно, — заметил он с заметным облегчением, — хотя в аргентинских отчетах вам встретится очень немного слов, но всё же я рад тому, что мне не придется вас учить им. Особое внимание я обращаю на следующее: на верхней полке вы найдете до трехсот путеводителей по различным странам. Вам придется выписывать точные сведения о местонахождении больших посевов пшеницы, вам придется выписывать точные данные о числе засеянных гектаров, расположении полей, способах их размежевания, отделены ли они стенами или дорогами и тропинками. Вам придется устанавливать примерную ширину этих дорог и тропинок…

— Великий Боже! — ужаснулась она.

— Все это звучит несколько страшновато, но все гораздо проще, чем вы предполагаете. Хозяйственный департамент Соединенных Штатов Америки дает исчерпывающие сведения по всем этим вопросам в своих ежегодниках. В некоторых штатах фермеров обязывают оставлять между полями незасеянные определенной ширины полосы. Делается это в целях изоляции полей на случай возникновения пожара. В Канаде, Аргентине и Австралии применяются иные противопожарные меры.

Она уселась за свой письменный стол и записывала его указания.

— Будут еще какие‑нибудь указания? — спросила она.

— Да. Мне необходимо иметь списки городов в местностях, где сеют пшеницу, и списки существующих в них гостиниц. В путеводителях вы найдете все необходимые сведения. Обращайте внимание на гостиницы, располагающие автомобильными гаражами, на фамилии владельцев гостиниц, на фамилии шерифов и начальников полиции каждого из участков.

Она удивленно взглянула на него.

— Вы это серьезно? Разумеется, я все это сделаю, но это напоминает когда‑то прочитанный мной рассказ.

— Я знаю этот рассказ, — быстро перебил её Белл. — Он называется «Союз рыжих» и написан Конан Дойлем о человеке, которого заняли совершенно бесполезной работой, для того чтобы лишить его возможности бывать в определенном месте, его заставляли переписывать энциклопедический словарь. Но то, что я от вас требую, отличается от переписывания энциклопедического словаря., Это — серьезная работа, мисс Крессуелл, и я бы хотел, чтобы вы никому не говорили о ней.

Он сидел напротив, и глаза его улыбались, как всегда, но что‑то подсказывало ей, что, несмотря на улыбку, все сообщаемое им было весьма серьезно.

— Принимайтесь за работу и прежде всего составьте список гостиниц, — предложил он ей. — Вам это занятие покажется более интересным, чем чтение романа. Эти маленькие книги, — он указал на полку, — поведут вас через весь мир по ранчо и фермам. Вы побываете в Манитобе, вы исколесите. Соединенные Штаты от Новой Англии до Калифорнии. Вы узнаете Сидней и Мельбурн. Вы будете пить на Кубе прохладительные напитки в обществе сеньора перфекта, который только что прискакал со своего ранчо для того, чтобы выяснить цены на маис, вы будете путешествовать по Индии на слоне, спать в бунгало, прислушиваясь к вою диких зверей…

— Теперь я все поняла: вы издеваетесь надо мной, — заметила она.

— Нисколько, — возразил он совершенно спокойно. — У вас больше никаких вопросов не имеется? Ключ от конторы лежит в правом ящике. Идите обедать, когда вам будет угодно, и отсутствуйте, сколько вам понадобится. Завтра вы получите ваше жалованье за неделю.

— Но, — она оглядела комнату, — где вы работаете?

— Я здесь не работаю, — ответил он. — Работать будете вы, а я буду пожинать славу. Если мне и придется приходить сюда, то я буду ограничиваться тем, что присяду на краешек стола. Это, быть может, и не очень красиво, но очень удобно. И вот что я хочу еще спросить: вы служили в телеграфном агентстве — быть может, вы знакомы с азбукой Морзе?

Она кивнула.

— Я вижу, что вы сможете быть мне очень полезной. Если я вам понадоблюсь, то позвоните по номеру Жерард 876.

— Где это?

— Если бы я не знал, что вы милая и серьезная девушка, то сказал бы, что это номер телефона моего излюбленного бара. Но не стану обманывать вас.

И снова она заметила в его глазах искорки смеха.

— Вы забавный человек, — заметила она. — Во всяком случае я не дам вам повода смеяться надо мной и не стану тратить слова на то, чтобы пытаться перевоспитать вас.

После того как он ушел, она взяла путеводители и засела за работу. Работа оказалась еще интереснее, чем заманчивое описание её, данное Беллом. Она попыталась представить себе, какую цель могут преследовать все эти данные, над сбором которых она трудилась. Быть может, мистер Белл на самом деле коммерсант и торгует сельскохозяйственными орудиями? К чему ему знать, что некий Иона Скоббс владеет «Отелем Скоббса» и «Империей» в городке Ротегауле в Альбеоге и что он сдает напрокат автомобиль, каждую среду отправляющийся за почтой?

И она принялась размышлять над тем, кем мог быть этот Скоббс. Она представила себе его в виде пожилого бородатого человека, всегда носившего заправленные в сапоги штаны. Все эти незнакомые ей имена и названия вызывали в ней вереницу мыслей и представлений.

Почувствовав голод, она взглянула на часы и была изумлена — часы показывали три. Она прошла в соседнюю комнату, рассчитывая застать в ней мальчугана, но того не оказалось. Смутно она припомнила, что он попросил у нее разрешения уйти позавтракать.

Она возвратилась в свою комнату, не зная как поступить — ждать ли возвращения мальчика или же отлучиться из бюро, не дожидаясь его прихода. Вдруг она услышала какой‑то шорох. Первая комната была разделена перегородкой, которая заслоняла часть помещения настолько, что скрывала находящихся в соседней комнате.

— Кто там? — воскликнула она.

В ответ заскрипел стул и с места, на котором обычно сидели посетители, приподнялась какая‑то фигура.

— Простите, синьора, — раздался хриплый голос. — Я пришел повидать мистера Белла.

И Олива увидела того, кто говорил с ней. Это был небольшой человек с мертвенно‑бледным лицом и большой головой.

Девушка онемела от изумления — перед ней стоял тот самый человек, которого она застала в тот памятный вечер в своей комнате, — человек, который носил при себе «зелёный ужас»;

Несомненно, он не узнал её.

— Мистер Белл мне сказать: я должен звонить телефон, но я забыть номер.

Он взглянул на нее близорукими глазами и положил на решетчатую перегородку волосатую руку.

— Вы не смеете — вы не смеете сюда входить. Я позвоню мистеру Беллу. Прошу вас, сядьте на место.

— Си, — повиновался он. — Скажите ему, профессор пришел.

Дрожащей рукой Олива потянулась к телефону и вызвала Белла.

— Сюда пришел человек… который был у меня в квартире. Профессор… — почти прошептала она и уловила его огорченное восклицание.

— Жаль, — сказал он. — Через десять минут я буду у вас, но он совершенно безобидный пожилой человек.

— Прошу вас, поспешите.

Она услышала, как он повесил телефонную трубку, и отставила телефон. В первую комнату она не вернулась и в ожидании остановилась у двери. Она снова вспомнила о той памятной ночи — о том, как её напугала эта таинственная фигура, — при одном воспоминании об этом она содрогнулась. Потом появился Белл и увел «взломщика».

Что общего у Белла с этим «профессором»? Она услышала стук входной двери и голос Белла. Он заговорил на иностранном языке, речь его была быстра и тиха. Она не могла. уловить ни одного слова.

Затем снова послышались шаги, хлопнула наружная дверь и в комнату вошел Белл. Лицо его было озабочено.

— Вы и не представляете себе, до чего мне жаль, что это старичок пришел сюда. Я совсем забыл о том, что он придет в бюро.

— Мистер Белл, — сказала Олива, — я попрошу вас совершенно откровенно ответить мне на несколько вопросов.

— Если это будет возможно.

— Скажите, этот профессор — ваш друг?

— Нет, но я его знаю и мне жаль его. Он бесконечно беден и уродлив, но он очень способный химик. По своим знаниям он мог бы. занимать крупное положение. Он поведал мне о том, сколько горя принесла ему его уродливая внешность. Я знаю, какая у него репутация, известно мне и о том, каким делом он занят и почему именно над ним работает. Но я никогда не беседовал с ним.

— И второй вопрос. Можете на него не отвечать, если вам так угодно.

— Я и не отвечу, если сочту это невозможным.

— Спасибо на честном слове. Скажите, мистер Белл, чем вызвана вся эта таинственная история? Что такое «зелёная пыль»? Чего ради вы притворяетесь пьяницей? Чего ради вы появляетесь, словно ангел- хранитель, всегда в тех случаях, когда я нуждаюсь в вашей помощи? И почему вас не было у меня вчера, когда меня чуть не обвинили в воровстве?

Он присел на край стола — по‑видимому, это было его излюбленное место.

— На первый вопрос я не могу ответить. Второй вопрос почему я притворяюсь пьяницей? — и он дерзко передразнил её. — Я пьян потому, что есть ряд вещей, помимо пива и любви, которые могут опьянить мужчину, мисс Крессуелл.

— И что же может так опьянять? — осведомилась она.

— Работа, любовь, научные исследования и… первый аромат сирени на заре. Что касается третьего вопроса: почему меня не было, когда вас чуть не арестовали? — отвечу: я был рядом. Я находился в момент вашего возвращения домой в вашей квартире — и мне пришлось убегать по пожарной лестнице.

— Мистер Белл, — прошептала она, — это были вы… вы… Вы — сыщик?

— Я перерыл ваш письменный стол и ваш комод. Да, это был я, — сказал он не смущаясь, словно не расслышав второй половины её фразы. — Я кое‑что пытался найти.

— Вы пытались найти кое‑что? — повторила она. — Что именно?

— Три заказных письма, подброшенных в вашу квартиру вчера утром, — сказал он. — И я нашел их.

Она схватилась за голову.

— В таком случае вы…

— Я спас вас от тюрьмы. Вы уже обедали? Ведь вы эдак умрете от истощения.

— Но…

— Сейчас вы нуждаетесь в хлебе, масле, хорошем куске курицы с гарниром. — И он стремительно выбежал из бюро.

6

Мистер Уайт, управляющий делами фирмы Понсонби, вел весьма скромный образ жизни. Он был врагом всякого расточительства и гордился тем, что за всю свою жизнь никогда не ездил в автомобиле за свой собственный счет. Обычно в город он приезжал на омнибусе. Обедал он в столовой фирмы, аккуратно оплачивая стоимость обеда. Ужинал дома в одиночестве, потому что у него не было ни жены, ни детей, ни друзей. В давние времена у него жила старшая сестра, но она, если верить рассказам соседей, умерла от голода.

Судьба всех бережливых людей как будто сводится к тому, что после своей смерти они завещают свои сбережения государству или же исчезают при жизни, оставив после себя множество неоплаченных долгов. В последнем случае даже самым опытным бухгалтерам не удается установить, куда и каким образом утекли все эти деньги. Обычно беглецы исчезают из вида, а если проницательным сыщикам и удается их выудить из Южной Америки, столь привлекательной для подобных рантье, то загадка исчезновения столь крупных средств так и остается невыясненной.

Мистер Лассимус Уайт был одним из директоров Понсонби. Предполагалось, что он обладает одной третью акций этого огромного предприятия, и акции эти он унаследовал от своего дяди Джона Понсонби, основателя фирмы. Он выплачивал себе огромное жалованье и немалые дивиденды, что давало повод считать его богатым человеком.

Но мистер Уайт не был богат. Все его доходы поглощало какое‑то таинственное агентство. В этом обществе была застрахована драгоценная жизнь Уайта, и фирма поглощала почти целиком все его жалованье в качестве страховых премий. Эта столь тщательно оберегаемая им тайна может перестать быть тайной для читателей.

Мистер Уайт никогда в жизни не дотрагивался до игральных карт. Одна только мысль о том, что можно поставить хотя бы пенс на какую‑нибудь из лошадок; бегущих по ипподрому, могла сразить его. И всё же Уайт был неисправимым игроком. Его страстью, не знавшей границ, был интерес, питаемый им к попыткам поднять со дна морского сокровища затонувшей испанской армады. Всякого рода общества, всякого рода оптимисты и шарлатаны, занимающиеся подобными изысканиями, общества по извлечению радия из уральских недр — все это имело для Уайта какую‑то притягательную прелесть. Все то, что обещало триста процентов прибыли, привлекало Уайта, верившего, что в один прекрасный день его начинания увенчаются успехом и полностью вознаградят за понесенные им расходы. В настоящее время Уайт находился в руках некоего Ибрамовича, всем известного ростовщика.

В тот день, когда Олива Крессуелл приступила к своим новым обязанностям, мистер Уайт покинул свой мрачный дом. Его уход вызвал у обеих женщин, следивших за его хозяйством, бурную радость.

Размахивая на ходу зонтиком и полузакрыв глаза, он направился в восточную часть города. Его цилиндр несколько съехал на затылок, а пенсне, которое он всегда носил при себе, но очень редко водружал на нос, болталось на шнурке. Он любил поигрывать этим шнурком, вращая пенсне, словно дохлую крысу за хвост. Во всем его облике было столько величественности и учености, что его частенько принимали за деятеля науки. На самом же деле занимавшие его проблемы были очень далеки от научных.

В минуты больших забот и осложнений он познакомился с доктором Гардингом, и доктор сумел завоевать его доверие. Познакомились они на заседании по ликвидации дел «Океанской золотоносной компании» — общества, сулившего огромные барыши, в цели которого входила разработка ископаемых богатств, обнаруженных каким‑то американским филантропом на одном из островков Тихого океана. А пока что филантроп предпочитал торговать недвижимостью.

Гардинг не был акционером этого общества, но, по‑видимому, он питал интерес к людям, имевшим склонность помещать богатства в разработку сокровищ, существовавших только во сне.

Мистер Уайт присутствовал на этом заседании инкогнито — его акции были записаны на имя его поверенного, всерьез ломавшего голову над тем, не увеличить ли ему свою контору для того, чтобы справиться с тем огромным количеством акций, которые имелись у его клиента.

Мистер Уайт был рад случаю найти родственную душу, верившую так же, как и он, в подобного рода предприятия.

И в настоящую минуту он направлялся к доктору Гардингу. Он встретил доктора в подъезде его дома и последовал за ним.

У Оливы Крессуелл виднелся свет — значит, она была дома, комнаты Белла были погружены во мрак. На это обстоятельство обратил внимание доктор Гардинг.

— Итак, Уайт, вы решились? — спросил он.

— Я… э… я… да… нет… — мямлил осторожный предприниматель. — Сорок тысяч — это уйма денег. Это, можно сказать, состояние.

— Вы собрали эту сумму?

Мистер Уайт постарался уклониться от прямого ответа.

— Мой банкир занялся распределением дивидендов… Я… Деньги лежат в банке. Но прежде, милый доктор, простите мне мою осторожность, я бы хотел ознакомиться с некоторыми подробностями вашего чудесного плана — я заранее уверен в том, что он чудесен.

Доктор налил в стаканы виски и предложил гостю последовать его примеру.

— Нет. Вино обманывает, — сказал тот. — Никогда я не прикасался к напитку более крепкому, чем сидр. — Прошу вас, не обижайтесь на меня.

— И всё же, как мне помнится, вы располагали акциями Северного общества винокуренных заводов, — иронически заметил доктор.

— Это было, — решительно заявил Уайт, — чисто деловым обстоятельством. Дело остается делом и нужно уметь использовать слабости своих собратьев.

— Что касается моего плана, — заметил доктор, меняя тему разговора, — то я вынужден вас просить доверить мне свои деньги, не требуя объяснений. Могу вам обещать, что вы увеличите ваш капитал в сотню раз. Очевидно, вас в этом уверяли не раз. Я даже не предлагаю вам никаких гарантий. Возможно, мне понадобятся ваши деньги, но, надеюсь, что этого не случится. Во всяком случае это возможно. Но так или иначе, мне необходимо располагать ими в самом ближайшем будущем: не позже завтрашнего утра они должны быть у меня.

Доктор Гардинг все время взволнованно расхаживал по комнате, бросая Уайту отрывистые фразы.

— Должен вам сказать, — продолжал он, — что мой план, поскольку на свете существует закон, незаконен. Я не хочу, чтобы вы истолковали мои слова ложным о разом. Для вас, если вы мне доверите свои деньги, не ведая о моих намерениях, в этом нет ничего опасного. Всю ответственность я принимаю на себя. Но вне зависимости от вашего решения я прошу вас никому и ни при каких обстоятельствах не называть моего предприятия…

— Синдикат «зелёной пыли»? — боязливо переспросил Уайт. — Но что такое «зелёная пыль»?

— Я предложил мой план целому ряду правительств. И все они испугались его. Они боялись, что о нем станет известно Лиге Наций. Если мой план удастся, то я буду располагать неисчислимыми богатствами.

Уайт приподнялся, схватился за шляпу и поспешил заявить:

— Доктор Гардинг, вы можете быть уверены в том, что я оправдаю оказанное мне доверие. Я предпочту, чтобы вы мне никаких подробностей о том, что касается вашего плана, не рассказывали. Особенно в части того, что является в нем законным и незаконным. — И он засунул руку за сюртук, что было, по его мнению, очень величественным жестом. — Мы забудем обо всем, кроме того, что я согласен вложить сорок тысяч фунтов в синдикат…Э… синдикат, занимающийся постройкой образцовых домов для рабочих. И в доказательство солидарности моих желаний я сегодня пошлю вам по почте чек на указанную сумму. Спокойной ночи, доктор.

Он пожал ему руку, надел шляпу и направился к дверям. Отворив дверь, он столкнулся на пороге с человеком, в это мгновение прикоснувшимся к кнопке звонка. Оба испугались.

— Прошу прощения, — пробормотал Уайт.

Гардинг злобно посмотрел на своего посетителя.

— Входи, болван, — процедил он сквозь зубы и втолкнул человека в комнату. — Почему ты покинул Шотландию?

— Ненавижу Шотландию, — прохрипел вошедший. — Нечего прятать парня в этих противных горах. Это ни к чему хорошему не приведет.

— Когда ты приехал? — переспросил Гардинг.

— Сегодня, в семь часов вечера. И ехал третьим классом. Разве не странно, что такой человек, как я, и едет третьим классом с простыми людьми? Я готов порвать их на куски.

Доктор наблюдал за грубым испитым лицом посетителя, разглядывал его вялый безвольный рот и нелепый, неизвестно зачем болтавшийся на черной тесьме монокль.

— Тебе не следовало приезжать сюда, — заявил он ему. — Я наметил твой отъезд в Канаду на следующую неделю.

— Я не поеду, — ответил пришелец, выпил виски и вытер губы грязным платком. — Чего ради я буду скрываться и прятаться как какой‑нибудь…

— Как какой‑нибудь беглец из тюрьмы, — закончил за него доктор, — или как человек, которого разыскивает полиция трех стран за множество преступлений — от поджогов до убийства.

Пришелец скорчил недовольную гримасу.

— Если бы я не был таким пьяным идиотом, — заметил он более мягко, — ты бы никогда не узнал об этом. Черт тебя побери! Я сошел сума. Ты был у меня в руках. Я видел, как ты пытался из него выжать какую‑то тайну. И как ты его пырнул кинжалом. Я видел…

— Молчи! — прошипел Гардинг. — Эти стены имеют уши.

— Но зато здесь нет окон, через которые можно было бы что‑нибудь увидеть, — злорадствовал пришелец. — А я видел! Видел, как он воспрянул, как бросился за тобой и как ты пырнул его кинжалом для того, чтобы он замолчал. Ты убил его, милый доктор!

Гардинг знаком велел ему замолчать.

— Твое счастье, что ты меня нашел в ту ночь, — продолжал оборванец. — А то я бы выдал тебя.

— Тебе нечего сожалеть о том, что я тогда встретил тебя, Джексон, — сказал доктор. — Полагаю, ты припоминаешь это имя?

— Припоминаю, — ответил пришелец. — Джексон. — Сын Джека, неплохое имя. Во всяком случае имя это достаточно хорошо, для меня, а? Да, ты отыскал меня и позаботился обо мне. И я очень сожалею об этом.

— Неблагодарный идиот! — сказал Гардинг. — Я спас твою голову, спрятал в Истбурне, когда полиция искала тебя по всему Лондону.

— Меня искала? Какая выдумка! Какая гнусная выдумка! Великий Боже!

— Не дури. Кому бы поверили — мне или тебе? А теперь потолкуем серьезно. В следующий четверг ты отплывешь на пароходе в Квебек.

И он начал инструктировать оборванца рядом. Тот внимательно слушал, временами прикладываясь к бутылке, и в конце концов согласился на предложение доктора.

В соседней квартире Олива Крессуелл погрузилась в работу. Ей очень хотелось закончить свой список владельцев гостиниц, чтобы на следующий день предъявить его Беллу.

«Какие существуют на свете забавные имена, — подумала она, — Скоббс из Ротегауля, Скоббс». Белл рассмеялся, когда она указала ему на это имя.

— Случайно, — сказал он, — мне известен этот мистер Скоббс. В Америке он считается весьма состоятельным господином. Ионе Скоббсу принадлежат «Отель Скоббса» в Стерншнун‑сити, «Белльвю» в Багтерзасе, «Паласт‑отель» в Портедже.

Дописав последний лист, Олива скрепила бумаги металлической скрепкой и зевнула. Затем разделась и собралась ложиться спать. Она подумала о том, не суждено ли ей во сне увидеть этого таинственного Скоббса или бледного большеголового человечка. И решила проверить, хорошо ли заперта входная дверь. Подошла к двери и замерла в изумлении: через вентилятор до нее доносились голоса. Она услышала голос доктора и еще один незнакомый.

— Тебе нечего заботиться, я помню обо всем.

— Великий Боже!

Доктор в ответ пробормотал что‑то невнятное.

— Да, да… Отель Скоббса в Ротегауле… Знаю, знаю… А теперь спокойной ночи, дружок…

Хлопнула дверь, и по лестнице кто‑то зашагал почти неслышно. Олива застыла в изумлении.

7

Оливе расхотелось спать. Лечь в таком состоянии в постель значило провести еще одну бессонную ночь. Она надела халат и решила почитать на сон грядущий. При иных условиях книга захватила бы её внимание, но сейчас её голова была занята другими мыслями. По ту сторону стены находился некто, столь странным образом ворвавшийся в её жизнь. Был ли он дома в этот поздний час? Каким образом он проводил вечера? Несомненно, он не из тех, кто заполняет досуг карточной игрой или шатанием по барам.

Неожиданно она услышала глухой стук из‑за стены. Значит, Белл был дома — вместо того чтобы лечь спать, он, по‑видимому, вколачивал гвозди в стену. Бумм, бумм, бумм, пауза, бумм, бумм, бумм…

Глухие долгие удары были как бы вызваны ударом кулака в стену, а короткие и отрывистые были ничем иным, как постукиванием пальцами. Стук повторился.

В этих стуках была какая‑то последовательность, и неожиданно Олива уловила их смысл — это были сигналы, передаваемые по азбуке Морзе. «О. К.», — выстукивал Белл. О. К. — её инициалы.

Она трижды постучала в стену пальцем, стукнула ладонью и снова несколько ударов пальцем. Она просигнализировала: «Понятно».

Постукивание возобновилось, и она, взяв карандаш и бумагу, принялась записывать странное послание: «Очень важно. Не употреблять мыла. Принести его в контору».

Таково было содержание этой своеобразной телеграммы Белла.

Она усмехнулась. От Белла можно было ожидать чего‑нибудь более остроумного. Она простучала «понятно» и легла в постель.

«Матильда, Матильда, — сказала она себе, засыпая, — это не совсем прилично среди ночи перестукиваться с посторонними мужчинами».

Несмотря на предоставленную ей свободу действий, она решила приходить на службу вовремя. А чтобы к десяти часам оказаться в Сити, ей надлежало встать не позже восьми часов.

В половине девятого её разбудил стук в дверь, это был почтальон с утренней почтой.

— Вам, мисс, пакет, — сказал почтальон.

Она притворила дверь и сквозь щель приняла от него небольшой сверток и сопроводительное письмо. На конверте была марка весьма известной парфюмерной фирмы, а в нем оказалось следующее, напечатанное на машинке послание:

«Милостивая сударыня!

Мы позволяем себе обратить Ваше внимание на вновь выпущенный нами в продажу сорт туалетного мыла и надеемся, что он встретит с Вашей стороны одобрение».

— Как мило, — сказала она и удивилась, чем, собственно, она заслужила подобное внимание.

Она развернула сверток и достала из небольшой картонной коробки кусок лилового мыла, завернутого в шелковую бумагу. Мыло обладало нежным и приятным запахом.

— Как мило, — повторила она и отнесла неожиданный подарок в ванную.

День начинался как нельзя лучше. Правда, причина, которая привела её в хорошее настроение, была очень ничтожна, но женщины знают, как мало надо для хорошего настроения.

И вдруг она вспомнила о ночном предупреждении: не употреблять мыла, а принести его в контору.

Значит, Белл знал, что ей суждено получить этот пакет. «Очень важно», — протелеграфировал он ей. Значит, все это не было шуткой. Она быстро оделась, позавтракала и оказалась в конторе на десять минут раньше положенного времени.

Белл ожидал её. По своему обыкновению, он присел на стол и приветствовал её кивком.

— Мыло? — спросил он.

Она протянула ему сумочку, в которой лежал лиловый кусочек мыла, присланный ей в подарок.

— Очень хорошо, — сказал он. — Очень хорошо, что вы захватили с собой и упаковку, и письмо, сопровождавшее этот, с позволения сказать, подарок. Не дотрагивайтесь до него.

Он надел перчатки и поднес мыло к свету. Тщательно осмотрев кусок он завернул его и принялся за письмо.

— Письмо от Брандона? — сказал он. — Смею вас заверить, что эта фирма ничего общего с этим письмом не имеет, но мы всё же убедимся в этом.

Он подошел к телефону и позвонил в упомянутую фирму.

— Фирме ничего не известно об этом великодушном даре, — сказал он Оливе.

— Право, вам не следует скрывать от меня все то, что происходит, — прервала она. — За последнее время случилось слишком много таинственных происшествий для того, чтобы я и дальше оставалась в неведении.

— Как вам угодно, — ответил Белл. — Всего я еще не могу вам рассказать. Но скажу, если бы вы помылись этим мылом, то к вечеру покрылись бы весьма неприятной сыпью.

— Но кто осмелился прислать мне это? — возмущенно спросила она.

Он пожал плечами.

— Кто может ответить на это? Разрешите задать вам один вопрос. Предположим, что вы обнаружили эту сыпь. Что бы вы сделали?

— Разумеется, я прежде всего обратилась бы к врачу.

— К какому именно? — допытывался он.

— К доктору Гардингу, — ответила она и с упреком добавила: — Вы же не станете утверждать, что доктор Гардинг причастен к этой отвратительной выходке.

— Я ничего не берусь утверждать, — ответил Белл, — но вы бы послали за доктором Гардингом. Он пришел бы к вам, был бы очень внимателен и предписал вам в течение пяти дней лежать в постели. Я полагаю, что его внимание простерлось бы настолько, что он прописал бы вам очень вкусное лекарство.

— Что все это означает? — все еще не понимая происходящего, спросила Олива.

Белл ответил не сразу.

— Для того чтобы мы могли говорить о докторе Гардинге без того, чтобы этот разговор не вызвал в вас злости, вы должны выбить из своей головки мысль, что я отношусь к этому врачу с предубеждением. Лично я никаких чувств против него не питаю.

Она улыбнулась.

— Возможно, это и так, но доктор Гардинг был всегда очень внимателен и добр ко мне.

Белл согласился.

— Он подыскал вам квартиру, он был даже готов предоставить вам службу в ту минуту, когда судьба заставила вас уйти от Понсонби. Вам не кажется, что все добрые намерения доктора Гардинга имеют целью как можно более приблизить вас к нему? Вам не кажется, что происшедшее в последние дни имело цепью поставить вас в зависимость от доктора Гардинга? Например, если бы вы стали у него работать, как он предполагал.

— Он предполагал? — вырвалось у изумленной девушки.

— Совершенно верно, — лицо Белла стало очень серьезным. — Вас уволили от Понсонби по настоянию доктора.

— Я никогда не поверю этому.

— И всё же это так, — сказал Белл. — Вас чуть было не арестовали — и это также было сделано по требованию Гардинга. Он поджидал вас дома после вашего ухода от Понсонби и предложил вам должность. Когда он узнал о том, что вы уже поступили на службу, он позвонил Уайту и велел ему обвинить вас в воровстве. Вы были бы обесчещены, и вам пришлось бы прибегнуть к его помощи — к помощи единственного вашего друга.

Девушка онемела от изумления. Она утратила способность возражать и должна была признать, что во всем, что говорит Белл, была если не доля правды, то хотя бы доля вероятного.

— Более того, — продолжал Белл, — доктор Гардинг по каким‑то причинам хочет вас подчинить себе телом и душой — лишить вас воли.

Олива рассмеялась.

— Право, мистер Белл, все, что вы говорите, так забавно.

— Как в приключенческом романе? Не так ли?

— Чего ради он хочет подчинить меня себе? Неужели вы полагаете…

— Я не строю никаких предположений, я констатирую факты. Я предполагаю, что он не питает по отношению к вам каких‑либо бесчестных замыслов. Более того, я думаю, что он собирается на вас жениться. Что вы скажете на это?

К Оливе вернулись её уравновешенность и чувство юмора.

— Признаюсь, ваше сообщение должно было польстить моему самолюбию, — заметила она шутливо. — Но я полагаю, что существуют иные способы завоевать сердце женщины.

— Ладно, — улыбнулся он. — Не буду вам мешать, а вы принимайтесь за работу и уделите внимание отелям мистера Скоббса.

Имя это напомнило ей о том, что она слышала минувшей ночью.

— Известно ли вам…

Белл задержался в дверях и повернулся к ней.

— Я не могу спокойно слышать это имя.

— Почему?

— Объясните, пожалуйста, — продолжала она, — почему я до вчерашнего дня никогда не слышавшая этого имени, услышала его из уст какого‑то неизвестного?

Улыбка исчезла с лица Белла.

— Кто вам назвал это имя? Это не любопытство, я не из любопытства спрашиваю об этом. Кто назвал вам это имя?

— Один из посетителей доктора Гардинга. Я услышала его голос сквозь отверстие вентилятора.

— Один из посетителей Гардинга назвал имя Скоббса, владельца гостиницы в Ротегауле? Вы видели этого посетителя?

— Нет. Я только слышала его голос.

— Быть может, он назвал еще несколько имен?

— Нет. Скажите, за этим кроется нечто важное?

— Пожалуй. Во всяком случае мы должны действовать, не теряя времени! — И он выбежал из конторы.

День прошел быстро. Впрочем, все время ушло у Оливы на работу. В поисках одного из понадобившихся ей путеводителей она наткнулась за полкой на небольшой шкафчик. Шкафчик был набит папками с различными документами. Роясь в них в надежде найти нужный путеводитель, она нашла папку, на которой было написано: «Убийство Джона Миллинборна», и заинтересовалась подробным описанием какого‑то запутанного криминального случая — загадочной смерти миллионера, планами и рисунками местности, в которой это случилось… На одном из планов красными крестиками было отмечено место нахождения всех действующих лиц, фигурировавших в этой трагедии.

На третьей странице взгляд Оливы наткнулся на знакомое имя — на имя доктора Гардинга.

С напряженным вниманием ознакомилась она со всеми материалами, надеясь втайне, что рано или поздно в них появится имя Белла. Но Белл во всей этой истории не упоминался. Много различных имен фигурировало на страницах этого отчета, но они были ей незнакомы. Особенно часто упоминался некий Джим Китсон.

По‑видимому, Белл был совершенно непричастен к этому трагическому происшествию. Дочитав до конца все материалы, она задумалась над тем, какая связь была между этим делом и враждой, которую Белл питал к Гардингу.

В первое мгновение девушка предположила, что человек, с такой поспешностью убежавший с места происшествия, мог быть Беллом, но когда она нашла описание этого незнакомца, то поняла всю вздорность своего предположения. Потом спохватилась, что потратила очень много времени на чтение этого отчета и решила в наказание себе проработать до шести часов вечера.

Мистер Белл больше не появлялся в конторе, и в шесть часов, отпустив мальчика, она вышла на улицу и, к своему удивлению, наткнулась на доктора Гардинга.

— Вот уже час, как я ожидаю вас здесь, — сказал он.

— Должно быть, в течение этого часа ваши пациенты мерли как мухи? — Шутливо заметила Олива.

Первой её мыслью было под каким‑нибудь предлогом избавиться от доктора и отправиться домой в одиночестве, но это желание сменилось любопытством: чего ради доктор ожидал её?

— Откуда вам известно, где я работаю? — спросила она.

Он улыбнулся.

— Это гораздо проще, чем вы предполагаете. Я направлялся к своему пациенту и видел, как вы вышли во время ленча на улицу. Через час я возвращался и снова очутился в этих краях, и мне пришло в голову, что, пожалуй, я смогу подождать вас и проводить домой. Вы совершили большую глупость.

— Что вы хотите этим сказать? Глупость то, что я стою здесь и беседую с вами, вместо того чтобы поспешить домой к чаю?

— Нет. Я имею в виду нечто другое, а именно то, что вы вздумали работать у Белла. Вам ведь известно, какой он пользуется репутацией. Дорогая моя, я был поражен, когда узнал о том, что вы служите у этого пьяницы.

— Право, вам нечего об этом беспокоиться, доктор, — спокойно ответила девушка. — В те минуты, когда он бывает трезвым, он весьма приятный человек.

— Он пьяница. — И чувствительный доктор скорчил гримасу. — Я попытался быть вашим другом, мисс Крессуелл. И я надеюсь, что вы разрешите мне и впредь им быть. И в качестве вашего друга я советую вам: откажитесь от службы у мистера Белла.

— Это было бы нелепо, — улыбнулась Олива. — У меня нет для этого ни малейшего основания. Мистер Белл по отношению ко мне очень предупредителен.

— Но чем, собственно говоря, он занимается? — осведомился доктор.

— У него комиссионное агентство, — ответила девушка. — Но ведь вы не собираетесь вести со мной деловой разговор? И мне, право, пора спешить.

— Еще минуту, — перебил её доктор. — Быть может, я могу вам предложить отправиться в моем обществе куда‑нибудь пить чай?

— Что значит «куда‑нибудь»? — переспросила девушка.

— Хотя бы в отель «Гранд Аллианс», — уточнил Гардинг.

— Ну что ж, — согласилась Олива.

8

Отель «Гранд Аллианс» был одним из самых модных отелей Лондона и излюбленным местом встреч светского общества. По‑видимому, администрация отеля и кафе была предупреждена о приходе мистера Гардинга, потому что при их появлении к ним поспешил лакей и проводил в уютную нишу.

Кафе было украшено мраморными колоннами. Сверху сквозь прозрачный розоватый купол струился свет, ложась мягкими бликами на ослепительно блестящий пол.

— А вы знаете, доктор, — неожиданно сказала девушка, — я сегодня читала о вас много интересного.

Он вопросительно взглянул на нее.

— Обо мне?

Она кивнула и лукаво взглянула на него.

— Я и не знала, что вы пользуетесь такой известностью. Я читала об убийстве Джона Миллинборна.

— Вы читали об убийстве Джона Миллинборна? — спокойно спросил Гардинг и попытался заглянуть в её глаза. — Это был очень неприятный случай, я стараюсь не вспоминать о нем.

— А я нахожу, что случай этот необычайно интересен, — возразила она. — Он напоминает захватывающий детективный роман, но, к сожалению, без умиротворяющего конца.

Гардинг рассмеялся.

— Мне кажется, что это не совсем подходящая тема для разговоров за чайным столом, — сказал он и подозвал лакея.

— Вы заставляете ждать, Жак.

— Еще несколько минут, — ответил лакей и, нагнувшись к уху доктора, шепнул: — Сегодня после обеда у нас были затруднения с вашим приятелем.

— С моим приятелем? — переспросил доктор. — О ком вы говорите?

— О мистере Джексоне.

— Джексон? — удивился доктор. — Я полагал, что он уже уехал.

— Он должен был уехать сегодня утром десятичасовым поездом, но упал в обморок. Мы привели его в чувство при помощи порции коньяка, но после обеда припадок повторился.

— И где он теперь?

— В своей комнате. Он хочет еще сегодня уехать в Ирландию и там сесть на пароход, отходящий в Кинстоун.

— Не. говорите ему, что я здесь, — сказал доктор. И он снова обратился к Оливе: — Старый приятель, кутила. Я его отправляю в колонии.

— Вы не хотите пойти к нему и посмотреть, как он себя чувствует? — участливо осведомилась девушка. — Должно быть, он очень болен, если так часто с ним случаются обмороки.

— Это излишне, — спокойно заметил Гардинг. — Эти припадки не опасны. Они всего лишь следствие его алкоголизма, и шесть месяцев, которые он проведет в Канаде, превратят его снова в здорового человека.

Олива ничего не ответила, с трудом подавив восклицание, готовое у нее вырваться. По‑видимому, он и был тем человеком, чей голос она уловила через вентилятор. Первым её побуждением было удивить доктора своими познаниями о Канаде и упомянуть в беседе с ним о Скоббсе, владельце многих отелей, но она решила, что этого не следует делать.

Вместо этого попыталась возобновить беседу, направив её на ранее затронутую тему.

— Вы знаете Джима Китсона?

— Китсона? Адвоката? Разумеется, — ответил Гардинг. — Я встречался с ним, но боюсь, что не могу о нем сказать ничего хорошего. Но я скажу вам, мисс Крессуелл, — он понизил голос и нагнулся к столу, — нечто, о чем никогда никому не говорил. Я думаю, что этому Китсону известно о смерти Миллинборна больше, чем кому‑нибудь другому. Вы ведь знаете, при какой обстановке произошло убийство? Вы ведь читали о том, что Миллинборн лежал при смерти. Я прошел с Китсоном в соседнюю комнату, и в это время кто‑то проник в комнату через окно и нанес Миллинборну удар кинжалом. Я имею основания полагать, что человек, которого я теперь посылаю в Канаду, видел, как убили Миллинборна. Он утверждает, что ничего не видел. Но, быть может, впоследствии он запоет другую песню.

Неожиданно мысли Оливы прояснились.

— Так, значит, Джексон и есть тот самый человек, которого Китсон повстречал в кустарниках?

— Совершенно верно, — подтвердил Гардинг.

— Но я не понимаю одного, — заметила она смущенно, — разве полиция не разыскивает Джексона?

— Не думаю, чтобы это было в интересах закона, — ответил врач. — Я посылаю его на ферму в Онтарио к одному из своих коллег, занимающихся исцелением алкоголиков. — И он пристально посмотрел на нее.

— Доктор Гардинг, — медленно проговорила она, — вы посылаете Джексона в Ротегауле.

Словно пораженный ударом, доктор отпрянул назад и, онемев от изумления, уставился на девушку.

— Что?.. Что вам известно? — растерялся он.

Её испугало впечатление, произведенное её словами, и она поспешила смягчить его.

— Я слышала, как мистер Джексон, бывший вчера у вас, пожелал вам спокойной ночи и упомянул о Ротегауле. Вот и все.

Доктор перевел дыхание и овладел собой.

— Вот как, — сказал он. — Но всё это выдумка. Для того чтобы не напугать Джексона этой поездкой в Онтарио, мне пришлось выдумать басню о Ротегауле. А на самом деле он поедет…

— Черт меня возьми, если это не доктор сидит здесь.

И Оливу, и доктора этот хриплый голос заставил вздрогнуть. Человек, которого именовали Джексоном, стоял посредине холла. Он был одет в новый костюм, но ничто не могло преобразить его злобного испитого лица.

— Черт побери, до чего это любезно с вашей стороны, доктор, — хрипел незнакомец, лысина его сияла. Не обращая внимания на девушку, он продолжал говорить: — Я стою, — и он преувеличенно широко развел руки, — и собираюсь покинуть эту страну, и никто, никто не приходит мне пожелать счастливого пути. Я был… впрочем, вам, Гардинг, известно, кем я был! Свет чертовски плохо обошелся со мной, и я хочу вернуться сюда миллионером и разорить всех богачей. Я хочу перерезать им глотки и…

— Помолчи! — приказал Гардинг. — Или ты совсем забыл, как надлежит себя вести в обществе дамы?

— Прошу прощения, — Джексон согнулся в театральном поклоне. — К сожалению, ваша шапочка скрывает от меня ваши прелестные черты, — заметил он галантно, — но я убежден, что мой друг Гардинг, а о его превосходном вкусе мне известно очень многое…

— Замолчишь ли ты? — перебил его Гардинг. — Ступай к себе в комнату, я сейчас приду к тебе.

— К себе в комнату, — передразнил доктора Джексон. — Нечего сказать, ну и времена настали, если такой палач в облике врача, как ты, командует мной. И это после всего того, что произошло! После того положения, что я занимал в обществе! Перед моим домом стояли экипажи посланников, принцев королевской крови… и ты смеешь приказывать мне, прогонять меня в мою комнату! Это слишком.

— В таком случае веди себя пристойно и жди, пока я не освобожусь.

Но Джексон не обращал внимания на уговоры доктора.

— Прошу нас, сударыня, извинить меня. Я, к сожалению, не знаю вашего имени, но убежден, что оно благородного происхождения. Вы видите перед собой человека, некогда бывшего донжуаном, честное слово. Их было тысячи, и только одна‑единственная чего‑нибудь да стоила. Да! Только одна! А остальные, — и он щелкнул пальцами, — не стоили и понюшки табаку.

— Джексон! — голос Гардинга задрожал от долго сдерживаемого бешенства. — Ты уйдешь или мне придется тебя увести силой?!

Джексон деланно рассмеялся.

— Ясно, моё присутствие здесь нежелательно, — сказал он. — Всего хорошего, мадемуазель! — И он протянул ей руку.

Вопреки желанию она прикоснулась к его белой дряблой руке и впервые взглянула ему в лицо. Взгляды их встретились. Его рука бессильно разжалась и выпустила руку девушки. Глаза его расширились, и он прохрипел:

— Ты!

Она отпрянула в сторону, к нише, но он не прикоснулся к ней. В его голосе звучал страх и страдание.

— Ты! — хрипел он. — Мэри!

— Черт тебя возьми! Ты уберешься отсюда или нет? — ревел Гардинг.

Гардинг толкнул Джексона, но глаза того не могли оторваться от девушки. И взгляд этой человеческой развалины словно очаровал её, и она все смотрела на него.

— Мэри! — хрипел Джексон. — Скажи мне, как тебя зовут?

— Меня зовут не Мэри, — медленно ответила девушка. — Я Олива Крессуелл.

— Олива Крессуелл, Олива Крессуелл, — повторял он.

Он хотел приблизиться к ней, но Гардинг преградил ему путь.

Олива увидела, как Джексон что‑то шепнул Гардингу. Гардинг резко воскликнул:

— Что?!

Немногие гости, находившиеся в это время в холле, обратили внимание на эту странную сцену.

— Сядь, да сядь же, идиот! Сядь там напротив, я сейчас приду к тебе. Поклянись, что то, что ты сейчас сказал, действительно, правда.

Джексон кивнул. Его била дрожь.

— Меня зовут Предо. И я женился под именем Крессуелла. И она — моя дочь. Моя дочь! Боже, как чудесно!

— Что ты собираешься теперь делать? — спросил Гардинг непрошеного пришельца, оттеснив его в сторону.

— Я скажу ей об этом, — прошептал тот. — А какое тебе до нее дело? — заревел он.

— А это тебя не касается, — оборвал его Гардинг.

— Меня не касается? Я покажу тебе, что именно касается меня. Я расскажу ей все, что мне известно о тебе. Я знаю, я был негодяем, но…

Неожиданно его голос зазвучал твердо и уверенно.

— Я многим на своем веку принес несчастье, в особенности женщинам. Я разбил сердце лучшей женщины в мире, и я позабочусь о том, чтобы ты не разбил сердце её дочери.

— Замолчишь ли ты наконец? — прошептал Гардинг. — Я отошлю её и вернусь к тебе.

Джексон ничего не ответил, а Гардинг поспешил к девушке.

— Мне очень жаль, но вам придется отправиться домой без меня. Мне кажется, с ним начался горячечный припадок. Право, лучше будет, если вы сейчас уйдете отсюда. Вы и не представляете себе, как мне жаль, что вам пришлось быть свидетельницей всего этого.

— Стой! — прогремел голос Джексона.

Они обернулись и увидели, что он стоит в центре зала.

— Стой! — повелительно прокричал он. — Я должен сказать… Я знаю… Он хочет, чтобы вы оплатили «зелёную пыль»…

И, не договорив, он рухнул на пол. Доктор бросился к нему, поднял усадил на стул и прикрыл плащом.

— Это обморок. Ничего опасного, — успокоил он окружающих и подозвал лакея.

— Жак! Немного коньяку!

— Может вызвать карету «скорой помощи»? — осведомился лакеи.

— Излишне, — возразил Гардинг. — Через несколько минут он снова придет в себя.

— Кто этот человек? — спросила Олива.

— Человек, знавший когда‑то лучшие дни, — ответил доктор. — А теперь, в самом деле, уходите.

— Я хочу остаться и подождать, пока он придет в себя, — возразила Олива.

— А я прошу вас уйти, — серьезно сказал врач.

— Вон лакей несет коньяк, — перебила его девушка.

Доктор растворил в коньяке таблетку и влил содержимое в рот Джексона. Джексон, или Предо, несколько раз вздрогнул и затих, казалось, что он заснул.

Врач наклонился к нему и приподнял веко.

— Боюсь, что он мертв, — прошептал он.

— Мертв! — в испуге прошептала девушка.

— Да. Сердечный удар, — пояснил врач.

— Тот же удар, что сразил Джона Миллинборна, — раздался за его спиной чей‑то голос. — Цена «зелёной пыли» все растет, доктор.

Девушка быстро обернулась и увидела Белла. Его спокойные глаза пристально смотрели на Гардинга.

9

— Что это значит? — спросил доктор Гардинг.

— Я повторяю слова умершего, — ответил Белл. — Сердечный удар.

И он отобрал у доктора небольшой кожаный футляр, из которого тот вынул таблетку. В футляре оказались четыре трубочки, из которых одна была раскупорена.

— «Дигиталис», — прочел он название препарата. — Собственно говоря, это не могло ему повредить.

На трубочке красовался ярлык известной фармацевтической фирмы, и доктор распечатал медикамент здесь же в присутствии свидетелей.

— Вы послали за полицией? — осведомился Белл у управляющего.

— Да, сэр. Сразу же.

В это мгновение у входа в зал показались три человека в штатском. Что‑то в поведении Гардинга насторожило Белла. Гардинг стоял. на том же самом месте, на котором находился в то мгновение, когда Белл обратился к нему. Гардинг не сдвинулся с места в течение всех приготовлений санитаров, прибывших за трупом, не шевельнулся и тогда, когда Белл, подхватив потрясенную девушку, увел её из зала. Доктор все время продолжал стоять на одном месте, потупив голову и задумчиво поглаживая бородку.

— Это было ужасно, — содрогнулась Олива. — Я никогда еще не видела смерти.

Белл не отвечал, мысли его были заняты Гардингом. Что скрывалось за его странным поведением? Гардинг не принадлежал к числу людей, которых смерть могла поразить так сильно. Какая причина могла приковать его к определенному месту?

— Простите, но я вынужден покинуть вас, — сказал Белл и поспешил вернуться в общий зал. Он чувствовал, что в странном поведении Гардинга кроется разгадка смерти Джексона.

Гардинг исчез из отеля.

Догадка словно молния озарила Белла. Он поспешил к месту, на котором стоял Гардинг. На мозаичном полу одна из плит, не больше тарелки, была тщательно вымыта.

— Кто сейчас мыл в этом месте пол? — спросил Белл.

Управляющий пожал плечами.

— Доктор. Это было очень странно. Он попросил стакан воды, обмакнул в него носовой платок и принялся скрести место, на котором стоял.

— Идиот! — воскликнул Белл. — Безнадежный идиот! Это я себе, а не вам.

— Сударь! — отпрянул испуганный управляющий.

— Все в порядке, — успокоил его Белл.

Он опустился на колени и начал осматривать пол.

— Вам придется извлечь эту каменную плитку и передать её мне. Никто не должен наступать на нее.

Все прояснилось. Гардинг оставался стоять на этом месте, потому что уронил таблетку медикамента и раздавил её ногой. Вместо лекарства он развел в коньяке нечто иное и более опасное. Сойди он с места — и на полу обнаружились бы следы раздавленной таблетки. Все было до чрезвычайности просто.

Наиболее подробно трагическое происшествие в отеле «Гранд Аллианс» было изложено на страницах «Рекорд пост».

«Разыгравшаяся вчера в зале отеля Гранд Аллианс" трагедия должна быть причислена к числу наиболее загадочных происшествий Лондона. Покойный по фамилии Джексон в течение последней недели жил в отеле и собирался уехать в Канаду. В последнюю минуту доктор Гардинг обнаружил, что означенный Джексон является тем самым лицом, которое разыскивалось в связи со смертью миллионера Джона Миллинборна. Наши читатели, должно быть, еще помнят об этом загадочном случае. Джексон сообщил, что он был другом покойного Миллинборна и представил ряд солидных рекомендаций, что побудило доктора Гардинга оказать ему содействие. В последнюю минуту, однако, Гардинг обратил внимание на сходство между Джексоном и тем, кого разыскивала полиция по делу Миллинборна. Гардинг решил дать о нем знать полиции в Ливерпуль и затем обнаружил, что Джексон опоздал на поезд.

Новая трагедия — не что иное, как самоубийство. Джексон упал в обморок, и доктор Гардинг оказал ему первую помощь. Вскрытие, однако, установило наличие в его организме большой дозы цианистого калия. Полиция предполагает, что Джексон, прежде чем потерять сознание, успел отравить себя. В кармане покойного найдено большое количество этого яда.

Доктор заявил нашему сотруднику о том, что Джексон давно лелеял мысль о самоубийстве, и что выраженное доктором подозрение во время их последней беседы послужило решающим толчком к действиям. Об этом свидетельствует и наличие в кармане покойного яда. «Я ничего не заметил, — закончил свои пояснения доктор, — в противном случае я бы помешал ему осуществить это намерение».

Этот газетный отчёт Олива прочитала через два дня после напугавшего её происшествия. Неточности и расхождения в словах доктора свидетельствовали о том, что он лгал ей. Белл тоже ознакомился с этим отчетом и, отбросив газету, откровенно рассмеялся в лицо инспектору криминальной полиции.

— Очень тонкая выдумка, — заметил он.

— Я уже прочел эту историю, — ответил инспектор. — Полагаю, что у нас имеется достаточно данных для того, чтобы арестовать доктора. На каменной плитке сохранились следы лекарства.

Белл покачал головой.

— Обвинение осталось бы недоказанным. Какие имеются у вас доказательства? Гардинг случайно уронил таблетку лекарства. Единственным веским доказательством была бы возможность установить, что это он подсунул покойному цианистый калий. А как вы это докажете?

— Что именно побудило его на это убийство?

— На сей счет может быть множество различных предположений, — ответил Белл, шагая по комнате. — Но в одном я убежден: Миллинборна убил доктор. Гардинг убил его, потому что ему удалось за время отсутствия Китсона выудить у убитого какую‑то тайну. Гардинг был уверен, что к нему не вернется сознание. Но организм Миллинборна оказался сильнее, и он заговорил. Тогда Гардинг, боясь, что умирающий разоблачит его, ударил его кинжалом в сердце.

— Нечто похожее произошло и в «Гранд Аллиансе». Человек теряет сознание, доктор оказывает ему первую помощь и заставляет принять лекарство. Лекарство это безвредно, а через пять секунд больной мертв. Вскрытие показало, что пациент Гардинга отравлен, и в кармане Джексона обнаруживают цианистый калий. Кто такой Джексон? Разумеется, то же лицо, которое оказалось невольным свидетелем смерти Джона Миллинборна.

— В третий раз Гардингу не удастся уйти. Если он будет присутствовать и при третьей смерти, то это нельзя будет объяснить простой случайностью.

— До третьего случая дело не дойдет. Гардинг не дурак, — сказал коротко Белл.

— Все это более чем странно, — заметил полицейский инспектор. — И самое странное, что министерство иностранных дел предписывает нам оказывать вам, не причастному к органам дознания и полиции, всяческое содействие. Собственно говоря, к чему сводится вся эта история?

— Эта история сводится к величайшему преступлению в мире, — ответил Белл. — Если Гардингу удастся осуществить свой план, то он принесет нищету и смерть тысячам людей, это преступление опрокинет множество сильнейших предприятий и будет иметь последствия громадной важности для целого ряда правительств.

— Боже! — вскричал полицейский инспектор. — Вы ведь шутите?

— Я никогда не говорил ничего более серьезного и никогда не был в столь малой степени расположен шутить, — возразил Белл. — И потому я бы желал, чтобы полиция не проявляла излишнего любопытства, пытаясь выяснить, что скрывается за всем этим. Но в одном смею вас заверить — перед вашими глазами развертывается самое гнусное и самое большое преступление, когда‑либо измышленное гениальным преступником. В настоящую минуту этот изобретатель дьявольского плана находится в весьма стесненном положении: для того чтобы продвинуть свое дело, ему необходимы деньги и, чтобы раздобыть их, он пойдет на все. Пока что он ухитрился занять сорок тысяч фунтов у фирмы Понсонби.

Инспектор Мак‑Нортон свистнул от удивления.

— Он знает множество способов, как раздобыть деньги. Но в тот день, когда в его руках окажется достаточное их количество для того, чтобы осуществить свой план, — спокойно закончил Белл, — я убью его.

— Что вы говорите! — ужаснулся инспектор.

— То, что вы слышите, — заметил Белл. В дверь постучали. — Я попрошу вас остаться у меня, — обратился

Белл к инспектору. — Вам придется познакомиться с моим гостем.

Он отворил дверь и впустил в комнату худого, седоволосого господина с аскетическим лицом.

— Мистер Китсон, полицейский инспектор Мак‑Нортон, — представил он друг другу мужчин.

— Итак, наш друг доктор снова принялся за работу, — нервно заметил Китсон. — Что господину инспектору уже известно о нем?

— Почти все, — ответил Белл.

— Почти все, — подтвердил, улыбаясь, инспектор. — Единственно, о чем я не осведомлен, так это об этой самой «зелёной пыли».

— Об этом и мне ничего не известно, — заметил Китсон и вопросительно взглянул на Белла. — Но, должно быть, настанет день, когда Белл и об этом расскажет нам. Впервые мистер Белл увидел «зелёную пыль», когда был занят тем, что защищал мисс Крессуелл.

— Эту особу, которая присутствовала при смерти Джексона? — переспросил полицейский.

— Я не вижу основания для того, чтобы скрывать от вас, кто‑собственно эта особа. Эта девушка, известная под именем мисс Крессуелл, на самом деле — внучка Джона Миллинборна. её мать вышла замуж за негодяя, который обобрал её. Его имя было Предо.

— Предо! — воскликнул полицейский инспектор. — Но ведь Джексона звали Предо. — Джексон, или Предо, был её отцом, — пояснил Китсон. — Мы полагали, что он умер, но на самом деле оказалось, что он был сослан на каторгу и после войны в числе амнистированных получил возможность вернуться в Европу. Это он был свидетелем смерти Джона Миллинборна, к которому направлялся в тот злосчастный день, и это ему выпало на долю встретиться незадолго до своей смерти со своей дочерью.

— Неужели он узнал свою дочь?

Вместо ответа Китсон показал своим слушателям два снимка. На одном была сфотографирована женщина дивной красоты, одетая так, как одевались четверть века тому назад, на другом — мисс Олива в современном костюме.

— Действительно, поразительное сходство, — заметил Китсон. — Поэтому Джексон воскликнул «Мэри» — так звали его покойную жену. Миллинборн завещал все свое состояние мисс Оливе, но взял с меня слово, что я сохраню его завещание в тайне и объявлю его волю только после тога, как девушка выйдет замуж. Бедняга Миллинборн боялся, что она попадет в руки какого‑нибудь охотника за приданым. В этом‑то и заключалась тайна несчастного Миллинборна, которую выпытал у него Гардинг. С тех пор Гардинг прилагает все усилия к тому, чтобы жениться на девушке. Я полагаю, что он имеет только одно желание — овладеть её деньгами. При содействии находящегося на грани разорения Уайта ему удалось познакомиться с этой девушкой и уговорить её переселиться в дом, где она оказалась под надзором.

— В этом, должно быть, и кроется разгадка пребывания здесь Белла, — пошутил инспектор.

— Совершенно верно, — заметил Китсон. — Я выписал мистера Белла из Нью‑Йорка и поручил ему охрану мисс Оливы и надзор за Гардингом.

— Но почему вы не хотите рассказать обо всем этой девушке? — спросил полицейский.

— Я думал об этом, но тогда мне пришлось бы нарушить данное умирающему слово, — сказал Китсон и обратился к Беллу. — Может, как‑нибудь удалить девушку из поля деятельности этого человека? Почему бы вам не перевести ваше бюро в Нью‑Йорк?

— Я не могу этого сделать, — ответил Белл, — потому что дело о «зелёном ужасе» значительно важнее всего того, что связано с мисс Крессуелл.

Китсон нахмурился.

— Белл, я не особенный любитель подобных заявлении.

— Да и я их не люблю, — заметил Белл. — Но мне кажется, что, оставаясь здесь, я смогу одновременно и защитить девушку, и разрушить замыслы Гардинга.

Китсон удовлетворился объяснением Белла и изъявил желание повидать Оливу.

— Что ж, — ответил Белл, — это осуществимо. Я скажу ей, что вы заинтересованы её работой и представлю вас под именем Скоббса.

— А кто такой этот Скоббс?

— Скоббс — обладатель множества гостиниц в Канаде. На мой взгляд, он всего лишь безобидный делец, но мисс Крессуелл заинтересовалась его фамилией, — улыбнулся он.

— Скоббс, — медленно проговорил адвокат. — Почему‑то и мне кажется, что я где‑то слышал эту фамилию.

Полицейский инспектор собрался. уйти, но Белл движением руки задержал его.

— Останьтесь, Мак‑Нортон, быть может, когда-нибудь я сам окажусь в затруднении, и вам придется принять на себя заботы об этой девушке. Поэтому будет лучше, если и вы с ней сейчас познакомитесь.

Белл вышел на лестницу и позвонил девушке. На его звонок никто не откликнулся. Казалось, в квартире никого не было. Белл посмотрел на часы: девять часов вечера — Белл отчетливо слышал, как два часа тому назад Олива пришла домой.

— Странно, — подумал он. — её нет дома, а ведь я просил в ближайшие дни не выходить из дома вечером.

Он прошел в свою спальню, открыл окно, ловко перебрался на пожарную лестницу, оттуда на маленький балкончик, примыкавший к спальне Оливы, и проник в её квартиру.

Он зажег свет и к своему удивлению увидел, что на кровати лежат её пальто и шляпа. В квартире царил образцовый порядок, и всё же несколько ничтожных признаков указывали, что здесь происходила какая‑то борьба. Он поднял с пола туфельку Оливы — ремешок её оказался порванным. Циновка, разостланная у двери, съехала набок, а выше, у косяка, он увидел две продольные царапины — казалось, девушка пыталась удержаться за косяк, а кто‑то пытался увлечь её из комнаты.

В воздухе чувствовался еле ощутимый сладковатый запах эфира.

На письменном столе он увидел неоконченное письмо, адресованное ему:

«Дорогой мистер Белл!

По не зависящим от меня обстоятельствам я вынуждена выехать в Ливерпуль…»

И больше ничего. Письмо на этом обрывалось. Он аккуратно сложил листок почтовой бумаги и прошел к себе.

Вкратце объяснив Китсону и Мак‑Нортону ситуацию, он вышел на лестницу и позвонил в квартиру врача.

10

Доктор открыл ему дверь лично. На нем был халат и домашние туфли. Гардинг ничем не выразил своего недовольства, да у него и не было для этого времени.

— Я хочу поговорить с вами, — сказал Белл.

— Прошу вас войти ко мне в комнату, — пригласил его врач.

Впрочем, приглашение было излишним, потому что, не дожидаясь слов доктора, Белл уже вторгся в квартиру.

— Вы один? — спросил он.

— Совершенно один. Я редко принимаю гостей. И последним моим визитером был этот бедняга Джексон, — спокойно ответил Гардинг.

— Когда вы видели в последний раз мисс Крессуелл? Доктор удивленно поднял брови. — По какому праву… — начал было он. — Не стоит говорить об этом, — перебил его Белл. — -

Когда вы видели в последний раз мисс Крессуелл? — Я сегодня её не видел, — ответил Гардинг. — После возвращения с допроса я не покидал своей квартиры.

— Я хочу обыскать вашу квартиру, — заявил Белл.

— Сыщик, не так ли? — осведомился иронически врач. — Пожалуйста, вы, разумеется, можете учинить обыск при условии, если у вас имеется на то соответствующее разрешение.

— Разрешения у меня нет, но я всё же обыщу вашу квартиру.

Лицо доктора налилось. кровью.

— А вам известно, что подобный род действий наказуем?

— Известно, — ответил Белл, — но если вам нечего скрывать, то я не вижу причин для того, чтобы вам уклоняться от обыска.

— Вы совершенно правы, — проворчал доктор. — Ищите, сколько вам будет угодно. С чего начнете? Быть может, с этого? — он указал на три ящика, стоявших у стены. — Впрочем, ничего особенно привлекательного вы там не найдете. Там находятся только что прибывшие анатомические модели, — и он усмехнулся. — Ящики еще не вскрыты. Но я сейчас достану отвертку.

Белл колебался.

— У меня есть еще одна комната, — продолжал Гардинг, — моя спальня, там вы также её не найдете.

— Её? — переспросил Белл. — А разве я говорил, что ищу её?

— Полагаю, что вы ищете мисс Крессуелл, — холодно возразил врач. — Что‑нибудь вы ведь должны искать, а так как вы спросили меня, когда я её видел в последний раз, то я решил, что именно мисс Крессуелл и является предметом ваших поисков.

— Совершенно верно, — холодно заметил Белл.

— Разрешите, я вам покажу дорогу, — доктор прошел вперед и включил в спальне свет.

Не успел Белл оглянуться, как дверь за ним захлопнулась и он оказался заперт. Он бросился к двери, пытался открыть, но усилия были напрасными. Ему показалось, что из соседней комнаты доносятся голоса.

— Отоприте дверь! — завопил он.

По прошествии нескольких мгновений, до него донесся возглас:

— Мистер Белл!

Кровь застыла в жилах, когда он услышал голос Оливы, это был её голос — девушка звала на помощь. Она находилась в комнате, которую он только что покинул. Все его попытки выломать дверь оказались тщетными. Он выхватил револьвер и навел его на замок двери, но в то же мгновение ручка двери дрогнула и дверь открылась.

— Вы, по‑видимому, заперли себя? — проговорил с вежливой улыбкой доктор.

— Где мисс Олива? — завопил Белл. — Я слышал её голос.

— Вы сошли с ума, голубчик.

— Где мисс Крессуелл?

Его рука с силой опустилась на плечо доктора, заставив того пригнуться. Доктор выругался и оттолкнул Белла.

— Черт вас дери, вы в самом деле сошли, видно, с ума? Откуда мне знать, где она?..

— Я слышал её голос.

— Это ваше воображение, — ответил врач. — Я бы сразу открыл вам дверь, но я прошел на площадку, чтобы позвонить мисс Крессуелл. Дверь в её квартиру была открыта. По‑видимому, вы были там, и я счел нужным запереть замок.

Белл бросился в соседнюю комнату. Один из ящиков, якобы содержавших анатомические препараты, исчез. Белл стремительно бросился вниз по лестнице. На улице ему не удалось обнаружить что‑нибудь подозрительное. Недалеко от дома стоял постовой полицейский, он сказал, что никаких ящиков не выносили и никто не подъезжал.

Медленно поднявшись по лестнице, Белл застал доктора по‑прежнему хранящим спокойствие и курящим сигару.

— Итак? — насмешливо осведомился он. — Вы нашли её?

Белл ничего не ответил.

— Я начинаю думать, что чрезмерное употребление алкоголя на сей раз оказалось для вас пагубным, — продолжал издеваться Гардинг. — Вы врываетесь ко мне, подымаете неслыханный шум и, разыгрывая из себя героя, спрашиваете у меня о местонахождении юной и прелестной дамы. Согласитесь, что я не в меньшей мере заинтересован в том, чтобы выяснить её местонахождение. Ведь она — моя невеста.

— Ваша невеста? В самом деле? — переспросил Белл. — В таком случае примите мои поздравления. И когда это любопытное известие будет предано гласности?

— О нашей помолвке уже опубликовано, — ответил доктор. — Мисс Олива выехала в Ливерпуль, где она будет гостить у моей тетки. Не трудитесь просить её адрес. Я вам его не дам.

— Разумеется, — ответил Белл.

— Вы вторглись ко мне, — продолжал издеваться Гардинг, — и пытаетесь учинить в ней обыск. По своей собственной неосторожности вы оказываетесь запертым. Я немедленно отпираю дверь и застаю вас с револьвером в руке, как героя приключенческого романа… О, я знаю, что вы сейчас скажете…

— В таком случае вы большой умница, потому что я сам этого не знаю, — перебил его Белл.

— Хотите сказать, я запер вас для того, чтобы осуществить какие‑то гнусные намерения в отношении дамы, которую вы тщетно пытались разыскать? Очутившись на свободе, словно безумный, смотрите на мои ящики и выбегаете на улицу. Признайтесь сами, на что это похоже?

— Гардинг, когда я пришел, в вашей квартире находились три ящика, а когда вышел из спальни, их оказалось только два. Куда делся третий?

Гардинг соболезнующе покачал головой.

— Право, я начинаю беспокоиться за вашу голову. — И движением руки он указал ему на ящики.

Белл повернулся и удивленно отпрянул назад: все три ящика стояли на своем месте.

— Готов признать, что я ошибся, когда утверждал, что в них находятся медицинские препараты. Ящики пустые, и вы можете в этом убедиться.

Беллу не надо было напоминать об этом. Он приблизился к ящикам и внимательно осмотрел их. На ящиках красовались винты, но они оказались бутафорскими, потому что каждый из ящиков имел сбоку небольшое отверстие. Белл вынул из кармана нож и вставил лезвие в отверстие. Звякнула пружина, и крышка ящика откинулась назад. Белл проделал эту манипуляцию со всеми тремя ящиками, и все три оказались пусты.

— Вы удовлетворены? — осведомился доктор.

— Ни в какой степени, — ответил Белл и выбежал из квартиры Гардинга.

На лестнице его ожидала новая неожиданность. Он нашел на одной из ступенек туфельку — пару к той, которая уже лежала у него в кармане. Белл готов был поклясться что, когда он подымался по лестнице, этой туфельки здесь не было.

***

Олива Крессуелл дочитала газетный отчет о происшествии в «Гранд Аллиансе». С содроганием думала она о происшедшем, когда в дверях раздался стук. Это был доктор Гардинг.

— Разрешите войти? — осведомился доктор.

Она колебалась.

— Я не съем вас, — заметил он, — я хотел бы вам дать кое‑какие объяснения по поводу того, что случилось.

— Войдите, пожалуйста, — сказала девушка, не предложив ему сесть.

— Вы прочли газетный отчет? — спросил доктор.

Она кивнула.

— И заметили, что в нем имеется некоторое расхождение с тем, что я говорил вам?

— Я это заметила.

— И на это у меня были особые основания. Должен вам сказать, что я вот уже в течение долгого времени оберегаю вас от ряда опасностей.

— Меня?

— Да. Мисс Крессуелл, — заговорил он необычайно серьезно, — знали ли вы вашего отца?

— Нет, — ответила она. — Я была очень маленькой, когда он умер. А родные, у которых я воспитывалась, никогда мне не говорили о нем.

— И вы уверены в том, что он давно умер?

— У меня никогда не было оснований усомниться в этом. Но почему вы спрашиваете об этом? Он жив?

— То, что я расскажу, причинит вам боль, — сказал доктор. — Ваш отец — известный преступник. Недавно он бежал из Каены. Он был французским подданным. Вот уже год, как его разыскивает тайная полиция, а вместе с ней и мистер Белл.

— Это неправда! Как смеете вы…

— Увы, это правда, — перебил её Гардинг. — Ваш отец ограбил во Франции банк и вместе с деньгами прибыл в Англию. Полиция предполагает, что рано или поздно он обратится к вам, своей дочери, поэтому за вами денно и нощно следят. Ваш отец находится в Ливерпуле. Сегодня утром я получил от него письмо. Он при смерти и просит вас приехать к нему.

Во всем, что говорил доктор, было нечто правдоподобное.

— Но как мне убедиться в том, что вы говорите правду?

— Вы в этом убедитесь, когда увидите своего отца, — Гардинг достал из кармана конверт и предъявил его девушке.

— Вот адрес — Гоп‑стрит, 67. Советую вам запомнить адрес, а конверт уничтожить. Судите сами, какой для меня смысл в том, что вы поедете в Ливерпуль?

— Когда отходит поезд?

— Через час.

— Я еду, — сказала Олива.

— Собственно, вам нет никаких оснований скрывать отъезд от Белла, — заметил он. — Вы можете написать ему пару строк, я передам вашу записку.

Поколебавшись, Олива присела к столу и набросала начало письма, которое впоследствии попало в руки Белла.

— Я не понимаю, — проговорила она, оборвав письмо. — Если Белл разыскивает моего отца, то это письмо наведет его на след.

— А вы ничего лишнего не пишите, — посоветовал Гардинг. — Этого достаточно, — добавил он, взглянув на письмо.

— Достаточно? — переспросила девушка.

— Достаточно для того, чтобы навести его на ложный след.

— Я не понимаю вас, — ответила девушка и, услышав шорох, направилась к входной двери.

— Мисс Крессуелл, — Гардинг преградил ей путь. — Все то, что я рассказал вам о преследованиях Белла, — ложь. Теперь я открою вам правду. Ваш отец умер, и все, что я говорил вам, было лишь ложью, способом заставить вас выйти за меня замуж.

Олива в испуге отпрянула назад. Сознание подсказало ей, что она находится в большой опасности.

— Выйти за вас замуж? — повторила она. — Вы сошли с ума, доктор.

— Напротив, я в здравом уме. Я бы раньше попросил вашей руки, но я знал, что вы ответите отказом. Если бы наш общий друг Белл не вмешался во все это, то наш роман протекал бы не так скоропалительно. А теперь я буду играть с вами в открытую. Некоторые причины заставляют меня жениться на вас. Я обещаю сразу после венчания развестись с вами и уплатить вам три тысячи фунтов. Такую же сумму я буду вам выплачивать ежегодно… Кроме того, обещаю никогда не пытаться искать встречи с вами. Мы останемся друг для друга совершенно чужими людьми.

К Оливе вернулась частица её мужества.

— Вы, по‑видимому, ожидаете, что я брошусь вам на шею со словами благодарности? Нет, доктор. Если вы в своем уме, то вы или глупец, или негодяй. Я не собираюсь выходить за вас замуж и полагаю, что вам пора удалиться.

На сей раз он не преградил ей дорогу к двери. Очутившись за её спиной, он вытолкнул её на площадку. На лестнице девушку подхватили двое мужчин.

— Что вы хоти…

Ей не удалось договорить. Доктор схватил её и, несмотря на её сопротивление, бросил на пол, один из мужчин поднес к её лицу резиновый баллон. её обдало струей холодного воздуха и тошнотворным сладким запахом. Олива почувствовала, что теряет сознание.

— Все, — сказал доктор. — А теперь, Грегори, погляди — свободен ли путь и отвори дверь в мою квартиру.

Они перенесли бесчувственную девушку в квартиру доктора и бесшумно затворили за собой дверь.

11

Олива Крессуелл впала в беспамятство. Она не помнила ни того, как её засунули в деревянный ящик, ни того, как услыхала голос Белла и закричала о помощи, ни того, как её друга заперли в соседней комнате.

— Отнесите ящик в её квартиру. Дверь отперта, — шепнул Гардинг своим спутникам.

— Что нам там делать?

— Ждать, пока я не приду к вам, — приказал он.

Двое мужчин перенесли ящик в квартиру Оливы, и доктор, захлопнув за ними дверь, вернулся, чтобы выпустить запертого Белла.

Выждав, пока Белл спустится на улицу, он прошел в квартиру Оливы. Девушку быстро вынули из заточения и переложили на кровать, а ящик внесли в квартиру Гардинга. Закончив работу, соучастники Гардинга спрятались в квартире девушки.

Гардинг успел заметить, что одна из туфелек Оливы исчезла. Не долго думая, он схватил вторую туфельку и всунул её одному из соучастников.

— Подождите, пока Белл не пройдет ко мне, и уходите. Туфлю бросьте на лестнице. Это наведет его на ложный след.

Так и случилось. Доктор все рассчитал правильно. Через полчаса после описанных событий он снова сидел у кровати Оливы.

— Как вы себя чувствуете? — спросил он, когда она открыла глаза.

Олива ничего не ответила.

— Не сердитесь, милая. Вы должны привыкнуть к тому, что в ближайшее время вам придется частенько бывать в моем обществе. А теперь я попрошу вас встать и надеть пальто. Выпейте это, — он подал ей стакан с молочно‑белой жидкостью.

Она оттолкнула стакан.

— Пейте, пейте, — уговаривал он. — Вы ведь не думаете, что я собираюсь вас отравить? Для этого не стоило ждать, пока вы придете в форму. Это лекарство приведет вас в чувство.

Дрожащими руками взяла она стакан и поднесла к губам. Напиток был горек и обжигал горло, но первый же глоток оказал чудотворное действие. Через несколько минут, она настолько окрепла, что смогла сесть и оглядеться.

— А теперь наденьте шляпу и пальто. — Вам пора ехать.

— Я не поеду и советую вам поскорее удалиться отсюда, пока я не обратилась за помощью к полиции.

— Одевайтесь и не болтайте глупостей, — -,спокойно возразил врач. — Неужели вы полагаете, что я рисковал столь многим для того, чтобы в последнюю минуту отступить?

— Доктор, если в вас есть хоть капля чести, то вы сейчас покинете меня.

— Вы заговорили, как героиня бульварного романа, — рассмеялся он. — Вы напрасно тратите время. Я не остановлюсь, если понадобится, перед насилием.

Голос его был по‑прежнему спокоен, но Олива понимала, что за этим спокойствием таится железная решимость.

— Куда вы хотите меня отвезти? — спросила она.

— В надежное место, в котором вам нечего будет опасаться, при условии, что вы будете благоразумны. В противном случае вам придется опасаться худшего. И выбейте из своей милой головки мысль о том, что я влюблен в вас или же что‑либо сможет меня остановить на моем пути. Я не остановлюсь даже перед тем, чтобы убить вас, если этого потребует моя безопасность. Если вы будете меня слушаться, я буду обращаться с вами как с дамой. Не вздумайте делать попыток к бегству или звать на помощь. Это будет вам стоить жизни. А теперь пора.

И Олива покорилась его воле. Они вышли на улицу. Доктор вел её под руку — случайный прохожий, обративший на них свой взгляд, предположил бы, что идут влюбленные. Но рука, сжимавшая её руку, была рукой тюремщика.

На ближайшем перекрестке доктор усадил Оливу в автомобиль.

— Куда вы везете меня? — спросила она.

— В очень милый домик. Когда‑то я думал, что в этом доме будет приятно провести медовый месяц, — он почувствовал, как девушка испуганно отпрянула от него. — Но пусть это не беспокоит вас, к женщинам я не питаю интереса. И я очень рад, что мне не приходится притворяться влюбленным в вас.

— Неужели вы думаете, что мистер Белл не найдет ваш тайник?

Он усмехнулся.

— Мистер Белл — отличный ищейка, но на этот раз ему не удастся чего‑либо добиться. Я всегда предполагал, что он — сыщик. Особенно после того, как он так ловко подсунул бедняге Уайту его заказные письма. Но простите мою нескромность, я начинаю подозревать, что вы слегка влюблены в Белла.

Олива почувствовала, как её лицо заливается краской.

— Как вы смеете…

— Не волнуйтесь, милая. При существующих обстоятельствах я смею все. Но полагаю, что Белл всего‑навсего сыщик‑любитель, один из тех, что занимается бракоразводными делами.

Девушка ничего не ответила. Но внутри у нее все кипело и она не могла решить, что в большей степени волновало её — нанесенные ей обиды или высокомерный тон по отношению к Беллу.

Овладев собой, она спросила:

— Быть. может, вы будете настолько любезны и расскажите, что мне, собственно, предстоит?

— Вам предстоит венчание. Мы обвенчаемся, — спокойно ответил её мучитель.

— А если я не соглашусь на брак с вами?

— Согласитесь. Я предлагаю вам наиболее легкий выход из создавшегося положения. После венчания ваша жизнь более не будет подвержена опасностям, а до венчания…

— Но чего ради вы этого добиваетесь? — допытывалась Олива, но вопрос её остался без ответа.

Автомобиль вёз их в предместья. Наконец они свернули с дороги и выехали в освещенные фонарем ворота.

Машина остановилась перед домом, погруженным во мрак. Гардинг вышел и подал ей руку. Дверь отворилась, и они оказались в старомодную переднюю. В человеке, который впустил их в дом, она опознала одного из нападавших. Он был бледен, скулы его выдавались, коротко подстриженные волосы топорщились, а на лице были маленькие черные усики.

— Я не буду знакомить вас с ним, — заявил доктор. — Можете называть его Грегори. А как его зовут на самом деле вас не касается.

Тот, кого звали Грегори, улыбнулся и повел её в соседнюю комнату.

— Это столовая, — сказал Грегори. — Именно здесь произойдет церемония венчания. Ваша комната расположена над ней. К сожалению, я не смог найти для вас горничную, но полагаю, что, чем меньше будет болтовни обо всем этом, тем лучше. Вам придется самой заботиться о себе.

Наверху Олива, войдя в предназначавшуюся ей комнату, обратила внимание на окно, занавешенное плотной шторой.

— Окно снабжено решеткой, — сказал доктор, перехватив её взгляд. — Когда‑то эта комната была детской. Хочу заметить, что дом этот очень старый и половицы скрипят при каждом шаге. Поскольку большую часть времени я собираюсь проводить в столовой, вы сообразите, что убежать отсюда вам будет нелегко.

Комната была обставлена тщательно и располагала всем необходимым.

— Радуйтесь, мисс. Вам досталась единственная комната в этом доме, к которой примыкает ванная, — сказал Грегори и, заперев за собой дверь, оставил Оливу наедине с её мыслями.

12

Для Белла, Китсона и полицейского инспектора Мак‑Нортона исчезновение Оливы явилось полнейшей загадкой.

— Вы действительно уверены в том, что слышали её голос? — не в первый раз спросил инспектор у недоумевающего Белла.

— Уверен, — ответил Белл. — Так же уверен, как и в том, что я почувствовал запах эфира.

— Быть может, она пользовалась эфиром для каких‑нибудь иных целей? Женщины иногда используют его, например, для чистки перчаток…

— Возможно, что вы правы. Но голос её я всё же слышал. Пока что я не страдаю галлюцинациями.

Белл свистнул.

Из мрака вынырнул силуэт полисмена.

— Фенсон, — сказал ему Белл, — вы не должны спускать глаз с этого дома. Если к дому подойдет автомобиль, то не допустите, чтобы в него погрузили какой‑нибудь пакет, прежде чем вы не убедитесь, что в нем не находится мисс Крессуелл. Если понадобится, можете применить оружие. Я знаю, что в Лондоне это не принято, но на этот раз мне простительно позволить себе несколько вольное обращение с за‑коном, — обратился он к Мак‑Нортону.

— Пожалуй, — добродушно ответил инспектор.

— А теперь куда? — осведомился Китсон.

— Теперь мы пойдем к человеку, который может нас просветить по части имеющихся у Гардинга квартир.

— А разве у него их несколько?

— Вот уже почти полгода как он снимает в аренду дома и квартиры. Арендные договоры подписывают подставные лица, и совершенно невозможно установить, к каким именно договорам причастен наш милейший доктор.

— А вам известно, какие дома он арендовал?

— Нет. Разве я вам не говорил, что Гардинг очень хитер? Дважды я нападал на след, и в обоих случаях сделка не состоялась и переговоры были прерваны.

— Но к чему ему такое количество домов и квартир?

— В один прекрасный день мы и это выясним, — многозначительно пообещал Белл. — И вот что я вам скажу. Ни здесь, ни в Америке, ни в какой‑нибудь другой стране вы не найдете ни одного научного работника, выбитого из колеи преступлением или пьянством, который не работал бы на Гардинга. А сейчас вы должны извинить меня, я покидаю вас.

— И вы не хотите нашей помощи? — осведомился инспектор.

— Пока что нет, — улыбнулся Белл. — С профессором я пожалуй, справлюсь, сам.

***

На южном берегу Темзы в малонаселенном квартале, расположенном недалеко от станции Ватерлоо, стоят запущенные старые дома и дома‑блоки новой постройки, лишенные одного — красоты. Квартиры в этих домах имеют двоякое преимущество: во‑первых, они дешевы, а во‑вторых, расположены в самом центре Лондона.

Немногие из расположенных здесь домиков были особняками. Нечасто случалось, чтобы какая‑нибудь семья занимала в них целый этаж.

В подвале одного из этих домов жили два человека, совершенно непохожие друг на друга. В этом помещении было очень мало обстановки. Около окна, стояла походная кровать. Потрепанная занавеска скрывала от глаз вторую каморку, в которой, по‑видимому, спал один из мужчин. Керосиновая лампа скудно освещала стол, за которым они работали.

Старший из мужчин склонился над микроскопом и время от времени отрывался от наблюдений, для того чтобы сделать кое‑какие записи. Это был не кто иной, как большеголовый профессор Сперанца.

Напротив него сидел человек совсем иного рода: он был высокого роста, худ и производил впечатление аскета, гладко выбритое лицо, тонкие черты подчеркивали его принадлежность к людям определенной степени духовного развития. На нем была сорочка без воротника, шея была обнажена. Время от времени он поднимал голову, внимательно смотрел на профессора и снова углублялся в чтение. Стук в дверь нарушил молчание мужчин.

— Вы ожидаете гостей, профессор? — спросил аскет по‑итальянски.

— Нет, нет, — ответил старик. — Кто ко мне придет? Хотя вспомнил — хотела прийти синьора.

Он подкрался к двери и отпер её. К его удивлению, на пороге комнаты стоял Белл.

— Надеюсь, не помешал? — вежливо осведомился детектив.

— Мой приятель, — объяснил своему соседу Сперанца. — Я не знал, что вы находить мой адрес.

— Представь меня, — холодно заметил сидевший у стола.

— Мой приятель мистер Манн.

— Мистер Манн? — переспросил Белл и протянул руку. — А меня зовут Белл.

— Ищейка? — Манн испытующе оглядел Белла.

— Детектив! — улыбнулся Белл. — Во всяком случае не в том смысле, какой вы обычно вкладываете в эту профессию. А к тому же я здесь по частому делу.

— С этим я готов согласиться, — холодно заметил Манн, — иначе бы вы явились сюда в сопровождении нескольких ваших людей. Во избежание недоразумений в будущем вынужден вам сообщить, что я являюсь представителем преступного мира. Обстоятельство, на которое вечно жалуется наш общий друг профессор.

Профессор снова углубился в свою работу, а Белл заговорил с Манном по‑английски.

— Я пастор Манн, — продолжал свои пояснения собеседник Белла, — и это моё логово. Мы, профессиональные преступники, должны иметь какое‑нибудь пристанище на время, когда мы не в тюрьме.

Манн говорил безукоризненно правильным языком, и его речь и произношение, свидетельствовали о том, что он получил хорошее образование и воспитание.

— Если вас интересует род моей деятельности, могу сказать вам, что я профессиональный вор и недавно вышел из тюрьмы. К сожалению, я не могу выйти на улицу, чтобы предоставить вам возможность побеседовать с профессором с глазу на глаз. Надо вам заметить, что местные полицейские настолько подозрительны, что готовы задержать сколько‑нибудь известных лиц из наших кругов без определенной причины. Поэтому мне придется удалиться в свою спальню и заложить уши ватой.

— Это совершенно излишне, — заверил Белл, — профессору нечего стесняться вас.

— Мои собственные секреты я рассказываю весьма охотно, а что касается чужих, то adio! — И приветливо махнув рукой, он удалился.

Оставшись наедине с профессором, Белл спросил его:

— Скажите, вы по‑прежнему работаете на Гардинга?

Вопрос явно был неприятен профессору. Он смутился:

— Я не желал говорить об ученом докторе. Он всегда был добр ко мне. Вы подумать, синьор Белл, в этой страна не любить иностранцев и я умереть с голоду, никто мне не помогал, а доктор помогал. Я верен тем, кто мне помогал, синьор Белл. Вы тоже мне помогал, когда я попал в чужая комната. Я вам был благодарен, но я был благодарен также и доктору.

— Скажите мне лишь одно, профессор, — продолжал допытываться Белл, — где бы я мог найти сегодня этого доктора?

— В его лаборатория. А где еще?

— Вот именно: где еще?

— Я не могу сказать это. Мне запрещено, — ответил Сперанца. — Доктор занимался один эксперимент, который ему приносил много денег. Если я буду болтать про это, он потеряет все. Я не могу быть неблагодарный, мистер Белл.

Наступило молчание. Каждый углубился в свои мысли.

— А если бы я вам сказал, что доктор — опасный преступник? — спросил Белл. — Если бы я вам сказал, что вместе с ним и вы подвергаетесь большой опасности?

Старик смущенно опустил глаза.

— У доктора есть много врагов, — ответил он. — Больше я ничего не говорил.

— Скажите мне лишь одно: где бы мог доктор спрятать молодую девушку, которую он держит в плену?

— Доктор держаль молодая дама в плену? — изумился Сперанца. — Нет, нет, это он не может делать!

— Ладно, — вздохнул Белл. — Видно, от вас ничего не узнаешь.

В этот момент занавеска отдернулась и появился мистер Манн.

— Похоже, вы не особенно довольны результатами вашего визита, — заметил он, и на тонких его губах заиграла улыбка.

Раздался стук в дверь. Белл быстро посмотрел на своих собеседников и заметил, как они обменялись взглядами. На лице профессора было написано смущение. Стук повторился. Белл направился к двери.

— Подождите, подождите, — бормотал профессор, но Белл, опередив Сперанцу, открыл дверь. На пороге стояла девушка, в которой Белл тотчас же узнал Гильду Гордон, сослуживицу Оливы.

Белл стоял в тени, и она не узнала его.

— Почему вы так медлили? — спросила она, втаскивая в комнату большой чемодан. — Я боялась, что меня накроют. Вот чемодан, завтра за ним придут.

Взгляд её упал на Белла, и она залилась краской.

— Кто вы? — спросила она и, не дожидаясь ответа, добавила: — Я знаю вас. Вы ведь тот самый пьяница, вас зовут Белл. — И она схватила чемодан.

Белл быстро потянулся к чемодану и рванул его на себя. В движении Белла было столько силы, что чемодан отлетел к стене. Раздался звон разбитой посуды, но на этот раз Гильда опередила Белла, она схватила чемодан и выскочила на улицу.

Белл хотел броситься за ней, но…

— Руки вверх, мистер Белл! Руки вверх! — раздался за его спиной голос.

Белл медленно повернулся и поднял руки. Пастор Манн по‑прежнему сидел за столом, но в руках у него была не книга, а внушительный револьвер. И дуло револьвера было направлено на Белла.

— Не совсем приятное положение, не так ли? — приветливо осведомился пастор.

Белл уловил какой‑то пряный запах и сообразил, что этот запах распространился из чемодана, исчезнувшего вместе с девушкой. Это был запах «зелёной пыли».

13

Олива Крессуелл с нетерпением ждала первых лучей рассвета. Плен томил её. О бегстве нечего было и помышлять. Измученная, отошла она от окна и прилегла на кровать. её тяготила неизвестность.

Чего ради этот Гардинг, признавшийся, что не питает к ней никаких чувств, хочет на ней жениться? Чего ради он её похитил?

И почему она смутилась, когда он упомянул об американском детективе Белле?

её размышления были прерваны стуком в дверь. Это Грегори принес завтрак.

— Вы можете пользоваться и соседней комнатой, — сказал он, — но спускаться вниз вам запрещено.

— Быть может, вы будете столь любезны и скажете, где я нахожусь? — спросила она своего стража.

— Я ничего вам не скажу, — проворчал Грегори.

— Полагаю, что вам известно, что, удерживая меня здесь, вы совершаете преступление? — добавила она.

— Расскажите об этом доктору, — так же недружелюбно проворчал Грегори и удалился.

Она последовала за ним до лестницы в надежде отыскать хоть какую‑нибудь лазейку, но Грегори разрушил её иллюзии и Олива поняла, что здесь все её попытки обречены на неудачу.

Она вернулась в комнаты и принялась осматривать их. И во второй комнате окна были снабжены решетками. На полке стояли книги духовного содержания.

— Будь я так умна, как Белл, я бы смогла извлечь из всего этого пользу, — подумала она.

Олива услышала звон церковных колоколов и вспомнила, что сегодня воскресенье. Часы показывали одиннадцать утра — по‑видимому, она проспала дольше, чем предполагала.

Осмотр комнаты не дал особенных результатов. В одном из отделений старомодного письменного столика она обнаружила несколько листков бумаги, перо и чернила, нашла пару незаполненных телеграфных бланков, и последние навели её на мысль.

— Я буду вести себя, как Белл, — подумала она и снова принялась осматривать каждую мелочь. Сняв с полки одну из книг, она обнаружила на заглавном листке надпись: «Л. Т. Б. Стрингер». Это же имя оказалось и на остальных книгах. Значит, здесь когда‑то жил священник, носивший это имя. Никто другой не собрал бы такую библиотеку. Теперь задача сводилась к тому, чтобы найти указатель священнослужителей Англии.

Она поочередно просматривала каждый том, пока наконец не увидела то, что так жадно искала, — «Указатель священнослужителей Англии за 1879 год».

А в нем нашла то, что хотела узнать: Стрингер Лавренс Томас Беньямин значился в числе прочих пасторов Англии. «Пастор Уппер Стена проживает в Денн Фолли, близ Стена» — так было написано в указателе.

Итак, первая задача была разрешена успешно, Олива выяснила свое местонахождение. По‑видимому, Гардинг снял в наем этот дом у пастора или у его вдовы.

Она возобновила осмотр комнаты. Близ окна обнаружила небольшой лифт, по которому в комнату подавалась пища непосредственно из кухни. её внимание привлекло кресло, предназначенное для больного. По этим данным она пыталась воссоздать облик того, кто раньше жил в этом помещении. Это был, должно быть, больной пастор, проводивший большую часть времени безвыходно в этой комнате. её внимание снова привлекли телеграфные бланки. Она взяла один из них и написала на нем: «Беллу, Крооман‑хауз».

Но, вспомнив о том, что у Белла имелся телеграфный адрес, она перечеркнула написанное и написала:

«Беллосити, Лондон.

Заключена в доме пастора Денн Фолли в Уппере близ Стена. Олива.»

Она достала трехшиллинговую монету и завернула её в телеграфный бланк. И всё же она не представляла, каким путем ей удастся отправить это послание. Да и телеграф по воскресным дням в сельских местностях не работает.

Она спрятала телеграмму на груди, решив до понедельника отложить попытку отправить её.

Неожиданно она обнаружила у окна любопытное приспособление — электрофон. Этот аппарат давал возможность, сидя дома, слушать богослужение в церкви или представление в театре. Прибор состоял из старомодной слуховой трубки и провода, соединявшего комнату, по‑видимому, с церковью. Очевидно, больной пастор хотел слушать то, что происходило в церкви.

Она отряхнула пыль со слуховой трубки и приложила её к уху. Нашла под окном выключатель и включила аппарат. Из трубки послышался шум, напоминавший хрип граммофона, — это было церковное пение. Пение прекратилось и раздался кашель. Кашель был настолько громким, что Олива вздрогнула. «Должно быть, приемник помещается на кафедре», — решила она. Зазвучал голос — ясный и спокойный голос проповедника.

Первые же слова развеселили её: «Настоящим объявляю о помолвке Генри Гулеброка и Мэри Джен Смиз, проживающих в нашем приходе. Объявляю о помолвке Альфреда Виктора Холла и Оливы Крессуелл‑Предо, проживающих в нашем приходе. Если у кого‑нибудь имеются возражения против вступления названных лиц в брачный союз, то сообщите об этом.

Слуховая трубка выпала из рук Оливы — она услышала о своей собственной помолвке.

Холл — это должно быть, Гардинг. Олива Крессуелл‑Предо была почему‑то названа под двумя фамилиями. Впервые за всё это время ей стало ясно, насколько серьезно её положение. Бежать, бежать во что бы то ни стало! Напрасно пыталась она сокрушить решетки на окнах, напрасно пыталась открыть выдвижные створки дверей. Когда рассудок снова вернулся к ней, она овладела собой.

На лестнице послышались шаги Грегори.

— Что вам угодно? — спросил он, показавшись в дверях.

— Я хочу выбраться отсюда.

— И больше ничего? — поинтересовался он и захлопнул дверь. Выждав, пока на лестнице смолкли шаги, Олива принялась исследовать лифт. Подъемный ящик приводился в движение при помощи ременного привода. Олива залезла в ящик и, подтягивая ремень, начала медленно спускаться вниз. Через несколько минут Олива очутилась в большой, устланной каменными плитами кухне. На цыпочках прокралась она к входной двери и обнаружила, что ключ находился в замке. Отперев дверь, она выбралась на небольшой дворик. Но, чтобы перебраться к противоположной стене, надо было пройти мимо распахнутого окна. Это был бы слишком смелый и опасный шаг.

В противоположной стороне двора каменная лесенка в несколько ступеней вела в небольшой парк. Олива пробралась туда и сумела укрыться в кусте рододендрона, разросшегося, на её счастье, достаточно густо для того, чтобы скрыть её от взоров стражи.

В руках девушка держала телеграфный бланк с завернутыми в него деньгами. Надо было обязательно переправить на волю этот листок бумаги.

Прежде чем она достигла стены, прошло не менее двадцати минут. Стена была слишком высока для того, чтобы перелезть через неё. Единственная надежда заключалась в том, чтобы добраться до небольшой калитки, которую она приметила из окна.

Наконец Олива достигла калитки, отодвинула засов и нажала на щеколду. Сердце её радостно забилось, когда калитка чуть подалась. По‑видимому, ею давно не пользовались, она заржавела и с трудом открывалась. Олива быстро разрыла удерживавший песок и снова попыталась открыть. Но в это мгновение за её спиной послышался глухой крик. Она обернулась и с ужасом увидела таинственную фигуру, смахивавшую на призрак. Фигура была одета в какой‑то белый халат, покрытый зелёными пятнами, на голове у нее был- резиновый шлем, глаза прикрыты зелёными стеклами.

Олива успела сообразить, что это всего лишь замаскированный человек, а не что‑либо иное и, не долго думая, снова рванула дверь, но странное существо оказалось быстрее — его руки схватили и сжали её, словно железными клещами. А по ту сторону ворот, в нескольких шагах от Оливы расстилалась дорога и доносился чей‑то веселый свист. Вспомнив о телеграмме, Олива напрягла последние силы и перебросила клочок бумаги вместе с деньгами через стену.

Свист по ту сторону стены прекратился.

Последнее, что помнила Олива, было прикосновение руки к её лицу: чудовище зажало ей рот, и она потеряла сознание.

14

— Вам угрожали револьвером? Это невероятно! — удивлялся Китсон.

— Однако это так, — улыбнулся Белл.

Мистер Китсон сложил салфетку и отодвинулся от стола. Он только что позавтракал — примерно в то же время, когда Оливе принесли завтрак в её заточении.

Белл стоял у окна и, глядя на Пикадилли, рассеянно рассказывал о том, что с ним произошло.

— Ясно, что этот пастор Манн — соучастник всей банды.

Белл покачал головой.

— Не думаю, скорее я готов предположить, что он — один из посланцев Гардинга. Когда‑нибудь я раскрою вам планы Гардинга, и тогда вам все станет понятно, — добавил Белл. — А вчера этот пастор выступил в роли рыцаря, он встал на защиту дамы. Хотя, возможно, что он действовал из уважения к профессору или же в силу свойственной ему неприязни ко всем сыщикам. Во всяком случае, его револьвер был направлен на меня до того времени, пока эта особа не скрылась из вида. А поскольку не имело смысла ссориться с ним, я подсел к его столу, и мы мирно поболтали, он оказался очень милым собеседником.

Китсон усомнился в рассказе Белла.

— Как это непохоже на вас, Белл. Я полагал, что вы не станете терять даром времени и броситесь в погоню.

— Это было бесполезно. Но теперь, мистер Китсон, я хочу поговорить с вами о другом — я хочу знать о завещании покойного Миллинборна несколько больше, чем мне известно до сих пор. И я хочу детальнее ознакомиться с существующим в Англии порядком венчания.

Адвокат озабоченно взглянул на молодого человека.

— По закону венчанию предшествует производимое за три недели до обряда оглашение помолвки. Делается это в приходе, в котором проживают вступающие в брак.

— И это правило невозможно обойти?

— Есть один способ: можно. уплатить дополнительную пошлину и испросить у епископа или же у уполномоченных им на то лиц разрешение на брак, минуя предварительное оглашение. Тогда все формальности могут быть выполнены в течение нескольких часов.

— Вы можете мне предоставить список лиц, которые пользуются правом выдачи разрешений на брак без предварительного оглашения?

— Я уже позаботился об этом, но, по всей вероятности, Гардинг не прибегнет к этому способу. Дело в том, что в таком случае ему пришлось бы назвать свое подлинное имя и представить ряд оснований для того, чтобы ему выдали разрешение. Гораздо проще для него венчаться под чужим именем, соблюдая правило о предварительном оглашении.

— Скажите, брак, заключенный под чужим именем, является законным браком?

— По английским нормам — да. Противозаконно лишь вступление в брак под чужим именем, что не лишает сам брак законности.

— Скажите, можно получить два разрешения на венчание с одной и той же девушкой?

— Это совершенно невозможно. Но какая нам польза от этой беседы?

Белл не сразу ответил на этот вопрос.

— Вчера Манн упомянул о девушке, которая выходит замуж за Гардинга. Больше мне ничего не удалось добиться от него. Но и этого достаточно, чтобы навести меня на мысль помешать Гардингу получить разрешение на брак с ней. И поэтому я сам обращусь за подобным свидетельством.

— Не вступая в брак? — изумился Китсон.

— Право, не стоит волноваться, Китсон. Разрешение, выданное на моё имя, лишит Гардинга возможности получить такое же. А теперь скажите, какие преимущества сулит Гардингу брак с Оливой?

— Согласно воле покойного после венчания он получает половину её состояния. Таково было желание Миллинборна. Он не хотел делать мужа зависимым от жены и полагал, что это унизило бы его в её глазах.

— Понятно. И Гардинг об этом осведомлен. Иными словами, он знает, что брачное свидетельство на имя его и Оливы даст ему два с половиной миллиона долларов. Вот вам и разгадка всего происходящего.

— Завещание составлено таким образом, что, явись он завтра ко мне и предъяви брачное свидетельство, я оказался бы вынужденным выплатить ему всю эту сумму, хотя и знал бы, что по отношению к девушке было учинено насилие. Честное слово, я рад был бы отправить этого врача на виселицу. И единственный путь к её спасению, это…

— Это как можно скорее получить разрешение на бракосочетание с ней, — закончил за него Белл. — Теперь я вам открою свой план. Вам ясно, что Гардинг заинтересован только в одном — жениться на Оливе, для того чтобы получить деньги. В тот момент, когда он убедится в том, что он не может получить эти деньги путем женитьбы на ней, весь его пыл пропадет, потому что её красота, привлекательность и ум — все это в его глазах не имеет значения.

— С этим я согласен, — подтвердил адвокат.

— Прекрасно. В таком случае, в чем заключается единственный способ защитить девушку от его притязаний? Ответ как будто бы ясен: я должен как можно скорее отыскать её и, отыскав, как можно скорее жениться на ней. Замужняя Олива Гардингу не нужна.

— Значит, вы собираетесь жениться на Оливе, для того чтобы помешать планам Гардинга? А потом добьетесь того, чтобы брак был объявлен недействительным? Нет, милый Белл, — покачал головой старый адвокат, — этот план мне не нравится: жениться гораздо легче, чем развестись.

Белл внимательно выслушал возражение старика и сказал:

— Согласитесь сами, это единственный способ уберечь Оливу. Сегодня Мак‑Нортон и я были в суде и совещались по этому вопросу. Выяснилось, что наших улик недостаточно, чтобы обезвредить Гардинга. Даже если ему и известно местонахождение Оливы, то нет такого закона, по которому он должен был бы открыть мне, возможному его сопернику, её местонахождение. К тому же мы не в состоянии доказать, что Гардинг причастен к её похищению. Поэтому единственная возможность, которую я усматриваю при сложившихся обстоятельствах, заключается в том, чтобы обратиться к помощи пастора Манна.

— Этого разбойника с револьвером? — удивился Китсон. — Но чем он может быть нам полезен?

— Сейчас поймете. Мой новый приятель Манн, как вам известно, хорошо знаком полиции. Он неоднократно сидел в тюрьме и, по‑видимому, лишен сана. Внешне он сохранил благопристойный вид, и поэтому я предлагаю, чтобы он обвенчал меня с мисс Крессуелл. Разумеется, венчание это не будет иметь силы, но ни девушка, ни Гардинг до поры до времени об этом не узнают. А Гардинг, узнав, что она замужем, сразу утратит весь свой интерес к ней и начнет заботиться о другом.

— А именно?

— О том, чтобы сделать её вдовой. А когда мы посадим его под замок, то откроем Оливе всю правду.

— Другими словами, вы предлагаете мне участвовать в противозаконном действии. На это я согласиться не могу, — упорствовал адвокат. — И я не уверен, что этот пастор примет ваш план.

— Я и об этом позаботился. Мак‑Нортон сообщил мне, что этот парень сейчас находится в незавидном положении. Полиция сторожит его, как кошка мышь. Он не смеет носа высунуть из своей норы. Я предложил ему билет в Австралию и пятьсот фунтов вознаграждения, и он пообещал выполнить все, что мне будет угодно.

— А вы ему, значит, рассказали обо всем?

— Что ж поделать, пришлось. И что удивительно, парень был не особенно доволен моим предложением. Очевидно, у него сохранились кое‑какие предрассудки и взгляды, привитые ему в лучшие времена. В конце концов он согласился и отправился в Уайтчепель покупать себе соответствующее одеяние. Пока что я поместил его у себя в квартире.

После нескольких мгновений раздумья Китсон сказал:

— Ну что ж, придется согласиться. Я доверяю вам, Белл, но вы должны дать слово, что не питаете к девушке никаких чувств, кроме тех, которые вызваны вашим профессиональным долгом.

Белл опустил глаза.

— Если бы я сказал вам «да», то я был бы лжецом, — -. спокойно ответил он. — Но это не меняет положения. моё поведение по отношению к Оливе останется прежним.

Белл попрощался с Китсоном и отправился к себе домой. Вскоре к нему пришел Манн. Чисто выбритый и в новом сюртуке он ничем не отличался от своих собратьев пасторов.

Появление Мак‑Нортона вспугнуло Манна.

— Я знал, что вы здесь, — успокоил его полицейский. — Что вы скажете об этом? — И полицейский инспектор протянул Беллу клочок телеграфного бланка.,

— «Беллосити», — прочел вслух Белл.

— Это ведь ваш телеграфный адрес? — спросил инспектор.

Белл кивнул.

— «Беллосити, Лондон, — прочел он. — Заперта в доме пастора в Дени…»

На этом телеграмма обрывалась.

— Это от Оливы… — прошептал Белл. — Но где вторая половина?

— Увы, это все. Мы нашли этот клочок бумаги у пьяного бродяги.

— Где?

— В Кингстоуне на Темзе, — ответил Мак‑Нортон. — Человек этот был мертвецки пьян, полиция подобрала его в припадке горячки. По‑видимому, он пил целую неделю, и сегодняшнее пьянство окончательно доконало его. А этот клочок бумаги нашли у него в кармане.

— По‑видимому, она поручила ему отправить телеграмму, — предположил Белл. — Должно быть, она снабдила его деньгами, а он их пропил.

— Не думаю, что было так. Во время допроса на него на некоторое время снизошло просветление, и он сказал, что нашел деньги на дороге, завернутые в клочок бумаги. Теперь остается предположить, что она выбросила этот бланк из автомобиля или из какого‑нибудь дома.

— В каком состоянии этот пьянчуга в настоящее время?

— Раньше завтрашнего утра от него ничего не добьешься.

— Заперта в доме пастора Денн… — повторил Белл. — Что бы это могло значить? И какие у нас имеются в окрестностях Денны?

— Их множество, — ответил инспектор. — В Манчестере имеется Денн Гет, в Перте имеется Денн Таун, есть Деннисборо, есть Денис Аббей и так далее.

— Неподалеку от Кингстоуна имеется что‑нибудь схожее с этим названием?

— Нет.

— В таком случае я думаю, что это название не местности, а дома, — сказал Белл. — У вас в Англии существует манера давать домам имена вместо номеров. Особенно часто это практикуется в пригородах. Быть может, вы могли бы быть нам полезны? — обратился он к пастору.

— Будь я громилой, я бы мог вам что‑нибудь сказать по этому поводу, но моя деятельность протекает вне пригородов.

— Придется прибегнуть к адресной книге, — решил инспектор, но Белл прервал его, призвав к молчанию.

На лестнице послышались шаги.

Гардинг вернулся. Он пробыл в отсутствии все утро.

— А вы разве. не установили за ним слежку? — осведомился инспектор.

— Мой парень потерял его из вида, — ответил Белл.

Он подкрался на цыпочках к дверям и прислушался к тому, как отворилась и захлопнулась за доктором дверь.

— Я приставил к нему лучшего нашего сыщика, а Гардинг ухитрился ускользнуть от него.

— Во всяком случае предположение о том, что она уехала в Ливерпуль, отпадает. Если бы на телеграмме стояло имя Гардинга, я бы арестовал его, — задумчиво прошептал инспектор.

— Об этом вам нечего беспокоиться. Как только мисс Крессуелл окажется в безопасности, я вам дам для этого более веское основание.

— Опять «зелёная пыль»? — усмехнулся полицейский.

— Да, «зелёная пыль», — ответил Белл серьезно. — В этом и состоит дьявольский план Гардинга. А похищение мисс Оливы — это всего лишь одно из средств к цели. Он нуждается в деньгах. И чем больше будет в них нуждаться, тем больше будет стремиться к тому, чтобы обвенчаться с ней.

— Ни один пастор не согласится их обвенчать, — вмешался в беседу Манн. — Если она не даст своего согласия, то венчание невозможно. А насколько я могу судить о том, что происходит, ему будет нелегко получить согласие.

— И всё же я опасаюсь этого, — коротко бросил Белл.

Снова хлопнула дверь в квартиру доктора. Одним прыжком Белл очутился на лестнице и преградил Гардингу путь.

— Вы имеете какие‑нибудь известия о мисс Оливе? — вежливо улыбаясь, осведомился доктор.

— Если бы они у меня имелись, я бы не стоял здесь, — оборвал его Белл.

— Как интересно. А где бы я был?

— За решеткой и тюремным замком, голубок, — вскипел Белл.

— Вы слишком близко все это принимаете к сердцу. Быть может, вас успокоит известие о том, что мисс Крессуелл. жива и здорова и собирается в ближайшем будущем стать миссис Гардинг? И еще у меня к вам покорнейшая просьба: отзовите, пожалуйста, вашего парня. Сначала меня это постоянное преследование забавляло, но ведь и у меня может лопнуть терпение.

— Вам пора привыкнуть к тому, что за вами следят, — проворчал Белл и поспешил в свою квартиру. Выглянув в окно, он проверил, на посту ли его сыщик и обменялся с ним чуть заметными знаками.

— Этот доктор чертовски хитер, — проговорил он. — Боюсь, что Лондон с его подземкой и автомобильным движением не совсем удобен для слежки. Особенно трудно уследить, если преступник пользуется подземной железной дорогой. Вниз ведут лестница и лифт, и до последней минуты нельзя предвидеть что именно предпримет преследуемый.

— Вы прервали ваш рассказ на самом интересном месте, — напомнил пастор, — вы упомянули о «зелёной пыли».

— Совершенно верно, — продолжал Белл. — «Зелёная пыль» — это величайшее преступление, которое существовало за все время нашей цивилизации.

Белл пристально посмотрел на пастора.

— Что вы так смотрите на меня? Мне об этом ничего не известно. Или… — пастор задумался. — Скажите, профессор причастен к этой «зелёной пыли»?

— Да.

— Это какое‑нибудь мошенничество? — с любопытством осведомился пастор. — Хотя, по совести говоря, он не производит впечатление человека, способного на что‑либо подобное.

— Это не мошенничество, да и Сперанца о нем не осведомлен, — ответил Белл. — Это нечто значительно более крупное. Это нечто превосходит то, что до сих пор рождалось в мозгу преступника.

На столе зазвонил телефон. Белл поднес трубку к уху.

— Так я и знал. Доктор снова ускользнул от наблюдения. Он вскочил в автомобиль. Поблизости не оказалось второй машины, и он исчез.

— Успел ли ваш человек хоть заметить номер машины?

— А какой от этого толк? Неужели вы думаете, что он не меняет номера? А теперь мне пора. Я еду в Кингстоун. Но прежде попрошу вас подписать это свидетельство.

Инспектор, ознакомившись с текстом поднесенной ему бумаги, удивленно взглянул на Белла.

— Что такое? Вы хлопочете о разрешении на брак в срочном порядке?

— Совершенно верно.

— И вашу невесту зовут мисс Олива Крессуелл? Ничего не понимаю.

— Все в свое время объяснится. А сейчас я, к сожалению, лишен возможности вдаваться в объяснения. Я спешу.

— И все это связано с «зелёной пылью»? — допытывался инспектор. — Самым тесным образом. Но, право, инспектор, я спешу.

— Хорошо, я помогу вам всем, чем могу. Но вряд ли вы в Кингстоуне сможете добиться чего‑нибудь от пьяницы раньше завтрашнего дня.

И Мак‑Нортон удалился, предоставив Белла его заботам.

— Теперь, дорогой Манн, все зависит от нас самих, — сказал Белл пастору. — До завтрашнего дня вы находитесь безвыходно в моей квартире. Располагайтесь поудобнее.

И Белл вышел. На лестнице ему повстречался какой‑то незнакомец, внимательно разглядывавший перечень обитателей этого дома. Что‑то в его облике привлекло внимание Белла.

— Вы кого‑нибудь ищете? — осведомился у него Белл. — Быть может, я могу вам быть чем‑нибудь полезен?

Незнакомец повернулся к нему. Лицо его было красным и обветренным.

— Это очень любезно с вашей стороны, — сказал он. — Я полагал, что в этом доме живет некий доктор Гардинг.

— Да, он живет здесь, но его сейчас нет дома.

На мгновение Белл предположил, что это пациент.

— Нет дома? — в голосе человека зазвучало искреннее разочарование. — Вот незадача! Быть может, вы подскажите, где его найти? У меня спешное дело к нему, я приехал издалека.

— Я друг доктора Гардинга. Если ваше дело неотложно, то можете доверить его мне. Скажите, оно… — он на мгновение заколебался, — касается «зелёной пыли»?

Незнакомец вздрогнул и подозрительно поглядел на Белла.

— Это дело огромной важности, — повторил он.

— И оно касается «зелёной пыли»? — вторично не то спросил, не то утвердительно заявил Белл.

— Я ничего не знаю о «зелёной пыли», — сказал незнакомец. — Я приехал с очень важным сообщением.

— Если это сообщение изложено письменно, то вы можете мне его передать. — И он протянул за ним руку, словно ему вот уже многие годы приходилось хранить тайны доктора.

Незнакомец полез в боковой карман, но передумал.

— Нет, мне придется передать его лично доктору. Он знает, что я приеду, и должен ожидать меня.

Белл взвесил все обстоятельства.

— Быть может, вы пройдете ко мне в квартиру? — приветливо. предложил он пришельцу и отвел его к себе.

Присутствие пастора Манна и его внешность успокаивающе подействовали на гостя.

— Может быть, вам угодно чаю?

— Нет, мне не угодно чаю.

— Быть может, кофе?

— Нет.

— В таком случае вина?

— Нет.

«Придется мне тебя или хлороформировать, — подумал Белл, — или оглушить ударом по голове. Но так или иначе я должен добыть письмо».

Незнакомец, казалось, угадал мысли Белла.

— Я бы охотно отдал вам письмо к доктору, но это было бы бесполезно. Письмо — всего лишь сопроводительная рекомендация.

— И только, — проговорил разочарованный Белл. Он почувствовал, что пришелец не лгал.

— Сообщение я должен передать устно, — пояснил тот. — Оно предназначается только для доктора и вряд ли будет кому‑нибудь понятно, потому что оно состоит из одного слова, да и то зашифрованного.

— Черт бы побрал эти шифры, — прошептал Белл.

15

Олива очнулась у себя в комнате. Снова в заключении! Она прошла в ванную, умылась холодной водой и почувствовала некоторое облегчение..

Несомненно, в поступках Гардинга таился какой‑то глубокий смысл, но что именно вынуждало его действовать по отношению к ней подобным образом, оставалось для нее неясным. Она вспомнила о Белле, и это немного успокоило её. В поисках какого‑нибудь занятия девушка подошла к комоду и занялась исследованием его ящиков. Ящики были пусты, за исключением одного, запертого на ключ. Она вспомнила, что у нее в сумочке лежит связка ключей.

— Теперь я становлюсь дерзкой, — подумала она и, вытащив ключи, попыталась отпереть ящик. Попытка её увенчалась успехом. В ящике оказалось несколько предметов женского туалета и потрепанный толстый портфель, набитый листами бумаги, исписанными мелким женским почерком.

Почерк показался ей до странности знакомым. Несомненно, это был почерк женщины. «Где мне приходилось видеть этот почерк?» — размышляла девушка.

На первом листе было написано: «Аргентина. "Альзигар Отель", Фурнос, владелец Мигуель Порконенне, Индекс 2».

Олива онемела от изумления и, придя в себя, стала знакомиться с дальнейшими фамилиями на листе. Через несколько страниц красовался заголовок «Канада». Теперь ей стало ясно, что именно представляли собой эти листы. Эти листы были результатом работы, порученной ей Беллом, — это были списки путей сообщения, отелей и их владельцев. Недоставало лишь указаний и ссылок на инспекторов полиции и судей. Наконец ей удалось узнать и почерк.

— Почерк Гильды Гордон! — воскликнула она. — Но что все это означает?

Она еще раз осмотрела комод и вынула из него все бумаги, также мелочи, свидетельствовавшие о том, что Гильда Гордон бывала частой гостьей в этом доме. Олива обнаружила в комоде небольшую шкатулку. Шкатулка была окована металлом и служила как бы маленьким несгораемым сейфом. Нажав на пружинку замка, Олива без труда открыла её. Шкатулка была заполнена плотным картоном, при ближайшем рассмотрении оказавшимся асбестом. Очевидно, он служил для того, чтобы уберечь что‑то ценное от возможного пожара. Сняв предохранительный слой асбеста, Олива обнаружила всего один незапечатанный конверт. Она вынула из него содержимое и почувствовала непреодолимое желание расхохотаться.

В конверте лежала всего‑навсего одна квитанция. Квитанция эта была выдана частной закладной конторой братьев Розенбаум в Лондоне и удостоверяла, что означенные братья приняли в заклад простые никелевые часы, под которые были выданы десять шиллингов. Квитанция была выписана на имя Гардинга. Что означала эта квитанция, Олива не могла понять.

Несомненно, Гардинг не был из породы тех людей, что вынуждены, нуждаясь в десяти шиллингах, закладывать часы. Чего ради отнес он эти часы в заклад и чего ради хранил так тщательно квитанцию? После недолгого колебания Олива положила конверт в шкатулку и заперла её, а квитанцию спрятала в укромном уголке ящика комода. Услышав стук в дверь, она захлопнула ящик и воскликнула:

— Войдите!

Дверь отворилась, и на пороге показался тот самый человек, который настиг её в саду и отнес в комнату. Что‑то страшное было в его облике. Казалось, что он нетрезв.

— Не шумите, — сказал он, — не то услышит Грегори и мне несдобровать.

Она заметила, что ключ остался с наружной стороны двери, а человек даже не попытался извлечь его из замочной скважины. Затем он захлопнул за собой дверь.

— Меня зовут Бриджерс, — сказал он. — Гардинг, должно быть, говорил вам обо мне. Я Гораций Бриджерс… — и он достал из кармана небольшую черепаховую табакерку. Постучав по крышке указательным пальцем, он открыл её и протянул Оливе. Табакерка наполовину была заполнена блестящим белым порошком.

— Возьмите понюшку, — сказал он, — и все заботы улетучатся мигом.

— Благодарю вас, нет, — она недоуменно посмотрела на него. — Я не знаю, что это такое.

— «Белый ужас», «белая пыль», — прохихикал Бриджерс, — и нечто лучшее, чем «зелёная пыль». Не так ли? Как вам угодно, — продолжал он, пряча табакерку. — Вы отказываетесь от рая на земле.

Казалось, что незнакомец чего‑то боится. Он все время прислушивался к окружающему и замолкал на полуслове. Для Оливы было большим облегчением то, что он не делал никаких попыток приблизиться к ней. Несомненно, он находился под действием. какого‑то наркотика. Глаза его расширились и сверкали необычным блеском, руки, белые и подвижные, ни минуты не оставались в покое.

— Меня зовут Бриджерс, — повторил он. — И я буду брачным свидетелем Гардинга. Вам ведь известно, что здесь происходит?

— Что здесь происходит? — повторила девушка.

— Что здесь происходит? Что здесь готовится? Я попытался выжать это из Грегори, но он хранит молчание. Чего ради посылаются люди в Канаду, Америку, Австралию, Индию? Будьте милы по отношению ко мне и расскажите, в чем тут дело. Я был и в конторе. Там тысячи запечатанных конвертов и в конвертах деньги, пароходные билеты. Тысячи заполненных телеграфных бланков. Меня не проведешь. Чего ради прибегает он к помощи свихнувшихся ученых, таких, как Сперанца, Мексон, я? Почему он избегает работы с молодыми питомцами университетов?

Из того, что она услышала ей стало ясно, что для Бриджерса она была в этом доме не пленницей, а добровольной помощницей Гардинга в его начинаниях. По‑видимому, Бриджерс плохо понимал то, что происходило а этом доме.

— Я расскажу вам обо всем, после того как вы меня доставите обратно в мою квартиру, — сказала она. — Здесь я не располагаю нужными мне доказательствами.

— Вы ведь знаете, что мне нельзя отсюда отлучаться, — рассмеялся Бриджерс. — Вы ведь все знаете. Я неоднократно часами наблюдал за тем, как вы здесь работали по ночам. Вы писали, писали и писали. Без конца.

Олива поняла заблуждение Бриджерса. Гильда Гордон была примерно её роста и с фигурой, похожей на её. Бриджерс, видевший её издалека, решил, что ночной посетительницей этой комнаты была Олива.

— Чего ради вы хотели убежать? — неожиданно спросил он, но девушка сумела отвлечь его внимание от этой темы.

— Так что же вы хотите, чтобы я вам рассказала? — заговорила она. — Вам известно не меньше, чем мне.

— Мне известно далеко не все, — сказал он. — Я знаю только, что он собирается жениться на этой девушке. Когда свадьба?

— На какой девушке? — переспросила Олива.

— На Крессуелл, или Предо, или как там она зовется, — ответил Бриджерс. — Она служила в магазине, а на самом деле она…

Овладев собой, Олива спокойно спросила:

— А почему он решил жениться именно на ней? — Вы что, считаете меня дураком? — ухмыльнулся он. — Всем известно, что она с миллионным приданным.

— Миллион приданого? — в голосе девушки зазвучало неподдельное изумление.

— Ну конечно, — ответил он. — Она — наследница состояния старого Миллинборна.

Внизу послышались шаги, и Бриджерс поспешно выбежал из комнаты, оставив дверь незапертой.

Она подождала несколько мгновений и выскользнула на лестницу. Очутившись на площадке перед второй дверью, она чуть не вскрикнула от радости — Бриджерс впопыхах не закрыл выдвижные двери. Она стремительно сбежала по лестнице и очутилась в большой столовой, которая была пуста. Олива бросилась к входной двери, быстро открыла её и попала прямо в объятия Гардинга.

16

Когда в Лондоне случается какое‑нибудь особенно крупное преступление и когда внимание всего населения приковано к преступникам, а их имена на устах у каждого мужчины, каждой женщины, каждого едва научившегося говорить ребенка, то и тогда вы сможете найти в Скотленд‑Ярде отделение, в котором ничего не будет известно о случившемся. Офицеры этого отделения не будут интересоваться происшедшим преступлением, а если кто‑нибудь из них и будет осведомлен о фамилии жертвы или преступника, то это будет чистой случайностью. Это отделение Скотленд‑Ярда, до такой степени индифферентное к тому, что совершается преступным миром в пределах Соединенного королевства, занято другим делом: оно занято преступлениями, совершающимися за пределами Англии. Центр этой организации помещается на берегу Темзы, но ответвления её вы найдете и в Париже, и в управлении шефа полиции в Пекине. Это отделение очень слабо знает о том, что таит в себе преступный мир Лондона, но зато оно досконально осведомлено о действиях чикагских бандитов или о новых выступлениях какой‑нибудь тайной организации в Китае. И отделение это именуется отделением П.‑в.

Как‑то на улицах Кракова пожилой еврей поспорил с менее пожилым поляком. Спор шел об единственном объекте, достойном того, чтобы из‑за него спорили. По крайней мере, таково было суждение об этом населения этой местности. Спор шел о сравнительно мелкой сумме в 260 злотых, а когда еврея, находившегося при смерти, доставили в больницу и он дал показания, шеф краковской полиции оказался настолько поражен тем, что ему пришлось услышать, что поспешил передать показания дальше — в Вену. Вена препроводила полученный материал в Берн. В Берне глава полиции задумчиво почесал затылок и препроводил показания в Париж. Из Парижа признание старого краковского еврея направилось в Рио‑де‑Жанейро, Нью‑Йорк и Лондон.

Инспектор этого загадочного отделения Скотленд‑Ярда, ознакомившись с этими показаниями, направился к инспектору Мак‑Нортону.

— Из Кракова мы получили занятное сообщение. Я думаю, что оно окажется интересным для нашего друга Белла.

— Что именно сообщают вам? — осведомился Мак‑Нортон.

— Произошло убийство, — начал свое повествование офицер международного отделения, — и, прежде чем убитый скончался, он нацарапал завещание, в котором велел своему сыну (тот работал на международном рынке зерна) не продавать своих запасов дешевле, чем по тысяче злотых за меру. На наши деньги это составит тридцать фунтов стерлингов за меру.

— Тридцать фунтов? — изумился Мак‑Нортон. — Но это же неслыханно! Парень, должно быть, был в горячке.

— Нисколько, — ответил офицер. — Он был в Кракове весьма известным коммерсантом и во время войны делал крупные поставки провианта и фуража для правительства. Шеф Краковской полиции осведомился у него, в здравом ли он уме, и тот пояснил, что в Галиции, Венгрии и ряде других стран группа бандитов скупает все наличные запасы зерна и что он работал на эти банки. Перед смертью он пробормотал несколько невнятных слов, в которых упоминалось о каком‑то необычайном открытии — «зелёной пыли». Мак‑Нортон многозначительно свистнул. — И это все? — спросил он. — Все, — ответил офицер. — Я вспомнил, что Белл неоднократно упоминал об этой «зелёной пыли», и решил довести это до его сведения. А где Белл? — Он вчера выехал из Лондона, — ответил Мак‑Нортон.

— Вам известно, где он?

— Нет. Но, быть может, Китсон осведомлен о его местопребывании?

Китсона Мак‑Нортон застал в холле отеля. Адвокат бросился к нему навстречу.

— Вы имеете какие‑нибудь известия от Белла?

— Утром он был вместе с пастором Манном в Кингстоуне, а затем куда‑то исчез. Я говорил с тамошним полицейским инспектором, но ему ничего о нем не известно. Он знал только о том, что Белл разговаривал с пьянчужкой.

Мак‑Нортон сокрушенно покачал головой.

— Я хочу потолковать с вами об этой истории с «зелёной пылью». До сего времени Белл занимался ею на свой собственный страх и риск, пора и нам приняться за дело.

— Вы считаете, что все настолько серьезно?

— Я полагаю, что это дело международной важности, — ответил Мак‑Нортон. — Единственное, что нам пока известно, сводится к тому, что существует адский замысел разрушить снабжение всего мира хлебом и что во главе этого дела стоит Гардинг. Белл более чем кто‑либо осведомлен о происходящем, но он ограничивается смутными намеками. Я занялся выяснением прошлого Гардинга и установил, что до недавнего времени он был вполне порядочным человеком и единственное, в чем его можно было обвинить, так это в общении с подозрительными личностями. Из его ближайших сотрудников с темным прошлым пока что известны следующие лица: Мильсон — врач, в девятисотых годах осужденный за убийство, Бриджерс — американский химик, сидевший в тюрьме за контрабандную торговлю наркотиками, и, наконец, также успевший побывать в тюрьме Грегори. Мой перечень был бы неполным, если бы я не упомянул о некой девице Гильде Гордон, о которой нам вообще ничего не известно.

— А что еще известно о Гардинге?

— Ничего, кроме того что он имеет отношение к делу об убийстве Миллинборна. Но об этом известно и вам, — добавил Китсон.

— Белл должен раскрыть нам свои карты, — продолжал Мак‑Нортон. — Быть может, и мы сможем сообщить ему что‑нибудь новое, чего он не знает, например о том, что Гардинг ведет очень обширную и дорогую телеграфную переписку со всеми частями света. А теперь нам известна и эта краковская история.

Китсон с удивлением выслушал повествование Мак‑Нортона о том, что произошло в Галиции.

— Но это же совершенно невозможно, — заметил он. — Это совершенно невозможно. Каков бы ни был урожай, цены на зерно не могут подняться так высоко. Очевидно, ваш галичанин перед смертью бредил.

— Будем надеяться, что это так, — улыбнулся Мак‑Нортон. — Но одно надо считать установленным: Гардинг ведет телеграфную переписку со всем миром. А теперь я должен разыскать Белла.

Однако все попытки найти Белла оказались безуспешными. Друзьям не удалось застать его дома. Мак‑Нортон решил попытать счастья в другом месте. Он направился в контору Понсонби и прошел в кабинет мистера Уайта.

Этот исполненный сознанием своего достоинства господин, увидев полицейского инспектора, побледнел и утратил дар речи. Мак‑Нортон заметил эти симптомы поведения уличенного преступника и задумался над тем, насколько этот господин посвящен в замыслы Гардинга.

— А‑а-а… мистер Мак‑Нортон, — пролепетал дрожащий директор фирмы. — Прошу вас присесть. Чем обязан чести вашего посещения?

— Решил проведать вас, — добродушно ответил ему Мак‑Нортон. — Вы больше не обнаруживали пропажи заказных писем?

Обескураженный Уайт рухнул в кресло.

— Да, то есть нет, — сказал он. — Нет, нет. Право, это очень любезно с вашей стороны, что вы проявляете интерес к этому делу, господин инспектор.

— Старший инспектор, — с достоинством поправил его Мак‑Нортон.

— О, прошу извинить меня, господин старший инспектор, — поспешил добавить Уайт. — Нет, нет, — письма больше не пропадали.

— А как поживает ваш друг Гардинг?

Уайт смущенно заерзал на стуле.

— Мистер Гардинг… вовсе мне не друг, — сказал он. — Это лишь деловое знакомство. Только деловое знакомство.

Уайт сильно изменился со времени их последней встречи. Лицо его осунулось, он постарел, мешки под глазами свидетельствовали о большой усталости.

— Он, по‑видимому, прошел огонь и воду, — заметил Мак‑Нортон. — А вы изволите принимать участие в его предприятиях?

— Только в одном, — возразил Уайт. — Честное слово, я бы желал… — он запнулся на полуслове.

— Чтобы этого не было? Не так ли?

Уайт снова заерзал на стуле.

— Доктор Гардинг очень умен, — сказал он. — У него большие финансовые проекты, и он меня заинтересовал ими. И только. Я вложил деньги в… в его синдикат, разумеется, не имея никакого понятия о том, какого рода дело он проектирует.

— Вы настолько доверчивы?

— О да! В делах я сущий ребенок, — ответил Уайт, и поспешил добавить: — Разумеется, за пределами того, что имеет непосредственное отношение к делам фирмы Понсонби. Моя фирма — одна из образцовейших фирм Лондона, и наш баланс мог бы служить примером для всех остальных фирм.

— Об этом я уже слышал, — сухо заметил полицейский. — Скажите, а в чем заключается план Гардинга?

Уайт пожал плечами.

— Не имею ни малейшего понятия. Признаюсь, это глупо с моей стороны, но я верю в деловой гений доктора настолько, что не считаю нужным осведомляться у него о чем‑либо. Он пришел ко мне и сказал: «Милый Уайт, я бы хотел, чтобы вы вложили в мой синдикат несколько тысчонок». И я ответил ему: «Дорогой доктор, пожалуйста, вот вам чек; не затрудняйте меня подробностями и ограничьтесь своевременной присылкой дивидендов». Вот и все. Ха‑ха‑ха!

Смех его прозвучал натянуто и фальшиво.

— Вы вложили в его предприятие круглую сумму — сорок тысяч фунтов, — заявил инспектор.

— Сорок тысяч? — вскричал Уайт. — Откуда это вам известно?

— Вы вложили сорок тысяч футов, — продолжал инспектор, не считая нужным ответить на вопрос Уайта, — и не потрудились даже выяснить, какие цели преследует синдикат. Я обращаюсь к вам не как полицейский, а как ваш друг, — продолжал он, и Уайт не смог скрыть облегчения, вызванного этими словами.

— Я всегда считал вас своим другом, — осмелился пролепетать Уайт. — Ведь мы с вами знакомы очень давно, с 93 года, когда в Понсонби произошла кража.

— Давайте не будем уклоняться от темы. Меня в качестве вашего друга очень интересует вопрос о вложении вами капиталов в синдикат Гардинга. Итак, вы дали доктору деньги, не потрудившись даже выяснить, насколько то, что он собирается предпринять, не противоречит закону?

— Разумеется, я счел нужным осведомиться об этом и получил заверения, — поспешил заявить Уайт, — что дело касается какого‑то химического открытия. Но ведь я ничего не смыслю в химии. Я готов сознаться в том, что искренне сожалею, что доверился доктору, и, право, был бы очень рад получить обратно свои деньги.

Мак‑Нортон не сомневался в искренности последних слов Уайта. Он более чем кто бы то ни был знал о том, насколько запутаны денежные дела Уайта. Ему было также известно, что этот внешне безукоризненный директор находился в руках ростовщиков, безжалостно высасывавших из него все соки. Знал и о том, что в последнее время в Сити поговаривали, что дела фирмы Понсонби не совсем благополучны.

— моё знакомство с доктором началось с того, что я оказался его пациентом, — неожиданно заговорил Уайт. — Поэтому я чувствовал себя в некотором роде обязанным ему.

Мак‑Нортон знал, что Уайт лгал.

— Я полагаю, вам ясно, что все акционеры гардингского предприятия будут отвечать вместе с ним за все им содеянное. И позвольте вам пожелать, чтобы ваши деньги вернулись к вам. — Азы разве полагаете, что в этом приходится сомневаться? — осведомился Уайт, и лицо его омрачилось. — Я всегда сомневаюсь, когда дело доходит до того, что из синдикатов приходится выцарапывать свои деньги.

И Мак‑Нортон собрался уходить.

— Ради бога, прошу вас, не уходите, — взмолился Уайт и преградил инспектору путь, проявив при этом несвойственную его возрасту подвижность.

Он усадил Мак‑Нортона и сказал:

— Я очень напуган, мистер- Мак‑Нортон… И не хочу скрывать от вас этого обстоятельства. То, что вы мне сообщили, ввергло меня в уныние. И не утрата денег смутила меня. Вы ведь понимаете, что для Понсонби утрата столь пустяковой суммы особого значения не имеет. Меня смутили ваши намеки на темные замыслы доктора, господин инспектор, простите, господин старший инспектор, — и приблизившись к полицейскому, он зашептал: — Скажите, неужели это возможно, что я в своем неведении дошел до того, что оказался финансирующим некий… нелегальный… противозаконный… неэтичный… план?

— В финансовом мире возможно все, — улыбнувшись, ответил ему инспектор. — У меня нет оснований утверждать, что синдикат доктора Гардинга противозаконен. Я не имел возможности даже ознакомиться с его уставом. Быть может, вы могли бы мне ПОМОЧЬ?

— Я не знаю его, — ответил Уайт. — В списке торговых предприятий он не значится и, по‑видимому, является личным предприятием Гардинга.

— По производству «зелёной пыли», не так ли? — вставил инспектор, заставив и без того бледного директора побледнеть еще сильнее.

— «зелёная пыль»? — повторил Уайт. — Что это такое?

— Вы не знаете, что это такое, потому что вы боялись спросить объяснение. Вы не знаете ничего, потому что вы подозреваете что‑то дурное. И прошу вас не перебивать меня, — потребовал Нортон. — Вам померещилось, что вы сможете заработать много денег, и это увлекло вас. Не было за последние гады ни одного мошеннического или фантастического плана, сулившего большие барыши, в который бы вы не сунулись со своими деньгами.

— Клянусь вам… — начал было Уайт.

— Это излишне. Пока что ваши клятвы не нужны. Существует всего лишь одно место, где требуется приносить клятву, — это суд. Но одно я вам скажу: и вы, и мы пока что блуждаем в неизвестности. Но есть один человек который может разрешить эту загадку. И этот человек — Белл.

— Белл!

— Вы ведь имели возможность познакомиться с ним? Быть может, «зелёная пыль» окажется безобидной вещью и дело ограничится тем, что вы потеряете ваши деньги. Для вас это было бы наилучшим выходом. А в худшем случае вас ждет насильственная смерть.

Уайт в своем кресле откинулся назад, и что‑то заклокотало в его горле.

— Мои сведения пока что очень расплывчаты, но и по ним я могу судить о том, что дело нешуточное.

Он взял со стола свою шляпу и направился к дверям.

— Не знаю, что сказать вам: до свидания или прощайте, — иронично бросил инспектор.

— Я думаю, «прощайте» несколько вышло из моды, — попытался поддержать шуткой свое мужество Уайт.

17

Олива лежала на кровати, Гардинг сидел рядом. В его холодных голубых глазах таился смех.

— Вы очень забавно выглядите, — сказал он, обращаясь к ней.

Олива отвернула лицо в сторону. Это было единственное, что она могла сделать, потому что руки и ноги её были привязаны к кровати. Рядом с ней на подушке лежал мокрый платок, предназначенный для того, чтобы заткнуть ей рот, если она вздумает закричать.

— В глупом вы положении, — заметил Гардинг, жуя кончик сигары, — Бриджерс выпустил вас на волю? Славный парень этот Бриджерс. Что он вам успел рассказать?

Она взглянула на врезавшиеся в руки ремни и сказала:

— Вы ведете себя по‑рыцарски.

— Не сердитесь, дорогая. Завтра мы будем повенчаны.

— Никогда, — с отвращением бросила она своему мучителю. — Вы никогда не сможете заставить меня выйти за вас замуж против моей воли. Мы в…

— В свободной стране? Совершенно верно, — перебил он её. — Но даже в свободных странах порой происходят странные вещи. И на вопрос пастора вы ответите «да».

— Нет, я скажу пастору «нет».

— Вы скажете «да», — улыбнулся он. — Я надеюсь, что вы образумитесь и мне не придется доказывать вам, что существуют на свете вещи более ужасные, чем венчание со мной.

— Ничего ужаснее быть не может, — холодно возразила Олива.

— Ошибаетесь, — по‑прежнему спокойно сказал Гардинг. — Я вам уже говорил, при каких условиях совершится наш брак. Напоминаю, что дело может обойтись без венчания, но тогда случатся вещи похуже. — В его словах было столько многозначительности, что Олива почувствовала, как мороз пробежал по её коже.

В течение пяти минут доктор молчал. Он курил сигару и, похоже, погрузился в свои мысли. Казалось, что предстоящая помолвка занимала его в очень малой степени.

— Я думаю, — наконец заговорил он, — вы никогда не интересовались вопросом, как приводятся в исполнение смертные приговоры. Широким кругам публики неизвестно, что заключенным перед казнью дают определенный препарат, именуемый бромоцином. Вас интересует этот вопрос?

Олива ничего не ответила, а доктор рассмеялся и продолжил:

— А между тем вам следовало бы заинтересоваться этим. Бромоцин обладает весьма своеобразным действием: он притупляет восприятие пациента и приводит его в состояние полной усталости. Пациент становится равнодушным ко всему или, вернее, производит такое впечатление. Несмотря на то, что он не теряет сознания, он поспешно исполняет все, что ему велят, и идет на смерть, не пытаясь сопротивляться. Бромоцин уничтожает волю.

— К чему вы мне это рассказываете? — спросила девушка.

Не удостаивая её ответом, он вынул из кармана черный футляр и достал из него маленькую бутылочку. С напряженным вниманием девушка следила за его приготовлениями. В бутылочке находилась бесцветная жидкость. Не нарушая молчания, он достал шприц и методично разложил все принадлежности на кровати. Он раскупорил бутылочку, привинтил к шприцу иглу, наполнил шприц жидкостью, проверил его действие, брызнув в воздух тонкой струйкой. После всех этих приготовлений он столь же заботливо уложил шприц в футляр.

— Итак, вы утверждаете, что не выйдете за меня замуж? Я вижу, мне приходится опасаться, что вы нарушите свадебный церемониал какой‑нибудь выходкой, а я хотел предоставить вам возможность обвенчаться со мной торжественно. Женщины любят вспоминать о том, какова была церемония бракосочетания. Увидев, что мне не удастся осуществить свадьбу подобным образом, я решил ограничиться скромным венчанием в нашей церковке. — Он указал на видневшуюся за окном церковь. — А теперь я прихожу к выводу, что придется отказаться даже от этого и обвенчаться с вами здесь, в доме.

Он нагнулся над ней и проворно засучил один из её рукавов. — Не вздумайте кричать, а не то я вам заткну рот полотенцем, — предупредил он. — Это не больно. И вы скажете «да».

Олива вздрогнула от прикосновения иглы. Она почувствовала ноющую боль в руке, но ощущение это не было неприятным. Опорожнив шприц, Гардинг растер место укола и‑сказал:

— Сегодня мы повторим впрыскивание. Вы его даже не почувствуете. Завтра утром я сделаю вам третье, последнее впрыскивание, и тогда вы станете равнодушны ко всему происходящему. Надеюсь, мне не придется прибегнуть после обеда к четвертому впрыскиванию.

— Я не вечно буду под действием вашего яда, — сказала Олива. — Настанет день, когда я сумею рассчитаться с вами.

— К тому времени мне удастся осуществить свой замысел, это будет столь крупное и величественное преступление, что этот ничтожный проступок не будет иметь никакого значения. А сейчас я не вижу препятствий к тому, чтобы освободить вас от ваших пут. — И он снял связывающие её ремни. — Встаньте и пройдитесь по комнате, — приказал он. — Согласитесь, что я очень внимателен к вам. Могу вам сообщить, что сегодня я беседовал с мистером Беллом. На редкость упрямый и непокладистый молодой человек, пытающийся следить за мной; — рассмеялся он. — И могу вам сообщить, что он по уши влюблен в вас, — потешался он над смущением Оливы.

— Когда ваш яд начнет действовать? — перебила она его.

— Вы опасаетесь этого?

— Нет. Я буду рада любому средству, которое заставит меня безразлично выносить ваше общество, — бросила она ему.

— Успокойтесь, голубушка. В самом непродолжительном времени вы избавитесь от меня, — заметил он с притворной нежностью.

— Чего ради хотите вы жениться на мне?

— Ну что ж, теперь я могу удовлетворить ваше любопытство. Я женюсь на вас потому, что вы очень богатая женщина, а я нуждаюсь в деньгах. Половина вашего состояния с момента венчания переходит в мою собственность.

— Так, значит, он сказал правду? — вырвалось у нее.

Он схватил её за плечи.

— Кто? Этот идиот Бриджерс? Успокойтесь, — добавил он, обращаясь с ней как врач с больной. — Да. Вы являетесь наследницей состояния Джона Миллинборна.

— Джона Миллинборна? — воскликнула она.

— Да, — подтвердил Гардинг, — Миллинборн оставил вам в наследство шесть миллионов долларов. Или, вернее, он завещал эту кругленькую сумму нам.

— Не понимаю, что все это значит?

— Ваше. подлинное имя — Предо. Так звали вашего отца…

— Я знаю, знаю… Человек, умерший в отеле, был моим отцом.

— Совершенно верно. Не правда ли, занятная история? — продолжал по‑прежнему спокойно доктор. — Совсем как в романе.

Олива лежала бледная как полотно. Глаза её были закрыты.

— Я подслушал последнюю волю Джона Миллинборна. Он завещал вам свое состояние, но до поры до времени им распоряжается душеприказчик. Вы же получите эти деньги только после того, как выйдете замуж, потому что Миллинборн боялся, чтобы какой- нибудь охотник за приданым не разбил вашу жизнь так же, как Предо разбил жизнь вашей матери. Надо признать, что он предусмотрительный человек. А что касается меня, то я вовсе не собираюсь разбивать вашу жизн6. Я ограничусь тем, что заберу половину состояния вашего богатого родственника и предоставлю вам полную свободу.

— Я не соглашусь на брак с вами, не соглашусь, — пробормотала девушка.

— Моя дорогая, — спокойно сказал врач, — я полагаю, что вам пора уснуть, — и он покинул комнату Оливы.

В большой столовой его ожидали помощники: толстяк, лишенный каких бы то ни было признаков растительности, и другой, помоложе.

— Эй, Бриджерс, — обратился Гардинг к последнему, — вы опять вздумали болтать?

— А кто не болтает? — проворчал Бриджерс. Он вынул из кармана свою табакерку и нюхнул щепоть белого порошка.

— В один прекрасный день эта привычка будет стоить вам жизни, — прошептал Гардинг.

— Пока что она поднимает его настроение, — заявил толстяк. — Ничего не имею против людей, нюхающих кокаин. Терпеть не могу их, когда они не под кайфом.

— Доктор Мильсом рассуждает, как артист, — внезапно оживился Бриджерс. — Если бы я не нюхал кокаин, то не торчал бы на вашей проклятой фабрике, Гардинг. Полагаю, что тогда я был бы одним из величайших аналитических химиков Америки. А сейчас я иду работать. Скажите, получу я какое‑нибудь вознаграждение за то, что доставил вашу перепуганную невесту обратно в комнату? Впрочем, я сначала полагал, что это другая девушка. Я не совсем твердо разбираюсь во всем этом.

— Вы слишком много времени уделяете моим личным делам, — оборвал его Гардинг.

— Напрасно сердитесь. Что‑нибудь должно же интересовать меня. Если бы я ничем не интересовался, то сошел бы с ума.

Бриджерс достиг под действием наркотика той стадии, когда весь мир превращается в нечто приятное, исполненное всяких забавных происшествий.

— Это дыра действует мне на нервы. Неужели нельзя вернуться в Лондон? — вопрошал он. — Здесь меня одолевает такая скука, что я перестаю различать бактерии.

Гардинг вопросительно посмотрел на толстяка. Тот кивнул.

— Отпустите его, — сказал он. — Я послежу за ним.

Оставшись наедине с Гардингом, Мильсом осведомился:

— Как поживает девушка?

Гардинг ответил движением руки.

— Прекрасное средство, — заметил Мильсом. — Раньше я его давал сумасшедшим.

Гардинг не стал его расспрашивать о былых днях. Он считал излишним проявлять особый интерес к прошлому своих сподвижников. Впрочем, прошлое Мильсома было ему известно. Мильсом просидел в тюрьме пятнадцать лет за преступление, которое в свое время взволновало весь мир, и лишь четыре года тому назад вышел на свободу.

— А как идут дела? — спросил он.

Гардинг пожал плечами.

— Я впервые начинаю нервничать, — сказал он. — И не из‑за Белла, который действует мне на нервы, а из‑за недостатка наличных средств. Расходы непомерно велики и растут с каждым днем. Много хлопот мне доставляет Уайт, — продолжал он. — Он требует возврата денег, которые задолжал синдикат. Он на грани разорения.

Лицо Мильсома вытянулось.

— В таком случае он вас выдаст. Это порода людей всегда поступает подобным образом, — заметил Мильсом. — Вам придется успокоить его и сказать, что свадьба состоится немедленно.

— Я вызвал пастора и сказал ему, что моя невеста настолько слаба, что не может прийти в церковь, и поэтому венчание состоится дома.

Мильсом кивнул головой. Затем он подошел к окну и взглянул на расстилавшийся перед ним сад, на зелёный пушистый газон.

— В конце концов, провести здесь три‑четыре недели вовсе не так уже плохо, — сказал он. — Взгляните на эту чудесную зелень. — И он указал на газон.

— Никогда не питал интереса к природе, — ответил Гардинг.

— Видно, что вы никогда не сидели в тюрьме, — ухмыльнулся Мильсом. — Скажите, не пора ли повторить впрыскивание?

— Нет, лишь через два часа, — ответил Гардинг. — Мы можем пока сыграть в пикет.

И они сели играть в карты. Однако играть им не пришлось — в комнату ворвался какой‑то человек в испачканном халате.

— Господа! — прокричал он в ужасе, — этот идиот Бриджерс…

— Что случилось? — вскочил Гардинг. — Мне кажется, он сошел с ума: он пляшет и поет, носится по парку как угорелый и вопит, что добыл препарат.

Гардинг прорычал проклятье и бросился в сад. Мильсом последовал за ним. Добежав до газона, они увидели Бриджерса.

Но Бриджерс более не плясал и не радовался. Он стоял, словно окаменелый, и испуганно оглядывал окружающее.

— Я уронил его, я уронил его, — бормотал он.

Гардингу не пришлось спрашивать его о том, что именно он уронил, — от зелёного газона, восхищавшего Мильсома, не осталось и следа. Вместо него виднелась развороченная, разрыхленная земля, казалось, пережженная и измельченная в плавильных печах ада. А над землей стелился тяжелый запах «зелёной пыли».

18

Оливе казалось, что её глаза застилает туман. Смутные видения маячили перед ней — она находилась в состоянии дурмана. Где‑то раздавались голоса, но они не доходили до её сознания. Один из голосов зазвучал отчетливее, ей послышались слова:

— Пора проснуться.

Тысячу раз монотонно повторился этот приказ, пелена спала с её глаз, с её сознания, и Олива очнулась. Над ней склонились двое мужчин — Гардинг и какой‑то лишенный растительности толстяк.

— Я предполагал, что эта вторая доза окажется слишком сильной, — сказал Мильсом. — Вы привели её в сонное состояние, а это отнюдь не то состояние, какое вам желательно.

— Она придет в себя, — ответил Гардинг, но в голосе его звучала озабоченность. — Я полагал, что организм её достаточно силен, чтобы перенести подобную дозу.

Мильсом покачал головой.

— Она придет в себя, но с тем же успехом она могла бы никогда не проснуться. Больше не следует делать ей инъекции.

— Да, это излишне, — согласился Гардинг.

— Который теперь час? — спросила девушка, пытаясь приподняться (она чувствовала сильную усталость, голова её кружилась).

— Двенадцать часов. Вы спали со вчерашнего дня, с семи часов вечера. А теперь попытайтесь‑ка встать.

Она покорно повиновалась его приказу. В ней было убито всякое желание сопротивляться. Если бы её оставили в покое, то она снова легла бы спать, не

испытывая никаких чувств.

Лишь на секунду в ней зародилось желание предложить этому человеку какой‑нибудь план, который дал бы ему возможность получить её деньги без необходимости венчаться. Но мысль эта жила в ней всего мгновение — усталость и полное безразличие ко всему снова охватили её.

— Подойдите к окну, — продолжал командовать доктор. — А теперь возвращайтесь назад.

И она повиновалась, пошатываясь, побрела к окну, безразличным взглядом посмотрела она Гардинга. Он положил руки ей на плечи, но она даже не вздрогнула. Его прикосновение утратило для нее всякое значение, перестало быть неприятным.

— Мы обвенчаемся сегодня после обеда. Вы согласны?

— Да, согласна, — прошептала девушка.

— И когда вас об этом спросит пастор, вы скажете «да».

— Скажу «да», — беззвучно повторила девушка.

Олива чувствовала, что все, что она делает и говорит, противоречит её подлинным желаниям и стремлениям. Напрягая последние силы, она в уме сложила следующую фразу: «Это преступление не останется безнаказанным, запятая, и вам, доктор, запятая, придется за него поплатиться».

Этот слабый протест окончательно исчерпал её силы: произнести эти слова она была не в состоянии, и её губы беззвучно прошептали:

— Да.

— Вы останетесь здесь до прихода пастора, — сказал Гардинг, — и не будете пытаться бежать.

— Нет, я не буду пытаться бежать, — послушно повторила девушка.

— А теперь ложитесь отдохнуть.

Олива повиновалась. И они покинули безучастную девушку, казалось, заинтересованную в гораздо большей степени узором обоев, чем тем значительным и важным, что происходило вокруг нее.

Вернувшись в столовую, Гардинг поделился с Мильсомом новостями.

— Вот, — сказал он, передавая ему письмо, — прочти. Вчера прибыл в Лондон один из моих людей, и я не могу встретиться с ним. Это означало бы подвергать себя риску оказаться выслеженным.

Мильсом ознакомился с содержанием письма.

«Вчера после обеда к вам приходил какой‑то мужчина. Он назвался Старом, и Белл перехватил его и подверг допросу. Этот человек, кажется, испанского происхождения. Он остановился в Скарабанд‑отеле, Вернер‑стрит».

— Кто это? — спросил Мильсом.

— Я не смею надеяться… — начал было Гардинг.

Но Мильсом перебил его:

— А если бы вы осмелились надеяться, то кто же этот человек?

— Я сказал вам, что обратился за финансовой помощью к одному южноамериканскому банку, который постоянно отказывал мне в поддержке, это обстоятельство и заставило меня затеять венчание.

— И что же, банк изменил свое решение?

— Этого я не знаю. Они должны были в случае согласия устно уведомить меня. — И вы полагаете, что этот человек. прислан банком?

— Возможно.

— Что вы намерены предпринять?

— Я послал к нему Грегори. Он познакомится с ним, и если тот окажется тем, кого я ожидаю, Григори доставит его сюда. Я сказал ему пароль.

— Но какое это имеет значение? — спросил Мильсом — Вы ведь и без того на пути к большому богатству.

— Вы это называете большим богатством? Такого состояния не имел до сих пор ни один человек. Ко мне перейдут все сокровища мира, миллиарды.

— Иными словами, у вас будет очень много денег, — заметил практичный Мильсом. — Я не понимаю, как вы хотите добиться этого. Я не могу похвастать тем, что вы были откровенны со мною.

— Вам известно все, — сказал Гардинг.

Мильсом улыбнулся.

— Я знаю, что в сейфе нашей конторы лежат тысячи запечатанных конвертов, адресованных всяким негодяям в различных частях света. Но к чему это приведет и какая мне от всего этого польза — я не знаю.

— Вы и без того уже получили достаточно, — сказал Гардинг. — Во всяком случае вы получили больше, чем вложили.

Наступило тягостное молчание, а потом Мильсом спросил:

— Какое все это произведет действие на судьбы стран?

— Англия будет разорена, так же, как и все остальные страны Европы, — ответил Гардинг.

— Гм… Англия… — и в голосе старого преступника прозвучало что‑то, что заставило Гардинга пристально посмотреть на него.

Гардинг принялся просматривать газеты. Мильсом заметил, что в газете его внимание привлекли цены хлебного рынка.

— Что, собственно, вы предполагаете делать? — осведомился он.

— На следующей неделе я ликвидирую свою паддингтонскую фабрику и уезжаю, — ответил Гардинг.

— Куда?

— В Южную Америку. Оттуда мне будет легче руководить нашими операциями. Грегори поедет в Канаду, Митчель организует дело в Австралии, три человека посланы в Индию. А что касается Европы, то здесь у меня с давних пор имеются свои люди.

— А Соединенные Штаты?

— Там также имеется организация, — заметил Гардинг, — и она стоит мне уйму денег. Все наши люди наготове, за исключением одного. Вот ему‑то, в Канаде, вы лично доставите это известие. Достаточно одного слова «пора», и все придет в действие.

— Бриджерс также поедет со мной?.

— Я не могу довериться этому болвану, — сказал Гардинг. — Ваша задача будет очень проста. Перед отъездом вы получите запечатанный конверт со списками наших канадских агентов и два зашифрованных приказа. Один обозначает «приступить к действиям», а второй — «деятельность прекратить и уничтожить все аппараты».

— Разве и такой приказ может понадобиться?

— Надо предвидеть все варианты. Я создал нашу организацию по чрезвычайно простой схеме. В каждой стране у меня есть свой представитель, и этот представитель передает моё сообщение всем остальным агентам, имеющим копию шифра.

— А какие шансы на то, что нашу организацию обнаружат? — спросил Мильсом.

— Никаких, — ответил уверенно Гардинг. — Единственная наша опасность заключается в Белле, но и он не знает ничего определенного. А времени в его распоряжении остается немного.

За дверями послышались шаги, и Гардинг поспешил навстречу пришельцу.

— Ну что, Грегори? — осведомился Гардинг.

— Я привел его сюда. А пастор идет сюда следом за нами, — ответил Грегори.

Вместе с Грегори в комнату вошел человек небольшого роста; его маленькие усики забавно топорщились, а щеки горели румянцем.

Он низко поклонился и осведомился:

— Я имею удовольствие говорить с доктором Гардингом? — спросил он.

— Да, — ответил Гардинг.

И оба заговорили по‑испански.

— Я привез для вас письмо, — сказал посланец. — Вот уже несколько дней я ищу вас. Непосвященный пытался его у меня выманить.

Гардинг вскрыл конверт и прочел письмо.

— Условное слово «Вальпарайзо», — сказал он приглушенным голосом, и посланец просиял.

— Я имею честь довести до вашего сведения, — и он что‑то зашептал на ухо Гардингу.

Мильсом заметил, что на лице Гардинга выразились восторг и удовлетворение.

— Слава богу! — воскликнул он. — Наконец‑то! Наконец! Банк согласен.

В дверях показался какой‑то молодой человек.

— Пастор, — предостерег Гардинга Мильсом, первый заметивший пришельца.

— Прошу вас, господин пастор, — обратился к нему Гардинг. — Хоть надобность в венчании и отпала, но мы всё же на всякий случай проделаем эту церемонию, — бросил он Мильсому.

— Я очень сожалею о том, что ваша невеста так слаба, — заметил священнослужитель.

— Но это не будет препятствовать венчанию. Я пройду наверх и подготовлю её к церемонии, — сказал Гардинг.

Но не успел он покинуть комнату, как Мильсом, который подошел к окну и к чему‑то напряженно. прислушивался, окликнул его.

— Доктор, подойдите‑ка сюда.

— Что случилось? — спросил Гардинг.

— Вы разве не слышите голоса?

Оба прислушались.

— Пойдемте со мной, — решительно сказал Гардинг, и оба поспешили наверх к Оливе.

19

Автомобиль остановился примерно в километре от дома, в котором находилась Олива. Сидевший в машине Белл внимательно изучал карту.

— Вот этот дом, а вот и стена, описанная бродягой, — сказал он, обращаясь к своим спутникам.

— По‑видимому, вы придаете большое значение тому, что вам наговорил в бреду этот бродяга, — сухо заметил пастор Манн.

— Сегодня он протрезвился. Разве вы его не видели? Пастор отрицательно покачал головой.

Белл вооружился биноклем и принялся разыскивать калитку.

— Вот и калитка. А рядом с ней какая‑то фигура, — сказал он.

— Похоже, что это сторож, — заметил пастор. — И если это на самом деле владение вашего друга, то, надо полагать, что дверь заперта и охраняется. Почему вы не позаботились о разрешении на обыск?

— Тогда мы не смогли бы его застать врасплох и он успел бы скрыться. Наш путь ведет через стены.

Белл вышел из машины и направился к стене, окружавшей владение Гардинга.

Белл шел впереди и набрел на маленькую калитку. Несмотря на усилия, калитка не поддавалась.

— Она настолько заржавела, что открыть её невозможно, — сказал он. — Придется перелезать через стену. Он высоко подпрыгнул, ухватился за выступ стены и подтянулся, Манн последовал за ним. Через несколько минут оба были по ту сторону ограды. Высокий кустарник скрыл их от бдительных глаз — эти же кусты благополучно укрыли накануне Оливу.

— Здесь разводили огонь, — указал Белл на черное выжженное пятно посредине газона.

Белл осторожно пробрался сквозь кусты, набрал пригоршню земли и сунул её в карман.

— Это просто поразительно, что вы находите сейчас время знакомиться с почвой и жженой травой, — удивлялся его спутник.

Они медленно. пробирались по парку, пока чьи‑то шаги на дороге не вспугнули их.

— Кто‑то идет, — прошептал Белл.

— Мой собрат по профессии, — улыбнулся Манн.

— Кто?

И действительно, по направлению к дому, в сопровождении сторожа шел пастор. Настала пара перейти к действиям. Белл почувствовал, что усомнился в своем плане, показавшемся ему вдруг фантастическим. Быть может, проще было бы задержать пастора? Но разве это спасло бы Оливу? Кто знает, что таилось в этом доме? Ведь его противниками были люди, не останавливающиеся ни перед чем.

Белл почувствовал, как его сердце забилось сильнее, и не потому, что его окружала опасность. Он знал, что опасности подстерегают его со всех сторон, но гораздо больше волновало сознание, что роль, которую он себе предназначил, могла заключать что‑то недостоин её.

Однако он быстро отбросил все сомнения, потому что в тридцати шагах от себя в одном из окон за решеткой увидел еле живую Оливу.

Позабыв об опасности, он выбежал из своего тайника и бросился к ней.

— Мисс Крессуелл! — воскликнул он.

Она взглянула на него равнодушно, казалось, его присутствие не удивило её, и спокойно проговорила:

— Ах, это вы?

Он подбежал к краю канавы — она была слишком широка, чтобы можно было через нее перепрыгнуть. Белл вспомнил, что в кустах приметил доску. Он быстро притащил доску, положил её поперек канавы и перебрался по ней.

Схватившись за карниз, он подтянулся к окну. Девушка по‑прежнему равнодушно взирала на происходящее. Белл почувствовал, что за этим спокойствием таилось что‑то страшное, но не мог понять, что именно. Девушка, стоявшая перед ним, не была больше Оливой Крессуелл. Кто‑то лишил её жизненной силы и воли.

— Вы узнаете меня? — спросил он. — Это я, Белл.

— Я знаю, — равнодушно ответила она.

— Я пришел для того, чтобы спасти вас, — продолжал он. — Доверьтесь мне. Вы должны всецело довериться мне. Вы согласны сделать это для меня?

— Я готова это сделать, — ответила она по‑прежнему равнодушно и безвольно: так ребенок отвечает урок, непонятный ему.

— Вы… вы должны выйти за меня замуж.

Когда он произнес эти слова, ему стало ясно то, о чем он мог только догадываться и в чем не имел смелости признаться себе. Он понял, что любит, любит всем сердцем эту девушку. Трепетно ждал он её ответа, он ждал, что она будет изумлена его предложением, ждал, что рассердится…

Но вопреки его ожиданиям она оставалась равнодушной. Не поднимая век, не взглянув на него, она ответила:

— Я выйду за вас замуж.

Он хотел сказать ей многое, но нашел в себе лишь силу хрипло произнести:

— Благодарю вас.

В этот момент пастор Манн вошел в комнату. Он вынул из кармана Библию и заговорил:

— Возлюбленные во Христе. Вы предстали передо мной для того, чтобы по данному нам Всевышним закону вступить в христианский брак и принять благословение Господне. Выслушайте благоговейно его слово о святом таинстве брака.

Губы Белла были плотно сжаты. Девушка рассеянно устремила свой взгляд в небо: казалось, она следила за движением белого облачка.

Манн говорил, его голос звучал ясно и торжественно, заставив Белла призадуматься над тем, когда и в какой обстановке этот пастор последний раз благословлял вступающих в брак. Манн обратился к девушке:

— Перед лицом Всевышнего спрашиваю, хочешь ли ты взять этого человека в мужья, любить его и почитать, не покидая его ни в горе, ни в радости, пока смерть не разлучит вас? Если твое сердце желает этого, то скажи «да».

Девушка ответила не сразу, и наступившее молчание было обоим мужчинам в тягость. Она медленно перевела взгляд на Манна и отчетливо произнесла:

— Да.

Пастор соединил их руки, и они повторили за ним слова клятвы. Еще несколько торжественных фраз, произнесенных священнослужителем, и обряд венчания был завершен. Белл и Олива состояли в нерушимом браке.

— Очень мило, — неожиданно прозвучал чей‑то насмешливый голос.

Белл подскочил к окну и направил на говорившего револьвер.

— Оставьте‑ка в покое вашу игрушку, — проговорил Гардинг. Он стоял посередине комнаты, а в дверях виднелась широкая фигура Мильсома.

— Очень мило и романтично, — повторил Гардинг. — Я не счел возможным помешать церемонии. Быть может, вы будете теперь столь любезны и войдете в дом. Вам нечего беспокоиться о судьбе вашей… супруги. С ней ничего не случится.

Белл, все еще держа в руках револьвер, вошел в дом.

— Придется и вам пойти со мной, Манн, — заметил он своему спутнику. — Придется нам довести эту комедию до конца.

Гардинг ожидал его в холле, не пригласив пройти в следующие комнаты.

— Я предоставляю вам возможность забрать с собой вашу жену, — сказал он. — Надеюсь, что она подтвердит вам, что я был с ней очень внимателен. Впрочем, вот и она.

Олива медленно спускалась по лестнице.

— По совести говоря, я должен был бы очень сердиться на вас, — бесстыдно заявил Гардинг. — Но, к счастью, я не имею больше оснований желать вступить в брак с мисс Оливой. Я как раз сообщил об этом нашему пастору, — и он указал на бледного молодого священнослужителя, — когда я услышал ваши голоса. И всё же я считаю необходимым сообщить вам, что ваш брак недействителен, несмотря на то, что вы обладаете соответствующим разрешением.

— Почему именно? — осведомился Белл, размышляя о том, не узнал ли хозяин дома Манна.

— Во‑первых, потому, что брак был заключен без свидетелей, — заявил Гардинг.

— Да вы ведь лично присутствовали при церемонии и оказались в роли свидетеля. Вместе с вашим полным приятелем, — рассмеялся пастор Манн.

Мильсом скорчил недовольную гримасу.

— И все‑таки этот брак недействителен, — торжествующе вмешался в разговор толстяк. — Этот пастор — преступник, пятнадцать лет тому назад лишенный своего сана. Я сидел вместе с ним в портландской тюрьме.

— Вы правы, но до известного предела, — насмешливо улыбнулся Манн. — Кое в чем вы ошибаетесь. По какой‑то необъяснимой ошибке меня не лишили сана, и перед лицом закона я и по сей день являюсь пастором англиканской церкви.

— Боже! — воскликнул потрясенный Белл. — В таком случае брак законен?

— Более законного брака еще не было на свете, — спокойно заметил пастор Манн.

20

— Ничего более фантастического, чем эта трагикомедия, нельзя и придумать, — так сказал Китсон, выслушав повествование Белла обо всем происшедшем.

Белл низко склонил свою голову. Казалось, происшедшее лишило его мужества и уверенности.

— Ругайте меня, Китсон, я не стану оправдываться, — сказал он, не поднимая глаз. — Ничего более скверного, чем я сам себе сказал, вы все равно не скажете. Я был дураком, круглым дураком.

Китсон пристально взглянул на молодого человека.

— Я не хочу напоминать вам о том, что я с самого начала был против вашего плана. Вспоминать об этом излишне. Но я слышал, что вы, Белл, отличный стрелок. Почему вы не ворвались в дом и не попытались её защитить с оружием в руках?

— Я не ищу оправданий, — ответил тот. — Но я уверен, что подобного рода действиями мне ничего не удалось бы достичь. Их в доме было пять или шесть человек, и эти люди способны на все.

— И вы полагаете, что он собирался жениться на ней?

— Он сам признался в этом в присутствии пастора, — поспешил сказать Белл.

— А что вы теперь собираетесь предпринять против Гардинга?

Белл беспомощно развел руками.

— Пока мисс Крессуелл не придет в себя, я лишен возможности предпринять что‑либо.

— Миссис Белл, — ворчливо поправил его Китсон, и Белл покраснел.

— Если вы ничего не имеете против, то мы и впредь будем именовать её мисс Крессуелл. Право, Китсон, вам не следует отягчать моё и без того нелегкое положение. Я ничего не могу предпринять, прежде чем она не придет в себя, и я не смогу ей рассказать о том, что произошло. Что сказал врач?

— Она спит.

— С ума сойдешь от всего этого, — прошептал Белл. — Вчера мне пришлось ждать, пока какой‑то пьянчужка не придет в себя после приступа белой горячки, а сегодня я жду, когда мисс Олива проснется после какого‑то дьявольского наркоза.

— А вам известно, что вас ожидает впереди? Известно ли вам, что мисс Олива и не подозревает о том, что вы обвенчались с ней? Известно ли вам, что нам предстоит ей сообщить об этом? Мне лично это совершенно не улыбается.

— А вы полагаете, что это обстоятельство радует меня? — сказал Белл.

— Что же делать? — осведомился Китсон.

— Вам лучше знать, — рассмеялся Белл, — ведь вы её поверенный.

— А вы её муж, — проворчал Китсон, — и это напоминает мне о том, что… — и он направился к письменному столу. — Вот, я приготовил для вас чек на сорок тысяч фунтов, что составит около двух миллионов долларов. Эта сумма причитается вам в качестве супруга мисс Оливы и подлежит выдаче в день венчания.

Белл взял чек, внимательно прочел его и порвал на мелкие клочки. Собеседники замолчали.

Некоторое время спустя Белл первым нарушил молчание:

— Что должен я предпринять для того, чтобы возбудить дело о разводе?

— По английскому закону вы можете покинуть вашу супругу, и тогда она может подать прошение в Верховный суд, и суд может приказать вам в течение двух недель возвратиться к вашей супруге.

— Я вернусь через две секунды, если она пожелает, чтобы я вернулся к ней.

— Послушайте, вы безнадежны. Я полагал, что вы осведомляетесь о порядке развода.

— Разумеется. Я хочу избавиться от всего этого отвратительного сплетения обстоятельств. Неужели ничего нельзя предпринять без посвящения мисс Крессуелл во все случившееся?

— Ничего. Ваша супруга должна знать обо всем, — сказал Китсон.

Казалось, он испытывал особую радость от того, что мог злить Белла.

— Я ни в чем не упрекаю вас, — сказал он, переходя на серьезный тон. — Я упрекаю лишь себя. Когда я дал слово Джону Миллинборну, я и не подозревал о том, какие серьезные последствия может это повлечь. Разве я мог предположить, что сыщик, которому я поручу охрану девушки от охотников за приданым, женится на ней? Я ни на что не жалуюсь, — поспешил он добавить, заметив, что лицо Белла стало красным от бешенства. — Мы можем сожалеть о том, что обстоятельства сложились таким образом, но жертвой этих обстоятельств являемся не мы.

— Совершенно верно, — коротко ответил Белл. — Если бы я был одним из тех пожилых селадонов или

галантных кавалеров, о которых читаешь в книжках, я бы пустил себе пулю в лоб.

— Пожалуй, это было бы выходом из положения, — согласился Китсон. — Но тогда на меня легла бы задача объяснить мисс Оливе, что она стала вдовой.

— Так что же мне делать?

— Закурите сигару. — Китсон протянул своему со- собеседнику сигару, и его старые лукавые глаза загорелись.

— Я давненько не читал романов и не знаю, что современная литература рекомендует делать в подобном положении. А я по своему скромному разумению полагаю, что вам прежде всего следует завоевать расположение своей дамы.

Белл вскочил со своего места.

— Вы говорите серьезно? Но ведь это же невозможно! Это нелепо! Она никогда не полюбит меня.

— В самом деле не вижу причин, чего ради могла бы вас полюбить ваша жена, — ответил Китсон. — Но это сильно облегчило бы положение.

— А дальше что?

— А дальше вам придется обвенчаться вторично, — заметил Китсон. — Закон этого не запрещает. Закон разрешает венчаться сколько угодно раз, но, разумеется, все с одной и той же женщиной.

— А если она любит другого? — растерянно спросил Белл.

— Это было бы для вас неприятно и еще неприятнее для Оливы. Обстоятельства сложились так, что ей теперь самой следует позаботиться о том, чтобы не любить никого другого.

— Но если она всё же любит кого‑нибудь другого? По лицу Китсона пробежала усталость. Он снял пенсне и бережно спрятал его в футляр.

— Вы великолепный детектив, но в другом особых талантов не проявляете. Вы поставили меня в очень неловкое положение. Джон Миллинборн заботился только об одном: о счастье своей племянницы. И если ваша супруга, миссис Стемфорд Белл (Белл тихонько застонал), будет с вами счастлива, то я смогу считать, что выполнил свою обязанность до конца. В конце концов вы неплохой парень и я не думаю, что вы придаете особое значение её деньгам. Я не знаю, насколько мои советы могут иметь для вас значение и в какой степени я сведущ в вопросе о том, как следует молодожену ухаживать за своей молодой супругой, но я всё же полагаю, что целесообразнее всего было бы, если бы вы в течение двух ближайших дней, пока мисс Олива не придет в себя, не тревожили её. А в ожидании этого займитесь Гардингом и покончите с ним, но не из‑за его обращения с девушкой — её имя не должно быть упомянуто в связи со всей этой историей. Я думаю, что у вас найдется достаточно причин для того, чтобы посадить его за решетку. Это он убил Джона Миллинборна. В качестве ангела‑хранителя мисс Крессуелл вы оказались не на высоте положения, и в этой должности я вас больше держать не намерен. — Китсон улыбнулся и в улыбке его было столько мягкости, что Белл улыбнулся в ответ. — Но я охотно поручу вам новые обязанности: займитесь Гардингом, покончите с ним.

— Вы прелестный человек, — воскликнул Белл и горячо пожал адвокату руку.

Китсон прервал изъявления его благодарности, он сказал, что через пять минут к нему должен прийти некий Дассимус Уайт.

— Кто он такой, этот Уайт? — спросил он Белла.

— Это директор фирмы Понсонби и приятель Гардинга. Он пайщик его предприятия.

— А ему известно о Гардинге что‑либо определённое?

В дверях раздался стук и вошел мальчик с визитной карточкой на подносе.

— Попросите господина пройти сюда, — сказал Китсон.

— Возможно, что он осведомлен обо всем в большей степени, чем мы предполагаем.

Мистер Уайт торжественно вошел в комнату. Одной рукой он поигрывал пенсне, в другой держал цилиндр. Он низко поклонился и затворил за собой дверь.

— Мистер… э… Китсон… — начал он — я получил ваше письмо и явился вовремя. Хочу заметить, что моя любимая поговорка: «Аккуратность — вежливость королей».

— Вы знакомы с мистером Беллом?

Мистер Уайт снова отвесил поклон.

— Э… мы встречались…

— Как‑то, в хмельной день, — весело уточнил Белл. — Но теперь я совершенно трезв, совершенно трезв.

— Очень рад слышать об этом, — по‑прежнему торжественно заявил Уайт.

— Вас просил прийти сюда мистер Китсон, но на самом деле это я хотел говорить с вами, — сказал Белл. — Буду совершенно откровенен. Я узнал, что вы испытываете денежные затруднения.

— Затруднения? — холодно переспросил Уайт. — Я, директор фирмы «Понсонби», испытываю денежные затруднения? О нет, вы ошибаетесь.

Поведение Уайта изумило Белла. Его сведения были, несомненно, достоверны.

— Насколько мне известно, вы собрали совещание акционеров и предложили им купить у вас пакет акции одного тайного синдиката.

Уайт милостиво удостоил Белла кивком.

— Действительно, я пригласил к себе пару финансистов, чтобы обсудить с ними некоторые финансовые вопросы. Я располагал определенным количеством акций известного предприятия, но в настоящее время эти акции уже проданы и перешли в другие руки.

— Проданы? Гардинг купил их у вас?

Уайт подтвердил предположение Белла.

— Гардинг — замечательный человек. Он выкупил свои акции обратно и даже дал мне возможность заработать на них.

— Когда это случилось?

— Я не могу позволить, чтобы вы, молодой человек, задавали мне вопросы в подобном тоне, — строго заметил Уайт. — Фирма «Понсонби»…

— Поменьше слов, — оборвал его Белл. — В течение последних восьми лет фирма «Понсонби» стоит на грани банкротства. Будем играть в открытую. Фирма «Понсонби» — это одно лицо, и это лицо вы. Баланс вашей фирмы — дутый баланс и резервных капиталов у вас вообще не имеется.

— Сударь!

— Это действительно так. Я заставил выяснить этот вопрос лучших бухгалтеров Лондона, и я знаю, что ваша фирма так же недалека от банкротства, как вы — от тюрьмы.

Уайт побледнел.

— Но меня это интересует в очень малой степени. Раз Гардинг вам выплатил деньги, вы сумеете в течение некоторого времени удержать ваших кредиторов от решительных шагов. А меня вы интересуете лишь постольку, поскольку вы оказали финансовую поддержку его плану разорения Европы, Соединенных Штатов, Канады, Индии и Австралии.

— Я протестую против этого обвинения! — Уайт встал со своего места. — Я не считаю возможным больше оставаться здесь.

— Вы останетесь здесь или я выдам вас полиции, — заявил Белл. — А теперь, после этого. предупреждения, отправляйтесь куда вам угодно или оставайтесь. Прежде всего, я желаю выяснить, в какой форме Гардинг рассчитался с вами.

— Он дал мне чек, — ответил смущенный директор.

— В какой банк?

— В лондонское отделение сельскохозяйственного банка в Вальпарайзо.

— моё предположение подтверждается, — заметил Белл. — Сегодня он вернул вам деньги и не проявил особого волнения по поводу того, что его женитьба не удалась. Теперь все ясно. Мистер Уайт, вы мне дали сведения гораздо более ценные, чем предполагаете.

— Я надеюсь, что не сказал ничего такого, что могло бы повредить моему достойному знакомому — доктору.

— Никто не может повредить ему в большей степени, чем он сам, — сказал Белл. — И на прощание еще один вопрос: вам, до недавнего времени пайщику его предприятий, известно, где находятся его фабрики?

— К сожалению, нет.

— Ерунда, — оборвал его Белл. — Вы должны это знать. Куда вы обращались, когда хотели повидать Гардинга? У него на квартире вы были всего два раза.

— Уверяю вас… — начал Уайт, но ему не пришлось закончить своих уверений.

— Уверяю вас, уверяю вас… — прогремел Белл. — Уверения ни к чему. Где вы встречались с ним?

— Честное слово…

— Бросьте шутить! Где вы встречались с ним?

— Я не встречался с ним, клянусь честью. В тех случаях, когда мне нужно было что‑либо сообщить ему, я обращался к моей служащей мисс Гордон, очень достойной девушке.

— Гильда Гордон!

И Белл всплеснул руками. Как случилось, что он забыл о ней?

— Вот и все, что я хотел узнать от вас, — спокойно заметил Белл. — Честное слово, вы — счастливчик!

Уайт вскипел:

— Счастливчик!!! Хотел бы я знать, в чем моё счастье?

— Как же! Вам вернули ваши деньги, — многозначительно заметил Белл.

— Неужели вы полагаете, что Гардинг прикарманил бы их? Неужели вы считаете его обыкновенным мошенником?

— К счастью для нас, обыкновенным мошенникам далеко до вашего доктора, — заметил Белл растерянному директору фирмы «Понсонби».

21

Китсон застал сыщика погрузившимся в груду газет. По‑видимому, Белл с головой ушел в работу.

— Разрешите осведомиться, какие газетные сообщения привлекли ваше внимание? — полюбопытствовал адвокат.

— Прошу вас, — ответил Белл, не отрываясь от газет и протягивая адвокату пачку вырезок.

Китсон взял первую попавшуюся ему заметку и с недоумением прочел:

— «Резервный капитал Румынского аграрного банка повышен на десять миллионов лей. Возбуждение крестьян в Бессарабии и Галиции, вызванное небывалым ростом цен на хлеб, спало».

— С каких это пор вы интересуетесь биржевыми делами? — осведомился Китсон. — Вы акционер этого банка?

— Нет.

Китсон перешел к следующей заметке. Она говорила о том, что во Франции приняты меры к учету урожая картофеля.

— Что это значит? — спросил Китсон.

— Это значит, что во Франции ощущается недостаток картофеля. И это при наличии небывалого урожая, — ответил Белл.

— И чем это вызвано? Что таится за всем этим? — продолжал недоумевать адвокат.

— Это значит, что решительный день, подготовленный Гардингом, приближается.

— Неужели вы думаете, что снова разразится воина?

— Пожалуй. Но это будет война против всего человечества, война без оружия, которая задушит меня, вас и миллионы людей. Мистер Китсон, пора перейти к решительным действиям против Гардинга и его адского плана. Необычно называть деяние человека «адским», но на этот раз иного слова не придумаешь. Завтра я открою вам все. Английское правительство полагает, что я напал на верный след. Того же мнения Вашингтон. Хочу верить, что у меня хватит сил, чтобы довести это дело до конца.

— Честное слово, забавно, — сказал недоумевающий адвокат.

— Предстоят вещи еще позабавнее. Как поживает моя супруга? — набравшись храбрости, осведомился Белл.

— Честное слово, удивляюсь вашей смелости. Сиделка говорит, что ей лучше. Она все еще спит, но несколько раз просыпалась и просила поесть. О вас не спрашивала, — добавил Китсон.

Белл покраснел, а потом рассмеялся.

— Надеюсь, завтра она поправится, — заметил он.

— Но не настолько, чтобы принимать визитеров. Я бы советовал на время позабыть об Оливе и переключиться на Гардинга. Нельзя служить двум богам одновременно.

Белл взглянул на часы.

— Пора, — сказал он многозначительно.

— Куда это вы направляетесь? — спросил Китсон.

— К Гильде Гордон, — ответил Белл„-- попытаюсь припугнуть её и заставить отвести меня в логово льва. Быть может, там Гардингу будет легче проглотить меня. Что делать? Приходится рисковать. Во всяком случае не позднее сегодняшней ночи мне необходимо разыскать Гардинга.

— Не подвергайте себя понапрасну опасности, — сказал ему Китсон прощаясь. — Помните о том, что вы женатый человек.

— Об этом я постоянно пытаюсь забыть, — ответил Белл.

Он сел в такси и поехал в западную часть города. Перед неприглядным и мрачным домом Белл задержал машину, велел шоферу ждать и вошел в подъезд.

Он позвонил.

— Мисс Гордон дома? — осведомился он у прислуги.

— Да, сэр, — ответила она. — Входите. Как прикажете доложить о вас?

— Скажите, что пришел один господин из Крооман‑хауза, — уклончиво ответил он.

Ждать пришлось недолго. Отворилась дверь и на пороге предстала служащая фирмы Понсонби Гильда Гордон. От удивления она застыла с открытым ртом.

— Я думала, что… — начала она и умолкла.

— Вы полагали, что вас навестил доктор Гардинг? Нет, это я пришел к вам.

— Вы тот человек, которого я встретила у Сперанца? — спросила она мрачно.

— Да. Меня зовут Белл.

— Я слышала о вас. Вы напрасно пытаетесь что‑нибудь разнюхать.

— Мне удалось разнюхать очень многое, — ответил он спокойно. — Присядьте, мисс Гордон, и мы потолкуем. Вы — подруга доктора Гардинга?

— Я не буду отвечать, — покраснела она.

— В таком случае я задам вам другой вопрос. Чего это ради Гардинг устроил вас на службу к Понсонби и чего ради вы выкрали три заказных письма и передали их ему?

Она изменилась в лице.

— Это ложь, — воскликнула она.

— Об этом вы расскажете судье и присяжным, но не думаю, что вам удастся убедить их в правдивости — ваших слов. А теперь поговорим по душам. Я не собираюсь выдавать вас полиции, но вы должны мне кое‑что рассказать.

— Это ложь! — продолжала негодовать Гильда. — Я не крала писем. И если мисс Крессуелл это утверждает…

— Мисс Крессуелл об этом ничего не знает, — невозмутимо продолжал Белл. — Если вы считаете возможным отрицать это, то, быть может, объясните, ради чего вы изволили посетить доктора в столь ранний час? Менее всего я склонен думать, что у вас роман с доктором. Он как будто не питает особого интереса к женщинам.

На мгновение Беллу показалось, что ему удалось сломить её сопротивление.

— Кто смеет утверждать, что я бывала по утрам у доктора?

— Я. Я видел вас. Надеюсь, вы знаете что я живу по соседству с доктором?

— Я не собираюсь отвечать на ваши вопросы. И я не испугалась ваших угроз.

— Я не ограничусь одними угрозами. И если мой сегодняшний разговор с вами не даст желаемых результатов, то я сегодня же арестую вас вместе с вашим доктором.

— Этого вы не сделаете, — воскликнула девушка. — Вы не арестуете его. Вы не посмеете сделать этого.

— Я не только осмелюсь арестовать вас, но осмелюсь на многое другое, если мне не удастся узнать от вас то, что я хочу.

— Что вы хотите узнать от меня?

— Во‑первых, я хочу узнать, где я могу найти вашего друга доктора Гардинга. Игра окончена. Мы. знаем, и мы установили, что такое «зелёная пыль».

Она отпрянула, в глазах её застыл ужас.

— «зелёная пыль»? — прошептала она. — Что вы хотите этим сказать?

— Я‑хочу сказать, что Гардинг стоит во главе адского заговора, направленного против ряда государств. Он исчез, но он в Лондоне. И я арестую его.

Она смотрела на сыщика, в глазах её были ужас, негодование и решимость.

— Хорошо, я отведу вас к нему, — сказала она твердо.

Она прошла в соседнюю комнату и вернулась через несколько минут в пальто и шляпе.

— Это далеко, — заметила она.

— Нас ожидает такси.

— Мы не проедем всего пути в такси. Сначала нужно ехать по Бейкер‑стрит.

В пути они молчали. Впрочем, Белл и не проявлял желания разговаривать. На Бейкер‑стрит, у станции подземной дороги, они вышли из такси и пошли пешком. Белл с трудом ориентировался в этой части города. Ему казалось, что он попал в самую подозрительную часть Лондона.

— В конце этой улицы вы найдете его, — сказала девушка.

В конце улицы была высокая стена. Они подошли к воротам, девушка отперла маленькую калитку и пригласила Белла войти во двор, где в беспорядке валялись бочки и всякий хлам, а по обеим его сторонам располагались низкие здания, по‑видимому, конюшни или сараи. Гильда заперла дверь, перешла двор и отперла следующие ворота.

— Вниз ведут четырнадцать ступеней, — сказала она. — У вас есть фонарик?

Он достал из кармана фонарик и передал его девушке.

— Где мы находимся? — поинтересовался он.

— Когда‑то здесь был винный склад, — ответила она, — сейчас помещаются наши погреба.

— Какие погреба? — переспросил он.

Она промолчала. Внизу шел узкий коридор и виднелась третья дверь — по‑видимому, один и тот же ключ отпирал все двери.

Гильда заперла очередную дверь.

— Еще одна? — спросил Билл, увидев перед собой стальную дверь.

— Это последняя, — ответила она.

Неожиданно свет погас.

— Ваш фонарь в неисправности, — сказала Гильда, — но я сейчас отопру дверь.

Он услышал звяканье замка, но в темноте не заметил, как открылась дверь. Замок звякнул, и, прежде чем он успел сообразить, что случилось, его ослепил луч. Белл бросился вперед и наткнулся на запертую дверь.

— Вы не можете меня видеть, — услышал он злорадствующий голос, а я вижу вас в глазок двери с другой стороны. Вы думаете, что вам удастся арестовать доктора Гардинга и разгадать тайну «зелёной пыли»?

— Моя милая, — невозмутимо заметил Белл, — будьте благоразумны и отоприте дверь. Надеюсь, вы не думаете, что я пришел сюда один? За нами следили.

— Вы лжете, — возразила она. — Теперь вам понятно, почему я заставила вас пойти пешком? Вы попались, хитрейший мистер Белл.

Белл рассмеялся, хотя ему и не хотелось смеяться. Он направил свой револьвер на глазок двери, но глазок закрылся, скрипнули засовы и Белл понял, что оружие не поможет ему. Он равнодушно спрятал револьвер в карман, направился ко второй двери и при свете спички попытался осмотреть её. Ничего утешительного. Столь же мало утешительного дал осмотр стен и пола, выстланного камнем.

Над его головой послышались быстрые шаги. Белл всегда гордился тем, что никогда не забывал однажды слышанного голоса или шума шагов.

— Это моя приятельница, — сказал он себе, — она спешит уведомить доктора о своем подвиге. Значит, у меня есть примерно час, прежде чем начнется стрельба.

22

Доктор Гардинг не считал нужным скрываться. На следующий день после венчания Оливы он занялся своими делами, не таясь и не скрываясь, хотя и предполагал, что за ним следят.

Вечер он провел вместе с Мильсомом, наблюдая за изготовлением препаратов, и в сопровождении того же Мильсома поехал в своем лимузине в город. Проезжая через Кингстоун, он заговорил со своим спутником о событиях вчерашнего дня.

— Вы полагаете, что Белл теперь успокоится?

— Э… — промычал задремавший Мильсом.

— Как вы полагаете, Белл удовлетворится тем, что ему удалось достичь? — повторил Гардинг.

— Возможно, что он успокоился. Как‑никак, эта церемония принесла ему миллион долларов.

Гардинг недоверчиво покачал головой.

— По‑моему, вы недооцениваете этого человека. Он опаснее, чем я предполагал. Впрочем, он был искренне удивлен, когда услышал о том, что Манн все еще состоит в пасторском сане. Мне никогда не приходилось видеть более изумленного человека, чем Белл. Для него вся эта история с венчанием была лишь блефом, при помощи которого он полагал, что ему удастся отстранить меня от девушки. Он понял, что мне нужны только деньги и что замужняя Олива для меня не представляет никакого интереса. Он знал, что я не стану держать её в плену, когда утрачу возможность жениться на ней, и поэтому он подговорил пастора обвенчать его с девушкой. Он точно все рассчитал. И более всего меня беспокоит то, что он понимал, что ему следует спешить. Значит, он знал, что мне дорога каждая минута.

— А я думаю, что он попросту увидел, что есть возможность сорвать жирный куш. Все эти сыщики‑янки подкупны. И миллион долларов — достаточно солидная приманка.

— В этом вы ошибаетесь. Я был бы рад, если бы. Белл был именно таков. Разве вы не видите, что он осведомлен о «зелёной пыли»?

— Что? — воскликнул Мильсом и выпрямился.

Сон его как рукой сняло.

— Ясно. Он давно догадывается о «зелёной пыли».

Более того, он раздобыл даже её образец. Он пытался выведать о ней что‑нибудь у Сперанцы. Он догадывался, что я нуждаюсь в деньгах и хочу заполучить состояние старого Миллинборна…

Наступило молчание.

— Кто‑нибудь, кроме Белла, осведомлен обо всем этом? А что если его «пришить»?

— В таком случае нам следует это сделать сегодня, — ответил Гардинг. — По совести говоря, я подумывал об этом.

Снова наступило молчание.

— А почему и не пойти на это? — спросил Мильсом. — На карту поставлено слишком многое. Стоит рискнуть.

— Это должно произойти, прежде чем он обнаружит паддингтонскую фабрику. Это более всего беспокоит меня, — на этот раз Гардинг утратил свое обычное самообладание. — Там найдется достаточно улик, чтобы покончить с нами.

— Это правда, — поддакнул Мильсом. — Вы напрасно затянули производство. У нас и без того было заготовлено достаточное количество. Фабрику можно было ликвидировать еще на прошлой неделе.

— Я не мог этого сделать из‑за отсутствия средств. Мои рабочие подняли бы шум и привлекли бы внимание к фабрике.

Неожиданно их машина остановилась и разговор оборвался. Гардинг выглянул в окно.

— Мы находимся около Путней Коммона. Здесь нас должен был встретить Грегори и сообщить, нет ли новостей.

К машине приблизился человек. Гардинг окликнул его:

— Что‑нибудь случилось?

— Я видел на крыше зелёный свет, — ответил Грегори. (Мильсом не мог понять, каким образом Грегори опознал их автомобиль.

— Где Белл?

— Весь день сидел со стариком в отеле.

— Он не в полицейском управлении?

— После обеда он ходил в Скотленд‑Ярд.

— А как поживает девушка?

— Мой приятель лакей сказал, что ей стало лучше. У нее были сегодня два врача.

— Она все еще жива? — цинично заметил Мильсом. — И это после того, как в течение последних двух дней с ней возились четыре врача!

Гардинг наклонился к Грегори и спросил его вполголоса:

— Вы не видели мисс Гордон?

— Я видел её и сказал, что вы запретили ей приходить в лабораторию без вашего приглашения. Она спросила, когда вы уедете.

— Об этом ей не следует знать. Запомните это, Грегори.

И они поехали дальше.

— Вот вам еще одна задача, Гардинг. Как вы её разрешите? — улыбнулся Мильсом.

— О чем это вы? — недовольно осведомился Гардинг.

— О Гильде Гордон. Я видел её всего лишь пару раз, но этого достаточно, чтобы понять, что она обожает вас. И что вы намерены с ней делать?

Гардинг зажег спичку, на его лице заиграла улыбка.

— Она поедет за мной, — сказал он. — За пределами этой страны я найду ей применение.

— Но иное, чем она предполагает, — грубо заметил Мильсом. — Берегитесь. Вы наживете с ней неприятности.

— Подумаешь!

— Не дурите, Гардинг, — предостерег Мильсом. — Не будь на свете ревности, добрая половина тюремщиков сидела бы без дела.

— Гильда — славная девушка, — спокойно возразил Гардинг, — и она будет довольствоваться тем, что я ей предложу.

— Подобных женщин не существует в природе, — категорически заявил Мильсом.

Высадив Мильсома, Гардинг продолжил путь в одиночестве. К себе домой он приехал около полуночи. Вылезая из автомобиля, заметил притаившуюся в тени фигуру. Это был наблюдатель, поставленный Беллом. Гардинг улыбнулся — он знал, что за ним установлена слежка. Окна Белла были погружены в темноту, на дверях его квартиры красовалась бумажка, указывающая, где его искать.

Гардинг прошел в свою рабочую комнату.

— Ты?! — воскликнул он раздраженно. — Что ты здесь делаешь? Я ведь запретил тебе приходить сюда.

Гильда бросилась к нему. Он почувствовал, что произошло нечто необычайное. Девушка была взволнована, и вместе с тем на её лице отражалась гордость, удовлетворение, что она смогла оказать любимому человеку большую услугу.

— Я поймала его, Альфред! Я поймала его!

— Кого? — нахмурился он.

— Белла! — выдохнула она. — Великого Белла! Хитреца Белла!

И она нервно рассмеялась.

— Он пришел ко мне. Он хотел меня арестовать, но я одурачила его.

— Сядь, — строго приказал он ей, — Кто пришел к тебе?

— Белл. Он пришел ко мне и хотел у меня выведать, куда ты спрятал Оливу Крессуелл. Ты в самом деле увел её? — настойчиво спросила она.

— Дальше, — сказал Гардинг.

— Он угрожал мне, хотел меня арестовать, Альфред, он сказал, что я похитила заказные письма. Но я не испугалась. Я боялась за тебя. Ужасная мысль о том, что тебя посадят в тюрьму… О, Альфред…

Она бросилась к нему, глаза её наполнились слезами, но он холодно отстранил её и заставил сесть.

— Успокойся! Ты должна мне рассказать обо всем. Что случилось потом?

— Он настаивал на том, чтобы я отвела его к тебе. Он сказал, что знает, что ты в Лондоне.

— Дальше.

— Тогда я подумала… Девушка взглянула ему в глаза. — Я помолилась Богу, и Он просветил меня, указал, что следует предпринять. И я сказала Беллу, что отведу его к тебе.

— Ты сказала ему, что отведешь его ко мне? И куда ты изволила его отвести?

— На паддингтонскую фабрику, — сказала она.

— Куда? — Он изумленно поглядел на нее.

— Выслушай меня, — взмолилась Гильда. — Прошу тебя, не сердись. Я провела его через все двери. Я взяла у него карманный фонарик и после того, как заперла за ним вторую дверь, я успела прошмыгнуть через последнюю дверь и захлопнуть её перед его носом.

— Значит, он…

— Он сидит там взаперти. Не сердись, Альфред. Разве я это не ловко сделала?

— Ты давно здесь?

— Не более десяти минут. Я не знаю. Я тут же направилась к тебе.

Гардинг стоял у стола и о чем‑то напряженно думал.

-- …И как раз там, — бормотал он.

— Альфред, я сделала все, что могла, — уверяла девушка.

Он насмешливо поглядел на нее.

— Разумеется, ты ведь женщина, и у тебя нет ни капли ума…

— Я думала…

— Ты думала… — издевался он. — Кто тебе сказал, что ты способна думать? Ты глупа. Неужели ты не поняла, что все это с его стороны было только блефом и что он лишен возможности арестовать меня? Неужели ты не поняла, что все это было только ловушкой? Известно ли было ему о том, что ты бывала у меня?

Она кивнула.

— Я так и полагал, — Гардинг горько усмехнулся. — Он знал, что. ты влюблена в меня, и знал, что ты испугаешься. Ах, ты, дура, и, пожалуйста,, без слез. Выпей немного вина, это поможет тебе.

— Мне не остается ничего другого, как свести счеты с этим Беллом, — зловеще сказал он после некоторого молчания. — За вами никто не следил?

— Нет, нет, Альфред, — поспешила заверить Гильда. — Я была осторожна. — И она описала ему все детали поездки.

— Быть может, ты умнее, чем я предполагал.

Он отпер одно из отделений письменного стола, вынул дальнобойный револьвер и проверил его готовность.

— Полагаю, что мне пора посчитаться с этим молодчиком, но я бы предпочел обойтись без этого оружия, — он задумчиво поглядел на револьвер и спрятал его в карман. — Быть может, нам удастся задушить его газом. Во всяком случае ты больше не можешь ни навредить, ни помочь мне, — цинично усмехнулся он и прикоснулся губами к её щеке. — Быть может, то, что ты сделала, и к лучшему. Быть может, Белл на самом деле пронюхал о великом плане и мне пора исчезнуть….На самый короткий срок, — добавил он, заметив её горе. — А потом мы будем богаче всех людей в мире.

— Я знаю, тебе удастся твой замысел, — воскликнула девушка. — Если бы я могла тебе помочь! Скажи, что такое «зелёная пыль»? Новое взрывчатое вещество?

— Теперь иди домой. На улице ты столкнешься с сыщиком, но не думаю, что он станет следить за тобой.

Выпроводив девушку, Гардинг последовал за ней. Не смущаясь, прошел он мимо своего невольного спутника и сел в такси, полагая, что избавился от преследователя. На Бейкер‑стрит он отпустил машину и дальше пошел пешком. Открыл калитку, ведущую во двор фабрики, свернул с пути, по которому недавно шел Белл, и попал в помещение фабрики, где люди трудились над изготовлением вещества, грозившего человечеству гибелью.

23

Несколько минут Белл размышлял над своим положением, а потом стал внимательно изучать содержимое своих карманов и обнаружил при себе серебряную зажигалку. Ему повезло: после обеда он пополнил в ней запас бензина и зажигалка, скудно осветив окружающее, дала возможность увидеть помещение, в которое он попал.

Его тюрьма была подвалом примерно пять метров в длину, один метр в ширину и два метра в высоту. С потолка свешивался электрический шнур, по‑видимому, оставшийся от прежних времен.

Новые владельцы этого погреба побелили стены — левая стена ничем не привлекла его внимания, а на правой через верхний слой известки просвечивало несколько букв.

Белл послюнявил носовой платок, стер верхний слой известки и смог разобрать следующее:

АДЕНИЕ ЕЖИЩЕ

АЯ ПОМОЩЬ.

Это была вторая половина надписи. От первой не осталось и следа. Надпись эта красовалась между двумя дверьми и, по‑видимому, обозначала: «Воздушное нападение. Убежище. Скорая помощь».

Эти слова объяснили ему, почему электрический шнур казался сравнительно новым. Погреб этот во время войны был превращен в убежище на случай нападения цеппелинов. Но что случилось со второй половиной надписи? Очевидно, она была выведена на створке двери, которая вела в амбулаторию, впоследствии эту дверь убрали и отверстие замуровали. Сообразив это, Белл занялся исследованием стены слева от оставшейся надписи и увидел, что примерно на расстоянии одного метра кирпичи были новее остальных. Он начал выстукивать поверхность и обнаружил пустоту. Тогда Белл уперся спиной в противоположную стену и, вытянув ногу, надавил на один из новых кирпичей. Он знал, что подобного рода перестройка обычно делается на скорую руку и в таких случаях делают только один слой кладки. А по законам физики сильное давление на середину этого слоя вызовет разрушительное действие.

При первом же напряжении Белл почувствовал, как кирпич под его ногой поддается. Затем он ослабил нажим, и стена снова выпрямилась. Тогда он уперся в кирпичи обеими ногами, напряг тело и, словно пружина, распрямился, сконцентрировав всю силу своего давления в ногах. Еще мгновение, и он очутился на полу. Стена поддалась, часть кирпичей вылетела. Белл осторожно пролез через образовавшуюся пробоину, и его обдала струя свежего воздуха. Шесть каменных ступеней вели вниз, и он очутился в маленькой комнатке, в которой стояли две койки, застрявшие здесь со времен войны. В углу валялся колченогий стул; все было завалено медицинскими принадлежностями и всяким хламом, оставшимся с той поры, когда это помещение служило амбулаторией. Большое количество склянок всяких размеров красовалось на умывальнике.

Его внимание привлекла дверь — на это он и не рассчитывал, это превосходило самые смелые его надежды. На двери был засов, и, когда он его снял, оказалось, что дверь не заперта. Комната, в которую он попал была пуста. Пустовала и следующая. По‑видимому, ~Гардинг оставил эту часть подвала неиспользованной.

Белл догадался, что приближался к помещениям фабрики. Необходимо было принять все меры предосторожности. Он достал из кармана револьвер и снял предохранитель. Ему пришлось продвигаться в темноте, и он делал это медленно и осторожно.

Следующая комната была освещена. В щель двери проскальзывал тонкий зелёный луч. Белл не стал открывать дверь, потому что до него доносились шорох шагов и чьи‑то приглушенные голоса. Было достаточно светло для того, чтобы его заметили. Нечего было и думать о том, что ему удастся пройти дальше. Но он обнаружил нечто, наполнившее его сердце надеждой: на стену падала тень от пустых ящиков, нагроможденных друг на друга. Быть может, эта баррикада из ящиков, будет расти и целиком заслонит дверь, за которой скрывался Белл, от остальной части помещения.

Довольно скоро его предположение оправдалось. Судя по длине тени, баррикада увеличилась. Белл прикинул в уме приблизительную её высоту по размерам тени и расположению источника света и решился на смелый шаг. Быстро и бесшумно он открыл дверь и проник в освещенное помещение. Его расчет оказался правильным, ящики почти достигали потолка и образовывали нечто вроде маленькой передней, невидимой из остальной части подвала. Таким образом Белл оказался скрыт от глаз людей, работавших в подвале.

Рядом с горой ящиков стояла маленькая лестница, по‑видимому, служившая тому, в чьи обязанности входила укладка ящиков. Белл прислонил её к стене и, поднявшись на несколько ступенек, получил возможность осмотреть помещение.

Его глазам предстала такая картина: на длинных скамьях вдоль стола сидели какие‑то фигуры в белых халатах, с резиновыми противогазами на лицах. На руках у них были зелёные перчатки. Перед каждым работником на столе стояли микроскоп, аптекарские весы и несколько фарфоровых чашечек. Все сидевшие за столом были схожи друг с другом, и только профессор Сперанца выделялся среди них своей крупной головой.

Белл предполагал, что он встретит здесь Сперанцу. Недавно он пытался выведать у несчастного профессора местонахождение лаборатории, но попытки его не увенчались успехом.

Белл почувствовал едкий запах, разъедавший слизистую оболочку носа. Поэтому, прежде чем продолжить свои наблюдения, он завязал лицо платком. Часть помещения была скрыта от его наблюдения, но всё же то, что он видел, свидетельствовало о том, что он находится на фабрике Гардинга, где вырабатывалось таинственное ядовитое вещество. Сбоку у стены стояли ряды стеклянных трубочек, наполненных этим веществом и предназначенных к отправке.

По‑видимому, испарения, окутывающие лабораторию, не были смертельны, так как многие из рабочих, прервав работу и отойдя от своего места, снимали маски.

Белл успел заметить, с какой тщательностью наполнялись ящики, как бережно укутывались стеклянные трубочки в вату. Он начал подумывать о том, что следовало бы что‑нибудь предпринять, но, прежде чем он пришел к определенному выводу, до его слуха долетел дрожащий голос:

— Что вы здесь делаете?

У подножия лесенки стоял один из рабочих, незаметно приблизившийся к ней, и направлял на Белла дуло револьвера.

— Не стреляйте, милейший, — спокойно сказал Белл. — Я сейчас спущусь.

24

В конце концов то, что произошло, было к лучшему, полагал Гардинг, думая о том, что теперь ему удастся рассчитаться с этим пьяницей Беллом, сумевшим обмануть его. Белл был настолько хитер, что сумел обмануть его бдительность и убедить его в том, что он всего лишь обыкновенный и бездарный частный детектив.

Гардинг направился в свою рабочую комнату на фабрике. По дороге ему пришлось пройти через столовую, расположенную рядом с центральной лабораторией и устроенную для нужд рабочих. В столовой он застал Мильсома.

— Что‑нибудь случилось? — осведомился у него

Мильсом.

— Да, — ответил Гардинг. — Хитрейший сыщик Америки и Англии находится в настоящую минуту в этом здании. — И Гардинг рассказал Мильсому о том, что ему сообщила Гильда Гордон.

— Ах вот он где! — проворчал Мильсом. — Собственно, я не вижу оснований для того, чтобы выпустить его отсюда живым.

— Он и не выберется живым.

— А он пришел один? Никто не следил за ним?

— Он всегда работает один.

— Так что же мы предпримем?

— Отравим его газом, — коротко ответил Гардинг. — Постараемся обойтись без стрельбы.

— Я подожду до трех часов, когда рабочие кончат работать… Раз он в надежном месте, нам спешить нечего. А теперь я должен вас предупредить по поводу Сперанцы.

— Сперанцы? Я полагал, что мы уже избавились от него, — удивился Гардинг. — Я ведь приказал отослать его в Денн‑Холли. Бриджерс должен был заняться им.

— Бриджерс вообще не в состоянии кем‑либо заниматься, — ответил Мильсом. — Сегодня до моего прихода он набросился на одного из рабочих с револьвером. Он слишком горяч и чуть что хватается за оружие. А что касается Сперанцы, то он за последнее время слишком беспокоен и слишком часто осведомляется, какую цель преследует вся эта работа.

— С ним нелегко. Дважды. он чуть было не выдал нас. Это благодаря ему в руки Белла попал образец нашего изобретения.

— Погодите уходить, — остановил Мильсом направившегося к двери Гардинга. — Раз уж вы здесь, то следовало бы решить, когда мы начнем распускать рабочих и свертывать фабрику.

— Через два дня, — ответил Гардинг. — Распустите их под предлогом переоборудования. Это не вызовет подозрений.

Соучастники прошли в большое подвальное помещение. Гардинг удовлетворенно поглядел на сложенные в нем ящики.

— То, что имеется здесь, даст нам миллиард, — сказал он.

Глаза Гардинга время от времени обращались к двери, за которой, как он предполагал, ожидал своей участи Белл.

Рабочие заканчивали свою работу: снимали свои маски, откладывали инструменты и покидали помещение. Наконец все за исключением одного особенно усердного, все еще склоненного над микроскопом, ушли.

— Это наш общий друг Бриджерс, — сказал Мильсом. — Ну‑с, Бриджерс, вы скоро кончите работу?

Бриджерс в ответ проворчал что‑то нечленораздельное.

Мильсом пожал плечами.

— Скажите, вы, надеюсь, не изменили своего решения относительно нашего врага? И вы не собираетесь жениться на его вдове?

— Не испытываю ни малейшего желания. Да она пока что еще и не вдова.

Это был голос человека, склонившегося над микроскопом.

— Попридержите‑ка язык, Бриджерс, — прикрикнул на него Гардинг. — Кончайте работу и проваливайте.

— Я готов.

Человек медленно поднялся и снял маску.

— Меня зовут Белл, — сказал он совершенно спокойно. — Мне кажется, что я имел уже удовольствие ранее встречаться с вами. Не трогайтесь с места, Мильсом, или вы станете трупом. Я не расположен шутить.

— Вы назвали меня Бриджерсом, — продолжал он. — Вы его найдете за этими ящиками. Он ухитрился обнаружить меня, когда я выяснял, что здесь происходит. Он собирался застрелить меня, но я его убедил последовать за мной в мой частный кабинет, а что дальше произошло, я полагаю, вам ясно. Он оказался на редкость слабеньким, но это, я полагаю, неважно. Гардинг, что вы скажете, если я вас арестую тут же, на месте?

Гардинг презрительно усмехнулся.

— Мало ли что придет в голову какому‑то американскому сыщику‑любителю. Вы даже не имеете права арестовать меня.

— В одном вы правы — я американец. Но я не любитель‑детектив. А что касается ордера на арест, то я могу позволить себе роскошь сперва арестовать вас, а после позаботиться о формальностях.

— И какое обвинение вы собираетесь мне предъявить? Обвинение в том, что у меня имеется фабрика дезинфекционных средств?

— Я в достаточной степени осведомлен о подлинных целях вашей лаборатории.

— Попробуйте‑ка рассказать об этом полиции и посмотрите, что из этого выйдет. Вы, видно, начитались детективных романов?

— Быть может, вы и нравы, — ответил невозмутимо Белл. — Но единственный роман, который меня интересует в настоящее время, это роман о «зелёном ужасе», и я надеюсь, что вы мне предоставите возможность закончить его должным образом. Я раскрыл ваши карты. И пусть весь мир убедится в том, сколько преступного было в вашем замысле. — И указав на запечатанную пробирку с «зелёной пылью», он продолжил: — Вы полагаете, что полиция и правительство этой страны не поверят моему сообщению? Что ж, многие считают меня сумасшедшим, но я сумею их переубедить. Для того чтобы осуществить свои преступные замыслы, вы не остановились перед двумя убийствами. Но вы поплатитесь…

Бац! Мимо уха Белла просвистела пуля, он обернулся…

25

— Теперь ты попался! — закричал Бриджерс, освободившийся от своих пут.

Белл быстро поднял руку, и второй выстрел потряс своды подвала. Но Бриджерс успел броситься на пол. Белл выстрелил вторично. На этот раз пуля попала в распределительную доску, и помещение погрузилось во мрак.

Правая рука Белла по‑прежнему держала пробирку, и Мильсом успел заметить это обстоятельство. Он бросился на детектива и вывернул ему руку. Напрасно Белл пытался вырваться из цепких объятий нападавших. Чья‑то рука выхватила у него пробирку, потом револьвер, послышался глухой выстрел, и кто‑то побежал.

Белл попытался двигаться вперед, но наткнулся на груду ящиков. Снова прогремел выстрел, это стрелял Бриджерс. Где‑то скрипнула дверь, и Белл повернул туда, откуда донесся шорох. Наконец ему удалось нащупать дверь. Он заметил, как его враги вышли из нее, и последовал за ними. Несколько ступеней — и он очутился на улице.

Гардинг и Мильсом исчезли.

На ближайшем полицейском посту Белл позвонил по телефону Мак‑Нортону.

— Мы должны немедленно обыскать фабрику, Мак‑Нортон, — заявил он.

— Мы не имеем права делать это без соответствующего разрешения, — донеслось в ответ. — Но мы можем окружить её и взять под наблюдение.

— А как поживает мисс Крессуелл?

— Ей лучше.

Одно упоминание её имени наполнило его сердце болью и радостью. В сопровождении четырех полицейских он направился к фабрике, но все входы оказались запертыми. Разочарованный и озлобленный, Белл поехал в полицейское управление. Там он застал человека средних лет, с достоинством заявившего:

— Мне кажется, что эта презренная система полицейского шпионажа дошла до того, что лишает возможности даже ни в чем не повинных граждан прогуливаться в предутренний час!

— Бросьте дурачиться, пастор, — заметил ему дежурный, — вы прекрасно осведомлены о том, что на правах старого нашего клиента можете в любой момент подвергнуться задержанию, если вас заметят при подозрительных обстоятельствах. Вам поэтому не следовало бродить ночью по закоулкам, а если уж на то пошло, то нечего жаловаться, что мы задержали вас. Кстати, где теперь изволите проживать?

Пастор тщательно обыскал свои карманы и торжественно заявил:

— К сожалению, я забыл свои визитные карточки возле станка для печатания фальшивых банкнот, но полагаю, что телеграмма, адресованная в паддингтонскую ночлежку, будет доставлена мне. Очень рад был снова встретиться с вами. Через четыре дня я уплываю… Ах, мистер Белл!

— А я полагал, что вы уже сегодня благополучно отбыли.

— Все каюты первого класса оказались занятыми, а мне не хотелось плыть в Австралию в смешанном обществе.

И, кивнув изумленному полицейскому, он направился к выходу. Белл последовал за ним.

На улице пастор Манн отбросил свой шутливый тон.

— Я очень сожалею, что, обвенчав вас, поставил вас в столь тягостное положение, — заметил он серьезно. — Я был осужден под подложным именем и поэтому не утратил сана, а моя личность не была установлена… А сейчас я вам признаюсь в том, что есть одно преступление на свете, о котором я мечтаю и которое мне до сих пор не удалось совершить: я мечтаю убить епископа, позволяющего жениться священнику, имеющему всего лишь шестьдесят фунтов годового содержания.

Белл смутно догадывался о прошлом этого человека, о том, что довело его до преступления.

— Но мои семейные дела не интересуют вас, — продолжал пастор. — Я хочу вам сказать, что сожалею о случившемся и прошу у вас прощения.

Беллу не удалось спокойно выспаться в эту ночь. Его разбудил пронзительный звонок телефона, и голос Мак‑Нортона потребовал его в Скотленд‑Ярд, где его ждал старший инспектор 0Доннель, старый ветеран розыскного дела, пожелавший узнать все, что тому было известно о Гардинге и «зелёном ужасе».

— Я прибыл в Европу для того, чтобы принять на себя охрану мисс Крессуелл и наблюдение за Гардингом, — начал свое повествование Белл. — Однажды, когда я. обыскивал комнату Гардинга в его отсутствие, надеясь найти какую‑нибудь улику, которая дала бы мне основания утверждать, что он убил Миллинборна, я наткнулся вот на эту вырезку из испанской газеты:

«Талантливый и знающий врач, доктор Альфонсо Романос, спас нашу местность от нового бедствия, последствия которого были бы ужасными. В прошлый понедельник синьор Марин Фернандей обнаружил, что одно из его полей в течение одной ночи оказалось уничтоженным. Всходы завяли, поле находилось в состоянии полного запустения — посев погиб безвозвратно. Потрясенный синьор Фернандей поспешил к доктору Романосу, оказавшемуся весьма сведущим человеком в бактериологии. Последнему удалось установить, что посев уничтожен новым видом ржавчины. Эту ржавчину он назвал «зелёной пылью». По настоянию врача поле было сожжено, и этим удалось предотвратить распространение губительной ржавчины. Наше крестьянство обязано спасением своих посевов тому обстоятельству, что поле синьора Фернандея расположено несколько в стороне и отделено от прочих участков широкой межой. Доктору Романосу в его благородной деятельности оказал помощь и содействие иностранец‑химик, имя которого осталось нам, к сожалению, неизвестным».

— Иностранец‑химик был не кто иной, как Гардинг, а заметка эта из газеты 1915 года. Романос уничтожил тогда взятые для анализа образцы, а Гардинг этого не сделал и занялся культивированием вновь открытых бактерий, рассадников этой ужасной зелёной ржавчины. При помощи нескольких талантливых, но опустившихся химиков Гардинг продолжал экспериментировать, оставляя своих помощников в неведении относительно своих замыслов.

— А зачем все это делает ваш доктор? — спросил старший инспектор.

— При дальнейших своих поисках я обнаружил, что Гардинг располагает весьма полными данными о наиболее крупных посевах хлеба во всем мире. Он создал целую армию, огромную сеть агентов, которые по его сигналу уничтожат все посевы.

— И это они сделают при помощи жалкой трубочки с бактериями, похищенной Гардингом?

Белл покачал головой.

— Гардинг не напрасно работал над этой проблемой. Разрушительная сила бактерий повысилась настолько, что одной пробирки достаточно для того, чтобы уничтожить поле в десять тысяч акров. Чтобы в течение суток обратить в пустыню все поля Соединенных Штатов, Гардингу нужно каких‑нибудь два десятка агентов.

— Но зачем ему все это? К чему это бессмысленное преступление?

— Преступление это увеличивает дивиденды — неисчислимые миллионы, миллиарды. Более того, до вчерашнего дня Гардинг работал на свои личные средства, а сейчас в его распоряжении целая банковская группа.

— То, о чем вы рассказали, — вопрос государственной важности. Я должен доложить об этом министру. — И он поспешил покинуть Белла.

— Я говорил по телефону с государственным секретарем, нам приказано действовать, — сказал он, вскоре вернувшись. — Мистер Белл, вы станете мировой знаменитостью. Мы немедленно отправляемся на паддингтонскую фабрику и тщательно обыщем её.

Тут его взгляд упал на конверт, лежащий на его письменном столе.

— Давно прибыло это письмо? — осведомился он у подчиненного.

— Оно прибыло из второго полицейского участка еще до вашего прихода.

— Как же я его не заметил? — пробормотал начальник и поспешил распечатать конверт.

С его уст сорвалось проклятие.

— Что‑нибудь случилось? — спросил Белл.

— Сообщают, что сегодня на рассвете на паддингтонской фабрике произошел. взрыв, уничтоживший её до основания.

— Тогда нам придется арестовать Гардинга на основании показаний Сперанцы, — заявил Белл.

Вместо ответа шеф полиции протянул ему донесение. Оно заканчивалось следующей фразой: «Среди развалин обнаружен труп человека, в котором опознали некоего Сперанцу».

26

Газеты, вышедшие в понедельник, были посвящены ценам на зерно. «Пшеница повысилась в цене», гласили их заголовки. «Бурные цены на бирже», «Пшеница достигла уровня цен неурожайных годов» — вот о чем заявляли потоки телеграмм.

Белл купил газету и прочел следующее:

«Все хлебные биржи Северного полушария находятся в состоянии полного хаоса. Цены превысили рекорды военного времени».

Белл немедленно вызвал по телефону Мак‑Нортона.

— Игра началась, — сказал он.

— Знаю, — ответил полицейский. — Я получил приказ об аресте Гардинга, Мильсома и Гильды Гордон. Гнездышко, конечно, опустело, но мои люди направлены на все вокзалы.

Вместе с Мак‑Нортоном Белл отправился в отель к Китсону.

— Надеюсь, мы не опоздаем с арестом? — спросил Китсон.

— Это будет зависеть от того, какую тактику избрал Гардинг, — ответил Белл. — Он один из тех людей, которые любят все концентрировать на себе. Если вам удастся его схватить, то мы обезглавим всю организацию и предотвратим катастрофу. Рано приходить к каким‑либо выводам, но если события будут развиваться дальше так же, как они развивались до сих пор, то скоро цена на фунт муки дойдет до одного фунта стерлингов.

Кто‑то вошел в комнату без предупреждения. Мак‑Нортон узнал вошедшего и поднялся со своего места.

— Сожалею, что вынужден прервать вашу беседу, — сказал лорд Севингтон. — Я министр иностранных дел, — представился он, — и счел необходимым лично ознакомиться с тем, что происходит. Каковы шансы того, что нам удастся арестовать Гардинга?

— Еще никому не удавалось ускользнуть из этой страны, если его разыскивали, — ответил Мак‑Нортон.

— Если бы вы послушались Белла, он давно бы сидел за решеткой, — сказал министр. — К сожалению, и мы полагали, что все это — одна из тех захватывающих дух историй, к которым питают такую склонность американские репортеры.

— Одно мне неясно, — сказал Китсон. — Какая польза Гардингу от того, что он уничтожит все поля в мире?

— Он и не собирается уничтожать все посевы, — заметил министр. — Посевы Южной Америки, в которых заинтересована поддерживающая его банковская группа, останутся нетронутыми, и они смогут диктовать всему миру хлебные цены. И единственный способ противостоять ему — это попытаться обойтись теми запасами, которые у нас имеются, и дождаться нового урожая, то есть ждать целый год.

— Если Гардинг улизнет от нас, то без хлеба придется обходиться не год, а десяток лет. «Зелёный ужас» превращает почву в пустыню на долгий срок.

Слушатели беспомощно переглянулись.

— Это преступление — величайшее преступление в мире, оно изменит всю структуру человеческого общества, обратит самые цветущие страны в пустыню, миллионы людей умрут с голода, это будет концом нашей цивилизации.

— Белл, — решительно заявил министр. — Полномочия ваши неограниченны. Вы можете предпринимать все, что сочтете нужным, не считаясь ни с чем. И прошу докладывать мне обо всем, что произойдет. — И министр, не прощаясь, удалился.

Китсон заметил:

— Вид у него не особенно довольный. Чего доброго, нам предстоит смена правительства. И все из‑за этого проклятого Гардинга.

Предположения Белла оправдались. Гнездышко Гардинга опустело. Явившаяся к нему на дом полиция нашла квартиру пустой: Гардинг вместе. со своими провожатым — как впоследствии выяснилось, с Мильсомом — уехал на автомобиле в неизвестном направлении.

Вечерние газеты известили, что по распоряжению министерства авиации воздушное сообщение прекращается.

Единственный фотоснимок Гардинга — Беллу удалось незаметно сфотографировать его — был увеличен и размножен в тысячах экземпляров. К пяти часам дня было прервано телеграфное и почтовое сообщения с остальной частью Европы.

Все усилия Белла были пока безрезультатными, и он, разгневанный, пришел к Китсону.

— Мы можем отказаться от вашего общества, Белл, — сказал Китсон, — но в соседней комнате ожидает некто, нуждающийся в ваших объяснениях.

В соседней комнате он увидел мисс Крессуелл, которая перед лицом закона была его женой.

27

— Я вам очень благодарна, мистер Белл, — обратилась к нему Олива. — Мистер Китсон рассказал, что я обязана вам своим спасением.

— Китсон рассказал вам обо всем? — спросил он.

— Я не знаю, что именно вы имеете в виду, — ответила девушка. — Я хотела, чтобы мистер Китсон мне объяснил кое‑что, но он сказал, что вы сами все

расскажете.

Рука девушки потянулась за сумочкой, и она вынула и протянула Беллу блестящий золотой предмет, оказавшийся обручальным кольцом.

— Обручальное кольцо, — сказала она. — Я обнаружила его на пальце, когда пришла в себя. Меня обвенчали?

Белл попытался ответить ей, но слова застряли у него в горле, и он молча кивнул.

— Этого я боялась, — сказала она. — Я не могу вспомнить, что произошло. Последнее, что я помню, это то, что доктор Гардинг сидел рядом со мной и впрыскивал мне какое‑то вещество в руку.

— А что было дальше, вы не помните? — спросил он.

— Нет, — решительно ответила девушка. — Попытайтесь вспомнить, — потребовал Белл.

Девушка посмотрела на него умоляющим взглядом. — Я ничего не помню, мистер Белл, — сказала она.

— В таком случае мне придется рассказать вам, — начал Белл, и голос его звучал как‑то необыкновенно. — Дело в том, что Гардинг хотел…

Девушка внимательно и спокойно выслушав его

повествование, искренне рассмеялась. — Это забавно, — сказала она. — Бедный мистер Белл.

— В самом деле, я заслуживаю, чтобы мне выразили сочувствие, — заметил он жалобно.

— Надеюсь, я не расстроила ваших планов? Как никак на правах жены я могу себе позволить спросить вас: не собираетесь ли вы жениться на ком‑либо другом?

— Я не собираюсь быть двоеженцем, и моё сердце не разбито. И я не собираюсь расспрашивать вас о состоянии вашего. Я знаю, что нам следует предпринять, и сделаю все, чтобы исправить создавшееся положение.

— Осведомлен обо всем этом мистер Китсон? — спросила Олива. — И что он вам посоветовал?

— Об этом мы поговорим после того, как мне удастся поймать Гардинга. А пока забудьте обо всем, не переживайте и терпеливо ждите, пока обстоятельства не позволят нам заняться нашими собственными делами.

Она протянула ему руку.

— А теперь я хочу вместе с вами пройти к Китсону и услышать, что вы, мудрые люди, собираетесь предпринять. Я достаточно рассказывала о себе, теперь мне хочется послушать вас.

— Простите, еще минуту. — Белл протянул ей толстую книгу.

— Это мне? — удивилась девушка.

Он кивнул. Она прочла на корешке:

— «Верный друг в нужде. Белл». Я и не знала, что вы пишете книги, — улыбнулась Олива.

— Разрешите мне поставить эту книгу к вам на полку, — сказал он и добавил: — Помните, Гардинг страшный человек. К этой книге вы прикоснетесь только в минуту большой опасности.

— Но…

— Никаких «но»…

— Есть какие‑нибудь новости? — спросил он Китсона.

— Пока никаких. Гардинг как в воду канул, — ответил Китсон. — Право, не знаю…

Но ему не пришлось договорить. Раздался стук в дверь. На пороге показался лакей, доложивший:

— Какой‑то человек хочет…

Но лакей не договорил: стоявший за его спиной человек, весь в пыли, отодвинул его в сторону и вошел в комнату.

— Я Мильсом, — сказал он. — И я являюсь свидетелем по делу Гардинга.

28

— Я Мильсом, — повторил вошедший. Одежда его была изодрана, лицо грязно и потно. Он добрался до стула и без сил упал на него.

— Где Гардинг? — спросил Белл.

Мильсом покачал головой.

— Вот уже два часа, как мы расстались, — сказал он.

— Значит, он в Лондоне! — воскликнул Белл.

— Да. Но вы не найдете его. Представьте себе, мы беседовали на тему о патриотизме, это был чисто философский спор — и вот!

Он поднял правую руку, и Олива в ужасе зажмурила глаза. Ей стало дурно.

— Указательный палец отстрелен, — сказал Мильсом. — Он первый нажал курок. А теперь дайте мне что‑нибудь выпить.

Мильсом жадно выпил вина.

— Вы лишили его возможности посылать телеграммы, но он разошлет своих гонцов, — продолжал Мильсом.

— Значит, пока что он не пользовался телеграфом? — быстро спросил Белл. — Мильсом, это означает для вас свободу. Перед вами путь к свободе и благополучию, откройте нам правду, и если вы нам поможете обезвредить это исчадие ада, то не будет на свете награды, которой вы бы не были достойны.

Мильсом закрыл глаза.

— Не из‑за награды порвал я с Гардингом, — сказал он. — Вы будете смеяться, но это так. Это правда. Я не мог примириться с мыслью, что эта страна будет уничтожена. Несмотря на все, я чувствую себя, прежде всего, англичанином. Проклятая сентиментальность! Вы мне не верите?

— Я верю вам! — эти слова вырвались у Оливы.

— Спасибо, — Мильсом слегка поклонился Оливе. — До этого Гардинг должен был дать мне шифр для сношения с нашими агентами. Это должно было произойти сегодня в десять часов. И вдруг он заявляет, что, для того чтобы узнать шифр, нам придется со взломом проникнуть в одно учреждение.

— В какое учреждение? — быстро спросил Белл.

— Это он не сказал. Я должен был слепо повиноваться ему. Потом между нами произошла ссора.

Мильсом задумчиво поглядел на свой палец и сказал:

— Потом я пошел в аптеку, и мне там оказали первую помощь. Гардинг пытался застрелить меня.

— А когда должен произойти взлом? — спросил Белл.

— В одиннадцать, то есть через час, — ответил Мильсом. — Мы должны были встретиться в Ольдгете.

— Теперь мне все понятно, — воскликнул Белл. — Шифр попал в чьи‑то руки и, для того чтобы получить его обратно, Гардинг вынужден пойти. на взлом. И это пока лишило его возможности разослать своим агентам сигналы. Как вы полагаете, что предпримет Гардинг?

— Он заставит Бриджерса помочь себе, — сказал Мильсом. — Гардинг знает, где можно его найти.

Оливе, которая внимательно это слушала, пришла в голову мысль, что, быть может, она сможет отыскать этот шифр. её предположение было маловероятным, но сейчас нужно было использовать все возможности. Она незаметно покинула комнату.

— Минни, — обратилась она к прислуге адвоката. — Куда вы дели одежду, в которой я приехала сюда?

— Вот она, здесь, — ответила прислуга.

Олива. направилась к шкафу и перерыла карманы.

— Вы не видели случайно записку?

— Да. Я нашла её в вашем чулке и положила в комод. Вот она. — И она протянула девушке маленький клочок бумаги. Это была квитанция на заложенную вещь. Олива прошла в свою комнату и тихо закрыла дверь. И вдруг испуганно вскрикнула.

— Ни с места! — услышала она. — И не вздумайте кричать!

Перед ней стоял элегантный мужчина во фраке. Накидку он небрежно перекинул через руку, а цилиндр сдвинул на затылок. Он был спокоен и уверен в себе. Это был Гардинг.

— И соблаговолите вернуть мою квитанцию, — потребовал он.

Она молча протянула ему клочок бумаги и посмотрела на книжную полку. Там стояла книга, которую совсем недавно дал ей Белл.

— Благодарю вас, — прошептал Гардинг, пряча квитанцию в карман. — А теперь я вынужден просить вас следовать за мной! Я не могу себе позволить роскошь оставить вас здесь, сударыня. Захватите с собой пальто.

Пожав плечами, она пошла в спальню, Гардинг не отставал от нее:

— Нам предстоит дальний путь? — осведомилась девушка.

— Сами увидите, — ответил доктор.

— Я спрашиваю не из любопытства, — заметила девушка. — Я хочу знать, следует ли мне взять дорожную сумку?

— Захватите, — ответил Гардинг, и девушка взяла небольшой саквояж.

— Надеюсь, вы не будете возражать, если я возьму в дорогу какую‑нибудь книгу? — насмешливо спросила Олива. — Я нахожу, что вы не особенно интересный собеседник, доктор Гардинг.

— Моя дорогая, — ответил он, — можете захватить с собой все, что вам будет угодно.

Она подошла к книжной полке, взяла в руки книгу и чуть не вскрикнула от удивления: книга была необыкновенно тяжела.

— Вы повторяетесь, милейший доктор, — обратилась она к Гардингу. Вот уже второй раз вы меня похищаете.

— Тюрьмы Англии полны людьми, пытавшимися оригинальничать. Я предпочитаю действовать испытанным методом, — ответил он. — А теперь следуйте за мной и помните: при первой же попытке бежать или поднять тревогу я застрелю вас на месте.

Олива послушно пошла за Гардингом. На улице их ожидал автомобиль Гардинга, и Оливе показалось, что она узнала в шофере Бриджерса.

***

После ухода Мильсома Китсон пошел в комнату Оливы и встревоженный поспешил к Беллу.

— Она исчезла, — сказал он.

— Позовите прислугу, — скомандовал Белл.

— Где мисс Олива? — осведомился Китсон у явившейся на зов Минни.

— Я полагала, что она у вас, сэр.

— А это что такое? — Белл, поднял с пола белую лайковую перчатку. — Это не дамская перчатка. Тут кто‑то успел побывать.

— Я никого не видела, — смутилась Минни, не решаясь рассказать о закладной квитанции.

— Вы должны рассказать нам все, что вам известно. И не тратьте слов понапрасну.

— Мисс Олива вернулась в комнату для того, чтобы найти что‑то, что она привезла сюда с собой.

— Понимаю. Совершенно верно! — воскликнул Китсон. — Она говорила, что привезла сюда нечто любопытное и что она нашла это в доме Гардинга.

— Что это было? — спросил Белл.

— Это была закладная квитанция, — ответила Минни.

— Что? Вы уверены в этом? — переспросил Белл.

— Да, — ответила Минни.

— И что было написано в этой квитанции? Что именно заложили по ней?

Минни заколебалась снова, она не знала, следует ли ей выдавать свою госпожу.

— Это была квитанция на часы, заложенные за десять шиллингов.

— На чьё имя она выписана?

— На имя Гардена или что‑то в этом роде.

— Может быть, вы заметили, кем выдана эта квитанция?

Минни, по‑прежнему смущаясь, назвала фамилию.

— Скорей! — яростно завопил Белл. — Теперь все ясно. Это шифр! Он выгравирован на крышке часов или записан на бумажке, которая спрятана в этих часах. Гардинг никому не мог доверить этот шифр и укрыл его в самом надежном месте, зная, когда тот понадобится, он достанет его. Сейф в ломбарде — самое надежное место: никогда никому не пришло бы в голову искать там шифр.

Китсон удивленно наблюдал за Беллом. Этот человек потерял свою жену, но, казалось, его ничего не интересовало и не трогало, кроме борьбы с Гардингом.

— По‑видимому, мисс Олива, пораженная своей находкой, взяла квитанцию и спрятала её у себя, а Гардингу оставила пустой конверт. Ведь обычно эти квитанции сохраняются в небольших конвертиках?

Мак‑Нортон подтвердил его предположение.

— И Гардинг обнаружил пропажу в последнюю минуту. Вы помните, он обещал Мильсому назвать шифр после десяти часов? В это время открываются ломбарды.

***

— И я вам скажу, что все зависит от Гардинга, — продолжал Мильсом. — По его знаку, по одному его слову «пора», верные ему люди начнут свое преступное дело. Он настолько централизовал всю свою организацию, что в случае его смерти она оказалась бы распавшейся. Даже банки, оказывающие ему поддержку, не знают имен его помощников. В каждой стране у него есть агент, у которого имеется копия шифра. В нужную минуту Гардинг при помощи шифра протелеграфирует им только одно слово «пора» или «осуществление плана отсрочено до следующего года» и его приказ будет выполнен во всех частях света.

— И каков этот условный шифр, каковы эти условные слова?

— Сейчас я расскажу вам и о шифре. У Гардинга феноменальная память, но есть вещи, которые он не может запомнить. Он может сохранить в своей памяти любые сведения и в то же время, все, что однажды он записал, для него перестает существовать, он забывает об этом.

— И он записал шифр на бумагу? — спросил Китсон.

— Да. После пожара на паддингтонской фабрике он собрался бежать в Южную Америку. Я должен был уехать в Канаду. «Прежде чем вы уедете, я дам вам шифр, — сказал он, — но я смогу его раздобыть только после десяти часов». Мы отправились к нему на квартиру и позавтракали. Было около пяти часов утра, потом он тщательно обыскал свой бумажник. Я предположил, что он искал шифр и никак не мог понять, почему он сможет его дать только после десяти часов. Во всяком случае я заметил, что он что‑то извлек из бумажника. Потом мы отправились на вокзал, где оставили наш багаж. Гардинг дал мне тысячу фунтов на тот случай, если мы окажемся разлученными, и я пошел домой.

Мак‑Нортон тщательно записывал показания. Мильсома.

— В одиннадцать часов мы снова встретились с ним, — продолжал Мильсом, — и я никогда еще не видел человека, столь охваченного ужасом. Оказывается, что он потерял свой шифр.

— Потерял? — переспросил Белл.

— Из его слов я понял, что шифр утерян отнюдь не безвозвратно, более того — ему доподлинно известно, где он находится. Но что‑то помешало ему. Весь вчерашний день мы ссорились, Гардинг обвинил меня в излишней сентиментальности, а сегодня потребовал, чтобы я помог ему при взломе. Взломы — не моя специальность.

— Но где Олива? — нетерпеливо осведомился Китсон.

— Неужели вы подумали, что я забыл о ней? — спросил Белл, и в голосе его звучал упрек. — Я полагаю, что Олива в безопасности. Я полагаю, что Олива, а не мы, передаст Гардинга в руки правосудия.

— Вы с ума сошли, — убежденно заметил Китсон.

— Я в здравом уме, — ответил Белл и подвел старого адвоката к книжной полке. — Полчаса назад здесь стояла книга, а теперь её нет. И если Олива действительно такая, какой я её считаю, то часы Гардинга сочтены.

29

Белл и Мак‑Нортон подъехали к неприветливому, неприглядному дому и постучали в дверь магазина. Улица была слабо освещена, и магазин закрыт. К ним подошел полицейский и сказал, что владелец живет в Хайгете.

Мак‑Нортон осветил дверь фонариком и попытался открыть её, но его попытка не увенчалась успехом. Какой‑то поздний гуляка сказал им, что видел, как недавно к дому подъехал автомобиль, из которого вышел элегантно одетый господин, джентльмен, отпер ключом дверь и вошел в лавочку. Он пробыл там не больше десяти минут, вышел на улицу и запер за собой дверь.

Лишь полчаса спустя прибыл из Хайгета взволнованный владелец, доставленный сюда по требованию Мак‑Нортона.

Полиции не пришлось обыскивать помещение на прилавке лежала кучка серебра и листок бумаги, на, котором было написано: «За выкуп часов — 10 шиллингов и 6 пенсов» — и стояла подпись доктора Гардинга.

— Смелый парень, — Мак‑Нортон, покачал головой.

— Он это сделал под влиянием минуты, и это будет стоить ему головы. Впопыхах вынул из кармана первую попавшуюся под руку бумажку, показавшуюся ему ненужной. Вот видите, он на ней написал записку чернилами, но посмотрите внимательнее, что эта бумажка представляет собой.

Гардинг набросал свое вызывающее послание на каком‑то счете на его имя и подписанном горшемским торговцем семенами.

— Удивительно, как такой умный преступник, как Гардинг, допустил такой промах, — сказал Белл. — Впрочем, это не первый талантливо задуманный преступный план, рушащийся из‑за какого‑то пустяка. Неужели неясно, чего ради Гардинг вздумал в Горшеме покупать семена на сумму в три фунта и несколько шиллингов.

— Боже! — воскликнул Мак‑Нортон. — Я, кажется, начинаю догадываться о его намерениях.

— Теперь вам понятно, почему нам следует спешить? — спросил Белл. — Но по дороге я хотел бы взглянуть на биржевые бюллетени.

Заехав в редакцию вечерней газеты, они узнали о том, что цена на пшеницу поднялась до одного шиллинга за фунт и что южноамериканские страны запретили вывоз зерна, что равносильно объявлению войны.

— Война началась, — сказал Белл. — Но эта война пойдет не на фронте, она будет вестись на биржах, и последствия её будут еще страшнее.

— Что все это значит? — спросил изумленный редактор. — Чего ради все правительства так спешно закупают зерно? Виды на урожай более чем блестящи.

— Урожая не будет, — уверенно сказал Белл, и журналист застыл с раскрытым ртом.

30

Автомобиль мчался по темным улицам. К большому удивлению Гардинга, Олива была очень любезна с ним. Менее всего можно было ожидать этого от девушки, которую похищаешь из уютной квартиры под угрозой смерти и увозишь неизвестно куда.

— В былое время я полагала, что похищение в автомобиле случается только в авантюрных романах, а у вас, я вижу, это вошло в обыкновение. Право, вы не претендуете на оригинальность.

— Что ж, я повторяюсь, но обещаю вам, что на сей раз это похищение закончится иначе, чем прошлое, — улыбнулся Гардинг.

— Да это было бы невозможно. Не могу же я вторично выйти замуж, пока мистер Белл жив.

— Я и забыл, что вы замужем, — заметил Гардинг.

— Неужели вы увезете меня с собой в Южную Америку? — спросила она после минутной паузы.

— Ах, вам и это известно? Я вижу, мне нечего скрывать от вас… — И Гардинг взахлеб начал рассказывать ей о своем плане и о «зелёном ужасе».

Сознание, что он близок к своей цели, вывело его из равновесия — он походил на сумасшедшего. Слушая его, она вспоминала о своей работе, о составленных ею списках посевов, фермеров, шерифов и владельцев гостиниц. Она вспомнила о маленьком большеголовом человеке и зелёном порошке, о впервые увиденной ею «зелёной пыли» — «зелёном ужасе». Так значит, именно Белл раскрыл весь этот дьявольский план.

— Неужели все это правда? — в ужасе воскликнула она.

— Правда ли это? — рассмеялся Гардинг. — Я сказал вам, что существует шифр. Вот! Глядите! — и он вытащил простые никелевые часы и поднял крышку. Под крышкой лежал мелко исписанный листок папиросной бумаги. — Квитанция на эти часы попала к вам в руки, но ни вы, ни ваш друг не были достаточно сообразительны для того, чтобы выкупить эти часы и ознакомиться с ними. Видите это слово? Оно означает «пора». И завтра это слово полетит ко всем моим агентам. Они передадут мой приказ своим помощникам, и в четверг все плодоносные поля мира, за исключением моих, превратятся в пустыню.

— А почему здесь записаны три различных сообщения? — поинтересовалась девушка.

— Одно означает — «пора», второе предлагает отсрочить приведение моего плана до следующего урожая, а третье — ожидать моих дальнейших распоряжении.

Он захлопнул крышку часов и заговорил о другом.

— В конце концов следует подумать и о вашей судьбе. Я не претендую на вас. Вы очень милы, но, право, для меня особого значения не имеете. Что же касается Бриджерса — он сидит за рулем, — то он… он всегда был так предан мне…

— Неужели вы хотите меня…

— А почему бы и нет? — возразил он холодно.

Олива решила не противоречить.

Они подъехали к одиноко стоящему дому. По‑видимому, сейчас здесь никто не жил. Гардинг отпер дверь, они вошли внутрь, и он снова заговорил о себе и о своих планах. Маньяк настолько увлекся, что проговорил до рассвета.

— Все это чрезвычайно интересно, — удалось вставить словечко и Оливе. — Но каким образом вам удастся распространить свой приказ?

— Очень просто, — и он предложил ей выйти во двор и подвел к низенькому строению.

— Голуби! — воскликнула она, заглянув за проволочную сетку.

— Совершенно верно, — подтвердил Гардинг. — Завтра они вылетят по направлению ко всем главным городам Европы. Каждому из моих агентов я посылаю пятьдесят голубей. Некоторые из них достигнут своей цели.

После ужина он взял пачку папиросной бумаги и, проложив её листами копировальной бумаги, принялся писать. Поминутно взглядывая на часы, в которых находился шифр, он тщательно выводил послание своим агентам.

Когда его работа приблизилась к концу, Олива потянулась за своей сумочкой и достала из нее книгу.

— Что это? — резко спросил Гардинг.

— Всего‑навсего книга, — ответила девушка.

Он выхватил у нее из рук книгу и взглянул на корешок:

— «Верный друг в нужде. Белл». Я и не знал, что ваш муж пишет книги. — Он открыл первую страницу и прочел заглавие. — Но ведь это «Самопомощь» Смайльса. — Перелистав страницы, он обнаружил, что в книге имеется замаскированный ящичек. — Что было в нем? — Он вскочил.

— Вот это, — ответила Олива, — и не трогайтесь с места! — Она направила на доктора маленький браунинг. — Сегодня вам не удастся выпустить голубей, — сказала она и схватила часы и исписанные листки. — Если вы осмелитесь сопротивляться, я застрелю вас.

Лицо Гардинга посерело и в одно мгновение постарело. Он поднял руки вверх, попытался что‑то сказать, но вместо слов из его рта вырвался хрип. Он пристально посмотрел на револьвер и вдруг бросился к Оливе.

— Назад! — приказала девушка, Но он уже схватил её и сжал в своих железных объятиях.

— Попались! Вы идиотка! — прошипел он. — Вы забыли снять предохранитель!

Олива готова была расплакаться. Белл не подозревал, что она не умела обращаться с револьвером и что она так глупо попадется в руки Гардинга.

— Теперь я рассчитаюсь с вами за все! — прохрипел Гардинг. — Теперь вы… — Он задрожал от злости, подбежал к двери и прохрипел: — Бриджерс!

В передней послышались шаги.

— Входи, Бриджерс! — кричал Гардинг. — Теперь твое желание исполнится. Здесь для тебя…

— Вам угодно последовать за нами, доктор Гардинг, или нам придется прибегнуть к оружию?

На пороге стояли двое мужчин. Один из них был Белл.

— Не трудитесь звать Бриджерса. Бриджерс на пути в тюрьму, — сказал Мак‑Нортон.

Доктор стремительно бросился к браунингу Оливы и спустил курок. В то же мгновение грянули два выстрела. Белл и Мак‑Нортон выстрелили одновременно, и Гардинг рухнул, широко раскинув руки.

Так закончилась история величайшего преступления в мире. На следующий день Белл, воспользовавшись шифром покойного Гардинга, разослал с голубями распоряжение всем агентам прекратить свою деятельность в ожидании дальнейших распоряжений. Проследив за голубями, удалось добраться до агентов Гардинга и ликвидировать всю организацию. Записка, набросанная Гардингом на оборотной стороне счета за корм для голубей, стоила ему жизни.

Опасения Белла, что после громкого процесса о «зелёном ужасе» ему придется окунуться в неприятную и тягостную процедуру бракоразводного процесса, не оправдались. Олива призналась своему мужу, что для нее венчание, несмотря на всю необычность обстановки, явилось несбыточным, чудесным сном.

— И этот сон будет продолжаться всю жизнь, — пообещал ей Белл.

Content

Зелёный ужас.

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30