Лукина Лилия

Если нам судьба...

ЛИЛИЯ ЛУКИНА

ЕСЛИ НАМ СУДЬБА…

Светлой памяти

Игоря Владимировича Комарова,

истинного сына неба, посвящается.

Настя откровенно капризничала и получала огромное удовольствие от того, что все вокруг нее суетились.

— Я не буду зеленый чай, он горький и противный…

Катя чуть не плакала:

— Настенька, я тебя очень прошу, вот и Славик тебя просит. Ну, что делать, если тебе в твоем положении можно пить только такой.

Знакомые врачи Кати нашли у Насти редкую форму позднего токсикоза.

— Славик тоже выпьет с тобой за компанию. Правда, Славик?

Тот с радостью закивал — ради жены он был готов абсолютно на все, и Настя милостиво согласилась. Катя успокоилась и, прихлебывая кофе, с улыбкой смотрела на «детей», как называли их в доме, которые провели в гостях у Настиного отца — известного артиста театра и кино Александра Павловича Власова — майские праздники и сейчас завтракали перед отъездом в Москву. Сам Власов, вернувшись накануне очень поздно, еще спал, и проводить «детей» вышла Катя. Она жила с Александром Павловичем уже полгода, и они вроде бы неплохо ладили.

Настя, дочь Власова и артистки Ольги Скворцовой, женщины сказочной красоты, но весьма посредственного ума и таланта, не пошла по стопам своих родителей и после окончания филфака МГУ работала корреспондентом в редакции еженедельника «Столичные вести». Ее недолгий, но бурный роман с молодым банкиром Вячеславом Глебовым благополучно закончился свадьбой, и теперь она ждала ребенка. Врачи говорили, что будет мальчик. В ожидании внука Власов, и без того безумно любивший дочь, хотя он втайне всегда мечтал о сыне, баловал ее уже просто сверх всякой меры.

После развода с женой Александр Павлович оставил ей московскую квартиру и переехал в свой загородный дом, где, вдали от глаз вездесущих журналистов, чувствовал себя совершенно свободно.

Катя, Екатерина Петровна Добрынина, не была первой женщиной, приглашенной пожить в этом доме, но, в отличие от своих предшественниц, задержалась, по мнению хорошо знавших Власова людей, надолго, потому что была не только умна, но и совершенно самостоятельна и материально независима, будучи в 37 лет доктором медицинских наук и одним из крупнейших и, заметим, очень дорогих гастроэнтерологов столицы.

Во время неизбежных «скоков вбок» Александра Павловича (а он, как натура творческая и увлекающаяся, был им периодически подвержен) Екатерина Петровна никогда не скандалила. Извинившись перед Власовым за то, что ей срочно нужно написать научную статью в медицинский журнал, или отзыв на чью-то диссертацию, или что-то еще, для чего требовалось поработать в ее домашней библиотеке, она уезжала в свою московскую квартиру, где, как говорили ее знакомые, молча страдала. Во всяком случае никто и никогда не слышал от нее ни одного плохого слова в адрес Александра Павловича и его очередной пассии. «Главное, чтобы ему было хорошо», — вот и все, что говорила она в таких случаях.

Увлечения Власова, как правило, проходили через неделю-другую. Ведь молоденьким девочкам хотелось всего и сразу: совместных выходов в «свет», дорогих подарков, главных ролей в спектаклях и фильмах (Александр Павлович в последние годы много и успешно работал как режиссер) и логического завершения — законного брака. Иначе говоря, Александр Павлович был для них не целью, а средством достижения цели. И, убедившись в этом в очередной раз, Власов нес свою повинную голову к Добрыниной, которая ничего от него не требовала, не афишировала их отношения, была довольна своим положением, и просил прощения, которое обычно и получал.

Отношения Екатерины Петровны и Насти складывались непросто. С детства беспредельно избалованная родителями, не знавшая ни в чем отказа, она не привыкла делить любовь отца ни с кем. Присутствие Кати в доме она снисходительно терпела, понимая, что пусть уж лучше рядом с отцом будет такая вот наседка, чем молодая стервочка, справиться с которой может оказаться непросто. Катя с этим смирилась, да она и не пыталась командовать, давать советы, лезть в друзья, а была спокойна, дружелюбна и ненавязчива.

Уже в машине Глебов сказал:

— Стася, тебе не кажется, что Александру Павловичу наконец-то повезло? Катя, вроде бы, нормальная тетка, любит его, заботится…

Но Настя была другого мнения:

— Дура она, и гордости у нее — ни капли: «Сашенька то, Сашенька се…». Да другая бы на ее месте…

Вячеслав был наслышан о взаимоотношениях тестя и тещи, поэтому быстренько сменил тему:

— Все-таки люди — существа стадные. Кто-то кому-то когда-то сказал, что по утрам после выходных машин на трассе меньше, чем в воскресенье вечером, тот еще кому-то, и пошло-поехало. Теперь люди возвращаются в город утром в понедельник, и на дороге черт знает что творится, ты только посмотри. Прибавлю-ка я газ, а то мы так только к вечеру приедем. Ну, зачем иметь «Мерс», если тащиться за каким-то «Москвичом»? Сейчас я его сделаю…

Настя, никогда не любившая лихачества за рулем, сейчас почему-то поддержала мужа и, повеселев, даже стала подсказывать ему, кого бы еще обогнать. Глебов все увеличивал скорость, «подрезал» другие машины, шел на двойной обгон. Обоих охватило какое-то странное возбуждение, сначала они смеялись, потом хохотали, казалось, что им море по колено, все по силам, все получится. Гаишник пытался их остановить, но они пролетели мимо, не обратив на него внимания.

Глебов в очередной раз пошел на двойной обгон. Навстречу ему двигался «КАМАЗ». Ни тому, ни другому некуда было отвернуть. Они встретились…

5 мая 2003 года. Телевизионный канал «4С» («Самые Свежие Сплетни и Скандалы»), информационный выпуск в 19.00:

— Добрый вечер. В студии я, Анна Горемыкина, с рассказом о самых заметных событиях дня.

Самым трагичным, безусловно, стала автомобильная авария, в которой столкнулись «Мерседес» и «КАМАЗ». Водитель «КАМАЗа» отделался легкими ушибами и от госпитализации отказался. После того как с применением спецтехники удалось извлечь пассажиров «Мерседеса», выяснилось, что в момент аварии за рулем автомобиля находился вице-президент банка «Развитие столицы» Вячеслав Глебов, а рядом — его жена Анастасия, дочь известного артиста Александра Власова. По мнению специалистов, смерть обоих наступила мгновенно. Как утверждают свидетели происшествия, виновником аварии несомненно является господин Глебов, который и до момента столкновения вел машину очень странно, производя впечатление человека, не способного контролировать свое поведение, находящегося в состоянии алкогольного или наркотического опьянения.

Наш корреспондент Иван Склочный побывал в банке «Развитие столицы» и попросил президента банка Евгения Хохлова прокомментировать эту трагедию.

— Господин Хохлов, считаете ли вы возможным, что ваш заместитель был во время аварии, скажем так, в несколько приподнятом, вы понимаете, что я имею в виду, настроении?

Президент банка, импозантный мужчина средних лет, был заметно растерян:

— Нет. Совершенно определенно — нет. Вячеслав Иннокентьевич был человеком, если уж не совсем непьющим, то очень-очень малопьющим. Во-первых, наша работа требует трезвого к ней отношения. Кроме всего прочего, на сегодняшний день у нас были запланированы настолько ответственные встречи, что… Нет, это совершенно исключено. А, во-вторых, Вячеслав был очень дисциплинированным водителем, ну, а уж если рядом с ним сидела Настенька… Он ни за что не стал бы так по-глупому рисковать… Он ее просто боготворил… Они же малыша ждали… Нет, не верю, — твердым голосом закончил он и добавил: — Со своей стороны мы предпримем собственное расследование этой аварии и не позволим бросить тень на репутацию нашего банка».

— Минутку, — Горемыкина быстро просмотрела какую-то бумагу. — К нам только что поступила информация о результатах судебно-медицинской экспертизы по делу об этой аварии. Врачи сделали заключение, цитирую: «…следов алкоголя, каких-либо наркотических или отравляющих веществ в крови Глебова В. И. не обнаружено».

ГЛАВА 1

Черт, как Власова-то жалко, подумала я, выключая телевизор. Недели две назад показывали интервью с ним, так я еще порадовалась — мужику полтинник, а он бодрый, цветущий, энергия просто ключом бьет: новый сериал задумал снимать, пробы там всякие. Постарел он, конечно, но все равно еще хорош, очень даже «на ходу». Секс-символ всех времен и всех женщин. Ну, пусть не всех, но половина женского населения необъятного некогда Союза уж точно была в него влюблена. Высокий, стройный, красивый блондин… Улыбка… Взгляд… Был он чем-то похож на аристократа, как их в книгах описывают и в фильмах изображают, недаром его частенько на такие роли приглашали. Я сама, когда его на экране видела, думала: какой же он красивый и, самое главное, безмерно талантливый. А о его романах просто легенды рассказывали, часть из них, наверное, таковыми и была.

Сидя в кресле, я машинально собирала кошачью шерсть с обивки — Васька нещадно линял независимо от времени года, оставляя свою шерстку на всем, что попало. Но это полбеды. Дело в том, что его шерсть была каким-то странным образом наэлектризована, и ему достаточно было просто пройти мимо чего-нибудь, чтобы оставить на нем свои отметины. А уж если он вздумает обо что-то потереться!..

— Да, жалко мне Власова, — сказала я, скатывая в тугой комок собранную Васькину шерсть и поднимаясь, чтобы выкинуть ее в ведро. — И помочь ему я ничем не смогу, даже если захотела бы. Говорят, правда, что время все лечит. Хотя и не у всех, и не всегда. Правда, Васька? — В отчет молчание. — Васька, Василис! Ты куда спрятался? — Неужели выскочил, когда я дверь открывала? Тогда придется идти искать его в подвал, пока блох не набрался. — Васька, кошкин сын, где же ты?

Оставалось последнее средство, уж если он и сейчас не появится, то тогда точно придется идти его искать. Я пошла на кухню, открыла холодильник, достала кастрюльку с вареной рыбой и погремела крышкой — тут же раздался Васькин топот, в дверях материализовалась его бело-бежевая пушистая мордочка и прозвучало вопросительное «Мрр?»

— Нет у тебя, Васька, совести! — с облегчением сказала я. — А рыбы я тебе не дам — ел недавно. И так уже больше пяти килограммов весишь.

Поняв, что тревога была ложной, Васька укоризненно глянул на меня, медленно повернулся и отправился обратно в комнату, презрительно задрав лисьей пушистости бежевый хвост и виляя своими белоснежными галифе.

Ну, слава Богу, дома…

А шумиха вокруг гибели дочери Власова и не думала стихать. Журналюги и журналюшки всех окрасов и мастей так бесцеремонно лезли к нему за интервью, высказывая порой не только нелепые, но и оскорбительные предположения, что просто смотреть больно было. Так и хотелось сказать им: «Сволочи! Да оставьте вы мужика в покое, дайте в себя прийти! Трупоеды, представители второй древнейшей, вы край-то хоть видите или нет?»

Еженедельник «Сплетня» от 7-го мая особенно постарался, поместив на первой странице фотографию Власова, когда его из дома на место аварии вызвали — настоящий старик с потухшим взглядом, растерянный, может быть, даже еще не до конца понявший, какое непоправимое горе с ним случилось, или понявший, но отказывающийся поверить в эту страшную несправедливость судьбы, а рядом с ним женщина, тоже по-домашнему одетая. Она его поддерживает, он ее за плечи обнял, а скорее всего, опирается на нее — видимо, ноги не держат. Подпись под фотографией обещала много интересных подробностей на 4–7 страницах.

Как и ожидалось, это было очередное перетряхивание грязного белья, поштучное перемывание косточек беушного скелета из старого шкафа, но было и кое-что новое. Оказывается, фотографии с места аварии любезно предоставил редакции очевидец событий — у него чисто случайно с собой фотоаппарат был, вот он и наснимал, не иначе как для семейного альбома старался. Интересно, сколько он слупил с редакции за такой эксклюзив? А женщина рядом с Власовым — Екатерина Петровна Добрынина, которая последние полгода ведет с Власовым, так сказать, совместное хозяйство, деля кров и пищу. Конечно, было бы интересно рассмотреть ее получше, но стояла она вполоборота, и лица хорошо видно не было, а больше ни в одном издании ни ее фотографий, ни упоминаний о ней пока не появилось. Ну, да ладно, раз она попалась этим щелкоперам на глаза, они с нее с живой не слезут. Бог ей на помощь!

Я как в воду глядела. Та же «Сплетня» 14 мая дала на весь разворот статью «Новая любовь Александра Власова» с массой фотографий и большим" интервью с Добрыниной. Странное у меня сложилось впечатление от этой публикации, главное, я так и не смогла понять, что их может связывать — они же совершенно разные люди.

Ну, привел Власова в октябре прошлого года к ней на прием их общий знакомый. Ну, установились у них теплые дружеские отношения. Что дальше? Он артист — у него свои интересы, она врач, у нее — свои. Вопрос: где они пересекаются? Тринадцать лет разницы, если бы оба были артистами, можно понять: встречались союзы и чуднее, так ведь этого нет. Она нужна ему как врач? Но он же не лежачий больной, чтобы ему ежедневный осмотр требовался.

А главное, он-то ей зачем? Она, женщина состоятельная, с именем и положением в научных кругах, могла бы связать свою жизнь с человеком более спокойной профессии со сходными интересами, каким-нибудь крупным ученым, ну, там, академиком, профессором. Хотя профессор в ее жизни уже был: «После смерти моего мужа, профессора Баратовского мединститута Сергея Добрынина я даже подумать не могла, что когда-ни-будь встречу человека, который смягчит горечь моей потери, сможет вернуть меня к жизни». О Власове — так вообще с придыханием: «Трудно ли жить с гением? Очень трудно, но безумно интересно… Он исключительный человек: чуткий, добрый, необыкновенно ранимый, как все талантливые люди. Ужасная трагедия сблизила нас, мы находим поддержку друг в друге… Я так любила Настеньку…».

Красавицей Добрынину не назвала бы и лучшая подруга, какая-то бледная поганка, а не женщина. Она была даже не серая, а абсолютно бесцветная: что волосы, что глаза. Ни модной стрижки, ни макияжа, хотя для такого случая можно было бы привести себя в порядок.

Мне стало очень обидно за Власова, что он с ней связался. Может быть, она добрая, любящая и заботливая, но, с моей точки зрения, совершенно ему не пара. Интересно, чем вся эта история закончится. Ведь любопытство, вообще — неотъемлемая составляющая моей профессии.

Позвольте представиться: Елена Васильевна Лукова, почти тридцати шести лет от роду. Живу я в губернском городе Баратове, который стоит на правом берегу Волги. Родилась я в небольшом райцентре нашей же губернии Калашове, закончила Баратовский юридический институт и осталась работать следователем в Пролетарском райотделе милиции.

Как и следует из названия, жители района работали в основном на расположенных неподалеку заводах. Серьезные преступления здесь совершались редко, зато на отсутствие бытовых пожаловаться было нельзя: драки на дискотеках, пьяные разборки между соседями или в семье, нередко заканчивавшиеся тяжкими увечьями, а порой и смертью, мелкие кражи из ларьков и магазинов, хулиганство.

Нельзя сказать, чтобы я была в восторге от такой работы. Мне, как и любому другому следователю, хотелось раскрыть какое-нибудь громкое преступление, которое создало бы мне репутацию серьезного, вдумчивого специалиста. А закончилась моя служба довольно банально.

В апреле 98-го поступило ко мне дело о наезде со смертельным исходом — вылетев на тротуар, машина сбила двадцатилетнего парня, который скончался в больнице от полученных травм, водитель же с места происшествия скрылся. Свидетели запомнили марку и номер машины, так что найти виновного не составило никакого труда — им оказался Анатолий Богданов, сынок директора Баратовского судоремонтного завода, который сразу же начал выручать непутевого наследничка. Работали по давно и хорошо изученной всеми следователями схеме: машину угнали, а сам хозяин якобы в момент аварии находился дома и ведать не ведал, что произошло. Все бы и обошлось, да только одна из проституток (а их в последнее время в городе развелось, что собак нерезаных — впору собственный профсоюз создавать) рассказала подружкам, что, когда она с Богдановым в машине ехала, тот сильно пьяный был и сбил человека.

Откровенно говоря, сам потерпевший слова доброго не стоил. По сведениям участкового, вся семья от него немало натерпелась: пил не просыхая, тащил из дома вещи, дебоширил, а порой и руку на мать не только поднимал, но и опускал. Так что, может, они все и вздохнули с облегчением, когда его не стало, только закон для всех одинаков — это я тогда так по глупости считала.

Начальник нашего райотдела Федор Семенович Солдатов меня сначала мягко увещевал, чтобы я дело закрыла, а поскольку я уперлась, все из-за характера своего дурацкого, то дело у меня забрали и передали другому следователю, который свою службу «правильно» понимал. А для меня начались очень безрадостные дни — перевели на работу с трудными подростками, а они в районе почти все такие. Промучилась я где-то с полгода, да и подала рапорт об увольнении, который мне охотно подписали, и вышла в гражданскую жизнь, еще не ведая, чем буду заниматься.

Хорошо хоть родители, которые с началом непонятных времен перебрались к родственникам в деревню и стали откармливать кабанчиков, смогли мне еще раньше квартиру купить. Так что крыша над головой у меня была.

На мысль заняться частным сыском меня натолкнул Николай Егоров, или Егор, или Мыкола, а в минуты гнева — Егурец, с которым мы вместе начинали работать в райотделе и некоторое время, пока он не женился, так сказать, дружили. Черноволосый, темноглазый, смуглый Колька — человек не только возмутительно ехидный и пронзительно умный, но и, самое главное, надежный товарищ, который в очень трудную для меня минуту мужественно подставил мне плечо, и, если бы не он, еще неизвестно, чем бы для меня все закончилось. Воистину, нет лучших друзей, чем бывшие любовники, если люди расстались по-доброму, без истерик, скандалов и взаимных претензий.

Тогда же, в 98-м, забежав ко мне как-то вечером выпить кофе и увидев, что я маюсь от безделья, он выдвинул эту, как казалось в тот момент, безумную идею, за которую я радостно ухватилась. А что, образование соответствует, опыт работы имеется. Вперед! Я получила лицензию, купила, на всякий случай, пистолет, естественно, с разрешением и дала объявления во все местные газеты.

Так что работаю я теперь частным детективом и на недостаток заказов не жалуюсь. Народ в городе живет разный: кому неверного супруга или супругу уличить надо, кому выяснить, куда из магазина вещи пропадают, куда несовершеннолетний оболтус по вечерам бегает, не колется ли. Бывали случаи и покруче, с убийствами из мести, ревности. Одним словом, всего хватало. Тем и хороша моя работа, что никогда не знаешь, какого тебе клиента судьба пошлет, с чем на этот раз столкнешься. Услуги мои теперь стоят дорого, но без ложной скромности могу сказать, что они того стоят. Да, я люблю хорошо жить, но на честно заработанные деньги, не за всякую работу возьмусь, не со всяким клиентом свяжусь.

Однако я что-то разболталась, редко со мной такое случается. Чаще всего, когда я чем-то расстроена, как, например, сейчас из-за Власова.

Мыкола, который уже давно перешел из райотдела в информационно-аналитический центр областного управления милиции, или для краткости Управу, обрисовался с новостями в понедельник, 19 мая. Дело в том, что, проведя в свое время целый месяц на семинаре в Москве, он, благодаря своему общительному характеру, завязал там массу полезных знакомств, которыми, при необходимости, делился, в том числе и со мной. Были в моей практике несколько дел, когда его московские связи мне очень помогли. Но, как говорится, долг платежом страшен. Теперь же его московский знакомый попросил Николая найти в Баратове хорошего, честного детектива для одного очень солидного и серьезного клиента. Колька пообещал поискать. Вот он и позвонил узнать, насколько я загружена.

А я как раз только что закончила очень смешное и трогательное дело. Один армянин перевез из маленького родного городка в Баратов свою семью: жену, детей. Прожили они здесь несколько месяцев, и стал он замечать, что жена днем куда-то уходит и вообще ведет себя странно: вид усталый, взгляд тоскливый, и не ест ничего. Решил муж, что у жены любовник завелся, и попросил меня проследить, где же его жена днем бывает.

Оказалось, что она, насмотревшись телевизора и наслушавшись реклам, решила похудеть, а то муж ее, такую толстую, бросит. Накупила таблеток, села на диету, записалась в фитнес-центр на то время, когда дети в школе, а муж на работе. Хорошо хоть в солярий хватило ума не ходить.

Ну, я мужу и объяснила, что вид усталый, потому что на занятиях нагрузка для нее очень большая, не ест ничего, потому что на диете, а взгляд тоскливый, потому что постоянно очень кушать хочет, а главное — она его любит и потерять боится, и фотографии ее показала, где она степ-аэробикой занимается. Васька даже под кресло забился и испуганно оттуда выглядывал, когда армянин, взглянув на эти снимки, вскочил и минут десять, отчаянно жестикулируя, что-то очень громко мне говорил, правда, не по-русски, но общий смысл я поняла: «Манана, дэвочка, нэ порть фигуру, ыды домой». А через час привез мне пять бутылок «Наири» (это кроме оговоренного гонорара) и сказал, что лучшего коньяка на свете не бывает.

Так что я охотно согласилась взяться за новое дело, тем более для москвича. Расценки на нашу работу в столице значительно выше, чем в Баратове, и счет я собиралась выставлять по московским меркам. Я уже говорила, что люблю хорошо жить.

Мыкола перезвонил мне через несколько минут и сказал, что завтра, 20-го мая, встретит клиента со второго московского рейса и привезет ко мне. И вообще, если в связи с этим делом мне потребуется его помощь, то он всегда — Николай тоже любит хорошо жить.

Уборка к приезду столичного гостя много времени не заняла. Главное — кошачью шерсть пылесосом собрать, чтобы клиент мог в нормальном, а не мохеровом костюме отсюда выйти. Васька же у меня КСП, как его Мыкола зовет, но это не контрольно-следовая полоса имеется в виду, а Кот Сибирский Пуховый, и знающие люди говорят, что если его вычесывать, то и на носки, и на варежки набрать можно, только мне этим заниматься лень, да и вязать я не умею. А от меня самой беспорядка немного — ведь для того, чтобы его создавать, в доме надо жить, а я здесь чаще всего только ночую. Правда, не всегда одна, ну да я, как говорят американцы, «белая, свободная, совершеннолетняя».

Рейс из Москвы прибывает в 12.10, полчаса на дорогу. Так что раньше полпервого визита ждать не приходится.

Я подошла к окну — оно как раз на мой подъезд выходит. Хотелось заранее увидеть клиента: я ведь так и не поняла, кто это, мужчина или женщина. Подъехала Колькина «копейка», и с водительского места вылез сам Мыкола, а с соседнего — высокий мужчина в темных очках, джинсах и легкой куртке, на голове кепка, в руках — маленькая мужская сумка. Было в нем что-то смутно знакомое, но я не успела понять, что именно. Они вошли в дом, а я надела большие дымчатые очки, которые с некоторых пор стали непременной частью моего гардероба, и пошла в прихожую, чтобы сразу открыть дверь, когда они поднимутся. Васька — зверюшка любопытная, конечно же, впереди меня.

Следуя давно установившейся традиции, я, как всегда в начале нового дела, чтобы не спугнуть удачу, погладила свой талисман — висящий на отдельном крючочке подаренный мне Игорем на счастье брелок для ключей в виде маленькой фигурки молоденькой беленькой кокетливой козочки, которую я назвала Снежинкой — я ведь в год Козы родилась. И он действительно принес мне удачу, правда, только в работе. Да мне другой и не надо. Как же это больно, горько и несправедливо, что Игоря уже нет в живых! Но я по-прежнему ощущаю его тепло и доброту — ведь мы же видим свет далекой, давно погасшей звезды… Ее самой уже нет, а свет все идет и идет…

Я тряхнула головой, чтобы отогнать неуместные сейчас грустные воспоминания, привычно подхватила навострившего уши Ваську на руки, чтобы он не выскочил на площадку, и открыла дверь.

Остановился лифт, и первым вышел Егоров, а за ним… Я окаменела не хуже жены Лота, мелькнула идиотская мысль, что следующим моим клиентом будет премьер-министр России. И ничего удивительного — за Колькиной спиной стоял Власов. Тот самый. Он снял темные очки и поздоровался.

Оцепенение сходило с меня частями. Первым вернулся голос. Хоть и с трудом, но я смогла поздороваться и пригласила их проходить в квартиру, но Николай отказался:

— Александр Павлович, это Елена Васильевна Лукова, частный детектив, о котором вам говорил ваш друг. А я, с вашего позволения, откланяюсь и вернусь, чтобы отвезти вас в аэропорт.

С этими словами он вошел в лифт, который предусмотрительно задержал на этаже, и был таков.

— Куда прикажете? — голос Власова вернул меня к действительности.

— Проходите, пожалуйста… Куртку можно повесить вот сюда… Присаживайтесь, вот в этом кресле вам будет удобно… Здесь курят… — я растерялась. Да и кто бы не растерялся на моем месте? — Может быть, чай или кофе?

Власов смотрел на происходящее спокойно, давно привыкнув к тому впечатлению, которое производит на женщин:

— Нет, спасибо, Елена Васильевна, — остановил он меня. — У нас только четыре часа, а обсудить надо очень многое. Давайте перейдем к делу.

Но я, закрыв Ваську в кухне, чтобы не мешал, все еще не могла успокоиться и достала одну из подаренных накануне бутылок;

— А может быть, коньяк? — Мне так хотелось его хоть чем-нибудь угостить.

Наверное, решив, что лучше согласиться, чтобы я перестала суетиться и пришла в себя, он сказал:

— Не откажусь.

Я быстро достала фужеры и коробку конфет, а Власов открыл бутылку. Когда коньяк был налит и бокалы подняты, я спросила:

— За что мы выпьем?

— За то, чтобы вы смогли найти моих сыновей, — с этими словами он выпил коньяк и, достав из сумки конверт, протянул мне. — Прочитайте.

Ну, знаете! Это слишком даже для меня. Столько событий в один день «многовато будет»: сначала Власов собственной персоной, теперь известие о том, что у него сыновья есть. «Нет, если я переживу сегодняшний день, то буду долгожителем», — подумала я и совершенно машинально выпила коньяк, как воду, не чувствуя ни вкуса, ни запаха, ни букета, и даже не закусила. Я взяла конверт и, прежде чем открыть его, достала сигарету — испытанное средство восстановить душевное равновесие. Власов тоже достал сигареты, дал прикурить мне, закурил сам.

И я внезапно полностью успокоилась. Не потому, что закурила, а потому, что началась работа, та самая, которая давала мне не только очень существенное материальное удовлетворение, но и моральное; которую я любила и умела делать.

Я другими глазами посмотрела на Власова. Как же его подкосила смерть дочери — потемневшее лицо, запавшие глаза, ввалившиеся щеки. Он сильно похудел, его роскошные волосы стали какими-то тусклыми. Хотя, если сравнить его с той фотографией с места аварии, то выглядел он, конечно, гораздо лучше. Может быть, заботами Екатерины Петровны, а может быть, дело в чем-то другом, например, в появившейся надежде, что еще не все потеряно для него в этом мире.

Ладно, возьмемся за письмо. Так. Конверт старого образца, адрес театра написан от руки, обратного адреса нет. Судя по штемпелю, письмо вынули из почтового ящика в Баратове вечером 6-го мая, а московский штамп от 14-го. Все правильно: сначала праздники, потом из-за отсутствия индекса письмо обрабатывали вручную. В конверте лежала фотография, которую я отложила на потом; само же письмо было написано от руки на листе бумаги для принтера.

«Уважаемый Александр Павлович!

Примите мои самые искренние соболезнования в связи с постигшей Вас утратой — трагической гибелью Вашей единственной и горячо любимой дочери. Горе Ваше неизбывно и потеря невосполнима, но, может быть, хотя бы слабым для Вас утешением послужит известие о том, что у Вас есть сыновья.

Мы с Вами встретились 17 января 1974 года, когда я, студентка первого курса Баратовского университета, приехала после зимней сессии погостить к своим московским родственникам. Я возвращалась вечером домой по Садовому кольцу. Вы остановили меня около театра Моссовета и предложили пойти вместе в театр, потому что девушка, которую Вы ждали, не пришла.

Я согласилась и позвонила дяде сказать, что задержусь. В тот вечер играли «Сирано де Бержерака». После спектакля мы немного погуляли по Горького, а потом Вы проводили меня до подъезда дома моего дяди в Воротниковском переулке. У Вас с собой была бутылка шампанского, потому что на тот вечер у Вас и Вашей девушки были какие-то свои планы, и Вы предложили распить ее, чтобы не тащить домой.

Мы поднялись в том же подъезде на самый верхний этаж. Пили шампанское из горлышка, целовались. Там все это и произошло. Когда мы прощались около квартиры моего дяди, Вы сказали: «Если нам судьба, то мы обязательно встретимся». Надеюсь, что по всем этим подробностям Вы меня вспомните.

У меня родились мальчики-близнецы. Сейчас они уже взрослые, и у них свои дети.

На этой фотографии им столько же лет, сколько тогда было Вам. Я посылаю ее для того, чтобы Вы знали — Ваш след на земле остался.

Желаю Вам прежде всего мужества, ведь, несмотря ни на что, жизнь продолжается, а также всего самого доброго, светлого и радостного. Будьте счастливы».

Ни подписи, ни телефона, ни адреса. Я отложила письмо и взяла фотографию. Снимок был черно-белый, любительский, невысокого качества, сделан, видимо, на пляже. На фоне каких-то кустов на песке сидели три парня: похожие на Власова близнецы, на правой щеке одного была крупная черная родинка (если это только не дефект пленки), и несколько в стороне, боком к снимавшему, третий, чуть постарше. То ли он был с ними, то ли нет.

— Это правда, Александр Павлович?

— От первого до последнего слова. Самое ужасное то, что я не помню ни ее имени, ни дома, ни номера квартиры, около которой мы тогда простились. Поэтому искать в Москве совершенно бесполезно — ведь прошло столько лет. А что вы скажете о мальчиках? Я нашел свои старые фотографии и сравнил — просто одно лицо.

— Александр Павлович, постарайтесь вспомнить хоть что-нибудь об этой девушке. Может быть, она вам что-то рассказывала о себе, на каком факультете училась, на какой улице жила…

— Елена Васильевна, можно, я буду называть вас Лена, вы ведь мне в дочки годитесь. — При этих словах его голос дрогнул. Душевная рана еще не затянулась и кровоточила при малейшем прикосновении, — Вы думаете, я не пытался?.. Она, конечно, что-то рассказывала, но я в то время был настолько упоен собой, настолько горд тем, что учусь в театральном, что слышал только себя. Вы знаете, только придя домой я обнаружил, что был у нее первым.

— Ну, знаете… — изумленно протянула я. — Тому, что молоденькая провинциалочка поступила вот так, есть, на мой взгляд, только одно объяснение — как ни пошло это звучит, но это любовь с первого взгляда, чему я, в общем-то, не очень удивляюсь — я ведь помню вас в ваших первых фильмах. Театр — еще туда-сюда…Погуляли, выпили шампанского, тоже понять можно… Но отдаться впервые в жизни на лестничной площадке практически незнакомому человеку?! На это можно решиться только по любви! Ведь если бы она сделала это от легкомыслия, то не стала бы сохранять беременность. А то, что она, узнав о вашей трагедии, послала фотографию, говорит, я думаю, о том, что чувство это не угасло… — размышляла я вслух, а потом решительно сказала: — Вот что, Александр Павлович, мне нужно задать вам несколько вопросов довольно деликатного свойства, вы разрешите?

Власов недоуменно посмотрел на меня — она, мол, еще спрашивает. Несмотря на изможденный вид и запавшие глаза, взгляд его был по-прежнему необыкновенно выразителен. Но я уже не воспринимала его как известного артиста, для меня он был пусть и очень знаменитым, но клиентом, то есть человеком, который попал в трудное положение и обратился ко мне за помощью, собираясь за это хорошо заплатить. Он заказчик, я исполнитель, и лирика здесь неуместна.

— Александр Павлович, вы, конечно же, обратили внимание на то, что в письме нет ни подписи, ни адреса, ни телефона. Не значит ли это, что любовь — любовью, но с Вами, простите за откровенность, не хотят иметь дело? Мы их найдем, а они, предположим, даже встретиться с вами не захотят. Это во-первых. Во-вторых, мне хотелось бы знать, как к этим поискам относится госпожа Добрынина, судя по публикациям, человек вам далеко не посторонний. И в-третьих, прошу великодушно меня извинить, но и вы, и госпожа Добрынина находитесь в том возрасте, когда еще вполне возможно завести собственного ребенка.

И тут я стала свидетелем явления, по определению невозможного — Власов покраснел. Я проклинала себя на все лады — ну, какого черта я полезла со своими вопросами? Кто меня за язык тянул?

Власов немного помолчал и сказал:

— Лена, я очень хочу верить, что эта информация поможет расследованию. Вы производите впечатление серьезной деловой женщины, значит, она вам для чего-то нужна, поэтому я отвечу.

Он встал и стал ходить по комнате.

— Безусловно, это письмо было продиктовано, не смею надеяться, что сохранившейся на протяжении стольких лет любовью, но хотя бы простым чувством жалости ко мне, за что я безмерно благодарен этой женщине. Обнаружив, что беременна, она не стала искать меня, хотя это было очень просто сделать, и почти тридцать лет молчала. А ведь несомненное сходство меня и детей давало такой простор для комбинаций, что дух захватывает. Установление отцовства, экспертиза, анализ ДНК, суд… Нужное подчеркнуть, недостающее вписать самим. Написала же только теперь, и только для того, чтобы утешить. Я хотел бы встретиться и с ней, и со своими детьми. Как вы можете догадаться, я человек небедный, и даже если они не захотят поддерживать со мной отношения, то, может быть, согласятся, чтобы я им помогал, а со временем, кто знает, ситуация может измениться.

Власов остановился, чтобы закурить, и продолжал прохаживаться по комнате — он заметно нервничал:

— Далее. Екатерина Петровна, конечно же, в курсе происходящего и относится к этим поискам крайне отрицательно, считая их не только совершенно бесполезными, но и очень вредными для моего здоровья — ведь мои надежды могут и не оправдаться, а врачи категорически запретили мне волноваться. У нее никого нет, кроме меня, она круглая сирота, своих детей завести не успела — наукой занималась, и она была очень привязана к Настеньке. Кстати, вы знаете, что удивительно — Екатерина Петровна ведь тоже из Баратова. Словно сама судьба решила меня с вашим городом связать.

— Да, я знаю. Она ведь в своем интервью, что в «Сплетне» напечатали, говорила о своем первом муже, профессоре нашего мединститута Добрынине.

— Ах, да, верно, говорила, — вспомнил он. — Так вот, мы так ждали появления внука, но… Сами знаете, что произошло. Сейчас она самый близкий и дорогой для меня человек. Если бы не она, я не знаю, как бы я пережил все это. Но я считаю себя обязанным найти этих мальчиков. И, наконец, самый сложный вопрос.

При этих словах Власов остановился у окна спиной ко мне и стал что-то рассматривать во дворе. Видно было, что эта тема для него очень и очень неприятна. Потом неожиданно попросил:

— Извините, Лена, но не нальете ли вы мне немного коньяка.

О Господи, за всеми этими разговорами я совершенно забыла о нем!

— Конечно, Александр Павлович. Простите, что не предложила сама, — я налила в его бокал коньяк и поставила на подоконник рядом с ним. Он взял его, не оборачиваясь, и немного отпил.

— Спасибо, Лена. Прекрасный коньяк, не ожидал, что в Баратове можно такой найти. — Видимо, он собрался с духом, потому что повернулся, подошел и сел в кресло. — Дело в том, что я не могу иметь детей. История эта давняя, не совсем красивая, но что было, то было. Лена, я не хочу казаться лучше, чем я есть на самом деле. Ни для кого не секрет, что женщинами я был избалован всегда. В общем, дело было так.

История, которую рассказал Власов, была стара, как мир. Настя как раз пошла в первый класс, когда у них в театре появилась новая молоденькая актриса. Это сейчас ее имя у всех на слуху, а тогда она только начинала свою карьеру, которая, сами знаете, как у них в театральном мире делается.

Власов снова закурил и продолжил:

— К главрежу ей было не подступиться — он нашей тогдашней примой был оккупирован, а я был в моде, и со мной считались. Завязался страстный роман со свиданиями после спектакля в гримуборных, в машине на заднем сиденье и так далее. Через некоторое время она мне заявила, что беременна, и я должен оставить семью, чтобы жениться на ней, хотя я ее заранее предупреждал, что разводиться не собираюсь. Я предложил организовать аборт, но она отказалась и продолжала меня преследовать. Власов поднялся, засунул руки в карманы джинсов и, пожав плечами, сказал с абсолютно непередаваемой интонацией:

— Что вы хотите? Женщины…

И он снова принялся ходить от окна к двери и обратно.

— Честно говоря, я не особенно верил в то, что она сохранит беременность — глупо начинать свою карьеру в театре с декретного отпуска. Однажды днем, когда я был на репетиции, она пришла выяснять отношения ко мне домой. Произошел безобразный скандал, у Настеньки, которая оказалась его свидетелем, случилась истерика, ее долго не могли успокоить. Кончилось тем, что меня выгнали из дома. Но это бы еще ничего. Главное то, что Настенька отказалась со мной встречаться, она даже по телефону не хотела со мной разговаривать. И вот, чтобы раз и навсегда избавить себя и свою семью от подобных инцидентов — я и в мыслях не держал, что когда-нибудь разведусь с Ольгой — я… Не буду обременять вас медицинскими терминами. Короче, я сделал операцию, которая, никак не влияя на потенцию, лишила меня возможности иметь детей. На-всег-да! — и он горько улыбнулся:

— Самое смешное в том, что, когда вышеуказанная дама все-таки родила и попыталась повесить на меня отцовство, оказалось, что я не имею к этому ребенку никакого отношения. История наделала много шума. Состоялось мое примирение с женой. Настенька плакала и просила у меня прощения за то, что зря меня обидела. Так вот, пока она была жива, я ни на секунду не пожалел о том, что я сделал. А теперь уже ничего изменить нельзя.

— А Добрынина знает об этом?

— Конечно. Теперь вы понимаете, как для меня важно найти своих сыновей. Скажите, что еще вам необходимо для работы? Какая-то информация, техника?

— Александр Павлович, давайте решать проблемы по мере их возникновения. Пока я вижу несколько путей поиска, но все они ведут в архивы. Оставьте мне письмо и фотографию, вы ведь сделали для себя копии? И возьмите мою визитку. Если в ваших планах произойдут какие-то изменения или вы узнаете что-то новое, сообщите мне немедленно. Как я смогу с вами связаться в случае необходимости?

— Лена, вот моя визитная карточка, здесь все мои координаты, электронная почта, сотовый телефон, домашний, рабочий, адрес. Связывайтесь со мной в любое время и, пожалуйста, информируйте обо всем, что узнаете. Здесь деньги на расходы, — он протянул мне солидную пачку долларов, — это, как вы понимаете, только аванс. Если закончатся, я переведу еще. Поймите, Лена, для меня жизненно необходимо найти своих детей.

— Александр Павлович, а почему вы сказали: «Если нам судьба…»? — эти слова напоминали мне самой слишком многое.

— А потому что я верю в судьбу, в то, что все предопределено в этом мире, — уверенно сказал Власов.

— Знаете, Александр Павлович, а я тоже в судьбу верю.

Приехавший за ним Егоров бросил такой выразительный взгляд на коньяк, что я поняла — от его визита мне не отвертеться. Может быть, и к лучшему. После разговора с Власовым на душе было тяжело, и возможность потрепаться за жизнь со старым другом была совсем не лишней. К тому же я предполагала, что Колькина помощь мне очень даже понадобится. Потому что копаться в архивах самой или получить готовые материалы по милицейскому запросу — две большие разницы.

Как я уже говорила Власову, направления поиска были ясны. Если встреча произошла 17 января 1974 года, то мальчики могли родиться где-то в октябре, а могли и в августе, если семимесячные. Говорят, с близнецами это бывает. Но здесь возникали нешуточные

сложности. Если девушка родила без мужа, то в свидетельстве о рождении в графе «Отец» будет прочерк — это самый простой вариант. Но она могла срочно выйти замуж, или ее родители могли записать детей на себя, чтобы не портить ей жизнь. Такие случаи бывали, точно известно. Как бы там ни было, необходимо начинать с областного архива ЗАГС. Во-первых, близнецы не настолько часто рождаются, а во-вторых, время рождения известно: август-октябрь 1974 года.

Черт, как же я сразу не подумала, ведь она могла приехать учиться в Баратов из другого города, уехать рожать туда и там же оставить детей у своих родителей, но это если она рожала в августе. А если в октябре, то она должна была оформлять академический отпуск, значит прибавляется архив университета.

Да, без Кольки мне не обойтись. А вот и он материализовался — легок на помине.

— Колись, Елена, — с порога начал он, — что за дела у тебя со всенародно любимым? — И полез за чистым фужером.

Не вдаваясь в подробности, я объяснила, что Власов ищет двух мужчин-близнецов, 1974 года рождения, предположительно рожденных в Баратове, и мне потребуется его, Колькина, помощь — нужно направить запрос в областной архив ЗАГС.

Мыкола поморщился:

— Запрос не получится. У нас очередная кампания по борьбе «за чистоту рядов», и все запросы нужно подписывать у руководства. Могу попробовать договориться с директрисой частным порядком, а там сама решай — или будешь в архиве сидеть, а они тебе папочки подтаскивать, или плати деньги, и они тебе сами все найдут. А что за мужики, может, приходилось встречать? Фотку-то покажи.

Я протянула ему фотографию и пошла готовить кофе. Васька, смертельно оскорбленный тем, что его лишили любимого развлечения — потереться о ноги гостя, оставив на его брюках половину своего пуха — лежал, отвернувшись, в старом, стоящем в углу около батареи кресле и никак на меня не прореагировал.

Колька влетел на кухню с криком:

— Куда ты лезешь, дура?! Приключений захотелось?!

Испуганный Васька, подпрыгнув на месте, соскочил на пол и спрятался под кресло, а я чуть кофемолку из рук не выпустила: таким я Николая никогда в жизни не видела. Да и «дурой» он не называл меня даже тогда, когда я бодалась с начальником райотдела — он просто постучал меня по лбу костяшками пальцев и сказал: «Не будет с тебя толку». Сейчас же он готов был меня если не убить, то ударить точно.

— Коля, — я старалась говорить спокойно. — Если ты мне объяснишь, куда я лезу, то я, может быть, и соглашусь с тобой, что я дура и ищу приключений на свою пятую точку. А пока помоги мне намолоть кофе и, если тебе так уж не терпится, то можешь начать просвещать меня прямо сейчас, я не возражаю. И, пожалуйста, не пугай животное.

Мыкола ткнул пальцем в того третьего парня на фотографии и спросил:

— Ты, что, его не узнала?

Честно говоря, я пока к нему особо и не приглядывалась — не его же мне предстояло искать, поэтому я просто пожала плечами.

Колька посмотрел на меня с жалостью, как на убогонькую, и скучным голосом сказал:

— Вообще-то, это Матвей, не к ночи будь помянут.

Мне стало уже не до кофе. Захотелось взять что-нибудь тяжелое и грохнуть об пол или об стену, заорать, затопать ногами, напиться, в конце концов. Ну, сколько же можно наваливать на меня в один день? Как там сказали в день смерти Ивану Грозному? «Еще не вечер». Точно. Днем я думала, что лимит неожиданностей на сегодня исчерпан, а оказалось, что судьба приготовила мне очень симпатичный сюрпризик под занавес.

Я взяла в руки фотографию и внимательно всмотрелась, но не смогла узнать в этом парне Матвея, иначе говоря, Павла Андреевича Матвеева, самого богатого человека в нашей, не самой маленькой в России, области. Как там в детском стишке? «Владелец заводов, газет, пароходов»… Так это все о нем. Ему принадлежала производственно-коммерческая фирма «Матвеев», занимавшаяся всем, чем только возможно.

— Ты уверен? — с сомнением в голосе спросила я. Как же мне хотелось, чтобы Колька ошибся!

— Я, Ленка, мент. А вот ты, подруга, нюх подрастеряла! — укоризненно покачал головой Николай. — Матвей это. Точно он. Можешь не сомневаться.

— Спасибо, родимый! — с поклоном сказала я. — Премного ты меня утешил и обнадежил! Ну и что мне теперь делать?

Плюнув на кофе, мы с Мыколой вернулись в комнату и «присоседились» к коньяку — стало легче, а потом значительно легче. Мы тщательно изучили снимок, но так и не смогли определить, сидит ли Матвей вместе с близнецами или отдельно.

— Коля, — попросила я, — расскажи мне о Матвее. Личность он загадочная, точно о нем ничего не известно, а может, не так страшен черт, как его малюют. Я ведь сужу о нем по слухам, а вдруг он окажется, как Васька, ласковый и с бантиком.

Услышав свое имя, Василис тут же появился в комнате и, поняв, что гроза миновала, забрался ко мне на колени. А Николай, готовясь к поистине эпическому повествованию, устроился со всем возможным комфортом: залез с ногами в мое любимое кресло, придвинул к себе пепельницу и коньяк, выпил, закурил и:

— Ленка, ты девочка большенькая, должна понимать, то, что тебе расскажу…

— Ага, не для широкой публики…

— Ну, так внимай. В этом году — выборы в Госдуму, сама знаешь. Вот Управу и попросили проверить Матвея — вдруг он вздумает баллотироваться. А поскольку личность он своеобразная и деятельность у него многогранная, задания раскидали по разным отделам. Дали-то их на планерке, но почти тут же отменили. Мне секретарша начальника по секрету сказала, что только все разошлись, как генералу позвонил Матвеев и говорит: мол, криминогенная обстановка в городе такова, что не позволяет отвлекать ценные кадры на заведомо бесполезное занятие, поэтому он просит передать заинтересованным лицам, что он не собирается участвовать ни в выборах в Госдуму, ни в выборах губернатора. Ты чуешь?

Судя по тому, что рассказывал Мыкола, личность Матвея вырастала до каких-то былинных размеров.

До 91-го года он, организовав бригаду шабашников, ездил по деревням и ремонтировал или строил, где что придется. А уж когда Союз распался, наступило для Матвея и его ребят золотое время. Они за бесценок скупали бесхозные брошенные жилые дома в деревнях и, отремонтировав, переселяли туда русских из так называемого ближнего зарубежья, где в то время начался такой «парад суверенитетов», что русские готовы были бежать оттуда пешком, бросив все нажитое, лишь бы живыми остаться.

Работали ребята не бесплатно, конечно, но с совестью дружили, так что врагов не нажили и проклятий на свою голову не заработали. Дальше — больше. Фирма разрасталась. Чтобы перевозить людей, требовались машины, Матвей организовал транспортное агентство. Скоро к Матвею районные руководители в очередь стояли, кому нужны были врачи, кому агрономы, кому ветеринары. А у него к тому времени уже был банк данных на тех русских, кто хотел в Россию вернуться, вот он и заключал договоры на ремонт домов для переселенцев, его люди там работали, его же и перевозили.

Вершиной этой его деятельности было переселение казаков из Казахстана в нашу область. Матвей к ним лично неоднократно ездил и убедил, что защита российско-казахстанской границы со стороны России — исконно казацкое дело. Привез их представителей в заброшенные приграничные села, вместе с ними распланировал новые станицы, где что строить, да как. Церкви восстановил, чтобы было перед кем казаку шапку снимать. И опять же там работали его люди. За это был Матвей посвящен в казаки, да и от церкви орден получил.

Матвей не лез в политику, не давал интервью, не старался понравиться журналистам, не мелькал на телеэкране, он просто работал, зарабатывал деньги и помогал тем, кому сам считал нужным, а не тем, кого модно спонсировать. На конкурсы красоты, гастроли супермодных артистов и тому подобное не давал ни копейки. Но зато на детские дома, Дома престарелых, Дома ребенка жертвовал не то, чтобы щедро, но постоянно, и не деньгами, а продуктами, вещами, и очень тщательно все контролировал: не дай Бог кто-то из обслуги что-то себе возьмет. Книги, игрушки для детей покупал, а на Новый год обязательно вывозил всех их на елки в театр или цирк.

Да, по словам Николая, Матвей был личностью незаурядной, но ничего устрашающего я пока не услышала.

— Это, Ленка, видимая часть айсберга. Главное — в другом. У Матвея среди всего прочего есть агентство по трудоустройству освободившихся заключенных. Раньше, ну при Советах, ведь как было. Вышел человек на свободу, а податься ему некуда — ни дома, ни родных. Но если он твердо решил завязать, то шансы у него были: дворником, например. Дадут какую-нибудь комнатушку под лестницей, а это и крыша над головой, и прописка, а значит, и паспорт; или на завод, хоть учеником каким-нибудь, тут, соответственно, общежитие и опять-таки прописка и паспорт. А сейчас ему приткнуться некуда, он и сам, зачастую, хочет на зону вернуться. Предположим, отсидел он пятерик, родные от него отказались, квартиры нет. Вышел он, а жизнь за это время так изменилась, что он уже и не поймет, в какой стране находится. Вот он и мечтает в колонию вернуться, потому что там все понятно и привычно.

— Знаешь, Коля, я в этом пока ничего плохого не вижу.

— Объясняю. Об этом его агентстве во всех колониях знают. Многие, как освободятся, так сразу сюда едут, а Матвей с каждым отдельно разговаривает и столько, сколько надо. Надо человеку выговориться, так он на него два часа потратит, все выяснит, что человек умеет, что хочет, чем дышит. И каждому, заметь, каждому, кто твердо решил завязать, он находит занятие. Он бывшее общежитие механического завода выкупил, отремонтировал. Так он человека на работу принимает и в этом общежитии прописывает, с паспортом помогает. А как человек в себя придет, акклиматизируется, он его в какую-нибудь строительную бригаду определит или еще куда. Он человеку жизнь дарит, понимаешь? Он! Не президент с губернатором, не власти какие-то, а он! Лично! И человек для него сделает все! Матвей для него Бог, царь и воинский начальник, папа и мама в одном лице! Вот что страшно. У него армия, настоящая армия беззаветно преданных лично ему людей. Поэтому очень и очень серьезные люди никогда не становятся у него на пути.

— И что, он замешан в каком-то криминале?

— Ленка, пойми, наконец, — он лично никогда и ни в чем не будет замешан. Теперь ты понимаешь, почему я на тебя заорал?

— Коля, давай прикинем. На этой фотографии близнецам столько лет, сколько было Власову в 1974 году. Так, он 53-го года, значит 21. Таким образом, фотография сделана в 95-м. Что собой в это время представлял Матвей? Средней руки предприниматель. Мог он в какой-то компании с этими ребятами столкнуться? Мог. А запомнить их он мог? Да запросто, не каждый же день с близнецами знакомишься, да еще если они на известного артиста похожи. А теперь скажи мне, что страшного в том, что я зайду в офис Матвея и спрошу его, не знает ли он этих людей? Тем более, я совершенно не уверена, что они были вместе.

— Ленка, тебя не переубедишь. Ладно, завтра утречком позвоню-ка я в архив и договорюсь, чтобы тебя там по-родственному встретили. Пойду я, а ты хлопни, как следует, коньячку да ложись спать. Денек у тебя выдался — врагу не пожелаю. Пока.

— Целую, Муся! — сказала я ему вслед свою обычную в таких случаях фразу и, закрывая дверь, подумала: «Спасибо тебе, Мыкола, что ты у меня есть».

ГЛАВА 2

Коньяк был действительно качественным, потому что чувствовала я себя утром прекрасно, несмотря на солидное количество выпитого. Чашка крепкого кофе и первая за день сигарета привели меня в рабочее состояние, и я в ожидании Колькиного звонка стала планировать, что мне надо сделать, попутно наблюдая, как Васька, засунув голову в консервную банку из-под только что съеденных им рыбных фрикаделек, гоняет ее по полу кухни, выбирая последние капельки оставшегося там томатного соуса. Следующие полчаса у него уйдут на то, чтобы, умываясь, убрать с мордочки и усов последствия своего гурманства.

Архив само собой, размышляла я, но надо бы договориться о встрече с Матвеем. Узнав через «09» телефон его офиса, я позвонила и, вопреки ожиданиям, услышала в трубке не щебечущий девичий голосочек, а мужской. Я представилась и объяснила, что мне очень нужно встретиться с господином Матвеевым буквально на пять минут, чтобы выяснить один маленький вопрос, не имеющий к нему самому никакого отношения, и после недолгого молчания мне было назначено время. Меня попросили подойти к 9.45, предупредив, что в моем распоряжении будет действительно только пять минут.

Времени оставалось немного, и я решила не дожидаться Колькиного звонка. Проверила сумку — ключи от дома и машины, паспорт, лицензия частного детектива, косметичка, сотовый, кошелек, записная книжка, в уже другом конверте фотография — и вышла из дома.

По опыту я знаю, что лучше приехать немного раньше назначенного времени, чтобы оглядеться, попробовать поболтать с секретаршей и, как бы невзначай, выяснить что-нибудь интересное, что потом может пригодиться, про запас, так сказать.

Офис Матвея находится в очень красивом двухэтажном особняке на тихой улочке недалеко от центра. Когда-то его выстроил для своей семьи известный баратовский архитектор, и табличка на здании гласит, что это охраняемый государством памятник архитектуры. Правда, чего в нем раньше только не было: и коммуналки, и различные конторы, и даже какое-то управление нашего разбухающего, как на дрожжах, областного правительства. Теперь же, тщательно отреставрированный, он производил бы впечатление маленького сказочного дворца, если бы не спутниковые антенны на крыше и самые современные средства охраны: наружные камеры слежения, сигнализация на окнах и многие другие приспособления, о предназначении которых можно только догадываться.

Внутри охранник у входной двери проверил мои документы, сверился со списком и сказал, что я пришла раньше назначенного времени. Ни мои попытки объяснить, что, мол, вдруг господин Матвеев освободится немного раньше, ни умоляющие взгляды не произвели ни малейшего впечатления. Мне очень вежливо предложили посидеть в кресле и почитать свежие газеты — меня пригласят.

Сначала я удивилась, что он не поинтересовался, есть ли у меня оружие, но потом поняла, что входная дверь оборудована специальными датчиками, и ему нет необходимости о чем-то кого-то спрашивать, он и так все видит. Мне оставалось только действительно листать прессу и тихо беситься еще десять минут, проклиная свою самонадеянность.

Ровно в 9.44 ко мне подошел молодой прихрамывающий мужчина и, узнав мое имя, предложил пройти наверх. Шли мы быстро, и осмотреться по сторонам у меня не было никакой возможности, что, как легко можно понять, настроение мне не улучшило — уж очень хотелось рассмотреть, что и как в офисе легендарного Матвея. Как ни быстро мы прошли приемную, но то, что никаких коротких юбок, длинных ног и распущенных волос там не было, я заметить успела: за столом сидел молодой мужчина и работал на компьютере. Мой спутник открыл передо мной дверь и, представив меня, вышел.

В жизни внешность Матвея отличалась от газетных фотографий, как небо от земли. Около окна стоял смуглый, высокий, с прекрасной фигурой и, видимо, физически очень сильный человек. Его густые черные волосы чуть-чуть серебрились на висках, а большие синие глаза под сросшимися над переносицей черными бровями вразлет просто притягивали взгляд. Единственное, что его портило — это горбинка на носу, явно искусственного происхождения, заработанная в драке или в результате несчастного случая. Но не это главное. От него исходило излучение колоссальной мощи, уверенности в себе и, как результат этого, невозмутимого спокойствия.

Он сделал приглашающий жест рукой в сторону стула, и в этот момент зазвонил телефон. Прямой, отметила про себя я, все деловые звонки, по идее, должны проходить через секретаря, а тот знает, что Матвей занят. Дисциплина здесь просто железная, самодеятельность не поощряется.

Матвей взял трубку:

— Да… Купил… Конечно, купил… Нет, не забыл и не потерял… А что случилось?.. Это еще зачем!?.. Бабуля, переключи меня на нее… Сначала нажми зеленую кнопку, а потом красную… Мамуля, у меня к тебе большая просьба, пообещай, что выполнишь… Ты твердо обещаешь?.. Точно?.. Тогда я тебя очень прошу, прекрати хулиганить, слезь с подоконника и оставь окна в покое. В доме не протолкнуться от прислуги, а тебе вздумалось окна мыть… Никто не наябедничал, просто я высоко сижу, далеко гляжу и все вижу… Заболеешь, отдам в больницу… И зря не веришь! И вообще, кто в стае вожак?.. То-то же! Мамуля, я там несколько новых фильмов привез. Я тебя очень прошу, сядь в кресло, положи ручки на колени и смотри кино, договорились?.. Вот и хорошо. Целую тебя, родная, будь умницей и не шали. До вечера.

Все время, пока Матвей говорил, я находилась в шоковом состоянии. В его голосе было столько нежности и любви, он с таким удовольствием произносил слова «бабуля», «мамуля». Это настолько выламывалось из создавшегося в моем воображении образа, что захотелось ущипнуть себя, чтобы проверить, не сон ли это, или потрясти головой, чтобы отогнать наваждение.

Матвей положил трубку и поднял на меня глаза — я тут же очнулась. Спокойный холодный властный взгляд синих глаз, невозмутимый голос:

— Я слушаю вас, Елена Васильевна.

Он подождал, пока я сяду, и потом сам опустился в кресло за своим рабочим столом.

— Павел Андреевич, я не отниму у вас много времени. Посмотрите, пожалуйста, вы здесь никого не узнаете?

Я специально села на стоящий слева стул, потому что увидела на столе Матвея рамку с чьей-то фотографией, и мне очень хотелось посмотреть, кто на ней. Перегибаясь через стол, чтобы протянуть конверт, я смогла бы это сделать — бабское любопытство, уж никак не профессиональное. Мне это удалось: на снимке была немолодая светловолосая женщина, которая сидела в кресле на фоне горящего камина. Наверное, мать, подумала я.

Матвей посмотрел фотографию и сказал:

— Это я, но трудно сказать в каком году это было. Что еще вас интересует? — его голос совершенно ничего не выражал.

Я быстро уточнила:

— Это снимок 95-го года. Я хотела узнать у вас, не знакомы ли вы с этими близнецами. Конечно, прошло достаточно много времени, но, может быть, вы их помните? Меня интересует, где я могу их найти.

— Кого-то они мне напоминают, но не пойму кого, — Матвей продолжал рассматривать снимок.

Я обратила внимание на старинную, причудливой формы печатку на безымянном пальце его левой руки — серебристый выпуклый узор на черном фоне. Судя по виду, она была сделана из какого-то обыкновенного металла. Странно, подумала я, при его деньгах он мог бы себе позволить любую, хоть из цельного алмаза выточенную.

— Павел Андреевич, они очень похожи на артиста Александра Власова.

— Вы правы, действительно похожи, но, к сожалению, ничем не смогу вам помочь, — он вложил фотографию в конверт и протянул мне, невозмутимый равнодушный голос, безразличный взгляд темно-серых глаз.

Все ясно. Аудиенция окончена. Визитеров любезно просят выйти вон.

Я поблагодарила Матвея, распрощалась и вышла в приемную. Меня тут же, можно сказать, отконвоировали вниз, поэтому я снова ничего не смогла рассмотреть, хотя очень хотелось.

Я отъехала пару кварталов и остановилась, чтобы покурить и осмыслить наш разговор. Я сидела и вспоминала, как он разговаривал с бабушкой и матерью. Да, оказывается, есть люди, перед которыми такой лев падает на спину и, подставляя живот, просит, чтобы его почесали, мурлыча от удовольствия.

Интересно, женат он или нет. Наверное, нет, тогда бы на столе стояла фотография жены и детей, сейчас это модно. Хотя сомнительно. Ведь для такого человека, как он, понятие моды не существует. Странно, но я совершенно не обратила внимание, во что он одет, обычно я замечаю такие вещи, ведь по одежде можно узнать о человеке гораздо больше, чем он захочет о себе рассказать.

Я позвонила Коле узнать насчет архива. Он обо всем договорился и велел обратиться к директору Светлане Николаевне от его имени.

Относительно недавно выстроенное здание областного архива ЗАГС снаружи смотрелось довольно пристойно, но изнутри производило очень тягостное впечатление. Жуткого зеленого цвета масляная краска, которой, наверное, еще при строительстве были выкрашены стены, местами отлетела. Линолеум был протерт до дыр и пестрел разноцветными заплатами. В коридоре вдоль стен стояли друг на друге какие-то коробки и ящики с болтающимися на них картонками, оставляя для прохода узенькую щель, в которой два человека смогли бы разойтись только боком и выдохнув.

Я с состраданием смотрела на попадавшихся мне по пути к директорскому кабинету женщин, ведь они проводили в этом кошмаре большую часть жизни. Мало того, что они были одеты в безобразные темно-синие рабочие халаты, способные изуродовать самую стройную фигуру, так еще этот ужасный свет частично перегоревших закрепленных на потолке люминесцентных ламп придавал их лицам совершенно противоестественный оттенок. Представляю, с какой тоской они идут по утрам на работу.

Светлана Николаевна оказалась пожилой седой женщиной. По внешнему виду она никак не походила на матерую канцелярскую крысу, а скорее напоминала очень уютную белую мышку, которая всю свою жизнь провела между стеллажами, и ее совершенно не. коснулись произошедшие за стенами архива перемены. Может быть, поэтому ее глаза сохранили такое детское, радостное, немного наивное выражение. Она встретила меня очень приветливо:

— Здравствуйте, Елена Васильевна, присаживайтесь. Меня предупредили, что вам наша помощь потребуется. Какая же интересная у вас работа! А вы знаете, нам ведь тоже приходится иногда проводить целые расследования. Порой такие интересные запросы попадаются. Сейчас стало модно свою родословную знать. Раньше ведь как было, знали деда с бабушкой, в лучшем случае, прадеда. Теперь же хотят знать всех поименно, где жили, чем занимались. Наверное, это хорошо, что люди стали историей своего рода интересоваться, как вы думаете? Одно время все больше поступали просьбы подтвердить немецкое или еврейское происхождение, ну это для выезда на историческую, так сказать, родину. Откуда только письма не приходили! Очень много из Сибири было, с Севера, из Казахстана, куда немцев в войну высылали. А сейчас другая мода пошла. Вот, например…

Нет, пора было остановить симпатичную старушку, а то она меня просто заговорит.

— Светлана Николаевна, в моем случае, я думаю, особых сложностей не предвидится, не такое уж это далекое прошлое.

— Да-да, конечно, — видно было, что ей не хотелось слезать со своего любимого конька, но, вспомнив, что я пришла все-таки по делу, она вызвала в кабинет молоденькую девушку Иру и препоручила меня ее заботам.

Я объяснила Ире, что мне нужно посмотреть журналы регистрации свидетельств о рождении за 1974 год по всем районам нашего города. Ира понятливо закивала, рассматривая меня с нескрываемым любопытством, видимо, слухи о моей профессиональной принадлежности уже успели широко распространиться по всему зданию. Не удивлюсь, если чуть позже любопытствующие будут приходить посмотреть на меня, как на редкий музейный экспонат.

— Пойдемте, я проведу вас в зал, где вам будет удобно работать, — предложила Ира.

Комната, громко именуемая залом, напомнила мне своим видом сельсовет времен первых пятилеток: лампы под железными колпаками стояли на страдающих сильной кривоногостью столах, чьи столешницы были деревянными только по краям, а середина покрыта где сукном когда-то зеленого цвета, где дерматином. Стулья заслуживали особого внимания: судя по виду, садиться на них нужно было с соблюдением особого ритуала, известного только посвященным. Мало того, что они были очевидно шаткие, складывалось впечатление, что кто-то специально, старательно, потратив на это немало времени, делал на них ножом зазубрины, исключающие всякую возможность встать с них в целых колготках и без затяжек на юбке. Будь ты трижды «Omsa» и четырежды «SiSi», против наших родных стульев тебе ни в жизнь не устоять!

Спасительница Ирочка дала мне рабочий халат, каких я здесь уже насмотрелась (я обречено его надела — без него здесь действительно было не обойтись), и ушла за документами. Она принесла нужные нам журналы — их оказалось неожиданно много, и мы сели за работу. Ирочка сказала, что по ее опыту за один день можно управиться.

Записи попадались самые разные: аккуратные, сделанные хорошим почерком, и жуткие нечитабельные закорючки с массой исправлений и последующим исправлением исправленного. Когда у меня в глазах от напряжения уже начали чертики плясать, я решила сделать перекур, а Ирочка, якобы, желая показать мне место для курения, пошла вместе со мной. Я прекрасно понимала, что ей просто хочется поболтать — ведь коллеги теперь ее вопросами замучат — не каждый же день к ним в архив живые частные детективы заходят.

— Елена Васильевна, только вы не смейтесь, пожалуйста, а вам стрелять приходилось? — в ее широко открытых глазах было столько восторженного интереса, ну, дитя дитем.

— И неоднократно, Ирочка, — улыбаясь, ответила я. — Правда, в основном в тире, я ведь раньше следователем в милиции служила. Только мне и тогда, и сейчас как-то все больше головой приходится работать.

— А рассказать вы что-нибудь можете? — старательно скрывая разочарование, спросила она. — Ну, из того, что уже не тайна…

Я, вкратце, не называя, конечно, ничьих имен, рассказала ей историю с похудением, совершенно по нашим временам типичную.

Ирочка огорченно вздохнула. Видимо, она рассчитывала на что-то вроде: «Темной ночью, когда молнии пронзали черное предгрозовое небо, отважная частная сыщица Елена Лукова преследовала убегавшего преступника, имевшего на своей совести не одну загубленную жизнь…», или как там пишут в современных детективах.

— Ирочка, если ты хочешь послушать леденящие душу истории, то это не ко мне. Ну, не принято у нас о своих делах рассказывать. Получила заказ, провела расследование, доложила клиенту и расстались. Скажи-ка мне лучше, как ты в архив работать попала.

Оказалось, что Ира с детства зачитывалась историческими романами Яна, Балашова, Пикуля и просто влюбилась в русскую историю. Ей доставляло истинное удовольствие стараться понять, почему события развивались именно так, а не иначе; что в общепринятой истории России сфальсифицировано, а что было на самом деле. Она и на исторический факультет именно поэтому поступила, правда, только на вечерний, потому что работать надо, а то маме одной трудно.

Извинившись перед милой девочкой за бестактность, я спросила, сколько она получает. И, услышав ответ, пришла в ужас. Такую сумму я оставляю два раза в месяц в дамском салоне своему мастеру. Да этих денег на питание на целый месяц не хватит, не говоря уже ни о чем другом. А ей и одеться надо, и выглядеть прилично.

Я внимательно присмотрелась к ней: густые длинные волосы совершенно натурального пепельного, уж в этом-то я разбираюсь, цвета были стянуты на затылке простой черной аптечной резинкой, большие и ясные серые глаза еще не потеряли наивного и доверчивого выражения, прекрасный цвет лица, которое пока не нуждалось ни в каких кремах, и симпатичные ямочки на щеках, появлявшиеся, когда она улыбалась. Да она просто красавица! Если снять с нее этот дурацкий халат, одеть во что-нибудь более приличное, причесать, то смело можно выпускать на подиум. Хотя для модели она низковата, не более метра шестидесяти пяти ростом.

— Ирочка, а почему бы тебе не поискать другую работу, ведь, прости за грубость, за гроши же работаешь?

Она очень удивилась:

— Да ведь мне интересно. Денег, конечно, не хватает, но, по-моему, лучше, чтобы работа была интересная, чем денежная, но скучная. Вы ведь тоже не стали бы заниматься своей работой только из-за денег, если бы вам было совсем уж неинтересно? Да и не получилось бы у вас ничего, если бы без желания, правда ведь?

Я поспешила согласиться с Ирочкой. Ребенок, со временем ты поймешь, что некоторые люди очень легко поступаются своими интересами ради денег, да и не только интересами, и, зачастую, не только своими.

Даже в четыре руки мы копались в бумагах до самого вечера. В конце концов у нас получилось девять пар мальчиков-близнецов, родившихся в Баратове в августе-октябре 1974 года, причем все они имели обоих родителей. Теперь предстояло через адресное бюро выяснять, кто где теперь живет.

С трудом уговорив Иру взять деньги (она совершенно искренне отбивалась, говоря, что это ее работа, а, взяв, ужаснулась, что их так много), я вышла на улицу и только здесь поняла, каким же затхлым воздухом я дышала весь день. Застоявшиеся запахи пыли, плесени и старых бумаг составили в результате смесь, пригодную для использования в военных целях для проведения газовых атак. У меня было ощущение, что не только моя одежда и волосы, но и я сама пропиталась им насквозь.

Я поехала домой, налила ванну, добавила в воду пену с ароматом цветущего лимона и с наслаждением туда за бралась. Васька, как обычно, устроился на стиральной машине в ожидании того, когда я вытащу пробку, и вода начнет, к его изумлению, совершенно непонятно куда исчезать. В эти минуты он, ужасно волнуясь, то спрыгивал на пол и заглядывал под ванну, то снова залезал на стиральную машину или раковину, постоянно недоуменно на меня оборачиваясь, чем необыкновенно меня веселил. Но до этого момента было еще далеко, и я по привычке взялась анализировать прошедший день. Личность Матвея необыкновенно заинтересовала меня, если не сказать заинтриговала. Я восстанавливала в памяти всю нашу встречу — как он разговаривал с родными, со мной, как он двигался, смотрел. И постепенно пришла к выводу: что-то здесь не так, что-то не стыкуется.

Начала снова прокручивать в памяти все события вплоть до самых, казалось бы, незначительных. Вот оно! Я поняла — глаза. Когда он разговаривал по телефону и я его рассматривала, то обратила внимание, какие у него большие синие глаза, а когда он, возвращая фотографию, посмотрел на меня, то глаза у него были темно-се-рые. Спрашивается, почему? С чего бы вдруг его глаза изменили цвет? А отчего, вообще, глаза цвет меняют? Говорят, это зависит от освещения, настроения. Так, освещение не менялось, это отпадает. Значит, изменилось настроение.

Наш разговор продолжался не более двух минут. Брал он фотографию — глаза были синие, возвращал — темно-серые. Почему? Ответ напрашивается только один — он знает этих близнецов, но по каким-то причинам не хочет об этом говорить. А поскольку он не из тех людей, которые меняют свои решения, то разгадку мне придется искать самой.

Я вылезла из ванны, выдала Ваське очередную порцию теперь уже кошачьих консервов и уселась в кресло с кофе и сигаретой — есть совершенно не хотелось.

Кто может мне помочь в этом деле? Кто в нашем городе знает все и обо всех и за хорошие деньги готов продать любую информацию? Конечно же Крыса, иначе Олег Александрович Кошечкин. Для него имеют значение только деньги, а они у меня есть.

— Олег Александрович, добрый вечер. Это Елена Лукова вас беспокоит, помните такую?

— Здравствуйте. Не забыл.

— Мне очень нужна ваша помощь. Кое-какие сведения в связи с одним расследованием.

— Уголовщина? — Кошечкин не любил с этим связываться.

— Нет, не криминал. Поиск родственников.

— Кто же вас интересует? Кому так не повезло? — ехидно спросил Крыса.

— Шутите? Личность в нашем городе очень известная — Матвеев Павел Андреевич.

— Хозяин ПКФ «Матвеев»? Иначе говоря, Матвей?

— Да-да, именно он.

— Ну, и что же конкретно? Его производственная деятельность? Или личная жизнь?

Только личная.

— Без проблем. Подъезжайте завтра часикам к десяти. Вам как? С фотографиями и документами? Или будет достаточно устной информации?

— Устной, Олег Александрович. На полное досье у меня денег не хватит.

— Желание клиента — закон.

— Заранее спасибо. До завтра, Олег Александрович.

Первое, что я сделала утром, естественно, после того

как покормила скотинку, — позвонила Коле, продиктовала получившийся вчера список родителей и детей и попросила узнать через справочное бюро, кто где сейчас живет, вдохновив сообщением, что бутылка коньяка не была единственной. Едва не оглохнув от его радостного вопля, я быстренько положила трубку и стала собираться, прикидывая, сколько Крыса сдерет с меня за информацию.

Крыса, при всей мерзости его занятия, личность трагическая и, по-своему, порядочная.

Когда-то давно, в конце шестидесятых, в Баратовском университете организовалась группа критически настроенной молодежи, в основном дети из очень непростых семей, которые в силу служебного положения своих родителей знали о советской действительности намного больше, чем было разрешено официальной властью. Они слушали «Голос Америки», «Свободную Европу» и щедро делились услышанным с сокурсниками. До какого-то момента их защищало положение родителей, но, когда они решили накануне ноябрьских праздников расклеить антисоветские листовки, за них взялись всерьез.

Папочки и мамочки, кому это было по силам и по карману, принялись спасать своих детей: кого-то срочно отправили в армию в страшную глушь, кого-то перевели доучиваться в другой город, кого-то просто выкупили. Отыгрались на тех, за кого некому было заступиться, среди них был и Олег. Лингвистическая экспертиза точно установила, что именно он был автором листовок. А он действительно был очень талантлив, из него мог бы получиться прекрасный журналист.

Отсидев от звонка до звонка, а потом еще и на поселении, он вернулся в родной Баратов ни Богу, ни черту не нужный. Хорошо, хоть родители были еще живы, было ему, где голову преклонить, а вот работать в приличном месте — извините… Кто же возьмет к себе человека с таким прошлым? Особенно обозлило его то, что бывшие товарищи, счастливо избежавшие его участи, не только прекрасно устроились, но и не захотели ему хоть чем-нибудь помочь. И Олег пошел на завод, к станку. О продолжении образования думать не приходилось, его будущее было перечеркнуто раз и навсегда.

Но зато после 1985 года наступило его время. Олег был прекрасным аналитиком. Он, как старатель промывает на приисках породу в поисках крупинки золота, просеивал газеты, журналы, радио и телепередачи, отыскивал нужную информацию, систематизировал, обобщал, раскладывал по полочкам. И наступил момент, когда ее количество перешло в качество.

Впервые он проявил себя в начале 90-х, когда в области начались политические баталии. Он просто пришел к тому, кто мог заплатить больше за компромат на соперника, и предложил свои услуги, предупредив при этом, что на потенциального покупателя у него тоже кое-что есть, поэтому, если его собираются «кинуть», то могут попробовать, но за последствия он не отвечает. В результате он получил деньги за оба досье. Так Олег превратился в Крысу.

С появлением Интернета его возможности резко возросли, соответственно, возросли расценки на его услуги. Но у него был собственный кодекс чести: он никогда не продавал одну и ту же информацию дважды и действовал по принципу «Кто первый встал, того и сапоги».

Доходило до того, что некоторые баратовские предприниматели стали периодически звонить Крысе и интересоваться, нет ли у него на них чего-нибудь новенького. Если Крыса отвечал: «Да, и очень много», то ничего страшного, просто его собеседник утаил от уплаты налогов приличную сумму или что-то подобное, то есть дело насквозь житейское и никакой угрозы для деловой репутации не представляющее. Но если Крыса отвечал: «Ерунда всякая», то здесь нужно было, бросив все дела, бежать к нему. Под «ерундой» обычно подразумевались кутежи с проститутками в сауне, пьяный дебош в ресторане. Иначе говоря, те милые пустячки, которые, будучи опубликованными в скандальной прессе во время, например, избирательной кампании (а очень многие предприниматели стремились поучаствовать в дележе сладкого пирога в качестве депутатов городской или областной думы), способны были свести на нет хорошо оплаченные усилия любых столичных пиарщиков.

Однажды директор Баратовского судоремонтного завода Виктор Петрович Богданов, тот самый, из-за которого мне пришлось уйти из милиции, собрался баллотироваться в Госдуму. Узнав, что у Крысы на него собрано солидное досье, он не придумал ничего лучшего, как послать к тому своих головорезов, числившихся по штатному расписанию охранниками. Поскольку мальчики, в силу невеликих умственных способностей, найти ничего не смогли, они разгромили квартиру Крысы, а его самого сильно избили.

Крысе даже два и два складывать не пришлось, чтобы понять, откуда ветер дует. Через день в «Коммерсанте» появилась очень обоснованная разгромная статья о деятельности директора судоремонтного завода со ссылкой на конкретные факты и документы. Крыса наглядно подтвердил, что он мог бы стать блестящим журналистом. Причем редакция сообщала, что в ее распоряжении находятся ксерокопии всех документов. Так что, если кто хочет обратиться в суд за защитой чести, достоинства и деловой репутации, то милости просим. Крупный российский олигарх, на поддержку которого рассчитывал Богданов, популярно объяснил, что с дураками дела не имеет.

Показательная порка возымела свое действие. Во-первых, стало ясно, что у всех документов имеются копии, а во-вторых, что находятся они в совершенно другом месте. Вывод был сделан однозначный: сейчас у нас дешевле заплатить.

Крыса никогда не был женат. После смерти родителей он остался в той же квартире, с той же мебелью. Единственными современными вещами в доме были холодильник, телевизор и мощный компьютер. Он не обращал внимание на свой внешний вид, одевался чисто, но скромно. Новую вещь покупал тогда, когда старую уже невозможно было починить. Убиралась и готовила у него соседка, его ровесница, которую он знал чуть ли не с детства. Никто не мог понять, зачем ему деньги, но никто не отваживался и спросить. С ним никогда не торговались, разумно рассуждая, что себе дороже выйдет. Платили деньги, забирали документы и прощались до следующего визита.

Вот к этому странному человеку я сейчас и собиралась поехать. Около двери я обернулась, чтобы убедиться, что Васька не стоит около меня, готовый выскочить, если я зазеваюсь, за дверь. Но он, занятый слизыванием с усов остатков завтрака, даже проводить меня не вышел.

Крыса не стал терять время на приветствия:

— Что конкретно вас интересует?

— Самое главное: появлялись ли когда-нибудь в окружении Матвеева братья-близнецы, кто они такие и где они сейчас?

— Никогда. Что еще?

— Тогда все остальное, Олег Александрович.

— Ну что ж, Елена Васильевна, кто платит, тот и заказывает музыку. Итак, Матвеев Павел Андреевич родился в Баратове 10 апреля 1970 года. Родители: отец — Матвеев Андрей Артамонович, умер от эмфиземы легких в 1979 году, мать — Фролова Клавдия Федоровна, умерла от алкогольного отравления в 1986 году. В мае 1984 года попал в колонию для несовершеннолетних за превышение самообороны — убил в драке человека, освободился в 1988 году. Судимость снята.

— Олег Александрович, меня интересует другое. Он женат? Где он живет и с кем?

— Отвечаю. Матвеев не женат и никогда не был. Имеет четырехкомнатную квартиру по адресу: проспект Независимости, дом 18, квартира 85, 9-й этаж. Сейчас там проживает его актуальная любовница Ковальская Яна Станиславовна, 1981 года рождения, «Мисс Баратов-2002», студентка 5-го курса экономического института. В 94-м Матвеев выкупил у разорившего механического завода турбазу «Рассвет», где теперь постоянно и живет. Еще вопросы?

— Нет, Олег Александрович, спасибо, достаточно. Сколько я вам должна?

Расплатившись с Крысой, я вышла от него в еще большем недоумении, чем вошла. Я уже, хоть дерись, совершенно ничего не понимала. Если родители Матвея умерли, то с кем он разговаривал тогда в кабинете, кого он называл мамой? Я была совершенно уверена, да и моя интуиция, которой я привыкла доверять, не то что подсказывала, а просто орала мне в ухо, что Матвей знает близнецов.

Дело в том, что Крыса всегда давал абсолютно достоверную информацию или не давал ее вообще. Это знали все и никогда не подвергали его слова ни малейшему сомнению. Сейчас же он, рискуя своей репутацией, врал. Получается, что вчера после разговора со мной Кошечкин позвонил Матвею и проконсультировался, что можно говорить, а что — нет. Да, здесь было о чем задуматься. Мыкола был прав — куда я лезу?

Кстати, надо ему позвонить и узнать, что там с моим списком. Да и посмотреть уголовное дело Матвея не мешало бы. Колька оказался на месте, и мы договорились встретиться в кафе, именуемом в народе «Харчевня «Накось выкуси»».

Когда я подъехала, Николай уже аппетитно уплетал пирожки с капустой и запивал их «Пепси». Это его всегдашняя манера — сочетать несочетаемое. Я взяла себе только чашку кофе — сегодняшние открытия начисто отбили мне аппетит. Скоро можно будет взять патент на новое эффективное средство похудения — займитесь частным сыском и забудьте о лишних килограммах. Колька передал мне список адресов, но я предчувствовала, что он мне не пригодится.

— Мыкола, Матвей в мае 84-го загремел на четыре года на «малолетку». Мне надо посмотреть его дело. Устрой, пожалуйста.

Николай задумался:

— Вряд ли это сейчас получится, я же тебе говорил, у нас очередная кампания… Давай, я сам посмотрю и расскажу тебе. Что тебя интересует?

— Да, если бы я знала. Все или, по крайней мере, то, что ты сам посчитаешь необычным. Когда сможешь?

— Елена, ты уже не впервые толкаешь меня на должностные преступления. Дай честное слово, что когда меня выгонят из милиции, ты возьмешь меня в компаньоны. Представляешь, как это будет звучать? Фирма «Лукегор» или «Егорлук». Давай мобилу!

Колька набрал номер архива и попросил к телефону какую-то Олю. Два раза объяснившись ей в любви, рассказав один анекдот и пообещав самую большую коробку самых лучших в городе конфет (я ни секунды не сомневалась, что оплачивать их буду я), он уговорил ее найти дело Матвея, пока он будет лететь к ней на крыльях любви.

Купив по дороге набор «Коркунов», мы подъехали к управлению, и Мыкола пошел «на дело», а я осталась ждать в машине.

Почему-то мне не верилось, что из затеи с адресами выйдет что-то путное. Конечно, объехать всех и сравнить с фотографией несложно, дело пары дней. Но я решила оставить это на крайний случай, а пока обдумывала, как бы мне заставить Матвея быть пооткровеннее. Единственный путь, который я видела, — рассказать ему правду. Но без разрешения Власова я это сделать не могла, значит, надо ему позвонить, благо, его визитка у меня с собой.

— Добрый день, Александр Павлович, это Лукова.

— Здравствуйте, Лена. Неужели уже нашли?

— Да нет. Порадовать мне вас пока нечем. Вы помните, что, кроме близнецов, на фотографии был еще один парень? Так вот, я с ним встретилась, и мне кажется, что он что-то о них знает, но не хочет говорить. Я надеюсь, что если он узнает причину, по которой я их ищу, то может что-то рассказать. Вы разрешите мне быть с ним пооткровенней?

— Крайне нежелательно. Вы скажете ему, он еще кому-то. История может попасть в газеты. Представляете, сколько может найтись желающих попасть ко мне в сыновья? Сколько женщин начнут делиться с журналистами своими якобы воспоминаниями? Давайте договоримся так. Вы, безусловно предварительно предупредив меня, поговорите с ним только в том случае, если это будет последний шанс.

— Хорошо, Александр Павлович, я поняла.

— А что это за парень?

— О, это очень колоритная фигура. Если интересуетесь, то я сброшу вам вечером по электронной почте информацию о нем. А как только появится что-то новое, я вам тут же сообщу.

Появился Коля, и, судя по его виду, ничего интересного ему узнать не удалось.

— Не томи душу, Мыкола. У меня сегодня день обломов, так что вали до кучи.

— Ленка, да ничего особенного. В общем, так. После того как у Матвея умер отец, его мать периодически себе мужиков заводила, а поскольку сильно пьющая была, то мужики были соответствующие, но и те долго не задерживались. А в конце марта 84-го она привела Волкова Василия Николаевича, который только что от «хозяина откинулся», отмотав червонец за разбой. Стали жить вместе. И начала Пашкина мать Волкова подзуживать, чтобы он воспитанием парня занялся, а то совсем от рук отбился. В тот день Ленинский субботник был, Матвей школьный двор убирал, а тут пьяный Волков на него с кулаками. Матвею бы убежать, а он вместо этого всадил Волкову вилы в живот, тот и помер. А Матвею-то как раз 10 апреля 14 лет исполнилось. Ну, и квалифицировали, как превышение необходимой — дали четыре года. Вот и все. Что делать собираешься?

— Как ты думаешь, Коля, мог Матвей с этими ребятами в колонии познакомиться? Мне кажется, мог. Надо бы туда съездить и с замом по воспитательной поговорить. Он где отбывал?

— В Михайловке. Я еще удивился, как он туда попал. Там же только детки всяких шишек сидят, чуть ли не по московской разнарядке. А Матвею, при его происхождении, светил Грибниковский беспредел. Да, вот еще, я на всякий случай адрес выписал, где Матвей до отсидки жил, может быть, там что-нибудь нароешь.

— Спасибо, — я взяла листок с адресом. Ну и ну! Это же Воронья слободка, место в Баратове широко известное и печально знаменитое.

— Ладно, Ленка, если чего надо, звони. Ну, пока, не грусти, подруга. Как ты любишь говорить, отбодаемся. — И, подмигнув мне, Николай вылез из машины и пошел на работу.

А я, сказав, как обычно, «Целую, Муся!», решила не откладывать дело в долгий ящик и поехала в Михайловку, благо, это всего в семидесяти километрах от города.

В отличие от колонии для малолетних в поселке Грибники, по которому она и получила свое название и где царил настоящий беспредел, Михайловская всегда считалась образцово-показательной. Сюда привозили проверяющих из Москвы и иностранные делегации, которые в последние годы почему-то сильно полюбили наш город, и попасть в нее действительно могли только избранные. Тут не только были нормальные бытовые условия и хорошо кормили, но и работали знающие учителя, врачи и воспитатели, которые действительно занимались с ребятами. А самое главное, здесь не было того ада, что в других «малолетках». Драки, конечно, были, но вот ужасные издевательства старших над младшими не допускались.

В администрации колонии я стала искать зама по воспитательной, но его не было — вызвали в управление, тогда я пошла к начальнику. К моему величайшему удивлению им оказался Мишка Козин, с которым мы когда-то учились в юридическом. После неизбежных в таких случаях воплей «Сколько лет, сколько зим!» и «Ты совершенно не изменилась!» я перешла к делу:

— Миша, помоги по старой памяти. Я тут одних ребят ищу, дело мутное и муторное, но, сам знаешь, «не потопаешь, не полопаешь». Думается мне, что могли они в твоей колонии побывать, где-то в 88-м году. Может, дашь порыться в документах? А я тебе большое спасибо скажу.

— Елена, свет Васильевна, я краем уха слыхал, что ты частным сыском балуешься. Дело, конечно, хлопотное, но денежное, не то что у нас, людей служивых, на государевой службе состоящих. А «спасибо», извини, не шуршит и не булькает.

Мишка с годами совершенно не изменился, он еще в институте всегда просчитывал, а что он получит, если соизволит оторвать свою задницу от стула.

Желая подразнить его, я сказала:

— А ты как хочешь, чтобы шуршало или чтобы булькало?

— Лучше, чтобы шуршало, тогда и бульканье, при желании, послушать можно.

— Значит, будет шуршать. Миша, сколько?

Названная Мишкой сумма меня не разоряла, и, передав ему «барашка в бумажке», я спросила:

— Ну, где у тебя канцелярия?

— А зачем тебе канцелярия, руки пачкать, в бумажках рыться? — удивился Мишка. — У меня один воспитатель есть, так он всех, кто здесь когда-то побывал, можно сказать, с самого основания колонии и в лицо, и по именам помнит, кто чем отличался, кто чем занимался. Сейчас я его приглашу, и беседуйте на здоровье.

Козин вызвал по внутренней связи какого-то Петра Афанасьевича и, когда тот пришел, попросил помочь мне в поисках. Я попрощалась с Козиным и пошла за капитаном Дониным, как он представился, войдя в Мишкин кабинет.

В небольшой чистенькой комнате, никак не похожей на казенное помещение, Петр Афанасьевич, сущий солдафон на вид, пригласил меня садиться и, устроившись сам, спросил:

— Кого ищете?

Я достала фотографию и показала на близнецов:

— Вот этих ребят, они 74-го года рождения. Кажется мне, что могли они у вас поквартировать году так в 88-м.

Донин неторопливо надел очки и стал внимательно рассматривать снимок, потом также неторопливо их снял, сложил, убрал в карман, вернул мне фотографию и, наконец, сказал:

— Неправильно вам кажется, их у нас никогда не было. А позвольте вопрос, почему вы их ищете?

Ох, не стал бы он спрашивать из праздного любопытства, не тот он человек. Значит, знает что-то, но скажет только, если сочтет нужным. Ну что ж, немного приоткроем тайну, врать ему ни в коем случае нельзя. Мужик он, судя по всему, битый, сразу же это поймет, и пиши пропало.

— Я ищу этих теперь уже взрослых мужчин по просьбе их отца. Он их никогда не видел и даже не знает, как их зовут. Фотографию он получил по почте, на конверте был штамп нашего города. А поскольку третьим на фотографии Матвеев, который с 84-го по 88-й был у вас на постое, то я и решила, что они могли познакомиться здесь. Фотография же сделана в 1995 году.

Донин задумался, потом, видимо, что-то для себя решив, сказал:

— Кое-что я вам расскажу, не все, конечно, но ведь и вы всего не говорите. У Паши Матвеева была фотография этих мальчиков, он их братьями называл. Мать их к нему на свидания каждые выходные приезжала. Не положено, конечно, но распоряжение сверху было — разрешить. А после 86-го, как мать Павла умерла, он эту молодую женщину стал мамой называть, точнее мамулей.

— А как звали эту женщину и мальчиков? И, может быть, вы знаете, кто дал такое распоряжение?

— Не помню, — это было сказано таким тоном, что без объяснений стало понятно: знаю, но не скажу.

— Петр Афанасьевич, а чем здесь Павел занимался, ну, кроме как учился. Он же что-то делал, может быть, планировал что-то. Уж вы-то должны были знать.

— А вот это, Елена Васильевна, из области вашего матушкой-природой заложенного любопытства, и к поискам вашим никоим образом отношения не имеет.

— Не имеет, Петр Афанасьевич, не имеет. Но согласитесь, что Павел Андреевич — личность настолько интригующая, что и поинтересоваться не грех.

— Не влюбились ли вы в него, часом? Если так, то зря. Пустое это. Ну да ладно. Павел здесь времени даром не терял, учился много: французский вот выучил. У нас в то время учительница музыки хорошая была, а у него слух идеальный оказался, так она его на гитаре играть научила, петь. Старинные романсы у него особенно душевно получались, на всех концертах выступал. Читал много, особенно по русской истории. Библиотека-то у нас богатейшая, чего только нет, а его, кроме всего прочего, туда еще и работать определили. Тоже по распоряжению сверху, место ведь самое престижное, как теперь говорят. Так его оттуда вытащить нельзя было, разреши ему, он и ночевал бы там.

Донин вспоминал о Матвее с удовольствием, видно было, что тот ему симпатичен:

— Сила в нем не мальчишечья была, а взрослая, мужская уже, так что задевать его опасались. Один раз только, помню, драка была. Даже не драка, а так, не пойми что. Появился у нас тут один папенькин сынок из Москвы и, не разобравшись толком, учительницу музыки, что с Павлом занималась, проституткой назвал. Мол, знаем мы эту музыку, сами так играть умеем. Ну, Павел ему пощечин и надавал, да так, что у того из носа кровь пошла. Новичок было в драку полез, а ему сказали, что Павел за убийство здесь находится, он и притих, гнида такая.

Донин даже передернулся от отвращения.

— Павла-то он стал стороной обходить, так вздумал над мальчонкой одним измываться, Вадиком. А тот постоять-то за себя не мог — маленький, слабенький, да еще и хромал сильно. Славный такой малец, умненький, тоже из библиотеки вытащить было нельзя, учился хорошо. В его дворе шпана всякая над бездомной собакой издевалась, так он, Кулибин малолетний, взрывное устройство, простенькое такое, под скамейку, где они обычно сидели, подложил, ну и рвануло. Пострадать-то никто не пострадал, но шуму было много. И как он к нам смог попасть, до сих пор не пойму? Бабушка старенькая у него одна только и была, видел ее как-то, когда она приезжала, такая чистенькая старушка. Так вот, что уж там произошло, не знаю, и свидетелей не было. А только, когда гнида этот из больницы вышел, то его быстренько в Грибники перевели.

По-видимому, именно этого выросшего уже мальчика я и видела в офисе Матвея. Да, умеет он окружать себя преданными людьми.

И показывая, что разговор окончен, Донин встал из-за стола.

— А переживал он, что военным ему уже никогда не стать, из-за судимости. Вот и все, Елена Васильевна. Что мог сказать, то сказал.

— Спасибо, теперь я знаю, где близнецов искать. Петр Афанасьевич, ведь кроме вас никто, наверное, так хорошо Матвеева не знает. Почему вы сказали, что пустое дело?

— Обиделись? — Донин улыбнулся, — Не надо, не расстраивайтесь. Дело совсем не в вас. Просто для него на свете существует только одна женщина — та, которую он мамулей называет. А все остальные — подсобный инвентарь, пусть и со всем уважением и галантностью, но души его они не заденут.

— Знаете, я почему-то уверена, что, как только я уеду, вы сразу же позвоните Матвееву и расскажете о моем визите, так ведь?

— Так, Елена Васильевна, так, и даже отказываться не буду — он ж мне не чужой.

— Ну что ж, спасибо вам, Петр Афанасьевич, еще раз. Если я вам за помощь деньги предложу, вы меня куда пошлете?

— А то сами не знаете? Вы женщина взрослая, и адрес этот вам хорошо знаком. А благодарить меня не надо. Когда у человека такое страшное горе случается, то его в жизни должны какие-то якоря держать. Лучше всего дети. Да не смущайтесь вы так, ничего лишнего вы мне не сказали, только сходство мальчишек с отцом в карман не спрячешь.

Душу Матвея я, видите ли, не задену, думала я по дороге в город. А зачем мне, спрашивается, его душа? Что я с ней делать буду? Да и сам он мне не нужен, как, впрочем, и никто другой. Умный мужик капитан Донин, а здесь ошибся: принял мой интерес к делу Матвея за обычный и вполне объяснимый интерес женщины к красивому и богатому мужчине. Ну, да Бог с ним.

Дома я накормила Василиса и, сварив себе крепкий кофе, села сочинять письмо Власову. Что-то удержало меня от того, чтобы написать о Матвее подробно. Я только, не называя его имени, сообщила, что это очень богатый и известный в Баратове человек, правда, не без греха — был когда-то судим за убийство, совершенное в результате превышения необходимой самообороны, но судимость давно снята, и сейчас он глава процветающей фирмы.

Уже отправив послание, я задумалась, почему я не написала всю правду, но так и не смогла в себе разобраться. Просто моя интуиция, которой я безусловно доверяю, сказала мне: «Молчи», и я ее послушалась.

Проснулась я довольно поздно, хотя могла бы поспать и еще, но Васька, который обычно по утрам приходит сверлить меня взглядом, намекая на завтрак, не добившись успеха, запрыгнул на диван мне в ноги, а когда и это не помогло, переполз поближе к голове и тихонько замурчал, взывая к моей совести. «Обжора!» — укоризненно бросила я ему, чем нимало его не смутила. И он, убедившись в том, что разбудил меня, стал сползать с дивана, как обычно, гармошкой — сначала опустил на пол передние лапы, сладко потянулся, перенося на них свой вес и вытянув задние, и наконец весь оказался внизу. Он важно и неторопливо двинулся в сторону двери и только перед тем, как свернуть в коридор, обернулся на меня: «Ты что же, еще валяешься?». — «Ох, и разбаловала я тебя, Василис», — думала я, накладывая ему для разнообразия сухой корм.

Несмотря на насильственное пробуждение, настроение у меня было прекрасное — наконец-то в деле появилась ясность. Приободрившись под прохладным душем и приведя себя в порядок, я чуть ли не вприпрыжку отправилась на кухню, чтобы за чашкой кофе распланировать свой день. А собственно, чего его планировать? Просто нужно съездить в Воронью слободку, которая находится в Привокзальном районе нашего города, и поговорить с теми, кто помнит Матвея, а там и до близнецов рукой подать.

Воронья слободка — название совершенно неофициальное, но к нему все давно привыкли. На самом деле это два стоящих углом друг к другу длинных дома, которые когда-то давно выстроило для своих рабочих управление железной дороги под коммунальные квартиры — в те времена и они были за счастье. Первоначально дома были заселены всеми подряд, в одной квартире могли жить слесарь, инженер и машинист, потому что все равны, любая работа почетна, и все остальное в этом духе.

Но со временем те, кто поприличнее, иначе говоря, кто не пил и нормально работал, получили отдельные квартиры или построили кооперативы. А в доме остались или те, кто не мог уйти, потому что не было денег на другое жилье, или человеческое отребье, которое все здесь устраивало: всегда находились собутыльники, в любое время дня и ночи можно было найти выпивку и женщину, погорланить песню и подраться. Освободившиеся из заключения люди, которые устраивались на железную дорогу рабочими по ремонту путей и получали в этом доме комнаты, приносили с собой дух уголовного мира.

Этот водоворот человеческих пороков затягивал все новые и новые жертвы. Выросшие здесь дети, не зная другой жизни, шли по стопам родителей: девочки рано становились вокзальными проститутками, а мальчики с детства воровали по мелочи, пока, повзрослев, не попадались на чем-нибудь более серьезном. То, что Матвею удалось вырваться оттуда, было чудом.

Третьей стороной этого своеобразного треугольника был трехподъездный пятиэтажный дом, так называемая хрущевка, жильцы которого были против своей воли вовлечены в жизнь буйного соседа — двор-то общий, здесь все и на лавочках сидели, и белье сушили, и машины ремонтировали. Да и дети изо всех трех домов тут крутились и ходили в построенные рядом ведомственные детские ясли-сад и школу. Весь этот комплекс зданий находился недалеко от вокзала.

Мои размышления прервал звонок в дверь. Странно, я никого не ждала, потому что все мои знакомые, как правило, предварительно интересуются по телефону, дома ли я, что при моей работе бывает достаточно редко. Я не стала закрывать дверь на кухню, потому что Васька, увлеченный завтраком, и так бы не вышел, и пошла посмотреть в глазок — вот уж кого я никак не ожидала: это была Добрынина. Видимо, она прилетела первым утренним рейсом.

— Вы Елена Васильевна Лукова? — спросила она и после моего кивка продолжала. — Я Екатерина Петровна Добрынина. Не знаю даже, как сказать… Ну я… В общем, мы с Александром Павловичем живем вместе.

— Екатерина Петровна, проходите, пожалуйста, и не волнуйтесь вы так. Я читала газеты и видела ваши фотографии, так что в курсе происходящего.

Добрынина прошла в комнату и села в кресло. Выглядела она бледной, хотя, казалось бы, дальше и некуда, и взволнованной:

— Простите, ради Бога, Елена Васильевна, за столь ранний и неожиданный визит. И, я вас очень прошу, не говорите Александру Павловичу о том, что я у вас была. Я бы никогда не посмела вмешиваться в его дела, но… Я врач и, как говорят, неплохой, я лучше кого бы то ни было знаю его состояние. Он всегда работал на износ и жил взахлеб, что, как вы понимаете, здоровья не прибавляет. Но эта трагедия с Настенькой его почти убила, и он только-только начал приходить в себя, как пришло письмо от этой женщины. Елена Васильевна, у Саши нет от меня секретов, я знаю, что ему неоднократно пытались навязать детей, но он…

— Екатерина Петровна, он мне рассказал, что…

— Тем лучше, что вы все знаете, — перебила она меня. — Саша, конечно, загорелся — ведь, судя по внешности и возрасту, они действительно могут быть его детьми. Но я вас очень прошу, не надо их искать. Я прочитала ваше вчерашнее письмо. Это какой-то ужас! Они оказались связанными с каким-то уголовником, убийцей. А вдруг они тоже уголовники? Подумайте сами, почему эта женщина прислала старый, очень нечеткий, любительский снимок, как мы подсчитали, 1995 года, а не более позднюю фотографию? Почему? — она требовательно уставилась на меня и тяжко вздохнула: — Я очень боюсь за Сашу. Этого разочарования он не перенесет.

— Я понимаю ваши опасения, Екатерина Петровна, но что вы предлагаете?

— Елена Васильевна, я знаю, что Саша заплатил вам аванс и даже знаю сумму. Так вот, я вас прошу, оставьте эти деньги себе, а ему скажите, что найти этих людей не удалось. Ведь, как я понимаю, если ему не сообщили о них никаких дополнительных сведений, то совершенно не хотели, чтобы он их нашел. Таким образом, вы не погрешите против истины.

К такому обороту дела я была совершенно не готова. Екатерина Петровна все очень логично обосновала. Редко, кто откажется от такого подарка. Но «халява, please» не в моем духе. Интересно, что она еще придумала.

— Екатерина Петровна, каждый мало-мальски уважающий себя частный детектив следует определенным, пусть и неписаным правилам. Если я откажусь от этого дела, мне нужно будет объяснить Александру Павловичу, почему именно я это сделала, и вернуть деньги за вычетом уже произведенных расходов и моего гонорара за уже проделанную работу.

Добрынину это не смутило.

— Елена Васильевна, я ни секунды не сомневалась в вашей порядочности. Давайте так и поступим. Вы скажете Александру Павловичу, что найти близнецов невозможно, и вернете деньги, а я возмещу вам разницу и даже выплачу компенсацию за то, что вам пришлось… Как бы помягче выразиться?.. Ну, признать, что вы не смогли это сделать. Мы договорились?

Почему она не хочет, чтобы близнецов нашли? Чего она боится? Думай, голова, думай — картуз куплю! Что она его потеряет? Крайне сомнительно. Ведь им не мешала его единственная и горячо любимая дочь, а здесь совершенно незнакомые парни, это во-первых. Во-вторых, предположим, что ребята — уголовники. Но Власова никто не заставляет с ними встречаться. Ну, узнает он, что они по кривой дорожке пошли, так под влиянием той же Добрыниной порвет их адрес к еловой бабушке, и дело с концом. В-третьих, даже если ребята нормальные законопослушные граждане, совершенно непредсказуемо, как они поведут себя по отношению к вновь обретенному папочке. Может, просто плюнут ему в лицо или пошлют подальше. Но в этом случае он побежит плакаться к ней же. В чем же дело?

Я внимательно рассматривала Добрынину. Она могла бы выглядеть значительно лучше, если бы сделала другую стрижку, изменила цвет волос, подкрасилась и оделась по моде. Почему же она этого не делает? Ей же самые дорогие визажисты по средствам, женщина она отнюдь не бедная. Иметь гражданским мужем такого красавца, как Власов, и совершенно не следить за собой. Очень странно.

Чем же она могла его привлечь? Вероятно, как раз тем, что сработала на контрасте. Не идущая на него в лобовую атаку женщина-вамп в боевом раскрасе, от которых его уже давно тошнит, и пользуется он ими, как одноразовыми салфетками. А такая простая, добрая, заботливая, никуда не лезет, ни во что не вмешивается, все поймет, все простит, одним словом, идеальная спутница жизни для знаменитого человека, ангел-хранитель для домашнего употребления.

Опростить донельзя свою внешность, просто изуродовать себя (редкая женщина согласилась бы на это), переживать из-за того, что его могут разочаровать результаты поиска его сыновей… Неужели она его до такой степени любит? Я смотрела на нее и не могла в это поверить, хоть дерись, но не могла, и все.

— Екатерина Петровна, я вас прекрасно понимаю, но, извините, ничем не смогу помочь. Моим клиентом является Александр Павлович, и только он может снять заказ. Если я его обману, то просто перестану себя уважать.

Должно быть, она поняла, что уговаривать меня бесполезно, поэтому не стала задерживаться и, поднявшись из кресла, сказала:

— Елена Васильевна, если с Сашей что-нибудь случится, это будет на вашей совести. Вы после этого сможете себя уважать?

Когда я провожала ее к двери, нам навстречу попался Васька, который, увидев Добрынину, просто задним ходом, опустив обычно гордо поднятый хвост, отскочил от нее обратно в кухню. Что это с ним, удивилась я, раньше за ним такого не водилось.

От моего хорошего настроения и следа не осталось. Постаравшись отбросить невеселые мысли, я быстренько собралась и поехала в Воронью слободку.

Оставив машину на улице, я зашла во двор — зрелище было не для слабонервных. Мне приходилось бывать здесь несколько лет назад, и тогда я, по наивности своей, посчитала, что доведенный до такого похабства двор изгадить больше уже невозможно. Я ошибалась. Теперь посередине двора высилась куча мусора многонедельной давности, в которой на равных основаниях копались кошки и крысы. Неподалеку от нее ржавели останки оставленного здесь кем-то когда-то «Запорожца» — все, что можно было с него снять и пропить, пошло в дело. На бельевых веревках болтались тряпки, формой напоминавшие простыни, а цветом — столовский кофе забытых студенческих времен.

Около трансформаторной будки, где укрепленные на стойках трубы центрального отопления спускались вниз и шли почти по земле вдоль глухого торца пятиэтажки, был оборудован своеобразный «Красный уголок» неандертальца, в котором сейчас копошились три человекоподобных существа, пьяные, судя по виду, еще с прошлого века. На зрение я не жалуюсь, поэтому смогла разглядеть, что одно из них было женщиной неопределенного возраста. Сейчас эта троица занималась делом привычным и любимым — кушала бормотуху без всяких фантазий.

Целиком поглощенные этим процессом, они не заметили, что я подошла достаточно близко, чтобы слышать, о чем они говорят. Я не вчера родилась и сама знаю несколько слов, которые могу произнести, не путая падежи и ударение, но обороты, выдаваемые этой якобы женщиной с вольной непринужденностью старого боцмана, вовсе уж противоречили этикету.

Условия для работы здесь самые антисанитарные, да и местные народные обычаи мне совершенно незнакомы, поэтому без посторонней помощи никак не обойтись. В голове потихоньку начал вырисовываться очень неплохой план. Но для претворения его в жизнь мне требовалась помощь одного своеобразного субъекта, и все теперь зависело от того, где и в каком состоянии он находится.

Делать мне здесь было больше нечего, и я отправилась на поиски Артиста, который когда-то, в те времена, о которых помнил только он сам, действительно был актером местного драмтеатра Владимиром Сергеевичем Чаровым.

Мы познакомились, когда он принес в Пролетарский райотдел милиции заявление о том, что его обокрали. Осмотрев в коммунальной квартире его комнату, замок которой при желании можно было бы отпереть простым, с детства знакомым заклинанием: «Сезам, откройся», я, как ни старалась, не смогла найти, а что здесь, вообще, можно было украсть. Оказалось, что унесли самое дорогое, что у него было — рулон старых афиш спектаклей, в которых он когда-то играл главные роли.

Поскольку входная дверь в саму квартиру запиралась на два солидных замка, обидеть старика мог только кто-то из соседей. Заметив, что дверь соседней комнаты приоткрыта, и оттуда, на высоте приблизительно метра от пола, выглядывает любопытный глаз, я спросила у Чарова, кто там живет. И узнав, что мать с сынишкой десяти лет, сразу поняла, кто это натворил.

— А ну, выходи, — сказала я непререкаемым тоном.

За дверью раздалось сопение, и щель немного увеличилась. Стало можно разглядеть испуганного вихрастого мальчишку.

— Выходи, выходи, герой, — повторила я. — Сейчас в милицию пойдем.

Сопение грозило перейти в рев.

— Ты зачем у Владимира Сергеевича афиши взял? — спросила я.

— Я думал, что они ему не нужны. Мама собралась обои клеить и сказала, что под них на стену нужно сначала газеты наклеить или другую какую-нибудь бумагу, чтобы они ровнее ложились. Я больше не буду, — и мальчишка заревел.

— Неси назад и больше никогда ничего чужого не бери. Понял? — строго сказал я.

Мальчишка притащил довольно солидный рулон свернутых афиш и со слезами на глазах попросил:

— Тетенька, не забирайте меня, пожалуйста, в милицию. Я, правда, больше никогда-никогда не буду.

Я заверила мальчишку, что сейчас не заберу его, но если он снова когда-нибудь, то… Он шмыгнул в свою дверь и плотно закрыл ее за собой, а я осталась выслушивать благодарности Чарова. К немалому своему удивлению я узнала, что ему еще и пятидесяти нет, а ведь выглядел он значительно старше. Далее следовал подробный, перемежаемый изъявлениями искренней признательности рассказ о кознях бездарных завистников, которые выжили его из театра, на память о котором у него остались только эти афиши.

Позднее и уже не от него я узнала, что приключившаяся с ним история стара, как сам театр. Он действительно был хорошим артистом, но внимание поклонников и поклонниц, выражавшееся в частых и шумных застольях или в бурных и не менее шумных романах, могло бы испортить и более стойкого человека. Возомнив себя незаменимым, он стал пропускать репетиции, хамить режиссеру, приходить пьяным на спектакли. Некоторое время это сходило ему с рук, а потом его стали заменять, может быть, не столь талантливыми, но более дисциплинированными актерами. В конце концов, он скатился до ролей «Кушать подано», что его окончательно добило, а потом вообще был вынужден уйти из театра. Но винил он во всем этом, естественно, не себя, а окружающих.

Жена Чарова — актриса этого же театра, когда ее терпению пришел конец, развелась с ним и разменяла квартиру. Так Владимир Сергеевич оказался мало того, что в коммуналке, так еще и в Пролетарском районе, никогда спокойствием не отличавшемся. В то время, да и сейчас, он работал дворником, убирая территорию вокруг нескольких кооперативных домов, председатели которых, в отличие от домоуправлений, платили мало того, что неплохо, но и регулярно.

Несколько раз он меня выручал, выполняя мои поручения там, где я сама ни в коем случае не могла показаться. Общаться с ним было несложно, нужно только соблюдать определенные правила игры — делать вид, что веришь в его гениальность, и не особенно упирать на его пристрастие к спиртному. Мог он мне помочь и в этот раз, если был дома и трезв. Он оказался дома.

— Матушка Елена Васильевна! Ну как же так можно? Без предупреждения? Мне, право же, стыдно. У меня не прибрано, да и угостить вас нечем…

— Не валяй дурака, Владимир Сергеевич, сам же понимаешь, что я по делу. Тут не до политеса.

— Присаживайтесь, Елена Васильевна, — и Артист предложил мне пластиковое кресло, какие обычно стоят в летних кафе. Его сломанные перекладины сиденья и спинки были закрыты картонками от ящиков, которые, в свою очередь, были аккуратно привязаны невесть откуда взявшимися разноцветными ленточками. — А что случилось?

— Артист, мне нужна твоя помощь. Как ты, не очень

занят, сможешь завтра поработать? За соответствующую плату, разумеется.

— Обижаете вы меня, Елена Васильевна. Что деньги? Прах. Единственно для души и морального удовлетворения по мере своих скромных сил способствую торжеству справедливости.

— Владимир, не морочь мне голову. Поможешь?

— Для вас, матушка, все, что угодно.

— Ну, тогда слушай.

И я стала подробно его инструктировать. В некоторых вопросах он, будучи экспертом по бомжам, с которыми ему частенько приходилось сталкиваться, со мной не согласился. Например, мое предложение взять для знакомства две бутылки «Анапы» было подвергнуто нелицеприятной критике, попытки объяснить ему, как следует построить разговор, увяли сами собой под его едким подхихикиванием, а уж предложение взять с собой двадцать рублей, на тот случай, если потребуется добавить, заставили его, видимо, усомниться в моем рассудке.

— Должен вам заметить, глубокоуважаемая Елена Васильевна, что «Анапа», да еще в количестве двух бутылок будет вызывать сомнение в моей принадлежности к славному племени бомжей. «Анапа» — это предмет роскоши, ее пьют только алкоголики, которые могут себе это позволить. Ибо одна бутылка «Анапы» по цене своей превосходит пузырек настойки боярышника производства господина Брынцалова, дай Бог ему здоровья, которая, имея семьдесят градусов и будучи разведена до соответствующей «Анапе» крепости, стоит на 2 рубля 60 копеек дешевле.

Артист задумчиво почесал голову.

— Опять же «Троя» хорошо пошла бы, но, к сожалению, достать практически невозможно — дефицит. «Анапу» можно было бы взять для форсу, если бы я заранее знал, что будет присутствовать дама, а поскольку знать я этого никак не мог, то предлагаю «Степное» в количестве двух бутылок. По нашим временам опять-таки роскошь, но все же на восемьдесят копеек дешевле в расчете на одну бутылку.

Чаров налил себе воды в большую чашку, которая, когда была с ручкой и не треснутая, выглядела очень мило, сделал несколько глотков, в горле, наверное, пересохло, и продолжил:

— Что касается того, чтобы взять с собой двадцать рублей, то это вы, Елена Васильевна, не подумав или от переутомления. Не бережете вы себя, вот что я вам скажу. Ну, где это видано, чтобы у бомжа двадцать рублей было? Он тогда и не бомж уже никакой.

На мое предложение поискать в продаже «Трою», может, она у него в запасе была, отложена до торжественного случая, Артист даже руками замахал:

— Ох, Елена Васильевна, Елена Васильевна, ну сколько раз я вам объяснял психологию деклассированного элемента. Не может у бомжа быть запаса никакого и никогда! Ведь судьба его непредсказуема и переменчива, поэтому нужно выпить сразу, не откладывая на потом — потом-то может и не наступить.

Он прикрыл глаза и печально сказал:

— Вот вы, по молодости своей, этот фильм помнить не можете — «Леди Гамильтон» с Вивьен Ли. Это ведь классика, а не более поздние новоделы. Вы знаете, как он заканчивается? Когда опустившуюся и спившуюся леди Гамильтон в камере полицейского участка другая такая же бродяжка, выслушав историю ее жизни, спрашивает: «А что было после?.. Ну, что было потом?». И леди Гамильтон ей отвечает: «Не было после… Не было потом…».

Чаров немного помолчал, глядя в окно, но взял себя в руки и продолжил:

— А по поводу того, как разговор строить, тут тем более планировать никак нельзя, здесь экспромт уместен. Опять же нужно знание психологии, особенностей души бомжа, ведь она у него тонкая, ранимая; одним словом, да что словом, взглядом можно разрушить с таким трудом установившееся доверие. Нет, здесь планировать невозможно, здесь вдохновение требуется, чувство собеседника, чтобы нюансы беседы уловить, когда спросить можно, а когда промолчать сочувственно.

И закончил совершенно прозаически:

— Адресочки давайте. Я на проспект Независимости на разведку схожу и потом смету набросаю, во что это мероприятие обойдется. А вы завтра утречком подходите, мы с вами все и обсудим. Извольте выдать аванс.

— А в «Воронью слободку» ты, что же, на разведку не пойдешь? — удивилась я.

— Никак невозможно такое, Елена Васильевна, бомжи — народ наблюдательный. Я там впервые в жизни только завтра появиться смогу. Вдруг меня там сегодня кто-нибудь заприметит и спросит завтра: «А чего это ты здесь вчера ошивался, гость нежданный? Чего высматривал?» Вот конфуз и получится.

Да, в больших количествах Артист труднопереносим, но в грустную минуту общение с ним способно улучшить самое препакостное настроение.

ГЛАВА 3

Приехав на следующий день к Чарову, я увидела, что он подошел к предстоящему заданию со всей ответственностью. Володя тщательно продумал и что одеть, и что взять с собой, чтобы соответствовать своему новому положению бомжа, живущего при солидном доме. Одет он был в лучшее из того, что жильцы обслуживаемых им кооперативных домов не хотели больше держать в квартире, чтобы не захламлять ее, но и жалели просто так выбросить и обычно отдавали ему. На нем были довольно приличные костюм и рубашка, а на ногах — совершенно новые кеды, видимо, кто-то разбирал завалы старого барахла в чулане.

В симпатичный полиэтиленовый пакет мы положили две бутылки «Степного», солидный кусок вареной колбасы почти без запаха, едва начатую упаковку нарезки подванивающей красной рыбы, полбатона хлеба, несколько почерневших бананов и пачку из-под «Парламента», полную как сломанными сигаретами дорогих и хороших марок, так и их очень большими окурками.

Уму непостижимо, где Артист сумел найти лежалую колбасу и вонючую рыбу. Ну, а с остальным все просто: хлеб я купила в ближайшем магазине, ужасно удивив продавцов просьбой найти почерствее, подгнившие бананы на базаре тоже не редкость, а несколько пачек разных дорогих сигарет набрала в табачном киоске и старательно поработала над ними: у некоторых отломала фильтры, а некоторые тушила, затянувшись пару раз.

Микрофон я закрепила под правым лацканом пиджака Чарова, сама же я планировала остаться в машине на улице. Прикинув приблизительно расстояние от «Красного уголка» до того места, где я собиралась, устроившись со всем возможным комфортом, смотреть спектакль «Артист в тылу врага», я решила, что прием будет нормальный. Да и Чаров будет у меня в прямой видимости — мало ли как события могут развернуться.

Начало операции мы наметили на 11 часов. Как объяснил Владимир Сергеевич, к этому времени люди обычно просыпаются и томимые жаждой выходят на промысел. А приходить в гости, когда хозяева еще отдыхают, негоже. Имелось в виду, что обитатели «Красного уголка» раньше этого времени никак не соберутся.

Я поехала на машине, а Чаров — на трамвае, сказав, что бомжи — люди наблюдательные, потому как жизнью неоднократно битые, могут заметить, что его, как барина, подвозят, и в лучшем случае прогонят, а то могут и накостылять за милую душу.

Когда я прибыла на место проведения «оперативных мероприятий», аборигены, видимо, только что подошли к своему излюбленному месту отдыха и, сидя на трубе отопления, предавались тоскливым размышлениям: где бы взять что выпить. Минут через десять к ним подошел Артист.

— Здравствуйте, люди добрые, позвольте с вами посидеть, на солнышке погреться. Денек-то сегодня какой радостный. К лету дело идет, скоро совсем тепло станет.

— Садись, места не жалко, — сказал мужик в ветровке, которая была когда-то очень давно синего цвета. — А ты кто такой будешь, откуда пожаловал?

— Я-то? А Володя я. По всему городу говорят, что собираются здесь люди интересные, с которыми поговорить есть о чем: о жизни, о политике. Вот я и пришел с вами познакомиться.

— Ну, давай знакомиться. Я Степан, — вступил в разговор второй мужик, на котором был растянутый до невозможных размеров свитер, снятый не меньше как со слона. — Это Петр, — он ткнул пальцем в синюю куртку. — А это Нюрка, — он показал на женщину в красных с начесом лыжных штанах, о которых лично я знала только по маминым детским фотографиям. — Только настроение у нас с утра не так, чтобы очень, к разговорам не располагает.

— Ну, кто же в гости с пустыми руками ходит? — понятливо засуетился Чаров и стал доставать из своего пакета приготовленное нами угощение.

Троица застыла в немом изумлении. К таким деликатесам здесь не привыкли, и они не могли не вызвать вопросов.

— Это откуда у тебя? — первым очнулся Степан.

Видимо, Артист не только продумал, но и хорошо отрепетировал свою роль, потому что никаких затруднений этот вопрос у него не вызвал.

— А из дома. Ну, то есть не того дома, который дом, а из того, при котором я живу. Нас там трое обитает, то есть не в самом доме, а в подвале неподалеку, а кормимся мы при доме. Вы бы, Аннушка, — обратился он к женщине, — на стол накрыли, посуду поставили, мы бы за знакомство выпили, закусили и беседу продолжили.

Женщина, которую даже в детстве, наверное, никто не называл Аннушкой, растерянно посмотрела на мужиков.

— Чего уставилась? — сказал Петр и принес стоявший около трансформаторной будки ящик. — Стаканы достань, видишь, гость дорогой пришел, в кои веки к нам такие люди заглядывают, — и вытащил из кармана штанов кухонный ножик без ручки, но с наколотой на острие пробкой.

Нюрка достала из-под трубы пластиковые одноразовые стаканы и поставила их на импровизированный стол. Петр сноровисто нарезал хлеб и колбасу, разрезал до конца пластик на упаковке с рыбой, открыл бутылку и налил понемногу в стаканы.

— Ну, за знакомство, — сказал Степан.

Все чокнулись, выпили, закусили, закурили, Чаров, к моему изумлению, тоже, и потекла неторопливая беседа — солировал Артист:

— Вы, люди хорошие, на проспекте Независимости дом-то новый знаете, за заборчиком который? Ну вот при том доме мы и состоим, я, то есть, и Мишка с Саньком. Уж с каким трудом мы это место себе отбили, описать невозможно! Дрались насмерть! Мишке так глаз подбили, что он месяц ничего не видел, да и сейчас не все разглядеть может. Саньку два зуба выбили и бровь разбили, а меня самого до того жестоко ногами отходили, что неделю лежал, встать не мог. Но оно того стоит, не бедствуем.

Володя заливался соловьем:

— Во дворе три бака мусорных стоят, так они между нами распределенные, у каждого свой, и границ мы не нарушаем, дружно живем. Кому что в бак попало, тот и владеет. Делимся, конечно, как же без этого, без этого никак нельзя. А мусор жильцы обычно в больших черных пакетах выбрасывают, так что все там чистенькое, и много чего интересного попадается. Уж про бутылки я и не говорю, правда, больше такие, что и сдать-то никуда невозможно, больно заковыристые. Вещи почти новые опять же попадаются. А главное, сыты. Вы угощайтесь, угощайтесь.

Чаров пододвинул хозяевам рыбу и колбасу.

— Из жильцов кому что не по вкусу пришлось, так они выкидывают, а нам все сгодится. Бывает, колбасу копченую по полбатона выбрасывают, засохла, мол, консервы всякие, у которых срок годности вышел. Это Мишка, он у нас образованный, на банке разглядел и нам объяснил. А по летнему времени, как арбузы с дынями пойдут, совсем хорошо. Они купили, а он незрелый или там несладкий, так они в ведро, а получается — нам на стол. Вы, Аннушка, вот эту сигаретку попробуйте, тоненькую, самые дамские сигаретки, с ментолом.

Артист выудил из пачки, видимо, «Вог», потому что других тонких там не было.

— У нас в доме девушка одна живет, первой красавицей города ее в прошлом году признали, так она только такие и курит. На мой взгляд, баловство одно, вкус в них, конечно, есть, но крепости никакой, да и цена у них бешеная — две такие бутылки купить можно. А ей-то что, не свои деньги тратит, любовник у нее — сам Матвеев Павел Андреевич. В его-то квартире она и живет, убираться к ней прислуга ходит, а возит машина с водителем. Павел Андреевич — мужчина солидный, серьезный, никогда не улыбнется, а она-то вокруг него, как бабочка какая, порхает. А как они вечером куда-нибудь идут, так мы стоим, любуемся: она вся такая тоненькая, светящаяся, в платьице длинном, да и он мужчина видный.

Интересно, фантазирует Чаров или вчера, когда на разведку ходил, действительно сумел все это узнать.

— Он к ней раза два в неделю приезжает, видимо, как дела позволяют. А уж когда его водитель пакеты с коробками несет, тут уж не зевай, значит, он с ночевкой приедет. Мы в таких случаях прямо спозаранок караулить принимаемся, каждый у своего бака стоим. Потому что человек он аккуратный, как утром к машине выходит, обязательно пакет с мусором сам выбрасывает. Мужчина с пониманием, видно, догадался, что баки-то у нас поделенные, так он никогда два раза подряд в один и тот же не бросает, только по очереди, чтобы всем поровну и никого не обидеть.

В голосе Артиста послышались мечтательные нотки.

— А один раз, представляете, почти что непочатую литровую бутылку какой-то непонятной ненашенской водки рядом с баками поставил и сказал: «На всех». Вот уж праздник у нас был! Водка, конечно, крепкая, но уж больно вкус у нее странный и духами пахнет, однако голова с нее совсем не болела. А охранник при доме, мужчина строгий, но тоже с пониманием, сказал, что это, мол, китайская, и крепость у нее шестьдесят градусов. Так вот и живем, только скучно бывает, мы друг про друга уже все знаем, вот я и хожу, с людьми знакомлюсь…

Повисла просто физически ощутимая тишина. Наконец, заговорил Степан:

— Петька, плесни-ка нам понемногу. Давайте выпьем за Пашкино здоровье, хоть он и знать нас не хочет и дорогу сюда забыл, а мы на него зла не держим, мы им, можно сказать, гордимся, что он таким человеком стал.

Петр послушно налил, все выпили и закусили. Тут Чаров (ах, какой же артист в нем пропал!) очень растерянно спросил:

— Степан, извините, но я ничего не понял, вы что же, Павла Андреевича знаете?

— Павла Андреевича я не знаю, — отрезал тот. — Я знал когда-то Пашку Матвеева, которого сюда, в этот самый двор, из роддома принесли, когда мне двенадцать лет было, и Нюрка его знает, потому как в соседней комнате с его матерью жила, в один класс ходила, и Петька его знает, он с его отцом соседствовал.

— Чудны дела твои, Господи! — запричитал Артист. — Чего только в жизни не бывает, рассказать кому, так не поверит же никто. Степан, да как же это случилось-то все? Как же Павел Андреевич в такие люди смог выйти?

— Как он выйти смог, этого я не знаю, потому и говорить не буду. А вот как он отсюда ушел, все знают. В тюрьму он отсюда ушел, когда человека убил, хоть и мальчонкой сопливым был.

— Вы меня, конечно, извините, но если это ничьих чувств не затронет… Словом, не рассказали бы вы мне, как же все это было. Просто роман какой-то получается… — Чаров стелился мелким бесом, чувствовалось, что и ему самому это стало очень интересно.

— А чего рассказывать-то, вон, пусть Петька начинает. Все на его глазах было, а я покурю пока, а потом, может, и добавлю чего, что другие не знают, — Степан закурил и расслабленно прислонился к стене дома.

Петька явно набивал себе цену, напрашиваясь на лишний глоток вина:

— Горло-то у меня уже не то, пересыхает быстро.

— А вот мы его и промочим, — тут уже Артист взял на себя инициативу и разлил понемногу в стаканы. — Чтобы у вас, Петр, горло не пересыхало, и за здоровье всех присутствующих!

Петр выпил свой стакан, с сожалением посмотрел на его дно и начал рассказ. А я поудобнее устроилась на сиденье, закурила и приготовилась слушать — начиналось самое интересное.

По словам Петра выходило, что ему было пятнадцать лет, когда Пашкин отец Андрей Артамонович появился в их коммунальной квартире, где жили сам Петька с матерью и соседка Степановна, старушка — божий одуванчик. В конце 68-го года он на железную дорогу устроился слесарем в депо, и ему дали эту семиметровую комнату. Было ему в то время лет пятьдесят. О себе он сказал только, что всю свою жизнь на Севере прожил и легкие там себе надорвал, а как близких схоронил, так решил податься, где потеплее. Ни жены, ни детей, ни денег он с собой не привез — с одним чемоданом приехал.

Начал Андрей Артамонович с того, что отремонтировал свою комнату — вещь в доме ранее небывалая, и починил все, до чего годами ни у кого не доходили руки: краны, проводку и все прочее во всей коммунальной квартире. Но больше всего удивило всех то, что врезал он в дверь своей комнаты сложный замок, запиравшийся сразу двумя ключами — вроде и воровать-то у него было совершенно нечего.

Жил нелюдимо, не пил, не курил, компанию ни с кем в доме не водил, женщины к нему тоже не ходили, хотя, по словам Петьки, был он мужчина красивый. Как я поняла по описанию, Павел был точной копией своего отца. Сначала все соседские бабенки пытались к нему прибиться — просто грех такого мужика упустить, трезвого и работящего — однако получили вежливый, но твердый отказ. Окончательно сразило всех известие, что Матвеев ходит в библиотеку. Это уже никак и ни у кого в голове не укладывалось, и на него махнули рукой — не наш человек.

А через несколько месяцев в соседнем подъезде появилась Клава. Ее мать вскоре после рождения отвезла в деревню к родне, чтобы она ей жить не мешала. Потом воспитывавшая ее бабка-старуха умерла, и восемнадцатилетняя Клава приехала в город к матери, как снег на голову свалилась. Матери ее, конечно, такая обуза оказалась совсем не нужна — она веселую жизнь любила, и Клава ее стесняла. А сама Клава с непривычки всех этих шумных пьяных компаний боялась и допоздна сидела во дворе, ждала, когда можно будет домой идти.

Там-то ее Андрей Артамонович и заметил: подошел, познакомился. Потом со Степановной договорился, чтобы Клава могла у нее иногда ночевать. А потом как-то незаметно Клава переместилась из старухиной комнаты в его. Прошло некоторое время, и выяснилось, что Клава беременна, и опять Андрей Артамонович всех удивил — сказал, что жениться не женится, но ребенка признает. Хотя какая, казалось бы, разница? Вот так на свет появился Павел Андреевич Матвеев.

Андрей Артамонович попросил соседку, чтобы она Клаве помогала, чем сможет, например, за ребенком посмотреть, пока та в магазин или еще куда пойдет. Та согласилась — хоть какой-то смысл в жизни появился. Ну, а Клава, привыкнув со временем к пьяной и разгульной жизни дома, и стала этим пользоваться — ведь все вокруг веселятся, а она целыми днями все с ребенком да с ребенком, тоскливым ей это показалось. Вечером Андрей Артамонович придет, так с ним тоже особой радости нет — он же ей в отцы годился. Попробовал он ей книги из библиотеки носить — хотел, чтобы она, пока дома сидит, к техникуму подготовилась, а ей это совсем неинтересно, да и наследственность начала сказываться.

Сначала Клава только днем к матери бегала, а запах спиртного старалась чесноком или луком заглушить. А потом осмелела и стала позже задерживаться, а порой и ночевать там оставалась. А мать ее еще и подзуживала: ты, мол, женщина свободная, незамужняя, сама себе хозяйка. Андрей Артамонович раз стерпел, что она домой не пришла, два, три, а на четвертый собрал ее вещички и к матери отнес: получай доченьку обратно. Вот так они вдвоем с Пашкой и оказались. Определил Матвеев сына в круглосуточные ведомственные ясли, потом в детский сад на пятидневку, а на выходные брал домой.

— А что же Клава? — в голосе Артиста звучал неподдельный интерес.

— А то, — Петька откашлялся. — Загуляла Клавка на пару с матерью. У них аж до драк доходило — мужика не могли поделить. Да и то сказать, Клавкина мать к тому времени уже сильно поношенная была, а Клавка — в самом соку.

— А Андрей Артамонович что же? Неужели ничего не предпринял? — недоумевал Чаров.

— А ему до этого дела не было, у него Пашка был весь свет в окошке. Он, как свободная минута, сына брал и уходил куда-нибудь. Малец-то рано говорить научился, как придет, так начинал рассказывать, что они в гости ходили, или в зоопарке были, или в цирке, или на карусели катались. Мать моя, царствие ей небесное, все удивлялась, что на такую чепуху можно деньги тратить. Телевизор купил, в кредит конечно, но все равно вещь в нашем доме совершенно невозможная. Книжки ему читал, сказки рассказывал, песни какие-то пел — сроду у нас в доме такой ерундой никто не занимался. А еще он тетрадку толстую купил и, почитай, каждый вечер что-то туда писал, уложит Пашку спать, а сам все пишет, пишет. А когда Пашка в школу пошел, в продленку, конечно, так он с ним уроки делал. Дошло до того, что он с ним в театр стал ходить. Оденутся, как на праздник, и идут. А чего туда ходить? Включи радио на кухне или телевизор — вот тебе и театр.

В голосе Артиста звучало искреннее недоверие:

— Необыкновенный человек, даже не верится, что такие бывают. Петя, а ты ничего не путаешь?

— Да вот те крест, — истово перекрестился Петька. — Они, как из театра приходили, так на таких специальных листочках, что оттуда приносили, всегда писали число и в папку складывали. Была у них папка такая толстенная, старая, наверное, потому как непонятно, чем обтянутая, и с металлической застежкой. Я ее, правда, в руках никогда не держал, но как-то раз, когда Андрей Артамонович и Пашка ее смотрели, рядом постоял и видел: там бумаги какие-то старые были и много фотографий. Андрей Артамонович все Пашке говорил: «Это теперь не только мое, но и твое прошлое, и твое будущее. Можешь потерять все, но это сохрани».

— Стоящий был мужик, — вступил в разговор Степан, — сильный, не только кулаками, но и духом. Стержень в нем был. Мы как-то раз собрались на кухне у Петьки посидеть, выпить, ну, отдохнуть, в общем. Только расположились, даже разлить не успели, как он из комнаты вышел и спокойно так нам говорит, мол, вы здесь пить не будете, в другое место идите. Петька на дыбы, я здесь такой же хозяин, как и вы. Надо сказать, что Андрея Артамоновича все только по имени-отчеству называли, даже пацаны. Язык не поворачивался его дядей Андреем назвать. Ну так вот, Петька гоношиться начал, а тот на него только посмотрел. Да так… Не знаю я, как это описать, но взгляд такой… В общем, поднялись мы и ушли, и больше у Петьки ни разу даже не пробовали собраться. Было, Петька?

Петр согласно закивал головой:

— Так и было. Пока Андрей Артамонович был жив, ни разу не собирались, потом уж стали.

— А отчего он умер-то? Вы же говорили, что здоровый мужчина был? — поинтересовался Чаров.

— Врачи говорили физема какая-то, черт ее разберет. Только вечером он спать лег, а утром не проснулся. Мы крик Пашкин услышали: «Папа, папочка, проснись, папа», зашли, а он уже холодный. Пашка ревет, отца тормошит, все никак поверить не может, что того не стало.

Артист сам открыл вторую бутылку «Степного» и плеснул в стаканы:

— Помянем раба Божьего Андрея, пусть земля ему будет пухом. Человек он был странный и во многом непонятный, но сына любил, и за это ему все грехи зачтутся. Если, конечно, были, — все молча выпили. — А дальше-то что было?

— Что было, что было… А то, что кончилась Пашкина счастливая жизнь. Клавка, когда пришла, уже полупьяная была, так она только плюнула на пол и говорит: «Что, сдох, наконец, праведничек?». Пашка-то было к ней кинулся, а как услышал такое, так сник, стоит, как пришибленный, а она командует, переносите, мол, все ко мне, я теперь всему этому хозяйка. И про папку вспомнила, где, говорит, папочка заветная, с которой этот придурок носился, сама ее сожгу, собственными руками. Пашка, как про папку услышал, схватил ее и к себе прижал. Клавка к нему сунулась, а он только посмотрел на нее, ну точь-в-точь Андрей Артамонович, и одно слово сказал: «Убью!».

— Батюшки-светы, — всплеснул руками Чаров.

— Всего девять лет пацаненку было, но так сказал, что мы все поверили, действительно убьет. Клавка в крик — матвеевское отродье, а Пашка из комнаты выскочил и к Степановне забежал. Нам в коридоре слышно было — там уж разрыдался, а она его утешала. Да и то, она его с детства знала, любила. Он ей папку и оставил на сохранение, до лучших времен, так сказать. Потом уже я видел, как он ее у соседки забрал и к Лидке отнес.

Видно было, что Петька от этого рассказа окончательно выдохся, и для поправки здоровья ему требовалось налить.

Честная компания разлила остатки вина и, выпив за все сразу, призадумалась, где взять еще. Как я и предполагала, двух бутылок на четырех человек оказалось мало, пять рублей мелочью я Чарову дала, остальное предстояло наскрести хозяевам.

Пока они занимались сложными математическими вычислениями, я думала о Матвее. Теперь, узнав даже небольшую часть его истории, я поняла, в каком горниле выковывался этот характер. Кем же мог быть его отец? Личность, безусловно, незаурядная — и слесарь в железнодорожном депо…

Мои размышления прервал грубый женский голос, я даже вздрогнула от неожиданности, потому что он раздался в салоне моей машины. И только немного погодя поняла, что это говорит Нюрка — она ведь все время молчала.

— Какая Лидка? А такая Лидка, стерва, чтоб ей пусто было. Это из-за нее я Пашку потеряла.

— Аннушка, не надо так волноваться, успокойтесь. Сейчас придет Степан, принесет нам чего-нибудь, вы выпьете, и станет легче. Съешьте банан, от него, говорят, настроение улучшается. Давайте я вам почищу… Ну вот, вы уже и улыбаетесь.

Подошедший через несколько минут Степан принес бутылку чего-то малопонятного и столь же малоаппетитного, потому что Петр очень откровенно высказался в адрес какой-то Семеновны, что она, стервь, уже совсем совесть потеряла и гонит мало того, что из гнилой картошки, так еще и разбавляет.

Дружная компания выпила, закусила, и Чаров спросил:

— А что это за Лидка? Аннушка на нее так обижена, что смотреть больно.

— Лидка-то? — Степан закурил и, шумно выдохнув дым, продолжил: — А это продолжение той же истории. Вот пусть Нюрка и рассказывает. Уважь гостя, Нюр, да и мы послушаем.

— А чего говорить-то? — заартачилась она. Но, в конце концов, уступила общим просьбам и стала рассказывать.

Андрей Артамонович умер в начале лета. Проститься с ним приходили не только рабочие из депо и соседи по дому, но и совершенно незнакомые люди, которые гладили Пашку по голове и просили обращаться за помощью, если понадобится. Подходила проститься и пока загадочная для меня Лидка с сыновьями-близ-няшками, которая поселилась в хрущевке зимой того же года. Она тоже гладила Пашку по голове и просила приходить в любое время. За несколько месяцев до смерти, никто уже точно не помнил, Андрей Артамонович с сыном частенько заходил к ней в гости. А Пашка постоянно играл во дворе с малышами.

После того как похоронили Матвеева, Клавка перенесла его вещи к себе в комнату. Ее мать к тому времени тоже умерла — замерзла пьяная во дворе, и в трехкомнатной квартире остались Клавка, Нюрка с матерью, и муж с женой, которые редко бывали дома, только ночевали иногда. Днем Клавка с Нюркиной матерью работали уборщицами в депо — мыли товарные вагоны, а по вечерам гуляли. Видимо, дым там стоял коромыслом. Клавкина комната была самая большая, поэтому собирались у нее, пили, пели песни, плясали.

— Помню я, сам там бывал, — мечтательно сказал Степан. — Мне в ту пору было… Да какая разница, сколько мне было, но из армии я уже вернулся. Хорошо гуляли… Клавка-то еще ничего была, да и мамка твоя, Нюр, тоже. Было времечко…

— Так вот, диванчик Пашкин на кухне поставили, чтоб веселиться не мешал, — продолжала Нюрка. — Только Пашка-то к нашей жизни был непривычный: куска без спросу не возьмет. Да какой спрос? Что стащишь со стола, то и съешь. Спать в тишине привык, ходить в чистом. Днем-то еще туда-сюда, а вечером и приткнуться ему было некуда, так я его к нам в комнату звала. Мамка с Клавкой гуляют, а мы с ним сидим. Он мне про Андрея Артамоновича рассказывал, как они с ним везде ходили, что видели. Завидовала я ему, что у него папка был, я-то своего и не знала никогда. А Клавка-то смехом моей мамке и говорит, что, мол, жениха для Нюрки привела. Чего уж скрывать, нравился мне Пашка, можно сказать, любила я его. Да чего теперь вспоминать, дело-то прошлое. Только никак он прижиться у нас не мог, да и тосковал сильно по отцу.

— Что правда, то правда, — подтвердил Петька. — Сколько раз случалось: бежит с улицы к нам, а около двери остановится, вспомнит, что его там уже никто не ждет, и идет обратно, как побитый. Мать моя, бывало, зазовет его, пошли, мол, Павлуша, посидим, Андрея Артамоновича вспомним, да и покормит. Знала ведь, покойница, что у Клавки сроду ничего в доме нет. Мать-то хоть и выпивала, но меру знала, да и работа не позволяла, санитаркой в медпункте была, — гордо добавил он. — А когда и соседка-старушка ему хоть чай с булкой даст, может, и рада бы больше, да где ей было взять-то.

— Да ладно вам, — возмутилась Нюрка, — голодным он не был. Я — не он, сызмала знала, что если сама не возьмешь, то шиш получишь. И себе, и ему брала. Дело-то не в этом. Не мог он матери простить, что она так об отце его говорила. Я все удивлялась, чего он обижается, не бьют, да и ладно. А он ее и мамой-то ни разу не назвал. Клавка, как черт ее в бок подталкивал, дня не проходило, чтобы какую-нибудь гадость об Андрее Ар-тамоновиче не сказать. Пашка сначала просил ее, чтобы она папу его не ругала, а потом, видно, понял, что бесполезно, и замолчал. А ее это еще больше злило, все хотелось его до слез довести, а он не плакал никогда, зубы сцепит и молчит. Только глаза темнели. Так-то они у него синие, а как разозлится, аж почти черные становились. А в тот день, до конца жизни его не забуду… Ох, не могу…

Какие нежности при нашей бедности, подумала я, кто бы мог предположить, что у этой кошки помойной такая тонкая душевная организация. Судя по всему, уж всем двором бита, клята, мята, а о Матвее она, видите ли, вспоминать спокойно не может. Еще всплакнет, чего доброго. А что же тогда о Матвее говорить, когда он от отца, который в нем души не чаял, попал в этот вертеп. Зато теперь мне стало понятно, почему у него тогда в кабинете глаза потемнели — видимо, эту фотографию послали без его ведома.

Артист же даром времени не терял, он вовсю утешал Нюрку. Плеснул ей в стакан, и меня очень удивило, что мужики не возразили; значит, было во всей этой истории что-то особенное.

По установившейся традиции Клавка с компанией гуляла в будние дни по вечерам, а вот в выходные начинали утром в субботу и заканчивали вечером в воскресенье. Нюрка с Пашкой в таких случаях спали в подвале, где она еще до его появления в их квартире оборудовала в сухом уголке некое подобие постели, натаскав туда из мусорки всяких тряпок.

В ту проклинаемую Нюркой субботу Клавка с утра пораньше особенно разошлась и крыла почем зря Пашкиного отца так, что он, не выдержав, выскочил из дома и устроился на скамейке во дворе. Нюрка вышла вслед за ним и уселась неподалеку, ждала, пока тот успокоится. По ее словам, когда Пашка был злой, то просто бешеный становился. Драться он с ней, конечно, не стал бы — девчонка ведь, но мог и посмотреть так, что мало не покажется. А на соседней скамейке сидела та самая Лидка с книжкой, а ее дети, близнецы, играли рядом в солдатики.

— Ненавижу эту уродину… — просто взвыла Нюрка.

— Зря ты так, Нюр, — Степан решил сказать свое веское слово. — Может, тебе в то время она уродиной и показалась, но я-то уже здоровым мужиком был, в бабах разбирался. Я тебе, Володя, так скажу, уродиной она, конечно, не была. Но какая-то она была невидная. Баба, она же стервой должна быть, чтобы в ней огонь играл, чтобы ты на нее смотрел и думал, а ну как я ее сейчас… А в ней этого не было. Но вот то, что добрая была, это да… Просто посмотришь на нее и чувствуешь — добрая…

— Да задавись она этой добротой, — Нюрка все никак не могла успокоиться. — Это она во всем виновата! Она Пашку свела!

— Аннушка, ну что вы такое говорите? Павел Андреевич не конь же, чтобы его свести, — изумился Чаров. — Совсем я вас уже не понимаю.

— А вот свела! Мальцы ее, что в солдатиков играли, увидели Пашку, подбежали: «Павлик, почему ты так долго не приходил, мы по тебе соскучились». Ну, думаю, сейчас их Пашка шуганет, а он им: «Некогда было. Здравствуйте, тетя Лида». А она ему тоже: «Здравствуй, Павлик». Ну, Пашка и стал с ними возиться, только и слышно: «Саша, осторожно, не упади» да «Леша, не трогай грязными руками глаза», сю-сю-сю, му-сю-сю, — передразнила его Нюрка. — Тут дождь начался, — продолжала она. — Ну, думаю, сейчас этих мальцов домой заберут, и мы с Пашкой в подвал пойдем. А Лидка, стерва, и говорит: «Павлик, помоги мне, пожалуйста». Пашка, как дурак: «А чем, тетя Лида?». — «Не мог бы ты с мальчиками у нас дома поиграть, а то у меня много дел скопилось, а они ведь не дадут спокойно ими заняться». Пашка с ними и ушел. И все, и не стало больше у меня Пашки, — Нюрка зарыдала.

То есть это я так поняла, что она зарыдала, потому что звуки, которые она издавала, скорее походили на утренний кашель заядлого курильщика.

Так, основное я узнала, мать зовут Лидия, детей Александр и Алексей. Интересно, что такое там дальше произошло?

— Я до самого вечера ждала, как он выйдет. Только домой забежала, кусков похватала, а то вдруг он голодный придет. Ну, пришел он и три пирожка мне принес, говорит, его там покормили, а это он — мне. Я аж разревелась — в жизни мне никто ничего не давал. Ну, переночевали мы в подвале, а утром он опять туда бежит. Я ему: зачем, мол? А он: «Я тете Лиде обещал помочь ребят искупать, а то они уже взрослые мужчины, и ей неудобно их мыть». Я еще удивилась — ерунда какая-то. Только вечером приходит он чистый, и одежка на нем тоже чистая. Говорит, что мальчишки разыгрались и его всего забрызгали, пришлось тоже в ванну лезть, а рубашку с брюками тетя Лида постирала, раз все равно мокрые были. А мне принес блинчики, внутри у них мясо было. Даже сейчас помню, какие они вкусные были.

Нюрка вспоминала все эти подробности с каким-то мазохистским наслаждением. Она, как все мы когда-то в детстве, сковыривала подсохшие болячки, но только на своей душе, и получала удовольствие, когда они начинали снова кровоточить.

— А в понедельник, это мы уже дома ночевали, он опять утром убегает. Я ему: «Ты куда?» А он: «Я обещал тете Лиде, что буду в детском саду за ребятами приглядывать. Мариванна там одна, а детей много, ей за всеми не углядеть». А близняшки на пятидневку ходили, как Пашка когда-то. А потом и на ночь там стал оставаться.

С Нюркиных слов я все поняла. Эта Лидия старалась вытащить Пашку из того ада, в котором он жил: подкармливала, обстирывала, а потом договорилась в детском саду или заплатила им, чтобы Пашка мог там находиться и ночевать. А поскольку сам Пашка когда-то ходил в этот же сад, его там, наверняка, все помнили и сочувствовали ему — история-то его была у всех на виду. Сама Лидия была учительницей, и школа ее находилась где-то далеко, видимо, рядом с их бывшим домом, потому что она очень рано на работу уходила. В то время устроиться в школу было сложно, это сейчас не проблема, когда у них зарплата просто нищенская. А переехали они, наверное, из-за того, что дети подросли, и она боялась, что их безотцовщиной дразнить будут. Ее мать тоже где-то работала, но из-за больных ног ходила плохо и медленно, только на работу и обратно.

Нюрка сидела, покачиваясь из стороны в сторону, и рассказывала все это уже даже не мужикам, а скорее самой себе, снова и снова переживая свою детскую трагедию:

— Я ходила, смотрела, как он там. А он то подмести помогает, то покрасить, а сам все время одним глазом за близнятами следит, чтобы не обидел никто. Его там и кормили — остается же. А в выходные он у Лидки пропадал, правда, всегда мне что-нибудь оттуда приносил.

— А Клавка что же? Так все это и терпела? Сын все-таки… — удивился Чаров.

— А что Клавка? Ей сначала все равно было, даже удобно, что Пашка под ногами не путается, жить не мешает. А потом зло ее взяло, что он у чужих людей приют нашел. Я так думаю, что ненавидела она Андрея Артамоновича за то, что он когда-то ее выгнал, только с ним самим ей было не совладать, вот она все свое зло на Пашке и вымещала. Ходила она к Лидке скандалить, что та сына ее сманивает. Только пошла она грозная, а вернулась тихая. Черт с ними со всеми, говорит, не буду с образованными связываться, вдруг и вправду пенсию за Пашку потеряю. Мамка моя говорила, что она на Пашку хорошие деньги получала. Так Клавка Лидке по-другому отомстила, — Нюрка злорадно захихикала. — Она в домоуправлении паспортистку попросила узнать, откуда эта семейка на нашу голову свалилась. А как узнала, так поехала туда и все вызнала. Вернулась довольная, смеется. Говорит, всего расходов на шесть копеек, это она про трамвай, а уж радости-то.

Пока все сходится, думала я. Теперь понятно, почему Матвей на нее молится, она же из такой грязи его вытащила. Кем бы он стал, если бы не она.

— Когда раньше Клавка Лидку материла, Пашка всегда взрывался: «Не говори так о ней!». Ну, началось в тот день, а это понедельник был, потому что Пашка дома ночевал, как обычно — она Лидку костерит, а Пашка за нее заступается. И тут Клавка ехидно так говорит: «Родная мать тебе плохая, а чужая тетя хорошая. Только ты у меня сын законный, родного отца имеешь, хоть и сволочь он последняя. А тетя Лида твоя разлюбезная мальцов-то своих нагуляла, нет у них отца и никогда не было, в подоле их Лидка принесла!».

По Нюркиному тону чувствовалось, что как тогда, так и сейчас она полностью на Клавкиной стороне — такое злобное торжество слышалось в ее тоне.

— Тут Пашка с кулаками на нее кинулся: «Врешь ты все!». Клавка-то такого не ожидала, отмахнулась от него, а только в руках у нее сковородка была, и попала она ему прямо по носу. Ну, Пашка кровью и залился. Дело утром было, и все мы на кухне толклись. Мамка моя и говорит: «Смотри, Клавка, убьешь ты его, так и пенсии лишишься». А Клавка смеется: «Впредь дураку наука будет, а их матвеевская порода крепкая, не сдохнет!». Пашка из дома выскочил и в подвал.

Так вот откуда у него горбинка на носу, подумала я, не в драке получил и не от несчастного случая — от родной матери подарочек на память.

— Ах ты, Боже ж мой, — запричитал Артист. — Что же это на белом свете делается? Ну, и что же дальше-то?

— Мать с Клавкой на работу ушли, — продолжала Нюрка, — а я собрала поесть и к Пашке в подвал пошла. А он лежит там, к стене отвернулся и не шевелится, я аж испугалась, не помер ли. Зову его тихонько, а он мне: «Не трогай меня!». Я уж к нему и так, и этак, а он молчит. Целый день так пролежал и не ел ничего, только воду пил, я специально за ней ходила. А вечером, поздно уже было, темно совсем, вдруг Лидка приходит. Как нашла нас? Не знаю. Села возле него и говорит: «Павлик, что случилось? Мальчики все глаза проглядели, тебя ждали, а тебя все нет и нет. Я волноваться начала».

Нюрка внезапно замолчала, видимо, подошла к самому главному.

— Он к ней обернулся, она аж ахнула: «Павлик, что у тебя с лицом?». А он и, вправду, страшный — умыться-то ему негде было, вот кровь на лице и засохла. Тут он ее и спрашивает: «Тетя Лида, это правда, что у Саши с Лешей отца нет и никогда не было?». Лидка в лице изменилась, но врать не стала. «Правда, — говорит. — Теперь ты понимаешь, что мне без твоей помощи никак не обойтись. Разве я смогу одна двух мужчин воспитать? Тем более таких непоседливых? Я же с ними не справлюсь». Пашка только вздохнул: «Да где уж там». А она и говорит: «Пошли домой, Павлик, а то нам без тебя очень плохо». Встал он и ушел с ней. Вот и все.

— Так что же? — изумился Артист. — Так к себе домой и забрала?

— Так и забрала. А на следующий день, когда мамки с Клавкой дома не было, пришел Пашка с Лидкой, собрали его вещи, ну, книжки, игрушки, одежку, документы его. Те бумаги, что от Андрея Артамоновича остались, Пашка-то еще раньше забрал да к Степановне снес. В общем, все, что у него от прошлой жизни осталось. Положили в чемодан, с которым Андрей Артамонович когда-то приехал, и ушли. А мне Лидка говорит: «Ты Клавдии Федоровне передай, чтобы помнила. Если что, я свое слово сдержу. Она поймет, о чем я». Ну, я Клавке все это и рассказала, а она — пусть, мол, забирает, мало ей было двух щенков, будет три, а деньги-то при мне останутся.

— Вы, Аннушка, душевно прошу, простите меня, но женщина эта Лидия совершенно необыкновенная. Вот так взять, можно сказать, с улицы в дом незнакомого человека — это или от большого сердца, или от большой дури. Уж не знаю, чего здесь больше… — и Владимир Сергеевич развел руками.

— А ничего здесь удивительного нет, — решил высказать свое мнение Петька. — Пашкину историю вся округа знала. А с Андреем Артамоновичем Лидка сама знакома была, так что знала она, кого в дом берет. Для Пашки это счастье, конечно, что все так обернулось.

— Какое счастье, что ты несешь?! — это уже Степан влез в разговор. — Да если бы не она с мальцами, разве Пашка попал бы в тюрьму?!

Я уже перестала чему-либо удивляться. Действительно, в жизни случается такое, что ни в одном романе не прочитаешь, даже фантастическом. Но эта Лидия начала интересовать меня уже никак не меньше, чем сам Матвей. Совершенно потрясающая женщина. Она Павла не жалела, не сюсюкала, а разглядела в мальчишке характер и просила его о помощи, как более сильного, как мужчину, как защитника.

— Да как же это случилось-то? Вот уж воистину от тюрьмы и от сумы не зарекайся. — Чарова разобрало нешуточное любопытство.

— Да так и случилось, — продолжала Нюрка. — Стал, значит, Пашка у Лидки жить, с мальчишками возится, по дому помогает. Да и то сказать, они его не обижали, ходил он чистый, аккуратный, всем довольный, ну, как при Андрее Артамоновиче. Как шли куда, так всей гурьбой. Они к Клавке не подходили, и она их сторонилась. А как пришло время близняшкам в школу идти, так Пашка их в первый класс повел. Гордый шел, будто родные они ему. Как перемена, он к ним, костюмчики поправит, волосики причешет, а они к нему: Павлик да Павлик, смотрят влюбленными глазами, слушаются во всем. А он с ними, как наседка с цыплятами, не дай Бог, кто-нибудь обидит. Скоро уже вся школа знала: хочешь быстро по морде получить, задень близнят. А тут… В каком же году это было-то?

И они принялись вычислять, в каком году Павел попал в тюрьму. Вспоминали, кто когда помер, женился, родился и в конце концов пришли к выводу, что было это в 84-м, когда Пашке было уже четырнадцать лет, а близнецам — по десять.

— Началось все с того, что у Клавки новый мужик появился, привела она его как-то с вокзала, так он у нее и остался. Раньше-то мужики у нее долго не задерживались. А этот отсидел за разбой, вышел, идти ему некуда было, вот и он стал у нее жить, — начал рассказывать Степан. — Здоровый, весь в наколках. Тихо себя вел, порядки свои не устанавливал. А пил Васька, так мужика того звали, совсем мало, говорил, что буйный становится, как лишнего выпьет. Знал он за собой такое, через это и на зону попал.

— А Клавка все эти годы зло на Лидку копила, — подхватила Нюрка, — что Пашка у нее в тепле и сытости живет, вот и стала Ваську подзуживать. Мол, сын ее у чужих людей обретается, домой глаз не кажет, уж коли ты мужик и здесь живешь, так мог бы его воспитанием заняться. Васька отмахивался: я, говорит, свое уже отсидел и больше туда не собираюсь. Твой сын, ты и занимайся.

— В тот день, — вспоминал Степан, — сидели мы у Клавки, пили в честь праздника — Ленинский субботник был. Она опять свою песню про Пашку завела, что Лидка с близнятами ему дороже родной матери, что сманили они ее кровиночку из дома, против нее, бедной, настроили. Видно, Васька норму-то свою перебрал, потому что побагровел весь, и глаза стали бешеные. А тут как заорет: «Я им, сволочам, башку оторву» — и из дома выскочил. Я Клавке говорю: «Верни мужика, беда будет». Она смеется: «А кому беда-то? Если им, так пусть, мне-то что?». Однако за Васькой мы пошли.

— А мы как раз двор школьный убирали, — это уже Нюрка вступила. — Кто деревья белил, кто клумбу копал. Так вот близнята подметали, а Пашка с другими мусор в машину бросал. Тут Васька во двор вбегает, по виду, как зверь дикий, остановился и озираться стал. Увидел близняшек — и к ним, схватил их за шиворот, поднял и с размаху друг об друга ударил, орет: «Башку оторву». Все кричать начали, близнята плачут, кто-то милицию побежал вызывать. Я на Пашку смотрю, а он белый весь стал, только глаза аж черные.

Я воочию представила себе не только эту картину, но и те чувства, которые владели Матвеем. Интересно только, почему в его деле не было ни слова о мальчишках.

— Схватил он камень здоровый, — продолжала Нюрка, — что в мусоре лежал, и как запустит Ваське в спину. Да так ловко попал, прямо по хребту. Васька близнят выпустил, к Пашке повернулся и опять как заорет: «Башку оторву». Пашка близнятам кричит: «Бегите в школу», а они привыкли слушаться, ну и побежали. А Пашка еще один камень в Ваську запустил. Я так поняла, он того от близнят на себя отвлекал. Ну, Васька на него и попер, орет: «Убью, тварь». А у Пашки вилы в руках были, которыми он мусор в машину кидал…

Их-то он с размаха Ваське в живот и вогнал, да еще напрягся весь, чтобы его самого не свалило. Васька упал, за вилы схватился, видно, вытащить их хотел, орет по-матерному…

— Тут мы с Клавкой во двор вбежали — крики-то издалека слышно было. Клавка к Ваське кинулась, причитает. А Пашка-то посмотрел на нее и вроде тихо сказал, да только все слышали: «Будь ты проклята!». Повернулся и в школу пошел.

Будто заново пережив этот страшный день, они замолчали.

А я сидела и думала: Господи, сколько же на долю Матвея всего выпало, как он смог все это выдержать, ведь мальчишкой совсем был. Как же он любил эту семью, если на убийство пошел. Да, аффектом здесь и не пахнет — явный умысел. И почему квалифицировали, как превышение необходимой? Ему самому явная опасность не угрожала — мог убежать. Близнецы тоже в безопасности были. Значит, он за несколько секунд просчитал, что этим нападением дело не кончится, и, чтобы навсегда свою семью обезопасить, не колеблясь, убил человека.

Нет, не могли за это четыре года дать. Здесь статья уже посерьезнее, и сроки совсем другие. Опять же Лидия каждые выходные к нему в колонию ездила, тем более в Михайловку. Сам Матвей в колонии помощником библиотекаря был. Спрашивается, откуда взялся Дед Мороз с такими подарками?

— Ну, а потом-то что? — Чаров просто извелся от любопытства.

— Чего-чего? — Нюрка немного успокоилась и могла рассказывать дальше: — А Лидка прибежала. Видно, позвонили ей. Влетела в школу как ошпаренная, ей говорят — в учительской они, она туда, а я за дверью осталась, в щелку подглядываю, и слышно мне все. Пашка с близнятами на диване сидит: он посередине, а они по бокам, он их прижал к себе, успокаивает. Лидка с размаху на колени перед ними упала, обняла всех троих, плачет: «Павлик, родной мой, что же ты наделал?» А он ей: «Ничего, тетя Лида, перебедуем, вы, главное, малышей берегите». Тут Лидка вскочила и за телефон схватилась, звонить начала, какого-то Андрея Васильевича разыскивать. Нашла, наконец, и говорит ему: «Это Лидия, Сергея Печерского дочка. Дядя Андрей, у меня беда большая случилась, помогите», и адрес школы нашей называет.

Ну вот и пасьянс сложился. Андрей Васильевич Васильев — личность в баратовском милицейском мире легендарная. Мужик, который все с самых низов прошел и все видел. В него и стреляли, и резали его, и бандитов он один на один брал, о нем можно часами рассказывать. Кем же он в 84-м был? Начальником УНТУ или уже заместителем начальника областного управления? Да какая разница. Зато понятно, почему с матвеевским делом такие чудеса стали происходить.

— Тут менты понаехали, стали во дворе расспрашивать, кто что видел, а один в учительскую зашел и Пашке: «Что, сопляк, не жилось тебе спокойно, приключений захотелось?». А Лидка что-то тихо менту сказала, так тот аж в лице изменился. Помолчал и вежливо так: «Простите, а как вас по имени-отчеству? Ах, Лидия Сергеевна. Конечно-конечно, мы подождем. Вы разрешите, я пока с Павликом побеседую. Ну, нет так нет». И на стул уселся.

— Я-то во дворе школьном был, все как есть видел, — это снова Степан заговорил. — «Скорая» приехала, да врачи потоптались рядом с Васькой и только руками развели: «Не довезем, — говорят, — У него полая вена задета, он по дороге кровью изойдет. Не жилец мужик!», а тут и черная «Волга» подъехала, и из нее седой мужик в форме вылез, и не сказать, чтобы по виду какой-то особенный. Менты перед ним вытянулись, аж дышать забыли. Он с ними о чем-то тихо поговорил. К Ваське подошел — тот и не дышал почти, только пена кровавая на губах пузырилась — покачал головой и врачам говорит: «Все равно везите, это твари живучие, может, и повезет ему», а сам в школу пошел.

— Зашел он в учительскую, тут мент подскочил, как подбросили его. А Лидка к нему — «Дядя Андрей!», и плачет. Он по голове ее погладил, совсем ты, говорит, нас с тетей Ларисой забыла. На близнят посмотрел и Лидке: «Я с отцом твоим покойным с детства дружил, за одной партой сидел, голубей вместе гоняли, что же ты со своей бедой ко мне не обратилась?». А она улыбнулась ему сквозь слезы: «Какая же это беда? Это мое счастье» — и Пашку к нему подводит. Мужик-то Пашку за подбородок взял, в глаза ему посмотрел и говорит: «Крепись, парень, я тебя в обиду не дам». И менту, мол, делать нам здесь больше нечего. Сели они все вместе в машину и уехали. Больше я Пашку и не видела никогда, — горько сказала Нюрка.

— А вечером во дворе только и разговору было, что Ваську убили, потому как он действительно по дороге в больницу помер. Клавку все, как есть, осуждали — ведь сама, по дури своей бабьей, такого мужика потеряла. Она, конечно, напилась, ревела в голос, Пашку проклинала. А потом говорит: «Я этой Лидке, стерве, — а та к этому времени уже домой вернулась, одна, без близнят, ее на машине прямо к подъезду подвезли, — все окна перебью, мне терять уже нечего. Все равно пенсии на Пашку мне не видать, так хоть душу отведу», — вспоминал Степан.

— Участковым у нас в то время Данилов был, — это Петька, до того мирно спавший, проснулся и решил тоже поучаствовать в разговоре. — Мужик серьезный, но с пониманием, не брезговал с нами иногда по праздникам стаканчик принять. А тут прибежал, красный весь, аж искры из глаз летят. Услышал Клавкины крики и как заорет: «Я вас собственными руками передушу. Я из-за вас чуть погоны не потерял. Чтоб вы рядом с этими людьми не то что ходить, дышать боялись. А тебя, — это он Клавке, — я за притоносодержание упеку, если не успокоишься».

— Как же так получилось, Аннушка, что вы Павла Андреевича больше не видели, вы, что же, на суд не ходили? — поинтересовался Владимир Сергеевич.

— А не пустили туда никого, за закрытыми дверями называется, — похвалился своей осведомленностью Степан. — Клавка ходила, ну и Лидка, конечно. Клавка, как оттуда вернулась, рассказывала, что вопросы дурацкие задавали, Ваську ругали. А главное, как приговор объявили, что четыре года, так Лидка к Пашке подошла, обняла его, целует и говорит: «Мы будем ждать тебя, Павлик. Помни, что нам без тебя очень плохо. Ты нас там не забывай, а я тебя навещать буду». А в сторону матери Пашка и не посмотрел ни разу. Сама Лидка где-то через месяц со двора съехала. Подъехала машина, солдатики какие-то вещи погрузили, и все. И близняшки больше здесь не появлялись.

— А проклятие Пашкино сильным оказалось, — добавила Нюрка. — Потому как после того случая все у Клавки наперекосяк пошло, и болеть она сильно начала. А как за трезвость бороться начали, и пришлось людям невесть чего пить, так и отравилась она насмерть. Другие-то оклемались, а она — нет.

Ну все, решила я, дальше можно не слушать, пора делом заниматься. И я набрала номер Николая, по идее, хоть и суббота сегодня, он должен быть на работе:

— Мыкола, це ты? А цеж я, я така затуркана, така затуркана, — это было наше обычное приветствие по телефону. — Прошу, в смысле умоляю, проверь по справке, где сейчас живет Печерская Лидия Сергеевна, где-то 55-го или 56-го года рождения, до 84-го года жила по Дорожной улице, 24. На всякий случай, у нее дети Александр и Алексей. Как узнаешь, перезвони мне на сотовый. Целую, Муся!

Ну, вот и все, Павел Андреевич, всего делов-то. Не захотели мне помочь, так я и сама справилась. Правильно, что я со списком, который в архиве составила, связываться не стала, не было в нем никаких Печерских. Сейчас мне Коля перезвонит, съезжу я по их новому адресу, все проверю, и можно перед клиентом отчитываться. Мать, как я поняла, живет вместе с Матвеем в его загородном доме, а вот парни вполне могут быть в городе.

Я лениво курила в ожидании Колькиного звонка, не особенно прислушиваясь к тому, о чем говорили в «Красном уголке» — вряд ли там могло обнаружиться что-то новое. Волновал меня только Чаров. Если мне сейчас придется срочно уезжать, то он останется здесь один, а это нежелательно. Я его в это дело втравила, значит, нужно проследить, чтобы он отсюда убрался живым и здоровым. Оставлять его без присмотра я не хотела.

Наконец, Артист, как будто почувствовав, что я начинаю злиться, стал прощаться, клятвенно заверяя своих новых друзей, что обязательно придет снова и даже не один раз. Слава Богу, одной заботой меньше. Проследив за нетвердой походкой Владимира Сергеевича и убедившись, что он на верном пути домой, я поехала в «Бистро», чтобы чего-нибудь перехватить. Егоров позвонил, когда я уже допивала кофе.

— Слышь, подруга, у тебя в следующий раз задания попроще не найдется, ну, там, иголку в стоге сена найти или жар-птицу поймать?

— Мыкола, не нарывайся на комплимент, ты же у нас специалист по невозможному. Ты главное скажи, нашел или нет. А то ты что-то долго разбегаешься, прыгай, наконец.

— Да нашел, нашел. Записывай. По указанному тобой адресу в квартире 26 проживали Печерская Людмила Алексеевна, 1930 года рождения, и Печерская Лидия Сергеевна, 1955-го года рождения, обе родились в Баратове. А вот Печерские Александр и Алексей, оба Александровичи, родились 20 августа 1974 года в Москве. Записала?

— Николенька, ты помнишь, что я насчет коньяка намекала?

— Помню, помню. И мысль сия премного меня согревает, — охотно отозвался Егоров.

— Ну, так остынь. Если ты не перестанешь дурить мне голову, то не получишь ни капли. Их место рождения сейчас уже никакого значения не имеет. Ты мне адрес скажи, где они сейчас обитают.

— Да я бы с удовольствием. Только парней в Баратове нет, совсем. Ни по какому адресу такие не значатся. Мать с бабкой прописаны по 2-й Парковой, 37, квартира 14, вдвоем, поняла? Вот и все.

— А мальчишки куда делись?

— Не знаю. И вообще, своим сомнением в моем дружеском к тебе расположении ты нарушила мое хрупкое душевное равновесие и теперь… — горестно начал Мыкола.

— Николенька, дорогой, тормози. Поняла, раскаиваюсь, искуплю. Что посоветуешь?

— А чего тут думать, трясти надо. Езжай и проверяй на месте. Если что, то я до восьми на работе.

Рано я обрадовалась. Ладушки, поедем проверять.

Нужный мне дом я нашла быстро, хотя находился он на другом конце города, и район этот я знала плохо. Четырехэтажный, старой постройки, он стоял в глубине двора, спрятавшись за новым панельным гигантом. Четырнадцатая квартира оказалась на третьем этаже во втором подъезде. На мой звонок, как я и ожидала, никто не отозвался. Теперь предстояло пообщаться с соседями из тринадцатой, где, судя по звукам, кто-то был.

Я позвонила и приготовилась к продолжительным убеждениям через замочную скважину в том, что не представляю никакой опасности — в наше человеколюбивое время открывать дверь незнакомым людям перестали даже идиоты с подтвержденным медицинским диагнозом — но дверь распахнулась. Не успела я удивиться такой доверчивости, как увидела рядом с хозяйкой квартиры, лет сорока на вид, огромную кавказскую овчарку, смотревшую на меня с нехорошим корыстным интересом.

— Извините, что не приглашаю войти, но у нашей девочки щенки, и она каждого незнакомого человека подозревает в покушении на ее малышей, вот и нервничает. Правда, мое солнышко? — женщина погладила собаку по голове.

«Солнышко» смотрело на меня взглядом, под которым хотелось замереть по стойке «смирно» и ни в коем случае не повышать голос, а лучше всего, вообще, разговаривать шепотом.

— Здравствуйте. Простите, вы давно живете в этой квартире? — спросила я хозяйку.

— Здравствуйте. С рождения, а почему это вас интересует?

— Да в соседнюю квартиру в 84-м Печерские въехали, я их ищу, точнее Александра с Алексеем. Вы не подскажете, где их найти?

— Знаете, я вам вряд ли смогу помочь. Они довольно замкнуто жили, мы почти не общались. Знаю только, что мальчики где-то в другом городе учились и сюда только летом приезжали. Здесь девочки жили.

— Какие девочки? — Ни о каких девочках я и слыхом не слыхала. Что за новости?

— А две сестренки. Лидия Сергеевна у них опекуном была. Они где-то осенью 92-го появились, а летом 96-го, как раз, когда мы сердцем выбирали и довыбирались, — хмыкнула она, — вышли замуж за Сашу с Лешей и уехали. А Лидия Сергеевна с мамой тоже попозже переехали куда-то. Они даже не все вещи перевезли, потому что я не видела, чтобы мебель выносили, так, коробки всякие, книги в основном. С тех пор квартира закрытая стоит. Никто там не живет.

— Скажите, а они никакого адреса или телефона не оставили. Мало ли что? Ну, трубу прорвет или еще что-то…

— Конечно оставили. У Павла же в приемной круглосуточное дежурство. Вот они и предупредили, что если что-то случится, нужно звонить туда, и сразу же кто-нибудь приедет.

— Так вы и Павла Андреевича знаете?

— А как же! Он сюда в 88-м приехал. Всем бы таких сыновей. Красавец, умница, вы бы слышали, как он играет на гитаре. Голос необыкновенный… Он для матери часто ее любимую песню пел. Ну эту… Эдит Пиаф… «Я ни о чем не жалею». А уж заботливый, кажется, ковриком матери под ноги лег бы, все к ней «мамуля, мамуля», как маленький. Для Саши с Лешей первый авторитет, бывало, только посмотрит, им и этого хватало…

Казалось, что этим дифирамбам конца не будет.

— Спасибо. Попробую поискать их по-другому, — я поспешила проститься.

Я приехала домой совершенно обессиленная. День выдался настолько тяжелый, что не хотелось ни есть, ни пить, ни спать. Наскоро покормив животинку, я рухнула на диван. От обилия информации голова просто распухла. Я решила последовать примеру Скарлетт О’Хара: «Я подумаю об этом завтра», и выпила снотворное.

ГЛАВА 4

Поднялась я на следующий день совершенно разбитая. Выспаться-то я выспалась, но голова у меня после того, как я снотворное выпью, по утрам совершенно дурная. Василис, чувствуя мое состояние, вел себя скромно и почтительно — не выставлял нахальных требований вроде завтрака и ритуального почесывания за ухом, а тихонечко сидел в кресле на кухне и ждал, когда до него дойдет очередь. А я полезла под контрастный душ. Я, конечно, верю в его живительную силу, но к такому издевательству над собой прибегаю крайне редко, только в силу острой необходимости. Уже на кухне, заваривая себе кофе, я посмотрела на календарь и от души чертыхнулась — Васька тут же оторвал голову от своей миски и с интересом на меня уставился — «Чего это ты?»

— А того, кошкин сын, — ответила я на его немой вопрос, — что хозяйка твоя окончательно заработалась! Сегодня же воскресенье, так что могла бы и не мучиться с утра пораньше, а позволить себе вполне заслуженный отдых. Например, на природу выбраться. Купаться, конечно, еще рано, — услышав это знакомое до отвращения слово, Васька, которому периодические стирки были явно против шерсти, съежился, втянул голову и стал быстро-быстро поглощать свой завтрак, чтобы поскорее куда-нибудь забиться. — Да не о тебе я, успокойся! — и, словно поняв меня, кот облегченно вздохнул. — А позагорать вполне можно было бы. Но я вчера узнала столько нового, что лучше всего по горячим следам сесть и все осмыслить. Да и микрофон у Чарова забрать надо, ну, да это дело недолгое.

Ну, что ж, Елена Васильевна, давай разбираться, что ты имеешь на сегодняшний день, предложила я самой себе, устроившись с кофе и сигаретой в своем любимом кресле и наблюдая за котом, который облопался до того (я нечаянно сыпанула ему в миску явно лишку), что умывался лежа, но даже и так языком по лапе не всегда попадал, потому что и глаза слипались, и голова сонно падала набок.

Фотографию Власову послала Лидия Сергеевна Печерская, причем без ведома Матвея, для него это было полной неожиданностью. Его названые братья, Александр и Алексей, живут не в Баратове и, чтобы найти их, придется повозиться. Матвей мне в этом деле не помощник. Не мешает, и на том спасибо.

Но почему он не хочет мне помочь? Родство с Власовым не то, которого следует стыдиться. Боится, что отойдет у братьев на второй план? Крайне сомнительно. Он их воспитывал с детства, пошел ради них на убийство, да и потом, по словам соседки, одного его взгляда было достаточно, чтобы их в чувство привести. А здесь появляется новоявленный папаша и претендует на лидерство. Бред. Значит, дело в чем-то другом. В чем?

А почему я, собственно, решила, что результаты поисков всех обрадуют? Может быть, прав Матвей, что не хочет мне помочь. Может быть, у него есть веские основания полагать, что не надо ворошить прошлое, что ни к чему хорошему это не приведет, и он просто защищает своих близких, как уже сделал когда-то. Только тогда он был один, а сейчас у него, по словам Николая, целая армия.

Что делать? Сообщить Власову ту информацию, которую я уже успела получить, и пусть он хоть всесоюзный розыск на парней объявляет, вернуть оставшиеся деньги и объяснить, что его просят не беспокоить? Но мне пока еще никто этого не сказал. Ладно, буду продолжать расследование. Если я подойду к красной черте, надеюсь, меня сначала предупредят, прежде чем перейдут к более действенным мерам убеждения.

Итак, кто же может мне помочь? А только один человек — сама Лидия Сергеевна. Надо попробовать связаться с ней и поговорить. Если Власова не хотят знать, то она, по крайней мере, может мне объяснить, почему. Судя по тому, что я о ней узнала, она, прежде всего, очень добрый человек и не захочет, чтобы кто-то питал неосуществимые надежды.

И первое, что надо сделать, это найти номер телефона загородного дома Матвея, но никакая справочная мне его не даст. Можно было бы снова обратиться к Крысе, но я уже поняла, что Матвей узнает об этом через несколько минут, и из моего замысла ничего не выйдет. Нечто подобное можно будет сделать только в том единственном случае, если, как говорят военные, «вызывать огонь на себя», то есть спровоцировать Матвея на встречу или хотя бы на разговор. Но не факт, что встреча или разговор у меня состоится именно с ним, а не с каким-нибудь хмурым или, наоборот, мило улыбающимся незнакомцем, не испытывающим ко мне и тени дружеских чувств, от которого так просто не отбодаешься. И в результате вся эта история может закончиться для меня весьма и весьма плачевно.

Да, в конце концов, Власов мне не сват и не брат, чтобы рисковать ради него работой, здоровьем или даже жизнью. Мне в этом городе жить и работать, а иметь врагом такого человека, как Матвей, весьма небезопасно. Но с другой стороны, мне очень хочется доказать ему, что я смогу добиться своего. И, окончательно запутавшись, чего же я на самом деле хочу, я решила начать с малого — попросить Мыколу узнать хоть какой-нибудь номер телефона в доме Матвея. Неудобно, конечно, беспокоить его в воскресенье, но другого выхода я не видела.

Судя по шуму в телефонной трубке, очередной домашний скандал был в разгаре. Уж на что, на что, а на скуку в семейной жизни Николай пожаловаться не может. Я сама далеко не ангел, но такой степени стервозности не смогла бы достичь при всем желании.

Услышав в трубке мой голос, Колька не дал мне и слова сказать:

— Перезвони мне через час на работу, — и повесил трубку.

Приглашу его вечером посидеть, коньячку попить, решила я. Ему нужно будет расслабиться, а мне не помешает его дельный совет, все же он больше знает о Матвее, чем я.

Чтобы не маяться в ожидании, когда Егоров доберется до Управы, я решила заняться хозяйственными делами, коих накопилось великое множество.

Неожиданно Колька позвонил сам:

— Я около дома знакомого на машине встретил, он меня и подвез, а то моя «копейка» опять забастовала. Что у тебя случилось?

— Мыкола, я предлагаю провести сегодня сеанс релаксации, так что материализуйся-ка ты у меня вечерком. Ты как, не против?

— Значит, что-то случилось!

— Николенька, когда я тебе врала? Ничего у меня не случилось. Просто устала, как собака, хочется расслабиться. Или ты предлагаешь мне пить одной перед зеркалом и с ним же разговаривать?

— Ладно, попозже созвонимся, уточним время. Это все? — видимо, сегодняшнее выяснение отношений до такой степени его взвинтило, что он даже на меня кидается.

— Коля, что-то мне подсказывает, что я совершенно не виновата в сложностях твоей семейной жизни. Если я не права, то готова извиниться.

— Ладно, Лена, это ты меня извини. Нервы ни к черту. Помощь нужна?

— Только если тебя это не затруднит…

— Иголку или жар-птицу? — съехидничал Мыкола.

— Номер телефона загородного дома Матвея, любой, — серьезно ответила я.

— А это уж, извини, луну с неба… — протянул Николай.

— Мыкола, очень надо. Вечером я тебе все объясню.

— Ничего не обещаю, попробую, может, и получится. В любом случае перезвоню.

— Коля, приглашение в любом случае остается в силе.

— Хороший ты парень, Ленка. Жди.

— Жду. А пока, целую, Муся.

Машинально наводя порядок в квартире, я продолжала думать о деле.

Ну, что ж, уже сейчас я могу сообщить Власову анкетные данные Печерских и то, что местонахождение близнецов неизвестно. А их мать живет в Баратове в доме… Кем же он ей приходится? Ну, предположим, приемного сына. И совершенно не обязательно указывать его имя.

Отправлять ему вчерашнюю кассету с записью я не собиралась. Собственно говоря, о близнецах там практически ничего нет, больше о Матвее, вот мой внутренний голос категорически и не советовал этого делать. А то «как бы мне от этого не было потом наоборот». Директор нашей школы, поступивший, если судить по его высказываниям, на истфак сразу после церковноприходской, очень любил подобные выражения. Если все благополучно завершится, то Лидия Сергеевна с сыновьями ему сами обо всем расскажут.

За этими размышлениями время летело незаметно, и, когда позвонил Коля, было уже около двух часов.

— Лена, единственное, что я могу гарантировать, это то, что телефон действительно находится на территории этого дома, но кто тебе ответит, предсказать не берусь. Может быть, лошади в конюшне или рыбки в бассейне. Записывай, — и он продиктовал мне номер. — Ну, до вечера.

Это было уже что-то. Я набрала шесть заветных цифр и услышала в ответ женский голос.

— Здравствуйте, я могу поговорить с Лидией Сергеевной?

— Представьтесь, пожалуйста, — попросили меня, — и скажите, по какому вопросу вы звоните.

Я послушно назвала себя и сказала, что звоню по личному делу. Ответ последовал незамедлительно:

— Извините, но Лидия Сергеевна занята и поговорить с вами не сможет. Всего доброго, — в трубке раздались короткие гудки.

Так-так… А чегой-то мине мнится, что Матвей распорядился не соединять меня со своей матерью. Только интересно, она сама об этом знает или нет? Как же мне к ней прорваться?

Я быстро свернула домашние дела — они ведь, как ремонт: их нельзя закончить, можно только прекратить. Четкого плана у меня пока не было. Твердо я знала толь-

ко одно, что нужно забрать у Чарова микрофон, а дальше, как пойдет. Я быстро собралась и отправилась к нему.

К счастью для меня, Артист был дома. Забрав микрофон, я поинтересовалась:

— Ты что, действительно в том доме на проспекте Независимости успел столько узнать или нафантазировал от души?

— Матушка Елена Васильевна, да как же можно врать в таком деле? А вдруг кто-нибудь из них что-то слышал или даже бывал неподалеку? Мне бы просто надавали по шее и выгнали. Вы мне такое доверие оказали, а я бы вас подвел. Разве я похож на такого человека? Вы же смету, которую я вам подготовил, видели? А на графу «Особые расходы» внимание, выходит, не обратили. А я там откровенно написал: две бутылки «Анапы», — тут он смущенно потупился, как будто это вовсе и не он доказывал мне, что «Анапа» — это роскошь, — для ознакомления с обстановкой. Я интеллигентно пришел к местным обитателям в гости, познакомился, пообщался. Так что я на Дорожной чистую правду рассказывал. Откуда, вы думаете, у меня колбаса и рыба появились? А новые знакомые угостили. У меня от аванса деньги остались, готов отчитаться.

— Оставь себе и вот возьми, это за работу. Так ты, что же, и любовницу Матвея видел? Она действительно такая красивая?

— Балуете вы меня, матушка, ну да я вам еще на что-нибудь сгожусь. Видел, конечно. Красивая девочка, — умненькая и не без способностей. Хорошо держится, не переигрывает, меру знает, — со знанием дела серьезно заявил Володя.

То, что Матвею она нужна для антуража, это понятно, но вот то, что она сама относится к их связи, как к работе, было для меня новостью. Ну да у богатых свои причуды.

Пришедший мне в голову план был совершенно незатейлив: просто приехать в дом Матвея, так сказать, явочным порядком, без приглашения, и попросить, чтобы меня провели к Лидии Сергеевне. А если не получится, то попробовать с Волги. Насколько я помнила

эту, теперь уже бывшую, турбазу, стоящую на правом, высоком берегу, к ней снизу, где был пляж, вела длинная, уступами, деревянная лестница, а весь склон вокруг нее зарос деревьями и кустарниками. Навигация уже давно началась, и найти лодку, которая довезла бы меня туда, подождала и привезла обратно, труда не составляло, были бы деньги.

Не в моих правилах надеяться на авось, но я действительно сильно обозлилась, как всегда бывает, когда мне сознательно мешают добиться своей цели, если решилась на такую авантюру.

По сторонам прекрасно отремонтированного Пионерского шоссе, ведущего, как следует из названия, в сторону бывших теперь уже пионерских лагерей, стояли самые разнообразные особняки, способные своим буйством стилей и красок вызвать стойкое умственное расстройство у любого вменяемого архитектора.

Напротив поворота на бывшую турбазу какой-то новый хозяин жизни начал строительство большого дома, и там вовсю кипела работа. А рядом с поворотом был установлен солидный бетонный столб, на котором красовался большой щит с надписью: «Сосенки» и немного ниже: «Частное владение. Въезд запрещен».

Проигнорировав грозное предупреждение, я грубо нарушила права частной собственности и свернула. По обе стороны дороги стояли столбы, на которых были закреплены не только мощные прожекторы, но и камеры наблюдения. Не слишком приятно ехать, зная, что тебя внимательно отслеживают на мониторе в ожидании команды «пущать» или «не пущать». Интересно, что у них приготовлено для такой нахалки, как я? Внезапно опускающийся шлагбаум или что-нибудь еще в этом же духе? К немалому моему удивлению, мне удалось доехать до ворот, которым могла бы позавидовать самая сверхсекретная воинская часть.

Я вылезла из машины, подошла к переговорному устройству рядом с металлической дверью и воротами в бетонной стене и нажала кнопку. Мне немедленно ответил мужской голос:

— Я слушаю вас.

— Здравствуйте. Я хотела бы поговорить с Лидией Сергеевной.

— Представьтесь, пожалуйста, и сообщите, по какому вопросу.

Ничего не скажешь, выдрессированы на совесть. Я снова повторила то, что говорила ранее по телефону. Да и ответ был почти таким же:

— Лидия Сергеевна не принимает. Будьте добры покинуть территорию.

Ничего, сказала я себе, не получилось так, попробуем по-другому. И поехала в Рыбкин поселок, как его обычно называют, потому что большая часть его жителей занимается браконьерством, ставит и снимает по ночам сети. Знала я там одного не совсем пропащего парнишку, который мог бы мне помочь. Естественно, за деньги. А поскольку было еще светло, и рабочий день, а точнее говоря, рабочая ночь для него не наступила, то он вполне мог бы меня отвезти.

Костя действительно оказался дома и охотно согласился мне помочь, но когда узнал, куда конкретно и зачем я собралась, развеселился до неприличия. Сначала он смеялся стоя, потом согнулся от хохота чуть ли не пополам, а потом совсем лег, чтобы ему было удобнее.

— Елена Васильевна, — сказал он, немного успокоившись, но все еще улыбаясь. — Я от денег никогда еще не отказывался, отвезу со всем прилежанием, но только вы мне на один вопрос ответьте. Когда вы в последний раз по речке ходили, сколько лет назад? Я наши края имею в виду.

Я честно попыталась вспомнить:

— Ну лет десять, наверное. А что?

— Тогда поехали, вам будет интересно. Про затею свою забудьте, не получится у вас ничего. Считайте, что вы в выходной день на экскурсию попали.

Минут десять мы на хорошей скорости шли по коренной Волге. Потом Костя бросил якорь у Комариного острова (полностью, между прочим, оправдывающего свое название), почти напротив бывшей турбазы, и прочел для меня небольшую лекцию с использованием наглядных пособий.

— Где вы видите пляж, Елена Васильевна, где вы видите лестницу, где вы видите кусты и деревья, которые когда-то росли на склоне? Покажите мне, потому что я ничего этого не вижу

Действительно, вместо пляжа была ровная бетонная площадка-причал, поднимавшаяся над уровнем воды метра на полтора, на месте кустов и деревьев высилась совершенно ровная строго вертикальная бетонная стена, а вместо лестницы было какое-то непонятное сооружение.

— Не гадайте, Елена Васильевна. Если бы мне чисто случайно не повезло увидеть это в действии, я бы тоже не догадался. Это эскалатор, как в метро. Сначала из железобетонных блоков сложили основание. Видите, какой сплошной треугольник получился? Потом сделали на нем такой же желоб и установили эскалатор, а сверху все это закрыли тонированным пластиком. Со стороны пляжа, посмотрите внимательно, вход закрывается бетонной плитой. Она, когда надо, вверх поднимается.

Да… Сомнительно, чтобы по этой стене даже альпинист-профессионал смог забраться, обо мне и речь не идет.

— А теперь посмотрите наверх. Вот, — он протянул мне бинокль. — Я его специально для вас взял. Что вы там видите?

— Что-то вроде сетки. — Даже в бинокль было трудно разглядеть, что это такое.

— Это не сетка, это кованая ограда, — тоном опытного экскурсовода сообщил Костя. — Только она мало что тонкая — это работа такая, она еще и выкрашена так, что с реки ее почти не видно. Так что, если даже по бетонной стене подняться, то там в решетку упрешься. А вот это что, как вы думаете? Вон, на воде плавает вокруг причала.

— Похоже на поплавки какие-то небольшие.

— Вот-вот, именно поплавки, Елена Васильевна, только держат они сеть. Да такую, что если без спроса сунуться, то можно без мотора остаться.

— А причал тогда зачем? — поинтересовалась я.

— А затем, чтобы хозяйская яхта причалить могла. Здесь специально дно углубляли. А поплавки эти когда надо — поднимаются, когда надо — опускаются.

— Значит, это все как-то управляется?

— Ага, здесь все на электричестве, — со знанием дела сказал он.

— А если электричество отключат?

— А у хозяина своя электростанция. Вот так, Елена Васильевна. Если хотите на особняк посмотреть, то надо будет подальше отойти. Хотите? С лодки, правда, не очень хорошо видать. А вот те, кто с теплохода смотрел, говорят — прямо картина какая-то.

— Давай, Костя, — согласилась я. Это была действительно картина. Насколько я помнила, здание турбазы было выкрашено в какой-то серо-желтый цвет, да его еще деревья заслоняли. Сейчас же, когда их не было, особняк был прекрасно виден. На фоне заходящего солнца он казался плывущим над Волгой белоснежным облаком.

— Ну что, возвращаемся? — спросил Костя, когда я опустила бинокль. — А то мне скоро на работу.

Вот так я, сама того не ожидая, попала на природу, хотя планы у меня были совершенно другие. Когда я, расплатившись с Костей, собралась уезжать, он предложил:

— Рыбки не хотите купить, Елена Васильевна?

— Хочу, — обрадовалась я. — Мне для кота мелочь нужна. Набери целый пакет, если есть. Я в морозилку брошу и буду оттуда таскать по мере надобности.

— А себе, что же?

— Еще чего, — отмахнулась я. — Чистить, потрошить, да и костей в ней полно.

— Ну так вы сома возьмите: чистить не надо, костей нет. Я вам такой чудный кусочек подберу, пальчики оближете.

— Уговорил, — согласилась я, забрала пакеты с рыбой и отправилась домой, по дороге заехав за продуктами. В доме было — шаром покати, а от свежего воздуха у меня разыгрался нешуточный аппетит, да и Николай придет голодный. Наложив полную тележку всякой всячины, в основном полуфабрикатов, я встала в очередь в кассу.

Ну, что поделать, если я плохая хозяйка: не люблю готовить, все домашние дела нагоняют на меня тоску.

Вот есть женщины, которые, можно сказать, с тряпкой в руке рождаются — нравится им по дому возиться. Так это не обо мне. Правда, был в моей жизни период, когда я и пироги пекла, и уют в доме старалась навести. Был… Да прошел. А сейчас я лучше буду деньги зарабатывать, чтобы кто-то другой вместо меня шил, стирал, крахмалил, гладил, готовил и выпекал. Да и характер у меня, говорят, совсем не женский. Не зря же Колька меня сегодня «хорошим парнем» назвал.

Войдя в дом, я позвонила Егорову сказать, что уже вернулась.

— Ленка, — тоскливо спросил он, — а у тебя ничего съедобного не найдется? А то я жрать хочу, просто умираю.

— Найдется, подъезжай скорее. Я тоже есть хочу. Сейчас пельмени поставлю варить.

— Цены тебе нет, Елена Васильевна. Я вот подумаю-подумаю, да и женюсь на тебе.

— Лучше сделай себе харакири. Это гораздо менее мучительное самоубийство, чем женитьба на мне. Слушай, — я замялась, — ты, случайно, рыбу не умеешь жарить? Мне тут кусок сома подсунули, а что с ним делать, я не очень представляю.

— Не трогай! — заорал Николай. — Я сам приеду и все сделаю, а то ты все испортишь. Что у тебя в доме есть? Ну… Мука или сухари панировочные?..

— Коля, а ты там не перетрудился? Ты что, забыл, с кем разговариваешь?

— Да, Ленка, извини, это я погорячился… Ладно, бери лист бумаги, ручку и пиши список, чего надо купить, — он начал диктовать, а я послушно записывала. — Полчаса на все про все тебе хватит, а там и я подъеду.

— Договорились. Целую, Муся, — сказала я и отправилась за покупками в находящийся в нашем же доме супермаркет.

С Николаем мы столкнулись в подъезде, и когда вошли в квартиру, то на несколько минут потеряли дар речи, и было от чего — я пала жертвой Васькиного хорошего воспитания. Вместо того чтобы таскать рыбешек по одной из горловины большого незавязанного пакета, который я оставила стоять на полу в кухне, совершенно забыв о нем, он решил оттащить весь пакет в тот угол, где стояли его миски, естественно, опрокинул, и пол кухни оказался покрыт мелкой, скользкой рыбешкой, а забравшийся в кресло Василис с ужасом смотрел на дело своих лап.

— Мерзавец! — сквозь зубы простонала я, глядя на испуганно прижавшего уши Ваську, — Я же недавно полы мыла.

Мы быстренько в четыре руки собрали рыбу, я протерла полы и стала помогать Кольке в качестве грубой неквалифицированной подсобной силы. А Васька, как ни привлекали его головокружительно-умопомрачительные запахи, счел за благо обосноваться в комнате, и только изредка из-за косяка выглядывала половинка его пушистой мордочки.

Одновременно с глубокой сковородой, в которой тушились предварительно обжаренные ломтики сома, я поставила варить коту рыбу — сколько бы он ни съел до нашего прихода, все равно еще захочет — тот еще проглот.

После неописуемо вкусного ужина я, пока Колька мыл посуду, сварила кофе и, слив воду из кастрюльки с рыбой, оставила ее на плите остывать. Сами же мы перебрались в комнату и расселись по креслам пищеварить, а Васька забрался под мое кресло и сидел там, притаившись. Николай закурил и, прихлебывая кофе, благодушно спросил:

— Ну, Ленка, хвались, что героического ты сегодня успела совершить. Телефончик, что я тебе откопал, пригодился?

По мере того, как я рассказывала, лицо Мыколы вытягивалось. А когда я начала делиться своими несбывшимися планами проникнуть в дом Матвея со стороны Волги, у него, что называется, глаза на лоб полезли. Он налил себе коньяка, выпил его залпом, как водку, отдышался и сказал:

— Лена, ты так права, что даже противно делается. Это я насчет харакири. Но или это я круглый дурак и совсем уже ничего в этой жизни не понимаю, или у тебя, подруга, временное помутнение рассудка приключилось. Поэтому я даже не спрашиваю, каким местом ты думала, это очевидно. Ты что, действительно собиралась залезть в дом Матвея? Ты же у него в офисе была и его волкодавов, в смысле охранников, видела. На что ты надеялась? У него же службу безопасности Панфилов Владимир Иванович возглавляет. Тебе это имя что-нибудь говорит?

Вообще-то это имя кому угодно из милицейских говорит очень многое. И в основном такое, что любого здравомыслящего человека заставит очень сильно и не один раз подумать, а хватит ли у него сил, чтобы, нет, не победить, это было невозможно по определению, а хотя бы достойно проиграть Панфилову, бывшему начальнику горуправления милиции. Этого голубоглазого гиганта с совершенно седыми волосами десять лет назад вынудили уйти в отставку в сорок пять лет только потому, что его место понадобилось родственнику какого-то большого начальника.

Полковник Панфилов, для близких ему людей просто Пан, был такой же легендой баратовской милиции, как помогавший в свое время Матвею полковник Васильев, только помоложе. И те, кто его любил, и те, кто ненавидел, отдавали должное его высочайшему профессионализму и признавали за ним редкостное мужество, хладнокровие и выдержку. Да и силой с ним помериться охотников не находилось. Мало кто осмелился бы так, как он, войти безоружным в камеру к захватившим заложников уголовникам и предложить себя в обмен на них. И подобных этому случаев было в его жизни не один и не два.

— Я вообще не понимаю, чего ты добиваешься? — продолжал бушевать Николай. — Тебя для чего наняли? Чтобы ты нашла парней. Ты их нашла, имена знаешь. То, что их нет в Баратове, тоже. Не лезь на рожон. Сообщи все это Власову, и пусть он дальше сам ищет, у него в Москве возможностей больше. Ну, приведи мне хотя бы одну причину, по которой ты упорно суешь голову в петлю.

— Ну, во-первых, мне, может быть, Власова жалко..

— Ленка, я тебя не первый год знаю, так что не говори ерунды. Власова ей, видите ли, жалко. А за что его жалеть? Из того, что ты мне про Лидию рассказала, дураку понятно, что если она сейчас такая… Не знаю, как это сказать… Ну светлая, что ли, то в молодости вообще была дурочка наивная. Ты что же, еще не поняла, что она в эту глянцевую картинку под названием Власов с первого взгляда на всю жизнь влюбилась? А он? Напоил ее, трахнул и дальше пошел. Даже имени он, видите ли, ее не запомнил. А сейчас, когда его жизнь приложила по маковке, та же Лидия его пожалела, фотографию послала, чтобы утешить. Он и забегал, сыночков ему подавай! А мог бы и сообразить, что если обратного адреса нет, то утрись, папаша, не больно ты нужен. Они без тебя выросли и дальше без тебя проживут.

— Коля, ты не забывай, что у него дочь беременная погибла… — попробовала я остудить его праведный гнев.

Но как погибла?! Могла бы и не смотреть спокойно, как ее муженек слалом на дороге устраивает. Она его что, остановить не могла? Могла. Но не остановила. Так что это твое «во-первых» не проходит. Что у тебя во-вторых?

Я молчала. А что тут говорить, когда Мыкола знает и понимает меня лучше, чем кто-нибудь другой.

— Я, Леночка, это твое «во-вторых» невооруженным глазом вижу. Матвей — это твое «во-вторых». Тебе его победить хочется, на колени поставить. Ты, мол, мне ничего не сказал, а я сама до всего докопалась, пусть и против твоего желания. Доказать ему, что ты сильнее. Ну, хватит тебе уже самоутверждаться! Пойми, наконец, что победителей не любят! Никто, нигде и никогда! Тем более женщин.

Колька внезапно замолчал и с надеждой заглянул мне в лицо:

— Ленка, а может быть, ты в него влюбилась? Поэтому и выпендриваешься? А что? Все бабы по нему с ума сходят. И ничего удивительного, всем Матвей взял: и внешностью, и умом, и деньгами. Мужик — кремень, другой бы на его месте сломался от всего, что на него свалилось, а он не только сам выстоял, но и других вытаскивает. — Но, приглядевшись повнимательнее, Егоров печально сказал: — Нет, видать, не дождусь я этого. Ленка, милая! Пойми, Игоря больше нет, понимаешь, нет! Ну, хватит, успокойся, сколько времени уже прошло. Чем тебе Матвей плох? Приглядись к нему получше, может, все-таки влюбишься, а?

— Не то ты говоришь, Мыкола. Совсем не то. Ведь знаешь, что после Игоря мне никто на свете не нужен, а сам…

Я совершенно не хотела это обсуждать, поэтому просто махнула рукой и отвернулась к окну. От нахлынувших воспоминаний у меня слезы на глаза навернулись.

— Ну нет больше такого второго! Нету!.. — заорал Николай.

Я молчала, сцепив зубы. Видимо, Колька решил сегодня меня просто морально уничтожить. Главное, я понимала, что говорит он это не со зла, а для того, чтобы до меня достучаться.

— Я тебе, Ленка, друг, товарищ и почти что брат, — продолжал он. — И говорю тебе все это потому, что не хочу больше твои мертвые глаза видеть. Я помню, я очень хорошо помню, и как ты после гибели Игоря пила, и как волком выла. Ты же теперь всех мужиков, что тебе в жизни встречаются, с ним сравниваешь, и, заметим, только в его пользу! — и Николай кивнул в сторону бара, он знал, чья там фотография лежит. — Я и не спорю, что он того стоил, только прошлого не вернуть, а ты с этим никак смириться не можешь. Игорь умер, понимаешь, умер! А ты осталась, и тебе жить!

Колька сидел в кресле, закинув ногу на ногу, и в такт своей экспрессивной речи качал босой ногой — он летом всегда так ходит. Сидевший под моим креслом Васька долго боролся с искушением поймать эту движущуюся цель и не смог устоять — выбрав момент, он прыгнул и не промахнулся, укусив Николая за большой палец ноги.

— Побрею подлеца! — заорал Мыкола. — Антистатиком обработаю! — А Васька и не думал пугаться, он спрятался за мои ноги и нахально выглядывал оттуда, словно дразнил: «Попробуй только тронь!».

Я не выдержала и расхохоталась:

— Вот видишь, даже Васька встает на мою защиту. Так что, давай, Егурец, закроем эту тему, пока вдрызг не разругались. Ты же знаешь — она не обсуждается.

Колька негодующе фыркнул, но тему сменил.

— Ладно. Лена, Матвей тебе что сказал? Что близнецов не знает. Ты начала копать и выяснила, что он, мягко говоря, слукавил. А он не мальчик легкомысленный; думает, прежде, чем рот открыть. Учти, он никогда и ничего зря не говорит. Значит, у него были веские причины поступить именно так, а не иначе. Но ты героически поперла на амбразуру, начала копать и выяснила имена парней и их матери. Можно успокоиться, отчитаться перед клиентом и курить бамбук.

Николай от возмущения вскочил и начал расхаживать по комнате, яростно жестикулируя.

— Но тебе этого мало, ты решила к Матвею в дом попасть, с его матерью поговорить. Короче, тебя в дверь, а ты в окно. Скажи, а тебе самой понравилось бы, если бы против твоего желания кто-нибудь в твоих делах вздумал ковыряться?

Мыкола остановился передо мной и горестно всплеснул руками:

— Господи! Другие бабы свою энергию на мужиков расходуют, на романы, скандалы, выяснения отношений всякие… Словом, люди как люди. А ты? У тебя после гибели Игоря словно душу выжгло. Ты как уперлась в свою работу, так ничего другого для тебя не существует. У тебя же теперь уже не мужики водятся, а гормонотерапевты. Живешь по принципу — эмоции выше пояса не пускать. Ну, сколько еще так продолжаться может?

— Опять?! — грозно сказала я. — Давай о деле. Что ты мне посоветуешь?

Николай в ответ только махнул рукой и устало сказал:

— А зачем, если ты все равно все по-своему сделаешь. Если послушаешь моего совета, скажу, а так… Что попусту воздух сотрясать? — видимо, совершенные мной сегодня глупости переполнили чашу его терпения.

— Твердо обещаю, что последую твоему совету. Говори.

— Под салютом всех вождей? — хоть и издевательски, но уже с некоторой надеждой на то, что я образумлюсь, спросил Николай.

— Да, чтоб мне курить бросить! — серьёзно ответила я.

— Да-а-а?.. — недоверчиво протянул он. — Тогда верю! Хорошо. Завтра ты приведешь себя в порядок, все эти ваши женские замазки-шпаклевки, позвонишь Матвею и очень вежливо испросишь аудиенцию. Если получится, то искренне покаешься и объяснишь, что «не корысти ради, а токмо волею пославшего тебя Власова» ты лезла грубо и цинично в его, Матвеевы, дела, за что нижайше просишь прощения. Поняла?

— Ну я, вообще-то, и сама собиралась попробовать с ним встретиться. Но вот только про Власова… Мне нужно у Александра Павловича разрешение спросить… Мы с ним договорились, что…

— Ленка, ответь честно: ты дура или полудурок?! — заорал Колька. — Если дура, то я впредь буду обсуждать с тобой мелкие новости местного пошиба — кто у кого кошелек спер, и никакой помощи от меня ты больше не дождешься. А если полудурок, то я, так и быть, напрягусь и постараюсь объяснить еще раз. Тебе собственную голову спасать надо, поняла? Если ты всерьез обозлила Матвея своими выходками, то для него лишить тебя лицензии, как мне два… Ну, ты сама поняла!

Когда Николай начинает бросаться такими выражениями, это значит, что он дошел до точки и от взрыва его отделяют секунды. Я видела это только один раз, но запомнила навсегда, и очень не хотела бы повторения.

— Власов в Москве, и над ним не каплет, — продолжал бушевать Колька, — а тебе здесь жить и работать. Вот и решай сама.

Тут со стороны коридора мне послышалось какое-то звяканье, и я насторожилась, но оно не повторилось.

— Ты, вообще, слушаешь, что я говорю?! — гневно спросил Мыкола, видя, что я отвлеклась.

— Слушаю, слушаю, — успокоила его я и в свою очередь спросила: — Ты сейчас никакого странного звука не слышал?

— Нет, — сразу успокоившись, сказал Колька, тут же пошел в коридор и включил там свет, а я за ним.

Но в коридоре все было в порядке, а вот со стороны кухни доносилось смачное чавканье, сопровождаемое восторженным урчанием, и мы потихоньку двинулись туда. Света включать не пришлось — было еще довольно светло, и мы с Николаем потеряли дар речи второй раз за один день — на плите, уткнувшись головой в кастрюльку, спиной к нам стоял Василис и самозабвенно поедал рыбу, но не это главное — рядом с ним на соседней конфорке лежала снятая с кастрюльки крышка. Значит, именно этот звук, когда он зубами ее снял и старался как можно тише положить, я и услышала. Мы с Николаем переглянулись и вернулись в комнату.

— С таким котом, Лена, тебе место в цирке, — убежденно сказал Колька. — А что? Будешь по разным странам ездить, мир посмотришь, — продолжал он. — И не надо тебе ни о Матвее думать, ни о лицензии. Отберут — ну и черт с ней.

— Ты думаешь, это так серьезно? — сразу возвращаясь к своим проблемам, спросила я, хотя видела, что Николай совсем не шутит.

— Я уверен, что это так серьезно.

— Хорошо, Мыкола. Я сделаю так, как ты советуешь, а Власову отправлю данные на близнецов, пусть дальше ищет сам.

— Ты твердо обещаешь? — в Колькином голосе слышалось явное недоверие.

— Да, обещаю, обещаю.

— Ладно, Ленка, тогда я пошел. Держи меня в курсе. Я же все-таки за тебя волнуюсь. Если у тебя не будет лицензии, то кто же меня в компаньоны возьмет, когда меня из милиции выгонят, а? — ну не может Мыкола без подначек.

— Ага, и коту не на что будет рыбу покупать. Целую, Муся!

Закрыв за Николаем дверь, я заглянула на кухню — на плите стояла девственно чистая кастрюлька, а сам Васька спал на полу, видно, сил запрыгнуть в кресло у него уже не хватило. Он лежал на боку, пузо раздулось так, словно он проглотил футбольный мяч, но на морде было написано неописуемое блаженство. «Проглот», — тихонько сказала я ему и пошла сочинять письмо Власову. Оно получилось очень коротким: адрес матери и бабушки на 2-й Парковой, имена их и парней, с указанием того, что в Баратове их нет. И приписка, что поскольку разрешения на откровенный разговор я не получила, то сделать больше ничего не смогу.

Заснула я с мыслью, что завтра выражение «Понедельник — день тяжелый» найдет свое полное подтверждение.

ГЛАВА 5

Какой гад трезвонит ни свет ни заря?

Я оторвала голову от подушки и посмотрела на часы — пять минут десятого. Время, вообще-то, для телефонного звонка вполне приемлемое, это я сама что-то разоспалась. Я заставила себя встать — минувшая нервотрепная неделя не прошла для меня даром — и добрести до телефона.

— Алле, — мой голос со сна был хрипловатым, и я откашлялась.

— Лена, — в трубке раздался голос Власова. — Я вас, кажется, разбудил? Извините, пожалуйста. Я прочитал ваше письмо, подумал и решил, что вы были правы. Если это единственный путь добраться до мальчиков, то этому человеку нужно сказать правду, всю правду, вы понимаете?

— Я поняла, Александр Павлович. Я сама планировала сегодня с ним еще раз встретиться, — и совершенно незачем Власову знать, по какому именно поводу я собиралась это сделать. — Но, может быть, зная исходные данные на ребят, вы сможете их найти по своим каналам.

— Это уже делается. Я еще вчера переговорил, с кем надо. Знаете, кого только не приходилось в жизни играть, в том числе и больших милицейских начальников. Так что кое-какие связи в этих кругах у меня есть. Думаю, что к вечеру первая информация уже поступит. Но, понимаете… — Власов замялся. — Ну, получу я адрес, а дальше что? Приду к ним, и что я скажу?..

— Александр Павлович, ситуация, конечно, сложная… Если вы хотите знать мое мнение…

— Лена, не скромничайте, пожалуйста. Именно вам, со стороны виднее, как мне лучше поступить.

— Тогда я посоветовала бы вам дождаться удобного случая и попробовать встретиться с Лидией Сергеевной — ведь именно она послала вам письмо. — Интересно, а что сказал матери Матвей, когда узнал, что она фотографию послала? Неужели отругал? — И она, если захочет, конечно, поможет вам встретиться с сыновьями и, чем черт не шутит, установить с ними какие-то отношения.

— Лена, я вас очень прошу, как только что-то узнаете, немедленно звоните мне. Не надо отправлять письмо, в нем всего не скажешь, лучше позвоните. Договорились?

— Конечно, Александр Павлович. Я вам обязательно сегодня позвоню, в любом случае.

— Тогда не будем прощаться. Да, кстати, у вас деньги еще есть? А то я немедленно переведу…

Заверив Власова, что его аванс еще не исчерпан, я положила трубку и отправилась на кухню — проведать Ваську. Он лежал уже в кресле, и его живот немного опал.

— Ну что, ворюга, — сказала я ему. — Может быть, ты еще и завтрак с меня потребуешь, ненасытная утробушка, — Васькины уши зашевелились, но глаз он предпочел не открывать— не иначе как смутился. — Ладно ладно, жрать захочешь — проснешься.

Притворившись, что мне больше нет до него никакого дела, я стала готовить себе кофе — не надо изменять устоявшимся привычкам — если я все последние годы начинала свое утро с кофе и сигареты, то и сегодняшний день ничем от других не отличается.

А вот и отличается, поправила себя я, сегодня мне предстоит приносить извинения. Вещь в моей жизни крайне редкая и очень для меня мучительная. Есть люди, которые извиняются непринужденно, каются с удовольствием и легко прогибаются. Так вот, это — не обо мне. Просить прощения меня могут заставить только какие-то чрезвычайные обстоятельства, например такие, какие, если верить Мыколе, сложились сейчас.

Я тщательно привела себя в порядок, продумав все: от прически и макияжа до самых последних мелочей в одежде, и только после этого позвонила в офис Матвея — вдруг мне предложат приехать немедленно.

Мне ответил молодой мужчина, которому я представилась и попросила соединить с Павлом Андреевичем. Через несколько секунд я услышала голос Матвея:

— Я слушаю вас.

— Доброе утро, Павел Андреевич. Я вас очень прошу, уделите мне несколько минут для очень серьезного разговора. В любое удобное для вас время, — произнесла я заранее подготовленную фразу.

— Здравствуйте. Я первый раз слышу, чтобы серьезный разговор можно было провести за несколько минут. Вероятно, в силу отсутствия опыта проведения подобных разговоров.

Сбывались наихудшие Колькины предположения: Матвея действительно взбесили мои похождения, что ничего хорошего мне, естественно, не сулило.

— Павел Андреевич, я не смогу объяснить вам всего по телефону. Я вообще не могу разговаривать, когда не вижу глаз собеседника. Честное слово, я не отниму у вас много времени. Пожалуйста… Мне нужно сказать вам то, о чем я не имела права говорить в прошлый раз.

Только бы он согласился со мной встретиться, думала я. А там уж я сумею его переубедить, доказать, что ничего плохого я не замышляла.

— Да-да, мне часто говорили, что взгляд у меня глуповатый. Наивный и мечтательный.

— Павел Андреевич, — мой голос дрогнул. — Павел Андреевич, ну пожалуйста. Я понимаю, что, может быть, доставила вам несколько неприятных минут, но я же не специально… Я хотела, как лучше…

— Хорошо. Я встречусь с вами. Но мой день расписан по минутам, и единственное свободное время — это обед. Если вы подъедете в «Русское поле» к трем часам, то мы сможем вместе пообедать и обсудить ваши проблемы, — он сделать упор на слово «ваши». — Скажете метрдотелю, что вы ко мне, и вас проводят. Вы умеете не опаздывать?

— Павел Андреевич… — о таком я не смела даже и мечтать.

— Тогда до встречи, — и он положил трубку.

Ну уж, если он предложил мне вместе с ним пообедать, значит, есть надежда, что все закончится благополучно.

«Русское поле» — самый дорогой и престижный ресторан города, который, по слухам, тоже принадлежит Матвею. Оформленный в классическом стиле, с хрустальными люстрами, огромными, во всю стену, зеркалами, официантами во фраках и оркестром, исполнявшим в основном старые романсы и вальсы, солистами, которыми были отнюдь не безголосые полуголые девочки, а подрабатывавшие по вечерам соответственно одетые студенты нашей консерватории, он пользовался популярностью у солидной публики. Его часто снимали для проведения очень ответственных мероприятий самые богатые люди нашего города. Попытки новых русских сунуться туда со своими замашками были пресечены еще при его открытии.

Теперь у меня была только одна задача — дождаться трех часов. Самое ужасное, что мне было совершенно нечем заняться. Я пыталась читать — ничего не вышло. Смотреть телевизор я тоже не могла, потому что не понимала ни слова из того, что там говорили, а реклама приводила меня в бешенство.

Вообще-то она меня и в спокойном состоянии раздражает, когда фильм прерывается на самом интересном месте и на экране появляется чья-то вихляющаяся задница, без разницы: в памперсах или в трусах с прокладками, или широко открытый и вульгарно накрашенный рот, в который женщина кладет ложку с таким выражением, как будто собирается заняться определенным видом

любви. Вероятно, создателям этих роликов кажется, что это должно выглядеть очень сексуально, а у меня, да и у многих моих знакомых при виде такого «священнодействия» рвотные спазмы начинаются.

За это время я выкурила почти пачку сигарет. Естественно, я волновалась, ведь если у меня отберут лицензию, то мне придется, мягко говоря, несладко. Кончилось тем, что я, полная презрения к самой себе за проявленную слабость, выпила лошадиную дозу валерьянки, причем, учуяв этот запах, Васька тут же очнулся и стал полировать мои ноги со смешанным выражением раскаянья и заинтересованности на морде. Я вылила из чашки на пол несколько капель и не могла не рассмеяться, глядя на то, как Василис старательно сначала вылизывает линолеум, а потом катается по нему, чтобы собрать на шерстку малейшие остатки запаха и влаги. Он вытворял такие кульбиты, что я окончательно успокоилась и с удивлением обнаружила, что уже половина третьего.

Я подъехала без пяти три. Швейцар предупредительно распахнул передо мной дверь, и я вошла. Мне не приходилось бывать здесь раньше, и обстановка внутри поразила меня: необыкновенная роскошь сочеталась с тончайшим вкусом, все было выдержано в стиле дорогих дореволюционных ресторанов (правда, видеть мне их доводилось только в кино), ни малейшего налета вульгарности. Подошедший метрдотель был сама любезность и, узнав, что у меня назначена встреча с Матвеем, проводил меня в отдельный кабинет, где тот уже сидел, просматривая меню.

При виде меня он поднялся, повел рукой, показывая на кресло напротив, и сел только после того, как села я. Сначала меня обнадежило такое внимание, но потом я поняла, что точно так же он поступил бы по отношению к любой другой женщине.

— Елена Васильевна, я неплохо знаю здешнюю кухню и сделал заказ, не дожидаясь вас. Надеюсь, что вам понравится. Но вот напитки вам лучше выбрать самой, я не знаю вашего вкуса.

— Павел Андреевич, я за рулем, поэтому выпью кофе.

— Какой предпочитаете? — произнес выросший, как из-под земли, официант. На самом деле он находился в кабинете, но я его не заметила. Высший класс работы официанта как раз и заключается в том, чтобы оставаться невидимым и появляться только тогда, когда в нем возникает необходимость.

Я растерялась, из всех перечисленных названий я не знала ни одного. Нужно было выбрать чай, подумала я. Но кто их знает, может быть, у них и с чаем такая же история: назовут с десяток видов, о которых я даже не слышала. И я посмотрела на Матвея.

— А какой вы мне порекомендуете, Павел Андреевич?

— Попробуйте «кофе по-дьявольски». Прекрасная вещь, если нужно поработать всю ночь, одна чашечка чудно прочищает мозги и отгоняет сон совершенно. Его готовят с добавлением корицы, гвоздики и кардамона, причем главное в нем отнюдь не состав, а строгое соблюдение пропорций. Его рецепт — величайший секрет бармена, — Матвей улыбнулся. — Я знаю людей, которые перевели килограммы кофе и специй, но не сумели добиться такого же результата. Не исключаю, что вы тоже захотите поэкспериментировать.

Я охотно согласилась и поспешила перейти к тому вопросу, ради которого и пришла:

— Павел Андреевич, мне бы хотелось извиниться за те неудобства, которые я доставила вам и вашей семье. Но, поверьте…

Матвей не дал мне закончить:

— Давайте не будем портить друг другу аппетит и отложим этот разговор до десерта. А пока, чтобы вам было о чем подумать, я скажу только, что знаю все о тех шагах, которые вы предприняли, выполняя поручение Александра Павловича Власова. Вы честно отрабатывали полученные деньги, и я совсем не собираюсь упрекать вас за вашу добросовестность. Но мне хотелось бы понять, почему вы не смогли вовремя остановиться.

— Павел Андреевич, за мной что, следили? — я уже не один год занимаюсь своим делом и слежку чувствую просто затылком, но в этот раз я совершенно ничего не заметила.

— Скажем так, наблюдали.

— Вы боялись, что я смогу найти какую-то нежелательную для вас информацию? — спросила я с нехорошим чувством удовлетворения, что меня считают настолько серьезным противником.

— Вы считаете, что этого должен бояться я? — он сделал ударение на последнем слове, и этот вопрос прозвучал настолько буднично, что я похолодела.

Ну что, дура самонадеянная, ты хотела подергать льва за хвост? Подергала. У тебя это просто замечательно получилось. А теперь думай, как свою собственную шкуру спасать будешь.

В этот момент нам подали закуску.

— Приятного аппетита, — сказал Матвей так, как будто ничего не произошло.

Я взглянула на поставленные передо мной тарелочки и окружающие их многочисленные вилки и вилочки, ножи и ножички, странного вида ложечки и загрустила — пользоваться всем этим я не умела. Посмотрела на Матвея — он орудовал всеми этими приборами так, как будто и не он ночевал в детстве с Нюркой в подвале, не его родная мать устраивала в своей комнате гульбарии, не он провел четыре года в «малолетке» за, чего уж скрывать, умышленное убийство — и разозлилась. Буду есть так, как привыкла. Лучше показаться плохо воспитанной, чем смешной, а именно такой я выглядела бы, вздумай подражать Матвею. У меня все эта посуда летала бы по комнате, как живая, официант замучился бы подбирать.

Некоторые продукты я смогла опознать с первого же взгляда: икру, рыбу, а некоторые — только после того, как попробовала. Суп показался мне просто налитой в тарелку водой, правда, неожиданно очень вкусной. Большой кусок мяса, обложенный непонятными овощами, был мягким и сочным, и я поняла выражение «таять во рту». Наконец, мы добрались до десерта, потому что свежая клубника со сливками, большое блюдо разнообразных пирожных и чашка кофе ничем другим быть не могли.

Все время, пока мы ели, я вместо того, чтобы обдумывать, как объяснить Матвею, какого черта я полезла с разговорами к его матери, а именно это он имел в виду, смотрела на него, и представляла на его месте Игоря. Как бы он повел себя в этих обстоятельствах? Стал бы он давить на меня, как Матвей? Да никогда в жизни! Все мои попытки одержать над ним верх мгновенно пресекались раскатами его заливистого смеха. Как же он замечательно смеялся! Он сажал меня на колени, где я чувствовала себя абсолютно защищенной от всех невзгод мира — наивысшее возможное для любой женщины счастье, смотрел снисходительно, как тигр на бабочку, и улыбался.

— Елена Васильевна, вы не будете возражать, если я. закурю? Вы же тоже курите, прошу вас, — сказал Матвей и протянул мне открытую пачку «Картье Вандом» — видимо, это означало, что он готов слушать.

Все еще погруженная в свои воспоминания я ляпнула, совершенно не отдавая себе в этом отчета:

— Павел Андреевич, как же мне нужен рядом сильный мужчина…

Ответ последовал незамедлительно:

— А вы ему?

Этот вопрос грубо сдернул меня с небес, и приземление, хоть и в лужу, было очень жестким.

— Вы считаете, что я не могу представлять интереса для мужчины? — удивилась я.

— Для сильного? Да. Сильный мужчина хочет защищать, а не защищаться. Мужчина должен расходовать свои силы на борьбу с внешними обстоятельствами, а не на постоянные бои местного значения за лидерство в семье. Если уж он взял на себя нелегкий труд принимать решения, то они должны выполняться без обсуждений и возражений. А вы считаете себя способной безоговорочно подчиняться мужчине? — в голосе Матвея не было даже любопытства, словно он был заранее уверен в ответе.

— Не знаю… Не думала об этом… — сказала я только для того, чтобы не промолчать — не рассказывать же ему, в самом деле, об Игоре.

— Вот вы и ответили на свой вопрос, — в голосе Матвея не было торжества или злорадства, он просто констатировал факт.

— Павел Андреевич, я так понимаю, что вы говорили о себе.

— В определенной мере, да. Когда-то, очень давно, я взял на себя ответственность за свою семью, кое-что об этом вы уже знаете. С тех пор ничего не изменилось, разве что семья стала значительно больше, — лицо Матвея, раньше спокойно-безразличное, осветилось гордой улыбкой счастливого отца семейства.

— Но, как я смогла понять, Лидия Сергеевна послала Власову фотографию без вашего ведома, я права?

— Вы неправильно поняли. Во-первых, мамуля — случай совершенно особый. Вы ведь видели вчера мой особняк? Он вам понравился?

— Зачем вы спрашиваете? Это же сказка, просто чудо какое-то.

— Так вот, если мамуля захочет его сжечь, просто так, не объясняя причин, ну, каприз у нее такой появится, то я сам, своими собственными руками, оболью его бензином и поднесу спичку, чтобы ей не утруждаться. Понятно? — я растерянно кивнула — он был совершенно серьезен. — А во-вторых, в то время меня не было не только в городе, но и в России. Она мне позвонила и попросила разрешения послать Власову фотографию, я разрешил, но я не знал, что она пошлет именно эту, которая позволит вам выйти на меня. Кстати, как вы поняли, что я знаю малышей? — Видимо, для него Александр и Алексей навсегда останутся теми Сашей и Лешей, которых он защищал в детстве.

— По глазам. Они у вас цвет изменили, стали темно-серыми, — откровенно ответила я.

— Вы умеете видеть и делать правильные выводы. Это ценное качество для человека, чем бы он ни занимался, — он резко сменил тему. — Кстати, вы же хотели поговорить с моей мамулей… Позвоните ей прямо сейчас, а то, боюсь, у вас создалось впечатление, что я ее специально прячу. Звоните, звоните… Вы помните номер?

Я достала из сумочки сотовый телефон и набрала номер его дома. Мне ответила та же женщина, что и вчера. И наш разговор повторился слово в слово, только на этот раз меня соединили, и я услышала в трубке очень мелодичный грудной женский голос:

— Здравствуйте, Елена Васильевна, я слушаю вас.

— Добрый день, Лидия Сергеевна. Вы, вероятно, в курсе всего происходящего?

— Конечно. Если за прошедшие полдня не произошло что-то новое.

— Сегодня утром я разговаривала с Александром Павловичем. Он очень хочет встретиться с вами и вашими сыновьями. Это возможно?

— Совершенно исключено, — она сказала это так спокойно, что я поняла — решение окончательное.

Я уже не раз убеждалась, что если человек кричит «нет», топает ногами, размахивает руками и брызжет слюной, то его возможно переубедить, но когда слово «нет» произносят так равнодушно, не стоит тратить время и силы — бесполезно. Но у меня был один козырь, и я надеялась, что он сыграет.

— Лидия Сергеевна, дело в том, что ваши сыновья

— единственная надежда Власова на… Простите за высокие слова, на определенного рода бессмертие. Видите ли, в свое время он сделал операцию, после которой не сможет иметь детей. Никогда.

— Безумец, — потрясенно сказала она. — Зачем?

— Ему тогда хотели приписать чужого ребенка, с матерью которого он был едва знаком. Вот он и решил раз и навсегда избавиться от подобного рода попыток. Он же не мог знать, что разведется с женой, а Анастасия так нелепо погибнет.

Прости мне, Господи, это вранье, подумала я.

— Какой ужас! Как же ему должно быть тяжело… — Кажется, она начала колебаться.

— Он не рассчитывает на любовь и привязанность вас и ваших детей, понимая, что это нереально, — продолжала я ее уговаривать. — Но хотя бы встретиться и поговорить, посмотреть на них. Насколько я знаю, у вас ведь уже и внуки есть. Ему совсем немного надо. Я не прошу вас простить его, это невозможно…

— А он передо мной ни в чем не виноват, — услышав такое, я просто не поверила своим ушам. — Елена Васильевна, принимая решение, человек должен быть готов нести за него ответственность. Это был мой выбор, пойти или не пойти с ним в театр, пить или не пить шампанское, отдаться ему или нет, оставить беременность или сделать аборт. Я принимала эти решения сама и отвечаю за них тоже сама. Поэтому, если он чувствует себя передо мной виноватым, то разуверьте его, пожалуйста. Ему и так сейчас нелегко, не стоит усугублять его положение еще и этим.

Все. Мы вернулись на исходные позиции. Нужно начинать все сначала.

— Лидия Сергеевна, но неужели вам его совсем не жалко?.. Ведь он совсем один, если не считать Добрынину, конечно.

— Вот… — и Лидия Сергеевна оборвала себя на половине фразы. — Елена Васильевна, я уже один раз поступила опрометчиво, поддавшись жалости, и не хочу снова повторить свою ошибку. Павел гораздо лучше меня разбирается в том, что для нашей семьи хорошо, а что плохо. Поэтому вам следует обсудить все эти вопросы с ним. Всего доброго.

В трубке раздались короткие гудки. Я, совершенно растерянная, отключила телефон и посмотрела на Матвея. Он сидел, откинувшись в кресле, и курил. Казалось, что его абсолютно не интересует, чем закончился мой разговор с его матерью.

— Павел Андреевич, почему? — только и смогла спросить я. — Почему вы не хотите, чтобы Власов встретился с Лидией Сергеевной и вашими братьями? Я перебрала все возможные причины этого, но так и не смогла найти ни одной по-настоящему серьезной. Ваша мама не винит Власова за то, что произошло много лет назад. Я чувствую, что ей его жалко, но она отказывается с ним встретиться, и, как я поняла, из-за вас. Неужели вам самому его не жалко?

— Нет! — категорично заявил Матвей. — Он тогда поступил безответственно. А это наихудший для мужчины недостаток — без-от-вет-ствен-ность, — по складам произнес он, — И Бог его за это наказал. Вот и все.

— Убив ни в чем не повинную молодую женщину, ее мужа и еще не родившегося ребенка? Почему же тогда он не убил самого Власова? Ведь он главный виновник? — Какой-то богословский спор получается, подумала я.

— Елена Васильевна, убить человека можно только один раз. А вот сделать так, чтобы он страдал на протяжении многих лет, это и есть настоящее наказание.

Он говорил это совершенно серьезно, но я верила не ему, а своей интуиции, которая сейчас подсказывала мне, что он говорит одно, а думает совершенно другое. Вот это другое мне и нужно было или понять самой, или как-то из него вытянуть.

— Странно это слышать именно от вас, Павел Андреевич. Вы церкви восстанавливаете, от патриархии орден получили, а богохульствуете, как завзятый безбожник. Где же это видано, чтобы Господь Бог мало того, что невинных убивал, так еще и человека какого-нибудь, по его образу и подобию созданного, в грех смертоубийства вводил?

— А почему вы решили, что он для наказания нечестивца праведника пошлет? Нет, у него для такого дела другие исполнители найдутся. К женщине он послал бы дьявола, а к мужчине, соответственно, ведьму. Его святости от этого не убудет, — говоря все это, Матвей откровенно развлекался.

— Так что же получается, Павел Андреевич? К Власову, выходит, ведьму подослали? Но никого подобного около него нет.

— Елена Васильевна, меня удручает ваш непрофессионализм. Как вы узнаете ведьму? По внешности? По голосу? Ведьма, чтоб вы знали, это состояние души, а точнее, бездушия.

— Ведьмы, лешие, кикиморы, домовые, призраки, привидения, Баба Яга, Кащей Бессмертный — это сказки для детей младшего школьного возраста, а мы же взрослые люди. И все-таки, Павел Андреевич, чем же вас так не устраивает Власов? Вы же слышали, ему и надо-то совсем немного: встретиться, посмотреть, поговорить… — я пыталась разобраться, что же кроется за его словами. — Всеми любимый популярный артист, он ничем вашу семью скомпрометировать не может, на близкое родство не набивается…

— Вот-вот, именно артист. Начнет малышей по всяким презентациям таскать, хвалиться: вот, мол, какие у меня дети, снохи, внуки… А вдруг у тех голова кругом пойдет от внезапно свалившейся известности? Сейчас у них хорошие, дружные семьи, не стоит подвергать их такому риску.

Я чувствовала себя, как в игре «Горячо-холодно». Становилось все теплее и теплее. Я уже не думала, что Матвей надо мной издевается, он, скорее, хочет дать мне что-то понять, надеясь на мою сообразительность. Ну что ж, продолжим игру.

— Павел Андреевич, примеры на сложение и вычитание я решала еще в начальной школе и не совсем забыла, как это делается. Я не знаю, сколько лет женам «малышей», но то, что им самим в этом году исполнится двадцать девять, подсчитать нетрудно. Неужели вы такого невысокого мнения не только об их умственных способностях, но и о своих талантах воспитателя, и боитесь, что такая ерунда может их испортить? Кроме того, я не замужем и рассуждаю чисто теоретически, но мне кажется, что если семья дружная, то это не тот случай, которого стоит опасаться.

— Елена Васильевна, но вы забыли о тлетворном влиянии самого Власова, его постоянные мимолетные связи, бесконечные романы. Какой пример он может подать сыновьям? Как бы я к нему ни относился, но нельзя отрицать, что человек он необыкновенно обаятельный, — он немного помолчал и добавил: — Да и его ближайшее окружение мне совершенно не нравится. Не внушает оно мне доверия.

Сказав это, Матвей поднялся из-за стола, но я осталась сидеть. Из всего нашего разговора я смогла сделать пока только один вывод.

— Павел Андреевич, насколько я поняла, существует какое-то очень серьезное препятствие, которое не позволяет вам разрешить встречу Власова с Лидией Сергеевной и ее сыновьями, о котором вы не хотите говорить по каким-то известным только вам причинам. Потому что все перечисленные вами аргументы — это… Как бы помягче выразиться?

— Бред? — лицо Матвея было непроницаемым, но в глазах что-то мелькнуло, словно чертик какой-то проскочил.

— Не хотелось бы употреблять это слово применительно к вам, Павел Андреевич. Но серьезно вы не говорили, это точно. Так вот, если я смогу найти и устранить это препятствие, вы позволите Власову познакомиться с вашей семьей?

Матвей некоторое время молча смотрел на меня так, словно увидел впервые. А потом сказал:

— Вы зря не выпили свой кофе, Елена Васильевна. Он совсем остыл.

Матвей ничего не говорит зря, вспомнились мне слова Николая, и я залпом выпила свою чашку, успев отметить, что кофе был действительно очень крепким и вкусным.

Через коридор, большой зал и холл мы вышли на улицу, и Матвей проводил меня до машины.

— Мне было не только очень приятно, но и интересно с вами поговорить. Всего доброго, — сказал он мне на прощанье.

Я поняла, что была права — препятствие действительно существует, а вот согласен ли Матвей на то, чтобы я занялась его устранением, я так и не разобрала, но решила рискнуть.

Приехав домой, я переоделась, заварила себе большую турку крепчайшего кофе и отключила телефон — хотелось посидеть в тишине и обдумать все, о чем мы сегодня говорили. Но ничего путного из этого не вышло — мысли перескакивали с одного на другое — и, чтобы немного отвлечься, я включила телевизор на канале «Культура», где меньше всего рекламы — шел детский фильм «Старая, старая сказка». Я бездумно глядела на экран, машинально гладя Ваську, который, помятуя о всех своих прегрешениях, забрался ко мне на колени, как лазутчик в тыл врага, почти по-пластунски, да еще и уши прижав, когда вдруг увидела веселую розовощекую толстушку, которая говорила, что она и есть чертова бабушка. Эти кадры вернули меня к моим баранам.

Если свести к нескольким словам все, что говорил Матвей, то получается, что, во-первых, погубив Настю, Бог покарал Власова за безответственность руками посланной им ведьмы, а во-вторых, Матвею категорически не нравится ближайшее окружение Власова, надо понимать, женщины — смотри пункт первый. А выпить пусть и остывший кофе по-дьявольски мне посоветовали, потому что он прочищает мозги.

Каких близких к Власову женщин я знаю? Это, конечно, мать — ее показывали в какой-то посвященной ему передаче — очень величественная старуха лет восьмидесяти, которая живет в Москве отдельно от сына с компаньонкой, она же медсестра, она же домработница. Стала бы она замышлять что-то недоброе в отношении своей единственной внучки, которую в ее честь, кстати, и назвали? Конечно, нет.

Бывшая жена? Но у нее все в порядке — молодой муж, какой-то начинающий актер, потому что не только женщины делают карьеру этим широко известным способом. Кроме того, Настя — ее родная дочь, так что это тоже отпадает.

Какая-то брошенная подруга? Крайне сомнительно — зачем ей было столько времени ждать, могла бы и раньше какую-нибудь пакость сделать? Да и журналисты постарались расписать, что Власов всегда расстается с женщинами по-джентльменски.

У нас остается одна Добрынина, о которой мне лично известно только то, что она рассказала о себе в интервью в «Сплетне», что она очень не хочет, чтобы я нашла близнецов, и наконец имя ее покойного мужа — профессора Баратовского мединститута Сергея Добрынина, который мне представлялся единственной реальной печкой, от которой можно начинать плясать.

А это значит, что мой путь опять-таки лежит к Крысе — у него наверняка должно быть соответствующее досье. Но в этот раз придется раскошелиться на документы, я чувствовала, что дело того стоит. И я позвонила Кошечкину:

— Олег Александрович, это опять Лукова. Помогите, пожалуйста.

— Всегда. Пожалуйста. Кто вас на этот раз интересует? Не удивлюсь, если при вашем-то размахе это будет кто-то из губернаторского окружения. Или уже президентского?

— Не преувеличивайте мои скромные способности, Олег Александрович. Был такой профессор мединститута Добрынин, помните? Так вот, мне нужно все, что у вас есть о нем и его семье. Полное досье с документами и фотографиями. Когда к вам можно подъехать?

— Легко, как говорит современная молодежь. А приехать можете прямо сейчас.

— Нет слов, Олег Александрович. Еду.

Чудненько. Сейчас я получу документы, и чтоб мне курить бросить, если не узнаю что-то такое, что резко продвинет расследование вперед. Натянув джинсы и футболку, я пулей вылетела из дома.

Крыса протянул мне обычную канцелярскую папку с завязками и назвал цену. Хорошо, что я захватила с собой приличную сумму, а то пришлось бы ехать за деньгами. Крыса никогда и никому ничего не давал в долг. Моя недоверчивость и рядом не стояла с его полным неверием в людей.

— Спасибо, Олег Александрович, что бы я без вас делала.

Вернувшись домой, я в дополнение к отключенному ранее телефону выключила еще и сотовый. Предвкушая, необыкновенно увлекательное занятие, я даже не стала разогревать кофе, который так и не успела выпить — ничего, и холодным обойдусь. Я поставила на журнальный столик рядом с креслом пепельницу, положила сигареты и зажигалку, одним словом, оборудовала свое рабочее место, потом залезла с ногами в кресло и открыла папку. Василис, решивший, что окончательно прощен, тоже попытался забраться ко мне, но я ему совершенно категорично заявила, что мне не до него. Он в ответ обиделся, устроился в кресле напротив, улегшись корабликом, и всем своим видом давал понять, что оскорблен до глубины души. Ничего страшного, решила я, на кухне помиримся, и начала выбирать из общей массы документов пока только те, которые непосредственно касались Екатерины Петровны.

Итак, Добрынина Екатерина Петровна, 1966 года рождения, в девичестве Злобнова, родилась в селе Слободка Ивановского района Баратовской области. Родители погибли, когда ей было десять лет, несчастный случай — отравление угарным газом. В 1983 году по целевому направлению поступила в наш мединститут. Так, в 1984 — вышла замуж за профессора Добрынина Сергея Степановича, 1923 года рождения, а он за два года до этого овдовел и жил вместе с семьей сына, Сергея Сергеевича. Ничего себе, о чем, интересно, этот профессор думал, он же был ее больше, чем на сорок лет старше. «Выдающийся ученый, блестящий ум, автор научных трудов и учебников по гастроэнтерологии, воспитал плеяду молодых ученых», среди которых, между прочим, Добрынин С. С., доктор наук и доцент мединститута. Это, надо понимать, сын.

На фотографиях этого периода Екатерина Петровна в белом халатике и шапочке за кафедрой, видимо, с каким-то докладом; вот она на субботнике; а здесь — играет в волейбол. Да, с фигурой у нее все в порядке, как я и думала, не то что с внешностью — просто взгляду остановиться не на чем. Вот уж кто с годами совершенно не изменился, как была моль бледная, так и осталась. Снимки явно из институтской многотиражки — все ясно, любящий муж постарался.

Что дальше? 1992 год, июнь — Катя закончила интернатуру. В начале августа в автомобильной катастрофе погибают ее пасынок с женой. А через неделю от сердечного приступа умирает профессор Добрынин.

А вот не нравится мне этот напавший на ученое семейство мор. Как по заказу навалился. Опять же — эта автомобильная катастрофа.

Смотрим дальше. Вырезка из «Вестей Баратова» от 5 августа 1992 года, колонка «Хроника происшествий». Так-так. О-ля-ля! «4 августа в 7.30 утра на въезде в Баратов со стороны дачного поселка мединститута недалеко от поста ГАИ произошло ДТП: автомобиль «Жигули» шестой модели врезался в выехавший из ворот завода железобетонных конструкций загруженный панелевоз. В нарушение Правил дорожного движения легковой автомобиль не притормозил, чтобы пропустить панелевоз, а попытался на большой скорости проскочить мимо него, что привело к столкновению. По свидетельству очевидцев, водитель «Жигулей» вел машину очень рискованно, на большой скорости, при обгоне впередиидущего транспорта выезжал на встречную полосу движения. Такое ничем не оправданное лихачество привело к трагедии. В аварии погибли доцент Баратовского мединститута Добрынин С. С. и его супруга».

Еще один лихач. Не к лицу доценту Добрынину такое безобразное поведение, да и Вячеславу Глебову оно было ни к чему. Однако оба просто как с цепи сорвались. Почему, спрашивается? Какая муха их укусила?

Что здесь еще интересного? Два некролога из «Вестей Баратова»: один посвящен Добрынину-младшему, второй— Добрынину-старшему, и большая статья «Хищница в белом халате». Почитаем.

Ну и ну! Если после сегодняшнего разговора с Матвеем я могла только подозревать, что Екатерина Петровна добротой не дышит и голубиной кротостью не отличается, то сейчас ее можно было назвать законченной мерзавкой. С одной оговоркой: если все написанное было правдой. Потому что подобный метод сведения счетов известен еще со времен первопечатника Ивана Федорова, действенности своей по сию пору не утратил и, в связи с незначительным распространением Интернета по Баратовской области, будет еще многие годы востребован на радость пишущей братии.

Так вот, профессорская вдова Добрынина — обладательница роскошной по тем временам квартиры, богатейшей библиотеки, собиравшейся из поколения в поколение врачами Добрыниными, о которой с восторгом говорили в научных кругах; энного количества неопубликованных работ мужа и его сына (время было сложное, наука — в забросе, вот они и работали, как говорится, «в стол») — решила избавиться от дочерей своего пасынка и отдать их в детский дом. Коллеги их отца и деда пытались воззвать к совести Екатерины Петровны, но тщетно. Тогда они решились обратиться через газету к широкой общественности с призывом повлиять на молодую вдову.

Видимо, призыв был услышан, потому что к этой статье была степлером прикреплена газетная вырезка «Справедливость восторжествовала» о том, что в результате вмешательства редакции проблема была разрешена мирным путем. Екатерина Петровна разменяла квартиру и убыла в Москву. Над девочками была учреждена опека, по крайней мере, они хоть в детдоме не оказались.

Потом шли выписки о защите Добрыниной кандидатской диссертации в 1996 и докторской в 2001 годах — вот где пригодились труды мужа и пасынка — и газетные публикации в связи с гибелью дочери Власова.

В отдельном конверте лежал вырезанный из журнала лист с большой статьей на английском языке и цветной фотографией. Я даже не сразу поняла, что это Добрынина. Яркая брюнетка, умело и со вкусом наложенный макияж, самоуверенная, очень ухоженная и модно одетая женщина стоит в окружении мужчин, видимо, на каком-то приеме и весело смеется. На верхних полях листа была от руки сделана надпись: «Международный симпозиум гастроэнтерологов. 10–15 сентября 2002 года. Торонто, Канада».

Ой, как интересно! Вот как, оказывается, выглядела Добрынина до встречи с Власовым. А познакомились они в октябре 2002 года. Что же заставило ее срочно вернуться к прежнему виду, так изменить свою внешность? И чем же она в таком виде смогла привлечь Власова?

Ну, умна, ох, и умна Екатерина Петровна! Как правильно она все рассчитала! Действительно, таких молодящихся бабенок в окружении Власова пруд пруди. Насколько я помню из газетных и телесплетен, для него и тридцатилетние уже старухи древние, он бы на нее брюнетисто-ухоженную и не посмотрел. А вот на такую скромницу неприметную, безоглядно влюбленную и всепрощающе понимающую, вполне мог клюнуть. Ладно, «разберемся», как любил говорить Высоцкий.

И, наконец, на отдельном листке бумаги от руки было написано: «Евдокия Андреевна Семенова, 1925 года рождения, бабушка Е. П. Добрыниной по матери, проживает в селе Слободка, Ивановского района Баратовской области». Так что же Екатерина Петровна везде говорит, что у нее никого нет? Может быть, бабушка уже умерла, но тогда Крыса, человек очень аккуратный, написал бы об этом. Значит, жива.

Итак, суммируя и обобщая: Добрынина, тогда еще Злобнова, приезжает в Баратов и быстренько выходит замуж за профессора. Кто кого окрутил — вопрос спорный. Если он — ее, то со вкусом у профессора были нелады. Поле деятельности у него было широкое, мог бы выбрать более симпатичную.

Значит, она — его. Причин у нее могло быть много: она рано осталась без отца и захотела иметь рядом что-то похожее, восхищалась Добрыниным как крупным ученым, ей хотелось повысить свой социальный статус, остаться в городе, сделать карьеру. Не суть важно, в конце концов она получила отца, мужа и учителя в одном флаконе.

Так. Институт она закончила, интернатуру тоже. О работе и карьере можно не беспокоиться. Вопрос первый: могла ли она устроить аварию? Ответа нет. Вопрос второй: какой ей был смысл избавляться от пасынка с женой? Подстроить их смерть, чтобы вызвать сердечный приступ у мужа? Крайне сомнительно — его же могли спасти. Кстати, что там у нас о нем в досье? Вот, зимой — лыжи, летом — байдарка. По идее, не должно было быть у него такое больное сердце, чтобы он умер даже не от инфаркта, а от сердечного приступа. Вопрос третий: что она получила в результате? Унаследовала все — что именно, подробно перечислялось в статье — и уехала в Москву. Правда, ее заставили поделиться с этими девочками, дочерьми пасынка, но не факт, что она от этого сильно пострадала. Ну что ж, вполне приемлемая версия.

Что касается второй, недавней трагедии, то при расследовании причин официально заявили, что Глебов был трезв. Что такого могла сделать Добрынина, чтобы устроить аварию? Ответа опять-таки нет. И, главное, зачем ей могло это понадобиться?

Предположим, она до такой степени любит Власова, что не хочет делить его ни с кем, даже с родной дочерью и внуком. Для мексиканского сериала версия хоть куда. Однако в нашей средней полосе такое буйство темперамента сомнительно — климат не тот. Опять же в русские устои и традиции такое никак не вписывается, особенно хоть и у бывшей, но деревенской девчонки. Да и не верю я в ее любовь к Власову, как бы она ее ни расписывала в «Сплетне». Женщина всегда сможет обмануть мужчину, но другую женщину — никогда.

Другое дело, если она хотела избавиться от наследников Власова, ведь завести нового ребенка он уже никогда не сможет, и если они с Александром Павловичем поженятся, то, в случае его смерти, она наследует все. Но, во-первых, Власов не выглядит немощным стариком и умирать вроде бы не собирается. А, во-вторых, что все? Что именно она планировала получить в результате? Совершенно непонятно, есть ли ради чего ей так рисковать. Он, конечно, человек состоятельный, но и она далеко не бедствует. Но при таком раскладе становится, по крайней мере, ясно, почему она не хочет, чтобы я нашла близнецов. Ведь там не только дети, но и внуки.

Господи, как же я раньше не догадалась! Так вот почему Матвей не разрешает, чтобы Власов встречался с сыновьями и внуками, он же за них просто боится! Вот оно, то самое препятствие. Матвей или что-то точно знает, или что-то подозревает, но ничего не может сделать. Но если даже он не хочет с этим связываться, при его возможностях, то что смогу сделать я?

Как же она могла организовать эти аварии, ведь ее рядом с ними и близко не было? В обоих случаях налицо немотивированное нехарактерное для людей поведение. И Добрынин-младший, и Глебов не были лихачами, да и обстоятельства не подталкивали к таким гонкам, оба возвращались утром в город с дачи, у обоих рядом сидели жены.

Я снова полезла в досье. Нужно было найти кого-то, кто хорошо знал семью Добрынина и смог бы мне рассказать, что представляла собой Катя в те годы. Кажется, нашла. Добрынин-старший был страстный преферансист, и среди его постоянных партнеров была супружеская чета Бобровых: муж работал вместе с профессором, а жена была ближайшей подругой покойной жены Добрынина, Людмилы Павловны. Адрес их имеется, значит, и номер телефона можно узнать по справочной.

— Квартира Бобровых? Здравствуйте, могу ли я поговорить с Дмитрием Васильевичем или Ольгой Константиновной по очень срочному делу?

— А они сейчас постоянно на даче живут, — ответил мне женский голос.

— А вы не подскажете мне, где это?

— Вы знаете, где дачный кооператив мединститута? Вторая линия, пятый дом, да там вам всякий покажет.

— Я найду. Спасибо большое.

Прекрасно, все складывается, как нельзя лучше. У Бобровых дача там же, где и у Добрынина. Нужно будет завтра же утром туда съездить.

Да, есть еще бабушка Евдокия Андреевна Семенова. Странно, что Екатерина Петровна скрывает ее существование. Интересно было бы с ней поговорить. Значит, так и сделаем, завтра — на дачу к Бобровым, а в среду — в село Слободка. Кстати, надо посмотреть, где оно находится. Мама родная, да оно у черта на куличках, от Баратова пол-лаптя по карте. Ну, да ничего не поделаешь.

Я посмотрела на часы, было без пятнадцати десять. Я вполне еще могла позвонить Власову. Естественно, я не собиралась ничего ему говорить о возникших у меня подозрениях в отношении Екатерины Петровны.

— Александр Павлович…

— Лена, я так ждал вашего звонка. Ну, что? Вам удалось что-нибудь выяснить?

— Я, как и планировала, встретилась с этим человеком и поговорила по телефону с Лидией Сергеевной. Скажем так, они взяли время на обдумывание. Есть некоторые обстоятельства, которые не позволяют им сейчас встретиться с вами. Я должна в ближайшие дни кое-куда съездить и кое-что уточнить. Как только в деле появится ясность, я тут же вам сообщу. А вы смогли что-нибудь узнать по своим каналам?

— Лена, я даже не знаю, как вам сказать… Вы понимаете, людей с такими данными в России нет вообще, чтобы фамилия, имя, отчество, дата и место рождения все вместе совпали с теми, которые вы мне дали. Что-нибудь, да отличается. Сегодня послали запросы в республики СНГ и Балтии, может быть, мальчики там, обещали сообщить результат до конца недели.

— Александр Павлович, я могу еще раз все проверить, но я и так абсолютно точно знаю, что до десяти лет они носили именно эти имена и жили в Баратове.

— Ну, что ж, Лена, давайте ждать и надеяться на лучшее.

Все-таки есть особая прелесть в старых дачах, окруженных разросшимся садом. Современные многоэтажные особняки, выстроенные зачастую на шести сотках, производят впечатление человека, одевшего очень дорогой и модный, но тесный пиджак. И смотрится нелепо, и носить неудобно.

Дача Бобровых была небольшой, но очень уютной. Ольга Константиновна оказалась милой дамой, именно дамой. Ведь люди на даче одеваются обычно кое-как, а она была не только одета в очень милое летнее платье и аккуратно причесана, но и губы подкрасила.

— Ольга Константиновна, меня зовут Лена Лукова. Я внештатный корреспондент журнала «Женщины России», и мне дали задание написать о Екатерине Петровне Добрыниной. Она ведь женщина сейчас очень популярная — не только известный врач, доктор наук, но и почти жена Александра Власова. Мне сказали, что она родилась в нашей области, училась в мединституте, замужем была за Сергеем Степановичем Добрыниным. Но ведь это все, так сказать, официальная хроника. А мне очень хотелось бы рассказать, каким она была человеком, чем увлекалась, что любила, чтобы как-то оживить образ, приблизить его к читателю. Вы меня понимаете?

— Леночка, — Боброва мило улыбнулась. — Я с удовольствием расскажу вам о Катеньке. Она такой чудесный человек, добрый, скромный, я ее очень любила, жаль, что теперь мы не встречаемся. Если вы хотите узнать что-то конкретное, то задавайте вопросы, потому что я могу говорить о ней часами.

— Ольга Константиновна, а я никуда не тороплюсь, поэтому рассказывайте все, что посчитаете нужным, я с удовольствием послушаю. Только давайте устроимся где-нибудь в тенечке — день-то обещает быть жарким.

— А вот на веранду мы с вами и пойдем, и чайку попьем за разговором. Не возражаете?

— Ну что вы, с удовольствием.

Мы устроились на веранде, я попросила разрешения курить и приготовилась слушать.

— Надо вам сказать, Леночка, что я была ближайшей подругой Людмилы Павловны, первой жены Сергея Степановича. Она была прекрасным человеком и очень хорошим врачом, но характер у нее был сложный. Она всегда и на все имела свое мнение, которое яростно отстаивала, и переубедить ее было практически невозможно. Это и неудивительно. Они ведь с Сережей на фронте познакомились, в одном госпитале работали, он — врачом, их тогда после ускоренного курса обучения сразу на войну отправляли, а она — медсестрой. У нее все родственники в оккупации погибли. Одна она осталась. Они на фронте и поженились, он потом ее беременную сюда к родителям отправил. Он сына хотел Дмитрием в честь деда назвать, а Люсенька настояла, чтобы Сергеем. Сказала: «Если ты с фронта не вернешься, то у меня другой Сергей останется».

— Видимо, она очень любила Сергея Степановича? — спросила я.

— Да, и он ее тоже очень любил и, когда она заболела, сделал все возможное, чтобы спасти ее, но болезнь оказалась сильнее. Сережа очень тяжело переживал ее смерть, ему было очень одиноко. Очень. Вот тогда они с сыном и обменяли две свои квартиры на одну большую. Он и предположить не мог, что когда-нибудь снова женится. Конечно, были женщины, которые хотели бы поддержать его, и не только в этот момент, но он все не мог забыть Люсеньку. А вот в 83-м появилась Катень-ка, она как; раз в институт поступила. Она, конечно, не красавица, но было в ней что-то такое трогательное, беззащитное, детское, что ли…

С этого момента я, как говорят на Востоке, «повесила уши на гвоздь внимания» — начиналось самое интересное.

Как я поняла, Катенька не шла в бой с открытым забралом, она просто тихонько следовала за профессором, куда бы он ни шел, ловила каждое его слово, смотрела влюбленными глазами и не делала никаких попыток подойти и заговорить. Профессор постепенно привык к этой безмолвной тени, потом начал замечать ее, а затем начал замечать, когда ее нет рядом. Однажды он что-то ей сказал, совершенно нейтральное, а она смутилась и убежала. Когда через несколько дней он остановил ее в коридоре и спросил, не обидел ли он ее чем-нибудь, она, густо покраснев, ответила, что она из глухой деревни, в городе ничего и никого не знает, ничего не умеет, из того, что умеют городские девушки, всего боится, чувствует себя здесь очень одиноко, у нее вообще на свете никого нет и ей очень страшно, и посмотрела на профессора полными слез глазами. Добрынин почувствовал себя могучим защитником слабой сиротки и Пигмалионом перед куском необработанного мрамора в одном лице и сдался на милость победителя, еще не догадываясь об этом.

Он взялся за воспитание Кати: они ходили в театры, консерваторию, он подбирал ей книги для чтения, и каждое его слово и пожелание воспринималось как откровение свыше. Катя с ним не спорила, не отстаивала свою точку зрения, не навязывала своего мнения, соглашалась со всем, что он говорил. Этим она выгодно отличалась не только от его покойной жены, не признававшей ничьего мнения, кроме своего собственного, — с этим он с годами смирился, как с неизбежным злом, но и от ученых остепененных дам, стремящихся скрасить одиночество профессора и для привлечения к себе внимания пытавшихся вовлечь его в научные споры.

Идиллия продолжалась недолго. Возмущенная общественность, состоявшая, в основном, из отвергнутых дам, возжаждала крови распутника — в 84-м публичное смакование подробностей чьей-то личной жизни тоже было очень популярным, правда, подходили к нему с других, идеологических, позиций. Уверения профессора, что их с Катей связывают чисто платонические отношения, были подвергнуты не только сомнению, но и осмеянию: «Так ты еще и дурак!». Катя плакала и собирала вещи, чтобы вернуться в деревню. Профессор не мог этого допустить, и без всякого шума, марша Мендельсона и машин с кольцами и пупсами Катя Злобнова стала Катей Добрыниной и пошла по жизни дальше уже в новом качестве — профессорской жены.

При очередном вызове в партком, хотя Добрынин был беспартийным, профессор, поблескивая своим новым обручальным кольцом, спросил, а с каких пор предметом разбирательства могут служить его отношения со своей собственной женой. Широкая общественность шумно высморкалась в надушенные французским парфюмом платочки и горестно вздохнула о навсегда потерянном для них, так и не оценившем величие их души неблагодарном Добрынине.

Для Кати же испытания только начинались. Ей предстояло жить в одной квартире с сыном и снохой профессора и двумя его внучками. Это был совершенно чуждый ей быт, ей были незнакомы и непривычны царившие в доме порядки, но она справилась. Катя, как губка, впитывала все, что может ей пригодиться, она училась не только в институте, она каждый день училась дома, училась в гостях. У нее была цель — стать дамой, и она ее добилась.

— Вы не можете себе представить, Леночка, какой Катенька деликатный человек. Сережа рассказывал, что, если они собирались куда-то выходить и он хотел, чтобы она надела бриллианты… Ах, Леночка, у Люсеньки были чудные старинные бриллианты, она их получила в подарок на рождение сына от Сережиной матери: кольцо, браслет, серьги и редкой красоты кулон. Этот гарнитур в семье «Кленики» называли, он был в форме кленовых листьев выполнен.

Я вспомнила, что на Добрыниной, когда она ко мне приходила, были серьги, сделанные именно в форме кленовых листьев.

— Люсенька все это завещала Ниночке, это жена их сына… Так вот, она ни разу даже не попросила Ниночку, чтобы она их ей дала надеть, всегда только Сережа. А когда возвращались, сразу же снимала и отдавала Сереже.

Дифирамбы в Катенькин адрес начали меня потихоньку раздражать, меня гораздо больше интересовала авария, но спросить об этом прямо было невозможно, и я пошла «козьими тропами»:

— Ольга Константиновна, а как складывались отношения Екатерины Петровны с семьей Добрынина-младшего? Ведь, согласитесь, с некоторой натяжкой она годилась им в дочери.

— Прекрасно. Она у них как третья дочь была, старшая и более самостоятельная. Катенька Ниночке очень помогала по дому и, кроме того, всегда советовалась, что купить, что надеть, что лучше: подстричься или оставить длинные волосы, покраситься или нет. И всегда ее советам следовала. Они как подружки были, несмотря на разницу в возрасте. А для девочек она просто старшей сестрой была… Это была такая счастливая семья, — Ольга Константиновна достала новый платочек и стала вытирать выступившие на глазах слезы.

— Должно быть, для Екатерины Петровны гибель Сергея Сергеевича и Нины была страшной трагедией.

— Ах, Леночка, и не говорите. Еще вечером мы так хорошо все вместе посидели, в преферанс поиграли. Вы знаете, батенька научилась прекрасно играть, она почти всегда выигрывала. И девочки здесь же с нами крутились, хотя их несколько раз уложить пытались, да где там… Разошлись мы далеко за полночь. Утром я сквозь сон слышала, как Катенька Сережу с Ниночкой завтраком кормила. Лето ведь, окна открыты, а дача-то их вот, по соседству, — и она показала на еле видневшуюся за кронами старых деревьев крышу соседнего дома — действительно рядом. — А девочек она все никак добудиться не могла, они ведь тоже в город с родителями должны были ехать. Какое счастье, что они проспали, видно, Бог их уберег.

— Как это вообще могло случиться? Может быть, вы вечером за преферансом выпили больше, чем следовало бы?

— Да побойтесь Бога, Леночка, мы совсем не пили. Добрынины всегда вели очень здоровый образ жизни. Даже чай пили только зеленый, по тем временам он большой редкостью был, но пациенты Добрынина, зная его вкусы, всегда как-то умудрялись достать и подарить. Уж мы с мужем думали-думали, так и не смогли понять, чего это вдруг Сереженька лихачить решил. А Сергей Степанович после того, как сына со снохой похоронил, хорошо держался, мужественно. Горе, конечно, страшное, но он крепился, говорил, что ему еще девочек поднимать надо, это он о Кате и внучках, Наташеньке и Танечке. А потом вдруг сердечный приступ, и в один день его не стало. Врачи ничего понять не могли: сердце совершенно здоровое, а не выдержало.

— Ольга Константиновна, вы меня извините, пожалуйста, но в 92-м в «Вестях Баратова» статья была нехорошая о Екатерине Петровне. Вы не знаете, откуда она взялась? Судя по тому, что вы рассказываете, на Добрынину это совершенно не похоже.

— А это дамы из института, они ведь так и не простили ни Катеньку, ни Сергея Степановича. Катя-то, как мужа похоронила, ко мне за советом приехала, что ей делать. Ее в Москву работать пригласили, ну, не как крупного специалиста, конечно, она тогда еще таким не была, а в память о муже. Добрынина самого не раз звали, но он все отказывался, смеялся: «Лучше быть первым в деревне, чем последним в Риме». Катенька знала, что не будет ей в Баратове ни жизни, ни работы, так что нужно ехать, а как? Ведь в то время купить квартиру нельзя было, только менять, да еще и по количеству — сколько выезжает, столько и въезжает, и разрешение министерства на обмен нужно было получить. Ну, с разрешением-то ей помочь обещали, а с обменом — самой заниматься надо было.

— Да-да, я, помнится, что-то слышала об этих правилах, — поддакнула я.

— Понимаете, Леночка, если бы она была одна, то могла бы хоть угол какой-то снять, чтобы все вопросы решить. А тут девочки, им учиться надо, а без прописки в московскую школу их никто не возьмет. Вот мы и решили, что девочек пока в интернат отдадим, и я за ними присматривать буду, а она поедет в Москву бытовые проблемы решать, а как все сделает, то заберет их. Я предложила ей бриллианты продать, что от бабушки с матерью остались, чтобы деньги на доплату при обмене были, так она отказалась. «Не мои они, — говорит, — вот девочки вырастут, им память будет». А на доплату пошли деньги, что она от продажи дачи получила.

— Так что же получилось в конце концов?

— А то и получилось, что настроили девочек против Кати, они заявили, что никуда из Баратова не поедут. Вот и пришлось ей здесь квартиру разменивать, чтобы у них крыша над головой была.

— А бриллианты, научные работы Добрыниных, библиотека?

— Леночка, вы сами подумайте, а куда это было все девать? Оставлять несмышленышам, чтобы их здесь обчистили? В опекунши попала какая-то совершенно никому не известная женщина. А Катеньке и библиотека, и труды научные пригодились, не украла же она их, от мужа и сына его достались в наследство. Что ж, лучше было бы, чтобы эти дамы околонаучные их себе на диссертации раздербанили? А так все в семье осталось.

— Ольга Константиновна, а что с девочками стало, где они сейчас? Мне хотелось бы с ними поговорить, узнать, что они думают, для полноты картины, так сказать. А то, представьте себе, выйдет в журнале статья о Екатерине Петровне, и вдруг в какой-нибудь газете, ссылаясь на их слова, напишут всякую гадость. И Добрыниной неприятно, и мне от руководства попадет.

— Не знаю, Леночка, ничем помочь не смогу. Сначала мы перезванивались иногда, а потом они совсем исчезли из виду, — Боброва была этим явно расстроена.

— Ольга Константиновна, а когда вы планируете в город вернуться? Я потому интересуюсь, что у вас ведь, наверное, сохранились фотографии той поры? Не могла бы я их посмотреть, чтобы лучше понять эту семью, а какие-то, с вашего позволения, конечно, может быть, и использовать?

— Вы знаете, Леночка, я пока не собиралась, но… Вам это очень надо? — чувствовалось, что ей и помочь хочется, и трогаться с места лень.

— Очень хотелось бы, — улыбнулась я.

— Дома наша дочка, Рита, осталась. Она могла бы вам показать фотографии, но как ее предупредить?

Я достала из сумочки сотовый телефон и протянула его Ольге Константиновне.

— Нет, нет, — замахала она руками. — Я еще сломаю что-нибудь. Вы уж сами наберите, — и она продиктовала мне номер, который я послушно набрала, дождалась, когда мне ответят, сказала: «Минутку» — и передала телефон Бобровой.

Ольга Константиновна держала сотовый приблизительно так же, как турист на юге ручного удава, фотографируясь на фоне какой-нибудь раскрашенной фанерки, напряженными до одеревенения руками, и говорила неестественно громко. Да, людям старшего поколения трудно привыкнуть к современной технике.

— Она вам все покажет, только вы с ней предварительно договоритесь о времени, — сказала мне Ольга Константиновна, возвращая телефон.

Я распрощалась с Бобровой и поехала в город. В голове был полный сумбур.

Дома я приняла душ и, немного взбодрившись, нахально уселась в персональное Васькино кресло на кухне, придвинув поближе стул и положив на него ноги, чтобы они немного отдохнули. Василис не преминул этим воспользоваться и тут же, довольно урча, запрыгнул мне на колени, напрашиваясь на ласку, и я, почесывая ему за ухом, стала искать нестыковки в рассказе Бобровой. Хоть что-нибудь, что могло бы подтвердить мои подозрения, и ничего не смогла найти. Хоть дерись, все выглядело совершенно логично, и мои вчерашние умозаключения оказались выстроенными на песке замками. Все факты говорили о том, что Добрынина не могла организовать эти аварии, поэтому не имеет смысла ломать себе голову над вопросом, что она выигрывала или проигрывала в результате их.

Так какого же черта Матвей натравливает меня на Добрынину? Или это я ошиблась, и он имел в виду совсем другого человека? Нужно будет все еще раз хорошенько обдумать.

Наверное, не стоит мне завтра ехать к Евдокии Андреевне. Все равно ничего нового она мне сказать не сможет. Но почему же Добрынина так упорно скрывает ее существование? Может быть, они когда-то крупно поссорились? Или все-таки поехать?

Так ничего и не решив, я пошла спать. Утро, как говорится, вечера мудренее.

ГЛАВА 6

Первое, что мне попалось утром на глаза, естественно, после голодного и требовательного Васькиного взгляда, была запись с телефоном Бобровых. Нужно будет все-таки посмотреть фотографии, чтобы отработать до конца версию Добрыниной, решила я, а потом буду размышлять, кого еще Матвей мог иметь в виду, называя ведьмой.

В начале десятого я договорилась с Ритой, что приеду к ней после двух часов, и отправилась заниматься столь нелюбимыми мной бытовыми проблемами: завезла белье в прачечную, а дубленку и осеннее пальто — в химчистку и выстояла в сберкассе жуткую очередь, чтобы оплатить все накопившиеся счета. Покончив с делами, я решила прогуляться по центральной улице Баратова, нашему местному Бродвею. Многочисленные кафе, которые с приходом весны каждый год выставляли на улицу свои столики, уже работали, и я, взяв мороженое, села под тентом.

Бездумно разглядывая прохожих, я вдруг увидела Матвея, который в окружении охранников входил в недавно открывшийся магазин игрушек «Тридевятое царство». Я встала и пошла туда же, не отдавая себе пока отчета, а зачем я, собственно, это делаю. У меня хватило ума затормозить у входа, и я стала наблюдать за ним через витринное стекло.

Он разговаривал с молоденькими девушками-продавщицами, которые, улыбаясь, ему что-то объясняли, а потом в их сопровождении пошел по залу, останавливаясь то у одного, то у другого стенда. Из глубины магазина появился средних лет мужчина, который только что не подбежал к Матвею, и замер, как собака в ожидании команды. Матвей начал что-то говорить, и тут уже забегали все: из подсобных помещений к кассе несли многочисленные коробки, потом оттуда же появился парень в рабочем халате, выслушал распоряжения, кивнул, скрылся из виду, а потом появился уже без халата. Матвей расплатился, и все пошли к выходу.

Я тут же отпрянула от окна и спряталась за большим рекламным щитом, стоящим у входа в магазин. Выглянув оттуда, я увидела, что коробки загрузили в джип, куда вместе с одним из охранников сел и парень из магазина. Сам Матвей сел в белый «Линкольн», между прочим, единственный в Баратове, и все разъехались.

Все было ясно и без слов: Матвей ждал в гости братьев с семьями и накупил все это для своих племянников. Судя по тому, какие игрушки он выбрал, это были девочка и мальчик.

Ну, что ж, тем более мне надо поторопиться разобраться с этим делом, чтобы Власов смог встретиться не только с сыновьями, но и с внуками. И я поехала к Бобровым.

Рита оказалась милой женщиной лет сорока пяти, которая к моему приходу уже приготовила альбомы, и мы стали рассматривать фотографии. Добрынины и Бобровы действительно были очень давно и близко знакомы, и передо мной проходила история жизни двух семей. Большинство фотографий меня совершенно не интересовали, и я едва скользила по ним взглядом, не особенно вслушиваясь в то, что мне говорит Рита.

— Вот это родители Сергея Степановича: Степан Дмитриевич и Антонина Николаевна, — на протянутом Ритой снимке были сидящие на диване мужчина, лет семидесяти на вид, и женщина, помоложе его лет на десять.

Есть люди, в которых с первого взгляда можно узнать потомственных интеллигентов, словно печать на них какая-то стоит. Так вот, родители Добрынина такими не были, совершенно простые лица и, главное, руки, по которым легко можно было догадаться, что поколения их предков занимались только физическим трудом. Странно, подумала я. Чудные, как назвала их Ольга Константиновна, бриллианты, которые Антонина Николаевна подарила Людмиле Павловне, и необыкновенно богатая библиотека сюда никак не вписывались.

— А вот сам Сергей Степанович. В 1973 году ему исполнилось пятьдесят лет, и юбилей отмечали очень пышно и в институте, и дома.

Юбиляр был очень похож на своего отца, только его лицо уже не носило таких явных следов рабоче-крестьянского происхождения, оно было как-то мягче, да и выражение глаз было иное.

Я машинально начала перебирать сделанные дома фотографии, когда меня словно что-то толкнуло, я стала смотреть внимательнее и увидела на одной из них Матвея. То есть, конечно, это не мог быть он, ему тогда три года было, но сходство было полным, вот только горбинки на носу не было.

— А это кто? — спросила я, показывая на него.

— Знаете, Лена, Сергей Степанович как-то неохотно о нем говорил, сказал только, что их родители были близко между собой знакомы, но помогал ему во всем — по всем врачам его сам возил, лекарства доставал, уговаривал в клинике подлечиться. И делал все это явно с удовольствием, не по обязанности. Как же его звали? Такая простая фамилия… А вот отчество помню — Артамонович. А умер он году в 78-м или 79-м. Женщина какая-то позвонила Добрыниным и сказала, когда похороны. Сергей Степанович проститься ходил и вернулся очень расстроенный, говорил, что таких людей больше на свете не будет. Да… Этот мужчина еще один сына воспитывал, приходил с ним как-то, такой симпатичный мальчик был. Я его потом как-то у Добрыниных видела, когда он уже вырос.

Слушая ее, я продолжала рассматривать фотографии домашнего праздника и на одной из них разглядела на безымянном пальце левой руки Андрея Артамоновича, а это без сомнения был он, что-то похожее на ту печатку, которую я видела на Матвее. Память об отце, поняла я.

Наконец, мы дошли до снимков последнего периода жизни семьи Добрыниных.

— Вот, посмотрите, — Рита протянула мне фотографию, на которой на фоне, судя по виду, дачи стояли женщина и по бокам от нее две девочки. — В середине Катя, вот эта, в очках, Наташа, старшая дочка Сережи, она в 77-м родилась, а вот эта — Таня, она на год моложе. Их дома звали Ната и Тата. В июле 92-го, незадолго до трагедии сфотографировались. Где они сейчас, как их судьба сложилась, я не знаю.

— Рита, расскажите мне о Екатерине Петровне, что она была за человек? Ваша мама о ней очень хорошо отзывается, но мне хотелось бы знать ваше мнение, вы же к ней по возрасту ближе были, — попросила я.

Милая, интеллигентная женщина сказала только одно слово:

— Сволочь.

Я просто оторопела и несколько минут не могла произнести ни слова.

— Рита, простите, но вы меня потрясли. Я такого от вас не ожидала. Не могли бы вы рассказать мне обо всем более подробно. У вас здесь где-нибудь можно курить, а то мне после ваших слов нужно в себя прийти.

— Пойдемте на кухню, заодно и кофе попьем, — сказала, поднявшись, Рита.

Я устроилась с сигаретой около окна, а она начала готовить кофе, одновременно рассказывая:

— Мама всю жизнь прожила за папиной спиной, у нее не было необходимости учиться разбираться в людях, она верит всему, что ей говорят. А я, видимо, в папу пошла, он у нас, что называется, на три метра под землю видит. Уж как он Сергея Степановича уговаривал не связываться с Катей, даже не из-за разницы в возрасте, просто… Я попробую объяснить… Вот есть дальтоники, есть люди без музыкального слуха, им это природой не дано. А вот ей не дана способность любить, ей это чувство совершенно незнакомо. И она от этого не страдает, она этому радуется, этим пользуется. Я даже не могу сказать, что у нее за душой ничего нет, потому что нет самой души. Это эгоизм в его самом чистом виде. Ей нужны только деньги и ничего, кроме денег. Она потребитель, понимаете? Получит то, что ей нужно, и остатки отбрасывает за ненадобностью. Так и с Добрыниными произошло — взяла все, что хотела, и они ей не нужны стали, — она резко повернулась ко мне и сказала, глядя прямо в глаза: — Не верю я в то, что Сережа просто так на машине разбился, и в то, что Сергей Степанович внезапно от сердечного приступа мог умереть, тоже не верю — он никогда на сердце не жаловался, — Рита рассуждала так же, как я вчера.

Она разлила по чашкам кофе и села за стол напротив меня.

— Рита, но ведь в момент аварии она на даче была, как же она могла что-то подстроить? Да и у Сергея Степановича при вскрытии, как я поняла, ничего найти не смогли?

— Не знаю, но не верю, что это без ее участия обошлось. Может быть, она гипнозом владеет, внушать может? — Рита вопросительно взглянула на меня.

— Не думаю, — ответила я. Действительно, умей она внушать, что стоило бы ей заставить меня бросить поиски и поступить так, как она хотела. — Рита, а как вообще у них в семье отношения складывались?

— Сторонились все ее. Сережа с Ниной старались от нее подальше держаться, а девочки вообще боялись. Детей ведь не обманешь, они хорошего человека от плохого всегда отличить могут. Да только деваться им было некуда — жили-то все в одной квартире, хочешь — не хочешь, а приходилось поддерживать отношения. Сергей Степанович, может быть, и понял в конце концов, что ошибся в ней, да только виду не подавал, стыдно ему было бы в этом признаться. Даже самому себе.

— Рита, ваша мама о каких-то бриллиантах упоминала.

— Да, был у Людмилы Павловны свекровью подаренный бриллиантовый гарнитур: камни-то небольшие, но работа просто изумительная, действительно очень красивая вещь. Сами понимаете, кому все досталось.

— Но хоть какие-то интересы у нее были? Чтение, музыка, театр, может быть… — Мне было необходимо до конца разобраться, что представляет собой Екатерина Петровна.

— Лена, вам уже приходилось слышать о добрынинской библиотеке? Хотите знать, как она книги читала? Она их пролистывала, понимаете, пролистывала. Нет, кое-что она, конечно же, читала. Но большую часть книг просто пролистывала.

Да, своеобразный метод чтения, что-то не приходилось мне раньше о таком слышать.

— Рита, а что это за история с девочками? Ну, когда она их в интернат отдать собиралась?

— Да никакой это не интернат, а детский дом! — ее трясло от возмущения, — Вот, представьте себе, две девочки, которые с детства языкам учились, музыкой, танцами занимались, литературой увлекались, историей… Уж они-то книги действительно читали, а не пролистывали. Да на них никто и никогда в доме даже голоса не повысил! И они попали бы в детский дом! Что там с ними стало бы?! Они бы там просто пропали! Вы же их фотографию видели! Они же домашние девочки!

— Так как же произошло, что они туда не попали? Странно, что Ольга Константиновна ничего точно об этом не знает. Ведь она, как я поняла, была в курсе всех Катиных дел.

— Да знает она, только говорить не хочет — она ведь в Катю до сих пор влюблена. Хотя ее милая Катенька, — ехидно сказала Рита, — ей, как уехала в Москву, ни разу даже не позвонила. А произошло это все из-за статьи.

— Какой? «Хищница в белом халате»?

— Да, — кивнула головой Рита. — Если бы мне повезло встретить ее автора, то я бы ему в ноги за это поклонилась. После того как эта статья вышла, в институте был страшный скандал….

— Подождите, подождите, Рита, — бестактно перебила я ее. — Но ведь в статье было сказано, что она написана именно по инициативе коллег Добрыниных. А с ваших слов получается, что они узнали о происходящем именно из статьи. Простите за такое предположение, но, может быть, ваш папа способствовал ее появлению?

— Нет, — твердо сказала она. — Нет. Он сам обо всем узнал только из газеты.

— Вот что, Рита, — решительно предложила я. — Давайте разберемся во всем этом подробно, прямо по датам. — Они кивнула и я продолжила: — Так, родители девочек разбились на машине 4 августа, а Сергей Степанович умер через неделю, то есть 11-го. Статья вышла 22 августа, а 5 сентября в «Вестях Баратова» была небольшая заметка «Справедливость восторжествовала» о том, что над девочками учреждена опека и им досталась однокомнатная квартира. Так? — она снова кивнула и я попросила ее: — Рита, я вас очень прошу, постарайтесь вспомнить абсолютно все, что происходило в то время. Ведь если никто из близких этих девочек не был в курсе того, что с ними собираются сделать, то откуда автор статьи мог об этом узнать? Кому они могли пожаловаться, сказать правду?

— Не знаю, — растерянно сказала она и надолго замолчала, а потом задумчиво произнесла: — Нет, не знаю… Но, может быть, вам вот что пригодится… Я вот сейчас вспомнила… Катя после похорон Сережи и Нины, именно после самих похорон, очень испуганной выглядела, просто лица на ней не было. Прошло день-два, и она немного успокоилась. Потом умер Сергей Степанович, его похоронили, — Рита медленно перебирала все эти события. — Потом она начала оформлять какие-то документы, видимо, по наследственным делам и для детдома… Но тут вышла эта статья… И, хотя в институте ее все осуждали, она, в. общем-то, была спокойна… А вот потом она пожаловалась маме, что ей кто-то позвонил и пригрозил, что если она не оставит девочек в покое, то «Вести Баратова» с этой статьей пошлют не только в Министерство здравоохранения, но и во все московские больницы и поликлиники и что эту статью перепечатают в центральных изданиях. Вот тут она очень сильно испугалась, просто в ужасе была. Может быть, поэтому она от девочек отстала? Как вы думаете? — и она вопросительно на меня посмотрела.

— Может, — согласилась я. — Но кто ей звонил? — она только пожала плечами. — Рита, а вы мне ни одной фотографии похорон не показали. Их что, нет?

— Почему же, есть, конечно, но они отдельно лежат. Знаете, на слишком тягостные воспоминания наводят, — она поднялась, вышла из кухни и тут же вернулась с небольшим альбомом в руках. — Вот, посмотрите, — она раскрыла его и, найдя нужное место, протянула мне: — Это похороны Сережи с Ниной, а дальше Сергея Степановича.

Я стала внимательно рассматривать фотографии и сразу увидела, что около гробов рядом с Сергеем Степановичем и его внучками стоял Матвей. На фотографиях похорон самого Сергея Степановича Матвея не было. Ну, что ж, все ясно. И ничего странного, что Екатерина Петровна не узнала Матвея на той фотографии, что Печерская Власову послала. Я бы тоже не узнала. Это только Колька своим ментовским взглядом смог его опознать. Но не об этом мне сейчас думать надо. А пока можно предположить только одно — Катя испугалась Матвея, когда увидела его на похоронах рядом с мужем, видимо, боялась, что он что-то скажет или сделает. А вот что именно? Мысль о том, что они были любовниками, я отбросила сразу — со зрением у него все в порядке, да и старше она его на четыре года. Так. Того, чего она боялась, не произошло, она успокоилась… Потом эта история со статьей, в результате которой у девочек появился опекун… Точнее, опекунша… Вот оно что!

— Рита, а кто стал опекуном девочек? Ольга Константиновна сказала только, что это была какая-то совершенно посторонняя женщина.

— Так мама вам не сказала? — Рита улыбнулась, — Это была учительница русского языка и литературы из их школы. Мама не только пыталась наставлять ее, как ей нужно с девочками обращаться, но попутно и дифирамбы Кате пела. Ну, эта учительница терпела все это некоторое время, а потом очень вежливо попросила больше их не беспокоить. Так наши с ними пути и разошлись.

— А вы не помните, как звали эту учительницу?

— Нет, я очень плохо запоминаю имена, есть у меня такой недостаток. Было где-то записано, но или потерялось, или я сама выкинула, когда стол разбирала. А зачем вам?

— Рита, представьте себе, выйдет статья, в которой Екатерина Петровна показана с самой лучшей стороны, а потом…

— Лена, моя мама может поверить в вашу историю, она еще и не такому верит, но я же вас сразу честно предупредила, что пошла в папу, — она выжидательно смотрела на меня. — Так зачем?

— Ну, если вы хорошо разбираетесь в людях, то могли понять, что отнюдь не для того, чтобы причинить зло Наташе и Татьяне или чтобы оказать услугу Кате. Она мне тоже очень несимпатична. Работа у меня такая, вот и все. Но если вы имени не помните, то не могли бы вы мне дать ту фотографию, где девочки с Катей. Кажется, я знаю, кто их воспитал, — у меня в голове потихоньку начали складываться воедино все фрагменты этой головоломки: Андрей Артамонович дружил с Сергеем Степановичем, Матвей, естественно, тоже стал близким для него человеком, раз стоял на похоронах рядом с ним, а у Лидии Сергеевны, учительницы, правда, не знаю, какого предмета, вскоре после смерти старших Добрыниных появляются две девочки, которые потом выходят замуж за близнецов…

— Мне доводилось кое-что о вас слышать, вы ведь та самая Лукова, частный детектив, не так ли? — прервала мои размышления Рита.

— Раскрыли вы мое инкогнито. Сознаюсь, та самая, — я шутливо подняла руки вверх.

— Если встретите девочек, передайте им от нас привет, — сказала она, протягивая мне фотографию. — И желаю вам удачи.

— Спасибо, — сказала я и почти кубарем скатилась с лестницы.

Мой путь лежал на 2-ю Парковую, к соседке Печерских. Если она узнает Наташу и Таню, то станет ясна причина, по которой Матвей ни в коем случае не хочет подпускать Добрынину к своему дому.

Первое, что я увидела, влетев во двор, была уже знакомая мне собака. Когда я вылезла из машины и пошла по направлению к державшей ее женщине, она повернула в мою сторону свою лобастую голову, и я невольно замедлила шаги. Как ни велико было мое нетерпение поскорее узнать, права я или нет, но неласковый собачий взгляд остудил мой пыл моментально.

— Ну как, нашли? — узнав меня, спросила хозяйка овчарки, подтягивая за поводок поближе к себе свое «солнышко». — Подходите, не бойтесь, она у нас, вообще-то, добрая, это только вид у нее такой суровый.

Ага, подумала я, приближаясь к ним приставными шагами, тебе, может быть, она себя даже за хвост таскать позволяет, а меня за одно резкое движение слопает и не подавится.

— Вы не могли бы мне помочь, — сказала я, останавливаясь на безопасном расстоянии. — Посмотрите, пожалуйста, вот эти фотографии, — я достала из сумки конверт с фотографиями сестер с Катей и близнецов с Матвеем и задумалась, как его ей передать — собака внимательно следила за каждым моим движением.

Женщина поняла- причину моей нерешительности и сказала:

— Если вы так боитесь, то положите конверт на скамейку, а я его возьму.

Я так и сделала и отошла на прежние позиции, а женщина взяла его, достала фотографии и стала рассматривать. При этом она не заметила, что промахнулась, и петля поводка, которую она хотела надеть на столбик скамейки, упала на землю. Теперь собака могла совершенно свободно выбирать, стоять ли ей рядом

с хозяйкой или подойти познакомиться со мной поближе. Я обратилась в соляной столб и дышала через раз.

— Ну, конечно, это они, — сказала женщина и на- правилась в мою сторону, собака, естественно, за ней. — Вот этот, — она подошла ко мне и стала показывать: —

с родинкой на щеке, Саша, а это Леша. А это Павлик, — она, конечно же, ждала от меня какой-то реакции на свои слова и, не услышав ее, непонимающе на меня посмотрела. Меня хватило только на то, чтобы глазами указать ей на собаку, которая стояла рядом с ней и продолжала меня разглядывать.

— Совершенно не понимаю, почему вы так ее боитесь, — со вздохом сказала хозяйка. — Она у меня девочка умная. Вот если бы вы в квартиру в мое отсутствие вошли, тогда — да.

Она взяла поводок, на этот раз проследив, чтобы петля наделась на столбик, и вернулась ко мне. Я облегченно вздохнула, теперь можно было поговорить.

— Вот, смотрите, — она стала мне показывать еще раз, держа обе фотографии рядом. — С родинкой Саша, он женился на Наташе, это та, которая в очках, а Леша женился на Тане. Это те самые девочки, у которых Лидия Сергеевна опекуном была. А вот эту женщину я первый раз вижу, — она разглядывала Катю. — Знаете, я о людях сужу по реакции моей девочки. Есть люди, к которым она равнодушна, есть такие, которым она может разрешить себя даже погладить, и есть такие, на которых она будет рычать и глаз не спустит, даже если они будут вести себя чинно-благородно.

— Ну, и как она относится ко мне? — спросила я и подумала, что не стала бы гладить эту собаку, даже если бы она вздумала ко мне ластиться.

— Равнодушно. Как, простите, к более слабому существу — вы ведь ее боитесь, а она это чувствует.

— Не столько ее, сколько ее нелюбви к кошкам — от меня же моим котом пахнет, — объяснила я.

— Ах, вот оно что! Да, у нее с кошками напряженные отношения, — засмеялась женщина и продолжила свою мысль: — К девочкам она, наверняка, сама полезла бы с нежностями, это ведь два таких солнечных

лучика были. А вот ее, — женщина показала пальцем на Катю, — она ко мне близко не подпустила бы… Даже без команды. Это я вам точно говорю.

Тут я вспомнила, как шарахнулся от Добрыниной мой Васька, и мне стало очень интересно узнать мнение человека, который ничего о Кате не знает.

— А что в ней такого особенного? Женщина как женщина.

— Не смогу объяснить, просто чувствую, что от нее каким-то холодом веет, и все, — она вернула мне фотографии— Не хотела бы я с ней встретиться.

Она подошла к своей собаке, которая от радости, что хозяйка вернулась, хотя та отходила не больше чем на пять минут, встала на задние лапы, положила передние на ее плечи и завиляла хвостом, норовя при этом еще и лизнуть в лицо. Меня поразили ее размеры — она оказалась выше хозяйки.

— Ну, все, все, — смеясь, женщина пыталась успокоить овчарку. — Помогла я вам?

— Очень помогли, — совершенно искренне ответила я. — Спасибо.

И я поехала домой, чтобы все обдумать.

Кофе у меня только что из ушей не капал, поэтому я для разнообразия заварила себе чай и стала раскладывать по полочкам полученную сегодня информацию.

Кажется, я поторопилась решить, что попытка Добрыниной избавиться от девочек — единственная причина, по которой Матвей так ее, мягко говоря, не любит. Что-то еще он о ней знает, раз она так испугалась, увидев его рядом с мужем на похоронах — она ведь его и до этого видела, раз он заходил к Сергею Степановичу, он же в 88-м освободился, когда они уже женаты были. Значит, это что-то он узнал незадолго до трагедии, но или не придал этому значения, или не связал это в тот момент с Добрыниной. Она успокоилась, но, когда решила отдать Нату с Татой в детдом, невесть откуда появилась эта приведшая ее в ужас статья…

Кстати, а кто автор статьи? Я открыла досье и увидела подпись автора — О. Мышкин, с равным успехом это могло быть и настоящей фамилией, и псевдонимом.

У кого бы узнать поточнее? Кто из моих знакомых вертится в журналистских кругах и сможет помочь? А нет никого.

Я решила пойти испытанным путем и позвонила бессменному главному редактору «Вестей Баратова» Дмитрию Чернышеву. Снова представившись журналисткой, которой заказали статью о Добрыниной, я попросила назвать мне имя автора публикации «Хищница в белом халате», которая была напечатана в его газете в августе 1992 года, потому что хотела встретиться с ним и узнать, насколько изложенные факты соответствуют действительности. Последовали заверения, что, дескать, в его газете другие факты вообще не печатаются, и имя автора здесь совершенно ни при чем. Исчерпав все возможные аргументы, я решилась на наглый шантаж и заявила, что в таком случае в моей статье будет открытым текстом сказано, что вышеуказанная скандальная публикация не более как плод его собственных гнусных измышлений и напечатана была с единственной целью — привлечь внимание к своей дышащей на ладан газете.

Терпеливо выслушав издевательские замечания, что из-за таких, как я, журналистов называют журналюгами и журналюшками и причисляют ко второй древнейшей, я повторила свой вопрос: «Кто?» И, наконец, услышала ответ — Олег Кошечкин. Та-а-ак, очень интересно… Но дать ему материал мог только тот, кто знал правду, кому девочки могли откровенно обо всем рассказать… Судя по тому, что на похоронах Матвей стоял рядом с ними и их дедом… Да, похоже на то, что это был Матвей… Ну, что ж, попробуем выяснить у него, позволит ли он Власову встретиться со своими близкими, если тот избавится от Добрыниной, раз дело только в ней.

Я позвонила в офис Матвея и, к счастью, застала его на месте, хотя уже было около семи.

— Павел Андреевич, я узнала, какую гнусную роль сыграла Добрынина в жизни Наты и Таты, — я специально назвала их домашние имена. — Скажите, а что, Лидия Сергеевна действительно была их учительницей?

— Нет, мамуля работала совсем в другой школе, а почему вас это заинтересовало? — Меня в данный момент занимало как раз совсем другое: есть ли на свете хоть что-нибудь, способное вывести Матвея из себя, или он всегда такой спокойный.

— Тогда это вы устроили так, чтобы она стала их опекуном, не правда ли? Ведь Андрей Артамонович был хорошо знаком с Сергеем Степановичем, и эта близость перешла к вам как бы по наследству. Я права?

— Да. Когда Сергей Сергеевич с женой разбились на машине, я пообещал Сергею Степановичу, что в случае необходимости всегда помогу девочкам. А им он сказал, чтобы обращались ко мне без стеснения, как к близкому, родному человеку. Вот они и рассказали мне, что с ними собирается сделать Екатерина Петровна. Как вы понимаете, я никак не мог допустить, чтобы они попали в детдом, вот и вмешался. К сожалению, возможности у меня в то время были не то, что теперь, да и не мог я в тот момент открыто выступать — с меня же только что судимость сняли. Но я сделал все, что было в моих силах.

— Так это вы дали Кошечкину материалы для статьи? Это вы пригрозили Добрыниной разослать статью во все инстанции и организовать ее перепечатку в центральной прессе?

— Ну, сам я с ней, естественно, не разговаривал… Но… Вообще-то, я. — В голосе Матвея послышалась улыбка. Или мне это только показалось?..

— А она вас боится, вы знаете об этом? — Могла бы и не спрашивать, я и так была уверена, что знает.

— Неужели? — невозмутимо произнес он. — Странно, а мне кажется, что она ничего и никого на свете не боится. Очень целеустремленная женщина. Не представляю, что сможет ее остановить.

— Павел Андреевич, скажите, если Власов порвет с Екатериной Петровной, то вы разрешите ему встретиться с вашей семьей? — задала я свой самый главный вопрос.

— А почему вы думаете, что они, — он сделал ударение на этом слове, — захотят с ним общаться? Мне очень не нравится, что их мнение совершенно не принимается в расчет. Они взрослые, самостоятельные люди и вольны сами решать, как поступить.

— Но если вы их попросите, они же согласятся? — сбывались мои наихудшие предположения, что Власов этой семье нужен, как зайцу колокольчик.

— Назовите мне хоть одну причину, по которой я мог бы это сделать. Лично я не вижу ни одной, — Матвей был спокоен, как всегда.

— Хотя бы из жалости. Согласитесь, что Александр Павлович достоин сострадания.

— И даже больше, чем вы думаете. Но я уверен как раз в обратном — Власов не расстанется с Добрыниной. Поэтому не имеет смысла обсуждать возможность его встречи с моими братьями, — судя по голосу, он действительно был в этом убежден.

Да, Матвей определенно знает о Добрыниной что-то такое, чего пока не знаю я. Мне оставалось выяснить еще только один момент, чтобы окончательно прояснить для себя ситуацию.

— Павел Андреевич, то, что Добрынина пыталась сделать с Наташей и Татьяной в 92-м, это единственная причина вашей к ней неприязни или нет?

— Нет, не единственная. Всего доброго, Елена Васильевна, — и он повесил трубку.

Итак, я оказалась права. Что же такого эта бледная немочь могла натворить? Но я не стала сейчас об этом задумываться, мне надо было решить более серьезную проблему — как сообщить Власову, что его встреча с сыновьями сможет состояться только в том случае, если он расстанется с Добрыниной, которая в свое время здорово напакостила женам его сыновей. Письмо по электронной почте исключалось — как я поняла, они обычно читают поступившие послания вместе или он ей о них рассказывает — разницы никакой. Значит, только по телефону, причем так, чтобы Добрыниной не было рядом.

Часы показывали половину восьмого, где же сейчас может быть Власов? А где угодно: в театре, дома, у матери. Ну, что ж, попробуем, и я набрала номер его сотового. Власов отозвался сразу же.

— Добрый вечер, Александр Павлович, где вы сейчас находитесь?

— Лена, вы сказали «добрый»? Могу ли я надеяться, что и вести у вас добрые?

— Где вы сейчас? — я снова повторила свой вопрос.

— В машине, еду домой. А что, это так важно? — недоуменно спросил Власов.

— Да, это очень важно. Вы один в машине?

— Лена, вы меня пугаете. Что произошло? — он занервничал.

— Александр Павлович, — я начинала терять терпение. — Неужели вам так трудно ответить мне, один вы в машине или нет?

— Водитель и я. Да объясните мне, наконец, что происходит? — повысил он голос.

— Остановитесь где-нибудь по дороге и позвоните мне. Нам нужно поговорить так, чтобы вас никто не слышал. Я вам все объясню.

— Хорошо, минут через пять я вас наберу, — сказал он совершенно растерянно.

Я дождалась его звонка и, ни словом не упомянув о Матвее, рассказала все, что сумела узнать о Добрыниной, подчеркнув, что ему придется выбирать между сыновьями и Екатериной Петровной. Некоторое время Власов молчал, а потом спросил:

— Лена, вы уверены, что вам сказали правду? Это все настолько неожиданно и неправдоподобно… — он был потрясен.

— Да, — твердо заявила я. — Человек, написавший статью, оперирует только совершенно достоверными фактами.

— Я должен обсудить эту историю с Катей. Здесь какая-то ошибка… Я абсолютно убежден, что она на такое неспособна. Вам трудно о ней судить — вы же незнакомы, но я-то ее хорошо знаю… Нет-нет, здесь какая-то ошибка… — лепетал он.

У меня на секунду возникло искушение рассказать Власову о визите Добрыниной ко мне, но я решила подождать, что-то удержало меня, подсказало, что еще не время.

— Александр Павлович, поступайте так, как сочтете нужным. Только, пожалуйста, сообщите мне о своем решении, продолжать мне поиски или нет.

— А я вам и сейчас могу сказать: да, продолжайте. А по поводу всего остального я вам завтра позвоню, — но ни бодрости, ни оптимизма в его голосе как-то не чувствовалось.

— Буду ждать, Александр Павлович. До свиданья.

Я положила трубку и задумалась. Что же еще могла натворить Добрынина, чтобы до такой степени настроить Матвея против себя? Но ничего разумного мне в голову так и не пришло.

Меня разбудили звуки гимна и раздавшийся следом голос диктора:

— Говорит Москва. Московское время — шесть часов утра. Сегодня 29 мая, четверг.

Я вскочила, нечаянно налетев на Ваську, который, мучаясь от жары, улегся, как коврик, животом на полу, растопырив лапы во все стороны, вышла на свой застекленный балкон и выглянула через его открытое окно. Так и есть, внизу, прямо подо мной стояли белые «Жигули» с опущенными стеклами, и приемник в машине работал на полную громкость.

Я разозлилась: ну, погодите, сейчас я вам устрою. Оглядев кухню в поисках чего-нибудь подходящего, я высыпала в банку из-под маринованных огурцов окурки и пепел, вылила флакон ярко-синей штемпельной краски (мне, как владелице частного предприятия, приходилось ставить печати на разные отчетные документы), остатки кетчупа, бросила туда же, предварительно оторвав, головы вареной рыбы — их ни в коем случае нельзя давать кошкам из-за каких-то мелких, вредных для кишечника косточек (саму рыбу, естественно, положила в Васькину миску) — и добавила воду из крана. Взболтав все это, я вернулась на балкон и, тщательно прицелившись, с чувством глубокого удовлетворения выплеснула все это на крышу машины. Раздавшийся внизу забористый мат прозвучал для меня соловьиными трелями в лунную ночь под запах цветущей сирени. Если не выключат приемник, брошу еще и банку, решила я. Но в машине, видимо, услышали мои мысли, потому что наступила тишина.

Ложиться снова не имело смысла — сон я себе уже разбила. Нужно было решить, чем заняться в ожидании звонка Власова. Гонять в голове одни и те же мысли, снова и снова прокручивая в уме сложившуюся ситуацию, — бесполезно. Пока я не получу какую-нибудь новую информацию, это будет просто переливанием из пустого в порожное.

Кто же еще может помочь мне разобраться в этой истории? Кого я пропустила? С кем не встретилась, чтобы поговорить? Пожалуй, только с бабушкой Добрыниной. А что я о ней знаю? Да ничего. А что она мне сможет рассказать? Тоже, наверное, ничего. В Баратов, чтобы навестить внучку, она не приезжала, иначе кто-нибудь из Бобровых мне об этом сказал бы. А поскольку сама Добрынина скрывает ее существование, вероятно, чтобы не компрометировать себя в своем новом положении гранд-дамы деревенскими корнями и родственниками, значит, как она уехала из деревни в семнадцать лет, так больше туда и не возвращалась. Ладно. Отложу-ка я эту поездку на самый последний момент. Забираться в такую даль можно только от крайней нужды.

Чтобы скоротать время, я, закрыв Ваську в ванной — он панически боится пылесоса — занялась уборкой, которая плавно перетекла в стирку. Потом приняла душ и плотно позавтракала, а звонка все не было и не было. Время уже подходило к десяти, и я начала нервничать, что же там могло произойти. Власов говорил, что врачи запретили ему волноваться, не дай Бог, с ним инфаркт приключился или еще что-нибудь в этом духе. Я же себе никогда этого не прощу.

Когда я уже сама собиралась набрать его номер, раздался долгожданный звонок.

— Лена, это Власов…

— Слава Богу, Александр Павлович, я здесь уже чего только не передумала. С вами все в порядке?

— Да, не беспокойтесь, со мной (он словно подчеркнул эти два слова жирной чертой) все в порядке. Но вот Катя… Она прорыдала всю ночь, собирала вещи, чтобы уйти, я еле-еле ее удержал. — Добрынина действовала по хорошо отработанной схеме: один раз она уже плакала и собирала вещи и добилась в результате того, чего хотела. — Одним словом, вас обманули, все было совсем не так. Я хочу знать, кто ее оболгал, и когда мы с ней приедем в Баратов, очень вас прошу, устройте мне с ним встречу. Я просто собираюсь посмотреть этому человеку в глаза и, поверьте мне на слово, заставлю его извиниться перед ней. Публично, так же, как он ее оклеветал. А Катя хочет встретиться и поговорить с девочками. Тогда они были маленькими, и их легко можно было обмануть, но теперь-то они выросли и смогут разобраться, кто в этой истории был прав, а кто виноват.

Все ясно. Вариант «ночная кукушка дневную…», ну и далее по тексту. Какой же вы, господин Власов, все-таки недалекий!

— Лена, моя просьба остается в силе, — продолжал Власов. — Я больше, чем когда-либо, хочу встретиться со своими сыновьями, их женами и детьми. Получается, что мы в двойном родстве. — Ах, даже так! Он, что же, решил жениться на Добрыниной? Не ношу я шляпу, а то сняла бы перед Матвеем, вот уж кто людей насквозь видит. — А теперь нам тем более необходимо объясниться, чтобы не оставалось никаких неясностей.

— Александр Павлович, при таком раскладе вам нет необходимости приезжать в Баратов. Ни ваша встреча с сыновьями Лидии Сергеевны, ни встреча Екатерины Петровны с Наташей и Татьяной состояться не смогут, поэтому не стоит тратить нервы, время и деньги. Глава их семьи этого не допустит. Вас поставили перед выбором, и вы его сделали.

— Да какое он имеет право вмешиваться в их жизнь?

Ох, и не привык, видать, Власов, чтобы ему перечили. Да и рука, или не рука, а что-то другое Екатерины Петровны чувствовалась. Накрутила она его по полной программе. Неужели она действительно думает, что ее на порог дома пустят, или, наоборот, совершенно уверенная в обратном, может обещать все что угодно и специально провоцирует Власова на такие высказывания, чтобы ему раз и навсегда дали от ворот поворот. Умна, ничего не скажешь, умна Добрынина, недаром, по словам Ольги Константиновны, она научилась прекрасно играть в преферанс.

— Он имеет на это полное право, Александр Павлович. Более того, это право никто в семье, начиная с Лидии Сергеевны, не подвергает сомнению, — твердо сказала я, чтобы остудить его праведный гнев. — Я предлагаю другой вариант. Он накупил полную машину игрушек, как я поняла, для детей ваших сыновей. Видимо, они скоро должны приехать к нему в гости. Я постараюсь их сфотографировать и пошлю вам снимки. Думаю, это все, что можно сделать в данной ситуации.

— Хорошо, Лена, давайте пока остановимся на этом. Но я все равно не успокоюсь, пока не встречусь с мальчиками.

Как хорошо, что я не сообщила Власову никаких подробностей о жизни Матвея, даже имя его не упоминала, подумала я, положив трубку. Встреча их все равно не состоится, так что Власову не сможет ни помочь, ни помешать то, чего он не знает. А если они все-таки встретятся, то Добрынину ждет очень неприятный сюрприз.

Теперь мне предстояло решать чисто практические вопросы: как узнать, когда приезжают Александр с Алексеем, и как организовать их съемку.

Скорее всего, они прилетят, потому что ехать с малышами поездом — не самое большое удовольствие, хотя этот вариант тоже окончательно отбрасывать не стоит.

Самое главное — когда? Не могу же я караулить одновременно и на вокзале, и в аэропорту несколько дней подряд, тем более что находятся они в разных концах города. Проще всего устроиться где-нибудь рядом с домом Матвея, но я там буду все время на виду — не белку же мне изображать, сидя на каком-нибудь дереве.

Тут я вспомнила о строящемся доме как раз напротив поворота к бывшей турбазе и снующих там рабочих… Артист… Вот кто мне сможет помочь. Если получится его на это дело уговорить, то я организую ему сотовый, чтобы он мог мне в любой момент позвонить. А что, очень неплохая идея. Главное, чтобы он согласился.

Чарова я нашла в компании таких же, как он, тружеников метлы и лопаты, мирно попивающим пиво на развалинах детской площадки, которую предприимчивые жители окрестных домов превратили в нечто среднее между автомобильной стоянкой и свалкой всякого старья, в основном мебели. Вот пивопийцы и устроились там со всем возможным комфортом, восседая кто на развалившихся креслах, а кто на поставленной ка кирпичи панцирной сетке от кровати.

— Владимир Сергеевич, мне, право же, совестно мешать вам отдыхать, но дело срочное, и без вашей помощи мне никак не справиться, — я постаралась поднять авторитет Артиста среди местных обитателей. — Не уделите ли вы мне несколько минут?

— Охотно, Елена Васильевна. Разве я смогу вам в чем-то отказать? — со всей возможной галантностью ответил мне Чаров.

Когда мы отошли подальше, тон нашего разговора, естественно, изменился.

— Володя, для тебя есть работа, очень непыльная, на лоне природы, сможешь хорошо заработать. Что скажешь? — спросила я его.

— Елена Васильевна, эта работа опять с Матвеевым связана? — ответил мне Артист вопросом на вопрос.

— А что тебя смущает? — удивилась я.

— Да я тут слышал кое-что о нем, так, краем уха, — поймав мой неодобрительный взгляд, Чаров поторопился объяснить: — Да нет, сам я о нем ничего не говорил, не маленький же, понимаю, что можно, а что нельзя. А говорили о нем люди очень непростые, что вставать ему поперек дороги себе дороже обходится. Может, и вам не стоит с ним связываться? А, Елена Васильевна?

— Володя, я могу тебе точно пообещать, что ничего плохого с тобой не случится. То, что я хочу тебе поручить, просто ерунда по сравнению с тем, что ты для меня раньше делал. Никакого риска нет, поверь.

— Да я не о себе, я о вас беспокоюсь. Ведь, можно сказать, по лезвию ходите. Бросьте вы это дело, право слово. — От удивления я даже не нашлась сразу, что сказать. Артист обо мне волнуется, надо же! — Вас в этой истории уже не деньги и результаты интересуют, для вас это уже дело принципа, вот вы и упираетесь.

Наверное, творческие люди действительно воспринимают мир иначе, более обостренно и тонко. Я видела, что Чарову самому неудобно говорить мне такие вещи, и поспешила его успокоить.

— Владимир Сергеевич, успокойся, не бери лишнего в голову. Закончу я скоро это дело, осталось-то всего ничего. Уж если это меня не волнует, то тебе тем более беспокоиться не стоит. Веришь? — Еще один нравоучитель на мою голову, словно мне одного Егорова мало.

Чаров с сомнением покачал головой:

— Ладно, не бросать же вас в трудную минуту. Говорите, что делать надо. Уж я постараюсь, чтобы вы поскорее с этой историей развязались.

Я стала объяснять мой план, весьма незамысловатый.

— Володя, ты поворот на бывшую турбазу «Рассвет» знаешь? — Чаров кивнул. — Ее Матвеев купил и теперь там живет, и Лидия Сергеевна с ним. Так вот, как раз напротив него кто-то строит новый дом, и там полно рабочих. Придумай, как тебе к ним подъехать, чтобы они тебя там оставили, ну, на подсобных каких-нибудь работах. Будешь там жить, дышать свежим воздухом и наблюдать. К Матвееву скоро должны в гости близнецы, о которых ты уже знаешь, с семьями приехать, по самым скромным подсчетам шесть человек получается, да еще багаж прибавляется. Матвеев, естественно, их поедет встречать и, конечно же, с Лидией Сергеевной. Сам он обычно ездит на «Линкольне», а охрана на джипе, это две машины, поэтому, когда ты увидишь, что с поворота больше двух выезжает, тут же, в эту же секунду позвонишь мне. Я тебе сотовый телефон дам и звонок у него отключу, потому что сама звонить тебе не буду, но ты сможешь набрать меня в любую минуту. Вот и вся твоя работа. Договорились?

— Нет, — увидев мое растерянное лицо, Чаров пояснил. — Этот дом мой сын строит, я там никак показаться не могу.

Приплыли. Что же делать? Артиста мне заменить некем по многим причинам, а главная из них та, что я ему верю. Кроме того, он и так в курсе событий, а посвящать в это дело нового человека нельзя.

— Володя, а почему ты не можешь там показаться? Насколько мне известно, это твоя жена подала на развод, а не ты. Она, что, настроила его против тебя?

— А чего было настраивать? Он уже и сам все понимал. Да вы на вид мой посмотрите, — Артист показал на себя. — Неужели еще чего-то объяснять надо, — и он отвернулся.

— Володя, одежду купим, причешем, побреем, если надо, то и маникюр с педикюром сделаем. Не в этом проблема. Сможешь ты найти серьезный повод, чтобы в этот дом попасть, или нет?

— И искать не надо. Я ведь почему знаю, что это он строится? Рабочие со стройки материалы воруют и продают. Недавно в соседнем доме одни кафель купили, так хвалились, что оттуда, и фамилию хозяина называли, и по описанию похож. Да и о других Чаровых в Баратове я что-то не слыхал.

— Все, решено. Ты знаешь, где он живет? Впрочем, неважно, сама узнаю. Как его зовут и какого он года?

— Не надо, Елена Васильевна. Кто его знает, вдруг он потом захочет ко мне в гости прийти, а у меня сами знаете… Выплывет обман наружу, стыда не оберешься. А так забыл обо мне, и ладно.

— Пошли, Владимир Сергеевич. Будем приводить тебя в порядок, — я решительно направилась к своей машине. — Пошли, а то силой поведу.

— Да бросьте вы эту затею, — отбивался от меня Чаров. — Давайте лучше что-нибудь другое придумаем. Я же не отказываюсь помочь… Может, там пустующие дачи есть, так я как-нибудь незаметно…

— Нет там дач, одни особняки! — увидев, что Владимир Сергеевич собирается мне возразить, я от всей души рявкнула так, что у самой уши заложило. — Хватит! Не смей со мной спорить! Я лучше знаю, что делать! Имя?!

— Михаил, Михайлик… Он в 73-м родился… Мы с женой тогда…

— Залезай, — Чаров еще продолжал колебаться. — Лезь, тебе говорят!

Володя как-то съежился и, смирившись с судьбой, сел в машину.

Мы подъехали к его дому и поднялись в комнату. Я внимательно ее оглядела, вполне ничего, за день ее можно привести в порядок. Мебель лучше сразу выкинуть всю, чтобы не мешала рабочим. И завтра, а может, уже и сегодня они, благословясь, и приступят. Помогла я как-то хозяину одной строительной фирмы с семейными проблемами разобраться, так что есть к кому обратиться.

Я набрала его номер и сурово сказала Чарову, чтобы собрал все самое для себя дорогое в одну кучу.

— Иван Григорьевич, Лукова беспокоит. Как у вас дела, все в порядке?

— Тьфу-тьфу-тьфу, Елена Васильевна. А у вас?

— Я к вам за помощью. Нужно быстро, лучше всего за день привести в порядок одну комнату в коммунальной квартире, чтобы было чистенько: побелить, сменить обои, линолеум, покрасить окно, дверь. Одним словом, необходимый минимум. Желательно начать уже сегодня. Я оплачу работу.

— А почему же нельзя? Говорите адрес, сейчас я к вам двух дам подошлю — это такие гром-бабы, что они за день все сделают, и мебель, если надо, передвинут. Я их как раз для таких работ и держу, евроремонт и прочие тонкости им не доверишь — по старинке работают, но, как я понял, вам это и не надо. А обсчитаю все по себестоимости, дорого не будет.

Я продиктовала адрес и повернулась к Чарову. Он стоял со слезами на глазах и трясущимися руками прижимал к себе все тот же рулон старых театральных афиш — действительно самое дорогое, что у него было.

— Мудруете вы над стариком, Елена Васильевна. Бог вам судья.

— Ты, Володя, выбери из вещей, что поприличнее. Мебель и все остальное на свалку пойдет.

— Да как же?..

— А так же, — перебила я его. — Ты мне нужен в приличном виде. Значит, в таком и будешь. И не зли меня, добром тебя прошу.

Две подъехавшие вскорости женщины были именно что гром-бабами, каждая весом под сотню килограммов.

Я объяснила им, что нужно делать, и они согласно покивали: поняли, мол. Мы с Чаровым ушли, оставив им ключи от комнаты и входной двери и мои номера телефонов, чтобы они сразу же позвонили, когда закончат.

— Ну, Владимир Сергеевич, новая жизнь у тебя начинается, крепись.

Чаров сидел в машине рядом со мной. Кроме афиш, у него в руках был небольшой узелок с одеждой. Не дождавшись ответа, я посмотрела на него — он прятал от меня лицо, уткнувшись подбородком в грудь, и совершенно беззвучно плакал. Слезы текли по заросшим седой щетиной щекам на шею, а потом исчезали под воротником рубашки.

— Мыкола, — прямо из машины я позвонила Егорову. — Ты помнишь о том, что я тебя нежно люблю?

— Забудешь, как же! Что случилось?

— Коля, мне нужен адрес и домашний, а если получится, и рабочий телефон Чарова Михаила Владимировича, 73-го года рождения. Глянь по справке и перезвони. Очень надо!

— Коньяк еще живой? — поинтересовался Мыкола.

— Надо будет — реанимируем. Целую, Муся!

Заехав сначала в оптику, чтобы заказать Чарову очки,

и затем оставив его в салоне, хозяйка которого была мне кое-чем обязана, я отправилась по комиссионным и скупкам. Не разорился бы Власов, если бы я и новую одежду купила, только это могло вызвать подозрение у его сына — откуда ей у дворника взяться? Вот и пришлось мне копаться во всяком старье. Только трусы, футболки и носки я купила на распродаже новые. Подумала и добавила к ним домашние тапочки и дешевые кварцевые часы.

Бросив покупки на заднее сиденье рядом с афишами, которые я с трудом отобрала у Чарова — он с ними никак не хотел расстаться, я отправилась на вокзал, чтобы изучить обстановку. Она мне совершенно не понравилась — спрятаться на перроне, да еще с камерой, было абсолютно негде. Но эту проблему я как-нибудь решила бы; главное в том, что выходов с перрона несколько, а вагонов, как правило, никак не меньше десяти. Попробуй, угадай, в каком они едут и где в город выходить будут.

Господи, сделай так, чтобы они самолетом прилетели, думала я по пути в аэропорт. От дома Матвея сюда не меньше сорока пяти минут ехать, а мне из города — от силы полчаса.

Изучив расписание рейсов, число которых неуклонно сокращается с каждым годом, я решила, что наиболее вероятные — это московские. Теперь надо было определиться с местом «засады».

Дело в том, что наш аэропорт проектировал архитектор с нетрадиционным взглядом на целесообразность. Само здание, где располагались кассы, в том числе и багажная, зал ожидания, буфет, туалеты и все прочие помещения, отделял от летного поля, рядом с которым стояли обшарпанные сараи, играющие роль залов прилета, вылета и получения багажа, большой сквер со скамейками, лотками с мороженым, водой, сигаретами и всем прочим. Поэтому, например, пассажиру, вес багажа которого оказался больше допустимого, нужно было со всех ног бежать через сквер, чтобы оплатить перевес. Да и ждать самой посадки приходилось под открытым небом, что, особенно зимой, любви к родному Аэрофлоту не добавляло.

Обозревая местность и окрестность, я увидела прямо напротив выхода для пассажиров с летного поля треногу под большим пляжным зонтом, со всех сторон увешанную газетами и журналами. Их продавала стоящая рядом пожилая женщина. Находясь на ее месте, я без труда смогла бы отснять всех, кто меня интересовал. Дело за малым — нужно суметь попасть туда в нужное время. И я пошла знакомиться.

Мы с ней быстро договорились. Я поплакалась, что муж, мерзавец, уехал отдыхать с любовницей; я ему, скотине, свои лучшие годы отдала, работу бросила, чтобы его холить-лелеять, а он… Вот я и хочу сфотографировать их, когда они вместе вернутся, чтобы при разводе у разбитого корыта не остаться, будет мне, чем его прижать — ему скандал совсем не нужен. Так не могла бы она меня На свое место пустить, когда я узнаю, что они прилетают, чтобы я их снять могла, а я ей заплачу.

Я выслушала в ответ ее охи, вздохи и прочие стенания, и в результате мы пришли к общему заключению, что все мужики — гады. Она согласилась, напутствовав меня при этом: «Смотри, не продешеви».

Рассказ мой, конечно, был шит белыми нитками, мало ли кто с кем в одном самолете летит, но дело свое сделал. Теперь все зависело только от Артиста.

Я забрала очки, быстро купила простейший сотовый телефон и тут же подключила его, благо, сейчас это не проблема, и поехала в салон — получать заказ, как выразилась позвонившая мне на сотовый хозяйка. Я передала Чарову через администратора свертки с покупками, чтобы он мог переодеться, и села выпить кофе с хозяйкой, которая была необыкновенно заинтригована таким необычным клиентом и горела желанием узнать, что происходит.

— Дорогая, — ответила я ей, — а ты хочешь, чтобы я о твоих, пусть и бывших, проблемах рассказывала всем, кто поинтересуется?

И тема закрылась сама собой.

Наконец, позвонил Николай:

— Ну ты даешь, подруга! Эдак тебе скоро прямой телефон президента понадобится. Значит так, указанный господин работал в ФСБ, поэтому его телефона в открытой картотеке нет, но я раскопал, да и у одного своего знакомого из Конторы кое-что выяснил. Он где-то полтора года назад оттуда ушел — сманил его какой-то знакомый на судоремонтный завод. Ты еще помнишь это заведение?

— И хотела бы забыть, да не получится.

— Он там сейчас службу безопасности возглавляет, пиши телефоны и адрес, — и я под его диктовку послушно все записала.

— Елена Васильевна, — услышала я сзади приятный мужской голос, щедро приправленный игривыми интонациями, и повернулась.

Ко мне направлялся довольно интересный и еще нестарый худощавый мужчина повыше среднего роста в синих джинсах и заправленной в них джинсовой же рубашке, в расстегнутом вороте которой виднелась белая футболка, и кроссовках. Даже очки в простой металлической оправе смотрелись на нем дорого. В левой руке, на которой свободно болтался браслет с часами, он держал пакет со своими вещами. После того как его подстригли, побрили и сделали массаж, Чаров помолодел и похорошел, в глазах появился блеск и интерес к жизни. Спина выпрямилась, походка стала легкой, а манеры, судя по тому, как, подойдя ко мне, он склонился и поцеловал руку, Непринужденными. Теперь это был артист в прямом смысле слова.

Как бы он мне дел не натворил, феникс богемный, подумала я, садясь в машину.

— Елена Васильевна, я же чувствую, чего вы опасаетесь, — неожиданно сказал Чаров, задумчиво глядя через ветровое стекло. — Что я, вот в этом новом виде, возомню о себе невесть что, загуляю и подведу вас. Не надо, не бойтесь. Для того чтобы жить, кураж нужен, чтобы интерес в жизни какой-то был. А у меня в душе все давно выгорело дотла и пепел остыл.

— А вот этого, Володя, никто точно знать не может, даже о самом себе. Вдруг под пеплом еще уголек какой-нибудь тлеет. Подует ветерок, уголек-то и разгорится. У тебя сейчас появился шанс начать все сначала, а как его использовать, сам решай… — и резко сменила тему. — Слушай, давай договоримся, или я к тебе по имени-отчеству и на «вы», или ты ко мне по имени и на «ты» обращаться будешь. А то как-то неудобно получается…

— Твои слова, Лена, да Богу бы в уши. Одно скажу. Только за то, что я сегодня, впервые за много лет, посмотрев в зеркало, человеком себя почувствовал, я твой должник по гроб жизни, — он задумался, замолчал и до самого дома не произнес больше ни слова.

Войдя в мою квартиру, Чаров первым делом подошел к книжному шкафу, а Васька — к Володе и стал тереться о его ноги. Чаров взял кота на руки и стал чесать ему за ухом, на что Василис замурчал, как маленький трактор, — нечасто он такой чести чужих людей удостаивает, обычно вырывается и спрыгивает на пол — не любит он излишней фамильярности.

— Знаешь, Лена, если бы после развода у меня остались книги, может быть, я не опустился бы до такого скотского состояния.

Пока он смотрел книги, я сварила кофе и поставила перед ним одновременно и чашку, и телефон.

— Звони, — сказала я и протянула ему листок с номерами. — Уже около семи, он должен быть дома.

— А что я ему скажу? — Чаров боялся даже дотронуться до трубки.

— Сам решишь. Не так давно ты учил меня, как нужно разговор вести, вот и применяй свои знания на практике, — видя, что Володя совершенно растерялся, я сжалилась и подсказала. — Договаривайся о встрече, на сегодня же, тянуть с этим нельзя — гости могут уже завтра приехать.

— Ну, что ж, конфетку надо отрабатывать, — горестно вздохнул он и набрал домашний номер.

Какая-то женщина сказала ему, что Михаил Владимирович на работе — он вообще раньше девяти вечера домой не приходит.

По рабочему номеру ответила секретарша.

— Михаил Владимирович на совещании у директора.

И на вопрос, а когда оно может закончиться, добавила:

— Только что начали.

— Поехали, — сказала я, поднимаясь. — Так даже лучше. Позвонишь ему с проходной по внутреннему, и встретитесь.

Видя, что Чаров здорово нервничает, я схватила его за руку и подтащила к зеркалу:

— Посмотри на себя, хорошенько посмотри. Я же понимаю, чего ты дергаешься, ты еще не до конца осознал, что выглядишь, как нормальный человек. Больше скажу, как интересный мужчина. Да не будет он тебя стесняться. И тебе своего вида стыдиться нечего. Ты отец, и хочешь помочь сыну — дело благородное весьма и насквозь.

Володя приободрился, пригладил волосы, приосанился, повернулся к зеркалу одним боком, потом другим.

— Поехали, — сказал он, наконец.

На проходной Чаров позвонил по внутреннему и попросил секретаршу, чтобы она передала Михаилу Владимировичу, что внизу его ждет отец. Самое главное, чтобы сыночек не побоялся спуститься. По идее, вроде бы должен, хотя бы из любопытства.

Шел уже девятый час, и вестибюль был совершенно пуст. Володя сначала бесцельно по нему прогуливался, а потом остановился у вывешенной на стене газеты и стал ее читать. Я наблюдала за ним с улицы через стекло. Наконец, около турникета появился молодой мужчина, который внимательно оглядел Чарова, а потом, видимо, решившись, подошел к нему. Вечер был душный, и двери на улицу открыты, поэтому я смогла услышать, как Михаил сказал:

— Папа, здравствуй, у тебя что-то случилось?

Наверное, Чаров не зря прогуливался по вестибюлю, одна из стен которого была сплошь увешана зеркалами: он снова и снова смотрел на себя со стороны и пришел к выводу, что выглядит очень даже прилично, потому что с великолепной небрежностью обронил:

— Здравствуй, Миша. У меня все в порядке, скорее, это у тебя случилось.

И они скрылись из вида, пройдя мимо охраны куда-то внутрь. Мне оставалось только ждать.

Володя вышел где-то через час. Сев в машину, он, обессиленный, откинулся на спинку сиденья и сказал:

— Миша заберет меня в десять часов около супермаркета, что в твоем доме, и отвезет на стройку. Там одна комната уже готова, и электричество есть. Он попросил меня пожить там, пока у меня ремонт идет. И сотовый телефон обещал мне дать, чтобы я с ним в любую минуту связаться мог, — он кисло улыбнулся. — Только как я оттуда на работу ездить буду?

— Не волнуйся, Володя, я все решу. — У меня просто камень с души свалился. — И за ремонтом пригляжу. Ну вот, а ты боялся, — успокоила я его.

— Знаешь, Лена, а Надюша, ну, жена моя бывшая, она тоже одна. Не получилось у нее с новым мужем. Миша меня спросил, есть ли у меня женщина, как ты думаешь, зачем ему это, а? — в голове Чарова вертелись явно не те мысли.

— Володя, сделаем дело, и хоть снова женись. Ты сейчас на посторонние дела не отвлекайся, хорошо? — попросила я. — Сам же хотел, чтобы я поскорее с этой историей покончила.

— Да нет, это я так, размышляю вслух. Не беспокойся, все нормально будет. Слушай, дай сигарету, — неожиданно сказал он.

— Ты же не куришь, — удивилась я.

— Ты только не смейся. Вот пить всякую дрянь я мог, а курить — нет. Так и бросил.

— Ну, значит, и начинать снова не надо. Не дам, — твердо заявила я. — Володя, как ты сыну объяснил, где ты сейчас живешь?

— У знакомых. И вещи мои там, вот и сказал, что мне собраться надо. Лена, а мне есть, что собирать? — озадаченно спросил он. — А то получится, что я с пустыми руками приду.

— Поищем. Кое-что я тебе купила, вот только бритву и всякое такое сейчас где-нибудь найдем, хоть в нашем же магазине, он еще открыт.

В десять часов я проследила, как Чаров, нагруженный, кроме сумки, еще и моими номерами телефонов, инструкциями и напутствиями, сел в стоящую около супермаркета серую «Волгу», и пошла домой.

Давно у меня не было такого хорошего настроения.

ГЛАВА 7

Пятница началась с дождя — он как начался где-то ночью, так и продолжал лить, не подавая ни малейших признаков усталости.

Выходить из дома совершенно не хотелось, и я нашла себе занятие, потому что просто сидеть и тупо ждать звонка было невыносимо по одной простой причине — от меня уже ничего не зависело.

Я сняла с антресолей все, что там годами валялось, и начала разбирать. В основном, это были подарки, сделанные мне на новоселье или какие-то другие праздники, которые мне пришлись не по вкусу, и вещи, которыми я уже никогда не буду пользоваться. Теперь у меня появилась реальная возможность избавиться от этих залежей, и было бы просто грех этим не воспользоваться. Я собиралась обустроить комнату Чарова — хоть и поганое, но кое-какое имущество у него было, и лишился он его по моей вине, когда я в порыве энтузиазма велела все выкинуть.

Василис принимал в происходящем самое активное участие: то залезая в заинтересовавшую его коробку, то пытаясь оторвать клочок оберточной бумаги от какого-нибудь свертка, чтобы потом погонять его по полу, изображая охотника на мышей, то просто подсовывая мне под руку свой холодный и мокрый нос в твердой уверенности, что именно он для меня в эту минуту важнее всего.

В результате моей неспешной работы собралась довольно приличная куча разнообразной домашней утвари, начиная с кастрюль, чашек, ложек и прочей посуды и заканчивая постельными принадлежностями. С особенным удовольствием я отложила туда набор белья такой безумной расцветки, что страшно подумать, какие кошмарные сны могут сниться на одетой такой наволочкой подушке. Затолкав все это в две большие сумки, я перешла к книжному шкафу.

Когда-то подписные собрания сочинений, все равно какого автора, были большим дефицитом, и люди хватали все, что только могли достать. Мои родители не были исключением. Но, переезжая в деревню, они отправили всю эту макулатуру мне, и хотя меня безумно раздражал этот пылесборник, выкинуть книги рука не поднималась, а разобраться с ними как следует — времени не было. Сейчас же мне представился случай это сделать.

Я бестрепетно складывала в большую клетчатую сумку, столь любимую челночниками за легкий вес и вместимость, тома Новикова-Прибоя, Шолом-Алейхема, Серафимовича, Станюковича, Гайдара, Инбер, отдельные тома и макулатурные издания различных авторов. Одним словом, все то, что я ни в коем случае не собиралась ни читать, ни тем более перечитывать. В конце концов я ополовинила шкаф, оставив только своих любимых писателей.

Отдельно стояли книги Юлии Волжской, нашей баратовской писательницы, с которой я познакомилась во время расследования одного неприятного, но денежного дела — выслеживала любовницу преклонных лет банкира, которая, чтобы встречаться с более соответствующими ей по возрасту мужчинами, хорошо хоть не со всеми ими одновременно, сняла квартиру в том доме, где жила Волжская, и мне нужно было узнать, какую именно. Обходя дом под видом сбора подписей против строительства на месте детской площадки платной автостоянки, что полностью соответствовало действительности, в одной из квартир я узнала знакомое по фотографиям на обложке книги лицо.

В жизни Юлию Волжскую звали Зульфия Касымовна Уразбаева, и впервые я увидела ее в национальной одежде из яркого атласа: шароварах и свободном платье до середины икры без пояса и с длинным рукавом, а на ногах у нее были тапочки из тонкой кожи. Она уже давно переехала в Баратов из Узбекистана и полностью здесь освоилась, а ее внешность совершенно не соответствовала ни имени, ни национальности — была самой среднерусской: обычная женщина лет сорока, белокожая, зеленоглазая, крашеная блондинка с постоянной сигаретой в руках. Мы познакомились, и на мой вопрос, зачем ей псевдоним, она, смеясь, ответила:

— А кто же с первой попытки сможет меня правильно назвать? — По поводу же письма сказала, пожимая плечами. — Может быть, это и не так плохо, больше порядка будет. Все равно там сейчас машины ставят все, кому не лень, например те мужчины, что постоянно в 25-ю квартиру приезжают. Хотя давайте, подпишу.

В этой самой квартире я девицу и обнаружила.

Через некоторое время, купив ее новую книгу, я зашла к Зульфие Касымовне за автографом и поинтересовалась, а не специально ли она меня в ту квартиру направила. Уразбаева засмеялась и объяснила:

— Лена, все очень просто. Здесь все друг друга много лет знают, вы никому не родственница, появились первый раз. Квартиру здесь никто не продает, значит, не покупательница, которая заранее о своем дворе беспокоится; открыто никого ни о чем не спрашиваете. Дом в основном пенсионерский, особым достатком никто похвалиться не может, поэтому наводчице здесь делать нечего. На аферистку вы, извините, не тянете. Вывод — ходите по квартирам, чтобы, не афишируя, кого-то найти. Кто здесь может быть интересен? Только девица, которая снимает квартиру, но не живет в ней, а заезжает днем на несколько часов. Если кто-то из тех мужчин, что машины во дворе оставляли, заходил в подъезд с букетом цветов, или с большой коробкой торта, или с шампанским, а она потом увядший букет, пустые бутылки и коробки в бак выбрасывает, естественно, это к ней. Ясно, что именно ее вы и искали. Вот я и подсказала вам, чтобы вы время зря не теряли.

— Зульфия Касымовна, вы в милиции никогда не работали? — поинтересовалась я.

— Лена, зовите меня просто Юлия, нечего язык ломать. Не работала, но видеть и делать выводы умею. Как бы иначе я детективы писала?

— Юлия, так я, если хотите, могу вам некоторые сюжеты подсказать, интересные случаи бывают.

— Зачем? Вы посмотрите вокруг — они и так на каждом шагу встречаются.

Теперь я, купив ее новую книгу, всегда еду к Юлии за автографом.

Волоком оттащив сумку с книгами — тяжести она получилась неподъемной — поближе к тем двум, я решила сесть передохнуть и одновременно обдумать самый насущный вопрос — где взять мебель для комнаты Чарова, не на книгах же ему спать.

Вроде бы где-то от кого-то я что-то слышала, оставалось только вспомнить. Так ничего и не надумав, я решила воспользоваться проверенным источником ценной информации — живущей на первом этаже одинокой пенсионеркой Варварой Тихоновной, которая от нечего делать целыми днями крутилась во дворе и поэтому была в курсе всего, что происходило в радиусе двух километров от ее квартиры. Я взяла на всякий случай сотовый и отправилась к ней.

Обрадовавшись, что может быть полезной, Варвара Тихоновна вместо того, чтобы просто сказать, кто может недорого продать приличную мебель, тут же выдала мне полную историю семьи до седьмого колена со всеми подробностями. Оказалось, что это соседи с шестого этажа продали доставшийся после смерти матери дом в деревне и теперь хотят поменять квартиру на большую, а старую мебель и продать нельзя, и выкинуть жалко, потому что целая, вот и ищут, кому бы отдать. Знакомая картина, я сама только что так же о книгах рассуждала, подумала я и поднялась к ним.

Светлая мебель шестидесятых годов, но на удивление в хорошем состоянии вполне подошла бы Чарову. Соседи, обрадовавшись, что смогут от нее избавиться, добавили еще маленький холодильник «Наст», который работал, по их словам, без ремонта с забытого уже года выпуска, и старый цветной телевизор «Электрон», который вполне прилично показывал. Хозяин с сыном заверили меня, что помогут и здесь погрузить, и там в комнату занести.

Даже обидно стало: все проблемы за один день решила, что же я буду завтра делать?

Было уже совсем поздно, когда позвонили ремонтировавшие комнату Чарова женщины и сообщили, что закончили. Я пообещала приехать на следующий день утром, чтобы принять работу. Ну, вот и занятие нашлось.

Всю субботу я провела, к великому удивлению его соседей, у Чарова, стараясь не особенно торопиться. Но, как я ни тянула время, к вечеру комната приобрела жилой вид и оказалась довольно миленькой, для всего нашлось место. Мебель смотрелась вполне пристойно, книги чинно стояли на полках, посуда — в буфете, в уголке около двери притулился холодильник, а главное место у окна занимал телевизор. Даже старый диван, покрытый синтетическим полосатым черно-фиолетовым пледом (как бы мне вспомнить, кто мне это страшилище подарил, не мог испортить общую картину. Словом, заходи и живи. Только абажур и карниз с портьерами я вешать не стала. Сам справится, не маленький. Оглядывая уже из дверей в последний раз комнату, я подумала: дай-то Бог, чтобы жизнь Владимира Сергеевича чему-нибудь научила, и он смог правильно использовать эту улыбку судьбы.

Проснувшись в воскресенье, я поздравила себя с официальным началом лета и заодно с Днем защиты детей.

Маясь от безделья, я сидела перед телевизором, блуждая по каналам в поисках хоть чего-нибудь более или менее интересного, когда позвонил Чаров.

— Только что проехали на четырех машинах, — сказал он.

— Спасибо, Володя, — я положила трубку и посмотрела на часы — судя по времени, это был второй московский рейс, и я пулей вылетела из дома.

Сумку со всем необходимым все эти дни я возила с собой в машине. Присмотревшись к тому, как одеты уличные продавщицы, я подобрала себе нечто соответствующее и надеялась, что не буду выделяться своим видом. Заряженную цифровую видеокамеру, заранее жестко закрепленную в полиэтиленовом пакете, в котором я вырезала отверстие для объектива, я планировала установить внутри треноги. Некоторая фора во времени у меня была, и я просто обязана успеть все подготовить.

Влетев на стоянку, я выскочила из машины и, схватив сумку, побежала переодеваться в туалет. Я буквально срывала с себя одежду и запихивала ее в пакет, нимало не заботясь о том, помнется она или нет. Быстро надев широкую и длинную на резинке юбку и вязаную льняную кофту, я собрала волосы под бейсболку и надвинула ее пониже на глаза, накрасила губы помадой жуткого морковного цвета и в довершение всего надела большие темные зеркальные очки. Все это барахло я купила по дороге из аэропорта после того, как договорилась с продавщицей газет; Критически оглядев себя в зеркало, я решила, что в таком виде меня родная мать лицом к лицу не узнает, и побежала занимать исходную позицию.

Моя новая знакомая меня очень обрадовала, когда сначала не узнала, а после помогла установить камеру, заговорщицки подмигнула, уступила свое место и пошла посидеть в тенечке на скамейке неподалеку — посмотреть бесплатный спектакль, да и за товаром приглядеть. А я начала осваивать новую для себя профессию.

Объявили о прибытии рейса, и встречающие потянулись к выходу с летного поля в город. Матвея среди них не было. Вот уже начали выходить первые прилетевшие, их становилось все больше, они забирали свой багаж и, увлекая за собой знакомых и родных, уходили в сторону остановку автобуса и стоянки такси. Толпа постепенно редела, и я начинала уже сомневаться, правильно ли я все рассчитала, когда увидела охранников Матвея — некоторые из них были с ним в магазине.

По аллее, не торопясь, шли Матвей и Панфилов, а между ними стройная стриженая блондинка, казавшаяся на их фоне просто Дюймовочкой. Это, конечно же, была Лидия Сергеевна. Я столько о ней слышала, что сейчас старалась рассмотреть получше. Выглядевшая по крайней мере лет на десять моложе своего настоящего возраста, она была одета в настолько простой светлый костюм, сидевший на ней, как перчатка, что становилось ясно, каких безумных денег он стоит. Ее нельзя было назвать красавицей, она была милая — вот самое подходящее для нее определение. Классический тип женщины, рядом с которой любой нормальный мужчина мечтает провести всю свою жизнь. Именно это хотел выразить Степан, когда пытался описать ее.

Я перевела свой взгляд на Панфилова, ведь мне никогда не приходилось близко его видеть. Он шел, рассеянно поглядывая вокруг, но можно было не сомневаться, что никакая мелочь не ускользнет от его внимания. Он нес свой немалый вес, никак не меньше ста килограммов, легко, двигаясь раскованно и свободно, как крупный и сильных хищник, когда он сыт и просто прогуливается от нечего делать, но в любую секунду готовый сорваться в бросок, если ему что-то не понравится. Теперь я понимала, почему с ним никто не рискует связываться.

Я услышала обрывок их разговора:

— Владимир Иванович, как там Вика поживает? Они же тоже скоро приехать должны? — заинтересованно спрашивала Лидия Сергеевна.

— Это не Вика, а викторина какая-то, — добродушно бурчал Панфилов. — Загадки сплошные. Мы с Валюшей их в августе в отпуск ждем, а она, видите ли, хочет, чтобы мать к ней сейчас прилетела, и не говорит ничего толком, твердит одно — соскучилась. Что ей мать, девочка, что ли? Сами подумайте, до Москвы добраться несложно, но потом-то несколько часов в самолете до Дублина, да еще и с пересадкой. А о климате их я даже говорить не хочу.

Лидия Сергеевна тихонько рассмеялась:

— А вы что же, сами не догадались, зачем ей так срочно Валентина Даниловна понадобилась?

— Вы думаете? — Панфилов выглядел совершенно потрясенным.

— Это первое из разумных объяснений, какое только может прийти в голову.

Я поняла, что они говорят о жене Владимира Ивановича. Мне неоднократно приходилось видеть эту крупную яркую брюнетку в нашей поликлинике УВД, где она работала врачом-рентгенологом.

Как ни взволнован был Пан, но, проходя в этот момент как раз мимо зонта, он бросил в мою сторону безразличный взгляд, на какую-то долю секунды задержавшийся на моих ногах, и пошел дальше. Только когда он уже не мог меня видеть, я посмотрела на свои ноги и похолодела — туфли. И к чему мне, спрашивается, весь этот маскарад, если на мне обувь за сто пятьдесят долларов? Но раз меня под белы рученьки не выволокли, то не стоит сейчас расстраиваться, еще будет время посыпать голову пеплом и высказать в свой собственный адрес все, что женщина не то что произносить, а и знать-то не должна — дело прежде всего.

Якобы поправляя журнал, я засунула руку внутрь треноги и включила камеру. Очень вовремя я это сделала, потому что из калитки один за другим выскочили дети. Я просто не поверила своим глазам, настолько это было невероятно — это были две пары близнецов лет шести — мальчики и девочки. Одетые в джинсовые костюмчики, с маленькими рюкзачками за спиной, они с визгом кинулись к встречавшим. От криков «Бабуля», «Дядя Павлик», «Мои дорогие» и так далее просто звенело в ушах. Следом за детьми вышли две молодые женщины, и мне тут же вспомнились слова Риты Бобровой — «домашние»; вот уж действительно лучше и точнее их нельзя было описать.

А потом… Черт, вот это да! Мушкетеры короля, гвардейцы кардинала, кавалергарды — в равной степени к ним подходило все. Судя по форме, военные летчики, капитаны, насколько я смогла разглядеть. Да, они несомненно были сыновьями Власова. С единственной, но существенной разницей: если он был похож на аристократа, то эти блондины в фуражках с высокой тульей, ростом нимало не уступавшие Матвею, ими просто были. Именно теми, кого когда-то называли «белая кость» и «голубая кровь».

Опять начались поцелуи и объятья, хлопанье друг друга по плечам и спине, но постепенно все как-то успокоились и разошлись, что называется, по интересам.

Наташа с Татьяной, отдав багажные талоны охранникам, обсуждали что-то с Панфиловым. Он, запрокинув голову, расхохотался и пошел вместе с ними к багажному отделению.

Внуки окружили Лидию Сергеевну, и одна из девочек, подпрыгивая от возбуждения на месте, повторяла:

— А что мы привезли!.. А что мы привезли!..

На нее напустились остальные дети:

— Милочка, как тебе не стыдно, мы же договорились молчать, а ты…

Продолжая подпрыгивать, она смущенно оправдывалась:

— А я и молчу… Я ж ничего не говорю…

Лидия Сергеевна, непостижимым образом ухитряясь гладить четыре головы одновременно, спросила, судя по родинке, у Александра:

— Что у тебя в марте с самолетом случилось? Позвонил Гриша и так настойчиво повторял, чтобы я не волновалась, что я уже начала беспокоиться. Так что же там такое было?

— Мамуля, — протянул Александр. — Совершенно штатная ситуация, ничего страшного. Ну, ты же Гришку с училища знаешь, он же паникер, каких мало. Чего ты его слушаешь? Вот Батя приедет, сама у него и спросишь.

— Уговорили все-таки! Мне так хочется с ним познакомиться, вашим Батей знаменитым. А то только по вашим рассказам его и знаю. А как там Гришенька? Жив-здоров?

Александр внимательно посмотрел на свой кулак и задумчиво произнес:

— Жив… Что здоров, не скажу, но жив…

Алексей тут же охотно и радостно подтвердил:

— Жив-жив, точно жив… — и тоже посмотрел на свой кулак.

Лидия Сергеевна, улыбаясь, смотрела на сыновей и вдруг сказала:

— А если за ухо?

Парни изобразили ужасный испуг, втянули головы в плечи и детскими голосами заверещали:

— Павлик, спасай, мамуля топор войны отрыла.

— Строить ряды, — скомандовал Матвей, и братья тут же оказались у него за спиной. Потом они стали очень осторожно, с опаской выглядывать по обе стороны его головы, Саша справа, а Леша слева, и перед Лидией Сергеевной предстал трехголовый Матвей.

— Твоя школа? — рассмеявшись, спросила у Матвея Лидия Сергеевна.

— Моя, — шмыгнув носом, ответил он и якобы смущенно опустил голову. Чувствовалось, что номер этот хорошо известен в семье и взрослым, и детям, но неизменно пользуется успехом.

Из багажного отделения показались трое охранников, тащившие какой-то очень большой и, видимо, тяжелый сверток, наверное, тот самый сюрприз, о котором чуть не проболталась Милочка.

К общей компании присоединились Наташа с Татьяной и Владимир Иванович.

— Ну, можно ехать, — сказал Панфилов.

Матвей присел и широко раскинул руки в стороны. Малыши, как по команде, с радостным визгом бросились к нему, он подхватил их, поднял и пошел к стоянке. Они сидели по двое с каждой стороны и были в полном восторге.

— Павлик, Павлик, — Лидия Сергеевна пыталась остановить его. — Не надо, посмотри, как они выросли. Ты же спину потянешь…

— А своя ноша… — начал Матвей, а малыши хором продолжили:

— Не тянет.

Они прошли мимо меня, и, глядя им вслед, я почувствовала какую-то светлую, легкую грусть от того, что праздник кончился.

Расплатившись с продавщицей, я забрала свой пакет и пошла к машине, но спохватилась, вспомнив, в каком я виде, и отправилась переодеваться. На этот раз мне уже не надо было торопиться, вот я и не спешила. Но вдруг поймала себя на мысли, что делаю это сознательно, оттягивая тот момент, когда нужно будет отдать напечатать отобранные кадры и отослать снимки Власову, как будто мне предстояло расстаться с чем-то своим собственным, родным. Я вложила в это расследование столько сил, души и нервов, узнала эту семью настолько хорошо, что все они стали мне очень близки.

А не сделала ли я ошибку, думала я по пути в город. Вдруг Власов с Добрыниной принесут в эту семью одни неприятности. Крайне сомнительно, наконец решила я. Ничего страшного не случится, если у Александра Павловича будут фотографии его сыновей и внуков — вряд ли он с ними когда-нибудь встретится, ведь он свой выбор сделал. А если даже он приедет, один или с Добрыниной, то Матвей их просто на порог не пустит. Вот и все.

Покончив с сомнениями, я сразу же поехала в студию «Кодак», где, просмотрев отснятый материал, попросила отпечатать те отобранные кадры, где были только Александр с Алексеем и малышня.

Ну, что ж, свою работу я выполнила. Оставалось только отправить снимки, подсчитать, сколько мне

Власов должен заплатить, предъявить ему счет, получить. деньги, и можно отправляться на Кипр. Море там всегда теплое, солнце яркое, а «Мускат» крепкий и душистый. Да и то сказать, я свой отдых честно заслужила. Заехав в свое любимое турагентство «Бон Вояж», я узнала, что ближайшая группа вылетает чартерным рейсом рано утром шестого числа — я как раз успевала закончить все дела.

Я решила отправить фотографии с проводником нашего фирменного поезда «Баратов — Москва», он прибывает в столицу в начале одиннадцатого, так что Власов сможет, не напрягаясь, получить конверт. Но поскольку время до отправления еще оставалось, я решила поехать домой, где стала неспешно обдумывать, чем я буду заниматься в ближайшие дни — обычными делами накануне отпуска: что-то докупить, что-то постирать…

Мои размышления прервал телефонный звонок, это был Чаров.

— Лена, ну как все прошло? Надеюсь, удачно? — взволнованно спросил он.

— Володя, спасибо тебе еще раз. Все в порядке. Считай, что твои надежды сбылись — я закончила это дело и сейчас мечтаю о море. А ты там как?

— Ужасно! Лена, эти проходимцы обманывают Мишу на каждом шагу, их ни на минуту нельзя оставить без присмотра. А ведь ему так трудно достаются эти деньги! Словом, я даже не знаю, когда смогу вернуться в город. — Видимо, Чаров уже не только освоился с обстановкой, но и контролировал ее.

— Живи, сколько хочешь. С начальством твоим я договорилась, они тебе замену нашли, так что не волнуйся. Кому ключи от комнаты и квартиры оставить? Только смотри, в обморок не упади, когда войдешь. — Не забыть бы потом спросить его, как ему там, понравилось или нет. Если нет — прокляну.

— А Мише. Лена, тебе не трудно будет с ним созвониться? Он Витю подошлет, это его водитель, ему и отдашь. — Ну, кажется, за Чарова мне можно больше не волноваться.

— Так ты уже и с водителем знаком?

— А как же? Ведь он сюда каждый день приезжает, продукты привозит. А в субботу, — Володя замялся, — ну, в общем, Надюша приезжала посмотреть, как я здесь устроился, постель привезла, посуду. Мы с ней посидели, поговорили. Она мне фотографии показала, и Мишенькины свадебные, и внучки.

— Володя, я рада за тебя. Дай Бог, чтобы у тебя все хорошо сложилось и…

— Лена, Леночка, если бы не ты… — голос Чарова дрожал и срывался от волнения. — Если бы ты тогда меня… Я все для тебя сделаю… Если снова помощь моя потребуется, неважно какая, ты только скажи…

— Успокойся, Володя, все нормально. Встретимся как-нибудь, и ты мне все расскажешь. Договорились? А пока дай-ка ты мне номер своего сотового, на всякий случай, вдруг понадобится.

— Конечно-конечно, пиши, — Чаров продиктовал мне номер и растроганно произнес: — Спасибо тебе, Лена, за все. Хорошего тебе отдыха.

Обидно, конечно, терять такого помощника, но я искренне желала ему счастья. Интересно, для чего же тогда я его комнату в порядок приводила? Он же, судя по всему, скоро в семью вернется. Одно радует — от всяческих залежей я все-таки избавилась.

Отправив фотографии, я позвонила Власову, сообщила номер поезда, вагона, имя проводника и без малейших колебаний назвала причитающуюся мне сумму гонорара, как и собиралась, по максимуму.

— Лена, — сказал он. — Я завтра же переведу деньги, можете не сомневаться, но неужели вы действительно считаете свою работу выполненной?

— Да, Александр Павлович. Я больше ничего сделать не могу. Да и вы вce для себя решили, не так ли? Поверьте, глава этой семьи человек очень, — я подчеркнула это слово, — серьезный, и он ничего никогда не говорит просто так. Я имела возможность в этом неоднократно убедиться.

— У него нет сердца. Я не понимаю, как можно быть таким жестоким по отношению к слабой женщине.

Тем более что она совершенно ни в чем не виновата. — Да, сильна Екатерина Петровна, как мужика подмяла! Власов-то не из слабых будет, хотя, конечно, не Матвей — вот уж кого не согнешь и под каблук не загонишь!

— Лена, — взволнованно попросил Александр Павлович. — Вы ведь их всех видели, какие они? До утра далеко, а мне так не терпится уже сейчас все узнать. Расскажите, хотя бы вкратце.

— Ну что я могу сказать? Гусары, одно слово. Они военные летчики, капитаны. Красавцы, этого у них не отнимешь. Так же, как и вы, блондины. Мать очень любят, мамулей ее зовут. Дети у них, близнецы, двое мальчиков и две девочки, где чьи — я понять не смогла. Одну девочку Милочкой зовут, как остальных — не знаю. Александр Павлович, да я же их всего минут десять видела, пока они багаж получали.

— Лена… Леночка… — голос Власова дрожал. — Вы только представьте, у меня четверо внуков, счастье-то какое… Леночка, я заплачу любые деньги, понимаете, любые, устройте мне с ними встречу. Вы же сможете, я уверен, что, если вы чего-нибудь захотите сделать, то своего добьетесь. Леночка, я вас очень прошу, постарайтесь.

— Александр Павлович, да поймите же вы, наконец, что вас там не хотят. Я понимаю, что вам очень горько и обидно это слышать, но давайте посмотрим правде в глаза — это реальность, с ней не поспоришь. Не буду я брать деньги за работу, которую выполнить не смогу. Не приучена, да и характер у меня не тот.

Жалко мне было Власова. Связался черт знает с кем и из-за этого действительно может никогда в жизни ни детей, ни внуков не увидеть.

— А если издалека? Я бы их хотя бы на видеокамеру снял, чтобы потом смотреть. Я в вашем городе был когда-то на гастролях, там, я помню, парки есть, театры… Не будут же они целыми днями дома сидеть.

Хотела я ему сказать, что это не дом, а особняк, и находится он на такой площади, что там, наверное, и бассейн есть, и качели всякие — найдется, чем детям заняться, но передумала. Зачем?

— Александр Павлович, я шестого числа на Кипр собралась — отдохнуть хочется. Если вы до этого числа приедете, то можно будет попробовать. Но запомните, пожалуйста, я ни за что не ручаюсь.

Мой внутренний голос начал ворочаться, просыпаясь, зевнул и сказал голосом Егорова: «Дура, куда ты лезешь?», но я на него цыкнула, чтобы не мешал, и он обиженно замолчал.

— Леночка, — почти простонал Власов, — да если вы мне сможете это сделать, то… Я вас, хотите, на Канары, хотите, на Гавайи отправлю. А, может быть, в Париж? Сейчас, конечно, поздновато. Каштаны уже отцвели, да и сирень тоже. Но ведь Париж — всегда Париж, в любое время года. Только постарайтесь, вы же сможете, я знаю…

— Хорошо. Я попробую постараться. А вы позвоните мне, когда соберетесь приехать — вам же нужно будет гостиницу заказать, да и встретить надо.

Я заварила себе кофе — ну что делать, если я без него думать не могу, закурила и попробовала устроиться в кресле, но мне не сиделось на месте, и я стала вышагивать по комнате от окна к двери, а Васька, устроившись корабликом на спинке дивана, следил глазами за моими метаниями. Наконец, я не выдержала:

— Василис, вот объясни мне, пожалуйста, а какого я, собственно говоря, ангела снова влезла в это дело? Ведь решила же для себя, что все, хватит. Еще неизвестно, как Матвей посмотрит на то, что я сегодня в аэропорту вытворяла — уж в чем, в чем, а в том, что Панфилов ему все расскажет, я ни секунды не сомневаюсь. Да и машина моя на стоянке была. Если они за мной, как изящно выразился Матвей, «наблюдали», то номера мои им известны. Самое время, как теперь любят говорить, «свинтить» подальше, так нет же, меня опять на подвиги потянуло. Ну, чего молчишь?

А Васька в ответ на мои разглагольствования только щурил свои желто-зеленые глаза и сонно кивал головой, борясь с дремотой, которая его всегда одолевала после еды.

Хорошо хоть у меня ума хватило Мыколу не вызвонить на сегодняшний вечер, подумала я, а ведь собиралась, хотелось рассказать ему, чем дело закончилось. А то напел бы он мне знакомый медленный мотив.

Я вспомнила, как Николай орал на меня, что мне постоянно самоутверждаться надо, что мне хочется из любой схватки победителем выйти — прав он, конечно. Так, может быть, и сейчас мне это же самое чувство жить спокойно не дает? Матвея, нечего иллюзии строить, я не победила, меня просто пустили на время поиграть в их песочницу, позволили выполнить свою работу под их присмотром. И если бы я, упаси Боже, действительно стала серьезно мешать, то… Не хочется мне, на ночь глядя, думать о том, что могло бы произойти. Так, может быть, я тeпepь на Добрыниной собираюсь отыграться? Она не хочет, чтобы Власов с сыновьями встретился, а я — наоборот.

Чем же может его так привлекать Екатерина Петровна? Ведь ни кожи, ни рожи, а держит мертвой хваткой. Если он ей расскажет, что ему в Баратов до 6-го июня успеть надо, то не исключено, что она его еще и не отпустит. И, самое главное, что он ее послушается, как миленький. Он так хотел со своими сыновьями встретиться, а ради нее от этой затеи отказался, мечтает хотя бы внуков издалека снять. Хоть и неприятно это, но самой-то себе я могу признаться, что в этой женщине я разобраться пока так и не смогла.

Делать нечего, надо завтра же ехать к ее бабушке. Но если и она мне ничего существенного не скажет, то тогда я уж и не знаю, что делать. Власов завтра не приедет — пока он фотографии получит, пока Добрыниной покажет — он же без нее шагу ступить не может — а захочет позвонить, так сотовый у меня всегда с собой.

Расстелив карту Баратовской области, я стала смотреть, как мне лучше добраться до села Слободка Ивановского района. Наметив маршрут, я завела будильник и легла спать. Дорога мне предстояла неблизкая.

Как ни рано я встала, но выехать смогла только в семь часов. Ведь нужно было не только самой чего-нибудь перехватить на завтрак, но и Ваську покормить, и сварить ему рыбу, которую я, зная теперь его незаурядные способности, оставила в кастрюльке на тумбочке — съест, когда она остынет, а вечером я его покормлю. Так что до Слободки я добралась только к двенадцати часам и, оставив машину около церкви, пошла искать Евдокию Андреевну. Дом бабы Дуси, как ее здесь называли, мне показали сразу же. Довольно большой, сложенный из белого кирпича, он нарядно смотрелся на фоне обыкновенных деревенских изб. Интересно, зачем ей одной такие хоромы? Около него на аккуратных скамейках сидели люди и терпеливо чего-то ждали. Когда я подошла поближе, они встретили меня враждебно:

— Очередь здесь, запишись и приезжай, когда назначит. Мы сами не одну неделю ждем, чтоб к ней попасть. Ишь ты, вырядилась и думает, что ей все можно… — неслось со всех сторон.

— Послушайте, — не выдержала я. — Я ничего не понимаю. Я к Евдокии Андреевне по делу…

— А мы, что же, по-твоему, ради удовольствия? Я сюда из Рязани второй раз приезжаю: первый раз, чтобы записаться, а сейчас — на прием. У меня, может, последняя надежда на бабу Дусю осталась… — заплакала какая-то женщина.

— Да объясните мне, что происходит, — растерялась я, нечасто со мной такое случается. — Какой прием? Какая запись?

— Ты дурочку-то из себя не строй, — сказал солидный мужик, сидящий рядом с маленькой девочкой. — Даже если и проскочишь в дом, то Ксаночка все равно фамилию спросит и, если не по записи, не пустит.

— Хватит! — рявкнула я. — Кто-то один может ясно и четко сказать, куда и почему меня не пустят?

Оказалось, что Евдокия Андреевна известная травница, к которой со всей России едут. Но женщина она старенькая, больше десяти человек в день принять не может, поэтому на меня и набросились, подозревая в попытке пройти без очереди. А Ксаночка — это девушка, которая живет вместе с бабой Дусей, помогает ей по хозяйству, запись ведет и учится, как лечить.

— Ну вот, все и разъяснилось, — с облегчением сказала я. — Я не на прием и без очереди не пойду, не бойтесь.

Дело у меня совсем другое, личное, можно сказать. Вы мне Ксаночку эту покажите, я через нее предупрежу бабу Дусю, что поговорить мне с ней надо, и пойду погуляю, а вернусь, когда вы все уже разойдетесь.

Минут через десять на крыльцо вышла женщина с мальчиком, приговаривавшая:

— Дай тебе Бог здоровья и долгих лет, святая ты женщина. Храни тебя, Господь! — а потом мальчику: — Пойдем, сынок, на церковь денежки пожертвуем и свечку во здравие рабы Божьей Евдокии поставим.

В любой очереди, как это обычно и бывает, хоть к врачу, хоть к парикмахеру, все со всеми уже перезнакомились и были в курсе дел друг друга, поэтому у женщины спросили:

— Ну, что сказала?

— А не рак это вовсе, зря врачи меня пугали, им бы только деньги сорвать, да побольше…

Но я не стала прислушиваться, потому что молодая русоволосая женщина, вся в конопушках, проводив на крыльцо женщину с мальчиком, уже приглашала в дом другого пациента и вот-вот могла исчезнуть.

— Оксана, — крикнула я. — Подождите минутку, — и быстрым шагом направилась к ней.

Женщина удивленно оглянулась, видимо, она не привыкла, чтобы к ней так обращались.

— Меня Ксенией зовут, — поправила меня она. — Только я пока никого записывать не буду. Баба Дуся не велела. И так уже до конца лета каждый день занят.

— Мне не на прием, мне с Евдокией Андреевной поговорить надо о внучке ее, Екатерине Петровне. Вы предупредите ее, что я попозже подойду, когда она всех примет. Как вы думаете, во сколько она закончит?

— Ничего я ей говорить не буду, — сказала, как отрезала, Ксения, у нее даже лицо окаменело. — Она разволнуется, а ей вредно. Уж сколько лет прошло, а она до сих пор сильно переживает, что такую гадину воспитала. Каждый день в церковь ходит, молится, чтобы Бог Катерину вразумил, на путь истинный наставил. Не пущу! — и она повернулась, чтобы уйти.

— Ксения, — остановила я ее. — Мне говорили, что Екатерина Петровна страшная женщина, Матвей ее вообще ведьмой назвал. Только…

— Какой Матвей? — не поняла она.

— Да вы его не знаете, это Матвеев Павел Андреевич.

— Как же это я его не знаю? — удивилась Ксения. — Его здесь все знают. Это ведь он бабе Дусе дом построил и подарил и много еще чего хорошего сделал. Он и маму свою с бабушкой сюда привозил. А вы его откуда знаете?

— Так, Ксения, — протянула я. — Заводи-ка ты в дом, кто там в очереди следующий, и выходи сюда поговорить. Ты знаешь, наверное, что у Павла Андреевича братья есть, ну, не родные, но…

— Знаю, он бабушке карточки показывал, там малыши были, забавные такие, — она разулыбалась, — и братья с женами. Только выйти я не смогу, бабе Дусе помогать надо, ну, и учиться тоже.

— Так вот, боюсь я за них, — я старалась говорить спокойно, но внутри у меня все клокотало. Дура, нужно было сразу же сюда ехать, а не чудеса сообразительности проявлять, на рожон переть. Далеко мне, кретинке, видите ли, показалось.

Тут на моих глазах в облике этой милой женщины произошла разительная перемена, она вся как-то подобралась, напружинилась, взгляд стал жестким и пронзительным, она смотрела на меня внимательно и испытующе, словно решая, верить или нет, пускать или нет.

Э-э-э, девонька, подумала я, а ты, видать, с зоной не понаслышке знакома.

— Хорошо, — сказала она, наконец. — Подходите к трем часам. К этому времени уже и прием закончится, и бабушку я обедом накормлю, да и подготовить ее к этому разговору надо. Я ей травку заварю, чтобы она не очень нервничала.

Она ушла, а я пошла пройтись по селу. Или оно было совершенно нетипичным, или разговоры о том, что деревня гибнет, сильно преувеличены. Здесь был очень даже приличный Дом приезжих, совершенно неуместная для села столовая, на клубе красовались афиши не совсем старых фильмов. Одним словом, здесь текла нормальная жизнь. Однако, приглядевшись внимательно к лицам сельчан, я поняла, что очень многие из них, кто больше, кто меньше, но лагерным воздухом подышали — он ведь на всю жизнь свой след оставляет, опытному взгляду заметный.

Чтобы хоть чем-нибудь себя занять, я зашла в библиотеку, где было пусто и прохладно, и разговорилась с симпатичной пожилой женщиной, которая там работала. Она прожила безвыездно в Слободке всю свою жизнь и могла рассказывать о ней бесконечно. Оказалось, что и Дом приезжих, и столовую выстроили для приезжающих к Евдокии Андреевне больных, чтобы им было где переночевать и поесть, рабочие Матвея, как я поняла, еще в те времена, когда он мотался по области со своей бригадой, и клуб с церковью и школой ремонтировали они же. Слово за слово, мы перешли к приведшей меня в село проблеме — Екатерине Петровне.

— Я прекрасно помню и ее, и всю ее семью, — сказала библиотекарша. — Это была такая трагедия.

— Это вы о Кате? — удивилась я.

— Да что вы, — она махнула рукой. — Я о единственной дочке бабы Дуси говорю, Любочке, которая замуж за Петьку Злобнова вышла. Она такая веселая была, хохотушка. Знаете, Леночка, никогда ни один мужик не сможет причинить женщине столько горя, сколько она сама себе своей глупой бабьей жалостью. Он же невидный был, бесцветный какой-то, ходил за ней все время, как тень, в глаза заглядывал. Вот и выходил. Уж как баба Дуся ее уговаривала, чтобы она за него не шла. А она на своем: его, говорит, никто не любит, мне его жалко. Зато он уж ее пожалел, как своего добился.

Женщина и сейчас не могла спокойно об этом говорить.

— Злобновы, вообще, очень странная семья были, каким-то одним им известным прошлым жили. Слышала я краем уха, что когда-то, очень давно, была у них возможность получить просто сумасшедшие деньги, но сорвалась. Так они никак успокоиться не могли, все что-то искали, вынюхивали. Деньги для них всегда на первом месте были. Петька-то и бабу Дусю, когда уже зятем стал, учить вздумал, что ей деньги за лечение брать надо. А не было такого никогда! У нее и бабка, и мать людей травками пользовали и всегда считали, что не по-божески это. Кто что принесет, то и ладно. Баба Дуся и Любочку пыталась учить, да не вышло ничего, для этого одного желания и знания мало, талант нужен. Ну, баба Дуся Петьку и шуганула, сам, мол, зарабатывай, как сможешь, а меня не учи.

— Так что же, не сложилась у них жизнь, как я поняла? — я взяла инициативу в свои руки, чтобы женщина на посторонние вещи не отвлекалась.

— Не сложилась — это мягко сказано. Ревновал он ее бешено, все боялся, что поймет она, какой он никчемный, и уйдет. Она уже и Катьку родила, а он все никак не угомонится. Дошло до того, что стал ее дома запирать, к матери родной ходить запретил, сначала выпивать начал, а потом и пить уже по-серьезному. Она все терпела и жалела его. Только от веселости ее и характера легкого и помину не осталось, тоскливо ей там жилось, безрадостно. Как-то быстро она увяла, сникла. Знаете, мне кажется, она и дочку-то не очень любила, потому что та во всем на отца похожа была. Может быть, она еще долго терпела бы, да только помню дня за два до смерти избил он ее, да так сильно, что пришлось бабу Дусю звать. Она Катьку-то и забрала к себе, хотела и Любашу тоже, да ее переносить нельзя было. В 76-м это было. Вскорости они и угорели.

— Ну, отравление угарным газом не такая уж и редкость, — заметила я.

— Да, — согласилась со мной женщина, — но не летом.

— Так вы думаете, что это…

— И не я одна, — энергично закивала библиотекарша. — Видно, решила Любаша разом покончить и с ним, и с собой. Он в тот вечер сильно пьяный пришел, люди видели, как он столбы по дороге пересчитывал. Так что не стал бы он печь топить, он и трезвый этого не делал. Но батюшка наш над бабой Дусей сжалился, похоронили Любочку в освященной земле, а не за оградой, как самоубийцу. Только баба Дуся не разрешила Любашу рядом с Петькой класть. Так и лежат поврозь, будто и не муж с женой.

— Да и то сказать, — сменила она тему, — приход-то богатый, все, кто к бабе Дусе лечиться приезжает, обязательно на церковь жертвуют. Батюшка-то наш всегда, когда баба Дуся и Ксаночка за травами собираются, сам их на машине возит, куда они говорят — Евдокии-то уже трудно самой далеко ходить. А случись что с ней, люди ездить и перестанут. Когда еще Ксаночка в силу войдет? Хотя баба Дуся уже сейчас говорит, что получится у той, есть у нее к этому способности. Ксаночку-то Павел Андреевич в ученицы к ней привез года три назад, не местная она.

— Знаете, мне показалось, что Евдокия Андреевна не то, чтобы совсем Катю не любит, но… недолюбливает, что ли, — подлила я масла в огонь, потому что время шло к трем, и я хотела перейти ближе к делу.

— А вы чего же хотели? — удивилась библиотекарша. — Баба Дуся ее воспитала, направление в институт выхлопотала, а та исчезла и на глаза столько лет не показывалась. Другие-то хоть на каникулы приезжали, а эта — как пропала. Приехала только один раз, да и то как-то крадучись, чтобы не видел никто, шмыгнула в дом, хорошо, что баба Дуся в тот момент как раз появилась. У Павла Андреевича в бригаде рабочий ногу сильно повредил, так он за ней рано утром на машине приехал, а тут обратно привез. Она в дом вошла, а там Катя. Ругались они сильно, Павел даже из машины вылез, чтобы пойти посмотреть, не обижает ли кто Евдокию Андреевну. На крыльцо поднялся, а Катя выскочила, чуть с ног его не сбила, и бегом, как будто гонится за ней кто-то. Я почему это все знаю? Мы же тогда в соседних домах жили. Это сейчас она в новом живет.

— Сколько же лет она не приезжала? Может быть, не так уж много времени прошло, как вам кажется? — спокойно, говорила я себе, спокойно. Главное — не насторожить ее. Общая картина была мне ясна, оставалось выяснить у бабы Дуси кое-какие подробности, и все встанет на свои места.

— Помню, что летом, в июле, потому что народу в библиотеке было много, те, кто поступать в институты собирались, к вступительным экзаменам готовились, в августе уже намного меньше стало. А вот год? Дайте подумать. А в 92-м это было, как раз между двумя путчами не путчами, революциями не революциями. Мы здесь так и не поняли, что там в столице происходило. Точно, в 92-м.

Только бы Евдокия Андреевна была со мной откровенна, захотела мне помочь, думала я, перегоняя машину к ее дому. Ну и положение! С одной стороны, и волновать ее нельзя, все-таки возраст более чем солидный, а с другой — если я начну пусть даже не врать, а недоговаривать что-то — она может это понять и не поможет. Я же не знаю точно, что тогда произошло, могу только догадываться с большей или меньшей долей уверенности в отдельных деталях. Ладно, сориентируюсь по обстановке.

Меня уже ждали. Евдокия Андреевна оказалась маленькой худенькой старушкой в аккуратно повязанном беленьком платочке и простом ситцевом платье.

— Садись, детонька, — сказала она. — И говори все, как есть. Нечего меня жалеть. Моя вина — мой и ответ будет, когда перед Господом предстану.

Она требовательно смотрела на меня выцветшими от старости голубыми глазами, и я, поняв, какую страшную боль могу причинить ей своим рассказом, постаралась смягчить его, как могла.

— Ох, детонька, — вздохнула баба Дуся. — Какую же тяжесть ты на себя взвалила! Я так понимаю, что ты остановить ее хочешь?

— Помогите мне, Евдокия Андреевна, — я взяла ее за руку, и эта высохшая, похожая на птичью лапку кисть с тонкой, сухой кожей и просвечивающими синими венками растрогала меня до слез — видимо, сказывалось глубоко загнанное внутрь накопившееся напряжение всех последних дней. — Я знаю, я уверена, что вы это можете, но не знаю, захотите ли.

— Ну, что ж, слушай, — обреченно сказала Евдокия Андреевна. — А потом будем думать, как поступить.

Доставшаяся ей десятилетняя внучка была, с одной стороны, истинной Злобновой и постоянно напоминала ей о ненавистном зяте, а с другой стороны — единственной памятью о дочери. Но делать нечего, Евдокия Андреевна воспитывала ее, как умела, и потихоньку начала передавать свои знания, чтобы не пропали вместе с ней. Катя училась старательно, не просто запоминала, что ей говорили, но постоянно сама спрашивала, интересовалась. Сначала баба Дуся этому радовалась, а потом насторожилась.

— Понимаешь, детонька, вопросы ее были уж очень странные. Я ей объясняю, сколько нужно положить какой травы, чтобы лекарство получилось, а она меня спрашивает, а что будет, если той или иной положить больше или меньше. Поможет это человеку или совсем наоборот, а если он от этого заболеет, то, как сильно, не умрет ли? Я сначала думала, что она просто боится, что навредить сможет по неопытности, и объясняла все подробно. А когда у нас в селе собаки дохнуть начали, да все по-разному, какая от удушья, какая просто утром не проснулась, глаза-то у меня и открылись, поняла я, кого воспитала. Ох, горе горькое… — застонала Евдокия Андреевна.

Ксения встревоженно на нее посмотрела, обняла, начала гладить по плечам, успокаивая. Потом взяла со стола стакан и поднесла ей к губам, как маленькой.

— Попей, бабушка. Успокойся.

Баба Дуся отпила несколько глотков, посмотрела на Ксению с благодарностью и, вздохнув, продолжила:

— Надо было мне тогда грех на душу взять, да не смогла — Любашина ведь дочка. Я уж и сама стала ее бояться. Отравила бы она меня, и рука у нее не дрогнула бы, одно слово — Злобнова. Ездил ко мне лечиться один начальник из райцентра, вот и попросила я его, чтобы он помог ее в институт отправить, с глаз долой. Кабы я знать тогда могла, чем это закончится…

— Евдокия Андреевна, она в Баратове замуж за профессора Добрынина вышла…

Баба Дуся меня перебила:

— Слышала я эту фамилию у Злобновых, и не раз. Давно, еще когда Петькин отец жив был, говорил он, что есть у того книга какая-то, которая им принадлежит.

Теперь мне стал понятен своеобразный метод чтения книг Екатерины Петровны, видимо, эту книгу она в библиотеке и искала. Значит, и замуж за Сергея Степановича она именно поэтому постаралась выйти. Интересно, нашла она или нет?

— Евдокия Андреевна, у него сын с женой на машине разбились, странно это все как-то было: солидный человек, а вел себя, как пьяный лихач. А потом еще одна такая авария была. У артиста Власова так же беременная дочь с мужем погибли, тоже по-дурацки тот машину вел, словно сам на неприятности напрашивался. Она могла это устроить?

— Могла, детонька, могла, — баба Дуся неподвижно сидела, глядя в одну точку, положив руки на колени. — Есть такая трава, невидная, незаметная, редко встречается, но в наших краях водится. Ее корешок надо высушить, растереть, очень от скорби душевной помогает. Когда горе у человека, да такое, что хоть в петлю лезь, ну, кто-то очень близкий погибнет, к примеру. И надо ее всего-то три крупиночки утром взять да стаканом теплой воды запить, и вечером перед сном так же. Человек все понимает, что горе, что беда приключилась, а боли душевной не чувствует.

— Евдокия Андреевна, а отравиться ей можно?

— Нет, детонька, нельзя, а вот до смерти убиться — можно. Если ее чуток побольше взять, ну, десять крупинок хотя бы, то лихость дурная на человека нападает, куражиться он начинает по-глупому.

— Бабушка, это ты про деда Никифора говоришь? — вступила в разговор Ксения. До этого она сидела молча, но, видимо, решив как-то вывести Евдокию Андреевну из этого состояния подавленности, стала рассказывать вроде бы мне, но постоянно поглядывая на нее.

— У него весной жена померла, долго она хворала, бабушка ее лечила, да разве от запущенного рака вылечишь. Поздно она пришла, — объяснила она мне. — Пока жива была, он ее иначе как Машкой и не звал, а тут, как один остался, света белого не взвидел. Пришел, аж черный весь. Помоги, говорит, а то хоть из дома беги. Куда ни повернусь, всюду она: тут платок ее висит, тут валенки стоят, даже на стул, где она сидела всегда, и то смотреть спокойно не могу. Ну, бабушка и дала ему порошка, объяснила, как принимать. Уж не знаю, сколько он выпил, только на следующий день ходил по селу сам на себя не похожий, парней задирал, к бабам приставал. Одна ему шуткой сказала: «Куда ты, стара беда, лезешь?». А он ей: «Я помоложе других буду. Хочешь, докажу?». Она ему: «А докажи!». Так он, дурень старый, на крышу школы забрался, ходит, бахвалится. А как действие травы-то кончилось, понял он, что натворил, просить начал, помогите, мол. Так парни его еле-еле сняли.

— Ксения, я смотрю, вы уже во всем этом немного разбираетесь, так скажите мне, а можно дать эту траву человеку без его ведома? — Действительно, не сами же Добрынин-младший и Глебов ее пили.

Кажется, Ксения своим рассказом добилась, чего хотела — баба Дуся немного отошла и выглядела уже получше, потому что ответила мне она:

— Нет, детонька. Горькая трава, а подсластить нельзя — теряет она от сахара свои свойства.

Зеленый чай, сразу вспомнила я, Добрынины пили зеленый чай. Он же горький, поэтому на вкус никто внимания и не обратил, и с сахаром его не пьют.

— Евдокия Андреевна, а как скоро она действовать начинает? Ну, там, через час, через два? — Мне требовались последние уточнения.

— А быстро, минут через десять-пятнадцать.

— Евдокия Андреевна, простите меня, пожалуйста, за вопрос такой, но только я с библиотекаршей вашей разговаривала, пока ждала, когда вы освободитесь… Одним словом, когда в июле 92-го Катя сюда приезжала, она именно эту траву у вас взяла, да? — Мне самой было больно задавать ей такой вопрос, но надо было выяснить все до конца.

— Да, — ответила мне баба Дуся, и у нее из глаз полились слезы. Она не всхлипывала, не рыдала, не заламывала руки, но от этого обрушившееся на нее страшное горе не выглядело легче. — Сколько человек она убила? — просто спросила она.

— С помощью этой травы — пять, если считать еще не родившегося ребенка. Да и муж ее, профессор Добрынин, тоже странной смертью умер. Он спортом занимался, и сердце у него здоровое было, а только остановилось, и все.

— Значит, шесть, — подытожила Ксения, видимо, она уже тоже неплохо во всем разбиралась.

— Евдокия Андреевна, — мне нужно было уяснить для себя еще один момент. — А Павел Андреевич знал, какую траву она взяла, ведь он в дверях с ней столкнулся?

— Тогда нет, не верила я, что она на такое черное дело решится, чтобы человека жизни лишить. А потом, когда Павлуша приехал и рассказал, что у друга его отца сын с женой вот так на машине разбились, я тоже смолчала — ведь, узнай он правду, убил бы Катьку, не раздумывая. А рассказала я ему все только, когда узнала, что она навсегда в Москву уехала. А что толку? Доказать-то все равно ничего нельзя. Так чем же мы тебе помочь можем, детонька? — судя по ее виду, Евдокия Андреевна все для себя решила, и если бы я сейчас попросила дать мне какой-нибудь яд, чтобы отравить Катьку, не колебалась бы ни секунды.

Ну, что ж, вот и встало все на свои места: Катьке действительно не было необходимости находиться в момент аварии рядом со своими жертвами, поэтому ее и невозможно было в чем-то заподозрить. Да и трава никаких следов в организме, как оказалось, не оставляет. А профессора Добрынина она, может быть, и не собиралась так срочно убивать — он бы ей еще пригодился, чтобы карьеру сделать, да только испугалась она, что Матвей может ему все рассказать — она же не знала в тот момент, что баба Дуся ему ничего не говорила. И хоть уличить ее в убийстве было невозможно, но вот развестись с ней Сергей Степанович мог бы, и пришлось бы ей распрощаться с надеждами на обеспеченную жизнь — ведь при разводе разделу подлежит только совместно нажитое имущество, да и ее будущее как врача было бы в этом случае под большим вопросом. По крайней мере, в Баратовской области. Вот она и подсуетилась. Да, редкостная гадина эта самая Катька Злобнова!

Тем временем Ксения присела на корточки перед бабой Дусей и с тревогой заглянула ей в лицо. А та подняла руку и стала тихонько гладить Ксению по голове, и столько нерастраченной когда-то ласки чувствовалось в каждом ее прикосновении, такая нежность была в ее глазах, такая любовь, что у меня слезы навернулись и в горле запершило. Дай вам Бог подольше побыть вместе, подумала я, какое счастье, что на старости лет рядом с бабой Дусей оказалась Ксения, что бы там ни было у нее в прошлом. И сейчас, глядя на них, я поняла, как много они значат друг для друга, как им тепло вместе. И какой же умница Матвей, как хорошо он все продумал.

Вдруг в эту мирную, почти идиллическую сцену ворвался телефонный звонок.

— Леночка, это Власов. Конверт я получил, и деньги вам перевел, но вот с приездом… — он замялся, — я не знаю, что получится. Катенька очень сильно перенервничала, когда фотографии смотрела, и слегла с сердечным приступом. Вы не могли бы отложить свой отдых, ну, поехать не 6-го, а чуть попозже, когда она поправится?

Это была та самая соломинка! Я здесь, как дура, рисковала лицензию потерять, почти пошла на конфликт с Матвеем, слава Богу все обошлось, но еще неизвестно, каким боком мне эти самые снимки выйдут, да и сейчас пытаюсь его спасти… А он? И меня прорвало. Мне казалось, что с моих губ слетают не слова, а льдинки — столько холода было в моем тоне.

— Александр Павлович, к сожалению, вы, видимо, еще не поняли, что, выполняя ваше поручение, я рискую нажить себе врага в лице такого человека, с которым и сильные мира сего предпочитают не связываться. Кроме того, я рискую потерять лицензию. Причем, навсегда. И никакие деньги не помогут мне ее восстановить. Более того, не кажется ли вам, что госпожа Добрынина как-то очень вовремя заболела, чтобы не допустить вашего приезда в Баратов.

— Не выдумывайте, Лена… — попробовал остановить он меня, но я его прервала.

— Не имею такого обыкновения — что-то выдумывать. Я оперирую только фактами. А вот вас обвели вокруг пальца, как ребенка. Вы знаете о том, что 23-го мая Екатерина Петровна специально прилетала в Баратов на один день и приходила ко мне с любопытнейшим предложением — обмануть вас?

— Лена, что вы говорите? — возмущенно воскликнул Александр Павлович.

— То, что вы сейчас слышите. Она предложила мне оставить себе аванс, а вам сказать, что я не смогла найти ваших сыновей. А когда я отказалась, предложила другой вариант, чтобы я вернула вам деньги с теми же объяснениями, а она возместит мне разницу и оплатит моральный ущерб — ведь мне придется признаться в том, что я не смогла выполнить ваше задание.

— Этого просто не может быть! — потрясенно сказал Власов.

— Очень даже может! — жестко ответила я. — И, если потребуется, я смогу подтвердить свои слова, ведь регистрацию пассажиров в аэропорту еще никто не отменял. А пока предлагаю вам решить для себя совсем простой вопрос: или вы мужчина не только по соответствующей графе в анкете, но и по складу характера и приедете, как мы с вами договорились, в Баратов, или ваша мнимая мужественность не более чем красивая упаковка не очень качественного содержимого! — и я отключила телефон.

Ксения в полном восторге смотрела на меня горящими глазами и показала большой палец:

— Лихо вы его!

А я, посмотрев на бабу Дусю, которая, слушая мой разговор, заметно повеселела, решилась продолжить свои расспросы:

— А как вы думаете, почему Катька все это делает? Ну, с Добрыниными все понятно, а вот с дочерью Власова? Зачем ей это?

— Детонька, все, что она делает, только из-за денег. Нет у нее в жизни другого интереса. Должно быть, человек он богатый, вот и не хочет она ни с кем делиться.

— Но она же и сама очень небедная, не замужем, детей нет… Власов, конечно, человек состоятельный, но таких денег, чтобы ради них на убийство пойти, у него нет. А родня у нее еще какая-нибудь есть?

— Нет, — покачала головой Евдокия Андреевна. — Последняя она из Злобновых, слава тебе, Господи. Так чем же мы тебе помочь можем? — повторила она свой вопрос.

— А вы мне уже помогли, спасибо вам большое. Наконец-то я поняла, с кем мне придется дело иметь, — и я стала прощаться.

Ксения вышла проводить меня.

— Присядь, разговор есть, — сказала она и кивнула на скамью у дома, совершенно естественно обратившись ко мне на «ты». — И сигарету дай.

Я достала сигареты и зажигалку, мы закурили. Она, держа сигарету огоньком внутри ладони — знакомый жест, глубоко затянулась и спросила:

— Помощь нужна?

— Не знаю пока. Думаю, сама справлюсь. А что?

— Значит, Павлу Андреевичу ты ничего говорить не собираешься? Ну, как знаешь, тебе виднее. Запомни на всякий случай. У вас под Баратовом Цыганская слобода есть, если потребуется, найдешь там Галю Прохорову, ее еще Певуньей зовут, скажешь, что от Ксанки Острожной. Обязана она мне сильно, должна помочь, — Ксения говорила все это, глядя куда-то вдаль, и вспоминалось ей, судя по выражению лица, что-то не очень радостное.

— Ты, Ксана, получше за бабушкой присматривай. Не должно бы, но может Катька сюда приехать, свидетеля убрать. — Мне самой стало страшно от этой мысли, но исключить такое тоже было нельзя.

Ксения щелчком отправила окурок в сторону дороги и, проследив за его полетом, равнодушно сказала:

— Удавлю.

И так обыденно это прозвучало, что невозможно было в это не поверить.

— Ага, раздавишь гадину, а сядешь, как за порядочную. Ты лучше что-нибудь другое придумай, — возмутилась я.

— А за бабушку и отсидеть не жалко, — Ксения повернулась ко мне и посмотрела прямо в глаза. — Ты ведь все уже про меня поняла? — и стала рассказывать: — Я сама из Сибири. Места наши глухие, таёжные, так что врачами мы не избалованы, сами, как умели, так и лечились. У меня в роду все женщины знахарками были, ну, и меня с детства к этому же готовили. Может, и я такой стала бы, если б… Ладно, тебе это неинтересно. В общем, поэтому меня Павел Андреевич сюда к бабушке и привез, что я уже кое-что знаю и умею, да и нравится мне это.

— Знаешь, Ксана, не судите, да не судимы будете. Нет безгрешных, и не будет. Так что не бери в голову.

В этот момент на крыльце появилась Евдокия Андреевна:

— Ксана, где ты там пропала?

Я стала отпирать машину, а Ксана пошла в дом, и, когда она проходила мимо бабы Дуси, та почувствовала запах табака:

— Ксаночка, внученька, да разве ж можно тебе курить? Ты же запахи различать перестанешь. Не надо, милая, ты же бросила, придется снова тебе травку пить. Неслухнянка ты моя.

— Бабушка, да я всего ничего и выкурила-то, — оправдывалась Ксения. — День-то какой тяжелый выдался.

— Евдокия Андреевна, это я виновата, это я ей сигареты дала, — я попыталась вступиться за Ксану.

— Ну да, конечно, и смолить се силком заставила… Ладно уж, спелись, вижу… — и напутствовала меня: — Ступай, детонька, время позднее, устала я, да и тебе еще ехать и ехать. Только прошу тебя, голову-то свою не подставляй. Не прощу я себе, если с тобой что-нибудь случится. Катьки берегись!

До Баратова я добралась глубокой ночью. Всю дорогу я строила различные планы, которые тут же и отметала. Мысль о том, какой же я оказалась идиоткой, что не поехала в Слободку раньше, я сама с собой договорилась отложить на потом, когда вся эта история закончится. Прежде всего нужно, чтобы Власов сюда приехал, и совершенно неважно, с Добрыниной или без.

Обеспокоенный моим долгим отсутствием Васька ждал меня, сидя на пуфике в прихожей, и встретил испуганным взглядом заплаканных глаз — он на собственном горьком опыте знал, что значит остаться одному. И хотя я ужасно устала, но взяла его на руки, прижала, погладила — он в ответ тут же замурчал и стал тереться мордочкой о мою шею — и сказала:

— Не бойся, Васенька, я здесь, я с тобой.

Открыв Ваське в качестве извинения банку лосося в собственном соку, я без сил свалилась на диван. Интересно, подумала я, засыпая, а что сделала бы со мной Ксения, если бы узнала, что всю нашу с бабой Дусей беседу я записала на диктофон.

ГЛАВА 8

Когда я очнулась от того полузабытья, которое назвать сном просто не поворачивался язык, день уже был в полном разгаре. Свернувшись клубочком, Васька сладко посапывал у меня под боком, и я невольно улыбнулась, увидев такое проявление любви — давненько он ко мне на диван спать не забирался, предпочитая какое-нибудь из кресел. Осторожно, чтобы не потревожить его, я встала и пошла отпиваться кофе — сейчас он мне был жизненно необходим.

Сегодня 3 июня, думала я, и времени остается в обрез, если я действительно собираюсь попасть на Кипр. Забывшись, я хлопнула дверцей холодильника, и из коридора тут же донесся Васькин галоп, а в дверях появилась его заспанная мордочка. «Мрр?», что означало: «А завтрак готов?». Ах ты, зверюшка моя любимая! — я, улыбаясь, смотрела, как он, так до конца и не проснувшись, старательно вылизывает миску.

Понадеявшись на то, что мой вчерашний разгон заставит Власова призадуматься и все-таки приехать в Баратов, я решила, что сама звонить ему не буду. Зато я позвонила сыну Чарова, сказала свой адрес и попросила взять у меня ключи от квартиры Владимира Сергеевича, и побыстрее — ведь мне еще предстояло заехать в банк, чтобы получить переведенные Власовым деньги и перекинуть их на пластик. Он пообещал подослать водителя Виктора, о котором я уже слышала.

А пока я начала потихоньку собирать сумку. В квартире было жарко, и я разгуливала в шортах и коротком топе, в этом виде я и открыла дверь — у Виктора при виде меня челюсть отвисла. Ничего, подумала я, он расскажет Михаилу, тот матери, и акции Володи поднимутся до головокружительной высоты. Он мне еще спасибо скажет.

Я заехала в банк, в салон к своему мастеру, в несколько бутиков, купила на раскладке две новые книги Юлии, чтобы было что почитать, валяясь на пляже, переделала кучу дел, а звонка все не было. Что же делать? Теперь, зная все о Катьке — мне не хотелось даже мысленно называть ее Добрыниной, я просто не могла оставить все как есть. Совершенно неизвестно, что она задумала, может быть, опасность угрожает уже и самому Власову.

Когда телефон наконец зазвонил, я молилась только об одном: чтобы это был Александр Павлович, потому что, окажись это кто-нибудь другой, я ободрала бы его за милую душу, как липку, чтобы сорвать бушевавшую во мне злость. К счастью, это был он.

— Елена Васильевна, — заговорил он официальным голосом, — это Власов вас беспокоит. Не могли бы вы оказать любезность и заказать для меня и Екатерины Петровны не просто хороший, а очень хороший номер в каком-нибудь приличном отеле. Надеюсь, что в Баратове такой найдется. Екатерина Петровна не очень хорошо себя чувствует, и, пока я буду занят делами, ей придется поскучать в гостинице. Мы прилетим завтра первым утренним рейсом, не сочтите за труд встретить нас в аэропорту. Вся ваша работа будет, безусловно, хорошо оплачена.

— С удовольствием, Александр Павлович. Желание клиента — закон. Я буду с нетерпением ждать вас у выхода с летного поля.

Ах ты, мой пупсик, думала я, кладя трубку. Ты, самое главное, прилети, а уж я постараюсь, чтобы не только Катька не скучала, но и ты от души повеселился. До слез.

Время поджимало, и все проблемы мне нужно было успеть решить сегодня.

Вопрос с гостиницей я обдумала уже давно, это будет, конечно же, «Приют странника» — недавно открывшийся и сумасшедше дорогой четырехзвездочный отель на Набережной. Судя по рекламе, которую постоянно крутили по местным каналам, там были просто роскошные номера.

Уже из машины я позвонила на сотовый Чарову-старшему:

— Володя, добрый вечер, я сегодня передала ключи от твоей квартиры…

— Лена, что ты наделала?! — перебил он меня. — Виктор сказал Михаилу, тот Надюше, она позвонила мне вся в слезах, плачет, говорит: «Зачем тебе я, такая старуха, когда у тебя молодая красивая любовница? Ты надо мной посмеяться захотел?»…

— Стоп! — я резко прервала. его причитания. — Ты ей сказал, что любишь только ее и хочешь на ней снова жениться, или нет?

— Сказал, — растерянно произнес Володя. — А ты откуда знаешь?

— А я этого и добивалась, а то вы бы еще черт знает сколько кругами ходили и прошлое вспоминали. Не забудь пригласить на свадьбу. С этим все. Да, кстати, она согласилась?

— Согласилась, — по-прежнему растерянно сказал он и тут же воскликнул: — Лена, какая же ты умная! Нет, ты просто гениальная женщина!

— Никогда не сомневалась. А теперь слушай внимательно. Ты на дорогу иногда посматриваешь? Не замечал, матвеевские племянники, их четверо, между прочим, никуда не ездят? А если ездят, то на чем и когда?

— Лена, — в Володином голосе появились гневные нотки. — Ты же сказала, что закончила это дело. Ты что, снова за него взялась?

— А не ты ли только что говорил, что я гениальная? Вот и поверь на слово, что так надо. Но ты мне не ответил.

— Они вчера на «Линкольне» около десяти утра куда-то ездили. Я потому заметил, что они окна в машине пооткрывали, высунулись оттуда, дома разглядывали. А охрана по-прежнему на джипе. На чем сам Матвеев ездит, я не знаю.

— Да пусть хоть пешком ходит. Не в нем сейчас дело. Значит, задание тебе остается прежним: как только увидишь, что дети, именно дети, проехали, тут же звонишь мне на сотовый, по домашнему ты меня в ближайшие дни не застанешь. Все понял?

— Лена, я тебе уже один раз сказал, что сделаю для тебя все, что в человеческих силах. Чего же повторять? — твердо заявил Чаров.

В отеле, несмотря на вечернее время, я застала заместителя управляющего — молодого человека лет тридцати. Странно, куда ни придешь — везде молодые, где же все те, кому больше сорока или вообще за пятьдесят?

— Здравствуйте, меня зовут Олег Васильевич, — представился он. — Чем я могу вам помочь?

— Вы кино смотрите? Имя Александра Власова вам о чем-нибудь говорит? — поинтересовалась я. И после того, как он протестующе развел руками, мол, как же не знать, продолжила: — Он завтра прилетает по делам первым московским рейсом с супругой дня на два. В вашем отеле найдется приличный номер? Дело в том, что Екатерина Петровна не очень хорошо себя чувствует, и большую часть времени ей придется проводить здесь.

— Простите?.. — он вопросительно взглянул на меня.

— Елена Васильевна, извините, что сразу не представилась.

— Ну что вы, что вы. Так вот, уважаемая Елена Васильевна, на третьем этаже у нас сейчас как раз есть два свободных номера — это апартаменты с видом на Волгу. Я распоряжусь, чтобы вам их показали, и вы сами выберете, какой лучше. Его-то мы и забронируем для господина Власова. А заодно посмотрите наш отель. Может быть, мы сможем предложить Екатерине Петровне какое-нибудь интересное занятие на время ее пребывания. Вы сами пройдетесь или дать вам кого-нибудь, чтобы проводил и показал?

— Нет, спасибо, Олег Васильевич, предпочитаю посмотреть все сама.

Именно это мне и было необходимо, потому что для выполнения задуманного я должна была очень хорошо знать, где и что находится.

Я обошла все здание, запомнив расположение выходов и лестницы к ним, и только после этого поднялась на третий этаж и подошла к дежурной по этажу, милой интеллигентной женщине, лет сорока пяти на вид, которая сидела за столиком и читала. При виде меня она закрыла книгу и отложила ее в сторону.

Я объяснила Ирине Валентиновне — ее имя было написано на бейдже, с какой проблемой пришла, и, взяв ключи, отправилась осматривать номера. Я выбрала тот, дверь которого была видна от стола дежурной. Крайне сомнительно, чтобы Катька все дни в отеле просидела, ведь не утерпит, обязательно пойдет посмотреть, чем Власов занят или еще куда-нибудь, а мне совсем не лишим будет знать, в гостинице она или нет. Аккуратно установив жучок, я вышла из номера и попросила дежурную предупредить внизу, чтобы для Власова с супругой оставили именно эти апартаменты.

Ну вот, можно приступать ко второму пункту моего плана.

— Ирина Валентиновна, а вам нравится Александр Власов? Как артист, конечно.

— Разве об этом нужно спрашивать? — улыбнулась она. — Я так счастлива, что смогу его завтра утром живьем увидеть. Как вы думаете, если я у него автограф попрошу, это удобно будет?

— Думаю, что да. Хотя… Вообще-то, он по делам приезжает. Есть здесь у него одна серьезная проблема, ее-то решением я и занимаюсь… — забросила я крючок, и рыбка поймалась. Будь на ее месте женщина попроще, я бы просто предложила деньги, и дело с концом, а с ней этот номер не пройдет, тут нужно действовать очень деликатно.

— Проблема? — удивилась дежурная.

— Почему нет? Вы, что ж, считаете, если он известный артист, то у него никаких проблем быть не может? Это они на сцене или на экране счастливые и благополучные, а в жизни у них все, как и у других. Иногда даже хуже.

— Действительно, — согласилась она. — Я как-то не подумала. Это, случайно, не со смертью его дочери связано?

Я сделала вид, что колеблюсь, говорить или не говорить, а потом с решительным видом протянула ей визитку.

— Ирина Валентиновна, посмотрите, пожалуйста.

Прочитав, что я частный детектив, дежурная посмотрела на меня с несколько испуганным любопытством.

— Ой, ну и работа у вас! Совсем не женская. И как только вы с ней справляетесь?

— Говорят, неплохо. Но дело Александра Павловича такое трудное… Давно у меня таких не было… И, самое главное, осталось-то всего чуть-чуть, а как подступиться к этому, я не знаю… — сокрушенно сказала я, а потом с надеждой посмотрела на нее. — Ирина Валентиновна, а, может быть, вы мне поможете?

— Так я же не умею ничего, — удивилась она.

— А мне и нужно-то немного. Помогите мне, пожалуйста. Я не могу вам ничего объяснить — не моя это тайна, но, поверьте, все, что я делаю, только на пользу Александру Павловичу, — я улыбнулась ей. — Неужели вам никогда не хотелось поиграть в сыщиков?

Она улыбнулась мне в ответ.

— Возраст у меня не тот, чтобы играть. А помочь?… Ну, если в этом не будет ничего противозаконного, то давайте. А что нужно сделать?

— Ирина Валентиновна, вы сможете подежурить все дни, пока они будут здесь находиться? Я имею в виду Александра Павловича и Добрынину. Я понимаю, что это тяжело, но хотя бы завтрашний день — это просто необходимо, — я замерла в ожидании ее ответа, потому что он решал все.

— Смогу, — пожала она плечами. — Только об этом нужно прямо сейчас предупредить, чтобы моя сменщица утром не приезжала. А зачем?

— Понимаете, я утром привезу их сюда, завтрак, то да се, потом мы с Власовым уйдем. А Добрынина, хоть и притворяется больной, но думаю я, что и она из гостиницы уйдет. Поэтому, как только вы увидите, что она выходит из номера, тут же позвоните мне на сотовый.

— Хорошо, — кивнула головой дежурная.

— А вот потом… — я подошла к самому щепетильному моменту. — Видите ли, Ирина Валентиновна, есть у меня в отношении нее некоторые подозрения, но доказательств нет. Вот и думаю я, что смогу их найти в ее вещах. Поэтому и хотела бы их осмотреть, когда ее не будет в гостинице. В вашем присутствии, конечно.

Дежурная смотрела на меня с ужасом.

— Вы собираетесь обыскивать ее вещи?

— Ирина Валентиновна! Неужели вы думаете, что я буду делать это из удовольствия или любопытства? Ну, поверьте мне на слово, что это необходимо! И в первую очередь, для блага Власова!

— Елена Васильевна, мой муж работает в этом отеле начальником службы безопасности. Иначе как бы я смогла сюда попасть, в мои-то годы, — грустно усмехнулась она. — Так вот, вы представляете, какие его ждут неприятности, если об этом станет известно?

— Хорошо, — тут же согласилась я. — Тогда мы поступим по-другому. Я вас свяжу, заткну рот кляпом, отберу ключи и самовольно зайду в номер. Как?

Она рассмеялась.

— Вы и на это готовы?

— Поймите, Ирина Валентиновна, дело очень серьезное, — я спокойно и твердо смотрела ей в глаза. — Очень!

— Хорошо, — немного подумав, сказала она. — Только…

— Никто ничего не заметит, — заверила я. — Тем более что и вещей у нее будет немного, они же всего на два дня приезжают. Я все быстро и аккуратно посмотрю.

— И это все? — с надеждой поинтересовалась дежурная.

— Да, это все! — для убедительности я еще и головой покивала, успокаивая ее.

Когда я вышла из гостиницы, шел уже двенадцатый час ночи. И путь мой, несмотря на позднее время, лежал в Цыганскую слободу, на поиски Гали Прохоровой, по кличке Певунья, чтобы передать ей привет от Ксанки Острожной.

На въезде в слободу на скамейке под навесом остановки сидели два молодых парня, и уж точно не автобуса они ждали. Ну, что ж, в чужой монастырь…

— Уважаемые, не подскажете мне, где найти дом Прохоровых? Мне Галя нужна, ее еще Певуньей у вас зовут, — сказала я, немного опустив стекло в дверце машины. Слобода считалась очень неспокойным местом, куда без крайней нужды да еще в такой поздний час приезжать мало кто решался. Здесь не помог бы и пистолет, если бы я его даже и взяла с собой.

Один из парней поднялся, подошел поближе и спросил:

— А зачем вам Галина?

— Привет передать, — это все, что я пока могла им сказать.

— А не позднее время для привета? Ночь на дворе, — Вот и второй подошел.

— А это смотря какой привет и от кого, — значительно произнесла я.

— Ну, и от кого же?

— А ты Галине кто? Может, брат или муж, что такой любопытный? Ребята, я ваши правила уважаю. Сами видите: напролом не лезу, остановилась и вежливо интересуюсь, где Галя Певунья живет? Чего вам еще надо? — стала напирать на них я.

— Ну, смотри… Может так случиться, что сама не рада будешь, что к ней сунулась. Езжай прямо, второй поворот направо, там большой белый кирпичный дом увидишь, он-то тебе и нужен, — и парни отошли от машины.

Я легко нашла этот дом, остановилась, вышла из машины и постучала в калитку. В ответ раздалось глухое ворчание, судя по тону, большой собаки.

— Кто это на ночь глядя? — спросил с крыльца мужской голос.

— Галя Прохорова, Певунья, здесь живет? — крикнула я.

— А чего тебе от нее надо? — на этот раз голос мужчины звучал откровенно враждебно.

— Привет ей хочу передать от Ксанки Острожной, — отступать было некуда.

— Подожди, собаку привяжу, — в глубине двора раздалось позвякивание цепи, и вскоре появился средних лет бородатый цыган. — Заходи, не бойся.

Я поднялась вслед за ним на крыльцо, вошла в дом и прошла в комнату, где под большим абажуром с бахромой за столом сидели двое цыган: старик с седой бородой и цепким властным взглядом и второй, лет тридцати на вид.

— Вот, — сказал приведший меня цыган. — Говорит, от Ксанки Острожной Галине привет привезла.

Мужчины некоторое время изучающе меня оглядывали, причем сесть мне никто не предложил. Что ж, постоим, это они мне нужны, а не я им. Потом старик спросил:

— Как там Ксанка? Все такой же сморчок чернющий, не поправилась?

Дело знакомое, проверяют.

— Ксану я видела вчера, — тут я посмотрела на часы, — нет, уже позавчера. Как была русая, вся в конопушках, так и осталась. Да и росту она моего, не ниже, и худобой не отличается. Может, мы о разных Ксанах говорим? — с притворной озабоченностью спросила я.

— Где ж ты ее видела? — так же ровно сказал старик.

— В Слободке, где она у бабы Дуси, ну, у Евдокии Андреевны Семеновой, вот уже года три в ученицах живет. Но мне показалось, что больше во внучках, чем в ученицах. — Да проверяйте, пожалуйста, черт с вами.

— Галина, — таким же ровным голосом сказал старик, и из-за закрывавшей дверь занавески выскользнула молодая цыганка, которая, судя по ее фигуре, дохаживала последние дни. — Встречай, тебе от Ксанки привет привезли, — и уже мне, — садись, у нас просто. Зовут-то как?

— Еленой, — отчество здесь было неуместно.

Галина засуетилась, выставляя на стол тарелку с пирогами, чашки, чайник, и все время поглядывала на меня, видимо, хотела поподробнее узнать о Ксении, но боялась старика.

Старик показал рукой на стол и сказал:

— Чем богаты… Ешь и говори, какая беда у тебя приключилась. С радостью-то в такой час не приходят.

Я кратко объяснила, что нужно будет проследить за одной женщиной, настоящей внучкой бабы Дуси, которая завтра утром поселится в «Приюте странника», но там несколько выходов, и я принялась их описывать, но старик жестом прервал меня, мол, сами знаем.

— Вот мне и нужно знать, куда она будет ходить, с кем встречаться. А если она захочет в Слободку поехать, то остановить ее как-нибудь надо, потому что Ксения, если ее около бабы Дуси увидит, то убьет, — тут Галина ахнула, — а мне не хочется, чтобы она из-за этой гадины себе жизнь опять сломала.

Тут я положила на стол снимок Катьки и девочек и показала на Добрынину. Старик взял фотографию, посмотрел и сказал приведшему меня цыгану:

— Позови, кого надо, — и повернулся ко мне. — Серьезная работа предстоит, много людей потребуется.

— Я заплачу, — сказала я и осеклась под его гневным взглядом.

— Цыгане любят деньги, это правда, — сказал он так тихо, что лучше бы уж крикнул. — Только есть вещи, за которые деньги брать нельзя. Грех. Тебе Ксанка сказала, чем ей Галина обязана?

— Нет, — покачала я головой.

— Значит, тебе и знать не надо, — он хлопнул ладонью по столу.

Тем временем в комнате собралось несколько мужчин, которым старик объяснил, что нужно будет сделать. Я оставила им фотографию, номер своего сотового телефона и тот аппарат, который так и не потребовался Чарову, сказав, что в случае чего буду на него звонить. Ну, вот и все, можно уходить.

Но тут в комнату вошла старая, совершенно седая цыганка, которую вела под руку Галина, и по тому, как подобрались все мужчины, включая и командовавшего всеми старика, она была очень уважаемым в слободе человеком.

— Это ты от Ксанки привет привезла? — спросила она и посмотрела на меня своими угольно-черными глазами. У нее был одновременно и пронзительный, и какой-то потусторонний взгляд, от которого возникло ощущение, что она видит меня насквозь. — Пойдем, скажу, что ждет тебя.

Галина молча подавала мне знаки — соглашайся, мол. И я подчинилась, не потому, что верю в предсказания, а просто потому, что не хотела обидеть хозяев. Видимо, мне была оказана неслыханная честь, и, отказавшись, я могла их смертельно оскорбить.

Галина осторожно усадила старуху в стоящее в углу комнаты кресло и хотела поднести поближе торшер, но ее опередил молодой цыган, который сидел за столом вместе со стариком, когда я только еще вошла в комнату. Муж, поняла я, хотя мне казалось, что такие нежности у цыган не в моде. Для меня пододвинули стул, на который я и села.

— Руки ей дай, — прошептала мне в ухо Галина, и я послушно протянула их старухе.

Она внимательно рассматривала мои ладони, поворачивая их под светом торшера под разными углами, а потом уставилась мне в лицо. Нельзя сказать, чтобы я чувствовала себя уютно под этим всепроникающим взглядом. Наконец, она откинулась на спинку и сказала:

— Ты, доча, только с виду живая, а внутри мертвая, пустая. Только зря ты думаешь, что там дотла все выжжено. Встретится тебе человек, похожий на того, что ты потеряла. Один раз в твоей жизни такой случай выпадет, другого уже никогда не будет. И сможешь быть счастлива, если захочешь. Только захочешь ли? Сама мучиться будешь, и его измучаешь. Ты ведь сокола своего ясного мертвым не видела, вот он навсегда для тебя живым и остался. Никак ты смириться не можешь, что никогда уже не посмотрит он на тебя глазами своими голубыми, не взлетит в небо. И не покойник тебя держит, он сильный и добрый был человек. Нет. Сама ты за него держишься, думаешь, что пока помнишь о нем, так он живой рядом.

Говоря все это, старуха тихонько раскачивалась вперед и назад, голос ее был негромким и монотонным, как будто она читала какую-то скучную книгу, расположенную над моей головой, потому что именно туда она и смотрела, не отрываясь.

— Ты у него и на могилке-то никогда не была, чтобы на памятнике имя его не увидеть, в смерть его до конца не поверить. Ты с ним все, как с живым, разговариваешь. В душу к себе никого пустить не хочешь. И не того боишься, что он тебя предательницей посчитает, а того, что сама о себе думать будешь. Ох, доча, доча, что же ты над собой вытворяешь?

Старуха сокрушенно покачала головой.

— Одно скажу, человека этого ты летом встретишь, а до конца года что-то страшное произойдет, кровь вижу, огонь вижу, крики слышу, и только от тебя зависеть будет, одна ты навек останешься или с человеком любимым. Потому как полюбишь ты его. Наступит момент, заплачешь ты и поймешь, что любишь, только сама себе в этом признаться побоишься. И за память об ушедшем цепляться будешь с упрямством глупым. И радость большая неожиданная тебя ждет. А вот, если вы все вместе на могилку-то сходите, то поймешь ты, что радуется ушедший счастью твоему, благословляет тезку своего. А может случиться так, что выберешь совсем одна остаться. Так все у тебя будет. Деньги будут, уважение от людей будет… Только жизни не будет, счастья не будет, душа навсегда пустой останется.

С последними словами голова старухи свесилась на грудь, и она задремала.

Я сидела совершенно потрясенная. Все, что говорила цыганка о моем прошлом, было правдой от первого до последнего слова, но в Баратове об этом знал только один человек — Мыкола. А вот интересно, какого же нового человека она имела в виду? Если-это Матвей, то я его уже встретила, к тому же весной, а она сказала, что этого человека мне еще только предстоит встретить летом, да и не похож Матвей на Игоря. А тут еще тезка какой-то…

Нет, не стоит себе этим голову забивать, ведь я твердо знаю, что никогда уже не смогу никого полюбить.

Я тихонько поднялась, чтобы уйти. Взглянув на мужчин, которые по-прежнему находились в комнате, я увидела, что они смотрят на меня с сочувствием и уважением. У них не возникло и тени сомнения в том, что старуха сказала правду, да и лицо меня выдало.

— Ступай, Елена, отдохни, — сказал старик, и даже у него взгляд немного смягчился. — Все мы для тебя сделаем. Кто-нибудь там, проводите ее.

Галина тоже вышла проводить меня до машины.

— Бабушка теперь редко кому гадает, старенькая уже, трудна ей. Но когда узнала, что ты от Ксаны приехала, сама предложила. А ты, если Ксану увидишь, то передай ей, что дочка у меня будет. Так я ее Ксенией' назову, уже все с этим согласились. И не волнуйся ни о чем, мы все для тебя сделаем.

Когда я вернулась домой, Васька, решивший, что я издеваюсь над ним просто из любви к искусству, обиженно лежал в кресле на кухне и на мое появление никак не отреагировал.

— Дурашка, — сказала я, беря его на руки. — Ты даже не знаешь, что для меня значишь… Не обижайся… Просто у твоей хозяйки такая работа…

Я стала почесывать его за ухом, и Василис, смилостивившись, глянул на меня искоса и соизволил тихонько замурчать. Чтобы он меня окончательно простил, я положила ему полную миску его любимых консервов и ушла в комнату.

Я достала из бара рамку с фотографией Игоря. Любимое, дорогое лицо, светлые волосы, в которых совершенно не видна была ранняя седина, и глаза, эти голубые, смеющиеся глаза, которые я никогда больше не увижу. Игорек, милый, Тигруля мой ненаглядный, потеряв тебя, я поняла значение слова «никогда».

Я хоронила близких и знакомых, я понимала, что они ушли, и я их больше не увижу. Но я видела их посеревшие лица, заострившиеся носы и запавшие глаза, я видела, как их закрывает от нас крышка гроба, и слышала, как забивали гвозди. Я понимала, что это все.

Ты же остался для меня навсегда живой. Я до сих пор помню запах твоей кожи и чувствую тепло твоих рук, я разговариваю с тобой и слышу в ответ твой голос. Если это сумасшествие, то я не хочу от него лечиться. Мне никто не нужен, кроме тебя. Ты просто уехал от меня очень-очень далеко, откуда нельзя ни позвонить, ни написать, но ты помнишь обо мне, я это знаю, я в это верю. И когда я рассказываю тебе, что со мной происходит, ты слышишь меня, и никто на свете не убедит меня, что это не так. Я помню каждый проведенный с тобой день, я дословно помню все, что ты мне говорил, твои любимые словечки стали моими. Ты не умер, родной. Пока я жива, ты не умер.

Я знала, что не усну. Что толку лежать в постели и ворочаться с боку на бок? Или упереться взглядом в потолок? Ведь можно провести эту ночь гораздо интереснее, например, поговорить с тобой, вспомнить все наши чудачества, посмеяться твоим проделкам. Ты выпьешь со мной кофе, Игорек? Я приготовлю его так, как ты любишь, с пенкой и без сахара.

Усевшись с кофе в кресло, я закурила и поставила перед собой рамку с фотографией и козочку-брелок Снежинку, а Васька, почувствовав, что мне очень плохо, запрыгнул ко мне на колени и затих, свернувшись теплым, пушистым комочком. Поглаживая кота, я, глядя на Игоря, спросила:

— Тигруля, а ты помнишь, как у нас с тобой все началось?

98-й год был для меня просто ужасным. Кроме неприятностей на работе, закончившихся увольнением, еще и мой многолетний любовник, который был намного старше меня, вздумал опять качать права. Узнав, что я ушла с работы, он тут же потребовал, чтобы я предстала пред его очи.

Когда мы с ним познакомились в 93-м году, он старательно и терпеливо влюблял меня в себя, был внимателен и предупредителен, и все было просто замечательно, но со временем распоясался и стал себя вести просто по-хамски, как со своей собственностью. Ему было абсолютно наплевать на мою работу. В строго определенное время (определенное, естественно, им) я должна была сидеть на месте и ждать его звонка, и упаси Боже мне куда-нибудь выйти, хоть к начальнику, хоть в туалет. Если меня не было на месте, для него это значило только одно: что я у любовника. Если он звонил мне домой, а у меня в это время работал телевизор, он тут же заявлял, что у меня любовник.

По первому его зову я должна была бросать все и мчаться в Москву, и, если я не могла это сделать, вывод был тот же. Я работала, как каторжная, набирая отгулы, чтобы иметь возможность поехать к нему. Все окружающие были в недоумении, не тот у меня характер, чтобы позволять так с собой обращаться, но факт оставался фактом — я ничего не могла с собой сделать. Я могла беситься, злиться, ругаться, но как только он звал, я проклинала себя на все корки и ехала. Дважды я пыталась разорвать наши отношения, но не смогла. Просто кролик перед удавом, да и только.

Затерроризированная, загнанная, злая на весь белый свет, и в первую очередь на себя, я села 20 декабря 98-го года в поезд «Баратов-Москва». Выглядела я в то время просто ужасно: опустилась, обрюзгла, безобразно растолстела и, хотя мне только что исполнился 31 год, не только выглядела старухой, но и чувствовала себя такой.

Я очень не люблю, когда в поезде вместе с моими вещами лежат еще чьи-то, поэтому всегда стараюсь расположить багаж так, чтобы он занимал все место. Так было и в тот раз. Я раскладывала вещи, когда услышала за спиной мужской голос:

— У вас там не найдется место для моих вещей, у меня немного.

Я повернулась, чтобы ответить «нет», но встретила веселый взгляд голубых смеющихся глаз, и словно искра между нами проскочила. И все, я была над собой уже не властна. Совершенно неожиданно для себя я сказала «да», а потом помогала ему уложить вещи. Он сел рядом со мной, и я просто кожей почувствовала исходящую от него силу.

Как девочка-подросток, я влюбилась в него с первого взгляда, и, чтобы он этого не понял, начала говорить.

Меня просто несло по кочкам, я рассказывала обо всем подряд, что в голову приходило. Я боялась остановиться, хоть на минуту. А, он, посмеиваясь, смотрел на меня своими окаянными глазами и все понимал.

В тот вечер я узнала только, что зовут его Игорь и ему 36 лет. В недавнем прошлом военный летчик, он, выйдя в отставку, устроился работать командиром корабля в одну из Московских авиакомпаний. Мы несколько раз выходили курить, а потом вообще ушли в тамбур, потому что весь вагон спал.

— А ты зачем в Москву едешь? — спросил Игорь. — В командировку?

И с той откровенностью, которая бывает только между случайными попутчиками, уверенными, что никогда больше не встретятся, я выложила ему все: и о работе, и о человеке, к которому я еду, и о наших непростых отношениях.

— А с какого он года? — спросил Игорь, и я удивилась, зачем ему это надо знать. — И все-таки, с какого он года? — повторил он свой вопрос.

— Ну, в 50-м он родился, а что?

— А-а-а, — протянул Игорь, и внезапно, крепко обняв, стал меня целовать.

У меня закружилась голова и подкосились ноги. Наверное, почувствовав, что я полностью в его власти, он сказал:

— Пошли спать, птица-говорун. Утром разберемся.

Я не могла спать. Когда состав останавливался, я слышала, как он дышит, легко, как ребенок.

Утром в поезде включили трансляцию и поставили кассету со старыми, еще советских времен песнями. Когда прозвучали слова: «Но зато я узнал, что такое заря, там, за облаками», я спросила:

— Игорь, а какая она, заря, там, за облаками?

— Необыкновенная, — ответил он. — Такой на земле не увидишь.

И на его лице появилось выражение мечтательной отрешенности — он был истинным сыном неба.

Когда мы вошли в метро, он повернулся ко мне и посмотрел прямо в глаза:

— Ну что, поедешь в гостиницу?

— Нет, к подруге за ключами от квартиры. Сама она у мужа живет, а хата стоит пустая. — Ну, пойми же меня, мысленно просила я Игоря, не могу же я открытым текстом пригласить тебя поехать со мной.

— Мэм! — усмехнулся Игорь. — Как офицер и джентльмен, я не могу допустить, чтобы вы носили свою сумку сами. Вы разрешите вас проводить? — он все прекрасно понял, и у него в глазах просто черти хоровод водили.

Мы заехали за ключами на работу к Маринке, моей бывшей однокашнице. Она была в курсе моих сложных отношений с любовником и очень мне сочувствовала, постоянно уговаривая порвать с ним. Я кратко описала ей ситуацию и она, переводя удивленный взгляд с меня на стоящего в сторонке Игоря и обратно, испуганным шепотом спросила:

— Ты, что же, ему и звонить не будешь? — Я только отрицательно покачала головой. — А ты уверена, что потом не раскаешься?

— Уверена, что нет, — ответила я, и действительно никогда не пожалела о своем решении, ни тогда, ни теперь.

Все еще под впечатлением моей внезапной решительности она дала мне ключи, и мы с ней договорились, что, уходя, я оставлю их на столе в кухне, а дверь просто захлопну.

Мы приехали в однокомнатную Маринкину квартиру в Новых Черемушках и вошли в нее, чтобы практически не выходить всю неделю. Игорь рассказывал мне различные смешные истории из своей курсантской жизни, а я ему о своих делах, в том числе и о том, что собираюсь получить лицензию частного детектива.

— Ну, и как ты будешь представляться? — веселился Игорь. — Частная детективка, детектива, а еще лучше, детективица?

Он будил меня словами:

— «Доброе утро, страна!». Сегодня твоя очередь варить кофе. — А я зарывалась поглубже ему под мышку и притворялась спящей. — Разгильдяйка, — притворно возмущался он, вытаскивая меня оттуда, как котенка.

— Я все равно не сумею сварить его так, как ты, — оправдывалась я, выбирая момент, чтобы лизнуть его в нос — его это необыкновенно забавляло.

Мне казалось, что мы две половинки одного яблока, которые, наконец, нашли друг друга, настолько легко нам было вместе. Я еще только думала, что надо проветрить комнату, а он уже шел открывать форточку. Нас связывало совершенно необъяснимое взаимопонимание, просто с полмысли.

Неделя пролетела, как один день. 28-го декабря рано утром ему предстояло уходить в рейс, а я уезжала вечером 27-го. С самого утра у меня щемило сердце, я не могла себе даже представить, что завтра его не будет рядом.

— Игорь, — теперь, перед отъездом, мне уже нечего было бояться, и я могла спросить прямо. — Посмотри на меня, ну что ты мог во мне найти, такой толстой и противной там, в поезде?

— Все очень просто, Аленушка, — он в первый раз назвал меня так и потом всегда так обращался. За всю мою жизнь меня никто и никогда не называл Аленушкой, даже родители. — Когда приедешь, найди книгу Григория Кваши «Структурный гороскоп» и почитай про векторное кольцо. Сама все поймешь.

— Ну, ты хотя бы в общих чертах расскажи, я ведь умру от любопытства, пока до Баратова доеду, — попросила его я.

— Хорошо, детективица, уговорила. Так вот, по восточному гороскопу мы все родились в год какого-то животного, и все эти зверюшки находятся между собой в самых разнообразных отношениях. Но есть векторное кольцо, когда все животные выстраиваются по кругу и влияют друг на друга по принципу Хозяин — Слуга. Одно и то же животное является одновременно Хозяином одного своего соседа и Слугой другого. Ты родилась в год Козы, а я и этот твой мучитель — в год Тигра. По отношению к нам ты — Слуга, чем этот человек и пользовался чисто инстинктивно. Вряд ли он читает такие книги, судя по твоим словам.

— Подожди, Игорь, что же получается? Мне теперь тебя бояться надо? — и я недоуменно посмотрела на него.

— Нет, конечно, я же добрый тигр, такой, как в диснеевском «Алладине», помнишь? — улыбнулся он. — Ну, представь себе, что молодой, сильный тигр вышел погулять, просто так, воздухом подышать, например. Идет он себе по лесу и вдруг видит, как старый противный злобный тигр мучает бедную козочку, она уже и сопротивляться устала, просто при последнем издыхании находится. «Непорядок», — возмутился молодой тигр и прогнал старого…

— Ага, посмотрел на ободранную, измочаленную козочку и сказал: «Уж больно ты, коза, неприглядная. Ступай себе дальше», — продолжила за него я.

— Отставить, старших по званию перебивать нельзя, — притворно суровым командирским голосом сказал он. — Нет, Аленушка, он ее на ноги поставил, погладил, утешил, напоил, накормил и сказал: «Ступай, козочка, на волю и больше так по-глупому не попадайся». Вот и все.

— Игорек, ты меня прогоняешь? Я прошу тебя, не надо. Я похудею, стану стройная и красивая, я научусь варить кофе, какой ты любишь. Игорек, Тигруленька, милый, ну, пожалуйста… — я смотрела на него в ужасе. — Я не смогу без тебя жить.

— Успокойся, Аленушка, дело не в тебе, а во мне. Я устал терять. Я не хочу больше терять. А когда ничего нет, то и терять нечего. — Это был единственный раз, когда я увидела у него серьезные, грустные глаза.

— Тигруленька, милый, я докажу тебе, что мне можно верить, я буду ждать тебя столько, сколько ты захочешь, я до самой смерти буду ждать тебя, только дай мне шанс, прошу тебя, поверь мне, — я рыдала, и мне было совершенно безразлично, как я выгляжу, что у меня потекла тушь и покраснел нос.

Он взял мою голову в свои ладони, поднял и внимательно поглядел в глаза, а я, глотая слезы, смотрела на него и не могла насмотреться, стараясь запомнить каждую морщинку около его глаз, каждую черточку его лица.

— Зачехляйся, Аленушка, и поехали на вокзал, время уже.

В подземном переходе около вокзала в торгующем сувенирами киоске Игорь купил брелок для ключей в виде молоденькой беленькой кокетливой козочки и протянул мне.

— Вот, Аленушка, возьми на память обо мне. Пусть он принесет тебе удачу. Я очень хочу, чтобы ты была счастлива. Очень.

Когда состав уже тронулся, я, стоя за спиной проводницы и глядя на его все удаляющуюся от меня фигуру в черном форменном пальто, не выдержала и крикнула сквозь слезы:

— Неужели мы никогда больше не встретимся?

А Игорь помахал мне рукой и крикнул в ответ:

— Мы встретимся, Аленушка. Если нам судьба, то мы обязательно встретимся.

Ну уж нет. Я не собиралась полагаться только на судьбу. Вернувшись в Баратов, я развила бурную деятельность: я оформляла лицензию, банками пила «Супер-Систему шесть», металась между массажным кабинетом и косметическим салоном, потом стали потихоньку появляться первые клиенты, и мне нужно было заниматься их проблемами, что сначала было для меня очень непросто: одно дело, когда ты — лицо официальное и за спиной у тебя государство, и совсем другое, когда ты сама по себе.

Мне катастрофически не хватало суток, но я упорно шла к намеченной цели — выглядеть если уж не прекрасно, то хотя бы прилично. На фоне всех этих хлопот звонок моего бывшего мучителя прошел совершенно незамеченным. На его гневный вопрос, где я была всю неделю, я ответила — естественно, у любовника. А в дальнейшем, едва услышав его голос, я просто сразу же клала трубку.

Однажды ночью меня разбудил телефонный звонок, междугородний. Это был Игорь.

— Аленушка, я во Владике застрял — отбой по погоде. Поговори со мной.

Потом он звонил мне из других городов, и я радовалась, что он помнит обо мне. Весной у него выдалась свободная неделя, и я уговорила его приехать ко мне.

Он обошел мою квартиру, хмыкнул и… Каким-то совершенно непостижимым образом все, что заедало, не закрывалось, скрипело, стало вести себя, как полагается. Казалось, что он просто дотрагивается до замка, имевшего противную привычку защемлять ключ, и тот послушно делает под козырек: «Есть!». Вещи слушались его, как живые.

Как-то вечером ко мне на чашку кофе забежал Николай, и они познакомились. Уходя, уже в дверях, Мыкола шепотом сказал мне:

— Если ты его упустишь, я убью тебя собственными руками, и суд меня оправдает.

Когда, уезжая, Игорь хотел вернуть мне ключи от квартиры, которые я ему дала, я попросила:

— Тигруля, пусть они будут у тебя. Я не знаю, приедешь ли ты ко мне еще когда-нибудь или нет, но оставь мне надежду, что однажды я вернусь домой и застану тебя здесь.

И действительно, как-то раз в июле, забежав днем домой за оставленными документами, я почувствовала, войдя, запах жареного мяса — на кухне стоял по пояс голый Игорь и колдовал над плитой. Он повернулся, глянул на меня своими окаянными глазищами и сказал:

— Мэм, кушать подано.

Уже позже, когда наши отношения приобрели несколько упорядоченный характер, и я иногда позволяла себе взбрыкнуть, он говорил это короткое слово — «Мэм?», и в его интонации было все сразу: «Ну, и чего ты петушишься?», «И надолго ли тебя хватит?», «Ты же знаешь, что я все равно сильнее» и снисходительное «Ну, ладно уж, поиграй». А я в ответ произносила с покаянным видом: «Сэр», признавая его полное превосходство.

Мы никогда не говорили о любви, не строили никаких планов, просто каждая наша встреча была для меня праздником и, как мне казалось, для него тоже.

14 декабря 2001 года Игорь позвонил мне, чтобы поздравить с днем рождения, и совершенно неожиданно для меня сказал:

— Ты знаешь, а я никогда не был зимой в деревне. Так надоела слякотная Москва… Хочется на природу, в лес, на лыжах с ружьишком походить.

Он знал, что мои родители живут в деревне, и давал мне понять, что хочет с ними познакомиться. У меня от счастья голова закружилась:

— В любое время, Игорек. Когда у тебя свободная неделя найдется, а лучше две?

— До Нового года я из рейсов не вылезаю, а вот приеду на праздники, Аленушка, там и решим.

Это был наш последний разговор. Он не приехал на Новый год и даже не позвонил. А когда я 1 января позвонила ему на работу, чей-то удивленный женский голос сказал:

— А вы разве не знаете? Он же чуть больше двух недель назад в автомобильной катастрофе погиб.

Она продолжала еще что-то говорить, но я ее не слышала. Мой мир рухнул, в сердце вошла раскаленная игра, в глазах потемнело, и больше я не помнила ничего.

Я очнулась на полу, в руке по-прежнему была зажата телефонная трубка, из которой доносились пронзительные короткие гудки. Они словно говорили мне: «Все. Все. Все».

Голова гудела, а в уши как будто ваты натолкали, но все равно откуда-то издалека мне слышались какие-то непонятные звуки. Я с трудом сообразила, что кто-то нажал и не отпускает кнопку звонка и одновременно бьет ногой в дверь. Еле-еле поднявшись, я кое-как доплелась до двери и открыла ее — там стоял Николай.

— Ты что?! — возмущенно заорал он, но осекся и растерянно спросил: — Что случилось?

— Игорь погиб… — произнеся вслух эти два слова, я до конца поняла их страшный смысл и, сцепив зубы, застонала от охватившего меня невыносимого отчаяния.

— Ленка, ты чего несешь?! Ты с ума сошла?! — Николай схватил меня в охапку, оттащил в кухню и попытался напоить водой, но я мотала головой и только стонала. Мою душу раздирала такая боль, что хотелось умереть, чтобы только не чувствовать ее.

— Лена, Леночка, ты поплачь, тебе легче будет, — Колька гладил меня, как маленькую, по голове. — Не рви себе сердце, поплачь…

Но слез не было. Я обхватила руками голову, на которую как будто тугой обруч надели, и он все продолжал и продолжал сжиматься, раскачивалась из стороны в сторону и стонала.

Николай полез в холодильник, достал бутылку водки, которую я приготовила на Новый год и, естественно, так и не открыла, и налил мне полный стакан.

— Пей! — сказал он, поднося его к моим губам. — Пей! Так надо! Считай, что это лекарство.

Давясь и захлебываясь, я выпила водку, и по телу разлилось тепло. Потом у меня в душе вдруг словно какой-то клапан открылся, и я, нет, не заплакала, я завыла, давая выход той боли, которая грозила разорвать меня. Я сползла на пол и скрючилась, севши на колени. Я все так же раскачивалась, держась за голову, но могла уже что-то произносить.

— Нет, — выла я. — Я не верю… Этого не может быть… Этого не должно быть… Это неправда… Он не мог умереть… Это нечестно… Я не смогу без него жить… Я не хочу без него жить… Зачем мне жить, если его нет…

Все то, что происходило со мной в тот день и всю следующую неделю, я знаю только со слов Николая, который унес мой пистолет, спрятал все острые предметы, срезал с балкона веревки и, перетряхнув мой гардероб, забрал даже пояса от платьев. Он нашел гвозди и забил балконную дверь так, чтобы я не могла туда выйти. Уходя от меня поздно вечером, он запер меня и унес ключи.

Он приходил ко мне каждый день до и после работы и пытался хоть чем-то накормить, но я не могла есть. Я только пила, загоняя себя в состояние беспамятства и бесчувствия. Потому что, стоило мне очнуться, на меня снова наваливалась эта непереносимая боль, и я шла к холодильнику. Постепенно я выпила все, что было в доме, и стала скандалить, требуя, чтобы Николай или выпустил меня из дома, или приносил что-нибудь сам. Тогда, поняв, что ему одному не справиться, Николай позвонил моим родителям, приехал папа и забрал меня в деревню.

Увидев меня, мама ахнула. Она уложила меня на диван, села рядом, стала гладить по голове и говорить те милые, добрые слова, которые умеют говорить только мамы. И я, наконец, впервые заплакала. И мама плакала вместе со мной от бессилия отвести беду от своей любимой доченьки и от жалости ко мне: Ведь я предупредила их, что приеду вместе с Игорем, о котором они знали по моим рассказам и фотографии, и ждали нас двоих, заранее радуясь моему счастью.

Они выхаживали меня, как тяжелобольную, не оставляя ни на секунду одну, видимо, Николай предупредил, что от меня можно всего ожидать. А я лежала, смотрела в потолок, и снова и снова перебирала все, что было связано с Игорем. Вспоминала каждое его слово, жест, взгляд.

В воскресенье мама позвала меня с собой в церковь, помолиться за упокой раба Божьего Игоря, свечку поставить. А на мои слова, что он некрещеный, ответила только, что перед Богом все равны. Я подошла к зеркалу, чтобы повязать платок, и впервые с того самого страшного дня, который пока был в моей жизни, посмотрела на себя. Почерневшее от горя лицо, темные круги под ввалившимися глазами и седая прядь в волосах совсем не испугали меня — мне больше не для кого было жить, так какая разница, в каком виде мне доживать свой век, красавицей или уродиной.

Я стояла в церкви, смотрела на лики святых и совершенно ничего не чувствовала — ни трепета, ни благоговения. Я стала смотреть на свечку, которую поставила за упокой Игоря, на самое ее пламя и мысленно разговаривала с ним, а когда пламя колыхалось, мне казалось, что Игорь мне отвечает.

После службы мама подвела меня к батюшке — это оказался довольно молодой человек, видимо, недавно из семинарии. Наверное, мама предварительно рассказала ему мою историю, потому что он не стал говорить о вечном и высоком, а дал мне простой и ясный расклад, которому позавидовал бы хороший следователь.

— Назови мне, дочь моя, тех людей, которые любят Игоря настолько, чтобы помнить о нем всю жизнь. Для которых его смерть — горе неизбывное, которое от времени не истает.

Я смогла назвать только маму Игоря, которую никогда не видела, и себя, потому что других просто не было. У всех его друзей и сослуживцев своя жизнь, свои заботы, свои проблемы. Хорошо, если помянут рюмкой водки, поднимая тост номер три.

— Дай Бог его матушке долгих лет жизни, но ведь ты, дочь моя, помоложе ее будешь, тебе пережить ее предназначено. А потому и умом, и сердцем пойми, что нет смерти, пока есть на земле хоть один человек, который об усопшем помнит, о душе его молится, в чьей памяти он живет. Игорь помог тебе в трудную минуту, выручил, никакого своекорыстного интереса не имея, как морковку из грядки, из беды выдернул. Значит, не хотел он, чтобы ты безвинно страдала, счастливой тебя видеть хотел. Вот и тебе в память о нем должно добрые дела творить. А потому не огорчай его душу, живи полной жизнью, но помни о нем. А он, глядя на тебя, порадуется.

С этого момента началось мое медленное возрождение к жизни.

Как-то вечером папа подошел ко мне, сел рядом и сказал:

— От горя, дочка, люди по-разному спасаются. Кто пьянкой, а кто работой. Есть люди, которые руками делают что-нибудь и успокаиваются, вяжут, там, шьют, если о женщинах говорить. А у тебя, Елена, голова должна быть работой занята, только это тебе помочь сможет. Подумай об этом.

Очень медленно, просто черепашьими шагами из моей души уходила боль, оставляя за собой пустоту, которую уже ничто и никогда не сможет заполнить.

Когда в марте Николай встретил на вокзале мой нагруженный сумками с продуктами полутруп и повез домой, я, выходя из машины около своего подъезда, машинально посмотрела на окна первого этажа, где жила одинокая старушка Аглая Федоровна со своим вызывавшим всеобщее восхищение роскошным бело-бежевым сибирским котом Василием, который постоянно сидел на подоконнике или в форточке, живо интересуясь всем, что происходит во дворе. Но окна были темными, пустыми, какими-то безжизненными. А первое, что я увидела в подъезде, был грязный комочек шерсти, лежащий около двери Аглаи прямо на бетонном полу. Присмотревшись, я поняла, что это ее кот Василий, но в каком виде! Я собралась позвонить и увидела, что дверь опечатана. Тогда я позвонила в квартиру напротив, где жила, да и сейчас живет Варвара Тихоновна, которая с Аглаей по-соседски дружила.

Открыв дверь, она без слов поняла меня и, заплакав, сказала:

— Так умерла Аглаюшка, уже месяц, как умерла. Вещички ее повыбросили, а квартирку все никак не могут решить, кому отдать.

— А Васька что же?

— Да вот из-за него Аглаюшка-то и убивалась. Не дай Бог, говорила, мне раньше его умереть… Пропадет же он без меня… А как слегла она, так Васька, бывало, запрыгнет к ней на кровать, прижмется и жалобно так мурчит: не покидай, мол, меня… А уж как умерла, — Варвара Тихоновна шумно высморкалась в передник, — Васька, словно человек, плакал… А как вещи стали выбрасывать, так и он исчез, не иначе завезли его куда-нибудь да бросили… Где уж бродил, не знаю. Только недели две, как вернулся, вот такой уже. Плакал здесь под дверью, мяукал, все Аглаю звал, на половичке здесь спал… А изверг этот, чтоб ему пусто было, — Варвара Тихоновна кивнула на соседнюю дверь, — видно, раздражал его Васька, половичок выкинул, а его самого так ногой саданул, что слетел он, бедненький, до самой входной двери. Неделю потом его не было, думала, помер он, только, смотрю, опять появился…

— А что же вы-то его не взяли?

— Да разве ж я его прокормлю, сама на картошке с хлебом живу, а ему и молочко, и рыбка нужна. Выношу я ему, что у самой остается, да только не хочет он ничего есть. Лежит здесь молчком… В подвал иногда спустится, а так все лежит и лежит.

Я наклонилась к коту и тихонько позвала:

— Васенька, Вася…

Он поднял на меня свои тусклые гноящиеся глаза, посмотрел и снова закрыл.

— У вас тряпки грязной никакой не найдется? — спросила я у Варвары Тихоновны.

— Ты что, решила себе его взять? — спросил до этого стоявший молча Николай.

— Да, — решительно ответила я. — Это судьба мне вместо ушедшего Игоря Ваську посылает. Не тигр, конечно, но тоже из породы кошачьих. Это судьба, Коля.

— Найдется, найдется, — засуетилась Варвара Тихоновна и принесла какую-то ветхую ситцевую тряпочку.

Я осторожно завернула Ваську, подняла, прижала к себе и почувствовала, как он мелко-мелко дрожит.

— Пойдем ко мне жить, Васенька, пойдем, мой хороший. Двое несчастных — уже не один. Вдвоем нам легче будет.

В квартире я первым делом, пока Николай укладывал продукты в холодильник, согрела немного молока и подставила Ваське под нос, но он остался к нему совершенно равнодушен, так же как и к мелко нарезанному мясу.

— Ты ему еще колбасу копченую дай! — возмутился Колька и отобрал у меня кулек с котом. — Сметану достань и чай завари — ему глаза промыть надо.

Мыкола набирал на палец немного сметаны и мазал Ваське нос, и тому ничего другого не оставалось, как ее слизывать. Когда, по Колькиному мнению, кот немного поел, он стал очень осторожно ваткой промывать ему глаза — Васька относился ко всему этому совершенно безучастно. Так же безропотно он стоял в большом тазу, где я развела теплую воду с шампунем, когда мы его мыли, чувствуя под руками каждое из его тоненьких кошачьих ребрышек. Завернув Ваську в старое махровое полотенце, Николай опять попытался накормить его сметаной, но кот элементарно уснул, измученный как старыми, так и новыми потрясениями.

Егоров ушел, а я, разобрав окончательно вещи и продукты, поставила в ванной под раковину большую жестяную банку из-под сельди, нарвав туда старую газету. А в кухне оборудовала Ваське в углу на куске старой клеенки что-то вроде столовой, куда поставила два блюдечка, одно с молоком, второе с мясом, а сама села в кресло, положила Ваську на колени и стала его гладить, приговаривая:

— Спи, Васенька, спи. Ты теперь дома, тебя никто больше не обидит. Тебе здесь будет хорошо и спокойно. Спи, Василис, — и услышала, как он тихонько замурчал, слабо-слабо, но замурчал.

Впервые за последнее время почувствовав себя в безопасности, Васька сладко спал в кресле, и я, разложив диван, тоже легла спать. А среди ночи я проснулась от того, что мне в лицо ткнулось что-то пушистое — это был истосковавшийся от одиночества Васька. Ему, уже почти забывшему, что такое ласка и тепло, наверное, очень захотелось убедиться, что его маленькое кошачье счастье все еще продолжается, что у него снова есть дом и хозяйка, что он снова кому-то нужен. Я прижала его к себе, и он замурчал, уже громче и смелее, а я гладила его и плакала, вроде бы без причины, сама не зная почему… А может быть, потому, что оказалась сама кому-то нужна, что мне уже не будет так одиноко.

Егоров пришел ко мне в день рождения Игоря, чтобы отметить его сорокалетие. И Игорек, пусть и незримый, был за столом вместе с нами.

— Лена, — начал было Николай. — Я тут с ребятами в Москве созвонился, узнал, что с Игорем произошло…

Но я резко оборвала его:

— Я ничего не хочу знать! Совсем ничего! Я его мертвым не видела, значит, для меня он живой. В памяти моей, в душе, в сердце моем он жив! И навсегда таким и останется — живым!

— Ладно, ладно, — примирительно сказал Колька. — Извини.

Через несколько минут, видя, что я немного успокоилась, и почувствовав, что со мной уже можно нормально разговаривать, что я услышу его и правильно пойму, Мыкола сказал:

— Лена, тебе что-то с собой сделать надо, ну, в смысле, в порядок себя привести. К тебе же люди со своими бедами приходят. Знаешь, они просто не смогут довериться человеку, который выглядит так, словно ему самому постоянно помощь требуется.

Я понимала, что он прав. Прости меня, Игорек, думала я, это просто моя рабочая форма, только и всего. Постепенно моя внешность приобрела нормальный вид, вот только с глазами я ничего сделать так и не смогла. Верно Колька заметил, мертвые они у меня. Пришлось надеть очки с дымчатыми стеклами, так и ношу их с тех пор.

А вот свой день рождения я отмечаю теперь 20-го декабря. В тот день, когда впервые встретила Игоря.

ГЛАВА 9

Проснулась я по-прежнему в кресле — передо мной все так же стояли фотография Игоря и Снежинка, а на коленях все так же лежал Васька. Часы показывали половину восьмого — надо было собираться, причем очень быстро. Я осторожно переложила кота в другое кресло и, чтобы взбодриться, полезла под контрастный душ. Времени на завтрак уже не оставалось, поэтому я только развела себе чашку крепчайшего кофе, который, обжигаясь, выпила, насыпала так и не проснувшемуся Ваське в миску завтрак и вышла из дома.

Предварительно заправив машину под завязку — ведь совершенно непредсказуемо, сколько и куда нам придется ездить, я приехала в аэропорт встречать Власова и Катьку.

Они появились в калитке одними из последних. Власов аккуратно поддерживал ее под локоток, приговаривая:

— Не торопись, Катенька, осторожно, потихонечку, полегонечку, вот так… Подожди, здесь ступенька…

Она же с видом великомученицы, страдающей за правое дело, отвечала ему слабым голосом:

— Не волнуйся, Сашенька, я себя хорошо чувствую… Не волнуйся, тебе же вредно волноваться… — В мою сторону она даже не взглянула.

— Вас не затруднит получить наши сумки? — холодно произнес Власов и, словно был заранее уверен в моем ответе, протянул мне два багажных талона.

— Нисколько, — вежливо ответила я, — С приездом, Екатерина Петровна, и вас с приездом, Александр Павлович. Добро пожаловать!

Власов подвел Катьку к скамейке:

— Посиди, Катенька, отдохни. Не надо было тебе со мной лететь. Ну, зачем ты так собой рискуешь?

— Нет, Сашенька, я лучше постою. Мне потом встать с нее трудно будет, — с видом умирающего лебедя ответила Катька. — Да разве я могла тебя одного отпустить, вдруг случится что-нибудь? Я же себе никогда этого не прощу.

Ну, воркуйте, воркуйте, думала я. В чем, в чем, а уж в том, что обязательно что-нибудь случится, я была абсолютно уверена. Для чего же иначе я так старалась?

Получив две нетяжелые сумки из какого-то дорогого искусственного материала, я повела их к машине. Брезгливо оглядев мою давно не мытую «девятку» (интересно, а когда бы я успела заехать на мойку, по его же делам моталась), Власов осторожно, как дорогую хрупкую вещь, посадил туда Катьку, и мы поехали в гостиницу.

Слух о приезде Власова с супругой еще вчера взбаламутил весь отель, поэтому прием им был оказан по высшему разряду. Встретить их вышел Олег Васильевич, тот самый, с которым я вчера разговаривала, он их радушно приветствовал, что-то говорил. Я не прислушивалась, занятая совершенно другим делом — внимательно оглядывала холл, отыскивая тех, кто обещал мне помочь, и вдруг встретилась глазами с красивым смуглым брюнетом, который сидел, развалясь, в кресле и курил, небрежно пролистывая какой-то глянцевый журнал. Рядом с ним на столике лежал сотовый телефон. Ну и ну, в этом холеном мужчине, одетом в дорогой костюм и белоснежную рубашку, я с трудом смогла узнать одного из тех цыган, которых видела вчера в доме Прохоровых. Он чуть-чуть прикрыл глаза, давая мне понять, что все в порядке, и я успокоилась.

Проводив Власова с Катькой до номера, я подошла к столу дежурной.

— Ирина Валентиновна, — тихонько спросила я, — вы поменялись дежурствами?

— Конечно, я же обещала, — удивилась она. — Буду работать еще сегодня и завтра. А что?

— Мне нужно будет сегодня вечером, а может быть, и ночью побыть недалеко от их номера. Это можно будет устроить? — мне очень хотелось послушать, как Власов будет рассказывать Катьке о внуках и как она на это отреагирует, зря я, что ли, жучок устанавливала.

— Да. Соседний с ними номер сегодня вечером освобождается. Вы там и поспать сможете, если захотите. А почему у Власова такой сердитый вид, вы поругались?

От такого предположения я даже засмеялась.

— С клиентами, Ирина Валентиновна, я не ругаюсь. Не обращайте внимания, это у него скоро пройдет. А автограф я вам устрою, обещаю.

Ну, что ж, все, что можно было сделать, я сделала, оставалось только ждать звонка Чарова.

Официант из ресторана вкатил в их номер столик с завтраком, и я тоже решила сходить в буфет. Поела, потом спустилась к киоску «Роспечати», купила газеты, вернулась на третий этаж и села в холле в кресло у окна, чтобы почитать. Заодно прикрепила под низким подоконником приемник — очень дорогую, но совершенно незаменимую в моей работе вещь. С его помощью можно было как записывать разговоры, так и, при подключении к нему крохотного наушника, слышать все, что происходит в радиусе пятидесяти метров от жучка. Все это я проделала неторопливо, просто нараспев — спешить мне было пока совершенно некуда и незачем.

Все завертелось, когда в половине одиннадцатого позвонил Чаров:

— «Линкольн» и джип проехали в сторону города. Стекла подняты, кто внутри, не знаю, может быть, и сам Матвеев, — быстро сказал мне Володя.

Я тут же бросила газеты и постучала в дверь их номера.

— Войдите, — раздался изнутри голос Власова.

Я вошла. В кресле, все в том же костюме, в котором и прилетела, расслабленно сидела Катька, судя по виду, от смерти ее отделяли считанные секунды. На журнальном столике рядом с ней лежали лекарства и стояла бутылка минеральной воды, Власов сидел в кресле напротив.

— Собирайтесь, Александр Павлович. Они только что выехали, и нам нужно успеть перехватить их на въезде в город. На все про все у нас не больше пятнадцати минут. Нужно торопиться, — напористо сказала я.

Власов заметался. С одной стороны, ему очень хотелось снять внуков, а с другой — он боялся оставить Катьку одну. Он растерянно переводил взгляд с нее на меня, явно не зная, что делать. Я сняла очки и посмотрела ему прямо в глаза. Не знаю, что уж он прочел в моем взгляде, но только он поднялся и стал суетливо собираться, поминутно оглядываясь на Катьку.

— Катенька, я совсем ненадолго. Ты уж поскучай тут без меня, пожалуйста. Если вдруг почувствуешь себя плохо, немедленно, слышишь, немедленно вызывай врача. Здесь в отеле, как они говорят, очень неплохой врач. Ты мне обещаешь?

— Сашенька, не волнуйся, мне совсем не так плохо, как тебе кажется, — еле слышно прошептала она. — Только ты не задерживайся, очень тебя прошу. А я постараюсь тебя дождаться.

Она, видимо, подразумевала, что не сможет себе позволить умереть в его отсутствие, не попрощавшись.

Власов опять заколебался и посмотрел на меня, но я продолжала сверлить его взглядом, и он решился.

— Катенька, я быстренько, только несколько снимков сделаю и вернусь, — он осторожно поцеловал ее в щеку, а она в ответ сделала слабую попытку улыбнуться, но тут же сморщилась, якобы от боли, и тихонько застонала.

Да уж! Если Власов был, безусловно, очень талантливым артистом, то она была просто гениальной. Не пришлось бы мне его отсюда силой выволакивать! Я оценивающе посмотрела на него. Ничего, навыки кое-какие есть, справлюсь.

Поняв, что ему от меня не отделаться, Власов все-таки вышел из номера. Мы не стали ждать лифта и начали спускаться по лестнице.

— Елена Васильевна, как вы можете быть такой безжалостной! Ну, что вам стоило немного отложить свой отдых? Я же вам обещал, что отправлю вас отдыхать, куда только душа пожелает. Не на один же день внуки сюда гостить приехали. Поправилась бы Катенька, и мы с ней успели бы их повидать, и вы отдохнуть, — возмущался Власов.

— Да еще выдумали, будто она не хочет, чтобы я внуков и детей увидел, — продолжал разглагольствовать он, когда мы уже ехали в машине. — Ну и что, что она к вам приезжала и просила сыновей моих не искать? Ее вполне понять можно, она же волнуется за меня. Вдруг бы они действительно уголовниками оказались? Она меня любит, вы можете это понять? Лю-бит, — по складам произнес он. — Меня, и не артиста Власова, а меня, человека Власова. Да что я вам объясняю, вы же, кроме денег, ничего на свете любить не можете.

Когда я такое услышала, у меня перехватило горло и потемнело в глазах. Я резко нажала на тормоз, хорошо еще, что сзади в этот момент никто не ехал, а то не миновать бы аварии.

— Вы что, с ума сошли? — заорал Власов, который почти что вышел из машины через лобовое стекло, хорошо, что он пристегнулся, и его ремни удержали. — Вы что вытворяете?

Переведя дыхание, я взяла себя в руки и как можно спокойнее сказала:

— Александр Павлович, я вас очень прошу, не будем обсуждать эту тему — кто что любит и кто кого любит. Мы с вами встретились по совершенно конкретному делу, вот давайте и будем им заниматься. В данный момент я вам нужнее, чем вы мне. Так что оставьте при себе ваши мысли и не мешайте мне вести машину.

Власов даже извиниться не соизволил.

Как ни тянула Катька время, мы все-таки успели встретить матвеевские машины и поехали за ними. Очень скоро я сориентировалась и поняла, что они едут в наш городской парк — настоящее раздолье для ребятни. Чего там только не было: и карусели, и качели, и чертово колесо, и даже небольшой зоопарк.

Ничего, успокаивала я себя, вот увидит Власов малышей и застрянет там надолго, что бы он Катьке ни обещал.

Когда мы подъехали к стоянке у парка и вышли из машины, Лидия Сергеевна с внуками в окружении охранников уже удалялись по аллее в направлении аттракционов, и мы пошли за ними.

Девочки были в светленьких платьицах сплошь в оборочках, с вертолетными бантами на голове, в беленьких гольфиках и сандаликах. Судя по тому, что одна из них никак не хотела чинно идти, а все время крутилась и вертелась, это была Милочка, о чем я Власову тут же и сказала. Мальчики были в коротких штанишках на лямочках и белых рубашечках. Они вели себя поспокойнее, особенно тот, который, как ни странно это звучит по отношению к двум абсолютно похожим мальчикам-близнецам, казался старше. На Печерской было необыкновенной красоты бледно-розовое легкое шелковое платье и либо очень удачно подобранная в тон ему, либо составлявшая часть этого комплекта большая шляпа от солнца.

Они подошли к карусели, и дети побежали усаживаться с помощью двух поднявшихся с ними охранников, кто на что хотел. Карусель начала крутиться, и дети заверещали от восторга.

Власов поднял камеру, чтобы снять эту сцену, но тут один из телохранителей, наверное, старший, подошел к Печерской и стал ей что-то негромко говорить, показывая в нашу с Власовым сторону. Она повернулась и сразу же узнала Александра Павловича. Не знаю, из чего была сделана ее шляпа, но падавшая ей на лицо розоватая тень не только необыкновенно молодила Лидию Сергеевну, но и придавала ее облику некоторую загадочность. Она на минуту задумалась и что-то ответила охраннику, видимо, разрешила снимать, потому что тот мгновенно потерял к нам всякий интерес.

Камера в руках Власова дрогнула и опустилась.

— Кто эта женщина?.. — потрясенно спросил он.

— Лидия Сергеевна. Она…

Но тут зазвонил мой сотовый, и я отошла немного в сторону, чтобы спокойно поговорить.

— Елена Васильевна, это Ирина Валентиновна. Она только что вышла из номера в костюме и с сумочкой, видимо, в город.

Я вернулась к Власову.

— Александр Павлович, я вас ненадолго покину. Заняться вам пока есть чем, вот и занимайтесь. А я приеду, как только освобожусь. Если они, — я кивнула на малышей, — к тому времени уедут, то ждите меня в кафе около входа. Я увижу, что их машин на стоянке нет, и буду знать, что вы там.

— Да-да, — ответил Власов, не глядя в мою сторону, он был целиком поглощен съемкой детей. Он меня, кажется, даже не услышал или услышал, но не понял.

А я поехала в «Приют странника», где на кресле в холле, все так же небрежно развалясь, сидел смуглый красавец, поднялась к Ирине Валентиновне и молча, вопросительно кивнула ей, не передумали, мол. В ответ она также молча взяла ключи, и мы вошли в номер.

Осторожно осматривая Катькины вещи, я, как ни старалась, не могла найти в них ничего подозрительного. Честно говоря, я искала флакончик с травкой «от скорби душевной», как называла ее баба Дуся — было у меня опасение, что она ее опять может в ход пустить при неблагоприятном для нее развитии событий, но не нашла. Может быть, она его с собой в сумочке носит? Надо проверить. А вот непонятный запах в ее сумке, слабый такой, меня очень смущал. Я сначала даже и не поняла, что это. Зато стоявшая рядом со мной Ирина Валентиновна несколько раз потянула носом и удивилась:

— Кожей пахнет. Уж этот-то запах я ни с чем не спутаю, нанюхалась за свою жизнь, — и объяснила мне: — Муж ведь у меня военный в отставке.

Действительно, кожей, но в сумке никаких кожаных вещей не было, и я открыла шкаф — там висел костюм, в юбке которого был кожаный ремешок. «Наверное, от него», — тодумала я.

Раздосадованная, я вышла из номера и потихоньку от Ирины Валентиновны достала из-под подоконника приемник, чтобы послушать запись. Катька звонила только один раз: в справочную железнодорожного вокзала, чтобы узнать, не опаздывает ли поезд «Москва-Баратов». А это ей зачем, что она еще замышляет?

Вернув приемник на место, я спустилась в холл и подошла к цыгану узнать последние новости и, услышав их, призадумалась.

Оказывается, Катька ездила на вокзал к приходу поезда «Москва — Баратов», где получила от проводника спального вагона какую-то коробку.

— Расскажите-ка мне все подробно, — попросила я.

Не знаю, каким образом, но они получили всю возможную информацию.

Вчера вечером в Москве Катька приехала к отходу этого поезда и попросила проводника отвезти в Баратов пластиковый пакет, внутри которого лежала завернутая в бумагу и заклеенная скотчем коробка. Тогда проводник подумал, что это были конфеты, потому что и по форме, и по весу похоже. Причем она записала его график и попросила привезти коробку обратно в Москву, если в Баратове ее почему-то не заберут. Она также записала его адрес на тот случай, чтобы человек, который должен взять в Баратове на вокзале посылку, если вдруг опоздает, смог приехать к проводнику домой. Увидев ее на перроне, проводник сильно удивился: зачем же было с поездом отправлять? А она ему объяснила, что в коробке лекарство для больной матери, которое должна была ее сестра забрать. Но матери внезапно хуже стало, вот она и вылетела в Баратов первым рейсом и пришла за лекарством сама.

— Только вряд ли это лекарство было, — сказал цыган. — Она на вокзале в туалет вошла, а вышла уже без пакета и коробки. Наши женщины проследили — она их в кабинке в мусорную корзину выбросила. А сумочка у нее маленькая, туда она все из коробки переложить не смогла бы, — и он вопросительно посмотрел на меня.

— А где она сейчас? — Ох, и не люблю я состояние, когда чего-то не понимаю.

— Судя по времени, уже должна к гостинице подходить, а что?

— Как бы ее сумочку проверить? А? — я посмотрела на цыгана. — Нет ли там флакона какого-нибудь? Или еще чего-нибудь интересного?

— Почему же не проверить? — усмехнулся он. — Можно.

Он вышел из отеля, завернул буквально на одну минуту за угол и, вернувшись, кивнул мне — мол, все в порядке.

Очень скоро я имела возможность увидеть целое представление, жаль, что продолжалось оно недолго. Катька приближалась к дверям отеля. На ней был уже не тот костюм, в котором она прилетела, а другой: юбка до середины колена и мешковатый пиджак, под которым ее фигуру — единственное, что было в ней сейчас привлекательного — было невозможно разглядеть. Ее тут же обступила со всех сторон живописная толпа цыганок с детьми. Одни уговаривали ее дать ручку, чтобы они ей погадали, другие просили дать денежку на хлебушек для голодного ребенка, дети дергали ее за юбку. Я получила несказанное удовольствие, глядя, как она растерялась, пытаясь выбраться из этой толпы. Вышедший из дверей охранник разогнал цыганок и завел Катьку в холл. Она явно старалась не привлекать к себе внимание, поэтому не стала ждать лифта, а быстро прошла к лестнице и взбежала наверх.

Цыган вышел, а когда вернулся, то пожал плечами.

— В сумочке у нее нет ни флакона, ни чего-то такого, что она могла бы достать из коробки и туда положить, — сказал он.

Что за ерунда, думала я по дороге в парк? Ладно, флакон она, в конце концов, могла и в Москве оставить, но что это за странная посылка, которую она сама себе отправила? И куда она ее дела? Не нравится мне все это, очень не нравится.

Матвеевские машины все еще были на стоянке. Значит, и Власов был где-то здесь, что-то не верилось мне, что его теперь можно будет так просто оторвать от малышни.

Я нашла его на скамейке на берегу пруда, где он сидел, красный от негодования, и что-то бурчал себе под нос.

— Что случилось, Александр Павлович? Чем вы так недовольны? Внуки не понравились?

— Ну, что вы, Леночка, — прежним, доскандальным голосом сказал Власов. — Сами подумайте, как же они могут не понравиться? Я тут другим возмущаюсь, — и он кивнул на пруд. — Вы только посмотрите на эту воду, это же болото какое-то, и по виду, и по консистенции. А на лодки посмотрите, они же на воде из последних сил держатся. Как можно было разрешить детям на них кататься? Утонуть они, конечно, не утонут, я тут слежу, да и дармоеды эти, — он имел в виду охранников, — тоже на что-нибудь сгодятся. Но если они этой воды наглотаются, то заболеют, обязательно заболеют! А вы знаете, как опасны кишечные инфекции в детском возрасте? — и он озабоченно и серьезно посмотрел на меня. — И вообще, — негодовал он, — она их ужасно балует, просто ни в чем отказать им не может, а они этим, сорванцы, пользуются. Они уже и «Кока-колу» пили, и гамбургеры ели, и эту картошку жареную ужасную, а это же сплошные канцерогены.

— Александр Павлович, но ведь это она их бабушка, ей, я думаю, виднее, как со своими внуками обращаться, — сказала я, а сама внимательно следила за его реакцией, не раскаивается ли он, что предпочел Катьку своим детям.

Видимо, мои слова упали на благодатную почву, потому что сидел он, о чем-то тяжело задумавшись, и неотрывно смотрел на воду.

Тем временем детей достали из причаливших лодок, они подбежали к Лидии Сергеевне и облепили ее со всех сторон.

— Бабуля, — на разные голоса кричали они, задирая к ней головы. — Попроси дядю Павлика, чтобы он нам завтра разрешил на яхте покататься. Он сказал, что если мы будем хорошо себя вести, то он разрешит. Мы ведь хорошо себя ведем, правда? А то на лодках неинтересно, они какие-то маленькие…

— Хорошо, котята. Завтра утром мы поедем в цирк, — тут запрыгала не только Милочка, но и остальные малыши, а визжали они все поголовно, — потому что он последний день работает, а после обеда, если будет хорошая погода, то вы покатаетесь на яхте. А теперь поехали домой, но если вы будете плохо кушать, то все отменяется. Ясно?

— Ясно, — хором ответила малышня, и они все двинулись к воротам.

Власов тоскливо посмотрел им вслед.

— А что это за дядя Павлик? — спросил он. — Я уже не в первый раз о нем слышу.

— Тот самый глава семьи, о котором я вам уже говорила.

— Я так понимаю, что и «Линкольн», и джип, и яхта

— это все его собственное. Да и костюм на Лидии… Это же «Балансиаг», его ни с чем не спутаешь, — вздохнул Власов. — Он один стоит столько же, сколько ваша машина, может быть, и побольше.

— Да, Александр Павлович, сами видите, что материальная помощь им не требуется, — ответила я, отметив про себя, что он назвал Печерскую просто Лидия, без отчества.

— Ну, и зачем я им нужен? — грустно задал он сам себе чисто риторический вопрос.

Его подавленное настроение мне совершенно не понравилось. Того и гляди, он придет к выводу, что, действительно, кроме Катьки у него никого и нет.

— А вы знаете, Александр Павлович, что Лидия Сергеевна так замуж и не вышла, хотя при деньгах и других возможностях ее приемного сына охотников было несомненно много. А она, вот, предпочла одна остаться. Фотографию вам послала, а ведь могла и не посылать. Кстати, вы помните наш самый первый разговор? Так, как вы думаете, почему она все это сделала? И замуж не вышла, и фотографию послала?

Власов заметно оживился.

— Так она не замужем? Вы серьезно? Такая невероятно очаровательная женщина и одна? — но, вспомнив вдруг о чем-то или о ком-то сразу сник и печально сказал. — Я не хочу гадать, Леночка, и думать об этом я тоже не хочу. А, если честно сказать, то просто боюсь. У Лидии дети, внуки. Счастливая она… — подумал и добавил: — Заслуженно счастливая. А у Катеньки никого нет, она такая беззащитная, и очень любит меня, она же без меня просто погибнет.

— Простите, что не в свое дело лезу, но мне кажется, что вы Екатерину Петровну просто жалеете, только не очень понимаю, за что. И потом, что значит, «она без меня погибнет»? Молодая, здоровая женщина, самостоятельная и состоятельная, да она, если захочет, еще и родить может, возраст вполне позволяет. Ведь вы не любите ее, правда? А насчет ее к вам любви… Знаете, если бы случилось так, что я стала бы препятствием, преградой между человеком, которого искренне люблю, и его детьми и внуками, если бы из-за меня его к ним близко не подпустили, то я сама ушла бы с его пути, и меня никто бы остановить не смог, потому что его счастье было бы для меня важнее моего собственного. Но для этого нужно любить по-настоящему, не на словах.

— Легко вам рассуждать, Леночка. Со стороны все и всегда кажется так просто. Конечно, я ее жалею, но и благодарен ей. Если бы не она, я бы этой трагедии не пережил, — грустно улыбнулся он, — Мы теперь с ней вдвоем остались. Вот посмотрю я завтра в цирке на малышей, да и двинемся мы с Катенькой домой. И буду я по вечерам сидеть и на внуков любоваться, — сказал он, убирая камеру в сумку, и попросил: — Отвезите меня в отель, Леночка. Я Катеньке обещал, что скоро вернусь, а сам, видите, как задержался. А она волнуется за меня, переживает. Вы простите меня за то, что я вам наговорил. Не сердитесь на старика, хорошо?

— Какой же вы старик, Александр Павлович? Или вы в зеркало на себя не смотрите? Наизусть причесываетесь. и на ощупь бреетесь? — я постаралась приободрить его. — А над моими словами вы все-таки подумайте, хорошо?

Если все получится так, как я задумала, то завтра ему потребуются все оставшиеся силы, чтобы выдержать такой удар по нервам и психике, какой и очень закаленного жизнью человека способен надолго выбить из колеи.

Я отвезла Власова в отель и проводила до номера. Когда он вошел, я подошла к Ирине Валентиновне.

— С моим номером все в порядке? Он вечером точно освободится?

— Елена Васильевна, вы знаете, а он уже освободился, — и дежурная протянула мне ключи. — Оказывается, они поменяли билеты на более раннее время, а нас не предупредили, так что заходите и располагайтесь. Хотите, я вам чаю заварю, или может быть, кофе сделать? У вас такой вид уставший…

— Спасибо, Ирина Валентиновна. Сделайте-ка мне действительно кофе побольше и покрепче. Я всю ночь не спала, так, подремала в кресле под утро, и все.

Дождавшись, когда она повернется ко мне спиной, я достала из-под подоконника приемник и вошла в номер. Здесь я первым делом переключила аппарат на прием и стала слушать, что творится у Власова.

— Ты только посмотри, Катенька, какое чудо! — восторженно говорил Александр Павлович. — Вот эта кроха с розовым бантом — Милочка, видишь, непоседа какая, все время прыгает, как козочка маленькая. А с желтеньким — Ниночка, она поспокойнее. Вот этот, который сейчас на качелях, вот, у него еще лямочка от штанишек с плеча соскользнула, он поправляет ее, видишь? Это Сереженька. А вот это Павлик, он у них лидер, такой солидный, серьезный…

— Сашенька, — раздался слабый Катькин голос. — Я так рада за тебя, что ты их, наконец, увидел. А кто эта женщина в розовом платье?

— Это Лидия Сергеевна, мать Саши и Леши, бабушка моих внуков, — сказал он и запнулся, видимо, испугавшись, что обидел этим Катьку, но та словно и не заметила этого и спросила:

— А где они все живут? Где-нибудь за городом, наверное? Если вы их на въезде встречать должны были?

— Не знаю, Катенька. В доме каком-нибудь загородном. Если судить по машинам, яхте, охранникам, то глава семьи, как его Леночка называет, человек очень богатый. Да и платье на Лидии, ты не поверишь, от «Балансиага». А ты думала, что им деньги мои нужны, — Власов безрадостно хмыкнул. — Уж мы-то с тобой знаем, что никаких особых денег у меня нет, больше журналисты расписали, чем на самом деле есть.

От Катьки не укрылось, что Власов назвал Печерскую только по имени, потому что она спросила:

— Она тебе понравилась? Эта Лидия Сергеевна? На пленке она довольно мила, а в жизни?

— Она прекрасна! — вырвалось у Власова, но он тут же спохватился: — Ты что, Катюша, ревновать меня вздумала? Не надо. Ты, вообще, много лишнего нафантазировала: что они захотят в родню набиться, что им имя мое нужно, связи… Ничего им от меня не надо… Да и сам я им не нужен… — грустно добавил он. — Ладно… Пойду-ка я еще на внуков полюбуюсь.

Судя по звукам, Власов вышел в другую комнату, и в их номере стало тихо.

Ирина Валентиновна принесла мне кофейник и бутерброды.

— Вот, Елена Васильевна, покушайте, — она с сочувствием посмотрела на меня и покачала головой. — И все-таки работа у вас совсем не женская.

Она ушла, тихонько прикрыв за собой дверь, а я сидела и пыталась сосредоточиться, свести воедино всю полученную сегодня информацию, но сказывались и накопившаяся за время этого расследования усталость, и бессонная ночь, и вздернутые нервы, потому что ничего путного из этого не получалось. И я решила не мучить себя и дать отдых мозгам.

В это время я услышала, что в их номере происходит какое-то движение.

— Сашенька, — позвала Катька Власова. — Приляг рядом со мной, мне что-то так грустно, так тоскливо. Предчувствия нехорошие одолевают. А когда я прижмусь к тебе, мне так спокойно и хорошо делается.

— Сейчас-сейчас, Катя, — раздраженно ответил Власов, видимо, ему не хотелось отрываться от созерцания малышей. — Подожди минутку.

Его голос становился громче по мере того, как он приближался к жучку, который я прикрепила за прикроватной тумбочкой в спальне, ведь все самые интересные разговоры в семье обычно именно там и происходят. Судя по звукам, он сел на кровать рядом с ней.

— Ну, чего ты опять себе надумала? Взвинтила себя без всякого к тому повода. И не надо тебе было сердечную боль терпеть. Ты же врач, знаешь, что лекарство нужно немедленно принять. Могла бы и врача вызвать.

— Не ругай меня, Сашенька. Я такая, какая есть — не люблю людям лишние хлопоты доставлять.

— Посторонним? Да! Им не любишь, — по тому, как Александр Павлович выделил слово «им», я поняла, что он разозлился. — Не понимаю я тебя. Почему ты до сих пор в кардиоцентр обратиться отказываешься? Обследовалась бы, выяснила причину, а то болит сердце и болит.

— Сашенька, неврологические сердечные боли не оттого, что сердце больное. Волнуюсь я за тебя, переживаю, вот сердце и болит.

— Значит, нервы нужно лечить!

Я обратила внимание, что Власов уже не называл Добрынину Катенькой, да и тон его становился все более прохладным и отстраненным.

— Значит, так. Вернемся в Москву, и сразу же ляжешь в больницу. Надо все-таки выяснить, что с тобой такое происходит. Молодая женщина, а здоровья нет, — решительно сказал он.

— Неужели ты забыл, что это после смерти Настеньки началось? — Катька ударила по больному месту, наверное, она тоже заметила изменение в настроении Власова. — Сначала она погибла, потом ты был, как сумасшедший. Какое же здоровье это выдержит?

— Катя, я понимаю, что ты переживала и из-за нее, и из-за меня. Только, согласись, что ты с ней знакома всего полгода была, да и виделись вы нечасто. А мне она родная дочь, к тому же единственная… — И после небольшой паузы горестно добавил: — Была. Но я-то держусь. Ты, если захочешь, сможешь ребенка завести, а я…

— Нет, Сашенька, я тебя не брошу. Я же тебя люблю, ты у меня на всем белом свете один и есть. Ты мне и папа, помнишь, я тебе рассказывала, что мне десять лет было, когда он умер. И муж — я очень Сергея Степановича уважала, это такой прекрасный человек был, только прожили мы недолго. И любовник, и ребеночек… — закончила она растроганно.

— Нашла ребеночка! — хмыкнул Власов и, видимо, встал с кровати. — Мне пятьдесят, не забыла? У меня четверо внуков. Я дед! — гордо заявил он.

— Дед, Сашенька, дед, — согласилась с ним Катька. — Только знать они тебя не хотят, чего же унижаться? Понимаешь ведь, что ты им не нужен, а сам бегаешь за ними по кустам, как мальчишка. Ты их уже снял, что тебе еще тут делать? Давай вернемся завтра утром в Москву. А, Сашенька?..

— Нет, я останусь, — решительно сказал Александр Павлович. — А ты возвращайся, если хочешь. Я тебя здесь на самолет посажу, а в Москве тебя водитель встретит и отвезет, куда захочешь. Заказывать билет?

— Да нет, Сашенька. Я уж лучше тут с тобой побуду. Это ты сейчас сгоряча так говоришь, под впечатлением от встречи с внуками. А вот скажут они тебе, чтобы ты их в покое оставил, расстроишься ты. Кто же тебя утешит, как не я?

— Как знаешь. Я завтра пойду на них еще посмотреть — они в цирк собрались. А сейчас, с твоего позволения, вернусь к своим внукам, а потом отдельно лягу. Я же «под впечатлением», — с издевкой произнес Власов, — ворочаться буду, тебе спать не дам. И начнутся у тебя опять неврологические боли, — его голос удалялся, становясь тише, и, наверное, уже в дверях он сказал: — Между прочим, ты случайно не забыла, что это из-за тебя они со мной встретиться не хотят?

— Сашенька! — вскрикнула Катька. — Как ты можешь так говорить? Ведь ты же знаешь, что я ни в чем не виновата!

— А вот этого-то я как раз и не знаю, — задумчиво произнес Власов. — Но очень хотел бы знать. И узнаю! — решительно заявил он. Видимо, он последовал моему совету и действительно все хорошо обдумал.

Раздался щелчок закрываемой двери.

— Идиот, — сказала, как плюнула, Катька таким тоном, что стало ясно — ни о какой ее любви к Власову не может быть и речи.

Делать мне в отеле было больше нечего. Вряд ли Катька до утра что-то сможет изменить, скорее испортит еще больше, если полезет к Власову со своей якобы любовью. Я вышла в коридор — Ирины Валентиновны на месте не было, я снова засунула приемник под подоконник, положила ей на стол ключи и поехала домой.

Я открыла Ваське банку консервов, а себе поставила варить пельмени. Я была так вымотана, что, едва дождавшись, когда они всплывут, обжигаясь, покидала их в рот полусырыми, совершенно не чувствуя вкуса. Мне нужно выспаться. Мне нужно отдохнуть, как следует, потому что завтра, пятого июня, решающий день. И мне надо быть готовой к любым неожиданностям. Странная коробка, отправленная Катькой из Москвы самой себе, не давала мне покоя.

На следующий день утром я, избегая смотреть Ваське в глаза, быстренько покормила его и спустилась вниз к Варваре Тихоновне с нижайшей просьбой приютить на десять дней Ваську, пока я буду в отъезде.

— Я вам оставлю для него и продукты, и деньги, чтобы вы могли ему что-нибудь купить, и вам за беспокойство заплачу. Выручите меня, вы же ему все-таки не чужая, — уговаривала я ее. — Хлопот с ним никаких нет, главное — следить, чтобы он на лестницу не выскочил.

— Да приносите, конечно, — охотно согласилась старушка. — Какие же хлопоты, когда я его еще котенком помню? И мне не так одиноко будет, а то хоть с телевизором разговаривай.

— Ну, так я его вам вечером принесу со всеми его мисками, консервами и кормами и даже персональным горшком, чтобы ему легче привыкнуть было, — обрадовалась я. — А то не хочется, как в прошлом году, в питомнике для животных его оставлять. Хоть там и неплохо, но вам я все-таки больше доверяю.

И провожаемая ее заверениями, что она будет смотреть за Васькой, как за родным, я отправилась в отель за Власовым, а приехав, не увидела в холле вчерашнего цыгана. Наверное, они решили, что выполнили свою работу, и их помощь мне больше не понадобится.

У Ирины Валентиновны был очень уставший вид.

— Ну, потерпите еще немного, только до вечера, — попросила я ее.

— Потерплю, — грустно пообещала она. — Вы только скажите, получается у вас? Не зря мои мучения пропадут?

— Тьфу-тьфу-тьфу, — поплевала я через левое плечо. — А больше ни о чем не спрашивайте, хорошо?

— Ну и слава Богу! — сказала она с облегчением.

Уже не стесняясь дежурной, я достала приемник —

глаза Ирины Валентиновны загорелись любопытством, и даже сон с нее слетел — и прослушала магнитофонную запись того, что происходило в номере Власова после моего отъезда. Как я и ожидала, Катькины попытки наладить с ним отношения привели к совершенно обратному результату — если сначала он ей еще что-то отвечал, то потом, разозленный ее настойчивостью, очень грубо попросил оставить его в покое. Я положила приемник в сумку — вряд ли он мне здесь еще потребуется.

Позвонив Александру Павловичу от дежурной, я сказала, что буду ждать его внизу.

В администрации цирка, узнав, что на представление хочет попасть Власов, тут же засуетились. Директор сам лично проводил нас к отдельной ложе, а в соседней, директорской, уже сидели Лидия Сергеевна с внуками и неизменными охранниками. Куда ж без них? Предложение директора пообщаться после представления с коллективом, который почтет за честь и так далее, Власов вежливо, но твердо отклонил.

Представление было так себе, чувствовалось, что артисты уже сидят на чемоданах, но некоторые номера были очень забавными, например дрессированные собачки. Внуки были в восторге. Власов от них просто глаз оторвать не мог, на арену он и не смотрел.

— Это ужасно, я ее совершенно не понимаю, как можно так рисковать, — бурчал он, услышав, что внуки упросили Лидию Сергеевну купить им по второй порции мороженого. — Они же заболеют. Нет, у нее определенно совершенно нет характера.

— Просто она их очень любит, — сказала я, — и соскучилась по ним — она же их, наверное, целый год не видела. И они этим пользуются, как и любые другие дети, чему же удивляться?

Представление закончилось, и Печерская — сегодня на ней был костюм цвета морской волны, который очень мало кому идет, но ей подходил идеально — с внуками ушла в сопровождении директора, а чуть позже мы увидели, как их машины выезжают из двора цирка.

— Леночка, — Власов был очень серьезен, — где бы нам с вами устроиться, чтобы спокойно пообщаться? Понимаете, я очень хочу до конца разобраться в этой ситуации. Что же такое в действительности произошло тогда, много лет назад, из-за чего Екатерину Петровну, — ого, уже не Катеньку, — не хотят знать в этой семье? С одной стороны, четверо внуков, и каких, — он невольно улыбнулся, — а с другой — она, по отношению к которой я тоже не хочу быть ни подлецом, ни предателем. Кто был прав, кто виноват? Помогите мне, Леночка, если вы что-то знаете.

— Давайте поедем ко мне, Александр Павлович, там и поговорим, — предложила я, ведь у меня для этого разговора все было давно готово.

— Располагайтесь, а я пока кофе займусь, — сказала я, когда мы вошли в мою квартиру, и показала на кресло. — Кстати, посмотрите вот это, — я кивнула на папку с завязками, которую получила в свое время от Крысы. Только теперь там, кроме бумаг, лежала еще и кассета с записью моего разговора с бабой Дусей и Ксаной. Магнитофон я предусмотрительно поставила на журнальном столике рядом.

Власов сел в кресло, взял папку, а Васька, которого я не успела перехватить, тут же залез к нему на колени, я аж удивилась — не помню я, чтобы он к кому-нибудь относился с таким доверием, только к Кольке, да и то по большим праздникам. Ну ладно, это его кошачье дело. И я ушла на кухню, где стала неторопливо готовить кофе: немного освежила зерна, разогрев их на маленькой медной сковороде, молола их в ручной мельнице, потом варила кофе на почти невидимом огне с добавлением специй — Матвей был прав, я действительно не удержалась и стала экспериментировать, чтобы приготовить кофе по-дьявольски. Когда я услышала щелчок клавиши магнитофона и первые слова бабы Дуси: «Садись, детонька, и говори все, как есть», то поплотнее прикрыла дверь. Господи, какой же кошмар сейчас предстоит пережить Александру Павловичу!

Когда я вошла с кофе в комнату, Власов сидел, согнувшись, упираясь локтями в колени, на которых по-прежнему лежал Васька, и прятал лицо в ладонях. Услышав мои шаги, он, не поднимая головы, сказал:

— Я убью ее. Эта гадина не имеет права жить.

— Не надо, Александр Павлович, не стоит вам руки об нее пачкать. А для суда у нас с вами нет никаких вещественных доказательств. Единственное, что я никак не могу понять, зачем она все это сделала? С Добрыниными все понятно, но с вами?

— Вряд ли ради денег — она ведь намного богаче меня. Ей за библиотеку совершенно невероятные деньги предлагали, но она отказалась. Я не знаю, зачем ей надо было убивать Настеньку. Но зато я теперь понимаю, почему я смог пережить ее смерть. Странное чувство — умом понимаю, горе страшное, непоправимое, а душа не болит. Все удивлялись, что я такой спокойный. А ведь сначала жить не хотел… Вам, Леночка, это трудно понять… — Власов, наконец, оторвал голову от рук и посмотрел на меня, в глазах у него стояла смертельная тоска.

— Ошибаетесь, Александр Павлович, я все это пережила и очень хорошо вас понимаю. Я тоже не хотела жить, только меня никто травкой не поил, и все круги ада я собственными ножками протопала, — я достала фотографию Игоря и показала Власову.

Он внимательно посмотрел на нее и сказал только одно слово:

— Верю! — и, помолчав, добавил: — Вот, значит, почему у вас такие глаза. То-то вы их за очками прячете… — и, резко меняя тему, спросил: — Что же мы с вами делать будем? Ведь нельзя же это все так оставить? Да и понять я хочу, зачем ей все это понадобилось?

И Власов начал гладить Ваську, который довольно замурчал.

— Знаете, Леночка, — сказал он. — А ведь кошки самой природой созданы для того, чтобы мы, люди, могли рядом с ними душой отдохнуть. Даже собака не может успокоить так, как тихое, уютное урчание такого вот пушистика.

— Очень хорошо это знаю, Александр Павлович и, как вы могли понять, на собственном опыте, — чувствуя, что он уже немного отошел, я налила ему кофе и закурила. — Есть только один человек, который, если захочет, конечно, сможет вам все объяснить. Это он все время, и теперь я понимаю почему, меня исподволь подталкивал, чтобы я Добрыниной занималась. — Для меня действительно уже не осталось тайн в поведении Матвея, и я еще раз подивилась тому, что он видит людей насквозь. Он понял мой характер и то, что чем больше у меня на пути препятствий, тем с большим упорством я буду идти к своей цели.

— И кто это? Наверное, тот самый дядя Павлик? Мне почему-то кажется, что это именно он, — заинтересованно спросил Власов, прихлебывая кофе и тоже закуривая.

— Он самый. Он ради ваших сыновей на умышленное убийство пошел, чтобы раз и навсегда защитить их. За это и в «малолетке» четыре года отсидел. Он и Нату с Татой от Добрыниной спас, устроил так, чтобы Лидия Сергеевна их опекуном стала. В его доме она со своей мамой сейчас и живет. Любит он ее беспредельно. Если бы не она, еще неизвестно, как его жизнь сложилась бы, когда у него отец умер и он с такой матерью остался, что лучше бы ее вообще не было. — Вот так коротко и быстро я описала Власову, с каким человеком ему придется встретиться.

— Да, — задумчиво протянул Александр Павлович. — А я думал, что таких людей больше на свете нет, что ушло уже их поколение. А сколько ему лет?

— 33 года исполнилось. Ну, что, будем звонить?

— А если он не захочет со мной встретиться? Что тогда? — с тревогой спросил Власов.

— Тогда — ничего. Это не тот человек, которого можно заставить сделать что-то против его воли. Но я попробую его уговорить, — сказала я и стала набирать номер офиса Матвея.

Не знаю, какие инструкции он дал насчет меня, но, когда я представилась, мне вежливо сообщили, что он дома, за городом.

— Павел Андреевич, — сказала я, когда, наконец, услышала в трубке его голос, — это…

— Добрый день, Елена Васильевна. Насколько мне известно, вы все-таки добились своего, поздравляю, — он говорил это совершенно серьезно, без малейшего намека на насмешку.

— Спасибо, Павел Андреевич. У меня к вам большая просьба: рядом со мной сейчас Власов, не могли бы вы с ним встретиться? Дело в том, что он теперь знает абсолютно все, но есть один невыясненный вопрос, на который, как мне кажется, можете ответить только вы. — Я с замиранием сердца ждала, что он скажет. Чего греха таить, мне самой было очень интересно узнать, зачем Катька убила дочь Власова.

— Вы приедете вдвоем или втроем?

Матвей ничего и никогда не говорит зря, значит, для него это имеет значение.

— А как бы вам хотелось, Павел Андреевич? — спросила я. Если он скажет втроем, то я Катьку свяжу по рукам и ногам, но привезу. А Власов мне еще и поможет.

— Я думаю, что чем больше компания, тем лучше. Приезжайте к пяти часам, если это всех устроит. — Попробовала бы я сказать, что мне это неудобно.

— Спасибо за приглашение, мы обязательно будем.

Я посмотрела на часы — было около трех, у нас еще уйма времени.

— Ну? — возбужденно спросил меня Власов. — Что он сказал?

— Чтобы мы втроем приезжали к пяти. Как вы думаете, Александр Павлович, Добрынина согласится ехать добровольно или ее придется нести завернутой в ковер, как полонянку? Если второе, то берите стул и лезьте на

антресоли. Есть там у меня подходящая тряпочка, как раз для подобного рода грязного дела сгодится.

— Еще трудиться? Да я ее на пинках понесу! — Власова охватило какое-то лихорадочное возбуждение, и, чтобы немного успокоиться, он опять закурил.

— Неужели вы, наконец-то, поняли, что она абсолютно здорова, нет у нее никаких болячек, даже несерьезных?

— Леночка, у каждого человека наступает возраст, когда ему хочется о ком-то заботиться, холить, лелеять, баловать. Подозревал я, что она, скажем так, кокетничает, но… Я жалел ее, хотел возместить то, что она недополучила когда-то. Да и свято верил в то, что она меня любит, — он снова резко сменил тему и сказал: — Ладно, если нам поставили такое условие — приехать втроем, то мы втроем и приедем. Чего бы это ни стоило.

— Знаете, Александр Павлович…

— Лена, давай на «ты», — грустно улыбнулся Власов. — Уже за одно то, что ты мне на эту тварь глаза открыла, можешь звать меня хоть Шуркой.

— Ну, Саша, если ты настаиваешь… Так вот, мне кажется, что… Слушай, а как ее лучше звать, Злобновой или Добрыниной?

— О, Господи! Ну, что за мысли тебе в голову лезут в такой момент? Зови Катькой.

— Ладно. Так вот, лучше, чтобы она не догадалась, куда мы поедем. Ей, когда она замужем за профессором Добрыниным была, приходилось с Павлом Андреевичем сталкиваться. Если она насторожится, то может отказаться ехать, не тащить же нам ее в самом деле силой. Надо что-нибудь придумать, — и я с надеждой посмотрела на него.

— Вот ты и думай, — мгновенно отреагировал Власов. — Как выяснилось, ты ее лучше меня знаешь.

— Тебе деньги на фильм какой-нибудь нужны? — подумав, спросила я. — Он, правда, такими вещами не занимается, но она-то знать этого не может, так что давай попробуем.

— А что, идея! — подхватил Власов. — Скажу, что есть потенциальный спонсор для нового фильма, пригласил переговорить и попросил быть с супругой. Как? — и, немного помявшись, спросил: — Лена, а у тебя того коньяка не осталось, для поднятия жизненного тонуса, так сказать?

— По-моему, нормально, — согласилась я и полезла в бар за бокалами и бутылкой. — Саша, принеси из холодильника лимон, если тебе не трудно, — и Власов, очень аккуратно опустив Ваську на диван, пошел на кухню. — Слушай, — громко сказала я, так, чтобы он меня там услышал. — А ты действительно собирался на ней жениться? Ты же сам сказал, что «мы теперь в двойном родстве». Я правильно поняла?

— Тебе обязательно нужно соль на рану сыпать?! — взъярился он, появляясь в дверях с лимоном в одной руке и ножом в другой. — Тем более такую крупную и ядреную?! Ну, был такой разговор у нас с ней! Был!.. Она в очередной раз за сердце хваталась, вот и заявила, что нам зарегистрироваться надо. А то она умрет, и все прахом пойдет, это она о библиотеке своей, ну, и всем прочем: посуде черт его знает каких времен, ложках-плошках серебряных…

— Да ладно тебе. Ты с ножом-то поосторожнее, — я кивнула на его руку. — Я о другом подумала. Сколько бы ты после этой регистрации прожил? Тут даже причин для сердечного приступа придумывать не надо — не пережил смерти дочери, вот и все. Говори откровенно, что у тебя есть? Она ради тебя опять в моль бледную превратилась, дочь твою убила. Думай! — потребовала я.

— Не знаю! — огрызнулся Власов. — Пока ты там на кухне с кофе возилась, я тут все передумал, что только можно и нельзя. Нету причин!

— Есть, — уверенно заявила я. — Есть. Только мы о них пока не знаем, — и, взяв бокал, сказала: — Ну, давай, Саша, за удачу! Она дама капризная, но, как все женщины, мужчин любит. Будем надеяться, что тебе повезет!

— Нам! — поправил меня Власов. — Не мне, а нам!

В отеле, в холле я подвела Власова к киоску «Роспечати», купила яркий журнал с его большой фотографией на обложке — это была телепрограмма передач на следующую неделю — и, повелительно ткнув пальцем в свободное от текста место, сказала:

— Пиши под мою диктовку…

Он удивленно на меня уставился:

— Вроде и выпили-то всего ничего, а ты уже буянишь.

— Пиши-пиши, а то действительно начну. Значит, так: «Уважаемой Ирине Валентиновне с глубокой благодарностью за помощь». Написал? Подпишись и поставь число. А теперь пойдем букет покупать.

— Лена, — осторожно спросил меня Власов. — А ты уверена, что коньяк был качественный? Что-то некоторая странность в тебе наблюдается, ты не находишь?

— Саша, я похожа на Геракла? Думаю, что не очень. Ты как считаешь, я могу все сама делать, везде успевать?

— Можешь! — уверенно сказал Власов. — Я уже понял, что ты все можешь!

— Спасибо за комплимент. Но и букет, и журнал ты, поднявшись на третий этаж, вручишь дежурной по этажу Ирине Валентиновне. Что тебе еще непонятно?

— Обложила, значит, Катьку? Ну и хватка у тебя, Лена! Мертвая! — и он покачал головой.

— Не тяните время, господин Власов! Нас ждут, может быть, и не великие дела, но что великие люди, это точно.

Власов пошел наверх, а я осталась ждать его внизу. Внезапно у меня за спиной раздался резкий пронзительный звук, я обернулась — на улице стояла цыганка, которая скребла монеткой по стеклу. Поняв, что я ее увидела, она стала показывать мне, чтобы я вышла. Моя первая мысль была о бабе Дусе и Ксане. Неужели Катька поехала в Слободку? Я рванула на улицу.

— Что случилось?

— Мы сегодня работать пошли, нельзя, чтобы два дня совсем пропали, но за бабой этой мы приглядывали. Она в цирке была, а потом такси поймала и за белой длинной машиной поехала. А потом из телефона-автомата два раза звонила, но не говорила, а сразу трубку вешала.

Значит, это была она. В то время, когда у меня был Власов, действительно были два звонка, когда, услышав мой голос, тут же вешали трубку. Что делать? Дорогу к дому Матвея она уже знает, так что сразу догадается, куда мы едем. Тем временем Власов с Катькой уже спускались по лестнице. На ней был все тот же мешковатый пиджак, что и вчера, но юбка другая, с кожаным ремешком. А в ушах — серьги в форме кленовых листьев. Эх, была не была…

— Саша, можно тебя на минутку, — сказала я голосом новоиспеченной любовницы, взглянув на Катьку с той самой слащаво-снисходительной и совершенно ненатуральной улыбкой, с которой счастливая победительница смотрит на свою побежденную соперницу.

У Власова от удивления округлились глаза, но он быстро справился с собой, сказал Катьке: «Извини» — и подошел ко мне.

— Ты чего? — шепотом удивился он.

Продолжая все так же противно улыбаться Катьке, я тихонько пересказала ему полученные новости и спросила:

— Что ты ей сказал?

— То, что договорились — едем к возможному спонсору, — пожал плечами Власов и добавил: — Докладываю: букет и журнал вручил, ножкой шаркнул и к ручке приложился.

Но мне было не до веселья. Я внимательно смотрела на Катьку, и ее вид мне совершенно не нравился. Постное выражение бесцветного лица, такие же бесцветные глаза, но вот промелькнувшая в них тень какого-то злобного торжества, холодной расчетливой угрозы меня очень насторожила. Да еще эта непонятная посылка. Я поняла, кого мне Катька напоминает — песчаную эфу. Есть в Азии такая змейка, маленькая, где-то с полметра, и невидная, но по ядовитости уступает только гюрзе.

— Саша, делай вид, что я тебя у нее отбила, что мы любовники, и глаз с нее не спускай. Что-то она нехорошее задумала, интуиция мне подсказывает, а я ей верю. Как бы Катька какой-нибудь фокус не выкинула.

Пусть лучше Катька на меня злится, чем на ни в чем не повинных малышей. За себя-то я постоять сумею, размышляла я по дороге, да и охрана Матвея, Панфиловым натасканная, тоже даром хлеб не ест. Если уж он пригласил к себе в дом такую тварь, как Катька, о которой знает гораздо больше, чем я, значит, понимает, что делает. Но все равно элемент случайности исключать нельзя.

Когда мы, наконец, въехали в распахнувшиеся перед моей машиной ворота, и я увидела телохранителей Матвея, то, стыдно признаться, вздохнула с облегчением. Встретить нас вышел тот самый прихрамывающий молодой мужчина, которого я уже видела в офисе Матвея.

— Добрый день. Меня зовут Вадим, я секретарь Павла Андреевича. Вас ждут в беседке. Прошу вас, — он показал рукой в сторону видневшейся над кронами деревьев белой крыши и первым тронулся с места, а мы пошли рядом с ним.

Теперь можно было и оглядеться. Когда-то мне довелось побывать на этой турбазе. Сейчас о ней напоминало только само здание, к которому от ворот вела сосновая аллея. Раньше ее здесь не было — только несколько чахлых деревьев у въезда. Все же остальное было красочной иллюстрацией к какому-нибудь роману из дворянской жизни. Тщательно ухоженный парк с фонтаном, в центре которого находилась мраморная фигура поднимающейся из воды женщины, и вокруг нее плавали рыбки. Я не большой знаток мифологии, но это, видимо, была Пенорожденная, или, иначе, Афродита. Метрах в тридцати от выложенной плиткой дорожки, по которой мы шли, виднелся бассейн с шезлонгами и столиками около него, а чуть подальше стоял небольшой павильон, вероятно, для переодевания.

Очень хотелось разглядеть все поподробнее, но мы уже подошли к белой беседке, стоящей почти на краю обрыва над самой Волгой. Ее крыша держалась на тонких витых столбиках, и она просматривалась насквозь. Там сидели Лидия Сергеевна и Матвей.

На Печерской было платье темно-зеленого, почти болотного цвета со светло-бежевой отделкой и воротником-стойкой, а на Матвее — простой костюм из очень тонкой серой плащовки: брюки и застегнутая до самого воротника на молнию куртка с косыми карманами, собранная внизу на пояс.

Матвей представил меня Лидии Сергеевне, и я, в свою очередь, собралась было представить Катьку и Александра Павловича, но Матвей не дал мне и слова сказать, заявив:

— Не трудитесь, Елена Васильевна. Господин Власов в представлении не нуждается, а Екатерина Петровна очень давно и хорошо известна нашей семье, — и, обращаясь уже к ней, спросил: — Не так ли?

Катьку можно ненавидеть, можно презирать, но отказать ей в самообладании нельзя. Она и бровью не повела.

— Да, Павел Андреевич, именно так. Сколько же лет мы не виделись? Даже подсчитать трудно. Вы возмужали, похорошели… Судя по всему, процветаете.

— Каких же лет? — спокойно произнес Матвей. — Я видел вас не так уж и давно, в сентябре прошлого года в Торонто. Вы были там на симпозиуме гастроэнтерологов. Правда, выглядели вы тогда совершенно иначе. Гораздо более привлекательно, простите за откровенность.

— Вы интересуетесь медициной? — Катька искренне удивилась. — Вот бы никогда не подумала.

— Нет, меня привели в Канаду совершенно другие проблемы.

Они разговаривали между собой, не обращая на нас никакого внимания, отведя роль безмолвных зрителей из зала.

— Где же вы тогда меня видели? Я не любительница светских посиделок и бываю там только по необходимости. Не представляю, где же мы могли столкнуться. — Ее хладнокровию можно было только позавидовать.

— На весьма прискорбном мероприятии, на похоронах графа Николая Николаевича Репнина, скончавшегося на восемьдесят третьем году жизни. Вы там не только присутствовали, но и очень живо интересовались и им самим, и судьбой оставленного им состояния, и вероятными наследниками.

— А вот и малыши вернулись, — неожиданно сказала Лидия Сергеевна, взглянув на Волгу. Она поднялась и подошла к установленной вдоль обрыва высокой ограде, которую я с таким трудом смогла разглядеть снизу от

Комариного острова. Ее рисунок представлял собой причудливые переплетения цветов и листьев, а в середине каждого пролета в большом овале располагалась буква «М». Мы все пошли за ней.

Матвей достал из правого кармана куртки пульт дистанционного управления и нажал одну из многочисленных кнопок. Убирает сеть, поняла я, вспомнив рассказ Кости.

К причалу внизу подходила белоснежная яхта, и я ничуть не удивилась, увидев надпись на борту — «Лидия». Сначала с нее сошли Александр и Алексей и помогли выйти Наташе с Татьяной и малышам.

Матвей продолжал нажимать кнопки: вот совершенно бесшумно тронулась с места лента эскалатора, видимая через такую же, как и ограда, решетчатую дверь под большим козырьком у входа на него, вот поднялась бетонная плита, закрывающая вход на эскалатор со стороны причала, и в последнюю очередь, щелкнув замком, отъехала в сторону сама дверь.

— Павел Андреевич, — поинтересовалась я. — А почему на эскалаторе только одна лента?

— А она работает и на подъем, и на спуск, в зависимости от того, куда нужно попасть, — ответил он.

Первыми снизу появились малыши, как ни пытались удержать их родители, но они не смогли отказать себе в удовольствии бегом подняться по движущимся ступеням, видно, им не терпелось поскорее поделиться впечатлениями от прогулки. Увидев незнакомых людей, они остановились и стали с интересом нас рассматривать. За ними поднялись мамы, и уже потом — отцы.

Я посмотрела на Власова — он глядел на них на всех и не мог наглядеться. Возбужденные прогулкой малыши, Наташа и Таня в легких открытых платьях, Александр и Алексей в шортах и рубашках с коротким рукавом, все уже немного загоревшие, они не казались счастливой семьей, они ей просто были.

На дорожке со стороны дома появилась одетая в серое платье с длинным рукавом женщина лет пятидесяти. Невысокая, крепко сбитая, она была похожа на туго накачанный футбольный мяч, стремительно катящийся по дорожке. Черные, с обильной сединой волосы были стянуты в узел на затылке, темные маленькие глубоко посаженные глаза под густыми черными же бровями и низкий лоб придавали ей угрожающий вид. Но при виде детей ее глаза наполнились ласковым и теплым светом, сделав ее лицо даже привлекательным.

— А где мои цыплятки? Где мои маленькие? А ну, кто хочет пирожка поклевать? — приговаривала она низким и хриплым голосом, в котором, однако, слышалась искренняя любовь и нежность. Наверное, приблизительно так могла бы разговаривать со своими детенышами большая и грозная медведица.

Малыши ее совершенно не боялись. Рассудив, что пирог гораздо интереснее каких-то незнакомых взрослых, они радостно побежали к ней.

— Галина, — сказала Лидия Сергеевна. — Не забудь, что они еще ужинать будут, так что…

— Знаю, матушка, знаю, — почтительно закивала головой женщина.

Я перевела взгляд на братьев и их жен. В глазах Наташи и Тани при виде Катьки вспыхнула яростная, неистовая ненависть.

— А на нашей маме эти бриллианты смотрелись лучше. Правда, Ната? — сказала Татьяна.

— Правда, Тата, — ответила ей сестра. — Мы лучше уйдем, хорошо, мамуля?

— Конечно, девочки, идите. Вам бы тоже к ужину переодеться надо, — сказала Печерская, обращаясь уже к сыновьям, чей взгляд тоже не светился любовью к Катьке.

А вот в ее глазах легко читалось такое злобное торжество, что я поняла, почему она постоянно носит эти серьги. Это было для нее символом одержанной когда-то победы над беззащитными перед ее злобой и коварством людьми. Ведьма, прав Матвей, она настоящая ведьма.

Тоскливо посмотрев вслед удалявшимся от него детям и внукам, с которыми он так и не смог перекинуться ни одним словечком, Власов повернулся к Матвею.

— Павел Андреевич, вы начали говорить о Канаде.

— Ах, да. Так вот, прекраснейший был человек, и судьба у него в чем-то необычная, а в чем-то очень типичная для русских эмигрантов. Сын графа Николая Федоровича Репнина и графини Анны Александровны, урожденной Лопухиной, он родился в 20-м году в Париже. Перед Второй мировой войной вся их семья уехала в Канаду, где он в последующем и составил свое очень немалое состояние. Всю жизнь он искал в России своего старшего брата Павла, который в Петрограде в 1915 году родился. Его, двухлетнего, как раз перед Февральской революцией родители у бабушки оставили, матери Анны Александровны, Марии Сергеевны, урожденной Апраксиной. А сами во Францию уехали по делам Николая Федоровича, ему нужно было там наследство получить, и хлопоты большие предстояли. А вот вернуться в Россию они уже никогда не смогли. Вот Николай Николаевич и завещал все свое состояние — своих детей у него не было, Бог не дал — потомкам брата своего, Павла.

Матвей замолчал и посмотрел на Власова.

— Александр Павлович, вы ведь, когда паспорт получали, то фамилию матери взяли и стали Власовым. А до шестнадцати лет у вас совсем другая фамилия была.

— Да, — растерянно сказал Власов. — Папа в 68-м умер, его Павлом Николаевичем Репниным звали. Я всю жизнь мечтал артистом стать, с самого детства. Он знал об этом и, честно говоря, очень не одобрял, говорил, что Репнины никогда шутами не были. Поэтому мама моя, Анастасия Владимировна, когда я должен был паспорт получать, сказала: «Еще неизвестно, каким ты артистом станешь, так что фамилию отцовскую не позорь, возьми мою». Вот так я стал Власовым. Меня в Москве под другой фамилией никто и не знает.

— Нет, Александр Павлович, так не бывает, — невозмутимо сказал Матвей. — Всегда есть кто-то, кто помнит. Просто вы об этом забыли, вот и подумайте, повспоминайте…

— Павел Андреевич, да я в маленьком городке на Севере родился и школу там же закончил, потом уже в Москву учиться в ГИТИС приехал. Из моих земляков в столице только один Димка Кисель обосновался, мы с ним в одном классе учились… Он-то нас с Екатериной Петровной в октябре прошлого года и познако… — и тут Власов все понял. Кровь прилила ему к лицу, да так, что я испугалась, не случилось бы с ним чего-нибудь.

Он резко повернулся к Катьке:

— Господи, так вот зачем я тебе понадобился!.. Лена, ты гениальная женщина, слышишь? — обратился он ко мне. — Я твой должник по гроб жизни. Ты была права, ты во всем была права, когда говорила мне, что у меня есть что-то, о чем я сам не знаю, но что нужно ей. Ну? — издевательски сказал он, снова поворачиваясь к Катьке. — И сколько бы я прожил после официальной с тобой регистрации? Какую участь ты мне приготовила? Тоже умер бы от сердечного приступа, как профессор Добрынин?

— Сашенька, ну что ты говоришь? — елейным голосом начала Катька. — Как ты можешь обо мне так думать? Зачем ты слушаешь людей, которых видишь первый раз в жизни? Ведь ты меня знаешь не один день. Прошу тебя, давай уйдем отсюда, поедем домой. Я так и знала, что от этой поездки добра не будет.

— Есть ли предел твоей подлости? — гремел Власов. — Ты убила родителей Наты с Татой и собственного мужа, ты убила Славу и Настеньку с ребеночком. Ты… — он задохнулся от возмущения.

— Сашенька, тебе плохо? Ты бредишь? Подумай сам, как я могла все это сделать. Только, пожалуйста, не нервничай, тебе нельзя волноваться. Успокойся, пожалуйста, — Катька говорила все это так искренне, что я против собственной воли пришла в восхищение — в ее лице мир потерял великую актрису.

Я решила, что пора прекращать эту комедию.

— Екатерина Петровна, вы напрасно стараетесь. Я ездила к бабе Дусе, разговаривала с ней. Так что Александр Павлович знает все о травке от «скорби душевной», с помощью которой вы обе аварии устроили.

— Я вас не понимаю, — глядя на меня честными глазами, сказала Катька. — О ком вы говорите? О какой траве?

— Я говорю о вашей родной бабушке, Евдокии Андреевне Семеновой, которая живет и здравствует в селе Слободка Ивановского района, и траву называю так, как она сама ее называет, как ее бабушка и мать называли и как вас саму она учила ее называть, когда знания свои передавала, не предполагая, что из этого может выйти, — Неужели и сейчас будет отпираться?

— Вы ошибаетесь. Моя бабушка умерла, и уже давно, еще в сентябре 92-го года. — Ее недоумение было совершенно искренним.

— Нет, это вы ошибаетесь, — сказал Матвей. До сих пор он не вмешивался в наш разговор, стоял себе спокойно, засунув руки в карманы куртки, видимо, считая свою миссию выполненной. — Она жива и здорова, и Елена Васильевна действительно с ней разговаривала. Это я попросил соседку бабы Дуси сообщить вам, что она умерла, чтобы у вас и мысли не возникло приехать и убрать ненужного свидетеля. Моя бабуля — мудрейшая женщина, и она всегда говорит, что не надо вводить человека в искушение.

— Какая же ты гадина! — не сдержался Власов.

На это Катька презрительно засмеялась:

— Да?.. А ты кто? Ты хоть помнишь, со сколькими девками ты, кот помойный, трепался, пока я с тобой жила? Или, может быть, это не ты невинную девчонку обрюхатил и тут же имя ее забыл? А? И кем же ты себя после этого считаешь? Святым? Tы, Сашенька, подлец! И другого названия для тебя нет. Так что мы с тобой, голубчик, два сапога пара. И нимб ты себе не примеряй, не твой это фасончик. Да с тобой, фигляр, ни одна нормальная баба больше двух дней не выдержит и сбежит. Ты же ни о чем, кроме своей гениальности, говорить не можешь, тебя же творческие муки на части рвут, ты же по ночам свои нетленные шедевры обдумываешь! — издевалась она. — Чего уставился? Не ожидал от меня такое услышать? Да я сама эти полгода траву пила, чтобы на рожу твою мерзкую смотреть без отвращения, — Катька окинула взглядом Александра Павловича с ног до головы и, видя, что он побледнел, как мел, и засунул задрожавшие руки в карманы брюк, насмешливо хмыкнула. — Черт с тобой! А я и без тебя не пропаду, на тебе свет клином не сошелся. На мой век дураков хватит! Будут в моей жизни еще и рауты с презентациями, и многое другое. Доказать вы все равно ничего не сможете, а слова к делу не пришиваются! — и она торжествующе на нас посмотрела.

— Не хватит, — я еле сдерживалась, чтобы не сказать в присутствии Лидии Сергеевны все, что в этот момент вертелось у меня на языке, и в ответ на недоуменный Катькин взгляд повторила: — Не хватит на ваш век дураков. И по поводу слов, которые к делу не пришиваются, вы тоже не правы. Смотря какие слова и смотря к какому делу. Той же «Сплетне» будет вполне достаточно тех материалов, что у меня есть. А есть у меня все: и о том, откуда ваши диссертации взялись, и о том, как вы с Натой и Татой поступить собирались, и о том, как две автомобильные аварии между собой похожи, и о том, что вы получили и собирались получить в их результате. Да и беседу нашу неспешную я на диктофон записала, как и мой разговор с бабой Дусей. Журналистам не на один месяц занятие найдется. Кто же вам, убийце-отравительнице, после этого руку подаст, кто к вам лечиться пойдет? Так что не будет у вас раутов и презентаций, не ждите.

— Нет, — решительно сказала Лидия Сергеевна. — Не надо этого делать, Елена Васильевна. Не стоит трепать имя Александра Павловича по всяким бульварным газетенкам. Ему и так слишком много горького пришлось пережить за последнее время, чтобы добавлять еще и это. Мужчина может быть каким угодно, но в глупое, смешное положение его ставить нельзя. А Александр Павлович, совершенно помимо своей воли, попал именно в такое, и было бы преступлением отдать его на растерзание журналистам.

Власов смотрел на Печерскую с восторженным благоговением, в его глазах стояли слезы любви и признательности. А, взглянув на Матвея, я поняла, что имел в виду капитан Донин, говоря, что для того существует единственная женщина на свете — его мамуля.

— Ну уж нет, Лидия Сергеевна, — категорично заявила я единственно для того, чтобы позлить Катьку.

На самом деле я, конечно же, ничего отдавать журналистам не собиралась — не враг же я Власову. — Эту женщину действительно по закону наказать нельзя, но вот сделать так, чтобы ей жизнь была не в жизнь, можно. Уж если она тогда, в 92-м, когда ей и терять-то было особенно нечего, так перепугалась, что статью из провинциальной газеты в центральных изданиях перепечатают, то сейчас, когда она на всю Россию засветилась, это единственный способ воздать ей должное, — и я повернулась к Матвею. — Вы, Павел Андреевич, правильно сказали, что убить человека можно только один раз, а вот сделать так, чтобы он мучился на протяжении многих лет, это и есть настоящее наказание, — я злорадно улыбнулась Катьке. — Готовьтесь к веселым временам, госпожа Злобнова, они не за горами.

Поняв, что мое решение окончательное, Лидия Сергеевна только тяжело вздохнула, покачав головой, и сказала Матвею:

— Павлик, распорядись, пожалуйста, чтобы эту женщину выпустили отсюда, пусть уходит, уезжает, делает, что хочет. Мне очень неприятно ее видеть. Ступайте! — сказала она Катьке и пожала плечами: — Не понимаю, почему злобновские женщины так стремятся стать графинями, и все так неудачно? Ступайте! — повторила она и не смогла сдержать прорвавшееся в голосе презрение. — Несостоявшаяся графиня Репнина.

— О! — усмехнулась Катька. — Гордая мать-одиночка решила сама стать графиней Репниной… Из грязи да в князи… — она повернулась к Матвею и почти пропела: — Павлик! — и расхохоталась, но резко оборвала свой смех. — Значит, это ты и в деле с девчонками мне тогда напакостил, и с этим актеришкой сейчас вмешался… Поздно я это поняла… Ну да ничего…Лучше поздно, чем… Зря ты так! Зря-я-я… Ты что же думаешь, что, если до денег добрался и усадьбу восстановил, то теперь благоденствовать будешь? — и внезапно, на минуту потеряв самообладание, прошипела ему в лицо с такой испепеляющей ненавистью, что, будь Матвей человеком более впечатлительным, он тут же упал бы замертво: — Как же я вас, Матвеевых, ненавижу! — но она так же внезапно успокоилась, только кожа на лице натянулась, в глазах мелькнул холодный змеиный блеск, и тут же у нее в руке появился пистолет, направленный прямо в грудь Печерской.

Как же много можно увидеть и понять в долю секунды! Все мгновенно сложилось у меня в голове: коробка с пистолетом, посланная самой себе через проводника

— ведь они летели самолетом, а там обязателен досмотр, запах кожи от наплечной кобуры в ее сумке, мешковатый пиджак, под которым кобуру не видно. И я, взбешенная на саму себя, что не догадалась об этом раньше, не раздумывая, рванулась к Катьке, но высокая шпилька попала в щель между плитками дорожки, на которой мы стояли, и я упала. В обрушившейся на нас мертвой тишине оглушительно прозвучал хруст моих разбившихся о камень часов.

Мужчины шагнули одновременно. Власов рванул к себе Печерскую и прижал, закрывая от Катьки своей напрягшейся в ожидании выстрела спиной. Она спряталась в его руках так, что ее почти не было видно. Обнимая ее левой рукой, он пытался предплечьем правой закрыть ей левое ухо, а ладонью — правое, прижал ее голову к своей груди и, стараясь успокоить, снова и снова быстро повторял одно и то же:

— Не бойся, маленькая, не бойся. Все будет хорошо. Ты только не смотри и не слушай. Не бойся…

Краем глаза я заметила, как в башенке на крыше дома блеснуло стекло.

Матвей же, по-прежнему держа руки в карманах куртки, молча шел прямо на Катьку. Не знаю, какое у него было выражение лица, но в ее глазах появился страх. Точнее, это сначала я решила, что он идет прямо, но, приглядевшись повнимательнее, увидела, что он ее целенаправленно куда-то теснит, и, поднявшись с земли, поняла, куда именно — на эскалатор, ведь дверь на него была все еще открыта. Она вынуждена была отступать перед ним, спиной вперед, не в силах оторвать глаз от его лица. Вот она ступила на ленту, шаг, второй, третий, и вдруг эскалатор неожиданно и сильно дернулся. Она попыталась удержать равновесие, но не смогла, и полетела вниз так же, как и шла — спиной вперед. Она кричала, но не от страха и не от боли. Это был крик ярости и отчаянья от того, что она не успела унести с собой жизнь хоть одного из ненавистных ей людей. Злобнова даже в смерти осталась верна себе.

Матвей стоял и молча смотрел вниз, я подошла и встала рядом. В его лице не было ни торжества от победы над врагом, ни чувства удовлетворения. Он смотрел на то, что осталось от Катьки, с брезгливым выражением, с отвращением, как будто ему пришлось голой рукой раздавить слизняка.

— Павел Андреевич, — сказала я, даже не пытаясь скрыть дрожь в голосе. — А если бы она успела выстрелить?

Но Матвей уже обрел свое невозмутимое спокойствие.

— Елена Васильевна, меня удручает ваш непрофессионализм.

Я бесцеремонно взяла его левую руку, посмотрела на часы, потом взглянула на свои, остановившиеся от удара — с того момента, когда я упала, прошло меньше двух минут.

Появились тяжело дышащие от бега охранники.

— Бросайте курить, — только и сказал им Матвей, — а то скоро и ползать будете, задыхаясь.

Один из них, самый шкафообразный, осторожно взял на руки Лидию Сергеевну и быстрыми шагами понес ее в дом. А к нам подошел бледный до синевы Власов — еще бы, простоять две минуты, каждую секунду ожидая выстрела.

— Она была последней из Злобновых, — сказала я, почему-то вспомнив слова бабы Дуси. — Павел Андреевич, мне кажется, что Евдокия Андреевна обрадуется, узнав, что ее больше нет. А вы как думаете?

— Вы правы, Елена Васильевна, — ответил мне Матвей, отрываясь от каких-то своих мыслей. — Обрадуется. И слава Богу, что Злобновых на свете больше нет. И не будет.

Он задумчиво смотрел на Волгу, потом повернулся, оглядел парк и, наконец, сказал:

— Мамуля будет ругать меня, что я такой плохой хозяин. Прошу в дом.

— Подождите минутку, — неожиданно сказал Власов, и я с тревогой посмотрела на него: может быть, ему стало плохо? Ведь он за сегодняшний день перенес столько, сколько другому за всю жизнь не приведется испытать.

Но он стоял и пристально смотрел на беседку, хотя ничего особенного в ней не было.

— Беседка белая на фоне неба, сосновая аллея за окном… — шептал он себе под нос.

— Александр Павлович, мы вас ждем, — поторопила я его, и он тряхнул головой, словно отгоняя от себя какие-то неуместные мысли.

В дверях дома мы столкнулись с Панфиловым — я запоздало удивилась, что его не было вместе с нами около беседки — он торопился нам навстречу. Вокруг его правого глаза отпечатался темно-красный круг. И, вспомнив отблеск солнца на стекле, я поняла, что он сидел в башенке со снайперской винтовкой, а солнечный зайчик получился от оптического прицела.

— Скажи спасибо, Павел, что не я твой старший брат, а то уши надрал бы с превеликим удовольствием! — хрипло сказал он и, откашлявшись, добавил: — Милицию я уже вызвал. Не беспокойся — сам всем займусь.

— Спасибо, — совершенно серьезно произнес Матвей и, переложив пульт управления в карман брюк, снял куртку, под которой оказался кевларовый жилет под горло, который он тоже стал снимать. Увидев пульт, я догадалась, почему так внезапно и резко дернулся эскалатор — Матвей нажал на соответствующую кнопку, когда, держа руки в карманах, загнал на него Катьку.

Поймав мой брошенный на пульт взгляд, он сказал:

— Ну, уж это я, грешный, как-нибудь переживу.

В холле прямо напротив двери в простенке между окнами висел большой портрет мужчины в военной форме времен Петра Первого. Изображенный на нем в полный рост человек смотрел прямо на нас, словно приветствуя гостей. Мы прошли налево в высокие белые двустворчатые двери и оказались в комнате, которую я сразу же узнала по фотографии на столе Матвея в его офисе: закрытый большим прозрачным экраном из жаропрочного стекла камин и стоящее рядом с ним кресло, в котором так же сидела Лидия Сергеевна — наверное, это было ее любимое место — только сейчас у нее под ногами лежала шкура белого медведя. Видимо, именно она и была в том самом свертке, который охранники втроем несли к машине в аэропорту. В комнате сильно пахло валерьянкой.

Вокруг Печерской столпились сыновья с женами и детьми:

— Мамуля, может быть, ты приляжешь? Пойдем, мы отведем тебя в спальню, посидим с тобой.

Стоящие рядом с бабушкой девочки ревели в три ручья, даже Сережа подозрительно шмыгал носом. Только Павлик старался держаться, как мужчина. Он стоял, засунув руки в карманы штанишек, и старательно ковырял носком сандалика что-то, видимое только ему одному, в крошечной щелке между планками паркета. Оглянувшись на наши шаги, он тяжело вздохнул, пожал плечами и сказал с той же интонацией, как когда-то Власов:

— Женщины…

«Как причудливо тасуется колода» — вспомнились мне булгаковские слова, и я посмотрела на Власова. Он мужественно держался весь этот страшный для него день, но это одно-единственное слово добило его.

На подгибающихся ногах он подошел к Лидии Сергеевне, рухнул перед ней на колени, обхватил ее ноги руками и уткнулся лицом в юбку. Его плечи сотрясались от рыданий, и из всего, что он говорил, можно было разобрать только одно постоянно повторяющееся слово — «прости».

Мы все просто застыли от неожиданности. Особенно потрясены были дети — видимо, им до сих пор никогда не доводилось видеть плачущего мужчину, и их детские сердечки дрогнули. Они все собрались около Александра Павловича, с сочувствием глядя на него. Первой отважилась Ниночка, она осторожно стала гладить Власова по голове, и он замер, почувствовав прикосновение маленькой детской ручки.

— Ой, дяденька плачет! — сказала Милочка. — Бабуля, а почему дяденька плачет? Ему больно, да? — и, не получив ответа от Печерской, сказала уже Александру Павловичу: — Ты неправильно прощенья просишь. Нужно сказать: «Прости меня, пожалуйста, я больше никогда так не буду».

Власов поднял на нее свое залитое слезами лицо, и Милочка спросила его:

— А ты кто?

— Я? — растерялся Александр Павлович. Действительно, а что он мог ей ответить? Но он решился: — Я дед.

— А чей ты дед? — требовательно вопросила Милочка, и остальные дети тоже с интересом уставились на него.

— Ничей, — с горестным вздохом ответил Власов. — Совсем ничей.

— И у тебя совсем-совсем нет внуков? — это уже Ниночка спросила.

— Совсем. Ни одного нет, — тоскливо глядя на них, сказал Александр Павлович.

— Тогда тебе должно быть очень грустно и одиноко, — сделал вывод Павлик. — Хочешь, мы с тобой поиграем? — и повернулся к Печерской. — Бабуля, можно, мы с ним поиграем?

В ожидании ответа Лидии Сергеевны малыши были похожи на котят, перебирающих лапками от нетерпения при виде того, как к нитке привязывают бумажный бантик, чтобы поиграть с ним.

— Можно, — сказала, с трудом улыбнувшись, Печерская.

Я искренне восхищалась Власовым. Несмотря на все пережитые им сегодня потрясения, он собрался с силами и, наверное, представив, что он на сцене — ведь только там актеры, как бы они себя ни чувствовали в жизни, ощущают себя сильными и здоровыми, выдал нам целое представление.

Он, при его-то немалом росте, стал вдруг маленьким и испуганным и, со страхом глядя на внуков, начал отползать от них на коленях по шкуре, приговаривая: «Да-а-а… Вас вон как много… А я один. Я вас боюсь», и сделал вид, что хочет спрятаться от них под шкурой, но в самый последний момент, когда их недоумение грозило перейти в разочарование, послал им такой озорной, мальчишеский взгляд, такую зажигательную улыбку, что они, поняв, как их разыграли, с визгом бросились на него и повалили.

На полу образовалась настоящая куча-мала, из которой раздавались смех, радостные вопли и иногда голос Власова: «Четверо на одного — это нечестно!», «Я больше не буду!», «Только чур — не щекотать, а то буду скучную сказку рассказывать». Малыши кричали: «Таких не бывает!», а Власов отвечал: «Еще как бывает. Вот слушайте. Идет один слон, за ним второй слон, за вторым третий слон…». При этом он очень похоже изображал головой мерные движения идущего слона. Иногда внуки отскакивали от него, чтобы перевести дыхание и наброситься с новыми силами. Растерзанный, взлохмаченный, в помятой рубашке, Власов сиял от счастья.

Обстановка разрядилась. В каминной появилась горничная — миловидная женщина в белом передничке. Она сновала туда-сюда, то вкатывала столик на колесиках с разнообразными напитками и бокалами, то вносила подносы с легкой закуской, то что-то уносила, постоянно проходя мимо меня.

В дверях, ведущих в соседнюю комнату, показалась Галина. Ее глаза метали молнии, и она со значением посмотрела на большие напольные часы — видимо, детей пора было кормить ужином. Взглянув на разгоряченных, возбужденных малышей, она укоризненно сказала:

— Что ж ты, батюшка, детей-то так разгуливаешь? Их же потом не уложишь.

— Ничего, — отвечал Власов, продолжая играть с внуками. — Сами разгуляли, сами и уложим.

Малышей с большим трудом отлепили от Александра Павловича и увели вглубь дома.

— Ты нам сказку обещал, — серьезным тоном напомнила ему на прощанье Ниночка. — Смотри, не обмани. Детей обманывать нельзя.

Вслед за детьми ушли Лидия Сергеевна с Натой и Татой. В комнате остались близнецы, которые все это время просидели в креслах около стены. Немного позже к ним присоединился Панфилов, наверное, когда уже разобрался с милицией. Саша с Лешей курили, потягивая виски из тяжелых, с толстыми стенками и дном, бокалов, а Владимир Иванович, хоть и держал в руках зажженную сигарету, но не затягивался, а так, симулировал курение и пил минералку. Около маленького столика сидел Матвей, он тоже пил виски и поигрывал серебряными щипчиками для льда, вертя их в пальцах. Власов так и остался сидеть на шкуре, тоскливо глядя на дверь, через которую ушли его внуки. А я, о которой все, казалось, забыли, расположилась с бокалом апельсинового сока в низком кресле около двери в холл, куда села, чтобы не мешать горничной.

Власов, наконец, очнулся от своих мыслей и спросил у Матвея, поняв, что все в этой семье зависит только от него:

— Павел Андреевич, я долго и безуспешно искал Александра и Алексея, я подключил все свои связи, но так и не смог их найти. Они что, за границей служат? Потому что в России их нет.

— А кого вы искали, Александр Павлович? Печерских?

— Да, естественно. Ведь Лена сообщила мне именно эти их имена, — удивился Власов.

— Александр Павлович, — спокойно заявил Матвей. — Они уже много лет как Репнины. Я неоднократно встречался с вашим дядюшкой, Николаем Николаевичем, и сумел доказать ему, что Саша с Лешей — прямые потомки его родного брата Павла. Они после Суворовского училища в летное поступили, там и документы уже поменяли, стали носить свою настоящую фамилию.

Так вот куда они исчезли после 84-го года, поняла я, не иначе, как с помощью Васильева туда попали. Ну, что ж, в то время это был действительно наилучший для них выход.

— А-а-а, — протянул Власов, — А как вы узнали, что я Репнин?

— Александр Павлович. Вы ведь во втором браке отца родились, не так ли?

— Да, — Власов совершенно растерялся. — Но откуда вы-то это знаете? Мой папа действительно первым браком был женат на своей двоюродной сестре — Александре Артамоновне Матвеевой, она его на пять лет моложе была. Они очень любили друг друга, но вот детей никак не решались завести — родственники все-таки. А когда, наконец, собрались, это уже после войны было, то Сашенька родами умерла, и ребеночек тоже. Папа долго утешиться не мог, а потом женился на моей маме. И, вообще, они как-то все вместе держались, и Матвеевы, Артамон Михайлович с Елизаветой Александровной, и мамины родители, Владимир Егорович и Глафира Григорьевна. Вот мама с Сашенькой и выросла вместе, и папу моего она с самого детства знала и всю жизнь любила. Ни на что не надеялась, просто любила, и все. Меня и Александром в честь Сашеньки назвали. Но откуда вы об этом знаете? — снова спросил Власов.

Меня охватило такое чувство, какое бывает перед бурей. Вроде бы все спокойно, небо ясное, солнце светит, но что-то давит и тревожит.

— Моего папу, Александр Павлович, звали Андреем Артамоновичем Матвеевым, и у него была родная сестра Саша, которая в 20-м году родилась. Она вышла замуж за своего двоюродного брата, Павла Николаевича Репнина. Папа очень дружил с ним, и меня в его честь назвал, — Матвей говорил все это очень спокойно. Слишком спокойно.

— Подожди, — от неожиданности Власов перешел на «ты». — Подожди. Что же получается? Выходит, мы с тобой троюродные братья. Господи, где же были мои глаза? Ведь ты же точная копия Андрея Артамоновича! Павел, я же прекрасно помню дядю Андрея!

Говоря все это, Власов пытался подняться со шкуры, но подошвы туфель скользили по меху, и ему это никак не удавалось. Когда же он, наконец, смог встать и, радостно улыбаясь, повернулся к Матвею, его встретил такой бешеный взгляд, что улыбка замерла на его лице.

— Ах, ты дядю Андрея прекрасно помнишь?! А ты знаешь, что он сказал о тебе?! Хочешь знать?! Когда мамуля с малышами в нашем дворе появилась, то папа присмотрелся к ним и сказал, что такое сходство просто так не бывает. Подошел к мамуле, познакомился. Потом мы к ним в гости пошли, папа фотографии взял. Я маленький был, не понимал, о чем они говорят. Только, когда мы домой вернулись, папа поставил меня перед собой, по голове погладил и сказал… Ты все еще хочешь знать, что он сказал?!

Глаза Матвея потемнели, стали почти черными. Я поняла, что хотела выразить Нюрка, говоря, что он и посмотреть может так, что мало не покажется. Наверное, именно таким взглядом он глядел на Катьку, когда она в страхе пятилась от него.

— Говори, — обреченно сказал Власов. Он чувствовал, что если хочет еще хотя бы раз увидеть своих внуков, то ему придется пройти и через это.

— Он сказал: «Горе-то какое у нас, Павлик. Среди Репниных подлец оказался. Какое счастье, что Павел до этого не дожил. Мы с тобой теперь о тете Лиде и малышах заботиться должны, им, кроме как к нам, прислониться больше не к кому». Да папа тебя своими руками убил бы! Ты его имя произносить не смеешь!

И Матвей швырнул на пол загремевший кусок искореженного металла, в котором уже невозможно было узнать то, что несколько минут назад было серебряными щипчиками для льда.

— Павел, Павел… — умоляюще сказал Власов, — Я прошу тебя, успокойся… Выслушай и пойми. Ну, хотя бы постарайся понять… Я был молодой, глупый, я совершил ошибку…

— Ошибку?! — рявкнул Матвей, гневно глядя на него. — Ты это называешь ошибкой?! Подлец! Да, если бы не мамуля, я бы тебя и на порог не пустил!

— Павел! Павел! — как заклинание, все также умоляюще продолжал Власов, прижав руки к груди. — Я понимаю, что виноват, что это было с моей стороны совершенно безответственно… Но если бы Лидия сделала хотя бы малейший намек на то, что она, ну, в общем, этого не хочет… Неужели ты думаешь, что я стал бы применять силу? Ну, ты понимаешь, что я хочу сказать…

Скажи, чем я могу искупить свою вину? Скажи, что ты хочешь от меня? Скажи, что я должен сделать, и я это сделаю… Я все сделаю!

— И ты считаешь, что это твоя единственная вина?! — Матвей совсем не собирался останавливаться. — Тогда скажи мне другое. Во всех газетах расписывают, как ты со своими любовницами по всему миру разъезжаешь, какие подарки им делаешь. Это понятно, ты мужчина свободный, можешь себе это позволить. Только хочу тебя спросить, а когда ты в последний раз родные могилы посетил? Деда с бабушкой? Своего отца? Дяди Андрея Власова, которому и твоя, и моя семья абсолютно всем обязаны?

Вот теперь Власов испугался по-настоящему. Видимо, семейные устои и традиции были настолько незыблемы и крепки, что такое пренебрежение к памяти предков являлось настоящим преступлением.

— Мама не так давно ездила, — отводя взгляд, тихо сказал он.

— А я спрашиваю тебя, Александр Репнин, когда ты сам последний раз был в Крайске? — голос Матвея гремел под сводами высокого потолка каминной так, что звенели стекла.

И уже просто не владея собой, он схватил стоящий на столике подсвечник и запустил им в сторону камина. Но ожидаемого звона разбитого стекла не последовало. Панфилов не стал бросаться за подсвечником, как вратарь на мяч в футбольных воротах, он как-то мягко и неторопливо переместился, и тот сам лег в его руку. Владимир Иванович аккуратно поставил подсвечник рядом с собой на столик и, как ни в чем не бывало, продолжал беседовать с братьями.

Власов закрыл лицо руками и прошептал:

— Лучше бы она выстрелила…

ГЛАВА 10

— Ну вот, ваше благородие, с Божьей помощью и добрались. А дома-то вас родные стены сами, без всяких докторов вылечат. Да и как на сыночка поглядите, так сразу духом воспрянете. Вы на меня опирайтесь крепче. На ногу-то вам пока наступать нельзя… Я же слышу, как вы зубами от боли скрипите… — говорил молодой здоровущий парень простой крестьянской внешности в выцветшей солдатской гимнастерке, поддерживая за талию своего спутника.

— Андрей, сколько раз я тебе говорил, не называй ты меня «вашим благородием». Что у меня, имени-отчества, что ли, нет? Смотри, а дом-то какой темный… Ни огонька не видно… Может, они уехали, и мы зря сюда с таким трудом добирались. — Молодой офицер в форме артиллерийского капитана царской армии действительно скривился от боли, неудачно наступив на раненую ногу. Опираясь на плечо Андрея, он с тоской смотрел на огромный темный особняк, видневшийся в глубине двора.

Так поздним августовским вечером 1917 года разговаривали между собой эти двое мужчин, только что вылезших из простой крестьянской телеги, которая остановилась у больших кованых ворот усадьбы графа Матвеева Сосенки. Рисунок ворот представлял собой причудливые переплетения цветов и листьев, а в середине каждой из створок в большом овале располагалась буква «М».

— Как же мы внутрь попадем, Артамон Михайлович? Ворота-то заперты, а дом далеко, не докричишься. Да в наши дни в такое позднее время и выходить-то из дома страшно. Может, я через забор перелезу и до дома добегу, а вы здесь постоите. Даже если и съехали они, то ночевать-то нам где-нибудь надо — не под небом же оставаться. Уже насиделись мы под небушком, хватит…

— Погоди, Андрей, здесь цепочка есть, а от нее провод к колокольчику в доме тянется. Сейчас сообщим, что приехали. Только бы они здесь были… Ты не представляешь, как мне не терпится сына увидеть. Ведь ему три месяца уже скоро, а я его и не видел ни разу.

— Увидите, Артамон Михайлович, увидите… Нашел цепочку… Ну что, дергать, что ли?

— Смотри, совсем не оторви, сила-то у тебя немереная.

Через несколько минут, показавшихся приезжим

часами, в темноте дома появился еле видимый огонек, который медленно приближался к входным дверям. Наконец, они открылись, и по сосновой аллее в сторону ворот осторожно и медленно направился пожилой мужчина. Подойдя поближе, он, опасливо вглядываясь в темноту, сказал:

— Господа не принимают. Ступайте с Богом.

— А хозяев домой пускают? — спросил офицер. — Кошкин-Мышкин, это я так сильно изменился или в доме хозяева поменялись?

— Господи, батюшки-светы, царица небесная, Арта-

мон Михайлович вернулись. Вот радости-то будет, — причитая таким образом, дворецкий стал торопливо отпирать ворота. — Все дома, и все, слава Богу, живы-

здоровы. Главное, что вы живым вернулись. Уж как

Елизавета Александровна убивались, когда письмо пришло, что вы в лазарете раненый лежите. Добро пожаловать, Артамон Михайлович, с возвращением вас! — с этими словами старик открыл одну створку ворот и поклонился офицеру.

— Андрей, помоги старому ворота закрыть. Это денщик мой, — объяснил он дворецкому.

— Как же, как же. Наслышаны, — старик с уважением посмотрел на Андрея.

— Семен, а что же в доме так темно, или все уже

спать легли? — спросил Матвеев.

— А, почитай, никого и не осталось, разбежались все, — с осуждением сказал дворецкий — Как беспорядки-то начались, так все и ушли. Из прислуги только я да Катерина с Петькой. А из господ — Елизавета Александровна с сыночком да маменька ее Мария Сергеевна с внуком Павликом и Глафирой. Вы же сами супруге велели сюда уехать, после февраля-то. Мария Сергеевна не захотели ее одну в таком положении отпускать, а у нее в то время как раз Павлик гостил, вот они все и приехали. Редкого мужества женщина, с одной только Глафирой в такую дорогу пуститься. Да и то сказать, Апраксины всегда отчаянными были.

— Господи, да как же вы тут живете? Ладно, я что-нибудь придумаю. Ты мне лучше про сына скажи, как он, на кого похож? — ступив на родную ему землю, Артамон Михайлович сразу как-то ослабел. Видно было, что поездка чрезвычайно утомила его, и до самого последнего момента он держался на нервах. Сейчас же, когда он достиг желанной цели, силы оставили его.

— Доктор Добрынин говорит, что мальчик здоровенький, а на кого похож, так вы сами увидите — точная ваша копия. Я ведь вас, Артамон Михайлович, во младенчестве хорошо помню. Вашу породу матвеевскую ни с кем не спутаешь, сразу видна, — старик сыпал словами, а сам с волнением смотрел на хозяина, видя, что тому становится все хуже и хуже.

— Ничего, ваше благородие, сейчас мы вас до дому доставим, — Андрей тоже видел, что Матвеев слабеет на глазах, и подхватил его на руки, как ребенка.

— Оставь, Андрей, я сам, — пытался сопротивляться тот.

Но Андрей уже шел к дому крупными шагами, приговаривая:

— А вот как в дом войдем, так я вас сразу же на ноги и поставлю, так что слабости вашей никто и не увидит.

— Где все? — спросил Артамон Михайлович у дворецкого.

— А в каминной, где всегда по вечерам собирались.

— Вот и хорошо, — сказал хозяин. — Не придется тебе меня, Андрей, по лестнице на второй этаж тащить.

— А своя ноша не тянет, ваше благородие, — денщик и вправду нес своего офицера легко, будто не чувствуя тяжести. — А вот как вы меня, бугая такого, из боя, сами раненый, вытащить сумели, этого я никак до сих пор в толк взять не могу.

— А своя ноша не тянет, — в тон Андрею ответил Матвеев.

И действительно, войдя в дом, Андрей поставил офицера на ноги и заботливо, как на маленьком, поправил на нем френч. Потом с любопытством огляделся.

В огромном холле прямо напротив входной двери в простенке между окнами, как бы приветствуя вошедших, висел большой портрет мужчины в военной форме времен Петра Первого, без сомнения, родственника хозяина дома — фамильные черты рода Матвеевых были видны с первого же взгляда.

— А это первый хозяин дома — их сиятельство граф Андрей Артамонович Матвеев, ему эти земли были императором Петром Алексеевичем пожалованы, — сообщил Андрею дворецкий.

— Потом оглядишься, будет еще время. Пойдем, я тебя жене и теще представлю. — Матвеев хоть и с трудом, но стоял на ногах.

Они прошли из холла налево и через высокие белые двустворчатые двери вошли в большую комнату, освещенную пламенем камина и несколькими свечами, стоящими на изящном карточном столике, за которым сидела женщина лет сорока пяти на вид и раскладывала пасьянс. Рядом с ней на другом стуле стоял маленький мальчик и с любопытством смотрел на карты.

Но главным фрагментом этой картины мирной жизни, от которой приехавшие уже давно успели отвыкнуть, было другое. В большом кресле рядом с камином сидела очень молодая женщина с завернутым в пеленки младенцем на руках. Она смотрела на него и что-то ласково напевала. Свет от огня в камине играл в ее светлых волосах, создавая вокруг головы своеобразный ореол.

— Истинная Богородица, — потрясенно прошептал при виде ее Андрей.

— Семен, кто это был? — спросила женщина за столиком.

— Всего лишь я, Мария Сергеевна, — сказал Матвеев.

При звуках этого голоса женщина у камина вскочила, положила ребенка на кресло и с криком «Том» со всех ног бросилась к Матвееву. Встав на цыпочки и обняв за шею, она покрывала его лицо быстрыми легкими поцелуями, а потом прижалась к его груди и замерла.

— Ну, слава Богу, живой, — сказала вторая женщина, бросила карты, встала и подошла к дочери и зятю.

Он осторожно, чтобы не потревожить жену, наклонил к теще свою голову, и она поцеловала его в щеку.

— Ты бы, Лизонька, Тому сына показала, — сказала Мария Сергеевна. — Пусть он, наконец, на наследника своего посмотрит.

Лиза подняла голову и с улыбкой посмотрела на мужа, потом взяла его за руку и подвела к креслу.

Матвеев взял ребенка на руки. Он смотрел на него, и на его лице расплывалась счастливая, немного глупая улыбка.

— Сын, — прошептал он, осторожно прижимая к груди крохотное тельце. А потом спросил: — Как вы его окрестили? Вы же мне сообщили только, что сын родился, а как назвали, не написали.

Лиза покраснела и сказала:

— Том, когда от тебя из лазарета письмо пришло, что ты ранен и что тебе твой денщик Андрей жизнь спас, пронеся на себе несколько верст, я так решила: пусть в его честь нашего сына Андреем зовут.

Она осторожно посмотрела на мужа, одобрит он это или нет.

— Ты же моя умница, Лизонька, ты все правильно сделала. А вот и мой спаситель. Позвольте представить — Андрей Егорович Власов, в прошлом мой денщик, а ныне друг.

Лиза подошла к Андрею и просто сказала:

— Андрей Егорович, вы не только жизнь Артамона Михайловича спасли, но и нас с Андрюшенькой. Если бы он погиб, я не смогла бы без него жить. Вы не обидитесь, если я вас поцелую? — и она дотронулась губами до его щеки в трогательном, почти детском поцелуе.

Власов замер. Он смотрел на Лизу как на чудо, как на ожившую святую. Он хотел что-то сказать, но в этот момент боковым зрением увидел, что Матвеев теряет сознание и начинает падать. Невероятным прыжком он достиг камина и успел подхватить Артамона Михайловича, по-прежнему прижимавшего к себе сына, и опустить его в кресло.

— Что с ним? — тревожно спросили, подбегая, Лиза и Мария Сергеевна. Лиза аккуратно взяла из рук мужа ребенка, который даже не заплакал.

— Истинно матвеевская порода, — глядя на ребенка, с одобрением сказал Андрей, — что лицом, что характером, — и ответил: — А все сразу: тут и ранение тяжелое, и еда в лазарете такая, что есть невозможно, и несколько дней дороги, что врагу не пожелаю, да и за вас он очень волновался. Видите же, что в России творится, боялся, что обидеть вас могут. До последнего держался, а тут понял, что все хорошо, вот и сомлел. Покажите мне, куда его отнести, ему первым делом отдохнуть надо, отоспаться, — и Андрей подхватил Матвеева на руки.

— Маменька, давайте его в диванной положим, — сказала Елизавета Александровна, — чтобы Андрею Егоровичу не пришлось его на второй этаж нести.

— Да вы не беспокойтесь, — улыбнулся Андрей, — мне это не тяжело.

Лизонька взяла с карточного столика подсвечник и пошла назад в холл, откуда наверх вела покрытая ковром широкая пологая лестница.

Уже на втором этаже, около своей спальни, Лизонька приостановилась. Было верхом неприличия впускать сюда постороннего мужчину, но она уверила себя, что ввиду особых обстоятельств ничего страшного не произойдет, если Андрей Егорович занесет сюда ее мужа, и распахнула дверь.

Власов раздел Матвеева и бережно опустил его на кровать.

— Андрей Егорович, вы же устали с дороги, вам тоже отдохнуть надо. Я сама с Артамоном Михайловичем посижу. А завтра мы доктора пригласим, чтобы он его осмотрел. — Елизавета Александровна покраснела до слез и сказала: — Вы, конечно, кушать хотите. У маменьки, наверное, что-нибудь осталось от ужина. Нам, к сожалению, нечем вас угостить, вы знаете… — она совершенно растерялась.

— Не извольте беспокоиться, Елизавета Александровна, мы на фронте ко всему привыкли. Не один раз голодными спать ложились. Я, с вашего позволения, сам завтра этими вопросами займусь. Отдыхайте, пожалуйста. Вы сами за сегодняшний вечер переволновались изрядно. — Немного помолчав, он добавил: — Я там в коридоре диванчик видел. Так я на нем и устроюсь, на всякий случай. Не дай Бог, ночью чего-нибудь приключится, так вы уж позовите. У меня сон легкий, я услышу.

С этими словами Власов вышел из комнаты. Спустившись вниз, он снова вошел в каминную. Мария Сергеевна сидела около камина, на коленях у нее лежал малыш, а Павлик сидел на диванчике рядом с какой-то молоденькой девушкой.

— Простите мое невежество, но как мне к вам обращаться?

— Зовите по имени-отчеству. Сейчас вокруг творится такое, что все эти «светлости» и «сиятельства» уже ничего не значат. Андрей Егорович, я сказала Семену, чтобы он нашел вам что-нибудь поесть. Он вас и на ночь устроит. Глафира, проводи Андрея Егоровича, — при этих словах сидящая на диванчике девушка встала.

— Это успеется, Мария Сергеевна. Не могли бы вы мне рассказать, что в городе творится. Пока Артамон Михайлович в Петрограде в госпитале лежал, я там много чего насмотрелся. Поэтому мне знать надо, чего здесь-то ждать.

— Ничем я вам, Андрей Егорович, не помогу…

— Вы уж меня простите, Мария Сергеевна, но не могли бы вы меня просто Андреем звать. Непривычный я к такому обращению, смущаюсь.

— Ну, что ж, Андрей так Андрей. Так вот, ничем я вам в этом вопросе не помогу. Мы здесь живем от всего мира оторванные, что где происходит, не знаем. Доктор Добрынин, что приезжает Андрюшеньку проведать, особенно не откровенничает, чтобы Лизоньку не волновать — ей ведь самой кормить приходится. Только что ни ночь, за Волгой пожары, то здесь, то там. Нетрудно догадаться — усадьбы дворянские жгут. Вы лучше с Семеном поговорите.

— Спасибо, Мария Сергеевна. Я так и сделаю.

С этими словами Власов повернулся к Глафире, и та молча пошла к дверям. Власов последовал за ней.

В огромной кухне, где в былые времена суетились никак не меньше десяти человек, на краю стола был приготовлен для Андрея более чем скромный ужин: кусок хлеба и кружка молока. Около стола, пригорюнившись, сидел дворецкий.

— Ну что, — сказал, входя, Андрей, — давай знакомиться. Как меня зовут, ты уже знаешь. А как тебя по батюшке?

— Александрович. Только давай без отчества. Зови, как я привык, Семеном. Садись, Андрей, поешь, что Бог послал. Эх! Да в былые времена тебя за то, что ты Артамона Михайловича от смерти спас, тут на руках носили бы, — тоскливо сказал Семен. — А сейчас… Совсем народ обезумел…

— Семен, а что тебя Артамон Михайлович Кошкиным-Мышкиным назвал? Ну тогда, во дворе.

— А фамилия моя Кошечкин. Один из предков моих за господскими кошечками приставлен был смотреть, вот оттуда и фамилия моя произошла. А Мышкиным он меня в детстве прозвал. Он же один в доме рос, скучно ему было. Вот он и говорил, давай, мол, в кошки-мышки играть. Я тогда молодой был, бегал с ним по саду, играл…

— Понятно. Семен, я так разумею. Я человек служивый, но и ты тоже вроде как на службе состоишь. Я не для того его благородие от смерти спас, чтобы здесь его на произвол судьбы бросить. Оружие в доме есть?

— Как же не быть? — удивился дворецкий. — Ружья охотничьи в кабинете на ковре не для красоты висят. Хотя, правду говоря, глядя на них, залюбуешься, да и цены они немалой. Хозяева-то раньше часто на охоту ездили. А зачем тебе?

— Охотничьи, говоришь? Это хорошо, это нам привычно. Я сам с Севера, у нас там, почитай, вся деревня охотники. Тем и живем. А затем они мне, мил человек, чтобы семейство Артамона Михайловича защитить, если приключится чего.

Покончив с едой, Власов свернул себе «козью ножку» и с наслаждением закурил.

— Ты вот что. Ты мне расскажи, что тут у вас делается? В городе? В округе? Надо же мне понять, чего откуда ждать придется. — Власов приготовился слушать обстоятельный рассказ, но ошибся.

— Не знаю я, — растерянно сказал Семен. — Я никуда из усадьбы не выхожу. Боюсь их одних оставить. Защитник из меня, конечно, сам видишь, какой, а только, думаю, если погибать, так всем вместе. Как же я жить-то смогу, если их поубивают, а я останусь? Я же с обрыва, что возле теплицы, головой вниз брошусь. Там высота большая, убиться хватит.

— Так, — протянул Андрей, — Кто же тогда продукты приносит? Откуда молоко, хлеб?

— А это Катерина с Петькой, Злобновы, брат с сестрой, они в город ездят. У нас одна лошадка осталась, старая уже, еле ходит. Остальных-то всех каких для фронта позабирали, а каких просто свели. А я воспрепятствовать не смог, — Семен не выдержал и заплакал.

— Ты, Семен, не казнись. Плачь не плачь, а ничего уже не поправишь. Давай думать, как нам сейчас быть. Говори, что это за Злобновы такие, и почему вашу усадьбу до сих пор не тронули?

Все еще всхлипывая, Семен начал свой рассказ.

Мать Артамона Михайловича после рождения единственного ребенка долго болела и для восстановления здоровья переехала с сыном в это поместье, а отец — Михаил Николаевич — остался в Санкт-Петербурге, ему служба не позволяла надолго уезжать, но жену с сыном навещал регулярно. Одной из горничных в доме была Анфиса, по словам Семена, девица вертлявая и нахальная. Вот в один из приездов хозяина грех и приключился.

— Фиска-то сама Михаилу Николаевичу все старалась на глаза почаще попадаться, крутилась возле него. А он мужчина видный, кровь с молоком, природа в нем так и играла. Жена болезненная, ей не до плотских утех было, вот он и созорничал. Фиска-то потом плакалась. Говорила, надеялась, что он ее с собой в столицу возьмет. А он погостил да и уехал. А когда все открылось, барыня сильно гневалась, но потом отошла и выдала Фиску замуж за Петьку Злобнова. Он здесь в усадьбе садовником был. Приданое дала хорошее, денег на обзаведение, но только велела с глаз долой убираться. Вот они и съехали в Слободку. Это деревня такая в Ивановском уезде, у Петьки родственники там были. Родила Фиска Катерину, а потом, много спустя, Петьку. У Злобновых старшего сына всегда по отцу называют. Да только не дал ей Бог счастья, да и поделом, я так думаю.

— Ты бы, Семен, покороче говорил, а то до утра просидим. — Настоящее волновало Власова гораздо больше, чем хоть и увлекательная, но очень уж длинная история семьи Злобновых.

— А если короче, Андрей, то не поймешь ты ничего. Потому и не торопи. Все в свой черед расскажу.

И Кошечкин, не торопясь, продолжил:

— Злобнов-то фамилию свою недаром получил. Очень уж скверный у него характер. Он Фиску поедом ел, все Катькой попрекал. Ну она аккурат перед войной и померла. В армию Петьку не взяли — болячку какую-то нашли. Так он хозяйство свое бросил, по правде говоря, и бросать особо было нечего, и в город подался. А Катьку с Петькой сюда привез, просил, Христа ради, приютить сирот. Артамон Михайлович дозволил им здесь жить, а Катьку в горничные определил.

— Так Катька, выходит, Артамону Михайловичу по отцу сестрой приходится? Погано это, вот что я тебе, Семен, скажу. Не следовало ее в дом пускать. — Власов вскочил со стула и начал кружить по кухне. — Как бы от этого Елизавете Александровне худо не было. Я так понимаю, что Катька ей прислуживать поставлена.

— Правильно ты все понимаешь, Андрей. Катька до приезда Елизаветы Александровны хозяйкой себя здесь считала, да и сейчас не особо стесняется. Хотя Марии Сергеевны побаивается, у той нрав крутой.

— А где сейчас эта Катька? Да, а сколько им лет?

— Петьке — семь, чисто звереныш дикий, весь в отца пошел. А Катьке зимой восемнадцать исполнилось. Они частенько на ночь в город к отцу уезжают. Вот и сегодня поехали.

— Значит, на ночь хоть и плохонькой лошаденки, но в поместье нет. Уехать, в случае чего, не на чем. Так, ну, а почему вас до сих пор не тронули, как ты думаешь?

— Андрей в упор смотрел на Семена.

— А Петька, который отец — я тут недавно разговор Катьки с братом подслушал — голытьбу городскую как-то сдерживает. Ждут они чего-то. — Кошечкин с надеждой посмотрел на Власова. — Может, ты чего-нибудь понимаешь?

— Понимаю. Ох, как я все хорошо понимаю, да только легче от этого не делается. Так, Семен, пока Артамон Михайлович не поправится, главный в доме я. Что увидишь, что услышишь, сразу же ко мне. С Марией Сергеевной я завтра утром сам поговорю, она женщина разумная, согласится, что так для пользы дела надо.

— Да уж, — согласился дворецкий, — Мария Сергеевна женщина совершенно необыкновенная. Трагической, можно сказать, судьбы женщина.

— Не может быть, — удивился Андрей.

— Ну, поскольку ты теперь человек этой семье не посторонний, то тебе знать можно, — подумав немного, сказал Семен. — Слушай.

И стал неторопливо рассказывать.

Мари — единственная дочь графа Сергей Апраксина, остальные дети были сыновьями — в совсем юном возрасте стала фрейлиной императрицы и на одном из приемов познакомилась с сыном графа Карла Остермана, красавцем кавелергардом Жоржем. Молодые люди понравились друг другу, и с согласия своих и ее родителей Жорж принялся ухаживать за Мари. Официального предложения он еще сделать не успел, но о свадьбе уже говорили как о деле решенном не только в домах, но и в свете, и начинали потихоньку готовиться.

И надо же было такому случиться, что одна из холостяцких вечеринок закончилась поездкой к актрисам, где Жорж познакомился с некоей Маргаритой и влюбился в нее без памяти. Стал засыпать ее подарками, пропадал у нее целыми днями, забросив службу и совершенно позабыв Мари. А кончилось это тем, что вопреки воле родителей он с ней тайно обвенчался и в тот же вечер уехал с молодой женой в Париж. Скандал был страшный, несчастная Мари, ничем не заслужившая такого позора — быть брошенной невестой, заперлась в доме, отказываясь где бы то ни было показываться, не желая как видеть косые взгляды, так и выслушивать притворное сочувствие придворных дам.

А потом и вовсе уехала в дальнее имение отца, где и жила безвыездно, отказываясь возвращаться в столицу.

Вот тогда старинный друг ее отца, граф Александр Лопухин, давно уже схоронивший жену и даже не думавший о повторном браке, желая спасти репутацию Мари, сделал ей предложение, которое она с отчаяния приняла. Она родила сначала Анну, которая вышла замуж за графа Николая Репнина, и чей сын Павлик приехал с ней в Сосенки, а потом Елизавету, жену Артамона Михайловича. А овдовела она пять лет назад, с тех пор так одна и живет.

— А что же Жорж этот, как его судьба сложилась? — с большим интересом спросил Власов. — Неужели за такую подлость его Бог не наказал?

— Наказал, Андрей, еще как наказал, — с нескрываемым удовлетворением сказал Кошечкин. — Его, когда он из Парижа вернулся, решением офицерского собрания из полка выгнали. Ведь кавалергарду не то что на актерке, а даже на купчихе, пусть и наибогатейшей, жениться нельзя. В хороших домах его тоже принимать перестали. Да и отец его повелел сыну на глаза не показываться. И правильно, ведь из-за дурости его и на отца, и на все семейство стали с подозрением смотреть, мало ли что они еще вытворить могут. Да и его младшему брату Владимиру от этой дурной славы немало перепало: кто же согласится за него замуж идти? Вдруг и он ни в чем не повинную девицу так опозорит? Однако матушка Жоржа его батюшку все же уговорила, укланяла — выхлопотал он сыночку непутевому место в Архангельске. Отправил он Жоржа в эту глухомань, может, понадеялся, что пересидит он там, пока скандал не утихнет.

— Да какая же это глухомань, Семен? — возмутился Андрей. — Я сам с Архангельской губернии, и в самом городе бывал несколько раз. Конечно, не Петроград это, но город же, не деревня. Скажешь тоже, глухомань.

— Будешь перебивать, так я и рассказывать не буду, — обиделся Кошечкин. — Говорю то, что сам от верных людей слышал. Они сказали — глухомань, вот я и повторяю.

— Ладно, Семен, говори дальше. Интересно же.

— Так вот. Приехал, значит, туда Жорж с молодой графиней, обустроились, живут. Да только Маргарите этой там скучно показалось, после Петербурга и Парижа, опять же, и занять ей себя нечем. А дамы полковые, про ее прошлое актерское прознав, ни одна с ней знаться не пожелали. Так она им отомстить задумала и стала их мужьям головы дурить, кому глазки построит, кому песенку споет, а кому еще чего-нибудь. А потом уже и совсем стыд потеряла, стала романы крутить. А Жоржу-то обидно, он из-за нее всего лишился, а она того оценить не смогла. После первой дуэли губернатор Жоржу мягонько так попенял, что не дело, мол, ты, мил друг, затеял. А уж после второй-то вызвал и отчитал, как мальчишку, дурак ты, говорит. Ты что же, говорит, со всем полком стреляться станешь, если жену себе гулящую завел? И отослал его в гарнизон дальний, от греха подальше. Тут уж Маргарита совсем распоясалась, да только губернаторша, с матушкой Жоржа в девичестве знакомая, дело так повернула, что выгнали Маргариту из города совсем. Вернулась она в Петербург, да и там ей места не нашлось, пошла она по рукам, а потом, не иначе как с отчаянья, в Неву бросилась.

— А Жорж, что же, к родным вернулся? Или ты о нем не знаешь ничего? — Человеку, посмевшему так жестоко оскорбить мать Елизаветы Александровны, Андрей не желал ничего хорошего и был бы рад узнать, что тому пришлось несладко.

— Как же не знать, знаю, конечно. Пожил он в гарнизоне этом недолго, а потом, видно, опамятовал. Вспомнил все зло, что близким причинил, понял, что жизнь свою загубил из-за бабы непутевой, а девицу невинную, с душой ангельской оскорбил смертельно, и исчез куда-то. Поискали его, да так и не нашли. Сгинул, как и не было его. Помер, видать.

— А что ж Мария Сергеевна? Переживала она, наверное, о такой его судьбе услышав. Ведь, как я понял, любила она его сильно.

— Того не знаю. Сначала не стали ей рассказывать, чтобы не волновать попусту. Она тогда как раз Анной

Александровной ходила, вот и решили, что прошлое ворошить не след. Много спустя узнала. Да только думаю я, что Мария Сергеевна и простила его давно, и позабыть так и не смогла. Потому как свечки ставит за упокой души раба Божьего Георгия.

— Да… Чего только в жизни не бывает… — задумчиво произнес Андрей. — А Глафира кто?

— Да родней она дальней Марии Сергеевне приходится, из мелкопоместных она. Девушка, конечно, хорошая, ласковая и уважительная, помоложе Елизаветы Александровны на годок будет. Только сиротка она, бесприданница, так при Марии Сергеевне и живет. Сейчас вот с Павликом возится, Елизавете Александровне с Андрюшенькой помогает.

— Спасибо, тебе, Семен. Знаю я теперь, кто в доме живет и от кого чего ждать можно. А теперь скажи, лазареты, ну, госпитали в городе есть?

— Есть, и не один. Почитай, все больницы ранеными забиты. Только если ты к Артамону Михайловичу хочешь доктора привезти, то Мария Сергеевна уже распорядились, чтобы завтра, как Злобновы вернутся, Петька тотчас за доктором Добрыниным ехал.

— Нет, Семен, я другое сделать собираюсь. Я по госпиталям хочу своих земляков поискать. Не может быть, чтобы их тут не оказалось. Человек двух-трех из тех, кто на поправку пошел, и сюда привезти. Для охраны. Ружья, ты сам сказал, в доме есть. Так что до того, как его благородие поправится, мы продержимся. А там уж и решать будем, что дальше делать.

— Ну уж это как Мария Сергеевна скажет, — Кошечкин с сомнением покачал головой. — Столько чужих в доме, да и не прокормим мы всех. Ты прости, Андрей, но…

— Семен, да я ни в жизнь не поверю, чтобы в городе продуктов не было или в деревнях окрестных. Не хотят Злобновы сюда ничего привозить. Понимаешь? Не хотят! А Елизавете Александровне хорошо питаться надо, ей же еще ребеночка кормить. А мне одному не разорваться: и провизию достать, и дом охранять. Понял? — Власова возмутила недогадливость Кошечкина.—

Артамону Михайловичу тоже силы восстанавливать надо. Мы вас не объедим, а накормим.

— Ну, прости, что сразу не понял. Пойдем, я тебе твою комнату покажу… — И Семен взял со стола подсвечник.

— Пойдем, да не туда. Ты мне ружья покажи. Я себе сразу выберу, чтобы под рукой было. А комната мне пока без надобности. Я на втором этаже диванчик приметил, вот там и размещусь. Одеяло дай какое-нибудь, и хватит.

Выбрав себе хороший английский карабин и прихватив коробку патронов, Андрей с одеялом и почти насильно навязанной подушкой на цыпочках поднялся на второй этаж и лег спать.

Проснувшись на следующее утро самым первым в доме, Власов тихонько отнес одеяло и подушку в отведенную ему комнату и пошел в кухню, а из нее — через боковую дверь во двор. Он стал внимательно осматриваться: обошел вокруг дома, отметил все места, откуда к нему можно было незаметно подкрасться, с каких деревьев забраться на балконы второго этажа. Он уже стал намечать приблизительный план обороны: запереть из коридора двери в нежилые комнаты первого этажа, дополнительно подперев их мебелью, спилить растущие в опасной близости от дома деревья, когда услышал, что во двор въезжает запряженная одной лошадью коляска. Поняв, что это возвращаются Злобновы, он спрятался за конюшней, чтобы без помех их разглядеть, а если получится, то и послушать, о чем они будут говорить.

— Катька, я не понял, а почему их нельзя просто сжечь, как других? — как о совершенно будничном спросил мальчишеский голос.

— Дурак ты, Петька! Ну, сколько раз тебе можно повторять, что это все мое, я всему этому такая же хозяйка, как Артамошка. А свое жечь глупо, понял? — Катька действительно чувствовала себя здесь хозяйкой.

— А когда эти бабы съедут? Сколько еще терпеть? Надоели хуже горькой редьки, — сварливо сказал мальчик.

— Скоро, я думаю. Мы им сегодня опять только кувшин молока и булку хлеба дадим и скажем, что завтра и этого не будет. Сами-то мы хорошо поели, до вечера как-нибудь дотерпим, а там снова у отца поужинаем. — Судя по звукам, Катька распрягала лошадь, — Помоги, чего стоишь столбом.

— Катька, а почему мы не можем совсем у папки остаться? Чего мотаться туда-сюда?

— И без присмотра их оставить? А вдруг они возьмут и с доктором в город уедут, а потом вообще из города? — возмутилась Катька.

— Ну и пусть себе едут. Нам же того и надо, — недоумевал Петька.

— А ты их сережки, колечки, браслетики видел? — спросила Катька.

— А, игрушки бабские, — мальчик презрительно сплюнул. — Вот ружья в кабинете, это да. Папка говорит, они бешеных денег стоят.

— Дурак, вот эти «бабские игрушки», — передразнила его сестра, — действительно бешеных денег стоят. На них таких ружей можно сколько угодно накупить, — и терпеливо объяснила: — Они же, когда уезжать будут, их все с собой возьмут. А уехать они могут только с нами, править-то они не умеют, понимаешь? Тут отец нас по дороге и встретит. Вот и получится, что драгоценности у нас будут, и их на свете не будет.

— Так, может, их прямо в доме убить? Чего ждать-то? — недоумевал мальчик. — Чего время терять?

— А Добрынин? Он же сюда все время ездит. Шум поднимет. Трудно мне после этого будет хозяйкой себя объявить. Слухи всякие пойдут. А я хочу настоящей графиней Матвеевой стать, чтобы мне в ноги все кланялись, — мечтательно сказала Катька.

— А я тоже буду графом Матвеевым? — в Петькином голосе звучал искренний интерес.

— Нет, потому что все знают, что папка — твой настоящий отец, а про меня совсем наоборот, что мой отец — граф Михаил Николаевич Матвеев. Уж маманя постаралась на весь свет растрезвонить.

— Я тоже хочу графом быть! — возмутился Петька, но вдруг, успокоившись, спросил: — А Артамошка? Его-то ты куда денешь?

— Ты что, забыл, что он в госпитале тяжело раненный лежит, Бог даст, сдохнет. Ну, пошли, что ли.

Власов осторожно выглянул из-за угла и увидел удаляющиеся спины девушки и мальчика. Его сердце бешено колотилось где-то в горле, в глазах от ярости плавали разноцветные круги. Этого ангела во плоти, эту святую женщину Елизавету Александровну собирались убить, и крохотного Андрюшеньку, в его честь названного. Их всех собиралась убить эта мерзавка. Андрей постарался успокоиться, он знал за собой, что в гневе становится страшен, а ему нужна была ясная голова. Он решил прежде всего поговорить с Марией Сергеевной и направился в дом.

На столе в кухне действительно стоял только кувшин молока и булка хлеба, правда, довольно приличного размера. Рядом со столом стоял совершенно растерянный Семен:

— И это все? Неужели больше ничего нельзя было достать?

— Завтра и этого может не быть, — дерзко глядя ему в глаза, отрезала Катька. — А не верите, сами и езжайте. Погляжу, что у вас выйдет.

Власов вошел в кухню. Теперь он мог, как следует, разглядеть и Катьку, и Петьку. В лице девушки действительно были фамильные матвеевские черты, но насколько они были привлекательны в мужчине, настолько же отталкивающи в женщине: смоляные, даже на вид жесткие волосы, крупные черты лица, сросшиеся над переносицей брови вразлет, из-за чего взгляд казался угрюмо-угрожающим, тяжелый подбородок. Петька был полной противоположностью сестре: совершенно бесцветный, он мог бы показаться безобидным, если бы Власов сам только что не слышал его разговор с сестрой.

— Да и правда, — вступил в разговор Андрей. — Сам подумай, Семен, где девушке в городе провизию достать? Не женское это дело в такое тяжелое время одной по дорогам ездить — кто угодно обидеть может. Не волнуйтесь, барышня, теперь я сам за это возьмусь, мне это способнее.

— А это кто еще на нашу голову свалился? Этих бы прокормить, так еще один нахлебник появился, — в голосе Катьки слышались гневные хозяйские ноты.

— А я Андрей, Артамона Михайловича денщик, мы вчера поздно вечером приехали, вот и не успели познакомиться. А вас как зовут? — Власов поторопился все это сказать, чтобы не дать Семену возможность вставить хоть слово. Тот просто оторопел от такой неслыханной любезности по отношению к Катьке, особенно после всего, о чем они вчера говорили, но, встретив взгляд Андрея, все понял и успокоился.

— Как это? — опешила Катька. — Артамон Михайлович приехал? — Она повернулась к Семену, тот подтверждающе закивал.

— Так как вас зовут-то? — повторил Власов.

— Я Екатерина, а это брат мой Петр, — Катька была в явной растерянности.

— Вот и славно, теперь вам намного легче станет, — с улыбкой заверил ее Андрей и вышел из кухни искать Марию Сергеевну.

Он нашел ее в столовой, дверь в которую вела из каминной.

— Доброе утро, Мария Сергеевна, мне бы посоветоваться с вами надо по хозяйственным делам.

— Доброе, Андрей. А что случилось?

— Я вот в город собираюсь за продуктами, а готовить-то не на чем. Я утром глянул, поленица, почитай, кончилась. Я так думаю, что некоторые деревья в саду можно было бы на дрова пустить, вот и хотел с вами посоветоваться, чтобы чего нужного не срубить, — говоря все это, Андрей твердо смотрел ей в глаза и видел, что она его понимает.

— Пойдемте, я покажу. — Утро было прохладным, и Мария Сергеевна куталась в большой пушистый платок.

— Какое счастье, что я в вас не ошиблась, Андрей, — это были первые ее слова, когда они отошли от дома на приличное расстояние. — Говорите, я слушаю.

Власов рассказал ей о подслушанном разговоре и о своих планах.

— Андрей, вы совершенно правы, я согласна, что на некоторое время это отдалит конец, но не изменит его. — Мария Сергеевна действительно была мужественной женщиной и не боялась смотреть правде в глаза. — Этот ужас творится по всей России, мы просто разделим общую участь. Я не вижу путей к спасению.

— Мария Сергеевна, для начала нужно обезопасить дом, пока Артамон Михайлович не поправится, а там… Есть у меня один план, как и куда вас всех отсюда увезти.

— Андрей, расскажите мне его прямо сейчас… Может быть, я смогу помочь вам советом…

— Мария Сергеевна, я не знаю, что вам писал обо мне Артамон Михайлович, поэтому я коротко сам расскажу. Я из Архангельской губернии, деревня наша Крайняя называется, потому что, почитай, на краю света стоит — тайга вокруг. К нам и урядник-то только по большим праздникам выбирался. Вся деревня — охотники, зверя бьем. В наши края за пушниной купцы со всей России едут. Ну, не в деревню, конечно. Народ на Севере душой чистый. Потому как тайга подлеца не терпит, губит она его. Вот найду я земляков, и они, и Артамон Михайлович здоровье поправят и двинемся мы ко мне на родину. Дорога дальняя, верные люди в пути нам очень даже понадобятся. Вот там вы все и сможете отсидеться, пока смута не утихнет.

— Андрей, если вы действительно думаете, что эта, как вы говорите, смута утихнет, то вы ошибаетесь. Это, к сожалению, надолго. Поверьте мне, я старше и лучше знаю жизнь. Здесь не тайга, и подлецы, как вы сами могли убедиться, живут и здравствуют.

— Ну так навсегда там останетесь, — Власов был совершенно серьезен. — Дело всем найдется. Мы с. Артамоном Михайловичем охотиться будем, Елизавета Александровна с детьми заниматься, Бог даст, еще появятся, а вы в учительницы пойдете, а то отцу моему трудно одному со всем справляться: и ребятишек учить, и в тайге охотиться. А, может, еще чего придумаем.

— А отец ваш кто, я не поняла?

— Да это долгая история, Мария Сергеевна. Потом как-нибудь расскажу.

— Нет, Андрей, расскажите сейчас. — Мария Сергеевна требовательно и испытующе смотрела ему прямо в глаза. — Иначе, как я смогу вам поверить? Ведь я отвечаю за них за всех. И Том, и Лизонька, как дети, они верят в порядочность, благородство и другие высокие чувства. А я, друг мой, при дворе Его Императорского Величества, как и предки мои, всю свою сознательную жизнь провела и насмотрелась такого, что веру в людей убивает навсегда.

— Воля ваша, Мария Сергеевна. Только присесть бы вам тогда следовало, чего же вы стоять-то будете? За пять минут всего не расскажешь, — и Власов стал оглядываться по сторонам в поисках какой-нибудь скамьи.

— Пойдемте в беседку, Андрей. Там нам никто не помешает, — сказала Мария Сергеевна и пошла по усыпанной опавшими листьями дорожке в сторону Волги.

Почти над обрывом стояла белая каменная беседка, куда они и вошли. Мария Сергеевна села на скамью, а Власов остался стоять, но позволил себе некоторую вольность — прислонился к тонкому витому столбику около входа.

— Садитесь, Андрей, — предложила ему Мария Сергеевна и, заметив его колебания, произнесла не терпящим возражений голосом: — Велю, садитесь. Не могу же я смотреть, задрав голову, на вас снизу вверх.

Власов подчинился, присев на самый краешек, и начал рассказывать:

— Случилось так, Мария Сергеевна, что по матушкиной родне мы с братом Владимиром коренные, архангельские. А вот с отцовской стороны… Даже не знаю, как и сказать. Словом, нашел нашего отца далеко в тайге, когда он уже почти при смерти был — медведь его сильно порвал, мужик один. Наш же, деревенский, Влас Марфин. Меня самого Господь силушкой не обидел, только мне против него и минуты не выстоять, невероятной силы человек. Нашел он, значит, отца, и в деревню притащил, нельзя ведь человека беспомощного в беде бросать, не по-божески это. Не принято у нас на Севере так поступать, — Андрей замолчал, а потом смущенно спросил: — Закурить не дозволите, Мария Сергеевна? А то, как вспоминаю я все это, то не по себе делается.

— Курите, Андрей, я вполне понимаю ваше волнение.

Власов свернул самокрутку, пересел так, чтобы дым не попадал на Марию Сергеевну, и закурил.

— Приволок он отца в избу, глядит, а на том места живого нет. Мало того, что израненный — от лица одни глаза только и остались, а всю кожу медведь когтями содрал, так еще и мошкой искусанный. Да и оголодал он так, что только кости торчали. От одежды его рванье какое-то осталось, только крестик золотой на цепочке тоненькой на шее блестит. Позвал Влас Захаровну — она у нас в деревне всех пользует — и стала она отца выхаживать, травами отпаивать, мазями целебными лечить. Поправился отец, только не помнил ничего, что с ним приключилось, лежал все и молчал, в потолок глядя. Уже через месяц где-то, когда стал из избы выходить и на завалинке сидеть, начал вспоминать потихоньку, кто он такой. Имя-отчество вспомнил, а вот фамилию, как ни бился, вспомнить не мог. Так и стали его Власовым звать, мол, Влас его нашел, пусть он Власовым и будет.

— Что ж, так и не искал его никто? — поинтересовалась Мария Сергеевна. — Ведь у него, наверное, родные были, близкие?

— Нет, не искали. Так и добраться до нас сложно. Летом, когда сухо, и зимой на санях еще можно. А вот осенью, в дожди, или весной, когда река разольется, никак нельзя. Урядник приезжал, когда отец еще в беспамятстве лежал, посмотрел на него, поудивлялся. Беглых, говорит, в наших краях отроду не было, так что пусть уж он у вас живет. Документы ему потом выправили, и стал он Егором Карповичем Власовым. А где-то через полгода он на матушке нашей женился. Родители у нее небогатые были, а сама она с детства хроменькая и слабенькая была.

Андрей вспоминал о своей матери с нежностью в голосе.

— Да и то сказать, ему, человеку без роду, без племени, в наших местах совершенно чужому, к тому же с лицом изуродованным, хотя он себе густую бороду и отпустил, чтобы шрамов видно не было, на хорошую невесту рассчитывать было нечего, но они дружно жили. Отец ее Стешенькой называл, жалел. Никогда слова грубого она от него не услышала… А она к нему все Егорушка, любила она его сильно. Умирала она тяжело, жарко все время ей было, так отец сутками около нее сидел и обмахивал, а она его все просила: «Не надо, Егорушка, ты же устал, отдохни»… — Голос Власова задрожал, он резко встал, отвернулся и стал смотреть на Волгу.

— Простите, Андрей, что заставила вас все это вспомнить, пережить снова, — сочувственно произнесла Мария Сергеевна и, желая отвлечь его от тяжелых мыслей, спросила: — А как ваш батюшка в учителя попал?

— Случайно, Мария Сергеевна. — Андрей взял себя в руки и снова сел на скамью. — Он с нашими мужиками в город со шкурками поехал, а обратно с книгами вернулся, сидит, читает. Ну, мужики ему и предложили, чтобы он ребятишек читать-писать учил, он и согласился.

Власов помолчал, задумчиво глядя куда-то вдаль, а потом сказал:

— А в прошлом году, когда Артамон Михайлович в отпуск к Елизавете Александровне в Петроград приезжал, он и мне отпуск выхлопотал. Недолго я дома пробыл, всего два дня — почти все время на дорогу ушло. Так вот, когда я дома рассказал, как Артамон Михайлович меня раненого с поля боя на себе вынес…

— Что? Андрей, что вы говорите? Мы ничего об этом не знаем, — изумилась Мария Сергеевна. — Говорите, говорите же.

Власов коротко глянул на нее и продолжал:

— Рядом с нами снаряд разорвался. Артамона Михайловича осколком в руку крепко зацепило, — Андрей показал на свое левое предплечье, — а меня контузило, оглох я, упал, все вижу, все понимаю, а двинуться — сил нет. Артамон Михайлович меня трясет, кричит что-то в ухо, а я не слышу ничего. Он мне рукой в сторону немцев показывает, я глянул — а на нас броневик идет.

Любили они так развлекаться — людей давить. А я двинуться не могу. Мне потом Артамон Михайлович рассказывал, как я, всякую субординацию забыв, орал ему: «Беги», ну и дальше по-нашему, по-солдатски. А он меня к окопу тянет, как мешок какой. Успел, скинул меня туда, сам спрыгнул следом и поверх меня повалился. Собой закрыл.

У Власова на глаза навернулись слезы, он опустил голову и некоторое время молчал, борясь с волнением. Молчала и Мария Сергеевна.

Андрей откашлялся и продолжил:

— Потом, пока у него силы были, он шел и меня вести пытался, хотя ноги меня и не слушались почти. А когда сам обессилел, на шинель свою офицерскую меня положил и волоком тащил, пока санитары не подоспели. Слух ко мне потихоньку вернулся, и слышал я, как ему кто-то сказал: «Граф, вы безумец! Тащить на себе рядового — это…». Я дальше не понял, не по-русски сказано было. А Артамон Михайлович ответил: «Поручик, мы все солдаты России, и совершенно неважно, кто в каком звании».

— Андрей, мы ничего об этом не знали. Боже, как это похоже на Тома. — Мария Сергеевна растерянно смотрела на Власова.

— Так вот, рассказал я об этом дома, а отец мне и говорит: мы с матерью тебя на свет произвели, и по всем Божеским законам должен ты нас почитать и слушаться. Только с этого момента власть наша родительская над тобой кончается. Артамон Михайлович отныне тебе самая главная власть, потому что совершил вещь небывалую — тебе, солдату рядовому, денщику, граф, собой рискуя, жизнь спас. Не только ты, но и все мы перед ним в долгу неоплатном.

И Андрей, как будто заново пережив эту историю, замолчал, глядя в пол беседки. Потом он встал и повернулся к Марии Сергеевне:

— Ну, теперь вы все обо мне знаете. Вот и решайте, верить мне или нет.

— Я верю вам, Андрей, — она тоже поднялась, шагнула к Власову, взяла обеими руками его голову, наклонила и поцеловала в лоб. — И благословляю вас. Вам потребуется не только большое мужество, но и деньги, настоящие деньги. В вашем плане вы не учли, что нам нужны будут новые документы. С нашими фамилиями мы будем слишком приметны.

— Нет, Мария Сергеевна, не придется фамилии менять. Я и сам на фронте встречал рядовых Шереметьевых да Юсуповых. Они мне говорили, что как крепостное право отменили, так многие такие фамилии получили, по бывшим своим хозяевам. А вот род занятий поменять нужно будет. Артамон Михайлович может моим фронтовым товарищем стать, унтер-офицером, Елизавета Александровна, жена его, горничной при барыне какой-нибудь была, а вы сами учительницей в каком-нибудь господском доме. Вы такие вещи лучше, чем я, придумаете.

— Будь по-вашему, Андрей. Я сегодня же с ними переговорю, благо, по-французски, кроме нас, в доме никто не понимает. Пусть подслушивают, если хотят.

— Я, Мария Сергеевна, сейчас хочу в город съездить. Продукты надо достать, по госпиталям пройтись и вообще посмотреть, что там творится. К кому я смогу в случае чего обратиться?

— Мне трудно сказать, Андрей, я почти никого здесь не знаю. Но доктор Добрынин кажется мне порядочным человеком. Кстати, вот вы к нему и заедете, пригласите на Тома посмотреть и сможете свое мнение о нем составить. Его Степаном Дмитриевичем зовут, а дом его в Баратове вам всякий покажет. Ну, с Богом, Андрей. Удачи вам.

— Все будет хорошо, Мария Сергеевна. Всегда считалось, что если сын на мать похож, то быть ему удачливым, а я весь в нее пошел.

С этими словами Власов отправился в конюшню и через десять минут уже ехал, щадя лошадку, вялой трусцой к городу.

В Баратове Андрей первым делом нашел дом доктора Добрынина и, не без труда пробившись в кабинет, очень удивился, узнав, что доктор чуть старше его самого. Он-то ожидал увидеть почтенного седого мужчину. Услышав, что Андрея прислала Мария Сергеевна, чтобы пригласить к приехавшему накануне зятю, доктор обрадовался, что Артамон Михайлович благополучно вернулся в родной дом, расспросил о характере его ранения и, поняв, что ничего особенно срочного нет, попросил приехать за ним пораньше на следующий день. Власов договорился оставить лошадь с коляской во дворе доктора, объяснив, что ему так спокойнее будет, потому что человек он в городе новый, порядков и установлений не знает, как бы чего не вышло, а то лошадка в хозяйстве только одна. Доктор понятливо закивал головой и согласился.

Уже пешком Андрей отправился искать ближайший госпиталь. Не найдя там земляков, он отправился в следующий. И там в шатком, на скорую руку построенном бараке нашел своего младшего брата Владимира, который заболел на фронте сыпным тифом, но теперь уже выздоровел, хотя был очень слаб, просто на ветру шатался. Как ни хотелось Власову подольше поговорить с братом, но дел было еще много, и он ушел, пообещав забрать Владимира в усадьбу на следующий день, когда повезет доктора к Артамону Михайловичу.

А буквально через полчаса, проходя мимо гимназии, в которой он уж никак не предполагал обнаружить лазарет, он услышал, как его окликает по имени голос, который он ни с чьим и никогда не смог бы перепутать. Это было настолько невероятно, что он просто не поверил своим ушам, но, повернувшись, убедился, что не ошибся. За невысоким заборчиком, греясь на солнышке, сидел его отец. Андрей, одним махом перескочив через преграду, подбежал к нему, и они обнялись.

— Батюшка, — со всхлипом выдохнул Андрей. — Как же ты-то сюда попал?

— А как и все остальные, не по своей воле. Граната рядом разорвалась, часть осколков вынули, а остальные, говорят, сами со временем выходить будут. А ты что тут делаешь?

— С Артамоном Михайловичем приехал, после госпиталя его раненого привез в усадьбу его Сосенки. А ты знаешь, что Володька тоже здесь после сыпняка выздоравливает?

Они сели рядом, и Андрей кратко рассказал отцу все, что происходило и с ним, и с Артамоном Михайловичем на фронте и после ранения Матвеева, и с каким трудом они добрались, наконец, до усадьбы.

— Думал я, что отдохнет здесь Артамон Михайлович, а все наоборот вышло. В доме, кроме нас с ним, еще супруга его с матушкой, сыночек крохотный, его в мою честь Андреем назвали, — гордо сообщил он отцу, — племянник маленький да девушка молоденькая, родственница тещи его. Старик дворецкий не в счет. Артамон Михайлович сам еле ходит, ему рана в ноге покоя не дает. А на усадьбу подлец один с детьми своими зубы точит, поживиться решил, все семейство хочет убить, да время выжидает. Вот и получается, что один я остался. И швец, и жнец, и в дуду дудец. Заберу я завтра Володьку туда, хоть и ослаб он после болезни, а с ружьем у окна ночью посторожить сможет, чтобы не подобрался никто, хоть сигнал подаст. А вообще-то хочу я их всех к нам в Крайнюю забрать, чтобы время лихое там переждали. Как ты на это смотришь?

— Ну, что ж, Андрей. Все ты правильно решил, увозить их надо, и чем скорее, тем лучше. Я тут наслушался баламутов, которые солдат в госпитали агитировать приходят, как они собираются жизнь перевернуть, куда и каким образом, и страшно мне стало. Что же они, мерзавцы, с Россией сделать хотят? Погубят они Россию так, как ни Чингисхану, ни Наполеону и не снилось. Забирай-ка ты завтра и меня вместе с Володькой. А я сейчас к нему схожу, повидаюсь и собраться помогу. Трое — не один. Вместе мы что-нибудь обязательно придумаем.

На том они и порешили, и Андрей отправился бродить по городу, чтобы получше представить себе, что же здесь творится. А творился, по его пониманию, полный беспорядок. В толпе сновали карманники, нищие стояли не только, как он привык видеть, на паперти, но чуть ли не на каждом углу. То тут, то там собирались толпы возбужденных людей, о чем-то спорили, кого-то хвалили, кого-то проклинали. Никто не занимался делом, все только говорили.

Найдя базар, Власов убедился в своей правоте — чего там только не было! Деревенские не только продавали птицу, масло, сало, яйца, но и меняли продукты на вещи, так что голод семье не грозил, понял он, и пошел прицениваться. День клонился к вечеру, и продавцы спешили, распродать свой товар, чтобы засветло вернуться домой — на дорогах пошаливали. Керенки неохотно, но брали, и Андрей накупил всего, что, по его понятиям, могло понравиться Елизавете Александровне. Даже самому себе он не хотел признаться, что всей душой полюбил эту необыкновенную девочку-женщину.

Нагруженный четырьмя связанными за лапы курами, лукошком яиц, большим кругом сливочного масла в чистой тряпочке, куском сала, караваем серого хлеба, вязанкой лука, мешочком сахара и многим другим, для чего пришлось покупать большую корзину, он продолжал ходить по базару в поисках чего-то необыкновенного, сам не знал чего. Наконец он набрел на ряд, где стояли продавцы совсем другого вида.

Это были городские жители, которые принесли сюда, кто что мог: кто платье, кто посуду, кто книги, чтобы продать это или поменять на продукты. Здесь Власов нашел то, что, сам не зная, так старательно искал — это был кофе. Впервые он увидел его, когда попал в денщики к Матвееву, и знал, что тот его очень любит. Интеллигентного вида женщина сиротливо стояла с коробочкой, наполненной темно-коричневыми зернами, и, наверное, сама не верила, что кого-то это может заинтересовать. Власов, не торгуясь, забрал всю коробочку. И счастливый пошел к дому Добрынина. Он представлял себе, как обрадуются изголодавшиеся женщины.

Бродя по базару и разговаривая с продавцами, Власов у всех интересовался, откуда они, далеко ли их деревня от города. И, получив ответ, спрашивал: «А от «Сосенок» это далеко?». Найдя нескольких крестьян, кто жил поблизости от усадьбы, он на будущее договаривался с ними, что сам будет приезжать и менять продукты на вещи. По его разумению, керенок надолго не хватит, а тратить золотые червонцы, о которых ему намекнула Мария Сергеевна, пока не следовало — впереди ждала нелегкая дорога, да и появляться лишний раз в городе тоже не следовало, чтобы глаза не мозолить.

Вернувшись в усадьбу, Андрей разгрузил коляску и занес продукты на кухню. При виде такого изобилия Семен только ошеломленно всплеснул руками. Крутившиеся здесь же Катька с Петькой переглянулись и посмурнели.

Глядя на них, Власов громко сказал:

— Семен, лошадь притомилась, пусть сегодня в конюшне постоит. Нечего ее попусту гонять. Да и незачем уже, — и шепотом добавил: — Я в городе отца с братом нашел. Завтра утром, как за доктором поеду, так и их привезу. Они в доме поживут, в той комнате, что мне отвели, по хозяйству помогут. Да и сами поправятся на свежем воздухе, не все им по больницам бока отлеживать. А посмотреть их здесь и доктор Добрынин сможет. Авось, не побрезгует, — и подмигнул Семену.

Выйдя из кухни, Андрей отправился в каминную.

Елизавета Александровна, его взгляд невольно выделил ее первой из всех здесь собравшихся, сидела на диванчике рядом с мужем, державшим на руках сына. Глафира с Павликом сидели на другом диванчике около окна, и девушка, пользуясь последними лучами заходящего солнца, читала мальчику какую-то книжку. Мария Сергеевна, по своему обыкновению, раскладывала пасьянс.

— Добрый вечер, — сказал Власов. — Мария Сергеевна, продукты-то я купил, да вот незадача, готовить по-благородному не умею. Как быть-то? — с этими словами он подошел к Матвееву и, улыбаясь, протянул ему коробочку с кофе.

Мария Сергеевна и Лизонька пошли на кухню, посмотреть, что он привез. Тем временем Артамон Михайлович открыл коробочку и поднял на Андрея изумленный взгляд:

— Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда. Признавайся, какой ресторан ты ограбил? Достать в наше время кофе — это то же самое, что… Я даже не знаю, что…

— Андрей Егорович, — раздался сзади голос Елизаветы Александровны, — вы волшебник? — Она глядела на него с таким восхищением, с каким дети смотрят на фокусника, когда он достает зайца из шляпы, — Том, там курочки, живые, и еще много чего…

— Лизонька, посмотри, кофе, настоящий. Вот, понюхай… Андрей, у меня просто нет слов.

Власов смотрел на них, как взрослый смотрит на любимых детей, радуясь их счастью больше, чем они сами.

— Пойду помогу Марии Сергеевне, — сказал он и вышел.

На кухне кипела работа. К великому удивлению Андрея, Мария Сергеевна со знанием дела занималась приготовлением ужина — сноровисто ощипывала обезглавленную Семеном курицу.

Власов вопросительно смотрел в глаза Марии Сергеевны, она молча ему кивнула. Значит, поговорила, понял он. И судя по ее виду, особых возражений против его плана не было.

Успокоившись, Андрей стал рассказывать о своей поездке в город: о том, что встретил в городе отца с братом и привезет их завтра в усадьбу, когда за Добрыниным поедет, и что не худо бы тому и их посмотреть — Мария Сергеевна кивнула, соглашаясь, что он договорился с крестьянами из ближних деревень, что сам будет к ним за продуктами приезжать, на вещи менять.

Мария Сергеевна снова кивнула и сказала Семену, чтобы тот собрал то, что сочтет нужным для этих поездок, и покажет ей. Возившийся у шкафа с посудой Семен с готовностью согласился.

— Мария Сергеевна, простите за вопрос, но где вы так готовить научились? Очень уж ловко у вас все получается.

— А вы думали, Андрей, что мы ничего не умеем? — засмеялась она. — Я, голубчик, смолянка. Нас учили и варенье варить, и капусту квасить, и пироги печь. Из нас настоящих хозяек готовили. Кстати, и белье стирать тоже, — она продолжала смеяться.

— Что же? — удивился Власов. — И Елизавета Александровна все это умеет делать?

— А как же! Не могла же я дочь замуж выдать, если она за хозяйством приглядеть не сумеет.

Потрясенный Власов не нашел, что сказать, и подошел к Семену.

— Ну? — тихонько спросил он.

— Шептались промеж себя, как отцу сообщить, что Артамон Михайлович приехали и ты с ним и что с продуктами теперь полный порядок. Хотят ночью лошадь взять и в город съездить. Так я в конюшне лягу. А ты бы, Андрей, пока травы для лошадки накосил, коса возле теплицы стоит.

Беря косу, Власов заодно решил посмотреть, что это за обрыв, с которого собирался сигануть Семен, если не сможет уберечь хозяев. Отвесный склон, высотой сажен с десять, заканчивался нешироким каменистым берегом, на который лениво набегала речная вода. Да, подумал он, здесь действительно можно разбиться насмерть.

После ужина Власов обошел дом, с помощью Семена запер все двери нежилых комнат первого этажа и, как они раньше уже договорились с Матвеевым, пошел на второй этаж в кабинет, где его уже ждали сам Артамон Михайлович и Мария Сергеевна. Елизавета Александровна и Глафира возились в каминной с детьми. Семена Андрей поставил караулить около двери кабинета, чтобы их не могли подслушать из коридора.

Мария Сергеевна сидела в кресле с высокой спинкой около изящного хрупкого столика и крутила кольцо на пальце — нервничает, понял Власов. Матвеев, несмотря на боль в ноге, ходил прихрамывая по комнате и, увидев Андрея, кивнул ему на второе кресло, и Власов осторожно присел на его краешек.

— Андрей, Мария Сергеевна пересказала мне твой с ней разговор. Это действительно настолько серьезно? Я знаю твою преданность мне, ценю тебя и люблю, как любил бы брата, если бы он у меня был. Верю тебе абсолютно. Поэтому скажи мне откровенно, ты не преувеличиваешь опасность? Бросить здесь все, что веками наживалось моими предками, оставить сына нищим? Для этого нужны очень веские основания.

— Артамон Михайлович, вы сохраните жизнь сыну и жене, племяннику, Марии Сергеевне. А это стоит любых денег. Опасность действительно у порога, даже и не у порога, она в самом доме. Катька с Петькой сегодня ночью собирались поехать в город к отцу, но они не смогут взять лошадь. Значит, завтра надо ждать их отца. Он обязательно приедет узнать, почему их не было. Нам надо выиграть время. Послушаем, что скажет Добрынин о вашей ране, сколько времени вам на поправку потребуется, и будем потихоньку готовиться к отъезду. Через Баратов нам ехать нельзя, поэтому, видимо, придется на лодке переправляться на тот берег, а там уже либо нанимать, либо покупать лошадей.

— Тебе это, наверное, трудно понять, Андрей, но мне больше всего жалко библиотеку. Если бы ты знал, какие сокровища здесь собраны. Ладно еще, если бы нашлись люди, способные это оценить, так ведь на растопку пустят, на самокрутки. Кстати, ты кури, кури. Тебе же это думать помогает, сам говорил.

— Артамон Михайлович, а что, если книги какому-нибудь знающему человеку оставить на сохранение? — предложил Власов. — Хоть Мария Сергеевна и говорит, что это надолго, но не верю я, чтобы люди Бога забыли и совсем совесть потеряли. Не хочу я в такое верить.

— Том, а ведь Андрей прав. Может быть, имеет смысл поговорить с Добрыниным? Я его плохо знаю…

— Андрей, тебе действительно табак думать помогает! Мария Сергеевна, я Степана всю жизнь знаю. Это не только исключительно честный, но и всем, что он в жизни имеет, обязанный нашей семье человек. И я с ним завтра же об этом переговорю, — решительно заявил Матвеев и тут же спросил у Власова: — Андрей, а что ты Злобнову скажешь, когда он завтра придет?

— Не беспокойтесь, Артамон Михайлович, — улыбнулся тот. — Я найду, что сказать. Больше не сунется.

— Ну, что ж, тогда до завтра.

Проведя эту ночь, как и предыдущую, на диванчике в коридоре второго этажа, Власов поутру вышел во двор и увидел, что около конюшни стоят Катька с Петькой и мужик, такой же бесцветный, как и мальчишка. Их отец, понял Андрей и твердым шагом направился к ним. Увидев его, все трое замолчали.

— Здравствуй, Петр Петрович. За ребятишками своими приехал? Вот и ладненько, а я уж их собрался сам к тебе в город отвезти, — и, повернувшись к брату с сестрой, сказал: — Бегите собираться, нечего отца ждать заставлять!

— Мое почтение, Андрей… Простите, не знаю, как вас по батюшке, — робко сказал Злобнов. — Детишки-то мне сказали, что вы денщиком Артамона Михайловича будете.

— Егорович я. И действительно в денщиках при его благородии состою.

— Так вот, Андрей Егорович, нельзя ли сироткам здесь остаться? Голодно в городе, не прокормлю я их, да и опасно. Времена-то нынче смутные настали, а я все в работе, да в работе. Не угляжу я за ними, да и обидеть их там могут. Здесь-то, на отшибе поспокойнее будет.

— Нет, Петр Петрович, нельзя, — Власов решительно покачал головой. — Сам знаешь, что с провизией нынче плохо, самим бы прокормиться. Да и толку от них в доме мало, почитай, что совсем нет. Лошадка, чистое издевательство, а не лошадь, в хозяйстве одна осталась, так они, стервецы, наладились ее вечером брать да к тебе в город ездить. Где же это видано, чтобы прислуга на господской лошади разъезжала?

В ответ на слова Власова Злобнов-отец отвесил своим детям две звонкие оплеухи и заорал:

— Ах вы, мерзавцы, так вы без спроса лошадь брали?! А мне что говорили?! Что барыня дозволила? Врать мне вздумали?!

— Папка, да ты же сам… — начал было Петька, но отец отпустил ему еще одну затрещину.

— Не смей отца перебивать, сопляк неумытый! — И, делая вид, что с трудом берет себя в руки, Злобнов опять с умоляющей интонацией обратился к Власову: — Андрей Егорович, слезно вас прошу, походатайствуйте перед Артамоном Михайловичем, чтобы дозволил им остаться. А если своевольничать задумают, так вы уж поучите их, как следует. Хотите ремнем, а то здесь и крапива есть, я покажу где. Цельные ее заросли там, и хорошая такая, жгучая — страсть. Уж вы явите милость, походатайствуйте.

— Никак нельзя, Петр Петрович. Понимаю я тебя и сочувствую, только помочь не смогу. Самим бы Бог дал продержаться. Ранение у его благородия больно серьезное. Он, конечно, крепится, не хочет свою немощь жене и теще показывать, да я-то знаю. А доктор Добрынин, к которому я вчера ездил, такую плату за лечение заломил, что уму непостижимо. Ладно был бы человек серьезный, в летах, а то ведь мальчишка совсем, молоко не обсохло, а туда же. А нам раньше зимы с места трогаться нельзя. Воздух тут у вас сухой да чистый, а в Петрограде слякоть сплошная. Доктор, который его благородие в столице смотрел, сказал, что раны там долго заживать будут, гноиться станут от сырости, и велел нам здесь до зимы жить, до самых холодов. Вот и рассуди, как нам здесь два лишних рта оставлять можно, — и Власов грустно посмотрел на Злобнова.

— Ах он, неблагодарный! Да Степка Добрынин этому дому всем обязанный! Мать его кухаркой простой в доме была, до чистой работы ее и не допускали. А он теперь, футы-нуты, доктор Добрынин! Да как у него язык-то повернулся с благодетелей своих плату требовать?! — возмутился Злобнов и даже хлопнул себя руками по бокам.

— Да что ты говоришь, Петр Петрович, кухаркой? Как же он в доктора-то попал? — заинтересовался Андрей. В его планах Степану Дмитриевичу отводилась немалая роль, и ему очень нужно было знать, что собой представляет этот человек. — Петр Петрович, расскажи, коли время дозволяет, — попросил он.

— Много времени у меня нет, работать надо, но коротко я вам так скажу. Когда Артамон Михайлович, дай Бог ему здоровья, с учителями домашними занимался, то по доброте своей и Степку звал, чтобы тоже обучался, да и скучно ему одному было. Степка — малец сообразительный, этого у него не отнимешь, грамоту и прочую премудрость быстро постиг. Только дальше учиться ему никак невозможно было — денег у матери его не было. Да и были бы, так ведь негде, до города-то не набегаешься, а поблизости — только церковноприходская, а ему там уже и делать нечего. Дождалась Матрена приезда его сиятельства, отца Артамона Михайловича, да и бросилась ему в ноги. Не побоялась, однако. Михаил Николаевич долго смеялись, а потом призвали Степку и ну его гонять, спрашивать, что он знает. Довольны остались и распорядились обучение Степкино в гимназии оплатить.

— Душевный человек был. Его благородие, видно, весь в батюшку пошел, — одобрительно сказал Власов.

— Светлой души был человек, царствие ему небесное, — подтвердил Злобнов. — А когда Степка учиться закончил — одним из первых в выпуске шел, то поинтересовались его сиятельство, кем Степка быть мечтает. Степка и брякнул: «Людей хочу лечить». Михаил Николаевич его с собой в столицу и взяли. А вернулся Степка уже доктором, в Баратове устроился и мать к себе забрал. А теперь, поганец эдакий, еще и денег за работу требует. — И Злобнов в сердцах плюнул.

— Некрасиво, — согласился с ним Андрей. — Однако спасибо тебе, Петр Петрович, за историю. А мне в город за этим самым Добрыниным ехать надо, к Артамону Михайловичу его везти. Коли хочешь, то тебя с детьми до города довезу. Теперь ты сам понимаешь, что оставаться им здесь никак невозможно.

— Понимаю, Андрей Егорович, понимаю, — задумчиво сказал Злобнов. — Только кажется мне, что большой беды не будет, если Катька с Петькой к Семену в гости наведаются иногда. Любят они его, привязались за столько-то лет. Да и старику все повеселее будет — вдовый он. Сын-то его в Баратове живет своим домом, звал он Семена к себе, да тот прикипел душой к Сосенкам, никак стронуться с места не может.

— А чего же нет? — охотно согласился Власов, рассудив, что пусть лучше Катька с Петькой открыто иногда в доме появляются, чем будут откуда-нибудь тайком подглядывать. А в том, что злобновское семейство ни за что не оставит усадьбу в покое, Андрей ни минуты не сомневался. — Главное, чтобы они Семена от работы не отвлекали, а так, чего ж не навестить.

— Ну, благодарствую за сердечный разговор, Андрей Егорович, хотя и расстроили вы меня известием о болезни его сиятельства. Бог даст, поправится. А до города я с детишками сам как-нибудь доберусь. Лошадка-то и вправду старенькая. До свиданьица, Андрей Егорович.

— Желаю здравствовать, — ответил Власов и затем внимательнейшим образом проследил за тем, чтобы Злобновы действительно убрались из усадьбы.

— О чем это ты так душевно с Петькой беседовал? — спросил его Семен, когда он вернулся в дом.

— Да о Добрынине. Слушай, а поверит Петька, что Добрынин будет с Артамона Михайловича деньги за лечение требовать, или нет? Я-то Степана Дмитриевича вчера первый раз в жизни видел, да и то несколько минут, — запоздало поинтересовался Андрей. — А то наплел я Петьке с три короба, а вдруг зря?

— Петька-то? Поверит. У них, у Злобновых, деньги завсегда на первом месте стояли. Только Степка себе скорее язык вырвет, чем о деньгах с кем-нибудь из Матвеевых заговорит. Матрена, конечно, его сиятельство слезно помочь умоляла, но и Артамон Михайлович тоже за Степку просил. Добрынин уж сколько раз сюда к Андрюшеньке приезжал, так никогда даже и не заикнулся, хотя Мария Сергеевна, по незнанию своему, деньги за визит ему предлагала. Но я позволил себе сообщить ей, как дела обстоят. Много она такому Степкиному благородству изумлялась, да только неудобство почувствовала — не привыкла она что-то даром получать, платить за все привыкла.

— Ты, Семен, будь готов, что Катька с Петькой временами в доме все-таки появляться будут. Любят они тебя, оказывается, — иронично заявил Власов и увидел, что от удивления у Семена брови поползли вверх, как живые, — привязались… Ты с них глаз не спускай, когда появятся, — уже серьезно сказал он. — Я их отвадить побыстрее постараюсь, а пока смотри за ними в оба.

И схватив кусок хлеба с салом, чтобы пожевать по дороге, Андрей отправился в город.

Забрав отца с братом и доктора Добрынина, медленно, чтобы, упаси Боже, лошадь не устала, он тронулся в обратный путь. По дороге он разговорился с Добрыниным, сказав, что знает его историю и его преданность Матвеевым.

— Знать-то ты, Андрей, знаешь, да не всю. Я же в Санкт-Петербурге в доме Михаила Николаевича жил, и не как слуга, а, не знаю даже, как назвать, воспитанник, что ли. За одним столом я с ним, конечно, не ел. Только он каждое воскресенье утром меня в кабинет вызывал и успехами моими интересовался, деньги мне на театры давал, хоть и с галерки, а все спектакли я видел. Одежду мне купил, чтобы выглядел я не хуже других. А когда я учиться закончил и захотел в Баратов вернуться, денег на обустройство дал. Я перед всеми Матвеевыми в долгу неоплатном, а когда женюсь и, Бог даст, детишки пойдут, то и им, и внукам моим, коль доживу, всем потомкам, какие будут, пока род мой не прервется, накажу Матвеевых почитать и служить им верой-правдой.

— Ну, Степан Дмитриевич, коль ты в театрах бывал и представления видел, то придется тебе рольку сыграть. Не знаю я пока, какую, но что важную, это точно.

— Задумал ты что-то, Андрей? Может, скажешь? — спросил Добрынин. — Понял уже, наверное, что я для этой семьи все что угодно сделать готов.

— Пока не скажу. Но есть одна мысль… Обдумаем с Артамоном Михайловичем, как быть, и тебе сообщим. Одно скажу, если вдруг кто поинтересуется у тебя, сколько ты с Матвеевых за лечение берешь, говори столько, сколько язык выговорит, главное, чтобы побольше, подороже звучало. — В голове Власова действительно стал понемногу складываться некий план, даже не план, а так, наброски к нему.

— Да ты что, не слышал меня? — возмутился Степан.

— Надо так, для пользы дела надо. Ты уж потерпи, — попросил его Андрей.

— Так не поверит же никто, — возразил Добрынин.

— А мне и надо-то, чтобы только один человек в это поверил, — загадочно ответил Власов и больше на эту тему не говорил, как ни приставал к нему с расспросами Степан Дмитриевич.

Приехав в усадьбу, Власов отвел отца с братом в отведенную ему комнату, предложив располагаться, как им удобно, а сам повел Добрынина к Артамону Михайловичу.

Осмотрев сначала Андрюшеньку, а потом и самого Матвеева, Степан Дмитриевич категорично заявил:

— Месяц. Как минимум месяц вам, Артамон Михайлович, ногу надо щадить, ходить поменьше, не перетруждать ее. Иначе будете хромать всю жизнь, — и, дождавшись, когда Елизавета Александровна с сыном и матерью выйдут из комнаты, уже другим тоном сказал: — Артамон Михайлович, на приеме у меня люди самые разные бывают, много чего выслушивать приходится. Уезжать вам надо, всем уезжать. В городе очень неспокойно, боюсь я за вас за всех. В губернии целых поместий осталось, на одной руке пальцев хватит пересчитать. Могут вскорости и до вас добраться.

И Добрынин вопрошающе посмотрел на Матвеева, понимает ли тот всю серьезность положения.

— Степан, ты же сам сказал: месяц, — возразил ему Артамон Михайлович. — Куда же я тронусь?

— А я и сейчас это скажу. Только, Артамон Михайлович, лучше быть всю жизнь хромым, чем умереть с двумя здоровыми ногами. И лучше всего вам уехать за границу, потому что в России такие времена наступают, что хорошего ждать не приходится, — Добрынин говорил все это и очень серьезно, и очень печально.

— Нет, Степан, из России я никуда не уеду. Времена, знаешь ли, меняются, а Россия — остается. Ты мне другое скажи: устроился-то ты хорошо? Комната большая у тебя в доме найдется?

— Артамон Михайлович, если вы всем семейством ко мне в дом надумали перебраться, то я себе шалаш во дворе поставлю, но вас всех устрою со всеми удобствами, — совершенно искренне сказал Добрынин.

— Да нет, Степан, это не для нас, для книг из библиотеки моей. Может быть, мы и уедем куда-нибудь, чтобы беспорядки эти пересидеть, вот и думаю я, кому бы их на сохранение оставить, чтобы не пропали зря. Так как, найдется?

Добрынин стал даже заикаться от волнения.

— Так вы, что же, библиотеку свою мне оставить хотите? Артамон Михайлович, да я, да… Я сам на улицу жить пойду, мебель выкину, но для книг место найду. Только… А почитать-то мне можно будет? Я аккуратненько… Я же знаю, какие там редкости есть…

— Ни в коем случае, — успокоившись за судьбу книг, Матвеев смог даже пошутить: — Исключительно для красоты держать будешь, а дотрагиваться и думать не смей, — и увидев, как растерялся Добрынин, засмеялся: — Да можно! Конечно, можно! Ты уже и шуток не понимаешь. Подводы послезавтра организовать сможешь, чтобы книги вывезти? А мы их пока, не торопясь, к путешествию и подготовим.

— А, если кто интересоваться будет, то скажешь, что в уплату за лечение взял, — подсказал Андрей.

— Да кто же в это поверит? — теперь наступила очередь Матвеева задать этот вопрос

Пользуясь тем, что в комнате находились и Матвеев, и Добрынин, Андрей рассказал о своем утреннем разговоре с Петькой Злобновым.

— Так что месяц у нас, я думаю, есть, — сказал он. — Нужно только его потолковее использовать.

Потом Добрынин осмотрел Егора Карповича и Владимира и заявил, что состояние у них вполне удовлетворительное, а остальное — дело времени, нужно только получше питаться и не перенапрягаться. Всю дорогу до города он, окрыленный мыслью о том, что скоро у него в доме, пусть и во временном пользовании, появится целая библиотека, не смолкая, рассказывал Андрею, как он разместит эти книги, как он будет за ними ухаживать, читать. И, в конце концов, заговорил того, человека от книжных премудростей далекого, до полусмерти.

На обратном пути Власов заехал в деревню, чтобы поменять подготовленные Семеном вещи на продукты, потому что с приездом его родных едоков в доме прибавилось.

Вернувшись в усадьбу, а день уже склонялся к вечеру, он попросил у Артамона Михайловича разрешения представить ему отца с братом и пошел за ними, чтобы отвести в кабинет, где Матвеев любил сидеть по вечерам. Егор Карпович тут же поднялся, а вот Володька, сильно уставший от переезда, еле двигался. И, чтобы не заставлять Артамона Матвеевича ждать, Власов отправился сначала с отцом, объяснив брату, куда тому следует пойти, когда соберется.

— Артамон Михайлович, вот, познакомьтесь, это отец мой, Егор Карпович, — сказал Андрей, вводя в кабинет своего отца.

— Здравствуй, здравствуй, Егор Карпович, — сказал Матвеев, поднимаясь из кресла и подходя к ним. — Спасибо тебе за то, что сына такого воспитал. Если бы не он, не быть бы мне в живых, — и протянул тому руку.

Власов-старший, высокий, стройный, несмотря на возраст, мужчина с густой русой бородой, закрывавшей ему все лицо, протянул в ответ свою руку, на которую Матвеев посмотрел с большим удивлением — такая рука никак не могла принадлежать мужику. Даже мозоли, обломанные ногти и шершавая, обветренная кожа не могли скрыть того, что это была рука человека, несомненно, благородного. Узкая кисть, длинные тонкие пальцы, хорошей формы ногти говорили сами за себя.

— Так, ваше сиятельство, — сказал Егор Карпович, пожимая руку Артамона Михайловича, — долг платежом красен. Рассказал мне Андрей, как вы его в свое время сами от смерти спасли. А мы, Власовы, добро всю жизнь помним.

— Ружья бы нам взять, Артамон Михайлович. Я тут в первый вечер посвоевольничал — карабинчик взял да коробку патронов, чтобы в случае чего дом защитить можно было. Так теперь нас трое, нам и караулить удобнее будет.

— Выбирайте, Егор Карпович, — сказал Матвеев, показывая на увешанный оружием ковер, — какое понравится. — Сам он определенно находился в некоем замешательстве — что-то смущало его в облике Егора Карповича. И он никак не мог понять, что именно.

— А, так вот где оно все эти годы пряталось, — сказал Власов-старший, снимая со стены старинное ружье, приклад которого был украшен большими серебряными медальонами с изображением кораблей, пушек и других орудий. — Вот оно, парное-то.

Он повернулся к Матвееву и стал рассказывать совершенно иным тоном, тоном равного.

— А вы что же, не знали, что за реликвия у вас в доме хранится? Никита Демидович Антуфьев в свое время в подарок к Рождеству для Петра Алексеевича два таких сделал. Мужское, — Егор Карпович любовно погладил приклад ружья, — которое Петр Алексеевич предку вашему, Андрею Артамоновичу, пожаловал, и женское, для Екатерины Алексеевны сделанное, поменьше и полегче. Его много лет спустя Анна Ивановна уже моему предку, Андрею Ивановичу, за верную службу презентовала. Не знаю, как в вашем, а в нашем секретик один был, тайничок небольшой.

Матвеев смотрел на Власова-старшего большими, округлившимися от удивления глазами и потрясенно молчал, не в силах выговорить ни слова. Андрей, впервые видевший отца таким, тоже ничего в происходящем не понимал. Он только с ужасом ждал, что скажет Артамон Михайлович, когда ему надоест эта фамильярность.

А Егор Карпович тем временем достал из-под воротника гимнастерки иголку с ниткой и, глядя на Матвеева, сказал, подсмеиваясь над самим собой:

— Не удивляйтесь. Право же, одичали мы, совсем одичали.

Он почти до конца воткнул иголку в неприметное, едва различимое отверстие на одной из серебряных пластин, и тут же большой медальон, украшавший затыльник ружья и казавшийся навечно прикрепленным к прикладу, отскочил в сторону, откинувшись на крохотных петельках, и под ним оказалось небольшое углубление. Егор Карпович наклонил ружье, и в руку ему выкатилось что-то, завернутое в истлевшую от времени материю.

— Ну, вот, и в вашем, оказывается, тайничок был, — сказал он и протянул Артамону Михайловичу открытую ладонь. — Посмотрите, что ваш предок здесь хранил.

Матвеев совершенно машинально взял это что-то, но материя расползлась под его пальцами, и на стол, звякнув, упало мужское кольцо — черная печатка из простого металла с очень причудливым выпуклым узором серебристого цвета. Артамон Михайлович потрясенно смотрел на нее, губы его задрожали, по виску потекла тонкая струйка пота, казалось, он вот-вот потеряет сознание. Чудовищным усилием воли он сохранил самообладание, взял дрожащими руками кольцо, погладил его и очень аккуратно надел на безымянный палец левой руки.

В это время раздался осторожный стук в дверь, и в ответ на произнесенное Матвеевым нетвердым голосом «Войдите» в кабинет вошел высокий стройный голубоглазый блондин в выгоревшей на солнце солдатской гимнастерке.

— Мой Бог! — увидев его, изумился Артамон Михайлович. — Дорогой, как вы сюда попали? И в таком виде? Вы же при штабе оставались, когда меня в госпиталь увезли?

— А это, Артамон Михайлович, мой младший сын, Владимир, — совершенно спокойно сказал Егор Карпович, и только где-то в глубине его голубых глаз затаилась усмешка.

— Я ничего не понимаю, — Матвеев в полной растерянности сел около стола и обхватил голову руками. — Что вообще происходит в моем доме? — и он с надеждой посмотрел на своего верного денщика. — Андрей, может быть, ты мне объяснишь? Кто эти люди?

— Артамон Михайлович, — не менее растерянно начал было Андрей. — Да я же вам еще вчера говорил…

В этот момент в кабинет без стука вошла Мария Сергеевна.

— Том, я хотела у тебя спросить…

Но тут она заметила стоящего около двери Владимира, и на лице у нее появилось выражение некоторого замешательства. Она смотрела на него, не отрываясь, зажмурилась и снова посмотрела. Потом она перевела глаза на остальных и встретилась взглядом с Егором Карповичем, который при виде ее просто окаменел и испытывал очевидное желание не то что спрятаться куда-нибудь, а просто провалиться под землю.

— Жорж… — только и смогла сказать она, страшно побледнев, и стала тихо сползать по стене, на которую оперлась, когда увидела Владимира.

— Мари, — бросился к ней Егор Карпович, подхватывая на руки и перенося на низкий диванчик около окна. — Андрей, воды, скорее воды! — он растирал ее руки, согревая их своим дыханием и целуя их. — Мари, ты слышишь меня? Мари, я умоляю тебя, очнись!

Веки Марии Сергеевны затрепетали, она приоткрыла глаза и еле слышно прошептала:

— Жорж, ты жив… — и снова лишилась чувств.

Андрей и его отец перенесли Марию Сергеевну в ее

комнату, оставив на попечение Елизаветы Александровны и Глафиры, и вернулись к Матвееву в кабинет. Он встретил их стоя.

— Георгий Карлович, граф Остерман, я рад Приветствовать в своем доме вас и ваших сыновей. К сожалению, обстоятельства таковы, что мое гостеприимство резко ограничено моими же возможностями, но весь дом в вашем распоряжении, чувствуйте себя здесь совершенно свободно.

— Нет, ваше сиятельство, нет больше графа Жоржа Остермана. Когда я понял, что натворил, то, не желая брать на душу грех самоубийства, ушел искать смерти в тайгу. И спасли там уже не меня, а совсем другого человека, — печально, но твердо сказал отец Андрея. — Перед вами простой мужик Егор Карпович Власов. Вот в этом качестве и прошу вас меня воспринимать. И прошу вас великодушно простить меня за глупое, непозволительное панибратство.

— Граф… — пытался остановить его Матвеев.

— Нет, — прервал Артамона Михайловича Власов-отец. — Подождите, дайте мне сказать. Но даже нынешнее мое положение не способно искупить те ужасные несчастья и переживания, которые я доставил Марии Сергеевне и всем моим родным, поддавшись безумству, забыв свой долг перед семьей, поправ честь своих предков, — подумав, он добавил: — Я могу допустить, что Мария Сергеевна, женщина необыкновенной доброты и благородства, способна простить меня, но сам я себя простить не смогу никогда. И единственное мое желание — всячески поспособствовать тому, чтобы она и все дорогие для нее люди оказались в безопасности, избегли той участи, которая, как я слышал, постигла в этих краях уже очень многих. Поэтому прошу и настаиваю, располагайте мной и моими сыновьями так, как вы сочтете нужным.

Матвеев отрицательно покачал головой:

— Нет, граф, все в этом мире предопределено. Значит, все так и должно было случиться, как случилось. Иначе не появилась бы на свет Лизонька, а у вас не было бы Андрея. Кто бы тогда родил мне сына? Кто бы мне жизнь спас? Разве не счастливый случай свел всех нас вместе, здесь, в Сосенках? Разве мы не найдем выход из положения? И я верю, что если нам судьба, то все у нас будет хорошо. А пока я очень просил бы всех вас звать меня просто по имени и на «ты». Мы здесь все равны.

— Ну, что ж, Артамон, пусть будет так, как ты решил, — после заметно нелегкой внутренней борьбы и сомнений сказал Жорж, в очень недавнем прошлом Егор Карпович Власов.

И в усадьбе началась нормальная размеренная жизнь. Общими усилиями были приготовлены для перевозки книги, однако Андрей заметил, что некоторые из них Артамон Михайлович отложил в сторону и потом оставил в доме, но вопросов не задавал.

Очень часто в беседке над Волгой можно было увидеть то Марию Сергеевну с Жоржем, то Глафиру с Владимиром, который быстро шел на поправку. Доктор Добрынин регулярно приезжал к своим пациентам и привозил свежие новости, которые раз от раза становились все более и более тревожными. Забегавшие пару раз к Семену Катька с Петькой ничего настораживающего заметить не смогли — никаких приготовлений к отъезду не было видно. Андрей все так же ездил по деревням менять вещи на продукты.

Только Артамон Михайлович частенько сидел один, задумавшись, отрешенно размышляя о чем-то своем. Андрей несколько дней не решался завести с ним разговор, но, видя, что тревожащее его настроение Матвеева никак не проходит, все-таки собрался с духом и подошел. Он так и не смог заставить себя обращаться к Матвееву по имени и на «ты», как, впрочем, и Владимир.

— Артамон Михайлович, простите за вольность, но что-то не то с вами происходит. И видеть вас таким мне — что нож острый. Вы скажите, может, сделать что надо? Мы с вами уже на фронте все прошли, и вы мне жизнь спасали, и я вам. Говорите откровенно. Если вы Злобновых опасаетесь, то я этот грех на себя возьму, и совесть меня мучить не будет. Вот вам крест, все сам сделаю, — и Андрей истово перекрестился.

Матвеев долго и изучающе смотрел на Андрея, и в глазах у него было сомнение, которого раньше никогда не было. Он молчал, что-то обдумывая, а потом сказал:

— Пошли, Андрей, в беседке посидим, поговорим. Нам там никто помешать не сможет.

Стоящая на открытом месте беседка действительно была идеальным местом для откровенных разговоров, недаром то одна пара, то другая так любила в ней уединяться. Сейчас в ней, по счастью, никого не было.

— Андрей, ты уже знаешь, что этот дом был предком моим, Андреем Артамоновичем, выстроен, он-то и тайник здесь устроил. Скала ж под нами, вот и выдолбили. Когда Петр Алексеевич умер, то не императрица* Екатерина Алексеевна править начала, а Меншиков всем заправлял. Только отношения у них, у предка моего со светлейшим, прохладные были, вот и стал он опалы опасаться. В это время и велел он со всех других имений, а их ведь у нашей семьи по всей России много разбросано, все самое ценное сюда свезти, и в тайник поместил. Усадьба эта среди всех прочих поместий самая бедненькая, вот и рассчитывал он, что уж ее-то семье оставят. Опала его, слава Богу, миновала. Так вот, где этот тайник находится и как открывается, все мужчины в нашем роду знали, и я знаю. Только ключа не было, спрятал его Андрей Артамонович, а где, сказать не успел, умер в 1728 году.

— Так это его мой отец в ружье нашел? — отважился спросить Андрей, слушавший до этого Матвеева так, как дети слушают сказку, затаив дыхание.

— Да, его, — ответил Артамон Михайлович и замолчал, глядя на Волгу.

— Так в чем же дело, Артамон Михайлович? — изумился Андрей. — Значит, нужно спрятать туда все самое ценное, что в доме есть. Не оставлять же все это Злоб-новым, да и всем прочим, которые сюда слетятся, едва мы за порог выйдем.

А Матвеев все молчал, задумчиво следя за играющими на воде солнечными зайчиками. Замолчал и Андрей. Знал он, что искушение деньгами — самое сильное, что только может быть на свете, и что не о себе сейчас Матвеев думает, а о сыне своем, как для него все это богатство сохранить. Понимал и не обижался.

Так они и сидели, думая каждый о своем, пока, наконец, Андрей не выдержал и не сказал:

— Артамон Михайлович, Богом клянусь, памятью матери моей, жизнью отца и брата, — и, помолчав, он севшим голосом добавил: — Елизаветой Александровной и Андрюшенькой клянусь, что ни одна живая душа, ни отец, ни брат, никогда от меня ни слова не услышит из того, что вы мне доверите.

При упоминании имен жены и сына Матвеев встрепенулся и пристально взглянул прямо в глаза Андрею. И прочел в них то, что сам Власов никогда не осмелился бы произнести вслух — всепоглощающую и безоглядную, граничащую с обожанием, но безмолвную любовь Андрея к Елизавете Александровне.

— Я верю тебе, Андрей, — сказал он. — Случись что со мной…

— Артамон Михайлович, — Андрей впервые позволил себе перебить Матвеева. — Я жизни своей не пожалею, костьми лягу, все мыслимое и немыслимое совершу, но Елизавету Александровну с Андрюшенькой оберегу.

— Пошли в дом, — сказал Матвеев. — Будем потихоньку собираться, дорога нам всем предстоит неблизкая.

С этого дня в усадьбе стали происходить незаметные постороннему глазу приготовления к отъезду: вынимались из рам картины, снимались старинные иконы, укладывалось в корзины и ящики столовое серебро и тончайшего стекла посуда и вазы, даже драгоценные ковры скатывались и пересыпались специально купленной для этого махоркой. В отдельном ящике лежали ранее отложенные Матвеевым книги, при взгляде на которые у Жоржа вырвался возглас: «Они же бесценны». Все это потихоньку относили в пустовавшую за неимением избытка продуктов кладовую около кухни. Женщины пересматривали свой гардероб, отбирая для дороги самое необходимое и практичное.

Жорж выяснил у Семена, единственного, кто так и не смог смириться с тем, что Мария Сергеевна простила его, самый удобный спуск к реке и несколько дней подряд ходил туда с топором, расчищая тропинку, чтобы при отъезде женщинам легче было идти. Владимир под видом рыбалки съездил на другой берег и узнал, у кого и за сколько можно будет купить лошадей с телегой.

Постоянно приезжавший Добрынин, узнав о приготовлениях к отъезду, обещал договориться насчет лодки. Каждый раз, когда он уезжал, ему обязательно клали в коляску сверток то с вещами, то с посудой, из тех, что не стоило опускать в тайник, а оставлять на разграбление не хотелось. На все его попытки отказаться ему объясняли, что лучше оставить своему другу, чем врагам, и он смирился. Часть вещей он завозил сыну Семена, к которому Кошечкин собирался перебраться после отъезда хозяев.

Артамон Михайлович тщательно собрал все находившиеся в доме документы и фотографии и положил их в большую сафьяновую папку с замочком. Он показал на нее Андрею и очень серьезно сказал:

— Здесь собраны все документы семьи Матвеевых, в том числе и подтверждающие права как на наши владения, в том числе и на эту усадьбу, так и на титул. Бог весть, как сложится наша дальнейшая жизнь, но я хочу, чтобы, когда придут лучшие времена, у потомков моих не возникло никаких затруднений с восстановлением своих прав. А пока пусть хоть по фотографиям знают, от кого они свой род ведут и как их родной дом выглядит. Случись что со мной, храни ее и сыну моему передай, когда вырастет.

Однажды вечером, когда все, по обыкновению, собрались в каминной, к Матвееву подошел смущенный Жорж и, краснея, сказал:

— Артамон Михайлович, я, граф Остерман, Егор Карпович Власов, прошу у вас как у главы семьи для себя руки Марии Сергеевны Лопухиной, а для моего сына Владимира — руки Глафиры Григорьевны Смоляниновой. Я обещаю вам, что мы приложим все свои силы, чтобы сделать их счастливыми. Если будет на это ваше согласие, то благословите нас.

Ни для кого произошедшее не стало такой уж большой неожиданностью. Все говорило о том, что к этому дело и шло. Взаимные симпатии обеих пар давно уже не были ни для кого секретом, но следовало соблюсти установленные веками традиции. Матвеев поднялся из кресла и торжественно произнес:

— Я согласен. Я вручаю вам, Георгий Карлович Остерман, руку моей тещи, Марии Сергеевны Лопухиной, а вам, Владимир Георгиевич Остерман, руку моей родственницы Глафиры Григорьевны Смоляниновой.

В это время прослезившийся от умиления и растроганный Семен поднес ему икону их тех, что еще оставались неубранными, это был Николай Чудотворец.

Обе пары опустились перед Матвеевым на колени.

— Я благословляю вас на долгую и счастливую жизнь.

Приехавший на следующий день Добрынин, узнав об этом, быстро договорился с батюшкой из ближайшего села, и под сводами маленькой деревянной церквушки зазвучал дребезжащий голос старого священника:

— Венчается раб Божий Георгий рабе Божьей Марии… Венчается раб Божий Владимир рабе Божьей Глафире…

И огонь венчальных свечей отражался на потемневших от времени ликах святых, которые, словно предчувствуя грядущее лихолетье, спешили порадоваться счастью новобрачных.

Неуклонно приближался намеченный день отъезда.

Все, что могло пригодиться Добрынину и Кошечкину, уже потихоньку перевезли в Баратов. На тайно купленной Степаном Дмитриевичем лодке сын Семена, Григорий, здоровый мужик, мало уступавший по силе Андрею, перевез на левый берег Владимира с Глафирой и Павликом и часть подготовленных для дальней дороги вещей. Владимиру предстояло купить лошадей, телегу, продукты, словом, подготовить все так, чтобы семья смогла сразу же, не задерживаясь даже на день, тронуться в путь.

Все опустошенные комнаты и шкафы были заперты, чтобы Катька с Петькой, частенько забегавшие к Семену, который, следуя указаниям Андрея, не гнал их в три шеи, хотя ему очень этого хотелось, а разговаривал приветливо, но глаз с них не спускал, не смогли ничего заподозрить. Хотя Власов не один раз видел, что младшие Злобновы не всегда заходят в дом, а шныряют по саду, следя за жизнью усадьбы издалека.

Переносить вещи в тайник решили в самую последнюю ночь — в ночь отъезда. Жорж, Мария Сергеевна и Семен были поставлены наблюдать вокруг дома в саду, а Елизавета Александровна с Андрюшенькой села около выходящего на сосновую аллею окна, чтобы следить за дорогой. Матвеев с Андреем перенесли все из кладовой в винный подвал, ход в который был из кухни. Это большое помещение с высоким сводчатым потолком освещали несколько горящих свечей и тусклый свет, падавший из маленького окошечка где-то далеко наверху.

— Ну, Андрей, будущее моего сына отныне не только в моих руках, но и в твоих. Смотри и запоминай, чтобы было кому это все объяснить ему, когда он вырастет, если я сам не доживу. Во-первых, нужно запереть дверь изнутри вот этим ключом. Видишь, этот замок есть только отсюда, снаружи-то дверь совсем по-другому закрывается. — И Матвеев повернул ключ два раза против часовой стрелки. — Ключ нужно обязательно вынуть, иначе механизм не сработает. — Он достал ключ и положил его в карман. — Теперь пошли.

Артамон Михайлович взял свечу и повел Андрея вглубь подвала, пока они не подошли к дальней стене, вдоль которой были установлены стеллажи с многочисленными и разнообразными лежащими бутылками.

— Снимать все это? — спросил Андрей, кивая на них.

— Не надо. Лучше вот сюда посмотри, — и Матвеев показал на самый обыкновенный камень в стене слева от полок, ничем не отличавшийся от других, из которых был сложен фундамент дома, разве что только он немного выдавался вперед. — Когда замок открыт, он лежит вровень со всеми остальными, а когда закрыт — выступает. Дави на него изо всех сил.

Андрей налег на камень, и тут крайний, ближний к ним стеллаж с противным, бьющим по нервам скрипом, показавшимся оглушительным в полной тишине, отъехал в сторону. Но за ним оказалась самая обыкновенная стена.

— Даже если здесь все разрушить и сломать стеллажи, то до тайника все равно не добраться, — сказал Артамон Михайлович.

Он вставил ключ от двери в маленькую щель между двумя большими камнями в открывшейся им стене и повернул его два раза, но уже по часовой стрелке. И вдруг левый камень дрогнул и стал отходить от стены, оказавшейся просто тонкой каменной дверцей, за которой открылся еще один камень, гладкий и блестящий. В центре его находился небольшой черный металлический круг с вдавленным рисунком, линии которого, повторявшие узор на печатке, были серебристого цвета. Матвеев, не снимая кольцо с пальца, приложил его к рисунку так, чтобы узоры совпали, и нажал. Круг под его рукой плавно ушел внутрь камня, что-то щелкнуло, и часть стены стала медленно отходить вглубь. В свете свечи, которую держал Андрей, стали видны первые вырубленные в скале ступени уходящей вниз лестницы.

— Ты все запомнил? — спросил Матвеев у Андрея.

— Все, Артамон Михайлович. А уж если я что-то запомнил, то никогда не забуду.

Спустившись в тайник с первым ящиком, Андрей огляделся по сторонам и, ошеломленный, застыл. Он думал, что такие вещи бывают только в сказках — вдоль стен стояли закрытые сундуки, на них какие-то шкатулки, ящички, и он не мог знать, что в них находится, но вот лежащие на земле грудой украшенные драгоценными камнями золотые чаши, кубки, блюда, сабли в богатых ножнах и другое оружие не заметить было нельзя. Воздух в тайнике был сухой и чистый, даже пыли не было — скала же, понял Андрей. Ничего здесь ни коврам, ни книгам, ни оружию не сделается. Отобрав для себя хорошие, но неброские охотничьи ружья, они решили убрать остальные в тайник. Особенно бережно было упаковано то самое, знаменитое демидовское ружье.

Они перенесли все, что собирались, и стали закрывать каменную дверь, а закрывалась она так же, как открывалась, — простым нажатием печатки на узор в круге. А поскольку двигалась она медленно, то человеку как раз хватало времени, чтобы успеть выйти.

— Если замешкаешься, то пропадешь — изнутри дверь не открывается, — предупредил Артамон Михайлович.

— Я вот что хотел спросить, — Андрей решился задать мучивший его все время вопрос. — Рисунок-то не больно какой сложный, а ну как, не приведи Господи, увидит кто-нибудь эту дверку и сделает такой же. Он ведь внутрь попасть сможет.

— Дело не в рисунке, Андрей, — успокоил его Матвеев, — дело в металле. Андрей Артамонович много по миру ездил по делам Петра Алексеевича, разные диковинки покупал и привозил, в том числе и вот это. Почему так получается, не знаю, только связаны они как-то между собой, кольцо и круг. Так что не волнуйся, внутрь сможет попасть только тот, у кого это кольцо есть.

Первым из винного подвала вышел Андрей и сразу же чутьем опытного охотника почувствовал опасность, которая исходила от боковой двери во двор. Полностью доверившись инстинкту, он бросился туда и, увидев, как вглубь сада метнулась легкая фигура, не раздумывая, понесся следом за ней. Это Катька, понял он, она все подглядела и подслушала через то маленькое окно под самым потолком подвала, недаром ему несколько раз послышалось, что там что-то шевелит9я, но он решил, что это ветер шуршит опавшими листьями. Он догнал ее, схватил, но она вырывалась, извиваясь в его руках, как змея, смогла даже расцарапать ему лицо, хотя метила в глаза. Тогда он сжал ее изо всех сил.

Когда он вернулся в дом, то увидел в кухне сидящего на стуле Кошечкина с окровавленной головой, рядом с ним Марию Сергеевну, которая промывала ему рану, и всех остальных.

— Семена кто-то сзади по голове ударил, да так сильно, что он сознание потерял, — объяснил ему отец и спросил: — А ты где был? И лицо у тебя почему в крови?

— Так, показалось кое-что, — Андрей отвечал вроде бы ему, но смотрел на Матвеева. — А лицо, когда бежал, ветками в саду поцарапал.

Артамон Михайлович все понял, он чуть кивнул головой и сказал только:

— Спасибо, брат.

Здесь же, на кухне, все присели на дорогу, помолчали, у всех было тяжело на сердце. Наконец, взяв оставшиеся сумки и узлы, они двинулись вниз по тропинке. Постанывающего Семена вела под руку Мария Сергеевна, Елизавета Александровна несла на руках Андрюшеньку, зато мужчины были нагружены основательно.

На берегу, как и было условлено, их ждали две лодки. Одна, с Григорием, чтобы перевезти семейство на другой берег, и потом вернуться в Баратов, и вторая, в которой собирался грести сам Добрынин. Он и мысли не допускал, что может расстаться с этими дорогими ему людьми, не попрощавшись. На ней же должен был уехать в город и Кошечкин.

Прощание было трогательным. Плакали не только женщины, но и Семен, рыдавший, как ребенок, да и у мужчин пощипывало глаза.

— Прощайте, — сказал, наконец, Матвеев. — Не поминайте нас лихом. Простите, если кого-нибудь когда-то обидел.

Он обнял Семена, который прижался к его груди и сквозь слезы повторял:

— Да как же я теперь без вас буду? Да кто же теперь о вас позаботится?

— Ладно тебе, Кошкин-Мышкин, — растроганно произнес Артамон Михайлович. — Вот, возьми, — и он протянул старику что-то, завернутое в носовой платок. — И спасибо тебе за все: за верность, за доброту твою. Авось, тебе это пригодится — времена-то грядут нелегкие.

Кошечкин развернул платок и увидел там лежащие столбиком десять золотых червонцев.

— Не возьму, — решительно заявил он.

— Приказываю взять, — сказал Матвеев таким тоном, что Семен ослушаться не посмел, но тут же сам рявкнул:

— Гришка, пойди сюда.

Григорий, которому самому было не меньше сорока, послушно подошел.

— Чего, батюшка?

— Становись на колени и клянись, что и ты, и все дети, и внуки, все вы будете верой и правдой служить семейству Матвеевых. А не то я вас что с того, что с этого света своим родительским проклятием прокляну, — торжественно заявил он. — Становись!

— Не надо, Семен, ну что ты, в самом деле, — пытался остановить его Матвеев.

Но Семен был неумолим и не успокоился, пока не добился своего: не поставил Григория на колени, чтобы тот поклялся.

Матвеев обнял Добрынина.

— Спасибо тебе, Степан. За все спасибо. Вот, возьми и ты, Матрене передай, — Артамон Михайлович достал из кармана и протянул Добрынину плоский футляр.

Степан открыл его, и в лунном свете вспыхнули бриллианты на лежащих в нем украшениях, сделанных в форме кленовых листьев.

— За что? — растерянно спросил Добрынин.

— А за то, что не побоялась в свое время батюшке моему в ноги броситься и за тебя попросить. Что бы мы теперь без твоей помощи сделать смогли?

Как ни тяжело было ему, но Андрей откашлялся и сказал:

— Пора, Артамон Михайлович, скоро светать начнет.

— Да… Пора… — грустно согласился с ним Матвеев.

Перенесли в лодку женщин, потом залезли сами, Добрынин, зайдя в воду чуть не по грудь, помогал отойти от берега. Матвеев не выдержал и крикнул Семену и Степану:

— Мы встретимся! Если нам судьба, то мы обязательно встретимся!

Лодка была уже на середине реки, когда в усадьбу ворвался на нескольких телегах Петр Злобнов с сыном и ватагой разгоряченных мужиков.

— Катька! — кричал он. — Катька, мы пришли, где ты?

Но им никто не отозвался. Дом стоял тихий, как

будто уснул. Мужики ворвались внутрь — их никто не остановил и не окликнул. Пустота и тишина. Они метались по комнатам в поисках, чем бы поживиться, взламывали запертые шкафы и комнаты и не находили ничего из того, что было обещано им Злобновым, когда он их так старательно сдерживал: ни денег, ни драгоценностей, даже оружия, и того не было.

Наконец, они ворвались в винный подвал, и глаза у них разгорелись. Они забивали бутылками заранее приготовленные, правда, совсем не для этих целей, мешки, потом стали срывать с окон портьеры и снова бежали в подвал, чтобы, наложив на них бутылок, завязать узлом и оттащить в телеги. Те бутылки, которые уже некуда было класть, частью распили, а большей частью били об стены с пьяным остервенением. Озверевшие от вседозволенности и безнаказанности, они били стекла и зеркала, крушили мебель. Натешившись вволю, они подошли к Петьке, который в общих забавах не участвовал. Он задумчиво сидел на кухне, глядя на миску с водой, чуть подкрашенной кровью, и ей же испачканную салфетку — уходили явно впопыхах.

— Ну что, жечь будем? — спросил у Петьки один из мужиков.

— Катьку найти надо, — не ответив мужику, сказал Злобнов и поднялся со стула. — Она здесь оставалась и должна что-то знать.

Обыскав дом, мужики вышли в сад и стали осматривать конюшню, где уже не было даже старенькой лошадки — на ней в свой последний визит уехал Добрынин, каретные сараи, дошла очередь и до теплицы.

— Петька! Петька! — раздался оттуда крик одного из мужиков. — Иди сюда! Нашел!

Вся толпа собралась над обрывом и смотрела вниз, на лежащее на камнях тело Катьки. Глядя на нее, ни у кого и мысли не возникло, что она может быть жива. В адрес Матвеевых посыпались самые изощренные проклятья. Мужики единодушно решили — сжечь дом к чертовой матери, чтобы и следа от графов Матвеевых не осталось, но Злобнов их остановил.

— Нельзя, слишком близко от Баратова, шум будет. Уже и так на нас косо смотреть начали. Словно не революционеры мы, а шпана переулочная. Пусть дом целый стоит, здесь потом сделают что-нибудь, госпиталь или еще что.

Плюнув в сердцах, что их лишили любимого развлечения, мужики тронулись в город, пообещав попозже приехать на лодке, чтобы забрать Катькино тело — не тащить же его вверх по такой крутизне.

Над обрывом остались только отец с сыном.

— Папка, а почему ты не разрешил дом сжечь? — мальчишку совершенно не тронула смерть сестры.

— Повтори-ка мне еще раз, как все было, — потребовал отец.

— Ну, мы с Катькой, как ты и велел, по обе стороны от дома по кустам спрятались, чтобы подсматривать. Только обычно они все внутри сидели, а тут Семен и мужик этот бородатый с Лизкиной матерью начали вокруг дома шастать, да поодиночке почему-то. Походят-походят, да остановятся и вокруг смотрят. А сама Лизка в окошке торчала, тоже на дорогу смотрела, словно ждали они все кого-то. Да только не приходил никто, — обстоятельно докладывал Петька.

— А сам Артамошка с денщиком своим где были?

— А не знаю. На дворе их точно не было, в доме, должно быть, — беспечно ответил мальчишка.

— Ты, Петька, с какой стороны от дома караулил? — спросил Злобнов.

— А со стороны конюшен, а Катька — со стороны теплицы. Ну, где теперь валяется. — В Петькином голосе не проскользнуло и тени жалости по отношению к сестре.

— Ну и что дальше было?

— А подкралась ко мне Катька и говорит, беги, мол, скорее к папке, пусть с мужиками быстренько сюда едет, может, успеем еще их остановить. Я и побежал.

Злобнов поднялся, пошел на ту сторону дома, которая обращена была к теплице, и где из кухни вела во двор боковая дверь, и стал высматривать место, где пряталась Катька, пытаясь разобраться, что же такое она могла увидеть. Так ничего и не поняв, он вошел в дом и стал еще раз осматриваться, спустился в винный подвал и увидел там следы пребывания своей банды. Покачав головой, он позвал сына и, сев в телегу, куда ему тоже наложили бутылок с вином, тронулся в Баратов.

— Папка, а почему ты все-таки не разрешил дом сжечь? — опять спросил его Петька.

— Ты еще малой, сынок, да только время вокруг лихое, мало ли, что может со мной случиться, поэтому запомни, что я тебе сейчас скажу. Не могли они все добро, что в доме хранилось, с собой увезти. Тем более что и повозки никакой нам по дороге не встретилось, да и раньше они ничего не вывозили, кроме книг, что Добрынину в уплату за лечение пошли. А значит это только одно, что тайник в доме есть. Его-то, видимо, Катька и увидела, прежде чем тебя ко мне послать. Только у нее теперь ничего не спросишь, вот и придется мам с тобой самим его искать, а для этого дом целый должен быть. Понял? — доходчиво объяснил сыну Злобнов.

— А как мы его искать будем? — заинтересовался Петька.

— Подумаем. Только кажется мне, что где-то обязательно план этого тайника должен быть. И очень может быть, что в тех книгах, что Степка забрал, — размышлял вслух Злобнов.

— Так, может, мы его убьем и книги заберем? — совершенно буднично предложил Петька.

— А ты видел, сколько этих книг? Пять подвод. И как ты искать в них будешь, если церковноприходскую еще не осилил? Нет, тут времени много надо, да и образованности нам не хватит. Ладно, поживем — увидим.

— Ладно, — согласился Петька, ни словом не заикнувшийся о том, что Катька, прежде чем отослать его к отцу, сказала, что видела в винном подвале свет, и шум оттуда раздавался. Он рассудил, что время терпит. Вот вырастет он и сам все найдет, чего же с другими делиться.

А в это время на другой стороне Волги стояли на берегу и смотрели вслед лодке Григория Матвеевы и Власовы-Остерманы — обрывалась их последняя связь с домом.

Первые лучи сентябрьского солнца, робко поначалу пробивавшиеся на востоке у них за спиной, осмелели, набрали силу и как-то вдруг осветили и реку, с едва видимой утренней дымкой над водой, и хорошо различимый в прозрачном, чуть дрожащем воздухе белоснежный особняк на высоком правом берегу.

На глаза Матвеева навернулись слезы, он взял у Елизаветы Александровны сына, поднял его высоко на вытянутых руках и прерывающимся голосом сказал:

— Смотри, сынок, смотри, Андрей Артамонович, и запомни на всю жизнь — это твой дом, твой родной дом! — И затем обратился уже к самому особняку: — Прости нас, что мы уходим и бросаем тебя. Прости.

Артамон Михайлович отдал сына жене и поклонился до земли своему дому.

— Wir gehen aber wieder kommen, — торжественно, как клятву, произнес Жорж Остерман.

— Да-да, ты прав, Жорж, ты совершенно прав, — продолжая неотрывно смотреть на дом, взволнованно сказал Матвеев. — «Мы уходим, но мы вернемся». Ну, пусть не мы, но наши дети, внуки сюда обязательно вернутся. Я верю, что им судьба!

ГЛАВА 11

Власов закрыл лицо руками и прошептал:

— Лучше бы она выстрелила.

В наступившей после этих слов мертвой тишине было слышно только позвякивание льдинок в бокалах близнецов.

Видимо, на что-то решившись, Власов резко оторвал руки от лица и, обращаясь к Матвею, сказал:

— Ты прав, ты во всем абсолютно прав. За это мне нет ни прощения, ни оправдания. Я даже не могу представить себе, что могло бы послужить мне извинением. Но и ты мне ответь. Почему же, зная, с какой гадиной я связался, ты не пришел и не сказал мне об этом? Наших с тобой отцов из этого самого дома детьми увезли, они одну участь разделили, и каким бы я ни был негодяем, но я же тебе брат. Почему ты не предупредил меня?

— Ну, во-первых, о том, что ты с Катькой связался, я узнал только после того, как твоя дочь погибла. А во-вторых, ответь мне честно, ну, пришел бы я к тебе, рассказал все, что о ней знаю, и кому бы ты поверил? Мне, человеку, которого ты никогда не видел и не знал? Или ей, с которой полгода прожил? — Судя по его тону, Матвей был абсолютно уверен в ответе.

Александр Павлович задумался, а потом откровенно ответил:

— Нет, Павел, тебе не поверил бы. Не смог бы представить себе, что она, такая кроткая, любящая и заботливая, способна быть хладнокровной убийцей. Но, — вскрикнул он, — хоть как-то ты меня мог предупредить?

— А я что сделал? — и Матвей посмотрел в мою сторону.

Власов тоже повернулся ко мне и проникновенно сказал:

— Спасибо тебе, Леночка. За все спасибо, и за то, что отчитала меня, как мальчишку, и за то, что чуть ли не силой в Баратов притащила. — Он снова посмотрел на Матвея и возмущенно спросил: — А если бы ей это не удалось? Что тогда? Ведь я же действительно мог жениться на этой твари, и она стала бы графиней

Репниной и получила бы дядюшкино состояние. Как ты мог так рисковать?

Матвей насмешливо посмотрел на Власова:

— А никакого риска не было. Малыши уже вступили в права наследства, и права на титул за ними признали, и деньги они получили. Они военные, им выехать в Канаду нельзя было, но мои адвокаты все устроили. Так что, прошу любить и жаловать — их сиятельства Александр и Алексей Репнины, — и Матвей шутливо поклонился в их сторону.

— Слава Богу! — совершенно искренне и с большим облегчением выдохнул Власов. — Просто камень с души свалился! — Но тут же опять возмутился: — Но она же этого не знала. И действительно могла сделать так, чтобы я с ней зарегистрировался.

— Да успокойся. Не допустил бы я этого, — небрежно произнес Матвей, и я, представив себе, каким именно образом он бы этого не допустил, почувствовала себя очень неуютно.

До Власова же постепенно дошел весь смысл сказанного, и он страшно перепугался.

— Они, что же, собираются в Канаду уехать? Действительно, — совершенно потерянно сказал он, — что им в России делать? В наше невероятно безумное время?

— Нет, — твердо сказал Матвей. — Никуда они не уедут, потому что времена меняются, а Россия остается.

— Вот и хорошо! Вот и замечательно! — обрадовался Власов, из всего сказанного Матвеем выделив пока только то, что близнецы никуда не уедут. — Значит, у меня есть возможность еще хоть издали посмотреть на внуков, сыновей и…

Он хотел сказать Лидию, но внезапно замолчал и содрогнулся, вспомнив, наверное, о грозившей ей совсем недавно опасности, потому что гневно уставился на Матвея.

— Как ты можешь меня в чем-то упрекать, Павел? Ты, который подверг Лидию такому страшному риску? Зачем, ответь мне, зачем ты впустил в дом эту стерву? Гнать ее надо было! Гнать! Да и меня, старого дурака, вместе с ней! Хорошо, что все обошлось. А если бы она выстрелила? А если бы я стоял чуть дальше и не успел заслонить Лидию? А если бы ты сам в этот момент отвернулся? — Власов страстно обличал Матвея, яростно жестикулируя. — Как ты мог все это допустить? Нет, ты вел себя, как мальчишка. Ты вел себя совершенно безответственно! — он произнес последнее слово по слогам, почти так же, как во время обеда в ресторане сказал это слово сам Матвей.

И Власов требовательно воззрился на Матвея в ожидании ответа. Но пафос минуты был бесповоротно испорчен раздавшимся около стены тихим поскуливанием — близнецы изо всех сил старались сдержать рвущийся наружу смех. Но, поняв, что это им не удастся, вскочили и выбежали в другую комнату, судя по доносившимся оттуда звукам, столовую, и только там дали волю своему хохоту. Видимо, их спросили, чего это они так веселятся, потому что один из них с трудом смог остановиться и ответил:

— Власов объясняет Павлу, что тот вел себя безответственно. Это надо же такое придумать! Павел — и безответственность! — И снова начал хохотать.

Тут в комнату ворвались малыши, которые, судя по белым усикам над верхней губой, только что пили на ночь молоко, а за ними и все остальные. Павлик, я понемногу начала их отличать, подошел к Александру Павловичу и совершенно серьезно сказал:

— Ты у нас еще недавно и не знаешь, как надо себя вести.

Власов присел перед ним на корточки и попросил:

— А ты меня научи, — и пальцем стер молоко с лица малыша.

— Ладно, — великодушно согласился мальчик. — Слушай. — Он набрал полную грудь воздуха и начал: — Когда-то очень давно… — и подумав, что этот незнакомый дед совсем ничего о них не знает, объяснил: — Ну, когда нас еще не было… Дядя Павлик взял на себя ответственность, старательно выговорил он трудное слово, — за всю нашу семью. И если бы не он, то и пап бы не было, и мам бы не было, — помолчал и добавил: — Только бабушка одна, наверное, и была бы. Поэтому он всегда лучше всех все знает и его надо слушаться.

— Это кто же тебе все это сказал? — с тщательно скрываемой улыбкой, прорвавшейся только в голосе, спросил Матвей.

— А бабуля, — с готовностью ответил Павлик.

— И когда же это она успела? — Матвей с интересом взглянул на Лидию Сергеевну, которая смущенной улыбнулась, но, видно, совершенно не раскаивалась в содеянном.

— Вчера, когда мы на тебя обиделись, — засопев, ответил малыш.

— Да? А за что? — Матвей уже не смог сдержать улыбку.

— А когда ты не дал нам с ружьем поиграть. Ну с тем… С демидовским, — как о самой обычной вещи сказал Павлик.

— Павлик, а зачем ты его учишь? — это уже Милочка вступила в разговор, она, даже стоя спокойно, казалась в постоянном движении. — Он же дед понарошечный.

— Какой? — изумился Власов.

— Ну, не настоящий. Если бы ты был настоящий, то был бы мужем нашей бабули, а ты же не муж.

Власов, все еще на корточках, снизу вверх посмотрел в лицо Лидии Сергеевны. Неизвестно, что он на нем прочитал, только Александр Павлович поднялся, подошел к ней, опустился на левое колено и протянул ей открытую правую ладонь:

— Дорогая Лидия Сергеевна, я прошу вас, окажите мне величайшую милость и честь. От вас одной зависит счастье всей моей жизни. Будьте моей женой. Я не могу вам предложить и сотой, тысячной доли того, что вы имеете сейчас. Я могу отдать вам только самого себя, навечно, в добровольное и радостное для меня рабство. Я клянусь, что приложу все силы, жизнь свою посвящу тому, чтобы вы никогда не пожалели об этом. — И, посмотрев на Матвея, сказал: — Павел Андреевич, я прошу у вас как у главы семьи руки Лидии Сергеевны Печерской, вашей приемной матери.

Власов страшно рисковал. После всех брошенных Матвеем ему в лицо обвинений ответ был непредсказуем. И слово «нет» было бы крушением всех его надежд хоть иногда встречаться с этой семьей. Его единственными союзниками были внуки, но они права голоса не имели, все же остальные привыкли во всем подчиняться Матвею, даже Лидия Сергеевна.

— Мы благодарим вас за честь, Александр Павлович, и обдумаем ваше предложение, — чопорно ответил ему Матвей.

И тогда Власов пошел ва-банк, рискуя уже совершенно всем, чего сумел добиться к этой минуте. Все еще стоя на одном колене перед Печерской, он тихо, но отчетливо, так, как, наверное, актеры на сцене подсказывают друг другу забытые слова, сказал:

— Бабка, не тяни время, — и, всхлипнув, жалобно добавил: — Уж очень сильно кушать хочется.

От неожиданности Лидия Сергеевна на несколько мгновений растерялась. Если до этого она смотрела на Александра Павловича с легкой полуулыбкой — еще бы, кто же отказался бы видеть знаменитого Власова на коленях у своих ног — то сейчас она притворно задохнулась от возмущения и сварливо произнесла:

— Скажешь тоже, «бабка». Да ты на себя посмотри… Постреленок эдакий.

Она вложила свою руку в его протянутую ладонь и тихонько и счастливо засмеялась, словно голубка заворковала.

Власов вскочил, подхватил Лидию Сергеевну на руки и закружил по комнате. А когда, наконец, поставил ее снова на ноги, то повернулся к внукам и, счастливый, раскрасневшийся, улыбаясь от уха до уха, спросил:

— Ну, теперь настоящий?

— Настоящий! — восторженно заверещала малышня, довольная, что такая новая и веселая игрушка, как дед, останется у них навсегда.

Но радость их была недолгой — в дверях в образе гневного ангела появилась Галина и, приговаривая: «Ай-яй-яй, разве же можно быть такими непослушными: молоко не допили, в детскую не поднялись… А я вас там жду, постельки постелила, а мои цыплята все не идет и не идут…», стала уводить малышей.

— Ты про сказку не забыл? — опять напомнила Власову Ниночка.

— Расскажу, расскажу, — заверил он девочку. — Обязательно расскажу…

— Мы вместе расскажем, — пообещала внукам пока еще Печерская.

Делать мне здесь было больше совершенно нечего, и я поднялась, чтобы попрощаться и уйти.

— Может быть, вы поужинаете с нами? — спросил меня Матвей.

Я живо вспомнила необозримое количество вилок и ножей, с которым однажды уже столкнулась, и вежливо отказалась.

— Мне, Павел Андреевич, завтра рано утром вылетать, а я еще и не собралась. Я рада, что все так благополучно завершилось. Есть только один вопрос, который я так и не выяснила…

Но Матвей невежливо перебил меня:

— Мне было бы очень приятно, если бы в будущем вы не только считали меня своим другом, но и называли просто по имени, как близкий нашей семье человек, и, желательно, на «ты». Как вы на это посмотрите?

— Павел, если ты считаешь, что я заслужила такую честь, то я смотрю на это с радостью. — Вот уж чего я совершенно не ожидала!

— Лена, ты очень устала, тебе действительно надо отдохнуть, — Матвей глянул куда-то мне за спину, и подошедший Вадим протянул ему конверт, который он тут же отдал мне. — Там кредитка и все коды написаны на листке. Трать, как хочешь, и не вздумай возвращать. Обижусь.

Тут к нам подошел Александр Павлович.

— Павел, ты знаешь, я вспомнил стихи, которые дядя Андрей написал, — и он начал потихоньку декламировать:

Ты снова снился мне, мой отчий дом,

Где с самого рождения я не был,

Беседка белая на фоне неба,

Сосновая аллея за окном.

Но верю я, наступит день, когда

Ты распахнешь мне двери, как объятья,

И я войду, помолодев от счастья,

Чтобы с тобой остаться навсегда.

— Павел, а дядя Андрей здесь успел побывать?

Наверное, Власов задавал этот вопрос не только из любопытства, но и изо всех сил стремясь хоть как-то приблизиться к Матвею, чтобы тот почувствовал в нем не только будущего мужа Лидии Сергеевны, но и настоящего брата.

Вместо ответа Матвей стал читать стихи, как я поняла, продолжение первых двух строф:

Родимый дом, я, наконец, пришел.

Прими, прости невольную разлуку.

Через войну, изгнание и муку,

Тернистый путь меня к тебе привел.

Сжав кулаки, глотая молча слезы,

Я шел к тебе все долгие года.

Ведь свет твой вечный звал меня всегда

И навевал спасительные грезы:

Ты просто спишь, приемля равнодушно

Всех тех, кто приходил к тебе сюда,

Но помнишь обо мне и ждешь, когда

Я, наконец, вернусь, чтобы послушно

Очнуться от дурного сна,

Вновь расцвести, от радости сияя.

И сосны старые, верхушками кивая,

Как своего, приветствуют меня.

— Да, в последнее лето своей жизни, в 78-м. Он как-то сумел достать сюда путевку, и мы здесь прожили две недели. А потом он написал это продолжение, — печально и задумчиво сказал Матвей. — Знаешь, Александр, я завидую тебе, ведь ты папу знал пятнадцать лет, а я — только девять…

— Я расскажу тебе о нем все, что сам помню, и к маме моей мы обязательно съездим — надо же вам всем познакомиться. Уж она-то дядю Андрея с детства знала, кто лучше сможет о нем рассказать. Ты представляешь, она, когда фотографии Саши с Лешей посмотрела, прямо изумилась — точная копия ее отца, Владимира Егоровича. Я на него тоже похож, но не до такой степени. А вот малыши, согласись, на меня похожи? Правда? — Власов, кажется, успокоился, почувствовав себя по-настоящему членом семьи, и, не дожидаясь ответа Матвея, повернулся ко мне.

— Леночка, — сказал он и поцеловал мне руку. — Ты даже не можешь себе представить, что ты для меня сделала. Я уже говорил тебе, что я твой должник по гроб жизни, и я снова это повторяю. И я буду счастлив, если вдруг смогу тебе чем-то помочь. Я очень тебя прошу, пожалуйста, обращайся ко мне без малейших сомнений. Договорились?

— Хорошо, Саша. Тогда я воспользуюсь случаем и попрошу тебя об одном одолжении прямо сейчас. Напротив поворота в город дом строится. Там за рабочими приглядывает отец хозяина, Владимир Сергеевич Чаров. Он когда-то очень неплохим актером был в нашем драмтеатре, а потом «зазвездился», ну и пошло-поехало. Поговори с ним, посмотри… Может быть, найдешь для него что-нибудь. Он сейчас выкарабкивается, ему бы еще помочь к профессии вернуться… Посмотришь?

— Лена, — спросил Матвей. — Это тот самый, который в Вороньей слободке крутился?

— Интересно, Павел, есть ли что-нибудь, чего бы ты не знал? — устало поинтересовалась я. — Тот самый.

— Бери, Александр. Можешь даже не глядя, — посоветовал Матвей Власову. — Я тебе дам послушать одну кассету, — и он хитро на меня посмотрел, а я только плечами смогла пожать: ну и фрукт этот Матвей, — сам убедишься.

— Что едешь? — спросил у меня подошедший Панфилов. — Тогда иди и забери из своей машины, что тебе нужно, а ее здесь оставь. Вернешься — получишь обратно. Я сам тебя отвезу. Знаете, — обратился он уже к Матвею и Власову, — я первый раз вижу груду железяк, до такой степени влюбленную в свою хозяйку. Она же у тебя из последних сил чихает, — это он уже мне. — Загоняла ты ее так, что смотреть больно. Без любви ты с ней обращаешься, вот что я тебе скажу. Иди, иди, собирайся.

Час от часу не легче, уже и к Пану в друзья попала. Хотя, уж если я вошла в число близких Матвею людей, то по-другому быть просто не могло.

Я забрала из бардачка книги Юлии, еще кое-какие мелочи, попрощалась со всеми и залезла, как на верхнюю полку в вагоне, в огромный серебристый джип, на переднее сиденье. А за руль сел сам Владимир Иванович.

Была у меня мысль заехать в отель, чтобы жучок снять, но я передумала — сил не было, да и не хотелось перед Панфиловым афишировать, что я номер Власова прослушивала. Черт с ним, невелика потеря. Меня больше волновало другое — как бы у Владимира Ивановича выведать, почему же все-таки Катька так и не выстрелила. Пока я думала, как к нему подступиться, мы уже подъехали к моему дому.

«Эх, надо было кассету из диктофона Матвею вручить», — запоздало подумала я, а то еще действительно подумает, что я способна ее журналистам отдать. Ничего, Панфилов передаст. Я полезла в карман, достала диктофон, открыла и… не поверила своим глазам — кассеты там не было. Видя мое изумление, Владимир Иванович захохотал, запрокидывая, по своему обыкновению, голову. Он смеялся весело и необидно.

Горничная, поняла я, она же все время мимо меня проходила. Ну и руки! Достать из моего кармана диктофон, вынуть кассету, а потом положить его на место. И проделать все это так, что я ничего не почувствовала — это мастерство экстракласса.

— Как я понимаю, Владимир Иванович, у меня в квартире ни бумаг, ни кассет уже нет? Вот уж не подумала бы, что Павел Андреевич до такой степени плохо разбирается в людях. Неужели он поверил, что я могу эти материалы во вред его семье использовать? А ведь до сих пор он проявлял редкостную проницательность.

— А при чем здесь Павел Андреевич? Это я отвечаю за безопасность всех и всего, вот на меня и обижайся, если хочешь. У тебя в двери замки такие, что для серьезного человека это даже не работа, а развлечение. Ты, девочка, разными делами занимаешься, мало ли у кого к твоему дому может интерес появиться. Так что, если успокоишься, то поймешь, что я прав. — Он не оправдывался, а говорил это спокойно, рассудительно. — Зато дома тебя приятный сюрприз ждет.

— Владимир Иванович, правы вы, конечно, извините, что я…

— Да ладно тебе. Я же вижу, что у тебя куча вопросов на языке вертится, то-то ты всю дорогу елозила, решала, с какого бока ко мне подъехать. Задавай. На какие можно, отвечу, — сам предложил Панфилов.

— Владимир Иванович, вы знали, что у Катьки пистолет? — очень хотелось услышать, что не я одна это прошляпила.

— Конечно. Вот ты смотрела, как цыганки ее обступили, а главного не увидела: что они ее при этом обшмонали и пистолет нащупали. Так что знали мы, поэтому и пригласили вас всех на пять часов, чтобы подготовиться успеть. Что еще?

— А почему же мне цыгане не сказали? — удивилась я. — Они же вроде помогать взялись…

— А ты бы, зная об этом, рискнула Власова с Катькой в Сосенки привезти? — спросил Владимир Иванович, заранее уверенный в ответе.

— Нет, конечно. Власов уже знал, что собой Катька представляет, жить с ней не стал бы, а уж регистрироваться тем более. Только мы понять хотели, зачем она Настю убила… Нет, не повезла бы, — твердо заявила я и стала размышлять вслух: — А вам, значит, нужно было, чтобы она приехала… И шансов остаться в живых у нее не было ни одного… Почему?.. Вряд ли это месть за дочь Власова… Ведь родители Наты с Татой и их дед были Павлу гораздо ближе, однако же он, узнав, что Катька их убила, за них не мстил… Ему самому непосредственно она ничего плохого не сделала… Так… Мы ее совместными усилиями вывели на чистую воду, но она не растерялась…

Пан молча слушал меня и с интересом рассматривал, и я, ободренная его вниманием, продолжала:

— Я подлила масла в огонь своими словами, что материалы журналистам передам и опозорю ее на всю Россию… А потом Лидия Сергеевна сказала, что все злобновские женщины пытаются стать графинями, но все неудачно, и назвала ее несостоявшейся графиней Репниной… Она знала, насколько это для Катьки оскорбительно, но не побоялась… А это значит, что на ней тоже был кевлар, потому и платье под горло надела… Так… Катька ненавидела Павла сильнее, чем кого-либо другого из тех, кто там был, поэтому когда поняла, что ее ждет, то взбесилась и, зная, что возможности выстрелить второй раз у нее может уже не быть, решила убить именно Печерскую — ведь она же для Павла дороже всего на свете, и случись что с ней, он бы себе этого никогда в жизни не простил… Так… А вы сидели в башенке со снайперской винтовкой и контролировали ситуацию… Владимир Иванович, я ни секунды не сомневаюсь, что вы превосходно стреляете, но ведь все равно риск был?

— Лена, ты теперь с Павлом будешь часто встречаться. Вот и попробуй как-нибудь его переубедить, для чистоты эксперимента, так сказать. А потом поделишься впечатлениями. Договорились? — немного устало предложил Владимир Иванович — видимо, ему самому это редко удавалось.

— А что, и попробую, — самонадеянно заявила я. — Ладно, давайте вернемся к Катьке, точнее к Лидии Сергеевне. Зачем она это сказала, спровоцировала Катьку на то, чтобы она достала пистолет?.. Единственное, что может быть… Власов! Все дело во Власове… Его собирались принять в семью, а за ним такой хвост тянулся… Его-то и нужно было обрубить… Значит, все это было сделано ради Власова, — уверенно заявила я.

— Умница, девочка, — совершенно серьезно сказал Пан. — Хорошо у тебя голова работает. Только не ради Власова Павел это сделал, а ради Лидии Сергеевны. Она Власова всю жизнь любит, в ее кабинете все кассеты с его фильмами собраны, все, что о нем где-то когда-то писали, все у нее есть. Сколько раз ее замуж звали, и какие мужики!.. И не ради родства с Павлом или денег его, сами не беднее были, а некоторые и побогаче… И в России, и за границей. Нет — и все. А тут узнала она о его несчастье, ну, а дальше ты сама знаешь… И кажется мне, что специально она именно этот снимок послала, где ребята с Павлом сфотографированы, как будто других не было… Словно шанс ему давала… А то, что Павел Власова жестко воспитывал, так это правильно. Чтобы знал, что с ним будет, если вздумает Лидию Сергеевну обидеть. Ладно, время позднее, а тебе еще собираться надо, спрашивай скорее, что у тебя там еще заготовлено, и шагай домой. Хотя чего тебе собираться, можешь с одной кредиткой ехать, и все на месте купишь.

— Владимир Иванович…

— Да что ты заладила: «Владимир Иванович, Владимир Иванович». Зови Паном, свои же люди теперь. Ты хоть понимаешь, что к Павлу в семью вошла, близким ему человеком стала. Представляешь, что это значит?

— Приблизительно, — я действительно не знала, что это значит.

— «Приблизительно», — передразнил он меня. — Теперь твои проблемы — это его проблемы, а еще точнее, мои. Так что постарайся приключений не искать, пожалей старика.

— Кокетничать изволите? Этому старику девочки, небось, сами на шею с разбега бросаются? — поддразнила его я.

— Нет, Лена. Не мое это. Не тот у меня характер. Я на Яночку-то насмотрелся, а перед ней еще одна была, и грустно мне стало, тоскливо, — печально сказал Пан.

— Пан, а почему Павел на ней не женится? Красивая, говорят, девушка.

— Лена, девочка, о чем ты говоришь? У него пример Лидии Сергеевны перед глазами. Ему в женщине душа нужна, а не ноги от ушей. Она по контракту работает, Яна эта. Она же из Курска сюда учиться приехала, вот в этом году заканчивает и уедет. Там ей уже и квартиру купили, отремонтировали, обставили. Ну, и денег он ей, конечно, даст. Она и рада бы за него замуж выйти, да понимает, что этого не будет, вот душу себе и не рвет, а будущее обеспечивает. А где ему девушку настоящую, хорошую найти? Да и времени у него на это нет — у него же целая империя на плечах. И вообще, у современной молодежи души нет, одни деньги на уме. Знаешь, как они говорят? «Не стыдно продаться, стыдно продаться дешево». я вот помню, как Валентина свет Даниловна мне все нервы измотала, пока согласилась замуж выйти. А ведь любила-то как!.. Тогда… А сейчас… — что-то дрогнуло в его голосе, и он, резко оборвав сам себя, потребовал: — Ладно, давай твои вопросы.

— А вопрос у меня только один — почему Катька не выстрелила? Вот и все.

— Так давай разбираться. Как стояла Катька? — скучным голосом начал он.

— Спиной к Волге, перед ней стоял Павел, за ним Власов и Лидия Сергеевна, я была слева от нее. А справа, в башенке, вы.

— Угу, — хмыкнул Пан. — А что было у Катьки в руках?

— Пистолет. «Вальтер», по-моему.

— Ты его хорошо рассмотрела? Ничего особенного в нем не заметила? — продолжал настаивать Пан.

— Нет, пистолет как пистолет, — я растерялась, не понимая, чего он от меня добивается.

— Ну ладно, ступай. Тебе еще собираться надо. Шагай, — стал выпроваживать меня из машины Пан.

— Это нечестно, вы же обещали сказать, почему она не выстрелила, — запротестовала я. — Ну, намекните хотя бы.

— Лена, наблюдательная ты наша, — начал он нудным менторским тоном, — голова у тебя хорошо работает, этого не отнимешь, а вот настоящей оперативной работы ты, прости, не нюхала. Я в разных ситуациях был, и сам стрелял, и в меня стреляли, но поверь моему опыту, я еще никогда нигде не встречал человека, — закончил он убийственно иронично, — который смог бы выстрелить из пистолета, стоящего на предохранителе.

И он расхохотался, да так заразительно, что я, несмотря на то что стыд жег меня, как изнутри, так и снаружи, не могла не присоединиться к нему.

А успокоившись, все поняла — Матвей прекрасно видел, что выстрелить она не сможет, поэтому и сказал мне, что его удручает мой непрофессионализм. Все правильно. Как он назвал себя в том телефонном разговоре при нашей первой встрече у него в офисе? «Вожак стаи». Вот он и пошел ради своей семьи во второй раз на предумышленное убийство. Причем сделать это он захотел сам, своими руками — уж чего-чего, а исполнителя для такого дела ему бы даже искать не пришлось. Очередь бы выстроилась из тех, кто ему всем в жизни обязан, любой из них за счастье посчитал бы уничтожить его врага.

— Ты же слева от нее стояла, — продолжал Пан, — как же ты не заметила? Меня, у черта на куличках, увидеть смогла, а вот что у тебя под самым носом было, прошляпила. Я тебя уже просил — не создавай мне проблем, и еще раз прошу. Думай, размышляй, анализируй, у тебя это хорошо получается, но в серьезные дела, где с оружием играют, не лезь! Ясно? — вроде и с улыбкой, но серьезно сказал Пан.

— Ясно, командир! Не буду лезть! — и я взяла под козырек. — Разрешите убыть?

— Разрешаю. Отправляйся на свой Кипр — и чего вы там хорошего находите, не пойму? И как следует отдохни. Завтра утром за тобой машина придет и в аэропорт отвезет.

— Спасибо, Владимир Иванович.

Глядя вслед его машине, я подумала: нет, Пан не служит Матвею и не работает на него — он действительно его старший брат. И только в этом качестве он смог бы быть рядом с ним. Не ниже, не сбоку, а именно рядом. Невероятной силы и обаяния человек.

Войдя в квартиру, я первым делом из чистого любопытства начала искать в своем доме следы пребывания чужих людей, но так и не смогла найти, да и Васька вел себя совершенно спокойно. Только на том месте, где я, уходя, оставила папку и кассеты, теперь лежала небольшая коробочка, а в ней — изящные золотые женские часики с браслетом. Поднеся их поближе к свету, я разобрала название фирмы — «Картье». Да, роскошный подарок. Видимо, взамен моих разбитых.

Полюбовавшись часами, я перешла к очень неприятному делу — мне предстояло перенести Ваську со всем его скарбом на первый этаж. Я взяла сумку и стала туда складывать его сухие корма и консервы, упаковку «Кэтсана» и его любимый маленький коврик, в который Васькина шерсть въелась так, что отчистить было невозможно. Я тщательно отмыла и вытерла его пластиковый туалет, который положила в отдельный пакет. Василис, не иначе как вспомнив свое прошлогоднее пребывание в питомнике для животных, которому предшествовали такие же сборы, смотрел на происходящее со всевозрастающей тревогой. Когда я, наконец, все собрала, то взяла кота на руки, положила на колени и стала гладить, старательно объясняя:

— Васенька, хороший мой, твоя хозяйка ненадолго уедет, а ты эти дни поживешь у Варвары Тихоновны. Ты помнишь Варвару Тихоновну?

Несмотря на мой успокаивающий голос, в Васькиных глазах появился такой ужас, такая страшная тоска, что у меня мелькнула мысль: «А может, ну его к черту, этот Кипр?». И тут я сообразила, что поступила совершенно неправильно — не мне надо его туда нести, а Варваре Тихоновне за ним прийти. И я, оставив Ваську в кресле, побежала за ней.

Когда она вошла в мою квартиру и увидела Ваську, то заулыбалась ему, действительно, как родному:

— Красавец! — почти пела она. — Красавец наш Васенька! Да ты наш пушистый! Да ты наш шелковый! Иди ко мне, Васенька.

И Василис ее узнал — то ли голос, то ли запах показались ему знакомыми, только он подошел к ней и стал тереться об ее ноги. А, когда она взяла его на руки, он прижался к ней и замурчал. Ну, слава Богу, что все обошлось, подумала я, неся вслед за ними сумки с Васькиными пожитками. Продуктов Ваське на десять дней хватит с избытком, а на те деньги, что я оставляю, она и сама сможет не меньше месяца вполне прилично прожить.

Когда Варвара Тихоновна спустила Ваську в своей квартире с рук, то он тут же, не раздумывая, вспрыгнул на окно и стал, как когда-то, с интересом высматривать,

что происходит во дворе. Она же достала коврик, положила его на подоконник и перенесла на него Ваську. Вот и хорошо, подумала я, значит, вернувшись домой, я его сразу же увижу.

И успокоенная, провожаемая заверениями Варвары Тихоновны, что она с Васьки глаз не спустит, я пошла домой.

Я собирала сумку и одновременно старалась прояснить для себя некоторые моменты, которые я не до конца поняла, а очень хотелось бы.

Разбирая в пятницу книжный шкаф, я наткнулась на старый, еще 80-го года издания, путеводитель по Баратовской области. Была еще мысль его выбросить, но я, сама не зная почему, решила его оставить, вдруг понадобится. Вот и пригодился. Я достала его и нашла статью, посвященную турбазе «Рассвет».

«До 1917 года на территории турбазы механического завода «Рассвет» находилась усадьба Сосенки, принадлежащая графам Матвеевым.

Во время своей поездки по Волге Петр Первый пожаловал эти земли своему верному сподвижнику графу Андрею Артамоновичу Матвееву, который пригласил для строительства дома итальянских мастеров…». Так, архитектурные подробности меня не интересуют, я в них все равно ничего не понимаю. Ага, вот…

«Последним хозяином дома был граф Артамон Михайлович Матвеев, сбежавший вместе с семьей осенью 1917 года, и дальнейшая его судьба неизвестна, вероятно, он эмигрировал.

То, что этот памятник архитектуры дошел до наших дней в целости и сохранности, не разделив участь остальных дворянских поместий Баратовской губернии, сожженных восставшим против многовекового угнетения народом, — огромная заслуга видного деятеля революционного движения в нашей губернии Петра Петровича Злобнова (1877–1937). К сожалению, картины замечательных русских и зарубежных живописцев, бесценные старинные иконы, а также богатейшая библиотека, которыми славилась эта усадьба, были безвозвратно утрачены в эти бурные годы.

Петр Петрович не только предотвратил разрушение особняка, но и стал инициатором создания и в дальнейшем первым директором открытого в нем детского дома, посвятив свою жизнь детям.

Большую роль в этом принятом им решении, безусловно, сыграла трагическая гибель его дочери Екатерины, работавшей в усадьбе Сосенки горничной, которая была убита либо самим Матвеевым, либо кем-то из его приспешников. Эту молодую, полную сил и энергии восемнадцатилетнюю девушку безжалостно задушили, а затем сбросили с обрыва на камни. Не пожелавшие смириться с потерей своей власти эксплуататоры грубо оборвали накануне наступления долгожданных светлых времен ее только начинающуюся жизнь.

Сам Петр Петрович был незаконно репрессирован и расстрелян в 1937 году, но в наши дни реабилитирован посмертно. Его близкие разделили в те годы общую участь всех семей репрессированных, подвергаясь гонениям и преследованиям.

Последний из Злобновых, внук Петра Петровича, также Петр Петрович, погиб в результате несчастного случая в 1976 году.

В настоящее время турбаза «Рассвет» является любимым местом отдыха заводчан…»

Дальше можно не читать, это уже неинтересно.

Ну вот, все и встало на свои места. Теперь, по крайней мере, понятно, почему у слесаря Андрея Артамоновича Матвеева были такие нехарактерные для рабочего человека привычки и почему он не стал регистрироваться с Клавкой. Понятна и ненависть Катьки ко всем Матвеевым — по наследству перешла. А убитая в 1917 году Екатерина, вероятно, и была той злобновской женщиной, которая, по словам Печерской, так неудачно попыталась стать графиней. И если та Катька хотя бы немного напоминала эту, то я целиком и полностью на стороне тех, кто ее прикончил. А по поводу того, что Матвей добрался до денег, вероятно, тех самых, которые когда-то не достались Злобновым, и восстановил усадьбу… Что ж, в каждой семье есть какая-то фамильная тайна, и графы Матвеевы — не исключение.

Интересно, какая теперь в Сосенках жизнь пойдет? Как сложатся отношения Власова с обитателями усадьбы, сыновьями, снохами? Что будет делать Матвей, когда Яночка уедет? Купит себе очередную содержанку или постарается найти настоящую жену? Ведь Печерская рано или поздно переедет к Власову, вернутся в часть после отпуска Репнины, которые на самом деле приходятся Матвею троюродными племенниками, а их дети, соответственно, троюродными внуками (странно, Матвей — дед), и опустеет дом, который, как известно, без хозяйки — сирота. Кто же станет его новым добрым духом? Молодой графиней Матвеевой? Хотя… Чего гадать-то? Поживем — увидим.

* * *

Самолет разгонялся по взлетной полосе, оторвались от бетона колеса, со щелчком убрались шасси. Я сидела в кресле около иллюминатора и смотрела на небо, которое начинало потихоньку сереть. На коленях у меня лежала сумочка, а в ней — брелок-козочка, моя Снежинка, мой талисман, мой залог удачи, маленький подарок от судьбы по имени Игорь.

Сколько раз раньше, в те времена, о которых я никогда не забуду и не хочу забывать, я вздрагивала, услышав в новостях о крушении какого-нибудь самолета, с ужасом думая, что это же в любую минуту может случиться и с Игорем. А он меня утешал, говоря: «В небе я дома, Аленушка, а дома и стены помогают», и, обняв, тихонько напевал:

Если со мною случится беда,

Грустную землю не меряй шагами.

Знай, что сердце мое ты отыщешь всегда

Там, за облаками. Там. За облаками.

Ты оказался прав, родной, смерть нашла тебя на земле. Но ты не умер, ты просто вернулся домой, на небо. А я сейчас пришла к тебе в гости.

Самолет набирал высоту, мы летели навстречу солнцу, поднимаясь все выше и выше, вот уже и облака остались под нами. За каким же из них ты от меня спрятался, Тигруля? Вот за этим, до которого, кажется, можно дотянуться рукой? Или выглядываешь украдкой из-за того, дальнего?

На востоке стало быстро светлеть, на небе появились розовые отблески. Первые робкие лучи солнца возвестили о том, что оно вот-вот появится. Я смотрела, не отрываясь, боясь пропустить этот миг радостной и долгожданной встречи. И вот он настал — мне в глаза хлынул поток ослепительного света. Я откинулась на спинку кресла и, улыбаясь, тихонько сказала:

— Ну, здравствуй, Игорь. Вот и я.

Content

Лукина Лилия Если нам судьба...

ЛИЛИЯ ЛУКИНА ЕСЛИ НАМ СУДЬБА…

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11