Заряна

217-я жизнь. Блог бывшего экстрасенса

Заряна

217-я жизнь. Блог бывшего экстрасенса

Мужчина:

– Зачем Бог создал вас, женщин, такими красивыми?

Женщина:

– Чтобы вы могли нас любить.

Мужчина:

– А почему такими глупыми?

Женщина:

– Чтобы МЫ могли вас любить.

Послесловие

Всякий раз, когда я заканчивала рассказывать эту историю, меня спрашивали – а что было потом? Так вступительное слово получилось о том, что было после .

Потом было много чего, в том числе и рассказы о прошлом. Об этом я говорила своим знакомым, если они бросались в духовные практики, как в омут (кстати, это не метафора, а точное описание злоупотреблений).

И еще слишком влюбленным юным девушкам, впрочем, не слишком юным – тоже.

Не берусь судить, насколько это помогало, нравилось – это точно.

Но поскольку рассказывала я редко, а любопытство безбрежно, то довольно скоро реальные истории превратились в байки, которые под большим секретом передавали друзьям друзей и далее. Разумеется, безбожно перевирая.

Факты я, конечно, могу и поправить, потому что хорошо помню свои многочисленные биографии. А вот сама я тогдашняя всегда ускользала от меня. Ни личные воспоминания, ни очевидцы не объясняли логики моего того, прежнего характера. Поэтому я отмалчивалась и с удовольствием слушала фантазии о себе. Очень познавательно.

Но однажды на антресолях мне попался пыльный пластиковый пакет, забитый старыми блокнотами. Я пролистала свои дневники (потом это стало блогом, теперь книгой) – и наконец начала вспоминать себя прежнюю. Знакомство с той собой оказалось настоящим путешествием, целебным и познавательным. Конечно, для этой книги я что-то перерабатывала и что-то, не удержавшись, добавила с позиций себя нынешней. Но главное, что старые дневники ответили на вопрос, который меня так мучил – как же я во все это влипла? Ответ казался слишком простым: все началось внезапно.

1.

Огромная, тяжелая кровать в маленькой тайной комнатке – специально для свиданий с дамами, для которых огласка равносильна приговору. Все драпировано винно-красным бархатом (вижу стены, тяжелый балдахин над кроватью) в модном «мавританском» стиле – с кистями, золотым орнаментом, горой подушек и подушечек. Они и сейчас рассыпаны по красному полу, на самой большой все еще лежу я. Только что я задыхалась в этой тесной спальне, находилась за гранью безумия. Думала, нет, даже не думала, а ощущала каждой клеткой тела, что принадлежу этому мужчине. И вот он меня отпустил. Просто разжал руки и два потных, совершенно мокрых тела разлепились. Я стала ощущать простыни, более толстые и грубые, чем современные. Стала видеть тусклый дневной свет из маленьких красных витражей – свет тоже пропитан страстью. Я сегодняшняя вижу, что все это как-то… слишком. Мне тогдашней все кажется величественным. Еще бы, он же – родня короля!

А все, что я смогла осознать своим нынешним умом, оказалось не самым веселым. Ради этого мужчины она была готова на все. Вообще на все. А в то время (насколько я могу судить – вторая половина 17 века и, как мне кажется, Испания либо Португалия) это слишком опасные решения.

У этой особы в голове только – позовет еще раз к себе или нет?

И только ощущения себя – своего молодого гибкого и какого-то длинного тела. (Сама я маленькая, рыженькая и стриженная, поэтому ощущения длиннющих черных волос, которые льнут повсюду, для меня очень необычны).

И, кстати, это какая встреча у них по счету?

Нет, сознание этой дамочки плотно заморожено на сексуальных переживаниях. Ее глазами я могу увидеть и мужчину. Ему лет 30, надменный, грузный и очень умелый в альковных делах. Легко представить, где и как он получал такое образование. И еще он властный. Видимо, он сейчас что-то такое сказал, что я (в смысле она) поняла как «оставайся только моей»!

Жаль, что я никогда не слышу голосов. Только эмоции, состояния и то, что видят глаза человека, которым я когда-то была. И никакой возможности «прокрутить» туда или обратно. Эти мгновения я бы переживала снова и снова, потому что восторг такой силы в этой жизни я не встречала еще ни разу. Куда там оргазму! Этот восторг – чисто телесное явление, но даже сейчас я чувствую это состояние как невероятное, уникальное, единственное. Даже сейчас, три века спустя, мир для меня остановился, будто его накрыли большим прозрачным колпаком, и этот колпак загудел, как колокол. Каждая секунда, каждый удар сердца открывает новую Вселенную. Я проходила ее на вдохе, а на выдохе открывалась новая дверь. Каждый миг – дольше смерти и бесконечно мал. Даже мне сейчас сильно голову повело, а уж ей-то тогда…

Вот только непонятно, разум-то у нее вообще есть? Или она совсем наивная дурочка. Он же бастард, незаконнорожденный сын не пойми кого, то ли брата короля, то ли дяди королевы. В любом случае у него ничего своего нет. Его терпят, только пока он играет по их правилам.

А у меня муж есть. И очень правильный муж, только, судя по ее настроению, ей он и в золотой обертке не нужен. О! Да у нее и дети есть. Даже довольно взрослая дочь – лет 10. Надо же, я такая молодая, и уже дети. Да, вот дети – это довод. Перед моими глазами мелькают сценки. Очаровательный мальчик лет двух, почему-то белоголовый, кудрявый. И чинная дочка в огромной-огромной зале, потолки расписаны фресками, на стенах картины кого-то великого, она этим явно гордится. Чуть ли не сам Веласкес. Это мой летний дворец, Платереско, а муж забил его своими механическими новинками – первые телескопы, линзы, треножники, какие-то колесики, огромные механизмы для кораблей. Муж – ученый, изобретатель, он даже имел честь преподнести самому королю что-то для часового механизма в костёле. Разумеется, такому мужу не до молодой жены!

А на аудиенции в честь изобретения меня заметил этот… Пресвятая Матерь Божья! Да он же духовное лицо, типа кардинала! Вот сейчас он поднимает с пола и начинает надевать красную сутану – или как это у них называлось? Я, конечно, слышала, что тогда нравы были свободнее, но не настолько же!

Но тут она что-то говорит своему любовнику. Его надменные черты внезапно смягчаются. Как я понимаю, тогда это равнялось улыбке королевской особы.

Чем он ей так голову снес, что она сейчас все бросит и уедет с ним?

– Просто невероятная страсть! – говорит рядом мужской голос.

Я дергаюсь и «выпадаю» в настоящий мир.

О-па! Это ж надо так переборщить с воспоминаниями прошлых жизней. Я вслух, что ли, задумалась? На втором свидании с этим мальчиком – да так забыться! Сейчас он от меня ка-а-а-к побежит, включив первую космическую скорость. Будет жалко, симпатичный он, Антон этот… фамилии его не помню. Ну, мы рассуждали про прошлые жизни, но вот как бы так, вообще. О своей способности туда нырять я не распространялась, как и о том, что я видящий. [1]

– Мне тоже что-то такое кажется. Вроде я вот сижу на ограде, очень высокой, тебе помогаю забраться. Она чугунная, вся перевитая, лезть легко, но твой сундук и какие-то узлы мешают. Я сверху сижу, ты лезешь, за руку тебя хватаю и перетаскиваю, вроде как требую сундук бросить и взять только драгоценности.

Симпатичный Антон широко размахивает руками, горячо объясняет что-то и чертит носком кроссовка на пыльной земле план какой-то местности. Продолжает скороговоркой: «и жарко там ночью, спина под плащом мокрая, и руки, и ноги. И темень такая, что я даже боюсь, что это не ты, а служанку мне подсунули, чтобы опозорить».

А поскольку я в полном ступоре смотрю на своего «свеженького» кавалера и ни звука пискнуть не могу, то он даже лезет за бумагой в рюкзачок:

– У тебя ручка есть? – и азартно поднимает на меня глаза. – Я даже нарисовать могу, где нас ждут слуги.

Надо как-то реагировать, но у меня в лучших традициях студента на экзамене получается только:

– А ты… эта!.. ну… как бы… эту… любовную сцену видел?

Пока я давлюсь словами, мозг наконец-то включается и начинает просчитывать ситуацию:

не может быть, чтобы он

То есть как он-то может это видеть? Я вижу, потому что это моя прошлая жизнь, с недавних пор на меня это стало накатывать. А он видит, потому что… что?

– Не, – с огромным, плохо скрываемым сожалением мотает челкой Вьюноша (манеры у него такие – вьется и льнет, ласковый теленок, не иначе).

Ничем он не похож на того кардинала. Ни того мощного великолепия, ни привычки к поклонению.

– Ты что, видишь прошлые жизни? – мне-то теперь терять нечего!

– Не вижу. Просто сейчас что-то такое ощущается. Как тени мелькают, и будто бы знаю, что происходит.

Так азартно мы начинаем собирать кусочки той жизни и той сценки.

И пока мы их собираем, мое отношение к этому поклоннику, который раньше в мой шорт-лист не входил, меняется радикально…

Они все-таки убежали вдвоем.

Их предали анафеме, объявили огромную награду за головы. Ее лишили титулов, прав на детей и всех гражданских прав. Не говоря уже о том, что Инквизиция (кстати, это слово, оказывается, означает «розыск») ликовала. Ведьма и совратительница духовного лица! Какой процесс можно сочинить! Покушение на корону!

С ним обошлись спокойнее, лишь бы вернулся и не раздражал короля.

Они куда-то уехали, и пока хватало средств, были вполне счастливы.

Затем на последние деньги они купили мулов и какой-то убогий фургон. И стали чем-то вроде… бродячих актеров? Аристократы по рождению? Циркачами? Чушь какая! А может быть, они хотели так миновать границу? Я вижу множество картинок – их целая труппа. Человек шесть и еще наш сын. Босые, потрепанные, в пестрой развалюхе-телеге мы всё едем по полному бездорожью, по голым полям, по разоренным поселениям. Всегда едем. Какой-то выцветший балаганчик, одна передвижная комнатка на всех. Там и скарб, и еда, и костюмы – и все наши жизни.

Он играл на скрипке, я танцевала – или, точнее, была чем-то вроде акробатки на грязных рыночных площадях мелких городков. Вонючая толпа, которая нас презирает, показывает пальцами и иногда бросает мелкие монетки. То неурожай, то засуха, то война, то падеж скота. У крестьян самих часто ничего не было, не то что каких-то бродяг кормить.
Спрятаться лучше они просто не могли, кто станет подозревать цыган, житанос, бездельников. Самое презираемое сословие.
Очень трудная жизнь, но…

В голове у меня стучало: если я была с ним счастлива, то…

Если я была с ним настолько счастлива даже в кибитке…

Если десять лет показались мне одним днем…

Если десять лет мы прожили так дружно, как, наверное, могут жить только близнецы…

Выводы напрашивались сами собой.

Что думал Антон, я решила не уточнять. И так по его хитрой ухмылке понятно, что он пережевывал мысли типа «теперь ты от меня никуда не денешься». И вот этим-то он и похож на того прежнего возлюбленного. Не просто властность, а мягкая, обволакивающая властность. Сладкая, из которой мухе выбираться не захочется.

А я девушка свободолюбивая, это ему все эти сомнительные истории хочется видеть как гарантии будущего обладания моим тельцем. Мне от них так страшно, что спинной мозг замерзает. И в то же время – жарко и сладко. Антону-то проще, он же эротических сцен не попробовал. А я как буду жить, вспоминая о том, что в этой жизни с нами может быть. Или могло бы быть.
Но, кстати, если тогда это было так, значит ли это, что этот двадцатилетний парень так же хорош в постели? И можно ли будет потом сказать безопасное «давай останемся друзьями»?

2.

– Никитина, ты работать будешь? – начальники редко говорят что-нибудь оригинальное.

Нет, разумеется. Это не так интересно. Благо, профессия позволяет сидеть с отключенным видом и тупо смотреть в одну точку.

Дело в том, что еще на заре рекламного бизнеса какой-то добрый человек придумал и доказал, что в креативном отделе [2] должен царить дух свободы творчества. Что, кстати, чистая правда.

Креативщикам можно в середине рабочего дня до хрипоты спорить об особенностях полинезийской охоты на бизонов, высказывать крамольные мысли о нецентральном месте Солнца в Солнечной системе или рисовать рыболовный сейнер на месте Мавзолея. Психологическая база под это была подложена такая: для активизации творческих идей подойдут любые методы, лишь бы найти оригинальную и «работающую» идею. В некоторых случаях закрывают глаза на порцию коньяку в чашку чая по утрам или даже что посерьезнее.

В нашем креативном отделе была принята полная свобода самовыражения, и самовыражались мы со всей широтой души. Когда твоя работа – годами придумывать, как бы убедить людей в том, что именно эта вода, сигареты, недвижимость, банк самые лучшие; когда все твои силы уходят на то, чтобы найти этому самую красочную форму, то очень часто в качестве разрядки у тебя получается масса убедительных гадостей. Причем значительно более убедительных, чем похвальбы.

В какой-то момент, когда один из клиентов нас в сороковой раз достал своим «переделайте это, и вот это, и это, и это, и еще я хачу пасматреть к завтрему еще 5 вариантов», мы наклеили все гадости, которые написали и нарисовали про него и про других особо любимых клиентов, на стену. Стена вышла – просто пир духа. Лучше, чем юмористические газеты. Ну, например, известный оператор сотовой связи получил от нас слоган «Зона твоей свободы» с характерным изображением страны в клеточку, друзей в полосочку и еще менее приличных картинок.

Сотрудники других отделов, особенно клиентского, приходили к нам для снятия психологического напряжения, избавления от «клиентского стресса» и для коллективного творчества. Они многое добавили к нашим крикам души. Все лучше, чем дартс кидать в фото клиентов (тоже не новая практика психологической разрядки).

Очень скоро это стало отдушиной для всего агентства, вот только клиентов в наш отдел никогда не заводили. А если и заводили пару раз, то заранее, аж за сутки просили нас убрать все позорные плакаты, которые мы потом с маниакальным упорством возвращали на прежнее место.

Свобода эта шла, разумеется, «от головы». Наш начальник, за глаза называемый Леонид-Не-Ильич, поставил на своем столе медную табличку с гравировкой на английском, смысл которой сводился к следующему. Он хочет здесь курить так же, как вы хотите заниматься любовью, но поскольку ничего подобного он не делает, то и вы воздержитесь. Табличка появилась в то черное для него время, когда начальник бросал курить, и настроение у него, мягко говоря, оставляло желать лучшего. Все курящие ему страшно сочувствовали (что не мешало делать на него ставки у агентских «букмекеров»), но как человек он стал совершенно несносен. Поэтому с ним старались не связываться ни верхнее начальство, ни среднее, ни клиенты – и табличка осталась. Была она довольно большой. Точнее, это было первое, во что утыкался человек, входящий в отдел.

Кульминация наступила, когда в наши креативные джунгли пришел один из управляющих директоров крупнейшей японской компании. Про компанию было всемирно известно, что у них очень патриархальная атмосфера. На корпоративных вечерах мужчины с женщинами танцевать не имели права, а если кто-то внутри компании женился, то одному из супругов приходилось уйти. Такая вот традиция.

И вот почти самый важный человек из почти самой крутой в мире компании пришел знакомиться с рекламным агентством и подписывать контракт на какую-то невыговариваемую сумму. У нас по этому поводу две недели наводили полный марафет. Не трогали только креативщиков, ибо кто их знает, что они ляпнут и в чем явятся на работу, поэтому наш медвежий угол при приеме торжественной делегации старательно обходили. Но что-то вдруг пошло не так, и почтенный гость почему-то решительно зарулил к нам, а нашим менеджерам пришлось его сопровождать.

Далее сцена, как ее увидела лично я. Сначала в комнату вошел нежнозеленый начальник клиентского отдела с неуверенной речью на английском о том, что именно здесь у нас работают творцы-креативщики, мозговой центр, и именно здесь им создана максимально творческая обстановка. Затем входит яйцеголовый лысый человечек ростом в пояс нашего менеджера и внимательными узкими глазками обшаривает комнату. Видит табличку – и его глаза начинают становиться европейскими безо всяких пластических операций. Глаза расширяются, кожа становится все бледнее, так что через минуту его уже вполне можно принять за представителя белой расы. Затем человечек издает какой-то невнятный звук и так быстро выходит, что толпа сопровождающих, которая еще не вошла, и та, которая уже вошла, но уже быстро выходит, образуют роскошную давку в лучших традициях токийского метро. Замыкает трагическую процессию наш главный менеджер с явными признаками эпилепсии.

А виновник всех бедствий как ни в чем не бывало продолжает работать, будто бы не из-за его таблички ему даже руку пожать не успели. Творческий же отдел в полном составе как подкошенный падает на столы и тихо постанывает до тех пор, пока не выходит последний высокий гость. И уже в спину главного менеджера бьет ударная волна гомерического хохота.

Курить Не-Ильич все же бросил, а медную табличку оставил как память о своем подвиге. Собственно, с нее и начались антиклиентские выступления в креативном отделе.

3.

Итак, мне 25, у меня романтическая профессия – копирайтер, университетский диплом и сильный крен башки на тему духовного роста. Я всеядна – бросаюсь на все, что написано, сказано или снято на эту тему. И во многом виноват в этом мой коллега – дизайнер Денис, в которого, если честно, я почти решила влюбиться. Собственно, все эти свободные мотания по временам и странам случились из-за его кудрявой головы и его болезненного интереса к прошлым жизням. Это он живописал мне, как, что и с чем. Предложил попробовать – и у меня вдруг получилось. Погружение в прошлую жизнь оказалось похожим на захватывающее кино со мной в главной роли. И с совершенно непредсказуемым сюжетом, в отличие от современной шоу-индустрии. Все эти успехи чрезвычайно ублажали мое эго и всегда давали пищу для новых разговоров.

Красавец Денис появился у нас относительно недавно, и с его приходом нарядная стена и вовсе расцвела. Например, за спиной у него висел транспарант, выполненный в лучших традициях соцреализма, который гласил «Тщательно мойте ауру перед началом работы!» Денис любил встречать входящих в отдел заверениями: «Хари Кришна», «АОМ тебе», «Шалом по всей морде» и прочее. Поэтому все сотрудники креативного отдела без конца отвечали на вопросы коллег из других департаментов: «Какой он у вас национальности?», «Где вы его откопали?» и «Не буйный ли он?». В агентстве-то больше 200 человек – и всем посплетничать охота. Что еще раз подтверждает офисную пословицу, что какой бы ни был большой коллектив, но все равно маленькая деревня.

Денис своих эзотерических предпочтений никогда не скрывал, скорее выпячивал. Вот такой я особенный, смотрите на меня все! Впрочем, все креативщики такие. Каждый в душе артист и каждый считает необходимым выделяться. Что не удивительно, ведь в креаторах прямо-таки культивируется оригинальность мышления, и как следствие – жизни.

Например, у Дениса особо акцентированные модуляции голоса. Сильно выделяется первое слово-два, затем пауза-выдох, затем следующим толчком воздуха выбрасывается середина фразы, а конец предложения растворяется в шумном выдохе. Поначалу мне его синкопированная речь казалась излишне театральной, потом я привыкла. Потом понравилась – ну, вместе с ним самим целиком, со всеми его яркими одеждами, позами и паузами. Особенно выразительны его жесты. Например, просто так думать он, видимо, не умел. Он хватался руками за голову, стучал себе по лбу, показывал «сверху» пришедшую идею, будто кто-то сзади надевает ему на голову корону или скафандр. Периодически я ловила себя на том, что не с человеком говорю, а немое кино смотрю.

Кажется, руки у него вообще не опускаются ниже уровня стола. Все неприятное и плохое он обычно «отыгрывает» руками вокруг головы: плохого человека он показывает как мим – рука возле губ как бы небрежным жестом стирает улыбку. Когда говорит о глупых, рука рядом с губами как бы старается прикрыть ту несусветную чушь, которую приходится повторять. Правильнее сказать, что, когда говорит Денис, то говорят трое – рот и обе руки.

Разумеется, вся эта катавасия с жестами, высказываниями и плакатами плюс пристальное внимание к дамам быстро сделала Дениса одним из самых загадочных мужчин компании, на время даже затмив сияние генерального директора. Кто его там знает, небожителя, чем он занимается и по каким переговорам ездит. А этот «чуть тронутый эзотерикой» бузит рядом целый день!

Впрочем, этому спору не будет конца: что женщин привлекает больше – власть или талант, деньги или оригинальность. Думаю, в каждой из нас присутствует такая невинная в своей искренности корысть – получить рядом то, чем сама ты не являешься и чем ты хотела бы быть. Впрочем, мужское желание получить в пользование как можно более выпуклую фигуру – так же невинно и так же корыстно. Тут, видимо, еще и принцип компенсации часто проявляется: лысенькие толстенькие дядечки с потными ладошками млеют от девушек-моделей на самоубийственных каблуках. А молодые парни в современном мире все чаще ищут зрелых женщин, которые будут им и спонсором, и мамочкой. Ну и хрестоматийный пример – пожившие мужчины заглядываются на «свежее мясо» (как они это мило называют). Как сказала моя приятельница, это природа стремится к выравниванию.

4.

Собственно, из всех своих поклонников фаворитом я считала именно Дениса.

Был он некрасив, но необычайно эффектен. Невысок, но очень строен. Темноволос – но считался светлой головой. Неглуп, но очень любил покрасоваться. Весьма успешный дизайнер – и страшный лентяй. Позёр по жизни, но хороший товарищ в работе, который не будет кричать: «Моя, моя идея, я тут самый гениальный!». И он все время напевал, говорил, бурчал или рассказывал. Через некоторое время рядом с ним начинало казаться, что ты попала в клетку с кенаром. Но очень ярким и заманчивым – так и хотелось почувствовать себя канарейкой. Разумеется, не мне одной, он вызывал острейшее внимание всех женщин. Денис мог прийти на работу в белой рубашке с воротником-жабо – и стать темой обсуждения на целый день. Он мог целовать ручки всем проходящим мимо дамам и весело хамить начальству. Благо дизайнер в рекламных агентствах позиционируется как творец, то есть существо не от мира сего, и к этим вывертам принято относиться спокойно. Я знала талантливых дизайнеров, которые ездили на серьезные переговоры в униформе классических байкеров. А один креативный директор при знакомстве протянул мне веер своих визиток всех расцветок и предложил выбрать любую под настроение. Креаторы, гении, что с нашего брата возьмешь!

С Денисом мы целыми днями вели отвлеченно-возвышенные разговоры о духовном пути, недеянии и преимуществах того направления эзотерики над этим. Он, кажется, претендовал на звание моего духовного учителя (путеводителя – так он называл себя) и завалил меня литературой – Коэльо, С. Н. Лазарев, «Две жизни», Кастанеда, Ричард Бах, Ошо, Бхагават Гита, Голубиная книга. Понятно, что при таком густом коктейле в мозгах работать некогда, каждый день проходит в обсуждении новостей.

Собственно, мы были на краю романа, и весь коллектив об этом адски сплетничал, ведь действительно непонятно, о чем молодые красивые парень с девушкой могут говорить целыми сутками на работе и даже после нее. Конечно же, не о проблемах клиентского сервиса – и это очень злило Леонида-Не-Ильича, что по-человечески тоже вполне понятно.

Замотаться в мумию и пойти по коридорам, катать меня по проходам на офисном стуле, да еще и с громкими криками «и-го-го» – это все Денису было запросто. То ли он в свои 29 так и не вырос, то ли сознательно создавал себе имидж клоуна. Во всем же, что касается духовных практик, он был предельно серьезен. Лицо его вытягивалось, глаза вперивались мне куда-то в район потенциального третьего глаза, и говорил он без всяких артистических перебоев голоса, серьезно и тягуче. Правда, по-прежнему эмоционально и очень громко, поэтому обрывки разговоров долетали до ни в чем не повинных коллег: «Да ты хоть видела стража в хрониках Акаши?!» [3] – и потом нас активно расспрашивают, что это за игра такая, в которую вы рубитесь на работе. Новая что ли? А кто вам разрешил на корпоративные компьютеры Сеть поставить? И не поймали ли сисадмины вас на превышении трафика?

Денис с удовольствием отвечал на эти вопросы такое, что уши вяли.

Но как бы это не выглядело со стороны, наши с ним «духовные перекуры» уже несколько месяцев зацепились за один пункт, и сдвинуться с него не могли.

Денис страшно завидовал моей внезапно прорезавшейся способности видеть прошлые жизни. Хотел научиться, и практически каждый день мы обсуждали одно и то же – как ему туда отправиться. Он перепробовал кучу техник, которые регулярно отлавливал на форумах и в новых группах – и ни проблеска.

В какой-то момент этот красаве́ц все-таки уболтал меня оказать ему посильную помощь:

– Все, что я могу – это просто посмотреть тебе в глаза. Я смотрю тебе в глаза, ты мне, прямо в зрачок. Если будет происходить что-то необычное – не пугайся. Постарайся не промаргиваться, не спугни.

Я смотрела ему в глаза, он – мне. А все остальные быстренько вышли из курилки, надеясь, что у нас сейчас состоится какой-нибудь решительный разговор, о котором можно будет сплетничать еще пару недель. Довольные лица по очереди выглядывали из-за дверей. Подслушивали, судя по сопению. Слишком интимно это выглядело. Ладно, главное – чтобы не сбивали ни его, ни меня. Нам надо-то всего несколько минут!

Я прошла сквозь его зрачки и нырнула – вниз, вниз, вниз. Туда, где сидит душа. Взгляд расфокусировался, и внутри зрачков я увидела маленького светлого человека, который быстро шел ко мне по насыпи. Я сглотнула – силуэт увеличился, и я увидела все так, как оно было там, как будто мне крутили старое кино.

Мне очень хотелось умереть. Умирать было не страшно, наоборот, за это стоило побороться. Только это могло остановить боль, от которой уже много месяцев не избавляло ничто. Да и не могло быть от нее спасения.

Сын в могиле, муж бросил меня и ушел в монастырь отмаливать свой грех. Он точно знал, что мне без него не выжить – и ушел, считая, что из-за его ошибок Бог забрал у нас ребенка. Зачем мне жить, если ничего не осталось? Только еще один раз, одним глазком взглянуть на детей, тех детей из прошлой благополучной жизни. И я уже несколько дней таскалась возле своего Платереско, дворца, того самого, откуда убежала.

Сегодня все было не так.

Сегодня за толпами людей, карет, нарядно убранных лошадей, по свадебной музыке мне даже удалось догадаться о том, что происходит. И даже увидеть дочь – я узнала фамильную аристократическую осанку, лицо, конечно, было закрыто. Лишь мелькнуло красное платье и цветы апельсинового дерева в головном уборе – наш традиционный наряд невесты. А вот лицо своего брошенного мужа я узнала, он как раз собирался сесть на холеного нарядного коня, но повернул голову и вцепился в меня глазами. Меня аж судорогой свело: такая ненависть была в его взгляде, что она просто съела расстояние между нами. Мы не виделись больше 10 лет, но он узнал меня мгновенно – ободранную, темнолицую, постаревшую и в лохмотьях цыганки. А узнав, крикнул что-то свадебному кортежу и двинулся на меня, как черный племенной бык.

Я сжимала витую чугунную решетку так, что она тряслась вместе со мной, с моей лихорадкой. Бывший муж приближался, и ничего хорошего от него я ждать не могла. И потому начала пятиться, пятиться по насыпи, камни резали босые ноги, но я слышала только стук тяжелых сапог и звон шпор. Он настигал. И когда дошел, почти добежал до меня, то схватил за руку и дернул в густую тень акаций. К тому моменту я не ела уже много дней и потому не могла сопротивляться.

Как только тень деревьев скрыла нас полностью, он схватил меня двумя руками за горло и стал трясти. Я не понимаю слов, но смысл его ругательств доходит и до меня нынешней:

– Я мечтал тебя задушить, я мечтал тебя мучить, варить в кипящем масле …(поток ругательств)… Зачем ты явилась на ее свадьбу?! Ты нас обесчестила, ее могли не взять… (Ругательства)… Но она красива, богата, этот брак мне дорого обошелся! Только сделай движение к ней – и я тебя задушу… (поток ругательств)

Я тряпкой болталась у него в руках, но какой-то маленький кусочек души, самый уголок, начал оттаивать: у дочери все хорошо. Ей наверняка подобрали правильного жениха, нелюбимого, как и мне. Но ведь не факт, что по любви – это лучший выбор. Хотя бы на моем примере. Мне всё хотелось спросить о сыночке, но муж оттолкнул меня на расстояние вытянутой руки и выглянул – нарядные кареты уже отъехали.

Вероятно, оскорбленный испанец понял, что я не угрожаю репутации дочери, и стал расслабляться. Теперь он держал мое совсем тонкое и слабое горло одной огромной ручищей.

– Где ты шлялась? Тебя искали всегда и всюду! Я искал тебя 10 лет, чтобы убить своими руками. Ты опозорила мой род! Я запру тебя в монастыре! Я посажу тебя в самый черный подвал своего поместья (он назвал самое дальнее моё поместье, если уж быть точной – я слышу слабый шорох своего возмущения). Я сдам тебя властям, и тебя… (не поняла, что он имел в виду, видимо, про Инквизицию говорил). И пока ты будешь там гнить, я буду смеяться!

Он был цветист, говорил теперь так громко, что голос резал мне барабанные перепонки. Муж продолжал держать меня за горло, то подтаскивая к себе, то отдергивая на длину вытянутой руки. Побелевшие от бешенства глаза, багровое, сильно постаревшее лицо, плюющийся рот – все это я вижу так близко и так отчетливо, что до меня с трудом доходит смысл его угроз. Но говорит он много, долго и сам себя заводит. Так что из каких-то совсем задних, темных дворов моей темной души поднимается злость. И страх. И отчаяние. И жгучая ненависть. Я хотела снова заставить его мучится, любым способом, каким только смогу.

С пережатым горлом говорить трудно, но я прохрипела что-то вроде:

– Лучше на костре, чем с тобой в постели!

И произнесла какое-то местное ругательство, видимо, о рогоносце.

И тут он действительно меня убил. Просто сильно зажал горло и с хрустом сломал позвонки. Умерла я быстро, поскольку умереть хотела. Но он еще долго тряс тряпочное тело, видимо, не сразу смог сообразить, что все уже кончилось. И я откуда-то сверху смотрела, как чернеют следы его пальцев на горле. Потом он опомнился, присмотрелся – и, отбросив мое тело с насыпи вниз, помчался догонять свадьбу.
Никто не опознает в этой убогой нищенке, житанилле, его великолепную жену. Просто еще одна попрошайка-цыганка.
Я рывком вернулась сюда. Это всегда похоже на выныривание из глубокой темной воды, когда ты жадно хватаешь ртом воздух:

– Ты что-то видел? – я изо всех сил терла горло и всасывала воздух со свистом.

– Нет, конечно. Только тебя, – сказал Денис самым своим роковым голосом и, как я теперь понимаю, приготовился к более близкому, скажем так, общению.

И тут я, честная душа, да еще под сильнейшим впечатлением, так прямо и вываливаю человеку в лицо:

– А я видела, как ты меня задушил… – и добавляю извиняющимся голосом:

– Правда, я сама тебя вынудила.

И продолжаю массировать горло. Ощущение его деревянных пальцев еще очень явственно, и перекошенное лицо обманутого мужа упрямо стоит перед глазами на том месте, где должна находиться голова реального Дениса.

– ЧТО-О-О? – взвизгивающим шепотом проговаривает Денис.

Вот тут я и поняла, что в кино «падающую челюсть» не придумали для эффекта, а довольно точно показывают. Потому что на каждом новом «о» лицо Дениса удлиняется и челюсть отпадает вниз как бы скачками – бах, бах, бах! И уже лежит на груди, чуть ли не отдельно от черепа, и глаза вытаращены, как у жертвы маньяка в голливудском ужастике.

Все это было бы смешно, но я-то еще не совсем здесь, я еще почти там. И меня прорвало:

– Что-что! Я сделала тебя убийцей, фактически вынудила меня задушить, – начала я резать правду-матку.

Денис еще некоторое время таращится на меня, шумно дышит прокуренным воздухом – и резко выскакивает за дверь.

Подглядывающие и подслушивающие не успели отодвинуться, так что не обошлось без возни «дайте мне пройти» и «ой, нога…». Зато потом доброжелатели еще три дня гадали на всех углах – чем же я так могла оскорбить кавалера и почему у нас все пошло не туда.

Впрочем, если вдуматься, чем я отличалась от них? Я тоже подглядывала и подслушивала. Тоже сплетничала о чужой жизни, да еще с участником процесса. И, главное, все козыри были у меня – что невидящий Денис мог мне возразить?

Поэтому еще с неделю мы занимались в основном работой и старательно избегали любых «духовных» тем. За это время креативный отдел успел справиться с кучей «висяков» и даже выиграть тендер на нового клиента.

Потом Денис все же спросил подробности – и, видимо, сделал для себя вывод, что я, девочка неумелая, молоденькая, все переврала, недопоняла или еще как-то, а он так поступить не мог.
Для него, дамского угодника, такой образ себя был невозможным, то есть неправдоподобным, что на самом деле означает – не нужным.

5.

Понятия не имею, как называется этот метод, мне Денис описал его просто шутки ради. Ложишься, расслабляешься, представляешь, что ноги растворяются, от большого пальца все выше и выше, ты перестаешь их ощущать. Надо постараться следить только за этим, отпустить все мысли. Потом приходит черед рук. Потом еще выше. Потом растворяется голова, последние мысли убегают. Теперь надо представить, каким все было вокруг десять минут назад. Двадцать минут или полчаса. Постараться увидеть то, что находилось вокруг тебя, посмотреть теми же глазами.

Проще всего найти момент, который тебе врезался в память. Или наоборот – то, что ты видишь и делаешь каждый день – и потому знаешь детально.

Может быть, это было сегодня утром.

Тщательно насмотревшись на тот момент – ты видишь все своими глазами, как тогда видела. Теперь переходишь к следующему, более раннему. Вчера или неделю назад.

Затем еще назад – на полгода, на год.

Надо попасть в то состояние, которое было тогда.

Год назад – какое-то значимое событие для тебя, которое запечатлелось в памяти.

Не важно, хорошее или плохое, главное – яркое.

Затем еще назад.

Очень скоро засыпаешь – и в этих снах некоторым могут являться куски прошлых жизней. Но лично мне пришлось делать это упражнение не раз, не два и даже не десять, пока я не дошла до самых первых воспоминаний детства. Мне около трех лет, я пришла в детсад в новом желтеньком платье с карманами в виде больших белых гусей. Я помню, как опускаю в них ладошки, а ладошки не лезут: нашлепки-гуси большие, но отверстия карманов в них маленькие. Видимо, это один из первых для меня конфликтов между формой и содержанием. Внешним и внутренним. Тем, что хочется, и тем, что у тебя получается.

Через несколько недель таких развлечений я попала во внутриутробный период. Приятно и спокойно, как в жизни потом никогда не было. Меня окружала черно-красная мгла, убаюкивающая, питающая, созданная для меня и полностью охватывающая все мои потребности. Моя собственная персональная Вселенная.

Тем хуже переживается сам процесс родов. Так, как страдает только что родившийся ребенок, мы не страдаем больше никогда. Потеряв свои идеальный мир, испытав чудовищные, ни с чем в жизни больше не сравнимые нагрузки (просмотрев более 100 своих и кучу чужих жизней, могу говорить это уверенно), мы оказываемся в месте, которое нам абсолютно не подходит. Которое само по себе мука . И так, как кричит новорожденный – это плач без слез, без мыслей, без надежд. Потому что у него ничего нет и ему нечем даже утешиться. Кроме материнского молока. Но шок этих первых секунд, когда ты попал в место, которое тебя уже убивает, остается с нами навсегда! Воздух разрывает тебе легкие. И жуткий свет разрезает твой спокойный черный мир, и тебе совсем негде от него укрыться. Свет, воздух, холод, оглушительные звуки, физическая боль и усталость, страх, безнадежность. Нет таких слов, чтобы описать отчаяние младенца, потерявшего все . И ведь ты никого не просил тебя выпихивать наружу!

Следующим за этими переживаниями идут собственно прошлые жизни. Причем это чаще всего бывает какой-то самый яркий момент – очень часто это момент смерти либо самой большой ошибки той жизни. Не удивительно, что Денис меня избегает. Его представление о себе как о прекрасном принце не соответствует моим словам.

Конечно, все мы хотим увидеть себя Наполеонами, героями и принцессами. Собственно, за этим мы и лезем в прошлые жизни… Нам не хватает идеальных картин себя. 99,999 % населения долгие века были крестьянами и вели монотонную жизнь в попытке отбить для себя хоть немного милости у природы. Но все пытаются вспомнить только что-то особенно возвышенное и уникальное.

6.

Я, разумеется, переживала. Во-первых, злилась на Дениса – нежный какой, прынц. Во-вторых, злилась на себя. Так глупо обидеть кавалера, без пяти секунд бой-френда (разумеется, я тайно, да что там, почти явно надеялась, что прошлые жизни и всякие гляделки нас сблизят!).

Облила обильными слезами жилетки подружек и мамы. Исписала несколько пачек бумаги своими переживаниями – вдоль и поперек, вкривь и вкось. Рвала их, комкала – это такой мой личный способ успокаиваться. Взятый на вооружение у одной моей подруги, девушки чрезвычайно сдержанной в проявлениях эмоций, никогда не повышающей голоса ни на кого. Даже в серьезных личных разборках, даже на подчиненных. Даже на детей и своих собак. Так уж ее воспитали.

Зато от сдерживаемых негативных эмоций у нее постоянно развиваются мигрени, невриты, диареи и многое другое, что может приключиться у человека с итальянским темпераментом, если связать ему руки и рот.

Где-то на психологических курсах она узнала технику «бумага все стерпит».

Когда тебя разрывают эмоции – просто начни писать все, что у тебя есть в голове, на бумаге. Не стесняйся в выражениях, рви, комкай, плачь, но пиши до тех пор, пока в голове не останется пустота, сколько бы часов на это ни ушло.

В идеале потом надо отложить все исписанные листы на несколько дней и недель. Когда ты снова вернешься к этим записям, то увидишь, что фактически одни и те же мысли повторяются по кругу через равные промежутки времени. Так что фактически в голове все время вертится одна и та же пластинка. Когда нам плохо, мы так громко кричим «за что?», что редко задаем вопрос «что делать?». А задавая, заняты чем угодно, но только не слышим ответа Бога, его подсказок. Мы переживаем и пережевываем, мы страдаем, негодуем, надрываемся и чаще всего просто повторяем одни и те же слова по бесконечному кругу.

Короче, однажды бойфренд моей подруги повел себя неадекватно и, поставив ее перед каким-то неблаговидным фактом, смылся восвояси. И она пошла портить бумагу. И портила ее часа три. Пол был застлан листами А4, на каждом красовались надписи «ну вот козел, что теперь делать… если бы я… его надо было бросить к чертям еще прошлый раз… и вот теперь из-за этого дебила …», и эти фразы повторялись бессчетное количество раз с незначительными вариациями.

Несколько успокоившись, она собрала листы в стопку и, как «правильная девушка», положила их в сервант, чтобы разобраться потом – таковы условия психотехники.

Далее вышло неожиданно. Молодой человек явился мириться и помирился. Дисциплинированная девушка постаралась «разобрать ситуацию» и воздержалась от ругательств. А через день он от скуки залез в ее сервант и узнал, что на самом деле она думает о его поведении.

Самое замечательное в этой истории то, что для него все это было глубоким шоком. И это он устроил ей скандал о том, что она считает его козлом и другими тождественными животными.

Так что знание законов психологии не освобождает от ответственности!

Да, а во-вторых, я злилась на себя! Ну а в-третьих, и в главных, я сама испугалась и сильно запуталась. Встретить здесь человека, с которым ты уже была когда-то вместе, вообще, наверное, редкость, я об этом только в книгах читала. К тому, что это случиться в моей личной биографии, я точно была не готова. Тем более сразу двое «бывших» – и все за какие-то две недели! Ну и стоит ли мне связываться с человеком, который уже меня убил когда-то? Что хорошего от него можно ждать? И пусть он здесь культурный и обаятельный, я-то точно видела его ненависть, и мне кажется, он принес ее сюда с собой. Да и моя ярость на момент смерти была… сильнее страха смерти. Наверняка мы завязали тогда кармический узел (а узлов я очень боялась, начитавшись, что в этой жизни их придется развязывать и отрабатывать, и я не хочу ни быть задушенной, ни душить других – моя голова была полна подобных идей, о которых никто ничего точно не знает, но многие любят обсуждать).

Да, все ученья говорят, что ненависть надо искупить любовью, и виноваты мы были оба, и прочие ля-ля-ля, вот только, если честно, то я изрядно к нему охладела.

Без пяти секунд роман, которому заранее перетерли все кости коллеги в офисе, завис, как перегруженный компьютер. «Программа выполнила недопустимую операцию и будет …». Будет что?

Любые попытки понять прошлое – это попытки предсказать, а лучше запрограммировать будущее. Мы его слишком боимся, копаясь в писаной истории, в учебниках и архивах. Мы перед будущим раболепствуем, заигрываем, подкупаем. А уж если кто дорывается до истории прошлых жизней… «А давайте я посмотрю, что у меня было. Какие были кармические следы, чтобы я их быстренько увидела, исправила и ничего ужасного у меня бы больше не было».

Положа руку на сердце, для меня это было обещанием, что здесь я все смогу преодолеть, потому что умная. Или потому что уже преодолевала. Правду сказать, во многих жизнях мне встречались такие драмы и такие испытания, что нынешние кризисы современного человека можно считать прогулкой по парку аттракционов с чудовищами из пенопласта. Ну а раз я когда-то это проходила, то и сейчас смогу! Это давало дополнительный балл моей уверенности в себе.
И, несмотря на страхи, опасения и подозрения, я была увлечена чрезвычайно. И очень горда собой, что я так могу! Ведь мало кто может подобное, а у меня выходит! Ведь даже в книгах не написано, что кто-то может видеть все это наяву! И потому я позволяла мутной воде времен уносить меня часто и по ее настроению. Я видела себя древней доисторической рыбой и крестьянкой на рисовой плантации. Я была монахиней – несколько раз и в нескольких разных монастырях, настолько далеких друг от друга по обрядам и самой вере в Бога, что проще сравнить апельсин с пылесосом. Молодой пантерой, которая только что родила двух белёсых котят и теперь вышла на первую охоту. Еще очень слабая, она подвывала от страха и бессилия, но точно знала, что поесть надо обязательно. Стражником, убийцей, деревом…

7.

Зато я живо заинтересовалась Антоном. Еще бы мне не заинтересоваться: если мы были так счастливы даже под угрозой пыток и смерти. Даже без денег, без гарантий безопасности, без будущего.

Если я была с ним так счастлива 10 лет, что не променяла бы ни один день во дворце с мужем! Если добровольно пошла на смерть, когда его не стало!

Что ж это была за любовь такая? И будет ли она такой сейчас?

А весьма чуткий к таким настроениям юноша усилил натиск. Он всегда был рядом, как кот возле пакетика с Вискас. Он был готов чинить мой компьютер. Нести мои тяжелые вещи. Сопровождать. Слушать. Понимать. Он становился так же естественным в моей жизни, как шуба зимой и босоножки летом.

Кстати, это он прилепил мне имя «Маняша» вместо затертой «Машки». Мол, ты так меня к себе манишь, что называть тебя иначе было бы просто не честно.

Умница какой! Копирайт я оставила за ним, а имя присвоила себе и стала носить с гордостью.

Я почему-то очень хорошо запомнила тот день, как я собиралась на встречу со своим старинным другом. Который привел мне кого-то, кто хотел бы поучиться эзотерике.

Я долго отнекивалась, говорила, что ничего не знаю (специально скромничала, потому что считала, что я-то ого-го, знаю). Трёхсторонняя встреча должны была состояться на моей станции метро в центре зала, разумеется. Где ж еще в Москве встречаться…

Помню, как я тогда долго поправляла волосы у зеркала, часа три выбирала одежду покреативней (то есть пооригинальней) и думала о своей второй половинке, о том, что я-то с моей чувствительностью его точно узнаю. О том, что мне уже целых 25 и не стыдно ли в этом возрасте не иметь любимого человека (поклонники не в счет). Чувствую ли я себя одинокой? Или это называется модная «свобода»?

В метро было пусто и гулко. Перестук моих высоких каблуков по лестнице «та – тадам – та – тадам» заполнил, кажется, всю станцию. Тонкий юноша посреди платформы поднял голову. Я заметила его еще с середины лестницы – интересный какой, подумала я. Жаль не ко мне…

Давнего друга не было. Интересно, чего еще я ждала от этого раздолбая, сейчас придется его ждать, а ждать я ненавижу. Вот просто не выношу саму идею ждать мужчину, по моему феминистическому мнению это просто оскорбляет даму. Я уже даже приметила лавочку в середине, уже приготовилась на нее садиться, когда одинокий юноша потянулся ко мне. То есть я сначала почувствовала, как он ко мне тянется, а потом он сделал несколько шагов в мою сторону.

– Вы Костю ждете?

– Угу, – сказала я неуверенно. Юноша обежал меня взглядом, что-то прикинул с таким выражением лица, будто умножал трехзначные числа в уме.

– Друг наш опаздывает, он меня послал первым, – видимо, молодой человек остался доволен результатом вычислений и объяснил наконец: – Костян сказал ехать к вам, а он подтянется.

– А вы Антон? – теперь я уже могла позволить себе «официальное» любопытство и тоже просканировала юношу. Действительно симпатичный.

Мы стали болтать о чем-то нейтральном и пошли к выходу. У юноши были очень темные, бархатные глаза, как будто с подогревом. Располагающие скромные манеры и три кило обаяния. Поэтому я решила про себя, что этот слишком хорош для меня. И вздохнула. Мальчики-мажоры не для меня, они слишком… успешные, все им в руки само идет, не мой случай.

По дороге, в автобусе, забитом потными злыми людьми, Антон посматривал на меня и шевелил губами – что-то говорил тихонько. Я его плохо слышала, переспрашивала, он отшучивался. Позже он признался, что всю дорогу шептал слово «жена» и глядел на меня. Примерял – и не верил, что все это возможно. Я ему показалась слишком роскошной для него, скромного мальчика.

В моей по-летнему душной квартире было тесно и пахло увядающими девичьими мечтами. Мы сидели на полу по-турецки, пили чай, болтали об эзотерике.

Антон осторожно выспрашивал меня на тему – что меня занесло в эту степь? Это так модно, отвечала я! Не рассказывать же о том, что я мечтаю понравиться Денису! Теперь все в этом разбираются, все так говорят, но вот он никогда не видел таких людей в жизни, только по телевизору. Только друг как-то ему спьяну проболтался, что он сам занимался, но когда на следующий день Антон к нему пристал бульдожьей хваткой, то трезвый друг стал открещиваться, говорить, что он тогда маленький был – и «сдал» меня, вот только он меня знает из «таковских».

Потом Антон говорил, что он ожидал от меня чего-то ведьминского, особого, зловещего. И то ли друг так наплел Антону, что я какая-то не такая, то ли это дофантазировал сам юноша, но меня он представлял какой-то помесью ведьмы и робота с компьютером вместо головы. Когда он на прощание в этом признался, я хохотала до икоты.

В тот день никто ничего угрожающего не заметил – и вообще все казалось вполне невинным. А между тем, можно сказать, что гром уже грянул, и самое время было бы креститься, только никто из нас этого не сделал. Ни я со всей своей хваленой сверхчувствительностью, ни Антон с его фантастической интуицией.
А на второй встрече, тоже вполне по делу – антивирусы он мне привез – и случился казус с испанскими любовниками. Что Антона, как выяснилось довольно быстро, от меня не только не отпугнуло, но, напротив, стало для него проблесковым маячком: эту женщину можно получить вот так!

8.

Ну а Денис все решал сложные морально-этические вопросы. Можно ли верить женщине на слово? Нет, такого быть не может! Он не такой! Он себя лучше знает. Или, может быть, ему переключиться на девушку попроще, без сюрпризов?

Мне очень нравился Денис, я глубоко сожалела о своем неразумном поведении и решила взять объяснение в свои руки. Но стоило мне решиться – все, сегодня мы с ним останемся и поговорим, как он срывался с работы ракетой, которая уже отбросила вторую ступень. Или наоборот, когда меня мучили сомнения, он как бы вроде бы что-то такое проявлял.

Это напоминало сложный испанский танец (фу, опять Испания!). Кажется, он называется фанданго – два человека, обычно мужчина и женщина, танцуют друг напротив друга. То есть именно напротив, но не вместе. То мужчина начинает красоваться и выделывать па перед дамой, он придвигается к ней, выгибается, теснит ее, как павлин предъявляет хвост – дама отступает. То наоборот инициатива переходит к женщине и теперь уже в нерешительности отступает мужчина. Соль и суть этого танца – темперамент, страсть, агрессия. Соперничество, подавление.

На чьих условиях мы будем вместе? Кто поведет? Но на самом деле это не парный танец. Он не заканчивается чем-то вроде счастливого танго. Когда неистовая музыка успокаивается, партнеры просто расходятся.

Так и у нас никто не делал решающего шага. Как-то мы с Денисом просидели до 9 вечера в соседних кабинетах за стеклянной перегородкой в надежде, что кто-то подойдет первым и куда-нибудь позовет. Прошлые жизни лучше было не чесать – больная тема. Книги обсудили уже давно. На его бесконечные духовные группы я не ходила, обсуждать, что мне привиделось в последней медитации, он не любил. Думаю, просто откровенно завидовал, потому что сам не видит.

Так под прицельным огнем сплетен всего офиса мы продолжали быть друг другу никем. Причем ни он, ни я не были скромниками. Скорее это действительно были законы фанданго. В этом танце каждый был звездой и готов был тянуть партию сколь угодно долго, лишь бы любовались на него. Каждый хотел себя подороже продать.

Антон очень выигрывал на его фоне. Он не ставил условий, не набивал цены.

Он ждал меня после работы – без предупреждения, без разрешения. Просто, во сколько бы я ни вышла из офиса, позже на час или три, он оказывался у дверей здания. Меня это подкупало – так старомодно ухаживает, так красиво.

Он ничего не требовал, только задавал эзотерические вопросы и впитывал мои ответы с восхищением деревенского недоросля. Мне это льстило – все любят считать себя продвинутыми.

Он угощал меня конфетами, которыми были забиты его карманы – кажется, он ими только и питался. Меня это умиляло.

Он позволил мне вести и солировать так тонко и умело, что это действительно был или природный дар или сверхинтуиция. Либо действительно опыт прошлых жизней, который он на мне уже отточил когда-то.

Нет, разумеется, здравые мысли, что он мне не пара, он бедный студент и младше меня на 4 года, постоянно вертелись у меня в голове. Денис в этом смысле был перспективнее – профессия, квартира, машина, «правильный» возраст. Вот только его женщины слишком любят, это безусловный минус. И он их – а это минус ище .

К Денису меня тянуло… самолюбие. Хотелось отхватить ценный приз, и времени на него потраченного жалко. К Антону несло самым сильным из всех ветров – силой воображения.

9.

Недавно я нашла в дневнике описание Антона на момент нашей первой-второй встречи, когда я не строила на его счет никаких планов, и взгляд мой был достаточно объективным.

Он и сейчас стоит передо мной – темноволосый, высокий, тонкий, сутулый, в своей полосатой футболке, мягкой и немного мятой. Немного потерянный, чуть дерзкий, взгляд чуть рассеянный и при этом примечающий какие-то детали, как если бы из его огромных теплых глаз выглядывал кто-то другой, очень чуткий к настроениями человека и умеющий этим управлять. У меня такое ощущение остается от ряженых персонажей, которые на улицах больших городов раздают рекламки. Снаружи-то это Микки Маус, но кто сидит внутри него и управляет этой двухметровой радостью? И так ли этот человек добр? В Антоне иногда проявлялся этот «второй», под его «ростовой куклой» мне виделся не человек, а какой-то зверь, скорее хищник, но не поймешь – домашний кот это или болотный манул, размеров-то не видно. Да и выглядывает этот зверь время от времени, чтобы проверить что-то, про что знает только он сам.

Голос у юноши успокаивающий, вкрадчивый. Звучит ровно и мягко, с приятным, каким-то теплым тембром. Не возражает, в споры не встревает, слушает очень внимательно и как бы по-собачьи: склонив голову, пристально глядя на лицо и рот собеседника.

В тот момент, когда Антон чувствует, что собеседник расслабился и полностью успокоился, он начинает шутить. Если человек ведется на его юмор – он расправляет плечи и начинает выдавать все более одиозные или даже кощунственные вещи. И все это с мягкой улыбкой, так что на него никто не сердится, хотя он позволяет себе говорить вещи довольно дерзкие. Но общая расслабленность собеседника, невинный вид милого мальчика и общая атмосфера тепла, которую он филигранно создает и поддерживает, не дают людям относиться к нему плохо.

Движения мягкие и гибкие, как бывает у хорошо тренированных людей. Даже кажется, будто его медленные, какие-то длинные движения отрабатывались под толщей воды, где медлительность – следствие сопротивления среды, а не черепашьей скорости. При этом время от времени он делает какие-то внезапные порывистые движения – совершенно вдруг! Подскакивает на месте и начинает резко бегать по комнате, буквально взлетает на заборчик и двигается по нему с небрежной грацией кота. С заборчика он вообще похож на дворового кота, и сверху вниз смотрит, будто ждет, что его облают – косится недоверчиво, но с превосходством.

Безусловно привлекательный, Антон оставил у меня ощущение «что-то там есть еще…», ни ухватить которое, ни описать у меня не получается. И это вызывало любопытство.

10.

В такую душную летнюю ночь плохо спится. Полная луна будит женские инстинкты.

Бессонница молодой девушки – это скорее грезы о неземной, вечной (и прочие эпитеты) любви. Кто бы мне тогда сказал древнюю мудрость «Бойся своих желаний, они могут сбыться!» С другой стороны, кого бы я послушалась с моим-то упрямством?! Я предавалась мечтам, как вдруг часы громко отбили какое-то количество раз – и я очнулась. Буквально на моих глазах из стены вышли два мужчины в монашеской одежде и со свечами в руках. Они вышли из моей стены, как будто из темного коридора в подвале какого-то храма. И шли друг за другом, чинно, плавно, наклонив головы под темными капюшонами. Они обошли мою комнату по кругу, как солдаты, которые собираются сменить караул. Затем бесшумно встали по обе стороны от моей кровати и стали шевелить губами. Пламя свечей бросало свет на их суровые и торжественные лица. В одном угадывался Антон, вторым явно был Денис. Они стояли, молитвенно сложив руки, и шептали.

Я протерла глаза и только тут поняла, что, во-первых, темно, а во-вторых, я вижу их и с открытыми, и с закрытыми глазами. И еще – что они прозрачны и сквозь них я вижу свои стеллажи и столик у стены.

Щипать себя я не стала – а вдруг проснусь? Чуть отойдя от испуга, я смогла разобрать слова. Каждый молился, чтобы я выбрала его!

Вот тут уж я резко села на кровати, пульт от телевизора грохнулся об пол. Оба псевдомонаха не обратили на меня никакого внимания, даже не дернулись.

Нет, конечно, мое самомнение огромно, но все же и у него должны быть какие-то границы!

Утром я проснулась с приятным чувством удовлетворенных амбиций и назойливым вопросом «что это было?». Пришлось окольными путями, с заворотами и ссылками на зубодробительные техники медитации допрашивать каждого кавалера – чем занимался вчера ближе к полуночи, о чем думал, где витал. Антон в свойственной ему одному нежно-наглой манере сказал, что «позволил себе помечать обо мне».

Денис открутился даже от самого вопроса, не говоря уже о необходимости отвечать. Чем косвенно доказал правдивость моего виденья.

Приятно чувствовать, что тебя так… ну не любят, вожделеют – наверное, более правильное слово. Не только в физическом смысле, но и в душевном. Или у мальчиков все не так?

Кстати, я никогда не считала себя неотразимой особой или что-то такое. Маленькая, смешливая, ловкая и неглупая, я не подходила под современные идеалы красоты – высоких блондинок, заглядывающих в рот любой подходящей особы в брюках (и даже трико). Мне всегда было что сказать человеку, и я никогда не отказывала себе в этом удовольствии.

Кажется, за все века я так никогда и не была уверена в своей привлекательности. И это при том, что во многих жизнях меня считали красавицей. Ну, разумеется, в традициях той местности, где жила. Мужчиной помню себя всего один раз, и то уже умирающим стариком, поэтому ощущения себя как мужчины у меня вообще отсутствуют.

Но вот что удивительно. Неуверенность в своей привлекательности и постоянные сомнения в том, что я не подхожу под стандарты, были всегда – разные по интенсивности, в зависимости от темперамента. То я была недостаточно высока, то слишком худая. Сейчас я, как и все девушки, вечно мечтаю похудеть. То нет во мне «интересной бледности», то недостаточно темная (а по индийским стандартам в красавице все должно быть темным – волосы, кожа, глаза). То недостаточно толстые икры – могут замуж не взять, потому что у северных народов жена должна волочить на себе не только домашнее хозяйство, но и пьяного мужа. Я страдала, что недостаточно стара (да, были периоды истории, когда ценились женщины «галантного» возраста!), и о том, что никогда уже не буду юной. О не том происхождении и не той национальности я тоже страдала, разумеется!

Если рассматривать только выбранные эпизоды на эту тему из разных жизней, просто сложив все эти мелкие «беды» каждой женской судьбы, то получится примерно то, что мама так часто наблюдала в моем подростковом возрасте.

Интересно, все женщины такие? Или это такое свойство моей души – всегда стремиться быть идеальной (и, разумеется, по своим собственным стандартам я никогда такой не бывала). В нашем времени это свойство развернулось в полной мере. Лет с 12 мне было свойственно хроническое недовольство своей внешностью.

Я подходила к зеркалу, внимательно на себя несколько минут смотрела и начинала страдать. Например, у меня слишком высокий лоб. Ближайшие месяц – полтора были посвящены отрезанию челки, которая укладывалась и так и эдак, чтобы уж-ж-ж-жасно высокий лоб как-то замаскировать. Причем никакие уговоры мамы, никакие здравые рассуждения и прочее на меня не действовали.

Через некоторое время, видимо, достаточное для моего морального самоуничижения, я снова подходила к зеркалу – и вдруг на меня снисходило озарения. Ба, да у меня же чудовищно оттопыренные уши! Просто позор какой-то, как можно жить с такими ушами! Про лоб я забывала напрочь, и теперь волосы маскировали два локатора на моей квадратной голове. Втолковать, что у меня вполне нормальные уши правильной формы, было нереально. Не действовали даже обходные пути – мол, при твоих пышных волосах уши не заметишь при всем желании.

Ага, да! У меня же не такие волосы – еще через месяц думала я.

Уши забыты, и теперь я мучительно выбираю краску для волос! Так мои комплексы постепенно опускались к носу, губам, зубам, подбородку, плечам.

Когда они первый раз, годам этак к 14, дошли до пяток, моя мамочка подумала, что я теперь-то отдохну и стану хоть чуть-чуть нежнее относиться к себе. Мама считала, что просто не осталось части тела, к которой бы я не придиралась, и ее жилетка теперь просохнет.

Дудки! Женщины, особенно юные, логике не подчиняются! Я просто снова начала сверху! Причем, что характерно, все это проходило вполне серьезно и доставляло мне массу трагических минут!

Вы думаете, когда я выросла, я поумнела? Как же. Просто я уже более тщательно изучила современную моду и знала, чем вписываюсь в принятые стандарты, чем нет. То есть я стала меньше придумывать, зато интенсивнее страдать по более «реальным» поводам.

11.

Любовный треугольник «завис» месяца на полтора. Я встречалась с Антоном – как бы по-дружески, но чуть ли не каждый день, а с Денисом в офисе мы продолжали высокодуховное общение.

Наверное, в рекламном агентстве уже не осталось человека, кто бы не острил про «высокие отношения» – короче, эти креаторы парят друг другу мозги, вместо того, чтобы … ну далее по мере испорченности и развитой фантазии.

Мне до сих пор не дает покоя вопрос – какой была я сама тогда, застрявшая между двумя мужчинами? Помню только, что меня съедало «чувство времени». У меня вообще с детства обостренная реакция на время: я чувствовала его всей кожей, спинным мозгом понимала, что на то, чтобы сделать в этой жизни что-то, есть определенное четко отмеренное для этого время. Как в мудрой русской пословице: «двадцать лет – ума нет? и не будет; тридцать лет – семьи нет? и не будет; сорок лет – денег нет? и не будет». То есть на третьем десятке надо учиться и умнеть, на четвертом – оглядеться и определиться с семьей, на пятом – твой последний шанс разобраться с благосостоянием. Эта мужская пословица очень точно отражает «зеленый коридор», который есть для всего в жизни. Пропустишь благоприятное время – в три раза труднее будет всего достигать!

Просто у женщин, в том числе и у меня, зеленый горит в более раннем возрасте.

Казалось бы, 25 лет и куча феминистических идей в голове – мол, сначала карьера, потом семья, но я почему-то очень болезненно чувствовала необходимость решать сейчас. Нет бы сказать себе – просто наслаждайся вниманием! Приедет следующий поезд, не эти двое, так кто-то другой будет. Но мне мешало это самое скребущее ощущение где-то в районе позвоночника. «Утекающее сквозь пальцы время» – именно так я его воспринимаю, как песок на пляже рукой загребаешь. Раз – и пустая ладонь. Смотришь на свои фото – а ты уже не ребенок. И не скажешь, что мама запретила мне с тобой идти гулять.

Что-то заставляло меня торопиться с решениями.

12.

И тут вдруг оказалось, что поторопилась не я одна.

Как-то я зашла в комнату дизайнеров по делу – обсудить с Леонидом-Не-Ильичем очередного клиента и его дурацкое задание, когда случайно услышала кусок разговора. Очередные «Денискины рассказы», но из этого следовало, что он съезжается со своей девушкой. Когда он заметил меня и наступила общая неловкость, не растерялся только сам виновник торжества. В своей болтливо-бойкой манере Денис втянул меня в обсуждение темы любовной телепатии:

– Она у меня умница, так информацию считывает! Вот сидим мы над проектом, – красавец эффектно размахивает руками, так что сразу становится понятно, что он сидел в своей обычной вальяжной позе у компьютера, а она где-то напротив. – И вот она делает эскиз карандашом, и я вижу, что она рисует то, что Я только что придумал. – Он восторженно щелкает над головой пальцами, обозначая место «входа» идеи в голову. – Вот мне это только что в черепушку стукнуло, – он двумя руками как бы надевает на себя корону, показывая озарение свыше, – а она это уже рисует. Ну, ведь телепатия же! – победно заключает Денис свой монолог.

Я вежливо обсудила с ним вопросы проявления неосознанных медиумических талантов у любящих людей. При этом изо всех сил следила за тем, чтобы на моем лице не отражалось никаких трагических эмоций. Дружески попрощалась.

И тем же вечером свалилась с температурой под 40. Грипп – в начале осени, когда еще и эпидемия не началась! А надо сказать, что гриппом в жизни я болела раза три, не больше. И только тогда, когда была категорически не согласна с тем, что делают люди со мной и вокруг меня – ну, например, переезд моих родителей в другой город. В случае же согласия с миром и его окрестностями я могла жить среди гриппозных неделями и есть с ними из одних тарелок. «За здорово живешь» вирусам я не давалась!

Уже значительно позже, когда было совсем поздно что-либо менять, коллеги сказали мне, что Денис просто решил «пробудить во мне ревность», подстегнуть к конкретным действиям и т. д. Банально надул в уши про свою якобы девушку. Это они ему и посоветовали, чтоб, мол, я как-то посговорчивее была.

Креаторы недобитые, напридумывали!

Никогда не понимала этой странной мужской манеры – нахваливать отношения с одной женщиной, чтобы понравиться другой. У меня это всегда вызывало здоровое желание отойти в сторону и не мешать людскому счастью. Что я в тот момент и сделала.

Разумеется, тем же вечером Антон выяснил, что я больна (я лежала в горячей ванной и стучала зубами от холода) и начал проситься приехать и поухаживать. Получил категорический отказ. Стал «записываться на завтра»: принесу курочку, мандаринов, сбегаю в аптеку. Хочешь, я сам бульон сварю? Назавтра я еще лежала в кровати в разобранном состоянии, но на послезавтра он уже сказал, что точно прибудет. Иначе он просто приедет сидеть под дверью. И я ему верила.

Итак, до послезавтра надо было выздороветь, ибо интим стал совершенно логичен, а потому неизбежен. Тем более с той стороны треугольника, как я думала тогда, мне уже ничего не светило.

13.

Когда лежишь с высокой температурой, вообще все видится иначе.

И все глюки приходят «на отлично» – сочные и свежие, так что даже потом и не знаешь, бабочка ты или Чжуан Цзы [4] . Так что нежданно-негаданно меня накрыла еще одна прошлая жизнь, где я с огромным удивлением снова узнала Антона.

Первое, на что я среагировала – это взгляд. Полуобнаженый мужчина лежит напротив, почти у моих ног, полуобнаженный клинок лежит рядом. И какая-то странность есть во всем этом, Ах, да. Рядом танцуют юные женщины, прекрасные и уже почти обнаженные, под какие-то заунывные звуки типа цимбал.

Солнце слепит через серый островерхий парус ( они этот цвет считали белым ). Одна я одета в тонкую шерстяную ткань. На лице – медная маска. Меня покачивает (ну да, температура под сорок) . Нет, просто я в открытом море. Громоздкий деревянный корабль переваливается через неуклюжие волны, солнце жжет даже сквозь серые паруса.

Голые танцовщицы – их эти глупые микенцы таскают всюду за собой. У нас говорят, что без шлюх греки отказываются воевать, и место на кораблях приходится отдавать девке, а не гребцу. Поэтому корабли их малы и тихоходны. Они только вчера бросили есть сырое мясо, а уже мнят себя мореплавателями!

Так вот сейчас эти потаскухи стараются соблазнить своего полуобнаженного военачальника, умело изображая похоть, а он смотри на меня. Что ему от меня надо, почему его взгляд полон вожделения, хотя он не видит моего лица? Или мы встречались? Стоп! Вообще, куда я попала? Я могу понять только по плотности времени, что это где-то между 1500–1000 лет до нашей эры, я на корабле, меня как ценный военный трофей уводят эти плебеи, микенцы. Почему я в маске? Меня украли? Прячут?

Я могу отдавать приказания на этом корабле, меня почитают, оберегают – и не спускают глаз. Я здесь самый ценный груз, и они сделают все, чтобы доставить меня на материк – даже если мертвой. Они уперты, это мужичье. А их главный – самый упертый.

Когда в первую ночь кто-то из этих недомерков попытался зайти в мой закуток, слоями грубой серой ткани занавешенный от чужих взглядов, я метнула нож. Грязное кровяное пятно от его руки так и осталось на ткани. Меня больше не беспокоили, а над недоумком долго потешались.

Сегодня ночью военачальник пришел ко мне просителем. Хотел завоевать или соблазнить. Уговорил снять маску – и не увидел под ней ни слез, ни страдания. Любил меня всю ночь и весь день, надеялся добиться покорности. Плебеи! Это женщина все решает. Землепашец ублажает землю, чтобы она родила урожай. Мужчина ублажает женщину, но ни покорить, ни сделать своей он не может. Так устроено природой, так велит сама Аштур ( греки знали ее как богиню Астарту) . Военачальник пришел покорять, а ушел побежденный. Где им, боящимся остаться без корабельных шлюх, понять священный смысл соития! Их женщины готовы отдаться любому матросу, они даже мне готовы отдаться за любое из моих стеклянных колец. Украшений, сквозь которое проходит солнце, через которое видно их тело – предел их мечтаний.
У меня много бесценных вещей, которые делать могут только у нас в Финикии. Когда меня провожали на корабль, то внесли множество сундуков с моими личными вещами, которые для этих дикарей бесценны . И еще больше сундуков – с дарами для правителя Микен.
Когда приходит беда, наши боги требуют в жертву самое дорогое. Дороже детей у нас ничего нет. И мой венценосный брат готов был отдать огненному молоху двух своих сыновей. Но вмешалась Великая Аштур, выбор ее пал на меня. Я стала данью для скрепления союза с микенскими дикарями, которые измором взяли город.

О, Ханаан, великая страна бесценного ливанского кедра, родина пурпурной ткани, которую хотят получить правители всех стран! Финикия, которая многие века платит дань не вещами, а мастерами, равных которым в мире нет. На этот раз ты отдала меня!

Мой венценосный брат велел всему городу надеть медные маски и проводить меня, как провожают жертву богам. Издревле их одевали те, чьих детей отдавали в огненную жертву. Маска всегда улыбалась и закрывала наши страдания, чтобы боги видели, что мы с радостью дарим им все. И когда меня с последними почестями провожали на корабль врагов, вся гавань смотрела на меня улыбающимися медными лицами. Дети и взрослые, нищие и мои кровники – царская семья. Вся гавань была повернута лицами ко мне – и глаза богов (солнечные зайчики, как я поняла) шарили по маскам. Проверяли, все ли радуются.

О, Сидон, город медных масок! Я вижу тебя каждую ночь!
На корабле с острым парусом еще много дней я не снимала смеющуюся маску и величественный пурпур. Пока командор не начал штурм моей крепости.
Жизнь пленного ужасна, жизнь политического заложника немногим лучше. Все здешние традиции и правила кажутся ей кощунством. Почетный гость на всех пирах – но попробуй, пропусти! На столах все корявое, тяжелое, грубое – и слова, и еда, и утварь. Держать грубо выкованную чашу можно с трудом и только двумя руками. Выдержать взгляды этого мужичья тоже тяжело. Пить с ними – тяжело для желудка и опасно для жизни. Пропустить, спрятаться хотя бы на день – невозможно, а потому я часто просто опускала на лицо смеющуюся медную маску. Очень скоро меня стали звать медной статуей – тощая, на две головы выше любого из них, кряжистых и грубых, она неподвижно возвышалась над столом в своей пурпурной одежде, которую делать умели только в Ханаане.

Постепенно ко мне привыкли и стали воспринимать действительно как статую – я почти не говорила, не пила и не ела (после нескольких попыток отравления). На меня косились с подозрением, презрением, пренебрежением и восхищением. У меня постоянно что-то пытались выторговать, выпросить или просто украсть – золотые украшения тончайшей работы, стеклянные бусы ( толстое, для нас просто бутылочное, и при этом довольно мутное стекло с нанесенным, как бы налепленным сверху цветным рисунком, но такое было только у финикийцев, и свой секрет они хранили даже ценой жизни ). Таких ценностей у нее была масса, но единственное, чем она дорожила и звала своим утешением – это несколько зеркал, с величайшей осторожностью привезенных сюда. Эти хрупкие предметы несколько раз спасали ей жизнь. В одинокой башне, где жила, она устроила систему слежения с помощью отражений зеркало в зеркало. Это давало возможность увидеть любого, кто приближался к башне на расстояние полета стрелы.

Фактически она – очень ценная невольница. При этом относительная свобода и почти рабское почитание. Все копируют ее наряды и манеры, еще бы, Финикия – центр мировой культуры. И в то же время ее ненавидят и потешаются. Она это прекрасно видит, и, может быть, потому у нее нет ни одного друга. Взгляд у нее стал невнимательным, как бы расфокусированным, и при этом пронзительным ( мы сейчас говорим «рентгеновским») – он мимолетно «просвечивал» человека насквозь, до костей, до самых тайных слабостей и страхов. Все, кто ко мне пытались подольститься или подружиться, просто что-то хотели. Либо письмо для моего царственного брата, чтобы помог с торговлей (почти никто из них читать не умел, поэтому некоторым я давала библос (папирус, видимо) с приказом убить, либо просто передавала приветы, которые они сами, за свои деньги везли через огромное море). Кто-то хотел купить или украсть ее украшения. Кто-то предлагал ей своих слуг, чтобы те выучились ее секретам. Кто-то искал способы ее убить. В любой момент власть здесь может перемениться, победить династия, ратующая за войну с Финикией – а для этого всего и надо, что убить меня. В моей стране может победить «партия» агрессивно настроенной знати и торговцев – и требовать войны с греками. Им даже побеждать не надо, для начала войны достаточно прислать ко мне убийц и принести доказательства смерти моему царственному брату.

Так что жизнь моя стоит очень дорого. И смерть моя стоит очень дорого, и потому за мной следят. Постоянная угроза жизни – но тем более я должна выжить и когда-нибудь вернуться.

В серой башне, которую я выбрала себе для жизни, узко и тесно. Подняться на нее можно было только по скрученной, как фантик, лестнице, такой узкой, что сыпались камешки со стен, когда по ней поднимался воин со щитом. Зато я одна смогла бы сдерживать нападение достаточно долго, до прихода помощи.

Под одеждой я всегда ношу что-то вроде кольчуги – толстые кожаные пластины наложены друг на друга, как теперь накладывают черепицу. От прямого удара мечом не спасет. А вот кинжал или летящую издали стрелу сдвинет, изменит траекторию, не даст прошить важные органы.
Я могла делать все что угодно по своему усмотрению. Могла принимать у себя мужчин или женщин днем или ночью, они почитали это за честь. Мой командор бывал у меня. Любил, мечтал найти такую же женщину. Жениться на мне ему было категорически невозможно, жить вместе – тем более. Он часто уезжал в походы. Хотел – но ничем не мог мне помочь. Когда он уходил, мы прощались с ним навсегда. Каждый раз – навсегда. И часто я думала, что лучше бы я досталась в руки убивающему молоху. Раскаленный железный идол, которому отдавали живую жертву, и она падала в огонь. (Кстати, только сейчас поняла, что молох для финикийцев – не имя конкретного бога, а слово, означающее «власть богов» или «во власти бога»).
Когда время моего добровольного заключения перевалило за четыре с половиной года, ситуация стала действительно угрожающей. От былого союзничества греков и финикийцев уже не осталось и следа. Я бежала – плыла в трюме корабля вместе с овцами. Этот корабль пах ливанским кедром. Тот, кто хоть однажды бывал в наших лесах, не забудет этот запах. Я знала, что тот, кто перевозил наш бесценный кедр, не грек, и не выдаст меня без особой причины. На первой же остановке я покинула трюм. Это был Крит, некогда свободное и богатое государство, которое микенцы теперь поработили.

Но душа острова осталась той же, что и во времена свободы. Перекресток торговых путей. Большой базар, где есть место всем нациям и всем торговцам. Крит – выжженный солнцем обломок былого величия, где дворцы разрушены, и есть только серые деревья, торгующие люди и бесконечные вопли цикад – показался мне раем. Здесь меня никто не знает, ни у кого нет на мой счет планов, вранья, ножа или отравы.

Кем я только не была, пока ждала корабль на родину. Переодевшись в мужчину, я сделалась писарем – искусство письма было придумано в моей стране, и любой ханаанец ценился высоко. В лицо мне никто и не смотрел. Была я и менялой – только финикийцы умели точно взвешивать на весах. Остальные мерили только на глаз, и потому к нам приходили рассудить споры. Недаром в мире бытовало выражение «финикийская честность».

Корабля я дождалась только через месяц, за место на нем отдала свою последнюю ценность – зеркало. И через 3 недели была на родине, свято веря в то, что все беды позади.

Как я мечтала увидеть наши горы, меняющие свои очертания точно по предсказаниям раз в 14 с половиной лет ( песчаник смывается селевыми потоками и сильно выветривается, и горы действительно похожи на постоянно меняющихся животных и диковинные башни) . Как я мечтала вдыхать воздух ливанского кедра, дерева, из которого делают корабли и храмы. Поэтому наши корабли никогда не тонут, а в наших храмах слышен голос богов (кстати, Иерусалимский храм был построен из ливанского кедра ханаанскими мастерами). Как я хотела видеть наши грандиозные дворцы и усыпальницы, которые вызывали страх и покорность у смертных и вселяли гордость в души царей! Во всем мире нет храмов и дворцов размером больше наших!
Как ждала встречи с братом, сидящем на своем стеклянном троне. Ни золото египтян, ни развалины некогда великого Вавилона не сравнятся с размахом и красотой его! Бесценное дерево, золото и стекло держат брата высоко над толпой. И, кажется, что он парит над миром на своем прозрачном троне. Народ верит, что его голос раздается сверху, с самого неба, как божий гром.
Меня приняли как победительницу и избавительницу, мой подвиг оценил царственный брат. Но я уже как-то слишком закрылась от всего, перестала верить людям, привыкла оценивать и взвешивать каждый взгляд и слово. Мои глаза стали не по-женски пристальным, как будто у каждого человека я прежде всего выглядывала уязвимое место. Туда я увозила свою медную маску, обратно я привезла свою серую каменную башню. Годы плена сделали мой характер холодным и как бы непрозрачным, а меня, прибывшую от варваров – слишком грубой на вкус утонченных финикийских кавалеров. Я больше не была «отсюда», и не стала «оттуда». Здесь меня тоже звали на все пиры, здесь я тоже была местной достопримечательностью!

Через год меня убили во время дворцового переворота – свои, родственники, во сне, кинжалом под лопатку. Новый правитель, мой дядя, взял курс на войну, и очень скоро греки снова оказались у стен нашей столицы. Командовал осадой мой Командор. Он лично расправился с теми, кто меня, как сейчас говорят, «заказал». Лично перерезал половину моей родни. Снова победил, исполнил долг перед своей страной. И за меня отомстил.
Видимо, он любил меня. И так и не нашел замены – до самой смерти.
От этого виде́ния у меня, кажется, даже температура опустилась. По крайней мере, я вспотела вся – от укладки до педикюра.

Да, похоже, умирая с такими переживаниями, люди «куют» себе встречу в следующих жизнях. И встречаются снова, чтобы ситуация изменилась и они могли быть вместе.

Ну, разве мы не предопределены друг для друга?
Да … только вот он как-то … ну зелен, что ли… Антон в смысле, а не тот вояка-грек.

14.

Первый секс с ним не был впечатляющим. Ну, то есть меня вообще никак не «торкнуло». Ни в эротическом, ни в эзотерическом смысле.

И если его не слишком убедительные действия можно объяснить тем, что он переволновался и все такое прочее, что говорят в таких случаях, то я, видно, перефантазировала. Наверное, подсознательно я ожидала, что вместо антонова лица начну видеть разные «прошлые» лица – из Греции, Испании, может еще какие-то…

Я сама себя подогревала чудо-историями, как все эти многовековые дамы отзовутся во мне, и я почувствую в полную силу их страсть, их удовольствие. Да просто их самих почувствую, в смысле, себя ими. А не слабо увижу, как это обычно у меня бывает. Короче, я жаждала яркого эзотерического опыта!

Но облом! Никаких тебе призраков, никаких множественных оргазмов по – гречески, по-испански, ни-по-каковски не было. Верь после этого сексологам, что удовольствие женщины зависит в большей степени от ее собственной фантазии! Уж столько, сколько я просмотрела интима с собой в главной роли за эти несколько месяцев воздержания! Вряд ли у кого из сценаристов порноиндустрии хватит воображения!

На вторую встречу мне пришлось признать, что это самостоятельный человек со своими собственными постельными привычками. Он целуется как умеет и совершено не старается быть похожим на кого-то там. Я не узнаю ни запахов, и поворотов головы. Кажется, любой человек того времени больше похож на него, чем он сам – на свою собственную душу в ее прошлом воплощении.

Так что же меня заставляет подозревать, что он – это тот самый человек, который столько веков сводит меня с ума? И если я хочу с ним в постели что-то иметь (а я хочу? или бросить? или дать еще шанс?), то все прошлые жизни можно выкинуть на помойку.

Так вот с третьего раза (все-таки я упорная, правда?) все пошло куда лучше. И с каждым разом, по мере того как мы притирались друг к другу, становилось все чудеснее. Особенно если ему четко объяснять, чего хочешь. Особенно если сама знаешь, чего хочешь.

Ну вот о чем нормальные люди говорят после хорошего секса? Меня вьюноша спросил, как я это чувствую. Это – это прошлые жизни, а не то, о чем озабоченное человечество традиционно говорит в постели.

– А как ты это чувствуешь?

– Примерно как ты – далекие воспоминания, детства там или юности.

Такие далекие, что у тебя уже не осталось боли, злости, печали. Сильных хороших эмоций тоже не осталось. Ты просто помнишь это, узнаешь настроения свои и других людей, но они тебя не сильно цепляют. И точно так же как с далекими воспоминаниями детства, например, когда ты смог простить обиды, или пережить какую-то боль, ты ее вспоминаешь просто как констатацию факта. Иногда уже даже не понимаешь, почему ты собственно так взъелась на кого-то. Так и прошлые жизни – прощенные обиды, искупленные или отмоленные ошибки, которые ты уже никогда не повторишь, очень трудно «найти» по прошлым жизням. Они как будто стираются. Ластиком.

У меня, например, еще ни разу не получилось вернуться в какой-то нейтральный момент, чтобы я смогла понять подробно – куда попала, какой год, страна, хоть как меня зовут.

А вот ошибки, мне кажется, остаются «запечатанными» до поры до времени, чтобы снова проявиться таким же узлом в этой жизни. Как все учения хором говорят, чтобы мы, наконец, смогли его развязать, сделать правильные выводы и больше не грешить.

Мне говорили, что есть люди, которые чувствуют боль в тот момент, когда оказываются в прошлых жизнях или умирают там. У меня это не так: я как бы вспоминаю, что у меня болело. Так же, как я бы помнила, как у меня болело горло перед контрольной в 5 классе, только общее знание об ощущении, память о нем, но не сама боль.

Я могу посмотреть теми глазами вокруг – и делать свои выводы своей головой, как если бы это был фильм 3D. Но я не могу увидеть то, чего не видели тогда мои глаза. Как в кино, я вижу только то, на что направлена камера.

Я не могу повторить слова, которые мне говорят. Я только понимаю их смысл. В этом большой недостаток моих воспоминаний – я не могу дать точные описания мест и языка. Я не могу точно узнать год, потому что у меня есть только ощущение «плотности времени» – не знаю, как это описать точнее. С официальной историей это часто не совпадает, но ведь и она наука неточная.

Все как будто не по настоящему, зато я могу легко вернуться сюда, я себя полностью контролирую, в отличие от тех путешественников, которые испытывают тогдашний ужас и боль. Я слышала, что некоторые не могут вернуться обратно, пока та жизнь не кончится или пока их не «выдернут» люди извне.

– Ты их много видела? Жизней в смысле?

– Я знаю пока о 216, эта – 217. Но некоторые вообще непонятные. Например, времена матриархата – это совсем не те воинствующие амазонки, над которыми сейчас потешаются мужики. Мне трудно разобраться, это было так давно, что я даже примерно не могу сказать – когда. Но там потрясающая культура полного непричинения ущерба природе, соседям, животным, миру, совершенно недостижимая для нас. Вплоть до того, что живут они в корнях деревьев. Это не дома и не норы – это что-то вроде воздушных корней, которым они помогают расти особым образом, и формируют из них себе стены. Люди рыхлят и удобряют почву для дерева. Дерево дает защиту и еду. Симбиотическая культура.

– Тогда я там был деревом и рос вот так! – и Антон переплетает меня своими руками и ногами. Неугомонный!

Через продолжительное время:

– Маняша, а ты думаешь, многие люди раньше встречались? – он задает этот вопрос очень часто. – Мы что, все ходим по кругу?

– Не знаю, как все, а вот некоторые любовные истории я иначе как кармическими узами (узлами?) объяснить не могу. Ну вот, например.

Она носилась со своей невинностью, как … даже не знаю, с чем сравнить. Как чемпион Олимпийских Игр с олимпийским же огнем. Понятно, что все со своей девственностью носятся, все переживают «хороша я, хороша, и кому достануся». В нашей юности это еще носило характер «кто ж меня теперь такую замуж возьмет», сексуальная революция еще не свергла домостроевские ценности. Но основы семьи как ячейки общества уже шатались, поэтому девушек уже мучил вопрос «а не стыдно ли быть старой девой в 16/ 18 /21»? По мере приближения нового века возраст сдвигается ближе к дате рождения.

Так вот эта моя приятельница являлась носителем одновременно двух полярных идей: вековой и современной. Поэтому галопы и кульбиты вокруг «дам, но не вам» совершала головокружительные.

Видимо, для того чтобы чувствовать себя желанной, она постоянно, чуть ли не ежевечернее, ввязывалась в истории, из которых ей (и ее подругам) приходилось уносить свои «ценности». Небольшая повесть бы вышла из историй этого динамо – и уматывание по пожарной лестнице из квартиры разгоряченных итальянцев. И нож у горла подруги с криком «или она мэнэ даст, или я тэбя зарэжу». И походы на танцы в самых коротких юбках, которые только способны удержаться на девичьих телесах. И прочее-прочее-прочее, что бывает в биографии многих даже вполне умных девушек в период становления либидо.

Исключительность этой конкретной барышни состояла в том, что у нее эти истории растянулись с 13 до 21 года и постоянно сопровождались жалобами на две вещи:

1. меня опять чуть не изнасиловали;

2. меня никто не хочет, значит, я страшная.

Своих подруг, то есть нас, она настолько измотала нытьем, что мы знакомили ее с достойными и недостойными кавалерами, вежливо выслушивали, пытались отвести к психологу, сочувствовали, давали умные советы из женских журналов, вежливо просили закрыть тему или рот, орали, ссорились, клялись, что сами ее зарежем, если она втянет нас в такую историю еще раз. Ничего не помогало.

Полстакана шампанского, не говоря уже о более крепких напитках, приводили ее в состояние глубокой скорби о том, что все мужики козлы, и одновременно заставляли кидаться на шею каждому мужчине (и даже условно мужчине).

К нашему полному совершеннолетию (21 год) все мы смирились с ее обетом безбрачия и угрозами пойти в монастырь нецелованной, как вдруг она смогла удивить всех. Представь!

Общага, 4 курс гуляет. В комнатушку на троих набивается человек 15. К часу ночи остается человек 8. Наша подвыпившая звезда ведет себя крайне развязно, но поскольку мальчики знают ее манеры «обломинго», то инициативы никто и не проявляет. Один новенький паренек, чуть повыше табуретки и чуть потоньше чемодана, сидит, никого не трогает, играет на гитаре. Причем ни внешностью, ни голосом, ни манерами природа его явно не наградила. Постепенно наша звезда остается с ним тет-а-тет и оба быстро оказываются в постели. Причем утром охреневший парень говорит, что он вообще думал, что она «общажная скорая помощь», и у него мысли не было нарушать ее неприкосновенность. Он раскаивается, и вообще ему пора.

Короче, они поженились, и уши ее подруг наконец-то освободились. Но мое естествоиспытательское любопытство не было удовлетворено. Я еще много лет приставала к ней с одним и тем же вопросом: «Почему именно он?».

Приставала и когда они были счастливы, и когда они ругались, и когда они были готовы друг друга убить, и когда скучали по разные стороны океана. И даже когда они потом развелись.

Она – вполне некрасовская женщина, высокая, статная, с русой косой и желанием вытащить коня из горящей избы. И он – маленький страшненький еврейчик.

Ты думаешь, она стала ссылаться на материнский инстинкт, на противоположности, которые сходятся, на фрейдистский беспредел?

Ничего подобного. Из года в год, пьяная и трезвая, в любой ситуации она честно отвечала: «Не знаю».

Карма такая, не иначе!

– А ты во все это веришь?

– Я… обычно отвечаю, что конечно верю. Но тебе скажу честно: я играю в то, что я в это верю. Ну как бы верю, но не совсем до конца.

– Я тоже хочу смотреть такое кино!

– Это только вопрос настойчивости. И целесообразности. Вот скажи – зачем тебе это надо?

Заминка, заполняемая самыми приятными ощущениями.

– Ну, я так понял, что у нас с тобой есть что-то нерешенное… – это между поцелуями. Проверенный способ убеждать девушек!

– И это что-то мы с тобой пытались решить уже сколько-то раз (конечно, я уже разболтала и про ту прошлую жизнь).

Как говорил Бродский, «чтобы забыть одну жизнь, нужна как минимум еще она жизнь, и я эту долю прожил». Мы уже встречались дважды, и оба раза, прощаясь, хотели увидеться снова. То он, то я. Теперь мы должны жить долго и счастливо и умереть в один день? Или дело в чем-то другом? Или была еще какая-то предыстория? Даже по простой логике должна была быть первопричина у тех трагедий. Или просто много жизней назад нам с ним обоим надо было что-то понять, но нам обоим это не удавалось.

Я задумалась надолго и, видимо, накрепко. Потому что пропустила то, что шептал Антон:

– Что – что ты говоришь?
– Просто я хочу быть тебе ближе, – повторяет Антон с так характерной для него, тщательно рассчитанной скромностью.

15.

Похоже, что роман с Денисом не случился: мужчины существа нежные, особенно в области своего самолюбия. Печально, глупо. Ну, сделали выводы и пошли дальше.

Но это я на бумаге такая решительная. На самом деле я забила уши всех своих подруг, пока они просто не стали умолять меня найти себе другие проблемы и жаловаться на них. Те, кто знал о моих экстрасенсорных закидонах, еще раз подтвердили диагноз «вроде такая умная, а такая дура!», но лечения не прописали.

Пользуясь вакуумом личной жизни, Антон меня ухватывал и захватывал. И не сильно-то я сопротивлялась, если честно.

Только иногда ночами я видела повторяющийся сон о том, что я лежу на дне реки, волны мягко колышут волосы. Мне спокойно – как в анабиозе. Я могла бы всплыть, но на груди сидит что-то вроде большого синего паука и впрыскивает яд – спи, спи, пока мне не понадобятся твои силы, твоя кровь. Спи пока…

Объяснению сон не поддавался никак. Я не могла разгадать, кого же подразумевает мое подсознание – Дениса или Антона. Или вообще начальника-тирана!? Или это сон про работу – я трачу свои лучшие годы жизни на такое неблагодарное занятие, как креатив, все свои лучшие силы посвящаю стиральному порошку и шипованной резине?

16.

Роман с юношей тем временем набирал обороты. Мы стали почти неразлучны, мы все чаще говорили «мы». Речь уже шла не о сексе, а о занятиях любовью.

Даже если я просто о нем думала, я начинала чувствовать его всем телом. Особенно грудной клеткой, как если бы он прижимался ко мне вплотную.

Любой видящий вам скажет, что между близкими людьми натянуты нити. Разноцветные, разной формы и фактуры. Когда отношения здоровые – нити красивые и прочные, цвета у них яркие и сочные. И они очень точно показывают отношения людей. Обиды, зависимости и прочее делают нити перевернутыми, перекрученными, спутанными, а бывает даже – «пеленают» людей целиком или какие-то части тела. Разрыв отношений в прямом смысле рвет эти нити, так что иногда человек окружен оборванными концами – у кого-то это похоже на гитарные струны, у кого-то на толстые высоковольтные провода или даже агрессивных змей. Трагедии, нехватки человеческих отношений делают человека просто изгоем, те, кто маниакально ищет контакта, прямо-таки присасываются оборванными нитями к людям, которые кажутся им подходящим вариантом. Чаще всего мы замечаем дам, которые слишком активно ищут мужа. Или слишком навязчивых парней, которые без устали «снимают телочек». Особенно, когда они расслабляются от выпитого, и бессознательное берет верх.

Все мы – клубки нитей, переплетенные друг с другом. Все мы – взаимозависимые и постоянно взаимодействующие существа, даже когда нас разделяют километры. Иногда линии разрыва старые и огрубевшие, такой человек не мыслит рядом с собой новой любви или нового друга. Иногда – клейкие, как паутина, когда люди так и ищут, к кому бы «прирасти».

Иногда отношения настолько важны людям, что практически видно, как живительные силы по этим нитям переливаются от одного человека к другому, как по капельнице идет физраствор.

И в какой-то момент я с удивлением поняла, что всегда знаю, где Антон находится и в каком он настроении. Что у него сейчас происходит, чем он дышит. Я хваталась за телефон за минуту до того, как он мне позвонит – и наоборот. Ну, для меня это не новость, а вот то, что было «и наоборот» – он так же меня чувствовал и угадывал мое появление, это было с ним впервые. В чем-то мы стали духовными близнецами – что касается одного, было справедливо и для другого.

Со всем пылом неофитов мы бросились в любовь как в духовную практику, поэтому изначально хотели быть предельно честными друг с другом. Часами обсуждали кто что чувствовал на каком-нибудь семинаре – «и вот тут я увидела…», «а вот я сижу и чувствую, что в правой пятке у меня …, а потом как будто в спину воткнули провод и по мне ток как побежит…». «Мне нравится этот мужчина, у него харизма запредельная…», «А эта девочка мне на мордочку понравилась, а тебе? …»

Мы не ревновали, потому что слишком были заняты, заполнены друг другом (или самим собой – говорят же, что влюбленные любят отражение себя в другом человеке и только его и видят).

17.

Я много раз слышала о том, что Шекспир историю Ромео и Джульетты написал по реальной истории двух шотландских кланов, только действие перенес в далекую страну Италию, куда все равно никто из его зрителей не попадет.

Каково же было мое удивление, когда я нашла аналогичную историю в своей собственной прошлой жизни, правда, совсем не такую поэтическую.

Мы были детьми двух соседних кланов в какой-то горной стране (что-то типа современных Албании, Македонии или Черногории) . Я уловила только гордое слово брдяне, что означает, как я понимаю, «горный народ». ( Чаще всего я не слышу слов, только понимаю общий смысл ситуации, исходя из внутреннего состояния человека, которым я была, или его коренных убеждений).

Совершенно не могу представить, как они смогли не то что влюбиться, даже встретиться как могли. Может быть, играли в детстве вместе, а только потом началась кровная вражда? Кто-то кого-то убил, за него отомстили. И так далее. Но это вам не Шекспир – наша любовь не могла бы помирить горские кланы, даже если бы мы были наследниками глав семей. А я вообще была дочкой вдовы, маму мою хоть никто и не выгонял, но и не считался с ней никто особенно.

И вот с моим юным возлюбленным мы решили, что вместе можем быть, только если убежим. И решились на побег. Точнее, он так решил.

Меня звали ласковой, как лучик солнца. Имя у меня было такое. Я и была ласковой и подвижной, как лучик. Куда мы с юношей рассчитывали прийти, на что рассчитывали – сказать не могу, потому что первое, что я увидела, был момент неудавшегося побега.

Большой сбор всего семейства. Вся древня (она же клан) собралась в задруге, большой избе, куда сейчас поместилось больше 100 человек. Праздную успешную вылазку, в которой принесли много добычи. Даже головы ненавистных турок принесли, я днем видела.

Уже погрызлись за отвоеванные монеты, поделили одежду. Слышны были выстрелы – либо делили свежекраденное оружие, либо не поделили что-то еще. Уже бессвязно звучат гусли и дудочки, уже давно распался коло (типа хоровода), а тетки все голосят свои нудные песни. Большинство воинов уже свалились – слишком много ракии! Да когда ж они все упьются! Именно на эту ночь назначен побег, мой юный друг ждет меня уже давно. Сумерки сгорели, с неба свалилась непроходимая тьма, как бывает только высоко в горах. Но я хорошо ориентируюсь даже сейчас, босые ноги знают каждый клочок земли.

Я сижу где-то в полуподвале, под насыпью земли, и жду, пока родичи или разойдутся, или упьются и свалятся. Руки теребят грубую ткань мешка с какими-то пожитками. Я жду еще несколько часов, боюсь каждого шороха, боюсь шевелиться. Но еще больше боюсь, что мой любимый подумает, что я струсила, и уйдет без меня. Он решил бежать окончательно, назначил день и сказал – или ты с ними, или ты со мной! Выбирай!

Убегать я очень боюсь. Это слишком непонятная и невероятная жизнь – не в той деревне, где каждый тебе родственник, а в каком-то другом нереальном мире далеко за горами. Как это – жить среди чужих? Я себе это представить не могу. Вот ты идешь по улице и видишь незнакомца – что надо делать? Прятаться? Убегать? Меня учили, что от чужаков пощады не жди! А там все чужие.

(Что интересно, время ощущается примерно как 18 век, вторая половина). Европа захлебывалась событиями. Только недавно отгремел Наполеон, в Англии уже запустили первый паровоз. Даже на территории этой страны постоянно вспыхивают восстания против турецкого господства, иногда успешные, иногда нет. Бывает, что целые кланы переселяются, например, в Австрию и Россию – но это все я узнала потом, когда залезла в Интернет. В медвежьем углу, за какой-то сорок пятой неприступной горой, где жила эта девочка, все идет тем же укладом, что и пятьсот лет назад. И обычаи, и понятия совершенно средневековые. Вот уж действительно – мы знаем только историю царей и столиц, история 99 % населения нам неизвестна).

Но больше всего я боюсь остаться без него – и потому решаюсь выползти из своего укрытия и, сгинаясь так, что стала больше похожа на большую собаку, чем на человека, начинаю скользить по тропинке из поселения в лес. Я уже пробежала часть дороги, как стала слышать навязчивое ТУК-ТУК-ТУУК. Это сердце стучит? Оно у меня с утра болит. Очень сильно – жмет, давит, и стучит неровно. И маме в глаза стыдно смотреть – не попрощавшись, ничего не объясняя, не поклонившись… Бог меня еще накажет за это.

Но стук все сильнее, где-то сзади. И вдруг – вокруг меня вспыхивают огни. Я перестаю что-то видеть и слышать, крики – мужские, женские, лай наших волкодавов. Я теряю ориентацию и останавливаюсь. Голоса и огни напрыгивают на меня со всех сторон. Я совсем не понимаю, что здесь случилось! Помню лишь, что они все должны быть на празднике!

Меня хватают, тащат. Я плачу и зову маму. Огни головешек, которыми размахивают родичи, выхватывают из темноты только размытые пятна. У меня кружится голова, все перед глазами пляшет – это меня перекинули через плечо, как мешок. А мой мешок? Его кто-то вырвал из рук.

Ничего не понимающую, зареванную 13-летнюю девочку бросают в глубокий подвал, где она мерзнет и плачет, плачет и мерзнет. Она уверена – вот и закончилась ее жизнь, любимый убежал без нее.

К моменту, когда она уже настолько замерзла, что стала засыпать, ее за волосы вытаскивают из подвала и пихают в общую комнату. Там ей на голову быстро надевают какую-то высокую красную шапку с кружевами (я успеваю понять только, что это головной убор невесты) и отдают в руки какого-то амбала. Сейчас она не видит и не понимает – кто это. Весь клан столпился в большой комнате, но девочка почему-то не узнает ни одного человека. Все лица буквально обезображены любопытством. Старшая женщина руководит, домачину (глава клана?) быстро проводит обряд – и теперь девочка видит себя в комнате с этим мужиком. И едва она начинает его узнавать – троюродный брат, головорез и пьяница – как он бросает ее на кровать, бьет и насилует. Она снова плачет, зовет на помощь. Но почему-то здесь, в родной деревне, ей никто не помогает. А где мама?

Наутро ее будят старшие женщины. Никто на нее не смотрит, никто ей ничего не говорит. Они забирают простыню, а ее отправляют жить в чужой дом, к троюродным родичам. Где от нее тоже все отворачиваются, как от прокаженной. Старажена – это имя или просто старшая жена? да просто старая ведьма – молча указывает ей на грязную домашнюю работу, и все уходят. Больная, горячечная, избитая, она начинает возиться с утварью в чужом злом доме.

Так началась ее жизнь – не жизнь. С мужем, которого она ненавидела, и который отвечал ей тем же. Изредка, когда он бывал дома, он насиловал и избивал ее, потому что не мог забыть ей «измены» – той попытки убежать.

Через несколько дней она смогла улучить момент и ненадолго зайти в дом матери. Тут все и разъяснилось. Это слишком тягостная сцена, и я рада что переживаю прошлые жизни как бы наполовину – я не чувствую ни силы тех эмоций, ни боли тех ударов. Только значительно позже девочка начнет понимать, что самое большое горе она принесла матери. Как вымаливала бедная женщина, у которой больше никого не было, пощады для своей дочки. Ведь что может быть хуже для клана, чем убежавшая девойчица, да еще вместе с кровным врагом! Неслыханная наглость, которую и карать надо неслыханно. Наказание смягчило то, что, к счастью, она все-таки не потеряла целомудрия, но слова типа «шлюха» и другие похлеще станут ее основным именем с этого времени. Остракизм в родном поселении станет ее самым большим наказанием. С ней перестанут разговаривать по-человечески. Будут либо оскорблять, либо сторониться. К своим собакам в этом клане относятся лучше. А людям ничего не забывают! И через три, и через пять лет ей будут тыкать в глаза ее побегом и изменой. Сначала хотя бы жива была мама – и хоть изредка девушка слышала ласковое слово. Но через несколько лет мать умерла, надорвалась от позора, постаравшись принять на себя хотя бы часть гнева и презрения, которые дикое племя выливало на дочку.

Поле смерти матери стало совсем невыносимо. Детей у меня не было. То ли я настолько ненавидела мужа, что не могла от него зачать. То ли он действительно был недоделанным, как о нем говорили. От ярости за свою мужскую неполноценность он только больше на нее накидывался. А она, кажется, радовалась, что весь этот позор не ляжет на невинного ребенка.
Ей стало совсем не с кем разговаривать – не то что подруги, даже новые родичи мужа старались с ней не общаться. Как будто боялись измазаться. И она медленно, но верно стала превращаться в деревенскую дурочку, так ее уже начали дразнить мальчишки. Всегда одна, она что-то бормотала себе под нос, разговаривала с собаками и деревьями. И даже с большой тяжелой посудой, которую ей приходилось мыть и таскать. За неимением реальной жизни, она ушла в мечты. Ей все время казалось, что он придет и все сразу изменится…
Когда я «вынырнула», я рыдала – мне было страшно жаль себя ту и так же жаль себя нынешнюю. Не ясно, почему… Антон был рядом, утешал меня, гладил и даже смог «подсмотреть» свою часть истории.

Он говорил, что в условленное нами место прибежала моя сестра, сказала, что я передумала. Больше ничего вспомнить он не мог, как ни старался.
А я ныряла и ныряла сколько-то дней подряд, пока не «выудила» всю историю.
Разочарование в моем вероломстве было таким огромным, что мой возлюбленный обозлился, отрекся от веры в Бога и людей, бежал и сделался профессиональным наемником. Потом опустился до грабежа. Потом еще ниже – стал промышлять разбоем на дороге, сколотив шайку исключительных негодяев. Он дошел до такой степени изуверства, что его именем стали пугать детей нашего клана, а его собственные родственники постарались о нем забыть.

Похоже, только для меня одной во всем свете он остался прекрасным юношей, готовым ради меня на все (или наоборот, я была готова ради него на все). За пять последующих лет я получила столько унижений от сородичей и побоев от мужа, что светлый образ юного друга уже не просто являлся мне во сне, а вообще не уходил из моей жизни. Единственное, о чем я мечтала – это увидеть его хотя бы еще раз и сказать, что я его не предавала. Меня выдала сестра, и она же по настоянию старшей женщины сбегала к моему другу и соврала обо мне. Все, что у меня было – мои мечты. О том, что я бы стала птицей и улетела к Солнцу. И что придет мой единственный друг, и мы убежим.

К несчастью, мечта моя осуществилась, как это часто бывает с мечтами.

Однажды в спокойный летний день, когда ненавидимый муж ушел вместе со всеми мужчинами на очередную войну против соседнего клана (горцы только так и жили, насколько я могу судить), в наше поселение ворвались разбойники. Как теперь бы сказали – шайка отморозков.

Нападение произошло так быстро. Вот я стою у колодца, перекликаются птицы, палит солнце. Буквально за секунду один из отморозков подскакивает ко мне, валит в пыль и начинает насиловать. Вокруг все кричат – жертвы, бандиты, стонет скот, уже трещит огонь в домах. И тут вдруг я его узнала – несмотря на шрамы, грязь, нечеловечески огрубевшее и искаженное лицо. Это был он , которого я так долго ждала! Я пыталась ему это крикнуть, обнять, но он на меня и не посмотрел, встал, одной рукой натянул штаны, другой ножом распорол мне живот (привычным движением снизу вверх) и побежал дальше резать и грабить. Он меня не узнал и сделал так, как поступал со всеми.

В несколько минут спокойное селенье превратилось в картину Иеронима Босха. [5]
Неласковое солнце добивает меня. Или наоборот, солнце меня жалеет, отъедает последние минуты жизни. Сокращает бесконечное умирание в луже из грязи и крови. Безжалостное солнце… от безжалостной жизни… Умирая среди бесконечных монотонных стонов таких же истерзанных женщин, стариков и детей, эта молодая женщина думает о нем только хорошее. И даже радуется, что все, наконец, заканчивается.
Как ей это только удалось – так относиться к своему убийце? Мне не понять, у меня совсем другой характер и совсем другие установки в голове. Возможно, дело в том, что вся ее предыдущая жизнь в замужестве была таким же адом, просто продолжалось намного дольше. Мне бы сделать вывод из этой жизни: «Осторожнее с мечтами, не то они могут сбыться!» Но и это я умудрилась проглядеть. Я была слишком сконцентрирована на том, чтобы найти Антону оправдание… Та душа, которая заселяла его прошлое тело, была слишком черна, он не смог вспомнить ни одного набега, ни одной своей жертвы. Хотя, скорее всего он не очень и пытался, все больше старался развеселить меня или отвлечь.

Компьютерщик по образованию и призванию, он положил начало нашей общей любимой теории компьютерного устройства Вселенной. Чем глубже нас затягивает эзотерика, тем больше мироустройство казалось нам похожим на компьютерную игру.

Один уровень, одна жизнь. Прошел его – шагай на следующий. Не прошел, не понял, предпочел умереть – получай новую жизнь, новую попытку. И так до бесконечности, пока…

– Не решишь? А может, я просто не хочу с тобой расставаться?

– И для этого ты меня регулярно убиваешь? С особой любовью?

– Тоже тема!

– Мечта садиста-эзотерика! Он гонялся за ней по всем странам и континентам, чтобы любить и убить ее.

– Скоро! Во всех кинотеатрах планеты!
Мы весело смеемся.

18.

Я всегда старалась скрыть от окружающих свои способности, потому что почти всегда те, кто узнает, что я видящий, начинают донимать вопросами о себе.

В 99 и 9 % случаев следует вопрос «а что у меня с …» (селезенкой, мужем, карьерой). Следующим номером программы, опять же в 99, 9 % случаев, идет вопрос про будущее – а ты его видишь? И почти никто не задает вопрос «а каково это – видеть других людей, чувствовать их как себя».

Для меня прикоснуться к человеку, обнять его, поцеловать (как это принято во многих эзотерических сообществах или творческих коллективах) – это получить огромный объем информации о нем. Что любит, о чем мечтает, что его раздражает сейчас, что у него болит (когда человек рядом терпит боль, это причиняет многим чувствительным людям физическое неудобство, как зуд, иногда даже непосредственно боль). От чего он сейчас несчастен – а взрослые почти всегда несчастны чем-нибудь. Мы большие специалисты придумывать себе беды на пустом месте, и я не исключение, разумеется.

Никогда не угадаешь заранее, от чего этот конкретный человек может быть несчастен. Что он себе придумает. Я знала одну пару, чье несчастье жизни составлял кетчуп. Не верится, но тем не менее этот безобидный соус довел их почти до развода.

Муж в этой паре – весьма успешный бизнесмен из простой советской семьи. И вкусы у него соответствующие. Пельмени с импортным кетчупом – это ж была мечта, красивая жизнь. И хороший кетчуп для него – символ того, что дома все хорошо, все сыты и довольны.

Она сидит дома, не работает и готова окружить мужа заботой и домашним теплом. Она училась готовить на курсах шеф-поваров каких-то там мишленовских ресторанов. Ей доставляют специи из какой-то особенной провинции Италии. Любимую рыбу мужа привозят утренним самолетом прямо из Сочи. Молоко утреннего надоя привозят в 6 утра в центр Москвы. Процесс приготовления ужина начинается в полдень. Зато к приходу мужа (и дай Бог, чтобы у него рабочие планы не изменились, а то драме не будет конца) его ждет какая-то невероятная рыба под винным соусом, где использовалось белое вино какого-то определенного года. А к столу подается другое белое вино, совсем уж правильного года.

Приходит домой муж, скидывает ботинки посреди прихожей, снимает пиджак и бросает его вместе с галстуком прямо на стерильный кухонный стол. В гостиной он не замечает свечи, не ждет, пока жена положит основное блюдо и себе, придвигает тарелку и говорит скороговоркой, пережевывая пищу: «Устал-как-собака-очень-вкусно-дорогая-спасибо-ну-раз-ты-стоишь-заодно-принеси-кетчуп».

Тут и начинается скандал на тему «ты не ценишь моей заботы, я для тебя все делаю…» и «дай мне поесть, истеричка». Далее по стандартной схеме, которую знают все семейные люди: «это ты во всем виновата…», «а помнишь, тогда …», «я на тебя лучшие годы…» и «вот если бы не ты …».

Чем тоньше чувствует экстрасенс других людей, тем больше таких историй он набирает просто от одного прикосновения.

Возникает законный вопрос – а на фига мне чужие болячки, у меня своих хватает. Многие, изначально наделенные такими способностями, просто их у себя закрывают, говоря «я больше не хочу это слышать, это слишком больно». Особенно часто так бывает у детей, которые просто больше не могут сострадать проблемам взрослых – при смерти члена семьи, при разводе, при жестокости и несправедливости, на которую так богата наша повседневная жизнь. Для многих чужая боль звучит как мучительная музыка, которую мама /папа/ сестра всегда носит с собой. Тебе мама что-то говорит, а ты вместо ее слов слышишь один и тот же навязчивый пугающий мотив. Кто-то чувствует человека как аромат – вместе с какими-то гнилостными, тухлыми нотами. Или запахом гари, или гноя. Это тоже бывает чрезвычайно мучительно, особенно если этого человека ребенок любит всем сердцем. Многие дети говорят, что видят человека, за которым идет его душа – и плачет. Причем душу описывают как несколько измененную копию самого человека.

Почти всегда для чувствительных людей, а тем более для детей и подростков, это слишком тяжело – и многие дети принимают решение больше не чувствовать. Потому так немного взрослых людей «со способностями». Мы закрываем себе природный талант, неотъемлемое свойство каждого человека видеть и чувствовать энергию, читать состояние окружающих, видеть их ауру и одним прикосновением или совместной молитвой лечить себя и других.

Плотно перекрыв себе это в детстве, мы потом удивляемся чужим способностям и просим, а чаще всего требуем у них совета.

Но это выглядит чрезвычайно глупо для видящего, потому что все люди «видят» и «чувствуют». От природы. Многие просто не дают себе труда это осознавать. Тогда чему тут можно научить? Просто вспомнить, как это делалось.

Как эти способности повлияют на дальнейшую жизнь детей? Нормально ли с ними жить? Я, конечно, необъективна, но я бы побоялась «отбивать» такие способности у ребенка, оставить человека без интуиции. Это все равно что надеяться, что о нем всю жизнь и каждую минуту будет заботиться кто-то другой, взрослый, умный и вездесущий. Интуиция – голос Вселенной, Бога, ангелов-хранителей или чего-то еще, во что вы верите. Не уметь прислушиваться к интуиции (экстрасенсорным способностям или опять же – как вы это для себя называете) – значит остаться без высшей помощи и защиты. Потому что, по-моему, правы все-таки американские последователи New Age [6] – «у Бога нет других рук, кроме твоих!»

19.

К середине зимы мой 22-летний студент-четверокурсник бросил Универ и стал искать себе айтишную работу – призвание, говорит, у меня. Душа горит и просит. Или просто сессию совсем завалил, закрадывались у меня сомнения, но Антон твердо стоял на своем – надо зарабатывать, а то что это – моя женщина зарабатывает, а я нет. А вуз можно и потом окончить. Кстати, не скажу, что меня это не радовало. Приятно хотя бы помечтать быть «за мужиком», может быть, не каменной, но хоть декоративной стеной.

Мы перезнакомились с друзьями друг друга, с коллегами и родителями.

Роман оброс связями, контактами, мнениями, обрел плоть и кровь – это стали «отношения» (произносить уважительно!).

Из ускользающих эзотерических разговоров, из феерического секса, тонкого трепета крыльев души он переходил в разряд «нормальных», «реальных», «признанных». Уже было на чем ставить резолюцию «одобрено».

Если говорить честно, то я не была уверена в том, что мне это нужно – именно так, именно в таком виде, но бороться с силой течения у меня не получалось. Да и стимула не оставалось – все ж и так отлично.

Для Антона же это была своего рода гарантия, печать – «МОЁ». И он все чаще стал называть меня «женой». Я, уже имея негативный опыт замужества, очень сопротивлялась и каждый раз ругалась: «прекрати и не думай даже». Вьюноша приятно улыбался и явно думал про себя «все равно моя». Но в прения не вступал и вежливо говорил – «ОК». Затем раза два подряд демонстративно называл меня по имени, а на третий как-то незаметно снова сползал на «жену». Я снова ругалась, он снова кивал – и все продолжалось в том же духе.

Кстати, то, что его друзья были значительно моложе меня, а потому более безбашенные, в чем-то пошло мне на пользу. Молодой любовник очень влияет на стиль дамы, делает его более модным. До татушек и туннелей в мочках я не дошла, на гота я тоже не стала похожа, но подстриглась совсем коротко и сменила офисный стиль на «боевую» раскраску. Маняша – она чем-то и Масяня, только красивее.

Благо, креативщикам на все делается скидка – творческая личность, не обрезайте крылья гениям!

Конечно, не всем это нравилось. Особенно начальнику – кому нравится, что подчиненный приходит с черными кругами под глазами от постоянных обсуждений духовных полетов и беспрерывного секса, а физиономия его постоянно сохраняет отключенно-мечтательное выражение.

Еще это активно не нравилось Денису, который как-то там воспылал и сделал несколько движений в мою сторону, но мой новый стиль одежды и поведения не одобрял. Но я дышала ровно – и к начальнику и Денису (уже! – ха-ха!).

Нестандартность работы креативщика вообще очень закаляет характер.

Я уже очень долго проработала копирайтером, участвовала в переговорах с клиентами и «держать лицо» умела хорошо. Более того, совершенно спокойно относилась к тому, что мне в это лицо говорят то, что слышать я не хочу.

У меня был настолько впечатляющий первый опыт, что после этой «прививки» удивить меня стало сложно.

Я была на третьем курсе и только-только начала работать в креативном, то есть творческом отделе крупного рекламного агентства. Моим первым заданием был тендер на рекламу в журнале для одного крупного же банка.

Три недели ушло на мучительные придумывания слогана и картинки, три недели споров, мозговых штурмов, бессонных ночей, нескольких сотен вариантов. А чего стоят тайные мечты, что сейчас в банке именно мою работу выберут и скажут «гениально!» – и тогда меня сразу из стажеров переведут в специалисты.

Короче, через три недели мы едем к клиентам презентовать наши труды.

Для «вживания в профессию» меня взяли как бы инкогнито – слушай, улыбайся и ни во что не вмешивайся. То есть меня не представили клиентам как автора нескольких из предложенных идей, а просто познакомили с тремя милыми молодыми людьми.

Во время официальной части все шло довольно чинно: менеджеры рекламного агентства пели и плясали вокруг заказчиков, били фонтанами красноречия и прочее, что положено на переговорах. Клиенты умеренно благосклонно приняли наши идеи, ничего внятного не пообещали (в сфере рекламы и маркетинга все умеют «держать лицо» – ничего не прочитаешь).

А вот потом высокое начальство ушло, и в комнате остались 3 молодых яппи – наших заказчиков, у которых, на мою беду, были прекрасные отношения с нашими менеджерами-мужчинами. Беседа перешла в область неофициального, в переговорную комнату подали кофе с коньяком, и трое молодых людей сразу расслабились. А расслабившись, стали искать способа произвести впечатление на хорошенькую практиканточку. Для этого, как известно, лучшим способом является краснобайство (почему мужчины так думают – неизвестно!) И лучшим объектом для проявления своих юмористических способностей они выбрали эскизы будущей рекламы, которые лежали перед ними. В течение часа, наверное, они упражнялись в злословии, походя поплевывая на наши творения. А вот этим они хотели сказать. Ха-ха-ха! А вот то-то – и прочее, ха-ха-ха. И косой взгляд дна меня – пробрало девочку? Меня пробрало, но совсем не в том смысле, то есть смеяться их шуткам я не могла. А коньяк шептал каждому – «значит, надо развеселить девушку, просто мой коллега плохо шутит, теперь попробую я». Вот так все, что 8 человек так мучительно рожало в течение трех недель, было походя смешано с окурками в пепельнице. В момент, когда веселые клиенты перешли к обсуждению моей работы, я, видимо, стала совсем зеленого цвета, и менеджер нашего рекламного агентства попробовал их угомонить. Но не получилось, ребята закусили удила и приступили к конкурсу «развесели Царевну – Несмеяну». Как и когда это избиение младенцев закончилось, я уже не помню. Зато точно помню, что три дня после этого я не разговаривала ни с кем. То есть вообще ни с кем, мне было тяжело общество любого человека. Я не рыдала в туалете, не кричала, что все мужики козлы, никому не жаловалась. Я просто пыталась осмыслить, как это люди между делом охаивают чужую работу, чужие мысли и стремления, чужую душу.

Но «прививка» пошла на пользу. С тех пор я умею совершенно спокойно выслушивать любую чушь и почти любые наезды, которые говорят мне люди в лицо, абсолютно не теряя делового выражения физиономии. Это во-первых. А во-вторых, и в главных, я теперь совершенно спокойно выслушиваю критику, даже самую бессмысленную. Нет, правда. Она меня почти не обижает. Я научилась задавать искренний вопрос «почему?», «почему вы так думаете?». Если скажут что-то дельное, я буду рада принять во внимание. Если скажут глупость, то не вижу смысла обижаться на дураков или пижонов.

Страдаю я только, если меня не понимают и не одобряют те, чье мнение мне дорого. Например, мои золотые родители! Которые Антона приняли всей душой. Их, видимо, очень радовало, что дочь наконец-то живет с молодым человеком (точнее, он у нее пасется), а не шляется по всяким сомнительным эзотерическим тусовкам. О том, что мы шляемся по ним вместе, мы старались не упоминать. Ну а то, что он бедный студент – жалко, конечно, что не олигарх, ну да ладно, может еще в люди выбьется, всего 22 года!

Говорю же, золотые родители!

20.

Незаметно для нас, подспудно, даже тайно, это становилось любовью.

Слово «люблю» Антон произносил так же часто, как «жена». Дрессировал меня на положительные эмоции, как Павлов собачек.

Я ругалась, читала ему длинные лекции о том, что «любовь имеет мало общего с удовольствием. Удовольствие – это не любовь, не влюбленность, не страсть» и т. д.

С чем действительно любовь имеет общее – это единство. Это ты себя сливаешь, объединяешь с кем-то. Если с твоим любимым сделают плохо – будет плохо и тебе. Высшая стадия чувствования в сексе – это когда ты не видишь разницы, тебе целуют руку или ты целуешь его руку. Идеальный секс – это когда ты думаешь только о его удовольствии, а он – только о твоем.

Вот тогда вы перепрыгиваете седьмое небо, седьмое небо – это о тех, кто получил желаемое. Кольцо на палец – и ощущение превосходства над незамужними подругами. Новую должность – и невроз на тему «вдруг я этому не смогу соответствовать». Не верх блаженства, который принято называть оргазмом, хотя женщина способна испытывать множество самых разных ощущений, какое из них – тот самый оргазм, о котором талдычат все мужчины, я так до сих пор не поняла.

В том идеальном случае, где люди в сексе достигли слияния, они оказываются за седьмыми небесами. Там две души превращаются в единый сияющий шар. Это одно медитативное состояние на двоих, где оба видят одно и то же. Нечто молитвенное, восторженное, где можно говорить друг другу – а ты видишь вон там… Ни до ни после я не встречала даже описаний коллективных медитаций, где люди гуляют по раю вместе.

Самое древнее значение слова молитва – это гимн, песнопение Богу. Радостное слияние с ними, а не наше нытье «Господи, дай мне того и этого!». Как же мы надоели-то Богу с этим, наверное. Так вот секс – самая древняя и самая естественная из молитв. Где две души сливаясь, зовут к себе третью.

Мы оба чувствовали, проживали оргазм (наш общий оргазм) как медитацию. Мы были в яблоневом саду. Я нагая и легкая бежала между цветущих деревьев, а он бежал рядом. Лежа с закрытыми глазами, мы описывали друг другу пейзаж – яблоневые ветки, реку или озеро справа. Мы блуждали в туманах, терялись и находились. Я смотрела вправо – и узнавала там его. Мы не выглядели так, как в этой жизни. Я бы не сказала даже, что мы были похожи на нас из какой-то прошлой жизни. Это просто форма человека такой, какая она была когда-то, до начала человеческих времен. Андрогин – единое существо, которому присущи качества и мужчины и женщины.

Мы ощущали себя живым воплощением древней легенды о том, что когда-то люди были самодостаточны, андрогинны. А потом боги разгневались за что-то и разделили их пополам. И раскидали в разные стороны, как две половинки яблока. Теперь люди обречены вечно скитаться по миру в поисках своей половинки, и только найдя ее, становятся счастливыми.

Я не могу сказать, ласкали мы в этот момент друг друга или просто лежали рядом.

Такое было у нас несколько раз. Всего несколько раз за все наше время!

В один из таких моментов, вне земли, вне притяжения, вне личности, впитывая гармонию Мирозданья, слушая обретенные Смысл и Место в нем, я увидела черные тени, которые бросились наперерез нашим поднимающимся вверх душам.

Было ли это столкновением, захватом, конфискацией чего-то важного у нас – я не могу сказать. Но, вернувшись обратно в тело, я отчетливо поняла, что нашей любви, нашему развитию, нашему движению вверх положили предел. Но я тут же себя утешила тем, что мы сможем с этим справиться.

– Если вместе, то мы все можем, – бодро сказала я вслух. – Да? – обняла я Антона.

Он что-то сладко пробормотал во сне. На следующий день после моего красочного и немного испуганного рассказа пожал плечами: вчера му́жик не почувствовал ничего особенного. Просто хороший секс.

21.

Обычная же человеческая жизнь (на нашем сленге «бытовая», в отличие от «духовной») шла своим чередом.

Хотя, кажется, были новости. Похоже, я стала остывать к копирайтингу. Все чаще стали наползать мысли, что в креативе я умею и то и это, что меня уже не так огорчает, когда приняли не мою идею. Я стала объяснять себе (и всем, кому не надоело слушать), что мне пора переходить из чистого искусства в «живую жизнь», к тем, кто эти идеи воплощает.

Или другое объяснение: я стала слишком сильно «гореть» нашей с Антоном историей, наше любовью, нашим всем. На креатив моего кипения страстей уже не хватало, а это уже несовместимо с профессией.

Креатив – это двигатель внутреннего сгорания, когда ты думаешь об очередном задании 24 часа в сутки, просыпаешься посреди ночи, хватаешься за ручку, записываешь великую мысль. Просыпаешься утром в победном настроении: не надо больше голову ломать, все у тебя уже вышло. Небрежно тянешься к ночным каракулям, читаешь – и руки опускаются. Потому что ты ночью написала какую-то хрень типа хрестоматийного «банан большой, а кожура еще больше» и заснула с чувством своей гениальности. А теперь снова придется думать, и думать, и думать. Тащиться на работу, на очередном совещании слушать колкости Леонидыча о своей бездарности, что бывает почти каждый день, и ему совершенно не наскучивает. Снова часами биться об одну и ту же стену «да что тут вообще нового можно сказать?». Знать, что сроки вышли, и заказчик уже завтра с утра ждет концепцию. Ночью надуваться кофием и таращиться на пугающий девственный лист, пока не заснешь. И снова все по кругу.

Мой самый любимый анекдот про копирайтера выглядит так.

Умирает креативщик и попадает к апостолу Петру.

Тот ему говорит:

– Ну что мне с тобой делать, ты не грешил, жил праведно, но ведь рекламой людей соблазнял… Давай ты сходишь на экскурсии в РАЙ и АД, а там разберемся.

Ну, пошли в АД. Там маленькая комнатка, вся прокуренная, заваленная бумагами, эскизами, черновиками. Сидят три копирайтера и истерически пытаются что-то придумать, а вокруг ходит красный черт и долдонит: – Клиент придет через пять минут! Клиент придет через пять минут! Клиент придет…

– А-а-а! – пугается копирайтер. – Я, говорит, всю жизнь так провел. Пошли скорее в РАЙ.

РАЙ. Такая же комнатка, прокуренная, заваленная эскизами и черновиками, такие же три копирайтера судорожно что-то пытаются создать. Такой же красный черт ходит и капает на мозги:

– Клиент придет через пять минут! Клиент придет через пять минут! Клиент придет…

– Господи! – кричит копирайтер. – Да в чем же разница?

– А разница в том, что в РАЮ они успевают придумать идею!

Действительно, именно креативщик способен придумывать 20, 30, 50 слоганов. В особо клинических случаях приходится выдавать по 5-10 разных! слоганов в день – на одну и ту же четко указанную тему. Мозги кипят так, что чувствуешь освободившееся в черепушке место, где были мозги до выкипания. И ты зажат сроками, брифами (то есть заданиями), правилами поведениями заказчика, законами и традициями рекламного рынка. Например, в рекламе алкоголя нельзя показывать людей, а в рекламе табака говорить можно только о вкусе и нельзя обещать ни удовольствия, ни пользы. И если учесть, что всем рекламодателям-конкурентам нельзя, то ясно, что все говорят одни и те же слова. А ты должен придумать что-то оригинальное, ведь, собственно, для этого тебя и держат в рекламном агентстве и не устают об этом напоминать.

И вот в этом бесконечном подборе слов, образов, подходов, в мозговых штурмах и деликатных препирательствах с заказчиками проходит вся жизнь креативщика. У меня, например, есть дикая привычка включать телевизор именно на рекламную паузу, а когда начинается фильм – выключать. Или остановиться перед каким-нибудь рекламным щитом чуть ли не на проезжей части и долго обдумывать достоинства и недостатки макета, идеи, текста, фотографии, места размещения и проч.

Голова забита всегда, но есть во всем этом только один счастливый миг – когда тебе удается придумать! Ты ощущаешь себя творцом, почти Богом. В этот миг твоя личная Вселенная расширяется до необозримых пределов. Ты смогла!

И пусть потом эту идею будут еще много раз критиковать, заказчик потребует внести в слоган (где должно быть не более 10 слов) ощущение удовольствия от пользования товаром, страну-производителя, полное название продукта и основные отличия от конкурентов. Кстати, я уверена, что это самая частая причина того, что в мире так много занудной рекламы. Но то мгновение, когда идея стукнулась в твою голову! То ли ты ее нашла, то ли она тебя. Этот миг, когда у тебя получилось! Это такой драйв, который не получаешь ни при погружении с аквалангом, ни при быстрой езде, ни даже при прыжке с парашютом.

Так вот – невозможно не заметить (боюсь, и окружающие уже тоже заметили), что этот миг перестал быть для меня адреналиновым пиком. Получилось – отлично, я очень рада. Не получилось, отделались проходной средненькой идейкой (которую чаще всего и ищут заказчики) – ну и хрен с ней. В конце концов, это их товар, их продажи и их доходы.

Пусть они теперь не спят и мучаются.

Я, раньше такая заполненная своей профессией под самую тыковку, способная говорить и спорить о ней часами, теперь дышала намного ровнее. Стала оглядываться на другие занятия – благо, в рекламе на самом деле очень много разных профессий.

И как-то незаметно-незаметно в дополнение к креативу я занялась еще и PRом [7] . Мне казалось, что я легко смогу общаться с клиентами, уговаривать журналистов, благо стаж журналисткой работы у меня был приличный и образование соответствующее.

Я пристраивалась туда бочком-бочком, как маленький крабик.

Сначала стала пресс-секретарем рекламного агентства, где работала, затем стала выполнять небольшие заказики для клиентов – написать статью, разместить ее в каком-нибудь дамском журнале. Помочь в организации пресс-конференции, заодно посмотреть, как это делается. Завела друзей-пиарщиков, стала посещать соответствующие профессиональные тусовки. Ну да, модная профессия. Модная, но о-о-чень нервная.

Одна моя подруга-пиарщица как-то позвонила мне в 11 вечера и бессвязно рыдала с полчаса. Из бульканий, всхлипов и других нечленораздельных выступлений стало понятно, что она завалила презентацию. Через некоторое время, когда истерика стала утихать, выяснилось, что виновата не она, а бабка-гардеробщица.

Если пересказывать все короче и без жалоб на судьбу, то впервые в жизни моей приятельнице удалось сделать идеальную презентацию. И пришли все те журналисты, которых ждали, и халявщиков пришло очень мало, и на банкете горячего и горячительного хватило. И «подсадные» вопросы из зала никто не забыл задать, и … да много еще каких своих заслуг перечислила подруга.

Все хорошо, поэтому все всё восприняли как должное – и новости, и еду, и развлечения, и подарки. А вот самым запоминающимся моментом презентации оказалась злобная бабка – гардеробщица, которая досталась пиарщикам вместе с арендованным зданием какого-то НИИ. И эта бабка умудрилась не обойти своим вниманием ни одного человека, каждого «обласкала». Так что модельные девочки из промоушена, которые с милыми улыбками подавали сувенирные пакеты журналистам, померкли на фоне ее оскала.

Да, способов испортить жизнь менеджера очень много. Многонедельный труд агентства пошел псу под хвост по воле честной советской служащей.

Короче, тяжело это, работать не с идеями, а с людьми, да еще такими капризными как журналисты. Но мы легких путей не ищем, мы сами создаем себе трудности, чтобы потом с успехом их преодолевать. И собой, естественно, гордиться.

Да, чтобы еще больше осложнить себе жизнь, креатив я не бросала. Креатив, моя прекрасная школа жизни, потихоньку выходил из фокуса моего внимания. Все же это «конечная» профессия – невозможно все время с одинаковым жаром в сердце придумывать новые прекрасные слова для туалетной бумаги.

Мне выделили место в менеджерском отделе, правда, это были менеджеры по рекламе, пиарщиком я была одна. И я начала потихоньку обживаться в новом для себя мире.

Довольно скоро выяснилось, мне намного больше понравилось жить среди «дельцов», чем «творцов». Меньше выпендрежа, все по делу, конкуренция внутри отдела есть, но не такая смертельная. Здесь – он больше зарабатывает! Что же мне сделать надо, чтобы у меня доход подрос? А там – его работу приняли, а не мою, ненавижу! Ненавижу! НЕНАВИЖУ, потому что гений – это я!

И вот таких гениев сидит с десяток, и все друг на друга из-под кустистых бровей взгляды бросают!

Так что с Денисом я виделась все реже, а поскольку в свой бывший отдел заходила только «по делу» – обсудить задание, передать готовую статью и т. д., то и разговоры стали сходить на нет. Для них же момент нужен особый, настроение…

Жаль. Всегда жаль упускать кавалера из цепких лапок.

22.

Антоновы друзья ему завидовали явно. «Породистая женщина, от нее надо детей заводить», – такой был вердикт. А ведь мелкие, казалось бы, парни, а вон какие ушлые и понимающие оказались!

Мои подруги завидовали тайно (один из самых ярких показателей того, что тебе досталось что-то действительно стоящее). Те, что решались сказать открыто, спрашивали – где раздают таких женихов.

Я говорила, что я его надумала. Заказала у Высших сил.

Одна из моих подруг была девушкой не просто красивой, но и умной. Выбор кавалеров у нее был достаточный, но не избыточный (а когда поклонников бывает достаточно?!). И возраст был такой, когда уже хочется сначала подумать о человеке, а потом его узнавать поближе, потому что своих собственных знаний о мужчинах уже достаточно, и даже слишком. Удивить уже сложно, а порадовать редким исключением – тем более.

Поэтому как-то она наслушалась от меня идей в стиле «нью эйдж» – для того, чтобы что-то получить от жизни, надо себе четко это представить, описать и сделать заказ «на космическую кухню».

Так вот, как девушка, повторюсь, умная и, более того, методичная, со складом ума типа калькулятор, она потратила несколько дней и составила список тех качеств, которые ей необходимы в бой-френде для создания прочных связей.

Список занял три тетрадных страницы в столбик и охватывал почти все стороны жизни.

Я лично видела этот список – он был подробен и всеобъемлющ настолько, что я не смогла добавить в него ничего. Он содержал не только такие очевидные каждой молодой девушке (но мало сочетаемые в реальности) требования, как «высокий доход» и «не жадный», но и специфические пожелания, соответствующие лично ее характеру. Например, хорошее чувство юмора и любовь к хеви-металл.

Под впечатлением всех духовных практик, которые я на нее обрушила, она положила этот список в стол и, глядя абстрактно вверх, сказала что-то типа «прошу вас подобрать мне возлюбленного в строгом соответствии с этим списком, тогда я поверю во всю эту муру». Положила в дальний ящик, забыла о нем и занялась карьерой, которая у нее в это время поперла со страшной силой.

Что характерно – через несколько месяцев у нее завязался бурный роман с более чем достойным мужчиной. Она даже переехала к нему жить, и лавстори получила свое продолжение. Но через полгода она от него съехала и вернулась в свою прежнюю квартиру и свою прежнюю жизнь.

И вот как-то, разбирая в столе, она нашла свой список, подробно его изучила и должна была признать: да, ее ангелы, вероятно, сбились с ног, отыскивая мужчину, точно подходящего под каждый пункт ее пожеланий. Все три страницы были учтены и реализованы. Но вот один параграф она все-таки не вписала, и именно он стал решающим. Парень жил от нее через океан, она не могла жить там, а он – здесь.

Но их ангелы не виноваты, пункта «прописка» в списке не было!

Кстати, после этого верить в «муру» она не начала, по-прежнему продолжает верить в себя. Просто ей легче от мысли, что если будет надо, то пожелание «эй вы там, наверху!» срабатывает.

23.

Когда я уже думала, что все раскопала в прошлых жизнях, и «роман устоялся и можно уже просто жить», меня ждал грандиозный сюрприз.

Первый раз я поймала эту девушку в состоянии полного отупения.

Она просто сидела у фонтана. Разговаривала вода за спиной – за миллионы лет этот язык не изменился, я легко узнала его. Очень жаркий солнечный свет спускался по разноцветным шелковым шторам вниз-вниз-вниз и остывал по дороге. Здесь было относительно прохладно – и так она сидела уже несколько часов.

Моей первой мыслью было – «ну вот я и была умственно отсталой». Удивительно было не только отсутствие мыслей, но и отсутствие эмоций. Отупение полное. Внутри так же пусто, как во дворце в этот знойный день.

Через какое-то время, снова наткнувшись в своих слепых блужданиях на эту девушку, я поняла, что это не врожденное уродство. Так действует опиум.

Ее много дней подряд методично опаивали или окуривали. Чтобы не думала, не искала, чтобы не убежала.

Тогда мне стало интересно, и я постаралась пройти эту жизнь с конца до начала – просто познакомиться.
Следов Антона я в ней не ожидала, но нашла. И уже не удивилась.
Я была дочерью второй жены турецкого султана, с которой он проводил каждую ночь с пятницы на субботу. Так предписано вековыми правилами – раз в неделю быть только с любимой женой. О моем рождении сообщили всей Османской Империи. Глашатаи объявляли на улицах: «У султана родился ребенок!». В Истамбуле палили из пушек трижды (о мальчике палят семь раз). С рождения у меня, султан-принцессы, были свои золотые чертоги в даруссаде ( означает что-то вроде «ворота счастья», слово «гарем» говорили только иностранцы ), слуги, кормилицы, украшения, игрушки. Я часто видела самого султана, когда он писал стихи на нашей половине, в райских садах дворца Топкапы.

Я получила прекрасное европейское образование, с детских лет меня учили правильному чтению Корана, письму, математике, истории, стихосложению, географии, игре на различных музыкальных инструментах, танцам, в том числе и всем модным европейским танцам, искусству флирта, в том числе и европейского. Я знала несколько европейских языков, причем французский я знала как родной. Женская часть дворца, конечно, не могла пойти в театр, но зато театр мог давать представления в специальных беседках, где актеры нас не видели, зато их видели мы.

Меня готовили к жизни красивой и праздной. Визирю или иному государственному лицу, за которого меня бы выдали замуж, нельзя было со мной развестись, нельзя было завести еще одну официальную жену, даже официальную наложницу нельзя. Зато он получал титул дамад – зять султана, а в стране, где к власти приходили семьями и в ходе интриг возвышали всю родню, это дорогого стоило. А вот я могла бы развестись с ним, даже более того, с разрешения султана я сама могла бы выбрать себе мужа. Так начинался либеральный 20 век. На моей родине не было послабления для женщин, но были всеобщие послабления нравов. При дворе было много иностранцев – послов, дипломатов, даже (как бы это сказать точнее) торговых представителей иностранных компаний. Но политика меня не интересовала, как оранжерейный цветок меня растили для услаждения.

В 10 лет я уже точно знала, какой будет моя свадьба. Представьте, величественный Истамбул, украшенный арками, флагами, тысячами свечей и даже фейерверками. Мое приданое будет выставлено во дворце, куда может зайти любой простолюдин. Единственное, чего я не знала – так это имя суженого, о котором я неустанно молила Аллаха.

И суженый нашелся через несколько лет мечтаний. Я хотела попробовать свой французский, которым очень гордилась. Мне разрешили вести беседы с племянником английского посла, молодым светлоглазым англичанином. (Интересно, почему мне не нашли француза? Политика? Или меня изначально готовили ему в жены?). Разумеется, в полностью закрытой одежде, через специальную сетку и под присмотром старой стервы, бывшей икбал прежнего султана.

Потом были пикники за пределами дворца, куда нас приносили целой стайкой – нас, султан-принцесс на выданье, было с десяток. Я так хотела, чтобы мой избранник меня узнавал, поэтому заранее показывала ему руки в бесценных кольцах, чтобы он отличал меня ото всех. По ним и по любимой зерзуд – богатейшей золотой вышивке по изумрудному атласу, которую я специально надевала на наши беседы. Мой светлокожий и светлоглазый избранник стал передавать мне записки на английском, которые никто кроме нас не мог читать. В каждой, среди витиеватых сравнений и пылких признаний, были рассказы об обычаях его родины, где женщины ходят с открытыми лицами и смотрят мужчине прямо в глаза. Он клялся увезти меня в свою страну, где не бывает зноя и не нужно фонтанов. Потом были другие пикники (не иначе тут решались тонкие политические вопросы, ибо невозможно было не заметить наше взаимное влечение; хоть мы и прятались ото всех, но в гареме тайн не бывает) , и однажды мой избранник стал упрашивать показать ему лицо и целовал мне руки. А потом, откинув покрывало, тысячу раз восхищался моей красотой и поцеловал меня в губы. И я была на вершине блаженства – от своей смелости, от того, что смогу рассказать сестрам-подругам, от того, что теперь мы точно поженимся, как он обещал. И, как он обещал, не будет у него другой любимой кроме меня.

Этот момент и застал старший евнух. (Сейчас, отсюда, мне четко видно, что все это была тонкая восточная интрига, где дочка султана – всего лишь способ возвышения. Встречи, письма, пикники, настойчивость мужчины и рассеянность слуг были просчитаны и оплачены англичанами, которым очень хотелась продвинуть своего человека в родню султана. Но я тогдашняя этого не знала, все было для меня чудесной сказкой).

Скандал был, конечно, феерический. Меня даже били, запирали и кричали, что я опозорена и меня казнят. Но я, любимый и балованный ребенок, не чувствовала вины, твердила, что в Европе все так делают (мне ведь давали европейское образование и европейские же книги, а там в каждом романе это описано). И, кроме того, нас же все равно поженят!

Да и какая страшная участь могла ждать ее, если самым ужасным за последние десять лет считался такой инцидент. Три юные одалик (европейцы говорили «одалистки») часто проводили время вместе с султаном, который увлекался столярным делом. Одна приревновала своего господина к другой и из мести однажды подожгла столярную мастерскую, вход куда знали совсем немногие. Евнухи с ног сбились, пытаясь дознаться, кто это устроил. Под угрозой шелкового шнура на шею узнали. И что? Бывшую фаворитку просто удалили из дворца и даже назначили ей пенсию. Это вам не прошлые века, никаких мешков с утопленницами в Босфоре.

Кончилось тем, что запланировали мою свадьбу на самый нежный месяц – апрель, когда наши розовые сады только распускаются над синевой Мраморного моря. Спешно собирали приданое. И тут вдруг случилось то, что предсказать было невозможно. То ли переворот, то ли революция! Султана, моего отца, сместили или изгнали, на его место назначили другого, а про меня просто забыли. Вот просто однажды одели в простую темную одежду, ничего не объясняя, вынесли на носилках из дворца, высадили на какой-то людной улице и молча ушли.

Так в один миг я потеряла целый мир, где у меня было все, где все было я.

Опять же, отсюда я вижу, что моему любимому надо было теперь по-другому строить карьеру, сложная и опасная интрига, при которой англичанин либо терял голову, либо становился султану родней, провалилась. Я теперь была не нужна английскому послу, более того, я мешала ему устанавливать отношения с новым султаном, чего Англия себе позволить не могла.

И вот я брожу по улицам города, который я раньше видела из зарешеченных окон. Топот, крики, звон, грязь, вонь, толкотня меня просто оглушали. Из золотого дворца меня выкинули на помойку, где я три дня ходила, сидела, смотрела, но ничего не понимала. Я была человеком, который внезапно ослеп и оглох. Какой злобный джинн из какой сказки меня околодовал?

На четвертый день я уже не могла ходить, сидела в каком-то вонючем углу, где меня нашел человек. Низенький, круглый, прихрамывающий – он, кажется, был первым за эти дни, кто меня заметил. Он просто взял меня за руку и повел.

Если вдуматься, то это было невероятное везение – не пьяные моряки, не разбойники, а обычный купец.

Он привел меня домой как наложницу – из жалости или расчетливости, не знаю (все ее бесценные золотые украшения были на ней, так что купцу досталась и приданое).

Много дней подряд меня не трогали и методично глушили опиумом. Мурлыкал фонтан, солнце упорно лезло вверх и укатывалось, так и не спалив небо.

Через некоторое время ей стали уменьшать дозу наркотика. Она очнулась и увидела, куда попала – дом небогатого купца, тонкие ковры, грязная посуда, которую мыли его жены сами (непостижимо!), грязные дети, тесный дворик, садик из нескольких платанов, маленький фонтанчик. И круглый, старый, почти беззубый человек, который почему-то называется ее господином. Она поняла это так, что злое колдовство все-таки совершилось – и попыталась броситься на кинжал. Но только разрезала платье и уколола ребро, ведь таким ужасам в гареме не обучали!

Дозу наркотика снова увеличили. Так повторялось еще несколько раз. Она то требовала слуг, то звала своего светлоглазого суженого, то клялась умереть от голода.

Но постепенно молодой организм брал свое. Осмотревшись и смирившись с тем, что смерть не придет, она стала приспосабливаться. Купец оказался неглупым и активно использовал мои знания. Я вела за него переписку с иностранцами, разбиралась в золоте и камнях, вышивке, тканях, развлечениях, утвари, знала, к кому из знати надо обратиться за решением каких вопросов и что еще важнее – что надо подарить. Более того, в гареме осталось много моих знакомых, к которым через несколько лет я нашла лазейки. А гарем всегда был сердцем дворцовых интриг! Так что сердобольность купца при моем спасении окупилось тысячекратно, он стал богат, принят во дворце. Не потонул и через 10 лет при следующей революции, напротив, занял место, о котором и помыслить не мог.

Я стала его любимой женой, распоряжалась всем домом и всеми средствами при его частых отлучках. Мне он доверял абсолютно и всегда советовался. Этакая Роксолана, только масштабом поменьше.
Но хеппи-энда для нее не вышло. До конца жизни она сохранила внутреннее состояние зомби – человека, пережившего свою смерть. Она ничему не радовалась и ничему особенно не огорчалась, любая красота – природы или тканей – казалась ей тусклой, а любая еда пресной. Ее ничто не касалось глубоко, весь реальный мир остался для нее чем – то таким же неважным и необязательным, как опиумные тени на стене.
Послом был Антон. Спасшим меня купцом – Денис.

Теперь все наоборот? Я ошиблась в выборе человека?

И как вообще делается этот выбор?

Может быть, надо все отыграть обратно? Антон – не ангел, Денис – не демон?

В каждом было навалом и того и другого.

И у кого спрашивать совета?

Я решила внять голосу разума и еще раз присмотреться к Денису! Страсть страстью, но зачем-то эта турецкая жизнь мне раскрылась!

Самым простым способом для этого были те же прошлые жизни. Тщательно подобрав момент, я рассказала ему этот сюжет, где он герой и спаситель (ведь именно этого хотел!).

Денис выслушал, день подумал – и возобновил свои «испанские танцы».

Для начала он явился ко мне в комнату, когда мне надо было срочно доделать презентацию, и минут 40 рассказывал о своих духовных успехах – он понял то, он понял это, откуда все пошло и почему. Он размахивал руками, катался на офисном кресле по комнате (как другие ходят из угла в угол, когда чем-то сильно взволнованы), его голос то оглушал меня, то гас. «И вот еще когда я был в Индии, мне еще тогда сказали… а я только сейчас…».

Я смотрела и думала, что никакое это не фанданго было, где ж были мои глаза (вечный стон всех девушек всех веков!). Это были павлиньи танцы, петушиный концерт в стиле «нам главное прокукарекать, а там хоть не расцветай»!

А ведь ткань наших отношений с Антоном так наполнена. Переплетена, утверждена нашими общими друзьями и родителями, подкреплена сотнями ночных разговоров и тысячами вздохов, взглядов, стонов.

Как-то я проснулась среди ночи и увидела, что Антон не спит, а смотрит на меня, его губы очень близко от моих.

– Ты чего? – шепчу.
– Просто дышу с тобой одним воздухом.
Или вот: мы были у моих родителей, я возилась с совсем еще слепыми щенками – обожаю это. Я держала на руках пятнистого щенёнка, как держат ребенка – пузиком кверху. Есть у меня такая скверная привычка. А щенок что – балдеет, ему ведь за это брюшко чешут! И вдруг я заметила, что Антон смотрит на меня темнеющими, все более безумными глазами.

– Ты чего? – говорю.

Антон в ступоре, ничего не делает и не говорит. Ну чисто ледяная баба за окном.

Минут через десять он показал мне:

– Я шизею от этого, – пальцами показывает: от того, как я держу щенка. – Я просто ВИЖУ, как ты держишь ребенка.

Ну, куда мне все это выкинуть?

Или вообще нельзя строить свою жизнь по отсылкам к своим невнятным и недоказуемым воспоминаниям? Ведь это правда только для меня. Или так: даже для меня не совсем правда. Есть во всем этом, если уж говорить начистоту, некоторое кокетство – вот какая я особенная, и все у меня особенное, даже выбор жениха!
А то нет никаких гарантий, что завтра не всплывет какая-то очередная жизнь, где Антон и с Денисом любили или насиловали друг друга. И что мне тогда, их знакомить и благородно отходить в сторону? А что, были времена, когда такие мужские отношения считались нормой.

24.

Одной из самых ярких особенностей прошлых жизней для меня было и до сих пор остается то, как недолго живет во времени человеческая мораль. Всего 100 лет назад дамы мечтали стать толстенькими, чтобы их считали красавицами. В дореволюционных газетах печатали объявления о продаже таблеток или тоника для потолстения. 100 лет назад фармацевты делали деньги на женском жире так же, как и сейчас, только плюс на минус поменяли.

Еще 200 лет назад людям важнее было соблюдать правила хорошего тона, чем разбираться, почему их так тревожит гнев родителей и сплетни тетушек. И это было обосновано: ведь если ты играешь по правилам, твоя родня, твой клан заступится тебя! Если ты не соблюдаешь закон стаи – она тебя исторгнет, и ты не выживешь один. Психоанализ тогда бы не прижился, привет Фрейду!

Правда, я и по сей день не поняла – действительно ли мораль есть производное целесообразности в своей эпохе и своих природных условиях? В Древнем Египте фараон мог жениться только на своей – сестре ли, дочери – все равно, лишь бы той же «породы». И действительно, надо сказать, что фараоны и верховные жрецы Древнего Царства – это просто другая раса в сравнении с обычными крестьянами. Только они высокие, светлокожие и худые, простой люд – кряжистые, темные. Может быть, задачей было не допустить смешения крови двух таких разных рас?

Для современных же людей запрет на близкородственные браки стоит уже много столетий. А уж тем более на инцест! Так что даже школьники в 6 классе удивляются, когда им на уроке истории рассказывают о диких нравах египтян!

Или вот еще одно из самых оригинальных проявлений морали первобытных людей. Я сама долго не могла прийти в себя после того «погружения».

Это была жизнь старика-неандертальца или питекантропа, не разберешь. Ощущалось, что ему было чуть за 30 ( глубокий старец по тем временам!), когда они всем племенем переходили снежный перевал. Большая глыба льда свалилась ему на ноги, перебила позвоночник и осталась лежать сверху. Никто из племени даже не повернулся, чтобы помочь или хотя бы прикончить. Он/я так и остался лежать на тропе. Интереснее всего то, что у него не было ни малейшего возмущения или обиды на своих. Совершенно звериное сознание – каждый сам за себя, раз вышло так, значит надо умирать. «Родственники» небось только порадовались, что его тело задержит стаю хищников.

На этом мой внутренний экран погас. Что было со стариком, я не знаю. Диких зверей увидеть мне не довелось – и это к лучшему. Вряд ли я так легко стряхнула бы ощущения человека, которого едят.

25.

То есть я потратила сколько-то дней на то, чтобы снова найти Антону оправдания.

Помнится, Денис меня и не устроил тем, что убил. А этот юноша – вот вам жизнь, где все было наоборот, теперь мне какие выводы сделать?

Несколько недель я медитировала в упорной попытке понять, к чему бы все это? Что это значит и что я должна теперь делать в контексте свалившейся на меня информации.

Антон, вообще-то всегда отличавшийся сверхинтуицией, усилил натиск. Ежеутренний чай в постель, любой каприз, несколько часов в день умоотшибательного секса. Он даже точно уловил, каким мне нравится, и как-то расправил плечи, вытянулся, стал говорить более категорично, четко. Он именно стал таким, а не стал казаться. Он как-то быстро изменился: не вьюноша, а молодой сильный мужчина, способный отвечать за себя и меня. Он как-то быстро смог так все повернуть, что я временами рядом с ним чувствовала себя девочкой, которую он выслушивал с мягкой отеческой улыбкой. Про прошлые жизни мается, маленькая моя. Ну, надо же! И чего себе голову забивает, но это даже лучше, чем на других мужиков будет заглядываться.

Антон учился меня контролировать – мягко, сладко, исподволь, потихоньку наматывая вожжи и сохраняя при этом невинный теплый взгляд.

Мы вошли в наш роман с разными задачами – я, искренне пытаясь развязать пресловутые узлы, разобраться, освободиться и прочая прочитанная в духовных книгах премудрость.

Он – просто удержать меня.

Что ж, каждый получил то, к чему стремился.

Много позже он сказал мне между делом, что если бы я играла в теннис, он бы тоже бегал с ракеткой. Если бы увлекалась вязанием на продажу – искал и возил бы мне заказы. А пока он твердил мне о том, что ищет в духовных практиках свободы – и перечитывал всего ОШО, который, по его мнению, и был апологетом свободы.

Я искала свободы от прошлых ошибок, он искал свободы от рамок и препятствий. И поскольку я их ему не создавала, наоборот, сама пыталась их избегать, я была для него хорошей партнершей. Может быть, идеальной.

Никаких советов и решений мне сверху не спустили. Учителя на многочисленных семинарах тоже ничего толкового не сказали. А где-то внутри меня, глубоко, на уровне между сном и явью, росло очень странное ощущение – так глубоко, что оно почти не осознавалось, но от него оставался темный осадок настроения и миндальный привкус яда во рту.

Мне казалось, что вот я живу, делаю какие-то дела, с кем-то встречаюсь, работаю – но при этом мучительно, просто на грани срыва физических и психических сил я стараюсь «переписать», «стереть» что-то в своей биографии. Ощущение было трудноуловимым, тягостным – и при этом повторяющимся, навязчивым.

Но расшифровать или перевести в какие-то другие термины не удавалось.

И вот в какой-то момент, повинуясь капризу или импульсу благодарности, совершенно неожиданно для себя я попросила Антона:

– Посмотри мне в глаза.

И сказала, точнее из меня вырвалось (он у меня выпросил? а он это умел, так хотеть, чтобы это сбылось):

– Я не знаю, так это или не так, но мне кажется, я тебя люблю!

Ответом мне была абсолютно безбашенная, счастливейшая улыбка. Мол, ну, слава Богу, поняла наконец-то!

Через несколько дней мне позвонила его мама и заговорила сплошным потоком:

– А вы уверены, что свадьба нужна? И, вообще, зачем вы женитесь? Антон сказал, что хочет от тебя детей – ты что, беременна?

Про свадьбу мы не говорили, детей не планировали – но как-то так получилось, что этот «отрицающий» звонок потенциальной свекрови сделал реальным и это – свадьба, дети, семья.

Слово – это семя, брошенное в мир. И оно обладает свойством прорастать.

Не знаю, к этому ли эффекту стремилась его мама.

26.

Все счастливые люди похожи друг на друга – доказано Львом Николаевичем Толстым.

Все свадьбы похожи друг на друга – доказано фирмами по организации свадеб.

Ну что тут сказать – плыла теплая весна и наши мозги. Повсюду цвела белая сирень и платья невест. Мое было бежевым. Мы были как в тумане – от счастья и растерянности. Родители – озабоченными, деньги кончились, гости кричали «горько».

И хотя это была, кажется, наша первая свадьба за столько веков, она не дала мне ничего из того, чего я ждала. А ждала я ни много ни мало – ну, угадайте, чего?! – конечно, «развязывания кармических узлов» – вот ведь, до брака дожили впервые! Мы теперь должны быть свободны от своих прошлых ошибок? Мы все исправили? Я ждала музыки сфер, единения в духе, специально присланного хора ангелов и еще каких-то там торжественностей. Ничего этого не было, видимо, в ЗАГСе просветления не ищут.

Разумеется, мы были счастливы. Как только бывают смертные!

И все же… если быть совсем честной с собой, это все-таки дневник, а не рассказ подружкам и коллегам (мол, умрите от зависти!), все же мне казалось, что я должна была получить что-то большее.

Что свадьба решит (хоть отчасти) наши кармические проблемы.

Антон смеялся на это:

– Да нет у нас кармических проблем. Квартира вот есть, работа есть – а проблем у нас нету !

А я говорила, что мы и сейчас встретились для того, чтобы искупить прошлые ошибки.

Все было хорошо. Все было идеально. Все завидовали. А где-то внутри меня, все так же глубоко, я по-прежнему торопилась. Я страшно торопилась. Единственная близкая аналогия, которую я смогла для себя подобрать – как школьник истерически исправляет ошибочный ответ в задачке на контрольной за секунду до звонка. Я куда-то опаздывала – и все еще не понимала куда. Но, разумеется, Антону я этого не говорила. Да я и себе этого не говорила. У нас все супер, мы любим друг друга и с любовью сможем все преодолеть.

Антон просто наслаждался. Но это он умел – наслаждаться чем-то хорошим и даже чем-то плохим.
Он с утра мог встать угрюмым. Надеть все черное. С траурным лицом сидеть за компьютером. Ставить самую заунывную из современной музыки и крутить ее по кругу до озверения (моего, разумеется). Не разговаривать. Он, правда, всегда предупреждал заранее, что у него сегодня такой день. Умотать на работу и там закрыться в комнате за компом. Прийти вечером домой, лечь на кровать и смотреть в потолок несколько часов. Ни живого взгляда, ни тени улыбки. Зато на следующее утро он просыпался довольный и счастливый. Говорил: «Вот клёво я вчера пострадал!» – и сиял, как солнце через лупу.

27.

В свадебное путешествие в Египет я поехала одна, Антона не опустили с работы. Он там делал большие успехи и выбился в мелкие начальники. И что-то там чудовищное произошло. Я не смогла оценить масштабы бедствия, но мне пришлось смириться с тем, что его присутствие адски необходимо (есть такие работы, заметим в скобках, которые целиком состоят из авралов).

Антон же вместо того, чтобы печалиться об отсутствии отдыха, уговорил меня поехать одну, чтобы хоть часть путевки не пропадала! Я благородно пыталась остаться, говоря, что без него мне отдых не в радость. Моей жертвы му́жик не принял и стал аргументировать тем единственным, что меня действительно интересовало: возможность поездки в Каир к пирамидам. Я надеялась найти там что-то из своей прошлой египетской жизни – увидеть, подержать, узнать.

Прилетела. Сказать, что я скучала – ничего не сказать. Неделя на море и солнце стала отбыванием срока в одиночке. Вся надежда на пирамиды!

Убитая солнцем пустыня, верблюды, арабы, стрела шоссе, разрезающая пустыню надвое, опять верблюды, опять арабы, запыленные поселения, нудные прилипчивые гиды, лавки, продавцы, лавки, бестолковый каирский музей, вавилонское столпотворение туристов, лотос – ничего. Ничего… пока мы не поплыли в жалком подобии катера по Нилу. И тут, опустив руку в желтую, какую-то особенно липкую воду, я ее узнала. Да-да, вечная, великая река, которая течет мимо нас, или мы течем мимо нее. И она меня не узнает.

Потом я узнала пирамиды Гизы, но только с определенного ракурса – там, где сейчас площадка с блошиным рынком. Только все невероятно изменилось. И проход в пирамиды был не там, и все тогда утопало в зелени. И приезжали мы туда роскошными караванами. Я ехала на специально обученных лошадях – редкость в те времена в пустыне невероятная.

А когда я подошла близко к пирамидам и увидела толпу народа рядом, меня накрыло ледяное бешенство. Какое-то не очень мое. Просто если бы у меня в руках был кинжал, я могла бы не удержаться, начать им размахивать и убивать святотатцев, безумцев, рабов. Я прислушалась – во мне бушевали еще какие-то оскорбительные названия типа «скот» – будто под прикрытием моей психики бушевала чья-то другая.

А чего она орет-то? Чего бесится?

Оказалось, что к пирамидам могли подойти только фараоны и жрецы. Самые их ближайшие слуги и охранники не могли даже помыслить о том, чтобы и подойти ближе какого-то расстояния – кажется, даже тень от пирамиды не могла попасть на этих нечистых (не в мусульманском понимании, а в фараоновском – недоделанные, рабы, раса пресмыкающихся).

Для всех же остальных – крестьян, ремесленников, обслуги – существовала черта на расстоянии нескольких километров от пирамид, переступивший которую умирал как бы автоматически… по воле Богов. Чаще всего конечно от рук охраны, но все уже так много веков верили в то, что это гнев Высших, что никто даже и не пытался приближаться к пирамидам, просто такой идеи возникнуть не могло, как не полезет разумное животное к предмету с резким химическим запахом.

А тут не пойми кто лезет на пирамиды и даже – Чудовищно! Непостижимо! – внутрь самих пирамид [8] .

Я с трудом сдерживала этот натиск совершенно чуждых мне эмоций.

И одновременно наслаждалась, уж больно необычные это ощущения – делить свою голову с кем-то еще. Вечером в номере я смогла за несколько «ныряний» более-менее внятно раскопать историю.

В Древнем Египте жил Фараон, выбирал себе жен, ссорился с соседями. Развлекался, как умел. Однажды он выбрал дочь жреца и провозгласил Царицей Египта, живой богиней Исидой на земле, как и положено по традиции (прошу заметить – не воплощением, не посланницей, как будет в других культурах, а именно самой ИСИДОЙ).

Мне позволялось все.

Народ считал фараонов бессмертными богами, фараоны же прекрасно понимали (как сказал бы человек моей профессии) необходимость грамотного промоушена. Это было Среднее царство, когда знания уже утеряны даже жрецами – осталось только повторение ритуалов, которое еще давало нужные результаты. Но уже никто не мог объяснить – почему так.

А уж тем более фараоны – они вообще уже питались только славой и памятью великих древних. Мой муж, постигший и политику, и этику, и религию, но так и не постигший Бога, ни в чем никогда не был уверен. Его эмоции спали и когда он повелевал, и когда возлежал с рабынями. Не живой и не мертвый, он все знал, но ничем не интересовался. Он был точной копией фараонов великой древности, мастерской копией – но только копией. И это он тоже знал. А она, как провинциальная покорительница столицы, третья дочь не самого заметного жреца, его очень живила. Может быть, просто была молода.

Я – дочь жреца, и потому получила подготовку в храме. Далеко не полную, только «нужные» куски – как нравится мужчине, любовная магия и прочий набор совершенно необходимых в жизни глупостей. Вместо мудрости, величия, безмятежности и одиночества тех, кто действительно постиг. Впрочем, ее это, похоже, не беспокоило. Насколько я могу судить, ему была нужна ее красота и ее непреклонная вера в свое право получать все . Так кошка требует рыбки у любимой хозяйки – дай, потому что я твоя любимица.

Фараон позволял царице действительно все. Любые ткани и украшения, редчайшие животные со всего света. Бесконечные юноши для услаждения, каждый из которых мог получить награду, а мог быть казнен, смотря по настроению. Впрочем, у него тоже было что-то вроде гарема. Точнее, он мог пригласить к себе любую из женщин дворца, и это считалось великой честью. Никак иначе – Бог заметил человека, кто же подумает отказать Богу! Такого понятия как измена просто не существовало. Задача простых смертных – услаждать Богов на земле. Боги не могут ревновать к полуживотным, каким-то там людям.

Она была вспыльчива, гневлива и отходчива – как балованный ребенок. Но отнюдь не глупа, и знала, что без красоты она правителю будет не нужна. И потому, как современные девушки, очень рано начала заниматься своей внешностью, «спасать молодость».

Мне трудно понять ее характер. Она не была ни злой, ни безжалостной. Царица была, что называется, функциональной. Лучше всего это качество описывает ее поведение со старушками. Ведуний и колдунов свозили к ней отовсюду. Они жили у нее во дворце в почете, делали для нее снадобья и эликсиры для сохранения вечной красоты и вечной молодости. Она никогда не спешила и подчинялась всем условиям знахаря – доставляла ему редкие травы, давала растопить золото и растолочь редчайшие камни, терпела клубы зловонного пара прямо возле своего холеного носика.

Когда эликсир был готов, она задавала вопрос – почему же ты тогда не так молода и красива, раз владеешь этим рецептом? Вне зависимости от ответа она обычно просила самого знахаря выпить эту штуку и спрашивала, когда питье проявит себя полностью. И когда знахарка говорила – вот сейчас или через год – эликсир бессмертия действует, она просто доставала свой серебряный ножик в форме рыбки и лично убивала ведуна. Логично ожидая, что эликсир не даст ему умереть. Почему-то умирали все. Она вздыхала и требовала привести к ней следующего – за деньги или под угрозой мучительной смерти, ей было все равно.

С некоторых пор, как только я вижу бизнес-вумен, которая хочет добиться результата любой ценой, я вспоминают жену фараона шеститысячелетней давности.

Ведь ничего не меняется! Ей надо было быть прекрасной. Некоторым надо получить заказ, победить конкурента, купить квартиру, увести мужа у подруги. У той меня просто был другой масштаб.

Так оба фараона по-своему искали смысл жизни и великие знания о мире.

И она нашла, правда, это стало ее проклятием на все последующие десятилетия.

Я так и не поняла, почему, когда и где, но она заприметила красавца-юношу. Он стал единственным, кто говорил ей о Любви – не о том, что она прекрасна и божественна. А о том, что такое Любовь.

Царица смеялась. Над ним. И просто смеялась с ним. Ей было приятно общество этого человека. Для фараонов все люди – это недоделки, куклы, ошибка богов. Но его она слушала и прогоняла других юношей для утех. Не всегда, но временами она даже прислушивалась к его речам. И удивлялась – чего ради он все это ей лепечет. Фараоны выше этого. Боги холодны, инертны и не опускаются до дурацких человеческих идей. И в храме ее учили безмятежности и внутреннему безмолвию. Этим она и «держала» мужа – она была с ним и одновременно в вечности, нигде. Впрочем, в храме ее явно не доучили. Потому что неподвижное многочасовое сидение перед толпой во время праздников было ее наказанием и платой за роскошную жизнь. Толпу она презирала и больше всего мечтала их уничтожить. Ну как бы это точнее описать. Вы бы пытались заслужить уважение мух? А ради них оставаться в неподвижной позе в течение утра и дня – на африканском убийственном солнце, в тяжелейших одеждах, покрытых золотыми пластинами. Но тут Фараон был неумолим. Народ должен видеть своих Богов. Богу проще молиться, когда ты видел его своими глазами. В том, чтобы следовать рутинным тысячелетним обычаям, правитель был непреклонен. И она, конечно, сидела.

А еще два раза в год должна была проводить церемонии в храме. Являясь САМОЙ ИЗИДОЙ, она весной и осенью участвовала в каком-то сложном ритуале. Суть его заключалась в том, что она лично должна была принести жертвы человеческой кровью для своей богини. Иначе Великая разгневается, Нил перестанет разливаться, и наступит голод.

Однажды фараон, обычно равнодушный ко всему и вся, определил на роль жертвы юношу, которого она так отличала. Собственно, выбора у нее не было: либо в жертвенник текла кровь из ее сердца, и она знала – так и будет. Либо – из сердца ее баловня.

Чем юноша так задел холодного фараона, я не разобрала. Может быть в его безразличном, остывающем сердце заиграла какая-то последняя, затаенная струна, не отмершая благодаря какому-то капризу генетики.

Как бы то ни было, приказу я подчинилась.

Юношу привели в путах. Он смотрел на незнакомый ритуал. Ничего хорошего ему ждать не приходилось, но он был достаточно спокоен, потому что считал – я его не предам и не убью.

Я же вела обряд как обычно, полагая, что ничего особенно не происходит. Как всегда принесут в жертву мужчин, некоторые из них были моими любовниками. Ну и что?

Когда кровь брызнула из сердца первого пленника в специально подставленную чашу, я успокоилась – привычные гимны, привычные движения, привычный запах благовоний и свежей крови. И еще я понимала, что фараон спрятался где-то в храме и все видит. У любой из этих фресок могут быть его глаза, они все слишком живые и блестящие, мне не отличить – которая. И потому мне надо держаться и продолжать.

Когда подошла его очередь, он шептал: «Ты не будешь …»

Его положили в золотое ложе – связанного, обнаженного, напрягающего все свои силы в попытке достучаться до меня вздохом или взглядом.

Он просто не знал, что на этом месте легко могу оказаться я сама – а потому царица не станет рисковать.

Я занесла нож – он смотрел мне в глаза и не верил.

Ударила ножом в сердце.

Особым ритуальным движением, которому меня выучили в храме: пока нож в сердце, человек еще жив. Как только я его вытащу, вместе с кровью улетит к Изиде его душа. Это считалось счастливой смертью – избранные души напрямую попадали к Богам.

Доли секунды – уже все случилось, и еще не случилось ничего.

У него были доли секунды. Он сказал: «Ты поймешь…». Я додумала, что он сказал «ты поймешь про Любовь».

Я вытащила нож, ему даже не стало больно. Кровь толчками катилась в золотую чашу. Его душа опускалась в руки Изиды.

Фараон отошел от стены в потайной комнате.

Она еще не знала, что ее жизнь закончилась в эти секунды. Ведь самые большие ошибки мы совершаем легко и естественно, даже не замечая их в этот момент.

Я продолжила ритуал. Были еще мужчины, которые отдавали свою кровь ради благоденствия страны. Великая, почетная миссия.

Царица не сразу поняла, когда что-то изменилось. Еще несколько дней все шло как прежде. Потом она стала задумываться, отменила несколько омолаживающих процедур, отказалась от оргий.

Потом велела показать, где положили его тело.

Потом приказала его бальзамировать особо и положить в специальный саркофаг. Часто его навещала.

Фараон знал это. Но не вмешивался.

Постепенно комнатка с саркофагом юноши стала ее любимым местом. Она приходила сюда почти каждый день. Сидела, думала. Не плакала, не страдала. Просто было пусто, будто из легких откачали весь воздух.

Что такое любовь – она не поняла. Царица вообще не знала такого понятия. Она родила фараону наследников, потом стала полноправной и единственной правительницей Египта. Под ее мудрым и спокойным правлением страна ширилась, благоденствовала. Не отличаясь мужскими амбициями и никому ничего не доказывая, она заключила множество мирных договоров с соседями, войны почти прекратились.

Все шло хорошо. Для того чтобы жить отлично, ей даже не пришлось поддерживать красоту. А мудрость пришла сама – вместе с той пустотой, которая теперь была у нее внутри.

Царица ходила в усыпальницу этого странного человека еще почти… 30 лет.
Но что такое любовь, она так не поняла. Впрочем, неизвестно, понимает ли до конца кто-нибудь на свете, что это такое…
Разорившись на телефонных разговорах, соскучившись до соплей и тотальной ненависти к Египту и конкретно к царице (слишком громко она бушует в моей психике), я наконец-то оказалась в Шереметьево – в лапах у Антона.

УФ! Дома. И в физическом, и в психическом смысле.
Он – это моя родина, мой дом, моя жизнь.

28.

Все приходило в «свои берега»: летом мы купили мебель, развели обширный ремонт – с кредитами, каталогами плитки, бригадами и прочей нечистью. Все как положено.

В пространстве нашей квартиры завелись мысли о ребенке. Точнее, так. С некоторых пор презервативы стали мешать ему, а таблетки не подходили мне. И как-то исподволь, без громких заявлений и обещаний, вырисовалась возможность завести ребенка. Точнее – возможность ребенку завестись. Но никто никуда не спешит! – говорили мы себе.

Вот такое оно было – семейное счастье. Хлебай полной ложкой.

Но нам обоим и каждому в отдельности надо было где-то брать «воздух»: острые впечатления, сильные эмоции для того, чтобы «обычная» жизнь не стала единственной.

Когда подруги спрашивали меня – что в этом ужасного, в обычной жизни, я всегда рассказывала об Израиле.

Очень, очень интересная и спокойная жизнь. Иудейка – крестьянка, хорошенькая, кроткая и молоденькая, лет 14, пожилой и строгий муж. Уважаемый член общины, известный в округе толкователь Священной Книги.

В нашей деревне скучно: серый песок, изрезанный морщинами древние горы. И ни капли влаги с навеки застывшего пронзительного пустого неба. Монотонная работа по дому, чахлый урожай. Свои мысли можно сказать только ящеркам на раскаленных камнях. Я молода и я женщина, мне можно только слушать. Целые дни муж пересказывает мне свои вчерашние споры о Законе, которые он каждый вечер ведет с уважаемыми стариками нашей деревни.

Видно, Неназываемый нас совсем забыл. Ему скучно смотреть туда, где я изо дня в день копаю маленькой плоской палочкой с заостренной ручкой ( вариант нашей мотыги ) потрескавшуюся землю. Мой огородик, на который муж после великих просьб (я ластилась и ныла две недели) разрешает тратить остатки воды с большого общего поля, или излишки воды в хозяйстве, хотя где ж им взяться, излишкам! Воды так мало, что я лоскутками промокаю большие чаны с водой, а потом выжимаю эти мокрые тряпочки над своими растениями. Цветы муж не разрешил, журил и называл меня ребенком. Но разрешил посеять две полосочки зелени ( что-то вроде современной петрушки) . Это единственное, что тут есть мое.

Все просто, понятно, обыденно. И следов бы этой жизни не осталось, если бы не…

Шли мимо пыльные усталые люди. Трое, в длинной одежде странников. В их дорожных мешках был только песок, фляги из тыкв пусты, но пахло от них дорогими благовониями. Любопытство вязло верх, я их окликнула и пригласила быть гостями.

Но, видно, недостаточно я была радушна, потому что в уме все считали, сколько воды уйдет на гостей. Еда ладно, подам лепешки и мед и скажу, что ничего больше нет, хоть обычай и требует отдать страннику лучшее. Но воды, сколько на них уйдет воды! Пить, наполнить фляги, мыть руки, да еще и омовение ног! Видно ведь, что люди божьи и старше меня. Мне должно оказать им почтение, а мой садик останется без воды дня 3 или даже 4! И пока я кланялась гостям, все прикидывала: что больший грех – проявить неуважение, нарушить веру предков перед путниками или проявить неуважение и соврать мужу, рассказать, что на странников ушло больше воды, а самой ее припрятать для своего садика.

Старший – темноволосый смуглый человек почтенных лет – смотрел на меня пронзительно, даже страшно стало. Я предложила отдых и еду, но они лишь выпили воды из моего ковшика. Ни мало, ни много, а ровно сколько требует вежливость. Все трое так сделали, чтобы осталась примерно четвертая часть.

Рассказали, что в соседнем поселении остановился молодой проповедник, который называет себя Мессией. Исцеляет как Илия, проповедует Любовь. Направляется он в Вечный город (Иерусалим, видимо) и они собираются следовать за ним.

Пронзительный странник позвал меня с собой, говорил, что пророк молод и принес слово Бога, что Бог есть Любовь.

Я ничего так и не поняла и вечером пересказала все мужу. Всего день пути до соседей, и у нас там родственники! Может быть, он меня одну пустит? Но всегда снисходительный к моей молодости муж тут был непреклонен. Бог – это не любовь, Бог – это Закон, мало ли шарлатанов и самозванцев шляется по округе! И никуда меня не пустил, как я ни ластилась. Муж сказал, что желает мне добра и что написано, что муж должен направлять жену. Что он старше и мудрее, и потому лучше знает, что есть Бог и что надо мне.

Позже до их поселения дошли слухи, что с тем проповедником что-то вышло не ладно, какие-то волнения начались, гонения. Может быть даже казни. Вот, журил меня муж с отеческой строгостью, а ты чуть туда не ушла! Место жены – дома, возле супруга.

А ведь все жизни могли бы пойти по-другому!

Вот от этой жизни остался общий осадок огромной, невосполнимой ошибки. Тянущей, выматывающей, как фантомные боли. Все остальные жизни, где убивали или я убивала, предавала людей или люди меня предавали, меняла веру, теряла родных, детей или Родину, проходят легко, как крылом касаясь лица. Та боль пугает, или вызывает печаль, или гордость от того, что человек не сломался, смог пережить и это.

Груз ошибки этой жизни неподъемен, давит и давит. И я все время сглатываю горечь, безотвязный сухой остаток во рту.
А ведь могло все пойти совсем иначе. Все последующие жизни могли пойти по-другому. Или их могло бы не быть вовсе. Я могла бы видеть Христа!

29.

Если ты обладаешь какой-то чувствительностью к людям, будущим событиям, эмоциям и т. д., то тебе придется выбрать один из двух путей. Потому что третий почти гарантировано ведет в психушку.

Ты можешь долго делать вид, что ничего не происходит и тебе все мерещится. Только в один из дней, разумеется, совершенно неожиданно, ты столкнешься с ситуацией, в которой твои способности проявятся в полную силу. И тебе придется их признать.

Я шла смотреть съемную квартиру. Уже давно надо было переезжать. Хозяйка на первой встрече показалась мне странной, но уж очень привлекательными были условия.

Вот я собираюсь идти к ней в квартиру и вдруг начинаю слышать оркестр, которой играет какую-то приятную, но очень тревожною мелодию. И чем я ближе к выходу из дома, тем громче и тревожнее музыка. Скоро я стала уже так явственно различать партии разных инструментов, что даже проверила радио – не включено ли. На улице тоже не было таких звуков – большой симфонический оркестр в полном составе не гуляет по Щелковскому шоссе. Это просто звук изнутри.

К моменту, когда я поворачивала к месту встречи, оркестр просто сбесился. Он играл так, что меня продирали ледяные мурашки. Я плюнула и быстро пошла обратно – оркестр умолк и больше никогда не возвращался.

Интересно, что через полчаса после моего возвращения, примчался мой первый муж, который до сих пор считает себя совершенно не чувствительным ко «всяким этим твоим», и сказал, что он отпросился с работы, бежал, торопился, лишь бы меня туда не пустить. У нег было страшные предчувствия.

Много позже мы узнали, что в этой квартире был притон, и еще не известно, вышла бы я оттуда на своих ногах.

Итак, ты либо отрицаешь – но в какой-то момент тебе придется столкнуться лицом к лицу с самой собой.

Либо развиваешь. И тогда тебе придется заниматься этими способностями, развивать так же, как другие «качают» мышцы тела или мозги для решения задач.

Интуиция – тоже мышца, ее тоже можно «накачать», постоянно прислушиваясь к ней.

И тогда ее тихий голос будет говорить все четче и яснее.

Ну а если отпустить способности на волю – они собьют и закружат тебя. Все видеть и слышать опасно во всех смыслах.

30.

Из мировой литературы и всемирного женского опыта я знала, что срок годности «башни из слоновой кости» слишком краток. Я, конечно, не верила, что наше счастье когда-нибудь кончится, но все же старалась использовать его на всю катушку – растягивала удовольствие от жизни как жвачку и надувала его пузырями.

Особенно оценила я это после одного сокрушительного опыта медитаций, одного из тех, после которого в мозгах такая тишина, что, кажется, сейчас лопнут барабанные перепонки. И ты еще пару дней или недель живешь совершенно без мозгов, потому что чувствуешь: то, что составляло основу твоих представлений о себе и мире, было, мягко говоря, не совсем истинным.

Несколько раз подряд за один месяц мне пришлось увидеть людей в предсмертном состоянии или только что умерших – в авариях, в метро, в больнице. Совершенно автоматически у меня включалось «внутреннее» зрение, получалось, что я как бы сопровождаю этого человека «отсюда – туда», причем происходило это без моего желания, просто будто бы кто-то должен быть проводником, а тут я подвернулась.

Не знаю, как это описать, потому что на уровне личного духовного опыта это как раз очень понятно, но понятно где-то в районе спинного мозга ближе к копчику. А вот словами – ну что-то вроде того, что уходящая душа как бы подводила итоги своей жизни. Как в египетской книге мертвых об этом говорится: Анубис проводил душу к богам и Озирис взвешивал добрые и злые дела ее на специальных весах.

Так вот. Маленький кусочек почти-не-материи, который отделяется от нашего тела в момент смерти, сам подводит итоги прожитого. И оценивает время, проведенное здесь, среди человеков. В первый раз меня что-то сильно зацепило – настолько сильно, что я даже не с первого раза поняла, что именно.

На второй или третий такой случай я обратила внимание (точнее, налетела, как водитель на знак «СТОП!» перед постом ГИБДД) на то, что идет информация о каких-то слишком малых цифрах. Что-то вроде того, то этот пожилой дяденька прожил 18 дней 35 часов, 42 минуты, 12 секунд. Как это? – ударила я по тормозам. 18 часов прожил дяденька, которому на вид за 60 лет?

Я решила, что это у меня «настройки сбились». Но в следующий раз мне попалась женщина в коме лет 40 с небольшим, которая прожила чуть больше двух с половиной лет – и это уже считалось хорошим результатом! Оценка 4 с плюсом, хорошо с хвостиком, как мы говорили в школе.

Я еще довольно долго пыталась разобраться, пока с окончательной, останавливающей кровь отчетливостью не поняла, что прожитыми считаются не календарные годы, а лишь время, которое человек был счастлив. Не просто доволен – как кошка с сытым брюхом, как ребенок, получивший конфетку, которую выпрашивал. Не как взрослый, который идет в пятницу с работы и тихо радуется двухдневной передышке. Это время тоже НЕ ЗАСЧИТЫВАЕТСЯ как человеческое.

Засчитывается только то время, которое человек пребывает в состоянии творения , то есть в состоянии Богоподобия. Когда человек испытывал то же, что и Творец. Как же это состояние передать?! В жизни больше всего к нему приближается состояние матери, чей ребенок болел долго и тяжело, у него была очень высокая температура и несколько ночей она боролась за его жизнь. Теперь кризис прошел, температура спала, и ребенок спокойно спит. А мама просто сидит рядом, готовая в любую секунду снова начать бороться, собранная и бдительная, но бесконечно счастливая от того, что они это пережили. И счастлива она не за себя, а за малыша.

В бескризисной ситуации ближе всего к этому состоянию люди творческие. Для художников и музыкантов это время вдохновения, когда мелодия льется из человека наружу, сама собой, ей просто надо указывать дорогу, дать пространство, выход. Как реке, подобравшейся к водопаду. Или когда кисть сама идет по холсту, а пальцы писателя несутся по клавиатуре так, что он даже не успевает думать о том, что пишет. Творец – это садовод на своем участке, который видит, как поднялись ростки. И при этом он ощущает своей кожей и мышцами, как хорошо растениям, которые пробились к свету. И он счастлив не за себя, а за них, готов помогать им дальше бесконечно и, лучше сказать, безвозмездно . Счастье – это дарение .

Так обрушились все мои прежние представления о счастье. Оказалось, что счастье – абсолютно деятельное состояние, оно не имеет ничего общего с пустым созерцанием. Это не просто закат, на который мы смотрим, это закат, на который мы смотрим и как бы рисуем его внутри себя, делаем его оттиск. Это не просто гладить спящего под боком малыша – это плести, ткать, создавать реальность для ребенка, его мир, который будет ему помогать, его растить, его лечить еще много лет, даже когда он станет совсем большим и будет жить без вас.

И сколько бы слов я не написала, я все равно не смогу передать красоту, силу и … вечность этого состояния – творения .

Так вот в большинстве случаев, которые я видела тогда и позже, «время жизни», то есть время творения, у каждой души наскребалось по секундам, по сусекам – оттуда и отсюда. И больше всего его неизменно находилось в детстве. В том времени, когда человеку не ставили условий и преград и когда он был открыт миру. Из этого следовал неизбежный вопрос: сколько такого времени наскребается у меня? Совсем немного. На самом деле страшно подумать как мало. А ведь я искренне ощущала себя счастливицей!

Это было совершенно шокирующее понимание. Это было откровение, его надо было как-то интегрировать в свою жизнь. Но как? Чем я хочу заниматься? Куда я собираюсь идти, кем стать, кем работать, что создавать? Какова ценность моих слов о том, что Антон может заменить мне целый мир, если при этом отсутствует этот самый мир? И это я от него забаррикадировалась, а не мир от меня отвернулся.

Я пробовала описать это своим подругам, родным и му́жику, но, кажется, не донесла интенсивности своих духовных переживаний ни до кого. Да, жаль, что с Денисом мы уже почти не видимся. Он обязательно постарался хотя бы попробовать понять.

31.

Напуганная своей «слишком обыденной» жизнью, я стала еще активнее втаскивать Антона во всякие духовные школы и эзотерическим семинарам. А еще мы учились духовным практикам у ветра и воды. И, пожалуй, стихии умеют объяснять лучше, чем самые продвинутые гуру. Ведь сила, поток энергии – она как ветер в парусе. Или ты ею управляешь, или она тобой.

Экстрасенсорные способности больше всего похожи на виндсерфинг. Ты стоишь на доске и ловишь парусом ветер. И если ты его поймал, то варианта снова только два. Либо ты управляешь ветром с помощью паруса и ведешь серф туда, куда надо тебе. Либо ветер управляет и тобой, и парусом. И будь уверен – ты окажешься не там, где планировал быть.

Все новички слушают инструктора и думают, что поняли. Оступаются и падают. Все новички оказываются в воде, выныривают и получают парусом по голове. Так что почти все новички со второго-третьего раза выучиваются выныривать, закрыв голову руками. Еще два-три шлепка и выныривать с защищенной головой становится рефлексом. Виндсерф – очень эффективный учитель.

А потом ты научишься распределять силы, использовать свои сильные стороны. И слабые тоже. Доверять своему телу – оно всегда лучше знает, когда что сделать и реагирует быстрее, чем твоя голова вспоминает уроки инструктора.

Если ты сильно ушибся, загрустил, перестал верить в свои силы и уже готов расстаться с серфом, он – вдруг! – подарит тебе ощущение глиссирования. Когда твоя доска начинает отрываться от воды, когда ты несешься буквально «на гребне ветра», впереди него, как будто ты, ты сам управляешь потоком воздуха. Будто бы это не он, а ты решаешь – куда ему дуть! Антон с ума сходил по этому ощущению: свободы и управления чем-то другим, большим, чем он. Поэтому этой осенью мы часто проводили выходные в Строгино и даже съездили на Азовское море на серфстанцию.

Но если ты слишком уверен в себе, серф обязательно унесет тебя далеко в море. И тебя, такую крутую еще секунду назад, пойдут выручать простые парни-спасатели. И по дороге обратно к берегу, с которым ты уже безнадежно попрощался, твой серф будет слушаться тебя, как старый растоптанный ботинок. При этом исподтишка он станет ухмыляться – ну и как ты могла не справиться со мной, я же ручной? Хотя ты точно знаешь, что большое количество людей спасти не успели.

А потом серф пару раз загонит тебя под причал и бросит на мель. И когда-нибудь ты, если не сбежишь и не утонешь, научишься уважению . Не тому теоретическому действию, как в детстве учат «старших надо уважать». Оно придет тогда, когда ты поймешь, что от твоего уважения к ветру и воде зависит целостность твоей шкурки. От их силы и от твоей собственной силы. Тут вопрос направленности взаимодействий. Стихия – лучший учитель эзотерики. Вода и воздух – прекрасный пример того, как надо относиться к силе.

Я и сейчас считаю, что самые ценные уроки эзотерики мы с Антоном получили в море. И учила нас простая доска. Другое дело – насколько умно мы сами использовали эти уроки. Я пыталась делать «духовные» выводы, мужик же все больше дрейфовал в сторону экстремалов, адреналинщиков.

Впрочем, чтобы быть точной, то Антон всегда на чем-то «сидел». До того, как я появилась в его жизни, он сильно баловался травкой (выяснилось это только после свадьбы и полностью объясняло, почему его мама так хорошо ко мне отнеслась – при мне он быстро «завязал»). Потом он так увлекся мной и, видимо, эзотерика ударила его по голове, что со всей страстью он «ушел» в это. Экстремалы же «ширяются» адреналином, как наркоманы дозой. Собственно, дозой и становится каждый новый прыжок с парашютом или каждая новая гонка.

Когда появился автомобиль, привычка Антона «качать адреналин» переключилась на большую железяку. Уже к зиме мы купили сильно подержанную машину, не без помощи родителей, и Антон «подсел» на нее. Первое, что он сделал, когда машина попала в его цепкие лапы, это полностью разобрал и собрал двигатель. Такое большое «Лего» для больших мальчиков.

«Машина – это свобода ехать туда, куда хочешь, тогда, когда хочешь», – вещал он.

Машина – это новый уровень твоей свободы.

Свобода, свободы, свободу…

Я все больше начинала ценить наши отношения, наш дом, наш быт – нормальный, очень женский процесс, верно?

Антон все больше начинал ценить свою свободу.

Незаметные потери – самые страшные, они необратимы и неоплаканы. Когда кажется, что будет завтра, и ты все исправишь. Но завтра вроде бы тоже все терпимо. И это терпимо незаметно становится нормальным, то есть нормой, от которой все и считается. Так приходит послепослезавтра, когда неожиданно обнаруживаешь, что исправлять уже нечего.

Когда со мной в подъезде стали здороваться соседи, я осознала, что у нас и в постели стало скучновато. Раньше я кричала так, что соседи стучали по батареям, а встретившись на лестнице, брезгливо отворачивались. Теперь все не так.

Или это нормально? Это и называется семейная жизнь?

Наш медовый месяц продолжался полтора года. Но и он явно подходил к концу.

На поверхности все текло мирно и гладко. Мы обожали друг друга и каждый говорил о том, что «моя любовь – самое ценное, что у меня есть».

Но где-то был пункт, с которого мы стали расходиться в разные стороны.

Вероятно, он решил, что в духовных практиках уже понял все, что для него важно. А из прошлых жизней все интересное уже выудил. Его тоже можно понять: видела все я, ему только рассказывала. А он лишь мог верить мне или не верить. В нескольких случаях, особенно близких ему, он, конечно, видел сам. Или когда ему это было особенно нужно.

Главное отличие было в том, что он в этом видел скорее необычное развлечение.

А в том, что мы столько жизней встречались и жили вместе – гарантию того, что я от него никуда не денусь.

Для меня же это по-прежнему были «кармические уроки» и «кармические ошибки», которые надо исправить. Я усилила «духовную составляющую» в своей жизни, ходила на соответствующие семинары и даже стала пописывать статьи в эзотерические журналы и на сайты.

32.

Работа в рекламе и PR неизменно входит в двадцатку самых нервных профессий по результатам опросов в европейских странах. И чем больше внимания в современной России уделяется ей по западному примеру, тем более престижной, а потому конкурентной и как следствие нервной, она становится. Тем более нервными становятся люди, которые работают в этой сфере.

Матом я, воспитанная на русской классической литературе, научилась ругаться, только поработав менеджером. Когда ты долго слушаешь бредни клиента о том, что «я хотел, чтобы ты сделала это вчера, но забыл тебе сказать об этом, но отчитываться мне сегодня, поэтому сейчас мне нужно это сделанным». Чтобы никто не подумал, что я преувеличиваю, могу сказать, что стандартная шутка «когда вам это надо?» – «вчера!» пошла именно из рекламного бизнеса. Когда ты полчаса вымученно улыбаешься телефонному аппарату, и слава Богу, что эту жалкую улыбку видит только бездушный агрегат, а про себя шепчешь проклятия одно другого забористей… Когда ты левой рукой отвечаешь на ровно такие же требования другого клиента, только уже по почте. Когда ты… короче, вот тогда, положив наконец трубку и сказав нежное «Будет сделано, Венера Ивановна, не волнуйтесь!», ты можешь уже выругаться матом на невинную технику. А твои коллеги по несчастью, исходя только из одного показателя – количество мато-минут, которые ты потом не можешь успокоиться, четко определяют глубину проблемы. Если всего одна мато-минута – это либо любимый клиент, либо проблема небольшая. Если через 5 минут после разговора менеджер еле ворочает языком, но шепчет проклятия, то либо сейчас пойдет к руководству «пробивать тему», либо сядет писать очередное заявление об уходе.

Один из «жирных» клиентов, с которого агентство сытно кормилось, выпал мне. А надо сказать, что такие «тучные коровы» (в библейском смысле) прекрасно понимают свой статус и пользуются им в хвост и в гриву. Поэтому меня их менеджер уматывал так, что к вечеру я не чувствовала ни ног, ни рук, ни себя как отдельную личность.

Как-то после очередного ежедневного измывательства Венеры Ивановны (так в нашем отделе называли эту молодящуюся женщину со следами бурной жизни на лице. Она мнила себя интеллектуалкой, но деревенский говор так явно портил общую картину, что «Венера Ивановна» въелось в нее хуже татуировки), я пришла домой полностью морально разложившаяся. Умница-муж приготовил ужин, накрыл на стол и вытащил бутылку виски. И как-то смог убедить меня, принципиальную трезвенницу, выпить 50 граммов от нервов. Кончилось тем, что после четверти бутылки Антон уползал из-под стола, а я только пришла в сознание и меня перестала бить холодная дрожь. Алкоголь меня не брал, наоборот, только под алкоголем я себя почувствовала живой.

На следующее утро Антон пополз в свой офис на метро с характерным, легкоузнаваемым синдромом, а я крепко задумалась о жизни и любви к работе. Еще через некоторое время у меня появились сильные боли в спине. Еще недельку я потаскалась с ними на работу – как слишком ответственное существо, а затем все же пришлось уйти на больничный. Первый день-два мне еще бурно звонили с вопросами, я пыталась решать что-то, но антибиотики и здоровый сон сделали свое дело – отвечала я, видимо, невпопад, и к концу недели поток вопросов иссяк. Когда в следующий понедельник, еще не совсем поправившаяся, я пришла в офис, то обнаружила на своем рабочем месте молодого человека, который мне смутно кого-то напоминал. Мы мило побеседовали, я дождалась прихода коммерческого директора и с удивлением узнала, что меня уволили. Причем в ту неделю, за которую у меня был бюллетень. Мне готовы оплатить две недели вперед, лишь бы я ушла прямо сегодня и не мозолила глаза занятым людям.

Сказать, что я была в шоке – ничего не сказать. В голове прокручивался только голос Левитана: «Утром 22 июня Германия вероломно напала …». Слово «вероломно» намертво заело у меня где-то в среднем ухе. Потому что все-таки мне было трудно поверить в то, что еще в прошлую пятницу я была хорошим сотрудником, а за неделю отсутствия резко стала плохим.

Пойти искать правды «выше»? Но я гордо решила, что раз они так себя ведут, то и доказывать что я не верблюд, нет смысла. И пошла шататься по друзьям, прощаясь со всеми. Заодно многое прояснилось. Например, выяснилась причина «измывательств» Венеры Ивановны. Оказалось, все ее выступления и невыполнимые требования ко мне были вовсе не от дурного характера. Это была тщательно продуманная акция: просто ее сынок окончил какой-то Университет по специальности PR, и она нашла способ его пристроить на мое место. И он при работе, и она его контролирует как заказчик – изящное решение семейной проблемы.

План был прост, а потому успешен.

Сначала дискредитировать меня перед лицом начальствующим как менеджера (начинающего, то есть не слишком уверенного в себе). Затем ультимативно потребовать, что либо ее сынок занимает мое место (других должностей для пиарщиков в агентстве не было), либо она уходит в другое агентство. Выбор владельцев очевиден: клиент нужнее менеджера, тем более что «что-то тут не так с этой… ну как ее… Никитиной».

Вот так, пользуясь моей болезнью, меня «вероломно слили» (в исполнение Левитана в моем среднем ухе сленговое «слили» было бесподобным). Подставляя слово вероломно ко всем другим словам, я покинула агентство, что было мне почти родным домом целых три с половиной года. С документами и деньгами в зубах я вернулась домой, где прорыдала до вечера, а к приходу мужа уже решила, что жизнь подталкивает меня к изучению «внутренних пространств» и вообще пора поправить здоровье.

Я решила не искать себе работу, тем более что совсем не понимала какую – возвращаться в креатив не хотелось, а пиар-менеджером я себя не чувствовала. Я чувствовала себя плохим сотрудником. Мне даже сны снились, где на меня показывают пальцем все знакомые, и Денис в том числе, и громко шепчут: «Плохой сотрудник, плохой сотрудник». Я настолько не привыкла быть «плохим», что мое сознание (или что там – сверхсознание, подсознание или как там у психологов говорится) отказывалось это вмещать и «выливало» обратно дурными снами.

Поскольку я уходила в глубоком шоке, то и попрощаться со всеми у меня не вышло как следует. Особенно с Денисом, который был в отпуске.

Так жизнь «развела руками» наш несостоявшийся роман. Зато Антон был рад тому, что он стал главным кормильцем в доме, настоящим мужчиной. Тем более, что с исчезновением с моих горизонтов Дениса (о котором муж, разумеется, ничего не знал), у меня ушли и перманентные мысли «а что бы было, если бы я выбрала не этого, а того»! Любая женщина меня поймет. Именно из этих навязчивых мыслей вырастает устойчивый женский упрек мужьям: «Я потратила на тебя лучшие годы своей жизни!»

Я уговорила себя тем, что, видимо, жизнь сама так распорядилась, и я могу не тешить себя пустыми иллюзиями о том, что могла бы все переиграть по-другому.

Знание, что у тебя есть «запасной парашют» дает очень специфический взгляд на мужчин. Его еще называют взглядом восточной красавицы – долгий томный невнимательный взгляд, будто обращенный внутрь себя. Мужчин, кажется, именно это заводит, как сорвавшаяся рыба заядлого рыбака. Так возникает азарт бороться – она уже почти моя, еще чуть-чуть и… У женщины, которая умеет правильно использовать эту стратегию, мужчины висят «на крючке» годами, зная, что их любят, но не до конца уверенные в этом. Тут вся фишка в том, что надо просто менять расстояние – то чуть ближе подпускать мужчину, то внезапно отодвигать.

Стратегия эта известная, но я-то уже не играла, не думала, не высчитывала. Я любила Антона так, что рыдала над романтическими фильмами и любовной перепиской великих людей: Иван Тургенев – Полина Виардо, Дени Дидро – г-жа Волан, Василий Жуковский – Мария Протасова и т. д. Не потому что я так сентиментальна, а потому что я чувствовала любовь так же глубоко. Когда задевалась эта струна, мир становился объемным, выпуклым, как сквозь сильный телескоп я видела структуру Вселенной, ее дыхание равнялось дыханию спящего рядом мужа. Тишина ночи с любимым была тугой, резиновой и гудела как набат. Каждая дорожка от дождинки по стеклу равнялась траектории движения планет. Теперь я понимала свою школьную подругу, которая стала рассеянной, когда влюбилась. Постоянно пропускала занятия, причем что интересно, объект ее страсти прилежно ходил на уроки. Мне казалось логичным бежать в школу, чтобы его увидеть, но подруга пыталась нам объяснить свое состояние так:

– А ты чего в школу не пришла?

– Я была очень занята! – глубокий выдох, романтический взгляд вперед и вверх – на весеннее небо за окошком.

– Чем?!

– Я любила! (пауза) Я встала утром, оделась, посмотрела в окно… и там все такое… (шумно дышит, подбирает слова)… ЖИВОЕ!!!

Тогда мы над ней подшучивали, особенно не могли взять в толк, как можно наслаждаться любовью в отсутствии предмета страсти. И вот теперь я поняла. Главное тут – переживать бесценное состояние любви, ее объем, ее вездесущность . Всегда читала в книгах по эзотерике, что любовь – это лучшая духовная практика, но только теперь начинала это понимать.

Так что я была очень занята. Я вила гнездо, любила Антона и активно занималась своей духовностью. Мне казалось, что я расту духовно, а карьера…

33.

Му́жик, к его чести, ни словом не упрекал меня в отсутствии денег. Наконец-то стал зарабатывать что-то на прокорм, и я решила, что уже могу позволить себе сесть ему на шею. Для Антона это стало свидетельством того, что ему доверяют. Он больше не бедный студент, он настоящий мужик! Я же решила, про пришла пора полностью сосредоточиться на духовном. Мой мир ограничился Антоном, изредка разными семинарами, статьями в модные глянцевые журналы на тему «о чем думают мужчины, когда отвечают, что думают ни о чем».

Вот сейчас мне самой интересно, как это меня, убежденную феминистку, удалось тогда «закатать» в смирительную рубашку семьи? Гнездышко, квартирка, муж, «наш маленький мир», обеды по кулинарной книге и глубина моего падения – сериалы! А я ведь так много жизней это видела, и чем это заканчивается, тоже видела. Но тогда без мужчины – мужа, брата, отца, опекуна – действительно выжить было почти невозможно. Сейчас-то очень даже легко!

Наверное, мужчины многие века назад поняли, как полезен именно им институт брака. От эволюционных историков [9] я слышала, что идея моногамии появилась тогда, когда первобытные мужчины перешли от фазы вечной погони за мамонтами к фазе накопления неких богатств, которые хотелось бы передать именно своим детям – и иметь в этом некие гарантии. Видимо, тогда объединенный совет мудрейших и придумал начать рассказывать женщинам о том, что брак и верность необходима именно слабому полу. Лично мое мнение, что это была такая планетарная рекламная или PR-кампания [10] , когда мужчины всей Земли стали формировать положительный имидж брака, доказывая и внушая, что это лишь прекрасной половине надо мечтать о белом платье и статусе супруги. А мужчина в браке не заинтересован, вовсе нет. Именно его туда надо затаскивать сказками и ласками! Для убеждения слабого пола в ход шли серенады, баллады, патриархальное общественное устройство, гениальные художественные полотна, дизайнерские изыски на тему пресловутого платья и цитаты из священных книг. Последствия той кампании по улучшению имиджа брака женщины расхлебывают до сих пор. Даже сегодня, когда мы можем сами заработать и деньги, и статус в обществе, все равно где-то в глубине дамского сознания сидит стереотип о том, что незамужняя женщина как-то неполноценна. На эту тему есть даже роскошная фраза – «Никто замуж не берет». И даже самые ярые феминистки вынуждены бороться с таким «отсталым» мнением. Ну а раз борются с чем-то, значит, признают его наличие. Да если бы такой PR из поколения в поколение могла провернуть хоть одна коммерческая структура, конкурентов у нее просто не возникло бы. Потенциальные соперники провели бы простейшие маркетинговые исследования и поняли – ловить тут, в головах населения, просто нечего. Назовите великого русского поэта? Пушкин – без тени сомнения, будто Лермонтова и Пастернака и не было! Что женщине необходимо? Семья и любимый, а все остальное – от лукавого, женщине и не нужно вовсе.

Мужская рекламная кампания перед женской аудиторией на протяжении веков отличалась методичностью и массовостью. Наверное, происходило это так: стоило одному мужчине найти удобную идею, как он громко оглашал ее в античных банях или на советах вождей за трубкой мира. И собратья его начинали единодушно, поколение за поколением озвучивать и расцвечивать мысль, чтобы прочно закрепить в общественном сознании. Далее следовал обмен идеями с иноземными купцами («Мы вам идею „мужчина – венец творения“, а вы нам что подскажете?») Иногда вставали даже вопросы об авторских правах: так это евреи придумали, что первородный грех случился из-за женщины? Тогда подвергнуть их гонениям и присвоить идею Римскому государству!

А вот, кстати, пример неудачной рекламной кампании. Тезис «мужчина – существо полигамное» выдвигался все века описанной истории, включая наскальную живопись. Причем мужчины его старательно подтверждали делом, приводили в пример животный мир и отдельных особо выдающихся его представителей, давали физиологическое, социологическое, философическое и экономическое обоснование своей страсти. При этом довольно часто эти же насквозь «открытые красоте и новым ощущениям» существа рассуждают о женском стремлении к моногамии. Мол, женщинам так физиологически необходимо.

В некоторых странах эта идея удалась, в некоторых с треском проваливается. Но! Мне ни разу не доводилось видеть женщин, которые были бы свято убеждены в том, что полигамны исключительно мужчины, а женщины физиологически «заточена» только под одного человека. Кто-то считает это мужской философией для самооправдания, кто-то уверен, что женщина не менее полигамна, просто нам, женщинам, хватает ума этим не хвалиться. Вот так локально, каждая сама по себе бабы и синьорины, скво и леди – каждая боролась с сомнительными мужскими идеями! Многие пытались стать единственными для своих мужчин или хотя бы «сравнять счет». Думается, нам, женщинам для успешно проведенной рекламной кампании всю мировую историю не хватало глобализации и объединения усилий! В рамках своей отдельно взятой семьи женщина способна убедить мужчину во многом. Что она прекрасно готовит, что ради него она убила свои лучшие года, бросив 226 безутешных поклонников одновременно, что она вовсе не тратила его деньги и т. д. Но вот на большие группы мужских особей это как-то не работало.

В оправдание нам можно сказать, что все крепкие общественные стереотипы выработались во времена застойного патриархата, когда женщины все же мало общались с миром, и обмениваться революционными идеями было не с руки. Мы путешествовали либо в коврах, либо с тяжелым поясом верности, либо под замком. Поторгуешься в таких условиях!

Возможно, поэтому большинство стереотипов в отношениях «мужчина-женщина» были созданы на базе мыслей мужской супер-идеи «женщина существо слабое и вторичное». Для мужчин это, понятное дело, означало, что они по природе выше женщины. Виднейшие религиозные философы с I до XVIII века спорили на тему: есть ли душа у женщины (тезис, что она есть у мужчины, сомнению не подвергался). И только в конце XIV века чуть ли не впервые! некоторые теологи признали, что да, у женщины есть душа. В скобках заметим, что это признавали те мыслители, которые утверждали, что у иноверцев и у животных таковая тоже есть.

Ну что нам было делать в таких тяжелых идеологических условиях? Естественно, приспосабливаться. Так и получилось, что женщины постарались держаться личины «слабых и беззащитных», чтобы к ним относились по-рыцарски снисходительно. Одним из самых ярких примеров словестного выражения того социального устройства, которое мы получили в наследство, может служить стереотипное высказывание «Я тебя люблю». Многие мужчины стараются избежать этих слов во что бы то ни стало, иногда даже кажется, что у них есть пометка в генетической памяти «Этих слов не говори!» А вот женщины обожают слова про любовь. Для того чтобы разобраться в феномене, давайте рассмотрим, что значит для женщины «он меня любит». А значит это, что он будет обо мне заботиться, защищать, обеспечивать, выполнять мои прихоти и т. д. (добавьте по собственному усмотрению). Для мужчины «Я ее люблю» значит – попал, я должен теперь о ней заботиться, выполнять ее прихоти и т. д.

Когда среднестатистическая женщина говорит «Я тебя люблю», это имеет оттенок трагедии: «Я тебя так люблю, а ты даже …»

Для мужика произнести те же слова означает «вот привязалась, теперь придется …» Ну а уж если «мы друг друга любим», то, значит, под эгидой построения общего светлого будущего он должен ей… список из 50 пунктов. Чисто для разминки, а там посмотрим.

Похоже, никакие масштабные PR-акции, удобные для себя самих, женщинам не удавались долгие века. Правда, уже в ХХ веке наметились здоровые тенденции в распространении выгодных нам идей в своей и даже мужской среде. Еще век назад женский оргазм вообще не был предметом обсуждения, и мужчин мало волновало, почему она с ним делает это , лишь бы делала. Для заполучения леди в собственность годились все средства, включая деньги, положение, связи, откровенное вранье и даже законный брак. Однако женщины стали «освобождаться» и искать в сексе не способ приобретения, а непосредственно удовольствия. Тему женского оргазма стали муссировать врачи, психологи, СМИ и художественные произведения. Причем так активно, что даже мужчины заинтересовались: «О чем это они там толкуют?»

Что мы имеем на сегодняшний день? Теперь крутой герой кинематографа должен не только стрелять, грабить, ловить и соблазнять, но обязательно должен получить похвалу от героини о «незабываемой ночи». А реальные мужчины изо всех сил стараются быть прекрасными любовниками, переживают «понравится ли ей» и «не притворяется ли она». Женщины бегут за оргазмом, теперь наконец-то понимая, что они могут что-то такое получить, правда, не всегда понимая, как и где. И оба пола зарабатывают массу комплексов на тему «а вдруг я не такая/такой!»

Кстати, если оценивать этот стереотип с точки зрения результативности рекламной и PR-кампании за женский оргазм, то вот выводы профессионала:

1) к проблеме внимание привлекли;

2) собственное и мужское сознание перестроили;

3) ввели множество новых идей (и, как следствие, проблем);

4) то, что мужское внимание к теме пошло, женщинам на пользу – бесспорно;

5) произошла глобальная перетряска общественной жизни.

Правда, есть и серьезная недоработка. PR все же призван улучшать жизнь той группы, которая его «заказала», а эта масштабная рекламная кампания пока только перетрясла общественный уклад. Но, с другой стороны, это можно рассматривать как тренд: ведь можем же развернуть глобальные акции, когда хотим! Теперь важно не останавливаться на достигнутом, всегда помнить конечную цель, зачем мы это затеяли и держать руку на пульсе общественной жизни.

34.

Иногда я по полночи «прочесывала» воспоминания прошлых жизней, чтобы откопать, где «узел» завязался. Я все пыталась найти начало этих безобразий. Почему его появление в какой-то из моих жизней почти всегда заканчивалось моей смертью? Причем жизни, проведенные без него, оказывались более-менее благополучными. Где-то был ключ ко всему происходящему.

И однажды я на него наткнулась!

Была одна жизнь, которая могла объяснить его маниакальное убивание меня, как это делал только он – любя и чувствуя свою полную безнаказанность. Из всего, чем я успела загрузиться о законах кармы, это часто бывает возмездие. Почему же столько жизней он меня уничтожал? Или даже можно сказать, использовал и уничтожал. Начало наших многочисленных лавстори нашлось, но так далеко, что дотянуться туда мешали слои умышленного замалчивания и естественного ужаса тех, кто был там. Такого страха я не видела и никогда не испытывала. И вообразить такого не могла. Чтобы все же донырнуть туда, мне потребовалась вся своя энергия, да еще пришлось «подзаряжаться» у Антона.

– Давай все-таки найдем, с чего началось это безобразие, – как-то, когда нам нечего было делать, предложила я.

Я лежала на кровати, Антон сидел рядом и держал мои пальцы обеими руками.

Я пошла обратно, пробиваясь через потоки времени. Где-то время было тягучим, ты попадаешь в него, как пчела в патоку, где-то в нем были «дыры» – и ты летишь вниз со свистом, как сорванец с соседской крыши. А где-то оно сбито в такие плотные слои, что их надо буквально пробивать всей массой, как выбивать дверь. Движение во времени так далеко назад требует колоссальной энергии и несгибаемого намерения пройти. Иначе время тебя выкинет, просто выплюнет. То, что я начала забавы ради, очень быстро потребовало напряжения всех сил.

Мои руки становились холодными, потом и его руки уже становились холодными, потом мне становилось холодно и страшно, страшно. Дальше время стало каким-то темным и ветхим. Время-пространство течет мимо меня – как будто ты стоишь ногами на дне реки, а вода проносит мимо песок и мелких рыбок. Потом были пласты древнего страха: сначала тех, кто пытался «забыть», замолчать и спрятать, затем тех, кто умирал – ведь я иду в обратном направлении. Затем – ужас не выполнивших свою жизненную задачу. Затем наступает темнота.

И первое что я вижу, это человека на берегу. Рука вытянута вперед, ладонь делает останавливающий жест. Он напряжен настолько, что, кажется, картинка сейчас лопнет, как струна. Что-то случится. Точнее, что-то случается. Я, наконец, могу разглядеть, что он удерживает. Это… волна. Чудовищное явление, ее размер превышает современный небоскреб. И волна покорно замерла.

Я ору от ужаса, потому что чувствую, что с виду покорная волна набирает силу, стягивает свою мощь именно в эту точку – напротив человека. Антон меня уговаривает и утешает тихим голосом, что он со мной, что все в порядке, он сможет вернуть меня, когда я попрошу. Его голос я слышу как через толщу воды. Волна пока стоит, пока замерла, пока сила и магия ее удерживают. Теперь видно, что губы человека все время что-то шепчут, хотя, может быть, он кричит. Антланты почти не разговаривали, скорее всего, они телепаты. А вот звук речи они используют для магического влияния. Но волна коварнее человека, а человек слишком верит в себя. Впрочем, выбора у него все равно нет.

Длится это видение доли секунды, и меня выбрасывает в настоящий мир. Я не верю, я не понимаю, я не могу опомниться.

На самом деле я не вернулась. Часть моей души осталась там, рядом с тем мрачным и страшным человеком (человеком ли?), отнимающей у волны… Что, простите? Я трачу чуть не полчаса, чтобы разобраться: отнимающий у волны время – так он ей управляет. Время для атлантов – это тоже материя, это тоже энергия. Я бы восхитилась этим открытием, если бы на это были силы. Меня отбросило вперед во времени, потому что я вспомнила, чем это кончится – волна тихо и незаметно натянет силы, обойдет его слева и рухнет на него со всех сторон. Потому что атланты, верящие только в свое могущество и полную покорность природы, ошиблись, и сейчас они начнут это понимать.

– Где ты была? – голос Антона встревожен. – Ты кричала!

– …Это …гибель Атлантиды, наверно.

– А она была?

Мне до сих пор страшно. Я смотрю в спокойную темноту спальни. И как в кинотеатре вижу волну и человека перед ней. Знаю, что я его знаю – и даже представить не могу, что должно быть внутри у того, кто пошел останавливать волны, чтобы они не рвали его мир, его страну. Я знаю, что этот человек был особенным – жрец, маг или как там у них называлось. И что обычные жители ему верили как себе: он справится с волнами, мы не верим пророчествам и предупреждениям. Короче, граждане, сохраняйте спокойствие, компетентные органы во всем разберутся.

Мне очень трудно быть здесь, в настоящем, потому что ситуация «застряла» в моей памяти и мутит, и мучит. Как будто волна обрушивается на меня снова и снова, на мой домашний мир, который я так бережно устроила и свила. Как будто весь свой нынешний мир я вижу через стекло, на котором – та волна.

Я моргаю и глотаю, Антон меня сначала гладит и обнимает, потом начинает сжимать, потом начинает встряхивать. А, нет, меня трясет, но это просто ледяная дрожь от потери энергии. Слишком далеко забралась, слишком тяжело оттуда «вытягиваться» и совсем ничего не понятно.

– Ну, похоже, что была, иначе как бы я туда попала.

– Иди туда, узнай больше! – Антон всегда готов рискнуть, даже если и не собой.

Ему это просто говорить, а вот возвращаться в такую даль …

– Слишком страшно… тяжело… я пробиваюсь через 10 тысяч лет.

И тут я начинаю захлебываться и рассказывать то, что я увидела – слова вырываются толчками, как пузыри воздуха у аквалангиста. Даже Антон мне не совсем верит – и это он, с которым мы столько жизней видели пополам! Понимаешь, там вода не такая тяжелая. Не такая плотная, она как у нас волна разбивается о берег, брызги повисают в воздухе – и получается перемешанные вода и воздух вместе, как взвесь. Вот там волны такие же. Видимо, другая сила тяжести. Они более легкие. И земля там более легкая. И деревья с наши небоскребы размером. Да, и люди другие, длинные-предлинные. Я думаю, метра по четыре. Они именно длинные и легкие. Я вот еще почему думаю, что там сила тяжести намного меньше, чем у нас – у них все движения другие, как мы бы шли по батуту. Они как будто от земли пружинят. И еще у них кожа бронзовая и какая-то маслянистая – ну как мы бы загорали со специальным кремом. Мы были бы для них слишком «сухими» – и в смысле кожи, и в смысле мозгов, мы слишком прямолинейные.

А волна стояла очень долго. Я даже думала сначала, что это мне просто померещился стоп-кадр из голливудского фильма. Но я думаю, весь Голливуд бы удавился, чтобы такое сделать – человек и волна над ним стоят друг напротив друга. Ничто не движется внешне, только у него губы движутся (совсем не как у нас, мимика какая-то ирреальная). Но внутри этого столько энергии накачано, наверное, современная ГЭС столько не вырабатывает. И вот все эти энергии собираются – собираются, и если человек силы теряет постепенно, то волна незаметно их накапливает, втягивает, втягивает. И нет никаких эмоций, человек не боится. Просто так надо – и все.

– Это и есть магия атлантов?

Я секунду думаю.

– Да. Он лишил, точнее, хотел лишить эту волну времени. То есть энергии, которую мы называем временем. Поэтому она и застыла. Но волны пересилят.

Не хочу видеть это. Я не смогу снова смотреть на тот момент, когда волна подломится и упадет на него и на берег с тысячами людей. Правда, люди еще далеко, очень далеко, но до них дойдет, как бы они это ни пытались остановить.

Я больше туда не пойду, слишком страшно.

– Погоди, это что, цунами?

– С цунами он бы справился, это ерунда. Он бы ей просто велел обойти – и она обошла бы материк, натянулась бы в другом месте и обрушилась куда-нибудь в пустыню, на горы, еще куда-то. Там начал погружаться материк. Там материковая плита потеряла опору и начала погружаться. А они думают, что обычный шторм, каких много было.

– И ты можешь указать его точное место?

– Могу. Атлантида – это не континент, это система островов. Больших… – говорю я и засыпаю.

35.

Я потом еще несколько раз пыталась туда попасть.

Вытащила немного, ровно столько, чтобы понять, что происходило с нами.

Это был последний день Атлантиды и те, кто действительно знал и заботился не о себе, а о будущем людей, уплыли накануне катастрофы. Они увозили знания. На длинных-предлинных лодках, загруженных чем-то вроде табличек или пластин (я думаю, аналог наших книг), они уплывали на север (следы остались в Англии, Стоунхендж), на юг (следы остались – пирамиды в Египте), на запад (пирамиды в Мексике) и восток (геленджикские дольмены). Насколько я могу понять, доплыли не все, и знания цивилизациям достались фрагментарные. Вот почему-то самое главное – магия атлантов – нигде не прижилась. Либо утратилась, либо наследнички оказались слабоваты, либо постепенно земля становилась плотнее, тяжелее, и их магия на ней просто уже не работала.

Следующий эпизод, который я вижу, по ужасу я уже не могу сравнить ни с чем.

Группа хранителей (жрецов) пытается спасти уже часть Атлантиды, возможно, один из островов, имеющий главную духовную ценность. Они стоят в кругу и держатся за руки. На вид они представляют собой энергетический монолит. Со стороны кажутся темными бронзовыми статуями, творениями гениального мастера. Они неподвижны и непоколебимы и внешне, и внутренне. Честное слово, они сами – как другая стихия.

Ты видел в фильмах, как тонут корабли, какая появляется водяная воронка, которая засасывает все, что находится «на орбите». А теперь попробуй вообразить, что бы происходило, когда вода засасывала континент. Нет ни неба, ни земли, только взвесь воды и воздуха – и над всем этим адом проходят волны безумной высоты.

Остров тихо и ровно, по миллиметру, как по маслу, скользит под воду вместе с хранителями. Вот они стоят по колено, вот по пояс и что-то про себя поют или читают – в едином ритме, возможно, что-то хорошо всем знакомое. Заклинание или молитву преображения, не знаю.

Страха нет, разобщенности тоже нет (больше нет!), отчаяния нет, есть только воля.

Остров уходит под воду, я смотрю на это сверху и больше не вижу их голов. Но никто не дернулся, никто не закричал. Там, где они стояли – чудовище-воронка, которая затягивает вниз щепки, бревна, вырванные растения, куски жилищ. Но они ушли под воду в том же состоянии максимального, немыслимого напряжения сил. Воронка воды заливает место, куда только что погрузился остров. Проходит сколько-то минут, за которые вроде бы ничего не…

И вдруг из воды быстро-быстро, как на театральной сцене, начинают из глубины подниматься макушки этих людей. Вот уже головы видны, вот они уже начали дышать воздухом. Они поднимают остров силой своей воли… или магии… или веры. Они мокрые, они шепчут все то же самое. Остров поднимается, поднимается, уже видны их ступни. И совершенно не понятно, как они на этом стоят среди проходящих по ним волн – остров поднялся не весь, он скорее похож на болото. При этом кто-то стоит по колено в воде, а кто-то стоит на почти сухой земле. Возможно, их воля или вера не равна, кто-то сильнее, кто-то слабее.

Остров стоит посреди воронки воды. Единственная аналогия, которая приходит на ум – это глаз циклона. Островок полного затишья посреди ревущего мира. Через них перекатываются чудовищные волны, значительно больше той, что держал человек рукой. Но эффект такой же, как если бы они перекатывались через скалы. Волна прошла – люди стоят. Гул чудовищный, ни с чем не сравнимый, который до сих пор бьется у меня в голове. Тут ревут и ветер, и вода, все стихии смешались в одну. Остров стоит.

Несколько человек из круга заметно расслабляются. Кто-то отвлекается, но рук они не разжимают. Остров стоит еще с полчаса. И снова начинает погружаться в бездну вместе с этими людьми, которые могут дышать и на дне, и не хотят умирать даже в преисподней.

Остров снова опускается – и снова через некоторое время они поднимают его. Но теперь он погружается глубже, поднять его тяжелее.

Почему они не взлетают? У них же есть крылья духа? Им надо только что-то отбросить (сейчас же в ухо идет подсказка – магию, превосходство, гордыню), им надо просто согласиться с планом Бога – Атлантида уйдет под воду, и они вознесутся (видимо, в Библии подобный процесс описан как вознесение Илии).

И эта битва продолжается уже половину ночи. И остров поднимается уже не так надолго и не настолько высоко. Многие уже не помогают, сила круга бежит через мертвые тела, но разомкнуть круг – это погибнуть наверняка.

Я смотрю на них сверху, мне уже спокойно, видимо, я уже давно умерла.

Перед рассветом остров появляется еще несколько раз – последний уже на полминуты и я вижу только несколько лиц, жрецы глотают воздух, который сейчас уже ничем не отличается от воды. Живых в кругу всего трое, мертвые стоят как скалы, круг стоит.

Больше я их не вижу, и чувство, которое я испытываю, похоже на выражение соболезнования. Мне жаль самых упрямых, потративших силы не на то. Я восхищаюсь силой тех, кто стоит даже мертвым. И больше всего я сожалею о невыполненном долге. Своем долге, вот только мне сейчас не очень понятно, в чем он был.

И на утро после я снова вижу это откуда-то сверху, видимо, моя душа носится над этой бездной, как и еще множество других душ. Все синее, синее внизу и вверху. Спокойная гладь воды на тысячи тысяч километров и такое же ровное небо. Лишь серые щепки видны. Это на тысячах километров голой воды плавают обломки прежнего мира – древесина, куски домов, какие-то тряпки, трупы. И полное, абсолютное спокойствие, которое опускается на место катастрофы и борьбы сразу после того, как все уже случилось, и больше никто не борется, не боится и не молится.

И я смотрю на это с абсолютным спокойствием и чувством освобождения, и понимаю, что мы не сохранили Атлантиду. И теперь на многие тысячи лет мы будем привязаны к земле в функции хранителей – до следующего раза, когда снова попытаемся сделать именно то, что надо. До тех пор, пока у нас не получится сделать это.

Я выбираюсь, чтобы печаль была не такой… оглушающей, такой… вечной.

Глотаю воздух здесь, как они глотали его, поднявшись со дна.

И решаю возвращаться к ним туда через толщу времени, как они возвращались через толщу воды.

Я хочу понять – почему? Что было перед этим?

Еще немного вперед.

Сейчас ситуация не выглядит такой ужасающей.

Все хранители на одном острове. Он считается священным. Здесь собрались все хранители (или жрецы) всех областей и всех островов. Все спорят что делать. Самый активный – довольно молодой мужчина, что называется в самом расцвете сил. Он с самой большой метрополии (или как там у них это называлось), от них здесь более 10 человек, и все стоят за то, что надо заставить хотя бы одну часть суши устоять.

Я слишком молода, чтобы меня слушали. К тому же именно я привезла пророчество о гибели с точными указаниями даты, времени и тем, что надо делать. Но поскольку привезла я его от вечных конкурентов гипербореев, то именно мне не верят, меня боятся, презирают и ненавидят. Меня не слушают, хоть я давно уже все сказала, все слышали, все помнят. В повторениях не нуждаются.

Сейчас здесь около трехсот магов. Около тридцати уплыли, увозя знания, которые понадобятся людям только через тысячелетия. Около ста, из них старейшие и самые уважаемые, уйдут к своим метрополиям, чтобы остаться с теми людьми, которых они клялись охранять. Эти готовятся к смерти и идут на нее осознано.

Около 50 образуют ядро Сопротивления – «мы остановим волны». Большинство из них – самые молодые, потому что пока больше всего верят в свои силы и совсем не верят в свою смерть. Кто-то из старых и мудрых остается с ними, потому что не может оставить «молодняк». Я тоже молодняк, мне всего-то около 340 лет. Мое слово не считается, но я остаюсь. Я не войду в круг Сопротивления, я пытаюсь переубедить хотя бы некоторых, говоря, что Богу нельзя не подчиняться. Тот самый, активный, гонит меня и силой своего авторитета навязывает тактику остальным – это то ли молитва, то ли трюк, то ли какой-то раздел магии управления водой и ветром.

А волны уже огромны, круг уже стоит. Остров уже качается, наклоняется и даже раскалывается на части, но под нажимом хранителей снова срастается – простейшая, начальная ступень управления природой (насколько я поняла).

Я вижу спины стоящих в кругу и мечтаю, чтобы этот Активный хоть как-то заткнулся, тогда может быть все примут правильное решение. Остановить его любым способом. Это становится единственным, маниакальным, самым сильным желанием. Вот, например, недалеко лежит подобие посоха или деревянного кинжала. Если бы я могла взять и… убить его. Чтобы он перестал губить хранителей.

Мне трудно понять ее мотивацию, но убить она категорически не может, не способна принести смерть, даже не может скомандовать кинжалу лететь и убить. Хранитель по природе не может убивать. И еще она боится вечной смерти за то, что убьет или запланирует убийство.

И тут я чувствую чью-то аналогичную эмоцию. Еще один хранитель. Он стар и уважаем. Он не вошел в круг и не вернулся к своим подопечным. Что оставило его здесь, в самом сердце драмы – не понимаю, но вижу, что он тоже мечтает, чтобы Активный замолчал. Он мечтает, чтобы кто-то его убил, раз уж другого способа нет… Я еще не раз увижу этого человека. Это будущий… Денис. Активный – ну да, разумеется, это Антон.

Остров уже наклоняется, его захлестывают непереносимые волны. Я смотрю по сторонам: не все хранители в кругу, кто-то удерживается за камни, пока волны перехлестывают остров. Кто-то молится, то есть поет гимны Богу. Круг стоит. Кто-то падает без сознания, кто-то из хранителей, не вошедших в круг, его подбирает и старается помочь. Круг смыкается на опустевшем месте. Людей все меньше. Посох смывает. Я продолжаю мечтать о том, что если Активный замолчит, то круг распадется и хранители займутся тем, чем обязаны заниматься.

Во мне крепнет не ненависть к нему, а просто желание все закончить.

Остров начинает погружаться. Я уже по пояс в воде. И я готова умирать – я была бы чиста и готова для смерти, если бы не это желание прервать чужую жизнь, пусть и ошибочную. Даже если эта смерть и освободила бы три десятка жизни хранителей.
С таким сильным желанием смерти нельзя вознестись, с ним придется остаться на планете. Видимо, вот так и завязался наш кармический узел.
Я не уйду с Земли. Я буду здесь, чтобы пройти все снова. Вот он первый раз, когда я хотела его убить. Не убила, но слишком сильное желание завязало карму, и в следующей жизни в Египте я его убила, не желая того, но и не видя смысла спасать.

В Египте я убила не просто его, я убила любовь в нем. И далее, многие-многие жизни он не убивал меня, он убивал мою любовь – суть и смысл моей жизни. Чаще всего вместе с этим умирала и я. А потом многие-многие жизни мы встречались, неизбежно кто-то погибал. Умирая, мы не готовы были расставаться, и встречались снова и снова. Если я это поняла, если он это понял – значит ли это, что мы избавлены? И прощены?

– Ну, мать, это ты сильно хватила, – живо реагирует Антон.
Или поняла это только я одна?

36.

А теперь мне придется перейти к самой трудной части, потому что снова и снова мне не понятно… Я не могу найти то место или слово, с которого все началось. Мы старались быть честными друг с другом. Только мой мир сузился до Антона и эзотерики, а его расширился до… не знаю до чего. И каждый вечер мы с удовольствием болтали о том, кто какие нашел богатства за день: кого видел, что подумал, что почувствовал. С какого-то момента рассказов о девушках на работе стало ощутимо прибывать, а потом количество рассказов об одной стало просто зашкаливать. Мы, кстати, с ней познакомились – милая девчушка Светка, но на мой вкус простовата.

Поэтому я как-то в шутку спросила:

– Антон, мне стоит ревновать?

– Ну что ты, ревность – это же глупость!

Но количество рассказов о том, как с ней классно, продолжало увеличиваться по экспоненте.

Антон рассказывал это смачно, и заканчивал неизменным:

– Ну, какая же классная у меня жена, ей все можно рассказать!

И я умудрялась этим гордиться, глядя в его огромные теплые глаза.

Антон вообще был мастером на такие штуки: – Ну что может сравниться с твоими пирожками. Вот жую я на работе и думаю – а у моей жёнки лучше!

И я радостно бегу печь ему пирожки – мне-то делать нечего. Ни медитации, ни прошлые жизни никуда не убегут.

Видимо, есть такой диагноз «до полного растворения себя в любимом».

И вот однажды:

– Я хочу тебе рассказать, что целовался со Светкой. И это было так по-особому, как-то родственно…

Когда я отревелась в ванной и вышла в кухню, Антон сидел в умиротворенной позе и со скучающей миной. Мол, ну давай уже, высказывайся, и пойду я к Интернету.

– Все! Никакого ребенка! – четко сказала я. – Ты к этому не готов, ты ни за кого не отвечаешь! Пока будем предохраняться, а потом…

Эту тираду я закатила Антону прицельно в лоб. Я точно знала, что говорю правду, что так и будет.

И практически на следующий день оказалось, что я беременна!

Ребенок, которого мы ждали, звали, которого боялись (потому что к самой большой ответственности человек никогда не бывает готов), этот ребенок почуял, что мама не шутит и уже расхотела его заводить. И уже сам каким-то образом оказался у меня в животе.

Не иначе чудом!

37.

Когда нам очень плохо, мы просим Бога объяснить нам – за что. Как видящий, отвечавший на вопросы нескольких сотен людей, и как человек, который ищет ответы на свои собственные вопросы, могу сказать: всегда, когда мы получаем что-то плохое, мы это целиком и полностью, на сто процентов заработали. Это счастье и удача нам чаще всего даются незаслуженно, авансом. То, что во многих религиях называется «милостью Божьей».

Все без исключения плохие ситуации, которые я видела, были целиком созданными нами самими. И только счастье наше бывает значительно «крупнее», чем человек заслуживает. Хотя каждому из нас, конечно, кажется наоборот. Я, разумеется, не была исключением.

Антон зависал на работе, мне было нестерпимо думать о том, как они там с этой Светкой флиртуют (это в лучшем случае).

Я же в это время ходила пристукнутая по квартире и думала: вот так вот. День назад у меня было почти все. А сейчас ни мужа, ни работы, ни денежных запасов, и все это не предвидится, потому что я еще теперь и беременна, отвечаю не только за себя.

Когда позже меня часто спрашивали, не было ли мысли избавиться от ребенка, я отвечала с большим удивлением, что маленький человек, который набрался мужества родиться в этом, мягко говоря, непростом мире, не несет ответственности за дурь своих родителей.

Конечно, я хотела ребенка! Антон авторитетно и серьезно сказал, что тоже хочет и будет стараться быть ему хорошим отцом.

Вот только я отчетливо увидела основную его эмоцию: «Очень хорошо, она беременна и уже никуда от меня не денется. Могу продолжать…»

Я считала эту эмоцию, испугалась и убедила себя, что мне показалось…

Практика жизни, разумеется, доказала обратное.

38.

С фанатичной планомерностью и мягкой жестокостью Антон стал меня «приучать» к разговорам о женщинах и о своей коллеге. Целыми вечерами он трещал о ней . Уже даже неизвестно, что хуже – самой воображать, как они там на работе в кабинете вдвоем, или слушать это вживую.

– Почему ты за меня не радуешься? Мне же хорошо!

Я должна была быть понимающей, может быть, мне даже следовало давать советы? Как лучше произвести на нее впечатление?

Разумеется, понимающей у меня быть не выходило. Зато истерики получались совершенно непринужденно.

– Ведь у нас такой брак, когда мы даем друг другу свободу ?! – втолковывал мне Антон, как будто я была школьницей, не выучившей таблицу умножения.

– А ты раньше не мог это придумать, пока ребенка не было? – орала я.

Но действительно, мы с ним не обсуждали моногамию. Мне казалось естественным, что раз мы столько времени прожили в верности друг другу, то это само собой подразумевается. Оказалось, муж думал, что полигамия – неотъемлемое право мужчины. И самое ужасное, что мы оба честно включили свои идеи «по умолчанию» в наш план совместной жизни. Я думала, что естественно думать как я. Он – что его свободное поведение логично воплощает наш общие идеалы.

Проблема «умолчания» своих идей – одна из основных при создании семьи. Люди считают свое отношение ко времени, деньгам, друзьям, сытному обеду, детям единственно верным и, натыкаясь на противоположное мнение своей половинки, начинают возмущаться и требовать, чтобы все было «по-моему». Ведь даже под идеей «найти свою половинку» подразумевается опять же «по умолчанию», что она такая же, как я, думает и действует так же.

И после долгих баталий на одну тему, когда никто не хочет уступать, говорят: «Мы не сошлись характерами». Характерами-то сошлись, не сошлись мировоззрениями.

Обычная история. И наша с Антоном проблема – не новость. Что может быть банальнее истории: он ее любил, обрюхатил и занялся кем-то еще. Даже в наших общих жизнях это повторяется регулярно.

39.

Антон был нежен со мной и на кухне, и у телевизора (никаких драк за пульт!), и в постели, спрашивал, как да что говорят врачи, и проявлял прочую несложную заботу.

А вот про свои отношения со Светкой продолжал говорить постоянно.

– Ты хочешь ребенка-то? – не выдерживала я.

– Конечно. Без проблем, – отвечал муж.

Как-то утром Антон, переминаясь и мекая, рассказал мне свой сон, который многое объяснял:

– Я сидел в детском городке под нашим домом с какой-то своей подругой. А ты стояла на балконе. И вдруг полетела ко мне, вниз. Я вскочил, бегу. Ты лежишь, вроде все цело, смотришь на меня, а под тобой расплывается большое пятно крови.

Проснулся с ужасом и… не знаю, как сказать…

И лицо у него было такое печально-мечтательное, что не надо было быть экстрасенсом, чтобы угадать, о чем этот сон.

Пауза затянулась настолько, что я не выдержала и спросила:

– Облегчением?

Антон не ответил, и я переспросила угрожающе:

– Ты сам-то понял, что это сон про выкидыш?

Ему, разумеется, хотелось, чтобы его действия выглядели не такими чудовищными. Не будь ребенка, и он сам себе казался бы совсем правым и чистым. Ну, загулял мужчина, вырос, понял вкус жизни! Но ведь еще надо было оправдаться в глазах окружающих!

40.

Если бы многие мужчины были видящими, они бы давно заметили, что одно из самых вредных и даже убийственных действий для них – это заблудиться между двумя женщинами. Особенно любимыми и любящими. Вся их энергетическая оболочка, да и вся структура, энергетическое яйцо оказывается разделено на половины, причем часто причудливо неравные, часто даже разного цвета: например, меня устраивает, как одна готовит и обо мне заботится, а с другой хорошо в постели. В результате нижние чакры настроены на любовницу – вращаются в одном темпе и окрашены в яркие, красноватые цвета, которые соответствуют любовнице, а средние чакры настроены на жену и бывает, что даже вращаются в ином темпе или даже в другую сторону. Но проблемы со здоровьем, с телом, раздираемым такой нецелостностью, начинаются не сразу, и часто даже воспринимаются как «ни с того, ни с сего». Роман на стороне какое-то время радует мужское самолюбие, затем человек ощутимо начинает рваться в разные стороны – как будто одна часть тела хочет прильнуть к одной любимой, а другая часть – к другой. Трудно чувствовать себя счастливым в таком состоянии, трудно чувствовать себя даже просто комфортно, даже если сам мужчина считает эту ситуацию вполне моральной и допустимой. У женщин все обстоит еще хуже, потому что они еще и морально страдают. Если женщина любит, она стремится принадлежать Ему целиком. И все достижения феминизма пока ничего не изменили в многовековой глубинной психологии женщин.

Но мужчине хуже в том смысле, что если жена и любовница знают друг о друге или чувствуют друг друга (а они всегда чувствуют!), то дальше они начинают перетягивать мужчину на свою строну, буквально «тянуть одеяло на себя». Мужчину в прямом смысле начинают «растягивать» – его аура подвергается чудовищной деформации.

В этой битве стороны редко выбирают средства. И жена с любовницей какое-то время буквально играют в дартс. Каждой надо попасть в слабое место мужчины дротиком-эмоцией, на которой написано «выбери меня». Годятся истерики и любые формы сладострастья, тяжелая артиллерия «недвижимость» и «дети», конница типа «уйду к другому» и «а ну-ка поревнуй». Финансовые тяжбы, оскорбления или что угодно, лишь бы воткнуть свою эмоцию, пометить «это место мое!».

Человеку, попавшему под двух женщин, можно посочувствовать, как тому, кто попал под трамвай. Любой видящий скажет, что ему лучше постараться разобраться с этим треугольником как можно быстрее. Великое множество мужчин угробила такая раздвоенность.

Но чаще всего именно эту ситуацию мужчины стараются затянуть и все размышляют: где мне лучше? Может быть, сходить туда? Или сюда? Или пусть все останется как есть, мне ж так удобно. А потеря энергии как потеря крови. Степень опасности зависит от того, насколько серьезные вены и артерии задеты. Чаще всего такие долгие мучительные ситуации приводят к тому, что засыхает какая-то часть души. Когда глядишь на таких людей внутренним зрением, кажется, что отсохла кисть руки или оборваны нити, которые соединяли его с одной из женщин. У многих мужчин старше 30 больное или слабое сердце – самый чувствительный орган, первый, кто передает проблемы с энергетикой в физическое тело.

Короче, Антон завис. Точнее, он изо всех сил хотел заморозить ситуацию такой, какая она есть. Я свободен… я решаю… я решу…

41.

– Почему ты не сходишь к бабкам? Приворот сделают, никуда он не денется, – шептала моя близкая подруга. Причем сидели мы в кафе, музыка орала, и никто нас не подслушивал. Видимо, дело в традиции – все эти бесконечные истории о том, как «моя тетка пошла к бабке», и прочее сарафанное радио принято передавать тихонько, изо рта в ухо.

Я удивленно хлопаю глазами. И это моя прогрессивная эмансипированная подруга? Яппи, умница и руководитель крупного отдела в крупном банке?

Вероятно, она хочет меня ободрить. Мол, вот, есть управа и на этих кобелей!

Вот как, как объяснить тем, кто не видит , что приворот, если он действительно сделан (а не кто-то просто устроил хепенинг с одновременным отбиранием денежек) стягивает двух людей, как резинкой. Мне это видится именно тонкой жесткой резинкой, которой в бухгалтерии перехватывают купюры. Вместо светящихся живых энергетических нитей люди «повязаны» этой гадостью, от этой резинки опухают тонкие духовные структуры, как отекают пальцы от реальной резинки, которой балуется ребенок. И чем больше человек за нее тянет, тем сильнее она врезается и в него, и в его жертву.

Взрослые – чисто дети! – хотят оставить себе Человека. Как куклу или плюшевого мишку! Хочу, чтобы был моим. Но Бог всем людям давал свободу воли и именно на нее нельзя покушаться никому и никогда! Никто не имеет права привязывать к себе человека насильно. Привязанный будет рваться, беситься, ненавидеть цепь и того, кто на цепь посадил. Если ты женщину не любишь, а уйти от нее не можешь, ты будешь ее ненавидеть всеми органами – печенкой, селезенкой и даже левой пяткой.

А ведь поводок держит обоих – одного за шею, другого за руку. И почти никто не выдерживает… И почти никто не прощает!

Истории о приворотах почти всегда имеют одну и ту же печальную концовку – он запил, бил ее, и она уже скоро не знала, как от всего этого избавиться.

По крайней мере, мне не доводилось видеть ни одной противоположной истории.

Ну и так как объяснять все это подруге-реалистке?

Смотрю ей в глаза, а она аж на край столика навалилась, так ко мне свесилась. Ей о-о-очень было бы интересно, если бы я пошла таким путем. Вся такая духовная Маняша! И читать ей лекции об энергетике бессмысленно. Ей больше всего хочется узнать, на что я готова пойти ради своего мужика. И чем это для меня кончится.

– Потому что они потом живут плохо.

Она начинает спорить – а вот ее подруга… и ничего… Да и она сама собиралась, помнишь, когда Сашка… но потом… Ну может я тебе дам телефончик…

– Не надо, – я говорю с максимальной твердостью, на какую способна.
– Мне и ребенку надо быть счастливыми, а не привязанными цепными собаками, – добавляю уже про себя. И не факт, что это все-таки сработает. И не факт, что мне он нужен такой, повязанный.

42.

Если бы больше людей было видящими, то самые сложные вещи были бы совершенно очевидны. Вселенная очень функциональна: если ты вынашиваешь злые планы, то ты носишь камень за пазухой, ты гремишь им и тебе везде тяжело. Именно тебе они мешают, а не тому человеку, кто нанес тебе обиду. Если ты носишь обиды, копишь их, складываешь, перебираешь, нумеруешь, то ты носишь в середине своей груди острые серебристые бритвы. Эта энергия именно так и выглядит для меня – острые серебристые бритвы, которые сложены под сердцем. При каждом движении души они режут те светлые нити, из которых состоит сам человек, и те нити, которые связывают его с другими людьми. В результате через некоторое время отношения обиженного становятся рваным клубком, в котором запутывается все. Недаром в народной мудрости говорится, что обиженные – самые жестокие мучители окружающих. Я готова подписаться под этим – мое поведение точно не было ангельским.

Как только он начинал говорить «Мы со Светкой …», у меня начиналась тихая истерика. Я могла молчать и глотать незаметные слезы какое-то время. Но говорил он о ней постоянно, я долго не понимала – почему. Он гладил меня, успокаивал, если я рыдала, и продолжал. Позже стало очевидно, что он просто хотел меня к этому приучить, выдрессировать.

– Если ты меня любишь, то тебе должно быть радостно от того, что мне хорошо.

Разве нет?

Сцены, которые я устраивала, были чудовищны. Точнее, это происходило со мной как-то извне.

– Мы с ней переспали, но это было как-то не так… Она еще не готова к тому, что …

Он жестикулирует, пытается подобрать слова, видимо, очень хочет точнее донести до меня смысл своих ощущений.

И тут я вижу, как чашка с чаем сама отрывается от моей руки и летит в стену. Она вращается, брызги эффектными толчками появляются под потолком и рассыпаются по воздуху. Потом ни в чем неповинная чашка кончает жизнь самоубийством о противоположную стену. Громкий стон в абсолютной тишине, затем звук ссыпающихся вниз осколков.

Антон вскакивает и вылетает из спальни.

Я сижу и смотрю на свою руку – вот ведь только что в ней была эта клятая чашка. Сижу, видимо, долго. Потому что когда я выбегаю в комнату, муж уже возле компьютера и буднично стучит по клавишам.

Я срываю с его головы наушники:

– Люблю сестру богатую, а жену здоровую? Да?

Видно, что он не особенно понимает, что я там говорю.

– А ты меня любишь, да? Тогда разве ты не должен сделать так, чтобы я и ребенок были счастливы?!

Антон сглатывает, видимо, не хочет выплевывать какие-то слова. Скорее всего, про то, что это просто я дура и счастья своего не понимаю. Он же приходит домой, он же меня жалеет иногда. Он будет со мной, но ему нужна свобода (просто он столько раз это уже говорил, что действительно бессмысленно повторять).

Вместо этого он мягко произносит:

– Ну да, действительно, ты не здорова. Это пройдет.

Подразумевается, что это моя блажь. Просто я веду себя как избалованная девочка, а он – просто очень терпеливый человек.

Вот интересно, он социопат или просто козел?

43.

Задушевные разговоры, которые я иногда заводила (временами я пыталась создать здоровый климат в семье, и для этого мне приходилось собирать всю свою стабильность и сдержанность), чаще всего быстро съезжали на старые рельсы.

Вот сидим мы едим, пережевываем завтрак. Разговор отвлеченный, про ремонт комнаты для ребенка.

Я задумываюсь, забываю о сдержанности, опасных территориях и собственной взрывоопасности и говорю:

– А вот раньше, когда мы с тобой много гуляли…

На что муж, тоже не подумав и не замечая зыбкой почвы, честно реагирует:

– Ну, ведь раньше ты была красивой, на каблучках так цокала… Ножки, юбочка…

И мечтательно закатывает глазки.

А меня-то уже сорвало, но пока я только набираю обороты и подсказываю ему ровным голосом:

– Здоровая была, скандалов не закатывала…

Все еще расслабленный муж автоматически начинает успокаивать меня:

– Ну, это же у тебя временно.

Не чует, что меня уже снесло.

Я таким же сюсюкающим голосом говорю:

– Ну а пока я толстая и страшная, есть и другие стройные девочки…

Антон опомнился, да поздно. Я, как первый угольный паровоз, уже набрала ход, котел у меня разрывается, пар заполнил кухню. И я перехожу на визг:

– Ты все жизни мне изгадил! Ты всегда меня бросал! Я столько раз из-за тебя умирала! А ты делал что хотел. Так всегда было! Всегда! – так стандартная женская истерика в моем исполнении приобрела некоторые новые горизонты. У нее уже то преимущество, что она дает большое поле для фантазии. Мне разумеется, не ему.

– Да прекрати ты эту чушь гнать, – он старается переорать меня. – Сколько можно в эту х-ню играть, – и он как мельница машет руками куда-то назад, показывая, что эта фигня должна остаться где-то сзади, в прошлом. – Достала! Достала своими фантазиями!

Быстрый топот к двери. Шуршание, сопение, что-то падает. Насколько я знаю Антона, он сейчас слишком активно засовывает ноги в ботинки и шипит от злости – не выходит быстро надеть. Опять что-то падает, Антон чертыхается. Далее ожидаемый звук удара дверью о косяк. И все равно я дергаюсь от звука. Затем долгая тишина. Я, подвывая себе под нос, иду за очередной порцией валерьянки.

А действительно, чем мне еще заниматься? Терзать себя мыслями о том, где он и с кем? Или просматривать прошлое – нынешнее и давнее?

Хозяйке на заметку: никогда не начинайте ссоры с мужем перед тем, как он собирается уходить. Это даст ему легальную возможность уехать надолго и без объяснения причины, не звонить, не сообщать. Ведь он чувствует себя обиженным, а потому правым.

Тот, кто называет отчаяние черным, мало в нем находился. Потому что, когда ты залипаешь в него надолго, то начинаешь различать его особые цвета, тона, запахи, шорохи. Вот багровый оттенок темноты – это ревность, моя ревность, которая все последние месяцы не отпускает меня даже на то время, когда он рядом: вдруг он думает о той, другой? Наверное, ему со мной плохо, а вот с ней хорошо и он вспоминает…

Когда черное перед глазами становится сплошь багровым, я уже не знаю, что я говорю и что делаю, рот выплевывает какие-то слова без помощи интеллекта. Когда меня отпускает и багровое от глаз уходит, я начинаю вспоминать, что же я кричала и чем угрожала Антону. К сожалению, память у меня хорошая, и я всегда в состоянии восстановить картину своего падения.

А вот сполохи голубой надежды. Жаль, длится она не долго. Пока они еще горят «а вдруг он сегодня придет рано», «а вот бы нам вдвоем куда-то уехать, тогда бы мы могли…», «а если я сегодня буду вести себя идеально, то он поймет, что я лучше…» Что хуже: напрасные надежды или окончательный диагноз? Но надежда – подвижная птица, махнув надо мной крылом, она улетает к другим страждущим.
И снова накатывает туман. Чернота отчаяния не убивает. И не отпускает. Она принимает в свои липкие лапы, укачивает, пугает, зажимает диафрагму, так что не можешь вздохнуть. А потом ослабляет хватку. У отчаяния есть свои приливы и отливы, свой четкий предсказуемый цикл. И когда ты находишься в нем достаточно долго, оказывается, что этот круг «отчаяние – надежда – отчаяние – отдых» ты уже хорошо знаешь, знаешь свою болезнь. Когда тебе станет хуже – на рассвете или на закате, после каких слов начнется приступ. И ты уже заранее ждешь очередной волны в четко установленное время.

44.

Удивительно, но на внешнем уровне все шло довольно пристойно. Мы изредка встречались с общими друзьями, с родителями. Все интересовались, как там ребенок. Ребенок вел себя прекрасно, брыкался и танцевал, рос прямо по расписанию, не доводил меня ни тошнотой, ни болями. И честно предъявил свои достоинства на УЗИ – мальчик!

Конечно, все были очень рады.

Антона повысили, он стал начальником какого-то очень важного отдела (ему еще не было 25), то есть он стал очень крут.

А внутри всего этого…

Вероятно, давление, которое он ощущал со всех сторон (с моим особым участием!), оказалось слишком сильным, и он искал отдушину, то есть в прямом смысле «отдышаться». Даже связался со стритрейсерами. Вероятно, бешенство скорости подходило под его внутренний сбивающийся ритм.

С моей точки зрения, его понесло во все тяжкие. Он гонял по МКАДу ночами – под 220 км, иногда пьяным, иногда обкурившимся. Ему звонили разные женщины на домашний телефон, да и он периодически рассказывал то про одну, то про другую, то про третью. Правда, тон его был настолько горделивым, что определить – правда все это или он привирает, не представлялось возможным.

Сейчас психологи говорят, что во время беременности женщина совмещает в себе черты характера женщины и ребенка. Так работает как бы объединенная психика. Это и чрезмерная восприимчивость, и очень странные выводы, и несовместимые желания.

Я бы сказала, что беременная находится и на небе, и на земле одновременно. Отсюда ее странные выводы кажутся нелогичными здесь, но «сверху» они как раз очевидны. В середине беременности я отчетливо видела, как нерожденный еще ребенок тратит очень много сил на то, чтобы остановить своего будущего отца, чтобы тот не сорвался с обрыва. Это было неправильно. Точнее, это было недопустимо, именно сейчас формировалась жизнь малыша, именно сейчас малышу нужна была энергия родителей. В идеале – обоих родителей, ведь сейчас закладывались зачатки его судьбы, как в десне сначала формируется зачаток зуба, а потом он уже начинает «прорезаться».

В какой-то момент мне с предельной, окончательной отчетливостью, как при взгляде в бинокль на далекий лес, стало понятно, что всем троим нам не выжить. Ни в одной жизни эта комбинация из нас троих не оставалась на земле надолго. Похоже, это воплощение не станет исключением. И мне надо выбрать, кого я поддерживаю, на кого я трачу свои силы – на Антона, который рвался и подпрыгивал на краю своей жизни и обещал свалиться вниз. Или ребенка, который еще только собирался с мужеством вступить сюда.

Я совершенно не помню, как далось мне это решение – на кого уходят мои силы. Вероятно, это была слишком страшная определенность, чтобы моя память сохранила детали. Так срабатывает защитная функция мозга. Я помнила не все свои действия и не все его слова. Иногда я проваливалась в глубокое безразличие. А иногда пребывала в философском отрешении. Тогда даже простые вещи уводили меня в мир абстрактных размышлений.

Когда-то, уже кажется сотни лет назад, в прошлой (но этой) жизни, в пору своего величайшего счастья, я старалась помочь всем, поделиться своей энергией с целым миром, которого, если честно, для меня почти не существовало, были только мы с Антоном как некая отдельная, единственно возможная реальность. А все вокруг – это так, какие-то тени на стене, как говорил Платон, с ними приятно было разделить свою радость от самого процесса бытия. Звучит высокопарно, но это то же самое, что фраза «над влюбленными всегда голубое небо». Мой мир был прекрасен – и мы целовались на лестнице эскалатора, а если я ловила чей-то осуждающий взгляд, то просто улыбалась случайному свидетелю. И видела, что он получает часть нашего голубого неба. Даже самые суровые блюстители нравственности – бабульки – от такой улыбки забывали о приличиях и сами улыбались. Честное слово, такое было не раз и не два. Хотя для нас это было так мимолетно, так незначительно. Реально существовали только мы да еще совсем немного людей.

Сейчас мой внутренний мир валялся осколками на полу. И я вышла из внутреннего мира – за поддержкой в большой и широкий, наполненный людьми, страшно занятыми сами собой, образующими конгломераты таких же маленьких миров. Больше всего это похоже на пузырьки пены на поверхности воды в ванне. Много пузырьков – много мнений, проблем, устремлений, эмоций.

Что мне надо сделать, чтобы привлечь их внимание? Как-то доказывать свою к ним причастность? Постараться стать им интересной? Напомнить о себе – я есть, я живая? Я бью рукой по пене в ванной, в которой валяюсь уже битый час. Сочетание пузырьков меняет конфигурацию, но не меняет сути. Каждый сам, в своем пузырьке. Соприкоснулся с соседним – что он сделает? Лопнет? Прилипнет? Оторвется в свободное плавание? А все вместе мы образуем пену. Суета, амбиции, шум, броуновское движение от одной комнаты к другой, правила, которые мы должны соблюдать, попытки занять побольше места – пена все это… Тогда, на протяжении своего счастья, я выпала из этого. Надо ли мне в нее возвращаться? И у кого я буду спрашивать совета? У таких же мыльных пузырьков?

45.

Шесть таблеток валерианы, и больше ни на какое успокоительное я не имела права. А меня сжигала ревность. Когда говорят про медленный огонь, на котором будут жариться в аду грешники, наверняка имеют в виду что-то подобное, а не просто пикник чертей с барбекю, как на картинах Босха. Пламя не останавливалось ни на секунду, практически каждый день мне казалось, что у меня внутри гореть уже нечему, все уже сожжено. Но каждый новый день показывал, что я все-таки оптимист – находились какие-то новые участки отмирающей души.

Почему я его не начинала ненавидеть? Почему я не пыталась как-то прекратить это? Возможно, это было бы легче.

– Ревность – это глупость, – орал Антон. – Вот же я, рядом с тобой сижу!

Но в глазах у него, даже когда он гладил большой уже живот, мелькали образы и мечты – вот туда и туда он помчится завтра.

И вот однажды я увидела сон, в котором я прихожу домой и вижу нашу расстеленную кровать, подушки и на ней головы – Антона и какой-то крашеной в разноцветные перышки девушки.

Я стою в дверях, они спят. У меня в руках топор, точно как в фильмах ужасов. Я смотрю на них – беззащитных, спокойных и понимаю, что любой суд меня оправдает. Беременная, застала на месте преступления, в состоянии аффекта. Более того, я вдруг понимаю, что это сон, и во сне я совершенно безнаказанно могу их убить. Просто для разрядки нервной системы. Я стою долго. Очень долго. Потом опускаю топор, разворачиваюсь и ухожу из квартиры.

И я поняла, что ничего не сделаю. Есть граница человеческих отношений, свободы, ревности, страсти, боли и воли – и эту границу я не смогу перейти! Видимо, меня очень сильно любили и хранили мои ангелы, раз послали такой сон.

Проснулась я поздно спокойной, мирной. И видимо, из сна, вынесла очень правильное знание: моя проблема не ревность (никогда в жизни ни до этого, ни после я не была ревнивой), моя проблема – зависимость. Я сама добровольно поставила себя в зависимость от Антона. Сама сделала его себе наркотиком. Точнее, мне казалось, что его любовь ко мне – моя стена, моя башня. И я просто не хочу с этим прощаться. Так я делала много жизней подряд, и каждый раз это оказывалось губительным. Не Антон меня убивал, я сама лишала себя всего остального мира.

С этого момента началось мое выздоровление от зависимости – мучительное, глупое, медленное. Но неизбежное, потому что это я сделала его неизбежным. Бежать мне было некуда.

Перво-наперво я запретила себе соскальзывать в истерики. Врачи считают, что истерики у беременной будут обязательно, потому что меняется гормональный фон и все такое. Но я больше не могла позволить себе роскошь валяться по нескольку дней в кровати в состоянии буквально кучи тряпья, мой организм изначально не был приспособлен к истерикам, и переносила я их очень плохо. Один такой «выхлоп» – и я еще три дня выбираюсь на уровень хоть какого-то присутствия в реальном мире.

Поэтому мне пришлось следить за своими мыслями. Тут мне случайно попалось дешевенькое колечко, на котором стразами было выложено слово «HAPPY». Я надела его на палец и держалась за это кольцо взглядом, как голодные собаки за кость.

Я самыми садистскими методами изгоняла мысли о своих несчастьях, мысли, которые стали так привычны, что у них уже, кажется, было гнездо где-то посредине моей головы. По-моему, там они и размножались. Каждая такая мысль приводила за собой следующую, а уж если я давала волю своей фантазии…

Итак, ни одной мысли не должно было просочиться во внутренний голос, нельзя было повторять «За что он так со мной?!», потому что приходили следующие мысли и быстро выносили меня за порог отчаяния.

Прогнать мысли, не дать внутреннему голосу ныть! Видеть перед собой только слово «счастливчик». Смотреть хорошие фильмы, встречаться с подругами и запретить им обсуждать это (подруги, кстати, неизменно удивлялись, почему я не хочу обсуждать свои проблемы, я ограничивалась констатацией факта «муж в загуле» и просила перейти на другие темы). Я повторяла «ОМ МАНИ ПОДМЕ ХУМ» или «Богородицу» – обе эти традиции давали положительный эффект, но разный. Впрочем, в том раздрае, в котором находилась моя биография, я имела права на любые соломинки, лишь бы это спасало!

С великими боями я продержалась три дня – и потом стало чуть легче. Через семь дней стало еще проще. Появились навыки «отлова» первых мыслей, после которых я сползала в депрессию. Я узнавала первых лазутчиков и говорила им «ОМ МАНИ ПАДМЕ ХУМ». С каждым часом я все больше начинала походить на самостоятельного человека, а не на зависимую куклу с единственным вопросом: «С кем сейчас мой муж?»

Еще 10 лет назад я усвоила мудрость поговорки «помоги себе сам и Бог тебе поможет». Просто я на время об этом забыла, а теперь вспоминала.

Лет в семнадцать я приехала в спортивный лагерь МГУ, в местечко Лазаревское, под Сочи. Поезд пришел в четыре утра, а первая электричка со станции пересадки уходила в шесть с копейками. Два часа надо было провести на душном южном вокзале, битком забитом людьми. Куда бы я ни пыталась пристроиться со своими чемоданом и пакетом с едой, ко мне обязательно подползал какой-нибудь горячий мужчина и предлагал уединиться в ближайших сиреневых кустах. Форма предложений была разной, некоторые начинали издалека – с цели поездки, сочувствия, приглашения в ресторан. Но суть была неизменной – что это у девушки два часа пропадают, а то даже и подзаработать могла бы!

Я отбрехивалась от очередного навязчивого жоптельмена (как говорила моя бабушка), перебегала на другое место и все повторялось. В какой-то момент меня это так достало, что я устроилась в самом центре вокзала, оперлась на балюстраду и решила, что простою тут, авось, прилюдно меньше будут лезть. Не знала я тогда южных мужчин. Как только я поставила пакет и надкусила яблоко, ко мне подползло уж совсем странное человеческое существо, страдающее взаимностью с алкоголем. Существо без предисловий потребовало любви, прямо сейчас и ненадолго, ну чтобы я не обольщалась и не подумала, что это он мне что-то серьезное предлагает, на всю жизнь. Я сказала, чтобы он от меня отстал. Он не отстал. Я разозлилась и вежливо отправила его еще дальше. Дальше оно тоже не пошло, зато потребовало: «Дай яблоко, и я уйду».

Я посмотрела на яблоко, подумала, что у меня их еще много, а у этого несчастного наверное сушняк. И протянула яблоко. Существо взяло яблоко, очень внимательно его оглядело и надкусило. Я, наивная, застыла в ожидании, что вот сейчас меня оставят в покое. Но гражданин расценил мое ожидание иначе, придвинулся и перешел к обсуждению деталей – причем довольно подробных и мерзких. Он, вероятно, решил, что раз добился победы с яблоком, то и остальное от него никуда не уйдет.

Вот тут я взвилась окончательно и почему-то решила, что яблоко такой гадине – это уже слишком шикарный подарок. И шарахнула его по руке, в которой он наотлет держал огрызок. Яблоко эффектнейшей дугой перелетело через зал и плюхнулось где-то у стены. Многочисленные зрители этой сцены взвыли от восторга. А пьяное существо моментально извинилось и исчезло – такое объяснение оно, видимо, понимало.

Но самое интересное было потом: из самых разных концов зала ко мне стали подходить мужчины и говорить: «Я тебя в обиду не дам, если кто будет приставать – сразу мне скажи, я вот там сижу», – и отходить безо всяких намеков и заигрываний. Зауважали, значит.

Теперь, когда я смогла сама себя защитить, у меня нашлись защитники!

Так потом бывало в жизни много раз. Когда ты помогаешь сам себе, сам готов за себя постоять, помощь приходит всегда.

46.

Антон, слишком занятый бурными переменами в своей жизни, просто не заметил, как я от него ухожу. Физически оставаясь в том же месте, я делала шаг назад, еще шаг, еще шаг от него. Это я пойму сама, с этим я тоже могу справиться. Это я обсужу с мамой. Если мне не с кем будет поговорить, я подожду до завтра и позвоню подругам. Микроскопические шажки мои были подвигом только для меня. Он же являлся поздно, «принюхивался» на пороге, каков климат в доме. И если я не начинала выпытывать, плакать и скандалить, облегченно вздыхал и уползал к компьютеру.

Большим же моим шагом на свободу стало то, что я пошла учиться на курсы имиджмейкеров. Без маминого подталкивания я не решилась бы на это, так приросла к своей клетке.

«Не сиди. Не плачь, – говорила мама. – Ему выгодно, когда ты рыдаешь. Это значит, что ты ничего не делаешь, значит, никуда от него не денешься». А чтобы не платить за курсы бешеные деньги, я договорилась, что я буду там же читать лекции по PR и рекламе – это уже моя идея (до сих пор горжусь!).

И, как ни странно, это меня чрезвычайно захватило. Мне-то в глубине моего безумия казалось, что ничто в жизни меня уже не заинтересует. А тут как будто открыли форточку в душной комнате – постепенно в мой дом стал проникать большой мир. Так бывало в школе: пока ты болеешь ангиной, в комнате воздух спертый, болезнь его «сперла». А раз стали открывать форточку при тебе – значит, уже здорова, добро пожаловать к людям!

Итак, в фазе беременности, когда большинство женщин переходят на более спокойную домашнюю жизнь, я вышла в широкий мир и взяла на себя большую, практически максимальную нагрузку. Учить и учиться, работать полный день. Видеть живых людей!

А что муж? Разумеется, воспринял это с облегчением. Разумеется, проговорил положенные фразы типа «А тебе не слишком тяжело?», «Это не повредит ребенку?» Но поскольку денег не хватало (я так и не смогла выяснить, какая часть уходила на его сторонние развлечения), то, разумеется, он был «за».

47.

В какой-то момент, когда Антон как всегда обещал быть пораньше (я начала бояться темноты), а в час ночи его все еще не было, моя расшатанная психика дала течь, и я сама решила его выгнать. Покидала вещи в сумку и поставила ее у порога.

Большая синяя сумка, из ИКЕИ. Не закрывается, лишь стягивается посередине. Ручки вывернулись и валяются наружу; внутренности нашего конфликта, как тело больного на операционном столе, нараспашку. Этот выкидыш моей «идеальной любви» несколько часов стоит у выхода в коридор и ждет, пока Антон наконец-то приедет со своих важных ночных совещаний.

Примерно к часу ночи он технично открыл ключом дверь, проскользнул в квартиру, в темноте споткнулся обо что-то. Уведомил воздух о своем отношении к раздолбайкам-хозяйкам. Но очень тихо, надеется, что нерадивая жена спит. Пауза, тишина. Тут он, видимо, вспомнил, что главный в доме он и потому может покомандовать. Включил свет в зале – пауза, сопение. Потом влетает в спальню и смотрит на меня от входа. Я лежу на кровати, контур его фигуры обернут светом, сама фигура – самая черная часть темноты. Не ангел, явно не ангел мой муж.

Он не знает, сплю я или нет, вижу его или нет. Он не знает, на что решиться – выяснять отношения и ругаться, улаживать и плакать? Будить меня или нет? Я не сплю, но и нервничать я больше не могу, а потому просто дышу – без мыслей, без слез, даже без надежд.

Утром становится отчетливо видно, что он очень удивлен. Не ожидал он от меня такого. Это противоречит его представлениям: беременная жена должна сидеть дома, плакать и бояться его потерять. Вероятно, многомудрые люди давали ему советы типа «гни свою линию, куда она денется!»

За завтраком он, предельно спокойно и хорошо контролируя голос, спрашивает меня: «Ты правда хочешь, чтобы я ушел?»

У меня была целая ночь подумать, и потому я уже за гранью добра, зла, терпения и решимости. Я уже очень глубоко в таком знакомом, таком часто посещаемом депресняке, его «объятья» – надежная гарантия того, что еще несколько дней мне будет совершенно все равно, что делать, кто что говорит и чем все это закончится.

Но мозги у меня работают как-то совсем отдельно от эмоций, что для женщин, говорят, не характерно. Но работают, поэтому ответ у меня есть:

– Ты сам решай, что делать. Или уходи, или веди себя прилично и меня не изводи. Мне надо доносить и родить здорового ребенка.

Наверняка мой голос звучит монотонно и потому особенно жутко.

«Родить здорового ребенка» – это моя мантра, я повторяю ее постоянно. На этом сосредоточены все мои силы. Мои стрессы не должны сказаться на малыше. Он родится здоровым, он не виноват, что его родители – молодые идиоты, которым надо было только спать вместе, а не «строить ячейку общества».

Еще четыре дня сумка занимает центральное место в комнате. Об нее все спотыкаются, но с места никто не двигает – как умирающий дедушка, патриарх семейства, она требует к себе особого отношения.

Затем я убираю ее обратно в шкаф – не раскладываю по полочкам на прежние места, а просто как есть ставлю вниз шкафа-купе.

48.

Работа, работа, работа! Вот мое спасение на текущий момент. Видимо, та первая обезьяна, которая взяла в руки палку (и из-за которой теперь все люди ходят на работу), тоже переживала личностный кризис.

Никогда не ожидала, что начну преподавать. Основным препятствием к этому была моя мама, которая до сих пор работает учительницей. И с раннего детства я видела ее подруг – других учителей. Они очень любили собраться на какой-нибудь праздник, чуть-чуть дерябнуть шампусика и каждая по очереди давать мне советы:

– Детка, – говорила мне дородная учительница физики, – никогда не иди работать учителем. Съедят и кости выплюнут! А особенно учителем физики.

– Ой, милочка! – включается интеллигентнейшая учительница истории. – Историю не выбирай! Это слишком тяжелая наука, она все время меняется. Уж и не знаешь, чему учить детей!

– И на литератора не ходи, – догадываетесь, кто говорит. – Никто тебя понимать не будет, никому эта наука не нужна. Одни проверяющие из ОБЛОНО стихи слушают…

– И уж тем более не будь учителем младших классов, – всегда забивала последний гвоздь большая и «сытная» учительница начальной школы. – Дети изведут, родители замотают, ГОРОНО заест. – Она такая хлебная, пышная, жизнеутверждающая, что ей трудно не поверить. И если уж она говорит, что ее едят, то меня, такую худую и маленькую, явно проглотят целиком.

Не найдя в школе специальностей, которые мне бы рекомендовали, я как-то не готовилась в учителя.

Когда я не поступила в Университет на журналиста (а я была почему-то уверена, что я вся такая волшебная и меня не могут не взять), то стала названивать в те пединституты, где еще шли экзамены. Мама услышала это и заставила меня положить трубку. И сказала, что лучше я год буду ходить к репетиторам, но поступлю куда хотела, но ломать себе жизнь учительством из-за минуты отчаяния не стоит. Это я, мол, всегда успею сделать. Кстати, это был единственный в моей взрослой жизни случай, когда она мне прямо что-то запретила! И вот теперь оказывается, что от судьбы не уйдешь. Я нашла, что преподавать и кому. Ведь любимые и уважаемые мамины подруги мне ничего не говорили о том, чтобы я не учила взрослых, правильно? Правильно! И о том, чтобы я преподавала журналистику и PR они тоже ничего не говорили. Правильно? Правильно! Значит, я все делаю правильно. И мне это очень понравилось.

Ясно же, что общаться с людьми, которые пришли на второе высшее, знают, чего хотят и за что деньги платят – это не то же самое, что пятиклассников по партам ловить. Но все ж было нечто особо ценное для меня в учительском состоянии. Обмен энергией что ли. Это были взрослые люди, с которыми мы обменивались мнениями, опытом. Они учили меня чему-то не меньше, чем я их. Слава Богу, что деньги за это платили они, а не я, потому как денег у меня почти не было. Антон тратил их на что-то другое, адреналиновое, иногда даже на еду для меня с малышом не хватало.

А может я хотя бы от посторонних людей получала то внимание, которое женщине, тем более беременной, жизненно необходимо. Для меня это было что-то вроде завтрака, обеда и ужина. Можно питаться объедками, можно даже голодать, но пища нужна. Хоть какая-то. А по нормальной пище очень тоскуешь, чувствуешь себя недочеловеком.

Чужое радостное внимание, обожание взрослых учеников смывали с меня все ужасы «налепленных» на меня Антоном обвинений, объяснений, оправданий. Пусть чужие люди, пусть ненадолго, но они были со мной, мыслями и эмоциями. С Антоном же трудно было избавиться от ощущения, что он сознательно сталкивает меня в какую-то выгребную яму, где плавают и не тонут не только мои и его проблемы и желания, но и идеи его женщин, его друзей, его коллег, его мамы. И вообще всех, кого он так легко впустил в наш мирок. Мы с еще не рожденным ребенком оказались как на выставке – все, кому не лень, судачили о нас: что правильно, что нет, как я могу то или это и что мне надо делать с таким мужем, или ему со мной.

Публичность моего семейного положения меня очень зажимала, прищемляла. Публичность профессии учителя (все ученики всегда учителю перетирают кости) меня успокаивала, оживляла. Тут я чувствовала себя личностью, живым, отдельным человеком.

Дома я чувствовала себя зависимым робким животным, которое может только сидеть и ждать, когда муж придет и как-то распорядится моей жизнью.

49.

Мне придется жить без него! В лучшем случае – просто рядом, но в разных с ним мирах. В худшем – без него физически. К этому придется привыкать.

Для этого не надо «убивать в себе любовь», как это принято говорить в беллетристике. Любовь – это свойство, умение, навык, присущее именно твоей душе. Поэтому убивать любовь – это убивать себя, ведь любовь – ткань, из которой создан мир. Знаю, что это звучит высокопарно, просто как видящий, по-другому сказать не могу. Если другой человек не отвечает тебе на твою любовь – это на самом деле (поверьте видящему!) его проблемы. Твоя любовь, как луч, еще высветит себе объект. Точнее, кто-то отзовется – как корабль реагирует на свет маяка. На все это просто нужно время, а женщинам всегда кажется, что времени у них нет и надо быстро «подыскать замену». Раньше я тоже так думала, но сейчас у меня было время. Кто станет бросаться на женщину на сносях?! Время у меня было, и я стала тратить его методично и осмысленно.

«Во-первых, – написала я в методическом пособии для себя, – ты перестанешь проклинать его и себя, и Бога, тот день и час и т. д. Вместо этого ты будешь повторять как мантру, как молитву, как аффирмацию „У меня здоровый ребенок и счастливая семья“ – и пусть уже ангелы твои как-то реагируют на такой запрос».

Гуляя по вечерам по еще голым бульварам (увы, начало весны для меня проходит как-то совсем смазано), я повторяла это с каждым шагом, пятками вдалбливая слова в почву. Говорят, есть такая медитативная практика. Слова обладают свойством прорастать. А то ведь ангелы запутаются, как в том анекдоте. Мужик едет в автобусе, сонный и злой. Все его раздражают, он тихо бесится и думает: «Жена – дура, теща – сволочь, начальник – козел, вокруг одни уроды…» За его правым плечом парит ангел, слушает его мысли и недоумевает: «Странно, зачем ему все это надо – столько раз уже это было. Но раз хочет – придется исполнять!»

Так вот я не буду сбивать ангелов.

Во-вторых, я сформирую стопроцентное намерение!!! Непоколебимую уверенность в том, что все у нас с малышом будет хорошо. И никаких других идей и страхов «а вдруг» я не допущу. Дрессировать и полностью подчинять мысли, которые постоянно крутит про себя наша голова, я уже научилась.

В-третьих, я постараюсь стереть все «наши» воспоминания, которые меня так сильно ранят. И начну именно с приятных. Вот переход на станции метро «Чкаловская», где Антон раньше всегда ждал меня. Это повторялось так часто, что у меня эта станция ассоциируется только с ним, я все жду, что сейчас поверну за угол – а он там, сидит на корточках, поправляет наушник в ухе и очень пытливо разглядывает людей. Ну а поскольку мне через эту станцию ездить и ездить, то я буду умышленно обращать внимание на всякие другие ситуации, всякие мелочи. Например, вот за один поворот до того, запрещенного (думать о нем категорически невозможно) постоянно сидят нищие. Чаще всего странного вида тетка с забавной маленькой собачкой. Я буду усиленно запоминать лица людей, которые смотрят на «как заводную» псинку, запоминать – кто подает и как собачка кланяется. Сама буду мучительно думать, сколько денег у меня в кошельке и могу я себе позволить подать хотя бы десятку сегодня или придется терпеть до послезавтра. А иногда я буду носить собачке из Университета мясные кусочки.

Первый раз, когда я прошла «наш» поворот и вспомнила о нем значительно позже, был «ДНЕМ ПОБЕДЫ» над собой. Надо же, работает!

В-четвертых, не пытайся ничего вернуть. Река не течет в обратную сторону. Ничто никогда не бывает «как прежде», это придется понять всем своим существом, до самого последнего уголка. При самом благоприятном исходе все будет иначе. Лучше ли, хуже ли, но иначе.

А можно ли говорить про любовь? С подругами, с мамой, на форумах в Интернете?

Говори, но знай, что любовь – это просто сила притяжения. Ненависть – не ее антипод, противоположность любви – холод, страх. Твоя любовь навсегда останется твоей. Потом на нее отзовется какое-то другое существо, которому оно будет нужно. Но невидимые нити любви, которые сейчас еще связывают меня с Антоном, рвать нельзя. Потому что тогда никто другой на мою любовь не сможет отозваться.

Я слишком много видела людей, кому не повезло с первой любовью (а с первой и не должно везти, она придумана для познания себя, а не для счастливого успокоения на брачном ложе), со «взрослой любовью» и прочими, и они застыли, закостенели. Хоть и вступили в новые отношения, сердце их осталось закрытым, а нити, идущие от его сердца, надорванными, спутанными, засохшими. Ужасное зрелище, особенно когда человек говорит, что у него все хорошо, а сам при этом не живет!

Я так не хочу, я так не буду!!!

Ну и в-пятых, тебе, моя дорогая, придется вести «битву за себя». И выиграть ты ее должна ради малыша (ради себя мне вообще ничего не было интересно).

Мне ничего не оставалось делать, как выполнять. Это был вопрос выживания. А как же любимая игрушка под названием «прошлые жизни»? Да запросто. Просто такие, в которых нас не было. Ведь не всегда же я жила только около него. И не все воспоминания ужасны.

Вот, например, я помню себя самкой птерозавра, небольшого летающего ящера размером чуть больше современного человека. И как бы ученые ни раскрашивали динозавров в зеленые или бурые тона, но лично я была очень красивой – яркой-яркой, разноцветной, больше похожей на современных тропических птиц. И у меня были какие-то перья – что-то такое среднее между перьями и шерстью – на голове, шее и мягкий нежный мех на пузе, который так нравился самцам… М-да. И там любовь, своя первобытная любовь. Как выбрать себе лучшего самца? Добытчика или красавчика? Самого ласкового или самого упорного? Грустный вывод напрашивается сам собой. Ни фига мы, женщины, в ходе эволюции не поумнели.

Отставить, командую я себе. Почти во всякой жизни были моменты высшего счастья и пиков кошмара, когда я думала, что я этого не переживу. Иногда действительно не переживала. Но были и нейтральные эпизоды, а были и моменты глубочайшего изумления. Сейчас, ближе к родам, я на них натыкалась все чаще.

Я плаваю в глубине моря. Я очень большая рыба, покрытая каким-то толстым защитным слоем, как шкурой, но это не чешуя. По поводу своей шкуры я испытываю что-то вроде гордости, так, как это могут чувствовать животные. Удовлетворение, похожее на приятное урчание в сытом желудке. Я иду сквозь воду, именно так, для нее движение через пласты воды – то же самое, что для человека хождение по тропинкам. Есть протоптанные трассы, есть дикие места, раньше я думала, что рыба плавает, где хочет, но это оказалось полной чушью. Она, конечно, может плыть «где попало», но и человек может продираться через бурелом или перелезать через заборы, просто ему для этого нужна серьезная причина. Так и рыбе, но не понимаю, на что она ориентируется при выборе траектории – течения? Знания о том, что добыча ходит вот здесь? Или что это территория какого-то другого зверя? Или по запаху (кстати, что-то вроде запахов я чую, только пока не понятно как)? Скорее, все вместе – ее выбор инстинктивен и безошибочен.

Со мной не связываются ни другие рыбы, ни глубоководные твари типа гигантских кальмаров. В памяти тела этой рыбы «записаны» схватки с теми, у кого есть щупальцы. С ними просто: если тебя опутали, надо просто плыть вверх и вверх, пока это глупое существо тебя не отпустит (видимо, я гигант, раз выбираю такой способ совладать с головоногами). А когда они, устав от борьбы, пойдут вниз, ими можно закусить. Да, я действительно гигант, от моей тени убегают все остальные жители глубин, только я не кит и не дельфин. Я лениво шевелю плавниками на спине, как человек руками, когда просто шагает и для равновесия незаметно помахивает верхними конечностями. Мое плавное движение через воду больше всего похоже на задумчивый шаг человека. Спешить некуда, я просто двигаюсь.

К сожалению, рыбье сознание очень медленное, злое и не способное к логике. Она не думает, а начинает действовать, будто получив импульс с какого-то пульта управления. Я слишком недолго пребываю в рыбьей шкуре, чтобы найти источник импульса. Мне приходится видеть ее глазами и домысливать своим человечьим мозгом. Поэтому рассчитывать я могу только на подлинность ощущений, не более того. Это так непередаваемо, так удивительно, когда ты одновременно мыслишь и как человек, и как какое-то другое существо.

И вдруг я замечаю что-то ненормальное. Каких-то слишком быстро двигающихся существ, быстрых, как я, а я очень быстрая рыба. Я оживляюсь и начинаю охоту. Мои широко расставленные, очень выпуклые глаза ловят каждое их движение. Привыкшая к погоне и нападению, рыбина пытается уловить знакомое в их повадках, чтобы выбрать правильную тактику. Но ничего знакомого нет. У рыбы недоумение выражается тем, что она не несется прямо, но как бы вышивает вокруг прямого пути – отклоняется вверх-вниз, в стороны, «рыщет» слабину. Подошла я уже довольно близко, чтобы сквозь толщу воды разглядеть объект. Это большая плоская поверхность, которая очень быстро перемещается вперед и вглубь. Я вижу, что на плоской «тарелке» стоят две фигуры, похожие на двух людей в плотно облегающих гидрокостюмах (это я сейчас интерпретирую так). При этом у одного существа, возможно, женщины, распущены длинные-длинные волосы. Не мокрые, не висят сосульками, а распущены свободно.

Рыбина их движения воспринимает как совсем неправильные. Они вызывают у нее такое же отторжение и раздражение, как движения пауков у нас, млекопитающих.

Я готовлюсь атаковать и набираю максимальную скорость. Мне как рыбе непонятно, что такое перемещается на этой плоской тарелке? Два глаза такие большие, и смотрят в разные стороны? Два хвоста? Крылья? Две рыбины стоят вертикально? И не ясно, кого из этих двух подвижных объектов стоит атаковать.

Они пока меня не видят, это меня как бы «забавляет» – чувство приятного удовлетворения от того, кто завтрак достанется легко! Рыбина уже решила, что это два парных объекта неизвестной породы, а не один большой с двумя глазами. Она решает атаковать того, кто меньше и без хвоста, то есть короткого стриженого мужчину.

Я разгоняюсь, разеваю пасть – глотка и желудок сразу забились потоком воды. Брюшная мышца привычно напряглась и сократилась, насосики-жабры принялись выкачивать воду. Сейчас-сейчас в животе окажется что-то посущественнее…

Но я получаю сильный толчок по голове и глазу, и меня отбрасывает в сторону. Непонятные существа несутся вперед так быстро, что теперь я их не догоню. Что вызывает у меня, рыбы, еще один приступ недоумения – в моей генетической памяти нет информации, чтобы кто-то двигался с такой скоростью! Ни я, ни тысячи моих предков не имеют опыта охоты на такую тварь.

Рыба продолжает преследовать этот непонятый предмет, незаметно для него. Она прекрасно видит сквозь толщу воды и теперь занята «сбором информации» – интересно, будет ли она передать это своим соплеменникам или это останется только в ее генетической памяти как преимущества именно для ее потомства. М-да! Понять это я не успеваю, потому что интереснее поведение самой рыбины – она охотится, но теперь она охотится, я бы сказала, на информацию. Она обращает внимание на все, что присуще это добыче ( мнения она не поменяла: все в мире – добыча ). И сейчас она замечает, что запах у этой штуки какой-то непонятный. Поскольку рыба сейчас прислушивается к запахам, я могу разобраться в этой особенности. Рыбина чувствует запахи не так как люди, она их впитывает кожей из окружающей среды, как будто вся вода недалеко от предмета пропитана запахом, кусочки запаха входят в ее организм и там на их основе делается вывод – что это, кто это. Анализ проводится, видимо, спинным мозгом, работу головного мозга я не чувствую совсем.

По крайней мере, нападать рыба больше не хочет. Она несется сбоку и сзади этих двух существ, которые ходят по «тарелке». После непродолжительной слежки рыбина начинает подниматься вверх, вслед за непонятным предметом. Наконец «объект» едет вверх и оказывается на поверхности.

Я выныриваю из воды, чтобы лучше их видеть – тарелка лежит поверх воды. Что-то отъезжает в сторону, и хвост ( волосы, я думаю ) одного из существ начинает трепать ветер ( совсем сухие!).
Тьфу ты, Господи, куда меня занесло-то! Это же в какой невообразимой временной дали все это было? И эта рыба, и эти люди. Или это наоборот, будущее? И как это определить? Плотность воды и воздуха ощущается не так, как сейчас. Впрочем, восприятию глубоководного чудовища доверять нельзя.
Насколько смог интерпретировать мой человеческий мозг, пока я смотрела на эту историю, дело было так. Глупая рыбина таращила глаза на это чудо технической мысли, в котором мужчина и женщина катались по морю. Только техническая штуковина была полностью прозрачной, если не считать плоской платформы, сделанной из чего-то темного и очень прочного. И люди в ней себя чувствовали настолько безопасно, что даже не обратили внимания на нападение морского гиганта – заинтересовались, удивились, но не испугались.

Сейчас таких технологий у человечества нет. Так что, это либо недалекое будущее – мало ли какие атавизмы рыбьего мира бродят по мировым глубинам. Либо это очень далекое прошлое, такое далекое, что мы даже отдаленных упоминаний о нем не можем найти, но распознать особенности строения этих людей, насколько они на нас похожи или насколько отличаются, глазами и мозгом этой глупой рыбины я не смогу. Да и трудно это – там оставаться. Я и «нашла-то» этот эпизод, когда начала искала какие-то другие эмоции кроме любовных восторгов или драм, в которых погрязла по уши. Вот как, оказывается! Сильное удивление даже такой злобной твари способно оставить большой след, который душа «носит» многие жизни. Очень интересно. А какие еще сильные эмоции хранит память нашей души?

50.

В тот день я шла на курсы подготовки к родам (да, я человек методичный и ответственный, если вы до сих пор этого не поняли!). Антон тоже их посещал со мной время от времени. И то, скорее всего потому, что я пообещала на роды его с собой не брать. Муж тут же стал навещать курсы более тщательно – думаю, он очень много говорил об этом всем своим друзьям и родственникам. Да, у меня загул, но я много чего делаю, вот даже на курсы хожу, рожать вместе с ней буду. Я тоже ответственный и взрослый человек!

В нашем скверике возле дома резвились вороны – они там всегда таскали кости, дразнили собак, обсуждали свежие новости, даже на людей голос повышали. Я их стала слегка побаиваться, как и многого в последнее время, поэтому пошла по другой тропинке. Но это не помогло. Одна из черных товарок полетела ко мне, сделала петлю, как заправский истребитель, и при заходе сзади дала мне весьма ощутимый подзатыльник. Видимо, для того, чтобы я не смогла от этого знака отмахнуться, мол, случайность.

– Ворона меня предупредила, – сказала я сама себе вслух. – Ну, вот теперь уже точно все!

Если кто-то еще удерживал ситуацию на самом краю (например, мои ангелы-хранители, Высшие силы, любовь моих родных или кто-то еще добрый и сильный), то теперь она окончательно пойдет вразнос.

Самое трагическое в жизни видящего, по-моему, то, что ты видишь какие-то события, повлиять на которые не сможешь. И от того, что ты знаешь их заранее, легче тебе не становится. К самому тяжелому редко даже удается привыкнуть. Все равно это оказывается полной неожиданностью, как бы ты ни подозревал или даже уже все это видел (классическое «дежавю» переводится с французского как «уже видел»).

На курсах в тот день было заключительное занятие. Мы смотрели фильм о родах – долго и подробно, чтобы будущие роженицы четко понимали весь процесс, последовательность этапов: какие сложности и опасности есть на каждой фазе родов и к чему готовиться на котором часу этих пыток.

Фильм документальный, настоящее методическое пособие, и, разумеется, очень драматичный. Плакала, считай, вся группа – и женщины, и мужчины. Кажется, кроме меня. Я даже подумала, что просто уже все слезы выплакала, они банально кончились.

Впечатление от фильма было настолько сильным, что группа даже не смогла ничего обсуждать – так в молчании, не прощаясь, мы и покинули классную комнату.

Антон пошел со мной к метро, остановился покурить, попросил меня побыть с ним.

Волнуется. Долго раскуривает. Поднимает на меня свои теплые глаза. И задумчиво, ласково говорит:

– Я тут понял, что ребенка хочу. А вот жить с тобой – нет.

Продолжает курить и ласково так, жалостливо на меня смотреть.

Может быть, он ждал, что я сейчас начну его умолять вернуться? Может быть, это была его форма мести за то, что я его пыталась выгнать? Может быть, это просто такие у него были эмоции после фильма? Это я сейчас могу об это подумать.

Тогда же я стояла у метро и рыдала. Просто рыдала: без мыслей, без боли, как рыдает младенец, у которого еще нет представления о морали и четности. Все слезы, которые остались во мне со времени фильма – фильма о том, какую боль нам с малышом придется терпеть, какие проблемы возможны во время родов – под напором выталкивались из меня, как ржавая вода из крана после того, как ЖЭК ее все-таки дал.

Да, действительно, более эффектного момента, чтобы отказаться от меня, Антон найти бы не смог. В драматурги бы ему пойти, сериалы сочинять!

Минут через десять он заскучал гладить меня по головке и спросил – не отвезти ли меня куда-нибудь. Я сказала, чтобы он ехал по своим делам. Он потоптался-потоптался и уехал-таки.

Я рыдала еще 30 минут – по часам у метро было очень хорошо отмечать время. И поплелась к своим студентам.

51.

Антон ушел днем. Почти без вещей. Никто не устраивал прощальных спектаклей.

Антон – потому что со всей искренностью клялся быть здесь регулярно и мне помогать всем-всем-всем, о чем я попрошу. Я – потому что не знаю, что сказать тому, кто бросает тяжелобольного человека (за полтора месяца до родов я уже плохо ходила), как раненого на поле боя.

В квартире стало тихо, можно стало просто лежать, просто смотреть в потолок, не вздрагивая от звонков, шагов и голосов на улице. Просто дышать. Мы с квартирой, верной наперсницей моих бед, вздохнули спокойно.

Часа через три позвонил муж и бархатным голосом позвал:

– Маняша! – со своей особенной «летящей» интонацией, от которой я таяла.

Но не в этот раз. Никакая я не Маняша!

А ведь действительно, уже нет!

Я давно уже просто Маша.

Но Антон не в курсе моих прозрений.

Он просто продолжает в том же духе, по накатанной:

– Как тебе там? Без меня? Может, мне приехать?

Я отвечаю кристально честно, что без него намного лучше, чем с ним. После чего разговор логически увядает, потому что ему надо было бы найти способ вернуться, а мне хотелось просто дышать – молча, без напрягов.

Еще несколько раз Антон приезжал в квартиру и наводил порядок, привозил еду. Затем просто пропал. Ни в аське его нет, ни в «Твиттере». Загулял, видимо. Ушел в штопор.

Прошло еще несколько вечеров, потом даже целых две недели. На самом деле я так уставала от своей работы-учебы, что вечерами просто тихо лежала на кровати и мурлыкала что-то ребенку. И спала.

Однажды в полной тишине раздался резкий звук телефона:

– Скорее, с Антоном что-то страшное! – значит, свекровь. – Я пришла с работы, он лежит на полу и корчится. Я думала, он обкурился, пьяный. Поднимает глаза. Болит что? – говорю. Он не жалуется, «скорую» звать не дает. Я его подняла, а он – глаза черные…

Ты должна что-то делать! Ему больно так, без тебя!

Только ему больно? Больно мне, больно ребенку. Нам больно уже очень давно, наверное, целые тысячелетия. Его черная тоска, или сушь, как ее называют бабки-ворожеи, к которым бегает половина населения страны – это родная сестра моей тоски…
Но как я помогу человеку, который не хочет помочь себе. И мне.
На следующее утро звонит Антон, голосом тщательно демонстрирует, что все отлично. Говорит, что он заедет вечером.

Появляется значительно раньше – надушенный, наглаженный, с намертво приклеенной улыбкой и вкрадчивыми манерами (это у него называется «разведать обстановку»). Начинает помогать по дому, выносит старые пакеты и между делом вставляет фразы о том, как он востребован женским населением. Его привозят на работу и увозят с работы, слушают каждое его слово, зовут к себе. Да он просто нарасхват.

Опять это дивное свойство мужиков – стараться понравится одной даме, расхваливая качество или количество отношений с другими.

– Может быть, мне вернуться? Тебе же тяжело одной? – заботливо так.

Мне тяжело, и не факт, что я смогу этот месяц до родов прожить одна. Но теперь в моей голове тумана намного меньше. Стратегическая ошибка мужа – мне нельзя было давать дышать воздухом, свободным от него. Вместо розовых соплей я обдумываю, чего ж он хочет. Вернуться ко мне и начать все сначала со мной?

Или вернуться и продолжать свою свободную жизнь?

Конечно, свободную жизнь! А я, значит, снова буду пугаться, бредить, срываться в истерики и ждать его ночами. Зато он будет уверен, что он меня контролирует, и я никуда не денусь. Его не будет скручивать «сушь» и у него все будет нормально, и мама его не будет волноваться.

– Да, я такой. Бери меня таким, какой я есть. Это ведь и есть любовь – принимать человека таким, какой он есть, со всеми его недостатками. Ты мне сама это говорила, что любовь – это полное принятие. Ты же говорила, что меня любишь.

А действительно, что такое любовь? Если он меня устраивает только на моих условиях, то это любовь?

И хоть я молчу, Антон прекрасно читает мои эмоции. А потому принимает тон жалостливый и покровительственный:

– Ну вот и хорошо, ну вот и молодец. Ложись, отдохни, тебе нельзя волноваться. Я потом вещи перевезу и на роды с тобой пойду. А ты, маленькая, решила, что сама все можешь…

Вот тут молчать уже бессмысленно, но и орать у меня не выходит:

– Как я могу тебя пустить обратно, если ты предатель?! Как я могу взять тебя на роды, если к тебе спиной нельзя поворачиваться?! Зачем ты мне, когда у меня все хорошо, если тебя нет, когда мне плохо?!
Я наверняка говорю слишком тихо и неубедительно, но Антон и такой отповеди совершенно не ожидал. Видимо, слишком полагается на плохие советы типа «сама завоет, у вас же ребенок». Не понимают люди, что у меня будет ребенок и этого мне достаточно. Все остальное вторично.
На следующий день приехали мои золотые родители и забрали меня к себе, я к тому моменту уже совсем плохо ходила. Страшно болели ноги, как у всякого человека, которому надо двигаться по жизни, а он не знает, какое направление выбрать.

И правильно, увозите меня от соблазна подальше. А то Антон повадится песни петь, и в какой-то момент я могу не выдержать натиска. Пустить его обратно и все начнется по-новой. А мне ребенка надо доносить.
Муж – человек не злой, не хочет ничего плохого ни мне, ни мальчику. Просто ему надо, чтобы мы его не касались. Он хочет быть свободным, и при этом «сохранить лицо», а в этой ситуации он кругом оказался негодяем, и его это очень злит. Черт его знает, на что он теперь пойдет, чтобы оправдаться в собственных и чужих глазах. Антон с его фантастической интуицией чувствовал, что у него был только один шанс меня подчинить и «умять под себя» – беременность, когда я и зависима, и безвольна. А свои шансы он всегда умел использовать по максимуму.

52.

Кажется, я могу написать пособие на тему «как его разлюбить». Я стала большим специалистом в этом вопросе. Оставить все как есть и терпеть его закосы – это преждевременные роды, мне так нервничать нельзя. Я это знаю точно.

Заставлять себя его ненавидеть, разлюбить или как там принято в художественной литературе – это рисковать ребенком, а до родов еще почти месяц. Нельзя убивать любовь в себе. Не будет человек, чья мать перед родами растила в себе ненависть, ни здоровым, ни счастливым. Скорее уж калекой будет физическим или нравственным.

Вот так мне придется идти между двумя крайностями. Так жить нельзя и менять тоже не ясно как.

Моя внутренняя боль настолько сильна, что я готова поменять ее на любую физическую. От той помогают хоть какие-то обезболивающие, от этой нет спасения нигде. Все те же шесть таблеток валерьяны. Ни алкоголя, никаких других методов забыться.

Мне придется разобраться, как с этим выживать.

Я получаю только иногда короткие перерывы, когда ничего не болит: динамическая медитация ОШО и молитва в пустом православном храме, когда не идет служба и когда почти никого нет. Слушая гудящую тишину, я иногда, пусть ненадолго, но перестаю слышать свой внутренний крик. Я даже не могу точно сказать, где это – болит душа. Просто ты ощущаешь себя инвалидом. Человеком, у которого что-то отрезали и его мучат фантомные боли – боль в руке, которую ампутировали. Так и я, с ампутированной частью души, в которой жила уверенность в любви, понимании, дружбе. Идеи о двух половинках и миф об идеальной любви. Я не могла проклинать Бога, ведь у меня в животе двигался мальчик, не сломался и не сдался при всем идиотизме, который наворотили его родители. А это уже чудо! Настоящее Божье чудо, так что претензии есть к себе и к Антону, других крайних нет.

Вот так, обложенная со всех сторон – это делать нельзя, это невозможно, а вот это придется, – я целыми днями лежала на кровати в доме родителей.

По несчастной случайности мои родители живут прямо над ЗАГСом, и свадебные песни, тосты, марши и всякие кабацкие свадебные песни я слушала постоянно. Я вспоминала свою свадьбу, свою любовь, которая закончилась вот так – попыткой меня сломать.

Слезы кончились на какой-то день – на пятый или седьмой. Ненависть угасла еще за два дня. Мертвое отчаяние – полная эмоциональная кома – съело еще дня три.

Затем на абсолютно пустом месте пришло знание, именно знание, что все, что со мной было сейчас и веками раньше – это тоже любовь. Просто другой ее лик. Отвратительный, убивающий, но это тоже любовь. В отличие от влюбленности, эротических влечений, розовых надежд и дружеских чувств, которые мы часто именуем любовью.

Эту убивающую и перерождающую силу – любовь – лучше всего описали древние греки. Самое первое изображение богини любви у греков – это двуликое существо. Одна из сторон – прекраснейшая, нежнейшая из женщин, обратная его стороны – заросший бородой, старый, страшный мужчина. Любовь – это не один из ее ликов, который мы выбираем по своему усмотрению. Это они оба вместе.

Я лежала на кровати в маленькой комнате и точно знала, что уйти от этого понимания я не смогу. Бежать – это слишком шикарно для меня, мне это не по карману. Сейчас мне даже расстояние до ближайшей лавочки было слишком далеко. Это очень странное ощущение, когда тебя предает твое собственное тело. Ты бьешься внутри него, но не можешь «завести» механизм. Живой, все понимающий мозг как будто физически пытается найти выход, стучится в виски, но выбежать из скорлупы тела невозможно. Можно орать, можно уговаривать себя потерпеть и смириться. Беременность – временное явление, оно точно пройдет. Вот только какими мы с ребенком выйдем из этого состояния?

53.

Был еще один сон, сон о свободе и силе.

Большой лев находится все время где-то поблизости. И я учусь жить рядом с ним. Общаться с ним, передвигаться рядом, расслабляться и даже играть – очень осторожно и сохраняя полное спокойствие, концентрацию внутренней силы. Взаимодействие со львом – это отдельный предмет, трудный урок, который постигать надо постепенно.

Мне надо было контролировать свои действия и очень внимательно следить за тем, как я обращаюсь ко льву, чтобы не провоцировать его накинуться, но и оставаться достаточно интересной для него, чтобы он не переключил внимание на другого человека.

Во сне появляется мама, которая начинает говорить: «Да ты что, с ума сошла, с кем играешь? Уходи, он же кинется в любую секунду!»

Я начинаю ей объяснять, что это особый лев, и я уже почти научилась общаться с ним, идти рядом, играть. Я уже понимаю правила, мне надо просто настроиться.

Мне надо просто удерживать себя в определенном состоянии бдительности, воли и силы. Его нельзя бояться, но нельзя и расслабиться.

Все, что я хотела найти в другом человеке, все, чего ждала от мужа, я могу делать сама. Искать свою половинку в мире людей – значит, не найти свою вторую половинку внутри себя. Сила и свобода – это моё, это часть моей души, если я смогу с ней сладить. Свободной надо быть не от кого-то, а для чего-то. Например, для поиска себя. Самой себя настоящей и своей собственной силы.

54.

Пасха. Надо отмечать и соответствовать духу праздника. То, что у меня последние восемь месяцев нет ни настроения, ни сил – это не довод. Так что приходится мне загружаться в машину вместе с родителями. Все весело (я очень стараюсь!) едем на пикник по загородному шоссе. Наши собаки попискивают, потявкивают и пошкрябывают на заднем сидении. Я на переднем рядом с отцом, мы обсуждаем что-то не важное.

Смотрю в окно. Небыстро мелькают березки, пронзительная весенняя зелень. Я в расслабленно-отвлеченном состоянии вижу, что справа от меня по обочине едет мотоциклист. Когда мы нагоняем его, он, не оглядываясь, не сигналя, не глядя даже в зеркала, просто поворачивает руль влево. И только вместе с ним голову. Видимо, он ничего не успел понять, потому что положил руль ровно в капот нашей машины. Мотоцикл сработал как якорь и стянул нашу громадину с дороги.

Ни одной мысли в голове – я просто все вижу и все понимаю очень отчетливо, только пошевелиться не могу. Нашу машину развернуло с трассы, она летит с высокого откоса, пролетает какое-то расстояние, бьется о наклонную насыпь, подпрыгивает и снова летит вперед. Отец выкручивает руль в тот момент, когда машина на земле. Бьется головой о стекло, его удерживает ремень. Меня тоже. Вокруг меня как в невесомости, все пространство занято медленно-медленно разлетающимся стеклом. По счастью, оно тонированное, поэтому собирается в нитки, бусины и даже в ошметки как будто бы ткани.

Теперь машина планирует ниже, и на меня летит низенький бело-черный придорожный столбик, из тех, что стоят вдоль дорог. Причем он находится ровно по моей стороне и сейчас точно соберет капот машины в гармошку. Отец крутит руль, машина виляет, стекла продолжают развеваться вокруг, как флаги.

Повернуться я не могу, даже шевельнуться, голова застыла в том зафиксированном ракурсе, который был на момент столкновения.

Машина снова стучится днищем и опять взлетает. Летит она очень долго, бесконечно долго. Для меня прошло, наверное, полчаса. Потом мама с заднего сиденья скажет, что она ничего не успела понять: ее только тряхануло и вот мы уже стоим.

Я очень подробно и четко вижу все, что пролетает перед глазами. Страха нет.

И нет звука, как будто его отключили (как потом выяснилось, он у меня «записался» отдельно, и я много месяцев подряд прослушивала саундтрек аварии: скрежет раздираемого металла, удары под днищем, когда машина билась о землю и снова подскакивала, удары железа о бетонные столбы; больше всего меня доставал скрежет металла, когда он врывался в какой-нибудь вполне мирный сон про лето и солнце).

Звука нет, но в голове моей раздаются щелчки. Вот буквально как бывает в некоторых головоломках, когда последняя деталь конструкции входит в единственно правильный паз.

На самом деле это не звуки, это серия озарений, не иначе. Когда ты что-то понимаешь на уровне чувств и всего своего существа с предельной, кристальной ясностью. Не потому что кто-то тебе объяснил, а потому что это твое личное откровение, по которому тебе теперь жить. Даже не так. Эти щелчки ставили в моей голове на место то, что было там не в порядке (как жаль, чтобы более гуманный способ до меня не доходил!)

Щелк – и я поняла, что я должна только своему ребенку . Мужчине я вообще ничего не должна. Ни один, даже самый лучший мужчина, не стоит ребенка. Это природный, биологический закон. Есть только мать и ее ребенок.

Щелк – и я поняла, что в любом действительно нормальном браке мужчина должен относиться к женщине как к своему ребенку, иначе семья нежизнеспособна. Мужчина охраняет свою женщину, она вьет гнездо и растит потомство. Все другие формы отношений дают нездоровый брак. Если в основе был секс, то когда она больна, беременна или в заботах о ребенке, когда она «не секси», он начинает искать это на стороне (у меня случай классический).

Щелк – дети разрушают те браки, в которых ребенком был муж . И с рождением малыша почувствовал, что его подвинули, бросили. Он начинает капризничать, пить и гулять. Просто это была непродуктивная модель отношений.

Машина остановилась.

Я выдохнула весь воздух .

Похоже, я до сих пор вообще не дышала!

И тут меня догнал контрольный ЩЕЛК! В голову! Ты заигралась. Брось их, прошлые жизни. Ты не экстрасенс. Ты просто человек с простой человеческой жизнью.

Я сижу и дышу уже свободно.

Действительно прошлые жизни кончились. И поняла я это только когда чуть не кончилась эта.

Дышу. Инспектирую голову изнутри. Очень интересно! Потому как теперь моя голова – уже голова другого человека. И прическа дыбом стоит. Просто новая женщина какая-то.

Еще несколько вдохов-выдохов (божественное ощущение – дышать!), и замедленная съемка кончилась, все стали говорить и действовать быстро.

Мама встрепенулась, сказала «А что случилось?», собаки дружно взвыли и стали вскрывать дверцы когтями, отец уже выскочил из машины.

Я тоже медленно выбралась и еще медленнее, как пингвин, поплелась смотреть на парня с мотоциклом – вдруг я могу что-то сделать для него.

Да, унесло нас с пятиметрового откоса очень далеко. До места аварии я шла долго – все вверх и вверх. Скорую уже вызвали, милицию тоже, что-то уже завывает вдалеке.

Я, было, хотела помочь парню, который катался по асфальту рядом с искореженным мотоциклом и орал. Орал явно в бреду, держался за ногу, а часть его кости валялась на пыльной дороге прямо передо мной, то есть довольно далеко от него. Подойти ближе я не смогла просто физически: запах перегара был настолько сильным, что меня страшно мутило.

Дальше я помню лишь фрагменты – как боялась за родителей, что у них что-то сломано. Оказалось, что порезы только на лице у отца. У меня ничего, как заговоренная. Хотя вся авария шла по моей стороне – и мотоциклист, и столбы, и осколки стекла, как будто авария была направлена именно на меня. Но правду, видимо, говорят «Бог хранит беременных».

Дальше самый яркий эпизод – это врач скорой, которая взглянула на меня и буквально на глазах позеленела. Беременная, больше 8 месяцев – угроза преждевременных родов почти гарантированная! Вдруг еще роды начнутся, а до роддома как до Китая.

Дальше я уже дома, родители остались с гаишниками. Звоню Антону, он очень долго не берет трубку. А когда берет часа через два, то на мои сенсационные новости – у родителей больше нет машины, я была в довольно серьезной аварии – муж реагирует как-то вяло. Даже как-то не интересуется ребенком. На вопросы, где он, не отвечает, но фоном слышен смех большой компании, женские голоса.

Вот мы с ним и разошлись каждый по своим жизням, думаю я. Для меня автокатастрофа, для него – тусовка. Точная метафора того, что происходит в нашей – бывшей! – семейной жизни.

Говорят, что большие грешники умирают под Пасху.
Спрашиваю у потолка: «Я не безнадежна?»

55.

Единственную светлую эмоцию я испытала, когда на тридцать седьмой неделе беременности меня осматривал гинеколог. Сказал, что малыш развивается отлично, авария ему совсем не повредила. И чтобы я не волновалась: с этого возраста детей уже нормально выхаживают в роддомах, даже если случается что-то такое неудачное (деликатный доктор попался).

Это был самый лучший момент беременности! Моя единоличная ответственность была уже не такой давящей – если что, ребенка спасут, мои родители смогут его вырастить, я в этом уверена.

Своего будущего я не видела совсем. Его будто не было, не было никаких ощущений, планов, предчувствий, печалей, и я не испытывала по этому поводу совсем никаких эмоций. Не выживу – значит, так тому и быть. Я не боялась рая или ада, я уже много раз видела, как человек переживает свою собственную смерть. Зато я ни разу не видела, чтобы мы надолго оставались на земле втроем. И сейчас у меня уже не было запала «переписывать карму», развязывать узлы и прочее…

«Ребенок будет жить», – стучало в моей совершенно пустой, стерильной голове. Чтобы ни случилось со мной. Ребенок выживет!

56.

Через неделю на мобильный позвонила мать Антона и сказала, что он разбился на машине. Я не поверила. Переспросила. И спросила странно:

– Насовсем?

Насмерть, ответила свекровь.

Что похороны через четыре дня, потому что проводят дознание, потому что была авария, в которую он угодил из-за своего лихачества, потому что его зачем-то понесло за город в плохую погоду. Мне он не говорил – зачем? Нет, не говорил.

Что машина всмятку. Что теперь надо ехать и получать тело в морге, а для этого нужен паспорт, в котором должна быть пометка о родстве. И еще много-много всего, чего мне говорить совсем не стоило.

Ночью меня увезли в роддом. Начались преждевременные роды.

57.

Тот, кто видел глаза новорожденного ребенка в первые секунды его жизни здесь, с нами, знает, что в этих глазах вся мудрость Вселенной. Глаза монахов, святителей, мудрецов, просветленных и Далай Лам не несут того величия вечности, которое приносит новый человек в наш мир. Он все знает о том, зачем пришел сюда и у него есть великая готовность сделать это. Он только что от Бога, он как чистый звук камертона, по которому мы, извалявшиеся в земном прахе, можем сравнивать себя с «изначальным планом» и вспомнить, зачем пришли.

– Узнаешь? – спросили меня эти пока еще неземные глаза.

И ничего не поняв, не осознавая, даже не шевеля губами, я ответила:

– Узнаю!

Суетливые и слишком громкие врачи, которые умудряются видеть это чудо каждый день, а потому не ценить его, положили мальчика мне на живот, и он пополз вверх, ловко, как маленькая ящерка. Поводя ротиком, он карабкался по мне, пока не долез до соска, очень ловко чмокнул губками, обхватил и засосал. Закряхтел и закрыл глаза.

Когда я снова увидела эти глаза, взгляд уже сделался младенчески-бессмысленным. Великая Дверь «оттуда» закрылась.

Оказывается, моя 217-я жизнь только начинается.

Примечания

1

Видящий, не путать с ясновидящим или практикующим экстрасенсом – человек, который может видеть энергетические потоки, иногда болезни, иногда предвидеть будущее или прошлые жизни. Видящий совсем не обязательно этим зарабатывает, некоторые даже скрывают свои способности, но отпечаток на его жизнь это накладывает неизбежно.

2

Креативный отдел – департамент в крупных рекламных агентствах, где работают текстовики (копирайтеры) и дизайнеры, художники и т. д… Их задача – создание рекламных образов, которые потом тиражирует реклама.

3

Хроники Акаши – предположительно диапазон частот, в котором хранится вся информация о том, что когда-либо происходило и произойдет на Земле. Считается, что некоторые люди способны настроиться на частоту Хроник Акаши и считывать эту информацию, при условии, что Страж их туда пропускает. Упоминания о них есть в культуре древнего Египта, Ведах, культуре друидов, кельтов и даже предположительно в Библии как о «книге жизни». Особое внимание им уделено в работах Рудольфа Штейнера, Елены Блаватской, Алисы Бейли и др.

4

Отсыл к знаменитой дзенской притче о том, что мудрецу Чжуан Цзы постоянно снилось, что он бабочка, которой снится, что она Чжуан Цзы. И мудрец никак не мог разобраться – кто же он на самом деле.

5

Многочисленные картины этого прославленного художника целиком состоят из подробно прорисованных сцен мучений грешников в аду. В чем автору не откажешь – это в фантазии.

6

Нью-эйдж (New Age, «новая эра») – название различных мистических течений и духовных движений 20–21 века. От традиционных религиозных движений отличается тем, что не является религией, школой или сектой, но включает в себя множество самых различных, иногда даже противоположных учений и практик. Главное для всех направлений нью-эйдж состоит в том, что все они настаивают на возможности прямого общения человека с Богом.

7

Пиар, паблик рилейшенс, общественные отношения. Задача людей этой профессии состоит в том, чтобы создать положительный имидж тому, кто его заказывает. Чаще всего для этого используются средства массовой информации.

8

Вход в пирамиды для туристов закрыли лет 7 назад. И, слава Богу, моя прошлая ипостась хоть немного успокоилась.

9

Наука на стыке антропологии, биологии, истории.

10

Public Relation (PR)  – не только модная профессия, но и древнейшее искусство распространять нужные вам идеи среди нужных вам людей. Сейчас этим видом деятельности увлечены крупные и мелкие фирмы с целью расхвалить свое имя и продукцию, политики – с целью зачаровать электорат и все без исключения люди, которые хотят донести до кого-то нужное им мнение. Можно рассмотреть и более глобальные примеры: PR-кампании в течение многих поколений проводили целые наций. И делали это настолько успешно, что есть уже стереотипы общественного мнения: французы – лучшие любовники, а чукчи невероятно наивны. Всем ясно, что в каждом конкретном случае это может быть далеко от действительности, однако… Сколько анекдотов мы рассказываем друг другу о поведении француза, а чукчи? Значит, PR-кампания удалась, французы подсуетились вовремя, создавая «нужный образ», а вот чукчи просмотрели момент становления антипиара в их адрес. Хотя, может быть, им так легче торговать, и они сами придумали все эти анекдоты. Как теперь узнать имя заказчика и историческую правду?

Content

Заряна 217-я жизнь. Блог бывшего экстрасенса

Заряна 217-я жизнь. Блог бывшего экстрасенса

Послесловие

1.

2.

3.

4.

5.

6.

7.

8.

9.

10.

11.

12.

13.

14.

15.

16.

17.

18.

19.

20.

21.

22.

23.

24.

25.

26.

27.

28.

29.

30.

31.

32.

33.

34.

35.

36.

37.

38.

39.

40.

41.

42.

43.

44.

45.

46.

47.

48.

49.

50.

51.

52.

53.

54.

55.

56.

57.