Ольга Камаева

ЁЛКА

ИЗ ШКОЛЫ С ЛЮБОВЬЮ, ИЛИ ДНЕВНИК УЧИТЕЛЬНИЦЫ

Вот вам и ответ на вопрос: почему в школу приходят многие, да мало кто остается.

Потому что хотят сеять — разумное, доброе, вечное. А их ставят в роль обслуги — научи, подотри, промолчи…

19 августа

Можете поздравить: меня приняли на работу! Начинается настоящая взрослая жизнь! (Ну вот, только вторая фраза, а уже сбиваюсь на высокопарную пошлость. И пусть! Буду писать все, что хочу! Свободу попугаям, мне и солнечным зайчикам!)

Решила сие важное событие отметить — завела этот самый дневник. Не знаю, насколько хватит терпения, времени, да и желания. Но уже представляю умильную картинку: лет через сорок выхожу на пенсию, открываю его, читаю, а вокруг дети, внуки, бывшие ученики — уже взрослые, даже седые… Солнышко светит, все сидят нарядные, слушают. Вдруг кто-то узнает себя: «А ведь это я тогда в замочную скважину спичек насовал и урок сорвал! Вот дурак был!» И все смеются, и так легко и весело…

Глупо? Наивно? Ну и пусть!

Сегодня Преображение, мама сказала: хорошее совпадение. И я верю: теперь все будет по-новому! Боюсь захлебнуться в эмоциях. Побегу к Иринке, поболтаем. Хотя она всегда была против того, чтобы я шла в пед, и уж тем более в школу. Мол, своих надо рожать и воспитывать, нечего чужим сопли подтирать и за копейки нервы мотать. Но это она не со зла, просто все так говорят.

А у меня все будет хорошо!

20 августа

Голова вчера — как в тумане. Сегодня он немного рассеялся, и стали видны некоторые контуры моего ближайшего будущего.

Мне дали девятые и десятые, но не полностью параллели, часть классов Марина Дмитриевна оставила за собой. М. Д. тоже историк, будет меня курировать. Ей лет сорок, плюс-минус пять — не поймешь, хорошо выглядит. Скорее плюс. Явно не бедная. Это легко определить по обуви. У нее туфли с фиолетовыми вставками в тон платья, сразу видно, что специально подбирались. Такие с другим костюмом не наденешь, значит, есть еще. А хорошую обувь — это не платочки на шее менять.

М. Д. мне понравилась. Спокойная, рассудительная. И кабинет у нее уютный, зелени много, особенно моих любимых фиалок. Один сорт — с белыми лохматыми цветками — точно такой, как мне когда-то подарила тетя Нина. Мы с ней после того, как ее брат маму со мной на руках бросил, отношения почти не поддерживали. Иногда она давала немного денег — не от него, от себя. Но с мамой они не дружили и даже не приятельствовали. А когда мне исполнилось то ли тринадцать, то ли четырнадцать, она принесла торт и те самые белые фиалки. С огромными, нежными, кружевными соцветиями — все только ахали. Горшок поставили в мою комнату, но очень скоро цветок засох. Мама прочитала нотацию на тему «мы в ответе за тех, кого получили», но без особого энтузиазма. Наверное, понимала, что моя безответственность тут ни при чем — цветок пал жертвой обстоятельств. Я все время забывала его поливать.

Нет, не так: я не хотела его поливать. А сегодня, когда увидела в классе, решила: надо взять листочек, посадить. Пусть растет. Тетка же не виновата, что брат у нее подлец.

Я что, умнею?

Или старею?

Шутка.

Как и предполагала, Ирка моего восторга по поводу трудоустройства не разделила. Сказала: восторженная дура, насмотрелась старого кино, не понимаешь, куда лезешь со своими наивными принципами. Настоящей-то школы не нюхала.

Что до «не нюхала» — правда. Почти. Когда я училась в пятом классе, мы из крохотной малосемейки переехали в хоть и старенькую, но отдельную квартирку. Пришлось сменить школу, и почти сразу, не успев обзавестись подружками, я перешла на домашнее обучение. В школу ходила редко, только когда приступов не было довольно долго. Мама посещения поощряла, хотела, чтобы я не отрывалась от коллектива. Но получалось это плохо. Одноклассники меня сторонились, да и как можно относиться к девчонке, появляющейся раза два в месяц, молчаливой и вдобавок больной? До сих пор кажется, что при мне они даже баловались меньше. Будто уроки шли в больничной палате. А я сидела как примерная ученица — с прямой, деревенеющей за сорок минут спиной, сложив перед собой руки, по первому указанию открывая учебники и тетрадки… Правильное мое поведение тоже отпугивало, но тогда я этого не понимала. Учеба была в охотку, «настоящие» уроки вносили разнообразие в скудную на впечатления жизнь. Мы с мамой долго потом обсуждали увиденное и услышанное — реплики, поступки, оговорки. Я всегда вставала на сторону ребят. Даже когда они были явно неправы.

Поправляться я начала только ближе к выпуску, однако подружиться с кем-то из одноклассников так и не получилось. Они меня не приняли, но я-то их приняла всей душой! Их додуманные, дофантазированные образы стали моими приятелями. Я даже приспособилась, когда боль становилась сильнее, разговаривать с ними. Мы обсуждали фильмы, книги, даже готовили уроки. Я увлекалась, и становилось легче…

Господи, как мне хотелось в их мир! Пусть выдуманный, пусть идеализированный. И неправда, что он невозможен. Нужно просто очень хотеть и очень стараться. В школе все зависит от учителя, значит, теперь и от меня.

А у меня все обязательно получится!

21 августа

Дали кабинет. Если в двух словах: полный разгром. Но, как сказал директор, не кабинет красит учителя, а учитель — кабинет. Явно дежурная острота. Подхихикивать не стала, и директор моментально потерял ко мне всякий интерес. Но пару старшеклассников в рабство все-таки откомандировал. Завхоз выделила несколько банок грязно-синей краски. Для тюремных камер — самое то. Остальное дала указание докупать самой, посоветовав: примешь класс — сразу отбивай деньги. И рассчитывать с походом: отдадут не все, обязательно найдутся и жмоты, и неимущие.

Мебель, кажется, собрана та, что уцелела после мировой войны. Потом выяснилось, что уже работавшие учителя получили новые парты и шкафы и все старье распихали по классам молодых.

Кстати, приняла первые соболезнования: мои классы — самые тяжелые в параллелях. А мне-то М. Д. говорила, что вести сразу в шести-семи классах хоть и проще (подготовка-то одна), но неинтересно — твердишь как попка… Выходит, и с классами, и с кабинетами — забирай, Боже, что нам не гоже…

25 августа

Не писала, приходила и — падала. Красила кабинет. Конечно, не той синей глиной, что дали. Нельзя столько времени проводить в убожестве. Решили с мамой раскошелиться и купить белую краску. Добавила немного дармовой — получился цвет белесой небесной выси. Нарисуй легкие облачка и пари целыми днями! Не знаю, сумею ли вернуть деньги, но даже если нет — не очень жалко. Для себя же делаю.

27 августа

Сегодня впервые сидела на педсовете. Все очень серьезно: планирование, аттестация, учебный план…

Представили новеньких. Нас четверо, только-только после института. Парней, естественно, нет. Директор выразил глубокую уверенность, что со временем мы станем гордостью их (ты что? нашего!) сплоченного коллектива, а пока призвал опытных педагогов нам помогать. Я уже эту заботу испытала, спасибо…

Хорошая новость: приезжает дядя Витя! Я, конечно, давно не маленькая девочка, но ведь и взрослые любят подарки. А дядя Витя — человек-праздник. Жаль, нельзя добавить «который всегда со мной». Зря все-таки мама за него не вышла. Мы об этом разговаривали только однажды, я уже училась в институте. Сначала она долго переживала предательство отца, потом я начала болеть, и мама считала невозможным повесить на кого-то свои проблемы. Потом боялась — вдруг у нас не сложатся отношения, у меня как раз был переходный возраст, потом он уехал в заграничную командировку… А когда она наконец решилась, поезд скрылся за дальним поворотом: дядя Витя оброс семьей, жена и два маленьких белобрысых оболтуса его просто обожают.

Мы его тоже обожаем. Но издалека. Не знаю, права ли мама. Чувство ответственности, конечно, должно быть, но ведь на кону собственная жизнь. И не только собственная — моя тоже. Хотя мама говорит, именно о моем благе она и думала. Я, конечно, ей благодарна. Только, чем больше принесенная во имя человека жертва, тем сильнее она на него давит. Тяжелее становиться самостоятельным. И жить тяжелее: все время оглядываешься — а стоишь ли той жертвы? Кажется, всегда тебе в спину — оценивающий взгляд.

А с дядей Витей мы прекрасно ладим! Он добрый, умный и очень надежный. Мой муж будет только таким!

28 августа

Познакомилась с очень интересным человеком. Татьяна Павловна — математик, ее кабинет рядом, в соседнем блоке. М. Д. отломила от фиалок несколько листочков, а во что их поставить, ни у нее, ни у меня не нашлось. Вот и пошла по соседям.

Думала, таких в наших школах уже не осталось. Татьяна Павловна — вылитая Марецкая из «Сельской учительницы». Осанка, маленький круглый воротничок, аккуратный пучок на голове. Но главное — глаза. Раньше я не понимала, как взгляд может быть лучистым, а теперь знаю. В его лучиках хочется греться снова и снова. На душе теплеет.

Баночку мы нашли, немного поговорили. Татьяна Павловна давно на пенсии. Весной выпустила одиннадцатые, решила — все, хватит. Но потом передумала и взяла ставку в пятых: «Домашние школоманкой обзывают. Смеются: как август — у тебя ломка».

Хорошо, что у меня такая соседка.

29 августа

После работы ходили с Иринкой по магазинам. Решила купить что-нибудь новенькое согласно статусу. Я теперь, как-никак, инженер человеческих душ, у которого все должно быть прекрасно — и одежда, и душа, и мысли. Что до лица, дурнушкой никто никогда не называл. Главное — настроение. Как любит повторять Ирка, чтоб глаз горел. Но локальные пожары у меня явление редкое. Пожарная команда, видно, хорошо работает.

Бродили по отделам часа три и в конце концов откопали очень приличный костюмчик. Сел как влитой, и цвет обалденный — светлой морской волны. Главное, недорогой. Хотя Иринка сразу заявила: бери без разговоров, или я тебе его сама куплю. Она очень добрая, но платить за себя я бы ей все равно не разрешила. А она частенько порывается. В риелторской конторе, где Иринка пашет, заработки очень приличные, но тратить, кроме как на себя любимую, ей не на кого. Бабушку, которая ее воспитывала, схоронили три года назад. Отца Иринка ни разу в жизни не видела, а мать умерла, когда она пошла во второй класс. Почему это случилось, я узнала недавно, и то от соседки. Та шепталась с моей мамой, и я случайно услышала: мать Ирки залечили врачи. А чтобы бабка не подавала в суд, дали хорошего отступного. Та подумала-поплакала и решила: дочку не вернешь, а внучку растить надо. И шума поднимать не стала. Соседка прошипела: Ирка об этом тоже узнала и теперь из кожи лезет, чтобы стать богатой. Мол, всем докажу: деньги — мусор, не стоят того, чтобы из-за них кого-то предавать или продавать. Даже мертвого.

Она и небедная, только счастья на деньги действительно не купишь.

30 августа

Уже собралась уходить домой, когда вызвали к директору. Он сначала похвалил за рвение, за ремонт. Мол, если что нужно, обращайтесь в любое время.

А потом дал классное руководство в девятой параллели. И опять говорил про помощь, но все как-то непонятно и неприятно суетился.

Даже анекдот рассказал. Бородатый, но в тему. Сын говорит матери: «Я больше в школу не пойду. Опять Иванов будет бить учебником по голове, Петров из рогатки целиться, а Сидоров подножку ставить. Не пойду». Та отвечает: «Нет, сынок, ты должен идти. Во-первых, ты уже взрослый, сорок лет исполнилось, во-вторых, ты директор школы».

В смысле: а кому сейчас легко?

Теперь у меня 27 крепостных душ. Завуч, конечно, предупреждала, что класс дадут. Плохо, что остался всего день, — надо бы личные дела посмотреть, с учителями поговорить. Но, думаю, мы поладим. Семь лет — не такая уж большая разница. Проблема отцов (точнее, матерей) и детей нам точно не грозит.

Событие решили отметить: мама испекла свой фирменный пирог с яблоками, я сбегала за сливками и сварила шоколад. От одних запахов можно с ума сойти. Обожаю аромат свежей выпечки, особенно с корицей. Может, кто-то пожмет плечами: «Глупость!» — а мне кажется, что, только когда печешь, и появляется настоящий домашний дух. Дома так и должно быть: тепло, сытно, спокойно…

Потом мы сидели, прихлебывали из больших керамических кружек горячий шоколад и в сотый раз смотрели «Девчат». У нас такая традиция. Релакс. Что-нибудь вкусненькое под светлое, доброе, вечное — обычно старые советские фильмы. «Девчат» почему-то выбираем чаще всего. Всегда удивлялась, как удалось по вполне серьезной книжке снять комедию? Даже Анфису режиссер перевоспитал, а ведь в романе она какой была, такой и осталась. Но про книгу большинство даже не слышало, а фильм любят миллионы. Парадокса здесь, пожалуй, нет. Из героев в любимцы мы выбираем самых ярких, а книжной Тосе до Румянцевой — как до Луны.

31 августа

Весь день суета. Сначала получала книги в кабинет, потом пособия, шторы вешала. Когда дошла до М. Д., той уже и след простыл: девчонок у нее целая орава, в классе давно все блестит. Умеет она с детьми ладить, два раза не повторяет. Интересно, рецептик выдаст?

Татьяна Павловна про моих ничего конкретного не сказала, поскольку никогда у них не вела. Единственное: классные часто менялись — кто в декрет, кто просто сбегал. В общем, спокойной жизни не жди.

А я думаю, спокойная и не интересна. Ну балуются, иногда хулиганят, но они ведь не злые. Просто их не все понимают.

Пишу, а на душе все равно скребет.

Ладно, Ленка! Не дрейфь! Все будет хорошо!

Какая еще Ленка?! Елена Константиновна!

1 сентября

Начала приходить в себя. Ощущение такое, будто весь день крутилась на карусели: дети, родители, цветы — и все мимо, мимо… Не помню ни лиц, ни того, что мне говорили, ни того, что сама говорила…

Только раз сработал стоп-кран. Словно смотрю замедленное кино — все разложено по кадрам. Во время линейки рядом оказалась девочка, которая должна была давать первый звонок. Заметно волновалась, все теребила белый передничек. Наконец не выдержала, дернула стоявшего рядом парня за рукав. Тот наклонился, она притянула ручонкой его голову к себе и тихо — не стой я так близко, почти вплотную, не услышала бы — попросила:

— Ты меня крепко держи. А то я упаду и что-нибудь сломаю.

Чуть помедлила и, видимо решив, что он еще не понял всю важность просьбы, добавила:

— Мне завтра в школу очень-очень надо. Я учиться хочу. Я буду одни пятерки получать!

И мне вдруг так захотелось погладить ее по светлой головке, прижать к себе, защитить! Странное ощущение: впервые в жизни появилось желание, чтобы ребенок был моим. Чтобы именно я утром заплетала ей косички, перед сном читала сказки или рассказывала истории о далеких странах, а она удивленно и доверчиво смотрела на меня своими ясными глазами…

Может, это материнский инстинкт?

Я украдкой коснулась ее огромных кипенно-белых бантов. И вдруг откуда-то изнутри непроизвольно вырвалось:

— Помоги тебе!

Честное слово, сама от себя не ожидала.

Парень вскинул малышку на плечо, и она сосредоточенно — такая ответственность! — стала трясти звонким колокольчиком. Конечно, ничего дурного не случилось. Сделав круг, пара разделилась, и оба тут же растворились в пестрой праздничной толпе.

А у меня в голове все звучало: «Помоги!..»

5 сентября

Ну что, пора делиться первыми впечатлениями. Познакомилась почти со всеми классами, в которых буду вести. Наша «методичка», преподававшая методику педагогики, любила повторять: первый урок — как первое свидание. Приходить надо готовым не на сто, а на двести процентов. Кажется, я с перепугу подготовилась на триста. Просто завалила детей планами, что и как будем делать; выходили они в легком шоке.

Мои себя пока никак не проявили. Похоже, тоже ошарашены. Сидят, слушают, присматриваются. Хотя лидеры себя уже обозначили. Из ребят — Рубин, из девчат — Яковлева. Рубин высокий, симпатичный, весь на понтах. Родители явно или в бизнесе, или чиновники не мелкого калибра. И сынок привык быть первым; в общем, золотая молодежь.

Яковлева, наоборот, сразу видно, из простых. Но гонора не меньше, а характера даже больше. Те, кто из грязи в князи, всегда жестче — слишком большая конкуренция.

Мальчишек в классе больше, и это хорошо: мне кажется, с ними легче. Дрязги и интриги — это по женской части, мужчины не так мелочны. Правда, до мужчин им еще расти и расти…

А в общем, дети как дети.

За всей этой школьной суматохой почти не заметила, как приезжал дядя Витя. Сюрприз, естественно, преподнес, причем совершенно неожиданный. Однажды зашел со своим коллегой Леонидом Петровичем, они вместе прилетели в командировку. Ничего себе, еще не совсем старый, моложавый, на вид лет пятьдесят. Я сначала не поняла, что это мама так нервничает: то у нее полотенце упадет, то салфетки рассыплются. Потом стукнуло: это же смотрины! Вот уж чего не ожидала! Ни от мамы, ни, тем более, от дяди Вити. Когда такое в кино или в книгах — одно, но когда на глазах у тебя, родной дочери…

Вмешиваться не стала, да и сидели они недолго. Может, ничего и не выйдет.

Маме ничего не говорила.

8 сентября

Сегодня поставила первые оценки. Пока только четверки и пятерки, пусть немножко привыкнут. Не уверена, правильно ли сделала, но за двойками дело, чувствую, не станет. В 9 «Д» трое подряд встали: не готовы — расписание перепутали. Врут, наверное. Хотя… кто их знает.

Не забыть спросить на следующем уроке.

12 сентября

После уроков заполняла журнал — домашние адреса, сведения о родителях. Похвастаюсь: насчет Рубина и Яковлевой оказалась права. Марина живет вдвоем с отцом, он водитель автобуса. Почему-то сразу подумалось: хорошо, что за рулем, — если и пьет, то в меру.

У Рубина совсем другая история. Мать домохозяйка, а вот отец — замглавы, депутат и прочая, и прочая… Не знаю уж, кто из них не поленился, выписал все папашины регалии, вплоть до грамот и юбилейных медалей, — новой классной на заметку. Чтоб знала, с кем имеет дело. Да оно и так понятно: у сыночка и замашки барские, и личная свита в виде охламонистого Хохлова — все как положено. Не знаю, как поладим, но предчувствие нехорошее.

Сегодня мы с ним уже столкнулись. После уроков осталась с классом на пятиминутку. Хотела проверить дисциплинарную тетрадь, но ее не оказалось, видимо, забыли на каком-то уроке. Или специально не взяли. Попросила дежурного пройти по кабинетам, тот уже направился к двери, и тут Рубин:

— А стоит ли, Елена Константиновна? Что мы, бедные? Уж как-нибудь наскребем на новый дневничок.

Открыто бросил мне пробный шар. Пришлось огрызаться:

— Щедрость, Максим, дело хорошее. Но рачительность по нынешним временам тоже не самая плохая черта, так что будем искать старый.

В классе недовольно зашуршали: уроки закончились, а тут намечается хоть и бесплатный, но, возможно, затяжной спектакль.

Дежурный послушно вышел, но я была уверена: дисциплинарку он не найдет.

Вернулся гонец минут через пять, пока я делала кое-какие объявления. И, конечно, пустой:

— На русском нет, а физика закрыта.

Впервые поняла: мало дать верное указание, нужно еще добиться его исполнения, а это гораздо труднее. Особенно если есть некто, кому сопротивление — в кайф.

В классе повисла напряженная тишина: что дальше? Все выжидающе смотрели на меня, и в какой-то миг даже показалось — натянулся невидимый канат, один конец которого держу я, а в другой вцепились эти сидящие за партами двадцать с лишним человек. Вдруг всем своим нутром поняла: уступать нельзя ни шагу, иначе меня тут же, как пушинку, одним отработанным рывком вынесут за красную линию.

— Хорошо, в кабинет физики зайдешь завтра перед первым уроком.

Дежурная фраза дала десять секунд передышки.

— Если тетрадь не найдется, заведем новую…

Мгновенно зашуршали пакеты, загрохотали отодвигаемые стулья: все, концерт окончен. Бенефис, как и предполагалось, с треском провалился. От освистания и закидывания гнилыми помидорами зрители на первый раз воздержались. Но в дальнейшем подобное послабление не гарантировалось.

Ну уж нет, оставьте свои тухлые овощи при себе!

— …подойдешь с ней ко всем учителям, которые вели уроки, — пусть восстановят сегодняшние записи, вчерашние мы с вами уже обсуждали, — продолжила я, и вскочившие было с мест мальчишки снова присели на стулья. — Завтра после уроков проверю. Ну а если дисциплинарка возьмет дурную привычку пропадать систематически, будем хранить ее в учительской. Я предупрежу преподавателей; думаю, они найдут время и возможность регулярно ее заполнять. И документ будет в полной сохранности, и любой желающий всегда сможет с ним ознакомиться. Выход — он есть из любой ситуации; главное — хотеть его найти.

Я почти не скрывала: последняя фраза адресовалась Рубину. Все это время он сидел с косой ухмылочкой, и так захотелось его умыть! Знаю: он — ребенок, я — учитель, непедагогично… Все знаю. Но не лебезить же перед ним, еще подумают, что из-за его начальственного папаши!

Через пару минут в классе остались только дежурные. Сев за стол, я открыла журнал и стала его просматривать, правда, скорее машинально. И только тут заметила, что по спине идет неприятный холодок: между лопаток бежала тонкая влажная струйка.

Есть выражение: «Семь потов сойдет». Если и дальше так пойдет, эту цифру перекрою многократно.

Зато не потолстею!

17 сентября

Днем затеяла уборку и провозилась до вечера. У меня такое иногда случается. Надо-то квитанции или журналы в ящик положить, но вдруг глаз за что-то цепляется, и — все, часа на два выпадаю из реальности.

Сегодня наткнулась на старые фотографии. Не те, что в парадном альбоме, а которые лежат в целлофановом пакете. Мы их достаем редко, и я на них мало кого узнаю: большинство снимков из времен маминого девичества. Но есть и мои. Вот наша группа перед институтом, вот в аудитории между лекциями…

Из пионерского лагеря, куда мы ездили на практику после второго курса, всего четыре фотографии. А Он — только на одной. И то на заднем плане и в профиль: мы с девчонками хохочем, обнявшись перед камерой, а Он, проходя мимо, случайно попал в кадр.

Это было мое не единственное, но точно самое сильное увлечение. Я уже почти не помню его лица. Не помню голоса. Помню только, как предательски начинали гореть щеки, когда я видела его хотя бы мельком. А в основном так и получалось: Он числился в охране лагеря, и каких-то общих дел у нас не было. Других девчонок, конечно, это не останавливало, и они вились около него, словно мухи у теплого повидла. Понятно: взрослый парень после армии, симпатичный, на гитаре играет — что еще девчонке надо? Может, если бы я была посмелее, все сложилось бы иначе. Но почему я? Пусть это старомодно, но не девушка — мужчина должен делать первый, самый трудный, шаг. Мама говорит: иначе потом все остальное тоже придется брать на себя.

Наверное, поэтому я никогда еще по-настоящему и не дружила с парнем.

И все-таки: если бы?..

На прощальном костре в какой-то момент мы оказались рядом. Танька убежала в туалет, попросила покараулить место. И тут Он: «Свободно?» Я и ответить-то ничего не смогла. Сидела, оглохшая, онемевшая от счастья, и боялась только одного: вдруг выключат музыку, и Он услышит, как размашисто и глухо, словно тугой барабан, стучит мое сердце. Тогда оно точно выпрыгнет… А Танька — молодец. Слова не сказала, присела на дальней скамейке и только иногда искоса поглядывала в нашу сторону. И потом не лезла в душу, да я бы ей ничего и не сказала. Не люблю случайных откровений. Что знают двое, знает и свинья.

На следующий день все разъехались, и больше я ни с Таней, ни с Ним не виделась. Но мне до сих пор кажется, что и Он выделял меня из всех. Что взгляд его при моем появлении теплел, и к концу смены мы встречались все чаще…

Может, и в кадр Он попал не случайно?

Дорогая, давно пора поумнеть и выбросить эти детские фантазии из головы!

А если не хочу? Главное ведь даже не то, что чувствовал Он, а что пережила я. А я была влюблена, и душа моя, сладко мучаясь, парила над миром. Зачем же это забывать?

21 сентября

Оказывается, в нашей школе у всех учителей есть клички. Конечно, их в любой дают. У нас, помню, математика за глаза звали банально — Пифагором, а вот «иностранку» вполне экстравагантно — Эллочкой: она сама-то по-английски трех слов связать не могла.

Да, ничего особенного. Кроме одного: прозвища — у ВСЕХ учителей. И еще: их дают не как в голову взбредет, а по инициалам. Это гораздо сложнее, а уж откуда такая традиция — не знаю.

Марина Дмитриевна, например, в местных ученических кругах именуется Мадам. В самую точку! У нее и внешность, и манеры, и себя умеет поставить. А ведь могли окрестить и Мордой, и Маринадом или вообще неприличным словом. Один раз какой-нибудь обиженный брякнет — и мучайся потом.

Завуч Софья Валерьевна — Сова. Но не потому, что мудрая, — это уже и я успела понять. Скорее внешне похожа: тулово, как у авиационной бомбы, широкие брови с жесткими кустиками у переносицы, очки в массивной оправе. У нее сильная дальнозоркость, может, из-за этого привычка моргать медленнее: х-лоп-п — х-лоп-п… Ну точно — сова.

Вообще птичек в школе целая стая. Есть Галка (математичка) и даже Зяблик (по биологии). За что их так, не спрашивала, попробую сама догадаться.

Все свои прозвища знают, терпят (а что сделаешь!) — но не афишируют. Мне о них рассказала Мадам — у нее-то оно, можно сказать, благородное.

А начала она с… меня. На большой перемене мы сидели у нее в лаборантской. Я принесла домашние печенюшки, варенье. Она заварила чай с какими-то интересными травами, сказала, привезла из Египта.

Поинтересовалась, как у меня отношения с ребятами.

— Ты их не распускай, возраст у них сейчас самый тяжелый. Запомни главный принцип: в школе, как в тюрьме, — не говори «накажу», сразу наказывай. Но только действительно за дело.

Сравнение покоробило, и Мадам это заметила:

— Да не морщись ты. Лучше сразу себя поставить, чем потом цистернами слезы лить. А без слезок, милая, еще ни один учитель не работал. Через пару лет сама новичкам мои слова будешь повторять. И лишних обещаний не давай, на шею сядут, — продолжала она наставлять. — Понравился чай? Ты добавляй, не стесняйся… Но если что сказала — костьми ляг, а своего добейся. Иначе будут ноги вытирать. Хотя…

Она посмотрела на меня с некоторым интересом:

— …по-моему, они уже поняли, что тебе палец в рот не клади. Знаешь, как они тебя называют?

Я чуть кипятком коленку не ошпарила!

— Как?!

— Елка. Перевожу: зелененькая такая, симпатичная, но с иголками. Если что, и уколоть может.

Потом Мадам рассказала про остальных, и я почти успокоилась. Все-таки Елка — это лучше, чем Дрын или Вобла, а такие в школе тоже есть.

А про иголки… Наверное, со стороны виднее.

Да! Единственный человек, у которого прозвища нет, — Татьяна Павловна, моя «Марецкая». Ее зовут по имени, но, конечно, без отчества. Просто, но тепло, совсем по-домашнему: Танюша.

Иногда и право называться собственным именем надо заслужить.

24 сентября

Сегодня я встретила маленькое чудо. В рыжих кудряшках и в зеленом платьице-клинышке, какие во времена моего детства (ну и завернула! еще бы написала «в эпоху»!) носили все девчонки от двух до семи.

Чудо то прыгало вокруг выгруженных около подъезда вещей, то неслось к клумбе и сосредоточенно нюхало один и тот же — конечно, самый красивый и пышный — георгин. Размером чуть ли не с ее головку, цвета темного благородного пурпура, он склонялся над девчушкой и, наверное принимая за свою подружку, приветливо здоровался. Большой соблазн списать это на легкий ветерок, но я ему не поддамся.

Судя по тому, с какой скоростью мешки и ящики исчезали в темном провале подъезда, новые жильцы вселялись на один из нижних этажей. И только я это подумала, как на балконе у самого козырька распахнулось окно.

— Линушка, ты не замерзла? Надела бы кофточку. — Молодая женщина свесилась через перила, и знакомые, только чуть темнее, кудряшки метнулись ярким пламенем.

Чудо запрокинуло головку и радостно выдало:

— Мне не холодно! Я же работаю!

— Что делаешь? — не поняла женщина.

— Работаю! Я тебе не мешаю!

Обе весело рассмеялись, и было видно, что ритуал у них это частый, отработанный, и выполняют они его с удовольствием.

— Значит, мою новую соседку Линушкой зовут, — не удержалась я и присела около девочки. — Наверное, ты приехала из какого-нибудь далекого волшебного королевства, в котором у всех удивительные, сказочные имена? Там всегда лето, солнышко светит и море теплое-теплое…

В ее глазах — огромных, хоть сейчас снимай на рекламный плакат! — мелькнули радостные огоньки: начинается интересная игра! Тут же подхватила:

— …плавают золотые рыбки и исполняют все-все желания! Хочешь — мороженое, хочешь — конфеты… Я больше всего «Мишку косолапого» люблю, — уточнила она деловито, словно рыбка уже принимала заказ. — Теперь ты говори.

— А я — «Птичье молоко». Когда была маленькая, все не могла понять: откуда у птичек берут молоко? И почему у них оно такое сладкое и с шоколадом, а у коровы — нет? Вот бы коровы сгущенку давали…

Мы переглянулись и засмеялись. Я поймала себя на мысли: почти так же дружно, как пару минут назад они с той женщиной на балконе.

— У меня дома, кстати, осталось несколько конфеток. И если тебе разрешат, могу угостить, — предложила я.

Девчушка метнулась в подъезд, ловко увертываясь от снующих туда-сюда грузчиков:

— Мама! Меня позвали у птичек молоко пить!

Благословление было получено, и через несколько минут маленькая гостья уверенно расхаживала по нашей квартирке. Больше всего ее впечатлили развешанные по стенам картины — с порхающими вокруг цветка пестрокрылыми бабочками; с несущейся во весь опор по санному пути удалой тройкой; с величественным готическим замком, утопившим свое отражение в темных водах пруда.

— А кто их нарисовал?

Мы с мамой переглянулись. Десятки людей видели эти картины, хвалили, но ни разу так бесхитростно и лестно.

— Моя мама. Только она их не нарисовала, а вышила. Видишь, тут много-много маленьких крестиков — красных, синих, зеленых… Ты знаешь, как вышивают?

Девочка на секунду смутилась, но тут же нашлась:

— Бабушка разрешила, и я пуговицу себе на кофту пришила!

— Так это — то же самое! — подхватила я. — Только пуговичку брать не надо.

Она нахмурилась: как же пуговицы пришивать без пуговиц? Но тут призывно засвистел чайник, и наш маленький караван торопливо откочевал на кухню.

За чаем, наконец, выяснилось, что полное ее имя — Аделина. Что ей «уже четыре года, и летом опять будет день рождения, вы обязательно приходите, а мишек дарить не надо, лучше лошадку». Что она знает все буквы, «только когда мама читает, они у нее изо рта быстро выпрыгивают, а у меня совсем не хотят». Что раньше они жили в другом городе, но «папа сказал: хватит мотаться, дома стены держат…».

— А я сегодня посмотрела — ничего они не держат. Стоят себе и стоят.

Действительно чудо…

28 сентября

Получила первое внушение. Сова вызвала к себе и минут десять выговаривала за низкую успеваемость. Мало того что за собственным классом не слежу — двоек нахватали, так еще и в других по своему предмету неудов наставила. Вцепилась, как в мышь на голодной ночной охоте.

Хотела промолчать, не выдержала. Слабенько, но попыталась оправдаться: ставлю не так уж часто и только тем, кто не готов. Не могу же я просто так тройки ставить!

— Просто так и не надо. Я понимаю, авторитет учителя очень важен. — Сова шумно вздохнула, но когти не выпустила. — Вы учитель молодой, педагогическим мастерством только начинаете овладевать… Стоит прислушиваться к старшим коллегам. У Марины Дмитриевны огромный опыт, железная дисциплина, все ее уважают — смотрите, перенимайте, учитесь! Не всем везет иметь такого наставника.

Сова кивнула в сторону раскрытого журнала:

— И успеваемость у нее высокая.

— Но у нее и классы — лучшие в параллели. Вы же сами знаете…

— Вы считаете, это главное? — Она поджала губы; мое стойкое сопротивление было для нее неожиданным и неприятным. — Задача учителя — дойти до каждого ученика, неважно — сильного или слабого. К любому можно — и нужно! — Сова, казалось, всей своей мощной грудью налегла на это слово: — Найти индивидуальный подход. Через дифференцированные задания, дополнительные занятия… В конце концов, у вас же не алгебра — почти сказки. Раз в месяц один пункт из параграфа можно кого угодно заставить вызубрить. Согласны, Елена Константиновна?

Я была не согласна, и Сова это видела. Она недовольно захлопнула журнал и почти швырнула его мне:

— И все-таки надеюсь, вы меня поняли. А на будущее запомните: двойки вы ставите не ученикам, а себе. Это вы не смогли объяснить, увлечь, заставить — как хотите. И когда в следующий раз решите поставить двойку, вспомните мои слова.

Короче, сам дурак. Точнее, дура.

Вот я, оказывается, что преподаю: сказки! Выучить один пункт в месяц! Не лишнего ли? Давайте уж тогда абзац, и не за месяц — за четверть! Или — еще лучше! — за год!

А двойки, может, вообще отменить? Не ставят же единицы. Хотя вру: у Захарова стоит. Правда, географичка успокоила: не переживайте, пересдаст, а кол легче всего исправить на четверку. Нет, такой не считается…

Мадам меня выслушала, но возмущение не поддержала.

— Сама подумай: ну наставишь ты двоек, а потом что? Не успеешь оглянуться — надо четвертные выводить, придется с лентяями после уроков сидеть, время терять. Тебе это надо? А придется, потому что за четверть двойку тебе никто поставить не даст.

— Почему?!

Мой запал — пять минут назад огромный и плотный, как туго надутый воздушный шар, распиравший меня изнутри, — начал потихоньку таять.

— Потому что показатели упадут, всю отчетность вниз потянешь, и не только по нашей школе — по всему городу. А проблемы никому не нужны. И поэтому выхода у тебя только два: либо бултыхаться с этими двоечниками, либо ставить неуды по минимуму, только в самых крайних случаях.

— А если Титов встает и внаглую: «Некогда было учить — гулял»?

— Вот это и есть крайний случай. И вообще… Будь… как тебе сказать?.. Немного хитрее… Ведешь опрос — прикидывай: кого спрашивать, а кого не стоит. Сама в школе не училась, что ли… В дебри пока слишком не лезь — азы бы усвоили. Слабым лучше давай что-нибудь письменное, так проще на трояк наскрести. И еще имей в виду: подряд две двойки в журнал ставить нельзя, хоть одну клетку надо пропустить.

— А это зачем?

— Чтобы было куда положительную оценку поставить. Мы, дорогая моя, каждую двойку обязаны закрыть.

Шар прощально выдохнул и обвис безжизненной тряпочкой.

Не ставь. Пропусти. Обязана.

Кнут отобрали, а на одних пряниках далеко ли уеду? Что ж с тобой делать, Титов?

30 сентября

В воскресенье ездили с мамой за город. Обожаю осенний лес! Обожаю его прощальное многоцветье, тихое шуршание листвы под ногами и такую гулкую, звонкую тишину, что, кажется, поднимешь голову, крикнешь счастливо: «А-а-а!» — и долетит оно до самых высоких, чуть видимых облаков…

Погода выдалась чудная, а на полянках солнышко пригревало так, словно передумало переходить на зимнюю халтурку и решило взять сверхурочные, чтобы вернуть лето. Грибов оказалось мало, да и преступление утыкать взгляды в землю, когда кругом такая красота. Мы гуляли, подставляли лица под теплые, ласковые лучи, улыбаясь то ли солнцу, то ли самим себе…

И все-таки с пустыми руками лес, как гостеприимный хозяин, нас не отпустил. Уже выходя, увидели расползшиеся по краю опушки колючие заросли шиповника. Кусты отчаянно сопротивлялись, но ягоды были такими крупными, так блестели на солнце красными глянцевыми боками, что я залезла в самую гущу. Боевые потери — пара глубоких царапин — стоили полученной контрибуции: целого пакета ярких, словно лакированных ягод.

Написала и вдруг представила картинку: зимой достаешь этакую красную, чуть подвядшую шиповину, поддеваешь хвостик ноготком, а изнутри выскакивает «С», витамин то есть. И спрашивает: «Что, новая хозяйка, надо?» — «Приболела, — говорю, — немного». — «Это мы мигом исправим!» И красные ягоды одна за другой падают в термос. Погибая, спасают других…

В существовании всего есть свой смысл.

Даже насильника, убийцы? Или того, кто бросает собственного ребенка и спокойно после этого живет?

Так, Ленка… Не заводись. Любишь ты со всякой мелочи перескакивать на глобальные философские темы!

А как хорошо начинала: про грибы, про леса… И теперь на сон грядущий весь этот позитив — коту под хвост? Лучше иди-ка, попей чайку.

Ну тогда обязательно с конфетой из дяди-Витиной коробки!

2 октября

Получила расчетку на первую зарплату.

Ощущение: да, не копи царя Соломона…

Конечно, у меня только двадцать часов и классное руководство, нет ни факультативов, ни надомников. Хотя для меня и эта нагрузка большая. Голос уже приходится спасать теплым молоком с инжиром — фруктом дорогим, но в таких случаях незаменимым.

У Мадам в общей сложности тридцать два часа, у Лили с Наташей (тоже наши исторички) — по двадцать восемь. Не представляю, как можно устный предмет вести по пять-шесть уроков в день. А ведь к ним еще нужно подготовиться. И классное руководство — это же как минимум полставки. Бумажек — нужных, ненужных — тьма, не думала, что в школах такая бюрократия.

Понятно, что учителя часы от нищеты хватают. Но тогда непонятна конечная цель: нужно, чтобы они с голоду не умерли или все-таки хорошо учили? Ведь неспроста же взялось понятие ставки! Кто-то умный утвердил, что восемнадцать часов — норма. Если сталевара или пекаря на полторы ставки определить, они быстренько ноги протянут. А учителя, выходит, можно и на полторы, и даже на две.

Нет, сверх нормы хорошо только тараканов бить.

Недавно наша «немка» рассказывала: еще во времена ГДР она ездила туда к родственникам, и ее поразила одна деталь. Ставка учителя там была примерно как у нас, но при рождении каждого ребенка сокращалась на два часа. Была, к примеру, шестнадцать, а родила двоих — становилась двенадцать. Но зарплата-то начислялась за шестнадцать!

Меня это тоже поразило. Хотя на самом деле все правильно: в первую очередь мать должна заниматься воспитанием собственных детей, и это не должно бить ее по карману.

Все гениальное просто. Но… Слишком уж оно хорошо, чтобы быть правдой. Наверное, «немка» все-таки немного присочинила. Я ее понимаю: очень хочется, чтобы желаемое хоть где-нибудь было действительностью. Пусть даже в стране, которой давно нет.

5 октября

Поздравляю!

Сегодня мой первый День учителя! Даже не ожидала, что будет так здорово. Уроки, конечно, никакие. Зато и учителя, и ученики — нарядные, веселые, все друг друга поздравляют.

Мои пришли перед первым уроком и подарили настоящий букетище. Целый день стоял на столе, и целый день все, кто заходил, ахали. Приятно, черт возьми!

Мадам по поводу праздника собрала нас после уроков на «рюмку чая». Историков в школе четверо. Еще директор, у него полставки, и все время исключительно в пятых. Лиля смеется: никак не может усвоить программу, вот и оставляет себя на второй год.

Она вообще очень бойкая, за словом в карман не лезет. Мне кажется, ее даже Сова слегка побаивается — вдруг при всех что-нибудь ляпнет. Муж у Лили дальнобойщик, дочка ходит во второй класс, сынишка — в садик, живут со свекровью. В общем, классика жанра.

Наташа совсем другая. Ее хочется защищать. Даже мне. И даже Сове: Наташа пришла в прошлом году, и Сова уже дважды давала ей самых маленьких — пятые и шестые. На перемене на нее смешно смотреть — точно наседка с цыплятами: галдят около нее, прыгают, к крылышку жмутся… Девушка Наташа свободная, хотя фигурка, личико — все на месте. И характер ровный, без заскоков. Как сказала бы Ирка, «степной». Любительница всяческих ассоциаций, Ирка считает их проявлением если не самого ума, то его оригинальности, а потому вставляет по поводу и без. Вот у Мадам по ее шкале норов «горный»: твердый, неприступный; в хорошую погоду можно белоснежные вершины увидеть, но есть опасность и под лавину попасть. А у Лили характер «речной»: с ледяными ключами, потаенными омутами, бурными перекатами, и, куда течение должно в конце концов вынести, кажется, она и сама толком не знает. А то возьмет вдруг и найдет себе новое русло и опять потечет, понесется без оглядки…

— Ну, если не тайга (она велика, но жидковата) и не импортные джунгли, то наш родной дремучий лес — точно, — говорила Ирка уже про меня. — И чего в тебе только не пасется! Иногда без ружья лучше не подходить, — смеялась она.

Я тихонько ворчала; казалось, что насчет меня Ирка, конечно, перебарщивает, и взывала к маме. Та шутливо отмахивалась:

— Не знаю, лично я лицензию на оружие не оформляла.

В общем, ландшафт у нас получился весьма разнообразный. Есть где погулять.

Зато не скучно!

8 октября

Дали зарплату, а я уже порядком потратилась. Мама сказала: все правильно, первая получка должна запомниться. А глаза грустные.

Но ведь действительно должна запомниться! Еще летом в отделе подарков наткнулась на две изумительной красоты чайные пары. Попросила продавщицу показать поближе и долго смотрела на выпуклую фарфоровыми боками чашку — ну точь-в-точь раскрывший атласные лепестки лотос. Девушка не отходила и все тревожно поглядывала — товар дорогой, как бы не разбила… Стало неудобно, и потом я в отдел заглядывала лишь мельком: не купили ли?

И вот они мои. С пушистыми (чуть не написала «душистыми»; и не соврала бы — действительно как живые!) соцветиями сирени и нежной зеленью на молочной белизне, с золотым ободком по волнистому краю. Тонкие, хрупкие, звонкие — из таких пьют в благородных домах. А чем мы хуже? Вот и грохнула треть зарплаты. За возможность полчаса в день чувствовать себя аристократкой не так уж много.

10 октября

Напросилась к Танюше на урок. Неужели такое еще бывает? Тишина, никакой суеты, дерготни, все спокойно, почти по-домашнему. Будто попала в очень правильный, идеологически выверенный фильм, какие столь умело мастерили лет пятьдесят назад. Ну почему у меня не так?! Почему у всех не так?

Танюша ответила не сразу и с некоторым сомнением:

— Ведь, если скажу, что главное — любить детей, не поверишь?

— Ну это было бы слишком просто, — разочарованно покачала я головой. — Разве я детей не люблю? — Но тут же спохватилась, вспомнив Рубина: — Да и нельзя всех подряд любить. Я что, и хамов с бездельниками должна обожать?

Еще не успела договорить, а уже поймала себя на мысли: еще пару месяцев назад такое разделение мне бы и в голову не пришло.

— А говоришь — «просто»… Умного да пригожего легко любить, ты попробуй глупого… Думаешь, мне было сладко? Тоже расстраивалась, переживала, один раз даже уходить собралась.

— Вы?! — не поверила я. — Из школы?!

— Я. Уже года два проработала, а тут новенький пришел. Умный, но своенравный и дерзкий к тому же. Я ему слово — он мне два. Что на уроке запомнит, с тем на следующий и придет. Учебник никогда не носил. Спрашиваю, почему, а он: больно нужно… Я кипячусь: чтоб завтра же учебник на парте лежал! В общем, нашла коса на камень. Однажды после очередной стычки стою у доски, домашнее задание записываю. В классе тишина, и только руку убрала — как об доску грохнет! Чернильницей запустил, а она тяжелая. Хорошо, что в голову не попал, мог на всю жизнь калекой сделать.

— И?..

— Что «и»? Поняла: в этот раз не изувечили, зато в другой убьют. Я ведь по молодости горячая была, упрямая… А вообще раньше, конечно, проблемы проще решали. Если родителей в школу вызывали — ЧП, а уж если к директору или на педсовет, тогда дело совсем дрянь. Могли по комсомольской линии пустить, собрание устроить, но от этого меньше толку. В крайнем случае в школу рабочей молодежи отправляли. Чего нормальных-то детей маять…

— А с тем мальчишкой что?

— В спецшколу отправили. Раньше не церемонились…

Мы помолчали. Не знаю, о чем думала Танюша, а я прикидывала: сейчас по-другому, сейчас только и делают, что церемонятся. А мне как быть? Ни комсомола нет, ни школ рабочей молодежи. Подозреваю, потому что нет и самой рабочей молодежи.

Танюша словно прочитала мои мысли:

— Знаешь, Леночка, с чего начни… Детей сразу полюбить действительно сложно. Ты дело свое полюби. А через него и остальное придет.

Почти обиделась:

— К каждому уроку готовлюсь, планы пишу…

— Конечно-конечно… — Она примирительно похлопала меня по руке. — Но — не обижайся! — одно дело дежурную отписку на полстранички написать, и совсем другое — действительно понять, что ты хочешь ребенку объяснить, чему научить. Глядишь, и он поймет. А когда люди вместе делом заняты, им не до конфликтов.

Чуть не вылетело: «Что значит дежурную?! И не полстраницы вовсе!» Хорошо, язык вовремя прикусила. Ее учат, время свое тратят, а она, вместо того чтобы благодарить, еще и ерепенится!

— Тот парнишка, что чернильницей запустил, я ведь его лет через двенадцать встретила…

— Прощения просил? — спросила я, почти не сомневаясь в ответе.

— Нет, — поморщилась Танюша от моего радостного ожидания, но решила закончить неприятный разговор: — Сказал, что я ему жизнь искалечила. После детской колонии еще дважды сидел, ни семьи, ни работы… Вот тогда я и хотела уйти из школы, даже заявление написала. Одно спасло: уже несколько выпусков было, да и кое-что понимать начала…

Она вздохнула:

— Поэтому, если не сможешь ладить с детьми, не терпи — уходи. Не порть жизнь ни им, ни себе. Никчемных учителей в школе и без тебя хватает.

Помолчав, добавила:

— А учебник — я потом узнала — у него отец по пьянке разодрал…

12 октября

Сегодня подсмотрела весьма показательную сценку.

Погода отличная, и после обеда я вышла погулять в скверик. Сижу на лавочке, читаю журнальчик. Ребятишки лепят в песочнице куличи, мамаши щебечут поодаль. В общем, идиллия.

Вдруг мальчишка с ревом бежит к матери:

— Катька!.. Со… совок отняла-а-а!

А девчонка жалуется своей:

— Ломка меня за воёсы делнул!

Мамы начинают разбираться, что первично, что вторично, и вот уже доходит до обязательного: «Да вы на своего посмотрите!..»

На самом деле совок оказался случайно затоптан в углу песочницы, а в пылу выяснения отношений пострадала не только Катькина косичка, но и Ромкин нос. Меньше чем через пять минут малыши игрушку откопали, помирились и забыли о слезах и царапинах. А вот мамаши не успокоились. Одна сидела неподалеку, и я слышала, как она рассказывала подошедшей подружке о ссоре «с этой, из третьего подъезда, у которой совершенно невоспитанный ребенок»:

— Ромочка у меня добрый, всегда всем свои игрушки дает… А Катька знаешь какая хитрющая! Она ведь специально совок спрятала, чтобы потом себе забрать. У нас уже столько игрушек пропало…

Подружка согласно кивала, временами поддакивала, и, подозреваю, именно ее поддержка способствовала буйству мамочкиной фантазии.

Вроде ничего удивительного, каждый защищает свое. В том числе с помощью собственной истории. Нет, уже идеологии.

Потому что история — это было так, как было. А идеология — это было так, как хочется.

История всегда одна, а ее интерпретаций — множество.

Вот и попробуй тут не спутать историю с идеологией. Особенно если такой цели не ставишь.

14 октября

Все думала о той мамаше у песочницы и сегодня не удержалась, провела на уроке маленький эксперимент:

— Конечно, это надо было показать вам еще полтора месяца назад, но лучше поздно, чем никогда.

Интрига сработала, и желающие нашлись быстро. Яковлева встала спиной к доске, Зайцев — метрах в двух от нее, спиной к классу.

— Закройте глаза! — скомандовала я. — И не подглядывайте!

Класс замер. Оба добровольца послушно закрыли глаза, и я вытащила из пакета мяч. Обычный резиновый мячик, в экстренном порядке арендованный у Лины. Подняла его так, что он оказался между ребятами на уровне глаз.

— А теперь откройте! Что вы видите?

— Мяч! — тут же выпалила Марина. Для нее это главное — быть первой.

— Детский мячик. Красный. Размеры называть или не… — обстоятельность вперед Мишки родилась.

— С чего это красный? Синий! — перебила его Марина.

— Нет, красный, — повторил Зайцев.

Она заглянула с его стороны и согласно кивнула:

— Красный… Но с…

— Подожди, — перебила я. — Теперь к остальным вопрос: кто прав?

— Зайцев! Он же сказал «красный», не Яковлева, — выкрикнул кто-то, даже не задумавшись. Скорее всего, из мужской солидарности. К тому же большинство в классе тоже видело только этот цвет.

Я обрадовалась: могли ведь и не попасть на крючок. Но виду не подала.

— Разве? Вы внимательно посмотрите, — и повертела мяч в руках.

Тут же посыпалось:

— Разноцветный!

— Половинка синяя, половинка красная!

— Никто не прав!

— Там еще желтая полоска посередине!

— Сине-желто-красный!

— И еще белые пятна! Считать?

— Тогда уж и царапины! Вон, на синем! Глаза разуй!

Увидели даже больше, чем я рассчитывала. Когда замолчали, сказала:

— Вот так и с историей. Один оценивает событие со своей стороны, второй — со своей, и не каждый, как Марина, пытается увидеть его целиком. Кому лень, кому наплевать… Пальцем не пошевелит, но свое твердит. Поэтому, прежде чем высказать мнение, сделайте усилие. Покрутите мяч! Но имейте в виду: чем ближе вы будете подходить и дольше вглядываться, тем больше нюансов найдете, тем сложнее будет сделать вывод. Поэтому посмотрели — опять отойдите, иначе так на пятнах и зациклитесь. Занятие трудное, хлопотное, но необходимое; если, конечно, вы действительно хотите понять, как было на самом деле.

За свои парты ребята возвращались в полной тишине. По-моему, класс здорово зацепило.

Зато я теперь точно знаю, с чего буду начинать уроки в новых классах!

18 октября

День выдался — замечательный!

Только что из гостей. Точнее, с новоселья. Маша пригласила — это Линушкина мама. Веселая, озорная и очень легкая, что нынче большая редкость.

Она несколько раз забегала по-соседски. То, пока вещи после переезда не разобрала, за какой-нибудь мелочью. То сдавала документы в паспортный стол — оставляла у нас дочку. Мама как раз пришла с ночного дежурства, вся разбитая, а тут ожила: «Линушка, давай оладушки печь», «Линушка, а вот у тети Лены где-то тут была книжка про принцессу, сейчас почитаем». Я даже немного поревновала.

Шучу, конечно.

Ну, может, так, самую малость.

А вчера Маша забежала:

— Вечером Леша прилетает, наконец-то их объект закрыли, оформил расчет. Так что завтра непременно ждем! И никаких отговорок! Какое новоселье без соседей?

Мы уже знали, что муж Маши строитель. А в их профессии всегда так: срок пишут плюс два-три месяца в уме. Это еще в лучшем случае.

Что подарим, решили быстро — одну из маминых картин. Долго выбирали, какую именно. Не жалели, просто искали подходящую, чтобы была и к месту, и к поводу. Остановились на моей любимой: белокрылая яхта заходит в портовую гавань. Даже стишок сложила, почти по классику:

Под ней струя светлей лазури,

Над ней — луч солнца золотой…

Она уже не ищет бури —

Она пришла к себе домой.

Уж простите, Михаил Юрьевич, допущенную вольность…

Утром выяснилось, что самолет из-за тумана задержали, и прилетит он только к обеду. Маша решила ничего не отменять, и Леша должен был прибыть в буквальном смысле с корабля на бал.

Правда, гостям все равно пришлось немножко подождать. Женщины курсировали в районе кухни, что-то дорезали, дораскладывали. Но это была уже та неспешная суета, когда умаявшаяся за день хозяйка могла расслабленно вздохнуть: успела… Мужчины то садились в зале, то выходили на балкон покурить — чем дальше от накрытого стола, тем легче ждать.

Я разглядывала библиотеку. В любой квартире всегда первым делом смотрю книги. Даже — похвастаюсь! — вывела собственную формулу: скажи мне, что и как хозяева читают, и я скажу, будем ли мы друзьями. Лично меня она никогда не подводила. Важно только правильно расставить в ней все известные факты, тогда неизвестного в будущем окажется по минимуму.

Может, кому-то покажется странным, но я не люблю новые книги. Они у меня вызывают подозрение — как люди, с которыми никто не разговаривает, потому что они либо заумные воображалы, либо чопорные гордецы, либо вообще неадекваты. К хорошей книжке, как к другу, — к ней возвращаются; без нее не могут ни есть, ни спать; иногда ей гадят в самую душу брызнувшим из помидорины соком, а через много лет, случайно взяв в руки, старательно разглаживают загнутые уголки и пытаются отковырнуть присохшее к странице томатное семечко. Оно отпадает мгновенно: кажется, только этого и ждало — столько лет прошло, все давно прощено…

Нет, я вовсе не хочу сказать, что мне нравятся те, у кого грязные книжки. Главное, чтобы люди их читали. Ну не может человек остаться прежним, если он страдал вместе с Мастером и Маргаритой, или любил с Джейн Эйр, или плакал над «Хижиной дяди Тома»! И он точно не может быть подонком, если открывает эти книги снова и снова. Какая разница в поиске чего — умного собеседника, спасительных ответов или хотя бы неясных подсказок. И еще он — неравнодушный, а с таким всегда интересно общаться. Правда, дружить тяжело. Ну а жить чаще всего вообще невыносимо.

Точно знаю другое: мне не нравятся те, у кого книжки стоят лишь для декора. С праздничной позолотой на обложке, тщеславным экслибрисом на форзаце и неразрезанными страницами внутри. Могу спорить даже на деньги: такие «книголюбы» и окружение подбирают по принципу нужности и престижности — нынешней и перспективной. А до самих людей им нет совершенно никакого дела. Значит, и на меня им будет наплевать. Тогда мне они зачем?

У Маши книжек оказалось немного, но кое-кого из старых знакомых я встретила. Видно, что покупали от случая к случаю, но выбирали именно то, что хотели, на полках не было и намека на серии. По томику Шекспира и Булгакова — привет от классиков. Рядышком рассказы О'Генри и пьесы Шоу — значит, с чувством юмора все в порядке. Еще пара знакомых корешков: «Американская трагедия» и «Оливер Твист». Наверное, многие опять меня не поймут, но я люблю неспешные романы, кропотливо и скрупулезно, вплоть до складочек на фраке и морщинок у глаз выписанные образы. Такой странный по нынешним временам выбор определили две вещи: мамин вкус и моя болезнь. Совпали ее желание и мои возможности. Сначала мама сама читала вслух, но со временем и я полюбила вязкое, тягучее действие. В нем нет суеты, но есть проникновение в суть. И не остается выбора — все герои становятся близки, и временами я, как Диккенс, смеялась, спорила или даже ругалась с ними. Жаль, что нельзя было дать тумака — иногда хотелось.

Еще на полках теснились: немножко Дюма, немножко детективов, пара мягких обложек с парящими в облаках златовласыми блондинками — куда ж без них…

Отдельно стояло несколько толстых книг тех непритязательных серо-буро-малиновых цветов, по которым мгновенно определяется — учебники. Я не ошиблась: что-то про сопромат, строительные конструкции и другие вещи, понимание которых для меня завершается уже на заголовке.

К жизни вернул послышавшийся в коридоре шум, легкий Линин топоток и ее радостный крик: «Папка! Мой папка приехал!» Я даже представила, как это: входишь, распахиваешь руки, и тебе в объятия падает сначала маленькая дочка, потом любимая жена. Ты стоишь счастливый от их искренней радости, уже щедро накрыт стол, и вокруг самые близкие, самые родные… Представила столь явственно, что на глаза навернулись слезы — как же хорошо!

Я не стала выходить в прихожую: зачем им посторонние в такой момент? Под чужими любопытными взглядами тяжело быть искренним и открытым настолько, насколько истосковавшееся сердце готово в самое первое, самое яркое мгновение встречи.

Из коридора суматоха постепенно расползлась по квартире. В ванной зашипел душ, кто-то громко потребовал для хозяина тапочки и чистую рубашку, зазвенела в торопливых руках посуда, мужчины с нескрываемым облегчением загромыхали стульями и табуретами, расставляя их вокруг стола.

— Вы тоже занимаетесь строительством?

Я вздрогнула от неожиданности: вопрос прозвучал прямо за спиной, почти над ухом. И адресовался мне — в руках я все еще вертела какой-то учебный талмуд.

— Нет… Да… Немного…

Самой сейчас стыдно. Посмотреть со стороны — смех, да и только: стоит расфуфыренная девица двадцати двух лет, вцепилась в умную книжку, а сама двух слов связать не может!

А что я могла сказать? Сердце мое ухнуло куда-то вниз, и я даже сомневаюсь, задержалось оно в пятках или выскочило и закатилось куда-нибудь за дальнее кресло. Разум, судя по ответу, тоже меня покинул. Я стояла, чувствовала, как кровь предательски приливает к щекам, и горячие пятна одно за другим начинают жечь кожу. Как всегда: стоит случиться малейшей неожиданности и — вот вам красна девица!

(Ну, Ленка, если у тебя в роли «малейшей неожиданности» мужчины, проявляющие к твоей персоне интерес, то ты бессовестно набиваешь себе цену! Уж меня-то не обманешь!)

Он был шатен, на вид лет тридцати, ростом выше среднего. Если сейчас кто-то спросит про цвет глаз или форму носа, не отвечу — не помню. Приятные, хотя и некрупные черты, но ничего уродливого, от чего стоило бы старательно отводить взгляд. Наоборот, на него хотелось смотреть, особенно когда он улыбался: в лице появлялось что-то неуловимое и необъяснимое, но удивительно детское и родное. Может, это из-за маленьких ямочек на щеках?

В память почему-то врезалась рубашка цвета чуть припыленной бирюзы, в тонкую кремовую — в тон джинсам — полоску, она очень шла ему. Наверное, просто лекала оказались удачные, но молодые девушки не склонны замечать подобные мелочи жизненной прозы. За красивой рубашкой им видится безупречный вкус, хорошие манеры, тонкая душа. Да что там! — они ухитряются рассмотреть за ней и счастливое беззаботное будущее…

Недавно читала про исследования психологов: оказывается, для того чтобы понять, симпатичен тебе человек или нет, достаточно всего нескольких секунд. Не помню точно, то ли пятнадцать, то ли двадцать. Мне хватило, кажется, трех.

— Не понял… — От столь откровенной неадекватности мужчина даже растерялся. Еще один подобный ответ, и точно сидеть мне весь вечер в одиночестве.

— Немного, — повторила я, изо всех сил давая себе установку не краснеть. — Я неплохой специалист по строительству воздушных замков. Вам такой не нужен?

Даже дыхание перехватило от собственной наглости. До сих пор я себя в склонности к кокетству не уличала.

Но гостя мой пошловатый реверанс нисколько не смутил. Наоборот, кажется, он даже обрадовался: во-первых, собеседница оказалась вполне вменяема, во-вторых, явно не прочь поддержать знакомство.

— Не только нужен — жизненно необходим! Вы знаете, с чего начинается любой проект?

Ну сколько раз давала себе зарок: не хочешь выглядеть полной дурой — не болтай о том, чего не знаешь! Ирка, правда, всегда парировала: дура — это как раз та, которая с умным видом треплется только о том, в чем разбирается. Главное правило удачного знакомства или даже супружества: мужик не должен сразу хвастаться кошельком, а женщина — мозгами. На первых порах вообще можно нести полную чушь. Это даже вызывает определенный интерес: неужели действительно настолько глупа? — нет, не может быть! И пока суть да дело… В общем, лучше недолго быть дурой, чем долго незамужней.

— С мечты, — ляпнула я первое, что пришло в голову, и, конечно, опять не особо умное. — То есть практически с воздушных замков.

Он неожиданно посерьезнел и посмотрел на меня куда заинтересованнее. Может, и впрямь задумался: «Неужели действительно настолько глупа?» Хоть сквозь землю провались!

Но мужчина рассмеялся:

— Каюсь: думал, будете морочить голову всякой ерундой про расчеты, чертежи. А вы действительно профессионал — начали с самого главного!

И так вдруг стало легко и свободно! Он еще что-то спросил, я начала отвечать, внезапно параллельным умом сообразив: это же Леша, Машин муж. Остальные гости за время ожидания уже примелькались, но пижонистый шатен среди них замечен не был. Значит, пришел последним. И трусливое сердечко, только-только вернувшееся на положенное место, горестно сжалось — отношения с женатыми были для меня под жестким табу. Наложила я его давно, еще в детстве, дав зарок никогда в жизни никого не лишать отца.

Фраза оборвалась на полуслове. Не знаю, сколько еще глупостей я бы надумала, не появись, наконец, Маша. На огромном блюде, больше похожем на маленькую, но настоящую лодку, она несла остроносую рыбину, аппетитно лоснившуюся янтарной копченой спинкой.

— Штрафная с опоздавшего. — С трудом высвободив место между тарелок, она водрузила блюдо в центр стола. — Лешина бригада презентовала. Говорит, обещали две такие, если вернемся. Что, Леш, может, поддадимся на их коварный гастрономический шантаж?

— Да нас и здесь шикарно кормят, — весело откликнулся появившийся в дверях невысокий мужчина. — Правильно я говорю? — повернул он голову к сидевшей у него на закорках Лине.

— Шикарно! Шикарно! — подхватила та с детской легковерностью, егозя и стараясь забраться повыше. Но легкое сомнение у нее все же возникло: — Пап, а манная каша — это шикарно?

— Еще как! — засмеялся он. — Но этим изыском мама нас будет завтра кормить. А сегодня уж как-нибудь осетринкой обойдемся, идет?

— А осетринка — это шикарно? — Лине явно нравилось новое слово, и она с удовольствием вертела его на язычке.

— А вот мы сейчас попробуем…

Шатена звали Сергей. Он действительно пришел вместе с Лешей: работал вместе с ним и по совместительству приходился двоюродным братом, хотя внешне они очень отличались. Сергей — легкий, поджарый, больше похож на быструю гончую. Алексей — плотный, кряжистый, с наметившимися уже залысинами и брюшком, скорее напоминал бойцовскую собаку, которая своих не тронет, но врага разорвет в клочья. И не обманывайся тем, что пока добродушно виляет хвостом.

Один за другим звучали тосты, все было очень вкусно и славно. Удивительно, но с Сергеем я не испытывала ни робости, ни скованности. Как же это здорово — не чувствовать себя довеском к красивой или бойкой подружке! Когда самый лакомый и аппетитный кусочек предлагается тебе; сок в бокале появляется за секунду до того, как ты захотела пить; а едва пары начинают плавиться в медленном танце, не нужно вжиматься в стул с тоскливым предчувствием, что опять просидишь одна…

Чудный, чудный вечер! Думаю, мы еще увидимся. Признаюсь: я очень этого хочу.

Что-то я сегодня расписалась. Ого! Уже второй час! Не проспать бы завтра.

P.S. Для этого сначала надо заснуть. Полчаса провертелась в постели, а в глазу — ни сонинки! Может, потому, что так и не решилась написать самое главное?

Кажется, я влюбилась.

А теперь — спать!

20 октября

На большой перемене забежала к Свете — новенькой «англичанке», тоже пришла в нынешнем году. А у нее глаза на мокром месте: Сова вызывала и опять читала нравоучения. На этот раз по поводу внешнего вида — юбка, видите ли, по ее меркам, коротка. Развозмущалась: ученики, вместо того чтобы тексты переводить, пялятся на учительские ножки.

— Так и сказала: «пялятся». — Губы у Светы задрожали, и она уткнулась в платочек.

Юбка не мини, но коленки видно. Очень даже, кстати, красивые. Я и Светке сказала: завидует.

— Ты молодая, симпатичная, на тебя мальчишки засматриваются, а ей в обед сто лет. Как наденет свой мешок, сразу понятно, с кого Малевич «Черный квадрат» писал. Наплюй и не расстраивайся.

Легко сказать! Сама-то после разговора с Совой хоть и не ревела, но нервов себе прилично попортила.

— Как школьницу отчитала… — продолжала всхлипывать Света.

— Но ведь двойку не поставила, родителей не вызвала — уже хорошо.

Шутка дурацкая, но и ситуация не лучше. Ну почему учительница не имеет права одеваться красиво?! Кто это решил? Сова? Да она сама вульгарная, у нее вкус с рождения атрофирован. Будь ее воля — всех в рясы запрятала, глядишь, и сама за женщину сошла б.

Когда вернулась в кабинет, все внутри кипело. А тут как назло кто-то на перемене перед доской растоптал мел. Виновные не признались, и дежурные уперлись: другие будут гадить, а мы — убирать? Чуть не сорвалась.

А что делать? Прикинуться, что инцидент исчерпан, уже нельзя. И не самой же после них тряпкой тереть!

Вызвала классную, та завела обычную волынку: кто натворил? Кто дежурный? Покричала минут пять — бесполезно…

Урок довела, но пригрозила: раз не можете вести себя нормально, больше на перемене в кабинет не пущу. Сказать-то сказала, только получится ли? Вот у Мадам четко: звонок звенит — всех как ветром сдувает, и она изнутри закрывается: «Перемена — мой законный перерыв». А на мне все время дети с вопросами висят, не выгонять же…

Никак не выкину из головы эту историю с мелом. Уже несколько раз спрашивала себя: почему в институте в нас пять лет запихивали всякую ерунду и не учили главному: что делать, случись конфликт? Показывают же в женской консультации будущим мамам, как пеленать ребенка, как купать. А почему будущим учителям не объясняют, как себя вести, если ученик хамит или не делает уроки? Есть, конечно, практика. Но когда на задней парте сидит учитель, все спокойно: конвой на месте, под ружьем, попытки неуставных отношений пресекаются моментально.

Почему не ввести, например, психологический практикум? Студенты разыгрывали бы сценки, сами искали решение. Одну темку уже могу подкинуть: напакостничали деточки, а виновных не выдают. Пусть бы будущие педагоги заранее голову поломали.

А то стоишь потом перед классом как дура.

Неудивительно, что еще перед дипломом больше половины нашей группы заявило: в школу — ни ногой! На самом деле в «рассаднике образования», как любил выражаться наш куратор Слава КПСС (Вячеслав Николаевич, в советское время истово преподававший историю КПСС, а затем с тем же азартом — историю России, причем роль партии по привычке подчеркивалась им в лекциях с интервалом максимум в пять минут), нас оказалось еще меньше: из восемнадцати человек всего трое — Зимина, Тополев и я.

Димку мы вообще сначала не поняли: подался в глухую деревню — это он-то, активист-экспрессионист! Расклад выяснился довольно быстро. На очередном узком междусобойчике человек эдак на десять Димка, будучи в сильном подпитии, проболтался: все давно на мази. Знакомая грандесса из гороно обещала: полгода поработаешь там учителем, затем годик директором (весь курс до самого выпуска его цитировал: «Я говорю: чего ждать, назначайте сразу, у меня потенциал о-го-го! А она мне: потенциал и потенция — разные вещи, полгодика потерпишь…»). Ну а дальше, с такой-то правильной трудовой биографией торная дорога — хочешь, в гороно, а потянешь, так, может, и в местное министерство.

А мы с Маринкой пошли в школу просто учить детей. Димка все пытался отговорить, раскладывал по полочкам: мотивация романтична, значит, недолговечна; материальное поощрение мизерно; моральное не гарантировано; конечный результат невнятен.

Маринка подсмеивалась: ага, чтобы из группы ты один в школе оказался? Бессмертной славы захотел?

Не думаю, он ведь все правильно говорил. Просто мы надеялись: у нас получится. И вдруг что-то изменится.

22 октября

Пишу мало, очень хочу спать.

Полдня ходила с ватной головой — опять до полночи репетировала урок. Старалась потише, но то и дело с шепота переходила на голос, хорошо еще, маму не разбудила. Иногда даже начинала руками махать. Со стороны — смех, да и только: толкаю на постели речи, точно Ленин на броневике.

Но иначе — как? Права Танюша: если сама к уроку не готова, то и спрашивать не имеешь права. А если знаешь, что сказать, если каждая минута расписана и дорога, то и у детей будет интерес. Поставить этот «паровоз» на рельсы действительно первое дело, а уж он потом потянет за собой «вагоны»: уважение, внимание, дисциплину, потому что некогда будет дурака валять.

Еще поняла: учителю нужно хоть немного стать артистом, ведь у доски — как на сцене. И в моей власти рассказать так, чтобы ребята пусть лишь (нет, слава богу!) в своем воображении увидели и убогий крестьянский быт, и залитый кровью Мамаев курган, и детишек, задыхающихся в газовых камерах Освенцима… Пропустили это не только через ум, но и через сердце. Пережили радость открытий и достижений, возмущение тиранией и бесправием.

Но стоит немного схалтурить — жди безжалостного «Не верю!». И тогда всё — опыт, знания, миллионы человеческих судеб, — всё проходит мимо.

23 октября

Сергей не приходил и не звонил. Наверное, не выдержу и спрошу про него у Маши. Но как же не хочется обрекать себя на многозначительные взгляды и пусть осторожные, но неизбежные расспросы!

Мама считает, что моя скрытность — своего рода осложнение болезни: подружек из-за нее у меня было мало, вот и не научилась секретничать. И отчасти мама права, но главной причины не знает даже она.

Случилось это, когда мне было семь лет, как раз перед тем, как пойти в школу. В то лето у нас со Светкой, гостившей у своей бабушки, главным развлечением стало весьма затягивающее занятие: мы рыли пещеры в отвале у разрытой траншеи. В доме меняли трубы, но днем рабочие ребятню и близко не подпускали — мало ли что. Зато вечером рыхлая, влажная насыпь поступала в наше полное распоряжение.

Мы выкапывали большой грот, а затем долго и кропотливо занимались его обустройством. Обрезки утеплителя, ржавые гайки, обрывки цветных картонок, щепки превращались у нас в роскошную мебель, и мы без устали ее переставляли, наводя в пещере уют и порядок. Сорные травинки распускались шикарными пальмами, а натыканные в землю березовые листочки карабкались по склону тенистой аллеей. На следующий день наши парки вяли, «мебель» казалось убогой, и мы без сожаления все крушили, уверенные: сегодня обязательно построим лучше.

И строили. Не каждая свое, а непременно вместе. Со Светкой мы считались закадычными подружками, и общая возня доставляла нам радость. Иногда мы спорили, но никогда не ссорились, и, хотя бойкая Светка имела все шансы верховодить, она никогда ими не пользовалась. Наверное, понимала, что помыкать собой я не позволю, и, даже если не дам сдачи, то вместе играть потом точно не стану. Я отвечала ей за это понимание тихой благодарностью и той неистовой преданностью, на которую только способен ребенок, принявший дружбу как бесценный дар. В детстве вообще все гораздо острее: чувства — глубже, запахи — резче, цвета — ярче. Поры открыты, короста пресыщения и равнодушия еще не сковала душу, и потому детям все интересно, все их касается, до всего им есть дело. Они еще не научились рожу выдавать за лик; молчать, когда больно или несправедливо; не свили себе теплый и уютный кокон лицемерных умозаключений, надежно ограждающий от истинного, но такого беспокойного…

Тем больнее в детстве пережить предательство.

А получилось все из-за той самой пещеры. Гордость ее меблировки составлял найденный там же, среди прочего вывороченного на белый свет мусора, простенький флакончик из-под духов, нашим неистощимым воображением обращенный в старинную фарфоровую вазу. Желание придать ей еще больший шик и толкнуло нас на маленькое преступление.

Около подъезда в небольшом палисаднике одной из соседок было разбито несколько клумб. И цветы, и их хозяйка отличались неуемной буйностью: первые — своего роста, вторая — темперамента. Связываться с теть Клавой в доме решались немногие, даже если дело считалось беспроигрышным. Сначала пришлось бы пережить извержение вулкана, потом годы поджариваться на горячей лаве из беспочвенных сплетен и склок, поэтому большинство предпочитало сразу посыпать голову пеплом в память о своих претензиях к вредной соседке.

Но цветы примиряли ее с самыми злейшими врагами, и кое-кто не гнушался пользоваться этой единственной слабостью старой девы. За редкие сортовые семена или луковички она отпускала дарителю все его совершенные и мнимые грехи, а во время вечерних посиделок на лавочке накладывала в отношении него обет молчания.

Единственная, к кому теть Клава испытывала нечто сродни уважению, была моя мама. Не знаю, чем именно она снискала такое особое расположение — печальной ли судьбой брошенки, вечным ли своим смирением или примерной домовитостью, — но теть-Клавино покровительство заметно повышало мамин авторитет в глазах аборигенов. Я же им и вовсе бессовестно гордилась; из всей местной малышни только мне было позволительно сопровождать маму за высокий штакетник и с благоговением вдыхать аромат великолепных, с алой махровой каймой чайных роз.

Бутоном из этой заповедной и строжайше охраняемой зоны мы и решили украсить нашу «вазу». Посягнуть на розы, белоснежные королевские лилии или даже простенькие флоксы мы и подумать не смели. Но у самого забора вилась пестрая ленточка крупных садовых фиалок. Соседи говорили, что это анютины глазки, и только мама упоминала таинственную Виттроку. Моя буйная и беспокойная фантазия тут же нарисовала образ величественной королевы, холодной и неприступной. Я даже сочинила про нее маленькую сказку: жестокая правительница лишь раз, перед самой смертью, сумела пожалеть и заплакать, и ее слезы яркими синими цветами рассыпались по траве… Гораздо позже я узнала, что Виттрок — это всего-навсего шведский профессор ботаники. Не желая уступить разочарованию, я придумала продолжение, в котором вслед за жестокосердной правительницей спустя века и маленький благообразный старичок проливал легкие радостные слезы. Пусть не цветами, а на цветы…

Несколько фиалок росло в самом углу палисадника, и нам казалось, что, просунув руку между деревянными рейками, их можно запросто сорвать. Главное, набраться смелости. И решить, кто из нас совершит сей отчаянный шаг. Второе, впрочем, было самым простым. Как всегда в таких случаях, одна из нас зажала в кулачке камушек, а вторая сделала выбор. Камушек вытянула Светка. Она не расстроилась, даже обрадовалась: в случае успеха ее постигла бы бессмертная слава. Мы забрались в самую гущу (конспирация!) растущей в глубине двора сирени и стали составлять план похищения. Просто подбежать и сорвать цветок мы считали невозможным, зоркий теть-Клавин взгляд мерещился нам из всех окон, в том числе наших собственных. Попасть на глаза соседям тоже было нежелательно, во время неизбежного скандала нас могли запросто сдать. А что пропажа обнаружится, мы не сомневались, поскольку были уверены: у теть Клавы все цветки, бутончики и даже листья посчитаны. В чем, кстати, почти не ошибались.

Срочно посовещавшись, мы решили дождаться, когда хозяйка уйдет по делам. Расстелили за насыпью картонки, легли на них, по очереди привставая и наблюдая за происходящим во дворе. Мы представляли себя то разведчиками в тылу врага, то маленьким, но отважным партизанским отрядом. Время шло, и постепенно игра нас утомила. Еще немножко, и мы бы вообще выбросили дурную затею из головы, как вдруг теть Клава вышла, наконец, из подъезда. На руке у нее висела большая холщовая сумка, а вместо стоптанных тапок, в которых теть Клава обычно ходила по двору, на ногах были ее единственные, коричневые с маленькими бантиками, туфли. Два этих важных наблюдения дали нам повод решить, что соседка пошла в магазин, а значит, преступный путь, на который мы собирались ступить, свободен.

Теть Клава скрылась в арке соседнего дома, мы немного выждали и побежали к палисаднику. Я встала чуть поодаль за кустами на случай, если хозяйка все-таки вернется. Светка на корточках подобралась к забору и изо всех сил стала тянуть руку, но до фиалковой бороздки достать никак не могла. Тогда она попыталась просунуть внутрь худенькое плечико. Опять неудача: штакетины оказались прибиты слишком близко и прочно. Но отступать теперь, когда синий глазок цветка оказался столь близко и будто даже заговорщицки подмигивал нам, было выше всяких сил. Светка схватила толстую палку и начала тыкать ею во влажную после утреннего полива землю, подкапывая растение. Палка попалась корявая и тыкалась то в одно, то в другое место. Цветок никак не поддавался, зато один за другим подламывались соседние стебельки, отлетали листья. Тайный наш набег грозил превратиться в варварский погром. Я испуганно толкнула Светку в плечо:

— Пойдем отсюда…

— Сейчас!

Палка завозилась быстрее, и еще два нежных ростка безжизненно поникли.

— Ну, пожалуйста… Пошли…

Светка обернулась. Лицо ее было красно, жиденькая челочка прилипла к вспотевшему лбу.

— Уже почти…

Взгляд ее скользнул за мою спину, и глаза у Светки округлились от ужаса:

— Бежим!

Не вставая с корточек, она юркнула в кусты. Я обернулась и застыла в ужасе: видимо что-то забыв, в самый неподходящий момент возвращалась теть Клава. Она шла прямо на меня, а я, словно кролик, загипнотизированный удавом, не могла сдвинуться с места.

Теть Клава подскочила к забору и в одну секунду увидела все: развороченную грядку, брошенную тут же корягу с налипшей землей, остолбеневшую соседскую девчонку… Факт изуверства налицо, сама преступница застукана с поличным — все ясно как божий день.

Я сжалась от страха: сейчас разверзнутся хляби небесные, и я потону в ругани, истошном теть-Клавином крике. Но случилось немыслимое — она только глубоко вздохнула, подобрала орудие преступления и, взяв меня за руку, повела домой. Я плелась, размышляя о странном ее поведении, и вдруг догадалась: бережет силы! Ох, задаст сейчас маме! И в воображении замелькали картинки одна ужаснее другой. Было в них место и разбитой посуде, и увозящей маму скорой, и даже окровавленным кухонным ножам…

В реальности все произошло гораздо страшнее.

Мама открыла дверь и заметно удивилась, увидев нас вместе. Сначала теть Клава сунула ей в руку корягу, потом подтолкнула меня и, поджав губы, выдавила:

— Я думала, ваша-то дочь знает, что в саду работают лопатой, а не палкой.

И стала спускаться вниз. Пройдя несколько ступенек, оглянулась:

— Поделом мне, старой дуре…

Мама, ничего не понимая, растерянно смотрела ей вслед. Закрыв дверь, она присела рядом:

— Что случилось?

Лучше бы теть Клава всю меня обкричала, даже побила, но только не оставила объясняться с мамой вот так, самой! Мама уже чувствовала, что произошло нечто страшное, непоправимое, но надежда еще мелькала в ее глазах, когда она пыталась поймать мой взгляд, трусливо упертый в пол.

— Что случилось?

Еще не веря, что ее примерная дочка действительно виновата, мама погладила меня по голове. Слезы ринулись по щекам двумя горячими речками, и я, захлебываясь в их потоках, по слову начала выжимать историю про построенный со Светкой дворец для прекрасной принцессы, про вымытый в луже прекрасный флакончик, в котором обязательно должен стоять прекрасный букет от самого прекрасного-распрекрасного принца…

Когда я закончила, мама помолчала, а потом спросила:

— Разве ты не знаешь, как тетя Клава любит свои цветы? Как она заботится о них? Скольких трудов стоит их красота? А ты пришла, все сломала, убила — и для чего? Ради выдумки, минутной блажи!

Я начала лепетать про то, что это Светка, что я бы никогда ничего не сломала. Я чувствовала себя трусихой, подлой предательницей, но уже не могла остановиться и все всхлипывала: это не я, это не я… Однако мама оказалась непреклонна:

— Ты была рядом, значит, виновата. Сиди и думай, как собираешься дальше жить.

И ушла на кухню. Я сидела и потихоньку плакала: мама мне не верит, думает, что я себя выгораживаю. Теперь она презирает меня, ей противно даже ругать такую, как я. На ум пришло самое страшное: она тоже меня бросит!

Внезапно осенило: Светка, вот кто меня оправдает! Она придет и докажет, что это не я сломала цветы! Потом…

Что именно будет потом, я додумать не успела. Но непременно хорошо, просто замечательно. Как раньше.

Светка сидела дома и смотрела по телевизору мультики. Схватив ее за рукав, я потянула к выходу. Она испугалась, решив, что тащу ее на заклание к теть Клаве. Но я не могла ничего толком объяснить и только твердила: к маме, к маме…

— Пусти! Никуда я не пойду!

Светка вырвалась и плюхнулась на диван, на всякий случай покрепче вцепившись в подлокотник.

— Тебя наругали, хочешь, чтобы и меня? Подружка называется… Говорила — беги, чего стояла?

Я сбивчиво рассказала ей и про удивительное молчание теть Клавы, и про неверие мамы.

— Ты только ей скажи, больше никому. А то она на меня думает.

Светка аж подпрыгнула на диване:

— Ага! Какая умненькая! Я — твоей мамке, а она потом — всем. Это тебя теть Клава пожалела, а меня точно прибьет! Они с моей бабкой знаешь как ругаются! Нафиг надо!

Помолчала и добавила:

— Да тебя же и не ругали почти. А мамка немножко посердится и перестанет. Подумаешь…

С мамой после этого теть Клава по-прежнему не скандалила, но и в священный палисадник больше не звала. Светку скоро забрали родители, началась школа, и мы почти не встречались. Если случайно сталкивались, отделывались дежурными приветами. А потом мы с мамой переехали.

Я так и осталась жить неоправданная. Конечно, я тоже была виновата, но капля навязанной чужой вины всегда тяжелее бочки собственной. Эта капля долгое время позволяла мне чувствовать себя потерпевшей, чуть ли не страдалицей. И только много позже я поняла: мама и теть Клава пережили неменьшее разочарование. Кто его знает, может, даже и Светка…

Тот случай стал мне уроком на всю жизнь. И для понимания, что можно делать, а что нельзя. И в отношении доверия. Как бы ты ни любил человека, как бы на него ни рассчитывал, все равно в самый важный, самый главный момент готовься услышать равнодушное «подумаешь…». И я научилась жить так, чтобы никто не посмел меня предать: я научилась жить одна. Хотя есть, конечно, приятельницы, соседки, коллеги. Но… Даже мама — не в счет.

Болезнь лишь оправдывала мое одиночество перед любопытствующими знакомыми, успокаивающими: да у тебя еще целая куча подружек будет! Зачем мне их куча? Одной настоящей хватило бы. Ирка? Она хорошая, но всего не рассказываю даже ей. Даже если вдруг хочу — не могу. Кажется, вот она, совсем рядом, только шагни и — вместе, душа к душе. А я словно на цепи…

Мама говорит, что я слишком недоверчивая и слишком требовательная, не умею прощать. Может быть. Не умею наполовину. Или все, или ничего.

И пока у меня мало чего. Но не сомневаюсь: «все» еще будет. Обязательно.

25 октября

Если бы не увидела своими глазами, то никогда не поверила, что люди до сих пор живут в такой нищете. И не где-то в Африке, а здесь и сейчас. И что это моя ученица — Лена Лажина.

Она неделю не ходила в школу. Телефона у нее нет, девчонки мои как-то странно отмалчивались, и подружек ее среди них не оказалось. Пришлось вечером самой идти к ней домой.

В темном переулке чуть нашла некогда справный, а ныне крайне обветшалый купеческий дом. В нем ютилось несколько семей и, судя по разносившимся по округе крикам, едва ли благополучных. Я обошла дом: лажинская квартира оказалась в подвале, с отдельными хлипкими дощатыми сенцами, но без звонка. Несколько раз постучала, но никто не вышел, наверняка хозяева просто не слышали. Пришлось стукнуть в маленькое, у самой земли, окошко. Кто-то выскочил из тепла, звякнул запор, и дверь распахнулась. Увидев меня, Лена будто споткнулась на полном бегу и отпрянула.

— Вы?.. Зачем же…

Но деваться было некуда, и Лена пустила меня в дом. В лицо пахнуло прелой подвальной сыростью, кислым смрадом давно замоченного грязного белья и жареным луком — этот противный, нелюбимый мною с детства запах оказался здесь самым приятным. В коридорчике, служившем одновременно и кухней, жалась убогая мебель: обшарпанный стол, несколько разномастных колченогих табуретов, ободранная допотопная «Свияга». Деревянный пол прогнил, и местами в трухе уже зияли дыры, а самый центр прикрывала домотканая дорожка. Когда-то призванная создавать уют, теперь она — затасканная, неопределенного землистого цвета — вызывала только одно желание: свернуть эту ветошь и выбросить на помойку.

Пока я в сомнении, разуваться или нет, замешкалась, из залы выплыла хозяйка — крупная, громогласная и в неслабом подпитии. Я растерялась еще больше: стоит ли вообще заводить разговор, если она в таком состоянии? Но кто даст гарантию, что в следующий раз будет иначе? Да и потраченного времени жалко.

Мы прошли в переднюю комнату. Здесь тоже было бедно, тесно, но все же поприличнее. Женщина слушала, силясь сделать серьезное лицо, но пьяная ухмылка то и дело вылезала наружу. Смотреть на эти ужимки было противно, и я повернулась в сторону прихожей — Лена осталась там.

— Девочка не посещает школу… Оценки плохие, на уроках не отвечает… Надо что-то делать, ей же экзамены весной сдавать…

Наивный детский лепет. Дальше вышло еще хуже:

— С кем она дружит? Может, подружки помогут? И вам контроль надо усилить…

Сказала тоже: за мамашей самой контроль нужен. Но та неожиданно за мои слова зацепилась:

— Вон она сидит, вы ее и спросите — с кем дружит? Знать она никого не хочет! И ее не хотят! Я ей все время долблю: иди, погуляй с девчонками. Холодно — домой приводи; телевизор у нас цветной, двенадцать программ кажет, — уточнила она с гордостью. — А она все одна. Вот ее и обзывают, замордовали совсем…

— Как обзывают? — Я настолько растерялась, что задала глупейший вопрос.

— Как обычно… «Жиртрест» или… Ленк! Как еще-то?

Молчание. Нашла что спрашивать.

— А! — радостно вспомнила мамаша. — По фамилии же! «Полная лажа». Да и по-матерному могут…

Лена приятно пухловата, но не более. А приводить чужого в такой сарай и я бы постеснялась.

— Хулиганье-е-е! — Женщина входила в раж. — Девка мается, и дела никому нет! И куда только школа смотрит? Куда ни плюнь, все с высшим образованием, педаго-о-оги…

В голосе уже слышались истеричные нотки. Только этого не хватало!

Но тут наверху простучали торопливые шаги, что-то глухо упало, и нестройный хор затянул про калину, что в поле у ручья… В соседней комнатке кто-то тяжело повернулся на кровати и достаточно внятно выпустил в эфир несколько ругательств.

— Ой, — всколыхнулась родительница, — я же домой только на минутку забежала — вон, хозяина своего, Николая Сергеича, уложить. Ленке он лучше отца родного, — зачастила она. — Не обижает, на день рождения кофту зеленую подарил — все как положено, не сомневайтесь…

Сказав, по ее мнению, главное, она махнула рукой в потолок:

— У соседки нынче именины, не откажешь. Так я обещала вернуться, помочь посуду убрать…

Она поднялась, но была еще не настолько пьяна, чтобы уйти раньше меня.

Мы вышли в коридор. Лена примостилась у стола, перед ней стояла налитая еще до моего прихода большая эмалированная кружка с чаем, а рядом лежал ломоть серого хлеба.

— Ты, Леночка, сахар-то клади, сладкий пей чай-то, — засуетилась мамаша. — Тетя Женя на днях еще обещала принести, так ты клади, не жалей…

Та еще ниже склонила голову над кружкой, и я увидела, как одна за другой две крупные слезы упали прямо в коричневую влагу.

Мы с матерью торопливо вышли во двор: ее забота была мне известна, а я трусливо сбегала, потому что с одной разговаривать уже не хотела, а с другой еще не была готова.

Впотьмах обошла дом, и только вышла за ворота, как на втором этаже радостно ухнуло: дождались соседушку. И уже через секунду дружно затопали и заголосили: «Виновата ли я, виновата ли я…»

Виновата, и спрашивать нечего. Сейчас важнее ответить на другой вопрос: что делать?

А, тезка?

Может, поговорить с Яковлевой? Она в классе верховодит, если даст команду — травить перестанут. Мне иногда кажется, что Марина меня будто… опекает, что ли. Может, в пику Рубину, может, из женской солидарности. Да какая мне, в принципе, разница?

А потом и оценки постараемся подтянуть. Лишь бы ты, Ленка, в школу ходила.

28 октября

Сережа позвонил!

Естественно, переживать было совершенно не из-за чего: уезжал в командировку на новый объект, а там проблемы со связью. Ничего не сказала, да и кто я такая, чтобы требовать отчета?

Завтра он сначала заглянет к Леше с Машей, а потом зайдет за мной. В кино сходим или просто погуляем — не знаю, конкретно не договаривались.

Полвечера перетрясала шкаф. Даже устала. Не потому, что вещей много, скорее, наоборот, но каких только платочков, бус я к ним не прикладывала, не привешивала, не прикалывала… В конце концов решила надеть проверенный «василек» — мое счастливое платье: голубое, а на груди и по подолу мелкие-мелкие зубчики, совсем как у полевого цветочка. Правда, оно летнее, с коротким рукавом, но уж зато, если случится снять пальто, выглядеть буду точно хорошо. Оно никогда меня не подводило, а завтра просто обязано помочь. Как-никак, у меня первое настоящее свидание.

Пока перебирала вещи, в комнату несколько раз заглядывала мама. Наверное, что-то почувствовала, но про звонок и планы на завтра я ей ничего не сказала. Боюсь. Если сорвется, она больше меня будет переживать. Сережа придет, потом и поговорим.

Кстати, голос у него по телефону шикарный: с легкой мужской хрипотцой, но теплый и даже нежный.

Быстрее бы, быстрее наступило завтра!

Пишу глупости и пошлости, как тринадцатилетняя девчонка!

Ну и пусть!

29 октября

Здравствуй, дорогой мой дневничок! Как хорошо, что ты у меня есть! Я пишу, и это позволяет привести мои беспокойные, иногда даже глупые мысли в условный порядок.

Но сегодня твои услуги мне без надобности! Старайся сколько хочешь, вразумительных умозаключений не получишь!

А невразумительные — вот!

Сегодня самый-самый лучший вечер в моей жизни!

Сережа — замечательный!

А еще — добрый!

И — остроумный!

Веселый!

И очень-очень-очень ласковый…

Он самый хороший!

И я в него влюблена!

Кажется, я тоже ему не безразлична… (Ну очень многозначительное многоточие!)

Что, получил?! А я предупреждала: мыслей нет, одни эмоции!

Да разве можно найти слова, которые хоть на самую малую капельку смогли бы передать сегодняшнее счастье?! Что я увижу за ними через двадцать лет, прочитав: «мы гуляли по парку, потом зашли в кафе, чуть-чуть пили, много танцевали»? Ничего, кроме унылых голых деревьев; грязных дорожек, в нескольких местах утопленных в огромных лужах; чьей-то громкой свадьбы в соседнем зале, то и дело перебивающей поставленный для нас томный блюз…

Но ведь сегодня все эти мелочи не более чем тусклая и, в общем-то, никчемная декорация в темной глубине сцены, на которой нет ничего грубого, предметного, осязаемого, потому что, кроме полета — легкого и радостного, — ничего не важно.

Абсолютно ничего…

1 ноября

Вчера срочно всех собрали и дали задание перед каникулами провести классные часы на тему Дня единства. Из гороно прислали дежурные справки об истории ополчения: большинство учителей о Смуте и Минине с Пожарским последний раз слышали еще в школе. Ну и, конечно, дали указание объяснить, какой это важный, великий для страны праздник.

— Напридумывают, а ты возись… — не скрывала Лиля своего недовольства. — Раньше — два пункта в параграфе, и вдруг — государственный праздник…

Ее слова покоробили, но вечером сама почти час просидела над планом: о чем говорить? У меня же дети взрослые, по пятнадцать, а кому и по шестнадцать лет. Все телевизор смотрят, слышат, что родители говорят. Трудно других убеждать в том, во что сама не веришь. По крайней мере мне.

Что народ поднялся, интервентов выгнали — замечательно. Но ведь всем же ясно, откуда у этого новодела ноги растут. Столько десятилетий отмечали 7 ноября, и вдруг — нет такого праздника! Был — и весь вышел. А значит, и выходного нет.

Вот оно, главное. Идейные передряги народ переживет, но если у него выходной отнять, может и не простить. Тем более, у деток как раз каникулы, очень удобно. Уж на что Сталин был диктатор, но и он, в декабре 1947-го отменяя выходной в День Победы, тем же указом ввел другой — 1 января. Баш на баш.

А когда цель поставлена — чего проще: поискали, покопали и нашли. Только мне кажется, четырехсотлетняя выдержка здесь не в плюс. Невнятный какой-то праздник получился. Одно хорошо: при такой идеологической дистиллированности его вряд ли быстро отменят. Это пока не знаем ни о чем говорить, ни как отмечать.

Кстати, про «что говорить». Сегодня посоветовалась с Танюшей и решила вместо классного часа сводить ребят в краеведческий музей. Про Смуту там обычно не упоминают, но я попрошу экскурсовода, пусть между делом скажет несколько слов. Будут и волки сыты, и овцы целы.

Ха! Надо же, сама себя в овцы записала!

9 ноября

Мои опять сорвали урок биологичке: на перемене к чучелу прилепили табличку «Зяблик». Понятно, что филина с мелкой певчей пташкой перепутали не случайно: преподает у них Зоя Борисовна, она же Зяблик. С прошлого года, между прочим, ведет, а дисциплины до сих пор нет. Дама в летах, крупнокалиберная, громогласная; казалось бы, порядок должен быть идеальный. Но только отвернется — они втихушку обязательно нашкодят: то жеваной бумажкой в спину плюнут, то по проходу шелухи от семечек рассыплют. А потом сделают круглые глаза: «Да это не мы! Да оно так было!»

Меня вызвали минут через десять. Хорошо еще, выпало «окно», иначе бы и свой урок пропал.

Биологичка к моему приходу распалилась до предела. Пришлось выслушивать. Бездари, лентяи, хамы — самое безобидное, почти комплименты. Выдохшись, плюхнулась на стул и обессиленно махнула рукой — ваша очередь.

Давно поняла: унижать в подобных случаях бесполезно, искать виновных — тем более. Оскорбление рождает отторжение, желание дать отпор срабатывает на уровне рефлекса. Сочувствию места нет. Потому закладывать не станут даже не оттого, что позорно, а оттого, что такова психологическая реакция. Ну а сами пакостники почти всегда трусливы и вряд ли объявятся. Зачем же бесполезно сотрясать воздух?

Но биологичка с ее попранной учительской и женской честью жаждала отмщения, причем немедленно. Разбираться при ней, в любой момент готовой взорваться новыми обвинениями и упреками, было глупо и даже опасно. Поэтому, выполнив обязательную программу-минимум, то есть пристыдив, программу-максимум отложила, оставив класс после уроков и пригрозив: разговор предстоит серьезный. Если бы еще знать, как его таким сделать…

Но, в конце концов, по поводу биологии действительно нужно разобраться раз и навсегда.

Занятия закончились, но никто не появлялся. Уже начала заводиться: неужели сбежали? Негодники! Или что-то случилось? А если все-таки просто струсили? И что тогда делать?

Оказалось, задержали на географии.

Пришли, сели. Вроде тихие, смирные, а глаза подняли: ну и что дальше?

У меня к ним свои вопросы: почему и кто? Начала с первого: с какой стати?

Потому что грубая? Сами довели.

Потому что нервная? Смотри выше.

Спрашивает строго? Вам же на пользу.

Все молчали. Впали в анабиоз. Мой нервный монолог уже готовился взять октавой выше и стать заурядной истеричной нотацией, какие мне не раз приходилось слышать. Но, на секунду остановившись, хоть и была на взводе, поняла вдруг ясно и четко: раз ступив на эту укатанную до зеркального блеска торную дорогу, вряд ли уже смогу с нее свернуть. И еще: что тут же попаду в один разряд с биологичкой. В отряд зябликовых.

Требовалось срочно что-то предпринять. Налицо случай, когда молчание означало не знак согласия, а как раз наоборот.

— Не хотите говорить о Зое Борисовне, поговорим обо мне. Представьте, что теперь биологию у вас веду я.

Неожиданный поворот сработал: класс сразу подобрался, ожил, в глазах появился интерес. Вот теперь можно и поговорить.

— Но с Зоей Борисовной у меня много общего: училась в институте, потом много лет работала в школе. Имею большой стаж, а значит, опыт. Выпустила сотни учеников. Мне нравится мой предмет, и я стараюсь передать вам то, что знаю сама. Да, иногда срываюсь, поскольку некоторые недалекие ученики мешают мне работать. А теперь повторяю вопрос: и что вас не устраивает?

Рубин с Хохловым переглянулись:

— Елена Константиновна, вопрос к вам как к биологу: вот у человека тридцать два зуба, а у птиц сколько?

Сама напросилась. И попробуй не ответь… Судорожно закопошилась в маленьком и почти пустом чуланчике, хранящем мои скудные зоологические познания.

— Если не ошибаюсь, — начала я осторожно, — у них клювы…

— Вот! — обрадованно подхватил Хохлов. — Даже вы знаете! А ее послушать, у птиц за клювами зубы растут не хуже, чем у акулы! Вроде не настолько старая, чтобы птеродактилей застать.

Класс весело хохотнул. И посыпалось:

— Не знает, что у насекомых есть сердце! Думает, они твари бессердечные!

— …и что у человека правое легкое больше левого!

— …про солнечных медведей даже не слышала!

— По-моему, вы слишком категоричны. Учитель не может всего знать, — попыталась я сгладить ситуацию. И спохватилась: — Кстати, в учебнике про это написано?

С последним сглупила, конечно. И сразу попалась на свой же крючок.

— А что, учителю только учебник знать положено? — искренне удивилась Яковлева.

— Нет, конечно, — как выкрутиться из неловкой ситуации я не знала, поэтому поехала по старым рельсам: — Но, повторяю, все знать невозможно…

— А мы все и не требуем! — Хохлова понесло. — Но как, скажите, жить дальше, если мы про медведей — и не каких-нибудь, солнечных! — ничего не знаем? И никто не хочет рассказать!

Он хитро ухмыльнулся:

— Может, вы, Елена Константиновна, просветите?

Разговор грозил закончиться балаганом, в котором в лучшем случае вдоволь потешатся над биологичкой, а в худшем — и надо мной тоже.

— Приятно видеть у тебя, Хохлов, столь безмерную тягу к знаниям. Но хочу напомнить, что самообразование никто не отменял.

Хохлов театрально вздохнул:

— Понятно… Значит, и вы не объясните…

— А самообразование и для Зяблика никто не отменял, — ловко подловил меня Рубин на второй крючок.

— Не Зяблик, а Зоя Борисовна. Не груби, — одернула я автоматически.

Больше сказать было нечего.

Опять я ничего не добилась. Опять жди сорванных уроков, истерик, требований прекратить безобразие, наладить дисциплину, вызвать родителей, а потом хмыканья в спину: «Молодая… первый год… какой с нее спрос…»

Они ведь ее специально вопросами грузят, чтобы посмеяться. Но как ей об этом сказать? Подойти и брякнуть: лучше готовьтесь к урокам, тогда будет и уважение, и дисциплина? Нет уж, увольте. У нас разница лет в двадцать, меня саму еще учить и учить. И Мадам не подключишь, дело слишком щепетильное, чтобы пускать через третьи руки.

«Даже вы…» Просто повезло, не успела ляпнуть. Да-а-а, дорогая, пора подтягивать общий уровень, а то ведь чучел у них и на тебя хватит.

10 ноября

Вечером просмотрела энциклопедии. Оказывается, солнечные медведи действительно есть. А я думала, насочиняли. Вообще-то на самом деле они малайские, но на груди у мишек желтое пятно, и некто с очень богатым воображением разглядел в нем восход солнца. Из медведей они самые мелкие и называются красиво, но обольщаться не стоит: они самые агрессивные, и желтая клякса на шкуре вполне может стать последним увиденным в жизни рассветом.

Про легкие тоже верно. Копаясь в анатомическом разделе, сделала неожиданное открытие про наши почки (хотя подозреваю, должна была сделать его еще лет семь-восемь назад, когда сама училась в школе). Оказывается, за сутки они перекачивают 150–180 литров мочи! Но большая часть потом опять поступает в организм, поэтому ее и называют первичная. А выходит из него вторичная, которой набирается чуть больше литра.

Теперь понимаю, когда говорят: «Моча в голову ударила». Страшное это, оказывается, дело…

13 ноября

Даже не знаю, с чего начать.

Мамочка-то моя, оказывается, из бывших партизан! Только сегодня узнала, что Леонид Петрович, тот самый, которого приводил дядя Витя, уже несколько раз ей звонил! А послезавтра прилетает, и даже приглашен к нам на ужин!

Аккуратненько так начала: Витя собирался приехать, но не смог — Милу в больницу положили… А билеты на Леонида Петровича переоформили… Кстати, как он тебе?.. Ну все дядь Витями быть не могут… У Милы? Нет, не знаю, надеюсь, ничего серьезного… Не рассуждай как эгоистка, как он может уехать в командировку, если жена в больнице!.. Слушай, а может, Леонида Петровича в гости пригласим? Заодно все подробности узнаем… У Милы еще в прошлом году были сильные отеки, я ей говорила: с почками не шути… А что, если мы фаршированную рыбу замудрим?

Вот тут-то она и попалась! Свое коронное блюдо — неизменно вызывающее у гостей восторг и видом, и ароматом, и, конечно, вкусом, но отнимающее кучу времени, сил и финансов, — мама выдавала только в самых торжественных и ответственных случаях. С точки зрения логики, визит человека, которого видишь второй раз в жизни, к ним отнести никак нельзя. А если и дальше рассуждать здраво, то ежу понятно: нелогично то, что романтично.

Поворот оказался до такой степени неожиданным, что я выпалила напрямую:

— Настолько важный ужин?

Мама смутилась. Засуетилась у плиты, подозрительно громко рассуждая о попирании в современном обществе законов гостеприимства. Смешно и немножко странно. Будто мы поменялись местами: я — суровая родительница, требующая отчета, а она — глупая оправдывающаяся девчонка, которая еще не нашкодила, но явно что-то затеяла.

— Мам, хочешь, сделаю тебе комплимент?

— Комплимент? Да… — Смена темы сбила ее с толку.

— Тебе сорок семь лет, ты умеешь замечательно вязать, шить, готовить, рыбку фаршированную особенно, но врать, мамочка, ты так и не научилась. Как говорят мои дорогие ученички: колись.

Пришлось ей сдаться. Леонид Петрович за эти два месяца звонил раз пять-шесть, но всегда в мое отсутствие.

— А чего болтать раньше времени? Может, и не получится еще ничего. Хотя вроде неплохой человек. И Витя о нем хорошо отзывается.

На любовные разговоры мама действительно скупа. Редкие и неумелые, они каждый раз у нас обеих вызывали стойкое чувство неловкости. Мы касались столь сокровенного, что каждое сказанное вслух слово казалось грубым и болезненным. Эти беседы чем-то напоминали вынужденные операции, выполняемые практикантами под плохим наркозом.

Не знаю, надо ли писать… Попробую.

Если честно, то сейчас, когда все обнаружилось, я удивлена, что к маме кто-то проявил интерес. Да, она замечательная хозяйка, мама, но чтобы у нее появился поклонник? Такое мне бы и в голову не пришло! И не потому, что она недостаточно красива или у нее нет ярких нарядов. Дело в другом: она давно себя похоронила — свои эмоции, чувства, желания. Думаю, не стоит это сваливать только на то, что она одна меня растила. Многие тяжело живут. Но нельзя быть такой покорной, нельзя быт делать смыслом жизни! Смысл жизни — любовь! Правда, у нее особый тип: женщины-матери. Такие истово помогают, направляют, прощают. С такими очень удобно, иногда их даже ценят, но чаще ими бессовестно пользуются, а потом уходят к другим — наглым, вульгарным, циничным.

Я никогда ничего не слышала о женщине, к которой ушел отец, тем более не видела ее. Но я абсолютно уверена: она именно такая. Хорошая никогда бы не отняла у ребенка отца. Или хотя бы научила иногда приходить к нему. Да не нужны мне ни дурацкие кино, ни зоопарки, ни кафе с мороженым! Просто посидеть рядом, поболтать, в конце концов, посмотреть дневник и однажды в нем расписаться — уже за счастье. Неужели трудно?! За все годы копеечной открытки на день рождения не прислал…

Мама пусть живет как хочет, а я никогда и никому не позволю еще раз меня бросить.

16 ноября

Весь вчерашний вечер проревела.

Гадко видеть, как совершается подлость. Гадко вдвойне, если подлостью унижают тебя. Грубо, нагло, да еще при родителях, чуть ли не натравливая их на меня!

Разве можно быть настолько жестокой, желчной, лицемерной?!

И — за что?!

Мама отпаивала валерьянкой, срочно сочиняла травяные сборы, даже вызвала скорую — боялась приступа. Фельдшерица криминальных отклонений не нашла, сделала дежурный укол и, посоветовав сходить на прием, отбыла. Мама чуть успокоилась, но руки у нее дрожали, и глаза краснющие. Наверное, плакала на кухне, чтобы я не видела. Стрессы и здоровому человеку не показаны, а мне — тем более. Она сколько раз уговаривала: тебе в школу нельзя, в архив или музей — другое дело, работа не пыльная, общение с образованными людьми, в самый раз для интеллигентной девушки. Тактично добавляя: и с таким-то здоровьем. Вакансий нет, но Надежда Матвеевна обещала помочь…

Я не уступила. Договорились: если что — уйду.

Эгоистка, конечно. В моем случае до «если что» лучше не доводить, опять своей болезнью повисну у нее камнем на шее. Но ведь, если все время оглядываться и не рисковать, ничего не попробуешь и ничего не добьешься.

А я хочу!

Вот мне вчера и навешали первые медальки.

Конфликт вызревал медленно и тяжело, как болезненный гнойный нарыв. Почти сразу стала замечать: в 9 «Д» постоянно чем-то недовольны. То на дом много задаю, то в дисциплинарке лишнее пишу, а контурные карты и рабочие тетради — зачем они вообще на истории нужны? Но чаще всего возмущались по поводу оценок, будто я их занижаю. Раньше в классе по истории стояли только четверки и пятерки, а теперь — сплошь тройки. Прежняя учительница им, видите ли, в начале урока давала время повторить, а заодно уточняла, первому ряду — первый пункт, второму — второй… При такой системе какие двойки?! И какие контурные карты?

Пробовала поговорить с их классной. Вот уж у кого правильная кличка! Вообще-то она Вера Борисовна, но за глаза ее все, даже учителя, зовут Воблой. Уважаемая с пивом рыбка на самом деле заурядная плотва, только подлиннее и покрупнее. Местная Вобла, наоборот, мельче других, зато гораздо толще. Значительная, если не основная часть ее жизненных сил уходит на старания поднять и утянуть замысловатыми поясами и корсетами огромный обвисший живот. Но эффект получается совсем не тот — кажется, что она на сносях, и в учительской не раз с удовольствием сплетничали: случайные визитеры, в основном родители, неоднократно вежливо интересовались: «Вы, наверное, скоро в декрет?» Воблу это приводило в бешенство, и пару недель она истово изводила себя жесточайшими бессолевыми диетами с микроскопическими порциями, истязала рыхлое, словно сшитое из старых выношенных подушек тело в тренажерном зале и бассейне. Но постепенно злобное урчание голодного желудка заметно остужало и гнев, и ревностный пыл. На смену приходили вполне приятные монодиеты, потом щедрая «кремлевка» с курочкой, рыбкой и даже шашлычком… Окончательно решимость похудеть исчезала на кстати подвернувшемся дне рождения, девичнике или корпоративном междусобойчике. Выпивает Вобла много, охотно, и с трудом сброшенные килограммы торопливо возвращались в ее бездонный бурдючный желудок.

Так и живет — вечно беременная, вечно недовольная и вечно в поиске чудо-диеты. Думает, она сделает ее стройной и счастливой.

Гадости пишу, конечно.

Да, я сегодня злая.

А нечего доводить. Другая бы еще похлеще Воблу пригладила.

Разговора у нас с ней не получилось. Встала насмерть: раньше успеваемость была высокая, всех все устраивало — зачем что-то менять, да еще в выпускном классе? Даже в демагогию ударилась: к детям следует прислушиваться, у них есть чему поучиться, они в образовательном процессе практически наши партнеры…

А условия диктуют как начальники.

В классе, естественно, ничего не изменилось, необъявленная война шла с переменным успехом. Большинство домашних заданий по-прежнему игнорировалось; иногда мне удавалось взять «языка», но в основном приходилось выкручиваться за счет тестов и работы с новым материалом. А что делать? — за низкую накопляемость оценок по головке тоже не погладят.

А вчера Вобла сама подплыла: ну, чем обрадуете? Как все по-старому? Может, тогда стоит с родителями поговорить? Они тоже обеспокоены, хотят с вами познакомиться. Кстати, вечером соберется родительский комитет, и, если вы заинтересованы…

Конечно, заинтересована! Я обрадовалась: уж родители-то понимают, что знания важнее всего! Да, первое время трудно, но результат того стоит. Они обязательно меня поддержат, и все встанет на свои места.

Дура. Весь день не покидало ощущение: что-то не так. И только вечером, уже после злосчастного собрания поняла, что именно: слишком Вобла была любезна, почти ласкова, если сей эпитет к ней вообще может быть применим.

Шок испытала, только открыв дверь: класс Воблы оказался практически полон. Я невольно отшатнулась и тут же поймала на себе ее торжествующий взгляд: ага, попалась, сейчас я тебе устрою!

— Проходите, проходите, Елена Константиновна, — запела она сладкоголосой сиреной. — Я не хотела проводить собрание, но, когда стало известно, что будете вы, родители сами решили прийти. Как видите, почти все. И у всех к вам вопросы. Кое-что мы уже обсудили, но, я думаю, вы лучше объясните.

Колыхнулась к столу и села.

«Обсудили»… Накрутила их по полной программе! Разговаривать с родителями гораздо сложнее, чем с детьми. И не потому, что они умнее или старше. Просто все родители считают себя педагогами. А почему нет? Дети есть, опыт — тем более, причем богатый и неповторимый, ребенок ведь не в колонии сидит, неплохо учится, а в третьем классе в конкурсе рисунков на противопожарную тему даже занял второе место… И вдруг перед такими вот асами нарисовывается «профессионал». Молодой, без опыта — грош ему цена, да и то только в День учителя!

Опять гадости пишу…

Мне казалось, я говорю о главном: насколько важна история в становлении гражданина; что история учит анализировать прошлое, понимать настоящее и избегать ошибок в будущем. Показывала захваченные с собой рабочие тетради: обязательно следует развивать не шаблонный, а творческий подход…

Еще раз дура. Минут через пять мою пламенную речь перебил сидевший у окна щуплый лысоватый мужчина:

— А толку им понимать происходящее? Изменить-то все равно ничего не смогут. Так зачем чужими проблемами голову забивать?

У меня вырвалось:

— Почему чужими? Это их страна, им в ней жить. А если каждый так будет думать?

Кто-то удивленно покачал головой, а многие, в том числе лысый, откровенно рассмеялись:

— Уже! Думает!

Вобла всплыла из-за стола:

— Хочу напомнить, Елена Константиновна, что сегодня мы собрались для обсуждения не всех глобальных проблем, а одной и вполне конкретной. Нас — меня и родителей — очень разочаровали четвертные оценки по истории. Я разговаривала с детьми, и они в один голос утверждают, что вы слишком много с них требуете.

Это была откровенная подножка.

— В девятом классе задавать параграф целиком, а не по пунктам — считаете, много?!

— Хорошо, давайте послушаем мнение родителей. — Вобла поджала губы и с видом оскорбленной добродетели отошла к окну.

На «фас» отреагировали мгновенно. И посыпалось:

— Как один параграф? А тетрадки? Устный предмет, а писать больше, чем на русском!

— Контурные карты, что ли, не в счет?

— Еще какие-то кроссворды придумали, всей семьей целый час голову ломали…

— Младшей задали родословную составить, а как, если мы с мужем у прабабушек даже имена не знаем, не то что отчества и девичьи фамилии… Дочка ревет: двойку поставят… Ой, нет, у нее по истории другая учительница…

Оправдываться было бесполезно.

Вдруг лысый примирительно замахал рукой:

— Товарищи, товарищи! Во всем нужно искать позитивные моменты. Тройка — это удовлетворительно. Радоваться надо, что наши дети удовлетворяют такую молодую и симпатичную учительницу.

И с двусмысленной ухмылкой завертелся по сторонам.

Ну почему я не умею ответить на хамство?!

Сразу!

Тут же!

В лоб!

Хлестко, звонко, как пощечину дать!

Чтоб наглец стоял жалкий и осмеянный!

Да потому, что мама всю жизнь убеждала: не надо, не унижайся, сама вся вымараешься. Не заметишь, как станешь такой же — жесткой, циничной, злой. Человек — он все равно рано или поздно поймет, что был неправ, и пусть не перед тобой, но перед Богом обязательно попросит прощения. А ты, нетерпеливая, свою душу уже искалечишь…

А вот так стоять перед всеми оплеванной — лучше? Это — не унижение?

Раньше я думала: мама добрая, мне надо непременно стараться стать похожей на нее. Нет, мама слабая, я — тоже. Чахлость свою мы пытаемся оправдать чем угодно, но все благородным: интеллигентностью, воспитанием, даже библейскими заповедями.

Черта с два!

Разве можно приписывать себе достойное поведение, а тем более кичиться им (есть это, есть! — если уж совсем начистоту), когда твое личное достоинство растоптано, распято, уничтожено?!

Нет, хаму надо указывать его место. Иначе он займет твое.

Я научусь этому. Обязательно.

От брошенной плюгавцем скабрезности по классу прокатился сдавленный смешок. Ком — плотный, колом распирающий изнутри, удивительно, как только не разодравший горло и не вылезший наружу, — встал намертво, не позволяя ни вздохнуть, ни что-то сказать. Последнее, к слову, и хорошо: я была настолько унижена и оскорблена, что голос предательским дрожанием сразу продал бы меня, и любое слово — не значением даже, а одной уже интонацией — вызвало бы безудержные рыдания.

От ужаса под коленками мелко-мелко затряслись поджилки. Мелькнуло: для полного несчастья осталось только упасть перед всеми в обморок! И опозориться: на колготках чуть выше колена спустила петля. Ведь хотела утром зашить! Еще не хватало, чтоб потом засмеяли: дура, мямля, да еще и неряха!

Я ждала, я была уверена — сейчас обязательно кто-то встанет и скажет: да как он смеет? Почему какое-то хамло разевает на учительницу рот? По какому такому праву?

Глаза уже заволакивала влажная пелена. Я смотрела в класс, изображение настойчиво двоилось, увеличивая число глаз, рук, если бы еще моих заступников… Но — нет, их не было, и удваивать было некого.

— Я пыталась объяснить Елене Константиновне, что ребята могут и хотят учиться, в прошлые годы у них с историей не было никаких проблем, — прервала молчание Вобла, бесповоротно лишая меня шанса на оправдание и защиту. — Но опыт прежнего педагога Елена Константиновна учитывать не хочет, говорит, у нее свои методики.

— Да какие там после института методики! Молодым — им бы только все поперек, хлебом не корми. Старшие им не указ, сами все знают, — обиженно проворчала женщина в поношенной песцовой папахе.

— Ну не могут тридцать человек врать! Мы, уважаемая Елена Константиновна, своим детям привыкли доверять, а Вере Борисовне — тем более, — хорошо поставленный голос принадлежал симпатичной дамочке в норковой шубке. — Она опытный педагог, ребята за ней, как за каменной стеной.

— А может, вы, Елена Константиновна, ждете от нас особой поддержки? — рубанул сидевший на последней парте крепко сбитый мужчина. — Ну, понимаете… Магнитофон или карты какие… В школе ведь все знают, что в нашем классе много родителей в торговле. Математичке стенд заказывали, биологичке чучело покупали.

Я еле выдавила:

— Мне от вас ничего не надо.

Мой неуверенный тон только раззадорил его.

— Да чего тут стесняться! Мы своих детей любим и вас понимаем: платят копейки, наглядности нет. Мы же не вам в карман, — выдержал он едкую многозначительную паузу, — а на благо учебного процесса.

— Мне ничего не надо, — повторила я.

— А нам — надо! Чтобы у ребят в четверти выходили хорошие оценки, — отчеканила норковая шуба.

— А знания?..

— Что?

— А знания вашим детям не нужны? Одни отметки?

— Знаете, дорогая Елена Константиновна, — голос дамочки совсем окаменел: казалось, она не говорила, а выплевывала булыжники: — Моему Диме история вообще — а тем более в таком объеме! — не нужна. Мы решили, что он будет поступать в технический университет. Но портить сыну аттестат из-за каких-то там ваших методик я не дам.

Она огляделась вокруг и добавила:

— Мы не дадим. Имейте в виду.

— Они не мои, есть программа…

— Вот и учи по учебнику! — отрезала папаха, грубо и совершенно запросто «тыкнув». — Мы безо всяких там тетрадей учились, и они обойдутся. Чё детей-то мучить? А если каждый столько назадает? Башку сломаешь! И так света белого не видят: учат-учат, скоро все штаны протрут. Зато, когда на выпускных учителя начинают речи толкать, оказывается, самое главное — чтоб человек был хороший! Так-то!

Она победоносно огляделась, ловя одобрительные взгляды.

Все. Приоритеты расставлены, разговор окончен. Ковыляй, милая, до хаты.

Мой жалкий лепет был обречен на освистание. Может, в классе и сидел кто-то, кто был на моей стороне. Его не могло не быть. Но ввязываться в драку с единственной перспективой уйти побитым он не захотел. Строй моих противников был монолитен, он наступал на меня в жестком, отработанном марше, сзади угадывалась тяжелая артиллерия (кто бы в дислокации Совы сомневался!), и пытаться его остановить было самоубийству подобно. Затопчут. Разве стоит того жалкая, никчемная девчонка, которая старается ради их же собственных детей?!

Пишу сейчас и понимаю: не имею права осуждать. Человек слаб.

И все же вчера я так надеялась на поддержку!

Ведь ради их же детей…

17 ноября

Вечером перелистывала томик Ахматовой и наткнулась на жуткое стихотворение. Странно, раньше казалось, что оно слишком сгущает краски. У Ахматовой непростая судьба, а от нервной жизни рождаются несчастливые дети и мрачные стихи.

Но теперь примерила на себя — все сходится:

Осуждены — и это знаем сами —

Мы расточать, а не копить.

Делаешь, стараешься…

Иди один и исцеляй слепых,

Чтобы узнать в тяжелый час сомненья

Учеников злорадное глумленье

И равнодушие толпы.

Равнодушие родителей я уже пережила. До глумления учеников пока не дошло, но неужели и к нему стоит готовиться?!

Страшно работать с такой мыслью. И жить страшно.

Бррр. Один пассив и негатив.

А в чем позитив?

Надеюсь, они обязательно поймут, пусть и не сразу: я желала им добра. Пусть даже это будет стоить мне стольких нервов. Ведь не идти же у них на поводу, в самом деле!

На родителей тоже надеялась…

19 ноября

Ура! Наконец-то могу себя поздравить! А то заладили: это плохо, того недостаточно… Ну что, съели?!

Хотя, если честно, моя заслуга невелика. Вот Илюшка Смирнов — молодчина! Проводили в школе олимпиаду по истории, и он в девятых занял второе место! Первое, конечно, Озерова, но она у Мадам уже который год на репетиторстве сидит. А Илья сам на олимпиаду попросился, сам готовился, я ему только задания за прошлые годы нашла. И — ну дайте же себя похвалить! — наверное, все-таки неплохо объясняла на уроках.

Он вообще хороший мальчишка. Спокойный, рассудительный, ответственный. Из кожи вон не лезет, но все у него как-то основательно выходит, по-мужски. В классе к нему хорошо относятся, и, будь он поактивнее, вполне мог бы потеснить Рубина на его пьедестале.

На городскую олимпиаду решено на всякий непредвиденный случай готовить обоих — и Озерову, и Смирнова. Часть тем возьмет Мадам, часть я. Послезавтра первое занятие, и нужно обязательно самой просмотреть все прежние задания. Теперь лицом в грязь ударить никак нельзя.

23 ноября

Случайно наткнулась в шкафу на старый учебник по новой истории (забавно звучит: история XVII–XIX веков — новая, а учебник, которому 25 лет, — старый!). По нему еще мама училась.

Полистала. Удивительно — совершенно другие акценты. Тогда все ругали капиталистов: кровопийцы, эксплуататоры, тянут соки из трудового народа… В нарастающем противостоянии родилась классовая борьба — активная, даже агрессивная, как переспелая невеста. Но вот ей встретился парубок, призраком неприкаянно бродивший по Европе, и, дело молодое, пошли детки: во Франции, Германии, Италии, Австрии… Правда, пока недоношенные и быстро чахнущие. Это я про революции.

Прямо история в эротических картинках. Что-то подозрительные у тебя, Ленка, ассоциации…

Чушь все это, конечно. Убило другое.

Никогда не задумывалась, а тут вдруг поняла: у нас ведь сейчас тоже капитализм! Значит, у меня есть классовые враги.

Что у меня мало друзей, я знала, но всегда успокаивалась тем, что нет врагов. Оказывается, зря.

Но кто они? Те, про кого кричат на каждом углу — олигархи, они же капиталисты, кровососы и прочая, и прочая? Но горстка людей, пусть даже очень богатых и могущественных, не удержит в повиновении десятки миллионов. Если только эти миллионы сами не горят желанием повиноваться. Может, поэтому я никакой борьбы и не замечаю?

Или сама теория неверна? Может, и нет ее вовсе — этой самой борьбы?

27 ноября

О политике мы с Сережей никогда не разговаривали. А тут не удержалась и, похоже, зря. Чем больше он удивлялся, тем больше я зажималась, в итоге спуталась и ничего связного не сказала. Конечно, его можно понять. Одно дело услышать от учительницы рассказ о ее борьбе с классом (на это он был обречен!), и совершенно другое — рассуждения о классовой борьбе.

— Не думал, что молодые, а уж тем более симпатичные девушки интересуются политикой… Лен, ты случайно в депутаты не собираешься?

Никуда я не собираюсь. Все шуточки… Серьезно совсем не с кем поговорить. Одним неинтересно. Другие свое долбят, никого не слышат. Третьи осторожничают. Покоробило, но вот и Сережа, кажется, из последних.

Разговора не получилось. Но, увидев, что я расстроилась, он попытался сгладить неловкость:

— Знаешь, мы недавно один объект закрыли. Дачный поселок. Забор, видеонаблюдение, охрана — полный комплект. Место обалденное, рядом лес, речка… Так вот, из шестнадцати домов один заказал олигарх местного розлива, пять отошло администрации, рядом — прокурор, начальник налоговой, директор мясокомбината, начальник природоохранной зоны и дальше по мелочи. Все свои.

— Хочешь сказать, они — один класс?

— Я бы сказал, клуб по интересам.

— И в чем их интерес?

Он помолчал. То ли думал, то ли просто подбирал нужные слова.

— А какой есть при капитализме? Увеличение капитала, получение прибыли. А у тебя, я вижу, свой интерес. Смотри, Лен, затянет.

Ничего со мной не случится!

— Как же я детей буду учить, если сама многого не понимаю?

— Ты собираешься им рассказывать про то, какие сейчас существуют классы, и что между ними должна идти борьба? — удивился он еще больше.

— Ну… не знаю… я, как минимум, сама должна понять… — промямлила я, чувствуя себя одноклеточной амебой.

Очень трудно в открытую говорить «да», когда от тебя хотят услышать «нет». Особенно близким. И все-таки я не выдержала:

— А почему бы, в принципе, и не рассказать? Цензуры сейчас, слава богу, нет.

Сергей удивился:

— Как нет? Неужели что хочешь, то и говори? Хотя… Сейчас в школе вообще непонятно, что творится. Тебе, наверное, виднее.

Сказать-то сказала, а на самом деле? Может, действительно чего-то нельзя, а я брякну? Надо спросить у Мадам, неприятностей мне и так хватает.

P.S. Посмотрела словарь, и на этот раз удивилась сама. «Политика» в переводе с греческого «искусство управления».

А слово «искусство» произошло от старославянского «искоусъ», что значит «опыт», но иногда — «истязание», «пытка».

Получается, политика — это «опыт управления».

Или «пытка управлением».

29 ноября

Почти каждый день занимаюсь с олимпиадниками. Илья старается, а Озерова — ни шатко ни валко. По-моему, уверена, что и так займет призовое место: в прошлом году она уже была второй. У Мадам как-то ненароком проскочило:

— Самый оптимальный вариант. Да и не вытянет Озерова на областной.

А я-то думала, что это большая честь — готовить на область. Лиля странную позицию разъяснила с ходу:

— И правильно. Баллы в рейтинг школы идут, посему от администрации почет, уважение и премия за призовое место. А бесплатно задницу рвать из-за пятьдесят последнего места на областной лично у меня тоже желания нет. Не волнуйся, и у тебя не будет, это пока в охотку, — охладила она мой пыл. — Поработаешь лет десять, увязнешь в трудовой рутине, весь энтузиазм выветрится.

Все равно не представляю, как можно готовиться, не веря в победу и даже не желая ее? И не думаю, что дело в возрасте или привычке. Дело в принципах. Одни всю жизнь не хотят ничего делать; другие вроде работают, но при удобном случае всегда готовы схалтурить, а третьи пашут, пашут и пашут, не останавливаясь. Илья как раз из таких. Учит, на консультациях вопросы задает, да и после уроков почти каждый день подходит. Даже Мадам его хвалит. Обидно, если его подготовка — коту под хвост. Я, конечно, Озеровой ничего плохого не желаю, но Илюшку жалко. Он и умнее, и собраннее.

И еще — он МОЙ ученик. Кажется, мы с ним подружились.

3 декабря

С самого утра сегодня не по себе. После первого урока подошла Мадам и сказала, что Озерова вчера заболела, температура высокая, и сбить ее не получается. Ни о какой олимпиаде, естественно, и речи быть не может.

— Придется завтра твоему Смирнову идти.

На душе стало скверно, будто это я девчонке болезнь накаркала.

Мадам тем временем давала указания:

— …и тебе тоже, только подойди к Софье Валерьевне, пусть она тебя с уроков снимет. Как только работы напишут, учителя их сразу проверяют. Так ты Смирнова поддержи, в обиду не давай.

— Как это? — не поняла я.

— Ну… там сориентируешься… — замешкалась Мадам; мне показалось, она хотела что-то сказать, но в последний момент передумала и перевела все в шутку: — Как сказал классик, боксерские перчатки вы можете не брать, но призовое место взять обязаны.

Илья новости обрадовался. Даже немножко покоробило, хотя никакого злорадства у него и в помине не было. Он моментально изменился: оживился, подтянулся, в глазах появился нетерпеливый блеск. Хорошо, потому что одно дело рассуждать, будучи запасным игроком, и совершенно другое, когда тебя на последней секунде назначают основным. Не все справляются, иные тут же скисают.

В Илье я уверена. Нам бы только еще немножко удачи. Помню, в институте перед экзаменами ребята чего только не делали: клали под пятки пятаки, не стриглись, а с зачетками вообще комедия. Неслабое, говорят, у общаги случалось зрелище: в полночь как по команде из форточек вытягивались руки с зачетками, а по окрестностям протяжным стоном разносилось выводимое нестройным хором заклинание: «Халява-а-а, приди-и-и!» Многие утверждали, что оно работает, и приводили многочисленные примеры из практики собственной или, в крайнем случае, знакомого парня: «Ну ты его знаешь — из одиннадцатой группы, он еще все время ходит в сером свитере… нет, не в очках… нет, и в лагерь не ездил… нет, не та падла, что Светку бросил… в общем, ты его точно знаешь…»

Я тогда смеялась — чушь все это, конечно. А сейчас и сама бы покричала, только зачетки нет. И возможности выкрасть с олимпиады незаполненную ведомость — тоже.

Шучу, конечно. Надеюсь, мы и без криминала победим.

4 декабря

Вот тебе и победили… Даже не хочется ничего писать.

Все было нормально — до самого последнего момента. Как и сказала Мадам, проверяли мы сами, сопровождавшие учителя. Я даже не волновалась: темы с Ильей почти все разбирали, да и задания попались не особенно сложные.

С тестами проще всего, да и какие с ними могут быть проблемы? «Да» или «Нет», А или Б. Но три последних вопроса предполагали развернутые ответы. И правильно, а то дети скоро связно мыслить совсем разучатся.

Вот на них-то Илья и срезался. Вернее, его срезали. В открытую. Учителя пришли в основном в возрасте, и видно, что не в первый раз. Сначала все шло легко: тесты отстреляли минут за десять, то и дело подсмеиваясь над неправильными вариантами — как они вообще могли в голову прийти?

Но когда дошло до развернутых ответов, шутить перестали. Их зачитывали вслух, потом обсуждали и общим решением выставляли баллы. Две работы были явно сильнее остальных — и анализ документа, и эссе про российский флаг в них оказались шире и без ошибок. Меня еще поразило: откуда мальчишке, а уж тем более девчонке в пятнадцать лет знать, что горизонтальные полосы точно таких же цветов на флагах Нидерландов, Люксембурга, Парагвая и Сербии, а у Словении и Словакии совпадает даже их порядок: белый, синий, красный?! Или что, по одной из версий, цвета триколора символизируют известный девиз «За Веру, Царя и Отечество!». Я, к своему стыду, о ней даже не слышала.

Но другие учителя удивления и восхищения не выразили, а я в роли новичка чувствовала себя неуютно и больше слушала, чем говорила. Точнее, почти все время молчала и в прения не вступала. Тем более что иногда они принимали совершенно непонятный оборот. Как, например, можно не снижать оценку, если на вопрос о событии, после которого в России вновь начал использоваться триколор, дается ответ: путч 1993 года? А пухленькая дамочка минут пять билась, доказывая: снимать полбалла за такую мелочь в эссе, как дата, — слишком серьезное наказание, событие-то названо правильно. Ну да, у нас же олимпиада по русскому языку, при чем тут даты…

Когда, наконец, все подсчитали, расшифровали фамилии. Илья оказался четвертым. Про Люксембург и Парагвай — это у него. А рьяная дамочка отвоевала-таки своей ученице третье место.

— Я же тебя предупреждала, — не удивилась Мадам. — На самотек ничего пускать нельзя. Раз видишь, что твоя работа, тоже нужно было… подстраховаться…

— Что значит — «видишь»? — опять не поняла я. — Все же закодировано. Да и… неправильно это.

Она поджала губы.

— А не снимать баллы за ошибку, выходит, правильно?

И перевела разговор на другую тему. А чуть позже то, о чем дважды промолчала Мадам, безо всяких обиняков объяснила Лиля:

— Да работу проще простого вычислить. Можно по почерку, но это, если далеко сидишь, не прокатит. Лучше по пасте. Даешь ручку с каким-нибудь специфическим оттенком — за три метра видно. Как говорится, не можешь — научим, не хочешь — жизнь заставит. Надо было сразу ко мне подойти, я бы объяснила. А Мадам какой интерес? Во-первых, в нечистоплотности признаваться никому не нравится, а она свой статус блюдет. Во-вторых, хочет, чтоб призовые места были только у нее. Тактика!

Больше всего боялась разговора с Ильей. К моему удивлению, он, хотя и расстроился, но как-то сдержанно. Больше переживал из-за того, что подвел меня, а мне от его сбивчивых извинений становилось еще тяжелее. Я-то знала, что его элементарно засудили, но не могла же сказать: ты почерком и пастой не вышел, других за уши вытащили, а я прохлопала. И извиняться должна я, не вовремя язык проглотившая…

Мы сидели в классе одни: уроки закончились, даже дежурные уже ушли. Настроение было нулевое, и разговор не клеился. Ошибки мы уже разобрали, и я в который раз повторила, что четвертое место тоже неплохо, что теперь есть опыт, и уж в следующем году в призеры попадем обязательно…

Неожиданно Илья тихо, но внятно сказал:

— А ведь я знал…

— Что знал? — не поняла я, со скрипом включая мозги.

— Что в тройку не войду. Просто вам решил не говорить.

Я растерялась, но вдруг сообразила:

— Из гороскопа, что ли? Да их пруд пруди, по одному сегодня заболеешь, по другому — выздоровеешь. Ерунда это все, не бери в голову.

И сдуру брякнула:

— Я думала, гороскопы одни девчонки читают.

Илья молчал, и я, решив, что попала в точку, попыталась сгладить дерзость:

— Знаешь, я раньше тоже ими увлекалась. А потом объявила вотум недоверия: столько раз обещали финансовые поступления, что, если бы за каждое отваливалось хоть по рублю, давно бы миллионершей стала.

Шутка не прошла, Илья по-прежнему молчал, нервно поскребывая ногтем засохшую на парте капельку краски, а мне развивать тему оракульских предсказаний не хотелось. Повисла неловкая тишина, и я уже готовилась распрощаться, как вдруг он, не поднимая глаз, чуть слышно сказал:

— Я сон видел.

Мелькнуло: ну конечно, это гораздо точнее гороскопа… Хорошо еще, что не успела свой сарказм вытряхнуть на лицо, и Илья его не заметил. Иначе бы всю жизнь себя не простила.

Было видно — каждое слово давалось ему с трудом, он словно выдавливал их из себя:

— Мама приснилась.

Илья вздрогнул. Мне показалось — это давно не произносимое слово резануло слух.

— Будто на кухне с ней сидим… Она в синем платье — оно в спальне в шкафу висит. Отец хотел его тете Свете, маминой сестре, отдать, а я в портфель спрятал — не нашли, потом потихоньку вытащил… Руки на коленки сложила и поет. Тихонько-тихонько, а я все слышу, до последнего словечка… И так нам хорошо, спокойно, что только об одном думаю: хоть бы не проснуться, хоть бы не проснуться… Потом она перестала петь, посмотрела на меня и сказала: не переживай, все будет хорошо, твое время еще не пришло…

Меня словно ошпарило. Какая же я дура! Все только про уроки, оценки, олимпиады, а увидеть ребенка, его горе, не смогла! Классный руководитель называется!

Нет, что у Ильи мама умерла, я знала. Восемь лет назад, от рака. Отец остался с двумя детьми, младшая учится в седьмом. Говорят, тоже умница. Не знаю, приводил отец кого или нет, но сейчас они живут втроем, и в классном журнале в разделе «Родители» одна графа пустая. А уж я-то знаю, каково живется с прочерком вместо человека. Но ведь с бухты-барахты в душу не полезешь. Видно, совсем Илюшке плохо…

Опять тяжелая тишина. Я растерялась, да и что тут скажешь? По головке не погладишь — не маленький.

Вздохнула:

— Знаешь, Илья, без отца тоже тяжело…

Он поднял голову и посмотрел так пронзительно, как смотрят, наверное, только в самый важный и отчаянный момент. Сейчас-то я понимаю: думал — сказать? не сказать?

— Я еще в детстве решил: мама, — Илья громко, неловко сглотнул, — не умерла. Сначала — что уехала. Далеко-далеко, в командировку. Даже придумывал куда: в Америку, в Африку, в Австралию… Все энциклопедии по географии перерыл, зато знал: сейчас у нее тепло, но сезон дождей. И представлял, как она торопится на свою важную работу, а над ней зонтик голубым колокольчиком… Синий — ее любимый цвет… А теперь попала под сильный снегопад — «там» в это время обильные снегопады… Никогда не думал, какая именно у нее работа, знал только, что важная. Разве из-за другой она бы нас оставила?

Он говорил все быстрее, словно боясь, что мне наскучит его болтовня, и я оборву его на полуслове.

— Потом понял: она теперь на небе. Нет, не ангел с крылышками — это уж совсем для малышей. Только не смейтесь… Обещаете? Я про это никому не говорил.

Горло сдавило, и я молча кивнула.

— Вы знаете, откуда появляются звезды?

Неожиданный поворот опять сбил с толку, но Илья и не ждал ответа.

— Из космической пыли. Частицы притягиваются, облако сжимается, идут разные сложные реакции… Ученые так считают. Пусть считают… Я долго думал и догадался: это люди после смерти становятся звездами. Не все, конечно, а только хорошие. Они светят, они греют, они дают новую жизнь. Я, когда смотрю на звездное небо, знаю: мама — там. Я даже иногда пытаюсь ее найти…

— А плохие? Куда деваются плохие люди?

В ту минуту я нисколько не сомневалась: все так и есть на самом деле.

— Там же, на небе, — легко, без запинки ответил Илья; его система была продумана до мелочей. — Точнее, они — само небо. Пустота. Вакуум. Место для будущих звезд.

Все правильно: от мрази только пустое место и должно остаться.

Как же тебя жалко, Илюшка!

Чем я заслужила твое откровение? К месту ответить: так звезды сошлись…

10 декабря

Всю неделю бегали как угорелые. У Мадам и Лили аттестация, а мы с Натальей на подхвате. Мадам, конечно, заранее своих загрузила: тесты там распечатать, папки купить, родители даже новые стенды оформили. Но и ей помогать пришлось. В приемной к ксероксу очередь, как в блокаду за хлебом, еще немного — и номера на руках начали бы записывать.

Стаскали в их кабинеты все более-менее стоящее. У меня взять почти нечего, только книги, несколько наборов открыток и кое-что по мелочи. Ерунда, конечно, но для объема сойдет. Наталья рассказала: года три назад у географички инспекторша заглянула в папку, а там — раздаточные карточки, но жиденько так… Она другую, третью — та же история. Разверещалась: показуха! исследовательская работа не ведется! нет творческого подхода!

Хотя предметником географичка на самом деле была сильным. С детьми работала, а папки бумажками набить не успела. А может, не сочла нужным. Но разве докажешь? Аттестацию, естественно, не прошла, а Сова до сих пор стращает, делая круглые глаза: вы что, как Жанна Николаевна опозориться хотите? И наполняемость шкафов, коробочек, папочек и файлов теперь проверяет заранее и в первую очередь.

Зато мои цветы в Лилином кабинете — точно самые шикарные! Еще мы у биологов выклянчили разлапистую монстеру. Те дали, но под клятвенные заверения вернуть в целости и сохранности. И что, когда аттестация будет у них, Лиля принесет из дома в живой уголок морскую свинку.

Комиссия прибыла сегодня после обеда. У Мадам нервы стальные, а вот Лильку сильно потряхивало. Но все обошлось. Наша оранжерея у проверяющих вызвала умиление, и по полкам они особо не шарили. А мне, честно говоря, даже хотелось — зря мы, что ли, столько возились? Но девчонкам про это ничего не сказала: еще покалечат, потом спишут на состояние аффекта…

Теперь осталось дать, как выразилась Мадам, «последний бой, он трудный самый» — открытые уроки. Судя по общему мандражу и скоплению сил у линии фронта, предстоит как минимум Сталинградская битва.

11 декабря

Когда разбирали у Мадам старые папки, наткнулась на одну толстую и порядком потертую. Внутри оказались вырезки из газет.

— Положить в новую? — уточнила я.

Мадам мельком глянула, но без особого интереса:

— Даже не знаю… В принципе, сейчас все можно в Интернете найти. Хотя… Оставь на всякий случай.

Я стала осторожно перекладывать пожелтевшие листочки. В заголовках сплошь известные фамилии: Бухарин, Киров, Фрунзе, Тухачевский… И обязательно вкупе с трагично-кровавым вроде «жертва», «палач», «террор»…

Неожиданно взгляд зацепился за небольшой портрет. Не сразу поняла, почему. Потом сообразила — совсем мальчишка! Наверху хлесткое: «Павлик Морозов: герой или предатель?»

— …я в школу в восемьдесят седьмом пришла, — продолжала тем временем Мадам. — Как учить — непонятно: в учебниках одно, в газетах другое. Гласность, кругом разоблачения, вот и собирала. На всякий случай.

— И по чему учили? — поинтересовалась я.

— То есть? — не поняла Мадам.

— По учебнику или по газетам?

Мадам замялась.

— Это называется «комбинированный урок», — влезла со своими шуточками Лиля.

Мадам кривенько улыбнулась:

— Как-то так…

По-моему, отвечать серьезно она и не хотела.

Я смотрела на лобастое лицо подростка и думала: страшно, наверное, сначала считаться героем, а потом — предателем. Куда страшнее, чем сначала предателем, а потом — героем.

— А сейчас Павлик кто? Герой или предатель? — спросила Наташа.

Она очень добрая, иногда даже простоватая. Но порой вот таким наивным вопросиком пригвоздит в самую точку.

Мадам задумалась:

— Да вроде как все успокоилось…

— Там чистая «бытовуха» была, — встряла всезнающая Лилька, — а уж раздули! Сначала одни, потом другие. Говорят, он и пионером-то никогда не был.

— …по крайней мере в учебниках про него ни плохого, ни хорошего, — закончила свою мысль Мадам.

— Зато политкорректно, — хохотнула Лиля.

Разговор почти забылся, но сегодня вдруг пришло в голову: а тогда про кого из подростков в учебнике есть? Кто по-прежнему остался в героях?

Пролистала раздел Великой Отечественной[1] — где же еще искать, если не там? Нашла два предложения про Таню Савичеву и ее короткий дневник. Конечно, девочка и сама стала «символом страшной блокадной поры», но все-таки я искала другие имена и другие судьбы.

Ну не может быть, чтобы совсем никого!

Судорожно просмотрела еще раз.

Сделала третий заход…

С детьми оказался связан только коротенький абзац об образовании: многие школы в войну оказались разрушены, тетрадок не было и писали на полях газет, но обучение не прекращалось даже в осажденной Москве и блокадном Ленинграде.

И — всё. Будто не работали мальчишки и девчонки на заводах и в колхозах, не воевали в партизанских отрядах, а только прилежно учились. Хорошо хоть не канючили, не дергали мамок за подолы и не мешали отцам воевать. Будто не было ни Володи Дубинина, ни Лени Голикова, ни Зои Космодемьянской, ни молодогвардейцев…

Помню, в детстве мне попалась старенькая книжка, на обложке которой нарисованная девчонка лихо отстреливалась из пистолета. Худенькая, с такими же, как когда-то у меня, синими бантиками в тонких косичках. А сверху имя: Зина Портнова.

За вечер прочитала и… перечитала. Потому что в те свои чистые, не замутненные полутонами восемь лет, дойдя до последней строчки, ревела навзрыд и никак не могла поверить, что Зина, такая умная и отважная, погибла. По-моему, именно тогда я впервые за свою короткую жизнь испытала настоящую ненависть — к извергам-фашистам. И не жалею. Жесткое чувство не всегда разрушительно. Если ребенка в детстве не научить отличать и ненавидеть зло, то как, став взрослым, он будет ему сопротивляться?

Потом еще несколько лет в самые тяжкие минуты я вспоминала о девочке с синими бантами. Нерешенная задачка, болезни и даже очередной день рождения, с которым не поздравил родной отец, — все отходило на второй план и казалось мелким, ничтожным по сравнению с болью и страхом, которые пришлось пережить Зине. Иногда я спрашивала себя: а смогла бы я, как она, доказывая непричастность к гибели сотни солдат, съесть отравленный суп, обрекая себя на верную смерть и спасшись только чудом? Выдержала бы пытки гестаповцев? Достало бы у меня смелости схватить во время допроса пистолет, застрелить офицера и бежать? И со стыдом признавалась: вряд ли… И дело вовсе не в том, что Зина была чуть старше.

Еще помню, как покоробило тогда одно случайное наблюдение. В книжке на первой же странице красовалось совершенно несерьезное, даже оскорбительное слово «Малыш». Я представления не имела об издательствах и тем более не знала, что в прежние, активные патриотическо-воспитательные времена любить Родину, ненавидеть врагов и жертвовать собой учили чуть ли не с яслей. Но судьба девушки была настолько трагичной, что тогда подобная неразборчивость ответственных дяденек показалась мне непростительной халатностью и несправедливостью. Слово «малыш» шло вкупе с Хрюшей и Степашкой, а что может быть общего у кукольных зверушек с отважной и к тому же погибшей девочкой?

Пусть сейчас другие времена, но почему о них — расстрелянных, повешенных, замученных пытками и почти еще детях в учебнике для детей нынешних нет ни слова?

Только потому, что были пионерами и комсомольцами? Или потому, что в свое время ретивые идеологи сделали их чуть правильнее, чуть стерильнее, чем они были на самом деле? Ну и что? Разве подвиг их от этого стал менее весомым, а смерть — менее мучительной?

С водой выплеснули ребенка. Не заметили. Просто так решили.

Или… Может, это какая-то особая тактика? На переходный период?

А смысл?

Ну, например, пусть учебник только обучает, а не воспитывает.

Но неужели не ясно, что тогда детям не с кого будет брать пример? Нет, не может такого быть, ведь совершеннейшая глупость получается…

Обязательно дам своим задание, пусть и на «политкорректную» тему вроде «Дети — герои войны». Не все же Рубину с Хохловым в героях ходить.

14 декабря

На открытые уроки пришли человек двадцать — историки из других школ, кое-кто из гороно. Сову было не узнать: перышки почистила, все порхала между кабинетами и весело чирикала, а с курирующей инспекторшей даже приватно поворковала. Ну аки горлица, злою волею коварной природы обращенная в пингвина.

Уроки шли одновременно, и большинство гостей отправилось к Мадам: она была более опытной, а значит, шансы увидеть что-то интересное — выше.

Меня делегировали к Лиле — и для создания массовки, и для оказания моральной поддержки. Последнюю я проявила сразу: обиделась за пустые стулья, которых вдоль стен оказалось довольно много. Конечно, аншлаг надо заслужить, но играть спектакль при пустом партере оскорбительно даже начинающему актеру.

А что готовятся представления, все прекрасно знали. Лиля и Мадам не по разу репетировали, снимая ребят с занятий. Вопросы были давным-давно заданы, ответы вызубрены, роли распределены. Общих указаний дано два: руки при опросе поднимать всем, и лишнего ничего не болтать. Мол, время рассчитано, можем не успеть.

И труппа не подвела. Темп урока, естественно, зашкаливал. Отыгранные сцены сменяли друг друга с легкой, даже радостной стремительностью.

Раз! — учимся составлять тест. Хотя видно невооруженным взглядом: все давно всему научены. Вот кто-то делает случайную ошибку, и класс, на секунду испуганно замерев от неожиданности, в едином порыве его поправляет.

Два! — разгадываем кроссворд. Заказанный лес рук. Как положено.

Три! — разыгрываем сценку. Зашпиленная на плечах простыня, на голове — папская тиара из картона. И неподдельное смущение от нечаянной оплошности:

— Ой, я же еще про индульгенции должен был рассказать…

Всеобщее умиление, многозначительные переглядывания.

И дальше, дальше:

Раз! Два! Три!

Раз! Два! Три!

Звонок.

Занавес.

Аплодисменты.

Судя по довольному лицу Лили, она-то точно слышала бурные овации. А почему нет? Регламент выдержан, все заявленные сцены отыграны, а шероховатости — проявление естественности и волнения, не более.

Засим выход режиссера, то бишь учителя на поклон.

Комплименты немногочисленных, но благодарных зрителей чуть позже, в гримерной. Точнее, в кабинете Мадам на разборе:

«Много новых приемов…»

«Обязательно возьму себе на вооружение…»

Инспекторша из гороно тоже довольна, но более сдержанна — положение обязывает:

— Неплохо… Очень насыщенный урок. Конечно, еще есть над чем работать… Очень хорошо вписалась сценка про церковные налоги…

И нет никому дела до того, что инсценировка эта — единственная на занятиях Лили за полгода. И, догадываюсь, вторая такая в ближайшее время вряд ли случится. В лучшем случае, на следующем открытом уроке.

Тогда зачем она? Чтобы показать — если что, могу? Не понимаю: зачем давать уроки, которых на самом деле не бывает?

Это все равно, как если бы однажды повар вместо ржаного хлеба испек торт — чтобы по этому торту судили о том, чем он обычно кормит людей. Но ведь он их потчует караваем, а вовсе не взбитыми сливками!

Но, похоже, большинство это устраивает. Ведь иначе и их самих будут оценивать не по тортам. А всем хочется считаться не пекарями — мастерами кондитерского искусства.

17 декабря

И все-таки Сережа лучше всех! После нашего последнего разговора я чувствовала себя неловко, тем более что на следующий день он опять уехал… Я себя испилила: нашла о чем с кавалером разговаривать, очень ему нужна твоя политика и классовая борьба!

А он приехал и привез мне серебряную ложечку! Сказал: маленьким дарят, чтобы молочные зубки без проблем росли.

— Ты у меня, смотрю, тоже взрослеть начала, зубки резаться стали. Чувствую, будешь зубаста-а-я-я-я…

А то! Все больше убеждаюсь: без зубов нынче никак нельзя, в школе тем более. Работаю всего несколько месяцев, а уже сколько раз ловила себя на мысли: «моя» школа — та, что много лет существовала в моем не воспалившемся, но воспарившем воображении, — со школой реальной имеет очень мало общего. Думала, все зависит от учителя, а это он зависит от всего. Я представляла прекрасный бескрайний сад, по которому буду водить учеников от дерева к дереву, срывать для них самые спелые и сочные плоды, а те — благодарно их принимать. Но вместо райских кущ оказался тесный убогий городишко, в котором идет бесконечная партизанская война, а учителя с учениками неведомой темной силой разведены по разные стороны баррикад.

Написала, и теперь сама буду маяться — думать, какой именно силой. Ну что за противный характер!

P.S. Лучше буду думать о тебе, Сережа! Еще раз спасибо! И не только за подарок.

22 декабря

В пересменку учителей срочно собрали в актовом зале. Все переполошились, но оказалось, ничего серьезного — вызвали насчет подписки. Местная районка в очередной раз не выполнила план, и администрация спустила по организациям разнарядку.

— Я уже оформил квитанции ровно на половину штата, — сухо объявил директор. — Сами разбейтесь по парам: один выписывает сейчас, другой — в следующем полугодии. Чтоб без путаницы.

По залу прошуршало недовольное ворчание: учителя как всегда крайние, нашли самых богатых… Кто-то даже выкрикнул:

— Давайте хотя бы как в прошлый раз — обяжите тех, кто ничего другого не выписал.

— Правила устанавливаю не я, — отрезал директор. — Кто не хочет — не надо, но имейте в виду: деньги я из своего кармана заплатил. Мне моя работа дорога, а как вам — решайте сами.

Он поднялся, разговор был окончен.

— А списки, Софья Валерьевна, мне послезавтра на стол.

Мы с Наташей решили, что сейчас подпишусь я, а летом — она.

— Сапоги зимние купила, — принялась она объяснять, будто в чем-то виновата.

А почему смущаться должна Наташа? Она свои деньги потратила. Другие в чужой кошелек лезут, и ничего, еще и увольнением пугают.

Все-таки как много из происходящего я не понимаю! Ведь странно же: кругом твердят о рыночной экономике, конкуренции, а заставляют поддерживать банкротов.

Где ты, моя серебряная ложечка?

23 декабря

Вечером пошла в магазин и у соседнего дома столкнулась с одной из своих родительниц, мамой Юры Морозова. Она пригласила зайти; Юра болел, уже несколько дней не ходил на занятия, и отказаться было неудобно.

Мой приход его удивил. Я торопливо объяснила, что зашла случайно, и он почти успокоился. Приличествующий случаю соболезнующий настрой не предполагал замечаний или разносов. Тем более не сама пришла, пригласили, а в гостях выговаривать хозяевам — как минимум дурной тон.

Хотя и выговаривать-то Юре особо не за что. Может, только за неприметность. Сидит он один, на последней парте у окна, и однажды, когда его не было, дежурный минуты две не мог определить, кто в классе отсутствует. Кого-то нет, а кого — непонятно. Не помню, чтобы Юра хоть раз выходил к доске. С места если и отвечал, то односложно, но и это обязательно вызывало в классе удивление. Хохлов никогда не упускал случая вякнуть что-то типа «мумия заговорила», и Юра вновь замыкался. Дисциплину он никогда не нарушал, письменные работы стабильно вытягивал на тройки, после звонка мгновенно испарялся — в общем, из тех, кто неприятностей не доставлял, но и никакими талантами не блистал. Серая масса.

Я смотрела на его хлопотавшую вокруг стола шуструю и бойкую на язык мать и не могла понять, в кого Юра такой? Может, в отца? Может, тот пьет? Время — девятый час, а его дома нет.

— Муж на дежурстве, — словно прочитав мои мысли, пояснила хозяйка. — В пожарке работает, сутки через трое.

Точно. Обязательно надо еще раз просмотреть в журнале сведения о родителях, чтобы не возводить всякую напраслину.

— Вы бы знали, сколько он людей спас! У него и медаль, и грамота из министерства…

Юра сидел молча, нехотя помешивая в чашке ложечкой. Было заметно, что разговор ему не особенно приятен.

— У него и отец — Юрин дедушка — настоящий герой, — будто ничего не замечая, продолжала хозяйка. — Всю войну прошел, орден Отечественной войны получил. Правда, он больше медалью «За отвагу» гордился. Самая она, говорил, солдатская, всяким там штабным ее не давали. Юра, принеси-ка, покажи Елене Константиновне, — попросила она сына.

— Мам, опять ты… — недовольно протянул тот, но из-за стола все-таки вышел.

— А почему нет? Елена Константиновна историк, ей тем более должно быть интересно, — настаивала мать.

— Конечно-конечно, — торопливо согласилась я.

Кроме медали Юра принес маленькую, тусклую фотографию и пачку затертых, сложенных треугольно листков — фронтовых писем. Видно, что процедура отработанная, и он сразу принес полный комплект, чтобы зря не гоняли.

Дед и вправду оказался героем. Разглядывая медали, я положила их на ладонь. Тяжелые. Нынешние юбилейные не такие: легкие, блестящие и немного… игрушечные, что ли. Наверное, это правильно: по-разному достались, значит, и вес должен быть разный. И в прямом смысле, и в переносном.

Писем, заботливо уложенных в новенький плотный файл, оказалось десятка полтора. Большинство — короткие, почти записочки с непременным «бьем фашистских гадов» и приветами всей родне. И только несколько длинных. Взяла одно наугад.

«Дорогая моя Машуня! Мы сейчас расположились в очень красивом месте, кругом березовые рощи. Я за нашей палаткой даже несколько грибов нашел. Странно: кругом война, опушка вся воронками изрыта, а они растут… Жизнь не убьешь. А помнишь, как мы с тобой в Ка-линовке рыжики собирали? Ты сначала никак не могла найти, а потом они пошли грядками, грядками… Я говорю: пошли, хватит уже. А ты: нет — такая у тебя охота появилась. Ну, ничего, война кончится, приеду, мы еще больше соберем…»

— …в пехоте от Москвы до самой Австрии дошел. Два ранения получил, потом контузило. Однажды в бою сразу два танка подбил, это уже в сорок третьем…

Я искоса посматривала на Юрку и видела: чем жарче мать рассказывала о дедовских подвигах, тем сильнее он вжимался в стул, будто старался стать незаметнее. И точно. Видимо высказав нормативный минимум, женщина переключилась на него.

— Ну а Юрка наш как? — спросила она, потрепав его по голове.

— Ничего, — ответила я и, спохватившись, поправилась: — Хорошо.

Получилось не очень уверенно. Она вздохнула:

— Отец его и на бокс отдавал, и на хоккей — не хочет! Все свои картинки черкает да в компьютере целыми вечерами сидит. Мы уже, Елена Константиновна, покаялись, что купили. Только зрение посадит и спину скривит.

Мальчишка еще ниже опустил голову, почти уткнувшись в широкую чашку.

Мать шлепнула по спине — выпрямись! — и уверенно закончила:

— Ничего, отец и из Юрки мужика сделает.

Уже дома долго не покидало ощущение, что какая-то очень важная мысль крутится в голове, но никак не дает себя поймать. Невыраженная и непродуманная, она не давала мне покоя. Я чувствовала: уловив ее, пойму нечто очень значимое и, главное, найду решение.

Наконец, озарение пришло. Все действительно просто. И страшно.

Родители Юрку не любят.

То есть они любят его будущего — сильного, смелого, которым можно гордиться. Но не любят сегодняшнего — слабого, замкнутого, серого троечника. Его для них просто нет. И он себя не любит, в себя не верит. Задавили его предки своим героизмом. И не пришло им на ум, что мальчишка может быть первым в чем-то другом.

28 декабря

Сегодня попало на педсовете. И ведь опять несправедливо!

Месяца полтора назад из гороно прислали телефонограмму: срочно составить списки малоимущих и многодетных. Пообещали отобрать по городу человек пятнадцать-двадцать и к Новому году по благотворительной акции вручить ноутбуки.

Из моих в «шорт-лист» попал Леша Никитин: у него только мать и двое братишек, с трудом сводят концы с концами, а учится мальчишка хорошо, старается. Если ноут давать, то именно ему.

Но закончилось все скандалом.

Он пришел ко мне после уроков. Встал у стола, помялся, потоптался, видимо не зная, с чего начать. Наконец выдал:

— Я компьютер получать не буду!

Оказалось, вручать подарки решили на открытой сцене в День города. Стандартный набор — официальные речи и концерт — постановили разбавить этой самой акцией. Надо же было додуматься! Какому нормальному пацану захочется при всех выходить на сцену, если объявляют, что подарки вручают малообеспеченным?! Считай — нищим?

— Мамка уговаривает: ладно уж, потерпи, зато компьютер будет… А я не хочу, лучше летом на стройку пойду, сам заработаю. Чем позориться-то…

Сова сразу открестилась: решение принято наверху. Да и в чем криминал, собственно? Ну постоит, ничего страшного… Если бы знала, что пойду в администрацию, тогда еще с потрохами и со всем остальным съела, не подавилась. А почему, собственно, не пойти? За других всегда проще просить. И ведь я права.

Приняла меня зам по социальным вопросам. Очень приятная, с аккуратной стрижечкой. Я еще подумала: хорошо, что молодая. А то попалась бы старая чиновная грымза — фиг что докажешь, у таких восприятие под пуленепробиваемым панцирем.

Выслушала, но тоже: в чем криминал, собственно? Ну постоит, ничего страшного… Я ей опять: стыдно же! Зачем при всех?

— Как — зачем? Чтобы все видели, что в нашем городе развивается благотворительность, что нуждающимся реально помогают. И это работает! Люди с удовольствием поддерживают наши инициативы, только в нынешнем году в районе в общей сложности проведено сорок семь благотворительных акций. Откликается и молодежь, и пенсионеры, и рабочие предприятий, и, конечно, учителя, — с особой многозначительностью нажала она на последнее слово. — У нас сотни неравнодушных людей!

Пришла поговорить, а попала на собрание.

— Вы что, против проявления милосердия?

Да я двумя руками «за»! За ним и пришла!

— Но… мальчишка стесняется…

Взгляд красивых серых глаз стал стальным.

— Я не понимаю, что тут плохого? Уважаемые люди — руководители города, учреждений — в торжественной обстановке передадут нуждающимся семьям подарки, часть которых, кстати, купили на свои собственные деньги. Мы считаем, люди, проявившие бескорыстие, заслуживают того, чтобы о них знали. Между прочим, ноутбуки будем вручать и детям с онкологией — даже от них ни одной жалобы. Люди понимают: мы должны воспитывать у населения цивилизованный подход, спокойное отношение к болезни, не всегда рак смертелен. Одна вы…

А у самих ребятишек спросили, каково им? Нет, конечно. Важнее, чтобы отцы-радетели засветились. Вдруг никто не узнает, что они денежку на благое дело потратили! Это раньше добро творили в тишине. А сейчас о нем принято не молчать — кричать! Громче! Еще громче! А то не услышат! У нас теперь часто много шума из ничего.

И откуда «сотни неравнодушных людей», не секрет: спустят разнарядку по предприятиям, по частникам — и попробуй не выполни. У мамы одна приятельница — верующая — рассказывала: у них батюшку и то обязали отчеты сдавать, сколько его приход за энный период благих дел совершил. Мы тогда долго смеялись.

Разговор был окончен.

— Жаль, что вы, учитель, не поддерживаете идею возрождения благотворительности, — отпела меня чиновница напоследок. — Но если кого-то наше предложение не устраивает, желающих много…

Пока я надевала пальто, секретарша нырнула в кабинет. Дверь оказалась приоткрыта, и в приемную донеслось громкое фырканье:

— Им дают, а они еще недовольны… Зажрались… Вместо благодарности…

Застегивалась я в коридоре. Там же сделала открытие: старые грымзы получаются из грымз молодых.

Ноутбук Алексею все-таки дали, хотя на вручение он так и не пошел. Видимо, решили не раздувать инцидент: мало ли, вдруг дотошная училка еще куда пойдет или напишет.

Но зато сегодня оторвались. То директор, то Сова:

— В ряде классов снизилась успеваемость. Например, у Елены Константиновны…

— Мы проверили наглядное оформление кабинетов. К сожалению, у Елены Константиновны…

— Некоторые учителя систематически срывают дежурство. Елена Константиновна…

И уже под занавес — главное:

— Мы долго думали, выносить ли данный вопрос на педсовет… Даже как-то неудобно говорить, но отдельные наши коллеги до сих пор не понимают всей важности взятого руководством города курса на развитие благотворительности. Помощь получили сотни семей; сколько родителей к нам подходят, благодарят…

И еще минут пять в том же духе.

— Сегодня мы не станем называть имен. Надеемся, человек хорошо подумает и в следующий раз обязательно поддержит это важнейшее, в том числе и для воспитания молодежи, направление общественной деятельности.

Ага, никто и не догадался, по поводу кого сыр-бор!

— …и вместо того, чтобы ходить и мешать людям работать, сам сделает хоть что-то полезное.

После педсовета подошла Мадам.

— Что ж ты такая… — в конце концов она подобрала приличное слово: — Прямолинейная? Сказала бы в последний момент: заболел — и все. Не догадалась, что ли?

Конечно, догадалась. Просто хотела по-честному.

29 декабря

Прибыла почти в десять вечера, отмечали корпоративный Новый год. После вчерашней выволочки решила не ходить, но Наташа пустилась на шантаж: раз компании нет, тоже не пойду. Да и неинтересный получается расклад: Сова будет веселиться, я весь вечер — сидеть дома, накручивать себя, а она моего отсутствия, может, и не заметит!

Приговор был срочно пересмотрен в пользу Наташи и моего вдруг распустившегося буйным цветом честолюбия. Вооружившись банкой чудных маминых помидоров и твердым решением встретиться с врагом на нейтральной территории, я отбыла согласно праздничной диспозиции.

(Так, фривольная моя… А шампанское-то еще действует!)

Вечер в школьной столовой оказался очень похож на свадьбу. Тосты становились все душевнее, музыка громче, забавы игривее. Чинные в начале вечера молодые (директор с Совой, конечно!) в конце его лихо отплясывали твист, а чопорно сидевшие за разными столами родственники (то бишь учителя-предметники) братались во всех публичных, а также укромных и недоступных посторонним взглядам местах.

Я немного потанцевала и даже, пойманная врасплох буйной затейницей, покрутила обруч, за что получила заправленную красной пастой ручку. Подумала: «Опять чья-то двойка». Ладно, вслух не брякнула. Вот что значит испорченное настроение!

Сидя за столом и наблюдая за общим весельем, неожиданно вспомнила давний детский конфуз. Я тогда только-только пошла в первый класс. По соседству с девчачьим туалетом, куда мы бегали довольно часто (не по спешной необходимости, а из-за того, что там собирались девчонки постарше, болтавшие на взрослые, даже пикантные темы, и случайно пойманные два-три незнакомых словечка казались нам приобщением к некому таинству), находилась обычная, без опознавательных знаков дверь. Иногда оттуда выходила наша техничка тетя Капа с ведром воды. Иногда около двери появлялись шланги или массивная деревянная швабра, напоминавшая перевернутую букву «Т». Эти нехитрые вещи пропадали в таинственной комнате, вход в которую нам был строго запрещен, и это делало ее еще загадочнее.

Но однажды я увидела, как туда зашла Любовь Ивановна, наша классная учительница. Я удивилась: неужели она, такая умная и строгая, имевшая поразительный, по моим понятиям, талант писать почти так же красиво, как в прописи, одетая в костюм и новую белую кофточку, а вовсе не в черный рабочий халат, какой у тети Капы, возьмет ведро и начнет мыть полы? Удивилась настолько, что отложила важное дело, по которому бежала мимо: попрыгать с девчонками на крылечке, радуясь последнему теплу осеннего солнышка.

Минуты шли, а я стояла у окошка и нетерпеливо притопывала ногой, раздираемая желаниями: выбежать к подружкам или все-таки узнать, кто у нас сейчас будет вести математику, раз Любовь Ивановна решила мыть полы.

Наконец, стукнул шпингалет. Никакого халата на учительнице я не увидела, только привычный костюм. И кофточка оказалась на своем законном теле. Но руки у Любови Ивановны были мокрые («Ага, воду все-таки наливала!»), и дверь, из-за этой неловкости вовремя не пойманная, распахнулась настежь. В проеме я увидела еще одну дверь, услышала знакомый журчащий звук наливаемой в бачок воды, и страшная догадка пригвоздила меня к полу: это тоже туалет!

Любовь Ивановна наклонилась ко мне и что-то спросила, но я даже не поняла, что именно. Смотрела вслед уходящей учительнице и не могла поверить: неужели она тоже?!. Именно тогда почитание почти обожествленной Любови Ивановны, а с нею и всех педагогов вкупе, потеряло свои первые, но и самые важные очки.

Прошло пятнадцать лет, и вот уже я сама учительница и — страшно подумать! — тоже иногда хожу в туалет. Но, подспудно помня то давнее разочарование, всегда стараюсь юркнуть в него так, чтобы никто не увидел.

Вот и с Совой мы сегодня не встретились. Запал от выпитого бокала шампанского (ну хорошо-хорошо, двух) пропал впустую. Но разговорами о Сове мне настроение все же подпортили.

Лиля подошла, когда на пятачке у раздачи, сейчас выполнявшем роль танцпола и игрища, из охотных, но неловких объятий уже катились апельсины, а воздушные шары дружно хлопали, не выдержав бурного натиска педагогических тел.

Лиля подсела, и в лицо пахнуло сигаретами. Не замечала, чтоб она курила. Лиля была уже сильно подшофе, и ее потянуло на задушевную беседу:

— Ты что такая хмурая? Из-за вчерашнего?

Зачем спрашивать, если и так все ясно? Я промолчала.

— Наплюй и не парься! — принялась она вдохновенно меня успокаивать. — Никто тебя не осуждает. Наоборот. Говорят, молодец, не испугалась, до городской администрации дошла. Все понимают, что правильно сделала. Даже Сова… наверно…

— Все понимают, и все молчат, — буркнула я.

Мой ответ ее удивил.

— А ты что хотела?! Остальных же не трогали. Кому охота с Совой цапаться! Заест ведь потом. Мадам на что в подружках, а и ей попадает. В прошлом году 8 Марта отмечали, а она Сову не пригласила. То ли забыла, то ли хотела узким кругом, только историков собрать… Так Сова — представляешь! — на следующий день к нам ко всем на уроки приперлась. Планирование, журналы — все перерыла. Естественно, разнесла в пух и прах, Мадам чуть выговор не влепила…

Лиля пошарила взглядом по столу, ища свой бокал. Выпив, развернула разговор в другую сторону:

— Но, если по-хорошему, поладить с ней можно. Вот ты уверена, что Сова стерва, солдафонка… Нет, просто у нее работа такая. Ты пойми, на нее тоже сверху давят: отчеты, показатели, не дай бог, ЧП случится… Директор — кто? — завхоз, у него трубы, ремонт, а вся документация на ней. А главное в любой работе что? Правильно: они, родимые. Бумажечки.

Она вдруг встрепенулась:

— Слушай, хочешь, я тебе секрет открою? — И тут же, не дожидаясь моего ответа: — При нынешних порядках учителю остаться порядочным не легче, чем менту. А уж завучу — и подавно!

И захохотала собственной остроте.

Нет, все-таки Лиля неправа. Сова ведь не сама по себе плохая. Она и меня, и всех остальных под себя перекраивает. Ну или под кого-то там еще.

3 января

Ну что, дорогая… С Новым годом! С новым счастьем!

Хмм.

Много раз повторяла это выражение, но никогда не задумывалась, а сейчас написала и поняла: неправильно говорим. Какое-то одноразовое, однолетнее счастье получается. Попользовались, что хотели — получили, а срок годности вышел и — в утиль его, как заношенную рубаху? Нет, чем-чем, а счастьями разбрасываться нельзя, пусть даже и старыми.

Лучше так: с Новым годом! С большим счастьем!

Коряво, конечно, звучит, зато по смыслу правильно. И не отрекаемся от прежнего, и надеемся на лучшее. Правда, теперь получается: жадничаем. А почему нет? Человек и должен быть до счастья жаден. Это нормально.

Новый год встречали у Маши с Лешей. Мама все отнекивалась: вы, молодежь, веселитесь, а я лучше Линушку к себе заберу.

— Я тоже молодежь! — заявила та категорично, не желая выбывать из празднующей братии.

— Правильно, — поддержала Маша дочку, — нечего дома киснуть. У меня родители придут, вот вам и компания.

Против такого довода мама не устояла и в конце концов сдалась, выторговав право забрать Лину, как только та устанет.

Это был самый замечательный Новый год! За свои двадцать с куцым хвостиком лет я встречала его по-разному. Чаще всего — вдвоем с мамой. Праздничный стол накрывался под неизменным девизом «С Новым годом! С новым блюдом!». Рецепт выбирался загодя из кушаний, скромных по затратам, но эффектных по подаче или обещающих новый неожиданный вкус. Салаты у мамы распускались нежными гиацинтами из подкрашенных яичных белков или кровавыми розами из свеклы, мясные горки извергались голубым спиртовым пламенем и тягучей майонезной лавой, а впервые купленный ананас гордо сверкал позолоченными краской боками. Но ни вкусности, ни маленькие подарки, которыми мы друг друга обязательно одаривали, положения не спасали. Было грустно, хотя мы старательно это друг от друга скрывали.

Иногда нас зазывала какая-нибудь мамина приятельница или сослуживица, тоже одинокая, — какая здравая замужняя женщина пригласит в дом разведенную подругу, пусть даже и с ребенком? Но удвоенное одиночество лишь удваивало тоску. Мы уныло смотрели телевизор, запоздало признавая, что дома все-таки лучше, и сбегая почти сразу после боя курантов.

Пару раз я поддавалась на уговоры однокурсников, и наша шумная компания заваливалась в чью-то свободную квартиру. Было весело и жарко — от выпитого, от ощущения свободы и некого чуда, предвкушение которого все дозволяло и все списывало. Но и там я очень скоро начинала скучать: мне было стыдно перед брошенной в одиночестве мамой, и, главное, в этих компаниях у меня никогда не было сердечного интереса. Пьяненькие мальчики с курса, прибывшие по спец-приглашениям выпендрежные мачо и чьи-то отвергнутые, а потому готовые на все, вплоть до немедленной женитьбы на ком угодно ухажеры как кандидаты не рассматривались. А других не наблюдалось.

На этот раз сошлось все. Рядом были Сережа, мама, хорошая компания милых, приятных людей. И если правда, что как встретишь Новый год, так его и проведешь, то я буду совершенно счастлива!

6 января

Писала поурочные планы. На самом деле очень тяжело, я это еще во время практики поняла. По объему они должны быть тезисами, по подаче — блокбастерами, а по содержанию — эпопеями. Попробуй сочини такие бестселлеры…

Ну вот как совместить почасовую раскладку с тем, что ученик должен знать? Как в девятом классе всю Гражданскую войну засунуть в два урока? Минус время на опрос, оргмомент, итоги и закрепление. Не то что о военных действиях рассказать, так хотя бы объяснить, почему брат пошел на брата, а сын — на отца? Или как Сталинградскую битву отстрелять в двадцать минут, а Курскую — в десять? Что о Жукове сказать за 30 секунд? За это время и штаны — даже в армии! — надеть не успеешь. Назвать бы дату и показать место на карте…

В институте у нас был ветхий, кажется даже не с советских, а с царских времен, профессор. В кулуарах, с претензией на посвящение он любил повторять переиначенное: «История, что дышло, — куда повернул, туда и вышло». В молодости он с воодушевлением преподавал историю СССР, но потом внимательно вчитался в лозунги настоящего, прикинул светлое будущее и плавно перешел на изучение прошлого — истории Древнего мира. Мировоззрение на нее менялось гораздо реже, работать стало намного спокойнее. «Да и лекции, — шутил, — не надо переписывать». По-моему, он был еврей.

Еще он говорил: «Растите дерево, а не собирайте гербарий». Меня в этом убедил абсолютно. Взять любое историческое событие, ту же Вторую мировую. Предпосылки, причины, главные этапы — это, само собой, корни и ствол. Потом идут ветки — основные действия и лица. Тонкие веточки — подробности: что, где, когда. И, наконец, листва: факты мелкой значимости, знание которых многие так любят выдавать за образованность и высокую степень эрудированности. Еще есть «сережки»: интересные легенды, версии, гипотезы… Ненаучно, зато красиво и крайне завлекательно. Так что Козьма Прутков со своим «Зри в корень!» был бы очень правильным историком.

Но, добавлял профессор, мало вырастить дерево. Нужно оценить итоги, сделать выводы. Это на будущее и семена, и удобрения. При разумном употреблении дают хороший урожай. Все развивается, цветет и пахнет. А попробуй их недосыпать или пересыпать! Все захиреет и загнется. Тогда точно жди бунты, революции и всякие другие катаклизмы.

Только вот как на уроках успеть высадить все эти лесопарки? Никак не пойму: куда сейчас направлено пресловутое дышло? А что до тестов, они однозначно от ценителей гербария. Хороши только для накопляемости оценок, но не для накопляемости ума. Неужели оценки — главнее?

Будь сейчас другие времена, министерским чинушам с их тестами давно приписали бы вредительство. Я — за! Потому что, чем дольше работаю, тем меньше понимаю, что происходит.

И совсем не понимаю, почему умные, образованные люди при званиях и должностях допускают то, что творится в школе. Или молчат, потому что звания и должности важнее?

Опять меня понесло…

Просто детей жалко, у них такая каша в голове… «Мы все учились понемногу чему-нибудь и как-нибудь…» Или это вечная беда?

Нет, одно дело «мы учились» и совсем другое «нас учили».

Конечно, от учителя многое зависит. Но урок не резиновый. Вот и выбирай: вершки или корешки.

Да нет же его — этого выбора!

13 января

Времени нет, но это запишу, иначе забуду.

Лиля с Наташей опять выясняли отношения. Получился настоящий анекдот.

— По телевизору только и слышно: учитель избил, учителя избили. Настоящий антигерой нашего времени, — это, естественно, Лиля.

Наташа:

— Уж очень пессимистично…

— Хорошо! Вот тебе оптимистичный вариант: из антигероев учитель самый популярный.

И еще. Как же надоели эти бесконечные разговоры о зарплате учителей! Неужели ТАМ не понимают, что они унизительны? Каждый раз такое ощущение, будто ты ущербный или совершенно никчемный, раз до сих пор работаешь в школе.

Кстати, на днях в новостях показали сюжет с очередным восторженным докладом: средняя зарплата выросла аж на столько-то и стала такой-то! Я бы от эдакой зарплаты тоже в восторге была, знать бы только — где они ее нашли? Подозреваю, что в отдельно взятых городах, с учетом надбавок, полутора-двух ставок, да и то с налогами. Вот парадокс: когда докладывают или справку на субсидию пишут, то зарплату считают с налогами, а когда в банке кредит выдают — только «чистую». И правильно, что толку считать деньги, которых в кармане не было и не будет?

Но с чего тогда взяли, что только у «теневиков» двойная бухгалтерия?

16 января

Про историю с Зябликом я никому ничего не говорила. И хорошо. Все равно без толку.

Сегодня пили чай, и Наталья все расхваливала своего Меркулова: к каждому уроку обязательно находит что-нибудь интересное. Например, почему гладиолусы — от слова «гладиаторы». Оказывается, в Древнем Риме один кровожадный правитель хотел заставить двух гладиаторов, которые были друзьями, биться между собой. Победителю он пообещал щедрые подарки: и жизнь, и дочку в жены. Однако друзья не предали дружбу, и их обоих убили. А на воткнутых в землю мечах распустились кроваво-красные цветы.

Красивая легенда. Наталья ахала, пока Лиля ее не одернула:

— Что ты с этим Меркуловым носишься, как курица с яйцом? Обыкновенный выскочка. Ну прочитал два абзаца, чтобы пятерку получить. Кстати, ты его все хвалишь, а ведь он твой авторитет… того… коту под хвост.

— С чего вдруг? — Наталья и удивилась, и, было видно, обиделась.

— А с того, что он про всякие там гладиолусы знает, а ты, учительница, — нет. И какое к тебе после этого уважение?

— Но я же не могу все знать! А ребятам интересно, тоже что-то пытаются найти.

— А когда урок вести? Программу, Наташенька, никто не отменял. Лично я считаю, — Лиля покосилась на Мадам, но та видимой поддержки не выказала, — пусть они сначала учебник прочитают, а байки и анекдоты на перемене рассказывают.

Я вступилась:

— А кто сказал, что не читают? Но и научить работать с дополнительным материалом мы тоже должны.

— Будет открытый урок — вот на нем сколько хочешь и работай. А на обычных твоя задача — учебник дать. Если еще конкретнее — то, что будет на экзаменах. Помогут на них Меркулову его гладиолусы? То-то… Пусть параграфы учит.

Так и подмывало съязвить, но я промолчала: поругаемся, а ведь еще работать вместе.

Лиля поняла по-своему: нечего сказать.

— И вообще, — продолжила она, воодушевленная таким выводом. Опять покосилась на Мадам, и опять безрезультатно, — учитель и не должен знать много. Он обязан знать учебник и уметь его…

Лиля подыскивала подходящее слово.

— Вбить, — подсказала я.

Она поняла издевку, но не отступила:

— Да, если хочешь — вбить! И поверь, это не так уж мало и не так уж легко. Не просто липовый трояк поставить, а заставить выучить. Да и когда мне книжки читать? Тебе хорошо: мама уберет, мама приготовит. А мне вечером то ли в садик бежать, то ли в магазин; потом со старшей уроки делать… Часов в десять упадешь, какой-нибудь тупой сериал включишь — для большего уже голова не варит. Вот у самой дети пойдут, тогда поймешь…

Наверное. Но не успевать — одно, а не хотеть успевать — другое.

И мне, если вопрос ставит в тупик, все-таки всегда немножко стыдно.

А вот Мадам не стыдно. Она в нашей перепалке промолчала. Но про ее метод все знают. Если что, даст задание написать реферат — тому, кто задал вопрос. А нефиг отвлекать. И хоть диссертацию напиши — обязательно завалит. И на уроках тишина и покой.

20 января

Одна новость хорошая, другая — плохая, третья — отвратительная.

Начну с хорошей. Юрка Морозов получил сегодня пятерку. Тема-то была как раз про коренной перелом в Великой Отечественной. Он даже дедовские награды принес. Сначала подумала — на всякий случай, если вдруг в классе не поверят. Потом сообразила: для храбрости. Рассказал, конечно, не ахти, зато показал так, что в классе все рты пораскрывали. Рисунки — супер!

И даже Хохлов не вякнул!

Плохая новость: я, конечно, совсем забыла про наш с Юркой разговор. Еще подумала: что это он все вокруг моего стола вертится, а не вспомнила. Только когда девчонки на перемене доложили, что биологичка опять ворчала, потому что Морозов мальчишкам на уроке какие-то медали показывал, стукнуло: эх ты, растяпа! Хорошая ты была бы учительница…

В школу он пришел дня через два после моего визита. Едва поймала после уроков. Остался с явной неохотой, но не спорил. Наверное, думал, так быстрее отвяжусь.

— Как себя чувствуешь?

— Нормально.

— Долгов по предметам нет?

— Нет.

— И по математике?

Он не ответил, только помотал головой и тоскливо посмотрел в сторону двери.

— Слушай, попросить хотела… Мама говорила, ты рисуешь? — Эта тема была последней из заготовленных.

Юра разочарованно вздохнул: разговор грозил затянуться.

— Нет, — решил он не отступать.

Но так решил не он один.

— Выходит, мама наврала?

— Немного… В смысле — рисую, — поправился он, но тут же пошел на попятную: — Так, ерунда…

— Да мне немного нужно, всего пару рисунков. Срочно, — добавила я для пущей важности. — Так на тебя рассчитывала…

Ну слукавила чуть-чуть. Надо же было его как-то из раковины выдернуть!

— Может, все-таки выручишь? — дожимала я.

— Не получится у меня. — Юра все еще сопротивлялся, но уже без энтузиазма. Вдруг вспомнил спасительное: — Вы Зайцева попросите, он в художку ходит.

— А ты — нет?

— Нет, — замялся он. — В пятом классе ходил немного…

— А бросил почему? — быстро спросила я, силясь продолжить нескладный разговор.

— По кочану… — вырвалась у него неожиданная грубость. Видимо, он сам ее испугался, потому что тут же начал торопливо объяснять: — Учительница говорила — цвет не чувствую, еще насчет композиции… Да я и сам расхотел, все одно и то же. Скукота! — с вызовом добавил он.

— А ты любишь рисовать что-то особенное? — снова зацепилась я и попросила: — Покажи. Пожалуйста.

То ли из чувства вины за сказанную дерзость, то ли видя моей искренний интерес, Юрка, чуть помешкав, вытащил из сумки общую тетрадь. Полистав, молча развернул ее ко мне.

На странице толпилась странная компания. Жуткие монстры, огромные оскалившиеся псы, суровые рыцари в латах… Ну что ж, по крайней мере с пропорциями у него проблем точно нет.

— А мне нравится.

Я бегло пролистала тетрадь. Какие-то образы встречались чаще, какие-то — реже, менялись размеры и позы, но было у них одно общее — явная, неприкрытая агрессивность. Если бы я была психологом, запросто смогла бы разложить все по полочкам: отношение к себе, отношение к другим, комплексы, склонности и скрытые желания. Но как раз этому меня и не учили. А жаль. Впрочем, даже мне было очевидно: мальчишка жаждет самоутверждения. И путь к нему он видит только один: сила. Это Юрке твердо вдолбили.

Про такие моменты говорят: снизошло. Начиная разговор, я не думала, чем он закончится. Зря, конечно. Толку мальчишке от моего поговорить и посмотреть.

— Слушай, а ты на военную тему рисовать можешь?

Юрка замялся, но в глазах появился интерес.

— К примеру, бой: солдаты в атаку бегут, орудия стреляют… Можно «Катюши» или пулеметы, — говорила я, все больше воодушевляясь, — взрывы, огонь… Можешь?

— Наверно.

Есть! Теперь второй шаг, лишь бы не спугнуть:

— Вот и замечательно! Сделаешь несколько рисунков, а к ним… Короткий рассказик, а? Как твой дед танки подбил.

Молчание.

— После каникул будем «коренной перелом» проходить, и лучше на реальном примере, — начала я торопливо объяснять. — И интереснее, и нагляднее. Правда ведь?

Пожал плечами. По крайней мере не категоричное «нет». Уже хорошо.

— Ты все-таки подумай. По-твоему, дед, как родился — сразу героем стал? Или отец? Все с чего-то малого начинали, — говорила я пылко, хотя чувствовала — не то! не то! все это лишь подходящие к случаю банальности.

А что для него главное?

Надо не о деде, а о нем самом говорить!

— Иногда, Юр, одно слово сказать страшнее, чем в бой пойти.

Посмотрел на меня, но ничего не сказал. Пошел к двери и вдруг вспомнил:

— А рисунки? Вам надо было…

Совсем вылетело из головы!

— Да-да… — промямлила я, пытаясь срочно придумать правдоподобный заказ. Начала разговор, а толковой легенды не придумала! Пришлось соврать: — А они как раз на тему войны. К 9 Мая.

— Вы же говорили — нужно срочно?

Все, попалась.

— Ну пока конкурс в школе пройдет, потом — в городе, крае… Перед 9 Мая победителей уже награждать будут, — продолжала я выкручиваться.

Не знаю, поверил или нет, но больше вопросов не задавал.

После этого мы с ним не разговаривали, он сам все решил. И честно сказать, удивил. Смог ведь, когда захотел! Думаю, он тоже это понял. Главное теперь не забыть подыскать подходящий конкурс — рисунки отправить. Слово, милая, не воробей…

Третья новость — отвратительная. Опять сцепилась с Рубиным, и опять не смогла огрызнуться.

Когда все после урока вышли, он подсел ко мне:

— Зря вы это…

— Что — зря?

— Морозову пятерку поставили. Он же троечник. А мне вот — четыре…

— Почему зря? Каждый получил то, что заслужил. Я за Юру очень рада. Молодец, подтягивается. А что, у него еще два года, время есть. Или боишься, что опередит и твое место займет?

Глупость, конечно, сказала. Рубин за нее моментально зацепился:

— Мне бояться нечего: мое при мне будет… А вы знаете поговорку: каждый сверчок знай свой шесток? Морозову четверка за счастье. И не надо его портить, а то ведь и вправду подумает, что дорогой товар.

— И пусть подумает. Глядишь, в люди выйдет. Своей головой начнет соображать.

— Не выйдет. Потому что слабак и должен свое место знать. Каждый должен свое место знать. Нечего вперед лезть. Там своих много.

— А кто это определяет: свой — не свой?

— Есть такие… — Рубин многозначительно прищурился. — А то вы не знаете…

Я начала закипать:

— Не знаю. Уж просвети, пожалуйста.

— Свои, конечно. Вы вот, например, впереди никогда не будете.

— Это почему же?

Взять бы линейку и — по лбу!

— Вы — человек ограниченный…

Чуть удержалась!

— …в смысле: много вокруг себя ограничений выставляете. Отец правильно говорит: шире надо смотреть на вещи.

— То есть наплевать на все?! На закон, мораль, совесть?

— Ну вот опять… Шире, Елена Константиновна, шире…

Весь вечер была злая. Мальчишку не смогла на место поставить! Вот тебе и высшее образование! А может, он прав насчет ограничений? Веду дискуссии, вместо того чтобы схамить и отшить раз и навсегда.

И что бы я сказала? Что дело не во взглядах, а в форме языка и готовности вылизывать им у «своих» известное место?

Нет, не умею и не хочу. Мерзко это. Тем более что с него станется: включит диктофончик — доказывай потом, что у тебя «широкие» взгляды. Пакостник тот еще.

21 января

Весь день в голове вертелся разговор с Рубиным. Даже речь репетировала — пыталась доказать…

Чтобы успокоиться, решила почитать. Как назло, под руку попалась книжка про судьбы великих женщин.

Полистала. И вдруг поняла: большинство тех, кого мы считаем великими, преступили и мораль, и закон. Женщины в том числе. Клеопатра, Елизавета Английская, Екатерина II — кем бы они были, если бы не мстили, не обманывали, не убивали? Да никем. Их бы в истории просто не было. Монро, Шанель и вся прочая богема вообще без комментариев. Но об ошибках и подлостях — в лучшем случае мимоходом, между описанием реальных и вымышленных заслуг. А иные ухитряются и гнусности выдать за благочестивые дела.

За что же такое почтение? А за то, что не просто пошли наперекор, а сумели установить свои правила, свои законы. По которым не только сами, но и другие стали жить. Победили, вот и попали в великие. А не потянули бы, остались как все — получили бы за свои ошибки по полной программе.

Неужели Рубин прав?

Есть еще, конечно, мать Тереза и Дева Мария. Но известных и благочестивых — по пальцам перечесть.

Удивительное дело получается: почитаем нравственность, а вперед ставим тех, кто безнравственен. Оговариваемся, конечно: цель оправдывает средства, победителей не судят, кто без греха…

Это и есть — шире смотреть на вещи?

«Успокоилась», называется…

25 января

Приходили дядя Витя и Леонид Петрович. В командировку они приехали на целую неделю, ну и, конечно, сразу заглянули. Мама порхала вокруг стола мотыльком, мне даже стало немножко неудобно. Умом понимаю: осуждать не имею права, но чувствовала себя неловко. Все-таки не девочка.

После ужина дядя Витя зашел ко мне в комнату. Может, действительно хотел поболтать, но, подозреваю, больше для того, чтобы оставить маму наедине со своим приятелем.

Несколько минут он рассматривал висевшую на стене карту, полку, заставленную игрушками (им в основном и подаренными), явно выискивая повод для разговора. Наконец, подойдя к столу, взял один из учебников:

— Ну-ка, посмотрим, чему вы, мадемуазель, детишек учите.

Он опустился в кресло и открыл книжку. Полистал, на чем-то задержался, почитал, опять полистал… Чем дольше он сидел, тем мрачнее становился. В конце концов раздраженно отшвырнул учебник:

— Голову детям морочите! Ну не ты лично, а вот эти, — спохватившись, добавил он, ткнув пальцем в верхнюю часть обложки, туда, где стояли фамилии авторов. — Правда никогда не была нужна, но, грешным делом, думал, хоть сейчас… Все-таки «демократия»…

Явное мое непонимание заставило его снова взять учебник:

— Ты только послушай…

Он нашел нужную страницу и прочитал:

— «Члены ГКЧП были арестованы. Ослабление центральной власти привело к усилению сепаратистских настроений в руководстве республик. Большинство республик после событий августа 1991 г. отказались от подписания Союзного договора. В декабре 1991 г. лидеры Российской Федерации, Украины и Белоруссии заявили о прекращении действия Союзного договора 1922 г. и намерении создать Содружество Независимых государств (СНГ)». Во как! — Он захлопнул книжку с такой силой, словно хотел вытряхнуть из нее все, что считал неверным. — Лидеры хреновы… Главные сепаратисты — вот они кто! А что же ни строчки про референдум 17 марта?! Когда народ сказал: хотим жить вместе! Не три человека, а сто с лишним миллионов заявили: хотим жить пусть в обновленном, но в СССР! Азербайджан, вся Средняя Азия проголосовала «за», процент за девяносто зашкалил! Средний по Союзу получился в пределах семидесяти шести… Ты-то это знаешь? — посмотрел он на меня.

— В общих чертах, — призналась я.

— Правильно, зачем про тот референдум в учебниках писать… Иначе придется признать, что мнение народа уже тогда для власти было пустым звуком. Деньги на референдум выбросили, а Союз через полгода развалили, растащили… ГКЧП они, видите ли, испугались!.. Такую страну в клочки разодрали! Что ее разворовать не дадут — вот чего они испугались! Когда еще выпадет шанс стать удельными князьками… Ты пойми, не обязательно врать, иногда достаточно промолчать, и все кажется иным.

— Сразу воровать… Только и слышно. Как-то это… — Я пыталась найти слово помягче. — Примитивно, что ли…

— А ты свою книжку внимательнее почитай. Народ приватизацию прихватизацией обозвал, а у вас тут… — Он еще раз нашел нужную страницу. — Нет, ты только послушай! «У подавляющего большинства населения средств для покупки акций не было. Вот почему правительство решило каждому гражданину выдать приватизационный чек. Ваучер можно было обменять на определенное количество акций. Номинальная стоимость ваучера…» Ну тут дальше расчеты… Вот: «Ваучер, таким образом, был оценен в 10 тыс. российских рублей. Всего за первый год реформ были приватизированы 24 тыс. предприятий, 160 тыс. фермерских хозяйств, 15 % всех предприятий торговли. Главная цель была достигнута: в стране быстрыми темпами формировался слой собственников». Ну прямо не приватизация, а Божья благодать! — сердито постучал он пальцем по странице. — А кто акции-то скупал? Я? Может, вы с матерью? Да простой народ тогда с голода пух! Кто у кормушки был, тот и хапал. А у вас тут все гладенько, сладенько… Тьфу!

В теме, честно сказать, я была не сильна, но отчего-то сразу возникло желание спорить. Может, из-за его неожиданной напористости и горячности?

— Вот ты мне теперь и объясни: если власть народ обманула, обокрала, но, — кивнул он в сторону книжки, — ничего менять не хочет, то как ее после этого называть? И будет ли у народа уважение к такой власти? А ведь ты, насколько я понимаю, почтение к ней прививать обязана. Или нет?

Я растерялась. Никто мне сей почетной обязанности не вменял, но неожиданный вопрос показался совсем не риторическим. Легко рассуждать о прошлом, пусть даже и не очень далеком. А что говорить о настоящем? Тем более о власти, которая здесь и сейчас. Можно ли думать и говорить одно и то же? Хорошо, если ты согласен с тем, что написано в учебнике. А если нет?

Пробежав глазами по последнему параграфу, машинально отметила: оценки исключительно позитивные — «позволили усилить, укрепить, возродить», «заметно ускорена», «более энергично»… Ни слова об ошибках, будто и не было ни одной. А о недочетах — только в послании президента. Хорошо хоть ему можно.

— Это ж надо так исхитриться! Да тут даже вопросы сплошь положительные, — ткнул дядя Витя в текст после параграфа: — «Какие новые явления в политике, экономике и культуре позволяют говорить о возрождении России?» Выходит, что было раньше, критиковать можно, а что происходит сейчас — и думать не смей? А нет бы ученика спросить: как ты думаешь, что следует изменить в теперешней жизни — твоей, твоих родителей, всего народа; какие провести реформы? Нет, не спросят! — Он все больше распалялся. — Потому что тогда мальчишка или девчонка задумается и поймет, как много неправильного, несправедливого в его жизни! А это власти надо меньше всего. Ей нужны не думающие, ей нужны послушные. А ведь патриот, Лена, не тот, кто готов слепо выполнять приказы, а тот, кто видит, какие приказы нужны, чтобы сделать жизнь лучше.

— Видеть мало… — вставила я неуверенно.

— Верно, — легко согласился он. — Важно, как человек с этим знанием дальше жить будет. Вот и ты подумай…

Странный у нас сегодня случился разговор. Всегда верила дяде Вите на слово, а сейчас задумалась: прав он или не прав? Может ли вообще быть то, о чем он говорит? Ведь никакая власть не хочет, чтобы ее тыкали носом в ошибки. Если иная и терпит, то лишь вынужденная обстоятельствами: силой оппозиции, собственной слабостью или соблюдением приличий.

Она боится. Путь разрешений зыбкий и опасный, как проход по болотной трясине. Свобода слова — первый шажок, свобода собраний — второй, демонстраций — третий… Но вдруг не успел подставить шест, или тот оказался недостаточно прочным, или чуть оступился — и засосало болото, проглотило, всхлипнув напоследок воздушным пузырем.

Получается, вроде власть критиковать и позволительно, но в учебнике — ни-ни. Потому что — идеология. В жизни — как есть, а в книжке — как хочется. Чтобы помнили: не все дозволено. Пусть широко, но флажки выставлены.

Перечитала последние предложения — все логично. И поняла: дядя Витя может сколько угодно спорить, доказывать, но последний параграф был и будет позитивным. Таковы правила управления. Правила власти.

Тогда есть резон спросить: а нужен ли он, этот непременно позитивный последний параграф? Может, лучше вовсе убрать, чем заведомо лицемерить?

Нет, тогда вообще глупость получается, будто последних десяти — пятнадцати лет и вовсе не было.

А что касается «почетной обязанности»… Не знаю. Надеюсь, к концу года, когда дойду до последних тем, стану умнее. Что-нибудь придумаю.

Ха! Вот тебе и ответ на вопрос о цензуре: даже если никто не давит, уже сама себя боишься, сама себе цензор!

29 января

После обеда сидела с Линушкой. У нее высыпала ветрянка, и врач объявила домашний карантин. Хорошо еще температуры нет.

Люблю с Линой разговаривать. Маленькая, она иногда оказывается мудрее взрослых. Сегодня, например, спросила:

— Теть Лен, а драться — хорошо?

— Смотря когда, — ответила я на всякий случай расплывчато. Знаю я ее «детские» вопросики! — Если нужно слабого защитить — хорошо, если от нечего делать — плохо.

— А вот если люди сначала разговаривают, потом обзываются, а после еще и драться начинают. Со всей силы, — немного подумав, продолжила она допрос. — Нужно просто смотреть или как?

— Тогда милицию вызывать надо, — выдала я облегченно. Тут без вариантов.

— Обязательно? — уточнила Лина.

— Конечно! А то поубивают друг друга или покалечат.

— Вот и я так думаю, — удовлетворенно кивнула она. — А мама говорит — нельзя.

— Почему? — спросила я, запоздало понимая, что подвох все-таки был.

— Далеко они ругаются, в телевизоре, — вздохнула Лина и тут же вскинулась от очередной придумки: — Теть Лен, а разве в телевизоре милиционеров нет? Я видела, они вчера в кино бандитов ловили. Пусть бы пришли, им же там близко…

Ясно. Смотрела передачу с руганью и мордобоем, которых сейчас пруд пруди. Маша хоть и старается дочку от них оградить, а все равно не уследишь. И как ребенку после этого объяснить, что драка на самом деле — плохо? Ведь для него, раз по телевизору показывают, значит, непременно хорошо и правильно. В телевизоре же взрослые дяди и тети, разве могут они делать что-то плохое?

Когда я была маленькой, тоже многого не могла понять. Например, почему нельзя разом взять и прекратить все войны.

— Ведь это так просто! — удивлялась я недогадливости взрослых. — Пусть одни, хорошие, дяденьки перестанут драться и уйдут. А злые враги увидят, что они ушли домой, к своим ребяткам, им станет стыдно, и они тоже уйдут. Мам! — подскакивала я от внезапного сомнения. — А у плохих дяденек ребятишки есть?

— Есть. Конечно, есть, — отзывалась мама на мою жаркую речь и ласково гладила по голове.

Ее уверенность меня коробила: что значит «конечно»? У плохих не должно быть того, что есть у хороших. Мне же мама не покупает мороженое, если я балуюсь. Выходит, маленьких девочек можно наказывать, а взрослых дяденек — нет? Это кто ж такую несправедливость придумал? Уж не сами ли плохие дяденьки? Мрачное подозрение догоняло еще одно, совсем ужасное: неужели и тетеньки вместе с ними?!

Я выросла и теперь никак не могу понять другое: почему у людей обратное развитие? Мысли малышей гораздо чище и добрее, логичнее и понятнее. Черное они называют черным, белое — белым. Но проходят годы, а с ними приходит умение врать, молчать, изворачиваться и лицемерить. Взрослые называют это умением жить. Не владеющий сим сомнительным искусством попадает в число простачков, чудиков или даже местных сумасшедших. А он просто остался таким, каким был в детстве, — светлым и чистым.

И зачем дети торопятся взрослеть?

Сама же только что ответила: они — доверчивые, ждут от жизни радости, а не подвоха. А раз у взрослых возможностей больше, значит, и радостей должно быть больше.

2 февраля

Вчера проводили дядю Витю. Удивительно, но я впервые сделала это с облегчением. И вовсе не из-за его приятеля, хотя он мне и не особо нравится. Правда, пока не пойму, чем именно.

Спор, почти ссора, случился неожиданно, перед самым отъездом. На улице было чудо как хорошо, и после прощального обеда мы решили идти до вокзала пешком, тем более что большая часть пути лежала через парк. Пару дней над городом висел слякотный промозглый туман, успевший напугать заботливых мамочек грядущими насморками и простудами. Но ударившему ночью морозцу хватило всего нескольких часов, чтобы и отмести пустые опасения, и засахарить инеем весь город, одним студеным дыханием сменив его будничную унылость на праздничное роскошество.

Мы шли парами: мама с Леонидом Петровичем немного впереди, я с дядей Витей — сзади. Солнце едва касалось макушек деревьев, но контуры белых, недвижных, словно выточенных из хрупкого хрусталя берез уже начали растворяться в легких, осторожных сумерках. Фонари тускло желтели рано включенными лампами, и эта кратковременная несообразность — днем с огнем! — делала все вокруг еще удивительнее и таинственнее. Хотелось признаваться в любви, говорить о чем-то высоком и важном, читать вслух стихи и непременно громко, так, чтобы они разлетались вокруг яркими радостными птицами…

Но разговор получился о мрачном и потому совершенно неуместном. Нет, стихи сначала все-таки были. Среди прочих многочисленных талантов за дядей Витей числятся редкая по нынешним временам любовь к поэзии и исключительное умение декламировать. Мы любим играть в строфы на заданную тему, которой вчера, само собой, была зима. Я торопливо перебирала простенькие, из школьной программы стишки, а дядя Витя, не отнимая их у меня, откровенно играл в поддавки, отбиваясь виршами сложными и мне не известными. Я пробовала угадать, чьи они, но всякий раз промахивалась, не узнав ни Сашу Черного, ни Фета. Не угадала даже самое легкое, настолько легкое, что запомнила с первого раза:

Я знаю, что надо придумать,

Чтоб не было больше зимы,

Чтоб вместо высоких сугробов

Вокруг зеленели холмы.

Смотрю я в стекляшку

Зеленого цвета,

И сразу зима

Превращается в лето.

Так незатейливо, но гениально пишут только детские поэты. К тому же Агния Барто всегда была в числе моих любимых.

— А теперь только попробуй не догадайся, — шутливо пригрозил дядя Витя:

Черный вечер.

Белый снег.

Ветер, ветер!

На ногах не стоит человек.

Ветер, ветер…

— На всем Божьем свете! — перебила я, гордая тем, что наконец-то не попала впросак, — «Двенадцать» вообще-то в школе проходят.

— Ну-ну, — довольно хмыкнул дядя Витя. — А вам там рассказывают, что, когда Блок закончил поэму, то написал: «Сегодня я — гений»? Но Ахматова, да и другие…

Будучи в хорошем расположении духа, дядя Витя любил иногда проводить ликбезы. Я, естественно, их тоже обожала.

— …гений вообще понятие относительное, а не абсолютное. Потому что он не со всеми. Он — впереди…

Согласна. Относительное и во времени, и в пространстве. Давно и безвозвратно забыты сотни при жизни обласканных славой, окруженных почетом и увенчанных лаврами. Зато сейчас бесспорен гений Сократа и Джордано Бруно, казненных современниками, или Моцарта, умершего хоть и своей смертью, но в нищете.[2] А вот Ван Гог, при жизни продавший всего одну картину, ныне тоже в фаворе, но далеко не у всех. Многие до сих пор уверены, что его известность — всего-навсего результат хорошей, пусть и посмертной, рекламы. Почти как в истории с Геростратом,[3] которого так сильно хотели наказать забвением, что глашатаи десятки лет разъезжали по стране и выкрикивали имя преступника, приказывая грекам его забыть…

Занятая своими мыслями, я не заметила, что дядя Витя говорил уже совсем о другом. И, похоже, мое молчание расценивал как согласие:

— …разве он не сгонял тысячи крестьян на верфи, не гноил их на строительстве Петербурга? Разве не расправлялся со стрельцами и неугодными боярами? Не приговорил к казни собственного сына? Термины немножко другие, а по сути — один к одному. Но Петр — великий! А Сталин — деспот и диктатор! Только не говори мне про крепостное право, прежние нравы и прочую ерунду. Просто каждый царь выбирает: или — или.

Или жесткий рывок, или кисельное течение.

Ну по поводу чего-чего, а репрессий спорить со мной бесполезно. Стою и на том стоять буду!

— Дядь Вить, да вы что?! Разве сталинский террор можно оправдать? Оправдать миллионы безвинно погибших? Вы же такой умный, как же… Столько книг… Я-то… А вы… — задохнулась я от возмущения.

По-моему, он даже немного испугался:

— Ну-ну, успокойся. Никто репрессии оправдывать не собирается… Знаешь, сколько раз я слышал: легко рассуждать, ты ведь в лагерях не сидел, Беломорканал не рыл и даже в детдоме, после того как родителям дали десять лет без права переписки, не жил. Да — не сидел, не рыл, не жил. И поэтому не могу иметь свое мнение? Тогда и Петра нечего защищать — в его времена тоже никто не жил, бессмертных у нас нет. Точно! Его потому и оправдывают, что при нем никто не жил! Большое, как известно, видится на расстоянии. А ведь и при Сталине было создано не большое — огромное. Надеюсь, это-то ты, как историк, отрицать не будешь?

— Неужели вы не понимаете, что жесткость и жестокость — разные вещи? И какая разница, что создано, если из-за этого сознательно уничтожали людей? Ну как вы — вы! — не можете понять элементарного?!

Он вздохнул с видом, точно сам хотел меня об этом спросить.

— Лена, запомни: правители всегда убивают. Просто у каждого своя статистика. Ну назови навскидку хоть одного, кто не убивал, не карал, не подавлял.

Я добросовестно попыталась кого-то вспомнить, но мысли сильно штормило, и на берег среди прочего бесполезного мусора выбросило только одно имя — римского императора Диоклетиана, того самого, что отказался от трона и занялся выращиванием капусты. Вот что значит актерское обаяние: три предложения в известном фильме[4] — и готов образ вполне себе мирного, благообразного старичка. И будто не было на его счету двадцати лет власти, многочисленных войн и жестоких гонений на христиан.

Но было так, как было. Значит, и Диоклетиан не подходит.

— И не найдешь, — пресек мои внутренние потуги дядя Витя. — Они на это обречены. У каждого своя Чечня, большая или маленькая. Вопрос в другом: сколько посылать на смерть и ради чего?

— Вот именно — сколько!

— А я бы все-таки начал с другого: ради чего?

Мое откровенное раздражение заставило дядю Витю сменить тактику:

— Представь, что отец с сыном начали строить дом. Большой, удобный, надежный. Отец торопится, ни себя, ни сына не жалеет. Да, впроголодь, да, раздеты, разуты. Самому пальцы отхватило, сыну — руку. Но все-таки построили дом, какой хотели. Без изысков, но свой собственный, с сетями, котельной, как положено. Построили — заметь! — для себя, не для чужого дяди.

— Пальцы?.. — не поняла я.

— Жена застрелилась, сын погиб на фронте. Друзей нет, зато в каждом видится враг…

— Ну это уж его личные проблемы! — вырвалось у меня. — Сам себе такую жизнь выбрал! Кто ему мешал оставаться нормальным человеком? Можно быть и хорошим семьянином, и приличным правителем. Как, например, Александр III или… — Я опять замешкалась, подбирая подходящий пример.

И опять на ум ничего не пришло. Не называть же, в самом деле, Екатерину II, укокошившую муженька! Или Николая II, доведшего страну до революции. А еще говорят, что талантливый человек талантлив во всем…

Убедившись, что больше образцов монаршей разносторонности я выдать не в силах, дядя Витя продолжил:

— Потом были другие отцы и другие сыновья. Только немного обустроились, кое-как обставились, очередному папаше стукнуло: ремонт пора делать! Ладно бы обои решил переклеить или панели подкрасить, нет — капитальный ремонт подавай! С чего начинать — неизвестно, что должно получиться — тоже. Но ломать — не строить. Раздолбал в два счета. Ура! Ай да я, молодец! А крыша по башке — раз!!! Впопыхах не смотрел, что ломал, не до того. А снесенные стены несущими оказались. Остались хлипенькие переборки, на них все повисло, того гляди рухнет. Сынок поднатужился, подтянул поясок, опять впроголодь, опять разут. Но выдюжил, вытянул. А папаша тем временем дому новых хозяев нашел. И в кусты. Ремонт дальше пошел, уже без спешки. Ведь главное — стены, крыша над головой — есть. И старая котельная кое-как, но еще пашет. Колодец, что на участке стоит, и раньше выручал, а теперь соседи столько платят, будто из него молочные реки текут… Можно, кажется, и вздохнуть. И точно: коттедж обустраивается красивый, богатый. Только сына в него уже не пускают. Отправляют в домик для прислуги.

Он немного помолчал, а потом спросил:

— Вот теперь, дорогая моя Лена, и подумай: какой из отцов лучше?

— Но ведь руку не пожалел, отхватил…

Почему я не нашла других доводов? Ведь они наверняка были, их не могло не быть! Но в третий раз за разговор я не нашлась что ответить.

— Ты не думай, я не сталинист, — отверг он мои мрачные невысказанные догадки. — Я ведь в советское время вполне правильным коммунистом был — от работы не бегал, не воровал. Знал, что моя страна сильная, и верил, что лучшая… Молодые сейчас нам притыкают: а очереди, а дефицит? Да, чего отрекаться… Но, чтобы от них избавиться, необязательно было страну раздирать. Ведь не ради одной — извини! — жратвы живет человек, теперь-то я это точно знаю!

Из куста, растерянно чирикая, выпорхнула небольшая воробьиная стайка. Может, испугавшись громкой речи, а может, удивившись ей: если не хлебом единым, то ради чего?

— Когда началась перестройка, у всех головы закружились от свободы. Говорить — можно! Митинговать — можно! Даже не работать — и то можно! Архивы открыли, репрессивные дела рассекретили. Я тогда журналы, газеты пачками проглатывал. Слышала выражение «Опьянел от свободы»? Свобода, как и власть, очень сильный наркотик. Зависимость вызывает даже в малых дозах, а при передозировке можно вообще коньки отбросить. Потому давать их нужно постепенно, чтоб башню не снесло. Вот скажи, что будет, если голодному дать разом наесться?

— Желудок скрутит.

— Это в лучшем случае. А в худшем… Теперь понимаешь? А нам кинули все и сразу: жрите, сколько хотите… Вот многие и не смогли прожевать, подавились… Сознание тогда крепко развернуло. Это сейчас поздним умом понимаю: маятник сработал, причем прямо по лбу.

Заметив мое непонимание, пояснил:

— Представь, что маятник до упора отвели в сторону. Допустим, вправо. Держат крепко, цепко, надежно. За малейшую попытку освободить бьют по рукам. И вдруг — хрясть! Ломается замок. И маятник почти до упора несет влево. Потом опять: вправо — влево, вправо — влево… Строгость — разврат, дружба — резня, укрепление — развал… И дальше, пока вся энергия не погасится сопротивлением. И так во всем: держишь — вроде все спокойно. Но стоит резко отпустить — обязательно вдарит, причем почти с той же силой, с которой прежде заворачивали гайки. И на пути обязательно окажутся чьи-то лбы. Тогда оказался и мой в том числе…

— Так зачем держать? — вырвалось у меня. — Разве не держать нельзя? Пусть бы часы себе тихонько ходили…

— Вот! А что для этого нужно?

Я задумалась: действительно, что? Как не допустить тоталитаризм и не вляпаться в анархию?

— Наверное, вовремя подводить, чтобы вперед не бежали, но и не отставали…

— …то есть вовремя проводить реформы! — подхватил дядя Витя. — Абсолютно верно. Все-таки в институте тебя, похоже, не совсем испортили. Но реформы эти должны быть на благо большинства, а не меньшинства, вот что главное. Не подачки, а реформы!

Снег под ногами сухо похрустывал, и мне вдруг пришла совершенно неожиданная мысль: по такому снежку хорошо пройтись бравым маршем. Раз-два, раз-два…

— А тогда я чуть партбилет не сжег. И потом долго надеялся: переходный период, еще образуется… В последнее время часто себя спрашиваю: почему терпел, почему не сопротивлялся? И знаешь, что понял? Не потому, что трусливый был или к послушанию привык, а потому, что не подозревал, что власть может так бессовестно обмануть. Кинуть, развести, лохануть… Молодые не понимают, а наше поколение видело: жизнь становится лучше. И верило: будет еще лучше. Не только своя, а у всех.

Помолчав, тяжело вздохнул:

— Думаешь, брюзжит дядька, к старости дело идет. И жизнь у него совковая, и цель совковая… Ну тогда скажи мне, к чему сейчас молодежи стремиться? — начал он опять распаляться. — Иметь еду, шмотки, тачку? А дальше? Неужели смысл — в тряпках? Или в том, чтоб умереть здоровым? Или все счастливы из кожи лезть и пуп рвать, чтобы олигарх новую яхту купил? Это — национальная идея?!

Его горячечность передалась и мне.

— Тогда, — кивнула я в сторону, подразумевая прошлое, — врали тоже достаточно. «Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек…» И под это «вольно» — строем марш! — вспомнилась мне недавняя случайная мысль. Вот она к чему была! — Левой, левой! И сажали, и расстреливали… — заводилась я все больше. — Что, разве ваша власть не лицемерила?! На каждом доме — «Слава Коммунистической партии!», на каждой стене — «Да здравствует КПСС!». А чему слава, что должно здравствовать? Партия, которая выедала себя изнутри, убивала своих же членов сотнями, тысячами, часто самых лучших и верных?! Которая только и могла, что молчать, аплодировать и единогласно руки поднимать?!

— Начнем с того, что, раз люди репрессировались, значит, не все и не всегда молчали. Теперь про лозунги… А ты случайно другие не видела — «Слава трудовому народу!», «Да здравствует дружба народов!»? Это что, по-твоему, тоже двуличие и вранье?! Нет, дорогая моя, трудягу уважали, потому что понимали, кто кого кормит. А сейчас он что? — быдло бесправное…

— Понятно. Предлагаете отнять и поделить? — съязвила я, не погнушавшись затертой до дыр банальности.

Он резко, словно поезд, у которого сорвали стоп-кран, остановился.

— Думаешь, я сейчас испуганно ручками замашу: ну что ты, как можно, я совсем не то имел в виду! — воскликнул он, не замечая, что на самом деле машет руками. — А я то и имел в виду: да, отнять! Вот скажи: мошенник обманом забрал у тебя колечко или сережки, следует его за это наказать? Следует. А сережки кому — ему оставить или тебе вернуть?

— Ну мне, — замялась я, уже понимая, куда он клонит.

— А если вор прикарманил завод? Порт? Фабрику? Вся страна семьдесят лет строила и вдруг — бац! — хозяева объявились. Палец о палец не ударили — уже олигархи. И теперь их не тронь, все по закону. Так ведь закон что? Бумажка. Сегодня одна, завтра другая. Долго ли новую написать. Они ведь, сволочи, потому и конфискацию отменили… Нет, ты все-таки ответь: почему у воров нельзя ворованное отнять? — опять переключился он на меня.

— А разве отдадут? — удивилась я. — Да и как теперь определить, где украденное, а где заработанное?

Похоже, он ждал этого вопроса, потому что ответил быстро, ни на секунду не задумавшись:

— Да, сложно теперь народу народное вернуть, тяжело — согласен. Так ведь любое преступление расследовать трудно. Что ж теперь, вовсе не расследовать?

Помолчав, продолжил:

— А про поделить… Зачем? Это же чушь полная, что общим хорошо управлять нельзя. Можно. Что мы, дурнее китайцев? Просто надо хотеть. Хотеть и делать. А умных и порядочных у нас еще не так мало, как некоторые рассчитывают, — добавил дядя Витя, как-то разом обмякнув. — Ты пойми, я не революций, не «сильной руки» — я порядка и справедливости хочу. Чтобы каждому — по делам его…

Мы вышли из парка, уже черневшего за нашими спинами темным провалом. По улице медленно продребезжал трамвай. Его скрипучий ритм, кажется, нас обоих вернул в реальность.

— Ладно, совсем я тебе голову заморочил, — устало вздохнул дядя Витя.

Мама с Леонидом Петровичем стояли у вокзала и, пока мы подходили, то и дело тревожно поглядывали в нашу сторону. Вряд ли они слышали сам разговор, но и повышенный тон уже был безусловным поводом для беспокойства. Однако на мамин робкий вопрос мы дружно сделали недоуменные лица и категорически отмели всяческие ее подозрения.

Только уже у вагона, прощаясь, дядя Витя тихонько шепнул мне:

— Но имей в виду, иногда ей эта процедура полезна. Я про голову.

Он уехал, а я осталась совершенно ошарашенная. Еще пару часов назад безоговорочно уверенная в своей правоте, сейчас я разрывалась между тем, что знала, и тем, что узнала. Почти физически ощущала, как убеждения мои, за студенческие годы утрамбованные в плотный, до состояния камня, клубок, теперь тяжело, с неимоверным усилием раздирались. Туго скрученные нити не поддавались, рвались, и их концы беспомощно торчали, ища продолжения. Но пока соединить эти обрывки я была не в силах.

Как не в силах осознать, что дядя Витя — самый хороший, добрый и умный — вдруг оказался закоренелым сталинистом. Хоть он этого и не признает.

И что мне теперь делать?

Жить, будто ничего не случилось? Невозможно.

Начать его презирать? Глупо.

Больше не разговаривать о политике? Может быть…

И ведь знаю, что говорит он неправильно, и чувствую — есть слабые места! — а переспорить не могу. И знаний не хватает, и умения…

Вот! Нашла! Обязательно, непременно буду с ним спорить! Чтобы, наконец, научиться за себя постоять!

P.S. Себя не обманывай. Ты уже чувствуешь, что он в чем-то прав, но пока не хочешь это признавать. Конечно, не насчет Сталина, насчет другого. И не находишь иного способа дать себе возможность пусть пока не соглашаться, но слушать. Сама ведь недавно удивлялась, что в учебнике нет ни строчки про детей-героев. И сама убеждала: хотите знать, как было, — крутите мяч!

Ну вот! Уже на твою мельницу воду лью, дядя Витя.

5 февраля

После уроков договорились с Наташей сходить в цветочный магазин. У ее тетушки — яростной любительницы горшечных растений — подоспел очередной день рождения, и теперь вся родня бегала в поисках чего-то эдакого. Я была приглашена в качестве почетного эскорта и эксперта.

Пока Наташа собиралась, я от нечего делать разглядывала с десяток цветных картинок, лежащих у нее на столе.

— А, это мои несуны стараются, — улыбнулась она. — Как оценки приспичит исправлять, так они в Интернете откопают что-нибудь, распечатают и ко мне бегут. С этим, — махнула она рукой на листы, — вообще смех. Представляешь, из шестого один принес. Я ему объясняю: мы Первую мировую только через три года будем изучать. А он: но ведь на цветном же принтере распечатал, хоть четверку поставьте. Во как! «Ведь на цветном же!» — передразнила она, скорчив рожицу.

У меня самой таких ходоков в конце четверти хоть отбавляй. А куда деваться? Пригодится…

На листах оказались распечатанные к уроку слайды, вполне, кстати, профессиональные. С планом занятия, целью, картами, фотографиями. Я повертела их и уже хотела положить, как вдруг чуть не выронила от удивления:

— Наташ, а ты читала, что тебе твой двоечник принес?

— Нет, — растерялась она. — Посмотрела мельком. А что такое?

— Ты только послушай! «Начало войны вызвало в России взрыв патриотизма. В крупных городах прошли антигерманские манифестации и погромы. Санкт-Петербург был переименован в Петроград. Уже в 1-е дни на мобилизационные пункты явились почти все военнообязанные. Женщины добровольно работали санитарками».[5] Ничего себе!

Наташа напряглась, но промолчала.

— Да ты что? С каких это пор погромы стали проявлением патриотизма?

Она взяла лист, перечитала:

— Знаешь, а я бы, наверно, и не заметила…

Хотела над ней поглумиться, а потом подумала: наверняка не одна она не заметила. Даже автор не понял, что написал. Потому что пусть уж он лучше будет дурак и растяпа, чем националист и провокатор.

7 февраля

Сегодня сидели с Сережей дома, смотрели «Титаник». Я опять втихушку плакала: жалко же…

Оказывается, Сережа фильм ни разу не видел. Когда шел премьерный показ, он был на объекте где-то на своих Северах, а потом шумиха улеглась, и поводов для встречи у них почти не осталось. Почти, потому что кино «а-ля романтик» явно не его формат.

Сначала немного расстроилась. Когда любишь, хочется совпадений. Чтобы «единое целое», «две половинки» или что-то в этом роде. (Ну вот, уже и на банальности потянуло. Это все «Титаник» виноват!)

А потом поняла: все правильно. Он просто сказал свое мнение — не отстаивал его с пеной у рта, не настаивал на нем уперто, не соглашался малодушно, думая совсем другое… Умный человек так и должен делать. А Сережа — умный.

Ему вообще повезло, он живет в свое время. Активный, практичный, основательный — крепко стоит на ногах. Знает, чего хочет, но желания его не из области умозрительных идеек. И в то же время есть в нем какая-то человеческая легкость, он не грузит, не занудствует.

Не то что некоторые.

Так, приехали…

В конце концов, плюс и минус всегда притягиваются!

И не такой уж я сильно отрицательный минус! Я, можно сказать, положительный минус! (И это, что ли, на «Титаник» списать?)

P.S. Думала, с чем бы нас с Сережей сравнить, и придумала: он — каменная башня на высоком юру, а я над ее крышей флажком на ветру бьюсь.

По-моему, очень похоже.

10 февраля

Переключала каналы и случайно зацепилась за крикливое ток-шоу. Обычно такие вещи не смотрю: сидят дядьки, друг друга не слушают — лишь бы свое успеть вытряхнуть, и с претензией на авторство толкают прописные истины. Но, признаюсь, тот тяжелый разговор с дядей Витей до сих пор не дает покоя. Занозой засел. Особенно его горькое: «Почему терпел? Почему не сопротивлялся?..»

Сегодня обсуждали, как всегда, глобальное: Россия по большинству позиций продолжает уверенно скатываться вниз, а потому, братцы, даешь спасение страны! Только один ма-а-аленький вопрос: что для этого необходимо сделать в первую очередь? Ну и, естественно, все начали тянуть одеяло на себя. Картинки рисовали исключительно колоритные для усиления образного воздействия. Одни кричали про неотложную реанимацию бездыханного сельского хозяйства, другие — про костыли для поднимающейся с колен промышленности, про срочную мобилизацию сил для развития космоса — это, наверное, военные… И — хором: нужны деньги, нужны деньги, нужны деньги…

Слушала и в очередной раз удивлялась: неужели действительно можно не замечать очевидного? Вроде умные…

Мама рассказывала, как раньше платили за проезд. В часы пик автобусы набивались битком, и сначала к кассе из рук в руки передавали пятачки, двушки, копейки, а потом обратно — тонкую ленточку билетиков. И никому в голову не приходило заныкать чужую монетку или билет. Не платить было и стыдно, и неудобно: люди вокруг пусть ничего и не говорили, но в большинстве смотрели осуждающе. Они поддерживали Систему.

И помню свое детство, когда с кондукторами постоянно ругались, а иногда даже дрались. Причем не только хулиганистая молодежь или подвыпившие мужики, но и пенсионеры, студенты, многодетные мамы со своими неавторитетными льготными проездными. В этом яростном противостоянии пассажиры всегда брали сторону «зайца». Теперь понимаю: не потому, что обязательно были за него, а потому, что так выражали несогласие с Системой.

Сейчас по городу снуют маршрутки. Все платят. Нет ворчливых кондукторш, зато есть крепкие водители, с которыми даже самые задиристые забияки предпочитают не связываться. Людей заставили подчиниться Системе. Но стоит чуть смягчить условия, чуть ослабить узду — вынужденное послушание тут же исчезнет. Потому что нет к Системе доверия и, следовательно, нет желания ее поддерживать.

А кто не поддерживает, тот как минимум не помогает. Или даже мешает. Так стоит ли рассусоливать про быстрое развитие страны, если большинство ее граждан — балласт?

Все элементарно, дядечки.

И по поводу возврата доверия тоже несложно. Просто закон должен быть по совести, а жизнь — по закону. Вот какую задачу надо решать первой.

Может, и нескромно, но, чем больше я задумываюсь над тем, что слышу, тем чаще ловлю себя на крамольной, но совершенно очевидной мысли: я умнее многих из тех, кто сидит наверху!

11 февраля

На перемене пили у Мадам чай, и не выдержала, поделилась вчерашней идеей про балласт.

Лиля сразу отмахнулась:

— Дай хоть поесть спокойно, без политики.

Мадам пожала плечами:

— Народ в принципе не может любить власть.

— А почему, по крайней мере, не может уважать? Как в Швеции, Норвегии, Дании, — не сдавалась я. — Там может, а у нас — нет?

— Ну, во-первых, ни я, ни ты в Швеции не жили и даже не были, а потому, кого там уважают, не знаем. Во-вторых… Знаешь, есть такое «правило Брейлека»: доверяй лишь тем, кто может потерять столько же, сколько ты сам.

— То есть должно быть общество равных?

— Сплошь аллегории, — фыркнула Лилька. — Вот еще одна на крайний случай, если вдруг у вас закончатся: сытый голодному не товарищ. Надо разъяснять, кто есть кто? Ты что, не понимаешь, что дядечек из твоей передачи на самом деле все устраивает? Зачем ломать систему, которая их кормит?

Обидно, но, получается, я все-таки глупее их.

Ну тогда мне и глупые вопросы задавать не стыдно:

— А оно вообще возможно, общество равных?

— Если все станут одинаково честными и порядочными, — откликнулась Мадам. Подумала и добавила: — Или их заставят быть честными и порядочными. Или это будет выгодно. Вот теперь и решай, возможно или нет.

Она допила чай и, вздохнув, поставила чашку на стол:

— Равенство, братство… В теории-то все красиво, только на практике ничего не получается. Вот, к примеру, Прудон. Как он говорил? «Собственность — это кража». Правда, он имел в виду крупную собственность. А мелкую, наоборот, защищал, полагал ее основой вечной и незыблемой. Главными помехами считал цены и деньги, поэтому товары предлагал не продавать, а обменивать; предлагал создавать банки, дающие беспроцентные ссуды. Даже попытался открыть один такой, но…

— Ой! — влезла опять Лиля. — Позвольте догадаться! Неужели банк прогорел? А ведь такая классная идея — работать задарма! Он что, дурак, этот Прудон?

— Не дурак, а идеалист, — поморщилась Мадам. Ее тоже коробила Лилина резкость, но замечаний она не делала, понимала, что бесполезно. — Кстати, в середине девятнадцатого века у него было много сторонников, особенно на родине, во Франции.

— Отнять и поделить всегда много желающих.

— А вот тут ты ошиблась. Революцию Прудон отвергал, рассчитывал, что производства постепенно перейдут артелям и кооперативам.

— Ага, уже вижу очередь из олигархов, — усмехнулась Лиля. — На коленках ползут и умоляют: пожалуйста, заберите у нас заводы, скважины, шахты, яхты, особняки. Хотим жить как все, в «хрущевке» на пятидесяти квадратах… Точно — идеалист. Нет, все-таки дурак.

Выходит, даже глупости — и то придуманы до меня.

А если не глупости? Иногда думаю: если я, мама, дядя Витя можем не воровать, не убивать, не обманывать, то почему этого не могут другие? А если могут, значит, все-таки возможно оно — светлое будущее?

14 февраля

Ура! Ура! Ура!

Просто распирает от желания похвастаться: мне прислали целых семь валентинок! Из историков больше только у Наташи, но у нее малышня, пятый-шестой класс, а у меня — девятые. В их возрасте разница в четыре года — это в целую жизнь.

Для валентинок на первом этаже поставили большой контейнер, и с самого утра вокруг него происходило настоящее столпотворение. Младшие, особенно девчонки, подлетали целыми стайками и запихивали открытки толстыми пачками, громко и деловито обсуждая, кто из подружек и за какие такие страшные грехи лишен права получить заветное письмецо.

— …мне позавчера на математике ластик пожадничала! А я ей линейку давала! Помнишь, когда Светлана Семеновна на природоведении велела таблицу начертить?

— …Танька? Обойдется! Думает, если ей бабушка новую кофту купила, может нос задирать!

— С воланчиками, — завистливо вздыхая, отзывалась подружка. — А вот тут, — проводила она вниз по планке, — пуговки. Перламутровые…

Те, кто постарше, подходили по двое-трое. Громко смеялись, пытались выхватить валентинки друг у друга, всем своим видом показывая, что им эта детская чушь и не нужна вовсе, а пришли они так, для прикола.

— А я знаю, Светка Валерке Петрову написала! — дразнила одна.

— Дура! — надувала губы Светка и замахивалась, чтобы ударить. — Сама, наверное, ему написала, а на меня сваливаешь! Думаешь, никто не видел, как ты на дискаче перед ним выплясывала?!

— Сама дура! — ловко увернувшись, радостно выкрикивала задира, польщенная и предположением об отношениях с Петровым, и тем, что ее старания на дискотеке оказались замечены. И, скорее всего, не только Светкой.

Ну а редкие старшие вели себя как и подобает взрослым — спокойно, напуская вид многозначительный и серьезный. Малышня поглядывала на них с уважением, уверенная, что на их ярких бумажках написано куда более важное, чем просто: «Привет! Ты самая классная!» Хотя, думаю, в большинстве случаев они глубоко ошибались: именно это там и было.

Первые уроки прошли в томительном ожидании. Все сидели как на иголках, слушали вполуха и то и дело перешептывались, игриво посматривая по сторонам.

Наконец, на третьем уроке дежурные, временно переквалифицированные в почтальонов, начали разносить открытки по классам. У меня сидел злополучный 9 «Д», и, как только дверь распахнулась, стало понятно, что урок можно считать законченным. Все соскочили с мест и окружили мальчишку, который, гордый своей миссией, выкрикивал фамилии и вручал счастливчикам заветные листочки. Толпа вокруг него постепенно редела.

— Все! — объявил дежурный, но не ушел. Порылся в другой папке, видимо предназначенной для посланий учителям, и протянул несколько открыток мне: — Нате!

В глубине души я, конечно, надеялась получить милую записочку, но мысль эту до последнего старательно от себя отгоняла: приятная неожиданность всегда лучше горького разочарования. Открытки легли на стол широким веером, и по классу прошелестело сдержанно-восторженное:

— Ого!

Меня прямо распирало от желания прочитать их тут же, во время занятия. Рука уже потянулась…

— А что вам пишут? — выкрикнул кто-то с галерки.

И тут же со всех сторон заканючили:

— Прочитайте… Ну, пожалуйста… Мы никому не скажем…

Урок грозил быть окончательно сорванным, поэтому валентинки пришлось отправить в стол, а с классом заполнять придуманную в срочном порядке таблицу. Если в голове ветер, пусть хоть руки делом занимаются. Это я и про себя тоже. Учительница, а рефлексы как у пятиклашки.

На перемене никак не могла дождаться, когда все выйдут. Наконец, закрывшись, разложила открытки перед собой. Большинство оказались вполне стандартные: яркие, обильно усыпанные блестками, голубками, сердечками и прочим разномастным амуром.

Но одна выбивалась из этого единого блестящего строя. Самодельная, из обычного цветного картона, с кроваво-красной розой на переднем листе, вырезанной, судя по толщине бумаги и просвечивающим с обратной стороны буквам, из газеты или недорогого журнала. Цветок был очень красивым, и я даже потешила себя мыслью, что отправитель пожертвовал мне свою самую любимую и дорогую сердцу картинку.

Шестым или каким иным по счету чувством я сразу поняла: эта открытка — главная. И написанное в ней — тоже самое главное. Поняла и отодвинула на край стола. Оставила на десерт.

Я читала, стараясь не торопиться, но почему-то все равно получилось быстро. Комплименты оказались самыми неожиданными.

«Мне нравится у вас учиться» неизвестный (или неизвестная?) К., подумав, усилил вставленным наверху «очень!!!». Помарка, но зато какая приятная!

В другой оказалась орфографическая ошибка, но и она вызвала умиление: «Вы — лудшая!» В конце концов, я преподаю не русский язык, чтобы огорчаться из-за такой мелочи.

«Зеленый костюм вам очень идет!» Не зря, Иринка, мы с тобой ноги по магазинам топтали!

Оказалась даже психотерапевтическая: «Когда мальчишки мешают, не обращайте внимания. Они все дураки!» Это точно от девчонки. Видно, тоже натерпелась от них, сердешная…

Настигло и пресловутое «Вы самая классная!». Правда, обошлось без привета — никаких тебе (то есть мне) фамильярностей.

Покоробила только одна. Она превосходила другие всем: размером, буйством красок и даже, кажется, плотностью блесток. Внутри оказалось целое послание: «Уважаемая Елена Константиновна! Поздравляю Вас с праздником. Я всегда стараюсь получать по Вашему предмету только пятерки. Вы очень хороший учитель. Желаю Вам здоровья, счастья и семейного благополучия. Катя Перова, 9 „Г“ класс».

Не знаю, что именно в ней показалось не так. Или то, что в первую очередь девочка писала о своих оценках, а потом уже о том, какая я хорошая? То ли настолько скупой, почти официальный слог, что закралась мысль: а не под родительскую ли диктовку писалась? То ли подпись — полная, со всеми выходными данными, чтобы, не дай бог, учительница не спутала или не забыла, кто именно желал ей счастья и благополучия.

Зато толстый намек на желание получать только пятерки был виден невооруженным глазом. Катя из хронических отличниц, для которых любая другая оценка в итоговом столбце воспринимается как признак ущербности, чуть ли не инвалидности. Но, не имея особых способностей, к старшим классам такие выдыхаются, их пятерки стремительно теряют в весе, да и ставятся скорее по привычке: отличница же. Чтобы по-прежнему числиться в первых, им приходится зубрить, ходить по пятам, заискивать и старательно заглядывать в глаза: «Вы не забыли? Я вам валентиночку отправляла…»

Читала, думала, а все равно была где-то еще. Потом поняла: «самиздат» отвлекает. И вот осталась она. Та самая.

Я пододвинула открытку к себе и несколько секунд разглядывала. Тянула время, боясь разочароваться. Перевернула — сзади еле заметное, написанное карандашом: «Елочке». Почти как «на деревню дедушке»! И ведь дошло! По душе приятно скользнуло: кличка, а звучит ласково.

Наконец, открыла. Внутри не было ни дежурных типографских стишков, ни кудрявых завитушек, ни подписи — не было ничего.

Только четыре слова: «Не уходите от нас!»

Обожгло.

А разве я собираюсь уходить?!

По каким таким первичным или вторичным признакам это определили?!

Неужели мои сомнения и разочарования настолько заметны?

Или потому, что другие не смогли, испугались, не выдержали?

Но я тут при чем?

Неужели еще непонятно, что я-то и смогу, и не побоюсь, и выдержу?!

Да, уважаемые! Особенно теперь, когда выяснилось, что зеленый костюм мне идет, и вообще я самая «лудшая»!

И пусть иногда Сова разносит. А я тогда вспомню: «Когда мешают, не обращайте внимания. Они все дураки!» И все будет хорошо.

21 февраля

Промерзла насквозь. Когда шла домой, поскользнулась, и в уме проскочило: сейчас упаду, и мои заледеневшие косточки разлетятся на сотню мелких осколочков. По ним будут ходить люди, ездить машины, и не останется от уважаемой Елены Константиновны ничего, и нечего даже будет похоронить… В общем, бред на фоне обморожения мозгов.

Я-то ладно, девчонок жалко. Пришли в колготочках, многие без шапок, а стоять пришлось часа полтора. Играть роль осчастливленных народных масс. Кто еще потратит полвыходного на то, чтобы пять минут помахать флажками перед высокопоставленными гостями? А школьники и учителя — всегда готовы. Их уже и не спрашивают — посылают, и все.

Первые полчаса прошли легко. Солнышко, в расчете на которое разделись девчонки, пригревало основательно; вынужденный простой тут же заняли игрой в снежки. Но неожиданно набежали тучки, посыпалось колкое снежное крошево. Ветер нещадно бил им в лица, и терпения хватило минут на десять. Дядечки и тетечки, представлявшие славную местную администрацию, юркнули в спорткомплекс. Мы тоже решили завести детей в холл погреться, тем более что делегация задерживалась, и на какое время — неизвестно. Депутата из Москвы, объезжающего перед выборами вверенную территорию, начальство решило провезти сразу по нескольким объектам, и наш в списке значился последним.

Очень хочу верить, что, когда через несколько лет прочитаю эти записи, сама себе не поверю.

В спорткомплекс нас не пустили.

Точнее, учителям зайти разрешили, а детей охрана оттеснила. Внятно она ничего объяснить не могла, но отрезала: нельзя! Мы начали возмущаться, и на шум выплыла вельможная дама.

— Вам же сказали — можете остаться, — сделала она одолжение.

— А дети? На улице и снег, и ветер…

— …и звезд ночной полет,[6] — состроумничала та. — Сейчас зайдут, ковры затопчут. Мы что, людей через грязь поведем? Вы, когда гостей зовете, наверное, тоже убираетесь, свинарник не разводите.

— Но ведь комплекс для детей открывают, — ухватилась я за последнюю соломинку.

Дама впилась в меня взглядом:

— Вот когда откроют, тогда пусть и приходят, — отрезала она. — Вы ведете детей на ответственное мероприятие и даже не можете объяснить, как нужно одеться. Ну и учителя пошли… Наберут девчонок…

И засеменила прочь.

— А дети?!

— А что, рядом домов нет? Пусть греются в подъездах. Только не все сразу! — бросила она на ходу и скрылась за дверью.

Когда вышла на улицу, всю потряхивало. Хотелось плюнуть на всех — на эту спесивую чинушу, на пославшую сюда Сову, на депутата, из-за которого стольких людей оторвали от семей, — и уйти! И детей увести! Но учителя пофыркали, повозмущались и стали партиями отправлять ребят в ближайшие подъезды.

Раньше слышала, но не очень понимала выражение «вшивая интеллигенция». Думала: грубость, и придумали ее люди невоспитанные, вульгарные, в общем — неинтеллигентные. Сегодня убедилась: правильно придумали. Большинство только рассуждает об идеалах, а защищают эти идеалы единицы. Ну разве может нормальный учитель допустить, чтобы чистота тряпки, пусть даже толстой и красной, была важнее здоровья детей?! И чтобы те с малых лет понимали: и учителя их, и сами они — никто, и звать их никак?! Да никогда в жизни! Но все проглотили. Сопротивляться кишка тонка. И как же после этого интеллигенция не вшивая?!

Страшная мысль сейчас пришла: неужели и я стану такой же забитой и послушной? Пока еще дергаюсь, возмущаюсь, но уже ищу оправдания. Человек ко всему привыкает. Я ведь тоже никуда не ушла…

Только как после этого детям в глаза смотреть? И разве будут они уважать нас, в силу служебных обязанностей толкающих речи о свободной, независимой личности, но по жизни покорных и раболепных? Нет, странный, уродливый подвид «интеллигенция бессловесная» на это права не имеет…

Наконец все засуетились. Начальство торопливо пробежало к месту, где должен был остановиться кортеж. Ребят спешно выстроили в две шеренги: сценарием предполагалось, что гости к микрофону и красной ленточке под бурные приветствия прошествуют по живому коридору.

Минут через пять в сопровождении милиции подкатило несколько крутых джипов. Депутата плотно окружили, потом толпа разом расступилась, давая дорогу. Я его, конечно, и раньше видела, но только на фото или по телевизору. Он казался очень серьезным, важным и… не знаю, как сказать… главным, что ли.

А сегодня я в нем ничего такого не увидела. Мужик как мужик. Большой, грузный, в дорогом пальто. Еще — шея. Давно, еще в детстве, заметила: у всех начальников она имеет какое-то особое строение: упрятана в мягкую желеобразную пухлость, плавно перетекающую в гладкие щеки. Мама объяснила — это от усиленного питания. А я тогда своим детским умом удивилась: странно, у них же работа должна быть усиленной.

Депутат шел довольно быстро, и плотный шлейф из свиты местами рвался, образуя небольшие прорехи. По сторонам гость почти не смотрел, и если улыбался, то по-хозяйски снисходительно, с полным осознанием оказанной милости. Вдруг пришло сравнение: барин в поместье приехал, вот челядь по такому случаю и сбежалась, радуется — вдруг по щеке потреплет, слово ласковое скажет или даже пятак кинет.

И точно: у самой трибуны депутат подошел к приплясывающим на морозце девчонкам в ярких курточках и воодушевленно размахивающим цветными флажками. Началось общение с народом:

— Ну что, девчата, нужен вам спорткомплекс?!

— Да!.. Конечно, нужен!.. — радостно заголосили со всех сторон.

— Заигрывает, — толкнула меня в бок стоявшая рядом химичка. — Сценка на тему «Я и мой народ едины».

— А спортом заниматься будете?!

— Будем!!! — снова откликнулся дружный хор.

— Ну, если так, то открывать стоит.

И по-хозяйски кивнул мэру:

— Начинай.

Быстренько толкнули короткие, но очень правильные речи: спорт важен, дурные привычки вредны, молодежь — наше будущее, и везде ей у нас дорога. Только забыли добавить: если сумеет охрану пройти.

Я стояла сзади ребят, а чуть поодаль оказались двое мужчин. Невольно услышала и их разговор:

— Что так долго? Какие-то проблемы?

— A-а… — поморщился второй и недовольно махнул рукой.

Помолчал, посмотрел на предмет лишних ушей, настороженно глянул на меня, но, видимо не сочтя нужным взять в расчет, все-таки пожаловался:

— Заехали дом ветеранов показать. Пришли к Комарову, он там с бабкой на втором этаже… Все свои медальки нацепил, на столе чай с конфетками. А уж рассыпался… Зря ему, что ли, квартиру дали.

— Все-таки дали? — повертел головой первый то ли удивленно, то ли восхищенно. — Выбил, значит. Молодец!

— Теперь сговорчивее будет. Морока с этими пенсионерами, вечно всем недовольны, а он у них какой-никакой руководитель.

— Да, теперь ему против мэра не резон… Хотя он и раньше-то не особо вякал… Слушай, — не унимался первый, — но он же в ветеранскую программу никак не мог попасть, у него дом хороший, у всех детей квартиры…

— А у внуков — нет, — ухмыльнулся второй. — Не мог, но Сам, — он кивнул в сторону мэра, — лично указание дал. Сказал: превентивная мера.

— Ну так все в порядке. Комаров рассыпался, а он это умеет: чай — конфетки… Случилось-то что?

— Лапин приперся…

Первый аж присвистнул, что означало: названная личность была, во-первых, в местных кругах легендарной, а во-вторых, настолько беспокойной, что одно ее появление уже сулило неприятности.

Зато вызывало самый живой интерес. Вот и мужчина нетерпеливо дернул плечом:

— Ну и что опять выкинул?

— Что-что… Всучил, зараза, бумажки с подписями против сноса дач, потом понес про бюрократию, беззаконие… Видите ли, у них свидетельства на землю есть…

— А тот? — Любопытный кивнул в сторону гостя.

— Ничего, адекватный. Как обычно: разберемся, дам поручение… Хотя видно, что не очень доволен. А Сам аж покраснел: испортили обедню.

— А вы-то как Лапина просмотрели?

Второй махнул рукой:

— Да он умный стал, в подъезд не зашел, на улице поймал. А там зевак полно, не отожмешь…

— Вот кому надо было квартиру-то давать. Лапин же тоже вроде ветеран?

— Разве он без очереди возьмет! — зло фыркнул в ответ недовольный.

Они помолчали, ежась на холодном ветру.

— И что теперь с дачами? — вспомнил первый. — Участки под застройку ведь уже распределили.

— Москвич — мужик, похоже, вменяемый. Может, и обойдется. Я слышал, он…

Тут мужчин окликнули, они заторопились к машинам, и остальное я не услышала.

Но мне и это лишнее. В голове не укладывается. Ну почему, почему нельзя жить по-честному, по закону?! Почему неугомонные лапины — не норма, а исключение? Наверное, я никогда этого не пойму. Ирка подсмеивается: ты, барышня, за маминой спиной с книжками просидела. Их для удовольствия хорошо читать, а вздумаешь в эпоху демагогического капитализма по ним жить — быстро шею сломаешь.

Тогда зачем они, эти книжки? Неужели тысячи людей свой талант, горячую веру в справедливость, свое неравнодушие и саму жизнь — все это растратили впустую?! Нет, и никто меня не переубедит: настоящая книжка делает человека чище, лучше, порядочнее. Если он, конечно, умеет читать. Я не буквы имею в виду.

Люди уже лучше. Их просто надо воспитывать. Как в школе. Пусть постепенно, без рывков, восстаний и революций, но — постоянно. А в педагогике, как верно говорил наш Слава КПСС, есть один-единственный метод — собственный пример.

Потому первой по законам должна начать жить власть. Не только эти законы предлагать, разрабатывать, принимать, утверждать, дополнять, но и жить по ним. Разберись московский депутат тут же, на месте, со злосчастными участками, глядишь, и номенклатурная дама со своим ковриком когда-нибудь человеком стала бы.

Опять Ирку вспомнила. Она бы согласилась: конечно, стала. Но только если бы приказали, и деваться было б некуда. А ты, Ленка, дура, даже приказом неисправимая.

А я бы ей ответила: нет, не дура. Идеалистка.

Она: так это одно и то же…

23 февраля

Все-таки умницы у меня девчонки! Мы, конечно, с ними целую неделю втихушку сочиняли, репетировали, подарки чуть ли не за месяц заказывали, но оно того стоило: мальчишки были в шоке! И ведь никто из девчат не проболтался!

Поздравлять решили на истории, мой урок стоял вторым. Пришлось пожертвовать десять минут, но для хорошего дела не жалко. Тем более что потом никаких накладок: мальчишек мы договорились сегодня не спрашивать, а девчонки в прямом смысле подготовились и за себя, и за того парня.

Пока вручали подарки, несколько раз хохотали так, что я боялась, как бы не заявился кто из администрации. Дарили фотографии в образе «двадцать лет спустя». Фотошоп — великая вещь! Марина придумала.

Илюшка Смирнов — в мантии и магистерской шапочке — по нашей общей протекции стал великим ученым. Рубину девчонки хотели пристроить пузо и портфель с надписью «самый большой начальник». Пузо я не разрешила. Зачем портить праздник? А про начальника — никуда не денешься, мы на это обречены. Хохлов, понятно, весь ушел в мышцы. По-моему, ему пожертвовали тело Шварценеггера. Или Ван Дамма — кто ж их без головы разберет… Прагматичному Зайцеву напророчили собственный завод, Юре Морозову вручили палитру и мольберт. Неравноценно, конечно, но все остались довольны.

Интересно, через двадцать лет кто кем станет на самом деле?

24 февраля

Вчера после уроков открыла дисциплинарку — глазам не поверила. «Лажина устроила на уроке драку. Грубит учителю», — и подпись англичанки. Удивилась не насчет драки — наверное, опять начали обзывать, вот и не выдержала. Хотя в последнее время ее вроде не трогали. Я еще недавно себя похвалила: правильно сделала, что тогда, осенью, поговорила с Яковлевой.

Но чтобы грубить учителю… Может, в запале?

Не люблю, когда ругаются. Особенно девчонки. Иногда как завернут — хоть стой, хоть падай. Я поэтому и «Над пропастью во ржи» только раза с четвертого прочитала. Там все «гнусный» да «поганый». Глаз режет. Но когда дочитала, поняла, зачем это. Чтобы показать: все мы как ежики — прячем себя, свои слабости и часто больно колем, чтобы не укололи нас. И не видим друг друга настоящих. Иногда — всю жизнь.

Написала и удивилась. Получается, доброта, нежность, порядочность — это все слабости? Тогда сила в чем?

Смотря для кого. Для Рубина — в должности, для Хохлова — в кулаке, для Яковлевой — во власти.

А для меня?

Наверное, в уважении. Я бы не смогла жить, когда вслед одни проклятия. Может, мне проще, потому что женщина? Не нужно добывать, выбивать, урывать?

Ага, Сова — чудный тому пример! Ну просто тургеневская девушка!

Нет, Сова не в счет — она начальник, а начальники все мужского рода, даже если иногда по старой памяти надевают юбки. Что бы там Лиля ни говорила.

25 февраля

Ни к черту из меня педагог! Возишься с ними, носишься, а в итоге — все коту под хвост!

Сегодня начала насчет Лажиной разбираться — волосы дыбом встали! Оказывается, травить ее действительно перестали. Не без вмешательства Яковлевой, конечно, в этом я не ошиблась. Так она теперь тоже себе девочку для битья нашла! Я ее спрашиваю: как же так, ведь тебя саму унижали, забыла, как слезами умывалась? Молчит. Давлю на совесть, потом опять на жалость — молчит.

В сердцах не выдержала:

— Не надо было мне вмешиваться! Какая разница: сначала над тобой издевались, теперь ты над Куликовой. От перемены фамилии ничего не изменилось. Хотя нет: издевателей стало на одного больше. Ну что ты все молчишь?! — вспылила я.

Она подняла голову. В глазах — ни слез, ни раскаяния.

— Я больше не хочу быть слабой.

— А разве сильной можно быть только за счет других?

— А разве нет?

И ведь не дерзила, она действительно так думала! Я даже немного растерялась.

— Конечно, нет! Сила — в независимости от других. Понимаешь? Не-за-ви-си-мос-ти! — почти прокричала я. — В выборе, мнении, поступках — во всем! И плевать, что думают какие-то там… — Я попыталась найти подходящее слово, но, захлебнувшись в негодовании, так его и не нашла. Утопая, схватилась за спасительную соломинку и выдала нетленный постулат: — А независимость — это свобода!

А она только легонько пожала плечиком:

— Вот я и выбрала. Хочу как Яковлева… Чтобы с одного слова… Хочу и могу! — добавила гордо.

Будто ледяной водой окатила. Научила на свою голову! И плевала она теперь на то, что думает какая-то там училка.

Но!

В конце концов!

Тогда и мне наплевать!

Пусть делают, что хотят, и живут, как хотят!

Только предмет, только учебник!

И не слушать, не слышать, не ввязываться, не вмешиваться!

Я — свободна от них, они — от меня!

Все!

Ото всех!

Свободны!!!

27 февраля

Даже в школе заметили неладное. Но сбивчивый рассказ о моем педагогическом фиаско жалости не вызвал.

— Любишь ты по каждому пустяку заморачиваться, — разочарованно протянула Лиля, — я уж думала, твой Сережа какой крендец выкинул… Будь ты проще. Психуешь из-за всякой ерунды — и что толку? Только нервы гробишь. Всем свои мозги не вставишь, всех не перевоспитаешь — здоровья не хватит. Лажина эта на тебя наплевала, и ты на нее наплюй!

— Да не только в ней дело…

— А в ком еще? — живо откликнулась Лиля. Похоже, все-таки надеялась услышать про Сережу.

— Во всех. Ну пусть не совсем во всех, но многих… Точнее, некоторых, — сбилась я окончательно. — Понимаешь, я вроде и делаю, и говорю все правильно, а они все равно не учат…

Лиля даже подскочила:

— А ты на что рассчитывала?! Что все до единого день и ночь над твоей историей корпеть будут? С историей вместе ложиться, с историей вместе вставать?! Щас! Да ты хоть из кожи выпрыгни! Если большинство что-то с урока запомнит, а не ворон проловит — уже хорошо.

Я сидела кислая, и Лиля подступила с другой стороны:

— Скажи: ты к урокам готовилась?

— Готовилась.

— Тему объясняла?

— Объясняла.

— Хорошо объясняла?

— Только что не плясала…

— Ну и что ты еще от себя хочешь? Матерью им всем стать? Ты что, сумасшедшая? Они не сироты, у них родители есть, пусть уговаривают, заставляют — это их прямая обязанность.

Вдруг ее осенило:

— Тебе зарплату платят?

— Да…

— А деньги платят за работу. Ра-бо-ту, понимаешь? А ты возложила на себя миссию, причем невыполнимую. Но у нас, дорогая, не голливудский фильм, хеппи-энда не будет. Вот слесарь у станка отработал — пошел домой, и голова ни о чем не болит. Думаешь, будет переживать, что у него болванки из дерьмового металла?

— Нормальный — будет, — обрадовалась я такому примеру. — Дело-то общее…

— С чего это ты взяла? — отмахнулась Лиля. — У завода есть хозяин, пусть он голову себе и ломает. А то как деньги получать — в его карман, а если надо ответственность спихнуть, так сразу «вместе», «в едином порыве»… Проходили уже. Каждый должен за свою работу отвечать.

— К пуговицам претензий нет, — хмыкнула я.

— Каким пуговицам? — не поняла Лиля.

Лиля старше меня на девять лет, но, если судить по тому, что мы читали и смотрели, кажется наоборот. Пришлось объяснять:

— У Райкина миниатюра была. Пришел клиент жаловаться, что костюм плохо сшит. Ему объясняют: у нас каждый отвечает только за свою работу. Вот к пуговицам претензии есть? Тот отвечает: нет, пришиты намертво.

— И — что? — не поняла Лиля.

— Но костюм-то от этого лучше не стал. Носить его нельзя.

— А ты хочешь сесть и начать все за всех перешивать? — опять удивилась Лиля. — Думаешь, мир спасешь? Или хочешь внедрить передовую систему образования в отдельно взятой школе? Коммунизм в отдельно взятой стране тоже строили… Не дури, Ленка. Сама живи и другим дай спокойно жить!

— А если не могу?

Она обреченно — без толку говорить! — вздохнула:

— Зашьешься…

28 февраля

Шла мимо центральной библиотеки и заглянула в читальный зал посмотреть новые журналы. А в голове все сидел тот разговор с дядей Витей. Сколько раз я его прокручивала, пытаясь найти аргументы, но как-то все не складывалось.

И вдруг стукнуло: нынешний учебник он обругал, а прежние — что, лучше? Найти бы такой, да тоже ему поцитировать!

Особо не надеясь, наудачу спросила у библиотекарши какой-нибудь старый учебник. Но минут через десять она неожиданно принесла из архива порядком потрепанную книжку — «История СССР. Краткий курс» за 1955 год. Не присталинское издание, но все же.

Сразу поразила надпись на обложке: «Одобрено Всесоюзной правительственной комиссией». Вот так-то, дядя Витя! Будешь мне еще говорить про нейтральность власти!

На самом деле учебник оказался написан как раз при Сталине. Кстати, он вообще был первый при советской власти. Оказывается, до середины тридцатых историю вообще не преподавали! Заменяли обществознанием. Видно, откладывали, пока не дойдут руки до переделки ее под себя.

Правительственный контроль определил не только подход, но и объемы. Пол-учебника отвели на всю историю России с древнейших времен до начала XX века, а вторую половину — на оставшиеся 50 лет. Причем подход оказался настолько основательным, что историю революций и непосредственно СССР по нему изучали и в средней школе, и даже в армии на политзанятиях! Да, я же забыла сказать: вообще-то книжка предназначалась для четвертого класса.

Выданное мне издание было дополнено последними событиями, и теперь оно заканчивалось смертью вождя. Однако настрой оставался бодрый: «Под руководством Коммунистической партии и советского правительства трудящиеся нашей Родины уверенно идут к светлой цели — коммунизму».

Еще поразил параграф про Великую Отечественную (кстати, всего один). Ни одной фамилии полководца, даже Жукова. Только Сталин.

«Но во главе нашей Родины стоял товарищ Сталин. Он знал силу советского народа и был уверен в нашей победе. Товарищ Сталин воодушевлял всех на борьбу с жестоким врагом. Он призывал напрячь все силы…»

«По призыву товарища Сталина все советские народы, как один человек, поднялись на борьбу…»

«Генералиссимус Советского Союза товарищ Сталин призывал „преследовать раненого немецкого зверя…“»

Но действительно шокировало вот это:

«Подвиги советского народа, и прежде всего народа русского, который является наиболее выдающейся нацией из всех наций, входящих в Советский Союз, завоевали победу нашей стране…»

Резануло глаз. С непривычки. Теперь о русских говорить не комильфо. Дурной тон. Тем более как о выдающейся нации.

Как эту фразу расценить? Как необходимость иметь лидера даже в национальном вопросе? Или как закономерную поддержку титульной нации? Сейчас бы автора как пить дать привлекли за национализм. А тогда, поди, еще и премию дали.

И куда ж тебя, маятник, вынесет? Лишь бы совсем не сорвало…

Единственное, в чем дядя Витя оказался прав, — о простых людях писалось действительно больше. Про маршалов в войну нет ни слова, зато есть про подвиг Гастелло, Матросова, Гусейна Алиева. И вот тут-то кандидатуры точно подбирались по национальному признаку, чтобы никто не сомневался: «все советские народы, как один человек…». Ведь каждому нужен свой герой, свой пример для подражания.

А к тому, что «Владимир Ильич Ленин — этот горный орел, как его называл Сталин», даже добавить нечего…

Ну что, дядя Витя, поговорим теперь за учебник истории? Если даже тогда люди нормальными оставались, значит, не в учебнике дело. Главное — мозги к нему приложить.

Интересно, что он скажет? «А много людей нормальными оставались?» К тому же выходит, я вранье защищаю. Успокаиваю: пусть будет, ничего страшного…

Как ничего? Самое страшное в культе личности, что от личностей остаются одни культи. И учебник в заказанном на то оркестре пусть не первая скрипка, но и не десятая балалайка.

Что-то я в трех соснах запуталась.

Потому что слишком любишь спорить.

1 марта

Наконец-то весна!

Думала, не дождусь. Утром было минус десять, но это неважно. Все равно тепло скоро придет. Снег уже сахарится: днем подтаивает на солнышке, а вечером снова прихватывается морозцем, слипаясь в мелкую, жесткую крошку, похожую на толченый рафинад. Еще немножко — и, растеряв в этой неравной борьбе последние силы, разольется холодной влагой, но мерзлая земля ее не примет, и потекут, побегут первые осторожные ручейки… Грачей еще не видела, но воробьи прыгают и чирикают гораздо веселее. Их морозом тоже не обманешь.

Люблю весну.

Даже не так. Люблю предвкушение весны. Люблю за надежду, которую оно дает: все хорошее, радостное, счастливое — впереди. Впереди ломотный жар от ставшей слишком теплой одежды, радость от первого выскочившего у тропки одуванчика, раскатистые майские грозы, белоснежье цветущих садов, заслуженное отпускное безделье. Все — впереди, все — будет! И от этого ожидания — огромное желание жить, жить, жить!

Мама принесла веточку мимозы. В такое время ее трудно найти, обычно мимозу привозят к восьмому марта. А мы ставим обязательно первого.

Потому что — весна! Теперь все будет лучше и легче.

3 марта

Вот тебе и лучше… Света Климова беременна.

Обнаружилось все совершенно случайно. Она выступала за школьную команду по легкой атлетике, а тут физруку освобождение принесла. Ладно хоть ума хватило бумажку взять, другая бы до родов прыгала.

Физрук: что случилось? Та про желудок, селезенку, но как-то невнятно. А через неделю соревнования. Так он не поленился, в больницу позвонил. Все и выяснилось.

Мама говорит, в ее время девчонка из-за такого позора могла руки на себя наложить. В мое время порицание стало сдержаннее, а сейчас это и вовсе — пустяки, дело житейское.

Кому от этого повезло, так это, наверное, мне. Мысль крамольная, но объективная. Раньше бы после такого ЧП классного руководителя по инстанциям затаскали, а теперь Сова вызвала, поухала для профилактики, но даже не особо старалась. За низкие показатели и то больше от нее доставалось. Видно, и Сова понимает: школа тут бессильна. Не потянет она против всего остального. Плетью обуха не перешибешь. Тем более что плеточка наша так себе, хилая и хлипкая, зато обух — о-го-го какой! Да и руки их держат разные. Почему-то.

Срок у Светы небольшой, и родители настаивают, чтобы доучивалась до конца года. Сова их отговаривала, предлагала перевести на домашнее обучение, но те уперлись: насидится еще дома, хотела взрослой жизни — пусть получает взрослые проблемы. Думают о себе, а не о дочери. И уж тем более не о других детях. Разве нормально для девчонки, когда за партой сидит беременная подружка? Я уж молчу, о чем будет думать Хохлов.

Ладно бы думать, он еще говорить начнет. Этот не промолчит, и не надейся.

5 марта

Может быть, я много еще чего не понимаю, но сегодня несколько раз от самой себя было противно. Больше я в это не полезу.

Началось все нормально. Люди подходили, мы заполняли данные, выдавали бюллетени. Первыми потянулись пенсионеры. Интересно наблюдать: важные, дотошные, как же — такая ответственность! Для них выборы до сих пор праздник. Точнее, утренник. Мама рассказывала, как в советское время на выборы специально бежали пораньше, потому что выбрасывали какой-нибудь дефицит — шоколад, например, или сгущенку. Сейчас в магазинах есть все, но привычка ходить спозаранок у них так и осталась.

Потом пошел средний возраст. У этих все быстро, по-деловому, ничего им объяснять не надо — сами знают. Большинство тут же, на участке, отзванивались: проголосовал. Иногда наоборот. Кто-нибудь, встретив знакомых, застревал около кабинок, но спокойно поговорить не мог — то и дело звонили. Значит, начальник.

Думала, но так и не поняла: зачем нужна эта принудительная явка? Ну пришло бы не семьдесят, а сорок процентов — порог-то все равно пройден. Зато видно реальную картину. Ведь, если человек не идет на выборы, значит, он не верит, что его голос может что-то изменить. Он власти не доверяет. Саму ситуацию менять надо, отношение людей менять. Конечно, это гораздо труднее. Но ведь здоровое, сильное государство можно построить только так! Я уж не говорю про демократию… А у нас, получается, люди власти не доверяют, а власть — людям. Но ведь так быть не должно!

Около полудня Сова обзвонила нескольких учителей, чтобы те еще раз обошли квартиры.

— Ну и что, что воскресенье? Я вас зову не к себе на дачу грядки копать…

— Вы же понимаете — дело государственное…

— Милая моя, я тоже работаю…

Видимо, слабые попытки отстоять законный выходной все же были, но большинство не сопротивлялись и привычно соглашались.

Потряхивать начало после обеда. Сначала милиция вывела одного из наблюдателей Ерохина — Сова все возмущалась, что он после каждой записи лезет ее проверять. Велела ему отсесть к двери, чтобы не мешал. Тот не согласился: что я оттуда увижу? Я же наблюдатель! Имею право!

Сова вызвала дежурный наряд: вот, полюбуйтесь — провокатор, мешает работе комиссии. Мужчину увели, говорили, что в отдел, и больше он не появился, хотя в принципе был прав. Ничего он не нарушал и никому не мешал. По-моему.

Остальные наблюдатели, и до этого-то не шибко рьяные, сразу скисли и к столам уже не подходили. Так и стояли у дверей. А перед самым закрытием их начали гонять: то в приемную, то к завхозу — за нитками, за иголками, чтобы бумаги подшивать. Потом ножницы куда-то делись. Мне даже неудобно стало — взрослые люди на посылках. Предложила: схожу в кабинет, тут рядом. Так Сова меня взглядом чуть насквозь не пробуравила!

А когда вытряхнули урны, около меня на столе оказалась небольшая пачка сложенных вдвое бюллетеней. Она там в принципе не могла появиться: не могли же бумажки в урне сами друг в друга аккуратненько вложиться!

Сова стояла рядом. Я протянула ей пачку, но спросить, откуда та здесь, не успела. Сова выдернула бумаги из рук, да еще ногтем больно царапнула. И тут же, не глядя, сунула их в середину рубинской стопки. На глазах у всех! И все сделали вид, что ничего не заметили.

Я повернулась к Мадам, но она чуть качнула головой — не надо, не лезь.

— Елена Константиновна! — Это Сова. — Вы все время отвлекаетесь! Быстрее надо работать! Нам тут из-за вас что, до утра сидеть?

Я же еще и виновата!

Результаты оказались вполне предсказуемыми: победил Рубин-старший. «За» — пятьдесят пять процентов. Некрасиво, но я даже немного позлорадствовала.

Еще недели две назад как-то на перемене зашел разговор, кто пройдет в совет. Зайцев доказывал: у предпринимателей сильная команда. Денег много, строят детские площадки, остановки — что еще пиплу надо? А Яковлева: подачки люди примут — не убудет у богатеньких! — но голосовать за них не станут. Нет доверия капитализму.

Рубин-старший, конечно, не обсуждался — ясно, что пройдет. Максим сидел, слушал и вдруг выдал:

— Вы еще подеритесь. Да уж давно решили, кто пройдет, а кто нет. Хотите, угадаю, с каким процентом отец победит?

Все притихли.

Яковлева отреагировала первая:

— Ну попробуй, экстрасенс.

— При чем тут экстрасенс? Миром правит информация.

— Не звезди! Или уже передумал?

— Везде-то ты лезешь, Яковлева, — он почти обиделся. Видно, что рассчитывал на эффектный ход, а тот смазывался. — Семьдесят два процента.

— Ого!

И опять тишина.

— Точно?

— Ну плюс-минус два процента. Но вообще это тот случай, когда погрешность стремится к нулю.

А вот и не к нулю. Хотя стремление, конечно, налицо.

6 марта

Рано я вчера радовалась.

Стремление оказалось даже сильнее, чем я думала.

В пересменку забежала в учительскую за журналом; там, естественно, обсуждали вчерашние события. И вдруг мельком: «Рубин? Конечно, прошел. Семьдесят два процента».

Внутри будто что-то оборвалось.

— Евгения Петровна, вы путаете. Не семьдесят два, а пятьдесят пять.

«Англичанка» даже не задумалась:

— Ничего я не путаю. Софья Валерьевна в большую перемену заходила и говорила. Я сама слышала.

— Не может быть. Я тоже на участке была. В протоколе записано пятьдесят пять.

— Ну не знаю… Тогда сами разбирайтесь…

И презрительно надула губку: мой голос против Совы явно не тянул.

На следующей перемене ко мне зашла Мадам. Не знаю, сама или кто послал. Про Рубина она, конечно, знала. Оказывается, когда ночью документы повезли в избирательную комиссию, их не приняли. Из-за «неправильных» процентов. Отправили переделывать.

— А подписи?

— Все, кто надо, еще были на участке, а остальных, — Мадам чуть замешкалась, — решили не беспокоить.

Вот так — грубо и просто. Тогда зачем вообще кого-то беспокоить? Деньги тратить? Проще заранее каждому кандидату назначить проценты.

Нет, еще лучше: сразу назначить депутатов. Или вообще без них обойтись. Зачем телеге пятое колесо…

Я что-то такое сказала, и Мадам неожиданно вспылила:

— Ты что, действительно ничего не понимаешь? Не понимаешь, чем вся эта игра в права и свободы может кончиться? Мало бардака было в девяностые? Мало Кавказа? Пусть такой, но сейчас порядок. Или тебе революций захотелось?

Раньше она никогда так со мной не разговаривала. Я даже растерялась.

— Просто чтобы было по-честному. И если победил Ерохин, пусть он и станет депутатом. При чем тут революции?

— А ты в курсе, кто такой Ерохин? Пенсионер. Что он даст людям, кроме болтовни? За ним же, кроме обещаний, ничего нет. Значит, результаты будут минимальные, недовольство — максимальное. И это еще в лучшем случае. А Рубин — это дороги, трубы, капитальный ремонт. Понятно, ты еще молодая, от всего этого далека. Но о людях-то подумай…

— Да они уже сами подумали и проголосовали! Зачем еще что-то выдумывать?! И потом, если Ерохин станет депутатом, он тоже сможет и ремонт, и дороги… Можно подумать, Рубин из своего кармана деньги достает!

Мадам даже обрадовалась такому повороту:

— Вот именно — не из своего! А ты попробуй из чужого выбей. Поезди по министерствам, пороги пооббивай, взятки подавай… И не морщись, без них — никак! Сможет это твой праведный Ерохин?

Я решила не сдаваться:

— Но ведь если одного, другого поменять — и давать будет некому и незачем. Разве нет? Рубин, выходит, нужен, потому что умеет ловко взятки совать?

— Нет, милая, это называется «привлекать инвестиции». И повторю: не для себя — для людей. Да, есть определенные недоработки, с чем-то приходится мириться, но ведь во благо общества! А насчет всех поснимать — это, конечно, хорошо. Но чиновники приходят новые, а привычки у них остаются почему-то старые. Другие тоже воровать начнут. А прежние вроде как уже… Думаешь, Ерохин святой? А чтобы менталитет нации изменить, не годы — десятилетия нужны…

Прозвенел звонок, и Мадам, выдохнув, попыталась пошутить:

— Но жить в эту пору прекрасную уж не придется ни мне, ни тебе. Ну подумай сама, Лена… Ты же умная девушка…

А прозвучало как «полная дура»…

Наверное, ее все-таки Сова послала. Разбираться дальше насчет Рубина я не стала. Нет, Мадам меня не убедила. Хотя говорила гладко и складно. Для тех, кто хочет и готов верить, доводов она привела достаточно.

А я не хочу. У нее получается, что добро должно прийти через зло. А так не должно быть. Не тот случай, когда ложь во благо или кровь во спасение. И насчет менталитета: если не пытаться, то он, конечно, не изменится. И почему все обязательно воры? Выходит, и я такая, выпади случай? Но я в начальники и не лезу…

И к Сове не пойду. Ощущение, будто с головой окунули в помойное ведро и выставили на всеобщее обозрение. Во всей этой склизкой мерзости, которая течет, облипает, засыхает толстой коркой и страшно воняет… Не хочу опять в ведро.

А самое гадкое, что все от этой дряни отплевываются, но делают вид, будто во рту была конфетка.

P.S. Одно понять не могу: в комиссии почти все — наши учителя, им-то это надувательство зачем? Спецназ с автоматами за спинами не стоит, а они не просто мухлюют, они еще и стараются! Будто не людей обманывают, а очередной экзамен сдают и пыжатся непременно на пятерку.

Может, это такое профзаболевание?

8 марта

Целый день ждала сюрприза. Сережа опять в отъезде, но не мог же он оставить меня без подарка! Разбаловал, а к хорошему быстро привыкаешь. Видимо, очень сильно ждала, потому что сюрприза получила целых два.

Первый преподнесла мама. Не совсем она, но… Хорошо, напишу по порядку.

В дверь позвонили, когда мы с мамой еще завтракали. Я в нетерпении моментально выскочила в прихожую, но за дверью оказался вовсе не посыльный с цветами и даже не почтальон с телеграммкой в милой открытке. Точнее, цветы присутствовали, но ко мне они не имели ни малейшего отношения: на пороге при полном параде стоял Леонид Петрович.

В последнее время он к нам зачастил, и что-то мне подсказывает — чаще, чем того требуют командировки. Он, в общем-то, неплохой. Не пьет, не курит; хоть и не при большой, но должности — из тех, кого называют «положительными мужчинами».

Но как-то все у них с мамой слишком уж тихо, спокойно: то украдкой ручку ей погладит, то за плечико приобнимет… Понятно, что не дети, не шестнадцать лет, но ведь и не старички! Я с Сережкой наговориться не могу, а они сидят, друг на друга посматривают и чай пьют.

Необычное ощущение — завтракать в мужской компании. Как-то я от него отвыкла. Точнее, никогда и не привыкала. Днем или вечером многие бывают, но утром дома только свои. А своих мужчин у нас нет.

— Может, сходим сегодня в ресторан? А, девушки? Посидим втроем, по-семейному, — словно прочитал он мои мысли.

«По-семейному!» Я чуть не поперхнулась. Вот тебе и тихушники! Я-то думала у них одни ахи-вздохи, а у них уже все сладилось!

Я посмотрела на маму, но она засуетилась, убирая со стола посуду и старательно отводя глаза. Ясно: не давит, хочет, чтобы я сама решила.

— У меня на вечер планов вроде не было, — сказала я неопределенно, на всякий случай оставляя отходные пути свободными.

— Вот и замечательно! — Согласие мамы Леониду Петровичу, похоже, не требовалось.

— А у вас, смотрю, планы не только на вечер, — ляпнула я довольно грубо.

На несколько секунд на кухне повисла нехорошая тишина. Спас знакомый стук в дверь. Не дотягивающаяся до звонка Лина привычно выбивала звонкую дробь: тук, тук, тук-тук-тук. Я бросилась к двери со скоростью убегавшего с места преступления нашкодившего котенка. Распахнула дверь и увидела у ног Лины большую коробку, перевязанную пышным алым бантом.

— Вот. — Лина торжественно плюхнула увесистую картонку на диван. — Мама сказала, это — послушным дочкам! Мне и тебе. Я сама открою! — торопливо добавила она, строго погрозив пальчиком.

Внутри оказался смешной, в ярком полосатом колпачке и синей курточке Буратино. В руке, как и положено, он держал пластмассовый ключик, на утреннем солнце блестевший краской совсем как золотой.

— Это мой друг, — сразу заявила Лина, крепко обнимая куклу. — Самый-самый лучший.

Я заглянула в коробку, там было пусто.

— А мне-е-е? — разочарованно протянула я. Тоже мне, великовозрастное дитятко. А нечего было обещать.

Лина отняла игрушку от груди, и в кармашке курточки мы увидели записку.

«Поздравляю самых милых и симпатичных на свете девчонок! Линушка, не жадничай, один ключик отдай тете Лене.

Сергей».

На этот раз поиски были скорыми: маленькая бархатная коробочка обнаружилась в кармашке Буратиновых штанишек. Сердце мое екнуло, как екнуло бы оно у каждой, увидевшей эту заветную и столь желанную девичьему сердцу вещицу. Мама ахнула, а Линушка радостно захлопала в ладоши, предвкушая очередной сюрприз.

На белом атласе лежал еще один ключик. Намного меньше первого, но зато действительно золотой. Прикрепленный к маленькому картонному сердечку, он означал совершенно очевидное: оно — твое. Владей.

Я растерялась. Рядом сидели только мама и Лина, которая вряд ли что-то поняла, но меня смутило даже их присутствие. Потому что признания в любви надо получать не прилюдно. Они не терпят лишних взглядов и ушей. Как там у Шекспира?

Люблю — но реже говорю об этом,

Люблю нежней — но не для многих глаз.

Торгует чувством тот, что перед светом

Всю душу выставляет напоказ.

С классиком не поспоришь. Тоже терпеть не могу публичных объяснений. В них, демонстративных и показушных, больше любви к себе: вот я какой! а я еще и так могу! ай да молодец!

Зануда ты, Ленка, неблагодарная. Тебе дарят, а ты еще выделываешься. Тень на плетень наводишь.

Неправда, я благодарная, просто говорю свое мнение.

Так вот, это тот самый случай, когда оно действительно никого не интересует. Даже тебя саму. Кстати, почему бы, собственно, с Шекспиром и не поспорить? Типичная философия обленившегося мужа. За которую ты — не отпирайся! — держалась просто потому, что признаниями не избалована. Теперь от нее отвыкай.

P.S. С Леонидом Петровичем отношения больше не выясняли. Ужин прошел в теплой дружеской обстановке. Стороны обменялись мнениями по различным вопросам, в завершение вечера сделали общее фото на память. Все согласно утвержденному протоколу.

Точно — зануда.

11 марта

Приколола брошку на пиджак и весь день косилась — не потеряла ли? Лиля сразу поняла, от кого подарок.

— Ключик, значит, подбирает. Или уже… подобрал?

Ее многозначительное хихиканье покоробило.

— Вечно ты… — запнулась я и неожиданно сгрубила: — Лучше к своему мужу ключ подбери, желательно гаечный. А то приедет, опять будешь по соседям бегать, милицию вызывать.

А нечего вечно свой нос в чужие дела совать!

— Смотри как завелась, — продолжила подначивать Лиля, не обращая на мой выпад совершенно никакого внимания. — А что отбрыкиваться-то? Серега у тебя парень видный, а уж какой заботливый… Если самой не нужен, только шепни, мы его быстро к рукам приберем. Ну не я, так Наташка, она у нас девушка незамужняя. Правильно говорю? — толкнула она в бок вдруг покрасневшую Наташу.

Щас, держите карман шире.

Но дома ключик от лацкана отцепила. Мне теперь казалось, что каждый, увидев его, тоже будет — пусть и мысленно — хмыкать: «Или уже… подобрал?» Пачкать его любопытными взглядами, грязными мыслями. Пусть лучше дома лежит.

Пока вертела брошь в руках, сделала маленькое открытие. И опять не очень приятное.

Когда я еще не ходила в школу, любимым моим развлечением было сесть у старенькой радиолы и поставить пластинку с какой-нибудь сказкой. Я забиралась в кресло, довольно просиженное и напоминавшее большое птичье гнездо. Пряталась в его уютном тепле, укутываясь в мамин пуховый платок, и в который раз слушала историю про глупого голого короля, ловкого Чиполлино, веселых бременских музыкантов. Игла мерно отскрипывала круг за кругом, но иногда нетерпеливо перескакивала бороздки или вовсе строптиво съезжала к центру. Тогда я привставала, на мгновение выныривая из нежного, нагретого тепла, быстро ее поправляла, и чуть хрипловатые голоса опять уносили туда, в яркий мир удивительных историй…

В продолжение «птичьей» темы: любимой моей сказкой был не «Аленький цветочек» и даже не «Золушка», а «Гадкий утенок». Потому как про первых двух девиц сразу было понятно, что писаные красавицы, пусть даже сначала и не в царских нарядах. У утенка своя история: невзрачный, никто в его сторону даже не смотрел, и вдруг — великолепный, гордый, свободный. В один миг, просто потому, что время пришло. Я была слишком мала, чтобы понимать, красива я или нет. Но сказка гарантировала: будешь обязательно. И я ей верила. За эту веру и любила.

Среди прочих пластинок в стопке лежал большой белый конверт, на котором красовался длинноносый мальчишка. Я редко ставила «Золотой ключик», потому что совершенно не понимала финала. Я представляла, что за старым холстом окажется волшебная палочка, сидящий в лампе джинн или, на худой конец, сундук с золотом. Но вместо этого понятного и вполне себе практичного счастья случалось совершенно другое: куклы попадали в счастливую страну под названием СССР. Хоть и рожденная в Союзе, я плохо понимала, чему тут особо радоваться: детство мое пришлось на голодные девяностые. Вот если бы Буратино привел друзей в страну, из которой на мамину работу присылали вкусные, упакованные маленькими отдельными дольками шоколадки, — тогда понятно. Но когда я спрашивала ее название, мама, пряча глаза, говорила непонятное и странное: «Гуманитарная помощь». На вопрос где это, отвечала коротко: «Далеко», — но точных координат не выдавала. Предположение, что мама чего-то не знает, было недопустимым, и в конце концов я решила, что счастливая страна где-то в Африке. Там же пустыни, вот и затерялась.

Позже я прочитала книжку, и все встало на свои места. По версии Алексея Толстого, человека вполне практичного и разумного, награда Буратино предполагалась действительно материальная: в каморке был спрятан восхитительный кукольный театр. Теперь куклы могли сами ставить представления, а злой эксплуататор Карабас Барабас оставался ни с чем. (Рука почти замахнулась написать «с носом». Вроде в тему лучше не придумаешь, а получилась бы абсолютная глупость. Где-то слышала, что «носом» раньше называли подарок или взятку. Не приняли у человека «нос», значит, отказали, не помогли. Тот случай, когда представляем одно, хотя нужно совершенно другое. Обман образа.)

А еще через несколько лет в руки попала другая книжка — Карло Коллоди. Опять увидев на обложке длинноносого хулигана, я уже хотела отложить ее в сторону, как вдруг взыграл спортивный интерес: а в чем, собственно, отличие? Чтобы Пиноккио переименовать в Буратино, одного желания мало. У них судьбы должны быть разные.

Прочитала. Действительно разные. Нет, приключения-то похожи, но вот опять финал… Пиноккио в конце концов перевоспитался и стал настоящим, а не деревянным мальчишкой. Получил не свободу, не вид на жительство, а нечто более ценное — он стал человеком.

И вот сегодня неожиданно поняла: удивительное дело! Была весьма поучительная сказка, а ее взяли и переделали под себя. Сделали такой, как хочется. Превратили в идеологию.

На секунду представила, что было бы, если бы нынешние борзописцы добрались до классики.

Ленка, опять тебя понесло.

Ну дай пофантазировать!

Чичиков бы однозначно стал олигархом, Катюша Маслова — звездой шансона, а Анна Каренина сына выкрала, увезла его за границу, мужа засудила бы, а вместо Вронского нашла себе девушку.

Не дай бог!

Ну что, полегчало? Фантазерка, блин…

15 марта

Вчера в школе произошло ЧП: математичка ударила на уроке ученика. Не знаю уж, в первый раз или нет, но сегодня утром отец прибежал к директору со скандалом. Срочно вызвали сначала Розу, потом «пострадавшего». Папаша целый час на всю школу орал: ребенка избили! до министра дойду! под суд отдам!

Подробности стали известны благодаря всезнающей секретарше Риточке:

— Да из-за ерунды сцепились. Мальчишка на уроке играл в телефон. Роза раз сказала «убери», второй… Потом подошла, хотела забрать. Тот давай хамить: свой пора иметь. Ах да, у вас же зарплата не позволяет… Ну Роза и взвилась: дневник на стол, завтра в школу с родителями! Тот, естественно, ни в какую. Слово за слово, она за портфель — хотела дневник достать. Тот тоже за него ухватился. В общем, хлопнула она его по рукам и, видимо, от души. Мальчишка в крик: не имеете права! И сегодня в школу с родителем. Просила — получай… Директор сначала попытался заступиться. Стал папашке объяснять: нельзя в школу телефон, отвлекает и учебному процессу мешает. Тот опять орать, уже на директора стал наезжать: я должен в любой момент знать, что с ребенком все в порядке! Надо еще проверить, как у вас охрана работает, наверняка кто угодно шляется! Да вы даже в классе детям безопасность обеспечить не можете! Директор на попятную, еле уговорил никуда дальше не жаловаться… Роза? Извинилась. Ясно дело, не хотела, да кто ее спрашивал…

На большой перемене случайно столкнулась с Розой в учительской. Мы иногда перекидываемся парой слов: параллели и предметы у нас разные, но пришли вместе, она тоже из новеньких. Роза и раньше иногда жаловалась на дисциплину, но до скандалов или администрации дело не доходило. Если только классной скажет, так это обычное дело.

Сегодня ей было не до разговоров. Всю потряхивало, глаза на мокром месте.

— Ты как, в порядке?

— Ничего…

А у самой губы дрожат, и я уже пожалела, что не прошла мимо. Человеку надо успокоиться, а тут я со своим эгоизмом. Как же, я добрая, обязана посочувствовать. А человеку целый день в стрессе каково? Ей еще уроки вести, домой ведь никто не отпустит.

— Уйду я, Лен… Не могу больше… Не хочу…

Жалко ее. Нервы учителю нужны стальные, обычные человеческие не выдерживают.

Уже после уроков Наташа в коридоре кивнула на плюгавенького, от горшка два вершка, пацана:

— Вон, в серой рубашке.

— Этот?! — не поверила я.

Я представляла убогого умом амбала или, наоборот, мажорика вроде Рубина, а тут какая-то мелочь пузатая…

— Зимой Лилю у них заменяла. Сначала тоже доставал, а однажды с текстом работали, он пару раз ответил, я ему четверку поставила. И ты знаешь — как подменили! Сидел, слушал, даже других одергивал, чтоб не мешали. Но история все-таки действительно не алгебра, да и на замене я была недолго…

По Наташиной логике, Розе, выходит, не с учеником, а с предметом не повезло. Слишком уж просто. Танюша вон тоже математик, но на уроках тишь да гладь.

Лиля, услышав новость, только фыркнула:

— Нашли о чем переживать! Ну стукнула пакостника, так ему и надо. По-хорошему, так отец сам должен был сыночку по заднице вложить за то, что на уроке бездельничал, а он ябедничать побежал.

Последнее время замечаю, что мне все труднее с ней не соглашаться.

— Раньше вообще на горох ставили, — продолжала она. — Потому и родителей чтили, и учителей уважали. Ты классику почитай. У Макаренко сначала тоже дисциплины не было, а пару раз ученику по морде съездил — и все стало замечательно. Силе всегда уважение и почет. А если Макаренко можно, то нам тогда фигли выпендриваться…

Дома первым делом нашла «Педагогическую поэму». Читала ее, конечно, но еще на первом курсе. Давно убедилась: отвлеченное чтение имеет очень низкий КПД. А вот прикладной интерес заставляет и понимать, и запоминать по максимуму.

Про драку — почти сразу, на первых страницах:

«Нужно правду сказать, я не мучился угрызениями совести. Да, я избил воспитанника. Я пережил всю педагогическую несуразность, всю юридическую незаконность этого случая, но в то же время я видел, что чистота моих педагогических рук — дело второстепенное в сравнении со стоящей передо мной задачей. Я твердо решил, что буду диктатором, если другим методом не овладею».

Вот! «Если не овладею»! Но ведь он же овладел! А почему? Потому что хотел! И Наташа к этому хулигану подход нашла.

«…я ни одной минуты не считал, что нашел в насилии какое-то всесильное педагогическое средство. Случай с Задоровым достался мне дороже, чем самому Задорову. Я стал бояться, что могу броситься в сторону наименьшего сопротивления».

Макаренко воспринимал рукоприкладство как исключение, а не правило. И потом, он имел дело с малолетними преступниками, а мы — с обычными школьниками.

Лилька бы хмыкнула: тоже мне, разница…

А вот тебе, дорогая, его ответ насчет силы, которой уважение и почет.

«Нет, тут не в рабстве дело. Задоров сильнее меня, мог искалечить одним ударом. А ведь он ничего не боится, не боятся и другие. Во всей этой истории они не видят побоев, они видят только гнев, человеческий взрыв. Они же прекрасно понимают, что я мог бы и не бить, мог бы возвратить Задорова, как неисправимого, в комиссию, мог причинить им много важных неприятностей. Но я этого не делаю, я пошел на опасный для себя, но человеческий, а не формальный поступок. А колония им, очевидно, все-таки нужна. Кроме того, они видят, что мы много работаем для них. Все-таки они люди. Это важное обстоятельство».

Только Рубину плевать, что на него кто-то много работает. Точнее, он считает это нормальным, само собой разумеющимся, но его самого ни к чему не обязывающим. Пусть, мол, корячатся. Выходит, он не человек? Так поймет ли он в другом человеческое, неформальное? Это важное обстоятельство. От него надо плясать.

Нет, Рубин не поймет. Ударить такого — значит подписать себе приговор. Что же получается? Нужно заранее решить: этого можно приложить, а этого — не смей? А приложить больше всего хочется именно того, кого нельзя.

Но в главном Лиля права: как-то наказывать надо! Пусть не физически, но работой, ограничением, оценкой — чем угодно. Это аксиома. Только брать ее в расчет никто не хочет. Перевалили все на учителей, пусть выкручиваются как знают.

Они и выкручиваются. Большинство молчит и терпит. Роза не вытерпела, вот и получила. Зяблик кричит. Мадам давит на слабые места. Вобла прикрывает и выгораживает, зарабатывая дешевый авторитет. Лиля из всего только и усвоила, что «чистота педагогических рук — дело второстепенное». Она вопросом «ударить — не ударить» мучиться не будет.

А я? Если честно?

Умом понимаю — бить нельзя, но все чаще ловлю себя на мысли: хочется. Иногда — очень.

16 марта

Думали, Роза в сердцах сказала об уходе, а она действительно подала заявление. Сова настаивала, чтобы Роза доработала до конца года, но та — ни в какую. Та же Риточка, заглянув в учительскую, доложила: Сова полчаса уговаривала. Обещала на следующий год пятые классы дать, часов побольше.

— Говорит, все улажено, конфликт исчерпан, с чего увольняться? Я тоже думаю: зачем тогда надо было унижаться, извиняться? А теперь чего уж…

— Извиниться — одно, а работать после этого — другое, — вздохнула Наташа.

Вот и Роза: больничный возьму, с собой что-нибудь сделаю, но в школу после весенних каникул не выйду. Пришлось директору заявление подписать.

— А что хотели? — не выдержала я. — Руки связаны: двойки не ставь, отчислить или на второй год оставить и думать не смей. Сказать тоже ничего нельзя — ни детям, ни родителям…

— Ноги-то свободны. Кандалы не висят, — хохотнула Риточка.

— Вот только и остается бежать…

— А часы кому отдадут? — перебила меня математичка с пышным гнездом на голове. Прическа, модная в семидесятые, теперь выглядела смешно и нелепо, но хозяйке казалось, что она ее молодит. Все время забываю, как эту учительницу зовут. Наверное, потому, что достаточно сказать «ну такая… с начесом», и все понимают, о ком речь.

— Разделят, наверное… — рассеянно заметила заполнявшая журнал Танюша.

— Вы сколько будете брать? — поинтересовалось «гнездо» с деловитостью советской домохозяйки, стоящей в очереди за дефицитом.

— Нет-нет, — испуганно откликнулась Танюша. — У меня пятиклашки, с ними и так возни полно, запускать никак нельзя…

— А я бы полставочки взяла. Не в восьмых, конечно, в шестых.

— У вас, по-моему, выпускные классы, — припомнила Танюша.

— Да, но не одиннадцатые же, девятые, — пожало плечами «гнездо». — Поэтому и хочу маленьких взять. С ними не работа — отдых. Азбуку-то что не преподавать! — ухмыльнулась она.

Танюша чуть заметно поморщилась — в ее огород камушек! — но промолчала.

— А может, новенького кого примут? — с надеждой спросил физрук.

— Вам бы, Денис Николаевич, все новеньких да молоденьких, — съехидничала Лиля.

— Я сказал «новенького», — огрызнулся тот. — Хоть бы еще один мужик пришел, что ли…

— Ага, так мужики в школу и бросились. Им семью кормить надо.

— А я что, не кормлю? — обиделся Дрын, свою кличку получивший за немалый рост при малом весе. — Между прочим, у меня товарищ на заводе мастером работает, меньше получает.

— Только не забудьте добавить, что у вас почти две ставки и что в прошлом году вы на категорию защитились, — не унималась Лиля.

Она еще не все знает. Мадам искала место пристроить одного из своих родственных оболтусов, я ей: у нас же в школе дворника нет. Она и проговорилась: дворником у нас трудовик с физруком числятся. Так что, дорогой Дрын, еще полставки примите в зачет.

— Да при чем тут зарплата! — встряла в разговор Зяблик. — Мужики — народ нежный. Охота им сопли малолеткам подтирать! Им надо, чтобы слушались, по струнке ходили. А нет — сразу в лоб или подзатыльник. Будут они убеждать, уговаривать — щас! На нас, слабых женщин, свалили…

Нашлась слабенькая! Убеждает она… До сих пор, как ее встречу, на смех пробивает — птеродактилей вспоминаю. Я тогда постеснялась к ней подойти, и правильно сделала. Оказывается, прекрасно Зяблик знала, и что дети ее специально вопросами валят, и что смеются над ней. В свою пользу развернула: зато книжки умные читают. А что самой их иногда открывать надо, не сообразила.

— Как же я с вами, Денис Николаевич, согласна, — громко, во все свои немалые легкие, вздохнула Вобла. — Женский коллектив — это же сплошные интриги. Лично меня в школе только работа с детьми и держит, иначе дня бы не осталась. А все от чего? От зависти. Не могут простить, что других и начальство хвалит, и дети любят, и родители уважают. И мужчины вниманием не обделяют, — добавила она, бросив на физрука игривый взгляд.

Вобла готовилась продолжить самохвальную оду, но тут ее куда-то срочно вызвали, и она ушла — неохотно, с откровенным сожалением, что интересный разговор пройдет мимо ушей.

— Да в школе кто угодно может работать! — горячился тем временем физрук. — Того же мастера с завода подучить, ну пусть курсы пройдет — вот вам и трудовик!

— Хорошо, тогда швей немного подучить и — к операционному столу, — парировала Танюша.

— Не передергивайте. Вы же сами знаете, что пединституты ничего не дают.

Мне показалось, что на пару секунд Танюша потеряла дар речи.

— Может, их вообще позакрывать? — спросила она строго, словно у ученика, сказавшего глупость и уже от одного ее тона обязанного об этом догадаться и исправиться.

Дрын не исправился, но и поперек не пошел.

— Опять передергиваете… — обиделся он.

— А почему бы и нет? — влезла в разговор Лиля. Догадываться было не в ее характере. — Что за них держаться? Может, Татьяна Павловна, в ваше время пединституты что-то и давали, но сейчас там одна теоретическая трескотня. Вот тебе лично институт что дал? — неожиданно насела она на меня.

Ответить я не успела, да и, честно сказать, не сообразила, что.

— Значит, обучение нужно сделать качественнее, но не подменять его курсом молодого бойца, — не уступала Танюша.

— Опять реформы, модернизация… — поморщился физрук, ободренный Лилиной поддержкой.

— Во-первых, обучение приблизить к практике, — в отличие от меня, Танюша всегда знала, что ответить. — У нас же парадокс получается: педагогике учат те, кто сам в школе никогда не работал! Вы можете представить, чтобы будущих хирургов учил человек, который операционную только в кино видел?

— Правильно! Проработал десять лет в школе — можешь идти в институт. А если на собственной шкуре ничего не испытал, значит, и сказать тебе нечего. И нечего словоблудием заниматься! — обрадованно подхватила я.

— Во-вторых, учебу сделать интересной, — продолжила Танюша. — Ко мне девочки на практику приходили, я у них лекции посмотрела. Сплошная, извините, нудятина. И учебники по педагогике откроешь — умных слов много, а толку мало.

Сразу вспомнились наши педсоветы. То же самое. Я сначала даже честно пыталась слушать. Но все слова ученые-преученые, а через полчаса спроси, о чем человек говорил, — не вспомнишь. Да его самого спроси — тот же результат. Наверное, многим кажется, что если они будут говорить просто, то все посчитают их дураками. Странно получается: хотят казаться умными, а поступают глупо.

— В-третьих, студентов принимать меньше, а отсев вести жестче. Ведь до смешного доходит: девочка читать-писать толком не умеет, а идет в учителя.

— Потому что на юриста или экономиста у папки с мамкой денежек не хватило, — вставила Лиля.

— Да, — согласилась Танюша, — но школе-то такая зачем нужна? Чему она научит, если сама Австрию с Австралией путает?

Я иногда думаю: и почему Танюша не в министерстве? Голова светлая и мысли светлые.

А Розу жалко. Но ее можно понять: трудно работать, когда тобой открыто помыкают. Я бы не смогла.

19 марта

Называется, за что боролись — на то и напоролись.

С Климовой сегодня случилась истерика, пришлось отправить в медпункт. На перемене кто-то засунул ей в сумку двух кукол. Длинноногих, типа Кена и Барби. Она их вытащила — у одной в известном месте гвоздь, а у другой — от этого самого гвоздя дыра.

Мерзость. А как виновных накажешь? Я не про тех, кто кукол подложил, их найти несложно. Но я и не искала. Потому что все виноваты. Пакостники — унизили. Родители — не оградили. Сова — не настояла. Я — не уговорила.

— Родаки Светку замордовали, каждый день ревет.

Яковлева знает, они в одном доме живут. Да, родители там непробиваемые. Приличная семья, а тут такой конфуз. Пока не отомстят ей за свое унижение, не успокоятся. Боюсь только, что, когда успокоятся, им Света начнет мстить.

А на домашнее обучение я ее теперь обязательно переведу. Что бы там родители ни говорили.

24 марта

Сережа решил поступать на экономический. Говорит, деньги надо уметь контролировать, иначе всю жизнь будешь работать на чужой карман, а уже пора квартирой обзаводиться, хозяйством обрастать… Вспомнил, что Иринка в риелторах:

— Надо ее попросить, пусть варианты присматривает.

А сам все так хитренько на меня поглядывал. И я молчала, будто ничего не понимаю. Ну не признаваться же ему, в самом деле, что я уже и обои в гостиную выбрала, и кухонный гарнитур!

Насчет образования он, конечно, прав. Я вот Ирку сколько раз уговаривала: поступай, учись, карьеру сделаешь. А она все отмахивалась:

— Слышала мудрость: многие знания — многие печали? И зачем они мне? Ты от своей образованности много имеешь? Два рубля и три копейки. Ах да, еще кучу проблем! А моя работа и кормит сладко, и лишних корочек не требует. У риелторов, знаешь ли, свои университеты…

Никаких страшных секретов она не раскрывала, но не однажды повторяла:

— Если вдруг решите продавать или меняться — запомни: только через меня. Вы ведь с мамой интеллигентки, — добавляла она с легкой язвицой.

Я подсмеивалась:

— А то что? Без штанов останемся? Жалко, у меня их аж три пары: серые, белые и синие — помнишь, летом вместе покупали? Хорошенькие такие, со стразиками.

Ирка обижалась:

— Шути-шути… Штаны — единственное, что у вас останется.

Как любой профессионал она жаждала осознания важности и ответственности своей работы. Но операции с недвижимостью нам с мамой в ближайшие лет двести не грозили, и разговор быстро переключался на менее драматичные темы, нежели бездомная жизнь в синих штанах, пусть даже и со стразами.

Одно плохо: свободного времени у Сережи из-за этих вечных командировок и так мало, а будет еще меньше.

Эгоистка ты, Ленка. Думаешь только о себе.

Неправда. Я думаю о нас.

P.S. А обои на самом деле хороши. Оливковые, в узкую, цвета молочного шоколада, чуть заметную полоску — а-а-а!!! Как я их хочу!

И паркет — теплый, обязательно шероховатый, чтобы босиком… И шторы — обязательно римские. И обязательно — тоже цвета шоколада. Только темного. Чтобы все вокруг — и красиво, и вкусно.

Неужели так на самом деле будет?!

P.P.S. Поймала себя на мысли, что все хорошее и радостное в последнее время связано исключительно с Сережей.

И — самое удивительное! — я этой зависимости не боюсь!

26 марта

Достали эти тесты! Если так и дальше пойдет, то скоро по ним не только оценивать, но и объяснять придется! Раньше говорили «подготовить» к экзамену, а теперь — «натаскать». Словно речь о собачьих рефлексах.

В конце концов решила выяснить, откуда у этой заразы ноги растут. Кое-что нашла в институтских лекциях, а сегодня специально сходила в школьную библиотеку, поискала в Интернете.

Оказывается, первые тесты появились еще в конце XIX века. Одно существенное «но»: выполняли их не коллективно, а в одиночку и безо всяких подсказок. Потом чуть доработали, и в начале XX века появился знаменитый тест на IQ. Тесты мгновенно стали популярными — кому же не хочется здесь и сейчас, при свидетелях, доказать, что он умен или даже гениален?!

Но любое свое изобретение человечество, как известно, обращает в оружие. В случае с тестами — в буквальном смысле. Когда США вступили в Первую мировую, стало необходимо срочно распределить рекрутов в различные службы. Нашли специалиста, дали ему задание и — пожалте работу принимать! Тест он составил аж в двух вариантах: «Альфа» — для тех, кто знает английский, и «Бета» — для тех, кто его не знает, то есть неграмотных и иностранцев. Полуторамиллионную армию раскидали на раз.

После столь удачной модернизации тесты стали оружием массового поражения. Теперь их мог пройти всякий, потому что и провести — тоже всякий.

(А я все думала: откуда у наших тестов такая убогость? Похоже, это те самые, вековой давности, причем варианта «Бета»! Но оружием они теперь стали не просто массовым, а психотронным. Тело после их применения остается, а мозги совсем не работают.)

В СССР тесты появились в модернистские двадцатые, расцвета достигли в начале тридцатых, но уже к середине десятилетия оказались в жесткой опале. Вместе с педологией, которая их активно использовала и пропагандировала.

Кто его знает, может, сложись история чуть иначе, и я называлась бы по-другому — не педагог, а педолог. Бррр! Неприятное, скользкое слово, почти как «подлог».

А ведь в самую точку! После революции что только вместо педагогики не подкладывали! Ввели эту самую педологию — смесь педагогики, психологии, биологии и чего-то там еще. Девиз: комплексный подход. Долго бродила в Интернете, но так и не смогла найти первоисточник, чтобы самой понять, что именно оказалось не так в педологическом королевстве. На сайтах только готовые оценки, и, подозреваю, людей, которые саму теорию и не читали. Но привычно и пылко осуждали.

В конце концов нашла тех, кто и жил в то время, и у педагогов до сих пор в авторитете. У Чуковского есть книжка, называется «От двух до пяти». Всегда думала, что в ней собраны смешные детские выражения — и только. А в ней и про то, как писались известные стихи, и как цензоры выставляли запреты по любому из пальца высосанному поводу. Например, в «Крокодиле» они сумели разглядеть намек на мятеж генерала Корнилова. Не остановило даже то, что сие выступление произошло только через год после написания стишка! В «Цокотухе» прокол случился в виде рифмы «а жуки рогатые, мужики богатые». Вы что же, уважаемый автор, поддерживаете кулачество?

У каждого времени свои маразмы. Разница в одном: прежние очевидны и смешны уже для всех, а нынешние — для всех, кроме людей, которые эти маразмы порождают и отстаивают. То есть кроме начальников и чинуш.

Давно вертится в голове сравнение: у других глупость — сорняк, а у нас — культурное растение. Потому что слаще ее ничего не ели, что ли? Нормальные люди глупость выпалывают, а мы возделываем, поливаем и окучиваем с любовью и воодушевлением. Она и разрастается, множится, причем всеми возможными способами — отводками, усами, семенами… Глупость неприхотлива, ей подходят любые почвы. Да что там! Если надо, воздушные корни выпустит, зависнет, но выживет. Ну а уж если почвы удобрить «научными теориями», «авторитетным мнением» или «возмущением народа», вымахает такая дура, что придется десятилетия выкорчевывать из сознания.

Да, я же начала про педологию. Так вот, Чуковский сам был ее категорическим противником, а в своей книжке цитирует еще и Макаренко, который писал:

«Я всегда честно старался разобраться в педологической „теории“, но с первых же строк у меня разжижались мозги, и я не знал даже, как квалифицировать всю эту теорию: бред сумасшедшего, сознательное вредительство, гомерическая дьявольская насмешка над всем нашим обществом или простая биологическая тупость. Я не мог понять, как это случилось, что огромной практической важности вопрос о воспитании миллионов детей, то есть миллионов будущих, и притом советских рабочих, инженеров, военных, агрономов решается при помощи простого, темного кликушества и при этом на глазах у всех».

Но ведь опять только субъективное мнение, ничего конкретного.

Точно одно: педологическая теория, официально запрещенная еще в середине 30-х, канула в Лету. Но кое-какие ее останки всплыли. Я про тесты.

А вот макаренковская фраза актуальна абсолютно. Стоит чуть-чуть подновить начало — «я честно старалась разобраться в нынешней школьной реформе» — и тогда подпишусь под каждым сказанным восемьдесят лет назад словом. И про вредительство, и про насмешку, и про все остальное.

3 апреля

В учительской с утра обсуждали субботнее ДТП. Уже в сумерках на выезде из города, прямо на пешеходном переходе у Анны Николаевны — учительницы начальных классов — сбили мужа. Насмерть. Водитель джипа перед знаком даже не сбавил скорость: окраина, рабочий день кончился, людей мало — зачем напрягаться? Тем более что он к этому особо не привык, как-никак главврач города.

Алкоголя ни у погибшего работяги (как ни старались), ни у сановного водителя (естественно) не нашли. Зато начали твориться другие чудеса: той же ночью с перехода в неизвестном направлении исчезли знаки.

Следователь сделал перед родственниками круглые глаза: а что, знаки разве стояли? В протоколе о них ничего не сказано. Скорее всего, их как раз перед ДТП сняли. А ваш муж этого не заметил, получается, переходил дорогу в неположенном месте. Сам виноват. Нет, протокол не я составлял. Да, обязательно разберемся, сделаем запрос, но придется подождать. Не беспокойтесь, начальник уже взял ваше дело под личный контроль…

Ну а дальше начался чистой воды фарс. Сын Анны Николаевны срочно переворошил всю родню и в краевом центре нашел-таки дядюшку в немалом милицейском чине. По крови они седьмая вода на прокисшем киселе, зато родом из одной деревни. По счастью, дядюшка ностальгические воспоминания чтил, да и вообще был уже в том возрасте и на том положении, когда делать добрые дела и хочется, и не особо напрягает.

Он куда-то позвонил, и тут же нашедшиеся знаки были спешно водружены на законное место. С объяснениями к родным приехал сам местный милицейский начальник: извините, недоразумение вышло. Да, знаки увезли на базу, но (конечно!) уже после аварии — решили их срочно подновить и покрасить. В целях профилактики ДТП. И кто вам сказал, что в протоколе про знаки и пешеходный переход ничего нет? Чушь полная! Следователь? Я лично разберусь. Возьму дело под личный контроль…

А сегодня муж нашей географички проезжал мимо — знаки действительно вернули. Те самые, старые. Только столбики покрасили, причем уже на месте, рядом вся земля забрызгана краской. Тогда зачем на базу увозили? Да еще ночью? Вопросы по нынешним временам риторические. Их и не задают.

После начальника срочно наведался главврач, деньги предлагал. Говорят, приличные. Анна Николаевна вообще-то тихая, да и от ее сына такой прыти в школе никто не ожидал: лет девять или десять как выпустился, многие учителя его помнят. Вобла все верещала: долго бодаться — кишка тонка, дядюшка возиться не будет, так что брали бы, пока предлагают, дело все равно прикроют. Начальство главврач обслуживает по высшему разряду, и с чего вдруг устраивать ему образцово-показательную порку?

— Там, — многозначительно тыкала Вобла толстым пальцем вверх, — своих на таких мелочах не сдают.

Как же мне надоели эти разговоры про «своих»! То Рубин, то Вобла…

Кого же, выходит, надо задавить, чтобы следствие велось по закону?

Самое гадкое: все Воблу слышали, слушали, но почти никто не возражал. Наташа попыталась было: можно попробовать обратиться в газету или в прокуратуру. Вобла ее на смех подняла: местные все у администрации на прикорме, а высоко плевать станешь — своей же слюной и захлебнешься.

И опять все молчали. Я — тоже. Надоело по каждому поводу спорить. Надоело по рукам получать. То от Воблы, то от Совы. А Лажина совсем добила.

Только на душе после такого молчания погано. Плохо у меня получается ничего не видеть, ничего не замечать. Не получается быть свободной…

Когда шли в кабинет, Наташа еще кипела:

— Эх, надо было ее при всех спросить: а вы сами, Вера Борисовна, если бы у вас муж или сын погиб, деньги взяли?

Смысл спрашивать, будто есть варианты? Только чтобы публично в мерзости уличить. Так ей на чужое мнение плевать.

Да и остальным безразлично. Если только от скуки поболтать.

P.S. Жаль, Ирки не было. Вот она бы в память о матери Воблу точно в асфальт закатала. Не хуже главврача.

6 апреля

Услышала анекдот. Старый, наверное, но мне понравился.

Учитель видит в коридоре курящего ученика. Тот, вместо того чтобы спрятать сигарету, стоит и как ни в чем не бывало затягивается. Учитель от такой наглости аж дар речи потерял. Кричит: «Какой класс?!» А пацан, затянувшись, спокойно отвечает: «Буржуазия!»

Сначала подумала: точно про Рубина! Потом прикинула: нет, перебор. Наглости у Рубина, конечно, много, но всю ее он до поры до времени не показывает. Как папа — бизнес. Говорят, у него полгорода в собственности. Неофициальной, конечно. Чиновникам же бизнес не положен, им положено жить на зарплату и иметь потрепанный «москвич» в гараже. Хорошо хоть с родственниками им стабильно везет: жены, сестры и братья — сплошь удачливые бизнесмены. К тому же люди сердобольные, берут чиновничков на постой и на прокорм. Этаких современных подпольных миллионеров Корейко, которым тратить деньги уже можно, но признавать их своими еще нельзя.

9 апреля

После уроков зашла в профком, попросили сходить завтра к немке в больницу. Больше месяца лежит, что-то с печенью. «Иностранцы» ее уже навещали, теперь подключают остальных, но с минимальным успехом.

Честно сказать, мне к ней тоже идти совсем не хочется. Даже думала отказаться, пришлось воззвать к чувству долга.

Ну несимпатична она мне. Зовут немку Мария Михайловна. Это, естественно, официальный вариант, а за глаза — Муму. Может, некрасиво и жестоко, но, по-моему, прозвище свое она заслужила. Не доросла она не то что до кокетливого «Мими» или панибратского «Мамка», но даже до грубого «Мымра». Не вышла ни формой, ни содержанием. А вот маленькая безответная собачонка, которую пусть не утопить, но обидеть может каждый, — как раз про нее. Щуплая, невзрачная, ходит чуть ли не в обносках. И еще эта ее плебейская присказка: «Если вам не сложно…»

Хоть убей, не могу понять: дети открыто издеваются, а она терпит и ни классным, ни администрации не жалуется. Однажды в ее кабинете сломался замок (подозреваю, тоже детских рук дело), и она попросилась ко мне. Будь я завучем, после такого урока с чистой совестью выгнала бы ее из школы. Как можно позволять до такой степени себя не уважать? Объясняет, а они болтают, на сотовых играют, рядом мальчишка то ли математику, то ли физику списывает… Даже меня не стеснялись.

Один — рыжая детина с лицом, определяющим в родителях алкоголиков точнее всякой справки, — от безделья совсем охамел. Соседа и ручкой в спину тыкал, и учебником по голове прикладывал, тот лишь подергивал плечом и вяло огрызался. Муму время от времени настороженно поглядывала в их сторону, но замечаний не делала. Мне кажется, боялась. Не могла же замечания делать я, случайно оказавшаяся на уроке!

Привычная забава шла своим чередом до тех пор, пока рыжий не решил придумать нечто новенькое: растянул скрепку, обмотал ею карандаш и, засунув соседу за шиворот, резко царапнул спину. От неожиданности мальчишка дернулся и нечаянно смахнул со стола тетрадку.

Глаза его испуганно округлились, он съежился, а рыжий, тут же подскочив и ухватив мальчишку за шиворот, стал изо всей силы его трясти:

— Ты че, совсем офигел?!

Тот ухватился за его руки, но никак не мог отцепить их от себя.

— Ты, чмо, на кого руку поднял?!

Рыжий был гораздо сильнее, и парнишка мотался из стороны в сторону словно груша, которая в ураган бьется на ветру и никак не может оторваться от ветки.

— Тебя спрашивают?! А ну, поднимай! — Рыжий пригнул его к полу. — Ты у меня ее сейчас вылизывать будешь!

В классе завозились, зашумели, но в драку никто не полез. Муму встала из-за стола, но к мальчишкам тоже не подошла.

— Трошин, сейчас же прекрати! — Она нервно постучала карандашом по столу, призывая к порядку, но рыжий и на слова, и на стук отреагировал одинаково: никак.

— Отпусти Авдеева! — в голосе Муму зазвенели истеричные нотки. — Отпусти, кому говорят!

Трошин насел на соперника всей своей тушкой и, пыхтя, вытер тетрадку об его пиджак.

— Он мне имущество будет портить, а я смотреть должен? Да пошла ты…

— Кому сказано — сядь! — раздалось чье-то рявканье.

Первая мысль — откровенно радостная: ну хоть кто-то одернул хама! От второй в ужасе обмерла: это же я!

Не помню, чтобы я вставала или шла. Помню, что уже стою около рыжего, вцепившись в его свитер. Тяну, а в голове совершеннейшая глупость: вязка — две на две, она теплее; на вороте несколько петель спустилось, неужели пришить некому?

Трошин почти не сопротивлялся. Огрызнулся, конечно, но Авдеева отпустил и тяжело плюхнулся за парту. Может, от неожиданности, что против него вообще посмели вякнуть. Может, незнакомой учительницы поостерегся: неизвестно, что еще от такой ожидать.

Муму тоже опустилась на стул и тут же торопливо о чем-то зацокала.

Не люблю немецкий. Резкий, жесткий язык. Когда его слышу, всегда представляю одну и ту же картинку: фашисты допрашивают наших пленных. Сейчас закончат и поведут на расстрел.

Я бы на месте Муму этого рыжего, наверно…

Завелась и чуть не написала «убила»! Ужас. Что-то я в последнее время очень агрессивная.

А действительно, что бы я сделала?

Ну отчитала его по первое число. Может, родителей вызвала.

Во-вторых, поговорила с классом. Слабого бьют, а все зажались и молчат.

В-третьих, поговорила с Авдеевым. Нельзя же позволять так издеваться над собой!

Да, дорогуша… И много ты этакими способами решила проблем в своем классе? Или своих собственных?

Неважно. В любом случае это лучше, чем молчать и делать вид, будто ничего не происходит. Потому что неравнодушие не проходит бесследно. Сдвинется дело, пусть на чуть-чуть, хоть на миллиметр — уже хорошо. Вот как сегодня. Конечно, каждый шажок добывается потом и кровью, нервами и здоровьем. Чудес в педагогике не бывает, это я теперь точно знаю.

А Муму кое-как отсидела урок и — бежать. Халтурщица.

Не хочу к ней идти.

10 апреля

В палате Муму не оказалось, как раз накануне ее выписали домой. Разговорчивые соседки доложили, что чувствовала она себя уже гораздо лучше, но больничный ей еще не закрыли. А одна особенно бойкая ущипнула: почаще надо к коллеге ходить, раз у нее родных нет.

Хотела было огрызнуться: откуда же мне об этом знать? Мы и знакомы-то шапочно, виделись почти всегда мельком. Не подружки и даже не приятельницы, а уж почему те не ходят — не меня надо спрашивать.

Потом словно стукнуло: неужели у нее совсем-совсем никого нет? Но ведь так не бывает. А если и бывает, значит, сама виновата. Я, например, знаю Муму совсем немного, но дружить с ней тоже не имею ни малейшего желания.

И все-таки тяжелый камень, лежавший на душе, с места чуть-чуть сдвинулся. Поскольку о выздоровлении речь не шла, а стандартный больничный набор в виде апельсинов, яблок и пакета сока оттягивал руку, решила выполнить свой навещательный долг до конца и сходить к Муму домой. Секретарша Риточка адрес нашла быстро, а вот мне обнаружить дом стоило немалых усилий.

Он затерялся в старых неопрятных дворах, где воду жители все еще носили с колонок, а различные нужды справляли, судя по доносимым ветром ароматам, в уличных клозетах. Затрудняло поиски еще и то, что номер дома оканчивался литерой «А», и редкие прохожие безжалостно гоняли меня то в одну, то в другую сторону.

Выручил пробегавший мимо шустрый мальчишка лет семи. На секунду задумавшись, он обрадованно выпалил:

— Да это ж наш Шанхай! Вам Шанхай надо спрашивать! Во-о-он в те ворота зайдете, сначала прямо, потом увидите розовый дом. А вам там кого надо? — уставился он на меня любопытными глазенками.

Действительно, чего церемониться — услуга за услугу.

— К Марье Михайловне, знаешь ее? Учительница, немецкий преподает. Ее вчера из больницы выписали, — вспомнила я еще одну особую примету и добавила совсем уж ненужное, но оправдывающее мое неожиданное здесь появление: — Вот, иду ее навещать.

Признаюсь, оказаться принятой за подругу или родственницу я стыдилась даже перед этим пацаном. Но мальчишка, уже приготовившийся было бежать дальше по своим делам, неожиданно развернулся:

— Я провожу. Давайте сумку понесу, — предложил он.

Его поведение меня удивило. И потому, что нечаянный проводник проявил столь неожиданное и горячее участие в моих поисках, но более всего потому, что оно, несомненно, было вызвано упоминанием Муму. В этом месте прочная логическая цепочка наблюдений, на которых надежно крепились мои непогрешимые, как мне казалось, умозаключения и убеждения относительно Муму, потеряла важное звено и обвисла безжизненными плетями.

Мы прошли в старые — двумя легкими арками — кирпичные ворота. Штукатурка на них почти вся облупилась, обнажив ровный красный кирпич. Добротный, сделанный на совесть, он не растрескался от времени или непогоды, лишь в нескольких местах был сколот дурной человеческой силой. В лучшие свои времена ворота наверняка видывали и важно проезжающих господ, и приходящих по делу разночинцев, и — без счету — прислугу, странствующих богомольцев или откровенных попрошаек. Теперь внуки тех, кто раньше здесь только наводил порядок и завистливо заглядывал в хозяйские окна, сами за ними жили. Но порядка от этого стало почему-то намного меньше.

Дальше шел двор. Слева тянулись приземистые амбары, давно приспособленные под гаражи и сарайчики. То, что не поместилось внутрь, складывалось снаружи — бревна, доски, ржавые трубы, батареи и прочий хлам, сваленный здесь в призрачной надежде на возможную в будущем экономию. Свободную площадку в центре двора расчерчивали многочисленные веревки, завешанные простеньким бельишком, а края вдоль заборов и строений отвоевали заросли вишни. Двор усадьбы, и сейчас немаленький, раньше был еще больше — справа, сразу у входа скромно притулился небольшой домишко. Из белого силикатного кирпича, с обшитым сайдингом фронтоном, он резал глаз своей дешевизной и неуместной безликостью. Как если бы ширпотребовский пластиковый стул поставили среди антикварной мебели, пусть даже и не отреставрированной.

Двухэтажный дом, бывший когда-то господским, оказался в глубине двора, за углом новостройки. Белая штукатурка на нем, как и на воротах, местами отлетела, в мелких прорехах проступал тот же красный кирпич, и потому издалека дом действительно казался розовым.

— Вот! — махнул мальчишка рукой в его сторону.

Весь короткий путь он молчал и сосредоточенно тащил мой пакет, то и дело перекладывая его с руки на руку.

— А почему Шанхай?

— Ну… — Вопрос застал его врасплох. Действительно, в таком возрасте уже не спрашивают у взрослых, почему стол называется столом, а солнце — солнцем. Но еще не стараются понять это самостоятельно.

Ответ нашелся сразу, как только мы вошли в дом. В длинном коридоре было сумрачно, по обе его стороны шли многочисленные двери, и около каждой громоздились коляски, велосипеды, тазы и прочие вещи, нужные в хозяйстве, но не нужные в квартире. Перенаселенная коммуналка, потому и Шанхай.

— Вот! — ткнул в обитую дерматином дверь мой немногословный провожатый. — Тута учительница живет.

Он посмотрел на простенок у двери:

— Ванны нет, значит, Вовку купают.

Затем — на стоявшие у двери большие серые сланцы и добавил:

— Сегодня тетя Валя помогает.

Он громко, по-хозяйски постучал. Внутри что-то не то стукнуло, не то хлопнуло, и донеслось недовольное:

— Кто там еще?! Заняты мы!

Мальчишка нисколько не смутился и уверенно налег на дверь, оказавшуюся не запертой.

— Теть Маш! Это я! — крикнул он, не сочтя нужным уточнить, кто именно. — Да заходите, дует же, — буркнул он мне, нерешительно вставшей в проходе. — Вас тут навещать пришли! Мы в залу пройдем! Вон, на диван садитесь, — дал он мне новое указание.

Я послушно присела и огляделась. Комнатка была маленькая и, если бы не высокие потолки, казалась вовсе крошечной. Вдоль основной стены впритык к дивану стояла большая кровать с панцирной сеткой и металлическими шариками в изголовье; бочком к ней — шкаф, а еще дальше, в угол у двери, втиснулся круглый стол. Вся мебель была рождена в эпоху если не Хрущева, то раннего Брежнева и не скончалась, то есть не отправилась на свалку, только ввиду явного отсутствия преемницы. Бедность и неказистость были очевидными, они кололи даже мой неизбалованный роскошными интерьерами глаз. Но, по крайней мере, чистенько.

Гораздо интереснее и неожиданнее оказались детали. На самом видном месте висело несколько больших листов с детскими рисунками. На одном ярко-красная то ли лисица, то ли собака бежала по голубым волнам, а над ней висела сочная, но почти прямая радуга. На другом что-то вроде семейного портрета: на зеленом лужке мальчик держит за руки женщину. Непонятно только, сидят они или стоят: ноги художник нарисовать или не успел, или забыл. Рисунки были простенькие, даже примитивные. Из разряда «палка, палка, огуречик…»: две короткие завитушки на голове — мальчик, две длинные — девочка. Но Муму я узнала сразу — и по зеленым кружкам глаз, и по желтым волосам-каракулям. Первые рисунки насколько наивны, настолько же и дороги материнскому сердцу.

Под столом стояла картонная коробка с игрушками, на столе громоздилась стопка учебников по немецкому, а под кроватью я заметила закатившийся мяч и… пустую бутылку из-под водки. Муму что, еще и пьет втихушку?! У нее же ребенок! Еще бы печень не болела!

Голоса на кухне стали громче. Властный и резкий, тот, что отозвался на наш приход, то и дело командовал: «Руку подними… Горячей добавь… Еще немного…» Эхом вторил другой, тихий и ласковый: «Осторожно, ручку… Сейчас добавим горяченькой… Вовочка у нас молодец…» Не сразу сообразила: это же она, Муму!

Наконец, дверь распахнулась. Сначала появилась мощная, почти во весь проем, спина. Пятясь, соседка выкатила инвалидную коляску, на которой сидел кто-то не очень большой, с головой укутанный в полотенце. Не сразу осознав, в чем странность конструкции, через несколько секунд догадалась: под сиденьем был приспособлен небольшой тазик. Еще через мгновение поняла, что это горшок. Прозаичная бытовая подробность резанула не только глаз, но и сердце: не дай бог!

Женщина развернула кресло, и в махровом коконе я увидела парнишку лет двенадцати. Раскосый взгляд, расслабленный рот, узкое лицо, неловко повернутое в сторону и одновременно куда-то вверх, сразу выдавали тяжелую болезнь.

Последней из кухни вышла Муму. В стареньком ситцевом халатике, растрепанная и распаренная, увидев меня, она покраснела еще больше. Смутилась и я, рассчитывавшая лишь на короткий визит вежливости, а на деле непрошено вломившаяся в чужой дом в самый неподходящий момент.

Увидев моего провожатого, Вовка начал торопливо вытаскивать из-под полотенца руку, но, туго запахнутое, оно никак не поддавалось. Он заволновался, и Муму тут же подскочила, помогла. Освободившись, Вовка пару раз ткнул гостя в бок, промычав что-то невразумительное. В отличие от меня мальчишка все прекрасно понял.

— Привет-привет! — отозвался он, похлопав Вовку по плечу. — С легким паром! Ну я пошел. Мамка в магазин послала. Вам, теть Маш, хлеба не надо? — И, получив отказ, убежал по своим делам.

Вовку хотели переложить на постель, но он начал махать руками и что-то быстро и настойчиво говорить. В основном это были тягучие, «в нос» звуки, и из судорожной речи я не поняла ничего, кроме того, что он против. Но эта очевидность понималась и без слов.

— Хорошо-хорошо, — успокоила его Муму. — Думает, что положим его, а сами на кухню уйдем, — пояснила она мне. — Тут будем, с тобой, не волнуйся.

Тело его по-прежнему подергивалось, но уже меньше. Муму с соседкой надели на мальчика рубашку, ноги укутали в одеяльце и подкатили кресло к окну.

— Спасибо, теть Валь, мы уж теперь сами.

Соседка посмотрела на меня, словно прикидывая возможности. Результат оказался в мою пользу, и она двинулась к двери.

— Ну смотри. А в четверг-то приходить? — вспомнила она уже на пороге.

— Если вам не сложно…

— Чего уж… Если сама не смогу, Петровне скажу.

Женщина ушла, и Муму объяснила, но у нее все равно получилось, будто оправдывалась:

— В четверг расписание не очень удобное. Спасибо, соседи выручают.

— А вы не думали работу сменить? Может, вам лучше на репетиторство перейти? Времени было бы больше мальчиком заниматься, и вообще…

Под «вообще» подразумевалось «не пришлось бы других грузить», и Муму это прекрасно поняла.

— Я… — она замялась. — Спасибо… У меня уже есть уроки… Немного…

Рассиживаться было неудобно, да и никакого желания я на то не имела. Вручила продуктовый набор, на дежурный вопрос о здоровье получила дежурный ответ, передала приветы и последние новости. Вроде все.

Говоря, я то и дело невольно косилась на валявшуюся под кроватью бутылку. Муму проследила мой взгляд, опять покраснела, но ничего не сказала.

— Да! — вспомнила я в мучительных потугах продолжить тяжелый разговор. — Может, попросить Софью Валерьевну поменять вам расписание? В четверг. В виде исключения.

— Нет-нет! — неожиданно запротестовала Муму, — Софья Валерьевна знает мое, — она чуть кивнула в сторону Вовки, — положение. Она мне и так среди «иностранцев» самое лучшее расписание сделала. И насчет коляски хлопотала… Нет, вы уж ее, пожалуйста, не тревожьте…

Ах, вот как! Сова в курсе! А интересно, она знает, что ее подопечная втихушку закладывает? Или и на этот грешок смотрит сквозь пальцы?

— Вова рисовал? — спросила я скорее из желания перевести разговор на другую тему, нежели из интереса к картинам.

Муму сразу оживилась:

— Да, он очень любит рисовать. Вы знаете, Леночка, — можно вас так называть? — он замечательно рисует! Врач говорит, что у Вовочки настоящий талант. Другие детки даже губками рисуют с трудом, а Вова замечательно держит фломастер! Сначала, конечно, мы его вставляли в специальную коробочку или пластинку… Впрочем, это неважно. Ножки у него не работают, зато руки почти как у здорового. Нам и массажистка говорит…

— Если бы я знала, обязательно принесла краски или фломастеры, — перебила я.

Вышло довольно грубо. Но мне было уже невмоготу. Терпеть не могу лицемерия.

Муму сникла и выдала привычное:

— Если вам не сложно…

Дверь за моей спиной захлопнулась. Уф! Наконец-то все закончилось! Больше я сюда не ходок.

Муму, конечно, жалко: ребенок-инвалид, мужа, похоже, нет. Но ведь пить ее никто не заставляет! Вместо того чтобы самой сыном заниматься, на соседей спихнула. Странно, но пьяниц на Руси, как и юродивых, всегда жалеют. А чего Муму жалеть? В школе работает, репетиторство ведет, а живет в нищете, и ребенка обрекла на убожество. Деньги, ясное дело, пропивает. Это ей, видите ли, не сложно…

— Уже пошли? — окликнул кто-то сзади.

Я оглянулась. Между бабульками на скамеечке, привалившись спиной к деревянному заборчику, отдыхала тетя Валя.

— Да, — смутилась я, словно совершала что-то постыдное. Уход из таких семей всегда похож на бегство.

— А вы с какой работы?

Ее любопытство теперь помножилось на мое. Побег временно откладывался.

— То есть как с какой?

— Ну из ЖЭКа или со школы?

— Из школы, конечно.

Предположение, что я пришла из ЖЭКа, показалось обидным. Исходя из моего малого, но яркого опыта, женщины там работали грубые и крикливые. Однажды, как раз после очередного неудачного общения, мне даже пришла мысль: да туда специально таких набирают! Чтоб громкость 120 децибел, свободное владение ненормативной лексикой в пределах трех, а лучше семи этажей. Я тогда даже представила конкурс на замещение вакансии. Полегчало.

— А разве Марья Михайловна еще где-то работает?

— Да это не она — Верка, сеструха ее. Уборщицей, больше ее никем и не возьмут. А как запьет — какая там работа! Неделями не просыхает. Маша за нее и ходит, а то б эту пьянчужку давно выгнали. Мало сына своего Вовку ей на шею повесила, так еще и сама норовит туда же залезть. Как у Машеньки только сил хватает…

— Выходит, это не Му… не Марьи Михайловны сын? — удивилась я настолько, что начала запинаться.

— Нет, конечно! — живо откликнулась соседка, обрадованная случаю рассказать о чужой горькой доле. — Девчонками-то они тут вместе жили, это уж потом Верка замуж выскочила и съехала. Тетка у них умерла, квартирку оставила, так Маша ее сестре уступила — та как раз на сносях была. А роды вышли преждевременные, может, и врачи что не так сделали, вот Вовка и оказался на всю жизнь инвалидом. Муж, ясное дело, сбежал. Верка с горя рюмкой баловаться начала, ну и все, пошло-поехало. Как квартиру теткину пропила, сюда пришла, в ноги кинулась: принимай, сестренка, а то удавлюсь. Маше куда деваться… Обоих и тянет, за любую работу хватается, да толку… И деньги, и здоровье — как в прорву.

Обреченно махнув рукой, женщина строго посмотрела на меня:

— Мы ей тут по-соседски помогаем, но уж и вы Машу не обижайте. Не семижильная, чай, входите в положение… Ладно хоть, Верка не пила, пока она в больнице лежала. Мы уж обрадовались: за ум взялась. Какой там! Сегодня с утра опять усвистала, паразитка такая…

Третьего дня пенсию носили, теперь пока не пропьет — не появится…

Я шла по улице, ехала в автобусе, что-то покупала в магазине, а сердце жгло: как же так?! Почему не почувствовала, не догадалась, даже не предположила, что все может быть иначе, чем кажется? Слишком все было на виду?

Да не криви душой! Все проще. Навесила ярлыки — одна мямля и пьяница, другая хамка и стерва — и успокоилась. Я-то умная, хорошая, порядочная! И зачем пытаться что-то почувствовать, предположить? И так хорошо. Главное, сама чистенькая и правильная…

Хоть сквозь землю провались.

И поделом! Изображала из себя святошу, а на поверку и Муму, и Сова оказались лучше, чем я со своими поганенькими, подленькими мыслишками.

Как им всем теперь в глаза смотреть? А смотреть придется.

12 апреля

Рассказала про Муму и маме, и Сереже, и даже Ирке. Выплеснула все, и себя не пожалела. А зачем? Получай, что заслужила.

Не знаю, что они на самом деле обо мне подумали, но вслух ничего обидного не сказали. Ну ошиблась, с кем не бывает.

С кем-то пусть и бывает, но не со мной.

13 апреля

Если бы наверняка не знала обратное, подумала бы, что они сговорились.

С утра мама удочку закинула: может, твоей Маше гостинцы соберем, она же еще на больничном? Купим фрукты, и медку у меня баночка стоит…

Днем позвонила Ирка:

— Слушай, у нас тут на работу спортивные костюмы приносили, я взяла себе, а потом еще раз примерила — маловат. Ты говорила, Вовка совсем маленький. Значит, ему подойдет.

— Наверное, — вяло согласилась я. Рост, насколько я могла заметить, у них действительно примерно одинаковый, но Вовка пощуплее.

— Вот и хорошо, — по-моему, другого ответа Ирка бы и не приняла. — Мне его девать все равно некуда, а мальчишке пригодится.

Мой слабый протест был категорически проигнорирован.

— Костюм не тебе, так что сиди и помалкивай, — отрезала Ирка. Но тут же поправилась: — Нет, не сиди, а возьми и отдай его по назначению. Смотрите какая щедрая, чужими вещами разбрасывается!

Про работу соврала, наверное. Скорее всего, специально ходила в магазин. Или даже оттуда и звонила. Но какая она все-таки умница! Не то что некоторые…

Вечера ждала с опаской. Понимала, что Сережа никому ничего не обязан, да и я его ни о чем не просила. И все-таки чувствовала какую-то внутреннюю неловкость. То ли от подспудного ожидания, то ли от возможного разочарования.

Сережа зашел, как обычно, в восемь. Мы гуляли по набережной, потом сидели в кафе, о чем-то болтали, но про мамино и Иркино предложения я ничего не говорила. Мне показалось неудобным, точно я и от него чего-то ждала.

Уже прощаясь, между делом, Сережа протянул мне маленькую визитку:

— Тут телефон, позвони на днях, врач в курсе. Очень хороший гастроэнтеролог. Что мертвых поднимает — не видел, но живых на ноги точно ставит. Забывают, в каком месте печень находится.

Он не договорил, а я уже повисла у него на шее, как самая распоследняя дурочка. От неожиданности Сережа даже немного обалдел. Я, торопясь и сбиваясь, смеясь и одновременно чуть не плача, рассказала о том, что таила весь вечер, то и дело повторяя:

— Золотые мои люди!.. Миленькие мои… Как хорошо, что вы у меня есть!

Чем я это заслужила? Да ничем. Как булгаковскому Шарику — «свезло, просто неописуемо свезло»…

16 апреля

В учительской случился небольшой скандальчик. Самое неожиданное, что зачинщицей его стала Танюша. Случайно, конечно. Ее тяжелый вздох над чьей-то тетрадкой вызвал у Воблы моментальную реакцию:

— Вот-вот! И это только пятый класс! А что будет в десятом? Вы, Татьяна Павловна, не обижайтесь, но зачем нам, — она кивнула в сторону сидящих за столом учителей, — и им, — она кивнула на дверь, подразумевая учеников, — нужны все эти синусы, косинусы и прочие логарифмы? У меня, не при учениках будет сказано, по математике выше тройки никогда не было. И что? Жива, здорова, сама в школе работаю. Ну скажите, зачем мне было мучиться над формулами и теоремами, если я гуманитарий? Зачем их, — она опять кивнула на дверь, — мучить? Моя воля, давно бы разрешила: хотите — математику учите, хотите — русский или английский. По крайней мере в старших классах. Пусть выбирают нужный предмет или, в конце концов, любимый…

Танюша удивилась:

— А вы не догадываетесь, что тогда выберет большинство? Труд или физкультуру. Плюс еще что-нибудь полегче.

— И пусть, — не сдавалась Вобла. — Зато у детей будет интерес, успеваемость выше. Зачем их пичкать всем подряд, будто они бездонные бочки? Люди должны жить в позитиве, а вы их все проблемами грузите.

— Между прочим, Татьяна Павловна, физкультура — это здоровье, — обиженно отозвался сидевший у окна Дрын. — За предмет не считаете, а потом удивляетесь, что в армию брать некого.

— Предлагаете математику и физику физкультурой заменить? — начала заводиться Танюша. — Пусть растут недалекие, зато здоровые? Пушечное мясо будем готовить? Да, Денис Николаевич?

— Я этого не говорю, — огрызнулся физрук, но не отступил: — Я предлагаю часы прибавить.

— За счет математики? — насела Танюша. — Или русского?

Ответить Дрын не успел, опять встряла Вобла:

— А почему нет? По вашим предметам половина учеников и так к репетиторам ходит.

— Так она потому и ходит, что программу не успевает усвоить!

— Значит, надо сократить программу! Что и требовалось доказать! — торжествующе воскликнула Вобла.

— До какого уровня: до задач с двумя неизвестными или хватит с одним? А может, таблицей умножения обойдутся?

— Неужели вы девять лет таблицу умножения учите? — съехидничала Вобла.

— Пока и кое-что другое успеваю, — отбила удар Танюша. — Но вдруг и это перестанут усваивать — опять сокращай. Так до таблицы и дойдем.

Кто бы сомневался! Родительское собрание у Воблы я на всю жизнь запомнила.

Каюсь, мне уже не раз приходила крамольная мысль: не всем оно нужно, полное образование. Девять классов отучился — хватит, получай профессию и иди работать. Зачем Томиной знать о формальдегидах, когда в ее голове мысли исключительно о новых джинсах и мальчиках? Спросишь что-нибудь, а у нее глаза томные, с поволокой, будто сидим в будуаре на приеме. Кажется, обе в классе, а на самом деле — в разных измерениях. И ведь если копнуть, ее измерение — естественное, физиологическое — первично! А мое — насаждаемое, хотя и из высоких побуждений, — вторично. И кто прав?

Или: Белова мучить алгеброй зачем? Ни одной формулы все равно не знает. Не хочет. Просто способностей нет. Но пыхтит, краснеет, на контрольных кое-как на трояк списывает. Математичка тоже пыхтит, тоже краснеет, на списывание глаза закрывает. Кому такие мучения нужны?

Кому-кому… Родителям. Хочется дитятко выучить, чтобы не хуже других. Раньше бы завернули без разговоров, а теперь — пожалуйста, в каждой деревне университет, в каждом райцентре — академия. На базе бывших пэтэушек.

В итоге просидит Томина еще пять лет, прохлопает глазами и в лучшем случае пристроится куда-нибудь секретаршей, на встречах выпускников с деловитой небрежностью представляясь офис-менеджером. В худшем пойдет продавщицей в супермаркет. В котором Белов, кстати, все эти пять лет работал водителем. И нужны-то им были, оказывается, всего-навсего трехмесячные курсы. Никогда в жизни Томина не вспомнит о формальдегидах, а Белов — о математических формулах. Они их напрочь забудут, но накрепко запомнят другое: учеба — условна, оценки — условны, учителя всегда готовы на компромисс, и, значит, труд их и принципиальность тоже условны. А если так — и условная зарплата им сойдет.

Но это не значит, что я с Воблой согласна. Потому что отсеивать после девятого — одно, а урезать программу в десятом — совершенно другое.

Она между тем продолжала вещать:

— Это очень важно — приучать детей брать на себя ответственность и делать выбор: вот — нужное, а вот — второстепенное, и, значит, время и силы тратить на него не стоит, — включила Вобла менторский тон, будто толкала речь на классном собрании. — Современные образовательные концепции ставят задачу…

Танюша перебила:

— Знаете, Вера Борисовна, я сорок лет в школе, много изменений видела, но задач всегда было только две: хорошо обучить и научить хорошему. Извините, но вся эта ваша теория не больше чем демагогия. Раз взяли ребенка в десятый класс, значит, школа должна его выпустить с полным! — Танюша надавила на последнее слово паузой и повторила: — Полным! Средним образованием. Вы хоть понимаете, что предлагаете? Вы хотите у детей право на это образование отнять! Пришел ребенок в столовую, а ему говорят: выбирай или суп, или второе, или компот. А полный обед — не жирно ли будет? Но чтобы ребенок нормально развивался, его нужно хорошо кормить, ему нужен комплексный обед! А вы суете булочку с компотом. Пока-то ему сладко, он спасибо говорит, а лет через пять после такой диеты или язва, или гастрит. А еще через пять лет сядет этакий больной и начнет придумывать новые «современные концепции», из-за которых дети совсем отупеют.

— Вы на меня намекаете? — вспыхнула Вобла.

— А вы-то при чем? Вы что, научную работу ведете? — не растерялась Танюша.

— Нет. Но вы так говорите… — сбилась Вобла.

— Как есть, Вера Борисовна, так и говорю. Стара я, чтобы глупость не поправлять.

Молодец, Танюша. Умеет культурно припечатать.

18 апреля

В субботу ходила с классом на «Очень простую историю». Пьесу выбрала специально, и все это поняли. Но разговор получился совсем не тот, что я хотела.

История действительно простая. Встречались парень с девушкой, она забеременела. Но у него отец — пьяница и голодранец, а у нее — крепкий, зажиточный мужик. Строгий папаша о женитьбе, тем более о ребенке, и слышать не хочет: поедешь на аборт! Зарезал поросенка — заодно продать — и собрал домашних в город.

Впрочем, заканчивается все благополучно. Младенец рождается, молодые родители и дед с бабкой в нем души не чают. Только вот цена… Отец парня убивает себя, чтобы стать ангелом-хранителем еще не родившегося ребеночка и спасти его. Но об этом никто не догадывается: застрелиться по пьянке — дело нехитрое…

После спектакля одевались молча. Первым, как всегда, рот раскрыл Хохлов. И, естественно, в своем репертуаре:

— Хорошая постановка. Жалостливая. Свинью жалко.

И рожу состряпал. Ну, думаю, все. Сейчас начнут смеяться и — пиши пропало.

Но — нет. Вышли, потянулись по бульвару к остановке. Хохлов почти обиделся:

— А кого жалеть-то? Алкаша? Смысл? Так хоть пользу принес.

— Недалекий ты, Димыч, человек, не видишь параллелей, — это, естественно, Рубин. — Елена Константиновна зачем нас сюда привела? Чтобы мы прониклись состраданием. Понятно к кому — к Климовой. А что, может, купим цветочки, тортик, завалимся в гости: прости, не поняли. Теперь осознали: беременность — дело святое.

— Особенно в девятом классе! — обрадованно подхватил Хохлов.

Раздались смешки. Помощь пришла откуда не ждала.

— Конечно, ты бы, Рубин, все сделал по-умному. Если что, втихушку на аборт сбегал — и нет проблем.

— По-умному, Яковлева, это когда и удовольствие получил, и на аборт идти не надо. Что, Интернет нельзя открыть и про контрацепцию почитать? Интернета нет — у товарищей спроси. Ко мне, к другим подойди — объясним, научим. Димыч, поможешь, если что?

— А как же! Всегда пожалуйста! — Хохлов даже подвывал от удовольствия.

Кто-то из девчонок не выдержал:

— А если у нее любовь?

— Люби на здоровье! А в постель Светку что, тащили? Сама легла. И не надо из нее героиню делать. Или — ну что там у вас? девичья честь, скромность — это уже пережиток прошлого? А, Елена Константиновна? Вы же учительница! Должны на страже морали и нравственности стоять, а вы Климову, слабую на известное место, защищаете.

Хамит. Сама виновата. От Рубина такое нужно было ожидать.

— А я на страже и стою. Или травля, издевательство над человеком — это проявление нравственности? Может, предложишь ее камнями закидать?

— Были бы мы арабы — закидали. И вы бы кинули, потому что порядок такой. Иногда нужно пожертвовать одним человеком, чтобы спасти сотни. Вы же историк, сами прекрасно знаете.

Приехали… Говорить о революциях, которые не стоят слезы ребенка, бесполезно. На жалость давить — тоже. Тогда — что? Я не имела права проиграть в этом споре.

— А если бы пришлось пожертвовать тобой?

А что мне еще оставалось?

— Мной — не пришлось бы.

— Что, себя-то, любимого, жалко? — опередила меня Марина.

— Нет, просто я порядок не нарушаю. По крайней мере уличить меня в этом никто не может. И я в полном порядке!

Он еще и каламбурит! Я разозлилась:

— Значит, главное — не засветиться?

— Лучше вообще не нарушать. Но в принципе — да!

— Значит, можно убивать, воровать, насиловать — лишь бы никто не узнал и с поличным не поймал?

— А что, не так? Или у нас с утра что-то изменилось?

Рубин уже понял, что сказал лишнее, но еще ерепенился:

— И почему сразу — убивать?

Этот раунд я, по крайней мере, не проиграла. Но хороший урок на будущее: сто раз подумай, прежде чем провоцировать публичные дискуссии.

Тем более что скоро Рубин поумнеет, будет говорить только правильные вещи и — фиг его переспоришь. По-прежнему будет мразь мразью, но действительно — не уличишь. Хорошая у него школа. В смысле папина.

22 апреля

Никак не выкину из головы слова про то, что я, случись такая необходимость, тоже бросила бы камень. Умеет Рубин зацепить за больное место. Читай: вы — как все, и нечего дергаться и выпендриваться.

Давным-давно я смотрела то ли английский, то ли американский фильм про закрытую школу для мальчиков.[7] Хорошо помню лишь один момент. Учитель во время урока вдруг вскакивает на стол и спрашивает:

— Почему я здесь стою? Есть идея?

— Чтобы быть выше.

— Нет, напомнить себе, что необходимо смотреть на вещи под разным углом. Отсюда мир выглядит иначе. Не верите — попробуйте. Когда вы думаете, будто что-то знаете, взгляните на это по-другому, даже если это покажется вам глупым и нелепым.

И ученики встают. С трудом, сомневаясь и смущаясь, но — встают. И сознание их действительно меняется. Потому что к свободе можно прийти только через борьбу. Прежде всего, с самим собой.

Хотя, казалось бы, что сложного — встать на стол? И в прямом смысле, и в переносном. Ничего. Но… неловко, что ли.

Однажды, еще учась в институте, я оказалась на каком-то ответственном мероприятии. Представляла передовую молодежь. Выступления были хоть и праздничными, но серьезными — в зале сидело в основном начальство. Чтобы люди совсем не скисли, речи разбавили концертными номерами.

Одним из первых на сцену вышел молодой парнишка. У него была очень красивая песня о весне, о любви, о девушке, которая ждет его и, конечно, дождется. В общем, явный неформат. В зале повисла тяжелая тишина. На втором куплете певец напрягся, на третьем его мучения стали очевидными.

Мучилась и я. Сидеть истуканом было ненормально, против естества; мне хотелось поддержать парня, отхлопывая ритм припева. Но, случайно глянув в зал, поразилась: выдерживая статус, все сидели с суровыми, напряженными лицами. И руки вдруг отяжелели, будто к ним привязали по пудовой гире, и стало невозможно их даже оторвать от коленей, не то что бить в ладоши.

Чего я испугалась?

Что все посмотрят на меня? Возможно.

Что окажусь белой вороной? Может быть.

Что никто не подхватит, и я, смутившись, тоже опущу руки? Скорее всего. Я боялась оказаться в проигравших, а в итоге предпочла вовсе не высовываться.

И потом я столько раз могла сказать: «Вы неправы. Вы дурно поступаете». И Сове, и Вобле, да много еще кому. При мне хамили, унижали — разве я всегда вмешивалась? В нашей булочной толстая, с отечными ногами продавщица все время подсовывает подвыпившим мужикам просроченный сыр и колбасу, а ребятишкам — черствый хлеб. В ЖЭКе небывалый случай, если не облают, особенно бабулек. И — что?

Видела. Слышала. И тоже делала вид, что не замечаю. Особенно в последнее время. Не поднималась не то что на стол — даже на стул.

Выходит, опять Рубин прав?

P. S. А кто обещал, что будет легко? Сама нафантазировала, а теперь стонешь. Больно рано ты, милая, устала. Не ныть надо, а решать. Одно хорошо — выбор невелик: или послать рубинского сыночка ко всем чертям, или быть всю жизнь у таких, как он, на посылках.

26 апреля

Сегодня на уроке неожиданно встал вопрос о том, кто делает историю — личности или массы. Наверное, тема располагала. Отвечал Миша Зайцев и, как всегда, неплохо.

— …а на пост генсека выдвинули Горбачева, который взял курс на перестройку, — закончил он.

— Тут и сказочке конец, а кто слушал — молодец, — вякнул с места Хохлов.

Уже нечасто, но случается, вот так выстреливает. Хотела одернуть, но потом передумала.

— Одна закончилась, другая сказочка началась.

— Скажете тоже — сказочка! Как минимум, боевик с элементами триллера. Сказочка, — еще раз хмыкнул Рубин.

Класс зашевелился, зашушукался, и Хохлова тут же понесло:

— А чё? Нормально! Ельцин — вылитый Змей Горыныч, сроду не знал, что его башки делают. Горбачев — Иванушка-дурачок, все свое царство проболтал. Слышь, Макс, — ткнул он Рубина в бок, — а Кощей Бессмертный тогда…

Я уже пожалела, что сразу его не осадила.

— Хохлов, прекращай свой цирк. Неизвестно, что бы ты на их месте нагородил, так что особенно-то в остроумии не усердствуй.

— Чё я, дурак, чтобы вперед лезть? Это Рубину надо, а я в замах посижу. По хозчасти, — добавил он, подумав.

Действительно, не так уж он и глуп.

— Реформы в тот момент были необходимы, кризис назрел, и неизвестно, что бы случилось, если бы в 85-м правительство не сменило курс, — сказала я в полной уверенности, что инцидент исчерпан.

— Думаю, вы, Елена Константиновна, преувеличиваете, — подал голос Зайцев, все еще стоявший у доски. — Люди тогда были забитые, сильного лидера не было — зачем нужно было горячку пороть? Нет бы все просчитать, продумать…

— Ага, лекарства, и то сначала на крысах испытывают, а реформы — сразу на людях, — подхватил Хохлов. — Думают, людей у нас больше, чем крыс.

Учебник он читал редко, но «за жизнь» потрепаться любил.

— Что значит «забитые»? — оскорбилась я за поколение пусть не свое, но мамино и дяди-Витино.

И опять в который раз — а сейчас уж совсем некстати — в памяти всплыло его: «Почему терпел? Почему не сопротивлялся?» Смутившись, смешавшись воспоминанием, только и промямлила:

— Не забитые, а недальновидные. Не понимали, что происходит.

— Слово другое, а смысл тот же, — усмехнулся Зайцев. — Вы же не будете отрицать, что историю делают личности? — спросил он тоном, не допускающим сомнений.

— А как же народ? — попыталась я вступиться за коллективный разум.

Не скажу, что я отводила ему решающую роль. Нет. Но совершенно списывать со счетов рука тоже не поднималась.

— Нервно курит в сторонке, — на основной вопрос Миша уже ответил и теперь пытался шутить. — До получения новых указаний.

— Но ведь личность без народа ничего не сможет. Кто будет создавать, совершать, производить? Кем личность, в конце концов, будет руководить? — силилась я найти хоть какие-то доводы.

— Для этого — да, нужен, — неохотно согласился Зайцев, тут же добавив: — Но решения принимают все равно вожди.

— Да уж не быдло, — поддакнул Рубин.

— Не от потомственного ли аристократа слышим?

Стоявший в классе легкий гул мгновенно прекратился, и все обернулись на говорившего. В классе одергивать Рубина смели только два человека, хотя делали это нечасто и, если честно, с переменным успехом.

— Да уж не от быдла, — почти повторил свои слова Рубин.

Внешне Илья был спокоен, но волнение выдавала и напряженная спина, и давно замеченная мной его привычка в такие моменты постукивать пальцами по столу.

— А мы, значит, рылом не вышли?

— Ты, может, и выйдешь, — уклонился от прямого ответа Рубин. — Если постараешься.

— А зачем, если в итоге придется оказаться вместе с тобой? — Илья явно нарывался на скандал.

— Умный ты, Смирнов, но несообразительный, от жизни отстаешь, — снисходительно вздохнул Рубин. Странно, но скандал в его сегодняшние планы, слава богу, не входил. — Все хотят быть впереди, все хотят быть сильными. Потому что кто сильнее, тот делит, а кто слабее, тот делится.

— А тебе бы только за счет кого-нибудь что-нибудь урвать. Правильно, иначе самому придется работать, корячиться, а ваше сиятельство к этому не приучено.

— Не приучено, — согласно кивнул Рубин, изо всех сил стараясь не выходить из образа поучающего жизни аксакала. — И меня это устраивает. А знаешь, что самое главное? Это всех, это даже тебя устраивает. Потому что, пока я буду решать и брать ответственность на себя, ты будешь спокойно жить и ни о чем не думать. В кино ходить, пиво с пацанами пить, с девчонками по клубам тусить — живи, не хочу. Лет через двадцать еще спасибо мне скажешь.

— И не надейся, — буркнул Илья.

— Ты не скажешь — другие скажут. Мир не без умных людей.

— Неужели? Это среди быдла-то?

— Как же тебя заело, Смирнов… «Быдло», «народ», а еще «толпа» — тоже неплохой вариант… Слушать надо своих товарищей. Зайцев же тебе только что популярно объяснил: слово другое, а смысл тот же. От перестановки ничего не меняется.

— Если людей за быдло держать, то, конечно, ничего. Любой, если его постоянно козлом звать, в конце концов заблеет. А тебе, естественно, со стадом сподручнее.

— Ну-ну, — хмыкнул Рубин, — полстраны алкашей, а все туда же — народ! Пусть сначала научатся в сортире за собой смывать…

А я опять ничего путного и убедительного не сказала.

Или, может, не стоит усугублять? Может, спор этот из разряда «что первично — курица или яйцо»?

Нет, про курицу вопрос философский, а потому совершенно отвлеченный, для желающих поупражняться в словоблудии. Про личность вопрос практический, потому что найти на него ответ — значит понять, зависит что-то от тебя или нет и, следовательно, свободен ты в своих поступках или ограничен.

Так кто делает историю — личности или массы?

Мочи мочало…

Хорошо, а если зайти с другой стороны? Я-то кто — личность или часть толпы? И чем они отличаются?

Личность ведет, а толпа ведома. Значит, пока я подчиняюсь чужой воле и не сопротивляюсь, даже если вижу ее несправедливость и безнравственность, я — в толпе. А когда сама принимаю решения и поступаю по закону и совести — личность.

Выходит, статус этот не постоянный, однажды и пожизненно установленный. Каждый раз нужно делать выбор, каждый раз принимать решения. И только в конце, соотнеся их качество и количество, можно понять, кем ты был на самом деле. Потому спрашивать «кто важнее?» в принципе неверно — толпу составляют личности, пусть на данный момент и потенциальные. Но через минуту, час, сутки все может измениться, поменяться местами, и тот, кто еще вчера вел за собой тысячи, сегодня робок и послушен воле кого-то, прежде ведомого.

И еще, раз уж вспомнила дядю Витю. Человек делает историю любым своим поведением, неважно каким — послушанием или сопротивлением, молчанием или криком. Выйдешь на митинг — будет одна жизнь, отсидишься дома — другая. Получишь такую, какую заслужил. Сам заслужил.

Вроде все логично. А на уроке не сообразила.

Учиться тебе еще, Ленка, и учиться…

29 апреля

После уроков в кабинет зашла Сова. Я сразу поняла, зачем, — по поводу Рубина. Признаюсь, я даже ждала этого разговора. И знала, что скажу: нет. Если, конечно, он не изменит своей подготовки. А я уверена, что не изменит, потому что из кожи вон лезет доказать, где мое место, а где его. Из принципа пальцем не пошевелит: и так училка пятерку поставит, никуда не денется.

Вообще-то спорные оценки у него по нескольким предметам, но Сова нужных учителей уже обежала, и за год Рубин выходит отличник. По всем предметам, кроме истории.

Но начала Сова туманно, я сначала ничего не поняла. Говорила про особенности подросткового периода, особенно почему-то напирала на физиологию. Потом неожиданно брякнула:

— Максим очень развитый для своих лет мальчик, но он еще ребенок. Мы с вами, Елена Константиновна, учителя и должны это понимать, не так ли?

Я промолчала, не понимая, к чему сия тирада, если речь идет об оценке. Сова помялась и зашла с другой стороны:

— Я вам по секрету скажу, только вы уж, пожалуйста, пока особо не распространяйтесь. Евгений Петрович отправляет Максима в колледж за границу. У мальчика способности, их надо развивать, у отца есть возможности — почему нет?

В папиных возможностях кто бы сомневался! А насчет способностей — спорный вопрос. Но явно не тот, который Сова хотела сейчас обсуждать. Мое молчание ее приободрило:

— Теперь вы понимаете, насколько важны для него оценки? И надеюсь, вы как классный руководитель приложите все усилия, чтобы поддержать своего ученика. Я бы даже сказала, это наш долг, не так часто наши воспитанники уезжают учиться за границу. Это престиж школы, если хотите. Да и зачем напоследок мальчику портить аттестат?

Выдала домашнюю заготовку: хорошо, но только если Максим подтянется и закроет долги. Я не сомневалась, что предложенный компромисс Сову устроит, но она неожиданно уперлась:

— Евгений Петрович предупредил, что на праздники они с семьей уезжают на отдых, потом нужно оформлять документы… Да и дело-то уже решенное, к чему эти условности? Ну, Елена Константиновна, в виде исключения… Согласитесь, непатриотично отправлять за границу человека, который историю своей страны знает хуже всего. В конце концов, ТАМ историю России он все равно будет знать лучше всех остальных учеников, — попыталась пошутить Сова.

Что скрывать, «подтягивать» оценки мне приходилось не раз. Из жалости, чувства справедливости или собственной слабости. И всегда к моим услугам предлагалось множество оправданий, которыми я, хоть и стыдясь, пользовалась.

Но чтобы пятерку требовали вот так, открыто и нагло! Чтобы я рисовала оценки по приказу… Знаю я эти «исключения»!

— Нет!

— Имейте в виду, после праздников оценки у Максима должны стоять, — продолжила Сова, словно не услышав мой отказ.

— А экзамены? Он же еще приедет на экзамены? — ухватилась я за последнюю соломинку.

— Это… — замялась Сова, — отдельный вопрос. Повторяю, случай исключительный. И пожалуйста, — недовольно поджала она губы, — не будьте к мальчику столь откровенно придирчивы. Ваше к нему… скажем так, неравнодушие уже вызывает в школе двусмысленные разговоры. Вам это надо? Подумайте, Елена Константиновна, вы же умная девушка…

И прежде чем я успела открыть рот, вышла из кабинета.

Опять назвали умной, и опять чувствую себя полной дурой.

Так вот про что она плела вначале! Меня аж заколотило от возмущения. «Откровенно придирчивы»! «Двусмысленные разговоры»! Да какое у меня может быть к Рубину неравнодушие?!

А ведь ловко придумано! Что бы я теперь ни сказала и ни сделала, даже если поставлю эту чертову пятерку, все воспримут как оправдание: ага, нашкодила девка, а как прижали, забегала…

Интересно, кто из них такую мерзость придумал, Сова или наш папенькин сынок? Это ж до какой степени ему хочется добиться своего!

А вот хер тебе! Мы еще посмотрим, кто кого. Плевала я на Сову с ее указаниями и на Рубина с его папой и колледжем вместе взятыми!

P.S. Дожила!!! Первый раз в жизни выругалась матом.

Легче не стало.

5 мая

Рубин так и не появлялся, Сова тоже больше не подходила. Очень надеюсь, что все еще утрясется. Но на душе тяжело.

9 мая

С утра ходили на митинг. Народу, цветов — море. Праздник, а настроение нулевое. Сначала подумала, из-за школы, а потом поняла: нет. Ветеранов на трибуне совсем мало. Пожилых много, но сразу видно, что не воевали, возраст не тот. Один особенно запомнился. Шустрый, шумный, грудь колесом, на пиджачке размашисто несколько юбилейных медалей. Видно, чтобы ощущать: вся грудь в орденах.

— …с семи лет!.. С утра в поле!.. И жали, и колоски собирали… Да ты с собой не равняй — ты в городе жил, — громко фыркал он, — тут и сравнивать нечего!

Его напористость, а больше бравая показушность коробили. Хотя человек своих медалей, может, десять раз достоин.

Мама гуляла с Леонидом Петровичем, я их встретила около концертного пятачка. Парнишки в матросках лихo отплясывали «Яблочко», и посмотреть на них собралась целая толпа. Я еще издали увидела, как мама, смеясь, хлопала в ладоши, то и дело оглядываясь на Леонида Петровича. Давно не видела ее такой веселой и беззаботной. Вдруг заметив меня, она смутилась. По-прежнему улыбалась, но уже сдержанно и даже немножко виновато. Будто в ней свет притушили.

Когда концерт закончился, мама предложила прогуляться по парку.

— Чудный денек! — поддержал ее Леонид Петрович. — С детства этот праздник люблю. Правда, хорошо, что он не в сентябре?

— А при чем тут сентябрь? — не поняла мама.

Ее провожатый покосился на меня — может, что скажу. История была моей епархией, и он пытался меня разговорить. Но я молчала. Я тоже не знала, при чем.

— Просто пару раз День Победы отмечали 3 сентября.

Молчание. Кажется, он решил, что я не хочу с ним разговаривать, и повернулся к маме:

— Сталин 9 мая не любил. Ошибок было сделано предостаточно, победа над немцами слишком дорого обошлась. Провал 41-го — это его провал, он это прекрасно понимал. Ветеранов тогда было много, и войну они помнили слишком хорошо. Грязь, пот, холод, голод, лагеря…

Чем дольше он говорил, тем больше распалялся:

— …когда жилы от напряжения рвутся, когда от страха в штаны наложено, когда винтовка одна на десятерых и сам не знаешь, выйдешь ты из боя героем или предателем — вот что для них война. Им не впаришь сказочки про всезнающих героев-полководцев, модернизацию армии или просчеты вермахта…

Неожиданно пришло сравнение: совсем как дядя Витя! Оба говорят о прошлом, и оба неравнодушно. С болью, сожалением. У молодых такого нет. Или это возрастное?

— А японцев разгромили быстро, с малыми потерями, этакая пресловутая «маленькая победоносная война» — мечта любого политика. И плевать, что их армия уже на ладан дышала. Вот Сталин и решил отмечать победу 3 сентября, только народ его праздник не принял.

— Не сошлись во мнениях, — вставила я, смягчившись приятным сравнением.

— Именно! — обрадованно подхватил он. — Но Сталин в долгу не остался, лишил ветеранов и льгот, и доплат за ордена. Конечно, исключительно «по просьбам» самих трудящихся, чтобы все деньги — на восстановление хозяйства.

А про это я знаю. Потом, конечно, льготы вернули. И чем дальше от войны, тем их становится больше. Потому что ветеранов все меньше. Такая вот историческая закономерность.

И еще: чем дальше от Победы, тем больше ее культ. Потому что создавать его все легче. Такая вот идеологическая закономерность.

Отчего-то опять вспомнился бравый дед с медальками.

10 мая

Все! С меня хватит!

После уроков открыла журнал, а там в годовой графе против рубинской фамилии пятерка! И в четверти между текущими пара штук появилась — для правильности итогового показателя.

Тут же помчалась к Сове — ясно, что ее рук дело. Она выходила из кабинета, когда я подскочила:

— Софья Валерьевна! Откуда здесь оценки?! Я же сказала — сдаст долги, тогда… Это уже самоуправство!

Я была слишком взвинчена, чтобы выбирать выражения. Меня всю трясло, а у Совы ни один мускул не дрогнул. Она, не торопясь, закрыла кабинет на ключ и только потом повернулась ко мне:

— А я сказала, что Рубину оценки после праздников должны быть выставлены, — ледяным тоном отрезала Сова. — И они выставлены. Вы не выполнили свои служебные обязанности, а сейчас говорите о каком-то самоуправстве. Я, между прочим, ваш курирующий завуч. Благодарить должны за то, что выполнила вашу работу, а вы еще предъявляете претензии! У вас совесть есть?

— Есть! — огрызнулась я.

Отступать я не собиралась и была готова выплеснуть на Сову все накопленное за последние месяцы раздражение. До последней капли. За каждый измотанный нерв.

— Неужели вы не понимаете…. Получилось, будто я говорю одно, а делаю совершенно другое… Как мне теперь ученикам в глаза смотреть?!

— Как обычно, — отрезала Сова. По себе судит. Я чуть не реву, а у нее морда кирпичом! — А на будущее вам хороший урок: чтобы разночтений не было, прежде чем говорить, привыкните думать.

— Вы не имеете права! Из-за вас дети будут думать, что я — обманщица! Что я такая, как вы!

Сама не знаю, как вырвалось. Подумала: сейчас взорвется. Ну и пусть! В тот момент я сама была готова разнести ее в пух и прах!

Но она дернула дверь (закрыта ли?), мельком просмотрела стопку, которую держала в руках (ничего не забыла?), всем своим видом демонстрируя исключительную занятость и недовольство, что кто-то смеет ее высочайшую особу отвлекать, тут же высказав это вслух:

— А вот дерзить я вам не советую. И трагедию из-за ерунды разыгрывать — тоже. Можно подумать, Рубин этой пятерки не заслуживает. Вы же лучше меня знаете, что в классе он один из самых способных. А если знаете, то нечего было в позу вставать. Работать надо, а не сцены устраивать.

Словно в подтверждение некстати зазвенел звонок второй смены, и Сова торжествующе зашагала к лестничному маршу.

Я вернулась в кабинет. Села. В голове стучало: что теперь? как теперь? и зачем?

Минут через десять за картами забежала Лиля. Глянув на меня, сразу поняла: что-то не так.

— Неприятности? На тебе лица нет.

В двух словах пересказала наш с Совой разговор.

— Вот зараза! Совсем оборзела! — выругалась Лиля и тут же принялась успокаивать: — Наплюй и не парься.

— Сова меня за пустое место держит, а ты — «не парься»… Вот объясни мне: чего она так старается?

— Ну, дорогая, это ж как дважды два четыре. Сын уезжает, но папашка-то остается. Пригодится еще, и не раз.

Мои терзания по поводу того, что теперь делать, у Лили сомнений тоже не вызвали:

— Больничный возьми. Нервы успокой, отдохни. Хоть недельку. А тут пока все утрясется…

Нет уж, дома совсем с ума сойду. И у Совы тогда проблем вообще не будет. Так я ей хоть глаза буду мозолить, пусть психует. Да и конец года, выпускные классы — какой тут, нафиг, больничный…

— Она еще пожалеет, — пригрозила я в пустоту, отшвыривая от себя журнал. Сейчас он был не просто бумажкой — документальным свидетельством моего бессилия. Будь моя воля, не задумываясь, выкинула бы его в окно. Нет, разорвала на мелкие-мелкие клочки и развеяла по ветру!

— Ну что ты, заяву на Сову напишешь? — усмехнулась Лиля. — Представляю: «Завуч нарисовала моему ученику пятерки!» А она: «Особый случай, форс-мажор, я Рубина лично протестировала». А про тебя еще какую-нибудь гадость придумает.

Даже знаю, какую именно. Гнусная перспектива, но верная. Только соглашаться язык не поворачивается.

— Я тебя, конечно, Ленка, очень уважаю. Ты принципиальная, не то что я. Но — не обижайся! — нельзя до такой степени быть упертой.

— Разве я не права?

— Права — не права… Время сейчас другое, понимаешь? Порядки другие, все другое.

Порядки — может быть, но, когда людей топчут, чувствуют они одно и то же. В любые времена.

11 мая

На душе — сквернее не бывает. Пытаясь отвлечься, затеяла уборку. Но руки заняты, а в голову все равно всякие мысли лезут.

Вот Лиля говорит: другие времена. А я думаю: они же не сами по себе, их люди другими делают.

Взять, к примеру, школу. В советское время о ней как о покойнике: или хорошо, или ничего. В девяностые маятник, как сказал бы дядя Витя, до упора ушел в другую сторону: канализационную трубу прорвало, и поперла всякая гадость. Но вместо того, чтобы давно эту трубу прочистить и починить, мы всё плаваем в зловонной луже. Иногда кажется, что некоторые даже получают от этого удовольствие. Единственное, никак не пойму: выгода в чем? И кто ее получает? Кому, например, нужна вся эта липа? — липовые пятерки Рубина, липовые отчеты в гороно, в министерство?

А если подумать — всем, кроме меня. Это учителю, да и то не каждому, тошно и противно. Остальным удобно и спокойно, иные родители еще и гордиться умудряются. Как же, дочка — круглая отличница. Да, не семи пядей во лбу, но ведь способности есть. И есть — добавляют, потупив взор, — в кого.

Ну так давайте вообще одни пятерки ставить! Выучил — пять! Не выучил — пять! Нахамил — благодарность! И не смешно! К этому идем… Кругом твердят: уровень образования все ниже. А медалистов все больше! И никого это уже не удивляет.

А если совсем без оценок? Раз они давно вторичны, а первичны отчеты и показатели. Интересно, что-то изменится? Кому надо, или интересно, или родители давят, те и так выучат. А остальные — вряд ли. Значит, ничего не изменится.

Если не задумываться, липа — ерунда, бытовая необходимость. Если подумать — главная опасность, потому что развращает. На вопрос «быть или казаться?» у нее четкий и однозначный ответ. Одних, иммунных и стойких, приручает медленно, но упорно, то ласково поглаживая, то больно выворачивая руки. Других, менее разборчивых, закручивает, захватывает моментально. И огромная многотысячная толпа ударников, отличников и медалистов уже бьет себя в грудь: мы — настоящие! Уверовав в это сами, склоняют к своей вере остальных: мы — будущее страны!

Так ведь оно у них тоже липовым будет! Не хотела бы я в таком будущем жить. И тем более знать, что имела к нему хоть какое-то отношение.

13 мая

Я открыла Америку. Изобрела велосипед.

Я поняла, в чем сила учителя. Почему прежде это была уважаемая профессия, а сейчас она — дерьмо собачье.

Раньше учитель олицетворял образованность, воспитанность и интеллигентность. Он знал то, чего большинство не знало, — законы Ома и Ньютона, что такое климатические пояса и фразеологические обороты, гипотенузы и косинусы.

Теперь другие времена. Все нахватались верхушек. Танюша смеется: «Высшее СМИ-шное образование», — причем ударение во втором слове делает на «о». Каждый сам себе знаток.

А вот учителя в знатоки попадают все реже. Некоторые не могут, а многие не хотят.

Почему? Потому что есть еще одно, субъективное.

Если нет дождя, цветок растет плохо. Но он растет еще хуже, если его топтать сапогами, методично и сознательно уничтожая.

Раньше слово учителя было если не закон, то нечто близкое к нему. Для ученика, для родителей, братьев и сватьёв. Он и подзатыльник для ускорения умственных процессов мог дать, и в угол шкодника поставить. А сейчас ему самому навешивают со всех сторон. Он — самое слабое, бесправное и беззащитное звено.

Кто же его уважать будет? Уважают тех, от кого что-то зависит.

Осталось только официально передать кнут родителям. А вот так: дитятко таблицу умножения или падежи не усвоило — кто виноват? Учитель. Что делать? Ату его, бестолочь, ату!!! Ребенку не смог объяснить! За что только деньги получает? Лишить его надбавок, да что там, зарплаты лишить! На колени его, на горох! Будет знать, как нашу кровинушку обижать! И какая разница, кто там чего построил, завоевал, открыл?! Мы не знаем, и ничего, живем. А он, падла, не педагог — фашистская морда! Ату его! Не может ребенка на пятерки учить — чего держать? Вон из школы!

Что? Знакомая метода? Ах, про Митрофанушку вы все-таки читали… Что же вы тогда из собственных детей недорослей хотите сделать?

Вот вам и ответ на вопрос: почему в школу приходят многие, да мало кто остается. Потому что хотят сеять — разумное, доброе, вечное. А их ставят в роль обслуги — научи, подотри, промолчи…

Не каждый в двадцать лет выдержит, чтобы им помыкали. Из сильных остаются единицы. А в основном — серость. Чему она научит? Кого воспитает? Правильно: себе подобных. И потому серости всё больше. Она податлива, услужлива, гуттаперчева. Ею так удобно, так легко управлять.

На каждом углу кричат: нужен умный, требовательный учитель! Но тут же сокрушаются и разводят руками: денег нет на большие зарплаты, вот и мало настоящих профессионалов.

Или: материальная база слабовата. Вот если бы нам интерактивные доски, компьютеры вместо фильмоскопов, мы бы тогда образование на такую высоту подняли! О-го-го!

Они, наверное, не знают, что когда-то шариковые ручки заменили перья, а диафильмы — таблицы и картинки. И что революции из-за этого в образовании не произошло, а в литературе новый Золотой век не наступил. Да, строчить стали быстрее и больше, но не лучше, и до Чехова с Достоевским нынешним писателям даже с шестом не допрыгнуть. Потому что ручка — всего лишь инструмент. К нему голова нужна, а еще умение и желание.

Деньги и доски — это хорошо. Это важно. Это очень важно. Но для личности — а педагог непременно должен быть личностью! — гораздо важнее другое.

Дайте учителям возможность применять свой ум и требовательность! Возможность поступать честно и справедливо! Возможность не мухлевать, не приписывать, не лицемерить, не ходить в холуях! Выньте у них кляп изо рта!

И тогда их опять начнут уважать.

Сделайте это, если оно вам, конечно, надо.

А я обслугой быть не хочу.

15 мая

Вдруг пришло на ум.

Чиновники — слуги народа, а учителя — обслуга народа. Вроде однокоренные слова, а в корне разные.

Точно старею. Начинаю думать афоризмами.

18 мая

Настроение по-прежнему дрянь, а в таком состоянии меня все время тянет философствовать.

Зато я теперь знаю, почему нет книг о нынешней школе. Почему есть про бандитов, проституток, вампиров, олигархов, домохозяек, бизнес-леди, голубых, ментов, депутатов и бомжей, но нет про учителей.

Писать о школе напыщенно и исключительно в превосходной степени, как было положено раньше, — значит лицемерить. Слава богу, оных дел мастера нынче не востребованы. Пусть лучше ничего не будет. Молчание честнее.

Писать откровенно — большой соблазн в погоне за тиражом опуститься до чернухи, благо поводов достаточно. Публицистика и СМИ идут как раз таким путем, но писатели его благоразумно остерегаются. Или потому, что надеются остаться в веках, а с враньем это вряд ли получится. Или потому, что поздно, но спохватились: должно же быть хоть что-то святое! И, хотя ржавчина уничижения ударными темпами разъедает ореол подвижничества, чуть ли не мученичества российского учительства, кое-что от него еще осталось, и многие просто не решаются его трогать. Вдруг не выдержит и рассыплется в прах?

Наконец, есть третий вариант — пытаться писать честно, не очерняя, но и не приукрашивая. Это сродни воспитанию: если ребенка любишь по-настоящему, то и оценивать его стараешься объективно. Разве правильно не замечать у него дурные наклонности? Не то что неправильно — преступно! Но обязательно надо и хвалить, без похвалы ребенок хиреет.

Писать честно сложно, коммерчески невыгодно, вот и нет желающих. К тому же занятие это крайне неблагодарное: у нас каждый сам себе педагог, а потому бит будет автор многократно, воодушевленно и нещадно. Бит он, конечно, будет и в первых двух случаях, но там цели изначально предполагают высокую степень толстокожести. Здесь все больнее и чувствительнее.

И — что же?

В назначенные даты с разновеликих трибун еще звучат высокопарные речи о важности и благородстве учительской профессии. Но между ними уже повисла глубокая, тягостная, предгрозовая тишина…

Да, честно писать сложно.

Даже дневники. Я теперь поняла, почему их чаще всего заводят подростки: дневники ведут только очень смелые люди. И еще поняла, почему большинство скоро бросает. Многие думают — из-за лени. Нет. Просто трудно писать так, как думаешь на самом деле. Потому что, если это не примитивное фиксирование событий, а настоящий дневник, приходится заглядывать в себя столь глубоко, что не все, что там видишь, приятно. Как бы ни был чист колодец, грязь внизу все равно есть. Так лучше плавать на поверхности в прозрачных, отстоянных водах и получать удовольствие. Многие быстро это понимают. Даже в революционном переходном возрасте.

А если не боишься себя — боишься других. Боишься, что напишешь правду, и однажды близкие ее узнают. Ведь если ты не будешь щадить себя, то и других — вряд ли. Да и зачем?

И большинство молчит. Не пишет. Не хочет видеть, что происходит в себе и вокруг. Живет по принципу «забей и не парься». Вот он, главный девиз нашего времени! Поэтому и нет у нашего времени героев. А нет их — и ничего не меняется.

Давно живем в формате 4D: говорим одно, делаем другое, в отчетах пишем третье, думаем, разумеется, четвертое. А попробуй написать, что думаешь, или сделать, что говоришь! Как на ненормальную посмотрят. Потому как есть формат: говорим одно, делаем другое… И не лезь со своим уставом.

А я сама? Разве я не лицемерю? Разве здесь, в этом самом дневнике, я пишу всю правду до конца?

Нет. Потому что тоже все боюсь сказать даже бумаге. Я и сейчас покрываюсь холодным потом, представляя: вдруг со мной что-нибудь случится, и кто-то чужой или, того хуже, мама прочитает дневник? Зачем ей знать, какая я на самом деле? Она уверена, что я лучше, сильнее, а мысли мои чище. Она убеждена, что вырастила хорошую дочь, счастлива и горда этим. Зачем ей еще одно разочарование?

И еще…

Хорошо, хоть раз скажу все до конца.

Да, больше всего я боюсь себя. Потому что только я знаю, как часто у меня появляются дрянные, гнилые мыслишки. Большинство их, тут же решительно прогнанных, лишь мелькает в голове и вылетает, почти не отравив меня своим зловонным душком. Но иногда они находят темный укромный уголок и, затаившись, ждут своего часа. Как повилика, не имея корней, присасывается к добротному растению, опутывает его своими хищными стеблями и высасывает все соки, так и они, не имея совершенно никаких оснований, подпитываясь комплексами и страхами, разрастаются до мнений или даже убеждений, затем подобно гнойным нарывам вызревают и, наконец, прорываются ядом — грубостью, высокомерием, цинизмом…

Трудно поверить, что пишу это о себе.

Вот Ирка думает, что я чересчур скромная или гордая. Да, но это лишь часть правды. А другая часть в том, что, пока я не принимаю Иркиных денег, я богаче ее: у нее их много, но и только, а я, во-первых, в деньгах не нуждаюсь, и, во-вторых, у меня есть мама. Явное преимущество, и лишаться его из-за жалкой тряпки я не имею не малейшего желания.

И маму терять тоже не хочу. Не хочу делить ни с какими Леонидами Петровичами, даже самыми расчудесными и расхорошими. Умом понимаю, что веду себя как подлая, мерзкая эгоистка, что она тоже имеет право на личную жизнь, на любовь, пусть спокойную, тихую — какую хочет! А душой не отпускаю — моя! Но ведь надо. Она же все видит, все чувствует и мается. Мало ей отцовских пакостей, тут я еще…

Я же говорила: дурные мысли.

Дрянь! Дрянь! Дрянь!

22 мая

Ездили на дачу к Сережиным друзьям. Хорошо, что он меня вытащил, иначе бы совсем прокисла. И погода почти летняя, и люди оказались славные. В душу не лезли, но у меня почему-то все время было ощущение, что они все про меня знают и все понимают.

Трудотерапия вещь полезная, а иногда и спасительная. Олеся пыталась сопротивляться, но я отстояла право отработать свою порцию шашлыка. Немалую, кстати, — мясо получилось изумительное.

Надеюсь, на моих грядках вырастет тоже нечто изумительное. С нас взяли клятвенное обещание через пару месяцев непременно приехать и проинспектировать лично. Я бы и пораньше не отказалась.

P.S. Как же хорошо, что рядом Сережа!

Самый лучший, самый добрый, самый надежный! Страшно даже представить, как бы я прожила последние полгода, если бы его не было рядом.

Люблю тебя.

25 мая

Утром ходила на линейку. Все нарядные, взбудораженные, но усталость чувствуется. Или я свое настроение переношу на других?

Странно звучит: «Мой первый последний звонок». Впереди еще экзамены, выпускной, но учеба уже закончилась, до каникул совсем чуть-чуть, есть повод подвести предварительные итоги.

Полистала дневник. Господи, как наивна я была! За девять месяцев можно выносить ребенка. Мне кажется, я за это время выносила новую себя. Но лучше ли она — эта новая я? Не уверена. Чуть умнее, прагматичнее, но не лучше.

И еще сегодня повод спросить: а хочу ли работать дальше? Не уверена. Именно потому, что стала умнее и прагматичнее.

На этот год пришелся мой переходный возраст. В смысле профессии.

В детстве, обидевшись, я забивалась куда-нибудь в уголок, плакала и мысленно грозила обидчикам страшной карой: вот сейчас умру, будете знать! Пусть вам будет стыдно! А я буду лежать мертвая, к вашим слезам безразличная, и ни за что вас не прощу!

В детстве думаешь, что мир вертится вокруг тебя, ты — главный и все — для тебя.

Но вдруг — а переходный возраст всегда «вдруг», в один молниеносный момент — выясняется, что ты вовсе не центр Вселенной, не солидная галактика, и даже не самая захудалая звезда-карлик, а всего лишь крохотная, мечущаяся в космосе песчинка. Жизнь вертится вокруг других, и это они устанавливают правила, по которым ты несешься, вертишься, притягиваешься…

Шаг из мира, в котором ты главный, в мир, в котором ты никто, и есть переходный возраст. Даже не шаг — затяжной прыжок над бездной и без всякой страховки. А ведь гораздо проще прыгнуть три метра на земле, чем метр над пропастью. И пока мне непонятно, перепрыгнула я ее или нет.

26 мая

Ну почему, почему на свете столько мрази, столько подонков?! Почему страдают и мучаются не они?! Почему та, кто должна не краснеть — прощения молить и руки целовать, спокойно сидит и пожимает плечами: «В наше время тоже дрались, ничего страшного…»?!

Все случилось вчера вечером. После линейки ребята разбежались по домам, а потом пошли гулять по городу. На площадке у ДК шла дискотека, и большинство компаний подтянулось туда.

Конфликт вышел на пустом месте. Мои сидели на скамейке, когда к ним подошли несколько парней. Пьяных, конечно. Марина сказала: знакомые, видела пару раз в клубе, но вместе не тусовались.

Стояли, болтали, но, когда и из-за чего именно все началось, никто не помнит. Было шумно, все время кто-то подходил-уходил. Внимание обратили, только когда один, особо рьяный, стал хватать Зайцева за грудки. Но и тогда никто не вмешался: ну потрясут немножко друг друга, обычное дело. Себя потешат и других развлекут.

Илья стоял у сцены и подошел, когда дрались уже человек пять. Кто-то кричал, кто-то пытался разнять, но было уже поздно. Наверное, он даже ничего не успел понять.

Утром позвонили из милиции: у Ильи сотрясение и два ножевых, задето легкое. Ночью сделали срочную операцию, возможно, придется еще. Двое подозреваемых задержано, один пока в розыске.

Когда приехала к следователю, отец Ильи как раз выходил из кабинета. Осунувшийся, с серым лицом — видно, что ночь не спал. Увидев его, со стула неожиданно резво для своей комплекции вскочила грузная тетка. Оказалось, мать одного из хулиганов. Она подбежала и начала что-то быстро говорить. На какое-то мгновение отец Ильи замешкался, скользнул по ней пустым взглядом, но тут же пошел дальше. Женщина не отставала. Поравнявшись со мной, он кивнул, но тоже не остановился.

— …дети же еще, пятнадцать лет… Не со зла, пьяный был…

Через пару минут женщина вернулась. Тяжело плюхнулась на стул, всем своим видом выражая крайнее недовольство. Почти сразу зазвонил телефон.

— Нет. Пробовала. Не соглашается, — резко бросала она в трубку, пока не взорвалась: — Иди и сам разговаривай, если такой умный! Да, воспитала! Сам бы воспитывал, нечего было на диване с пивом лежать! Что мне его теперь, убить, что ли?!

Жаль, не у меня спросила.

28 мая

Как это в «Алхимике»? «Знаки, всюду знаки, следи за знаками…»

Сегодня споткнулась об один, и все мои прежние глупые, наивные идейки полетели вверх тормашками.

Все действительно давно придумано, только мы не хотим это признавать и в который раз силимся изобрести велосипед. А ответ все там же, в «Педагогической поэме». Убирая книжку на полку, наугад открыла страницу и — в самую точку.

После очередной вспышки гнева, едва сдержавшись и не запустив стулом в пацана, издевавшегося над евреями, Макаренко написал: «Я с отвращением и злостью думал о педагогической науке: „Сколько тысяч лет она существует! Какие имена, какие блестящие мысли: Песталоцци, Руссо, Наторп, Блонский! Сколько книг, сколько бумаги, сколько славы! А в то же время пустое место, ничего нет, с одним хулиганом нельзя управиться, нет ни метода, ни инструмента, ни логики, просто ничего нет. Какое-то шарлатанство“».

Представляю, с каким жаром год, да даже полгода назад я доказывала бы обратное! А теперь соглашусь: действительно шарлатанство.

Хорошо, Лиля не слышит.

30 мая

Первый раз поссорилась с Сережей. Он со мной — нет, а я с ним — поссорилась.

Сказал, что надоело смотреть, как я себя мучаю.

— Ну попробовала — не получилось, ничего страшного. Другие даже не пытаются.

То, о чем я только думала — о своей профессиональной несостоятельности, — мне впервые сказали вслух. Задело.

— Я — не другие.

— Хорошо-хорошо, — тут же согласился он, почувствовав, что обидел. — Но ведь можно найти приличную работу, можно пойти учиться дальше, можно выйти замуж, в конце концов… А кому нужна нервная жена? Никому не нужна.

Он шутил, но я была не в том состоянии, чтобы поддерживать его шуточки.

— И тебе?

— И мне.

— Ну и ищи себе другую, спокойную.

Он посерьезнел:

— А не боишься, что действительно найду?

— Я не трусливая.

Детский лепет, конечно. Дулась весь вечер, и мне показалось, что, когда прощались, он вздохнул с облегчением.

Все плохо. И Илюшка все еще в реанимации.

31 мая

Наверное, Сережа все-таки прав. Решила подать заявление об уходе.

Мадам немного поуговаривала, но особо не усердствовала, больше так, для проформы. Уверенная, что я уже все решила, оперативно доложила Сове. Та будто случайно заглянула в кабинет, полистала отчеты, а потом — в лоб: на самом деле уходите? Деваться было некуда.

— Скорее всего.

Сова недовольно фыркнула: опять принимать молодую и по новой учить. Хотя давно поняла, что я нелучший вариант, слишком уж строптива. Не удержалась, подковырнула:

— Конечно, педагогический труд нелегкий, не каждый справляется.

Странно, даже не было желания огрызнуться. Весь день пребывала в каком-то невнятном состоянии, будто и меня, и мысли мои разобрали на винтики и шурупчики для чистки, разложили на верстаке, да так и забыли.

Ребятам пока ничего не говорила. Только сегодня поняла, как, оказывается, они мне стали близки и нужны. Не покидает ощущение, будто нити — тонкие, невидимые, ощутимые не телом или разумом, а чем-то бессознательным и соединявшие меня с каждым, — одна за другой то ли рвутся, то ли незаметно разрезаются другим, куда более ловким кукловодом, у которого, похоже, и я сама подвешена на толстой прочной леске. И невыносимо больно душе, и кругом — пустота. Вот оборвется последняя, и полечу я в тартарары…

1 июня

Вот и полетела…

И пусто не вокруг — внутри.

А это еще больнее.

И — страшнее…

Вчера вечером опять прихватило. Маме не сказала, и так насчет Леонида Петровича достаточно ей нервы помотала, хватит. В поликлинике сегодня прием шел до обеда, записалась впритык, последней — не хотелось идти к Сове отпрашиваться. А на случай проверки Наташа обещала подстраховать. Уже стоя в очереди вспомнила, что телефон забыла в кабинете, и побежала назад. Вдруг Сережа все-таки позвонил?

Когда повернула к школе, у центральных ворот неожиданно увидела его машину. Мне это показалось странным, о встрече мы не договаривались. Сережа разговаривал с Наташей, и, видимо, давно, потому что как раз в этот момент они стали садиться в машину. Добежать я бы не успела, кричать — далеко и неловко, телефона не было.

Дальше — ничего не понимаю.

Сережа наклонился, поднял с сиденья букет… Отдал его Наталье… Она прижала цветы к груди… Повернулись… Что-то друг другу сказали… Наталья опять склонилась над букетом… Сели… Дверцы захлопнулись… Поехали…

А я осталась. Странное возникло ощущение: будто все вокруг перестало существовать. Нет, оно, конечно, жило, двигалось и порой даже с бешеной скоростью, но… как это объяснить… отдельно от меня. Словно все раздвоилось, и я очутилась в каком-то параллельном пространстве, в котором нет ни людей, ни машин, ни этой улицы — ничего, кроме меня. Точнее, одних моих мыслей, даже тело мое осталось там, в привычном мире.

Очень необычное ощущение. Наверное, нечто подобное происходит при клинической смерти. Говорят, тогда душа на время отлетает и наблюдает за всем со стороны. А потом, передумав, возвращается.

Я никуда не воспаряла, но… как объяснить?.. меня во мне не было.

Успела подумать: что ж, теперь не нужно торопиться, переживать, задавать тысячи глупых вопросов, что-то доказывать, ведь я уже ничего не могу изменить.

Даже успела обрадоваться: наконец-то свободна! Я — одна и отвечаю только за себя!

Но лишь на короткий миг. Что делать со свободой, если она не дает права помочь, поддержать, спасти — только наблюдать? От тебя ничего не зависит, а потому ты никому не нужен. Тогда зачем ты?

…Кто-то резко толкнул в бок — нечаянно налетел бежавший по тротуару мальчишка. Может, меня здесь действительно не было? А потом душа передумала и вернулась?

Еще раз обрадовалась: а вдруг и Сережи, и Натальи, и дурацкого букета тоже не было?!

Сомнения развеяла Вобла. Она вышла из боковой калитки, поэтому я ее не заметила. Зато она видела все.

— Уехали? — Она натренированным движением накинула на лицо сочувственную маску, правда, очень плохого качества: глаза ее ликующе светились, а губы то и дело кривились в довольной усмешке.

Не стала отвечать, думала — уйдет. Разговаривать не хотелось, тем более с ней. Зато Воблу жгучее желание прямо распирало.

— Какой у Натальи Георгиевны внимательный кавалер. С работы встречает, цветочки дарит. И где только такого отхватила?

Она помолчала и, не дождавшись ответа, продолжила сама:

— Постойте, он же вроде и за вами приезжал? — Вобла удивленно округлила глаза, будто ее только сейчас осенило. — Ай-ай-ай… А Наталья Георгиевна-то хороша, времени зря не теряет. Да и ваш тоже…

Ну зачем, зачем я сразу не ушла?! Пришлось отбиваться — банально и глупо:

— Никакой он не мой…

Отреклась. Почему? Просто вырвалось? Или все-таки поверила ей?

Глупость, не может быть. Сережа порядочный, он любит меня, а я — его.

Но — отреклась.

Вобла просияла, уже не стесняясь своей радости. Защебетала:

— Ну что вы, Леночка, не переживайте… Мужчинам — им что подавай? Фигурку, ножки, а Наталья писаная красавица. Какой мужик устоит? Да мы все не без греха…

Вот тут не выдержала:

— Да прекратите вы! И оставьте меня в покое!

Все-таки добилась своего, гадина. Опять при ней заревела.

— …и ведь не постеснялась, что работаете вместе… мужика, его в узде держать надо… вы молоденькая, Леночка, еще научитесь… — шипела она уже в спину.

Дрянь!

И я хороша. Сколько раз давала зарок: отшивай наглеца сразу! Мямля ты, Ленка. Все надеешься — поймет, раскается. Нет! Гадит подлец, надо его тут же в собственное дерьмо — носом! носом! носом!

Крикнуть ей в лицо: да, мой, и самый лучший! И кому какое собачье дело, кого он подвозит!

Злая я стала.

Станешь тут… Хамов ставить на место так и не научилась, в школе не вытянула, с Сережей рассорилась… Слабая и никчемная…

Эх ты, а еще — Елка… Получилось совсем как в песенке: начали за здравие — «В лесу родилась елочка, в лесу она росла…», а кончили за упокой — «Срубил он нашу елочку под самый корешок…». И по сему скорбному поводу всеобщая радость и веселье! Придумали же для детишек «добрую» песенку… Впрочем, и этой глупости никто не замечает.

Вру. Однажды читала, как поэтесса, написавшая стихи, пришла проситься в Союз писателей. Литературный начальник, по-моему Фадеев, узнав, кто перед ним, вспомнил: сам ребенком плакал, дойдя до последних строчек. Как, впрочем, и остальные дети. И (нет, скорее «но») согласие на прием дал. Сразу же. То, над чем в детстве плакал, теперь вызывало улыбку и умиление. Нормальная взрослая логика.

Вот и меня, кажется, тоже подрубили. И плакать по этому поводу тоже, видно, будут немногие.

P.S. Опять не спится. Заходила мама, посидела немножко. Спросила, почему такая грустная. Хотела рассказать, но вдруг поняла: если сейчас вывалю на нее все свои проблемы, скажу про больницу, до которой сегодня так и не дошла, про уход из школы — поворота назад не будет. Мама, конечно, и огорчится, но больше обрадуется.

А мне радоваться нечему. Получается, спасовала перед первыми же трудностями. Неудачница.

P.P.S. Перечитала — ужас! Ленка, ты что нюни распустила? Срочно бери себя в руки.

Завтра же! утром! как только проснешься! позвони Сереже, а то от дум голова лопнет.

Растяпа! Телефон-то так и остался в классе. Ладно, сейчас уже все равно.

И из школы никуда не уйду. Танюша смогла, почему я — нет? И кто будет учить Илюшку? Фигу с маслом всем совам и воблам, а не мое увольнение! Ведь говорят же: что нас не убивает, то делает сильнее.

Значит, я стану очень-очень сильной.

И уж тогда — держитесь!

Эпилог

Хоронили Елку, как и положено, на третий день — в пятницу. День выпал рабочий, и, когда гроб вынесли и поставили у подъезда для прощания, народа вокруг него, даже с учетом непременных сердобольных соседок, собралось немного. Не было среди них и двух самых дорогих ей людей. У матери накануне случился уже второй за день сердечный приступ; она пыталась уговорить врачей дать ей возможность проводить дочь, но те увезли ее в больницу. Настояли на этом все, кто был в тот момент в доме: состояние хозяйки вызывало куда более серьезные опасения, чем приличествовало случаю. Пережив страшное время и самого первого, оглушительного, истошного крика, и долгих, исступленных, безутешных рыданий, и рвущих душу невнятных путаных причитаний, пережив все это и обессилев, она призраком сидела у гроба, не видя и не слыша ничего вокруг. По щекам тихо катились слезы, изъеденную ими кожу нестерпимо жгло, но она и этого не замечала… Иногда она привставала, но единственно для того, чтобы, поправляя на лбу дочери бумажный венчик или вложенную в руки иконку, незаметно коснуться тела, — вдруг вместо мертвой, а потому чужой плоти окажется ее маленькая девочка? Вдруг жива? Близкие небезосновательно боялись, что самих похорон, а тем более прощания на кладбище женщина не выдержит. Потому, когда врачи скорой категорично заявили: срочно ложиться в стационар, или можно сразу заказывать могилу на две персоны, с облегчением вздохнув, настояли на госпитализации.

Тем более что с организационной точки зрения присутствие матери являлось абсолютной формальностью. Руководство похоронами и десятком сопутствующих печальным проводам мелких, но обязательных дел с самого начала взяла на себя отцовская сестра Нина, та самая, с которой знались от случая к случаю. Нежданное ее появление стало настоящим спасением, поскольку мать Елки, даже пока находилась дома, не могла связно произнести за раз и пары предложений.

В подспорье тетке была шустрая Ирка, и вместе они без излишней суеты и накладок устроили все: оформили документы, нашли через знакомых хороших читалок, договорились насчет катафалка и могилы, заказали в кафе щедрые поминки. Наконец-то Ирина могла тратить на подружку деньги, и та не возражала.

От школы Сова делегировала несколько свободных от экзаменов учителей, выдав им из профсоюзной кассы деньги на венок. Добровольцев оказалось немного: странная, непонятная смерть, которую уже опутала липкая паутина сплетен и оговорок, отпугивала. Помимо разнарядки шли только Мадам, Лиля, Наталья, Муму и Вобла. Первые — как близкие коллеги, последняя — как жадная охотница до всякого рода сборищ. Хотя поводов для пересудов у нее уже было более чем достаточно. Взять, к примеру, что из учителей она последняя видела Елену Константиновну живой, а уж при каких интересных обстоятельствах — отдельный разговор… Почему пришла Муму, и уж тем более почему плакала горше многих, большинство так и не поняли. Списали на слабые нервы.

Класс приходил накануне. Привезенное из морга Елкино тело уже лежало прибранное, а весь положенный по случаю антураж — горящие тонким огоньком церковные свечи, бормочущие молитвы богомольные старушки, густо наставленные на столике разномастные иконки — находился на своих местах.

Быстро, в считаные секунды, набилось полквартиры. Первые, вынесенные взбудораженной толпой к самому гробу, испуганно колыхнулись было назад. Задние, отступив, но ничего не поняв и не увидев, настойчиво двинулись вперед. Эта живая волна качнулась еще пару раз, прежде чем замерла в неловком ожидании. Что делать и что говорить в таких случаях, никто из ребят не знал.

Бабульки на массовый приход тут же отреагировали, усилив и громкость, и внятность чтения.

— Святый Боже, святый крепкий, святый бессмертный, помилуй на-а-ас, — затянули они тонкоголосо, с особым рвением — за упокой светлой души и в назидание молодым — осеняя себя крестным знамением и отбивая поясной поклон.

Ученики же, сбившиеся кучкой, переминающиеся с ноги на ногу и пугливо озирающиеся вокруг, больше походили на табунок молодых игривых жеребят, вдруг загнанных с приволья зеленого лужка в тесную мрачную конюшню.

— Пресвятая Троице, помилуй на-а-ас…

Выручила сноровистая тетка. Протиснувшись меж девчат, она подошла к гробу. Хозяйским взглядом окинула вокруг — все ли в порядке? — чуть поправила покров и, смягчив взор, склонилась над Елкой:

— Вот, Леночка, к тебе ребята пришли попрощаться.

— …Господи, очисти грехи наша-а-а, — фоном текла распевчатая молитва.

— Ты людей любила, и люди тебя любили.

— …Владыко, прости беззакония наша-а-а…

— Видишь, не забыли тебя, уважили.

— …Святый, посети и исцели немощи наша-а-а…

— Жаль, не дал Бог тебе здоровья пожить.

— …имене Твоего ради-и-и.

Тетка говорила обыкновенно, без слезливых причитаний и подвываний, и все как-то разом успокоились. Даже обязательный страх от близости смерти, до того представлявшейся выдумкой, мрачной фантазией, но внезапно обретшей и вид, и запах, немного отступил.

— Да вы не бойтесь, подходите, — кивнула женщина в сторону гроба. — Она как живая.

— А что… что с Еленой Константиновной случилось? — Яковлева и тут оказалась смелее всех.

— Она, детки, с малолетства сердечница. Правда, до операции дело не дошло. Да я немного знаю, про то надо мать спрашивать, она все диагнозы наизусть помнит. Сколько лет Леночку выхаживала, по врачам водила, уж думала — все, Бог миловал. Но гневить его не стоит… Бог ее и сейчас пожалел, легко взял — во сне умерла, не мучилась…

— Зачем же она, больная, в школе работала?! Надо было дома сидеть, — буркнул Хохлов.

На него, испугавшись неуместной грубости, торопливо зашикали.

— Зато жила бы, — отрезал он, не желая оправдываться.

На это сказать было нечего. Тетка вздохнула:

— А про то Леночку надо спрашивать, да поздно теперь…

Один за другим Елкины ученики подходили к гробу. Одни сразу торопливо отходили, другие робко заглядывали в лицо, на фоне ее любимого «василька» казавшееся еще бледнее. Лишь самые смелые вскользь касались обшитой бязью доски или даже укрытых покровом твердых носков похоронных туфель, но тут же боязливо отдергивали руки.

Неловкое и неумелое прощание прошло быстро, и вот уже, облегченно выдохнув, из квартиры вышел последний.

— …и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим, и не введи нас во искушение, но избави нас от лукаваго…

На сами похороны из класса мало кто пришел, у многих с утра были экзамены. Они, конечно, к выносу закончились, но ведь вроде как уже попрощались. В шестнадцать лет кажется, что незаменимых нет, что в жизни встретишь еще немало хороших людей, и только спустя много лет запоздало понимаешь: не так уж много их, оказывается, и попалось. Ведь говорят еще: невосполнимая утрата. Пройдут годы, прежде чем Яковлева, Лажина и даже Хохлов поймут, что Елка в их жизни как раз такой и оказалась — заменимой, но невосполнимой.

На кладбище народа поехало еще меньше, и все провожающие уместились в один изрядно поношенный «пазик». День выдался ясный, но, когда подъезжали к погосту, ветерок выгнал из потайных закромов несколько тучек, и те пролились на землю мелкими частыми каплями.

— Добрая примета, — вздохнула Наташа. — Раз природа плачет, значит, хорошего человека хоронят.

За воротами сначала шло новое кладбище, прирезанное ввиду переполненности старого всего лет шесть назад. Посаженные у могил аккуратные рябинки и елочки только начали идти в рост, кусты пионов и лилий гнулись под тяжестью распустившихся соцветий, свежие могилы были тесно обложены яркими, еще не выцветшими венками. И потому — вот парадокс! — этот залитый солнцем луг скорее подходил для праздника, столько тут было силы, молодости, цвета.

Наверное, место Елке стоило определить здесь. Но процессия прошла дальше, на старое кладбище. Под высокими соснами было сумрачно и уныло. Цветы здесь не росли, многие памятники покосились, краска на оградах облупилась, а те холмики, что без оград, уже едва виднелись. Еще чуть-чуть, и совсем исчезнут под узкими тропками — живым везде у нас дорога…

Елку положили около бабушки. Настояла практичная тетка: так за могилками следить сподручнее. Разрешение стоило Ирине дополнительных расходов, но местечко все-таки выкроили.

Простились быстро и уже приложили крышку, чтобы прибивать, когда среди деревьев замелькала бегущая фигура. Сергей только добрался до места, даже не успел распаковать сумку, лишь поставил некстати разрядившийся в дороге телефон на зарядку, как Маша наконец дозвонилась: Лена ушла, похороны в пятницу… И на перекладных помчался назад, ни на секунду не заснув ни в душной кабине дальнобойной фуры, ни в салоне самолета, билет на который достал каким-то чудом, ни, уже вконец измотанный, в прохладном такси. По дороге из аэропорта на минутку выскочил у цветочного ларька. Какие именно цветы покупают на похороны, он не знал, времени выяснять и выбирать не было, поэтому взял самые роскошные — темно-бордовые розы; сгреб все, что стояли в вазе, быстро расплатился и побежал к машине. Молоденькая продавщица, раскладывая купюры по ячейкам кассы и представляя девушку, которой этот приятный и явно нескупой молодой человек преподнесет сегодня букет, завистливо вздохнула:

— Счастливая…

Когда, наконец, на влажном холмике свои места заняли и тяжелый деревянный крест, и траурные венки, и бордовая россыпь, провожающие не спеша, с трудом обтекая натыканные друг на друга оградки, потянулись к выходу. Вобла при своей избыточности протискивалась удивительно шустро, успевая и все увидеть, и всех услышать.

— Такая молоденькая, жить бы и жить… — вздыхала худенькая женщина в старомодном кримпленовом платье, работавшая вместе с Елкиной матерью.

— Угробила сама себя, — Ирка на правах близкой подруги не церемонилась. — И ради чего? Ради дурацкой школы?! Да оттуда сначала половину учителей надо выгнать, а половину детей ремнем выпороть, чтобы дурь выбить, тогда только приличных людей на работу брать.

— Я бы уточнила: не ради чего, а ради кого угробила, — влезла в разговор Вобла.

— В смысле? Вы кого-то конкретно имеете в виду? — не поняла Ирина, но, уловив дурной душок, уже начиная раздражаться.

— Елена Константиновна — молодая, интересная девушка. Неужели вы считаете, что в столь… хм… пылком возрасте можно серьезно переживать из-за работы? Нет, сейчас молодежь думает совершенно о другом. Это раньше жили по принципу «кто, если не я?». Но, — Вобла шумно вздохнула, — старое поколение уходит, а достойной смены нет…

Она сделала паузу, длинную ровно настолько, чтобы подчеркнуть важность умозаключения, и одновременно достаточно короткую, чтобы ее не успели перебить.

— Конечно, это не мое дело, но если бы я сама не видела… — мелькнул в ее глазах хищный огонек.

Рядом начали прислушиваться.

— Что вы видели? — Ирину коробил разговор, но прекратить его она уже не могла. Толстуха все равно выплеснет свои помои, вопрос только — когда и на кого.

— Как говорится, шерше ля фам. Ищите женщину! — Вобла откровенно растягивала удовольствие. — Елена Константиновна, как увидела их, очень расстроилась, даже заплакала. Я ее, бедняжку, конечно, успокаивала, да что толку, если кавалер прямо при тебе с другой любовь крутит. Так в слезах и пошла домой, а утром сказали: умерла.

— Да говорите толком! — Ирина готова была взорваться.

— А что говорить? — огрызнулась та. — Вон они идут, пусть сами и объясняют.

Наталья с Сергеем замешкались у могилы, и, пока они подходили, Вобла, не удержавшись, рассказала и про букет, и про их совместное отбытие в неизвестном направлении.

Накопленная за последние дни усталость выбила все предохранители, и, когда парочка подошла, Ирина без обиняков выпалила:

— Ты, Сережа, очень внимательный, цветы девушкам даришь, это хорошо. Плохо, что разным.

Тот опешил настолько, что стал оправдываться:

— Ничего я никому, кроме Лены, не дарил.

— А во вторник? Кто возле школы Наталью Георгиевну вот с таким букетищем ждал? — Вобла торжествующе развела руки. По ее мерке выходило, что вручался средних размеров стог.

Сергей недоуменно покачал головой:

— Во-первых, я ждал Лену; во-вторых, цветы купил тоже ей. Мы до этого немножко… ммм… поспорили, о встрече не договаривались, а меня срочно вызвали на объект, хотел попрощаться. Наташа сказала, Лена пошла в поликлинику. Нам оказалось по пути, вот я Наташу и подвез. А с Леной мы и в больнице разминулись… И трубку она почему-то не брала… А в чем, собственно, дело?

— Тогда зачем цветы Наталье Георгиевне подарил? Мы вместе с Леночкой видели, как ты ей букет отдал! — не сдавалась Вобла.

Теперь возмутилась Наталья:

— С чего вы взяли?! Просто он на переднем сиденье лежал. Сергей хотел его назад положить, а я предложила подержать: вдруг упадет — помнется или сломается. Жалко — уж очень красивый…

Ирина резко развернулась к Вобле:

— И не стыдно вам?! Не успели Лену похоронить, еще с кладбища не вышли, а вы уже про нее сплетни распускаете! Стой мы сейчас в другом месте, я бы вас послала по известному адресу. Тут не могу. Совести у вас нет…

И торопливо пошла к стоящему у обочины автобусу. Остальные тоже поспешили отойти от Воблы, резонно полагая, что та в своих обвинениях не остановится, и придется выслушивать их дальше.

— Что уж тут выяснять, — примирительно вздохнула сослуживица в кримплене, мелко семеня по склизкой после дождя земле. — Умерла по совокупности обстоятельств. Значит, никто не виноват.

На ее слова одобрительно закивали, и женщина, приложив платочек к глазам, в который раз тоненько всхлипнула:

— Такая молоденькая…

И непонятно: расчувствовалась по печальному случаю или от неожиданного общего внимания и поддержки.

Вобла же, постояв, тихо буркнула:

— Раньше надо было со своими бабами разбираться…. Смотри, как ловко друг друга выгораживают. Быстро спелись… Но я своими глазами видела…

И решительно зашагала к автобусу. А с чего вдруг она не должна ехать на поминки, если права? Пусть пока эти глупцы верят всякой чуши, она им еще докажет…

Уже выходили из кафе, когда Ирина подошла к Сергею. После инцидента на кладбище она все приглядывалась к нему и наконец решилась.

— Наверное, это вам, — сказала она, протягивая ему свернутый тетрадный листок. — Я Ленины документы искала, а он на столе лежал. Матери ее пока не до того, а потом потеряется или еще что… Возьмите. Хоть что-то останется на память…

Ирина сунула бумажку ему в руку и медленно пошла вниз по бульвару. До предела вымотанная, она только теперь позволила себе расслабиться. Мысли, все эти дни выстроенные четкими шеренгами и браво делающие шаг вперед по первому зову, теперь словно растекались, расплывались в стороны, и обмякшее сознание никак не могло их ухватить.

«Ленка, Ленка… Как ты его, оказывается, любила! И молчала, скрытничала. Даже мне почти ничего не рассказывала. Какая же ты пугливая… была…

А зачем? У тебя же все было: и он, и дело, пропади оно пропадом… И главное — мама. Ты всегда была счастливее меня… Была… Не забыть позвонить в больницу, узнать, как ее самочувствие. Лучше, конечно, сходить, но сегодня сил уже нет. Завтра…

Думаешь, я тебя одергивала, потому что злая? Или беспринципная? Тебя, глупенькую, хотела защитить. Ведь обломают в два счета. Уже… обломали.

Трепаться, конечно, не перестанут, толстуха не успокоится. До похорон еще болтовню слышала, так это вот от кого, оказывается, несло. Сука. И я, дура, засомневалась: отдавать письмо — не отдавать. Сколько глупостей делаем с чужих слов; все выдумываем, выдумываем… В хорошее веры уже нет.

И тебя, Ленка, нет…»

Сергей свернул в небольшой скверик у кафе и присел на свободную скамейку. Повертел лист в руках, оттягивая время. Он очень боялся этих роковых последних слов — многое уйдет, забудется, но только не они. С ними теперь жить.

Наконец, развернул. Лист оказался плотно, в каждую клеточку, исписан старательным круглым почерком. Сергей автоматически отметил: ни одной помарки, значит, переписывала; значит, продумывала каждое слово.

На бумаге угластой кардиограммой бились короткие строчки: тук-тук, тук-тук, тук-тук… Она опять его удивила. Обманула все тревожные ожидания и мрачные предположения, оставив ему только легкую, светлую грусть. Незамысловато — простенькие слова, сбивающийся местами ритм, не всегда пойманные рифмы, — но так остро, пронзительно, щемяще… Да и как иначе можно просить любви?

Поцелуй меня, мой милый,

Поцелуй в уста,

И скажи, что в мире больше

Нет таких, как я.

Что глаза мои — озера

Или васильки,

Что тонуть в них — это счастье

Для таких, как ты.

Что вдыхать ты любишь запах

Вымытых волос,

И что я стройнее даже

Тоненьких берез.

Что в любом наряде буду

Очень хороша,

Что умна, добра, к тому же

Тонкая душа.

Что за дальними морями,

На краю земли,

Ты б искал меня по зову

Пламенной любви…

Обними меня, мой милый,

Обними сильней,

И надежда укрепится пусть

В душе моей.

Воедино пусть сольются

Наши души и тела,

С губ признания сорвутся,

Им почти поверю я.

Хрупкий замок мы построим

В тишине ночи,

Будет он из грез, мечтаний,

Счастья и любви.

Мы с тобою будем вместе

По нему бродить,

Ах, как хочется мне, милый,

В нем всю жизнь прожить!

Да, конечно, он исчезнет

В буднях суеты,

Но пока об этом знаешь,

К счастью, только ты.

Раскрывать мне эту тайну,

Милый, не спеши.

Помечтай со мной немного

Или… помолчи.

Обмани меня, мой милый,

Жаль, не навсегда.

Дай побыть и мне счастливой,

Пусть лишь полчаса.

Будет больно… Это — после…

Обними сильней!

И пусть беды не коснутся

Головы твоей…

Чуть ниже торопливая, уже быстрым прыгающим почерком, короткая приписка:

«Милый, милый Сережа! Сейчас признаюсь: все-таки я неважный строитель. Хороший начинает работу с расчетов. А в воздушных замках все обманчиво — и красота, и уникальность, и надежность. Дунул ветерок — и нет их. Полетели дальше, к другим любителям мечтать.

А нам ничего не осталось. Пустота».

Сергей согнулся над листком. Дыхание перехватило, будто тяжело, профессионально ударили в солнечное сплетение. Казалось, если сейчас, тут же, сию секунду не вздохнуть, легкие не выдержат и взорвутся, а тело кровавыми клочками разлетится по сторонам…

Он еще долго сидел. Связно выстроенных мыслей не было, потому что все произошедшее за последние дни никакой логике не подчинялось. И сколько он ни пытался, не мог найти ответ на главный вопрос: почему именно она — светлая, умная, чуткая? И как она смогла понять близость конца, неужели всегда жила с мыслью о смерти? Если бы он знал об этом раньше…

Но Сергей не знал. Он и не мог знать: стихи и даже приписка к ним были написаны давным-давно, сразу после их знакомства на новоселье. И вряд ли кто, кроме матери, прочитал бы их, если бы не совершенная случайность. Убираясь в выходные, Лена перетряхивала ящики и, не успев разобрать бумаги до конца, часть оставила на столе. Недолюбленная и неуверенная, она мечтала о многом, но тогда, в дни томительного ожидания его первого звонка, надежда казалась столь зыбкой, что Лена согласна была принять даже самое малое. Вот и получилось: она думала о встрече, а он решил — о прощании. Вышло совсем как с удивлявшей ее историей: событие одно, а интерпретаций — множество.

И каждый думает, что прав.

Но было только так, как было.

Впрочем, чему тут удивляться? Елка теперь сама — история…

В общую палату Илью подняли тем же вечером. Свободных коек было несколько, и он попросился к окну. И свежее, и светлее.

После ужина дежурная медсестра сделала уколы, и боль постепенно утихла. Тело, а за ним и душа растеклись в легкой, благостной истоме, и мысли Ильи в который раз полетели в будущее. Оно представлялось спокойным, светлым, и думать о нем было приятно.

Так будет. Обязательно. Он уже все решил.

Окончив школу, он обязательно пойдет в пед — на исторический или, в крайнем случае, филологический. Нет, только на исторический. Если придется совсем туго, попросит Елену Константиновну позаниматься с ним дополнительно. Это даже лучше — он сможет видеть ее, слушать ее… Он не подведет и обязательно поступит, будет хорошо учиться, станет таким же умным и справедливым, как она — Елка, Елочка… В школе все зависит от учителя, значит, он должен стать очень хорошим учителем. Они с Елкой будут вместе работать, он будет уже не глупым мальчишкой, а взрослым мужчиной, ее коллегой и, может быть…

Он мечтал, глядя в бездонную черноту ночного неба, еще не зная: где-то далеко-далеко, на самом краю Вселенной, только что загорелась новая горячая звезда…

Примечания

1

Здесь и далее речь об учебнике для 9 класса «История России XX — начало XXI века»; авторы А. А. Данилов, Л. Г. Косулина, М. Ю. Брандт. Учебник победил на конкурсе среди учебников по новейшей отечественной истории. В российских школах используется наиболее широко.

2

Возможно, тут допущена ошибка, неверно указана фамилия композитора, потому как Моцарт был отравлен и умер в довольно-таки молодом возрасте. В нищете и своей смертью умер другой великий композитор — Людвиг Ван Бетховен. (Примечание верстальщика fb2).

3

Герострат — житель Эфеса; в 356 году до н. э. сжег в родном городе храм Артемиды для того, чтобы его имя помнили потомки.

4

Речь о фильме «Москва слезам не верит».

5

Пример приведен реальный, поэтому орфография цитаты сохранена.

6

«И снег, и ветер, и звезд ночной полет» — строчка из популярной советской «Песни о тревожной молодости».

7

Речь идет о фильме «Общество мертвых поэтов».

Content

Ольга Камаева
ЁЛКА
ИЗ ШКОЛЫ С ЛЮБОВЬЮ, ИЛИ ДНЕВНИК УЧИТЕЛЬНИЦЫ

Эпилог

Примечания