Ольга Георгиевна Чайковская

Летающее счастье

В этой книжке есть разные сказочные истории. Тут волшебницы дарят людям свои волшебные подарки (правда, не всегда безопасные), доблестные рыцари доблестно сражаются с великанами, плуты необыкновенным образом плутуют, ведьмы вершат свои злые и коварные дела, а добрые герои борются с ними и побеждают — словом, тут много сказок.

Дело в том, что семья, о которой эта книга написана, — девочка Валя, её брат Павлик, их мама, папа и бабушка — очень любят сказки, и друг другу их часто рассказывают.

Сказки эти не простые, а все со значением. Они помогают ребятам многое понять и во многом разобраться.

И видно, недаром семья любит сказки. В её жизни, самой простой и обыкновенной, стали происходить очень странные события, просто удивительные.

Как они происходили и чем закончились — об этом вы узнаете, когда прочтёте книжку до конца.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

— Мы всё-таки берём тебя с собой, — сказал сын.

Я была польщена.

Обычно они, мои дети, уходили в лес вдвоём, если не считать, конечно, кота и пса, но этих я в расчёт не принимала. (Как мы порой бываем легкомысленны! Как недальновидны! Да если бы знать наперёд!)

Всё-таки согласитесь: странная это компания — мальчик, девочка, пёс и кот. Брать в поход собаку — в этом, разумеется, нет ничего удивительного. Но при чём тут кот Васька? Что делать в лесу ему, толстому меховому коту, который ходит только по дорожкам, да и то при условии, что они сухие?

Всё же дети мои упорно уходили именно в такой компании и никогда никого с собой не брали.

А теперь вдруг пригласили меня.

В тот же день я пошла купить себе новую ковбойку, а вечером ещё раз почистила туристские брюки и вымыла запылившиеся кеды.

И вот мы идём! За плечами у нас ладно уложенные рюкзачки — у меня побольше, у ребят поменьше, — рядом с нами по дорожке перебирает меховыми лапами Васька, а Ральф носится кругами, развевая уши и хвост.

Было земляничное время года. Я думаю, что нет на свете ничего лучше, чем поляна, усыпанная нагретыми на солнце ягодами. И пахнет над нею только что не вареньем.

Мы нашли именно такую поляну и решили на ней остановиться.

— На кой она нужна, эта земляника! — сказал вдруг кот.

Может быть, я ослышалась?!

— А что же тебе нужно? — спросил сын.

— Ясно дело, колбасы, — холодно ответил Васька, — в крайнем случае, варёной. Хотя я предпочитаю копчёную.

— Он… разговаривает? — спросила я.

— Мы же совсем забыли! — воскликнул сын. — Надо же так! Валь, мы забыли сказать! В том-то всё дело, что он разговаривает!

— Может быть, ты тоже умеешь разговаривать? — спросила я нашего пса Ральфа.

— Да… — тихо ответил он.

Он был очень стеснителен.

Дети мне объяснили. Всё оказалось очень просто: при взрослых звери наши не решаются разговаривать, взрослые очень умны и образованны — они обязательно станут над ними смеяться.

Мы решили, что из всех взрослых ты одна нам подходишь, — сказала дочь.

Комплимент показался мне сомнительным — ведь получалось, что я не так-то уж умна и образованна.

К тому же ты здорово рассказываешь сказки, — поспешно прибавил мой догадливый сын, — а сказки у костра — это было бы, знаешь, неплохо.

И в конце концов я всё же снова была польщена.

Итак, мы решили остановиться на поляне, тем более что шли мы с раннего утра и нам давно пора было отдохнуть и подкрепиться.

— Собирайте валежник, — сказал сын, который был командиром нашего похода, — а мы с Валей пойдём за водой.

Речка была недалеко; мы только что переходили её по высокому мостику.

Все принялись за работу. Ральф, как бывалый турист, уже тащил в зубах отличную сухую ветку. А кот Васька развалился на солнышке.

— Как тебе не стыдно! — сказал сын. — Вставай сейчас же! Ну!

— «Ну» стоит в конюшне, — нахально отвечал кот, не разлепляя глаз.

Его шкурка нагрелась от солнца, и теперь на поляне пахло не только земляникой, но ещё и разогретой кошачьей шерстью.

Я не стану вам рассказывать, как мы разожгли костёр, — скажу только, что бледное пламя, казалось, вспыхнуло в воздухе и словно бы горело над землёй, — как забулькала и сварилась картошка, как мы развернули наши запасы и как отлично обедали. Я была назначена не только сказочником похода, но и завхозом: мне доверили раздачу порций. Все были довольны мною, кроме кота, который утверждал, что ему, как не евшему картошки, следовало бы дать побольше колбасы.

Он что-то жарко шептал на ухо сыну. Мне послышалось:

— Я говорил, не нужно было её брать.

После обеда, когда мы отдыхали в тенёчке, мои дети сразу вспомнили, что я не только завхоз, но ещё и сказочник.

— Я расскажу вам сказку про колобок, — начала я.

— О господи, — сказал кот, — наизусть знаем: «Я от дедушки ушёл, я от бабушки ушёл…»

— Торопишься, кот, — сказала я.

— Надо наконец поставить его на место! — не выдержал Ральф, но тут же завилял хвостом и отвёл глаза.

Он был очень стеснителен.

— Все знают эту сказку, — сказала дочь. — Даже у нас на коврике, когда мы были маленькими, была нарисована Лиса Патрикеевна, а на хитром её носу сидел этот бедный дурачок.

— Верно, — сказал сын, — сидел.

— Но мой колобок сделан совсем не из муки, — возразила я, — а из риса. Значит, это другая сказка. Её, наверно, придумали в Японии, Индии — словом, в какой-нибудь стране, где вместо хлеба едят рис.

— Ну тогда рассказывай, — сказали хором мои дорогие дети, а Ральф захлопал хвостом по земле.

И я начала так:

СКАЗКА О РИСОВОМ КОЛОБКЕ

Начинается моя сказка почти так же, как и наш «Колобок».

Жила-была старушка, очень бедная, в доме у неё было совсем пусто и нечего было есть. Вытряхнула она из мешка последнюю горстку риса и испекла колобок.

И тоже положила его на окно студиться.

И тоже он у неё с окна удрал.

А дальше всё пойдёт у нас уже по-другому.

Дело в том, что старушка наша была очень смешлива. Увидев, как колобок сам собой катит по дорожке, она залилась смехом. А поскольку к тому же она была ещё и очень проворная, она кинулась следом за ним.

Он катится, она за ним с хохотом бежит.

И вдруг колобок исчез из виду. В земле была дыра, он туда и провалился.

Но старушка ко всему тому была ещё и очень храбрая. Она прыгнула следом за ним и так быстро полетела вниз, что в глазах у неё потемнело.

Очнувшись, она увидела, что лежит на цветущем лугу, а мимо вьётся дорожка. Встала она, пошла по этой дорожке, шла, шла, глядит: стоит деревянный человек. Старушка вежливо с ним поздоровалась и спросила, не видел ли он её колобка.

«Видал, — отвечает деревянный человек, — он мимо меня вон туда прокатился, но только ты туда не ходи».

«Почему?»

«Там злой Они, он тебя съест».

«Меня? — рассмеялась старушка. — Такую старую и невкусную? Ну уж нет».

И побежала дальше.

Повстречался ей другой деревянный человек и опять предупредил, чтобы она туда не ходила, потому что там злой Они, который её съест. Но она опять рассмеялась и продолжала путь.

И вот стоит перед нею третий деревянный человек.

«Не видел ли ты моего колобка?» — спросила она.

«Как же, он только что мимо меня прокатился, — ответил деревянный человек да вдруг как закричит: — Прячься скорей за меня: злой Они ползёт!»

Ох, до чего же страшен был злой Они, когда он полз, перебирая отвратительными короткими лапами и волоча длинное отвратительное тело! Старушка едва успела спрятаться за деревянного человека и сидела там, дрожа от ужаса. Он полз и облизывался, как видно, с удовольствием. Приполз, остановился, помолчал.

«Человеком пахнет», — сказал он вдруг и понюхал воздух.

«Тебе почудилось», — ответил ему деревянный человек.

«Нет, не почудилось, — возразил Они, — пахнет вкусным, молодым человечьим мясом».

Это показалось старушке очень смешным. Вы помните, что она была смешлива и, если что-нибудь её смешило, никак не могла удержаться от смеха. Она, конечно, понимала, что нельзя ей сейчас смеяться, но и удержаться у неё не было сил.

«Хи! — пискнула она за спиной у деревянного человека. — Это моё-то мясо молодое! Хи!»

Чтобы спасти старушку, деревянный человек стал скрипеть что было мочи, но злой Они, с его отвратительными большими ушами, услыхал её голос, протянул когтистую лапу и выволок её на свет божий.

«А! Я съем тебя на обед, — сказал он. — Сейчас я заморил червячка и не голоден, потому что только что проглотил очень вкусный колобок, а к обеду…»

Вы помните, что старушка была очень храбрая, а тут она к тому же сильно рассердилась.

«Зачем ты съел мой колобок! — сердито закричала она. — Кто тебе позволил?!»

Узнав, что это она печёт такие вкусные колобки, злой Они решил её не есть, а взять к себе во дворец, чтобы она пекла колобки для него.

А нужно вам сказать, что дворец злого Они стоял на берегу подземной реки и туда приходилось плыть на лодке.

Стала старушка жить под землёй у злого чудовища и печь ему колобки. Вот как-то пекла она колобки, а он стоял и смотрел, как она это делает.

«Много рису тратишь», — сказал он.

«Сколько же, по-твоему, его брать?»

«Одну рисинку».

Принялась было старушка смеяться, но он дал ей волшебную лопаточку. Если положить в горшок одну рисинку и повернуть раз лопаточкой, рисинок станет десять, повернуть ещё раз — их станет сто, три раза — тысяча, а несколько раз — полный горшок.

С тех пор стала старушка готовить с помощью волшебной лопатки.

Нужно ей сахару — взяла одну сахаринку, положила в сахарницу, покрутила лопаткой — сахарница полна. Нужно масла — пожалуйста, можно полный горшок масла накрутить, да ещё и с верхом. Удобно, верно? И даже весело.

Но старушке было совсем не весело.

Жила она под землёй, никогда не видела ни солнца, ни луны, ни звёзд, не слышала человеческого голоса. Зато каждый день перед ней была клыкастая морда злого Они, а в ушах стоял его отвратительный голос.

Она даже и смеяться-то разучилась.

И всё чаще и чаще думала она, как бы убежать.

А Они всё время следил за нею, видел, что она задумывается, и спрашивал:

«Что это ты задумываешься? Уж не собираешься ли ты от меня убежать?»

«Нет, нет, что ты, — отвечала старушка, — я об этом совсем и не думаю».

От врёт! — закричал тут радостно Васька. — От заливает!

А что же ей ещё делать? — спросила дочь. — Если бы она ему сказала, что собирается убежать, он бы её за одни эти слова съел.

И уже, во всяком случае, так бы её сторожил, что ей и шагу нельзя было бы шагнуть, — прибавил сын.

Вот все говорят: «Врать нельзя, врать нехорошо!» — сказал кот, передразнивая кого-то противным голосом. — А на самом деле врут да врут, нисколько не стесняются.

Что поделать? — продолжала я. — Старушка и в самом деле сказала неправду. И так часто всё это повторяла чудовищу, что оно наконец поверило и перестало за ней подглядывать.

Однажды, когда Они уполз на охоту, старушка решила убежать: села в лодку и стала грести на тот берег. Но, к несчастью, Они пришло в голову узнать, что она без него делает, и он вернулся домой.

А старушка уже в лодке посередине реки плывёт.

«Вернись сейчас же! — заорал ей злой Они. — Или я выпью до дна всю реку, доберусь до тебя и съем».

А старушка знай гребёт. Сердце её колотится, а она всё гребёт.

Тогда припал Они к воде и стал пить. Он пьёт, а вода в реке понижается.

— Она спасётся? — тихо спросил Ральф. — А то я боюсь, что она не спасётся.

— Ах, пёс, — ответила я, — дело было совсем плохо. Вот уж мелко стало, вот уж лодка дном скребёт по песку, вот уж остановилась!..

И пошёл злой Они по мелкой воде, разевая страшную пасть и протягивая когтистую лапу.

Тут старушка и вспомнила, что за поясом у неё волшебная лопаточка: она, когда готовила завтрак, засунула её туда да и забыла. Начала она крутить лопаткой в воде, стала вода прибывать. Вот уж лодка снялась с мели и поплыла, а старушка со страху всё крутит и крутит.

Вода поднялась очень высоко. Они не умел плавать и утонул.

— Ну слава богу, — сказал тут пёс и облегчённо вздохнул.

Старушка добралась до берега, пошла по тропинке, поблагодарила деревянных людей, которые ей помогли, потом вылезла на землю и побежала домой.

С тех пор жила она припеваючи — ведь у неё теперь была волшебная лопаточка.

Старушка пекла вкусные колобки, продавала их на базаре, а на деньги покупала всё, что ей было нужно.

Она, как вы знаете, и раньше-то была весела, а теперь стала ещё веселее.

— Хорошо наврала бабка, — удовлетворённо сказал Васька, лишь только я замолчала.

— Да что ты заладил, кот! — возмутилась дочь. — «Наврала, наврала»! Сказка вовсе не об этом!

— А я люблю сказки, где врут, — сказал кот, мечтательно развалясь. — Впрочем, во всех сказках врут. Без вранья нельзя. Без него и сказка-то не сказка, без него даже скучно и слушать. Помнишь, Павлик, когда мы ездили в деревню, там все вечером на лавочке расселись и стали сказки рассказывать. Вот была одна сказка. Как старик, чтобы не отдавать денег, всем врал. Это самая лучшая сказка, какую я когда-либо слышал! Красота, а не сказка!

— Что это за сказка такая? — спросила дочь. — Меня тогда не было, что ли?

— И я её не слыхал, — сказал Ральф и посмотрел на меня застенчиво и умильно.

Он сидел ссутулившись, опираясь на крупные передние лапы и свесив уши, а уши у него были покрыты длинной шерстью и висели по бокам его… морды — нет, про его лицо никак нельзя было сказать «морда», — по бокам его прекрасного лица как самые красивые шёлковые кудри. Он у нас очень породистый: голубой лаверак — это такая редкая порода.

— Насколько мне помнится, — сказала я, — это была сказка про блинную тучу? Ну что же, хорошо. Итак,

СКАЗКА ПРО БЛИННУЮ ТУЧУ

Жил-был старик. Пошёл он однажды в лес, срубил сухую ёлку с большим дуплом, повалил её и видит — в дупле что-то блеснуло.

Клад! Сундучок с деньгами.

Он треснул от удара топора, и деньги рассыпались.

Старик был умён и задумался. Клад, конечно, дело хорошее, но вот беда — жена-то у него болтлива: как утром рот отворит, так до вечера и не затворяет. Уж она не удержится, обязательно разнесёт новость по деревне; дойдёт слух до злого барина, отберёт он всё золото себе. Как быть?

Думал старик, думал и придумал.

Стал он делать странные вещи. Поймал зайца, сунул в рыбачью сеть и опустил в речку у берега. Наловил рыбы и раскидал по кустам. Напёк разных блинов-пирогов — старуха его так долго болтала с соседками на улице, что у него вполне хватило на это времени, — унёс в лес и разбросал по деревьям. А сделав всё это, пошёл звать старуху по грибы.

— Пойдём, — говорит, — в лес. Сегодня день такой особенный, счастливый.

Пришли к реке.

— Надо бы посмотреть, не попался ли в сети заяц, — говорит старик.

— Да что ты, старый, — отвечает старуха, — зайцы небось в лесу родятся, а в реке не водятся.

Глядит — а в сетях заяц. Удивляется старуха.

— То ли ещё будет, — говорит старик, — сегодня день особенный, счастливый, в такой день всё может быть. Пойдём половим рыбку.

И поворотил в лес.

— Да что ты, старый, — опять корит его старуха. — Ведь в реке рыба родится, в лесу не водится.

А муж её уже по кустам рыбу собирает.

Вы уже догадались, зачем он всё это делает? Нет ещё?

Идут они дальше. И тут старуха так прямо и застыла на месте: перед нею поляна, на поляне берёза, а на ветвях её блины висят, качаются.

— А это, — объясняет ей старик, — блинная туча с рассвету летела, о берёзу задела, билась-колотилась, с краю окрошилась.

Только старуха успела блины с берёзы собрать, глядит — на ёлке цветут ватрушки! А на осине — пирожки!

Старик опять объяснил ей, что блинная да ватрушная тучи с рассвету летели, о деревья задели и обсыпались по краям. Наконец дошли до той самой сухой ёлки, которую срубил дед. Сунул он руку в дупло, а там золото, — в такой день, особенный, счастливый, всё может быть!

И случилось так, что в это время где-то в лесу упало дерево и прищемило медведю лапу. Он и взревел на весь лес.

— Это что ещё такое? — спрашивает старуха.

— А это на нашем барине черти воду возят, — не задумываясь ответил старик. — Так он с непривычки порявкивает.

Воротились домой.

Старуха на лавке вертится, усидеть не может: хочется ей до смерти на улицу к соседкам.

— Ладно, — говорит старик. — Ступай. Только смотри никому не говори, что мы с тобой в лесу сегодня золото нашли.

Вы, конечно, поняли, что в голове у старухи мозгов было совсем мало, а может быть, и вовсе не было. Едва она выбежала на улицу, как тотчас же стала под строгим секретом всем соседкам рассказывать, как они с мужем нашли в лесу клад.

Ну конечно, пошёл слух по деревне, дошёл до злого барина. Позвал он к себе старика со старухой:

— Где ваше золото, подавайте его сюда!

Старик стал отпираться, а старуха всё барину выкладывает — нашли, мол, нашли.

— Да что вы её слушаете! — говорит старик. — Она всё это небось во сне видала.

— Как это — во сне?! — запальчиво кричит старуха. — Ничего не во сне!

А барин, конечно, радуется её глупости.

— Расскажи-ка, — говорит, — расскажи, как дело было?

И стала старуха рассказывать.

— Было это, батюшка барин, в счастливый день, когда заяц в рыбачью сеть попал, а рыба вся по кустам разбежалась, там мы её и собирали. На берёзе в тот день блины висели…

— Ты это что же такое мне рассказываешь?

— Так, батюшка барин, так! Такой день был особенный, счастливый, в такой день всё может быть. Это блинная туча с рассвету летела, о берёзу задела, билась-колотилась, с краю…

— Да ты что, старуха, — спрашивает барин, — полоумная? В какой же это такой день всё делалось?

— Да неужто вы, барин, запамятовали? Ведь это в тот самый день было, когда на вас черти воду возили, а вы с непривычки порявкивали.

— Вы, ребята, и ты, пёс, и ты, кот, — вы, конечно, догадываетесь, чем кончилось дело. Барин рассердился, прогнал обоих, а старику только того и нужно было.

* * *

Вся наша компания очень смеялась этой сказке.

— Ну, я прямо так их и вижу! — воскликнула дочь. — Так и вижу! Лесная полянка, а на ней стоит старуха, смотрит на берёзу, а там… блины на ветках качаются!

— Чудо природы! — рассмеялся сын.

Дети у меня двойняшки, но бывают двойняшки, которые похожи друг на друга как две капли воды. А мои друг на друга совсем не похожи.

Валентина — тоненькая, как стебелёк (особенно когда она в ковбойке и тёмных брючках); она вспыльчива, а когда разговаривает, машет руками.

Павлик, напротив, человек основательный и, скорее, задумчивый. Во всяком случае, говорит он гораздо меньше и руками при этом не машет. У него сильно развито чувство собственного достоинства. Правда, бывают случаи, когда он… Но об этом в другой раз.

— А как всё же старик врал! — сказал кот. — Как врал! Молодец! Целый день работал, настоящий спектакль поставил: зайца поймал, рыбы наловил, пироги пёк, — и всё это для того, чтобы набрехать получше. Нет, вот это я люблю! Всех обманул, а денежки себе оставил.

— Разве он врал для того, чтобы оставить себе деньги? — недоуменно спросил сын. — Ради денег?

— А для чего же ещё?

— Но… — начал Павел и замолчал.

— Никаких «но», — засмеялся кот, — дело ясно как день. Старик врал из-за денег. А старуха-то сдуру стала правду говорить. А правду говорить нельзя. Нужно врать.

— Но… — начала было дочь и тоже замолчала. Она была в растерянности и не знала, что возразить.

— А что «но», что «но»? — подхватил кот. — Ты мне скажи, ты хотела бы, чтобы старухе поверили, что они в лесу клад нашли?

— Нет…

— Вот то-то и оно, что нет. А ты хотела бы, чтобы старику удалось всех обмануть?

— Да…

Мои бедные дети терялись всё больше и больше.

Они твёрдо знали, что лгать нельзя, а тут вдруг оказывалось, что это не только можно, но ещё и очень даже хорошо. Вот старик всем наврал: и жене, и барину, и целой деревне, — наврал, а мы почему-то этому рады. Между тем его глупая старуха всё время говорит правду, одну только чистую правду. И что же? Мы её нисколько за это не уважаем, напротив, она нас сильно раздражает и нам хочется, чтобы никто ей не поверил.

Как же всё это объяснить?

Но я не вмешивалась в спор моих детей с котом, даже несмотря на то что они явно смешались, а Васька торжествовал.

И тут я заметила, что Ральф думает. Он так сосредоточенно хлопал своими прекрасными ореховыми глазами, что на этот счёт у меня не осталось никаких сомнений. Он воображал.

— А что ты, пёс, думаешь по этому поводу? — спросила я. Мне было интересно, что он скажет.

— Я думаю, — медленно ответил Ральф, — что старик соврал не потому, что ему нужно было оставить у себя деньги.

— А почему же ещё? — насмешливо спросил кот. — Чтобы насмешить людей?

— Нет, и не для того, чтобы смешить людей, — сказал пёс, — но и не для того, чтобы захватить деньги. Он врал для того, чтобы их у него не отняли.

Я всегда любила Ральфа. Я знала, что он умница.

Конечно, в этом споре всё было очень просто. Но почему же всё-таки мои дети не сразу нашлись что ответить коту?

— Ну, ясно! — воскликнул сын; ему, кажется, было немножко неловко оттого, что это не он сообразил. — Старик обманывал не для того, чтобы отнять у кого-то деньги.

— Конечно, — подхватила дочь, — ведь деньги-то принадлежат старику, это он их нашёл, и у барина не было никакого права их отнимать. Обрадовался, что сильнее простого мужика.

Вопрос был выяснен, спор окончен; все понимали, что оба они — и весёлая старушка из сказки о колобке, и старик с его блинной тучей — лгали потому, что были вынуждены защищаться против более сильного врага, с которым никаким иным образом справиться не могли — только обманом. Все с этим, конечно, согласились.

Только Васька-кот промолчал.

Мы пошли собирать землянику — пошли потому, что поляну мы давным-давно обобрали. Даже жалко её немного стало — раньше тут и там между листьев огнём горели ягоды, а теперь всё было пусто. Одни земляничные листья.

Приятно собирать спелую землянику: тёмно-красная ягода нежно снимается со своей зелёной звёздочки, и та сторона, которой она была прикреплена, оказывается совсем белой.

Приятно, когда твоя кружка понемногу наполняется — сперва ягоды перекатываются по дну, потом дна уже не видно, потом они поднимаются всё выше и выше, до самого верха.

Но самое приятное — это, когда кружка наполнена до половины, сунуть в неё нос, закрыть глаза и дышать земляникой. Я не знаю ничего более прекрасного.

Ральф, закрыв глаза, дышал таким образом, наверное, полчаса, не меньше.

…Когда солнце село и по небу потянулась полосатая заря, мы снова разожгли костёр, уже на другой поляне, сварили в кружке земляничное варенье и пили чай.

Костёр теперь был совсем не такой, как днём. Тогда его пламя было еле видно; оно, казалось, вспыхнуло в воздухе и горело над землёй.

А теперь огонь был красно-золотой, и чем темнее становилось кругом, тем ярче и краснее он разгорался.

Настроение у всех было самое блаженное. Становилось прохладно, а у нашего костра было светло и тепло. К тому же мы напились чаю с таким душистым вареньем, какого нигде и никогда не бывает.

Да и костёр нас завораживал. Я не знаю, как вы, а мы все очень любили смотреть на огонь. Смотришь, смотришь на него и взгляда отвести не можешь.

У всех в глазах отражалось пламя: и в чёрных глазах моей дочери, и в светлых глазах моего сына, и в ореховых глазах пса, и в зелёных — кошачьих.

Впрочем, в Васькиных глазах мало что можно было рассмотреть, потому что он всё время их блаженно щурил.

— А хотите, — сказал он вдруг, — я тоже расскажу вам сказку?

Все захотели. Хотя настроение у нас было, пожалуй, скорее такое, что хотелось помолчать, но всё же было интересно, какую сказку может рассказать кот.

— Жил-был кот… — начал Васька.

— Уже интересно, — сквозь зубы заметил Ральф.

Мы рассмеялись.

— Жил-был кот, — невозмутимо продолжал Васька, — и вот однажды увидел он серую мышку. Захотелось ему с ней познакомиться. Поближе. Понимаете?

Васька ухмыльнулся.

— Но как это сделать? Мышь-то не дура, к коту не идёт. Вот подошёл он к стенке дома, заглянул в щёлочку — а через щёлочку был виден подпол — и говорит:

«Ах, бедный, бедный!»

«Кто, кто бедный? — пищит мышь, но издалека. — Кто бедный?»

«Да твой мышонок, — отвечает кот, — твой мышонок свалился в ведро с водой».

Тут мышь про всё забыла и кинулась к дому…

Она была очень вкусная, особенно жирной была спинка.

И Васька захохотал, повалившись на спину. Тут стал виден его мохнатый живот, который был у него гораздо светлее, чем спина. Шерсть на животе свалялась и торчала клочьями, потому что, если говорить правду, Васька был не только ленив, но ещё и неопрятен.

— В жизни не слышал более отвратительной сказки, — угрюмо сказал Ральф.

— Давайте гасить костёр, — сказала дочь, — домой давно пора.

Тогда все стали заливать костёр и быстро собираться домой.

День кончился, но разговор наш на этом совсем не кончился. Напротив, все последующие дни, которые мы проводили вместе, спор у нас разгорался и, наконец, привёл к событиям настолько странным, что я бы сама не поверила, если бы мне о них рассказали.

ГЛАВА ВТОРАЯ

— Прямо не знаю, что и делать с Васькой, — сказала Валя, когда мы втроём — я, дочь и сын — собрались вместе.

— Утопить, — хмуро сказал сын.

Я очень удивилась, потому что сын мой всегда был человеком разумным и добрым, и я никогда бы не поверила, если бы мне сказали, что он готов утопить нашего Ваську, пусть даже кот говорит такие несуразности, какие говорил у костра.

— Это я, конечно, шучу, — сказал сын так же хмуро, и было непонятно, в чём же тогда заключается шутка, — но что-то от сказочки его меня мутит. Ведь это он про самого себя рассказал!

— Кота надо убедить, — серьёзно сказала дочь.

Я была очень довольна её словами. Бросить кота в реку — это пять минут, и нет кота. А вот убедить его — это будет дело потруднее.

Да к тому же пусть ленивый, пусть неопрятный, пусть нахальный, но ведь это же наш собственный кот Васька! Его к нам котёнком ещё принесли!

Ваську принёс за пазухой наш дворник Игнатьич (которого мои дети за густую бороду звали Кудлатыч).

Кудлатыч иногда выпивал лишнюю рюмку вина, становился тогда очень весёлым, собирал во дворе ребят и рассказывал им про географию. В такие минуты он почему-то любил рассказывать именно про географию.

Науку эту Кудлатыч знал не очень хорошо.

— Главный город у немцев Берлин, — говорил он, — на реке Эльбе стоит.

Ребята немножко посмеивались.

Все они знали, что надо говорить не Берлин, а Берлин и что на самом деле город этот стоит не на Эльбе, а на реке Шпрее, но всё-таки всегда с удовольствием слушали, как Кудлатыч рассказывает про географию.

И кот Васька всегда сидел тут же, у самых ног Кудлатыча. Иногда даже тёрся об эти ноги. А если уж кот кого-нибудь любит, значит, он не пропащий кот.

К тому же он живой! Как же можно живого топить?!

Была у меня и ещё одна мысль. Если наш Васька вырос таким ленивым и неопрятным, если он к тому же думает, что можно врать, значит, это мы его так плохо воспитали.

И было меж нами решено, что кота нужно убедить.

Мы даже разработали целую программу, по которой станем его убеждать.

Прежде всего мы решили растолковать ему хорошенечко, что такое правда и что такое ложь, — на разных интересных примерах, разумеется, — а не то наш прохвост встанет да уйдёт, вот и всё.

Работу по убеждению взяли на себя мои дети.

— Я хочу рассказать вам одну историю, — начал сын, когда все мы четверо снова сидели у костра. — Эта история произошла в Отечественную войну. Знаешь ли ты, кот, что давным-давно, когда мама была девочкой, а бабушка ещё молодая, на нашу страну напали немцы.

— А почему ты спрашиваешь об этом именно меня? — подозрительно спросил Васька. — И кто такие эти немцы?

— Немцы — это фашисты, — объяснила дочь.

Такого объяснения я стерпеть не могла.

— Постой, постой, — сказала я. — Ты что-то не то говоришь. Не думайте, пожалуйста, что все немцы были фашисты, а все фашисты — немцы. Фашисты могут быть в самых разных странах, и всюду их ненавидят. Немцы тоже своих фашистов ненавидели.

Ну ладно, ладно, — сказал кот, который с каждым днём становился всё невежливее. — Так что же ты, Павлик, хотел рассказать?

— Я хотел рассказать вот про что. Как-то раз один наш офицер, очень храбрый, попал в плен к фашистам. Они не стали его убивать, потому что хотели, чтобы он им рассказал, где стоит его полк, сколько в нём пушек, сколько людей — ну, словом, всё, что им нужно было знать. Они стали спрашивать его, а он сказал, что не знает. «Но этого не может быть, — сказали фашисты, — мы же видим по вашим документам, что вы из штаба этого самого полка. Вы всё это, конечно, знаете».

Задумался офицер. Что лучше? Говорить им «не знаю»? Они всё равно ему не поверят. Ещё станут спрашивать у других пленных, грозить, пытать, не дай бог кто-нибудь из них не выдержит и расскажет им правду. Но правды им говорить никак нельзя. Понимаешь, кот, правды им говорить было нельзя.

Кот ничего не ответил, только сощурился.

— Офицеру не оставалось ничего другого, — продолжал Павлик, — как им наврать. Он должен был им наврать, понимаешь, кот? Он указал им совсем не то место, где стоял его полк, он сказал, что там очень много пушек, пулемётов и солдат, больше, чем это было на самом деле. Словом, соврал как умел. Он правильно делал, понимаешь, он сделал совершенно правильно, потому что это война, он защищал свою страну. Тебе это понятно?

— Что вы меня воспитываете? — спросил кот, поднялся, возмущённый, и выгнулся, став вдвое короче и толще.

— Сядь, кот, — сказала я. — Всё-таки ты запоминай: говорить неправду можно только в том случае, если ты защищаешься сам или защищаешь что-нибудь тебе очень дорогое — от беды, от несправедливости, от злодейства. Тогда солгать можно, а во всех остальных случаях — запрещается.

Кот водил хвостом, что, как известно, служит у кошачьей породы признаком крайнего раздражения, но со мною спорить на этот раз не посмел.

— Я тоже хочу рассказать историю, — начала дочь тонким голосом, потому что волновалась.

Они с Павликом заранее приготовили свои истории, но Павлик всё же лучше рассказывает, чем Валя, и, по крайней мере, не так волнуется.

По правде говоря, обе эти истории я давно уже знала: я сама как-то рассказала их моим детям. Мы все вместе придумали вспомнить о них сегодня у костра.

Вот что рассказала Валя.

Наша армия отступила, и в город ворвались фашисты.

Разумеется, все наши офицеры и солдаты, которые были в городе, из него ушли. Но одна женщина — она была военным врачом — уйти не могла, потому что была ранена. Её спрятали у хороших людей, которые за ней ухаживали.

Однажды ночью к дверям немецкой комендатуры подошёл человек и сказал, что хочет видеть коменданта. Это был доносчик и предатель. Он рассказал, кто прячет раненую женщину, назвал улицу и дом, а также прибавил, то, если немцы ему заплатят, он принесёт им ещё и новые сведения. Немцы, конечно, заплатили.

В ту же ночь за доктором пришли. Едва держась на ногах от слабости, под дулом автомата пошла она в тюрьму.

А на следующий день по улицам города потянулась длинная печальная процессия, хуже, чем похороны, — это шли пленные, которых фашисты угоняли в Германию. Среди них брела и женщина-врач.

А надо вам сказать, что город, где всё это произошло, стоял на берегу реки, через которую был построен огромный мост. По этому мосту и повели пленных, чтобы на том берегу посадить их в вагоны и отправить в Германию.

Но женщина-врач решила, что она скорее погибнет, чем будет жить в плену и работать на врага. Она собрала последние силы, кинулась к перилам и бросилась вниз.

Охранники ничего не успели сделать. Пленные, которых они вели, были люди измученные и слабые; немцам и в голову не могло прийти, что кто-нибудь из них решится прыгать с высоченного моста. Они подумали, что женщина всё равно разбилась о воду — с такого моста мог прыгнуть только очень хороший спортсмен. Они, разумеется, не знали, что эта женщина была когда-то чемпионом своего города по плаванию.

И она спаслась, хотя и была ранена.

А что до того негодяя, который донёс на неё в комендатуру, то его выследили партизаны, и всем стало известно, что он доносчик, а когда в город пришли наши войска, его арестовали. Между тем он ведь не соврал, он сказал правду: в доме, на который он указал, скрывали советского врача. Но такую правду мог сказать только предатель.

— Видишь, кот, — прибавила я, когда дочь кончила свой рассказ, — если война, если перед тобой беспощадный враг, ну, как злой Они, например, тогда правда и ложь могут вдруг поменяться местами. Окажется, как в этих историях, что врать можно, а правду говорить нельзя. Но это только в редчайших случаях: если смертельная опасность. Ну, знаешь сказку, где ведьма сажала Иванушку на лопату и тащила в печь, — помнишь? Он мог спастись только обманом — упёрся ногами в стенки. «Никак, говорит, не могу влезть. Покажи, бабушка, как это делается». Или волк… Пришёл к зайчишке и сказал: «Я тебя съем». Тот, конечно, пускается на хитрость. И кто осудит за это косого беднягу? В сказке часто говорится об опасности, потому-то здесь так часто и обманывают. Но отсюда никак не следует, что можно врать. Понял?

— Всё давно понял, — угрюмо ответил Васька. — Если бы я тогда той мышке не соврал, я бы её и не съел.

И он облизнулся.

— Эдак можно и с ума сойти, — проворчал пёс.

— Но ты же ей соврал! — закричала дочь так, словно бы Ваську можно было удивить этим сообщением.

— Ясное дело, соврал, — хладнокровно ответил кот. — Соврал, да и всё. Что же тут такого страшного?

— Постой, Васька, — сказала я, — если ты соврал, то ведь и другой тоже может? А если другой, то и третий, и сотый? Тогда, может быть, и всем разрешается врать? Ну что же, тогда давайте представим себе, будто есть такая страна, где все обманывают и врут.

— Конечно, конечно, расскажи ему, ма! — закричали мои дети.

Они поняли, что я хочу рассказать ему сказку, которая называется

ГОРОД ПЛУТОВ И ОБМАНЩИКОВ

Случилось это давно, когда на земле не было ни самолётов, ни тепловозов. Даже пароходов и тех не было. Даже велосипеда ещё не придумали. Передвигались люди пешком или на лошадях — кто в карете, кто в телеге, а кто верхом.

Купцы, которые в те времена из города в город, из страны в страну везли свои товары, нагружали их на коней или мулов.

У купца, о котором пойдёт рассказ, был ослик.

Скажите, как вы представляете себе купца? Наверное, важным толстяком, который умеет только торговать и считать барыши?

Нет, в давние времена купцы были совсем другими. То были путешественники, которым доводилось пережить немало приключений. То были мужественные люди, потому что дороги были опасны: могли подкараулить разбойники, с которыми приходилось вступать в бой. Купцы носили оружие, а ловкостью, силой и отвагой подчас не уступали рыцарям.

Наш купец был стройным и сильным, под рубахой у него была надета лёгкая кольчуга, а за поясом торчал кинжал.

Как-то раз отправился он в путь, нагрузив на ослика два мешка с сандаловым деревом. Знаете, что это такое?

Это очень дорогое дерево, из которого вытачивают разные красивые вещицы. К тому же оно замечательно пахнет, особенно когда горит. Если самый маленький кусочек такого дерева бросить в очаг, по всему дому разнесётся прекрасный запах, лучше всяких духов. В те времена богатые люди платили за сандаловое дерево золотом, и купец рассчитывал с большой выгодой продать свой товар.

Так шёл он и шёл рядом с осликом и вдруг увидел вдали красивый город. «Уж здесь-то я продам своё дерево», — радостно подумал он.

И не знал бедный купец, что перед ним город лжецов, плутов и обманщиков.

В самом деле, когда-то, в стародавние времена, подобрались в этом городе одни воры да плуты, принялись старые плуты обучать молодых, и стал город плутовским городом.

Купец остановился в гостинице, хозяин которой был не простым плутом, а выдающимся. Узнал он, что купец привёз драгоценное дерево, и стал думать, как бы это дерево у него отнять. Он был адски хитёр — и придумал.

Раздобыл он маленький кусочек сандалового дерева и бросил его в очаг, где горели дрова. Купец, который в своей комнате уже лёг было отдохнуть с дороги, вдруг почувствовал запах, испугался, не горит ли это его дерево, и выбежал узнать.

— Чего вы так испугались? — спросил его хозяин гостиницы с таким видом, ровно ничего не случилось. — Да, конечно, у меня в очаге горит сандаловое дерево. У нас в городе все им печи топят.

Купец страшно огорчился. Он-то шёл сюда издалека со своим деревом, чтобы дорого его продать, а оно, оказывается, стоит здесь не больше, чем простые дрова!

А у хозяина гостиницы было такое открытое лицо, такой добротой светились его голубые глаза!

— Не огорчайтесь, — сказал этот хитрец, — мне вас жаль, и я куплю у вас ваше дерево. Я даже дам за него хорошую цену — корзину любого товара. Только, по обычаю нашего города, давайте сперва напишем об этом договор.

Бедный купец! Он был вооружён против разбойников, с которыми можно вступить в бой, но против хитрости у него не было оружия!

Он был рад, что вообще нашёлся кто-то, кто купит его товар. И он подписал договор о продаже.

Но как только он его подписал, хозяин гостиницы и все плуты, которые успели собраться вокруг, громко расхохотались и стали наперебой объяснять купцу, как ловко его одурачили, — ведь за свой товар он мог бы получить мешка три золота, не меньше. Купец стал было кричать, что не отдаст дерева, но хозяин гостиницы заявил, что отведёт его в суд. Договор-то подписан!

Вышел купец из гостиницы — места себе не находит. Пропало его дерево!

Видит он — сидят двое людей, играют в шахматы, да так скверно, что противно смотреть. Дай, думает купец, поиграю, отвлекусь немножко.

А это были жулики, которые нарочно плохо играли, чтобы его раззадорить.

— Сыграем! — сказал рыжий плут. — Садись. Только мы играем с условием: кто проиграет, тот выполняет любое желание того, кто выиграл.

Сел купец играть, а кругом собралось с десяток жуликов, которые пришли посмотреть, как купца обыграют. Потому что плут, конечно, плутовал.

Не успел купец оглянуться, как проиграл партию.

— Ну, теперь выполняй моё желание, — сказал рыжий плут. — Я требую, чтобы ты выпил море.

— Но ты же сам понимаешь, что я не могу этого сделать, — возразил купец.

— Тогда плати мне мешок золота, — смеясь, сказал плут. — Таков закон нашего города: если человек не выполняет условия, он обязательно должен заплатить мешок золота.

Вскочил купец в досаде и хотел было уйти, но тут дорогу ему преградил какой-то одноглазый старик.

— Держите его! — закричал он, указывая на купца. — Он украл мой глаз!

— Украл! Украл! — радостно подхватили плуты. — Пусть отдаёт!

Купец напрасно уверял их, что оба его глаза принадлежат ему от рождения. Плуты не желали его слушать.

— Завтра я поведу его к судье, — сказал одноглазый плут.

Насилу вырвался от них купец. Вне себя от горя, совершенно обессиленный, прибежал он в свою комнатку и рухнул на постель.

Лежит, а заснуть не может. Всё вспоминаются ему плуты, которые так нагло его обманывали. «Что же я буду делать завтра?» — с отчаянием думает он.

И вдруг за стенкой послышались голоса. Стал он прислушиваться.

Надо вам сказать, что в соседней комнате сидел самый старый, самый хитрый плут, у которого когда-то обучались плутовству все остальные плуты города. И вот теперь его бывшие ученики пришли к нему похвастаться своими плутовскими успехами.

Первым хвастался хозяин гостиницы — как он ловко отнял у купца его товар.

— Ну, меня бы ты на этом не провёл, — ответил, выслушав его, старый плут. — Глупый купец потребует у тебя, конечно, золота. А я бы потребовал не золота, а полную корзину живых блох.

— До этого ему в жизни не додуматься! — смеясь, ответил хозяин гостиницы.

А купец-то всё слышит!

Вторым хвастался рыжий плут — шахматист.

— Ну, с меня бы ты золота не получил, — сказал ему старый плут, — я бы потребовал, чтобы, перед тем как мне выпить море, ты бы остановил все реки, которые в него впадают.

— Да разве ему догадаться! — воскликнул рыжий плут.

Третьим был одноглазый мошенник; он рассказал, как потребовал у купца украденный глаз.

— Как он теперь докажет, что не крал у меня глаза? — смеясь, сказал он.

— Нет! — воскликнул старый плут. — Нет! Я вижу, что зря потратил на вас годы, обучая вас плутовству. Разве так плутуют?! На месте купца я бы сделал очень просто. Я бы потребовал, чтобы у тебя и у меня вынули по глазу, взвесили бы их на весах и посмотрели, в самом ли деле они одинаковы. Что ты на это скажешь?

— Да, худо бы мне тогда пришлось! — ответил одноглазый. — Только купцу это и в голову не придёт.

А купец-то всё слышал и всё запоминал!

На следующий день пришёл он в суд. А нужно вам сказать, что судья в этом городе был такой старенький, что уже плохо слышал и почти ничего не видел. Оттого и процветали тут обман и воровство.

Первым против купца выступил хозяин гостиницы. В одной руке он держал игрушечную корзиночку с золотом, а в другой — договор, который подписал купец.

— Золото? — презрительно воскликнул купец. — Зачем оно мне! В моём городе им улицы мостят. Нет, я хочу получить за своё дерево полную корзину живых блох.

— Это справедливо, — сказал судья. — В договоре сказано: корзину любого товара.

— Но откуда мне взять живых блох! — закричал вне себя хозяин гостиницы.

— Не знаю, — ответил судья. — Но если ты не можешь заплатить купцу блохами, плати ему мешок золота. Таков наш закон.

Вторым выступил плут-шахматист. Он требовал, чтобы купец выпил до дна море или же платил мешок золота.

— Зачем же мне платить? — возразил купец. — Мне как раз пить хочется. Уж лучше я море выпью. Но только перед этим, пожалуйста, останови все впадающие в него реки. Крупные. Маленькие речки и ручьи можно не останавливать.

— Это справедливо, — сказал судья.

— В таком случае я отказываюсь от своего выигрыша! — закричал плут.

— А если так, плати купцу мешок золота, — сказал судья.

Третьим выступил одноглазый плут, который потребовал назад свой глаз. Купец же в ответ потребовал, чтобы у них у обоих вынули по глазу и взвесили эти глаза на весах.

— Это справедливо, — сказал судья. — А первым следует вынуть глаз у того, кто предъявил обвинение.

Одноглазый плут кинулся было бежать, но судья остановил его и потребовал, чтобы он уплатил купцу мешок золота.

Так обманщики попали в ими же расставленную ловушку.

Правда, хозяин гостиницы пробовал наловить корзину блох и даже двух было поймал, но одна тут же скончалась, а другая, напротив, была живой и потому, конечно, от него упрыгала.

Что же до купца, то он скорей нагрузил на своего осла сандаловое дерево, которое чуть было не потерял, на двух других ослов — мешки с золотом и, погоняя животных, что есть силы пустился прочь. Ещё бы! Ведь он спасся благодаря счастливо подслушанному разговору, а не то сидеть бы ему век в тюрьме!

Он шёл и всем, кто встречался ему на пути, рассказывал про ужасный плутовской город — чтобы добрые люди объезжали его стороной.

* * *

Когда я кончила сказку, все некоторое время молчали. Наверное, ждали, пока до Васьки дойдёт.

— Если бы этот хозяин гостиницы жил с нами, — сказал Ральф и взглянул на меня, — ему было бы гораздо легче.

— Почему?

— Потому, что с Васьки он без труда собрал бы блох целую корзину.

— Чемодан, — прибавил сын.

— Знаете что, — сказал кот, — уйду я от вас.

— Не обижайся, Вась.

— Безобразие, понимаете. Попался им редкий, понимаете, говорящий кот, так они его воспитывают, они его воспитывают! Душа моя с вами засохла, до того вы меня завоспитали.

— Ты ошибаешься, если думаешь, что ты такая уж редкость, — возразила я. — Говорящих котов на свете было не так мало, многие из них давным-давно описаны в книгах.

— А в каких? — спросила дочь.

— Был такой замечательный немецкий писатель Гофман, он сочинял сказки. Одну из них вы знаете — это сказка о Щелкунчике и мышином царе. Так вот, Гофман написал книгу о коте Муре. Ты ведь, Васька, неграмотный, а кот Мур научился читать и даже писать, а потому написал историю собственной жизни. И все свои переживания сумел описать. Оказалось, кстати, что думает он только о себе, о том, как бы ему прожить получше и поесть побольше.

Он узнал, например, что мать его голодает, пожалел её и решил накормить. Раздобыл селёдку и понёс ей. Но селёдка очень вкусно пахла, поэтому Мур отъел у неё хвост. Потом ещё немножко. И ещё немножко. А потом решил: всё равно осталось так мало и нести неловко, и потому доел остальное.

— А Лукоморье! — закричала дочь. — А кот учёный, который «всё ходит по цепи кругом»!

Ральф посмотрел на меня вопросительно — он ведь не знал Пушкина. Мы ему наперебой рассказали: «Идёт направо — песнь заводит, налево — сказку говорит», и всё это стихотворение до конца.

— А в «Синей птице», — напомнил сын.

Мои дети недавно были в театре и видели «Синюю птицу».

— А там что за кот? — спросил Ральф.

— Там есть не только Кот, но и Пёс, — сказала дочь, — тебе было бы интересно. Как это глупо, что собакам нельзя в театр. Пёс там очень славный и верный, а Кот — предатель, он ведёт детей прямо в царство Ночи. Дети — мальчик и девочка, Тильтиль и Митиль — ищут Синюю птицу, а Кот не хочет, чтобы они её нашли и стали счастливы. Отвратительный Кот!

И тут Васька снова встал:

— Сыт вашими разговорами по горло. Все псы у вас хороши, а все коты плохи? Я ухожу от вас.

— Умираю, — сказала дочь.

Есть у неё такая привычка — ехидно говорить: «Умираю!»

— Куда же ты от нас уйдёшь? — рассмеялся сын.

— У нас тебя кормят, тебе тепло и крыша над головой, — прибавила я. — А так кто тебя накормит? Настанет осень, пойдут дожди, где ты будешь жить? По подворотням?

— Не беспокойтесь, — ответил Васька, — не пропаду. Я уйду в люди.

— А что это значит, ты понимаешь, — уйти в люди?

— Конечно. Я стану человеком.

— А как же ты станешь человеком, скажи на милость?

— Очень просто. Мне один приятель давно это дело предлагал. Что, говорит, в котах ходишь, каждый может тебя ногой ударить, иди-ка ты лучше в люди. Ему знакомые студенты-арабы привезли порошок, ну вроде того, каким халифа-аиста, что ли, заколдовали, этот порошок в людей превращает. Я всё отказывался — ради вас. Всё думал, как вы без меня проживёте, без Васьки-то. Но вы, понимаете, так начали меня воспитывать, что мочи моей больше нет. Я ухожу.

И Васька опять весь собрался, стал вдвое короче и толще и загнул хвост за спину. А потом повернулся и ушёл от нас.

Он — хвост столбом — шёл по просеке, и мы смотрели ему вслед до тех пор, пока он не пропал из виду.

— Туда ему и дорога, — нерешительно сказала дочь.

Но всем нам тоже было немного не по себе.

— Что это он сказал насчёт того, что пойдёт в люди? — спросил сын.

— Ерунда какая-то, — сказала дочь.

— Он давно мне говорил, будто ему предлагают превратиться в человека, — сказал Ральф, — но я считал, он всё это выдумывает: ведь с ним трудно разговаривать, он ни слова правды не говорит.

— Ладно, вернётся, когда есть захочет, — сказал сын.

После Васькиного ухода мы довольно весело разговаривали о том о сём, но, кажется, никто из нас не мог забыть кота и странных слов, которые он произнёс. И всё же мы старались разговаривать о том о сём и не думать про кота.

— Ты уже все свои сказки рассказала? — спросил сын.

— Нет, я ещё не рассказала вам ни одной сказки муллы Ирамэ.

— А кто такой этот мулла?

— Это восточный мудрец, который жил тысячу лет назад. Он придумал много замечательных сказок.

— Тысячу лет назад! — воскликнула дочь. — Разве тысячу лет назад люди уже что-нибудь соображали? Я думала, что они тогда ещё по деревьям прыгали.

— Ещё как соображали! — ответила я. — Тысячу лет назад на Востоке были замечательные учёные: математики, философы, врачи. И в те поры придумывали очень умные сказки. Вот послушайте.

ЛЕТАЮЩЕЕ СЧАСТЬЕ АБУ-ГАССАНА

Жил в Багдаде человек по имени Абу-Гассан. Когда-то был он богат, но потом посыпались на него несчастья и беды — болезнь уничтожила его верблюдов, дома его погибли от пожара, и стал Абу-Гассан бедняком. Поселился он в жалкой лачуге. Часто и сам он и его жена ложились спать голодными.

Как-то раз шёл он по дороге и видит — лежит мешочек. Посмотрел, а в нём серебряные монеты. Видно, кто-то обронил. В это время дома у Абу-Гассана не было совсем никакой еды, и он, схватив мешок, побежал скорее домой, чтобы порадовать жену.

— Эй, жена! — закричал он с порога. — Смотри, какое богатство я принёс!

Но жена еле взглянула на него.

— Подумаешь, серебряные монеты! — сказала она, презрительно пожав плечами. — Я сегодня была в городской бане и видела жену придворного гадальщика. У неё платье залито золотом и осыпано бриллиантами. Вот живут люди! Быть гадальщиком самое выгодное ремесло. Я хочу, чтобы ты стал гадальщиком!

— Да ты что! — вскричал Абу-Гассан. — Для того чтобы предсказывать будущее, нужно быть учёным и прочесть много мудрых книг, а я неграмотен и не прочитал на своём веку ни одной.

— Глупости! — сказала жена, схватила горсть серебряных монет и выбежала из дому.

Она вернулась через час, неся в руках коврик, очки и огромную книгу.

— Иди на базар, — сказала она повелительно, — садись на коврик, надень очки, раскрой книгу — больше гадальщику ничего и не нужно.

Напрасно Абу-Гассан уговаривал её, напрасно с ней спорил и даже ругался — она ничего не хотела слышать.

И он покорно пошёл на базар.

Выбрал он место в уголке, расстелил коврик, надел очки и уставился в книгу. Он надеялся, что среди толкотни его никто не заметит. Когда кто-нибудь спрашивал, что он делает, Абу-Гассан отвечал робко:

— Я гадаю и хотел бы, чтобы мне не мешали.

Но вот подошёл к нему один перс.

— Говорят, ты гадаешь, шейх? — спросил он («шейх» — это значит «мудрец»). — Тогда скажи, кто украл у меня мою лошадь и где она сейчас находится.

Откуда было знать бедному Абу-Гассану, кто украл у перса лошадь и куда она подевалась. Он взял да и брякнул первое, что пришло ему в голову:

— Купи фунт изюма, ешь по зёрнышку, иди куда глаза глядят — найдёшь свою лошадь.

— Дурацкое гадание, — сердито сказал перс и ушёл.

Но потом ему пришло в голову, что изюм не так-то уж дорого стоит, да к тому же сам он его и съест, никто другой.

И вот уже он идёт по улице и ест изюм по зёрнышку.

Шёл он так, шёл, вышел к городским воротам, а там на лужку преспокойно пасётся его лошадь. Она сама отвязалась и ушла за город на травку.

Перс был вне себя от радости. Немедля вернулся он к Абу-Гассану, дал ему денег, а потом стал ходить со своей лошадью по базару и кричать:

— Слушайте все! Слушайте! Великого ума шейх сидит на нашем базаре! Он сказал мне, сколько шагов нужно сделать и сколько зёрнышек изюма съесть, чтобы найти мою пропавшую лошадь! Он сказал всё это, даже не взглянув в свою толстую книгу.

Как видите, перс немного приврал, но он это сделал для того, чтобы доставить Абу-Гассану удовольствие.

Собралась толпа, все дивились мудрости шейха, а мудрый шейх сидел, притаившись, как мышка, мечтая только отом, чтобы ему не задавали больше никаких вопросов.

Вечером он принёс жене деньги и рассказал про своё гадание. Жена очень обрадовалась.

— Гадай, гадай! — закричала она. — Ты видишь, для гадания не нужно ничего, кроме нахальства. Гадай, и мы будем богаты!

Но Абу-Гассан не разделял её радости. Он знал, что добром этот обман кончиться не может.

Между тем слух о новом гадальщике дошёл до дворца самого шаха. И нужно было случиться, что именно в это самое время у дочери шаха пропало любимое кольцо с драгоценным камнем — розовым топазом.

Шах велел привести к себе Абу-Гассана. Бедняга сопротивлялся, но его потащили силой.

— О, великий шах! — воскликнул Абу-Гассан, падая на колени перед троном. — О солнце Ирана! Я не умею гадать! Я неграмотен! Проклятая жена заставила меня! Отпусти меня, шах!

— Ладно, ладно, — ответил шах, усмехаясь, — мне уже доложили о твоей удивительной скромности. Но для дочери моей ты обязан погадать. И не вздумай отказываться, не то я отрублю тебе голову.

Абу-Гассана заперли в пустой комнате, бросили ему туда книгу, коврик и очки.

Сел он и заплакал.

Потом постарался успокоиться, надел очки и даже попробовал было заглянуть в книгу. Нет, ничего не понимает!

Тогда он рассердился, схватил книгу и шваркнул ею об стенку. А в стене что-то блеснуло!

Подошёл он поближе, смотрит — а это перстень.

Оказывается, комната, куда его посадили, была рядом с купальней, где купалась принцесса. Перед тем как войти в воду, она сняла перстень и отдала его служанке. Служанка же, боясь его потерять, отрезала прядь волос, завернула в них перстень, сунула в щель стены — да и забыла. А когда Абу-Гассан кинул в стену книгу, от удара щель разошлась, кольцо блеснуло, он его и увидал.

Шах был очень доволен тем, как скоро и ловко нашёл кольцо Абу-Гассан, и назначил его своим придворным гадальщиком.

Страшно напуганный этим, пришёл Абу-Гассан домой. Но жена его, напротив, безмерно обрадовалась, так как сбывалась её мечта стать женой придворного гадальщика.

Они переехали жить во дворец шаха, у них появились слуги, кони, красивые платья; теперь они ели на серебре, а пили из хрустальных бокалов.

Но Абу-Гассан по-прежнему не находил себе покоя.

Ах, откроется, рано или поздно откроется, что я неграмотен и ничего не понимаю в гаданиях! — говорил он, ломая руки. — Ах, настанет день, когда я нагадаю что-нибудь не так, и шах отрубит мне голову. Нельзя, нельзя всё время обманывать людей!

Пошёл он к шаху и стал просить, чтобы тот его отпустил. Но шах подумал, будто он говорит всё это для того, чтобы получить от него новые милости, и вновь осыпал его дарами.

От этих даров ещё мрачнее стал Абу-Гассан.

Вот однажды мылся он в бане, и пришла ему в голову мысль: а не прикинуться ли ему сумасшедшим? Ведь не станут же держать при дворе человека, который не в своём уме!

«Дай-ка, — подумал он, — я сейчас как есть, мокрый и в мыле, выбегу из бани, побегу по улицам, ворвусь в тронный зал, схвачу шаха за уши и сброшу его с трона. Все сразу поймут, что я сошёл с ума, и прогонят с глаз долой».

Так он и сделал.

Люди с изумлением глядели на то, как придворный гадальщик, голый, мокрый и весь в мыле, бежит по улицам.

Между тем в это самое время шах в тронном зале принимал иностранных послов. Это была очень торжественная церемония, на которой присутствовали все его придворные.

Абу-Гассан влетел в зал, пробежал по нему, оставляя на полу мыльные следы, взбежал по ступенькам, схватил шаха за уши и сбросил его с трона.

И что же вы думаете? В это самое мгновение потолок над троном с грохотом треснул и тяжко рухнул вниз, засыпав трон огромными каменными обломками.

Если бы Абу-Гассан не сбросил шаха с трона, тот неминуемо погиб бы под обвалившимся потолком!

— О, великий гадальщик! — в восторге закричали люди, едва они опомнились. — Он знал заранее, что потолок рухнет и убьёт нашего государя! Это открылось ему неожиданно, в бане, у него не было времени, чтобы вытереться и одеться. О великий! Он спас шаха от гибели!

Шах, поражённый искусством гадальщика, приказал принести самые мягкие полотенца, чтобы его вытереть, самые драгоценные одежды, чтобы его одеть, самые тонкие вина, чтобы его напоить и согреть.

С тех пор…

С тех пор, во-первых, Абу-Гассан стал лучшим другом шаха и шах души в нём не чаял.

Во-вторых, с тех пор Абу-Гассан стал гадать направо и налево, ничуть не стыдясь и не стесняясь.

И вот что удивительно: что он ни брякнет, всё сбывается!

Он и сам, наконец, поверил в то, что он великий гадальщик и что тайны будущего открыты перед ним.

И тогда Абу-Гассан обнаглел.

Он стал читать нравоучения и давать советы; он совал нос в чужие дела, страшно всем надоедая. Но нахальство его терпели потому, что его любил шах.

Только один человек решился выступить против Абу-Гассана — это был великий визирь (то есть первый министр) шаха, которому Абу-Гассан сильно мешал, так как то и дело совал нос в государственные дела, ничего в них не понимая.

— Послушай меня, великий государь, — говорил визирь, — ты считаешь Абу-Гассана мудрецом, а он сущий невежда. Он даже читать не умеет. Я сколько раз замечал: принесут ему письмо, а он тотчас же завязывает глаза, словно бы они у него болят, и просит прочесть кого-нибудь другого. Он обманщик.

— Но почему же тогда он всё так отлично предсказывает? — возразил шах.

— Этого я объяснить не могу, но я твёрдо знаю, что Абу-Гассан нас обманывает. Прошу тебя, государь, устрой ему последнее испытание.

— Хорошо, — сказал шах, — пусть завтра все соберутся на берегу моря, там мы испытаем ещё раз его искусство.

На следующий день шах с придворными, среди которых были и великий визирь и Абу-Гассан, верхом прибыли на берег моря.

Была прекрасная тихая погода. Светило солнце, море едва плескалось. Берег был пустынен, ни одного человека, только рыбаки неподалёку закидывали сети.

— Мой мудрый Абу-Гассан, — сказал шах, — ты знаешь, как я тебя люблю. Но я люблю и своего великого визиря, а он говорит, будто ты нас обманываешь. Пусть разрешится этот спор. Визирь задаст тебе вопрос, а ты на него отвечай, подумав.

— Пускай, — беспечно ответил Абу-Гассан. — Пускай спрашивает.

В это время рыбаки стали тянуть из воды сети.

— Скажи нам, — молвил великий визирь, — что сейчас поймают рыбаки в свои сети?

— А голубя, — так же беспечно ответил Абу-Гассан, нисколько не подумав, — белого голубя с выколотым глазом.

Рыбаки вытянули сеть, но в ней билось несколько рыбок. Никакого голубя не было.

Некоторое время все молчали.

Потом шах вдруг рассмеялся. За ним рассмеялся великий визирь и все придворные. Поворотили они коней и уехали, оставив Абу-Гассана одного.

Грустный ехал по берегу Абу-Гассан. Он понял, что всё пропало и шах больше ему не поверит.

Вдруг он заметил, что из-под копыт его коня вырвалось какое-то странное существо и помчалось по полю. Оно не походило ни на человека, ни на зверя, ни на птицу, оно было бесцветно и бесформенно, и он никак не мог его разглядеть. Но почему-то изо всех сил гнал коня и кричал:

— Стой! Стой!

Странное существо не останавливалось.

— Стой! — кричал Абу-Гассан, нахлёстывая взмыленного коня, однако крики его были напрасны.

И вдруг существо это само остановилось.

Абу-Гассан еле осадил коня, соскочил на землю и стал разглядывать, что же это такое. Но даже и теперь никак не мог разглядеть, потому что оно темнело и светлело, то и дело меняло цвет и форму, переливаясь всеми красками.

— Кто ты? — спросил Абу-Гассан с непонятным для него страхом.

— Я твоё счастье, — ответило существо.

И вдруг Абу-Гассан увидел, что оно плачет.

— Почему же ты плачешь, моё счастье? — спросил он, ещё больше испугавшись.

— Потому что у меня больше нет сил, — ответило счастье.

И стало оно рассказывать:

— Ах, Абу-Гассан, вспомни свою жизнь. Ты разорился, и стало тебе плохо. Я повело тебя по дороге, где лежал мешок с серебром. Я думало, что ты с пользой потратишь его и поправишь свои дела. А ты стал гадальщиком. И как же ты гадал! Персу на базаре ты сказал какую-то глупость, но я и тут тебя выручило, приведя перса к его лошади. Когда тебя заперли во дворце, я заставило тебя бросить книгу в ту стену, где был спрятан перстень. Но потом! Что ты придумал потом! Бежать голым по улице, врываться в тронный зал, хватать шаха за уши! Что может быть нелепее! Спасая тебя, я летело как сумасшедшее и еле успело сломать потолок над троном! Но уж потом… Боже мой! Какие глупости делал и говорил ты на каждом шагу! И как трудно мне было исполнять все твои дурацкие «предсказания»! И чем больше я тебе помогало, тем нахальнее ты становился. Возьми хоть сегодняшний случай: рыбаки тянули сеть. Кажется, чего проще — назови водоросли, назови какую-нибудь морскую рыбу! Мне всё было бы легче. Так нет — белый голубь, да ещё с выколотым глазом! Ну скажи, пожалуйста, откуда мне было взять белого голубя с выколотым глазом?!

— Не покидай меня, моё счастье! — взмолился Абу-Гассан.

Но странное существо помчалось по полю и исчезло вдали, прежде чем Абу-Гассан успел снова вскочить на коня.

Так навсегда покинуло Абу-Гассана его счастье.

* * *

— Какая печальная сказка! — промолвила дочь.

— Её можно было бы назвать сказкой о бедном обманщике, — сказала я. — Жаль, кота нет, некого воспитывать. Кому же мы теперь объясним, в чём смысл этой сказки?

— Ну, тут даже Васька и тот бы понял, в чём дело. Абу-Гассан сам виноват, вот почему и убежало от него его счастье, — сказала дочь.

— Он же не хотел врать, — возразил сын. — Его злая жена заставила.

— Значит, он был трус! — закричала дочь. — Вот будет у тебя злая жена, ты, что же, тоже станешь её во всём слушаться?

Сын помедлил немного — видно, представлял себе в это время свою злую жену.

— Ну и что же, — ответил он, — зачем она его заставляла, тем более если знала, что человек слабовольный? И люди кругом виноваты.

— В том-то всё и дело, — подхватила я, — ведь он всем говорил, что неграмотен, всех убеждал, но ему, бедняге, не верили. Это очень страшно, когда ты говоришь правду, а тебе не верят.

— И счастье виновато, — вдруг сказал Ральф своим глухим голосом.

Признаться, такая мысль мне не приходила в голову, несмотря на то что сказку эту я знала с детства и не раз её рассказывала.

А в самом деле: бедному Абу-Гассану каждый день твердили, что он великий гадальщик, а тут ещё все его предсказания, даже самые невероятные, сейчас же исполнялись; конечно, ему и самому стало казаться, что есть в нём таинственная сила и что ему открыто будущее. Исполняя все его предсказания, счастье совсем задурило ему голову, а потом само же от него и убежало.

— А он где был? — настаивала дочь. — У самого-то у него была голова на плечах?

Но тут стал накрапывать дождик. Пока он капал редкими каплями, мы собирали пожитки, а когда он припустил сильнее, мы залезли под огромную ель, чьи лапы лежали чуть ли не на самой земле.

Под ёлкой было сухо, дождь никак не мог сюда пробиться, но зато очень весело шумел сверху, так что по всей ели шёл его шум.

Стало прохладно; мы сидели, прижавшись друг к другу, — никому не хотелось, чтобы на дождик высунулась нога или плечо. Под елью было темно и славно; ребятам тут так понравилось, что они сказали:

— Останемся тут жить.

И ещё:

— Расскажи сказку…

Но сказок я больше рассказывать не стала, потому что дождь вдруг кончился и мы по мокрому, сверкающему, весёлому лесу отправились домой.

— Я уверена, что, как только мы придём, — сказала дочь, — первым, кого мы увидим, будет Васька.

Но она ошиблась.

Васька не пришёл ночевать.

Он не пришёл и на следующий день.

И на следующий тоже.

Мы спрашивали у дворника Кудлатыча, не видел ли он кота, но и Кудлатыч ничего о нём не знал.

Я смотрела на Ральфа. Он отвечал мне серьёзным взглядом, но не говорил ничего. Дома он со мной никогда ни о чём не разговаривал.

Всё-таки мы перегнули. Всё-таки мы его, Ваську, слишком много воспитывали.

Ещё не раз мы были в лесу, и я рассказывала своим ребятам и Ральфу — он оказался великим охотником до сказок — разные занимательные истории. А кота всё не было.

Уже проходило лето, уже детям моим скоро нужно было идти в школу, а о Ваське не было ни слуху ни духу.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Я сидела и печатала на машинке — в том и заключается моя работа, что я печатаю на машинке.

Мои дети тоже немного научились печатать. Больше всего им нравится вставлять в машинку бумагу. В самом деле, соберёшь несколько белых листов бумаги, переложенных чёрной копиркой, засунешь в машинку вниз головой, повернёшь ручку валика, и они — раз! — выскакивают с другой стороны его, причём у них немного ошалелый вид.

Постойте, вы же не знакомы ещё со всей моей семьёй. Пора познакомиться.

Детей моих вы знаете — это отличные дети, я их очень люблю. У них, как и у всех детей на свете, есть свои недостатки. Валя, я об этом уже говорила, она очень вспыльчива и взрывается, как мина незамедленного действия. Я видела, как она однажды, рассердившись на Павлика, гонялась за ним по двору с тазиком в руках. Она была красна от злости, растрёпана и всё норовила ударить посильнее. Ужас! А вообще-то она, представьте себе, очень добрая и если не «пылит», то с ней легко договориться.

А Павлик? Павлик, как я тоже вам уже говорила, человек серьёзный и положительный. Я за ним знаю только один недостаток, впрочем, и сам он о нём знает не хуже меня: любит он немного прихвастнуть. Представьте себе, ужасно стесняется, когда хвастает, но всё же, бывает порой, никак не может удержаться.

Ещё когда он был маленьким — лет четырёх, не больше, — я застала однажды его во дворе: он с чрезвычайной важностью рассказывал ребятам, что наш папа на нашей собственной даче собственными своими руками сделал маленькую железную дорогу, электричку с красными и синими вагончиками. А надо вам сказать, что дачи у нас нет и никогда не было. К тому же папа наш, хотя он и очень умный, не умеет толком даже вбить в стену гвоздь; обычно дома это делала я, а теперь это делает сам Павлик. У нас, например, то и дело заедает замок, особенно когда нужно быстро выйти, и папа боится этого замка больше, чем мы все.

Если Павлику случится прихвастнуть, кто-нибудь из нас обязательно говорит: «Карлсон, который живёт на крыше».

Помните книгу о Карлсоне, который живёт на крыше? Однажды в комнату шведского мальчика Сванте Свантесона прямо в окно влетел маленький толстенький человечек, похожий на директора. Он мог летать, потому что на спине у него был моторчик, а на животе кнопка: стоило её нажать, начинал работать крошечный пропеллер и Карлсон летел. Это очень весёлый человечек, обжора и сластёна, а главное — безмерный хвастун.

«Я лучший в мире специалист по паровым машинам!» — заявляет он, а игрушечная паровая машина в руках лучшего специалиста тут же с грохотом взрывается. Увидев маленького ребёнка, он заявляет: «Я лучшая в мире нянька!», а ребёнок в его руках орёт как резаный. Заходит речь о картинах, и Карлсон сразу же сообщает, что он «сам рисует на свободе». «Я рисую петухов и маленьких птиц, — говорит он. — Я лучший в мире рисовальщик петухов». На самом же деле всё, что он может нарисовать, — это крохотного красного петушка, похожего на козявку.

Однажды — это было дома — мы с ребятами обсуждали, почему это Карлсон всё время хвастает.

— Потому что у него характер такой! — сказала дочь.

— Во-первых, — сказал наш папа, проходя через комнату, — это не ответ, потому что за ним сейчас же станет другой вопрос: почему же у него такой характер? А во-вторых…

Папа у нас толст и насмешлив.

Он не только толст и насмешлив, но ещё и очень умён. У него точный инженерский ум, он любит в разговор вносить порядок и потому всегда говорит: во-первых, во-вторых…

— А во-вторых, — продолжал он, — вы посмотрите, чем он хвастается, этот Карлсон. Может быть, тогда вы и поймёте, почему он это делает…

Стали мы смотреть, чем хвастается Карлсон. Помните, в самом начале, едва познакомившись с Малышом, Карлсон заявляет, что он красив, умён и в меру упитан.

Ах, если бы на самом деле он был красив, разве он стал бы об этом говорить?

В том-то всё и дело, что он мал ростом и очень толст. А хочется ему, конечно, быть высоким и стройным.

— Правда, он мог бы не есть столько сладкого, — сказал сын, — тогда и животик у него стал бы поменьше.

— Многого от него хочешь, — ответила я. — У него совсем не тот характер. И всё же этот животик, как видно, сильно его огорчает. Вот он и убеждает всех, что он красив и в меру упитан. Не толст, нет, просто в меру упитан.

Карлсону хочется всё делать лучше всех, а на самом деле он ничего делать не умеет. Ему хочется рисовать прекрасные картины — ну, например, великолепных, ярких петухов, — а получается у него крошечный петушок, похожий на козявку. Если говорить правду, мне Карлсона всегда немного жалко.

И Павлика тогда мне было жалко. Я отлично поняла, почему он сочинил про железную дорогу. Он так о ней мечтал, так ясно себе представлял её, что ему — ведь он был ещё совсем маленький — начало казаться, что она у него и в самом деле есть. А если её и нет, то пусть ребята подумают, что она есть. К тому же ему очень хотелось иметь такого папу, который мог бы сделать электровоз, — так хотелось, что он не удержался и бессовестно нахвастал.

Павлик у нас совсем не похож на Карлсона: он не толстый, не ленивый, не врунишка. И хвастается он, конечно, куда меньше, но всё-таки порою это с ним бывает. И в таких случаях мы сейчас же хором кричим:

— Привет! Ты лучший в мире рисовальщик петухов!

Или:

— Ты лучший в мире внук! Привет! Ты лучшая в мире нянька!

«Привет!» — с таким возгласом всегда появляется Карлсон.

Мы настолько задразнили бедного Павлика, что он теперь слово боится сказать. Пожалуй, даже уже и слишком.

— Сынок, — говорю я ему, — если тебе так уж хочется похвастаться, ты давай похвастай немножко. Ничего.

Но оказалось, что хвастать, когда это тебе разрешают и даже просят тебя об этом, не так-то и хочется.

Тем не менее он очень самолюбив и чуть что — сейчас же краснеет и насупливается. Все мы это очень хорошо знаем, а Валька, противная девчонка, даже нередко этим пользуется. Особенно в споре. Обидит его чем-нибудь — Павлик тотчас же надуется и замолчит; вот и получается, что спор выиграла она.

Итак, вы знаете уже почти всю нашу семью, осталось рассказать только о бабушке, папиной маме.

Она у нас очень добрая и красивая — у неё белоснежные волосы и тёмные блестящие глаза, какие бывают не у всякой молодой женщины.

Она у нас очень образованная и при этом довольно рассеянная. Однажды с нею произошёл такой случай.

Поскольку она очень добрая, она решила к нашему приходу сделать особенно вкусный ужин. А поскольку она образованная, она при этом читала книжку.

Когда мы пришли домой, наша бабушка была на кухне. О том, что она готовит нам вкусный ужин, мне было рассказано по телефону, а я дорогой рассказала детям, какое удовольствие нам предстоит.

Итак, когда мы пришли домой, наша бабушка была на кухне. Она читала книгу, стоя у плиты, а на плите в высокой сковородке под крышкой что-то жарилось.

— Готов ужин? — спросила дочь, которой всегда больше всех хотелось есть.

Бабушка с гордостью на нас посмотрела и величественно подняла крышку.

На сковородке в полном одиночестве и совершенно чёрная, в дыму и чаду, шипела вилка.

Боже мой, как мы хохотали! Как была сконфужена бедная бабушка! А всё потому, что она была не только добрая, не только образованная, но ещё и рассеянная.

Не подумайте, пожалуйста, что если наша бабушка жарила вилку, то она ничего не умеет делать. Как раз наоборот. Она у нас врач, и не просто врач, а хирург; всю войну она работала во фронтовом госпитале. Ох, как им было трудно! С неба летели фашистские бомбы, от них дрожала и взрывалась земля, но никто — ни врачи, ни сёстры — не отходил от операционного стола.

Бабушка редко нам об этом рассказывает, зато в нашем городе живёт её помощница, хирургическая сестра; уж она-то нам об этом обо всём не устаёт рассказывать. От неё мы знаем, что бабушка наша, тогда ещё прямая и черноволосая, делала необыкновенно смелые операции.

А теперь она уже на пенсии. Она и сейчас могла бы прекрасно работать, но у неё начали дрожать руки, правда еле заметно. Но если у врача дрожат руки, даже еле заметно, ему уже операций делать нельзя.

Когда бабушка слышит про хирургов или операции, у неё в глазах тоска.

Впрочем, её и теперь то и дело зовут к больному, даже ночью к нам стучат, и она тотчас вскакивает, надевает пальто прямо на халат и бежит. Уж она-то знает, как нужно в таких случаях торопиться…

Итак, я сидела и печатала на машинке, когда прибежали мои дети.

— Ма! — закричали они, наперегонки врываясь в комнату. — Послушай!

Я ещё ни разу в жизни не видела их такими взволнованными. Они застряли в дверях и толкались — каждый хотел прибежать первым явно для того, чтобы рассказать мне какую-то потрясающую новость. В этой борьбе Павлик даже подставил ножку, и Валя полетела на пол. Но ссоры не произошло, напротив, ребята повалились оба и долго хохотали, не в силах вымолвить ни слова.

Я ничего не могла понять.

— Умираю, — еле дыша, сказала Валя; ей всё-таки удалось высказаться первой. — У нас новый учитель географии.

— Ну и что же тут смешного? Я и так знала, что старый их учитель Николай Павлович ушёл на пенсию, значит, в том, что пришёл кто-то новый, ничего удивительного быть не могло и тем более не было ничего смешного.

Наконец ребята рассказали мне, в чём дело.

К ним пришёл новый учитель, которого зовут Василь Васильич. Он был толстоват, с длинными, закрывающими уши волосами, одет в какой-то мохнатый пиджак, а рассказывал он им удивительные вещи.

«Дети, — сказал он, — главное в географии — это путешествия. Путешествовать можно по дворам, а можно и по крышам. Влезать на крышу можно через чердак, а спускаться по водосточной трубе не нужно — очень скользят когти. Я не говорю про туристские походы, которые очень приятны, если какие-нибудь невежи не заставляли бы порядочных ко… людей таскать хворост. Если бы вы меня спросили, какой главный город у немцев, я бы тотчас вам сказал: Берлин, и никакой другой».

Дети в классе веселились так, что, наконец, ни одного слова Василь Васильича не было слышно.

Новый учитель им очень понравился. Они говорили, что им теперь не интересно было бы ходить даже на кинокомедии.

«Скользят когти»! Можно с ума сойти от смеха!

— Ты понимаешь, кто он такой? — кричали дети.

— Дети, вы сошли с ума, — ответила я им.

Я тут же позвонила директору школы. Он был очень смущён.

— Вы десятый человек, который звонит мне сегодня. Все родители уже знают про нового учителя географии. Видите ли, мне некого было взять на смену Николаю Павловичу, вот я решил попробовать… Такой странный человек… Нет, конечно, больше его у нас не будет. Ах, какая жалость! — сказали дети. — Куда же теперь пойдёт наш Васька?

— Выкиньте из головы эту ерунду, — строго сказала я, — говорящий кот — это ещё туда-сюда, но кот — учитель географии…

У нас в передней, в углу, лежала полосатая подушка — Васькина подушка, пустовавшая уже два месяца.

Прошло довольно много времени, пока мы наконец узнали, что же произошло с нашим Василь Васильичем: я говорю «нашим», потому что, увы, не оставалось никаких сомнений в том, что Василь Васильич — это, конечно, не кто иной, как наш кот Васька.

Расставшись с нами, он отправился прямо к приятелю, который обещал превратить его в человека. В самом деле, был у приятеля его какой-то волшебный заграничный порошок. Стали они работать над этим превращением, но поскольку оба были лентяи и халтурщики, то дело это шло у них медленно и плохо.

Васька наконец стал похож на человека, но повсюду у него остались клоки бурой шерсти, особенно на ногах и около ушей.

На ногах — это ещё туда-сюда, можно закрыть ботинками, а вот около ушей — это было хуже. Пришлось Ваське отпускать длинные волосы. По счастью, тут как раз подоспела и мода, так что всё обошлось.

Свою человеческую жизнь Василь Васильич начал неважно. Он попросился жить к одним очень добрым и славным людям, мужу и жене.

— Конечно, конечно, — сказали муж с женой, — поживите у нас, пока не найдёте себе квартиры. У нас сейчас сын с женою в отпуске, их комната свободна целый месяц.

— Но у меня, знаете, пока… финансы поют романсы.

Этим Васька хотел сказать, что у него нет денег.

— Зачем нам деньги, всё равно комната пустая, живите, пожалуйста, и нам будет веселей.

Как видите, это в самом деле были хорошие и добрые люди.

Стал Василь Васильич у них жить. Они старались угостить его чем-нибудь вкусным, да ещё сделать так, чтобы он при этом не обиделся. А Василь Васильич, конечно, не обижался и в минуту съедал всё, что ему давали.

Прошёл месяц, и вернулись из отпуска сын с женой.

— Знаете, Василь Васильич, — сказали ему его добрые хозяева, — нам очень жаль, но вернулся из отпуска сын, нужна комната. И вот…

Хозяева очень стеснялись — им было жаль Василь Васильича.

— Какая ещё комната? — спросил Василь Васильич и нахмурил брови, как бы что-то припоминая.

Хозяева были удивлены:

— Но мы же вас предупреждали… Сын…

— Не слыхал, — холодно ответил Василь Васильич. — Ничего не знаю.

— Но ведь… это наша комната… И мебель в ней стоит наша, и подушки, и одеяла, и бельё — всё это…

— Я решительно не понимаю, о чём вы говорите, — ответил Василь Васильич, глазом не моргнув. — Все эти вещи я привёз с собой. Кровать ещё моей покойной бабушки. Одеяло ещё моего покойного дедушки. Могу, если хотите, свидетеля привести.

— Как же вам не совестно, Василь Васильич! — воскликнули бедные хозяева квартиры.

— А не будьте разинями, — смеясь, ответил тот, — не будьте дурачками. Дураков, говорят, надо учить.

Василь Васильич был очень доволен собой и собственной ловкостью.

Так начал он свою человеческую жизнь.

В один из первых дней после своего превращения пришёл он к директору большого клуба.

— Я довольно-таки знаменитый пианист, — сказал он.

У нас в доме часто произносилось это слово, и Васька прекрасно знал, что такое пианист.

При этом, как вы догадываетесь, он не смог бы сыграть чижика-пыжика одним пальцем.

Директор клуба не предполагал обмана. Ему очень хотелось устроить хороший концерт, и поэтому, когда «пианист» сказал, что он «чересчур знаменитый», а потому деньги берёт вперёд, не стал с ним спорить.

Василь Васильич взял деньги и, конечно, исчез. В этот день он наелся, напился и долго хохотал в своей комнате.

Когда деньги кончились, он вспомнил, что многое знает по географии от дворника Кудлатыча, и пошёл устраиваться в школу учителем географии. Чем это кончилось, нам с вами известно. Его прогнали.

Потом он пошёл работать ночным сторожем в гастроном. В первую же ночь из магазина исчезли все сосиски, а под утро и сам сторож.

Василь Васильич очень гордился своими обманами. Совесть его нисколько не мучила, потому что он никого не жалел. Напротив, он много смеялся, лёжа в отнятой им комнате, на чужой кровати, под краденым одеялом. Кстати, у него начал отрастать живот.

* * *

Настала осень. Но мы всё ещё ходили в походы. «Плохой погоды не бывает, — говорили мы, — бывает только плохая одежда». Поэтому мы запасались шерстяными носками и свитерами, толстыми куртками (одному из нас одежда и вовсе была не нужна) и отправлялись в путь.

Впрочем, нам не о чем было тужить и беспокоиться: хотя и похолодало, но дни были солнечные.

Золотая осень!

Осины стояли красные, берёзы — бледного золота, дубы — тяжёлого золота, тёмного, червонного. А каким огнём пылали клёны — этого я вам и рассказать не могу!

В лесу уже нечего было собирать и совсем нечего было есть — ни ягод уже не было, разве что рябина, ни грибов. Зато было что посмотреть!

Мы шли и глазели во все глаза.

— Давайте хоть сегодня не говорить про Ваську, — предложил сын. — Всё равно ничего сделать с ним мы не можем. Ведь не пойдёшь в милицию и не скажешь, что это наш кот. Даже если бы мы и смогли это доказать, что толку? Нельзя же теперь брать его домой и держать в передней на подушке!

— В самом деле, не будем больше говорить про Ваську. А то целыми днями всё о нём, всё о нём…

И мы перестали говорить о Ваське.

Мы нашли нашу речку — небольшую, извилистую, текущую глубоко меж высоких берегов. Каждый, кто ходил в походы, знает, что для стоянки, особенно в прохладные дни, нужно выбирать высокие места.

И мы нашли прекрасное место на высоком берегу речушки, среди сосен. Там, где растут сосны, — всегда сухо.

Скоро запылал смолистый костёр и поспел обед, который состоял из трёх блюд, так как, кроме картошки и чая, мы вскрыли ещё коробку мясных консервов. Их мы жарили на сковородке вместе с луком. К чаю я захватила оладьи, которые печёт наша бабушка, — эти оладьи все мы, включая Ральфа, очень любили.

Сидели мы, конечно, не на земле, если не считать пса, а на рюкзаках; сперва ели и пили, а потом стали просто разговаривать. Время от времени кто-нибудь из нас подкладывал хворост в костёр, который горел жарко, и жар был такой, что приходилось отодвигаться.

Итак, нам было тепло и мы были сыты.

Оставалось что?

Сказка, разумеется.

Последнее время в это дело мы внесли некоторый порядок. Я стала рассказывать так: один раз, предположим, немецкая сказка. Другой раз — французская или какая-нибудь другая. Сегодня я решила рассказать им английскую сказку. Это была

ЛЕГЕНДА О СЭРЕ ЛАНСЕЛОТЕ

Когда-то давным-давно жил в Англии король Артур. При дворе его было много прекрасных рыцарей. Собираясь во дворце, они всегда садились за круглый стол. А почему за круглый? Потому что все они были равны между собой, как братья, и ни один не хотел сидеть во главе стола, словно бы он старший и более важный. Если же стол круглый, то все сидят одинаково по кругу.

Их так и стали называть — рыцари Круглого стола.

Про них рассказывали — да и до сих пор рассказывают — множество легенд, потому что все они были храбрыми людьми и любили приключения.

То один, то другой из них отправлялся в путь и, если где-нибудь видел несправедливость, сейчас же вмешивался. Если же на пути им попадался злой дракон, или людоед, или какое-нибудь другое чудовище, они вступали в бой.

Словом, то были доблестные и добрые рыцари. Но самым доблестным и самым добрым среди них был сэр Ланселот.

Весело было при дворе короля Артура, особенно когда рыцари устраивали турниры. Тогда над галереей, где сидели король с королевой и придворные дамы, развевались разноцветные флаги, герольды трубили в трубы, а могучие рыцари, чьи имена были известны по всей стране, выезжали на арену, чтобы сразиться друг с другом.

Ах, как сшибались грудями кони! Как лихо рубились герои! Как громко кричали на галерее, одобряя ловкость и силу удара!

Но жить при дворе короля Артура было не так-то легко. Нужны были деньги, чтобы одеваться в яркие шелка и дорогой бархат, чтобы покупать оружие с золотой насечкой и породистых скакунов. Нужно было иметь красивый дом и содержать множество слуг.

У сэра Ланселота не было ни денег, ни дома, ни слуг. Одет он был довольно плохо, доспехи его потемнели и погнулись в прежних битвах, а лошадь его была до того стара и худа, что огромные кости её торчали наружу. Когда он выезжал на этой заморённой кляче, люди кругом нередко смеялись над ним. Он был, однако, очень горд и ни от кого не хотел принимать помощи, даже от друзей.

Но не бедность была его бедой, а жена короля — Дженевра, мрачная королева. Она возненавидела рыцаря лютой ненавистью и поклялась погубить. А была она могущественной королевой, потому что король Артур любил её и во всём ей доверял.

Она не давала проходу бедному рыцарю своими ядовитыми насмешками. И плохую одежду, и погнутые латы, и старого коня — всё высмеивала она очень зло.

И Ланселот решил уйти от короля Артура.

Было раннее утро, когда он вышел на большую лесную поляну, посередине которой рос вековой дуб. Рыцарь подошёл к дубу, прислонился к нему и задумался. Грустно было ему. При дворе Артура он оставил своих товарищей.

Услышав шум, он оглянулся и увидел, что, раздвигая лесную чащу, на поляну выходит ослепительно белый конь в золотом убранстве. А на нём боком сидит дама: в старину женщины ездили верхом, сидя в седле боком и свешивая набок своё длинное платье.

— Сэр Ланселот, — позвала дама.

— Вы знаете моё имя? — удивился рыцарь.

Но дама в ответ только улыбнулась.

— Я давно уже знаю вас и люблю, — сказала она. — Знаю я также, почему покидаете вы двор короля Артура. Я хочу вам помочь и прошу вас принять от меня три подарка. Оглянитесь.

Рыцарь оглянулся. Рядом с дубом стоял вороной, дивной красоты конь; шерсть его глянцево сверкала на солнце, а грива плескалась по ветру. Зелёное сафьяновое седло было отделано алмазами.

— Взгляните на себя… — улыбаясь, продолжала дама.

И рыцарь увидел, что на нём белая серебряная броня.

— Ну, а в кармане у себя, — сказала дама, — вы найдёте небольшой кошелёк.

И в кармане у него в самом деле оказался кошелёк, полный золота.

— Возвращайтесь ко двору, — продолжала она. — Если вам будет нужна моя помощь или вы просто захотите повидаться со мной, приходите к этому дубу и протрубите три раза в ваш рог. Я знаю его голос и приду. Об одном только я вас прошу: не говорите про меня ни одному человеку на свете. Поклянитесь мне в этом.

— Клянусь! — воскликнул рыцарь. — Клянусь, что никогда ни одному человеку на земле я не скажу о вас ни единого слова!

Дама кивнула головой, повернула коня и скрылась в чаще леса.

Это, как вы догадались, была волшебница — фея. И подарки, которые она сделала, все оказались волшебными.

Вороного коня не мог обогнать ни один скакун. Не было ни меча, ни копья, что могли бы проколоть или разрубить белую броню рыцаря. А кошелёк? Когда Ланселот купил много разных вещей, истратив содержавшееся в нём золото, кошелёк снова оказался полон. И сколько бы он ни тратил, золото не убывало.

Иной стала жизнь рыцаря. Роскошно одетый, сверкая золотой цепью и самоцветами, являлся он на пирах. Храбрый и ловкий, а теперь ещё на дивном коне и в волшебной броне, он не знал соперников на рыцарских турнирах.

Но блеск и шум придворной жизни мало его привлекали. Он скучал, с нетерпением ожидая того часа, когда сможет уйти в лес к старому дубу и протрубить там три раза. Тогда к нему приходила фея.

Однако чем счастливее шла жизнь рыцаря, тем сильней ненавидела его королева.

И вот однажды на пиру в присутствии короля и всех его рыцарей она обратилась к Ланселоту с такими словами:

— Сэр, неужели вы так малопривлекательны, что ни одна женщина в королевстве не может вас полюбить?

Ланселот помрачнел и ничего ей не ответил. Это её ещё более разгневало.

— Посмотрите, сэры, — продолжала Дженевра, — у каждого рыцаря есть дама, которая его любит, а сэр Ланселот, несмотря на своё богатство, во всём королевстве не смог найти себе даже какой-нибудь косой или хромой, которая обратила бы на него внимание!

Иные из присутствующих засмеялись её словам. Ведь она была королева!

Ланселот вспыхнул, кровь бросилась ему в лицо.

— Меня любит самая красивая женщина на свете! — вскричал он.

Да как стукнет кулаком по круглому столу!

Все смолкли. Наступила тишина.

— Красивее меня? — тихо спросила королева и встала.

— Даже и сравнить нельзя, — презрительно ответил рыцарь.

Тут королева страшно закричала и стала рвать на себе одежды. Она делала так всегда, когда впадала в бешенство.

— Господин! — кричала она Артуру. — Вашу супругу оскорбили, а вы молчите!

Но Ланселот ничего этого не слышал.

Он вдруг увидел, что белая броня его стала чёрной как уголь.

Кошелёк? Кошелёк был пуст.

Рыцарь выбежал на крыльцо, где привязал своего вороного коня.

Не было коня.

Кинулся он в лес к старому дубу и три раза, и тридцать три, и сто раз протрубил в свой рог.

Фея не пришла.

Зато явились королевские слуги, чтобы схватить Ланселота и бросить его в темницу — за оскорбление её королевского величества.

На следующий день должен был состояться суд, а судить Ланселота должны были все рыцари Круглого стола во главе с самим королём Артуром.

Закон был страшен — за оскорбление королевского величества полагалась смертная казнь.

Хмурые и мрачные собрались судьи-рыцари: им не хотелось осуждать на смерть Ланселота, которого они любили.

Но король был непреклонен, он требовал кары. «Закон есть закон», — говорил он.

Рядом с ним сидела Дженевра. Она была закутана в чёрный плащ — в знак того, что её оскорбили.

Тогда встал один из рыцарей и начал такую речь:

— Сэры, а что, если сэр Ланселот сказал правду и дама, которая его любит, действительно красивее королевы? Пусть он нам её покажет, а мы посмотрим и решим.

При этих словах королева схватила за руку короля, и Артур нахмурился.

Но все рыцари в один голос сказали:

— Пусть будет так.

— Сэр Ланселот, — обратился к нему рыцарь, — приведите сюда вашу даму, а мы решим, кто прекрасней: она или королева.

Все смотрели на Ланселота. Но тот сидел в своей угольно-чёрной броне и, казалось, совсем их не слышал. С тех пор как фея покинула его, всё стало ему безразлично.

А если бы он даже захотел привести сюда фею, как бы он смог это сделать!

— Видите, он солгал! — закричала королева и гневно указала на него пальцем. — У него нет дамы, которая бы его любила. Он сам признаётся в этом своим молчанием!

Участь Ланселота была решена. Его приговорили к смерти.

И вдруг…

Вдруг вдали послышались звуки рога. Поднялась пыль на дороге. Кто-то вскачь мчался ко дворцу.

— Государь, — доложили стражники с башни, — какая-то знатная госпожа подъезжает к замку!

И вот в зал, где происходил суд над Ланселотом, вошла прекрасная дама.

На ней было платье цвета молодой листвы, за спиной её сверкал плащ, переливающий всеми цветами радуги; потом один из пажей рассказывал, что успел рассмотреть: плащ был соткан из крыльев бабочек.

На голове её была корона, сплетённая из веток цветущего жасмина, на котором дрожала крупная алмазная роса. Левая рука её в перчатке была приподнята, и на ней сидел сокол.

Дама остановилась посередине зала.

— Я любила этого рыцаря, — спокойно сказала она. — Он позвал меня, и я пришла. Смотрите, сэры, кто из нас красивей: я или ваша королева.

— Вы! Вы! — в один голос рявкнули восхищённые рыцари Круглого стола.

Королева в ярости вскочила и собралась было рвать на себе одежды, но тут уже сам король сказал ей:

— Душечка, ничего не поделаешь. Эта дама действительно красивей тебя. Не надо рвать платья. Сэр Ланселот, вы свободны.

Но Ланселот опять его не слышал. Он думал только о том, что фея на него не взглянула, а повернулась и быстро пошла к выходу.

Когда он выбежал на крыльцо, она далеко скакала в поле на своём белоснежном скакуне, и длинный плащ вился за нею по ветру.

Зато у крыльца снова стоял вороной конь.

Уже вскочив на него, уже мчась во весь опор, Ланселот увидел, что броня его снова стала белой.

Но фея! Фея не остановилась, сколько он её ни просил.

Так мчались они довольно долго, пока дорогу им не преградила река.

Тут фея вместе с конём ринулась в воду и поплыла.

Ланселот спешился и бросился за ней, но тяжёлая броня тянула его на дно, и он потерял сознание.

Очнулся он на прекрасном острове под голубым небом, среди трав и цветов. Ему улыбалась фея. Это были её владения, где не было ни непогоды, ни горя, ни обмана.

С тех пор Ланселота никто не видал на земле. Говорят, он и по сей день живёт в царстве феи.

Конь же его, говорят, и поныне бродит по берегу реки, подходит к тому месту, где рыцарь бросился в воду, ржёт, бьёт копытом — ждёт своего хозяина.

* * *

— Вот вам одна из легенд о сэре Ланселоте, рыцаре Круглого стола, — закончила я.

— Гм, — сказала дочь, — а знаете, кто он такой, этот ваш Ланселот? Карлсон. Тот же Карлсон, вот и всё.

— Ох, ох, ох! — воскликнул сын. — Сравнила, нечего сказать!

— Самый настоящий Карлсон. Ему бы помолчать, а он удержаться не мог: «Меня любит самая красивая женщина на свете!» Конечно, Карлсон!

— Подъём! — сказала я решительно.

Они могли бы спорить до утра, мои дети.

Мы собрали наши вещи и отправились в обратный путь. Через полчаса вышли на шоссе. Оно было пустынным, только один грузовик двигался по нему, да и то как-то нерешительно, пока не остановился на перекрёстке. Видно, шофёр не знал, в какую сторону ему ехать. По обочине стайкой шли ребятишки, школьники лет десяти — двенадцати.

— Ребята, — закричал им шофёр, приоткрыв дверцу, — как проехать на Ельню?

— Чего, чего? — закричал в ответ один из ребят, как мне показалось, ненатуральным голосом.

— На Ельню, на Ельню как проехать?

— Направо, направо! — стали кричать ему ребята.

И грузовик свернул направо.

Но тут с ребятами стало твориться что-то неладное. Они начали перемигиваться, фыркать, и, наконец, один из них с хохотом повалился в траву.

— Ох, не могу! — стонал он. — Едет, дурень, в противоположную сторону! Ему в Ельню, а он от Ельни!

Все мы были возмущены их поступком.

— Чему радуетесь?! — крикнула им дочь.

Но они не обратили на неё никакого внимания — они были очень довольны собою и казались себе чрезвычайно умными.

— Обманули человека и радуются, — сказала дочь.

— Как в сказке про Петухана Курухановича, — прибавил сын.

Мы с моими ребятами отлично знали сказку про Петухана Курухановича.

Вы, наверно, тоже её знаете. Но всё же на всякий случай я её вам расскажу. Во-первых, потому, что это очень смешная сказка. А во-вторых, потому, что есть у меня, как вы, может быть, уже заметили, такая черта — люблю рассказывать сказки.

СКАЗКА ПРО ПЕТУХАНА КУРУХАНОВИЧА

Жила-была богатая и скупая старуха: зимой снегу, весной грязи — и того у неё не допросишься.

Вот однажды истопила она печь, сварила на обед петуха, сидит, с поля мужа ждёт. И тут пришли к ней два солдата. Шли они издалека, очень устали и не ели целых три дня.

— Пусти, бабушка, переночевать, — просят они, — да нет ли у тебя чего пожевать?

— Что вы, голубчики, что вы, родимые, я сегодня и печь-то не топила, и обеда-то не варила.

А от печки так жаром и пышет.

Солдаты, конечно, сразу поняли, что старуха их обманывает, и решили её проучить.

Вышли они во двор, выгнали из хлева старухиных коров, пустили их на улицу, возвращаются в избу и говорят:

— Бабушка, беги скорей! У тебя все коровы на улицу вышли, хвосты задрали и в поле убежали.

Побежала старуха за коровами, а солдаты слазили в печь, достали горшок, вынули из него петуха и переложили в солдатскую сумку, которую носят за плечами. В горшок же вместо петуха положили старый лапоть и опять в печку поставили.

Вернулась старуха в избу, глядит: солдаты сидят на лавке. «Так вам и надо, голодранцы, — злорадно подумала она, — вот я сейчас ещё и посмеюсь над вами».

И говорит она солдатам:

— Разгадайте-ка, солдаты, мою загадку. Что это такое: в Печинске-Горшечинске под Сковородинском сидит Петухан Куруханович?

А солдаты ей:

— Что ты, старая, так раньше было, а теперь иначе стало: Петухан Куруханович переведён в Суминск-Заплеченский, а под Сковородинском посажен Заплетай-Расплетаевич.

Засмеялась старуха:

— Эх, служивые, слыхали вы звон, да не знаете, где он. Ну, подольше поживёте, хлеба-соли пожуёте, так, может, и поймёте мою загадку.

Но солдаты ждать не стали. Выпили воды и дальше пошли.

Вернулся домой старухин муж:

— Ну, баба, есть давай, на стол накрывай.

Вынула старуха горшок, тычет вилкой, а воткнуть не может. «Ай да петушок, — думает она, — пять часов варился, а всё не сварился».

Изловчилась наконец достать, глядит, а на вилке-то — лапоть.

* * *

Эту сказку мы с детьми в своё время обсудили вдоль и поперёк. И какая старуха эта отвратительная и жадная! И было ли право у солдат на этом основании красть её петуха? Но больше всего нас удивляло, почему это старуха стала загадывать свои загадки. Наврала она из жадности — это ясно: чтобы не делиться с солдатами обедом, — хорошо, но зачем понадобилось ей ещё и задавать солдатам загадку про Петухана Курухановича? Зачем нужно было ещё над ними посмеяться?

Видно, ложь доставляла ей удовольствие. Ей нравилось врать. Ей было приятно, что вот она сидит перед солдатами, знает, что в печи у неё вкусный петух, а солдаты этого не знают.

Старуха думала, что поэтому она умнее их.

Итак, мы возвращались из лесу.

— Да, — сказал Ральф, взглянув на небо, — сэру Ланселоту сейчас на его острове лучше, чем нам.

Все мы тоже посмотрели на небо. Дело обстояло неважно. С северо-запада ползла довольно скверная туча. Она ползла низко, а деревья и кусты тотчас стали отклоняться к земле, словно туча дула на них ветром.

— Погода явно портится, — сказала я.

— Да и по радио говорили, — вставил Ральф. — Антициклон.

— Буря! — закричала дочь. — Идёт буря!

Туча надвигалась очень быстро. Ветер уже бросал на нас крупные капли. Когда мы вышли на дорогу, которая вела в город, дождь уже шёл вовсю.

Это был совсем не тот дождь, какой шёл летом. Тот был весёлый, сверкающий, праздничный. А этот…

Как серо стало кругом! С деревьев тучей полетели на землю осенние яркие листья. Красные, золотые, коричневые, они, размокая, становились тёмными, бурыми и, наконец, совсем смешивались с грязью.

Дорога раскисла, и по ней трудно стало идти. Башмаки наши то и дело скользили.

Даже наши хвалёные одежды и те стали промокать. А Ральф весь облип своей шерстью.

Мы шли, опустив глаза в землю, потому что дождь не давал их поднять, да к тому же впереди из-за его пелены всё равно мало что можно было увидеть.

И вдруг Ральф, который бежал сбоку от дороги, остановился и сказал:

— Это что ещё такое?

И мы остановились.

До города было уже недалеко. Нас от него отделяло большое поле.

А по полю шёл человек.

Выглядел он самым горестным образом. Был он в одном пиджаке, шапки на нём не было, длинные волосы его струились по лицу вместе с водою.

А в каком виде были его башмаки! Они совершенно разлезлись, из них торчали пальцы… и шерсть.

Шерсть!

— Василь Васильич! — позвала я.

— Васька! — закричали мои дети.

Но Василь Васильич нас не слышал. Он шёл как во сне, не замечая вокруг ничего. Был он теперь очень толст и тяжело дышал.

— Хотите, я его догоню? — спросил пёс.

Не надо, — ответила я. — Ты видишь, ему сейчас не до нас.

Василь Васильич тоже шёл к городу, но другой дорогой, и мы скоро потеряли его из виду.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

Зима в этом году настала рано, и мы уже больше не ходили в походы, тем более что и зима-то пришла какая-то беспутная. То и дело наступала грязная оттепель, а за ней вдруг ударял мороз, окна затягивала пальмовая наледь, и на улицах люди падали, оскальзываясь на льду.

Дети наши были заняты катком и школьными делами, а значит, и почти все разговоры наши были полны катком и школьными делами.

А разговоров у нас было немало — ведь зимою вечера длинные, есть время поговорить.

— Вот учили мы Ваську, совсем даже заучили, — сказал однажды сын, — все втолковывали ему, что нужно говорить только правду. А помнишь, как ты сама учила меня врать?

— Я?!

Не могу вам передать моего негодования: чтобы я учила своих детей врать?

— Конечно, ты. Ты, и никто другой.

И тут я вспомнила. Да, представьте, именно так всё и было.

Моим детям было тогда по пяти лет. Жили мы не сказать чтобы очень хорошо. Оба мы — и я и папа — тогда ещё учились, а потому у нас было мало денег и почти совсем не было времени, чтобы заниматься своими маленькими ребятами.

И вот однажды соседка наша Мария Петровна, женщина очень милая и добрая, принесла детям пирожки.

Вали не было дома, она гуляла. Павлик и вообще тогда не часто ел пирожки, а таких и сроду не видал. Потому что Мария Петровна была замечательная, искусная повариха.

Пирожки эти походили на коробочки с лакированной крышкой, но в то же время были мягкими, будто шёлковыми, и даже словно бы вздыхали — до того были сдобны. Их и есть-то было жалко.

Павлик долго играл своим пирожком, пока наконец решился его разломить.

А разломился пирожок как-то рвано и зубчато, вывалив чёрную грибную начинку.

Я не знаю, любите ли вы грибы, но Павлик их тогда ненавидел: незадолго перед этим он отравился грибами и с тех пор не только что есть их, но даже видеть не мог.

Он едва не заплакал от огорчения.

Увидев всё это, я сразу же подумала о том, что Мария Петровна, конечно, зайдёт к нам ещё раз, обязательно спросит Павлика, понравился ли ему пирожок, и будет очень огорчена, когда узнает, что не понравился.

— Знаешь что, — сказала я сыну не очень решительно, — не говори Марии Петровне, что пирожок тебе не понравился.

Сын удивлённо поднял на меня глаза:

— А что же мне ей сказать?

Я помолчала немножко:

— Скажи ей: «Спасибо, было очень вкусно».

— А-а-а-а! — злорадно закричал сын. — Врать не позволя-а-ешь, а теперь позволя-а-ешь! Мне так невкусно, что я плюнул!

Что мне было ему отвечать?

Врать, конечно, нельзя. Но и обижать добрую Марию Петровну, которая хотела порадовать мальчика, тоже, разумеется, не годится. Ведь она же не виновата, что кто-то отравился грибами. Она этого даже и знать не могла.

Кто из нас был прав?

Я думаю, что в нашем споре всё-таки права была я. Не такое уж великое дело пирожок, чтобы ради него огорчать хорошую женщину.

Вот эту самую историю и напомнил мне сын сейчас, когда мы сидели дома.

Но напомнил он её, конечно, не всерьёз. Теперь он был большой мальчик, одиннадцати лет. В таком возрасте люди уже понимают, что не всякую правду и не всегда нужно человеку говорить.

Есть правда, от которой людям становится неприятно на душе или даже больно, а пользы она не приносит никакой.

Однажды мои двойняшки прибежали ко мне такие возмущённые, что я думала, они у меня на глазах тут и взорвутся, по крайней мере дочь. Вот что, оказывается, произошло.

В их классе появился мальчик Костик, и был он на костылях. В том городе, где он раньше жил, он сломал себе ногу, и теперь она у него срасталась. Перелом оказался трудным, и было ещё неясно, правильно срастётся нога или нет.

Надо сказать, что Костик научился отлично ходить на костылях и даже почти бегать, ловко при этом подпрыгивая. Но жизнь его была нелегка.

— И вот нашёлся у нас в классе мерзавец… — рассказывали ребята.

— Дети, — остановила их бабушка, которая не любила, когда они прибегали к слишком сильным выражениям.

— Мерзавец, подлец! — тут же закричала дочь. — Жаба и гадюка!

Итак, вот что оказалось. Славка, сосед Павлика по парте, заспорил с Костиком о том, какая футбольная команда лучше — «Спартак» или «Динамо», и, узнав, что Костик болеет за «Спартак» (Славка был ярый «динамовец»), вдруг разозлился, покраснел и сказал:

«Что мне с колченогим-то разговаривать!»

И вот теперь он почти каждый день так или иначе говорит Костику, что тот хромой, — рассказывали мои дети.

Пока они обсуждали план кары, которая должна была вразумить Славку и возместить Костику его обиду, я решила не упустить случая и сделать полезный вывод. Да, Костик хромал, Славка говорил ему правду. Но каково было парню слушать эту правду?! И кто на свете, скажите мне, имел право говорить ему эту правду?! Как видно, есть на свете правда, которую и совсем говорить нельзя. Всегда нужно подумать, не обидит ли, не взволнует ли твоя правда человека.

Дети это очень хорошо поняли.

Можно даже сказать, что они поняли это слишком уж хорошо. Вот как мы об этом узнали.

Однажды Павлик получил двойку и ничего нам не сказал. Но ведь, как всем известно, родители подписывают дневник. А Павлику не хотелось показывать такую неприятную вещь, как двойка.

— Знаешь, — сказал он сестре, — наши родители будут очень волноваться, да и у бабушки неважное сердце, — им никак нельзя показывать дневник.

Они посоветовались друг с другом и решили, что дневник подпишут сами.

Так и было сделано. Никто не заметил подделки, и всё обошлось.

Но через неделю последовала новая двойка.

И опять наши дети решили нас не волновать, и опять вспомнили про бабушкино неважное сердце. И опять сами подписали дневник.

Кончилась эта история довольно печально. Я встретила на улице Зинаиду Павловну, учительницу, и она спросила, не тревожат ли меня Павликовы двойки. Представьте, каково было мне это услышать!

Я совсем не так уж боюсь двоек — двойку можно исправить. Вот когда мне врут — этого я боюсь как огня.

А мои дети смотрели на меня невинными глазами и говорили:

— Мы не хотели вас волновать, тем более что у бабушки неважное сердце.

— Негодяи! — кричала я им. — Это не меня боялись вы взволновать, это вы себя боялись взволновать!

— Не кричи так страшно на детей, — говорила бабушка, у которой теперь и в самом деле заболело сердце.

— А им не пришло в голову, что лучше бы не волновать нас и не получать двоек! — кричала я. — Это дурацкая страусовая политика! — кричала я.

— Объясни им, по крайней мере, что такое страусовая политика, — монотонно говорила бабушка, — они не понимают.

— Прятать голову в песок, оставляя всё остальное на съедение врагу, — вот это что такое!

— На страусов клевещут! — несерьёзно крикнул, высунувшись в дверь, папа.

— «Боялись волновать»! — кричала я. — А двойки домой приносить — этого они не боялись?

Словом, я тогда раскричалась на весь дом, и нагоняй они получили изрядный.

А потом в школе произошло ЧП; не вам мне объяснять, что ЧП — это чрезвычайное происшествие.

И происшествие на самом деле было ЧП.

Тот же самый Славка, от великого ума должно быть, взял газету, поджёг её и сунул в парту, но не в свою, а в Павликову. Там начали гореть тетрадки и обгорела с одного боку Павликова шапка.

Тут уместно сказать несколько слов о шапках.

В эту зиму наши мальчишки просто с ума посходили из-за своих шапок. Пошла мода опускать козырёк ушанки на самый нос, так что смотреть можно было, только далеко откинув назад голову. Так они и ходили теперь, задрав головы и стараясь через козырёк и переносицу хоть что-нибудь разглядеть.

Меховые ушанки в тот год были у наших мальчишек в большой цене.

Именно такая меховая ушанка и обгорела с одной стороны, когда злосчастный Славка сунул в парту горящую газету.

Сын выхватил книжки и шапку, загасил пламя, и всё обошлось бы тихо, если, конечно, не считать того, что Славку сильно вздули, но тут, на беду, мимо двери проходила классная руководительница. А из парты ещё вырывался дым — там догорала какая-то бумажка.

Представляете, как рассердилась классная руководительница!

— Кто это сделал? — грозно спросила она.

— Не знаю, — сказал Павлик.

— Не знаю, — сказал Славка.

— Валя, — обратилась она к моей дочери, — ты что, тоже не знаешь, кто это сделал?

— Не знаю, — ответила Валя.

Все трое, конечно, сказали неправду. Славка знал, потому что сам сунул в парту горящую газету. Павлик знал, потому что не мог не видеть, как её туда суют. А дочь моя сидела сзади них, как раз за Павлом, и тоже, по всей вероятности, видела, как всё это произошло.

Но все трое сказали своё «не знаю».

И вдруг поднялась Таня Кузьмина, которая сидит на одной парте с моей Валей.

Таня дрожала с головы до ног, она вытянулась в струнку, лицо её было бледно («Она очень нервная», — пояснила мне дочь, рассказывая всю эту историю).

— Зинаида Павловна, — сказала Таня дрожа, — газету в парту сунул Лобанов.

Лобанов — это фамилия Славки.

— Хоть один-то честный человек нашёлся, — заметила Зинаида Павловна и велела Славе следовать за ней.

Тогда вскочила Валя и диким голосом завопила, что Таня врёт, хотя, как вы сами понимаете, Таня говорила чистую правду.

И вот обе эти девчонки стояли друг против друга за одной партой, разъярённые, потрясённые, одна — это Таня — тем, что её несправедливо обвинили во лжи. А другая? Другая, моя дочь, не могла бы объяснить, почему она поступила именно так, а не иначе, но была разгневана и считала себя правой.

— Кто же это сделал? — спросила её Зинаида Павловна. — Кто же, если не Лобанов?

Валя смотрела на неё во все глаза — как я знаю эту её манеру смотреть во все глаза! — и ничего не отвечала.

— Я не думала, что ты умеешь так лгать, — холодно сказала ей Зинаида Павловна и ушла, уведя за собою Славку.

Ему предстоял весьма неприятный разговор с директором.

Лишь только за ними закрылась дверь, класс взорвался: все разом вскочили и разом закричали. Сперва ничего нельзя было понять, а потом оказалось, что одни считают правой Таню, а другие — моих ребят. Одни кричали: «Это не по-товарищески!» Другие: «С какой стати замалчивать?!» Спор разгорался с силой пожара, и вот наконец было выкрикнуто страшное слово «доносчица». Представляете, какой это был ужас?

В тот день мои дети прибежали домой страшно взволнованные. Они бурно защищались, доказывая свою правоту.

— А что нам было делать — доносить, да? — спрашивал сын.

— Пожалуйста, — сверкая глазами, говорила дочь, — мы с Павликом могли бы сказать, что отказываемся отвечать на такие вопросы, пожалуйста. Только вот что бы сказала нам на это Зинаида?

Конечно, это не очень почтительно, но ребята мои за глаза всегда называли Зинаиду Павловну просто Зинаидой, и я ничего не могла с ними поделать.

— Разумеется, это было бы невежливо, — задумчиво ответила я. — Хорошо, что вы так не сказали.

Мне хотелось, чтобы они утихли, пришли в себя и смогли бы спокойно во всём разобраться. Ведь когда кричишь, дрожишь и машешь руками, тогда ничего понять нельзя.

— Что у вас случилось? — спросил папа, входя в комнату. — Почему базар?

Он шёл к приёмнику, чтобы послушать последние известия. Ребята наперебой стали рассказывать ему классные происшествия.

— Нам говорят: «Ах! Ох! Вы солгали!» — рассказывали они. — Разве это справедливо?

— Конечно, — ответил папа, садясь к приёмнику.

— А что, разве мы должны были рассказать правду? — спросила дочь вызывающе.

Папа сидел и внимательно слушал последние известия.

— А почему бы и не сказать правды? — ответил он вдруг.

— Что, доносить, да? — вскинулась дочь. — Доносить?

Папа внимательно слушал сводку погоды.

— Ждут мороза, — сказал он, качая головой, — боюсь, будет гололёд. А почему бы вам, собственно говоря, и не сказать учительнице правды: что вы не можете ответить на её вопрос. Не считаете возможным.

— Но ведь это невежливо!

— Зачем же говорить невежливо? Можно сказать и вежливо.

— Зинаида Павловна обиделась, потому что не выносит, когда ей врут, — вмешалась я. Мне хотелось, чтобы в споре была представлена и другая сторона. — Однажды в Разговоре со мной по одному такому же случаю она сказала печально: «Я думала, что мне они могли бы не врать». Ведь она строгая, но добрая.

Папа встал, выключил приёмник и направился к двери.

— Я тоже не терплю, когда мне врут. Но ради справедливости я хочу сказать вот что. Да, они все трое — и Славка, и Валя, и Павлик — солгали. Все трое они сказали одно и то же «не знаю» по одному и тому же поводу, одному и тому же человеку. И всё же солгали они по-разному. Один из них должен был говорить про себя, то есть сознаться, а двое других говорить о нём, если хотите, можно сказать и так: доносить на него. Намерения-то у них были разные — вот что. Один хотел спрятаться за ложь, а другие старались ею выручить товарища. Есть разница… — Папа стоял уже у двери. — Одно могу сказать, — прибавил он, — меньше всего я хотел бы, чтобы дети наши встали и сказали хором: «Это сделал Славка».

И он исчез за дверью своей комнаты.

Но мне показалось, что в головах наших ребят ещё не всё стало по своим местам. Ведь спор, который разгорелся в классе, ещё не был решён.

— Постой, постой, — сказала я вслед папе. — Не уходи. Я хочу знать, что ты думаешь о поступке Тани Кузьминой?

— Нечего о ней и говорить, — хмуро сказал сын. — Доносчица она, доносчица и есть.

— Доносчица? — живо спросил папа из своей комнаты. — Ну, во-первых… — Он снова появился в дверях. — Во-первых, давайте условимся, что мы понимаем под словом «донос». И тогда уже — во-вторых — посмотрим, подходит ли поступок Тани под понятие доноса.

Вы помните, что наш папа — очень умный — всегда так умно выражает свои мысли.

— Итак, во-первых, — продолжал папа, — что такое донос?

— Донос — это когда один про другого сообщает что-то плохое, — нерешительно сказал сын.

— Плохое — это правильно, — одобрил папа. — Про хорошее не доносят.

— Ну, это вы совсем не то говорите! — вмешалась я. — Разве вы не помните того доносчика, который выдал фашистам, где скрывается женщина-врач?

— Да, и это верно, — быстро сказал папа. — Тогда сформулируем следующим образом: доносят о том, за что так или иначе наказывают. Пойдёт?

С этим мы согласились.

— Может быть, скажем так: донос — это когда о человеке сообщают что-нибудь, что служит ему во вред? — вставила я.

И с этим все согласились.

— Ну вот: Славку должны наказать, это было ему во вред, значит, Танька — доносчица… — удовлетворённо заявил сын.

— Постой, — остановил его папа. — Представим себе такую историю. Вот предположим… Да что тут выдумывать, вспомним «Остров сокровищ» Стивенсона. Корабль отправился в плавание. Герой, мальчик — как его зовут, не помню, — залезает в бочку, чтобы достать единственное оставшееся там яблоко, и, сидя в бочке, случайно подслушивает разговор, из которого узнаёт о готовящемся пиратском мятеже. Этот мятеж грозит гибелью всем хорошим людям на корабле, и мальчик тотчас сообщает обо всём капитану. Можно ли его поступок назвать доносом?

— Или другой случай, — подхватила я. — Вы помните, наш Кудлатыч увидел ночью, как какие-то бандиты напали на человека и сейчас же побежал звать милицию: именно для того, чтобы бандитов схватили и покарали. Разве мы назовём это доносом? Нет ведь, правда?

— Но это же совсем другое дело! — воскликнула дочь.

— Значит, важно понять, — продолжала я, — почему человек «доносит» плохое о другом, потому ли, что он вынужден это сделать и у него нет другого выхода, или потому, что ему так захотелось.

— Или было выгодно, — подхватил папа. — Как правило, доносчик доносит из самых скверных побуждений: или для того, чтобы отомстить, или для того, чтобы выслужиться перед начальством, или для того, чтобы получить награду…

— Всё равно я с Танькой никогда разговаривать больше не стану! — пылко воскликнула дочь.

— Это твоё дело, — спокойно ответил папа, — но всё-таки понять, почему она так поступила, мы с тобой обязаны.

— Сколько бы её ни защищали… — начал сын.

— А я её и не защищаю, — ответил папа, — она поступила неправильно, и всё-таки я хочу понять, почему она так поступила.

— Как вы думаете, — спросила я, — такой она человек, чтобы выслуживаться перед учительницей?

Дети переглянулись. По их лицам я поняла, что нет, Таня не такой человек.

— Тогда почему же она так сделала? Может быть, она хотела за что-нибудь Славке отомстить?

— Вот уж нет! — воскликнула Валя. — У неё никогда никаких дел со Славкой не было. Ей и разговаривать-то с ним не о чем. Всё про футбол да про футбол?..

— Тогда почему же?

Ребята молчали. Папа, решив, что разговор исчерпан, вновь отправился в свою комнату — работать.

— Вообще-то Таня справедливая, — нерешительно сказала дочь.

— Ну, а если она справедливая, то, может быть, ей стало невмоготу видеть, как Славка трусит и старается за вас спрятаться?

Ребята снова переглянулись. «Кто её знает», — выражали их лица.

— Я вам вот что скажу, — начал папа, снова появляясь в дверях. Как видно, ему не работалось, он всё ещё думал о нашем разговоре. — Я вам вот что скажу. Может быть, Таня и возмутилась трусливым и лживым поведением Славки, но со своими разоблачениями ей лучше было бы подождать. Если бы она подумала, она, наверно, поступила бы по-другому. Вот, например, если бы в нашем КБ…

Я не знаю, нужно ли мне объяснять вам, что КБ — это значит конструкторское бюро. Наш папа работает начальником одного такого КБ. Там инженеры-конструкторы конструируют машины, а чертёжники-конструкторы делают чертежи этих машин. Потом эти чертежи пошлют на завод, и рабочие по ним станут делать детали.

— Вот если бы в нашем КБ, — продолжал папа, — кто-нибудь сделал ошибку, я не побежал бы к нашему директору об этом доносить, я просто указал бы человеку на его ошибку, вот и всё. Но если бы, предположим, кто-нибудь из чертёжников не просто ошибся, а схалтурил бы — по лени, по равнодушию или небрежности сделал неверный чертёж, — я тоже не побежал бы к директору, а сказал бы этому чертёжнику в глаза всё, что я о нём думаю. И даже если бы он меня не послушался, я и то не стал бы обращаться к начальству: я собрал бы всех наших товарищей и при них сказал бы этому чертёжнику, что я о нём думаю. И поверьте, к директору мне бы уже идти не пришлось.

— И прошу отметить, — сказала я, — что Таня не побежала шептать учительнице наедине, а встала перед всем классом.

— Было бы лучше, если бы она встала перед всем классом, когда учительницы в классе не было, — заметил папа и ушёл к себе уже окончательно. Впрочем, нет, опять не окончательно. В дверях он обернулся. — А самое лучшее, — сказал он, — было бы, если бы встал Славка и сказал: «Это сделал я». Тогда и разговаривать было бы не о чем.

И он в самом деле ушёл.

Я оделась и отправилась разговаривать с Зинаидой Павловной. Я застала её в учительской одну. Рядом с ней высилась груда тетрадей, которые она проверяла.

С первых же слов я увидела, что она всё понимает — кто в этой истории прав, а кто виноват.

— Положение Тани Кузьминой стало трудным, — сказала она, — многие в классе её осуждают. Как видно, придётся нам созывать классное собрание и всем друг с другом объясняться — кто прав, а кто виноват. Славке, конечно, от ребят сильно достанется. Вся эта история, сказать по правде, меня не очень беспокоит. Гораздо больше другое беспокоит меня в наших ребятах. Я не могу видеть, когда они бывают развязными, грубыми, нахальными. На нас с вами лежит обязанность их воспитания, а хорошо ли мы с вами их воспитываем? Хорошо ли они ведут себя дома, в школе, на улице?

Она подумала немного и сказала:

— Кстати, у нас в городе происходят престранные вещи. Вы слышали, что случилось на днях в ресторане?

— Я ничего не слышала.

— Ну вот видите, — грустно сказала она.

Мне очень хотелось спросить у неё, что же случилось на днях в ресторане, но тут зазвонил телефон. К тому же около Зинаиды Павловны лежала огромная груда тетрадей, и я поняла, что мне лучше уйти. Ведь ей за этими тетрадями сидеть до поздней ночи.

Как раз в этот вечер повалил снег. Я шла белыми улицами и смотрела, как огромные хлопья заносят следы прохожих. На заборах, на деревьях, на всех выступах — на карнизах и подоконниках — навалило столько снегу, что он еле держался, то и дело срываясь вниз.

И я сама шла, как снежная баба.

Я шла и думала о том, как всё непросто на свете. Ну, прямо ни одного слова нельзя сказать не подумав. Даже иногда и думать устанешь. Но что поделать — приходится.

Нельзя же в самом деле говорить не думая. На то у нас и голова на плечах, как любят повторять в нашей семье.

Однажды днём, после обеда, мы все вместе сидели дома. Я работала в столовой, папа у себя в комнате, дети сидели неподалёку от меня и учили уроки. Ральф лежал в углу на своём месте.

Только бабушки не было дома, и все мы немного волновались, потому что на улице был гололёд. Утром мы всей семьёй уговаривали её не выходить из дому, но она сказала, что ей во что бы то ни стало нужно купить себе новые туфли: старые совсем развалились, а найти себе по ноге она никак не могла. Сколько уж перемерила в разных магазинах…

Темнело — зимою ведь рано темнеет.

Я отлично помню, как шёл тогда разговор.

— Всё-таки я и сам не понимаю, — сказал вдруг сын, откладывая в сторону ручку, — как это понять, когда можно врать, а когда нельзя.

— И определять нечего: никогда нельзя, — сказал папа, проходя из своей комнаты в ванную, — железное правило.

— Но ведь вы же нам сами всё время говорите про исключения, — возразил сын. — Так вот: как же мне узнать, когда исключения, а когда — нет?

— На то у тебя и голова на плечах, — ответил папа, идя обратно из ванной в комнату. — Бывают редкие случаи, когда можно и даже нужно сказать неправду…

— Когда-то это называлось «святая ложь», — вставила я, — или «ложь во спасение».

— Ну да, когда кого-нибудь надо спасти, — сказал папа, задерживаясь в дверях. — Вот, например, врач говорит смертельно больному, которого вылечить уже нельзя, что он выздоровеет. Зачем он это делает? Чтобы спасти человека от напрасных мучений — ожидания смерти. Но, во-первых, таких случаев очень мало. Очень, очень мало. И во-вторых, в каждом таком случае нужно хорошенько подумать — могу я солгать или нет? А вообще-то и рассуждать нечего: нельзя лгать, и всё.

И он скрылся за дверью.

В это время в передней послышался звук поворачиваемого ключа. Это пришла наша бабушка. Но замок, как часто с ним случается, заело, и она никак не могла его открыть. Наконец она вошла — седая, черноглазая и румяная с мороза.

— Ну как? — спросили мы её. — Купила себе туфли?

— Да, — ответила бабушка почему-то очень тихо и нерешительно.

— Плохие они, что ли? — спросил папа, выглядывая из своей комнаты.

— Нет, — ещё тише ответила бабушка.

Мы долго её расспрашивали, пока не узнали, что с нею произошло.

Бабушка зашла в один магазин, в другой и нигде не нашла туфель себе по ноге.

И вот когда она выходила из третьего магазина, к ней подошёл какой-то человек и сказал хриплым голосом:

— Вам туфелек не нужно? Хорошие продам. Как раз для пожилого человека.

Если бы наша бабушка была не такая рассеянная, она бы сразу обратила внимание на то, что физиономия у человека очень противная и что с ним лучше дел не иметь. Но бабушка, взглянув на него, отметила только, что у него одна бровь растёт выше другой. И ещё, что ему когда-то делали операцию на шее — был виден след хирургического шва. И что операцию сделали плохо.

Туфли ей понравились — это были прочные коричневые туфли на низком каблуке. Она решила их примерить, и они с «продавцом» зашли в чей-то подъезд. Но бабушке мешала сумочка, которую она всегда носила в руках.

— Подержите, пожалуйста, мою сумочку, — попросила она.

Отдала она тому дядьке сумочку, а сама наклонилась и стала примерять туфли.

Дядька, как видно, рассудил, что в сумочке у неё больше денег, чем стоят туфли, или, во всяком случае, не меньше, да и сама сумочка тоже чего-то стоит. Он взял да и удрал.

И вот бабушка стояла теперь перед нами совсем растерянная. Туфли остались у неё.

— Ну ничего, — сказала я, — конечно, когда человека обманули, он всегда чувствует себя неловко. Ему стыдно, что он дал себя обмануть. Но ведь это неправильно! Пусть краснеет не тот, кого обманули, а тот, кто обманул. Не так ли?

— Конечно, — отозвался папа, — если человек доверчив, в этом нет ничего плохого. Чего же тут горевать?

— Тем более, что туфли всё-таки остались у тебя, — сказал сын.

— А много ли в сумочке было денег? — спросила практичная дочь.

Тут наша бабушка совсем опустила голову.

— Их вовсе не было, — тихо ответила она.

— Как???

— В том-то и дело, что деньги я переложила во внутренний карман пальто, потому что моя сумочка всё время расстёгивается… я боялась их потерять…

— Так, значит, вор убежал с пустой сумочкой?

Бабушка кивнула.

— А туфли остались у тебя?

— Уверяю вас, я была совершенно растерянна, — горячо сказала бабушка. — Ведь получается, что это я украла у него туфли. Но я, честное слово вам даю, не виновата. Я кричала ему: «Товарищ, товарищ, послушайте меня, постойте!» — но он и слышать не хотел.

Ну и хохотали мы в тот раз! Мы представляли себе, как наша бабушка безнадёжно кричит: «Товарищ, товарищ», а «товарищ» улепётывает с сумочкой в руках. А когда мы представили себе, какое было у него лицо после того, как он эту сумочку открыл, — ну, тут уж мы чуть не умерли со смеху!

Я посмотрела в угол, где лежал Ральф, и увидела, что он весь трясётся от смеха на своей подстилке. Мой прекрасный породистый пёс, голубой лаверак.

Я подмигнула ему, и он в ответ прикрыл левый глаз.

Мы, наверно, долго бы ещё веселились, вспоминая неудачливого воришку, но тут я заметила, что Ральф уже не лежит, а сидит и к чему-то прислушивается.

— Что такое? — спросила я его тихо.

Но дома он никогда со мной не разговаривал. Он только залаял. Он прыгнул и рявкнул так громко, что бабушка от неожиданности сказала: «Боже мой!»

С оглушительным лаем, от которого в буфете зазвенела посуда и каким в комнатах собаки вообще никогда не лают, Ральф кинулся в переднюю. А мы за ним.

И что же мы увидели!

На полосатой подушке в углу, уютно свернувшись клубочком, лежал Васька. Он, видно, вошёл вслед за бабушкой и теперь мирно спал.

Он мирно спал, но одно ухо его было развёрнуто на нас.

— Васька, — позвали мы шёпотом.

Кот не дрогнул. Только ухо торчало.

Дочь, которая отлично знала Васькины вкусы, тотчас принесла миску и стала наливать туда молока. Васька сразу же оказался у миски.

— Васенька, Васенька, — блестя глазами, шептала дочь.

Она была очень ему рада. Да и все мы были рады. Всё-таки мы по нему соскучились.

…Если бы вы знали, какой добродетельный, какой опрятный и благонравный кот появился в нашем доме! Целыми днями он себя причёсывал и вылизывал, ходил с достоинством и приветливо на всех смотрел. Хотелось повязать ему на шею большой голубой шёлковый бант.

Но что же с ним произошло за это время?

Однажды, когда мы с ним в квартире остались вдвоём, я сказала ему:

— Васенька! Мы одни, нас никто не слышит, расскажи мне, ради бога, что с тобою произошло?

Но Васька ничего не ответил. Он сделал вид, что не понимает ни слова, и только тёрся о мои ноги, приветливо мурлыкая. А может быть, он и в самом деле не умел больше разговаривать?

ГЛАВА ПЯТАЯ

Однажды я ехала домой трамваем. Рядом стояли двое немолодых людей. Они о чём-то оживлённо беседовали.

— Я сам видел хвост, — говорил один из них. — Даю вам честное слово, это был хвост.

— А вы, простите…

— Вы же отлично знаете, — укоризненно произнёс первый, — что я никогда не пью вина. Я шёл мимо ресторана и прекрасно разглядел хвост.

— А может быть, актёры из театра, какой-нибудь Кот в сапогах.

И тут я вспомнила наш разговор с Зинаидой Павловной.

Да, у ресторана что-то произошло, что-то такое, что имело непосредственное отношение к коту Ваське. Мы с ребятами принялись разузнавать и расспрашивать, но прошло немало времени и совершилось немало событий, прежде чем мы узнали, что же произошло с Василь Васильичем и каким образом он снова стал нашим котом.

Василь Васильич процветал. Он по-прежнему жил обманом и день ото дня становился всё толще.

Но случилось так, что директор школы встретился с директором клуба и рассказал ему, какой у него был жулик вместо учителя географии, а директор клуба, едва выслушав его, закричал:

— Да ведь это тот самый «пианист», который взял у меня деньги! Василь Васильич его зовут!

И в это же время хозяева, у которых Василь Васильич отнял комнату, разговорились с продавцами магазина, где он съел сосиски.

Словом, все люди, так или иначе им обманутые, сошлись друг с другом и вывели его на чистую воду. И оказалось, что таких людей очень много.

Стали они думать, как же с ним поступить.

— Подать на него в суд, — сказали одни. — Пусть его посадят в тюрьму, раз он такой мошенник.

— Проучить его хорошенько, — сказали другие. — Может быть, он не совсем пропащий. Может быть, он ещё исправится.

И было решено его проучить.

А Василь Васильич ничего об этом не знал.

Как-то раз, ничего не зная, пришёл он в булочную, чтобы купить хлеба. Продавец любезно улыбнулся и дал ему батон в новой упаковке.

— Красивая упаковочка, — сказал он.

Принёс Василь Васильич батон домой, развернул, а там два куска стирального мыла.

Страшно рассерженный, прибежал он обратно в булочную.

— Что вы мне продали? — закричал он.

— Я?! — удивился продавец. — Я никогда ничего вам не продавал. Я вообще в первый раз вас вижу.

— Как вам не стыдно! Это мыло! — закричал Василь Васильич, но продавец только поднял брови.

Василь Васильич вызвал директора и показал ему мыло.

— Как это называется? — спросил он.

— Это называется: «дураков надо учить», — хладнокровно ответил директор. — Впрочем, у нас булочная, мылом не торгует, мы вам ничего не продавали, вы у нас ничего не покупали. А доказать вы всё равно ничего не можете.

Василь Васильич разволновался. Так разволновался, что у него начало колотиться сердце. К тому же вы, наверно, помните, что он стал очень толст.

Выйдя на улицу, он понял, что от волнения не может идти. Неподалёку стояло такси.

— На Садовую улицу! — крикнул Василь Васильич шофёру, падая на сиденье.

На Садовой улице стоял тот дом, где Василь Васильич отнял у своих добрых хозяев комнату.

— Хорошо, — сказал водитель и повёз совсем в другую сторону.

Василь Васильич был так взволнован, что не заметил, как они выехали за город, в чистое поле.

— Выходите, — сказал водитель такси, а когда удивлённый Василь Васильич вылез из машины, крикнул ему: — Привет! Дураков, говорят, надо учить, — и уехал.

Василь Васильич пошёл пешком.

Была уже осень; как назло, началась непогода, земля раскисла и скользила.

Василь Васильич шёл и вдруг почувствовал, что в башмаке хлюпает. Глянул, а ботинки его совсем расползлись и большие пальцы вместе с шерстью торчат наружу. Он вспомнил, что ботинки эти он купил только позавчера, а сегодня…

Усталый, почти босой, тащился он домой (именно тогда мы и встретили его недалеко от города, в поле, а он, занятый своими мыслями, нас не заметил).

Войдя в переднюю, услышал он говор и шум в своей комнате. Он открыл дверь и ничего не мог понять. Всё здесь было переставлено — другая мебель, другой ковёр. Посередине стоял большой круглый стол, а за столом сидели его хозяин с хозяйкой, и сын хозяина, и жена сына, и многие другие люди, которых он обманул когда-то. Все они пили, ели, разговаривали и не обращали на него никакого внимания.

— Это моя комната, — неуверенно сказал Василь Васильич.

Хозяйка повернулась к гостям.

— Вы не знаете, кто этот человек? — спросила она.

И все, кто был в комнате, ответили хором:

— Впервые в жизни видим.

А потом они подняли бокалы и, звеня ими в такт, стали выкрикивать:

— Говорят! Дураков! Надо! Учить!

Василь Васильич плёлся по улице, и ему очень хотелось, чтобы навстречу попался хотя бы один человек, который бы его пожалел. Даже не то чтобы накормили или напоили, а просто бы пожалели немного. Ну хотя бы спросили: «Как поживаешь?», а он, Василь Васильич, ответил бы: «Ох, неважно!» — и то ему стало бы легче на душе.

Но во всём городе не было никого, кто бы его любил. Зато было множество тех, кто его ненавидел.

Тут он вспомнил, что не ел с утра, — ведь день его начался в булочной, где ему вместо батона продали стиральное мыло.

И пошёл Василь Васильич в ресторан. Усевшись за столик, он подозвал официанта и заказал бараньи котлеты.

— Сию секундочку, — сказал официант.

Мысль о том, какая это прелесть — бараньи котлеты, несколько успокоила Василь Васильича.

Дело в том, что с тех пор как Васька стал человеком, вкусы его совершенно переменились. Он теперь и ягоды любил, и овощи. Но всё же по-прежнему больше всего на свете любил мясо.

Шло время, официант всё не появлялся. А надо вам сказать, что время было позднее и ресторан скоро должны были закрывать.

Василь Васильич терпеливо ждал, теперь уже не смея кричать и требовать, как он это делал обычно, но сильно волнуясь.

Наконец появился официант с подносом в руках; он шёл склонившись.

— Немножко запоздал, — сказал он извиняющимся тоном, — уж очень трудное блюдо вы нам заказали.

Василь Васильич подумал, что котлеты из баранины — это совсем не такое уж сложное блюдо, но спорить не стал, так как был уже и тому рад, что их наконец принесли.

Потирая свои короткопалые ручки, он придвинулся к столу. И вдруг застыл на месте.

— Но это, — сказал он, и голос его дрогнул впервые в жизни, — это, кажется… мышки…

На тарелке в гарнире — увы, как ни противно мне это вам сообщать! — лежала пара жареных мышей.

— Ну что вы такое говорите? — с мягким укором возразил официант. — Это прекрасные бараньи котлетки.

И Василь Васильич, теперь уже плача, позвал директора.

— В чём дело? — учтиво спросил тот.

— Посмотрите! — Василь Васильич утирал слёзы.

— Почему вам не нравятся эти великолепные голубцы? — спросил директор. — Это восхитительные голубцы в сметане!

О том, что случилось дальше, рассказывали несколько человек, но никто им не верил, настолько невероятно было само происшествие.

Официант, директор ресторана и люди, сидевшие за соседним столиком, — все они увидели, как посетитель, с которым возник спор из-за «бараньих котлеток», вдруг вскочил, со страшным, неестественным урчанием кинулся к столу и в одну минуту сожрал мышей.

В ту же самую минуту раздался треск — это лопнули сзади штаны удивительного клиента, и на свет божий развернулся великолепный серый хвост.

Потом клиент со всех ног умчался из ресторана, как показалось присутствующим, неестественно уменьшаясь при этом на глазах.

Об этом событии много было в городе толков, и в конце концов все сошлись на том, что виновниками его были молодые актёры, недавно приехавшие к нам в город с концертной бригадой.

А подлинный виновник смирно лежал у нас в передней на полосатой подушке и мурлыкал. Примерный, вылизанный кот.

* * *

Жизнь снова пошла у нас без всяких особых событий. Бабушка однажды встретила того парня, который так странно продал ей туфли, встретила у самого нашего дома. Она с криком «Товарищ!» погналась было за ним, чтобы отдать ему деньги, но он отскочил за угол и скрылся.

Да, было ещё одно событие: Павлик пришёл домой взъерошенный и с ссадиной на скуле. Он рассказал, что по дороге из школы к нему привязался Славка, а он, Павлик, как размахнётся да как врежет ему, а Славка…

— Привет, Карлсон! — сказала я. — А нельзя ли узнать, как на самом деле всё это происходило?

Но Павлик ничего больше нам не сообщил.

К сожалению. Если бы не это его несчастное самолюбие, всё было бы по-другому. Но мы тогда ничего, совсем ничего не знали!

Мы снова собирались по вечерам и снова рассказывали разные истории и сказки. Я никак не могла забыть случай с подожжённой газетой и всё время о нём думала.

«Слово правды или лжи, — думала я, — и не только слово, но и поступок — всё это зависит от того, с каким чувством сказано слово и для чего, с какой целью совершён поступок. Обязательно нужно знать, зачем человек так сказал или так поступил, — думала я. — Обязательно нужно знать зачем. Ведь бывает, что хотят сделать одно, а получается другое».

И тут однажды мне вспомнилась сказка, которую я, конечно, сейчас же рассказала своим домашним.

Бабушка сидела в кресле и читала книгу, но невнимательно, потому что слушала мою сказку. Папа ходил по комнате и думал о своём, но тоже невнимательно, и по той же причине. Дети мои примостились, как водится, около меня. Ральф лежал на своей подстилке в углу. Васька прыгнул на диван, свернулся клубочком и затих.

— Жалко, что Васька у нас не понимает человеческого языка, — сказала я, чтобы потешить детей и Ральфа, — а не то он порадовался бы моей сказке, потому что в ней будет полно кошек и котов.

Дети мои переглянулись, а я начала так:

СКАЗКА ПРО ПРИНЦА И ПРО КОШЕК

Жили-были король с королевой. У них было несколько дочек — принцесс и всего один сын — принц, которого они любили больше всего на свете.

Принца, должно быть, сильно баловали, потому что характер у него был довольно противный. Всех он дразнил, ко всем приставал и всем грубил непрестанно. Отец его — король, и мать его — королева, и сёстры-принцессы, и придворные, и слуги во дворце — все они сильно измучились с противным мальчишкой.

И вот ему исполнилось семнадцать лет. Во дворце готовилось по этому поводу большое торжество. Родные принца целый месяц совещались, какими бы подарками его порадовать. Слуги сбивались с ног, украшая дворец. Повара на кухне стряпали невиданные кушанья.

Предполагался большой праздник с фейерверком. И все его ждали. А принц в этот день ушёл из дому, надеясь, что праздник без него отменят. Такой вредный был у него характер.

Он шёл полем и увидел, что навстречу ему движется повозка. В ней сидела тётушка принца, которая сама правила лошадкой. А тётушка принца была известной волшебницей.

— Говорят, ты плохо себя ведёшь, — сказала она ему. — Ну что же, за это я сделаю тебе подарок.

— Какой ещё подарок? — подозрительно спросил принц. — Наверно, гадость какая-нибудь.

— Увидишь, — ответила тётушка. — С сегодняшнего дня все твои желания будут исполняться по первому твоему слову. Вот, предположим, возьмёшь ты в руки комочек земли и скажешь: «Это чистое золото», и земля у тебя в руках тотчас превратится в чистое золото.

— Но это же замечательный подарок! — вскричал принц. — Лучше не придумаешь!

— Не знаю, не знаю, — загадочно отвечала тётушка.

С такими словами она растаяла в воздухе вместе с лошадью и повозкой.

Но принц не обратил на это никакого внимания.

Он был занят новым подарком.

Он поднял комок грязи и сказал:

— Это лучший в мире бриллиант!

И у него на ладони тотчас же засверкал такой крупный, такой великолепный бриллиант, какого он никогда не видал в сокровищнице своего отца.

— Ну, а теперь попробуем наколдовать что-нибудь вкусное, — сказал принц, поднимая с земли сосновую шишку. — Это — пирожное!

И тотчас у него в руке очутилось пирожное с малиновым вареньем и взбитыми сливками — то самое, какое он больше всего любил.

Он шёл по дороге, подбирал камешки и щепки, и через минуту руки его были полны самыми замечательными игрушками, пирожными и драгоценностями. Всё это он еле дотащил до дворца.

Он вошёл в свою комнату — у дверей навытяжку стояли два стражника, ведь то была комната наследного принца, — и стал раскладывать на столе свои богатства.

В это время к нему вбежала принцесса, меньшая из его сестёр.

— Ах, братец, какая прелесть! — радостно воскликнула она. — Кто тебе подарил эти подарки? Какие игрушки! Ты дашь мне немножко поиграть?

— И не подумаю, — хмуро ответил принц.

— Мы все к тебе так хорошо относимся, — печально сказала она, — а ты только грубишь да грубишь.

— Вы? — насмешливо сказал принц. — Хорошо?! Относитесь?! Да вы все фыркаете на меня, как кошки.

— Ну что ты такое говоришь?

— Конечно, как кошки! Все, кого я когда-либо видел, настоящие кошки!

Только успел сказать он эти слова, как с его сестрёнкой стало происходить что-то странное. Она становилась всё меньше и меньше, она таяла на глазах, одновременно покрываясь шёрсткой, и через минуту на ковре в его комнате сидела серая пушистая кошечка.

Не понимая ещё, что произошло, принц выбежал из комнаты, чтобы позвать на помощь стражу.

У его дверей сидели два здоровенных кота.

Он кинулся в тронный зал, где в это время должны были находиться его родители.

На троне сидел толстый старый кот, а рядом с ним пожилая кошка. И весь зал был полон кошек и котов.

Только тогда понял принц, что с ним случилось. Все люди во дворце превратились в кошек из-за его неосторожных слов.

Он побежал на улицу, но всюду, куда бы он ни посмотрел, были одни только кошки.

Тогда оседлал он коня и поскакал в соседнее королевство, где жили знакомые ему король и королева. Он спешил повидаться с их дочерью, принцессой, с которой дружил и которой хотел теперь рассказать о своём горе.

Но соседнее королевство он застал в тревоге и печали. Король, королева, принцесса и несколько придворных вдруг превратились в кошек, и никто не знал почему.

Он-то знал почему.

Сумрачный ехал он назад по своей стране. Всюду были одни кошки. Ведь он сказал: «Все, кого я когда-либо видел, настоящие кошки», а во время народных празднеств он видел всех людей своего королевства.

Вот когда вспомнил он загадочные слова тётушки! Страшный подарок принесла она ему!

Принц терпеть не мог признавать свои ошибки, но тут уж ничего нельзя было поделать, приходилось ехать к тётушке, просить её, чтобы она сняла волшебство, обещать, что больше никогда не будет так плохо себя вести.

Волшебница жила в дальних горах; там, высоко на скале, стоял её замок. Принц скакал на коне три дня, пока добрался до её жилища.

Она внимательно выслушала его рассказ.

— Мне очень жаль, — печально сказала она, — но ничем помочь тебе я не могу. Снять чары не в моей власти. Я слыхала, правда, что заклятие исчезает, если человек сделает доброе дело. Попробуй.

Принц вернулся во дворец. Грустно было здесь и пустынно. Только одни кошки бродили по нему. Иные подходили к принцу и тёрлись о его ноги. А он не знал, кто это — может быть, его мать, а может быть, сестрёнка?

Он сидел в глубокой задумчивости. Какое же доброе дело ему сделать, чтобы все они расколдовались?

И тут он вспомнил, что в их стране живёт великан-людоед, от которого тяжко страдали окрестные города и деревни. Раз в месяц он спускается с гор, хватает людей и тащит их в своё логово.

Многие смельчаки пытались сразиться с людоедом, но у него был волшебный меч, а нападал он с воздуха, так как летал верхом на огромной птице. Смельчаки, вызывавшие его на бой, всегда погибали.

Да, решил принц, если он освободит страну от великана, это будет самое настоящее доброе дело. И тогда кончатся все его несчастья.

Принц поймал воробья и сказал:

— Это огромная птица, она гораздо больше и сильней, чем птица великана.

И воробей тотчас же вырос в огромную хищную птицу.

Потом принц превратил свой нож в меч — более острый и волшебный, чем меч великана, — сел на страшную птицу и полетел в горы.

Громко протрубил он в свой рог, вызывая великана на битву. Тот вышел, увидел принца, расхохотался и сказал:

— А! Ты тоже ищешь смерти!

И вылетел на своей птице навстречу принцу. Но у того птица летала выше и меч был острее; он отрубил великану голову и счастливый вернулся домой.

Наконец-то доброе дело сделано!

Однако дома ждал его печальный дворец, в котором по-прежнему бродили одни только кошки. В горе он не заметил и отдавил лапу какому-то коту. Может быть, это был его отец? Или первый министр королевства?

«Но почему же, почему волшебство не пропало? — думал принц. — Разве я не сделал доброго дела?»

И он снова отправился к тётушке в её замок, стоявший высоко на скале.

— Нет, — сказала она, выслушав его рассказ. — Это не было добрым делом. Ты отправился в бой с великаном не бескорыстно, а для того, чтобы заслужить себе награду. Вот почему у тебя ничего не получилось.

Совсем уже печальный, уехал от неё принц. Неужели так всю жизнь до самой смерти будет он жить среди одних только кошек?

А бедные его родные и весь народ? Каково-то им теперь в их кошачьем обличье? Ведь они страдают по его вине, из-за его глупости и грубости!

Во дворец ему ехать больше не хотелось. Он соскочил с коня и пошёл на берег широкой реки. Сел и задумался.

Очнулся он, услышав мяуканье. Какая-то кошка упала в реку, и теперь её несло течением. Плавать кошки не умеют, а потому она неминуемо должна была погибнуть.

«Одной кошкой больше, одной меньше! — подумал принц. — Не всё ли равно?»

Но бедняжка из последних сил боролась с течением, видно, не хотелось ей умирать.

И принц бросился в воду.

Река была широкой, и волны её неслись бурно. Принц очень устал, пока доплыл до кошки, а когда выбрался с нею на берег, он и вовсе был без сил — лёг и не мог отдышаться.

«А как же кошка?» — подумал он.

Оглянулся, а на берегу…

На берегу сидит прекрасная девушка и выжимает мокрые волосы.

И как вы думаете: кто это был?

Принцесса из соседнего королевства!

Вскочил принц на коня, посадил впереди себя принцессу и помчался с нею во дворец.

Здесь было полно народу. Король с королевой сидели на троне, вокруг прыгали и плясали принцессы, все пели, кричали — радовались освобождению.

Почему же исчезло колдовство? Да потому, что принц, кинувшись в реку, сделал самое настоящее доброе дело. Он думал не о том, выгодно это ему или не выгодно и какую награду он за это получит. Кошка ни на что не была ему нужна. Но она погибала, и он пришёл ей на помощь.

С тех пор как распались чары, принц потерял свой дар. Он уже не мог больше взять кусок грязи и превратить его в бриллиант. Но он ничуть не горевал об этом. Теперь-то он знал, сколько опасности было в этом даре! Если бы он его сохранил, ему пришлось бы следить за каждым своим словом — не то опять скажешь что-нибудь не так и погубишь целое королевство!

Но, потеряв волшебный дар, принц всё-таки стал осторожнее относиться к своим словам, он понимал, что и простое, неволшебное слово тоже может принести немало вреда, если оно необдуманное да ещё, не дай бог, обидное.

Есть такое выражение: «Намотайте себе на ус» — это значит: «Запомните хорошенько». Вот и вы намотайте, пожалуйста, себе на ус: осторожно, осторожно с обидными словами.

Вот как поучительно окончила я сказку.

— Усы есть только у Васьки, — заметила дочь. — Зато какие усы!

Но Васька даже и не шелохнулся.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

На улице стало подтаивать, и капель днём то и дело барабанила в ледяную воронку у крыльца. Дни стояли такие ясные, что больно было глазам.

Снег сразу осел, из-под него потекло, а потом он распустился огромными лужами, пробежал сверкающими ручьями и ушёл в землю.

Лес долго ещё был недоступен — в нём стояла вода. Потом потеплело, и земля просохла, но у меня было много работы, — мы никак не могли отправиться в путь. Потом наш папа собирался в командировку, его нужно было провожать.

И вот, наконец, был назначен день похода — воскресенье.

Мы с нетерпением ждали этого воскресенья, тем более что давно уже не разговаривали с нашими зверями, а нам, как вы сами понимаете, было о чём поговорить друг с другом. Накопились у нас. за это время темы для разговоров.

— Не ходите, — вдруг сказала бабушка.

— Да что ты, всё давно просохло, — ответили мы.

— Мне почему-то не хочется, чтобы вы ходили, — продолжала она, но тут же очень смутилась и прибавила что-то насчёт того, что погода действительно прекрасная и что такую погоду не следует упускать.

Она была в замешательстве. А мы не обратили на это никакого внимания.

Ах, зачем мы не обратили на это внимания! Почему не прислушались к её тревоге!

Только мы вышли за город, и Ральф сказал:

— Уф! Наконец-то!

Он воскликнул: «Уф!» — и пустился огромными кругами по полю, развевая уши и хвост.

День был ликующий. На небе ни облачка, горячо сияло солнце, грея нас сквозь прохладный воздух. Такой это был великолепный день, когда горячее солнце светило через прохладный свежий воздух.

Жаворонки в небе сходили с ума, падали и взвивались, до краёв наполняя небо своими трелями и звоном.

А по полю огромными кругами носился красавец Ральф, и время от времени до нас доносилось издали его «Наконец-то!».

Как только мы немного очнулись от изумления и счастья — так неожиданно хорош был день! — мы окружили Ваську и приступили к нему с вопросами: что делал? Где и как жил?

— Правда, что ты, негодяй, отнял у людей комнату? — спросил сын.

Васька равнодушно оглядывался по сторонам, ровно не слышал. Даже на небо — и туда посмотрел.

А правда, что ты был пианистом? — спросила я.

— А к нам на урок географии! — закричала дочь. — Это ты приходил к нам учителем географии?

— Зачем жареных мышей жрал? — крикнул, проносясь мимо, Ральф.

Кот тронулся в путь, ничего нам не ответив.

Может ли это быть?! Он в самом деле не умел больше разговаривать?!

Нам хорошо шагалось в тот день! И хорошо смотрелось! Наш путь мы уже отлично знали — через берёзовую рощу к осиннику, потом через поле, по краю которого высятся большие дубы. Осенью они стояли облаками тяжёлого червонного золота, а сейчас листья на них были ещё невелики. Дуб распускается всех позднее.

Дальше мы вышли к речке, которая вьётся внизу, прошли некоторое время вдоль неё, перешли её по высокому мостику и на том берегу устроили привал.

Это легко так сказать — сперва роща, потом поле, потом речка. Мы сделали не меньше двенадцати километров, прежде чем дошли до того места, где рассчитывали остановиться.

Это, как и в первый наш день, была поляна, покрытая земляничными листьями. Но тут посередине стоял пень.

Всего лишь пень? — скажете вы.

Да, но зато какой это был пень!

Он давно прогнил изнутри и стал вазой для лесных трав, проросших в его середине. Стенки его от времени стали серебряными и сейчас, прогретые солнцем, казалось, звенели.

Это был не пень, а целое царство!

Его насквозь просновали муравьи — он был весь в чёрных дырочках. Его исползали разные жучки и божьи коровки, облепило крылатое радужное население. Все они, как видно, прилетели и приползли сюда погреться на солнышке.

А вокруг цвела жёлтая мать-и-мачеха на коротких мохнатых ножках. Мы нашли даже несколько лесных фиалок. Они еле держались на тонких стеблях, словно собирались отлетать.

И опять же я не стану описывать, как мы разжигали костёр, как раскладывали провизию, как обедали. Дошло, наконец, дело и до сказки.

— Что это мы с вами всё время говорим про жуликов, воров и обманщиков? — сказала я. — Надоело, правда?

— Совсем не всё время, — возразил сын. — Сказка про сэра Ланселота говорила совсем о другом.

— Но, кстати сказать, твой Ланселот тоже нарушил слово, — возразила дочь, которая, как вы, должно быть, уже заметили, была неизменной спорщицей.

— Ну это он просто вспылил! — сказал сын.

— И хотел прихвастнуть, — ехидно возразила дочь. — Знаешь, как хвастают?

— Оставим в покое сэра Ланселота, — вмешалась я. — Он, конечно, нарушил клятву. А сейчас я хочу рассказать вам о верности.

— Только, пожалуйста, — вдруг очень вежливо сказал кот, — если можно, пусть там никто не превращается в кошек.

— Ура! — закричали мы хором. — Он заговорил!

— Я не понимаю, — так же сдержанно продолжал кот, — почему все обязательно превращаются в кошек? Почему не в кур?

— Васенька! — ответила я. — Ты же знаешь, мировая литература очень любит котов. Может быть, это потому, что они такие красивые?

Мне всё-таки хотелось сказать ему что-нибудь приятное. Ведь он уже так много в жизни перенёс!

— А ты рад, что ты снова с нами? — спросила дочь.

— Рад, — благонравно ответил кот. — Рад.

— Почему же ты до сих пор с нами не разговаривал?

— Во-первых, — с достоинством сказал Васька, — я был занят размышлениями. А во-вторых… — Разговаривая, он теперь явно подражал нашему папе. — А во-вторых, полон рот шерсти был. — И Васька сплюнул на сторону. — Вылизывался, вылизывался, аж мутить стало.

— Костёр гаснет, — сказал Ральф.

Начался спор, кому идти за хворостом.

Надо вам сказать, что к вечеру всё у нас как-то пошло шиворот-навыворот — наверно, потому, что мы с непривычки устали. Всё-таки это был первый поход после длинного зимнего перерыва.

Дело не только в том, что никому не хотелось вставать и идти за хворостом. Почему-то у всех испортилось настроение.

— Павлик, — сказала я, — пожалуйста, сходи за хворостом.

— Почему именно я? — спросил Павлик. — Кстати, раньше это я был командиром походов. А теперь…

— Я схожу! — сказал, вскакивая, Ральф.

— Нет, пойдёт Павлик, — настаивала я.

Павлик, как нарочно, заупрямился и стал доказывать, что работал больше всех, когда разводили костёр. Еле-еле удалось мне послать его вместе с Ральфом. Вернулся он очень хмурым.

— Ох, кажется, я расскажу сейчас другую сказку, — сказала я, — совсем не ту, которую хотела. И в ней не будет ни кур, ни котов, зато будет прекрасный осёл.

ОБ ОСЛЕ И О ВЕРБЛЮДЕ

По бескрайней горячей пустыне медленно шёл караван. Двугорбые верблюды шагали один за другим, звеня колокольчиками. Песок раскалился так, что в нём можно было печь яйца. Люди погибали от зноя и жажды. И даже верблюды уже еле шли.

Вдруг вдали показался оазис — деревья, трава и ручей. Верблюды прибавили шагу. Вода! Вода! Люди и животные кинулись к воде!

Всю ночь караван отдыхал в оазисе, а наутро отправился дальше.

Но один верблюд не смог подняться и отправиться в путь. Он лежал под градом ударов, он был болен, и силы покинули его. Хозяин каравана подумал, что верблюд всё равно сдохнет, и решил его бросить.

Караван ушёл, и верблюд остался один. Он лежал на боку и был не в силах даже щипнуть немного той травы, на которой лежал. Целый день и целую ночь лежал он без движения.

А наутро еле повернул голову и запёкшимися губами сорвал несколько травинок. Потом ещё несколько.

Потом поднял голову и стал есть.

Силы его прибывали с каждым часом, наконец он встал на свои шаткие ноги и доплёлся до источника. Вода вернула ему бодрость.

И стал он жить в прекрасном оазисе, пить прозрачную воду ручья, есть сочную траву и сладко спать. Шкура его теперь лоснилась, и стал он красавцем верблюдом, если только верблюда можно назвать красавцем.

А главное, он был наконец свободен!

И вот однажды вдали раздался звон колокольчиков — это шёл другой караван, состоявший на этот раз из ослов. Наш верблюд, заслышав шаги животных и крики погонщиков, поскорее спрятался в глубине оазиса. Он боялся, что его найдут, снова нагрузят тяжкой кладью, снова станут бить.

Караван остановился в тени деревьев. И представьте себе, тут произошло точно то же самое — один из вьючных ослов не смог встать, сколько его ни били. И его тоже бросили издыхать. И он тоже отлежался, дополз до источника. А потом наелся, напился и встал на ноги.

Таким образом в оазисе оказалось два обитателя, которые, конечно, очень скоро должны были встретиться.

Весёлый, гладкий, сытый осёл теперь часто гулял вместе с таким же весёлым, сытым и гладким верблюдом.

Они были свободны!

Но всё-таки нужно помнить, что оазис этот лежал на самом караванном пути, а значит, сюда снова могли прийти люди и поймать обоих. Тогда конец их свободе и счастью.

Однажды, когда они вдвоём гуляли по прекрасной зелёной поляне, осёл вдруг поднял уши.

— Бубенцы! — сказал он. — Наши! Да, я не ошибся! Так звенят только бубенцы нашего каравана!

— Бежим! — взволнованно сказал верблюд. — Бежим спрячемся в чащу, чтобы нас не нашли.

Но осёл вдруг пришёл в ослиный восторг.

— Наши ослы идут! Наши ослы идут! — кричал он. — Ах, как я рад! Мне хочется петь от радости! Мне хочется плясать!

— Замолчи, проклятый осёл! — стонал верблюд. — Они тебя услышат! Неужели ты скучаешь по тяжёлым тюкам и палкам погонщиков? Замолчи!

Но осёл продолжал реветь во всё горло:

— Как я рад! Как я счастлив! Я хочу петь! И я буду петь!

Напрасно бедный верблюд умолял его замолчать. Осёл ревел всё громче и громче.

Погонщики услышали его рёв, отправились на поиски, а через некоторое время поймали и осла и верблюда.

Осёл радостно ревел.

Верблюд стоял и плакал.

А потом? Потом караван отдохнул, верблюда и осла нагрузили, как и других, и даже больше других, потому что они были сильнее, и снова начался путь по раскалённой пустыне. Длинный, тяжкий путь под ударами погонщиков.

Верблюд шёл следом за ослом.

— Ну как, доволен, проклятый осёл? — говорил он. — Да ниспошлёт аллах все беды на твою ослиную голову! Теперь нам с тобой до смерти таскать тюки и терпеть побои!

— Го-го-го! — загоготал осёл. — Я совсем не собираюсь таскать эти проклятые тюки! Теперь-то я знаю, что нужно делать. Вот посмотри.

И он лёг.

Сперва погонщики подумали, что осёл споткнулся. Но он не вставал. Они принялись осыпать его ударами. А он не вставал.

— Что это с ним? — удивился хозяин каравана. — Такой жирный, здоровый осёл! Жалко бросать! Видно, он заболел.

И хозяин велел разгрузить осла и распределить его ношу среди других животных.

Но осёл и тут не встал.

— Взвалите его на верблюда, — сказал хозяин, — дотащим его до какого-нибудь города, а там я его продам.

И осла взвалили на спину верблюда. Того самого, с которым он был в оазисе.

Верблюд шёл, нёс проклятого осла и плакал.

— Из-за тебя я потерял свободу, несчастный дурак! — говорил он. — А теперь вот приходится тащить тебя самого.

— Зато лично я нисколько не устану, — издевался осёл. — Что касается меня, то лично я обязательно освобожусь.

Пустыня кончилась, а караван всё шёл и шёл. Наконец на пути его встретилась река. Через реку был мост, но такой узкий, что по нему можно было идти только в одиночку. Один за другим вступали на мост ослы. Дошла очередь и до верблюда.

Добредя до середины, он остановился.

— Ах, как мне весело! — сказал он вдруг.

— Иди скорей вперёд, не то мы упадём в воду! — сердито закричал лежащий у него на спине осёл.

— Ах, нет! — ответил верблюд. — Мне очень весело. Я хочу сплясать!

— Так пляши, пожалуйста, только на берегу! — завопил осёл.

Но верблюд принялся со всей присущей ему грацией танцевать тут же на мосту.

— Ой, ой, — орал осёл в ужасе, — я утону!

— А, вот как! — засмеялся верблюд. — А помнишь, как я умолял тебя не петь?

— Зачем вспоминать то, что было! Мне тогда захотелось запеть, и я запел…

— Ну, а теперь мне захотелось плясать, и вот я пляшу!

Верблюд так лихо прыгал на мосту, что доски под ним стонали и ломались.

— Но ведь и ты со мной потонешь!

— Ну и что ж? Из-за тебя я потерял свободу, а жить в неволе уже больше и не могу, и не хочу. Да и другим ты не станешь вредить.

И верблюд взвился на дыбы.

Раздался страшный треск досок, и он вместе с ослом рухнул вниз. Тучей поднялись брызги, потом пошли по воде сильные круги, а потом и они исчезли.

* * *

— Никуда не годная сказка! — раздражённо сказал сын. — Зачем было верблюду погибать — не понимаю! Сбросил бы осла в воду — и всё!

— Они были привязаны друг к другу крепкими верёвками, — пояснила я.

А Валя вдруг заплакала — ей было жаль верблюда. В самом деле, до чего горько сложилась верблюжья судьба!

— Опять костёр гаснет, — сказал кот.

Да, костёр угасал. Уходить из лесу ещё никому не хотелось, и снова начался спор о том, кому идти за хворостом.

— Вот что, — сказала я решительно, — мне это надоело. Пожалуйста, никаких споров. Валя с Павликом идут за хворостом, мы со зверями остаёмся и следим за тем, чтобы костёр не потух.

Мы остались у костра: я, пёс и кот. Кот подполз поближе к огню и лежал, не открывая глаз. Я подбрасывала в костёр оставшиеся веточки. Ральф сидел рядом со мной, свесив уши.

— Я хотел с вами поговорить, — сказал он вдруг.

Я с удивлением взглянула на него.

— О нашей бабушке, — пояснил он. — Она очень волнуется.

Да, конечно, теперь я и сама вспомнила её слова, а главное, то, каким тоном они были сказаны. И совсем уже нехорошо стало у меня на душе.

— Ты что-нибудь знаешь, пёс?

— Тише, — ответил он и оглянулся: не идут ли дети. — Кое-что.

Васька лежал с закрытыми глазами.

— Тот парень, — сказал Ральф, — которого наша бабушка… Ну да вы знаете про туфли… Так вот дядька этот- я его встречал, от него отвратительно пахнет — всё время вертится около нашего дома. И бабушка это знает. Когда они встречаются, он прячется за угол и оттуда высматривает. Я вижу это из окна.

— Ну и что же тут такого? Как видно, это он её боится, а не она его.

— В том-то и дело, что всё не так просто. Вот Васька вам расскажет. С тех пор как Васька стал… был… ну, словом, он и сейчас по старой памяти вместе с Кудлатычем подходит к пивному ларьку, просто так, по привычке: пиво ему больше уже не нравится, но ему нравится слушать тамошние беседы. Васька, расскажи.

— Знаю я его, — сказал Васька.

— Кого?

— Да парня этого с разными бровями. Я с ним ещё тогда познакомился, когда сам человеком был.

— Ты расскажи толком, — вмешался Ральф. — Шура ничего не знает.

Ах вот как, между собой они называют меня просто Шурой.

Васька не спеша повернулся на живот и протянул лапы, потягиваясь, впиваясь когтями в землю.

— Парень, у которого наша бабушка… украла туфли, решил, что она сделала это нарочно, так уж ловко заранее придумала его одурачить. Ведь это надо понять: до сих пор ни один человек на свете его обмануть не мог, он сам всех обманывал, и вот теперь такой позор впервые в жизни. В его глупую пьяную башку запала идея — отомстить. А тут ещё Павлик с Валей как увидят его на улице, так и смеются — вспоминают про туфли. От этого он прямо как бешеный становится.

— И как он там ещё говорил, — вмешался Ральф. — «Эта старуха…»

Ему, как видно, неловко было продолжать.

— «Эта старуха, — хладнокровно продолжил кот, — жить, говорит, на свете не будет. Она, говорит, у меня со страху помрёт. Я, говорит, хоть целый месяц буду её караулить и всё же подкараулю».

Я с удивлением увидела, что глаза Васьки вспыхивают.

— Это ещё не всё, — заметил пёс. — Вы помните, Павлик сказал, что к нему пристал Славка, а он Славке врезал?

— Конечно, помню, — ответила я, и сердце моё заныло.

— Так вот, он сказал вам не совсем…

— Не совсем правду?

— Да, дело было не так. На улице к Павлику подошёл этот верзила… Я хотел прыгнуть из окна, но окно было закрыто. Я уж лаял, лаял, да что проку! Схватил он Павлика да и давай трясти. Павлик еле вырвался, а уж о чём они говорили и чего требовал от него этот тип, не знаю.

— Значит, он меня обманул, — тихо сказала я.

— Вы же знаете, какой он у нас самолюбивый, — возразил Ральф. — Он и вовсе не стал бы рассказывать про эту встречу, да ссадину нужно было объяснить.

— Боже мой, боже мой! — только и повторяла я. — Но почему же бабушка ничего мне не сказала?

Ральф смотрел задумчиво.

— Ну, во-первых, она и сама не всё знает, во всяком случае, не понимает всей опасности. А во-вторых, я думаю, что тоже из самолюбия. Да, представьте себе, это так. Наша бабушка врач, хирург, была на фронте, под бомбёжками работала — я ещё щенком был, помню, лежал у вас на руках и слушал, как бабушка рассказывала, — всю жизнь никого не боялась, и теперь ей очень не хочется бояться какого-то небритого типа. Понимаете? Не хочется бояться. И уж тем более не хочется об этом говорить.

Нет, я всегда знала, что Ральф умён, но что такая умница…

— И мы оставили её одну!

— Я думаю, что ничего страшного тут нет, — ответил Ральф. — В дом этот дядька ни за что не полезет, он прячется по углам, днём его вообще нечего бояться. Но вот вечером нашей бабушке из дому выходить нельзя. Сегодня-то вы не беспокойтесь, она никуда не пойдёт. Я сам слышал, как она говорила об этом соседке.

— А как же… — начала я.

Но он перебил меня:

— Тише.

В самом деле, возвращались дети, волоча по земле сухие ветки.

Костёр снова взвился трескучим пламенем, но мне уже не хотелось, чтобы он разгорался. Мне не терпелось вернуться домой.

«Нужно же быть такими чурбанами, такими бесчувственными брёвнами, — думала я. — Бабушка чем-то взволнована, просила нас остаться, к тому же и папы нет дома, она одна…»

Еле дождавшись, чтобы костёр прогорел, я велела ребятам растащить головешки, залить их водой… И вот, наконец, мы отправились в обратный путь.

…Когда мы вернулись, бабушка была дома и, несмотря на позднее время, ещё не спала. У меня сразу отлегло от сердца. Ну, слава богу! Бабушка была дома, да к тому же ещё и очень весёлая. Тёмные глаза её так и блистали.

Оказывается, она приготовила ребятам подарки. В магазине неподалёку продавали детские шапочки, тёплые, пушистые шапочки, за которыми даже стояла очередь. Бабушке они так понравились, что она выстояла эту очередь (целый час, не меньше) и теперь с нетерпением ждала нас, чтобы торжественно эти шапочки вручить. Она даже испекла к нашему приходу блинчики (и даже не сожгла их).

Она стояла посередине комнаты, румяная, белоснежно-седая, очень красивая, и в каждой руке высоко держала по шапочке. Одна была розовая, другая голубая. Обе с помпонами — пушистые шарики на длинных шнурах свисали набок. Шерсть и в самом деле была прекрасная, но фасон…

Я взглянула на детей и поняла, что дело плохо. Они стояли рядком, исподлобья глядя на шапки.

Да, конечно, им эти шапки совсем не подходили. Павлик носил мужественную ушанку, которую, как вы уже знаете, сдвигал на нос. У Вали была строгая спортивная шапочка.

Помпоны, которые купила бабушка, может быть, и были хороши на детях пятьдесят лет тому назад, но сейчас, конечно, выглядели бы странно, по крайней мере, на таких больших ребятах. Уже не первый раз наша бабушка, которая не очень-то хорошо себе представляла нынешние вкусы и моды, покупала совсем не то, что нужно.

Но неужели же мои дорогие дети не сообразят, как им поступить?!

— Умираю! — сказала дочь и сделала глупое лицо.

— Валька! — сказала я, но было уже поздно.

— Вы что думаете, я стану это носить? — спросила она. — Пусть Павлик носит, если ему нравится.

Павлик смотрел угрюмо и наливался краской.

— Я не грудной младенец, — сказал он.

Некоторое время бабушка стояла, всё так же высоко в руках держа шапки, розовую и голубую, а потом опустила руки — сразу стало видно, что они дрожат, — и вышла из комнаты.

— Вы с ума сошли! — зашипела я, так чтобы бабушка нас не слышала. — Сейчас же пойдите к ней, извинитесь за грубость и скажите спасибо!

— А что, разве мы опять должны говорить неправду? — громко и не стесняясь заявила дочь. — Если мы сейчас ей не скажем, завтра она что-нибудь другое, ещё хуже купит.

— Зачем и покупать, если не умеешь, — вставил сын.

Они думали только о шапках! Только о шапках и о собственном удовольствии! А о том, каково-то сейчас нашей бабушке, они совершенно не думали!

А ведь мы им в своё время всё объяснили — помните историю с грибным пирожком? Они прекрасно знали, как в подобных случаях поступают. Отлично знали!

Тут мне показалось, что тихо открылась и закрылась входная дверь.

— Ральф! — позвала я в тревоге.

Ральф кинулся в переднюю, вернулся, и по его отчаянным глазам я поняла, что бабушка ушла из дома.

— Негодяи! — закричала я детям. — Она ушла из-за вас!

— Ей же ни в коем случае нельзя выходить одной ночью на улицу! — воскликнул вдруг Ральф, и это был первый случай, когда он заговорил дома человеческим языком.

Оттого, что он заговорил, я ещё больше испугалась.

— Не смейте выходить! — приказала я детям, бросаясь в переднюю.

— Мы с тобой! — отчаянно взмолились они.

— Не смейте! — ещё громче приказала я.

Уж очень они были мне тогда противны.

Но как раз в эту минуту снова заело замок, и я никак не могла с ним справиться. Ральф стонал и метался, я трясла дверь, силясь повернуть ручку, и думала, что сойду с ума. Наконец замок вдруг щёлкнул легко и повернулся как масленый, — мы выбежали на улицу.

Здесь было тихо и пусто. Тишина показалась страшной. Ральф кинулся направо — ведь он же по запаху находит след, — я за ним.

В эту минуту с забора мягко спрыгнуло что-то — это был кот Васька, который помчался впереди меня, задрав хвост.

— Он идёт следом, — успел шепнуть мне кот, и я поняла, что он говорит про бабушкиного врага.

К этому времени наш город уже спал, и прохожие попадались редко. Я поняла, что бабушка решила идти ночевать к своей подруге — хирургической сестре, и, признаться, от этого испугалась ещё больше: там начинались тёмные переулки и был один совсем скверный пустырь. Только бы успеть до пустыря!

Вот как всё это тогда выглядело. Где-то тускло освещённой улицей шла наша бабушка. Я не видела её, но мне нетрудно было её себе представить. Она была у нас молодец, но шаг её был уже неверный, и стала она немного сутулиться. Она шла и ничего не подозревала.

За нею, держась в тени заборов, следовал бандит. Он, конечно, тоже знал про тёмные переулки и про пустырь, рассчитывая подойти к бабушке именно там. Как всегда, он был пьян, и в голове его, как всегда, было мутно, но, к сожалению, он твёрдо держался на ногах.

Бабушка уже шла в конце улицы, а в начале её летел Ральф. За ним меховыми прыжками нёсся Васька. Поотстав от них, бежала я (хорошо, что я была в кедах, а не на каблуках!). За мной на порядочном расстоянии — они боялись меня догнать — бежали мои дети, которые ничего не понимали.

Мы пролетели улицу и свернули в переулок. Наконец я увидела бабушку — она как раз выходила на пустырь и быстро обернулась, услышав, что сзади кто-то идёт. До сих пор, занятая своей обидой, она ничего не видела и не слыхала.

От забора отскочил человек и преградил ей дорогу.

Ральф взревел во всю силу своих лёгких — его лай страшно разнёсся по пустым улицам.

Я видела, что бабушка повернулась прямо лицом к нападавшему на неё человеку и даже сделала шаг к нему. Бедная наша бабушка! Она была очень храбрая и не привыкла отступать. А он занёс свою подлую руку — грязную, здоровенную и тяжёлую.

В этот миг Ральф кинулся между ними.

Но ещё до того, как Ральф кинулся между ними, на голове у бандита оказалась меховая шапка — совсем такая, какую носили в ту зиму наши мальчишки, — меховая шапка, сдвинутая на самый нос и не дававшая глядеть. Только эта шапка ещё и шипела, ещё и впускала когти — спереди в щёки её владельца, а сзади в его шею.

С громким воем человек этот побежал не видя куда, но шапки сбросить не мог. Она по-прежнему шипела и царапалась.

Ральф нёсся следом, время от времени впиваясь в бегущие ноги.

А бабушка отошла к забору и прислонилась к нему. Мы с детьми к ней подбежали.

— Ребята, — сказала она, — что-то мне совсем худо, ребята.

И мы еле успели её подхватить.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Бабушка выздоравливала медленно — у неё болело сердце. Она то и дело спрашивала, где сейчас «этот», — видно, боялась, чтобы он не подкараулил кого-нибудь из нас.

— Он сидит в тюрьме и никому не сможет принести вреда, — отвечали ей.

В тот страшный вечер, когда хулиган напал на нашу бабушку, из соседних домов сбежались люди и схватили его.

— А что я такого сделал? — ныл он, когда его вели в милицию. — Ну, хотел напугать, ну, пошутил маненько! Я выпивши. Я такой выпивший, что мне даже чудиться стало, будто кот разговаривает. Будто он, когда мне на голову прыгнул, крикнул: «Негодяй!» Верите, как можно напиться? «Негодяй! — кричит. — Я тебе за один её волосок глаза выцарапаю!» И, глядите, чуть было в самом деле не выцарапал. И я же ещё виноват?

— Иди-иди, — сумрачно говорили ему. — Видели мы, как ты не виноват. В милиции объяснишь.

По пятам за бандитом неотступно шёл Ральф.

У бандита были жирные щёки (по два кило жира на каждой), покрытые щетиной и царапинами. У него были огромные руки, похожие на клещи…

Васька шёл рядом, чинно перебирая лапами.

— Ну, попадись ты мне, проклятый кот, — злобно говорил бандит, — ты у меня узнаешь!

— Пока что ты ему попался, — смеялись вокруг. — Но что за кот! Это тигр, а не кот! Это верный рыцарь, а не кот!

А кот шёл невозмутимо, как будто говорилось о ком-нибудь другом. И даже по своей новой привычке поглядел наверх, на звёздное небо.

* * *

А теперь на дворе уже лето. Мы часто собираемся около бабушкиной постели.

Окна распахнуты, ветер играет занавесками. Воскресенье, все дома. В комнате много цветов. У бабушкиной кровати на низком столике высокий хрустальный стакан, такой прозрачный, что видны и вода и стебли. В нём три тюльпана: белый, жёлтый и алый. Их принёс бабушке папа. Алый сильно распустился, и бабушке захотелось заглянуть в его бархатную серединку.

— Поверните его, пожалуйста, ко мне лицом, — сказала она: ей трудно было дотянуться.

И тут кот протянул лапу и повернул цветок к ней лицом.

— Что это значит? — с тревогой спросил папа, который именно в эту минуту вошёл в комнату.

— Совпадение, — очень глупо сказала я.

Я не имела права открывать чужую тайну, которую мне доверили.

Папа посмотрел на всех нас поочерёдно и особенно пристально на Ваську.

Мне было неприятно. Я, может быть, и рассказала бы им всё (я думаю, что кот и пёс мне бы это разрешили), но страшно было волновать бабушку. Говорящий кот! От этого может разболеться и здоровое сердце.

По счастью, бабушка не заметила, как кот лапой повернул тюльпан: она думала, что это сделал кто-нибудь из нас.

— Расскажи нам сказку, — поспешно промолвила дочь. — Давно ты нам не рассказывала сказок. Помнишь, тогда…

Ей не хотелось называть тот день, никто из нас не любил вспоминать о нём.

— …Тогда ты хотела рассказать какую-то сказку и почему-то не рассказала. Я уже не помню почему.

— Ты ещё сказала тогда: «Что это мы всё про воров да жуликов, давайте я вам расскажу что-нибудь другое», — напомнил сын.

— Да, помню, — сказала я. — Я хотела рассказать сказку о верности. У этой сказки очень странное название. Называется она…

Все расселись поближе ко мне и уставились на меня, как всегда. До чего же я люблю, когда они все так вот рассаживаются вокруг меня и смотрят на меня во все глаза, как пингвины. (Известно, что пингвины окружают путешественников, стоят и смотрят на них во все глаза.)

— Итак, — повторила я, — называется она:

СКАЗКА О СУДОМОЙКЕ, У КОТОРОЙ НЕ БЫЛО НИ ОДНОЙ РУКИ, НО ЗАТО БЫЛО ЧЕТЫРЕ НОГИ И ХВОСТ

Начинается моя сказка почти так же, как и сказка о спящей красавице.

Жили-были король с королевой. У них не было детей, и это очень их огорчало.

Но вот, наконец, родился у них ребёнок. Только не девочка, а мальчик.

Король устроил пышный праздник и, как водится, послал приглашения всем феям королевства. Но поскольку он от радости совсем потерял голову, он, к сожалению, позабыл позвать одну из волшебниц, злую фею Маливолу, хотя именно про неё-то и не следовало ему забывать.

Видите, всё идёт почти так же, как и в сказке о спящей красавице.

И так же, как там, феи, когда кончился пир, стали делать подарки новорождённому. Одна подарила ему ум, другая — красоту, третья — богатство, четвёртая — удачу в военных походах.

Почти все они уже сделали свои подарки, остались только две феи, как вдруг…

Потемнело небо, грянул гром, распахнулись окна, и в зал влетели летучие мыши.

Потом настежь раскрылась дверь, и в неё поползли змеи.

Но самым страшным было появление самой Маливолы, грозной, бешеной колдуньи.

— А-а-а, меня не позвали! — шипела она. — Я для вас недостаточно хороша! Ну ничего! Я пришла сама и тоже принесла принцу подарочек!

Всё время, пока она говорила, за окном билась молния и грохотал гром.

— Ваш прекрасный принц женится на судомойке, — продолжала ведьма, — да на такой судомойке, у которой не будет ни одной руки, но зато будет четыре ноги и хвост. Ничего себе невеста! Лучше не придумаешь!

Ведьма с хохотом исчезла, а вместе с нею исчезли змеи и летучие мыши.

На улице снова стал ясный день.

Когда король и королева оправились от испуга, они кинулись к двум феям, которые не успели ещё сделать своего подарка, умоляя их снять колдовство. Но феи только печально качали головами. Слишком сильна была ведьма. Они не могли с ней бороться.

— Зато мы исполним любое ваше желание, — сказала одна из фей. — Что подарить вашему сыну?

— Я хочу, чтобы он был храбрым! — сказал король. — Тогда ему не так страшны будут беды.

И новорождённый тут же стал таким храбрым, что дёрнул за хвост дворцовую кошку, а кошка тут же его за это оцарапала.

Тогда испугалась королева.

— Пусть бы он лучше боялся кошек! — сказала она.

И маленький принц сейчас же с диким рёвом отшатнулся от дворцовой кошки.

Так — не очень разумно — были потрачены оба желания.

Принц рос красивым, умным, добрым мальчиком, он хорошо учился и был храбр.

Одного только боялся он смертельно — это кошек. При виде обыкновенной кошки он бледнел и был близок к обмороку. Он их так боялся, что королю пришлось особым указом изгнать кошек из своего королевства.

Шли годы, и принцу исполнилось семнадцать лет.

Король и королева, конечно, ни на минуту не забывали ужасного Предсказания феи Маливолы о том, что принц женится на судомойке, у которой не будет ни одной руки, зато четыре ноги и хвост. Что касается ног и хвоста, это предсказание было им непонятно, и они не знали, как тут быть. Но судомойка — это другое дело. Тут они могли принять какие-то меры.

И вот что они придумали.

Мыть посуду на королевскую кухню пригласили самых знатных и красивых принцесс.

Принц был хорош собой, умён и добр, а королевство его было обширным и богатым. Словом, в принцессах недостатка не было.

Королевская кухня в это время представляла собою странное зрелище. Роскошно одетые молодые девушки с золотыми и бриллиантовыми коронами на головах мыли тарелки, скребли сковородки и тёрли кастрюли. Надо ли говорить, что тарелки эти были из тончайшего фарфора, а кастрюли из чистого серебра.

Принцессы были очень хороши собой, но принц ни на одну из них ни разу не взглянул.

Однажды глубокой ночью он возвращался с охоты один.

Все спали, дворец стоял тёмный, только в королевской кухне горел огонёк.

«Кто же это так поздно? — подумал принц. — Неужели какая-нибудь усердная принцесса даже ночью трёт наши сковородки?»

И он заглянул в окно.

На кухне сидела совсем юная девушка в ситцевом платье горошком, в переднике и алой косынке на голове, из-под которой выбивались золотые волосы.

Она чистила огромный медный котёл. Потом она встала, взяла кувшин и пошла к выходу.

И тут принц увидал её лицо. Как же была она мила!

Недолго думая он вошёл в кухню и столкнулся в дверях с девушкой.

От страха она уронила кувшин, который разбился на мелкие кусочки.

— Боже мой! — воскликнула она, заливаясь слезами. — Теперь меня прогонят с работы и мы с мамой умрём от голода! Бедная я, бедная! Что мне теперь делать?

— Кто вы такая и почему работаете здесь так поздно ночью? — спросил принц.

— Я судомойка, и зовут меня Мария, — ответила девушка. — Меня наняли принцессы. Их нежными, мягкими ручками ничего нельзя делать, и они наняли меня, чтобы я делала за них чёрную работу. Я всё ототру, а они потом сидят и делают вид, что работают. Они хорошо платят мне за это, но требуют, чтобы я работала только ночью и ни в коем случае не попадалась на глаза принцу.

— Но ты уже попалась! — рассмеялся принц.

Услышав это, девушка принялась плакать ещё горше, а он стал её утешать, сказав, что принесёт ей другой кувшин и никому не скажет, что видел её на кухне.

С тех пор они встречались почти каждую ночь и с каждым разом всё больше и больше нравились друг другу.

— Я тебя люблю, — сказал ей однажды принц, — и ни за что никогда тебя не оставлю. Что бы с тобой ни случилось, я всегда приду к тебе на помощь.

— И я приду к тебе на помощь, — серьёзно ответила она, — если с тобою что-нибудь случится.

Это звучало немного смешно, потому что принц был сильный и храбрый. Чем могла бы помочь ему бедная и слабая девушка?

— Ты когда-нибудь слышала о предсказании этой Маливолы? — спросил принц. — Я думаю, ты и есть судомойка, на которой я женюсь. Правда, при чём тут четыре ноги и хвост, я не знаю. Но, верно, ведьма по старости что-нибудь напутала. Так что я не имею ничего против её предсказания.

Шло время. Днём принцессы для виду скребли на кухне сковородки, а ночью за них работала Мария. Зато работать ей было куда веселей, чем им, — с нею был принц.

Ни король, ни королева и никто на свете не знал, что они встречаются в кухне по ночам.

Однажды днём Мария шла мимо королевского дворца и вдруг увидела, что из него бегут люди. Да как бегут — толпой!

В самом деле, придворные дамы приказали срочно запрягать кареты, кавалеры седлали коней, у кого не было ни кареты, ни коня, тот убегал пешком.

Что, что такое? — спрашивала всех Мария.

— Кошка! Принц! — отвечали ей, и она ничего не могла понять.

Бегом бросилась она во дворец. Там было уже пусто. Король и королева на троне не шевелились и казались мёртвыми. А на ступенях трона сидел принц.

Он был очень бледен, глаза его как будто бы ничего не видели, а около ног его вилась кошка.

И самое страшное было в том, что он её гладил!

Он, который даже видеть кошек не мог, гладил эту кошку, приговаривая «кис-кис», а она вилась вокруг его ног, глядя на него блестящими зелёными глазами.

Так вот почему бежали из дворца придворные и слуги! Они поняли, что кошка — не простая кошка. От её колдовства уже умерли король и королева, а теперь она околдовывает принца.

Мария кинулась в конюшню. Один только конь принца стоял на месте. Он ржал и бил копытами, чуя беду.

Мария оседлала коня, вскочила на него и поскакала в лес. Там в большой норе жила старая крыса. Она была мудрой и к тому же, конечно, не любила кошек.

Мария нашла крысу и рассказала ей, что происходит во дворце.

— Плохо дело, плохо дело, — задумчиво сказала крыса.

— О, скорее придумай что-нибудь, — умоляла её Мария, — иначе он погибнет!

Крыса внимательно посмотрела на неё.

— Спасти принца очень трудно: ведьма, которая колдует возле него, могущественна. Готова ли ты пойти на гибель ради него?

— Говори, говори скорее, что я могу сделать!

— Хотя кошка эта и ведьма, но всё-таки повадки у неё кошачьи, отвратительные кошачьи повадки. Если ты согласна, я сейчас превращу тебя в мышь. Отправляйся во дворец и попробуй отвлечь кошку от принца. Но помни, что кошка эта — настоящая кошка, а ты станешь настоящей мышью, значит, она может тебя съесть. Берегись. И знай: единственно, что может тебя спасти, — это текучая вода.

Крыса дала девушке проглотить драгоценный камень, который назывался «кошачий глаз». Как только Мария его проглотила, она тотчас оборотилась маленькой серой мышкой.

— Помни: текучая вода, — сказала крыса на прощание.

Мышка вскарабкалась на седло, и верный конь, который отлично понимал, в чём дело, понёс её обратно ко дворцу.

А во дворце дела были совсем плохи.

Принц сидел так же тихо, и вокруг него так же вилась кошка.

Но теперь он уже стал совсем синий, а глаза у него были как у мёртвого.

Мышка пискнула в своём углу.

Кошка насторожила уши.

Мышка пискнула сильней.

Кошка повернула голову.

Мышка побежала через зал (хотя, поверьте, ей было очень страшно), и кошка прыгнула за ней. Мышке только этого и нужно было. Что есть силы помчалась она по дворцовым залам, уводя за собой кошку.

Но бедная серая мышка не рассчитала своих сил. Лапки у неё были маленькие, а кошка летела огромными прыжками, с каждым мигом её настигая.

Мышка отлично помнила наставление мудрой крысы, а потому мчалась в сад: ведь только там и мог быть какой-нибудь ручей. До сада, однако, было ещё далеко.

Из последних сил добежала она до широкой мраморной лестницы дворца, и кошка тут же выскочила за нею следом.

Видно, конец пришёл бедной мышке!

И вдруг она увидела…

Как вы думаете, что она увидела?

По дворцовой лестнице, прямо по мраморным её ступеням, катил поток воды!

Не раздумывая и не удивившись, как он тут очутился, мышка прыгнула что есть силы — и оказалась по ту сторону.

За нею, не удержавшись на разбеге, прыгнула и кошка. Она тут же превратилась в фею Маливолу и с шипением исчезла в воздухе.

Принц в тронном зале сидел так же неподвижно, но теперь на щеках его выступил слабый румянец. Мышка бегала вокруг него, пищала, звала его по имени.

Наконец он пришёл в себя.

— Тебя чуть было не заколдовала до смерти злая фея Маливола, — сказала ему мышка. — Я не мышь, я Мария.

И она рассказала ему всё.

В это время понемногу стали приходить в себя и король с королевой.

— Ах ты моя дорогая мышка! — воскликнул принц. — Ты спасла нас всех. Пойдём скорее к старой крысе, пусть она расколдует тебя.

Но когда они пришли к старой крысе, та сказала им, что Мария больше никогда уже не сможет стать человеком.

— Неужели же мы с ней будем навек разлучены?! — воскликнул принц.

— Есть одно средство, — сказала старая мудрая крыса, — чтобы вам не разлучаться. У меня хранится ещё один камень «кошачий глаз». Если у тебя хватит мужества, принц… Но помни, тогда ты навеки станешь мышью.

— Давай его сюда! — закричал принц и тотчас проглотил камень.

И вот перед старой крысой стоят рядком две маленькие серые мышки.

Посмотрела на них крыса, и слёзы закапали у неё из глаз.

— Вот она, настоящая верность, — проговорила она самой себе.

А потом глубоко задумалась.

— Ах, да, — сказала она наконец, вырвала у себя один седой волосок из усов и положила мышкам поперёк спинок.

И они тотчас снова стали людьми.

И все трое от радости рассмеялись.

Поблагодарив старую крысу, которая их дважды спасла, принц и Мария сели на коня и отправились во дворец. Там уже было полно народа, и дамы, и кавалеры, и слуги — все они вернулись, когда миновала опасность. Король и королева были здоровы и веселы.

Да, но откуда же появился на мраморной лестнице дворца поток воды?

Тут всё оказалось очень просто и обошлось без волшебства. Когда весть о ведьме разнеслась по дворцу, служанка королевы как раз пустила воду для ванны. Услыхав про ведьму, она бросилась бежать, не позаботившись прикрутить краны.

Что же случилось дальше?

Король и королева, когда узнали, кто спас их от гибели, сами сказали принцу, что он должен жениться на такой прекрасной девушке. Им больше не казалось столь уж важным, что она судомойка и что совсем недавно у неё не было ни одной руки, но зато было четыре ноги. И хвост.

* * *

Все похвалили сказку.

— А теперь нашей бабушке, верно, нужно отдохнуть, — сказал папа.

— Я не устала, — возразила бабушка, открывая глаза, — нисколько не устала.

— Интересно, между прочим, где было твоё летающее счастье, когда ты шла к пустырю? — спросил сын.

— Тут и спрашивать нечего, — ответила бабушка, которая прекрасно знала сказку про Абу-Гассана, — оно летело вместе со всеми вами. Чуть впереди Васьки и немного поотстав от Ральфа. Нет, даже позади Васьки, позади Шуры, и думаю, что следом за детьми. Всё-таки вы все были немного впереди.

— Нет, но какова бабушка! — закричала Валя; она была рада, что может, наконец, без страха заговорить на эту запретную тему. — Прямо храбрая, как старушка из сказки про рисовый колобок.

— Зато до чего же хороши были вы… — начала я не без ехидства.

— Оставь детей в покое, — тут же вмешалась бабушка. — Сколько можно их пилить за одно глупое слово!

— Да если бы только одно!

— Принц своим глупым словом чуть не погубил целое королевство, и то его никто не пилил, — как бы между прочим заметил сын.

— Вот образовала я вас на свою голову, — сказала я. — И всё-таки, бабушка, я на тебя ужасно сердита. Ну хорошо, Павлик скрыл свою встречу с бандитом из-за самолюбия, да к тому же он всё-таки ещё маленький. Но ты, ты!

— Что же, я так вам и покажу, что испугалась! — запальчиво ответила бабушка.

— Знаешь, кто ты такая? — спросила я. — Ты типичный Карлсон. Лучший в мире победитель хулиганов. Лучший в мире обманщик продавцов туфель. Привет!

— Лучший в мире покупатель шапочек с помпонами, — прибавил безжалостный папа.

— Нет, вы посмотрите на кота! — вдруг, приподнимаясь на локте, закричала бабушка.

Васька нахально ухмылялся папиным словам.

Дети переглянулись.

Папа опять очень внимательно взглянул на каждого из нас поочерёдно и особенно пытливо на Ваську. Тот не обратил никакого внимания на папин взгляд и продолжал ухмыляться.

Я посмотрела на Ральфа.

Он трясся от смеха на своей подстилке. Я не удержалась и подмигнула ему, а он в ответ прикрыл левый глаз.

КОНЕЦ

Content

Ольга Георгиевна Чайковская
Летающее счастье

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ЗАКЛЮЧЕНИЕ