П. П. Толочко

Кочевые народы степей и Киевская Русь

Введение

Для вас — века, для нас — единый час.

Мы, как послушные холопы,

Держали щит меж двух враждебных рас —

монголов и Европы.

А. Блок

Приведенный в качестве эпиграфа прекрасный поэтический образ Александра Блока как бы продолжил мысль Александра Пушкина о том, что образующееся европейское просвещение было спасено от монгольских варваров растерзанной Русью.

Несмотря на попытки ряда историков изменить это хрестоматийное представление о характере нашествия монголо-татар на Русь и даже переложить вину за их кровавые походы на самих же русских, как это делал Л. Н. Гумилев, реальная жизнь, отраженная в письменных и археологических источниках, подтверждает правоту гениальных русских поэтов. Более того, сказанное ими справедливо и по отношению к предшествующим периодам взаимоотношений славян и Руси с кочевым миром степей. Со времен Великого переселения народов по XIII в. восточные славяне вынуждены были вести изнурительную борьбу с гуннами, аварами, хазарами, болгарами, утрами, печенегами, торками, половцами, монголо-татарами.

Объективно, славяне и Русь действительно заслонили собой европейские народы от опустошительных вторжений кочевников. Осознавала ли это просвещенная Европа? Несомненно. Примером этому может служить, в частности, утверждение византийского историка Никиты Хониата о том, что христианский русский народ спас от нашествия половцев Византию.

Пушкину, а вслед за ним и многим историкам, казалось, что Европа не оценила по достоинству этот великий подвиг Руси. Возможно, это и так. Однако предъявлять ей счет за это, как, впрочем, и кочевникам за их нашествия, мы вряд ли вправе. История была такой, какой ей предопределено было быть, и историки должны не судить, а лишь объективно представить ее ход, объяснить, по возможности, причинно-следственные ее связи.

Длительное противостояние кочевых народов степей и оседлых славянорусов было исторически и географически обусловлено и не зависело от злой либо доброй воли его участников. Периодические выходы огромных масс кочевников из Азии в степи Восточной Европы обусловливались объективными факторами, главными из которых были: давление избытка населения на производительные силы, а также природные катаклизмы. Палеоклиматологами установлена определенная цикличность теплых и засушливых, а также прохладных и влажных периодов в прикаспийско-причерноморских степях. Аналогичные процессы происходили и в азиатских степных регионах. К счастью для кочевых народов, климатические ритмы в различных регионах не совпадали. Эти же факторы во многом объясняют и поведенческие стереотипы степного населения по отношению к оседлому. Особенно агрессивными становились кочевники в засушливые периоды, когда от знойного солнца выгорали травы, пересыхали небольшие степные реки и озера. В такие периоды степь не могла прокормить своих насельников, и они устремлялись в лесостепные районы, занятые земледельцами. Столкновения, часто кровавые, становились неизбежностью.

Эти события достаточно полно отражены в русских летописях, а также в хрониках других стран. В ряде исследований, посвященных трудным взаимоотношениям кочевников и Руси, идея принципиального их противостояния объявлена искусственной и надуманной, идущей от Русской православной церкви[1]. Эта мысль, впервые сформулированная В. А. Пархоменко, была поддержана и развита в наше время Л. Н. Гумилевым. Он полагал, что «куманофобия» родилась под пером русских церковных книжников уже в XII в., причем была, на его взгляд, позаимствована ими у католической церкви[2]. Искусственно усложненной считал Л. Н. Гумилев и ситуацию с монголо-татарским нашествием. По мнению Гумилева, масштабы катастрофы Руси сильно преувеличены летописцами и последующими историками, а, кроме того, монголы искренне хотели мира с русскими, но после предательского убийства их послов в 1223 г. и неспровоцированного нападения на Калке мир стал невозможен. Завоевание Руси, однако, не состоялось, поскольку оно якобы и не замышлялось. Правда, русские называли монгольского хана царем и платили в Орду ежегодный «выход», но зато были избавлены от вмешательства ханов во внутренние дела[3].

Как же тогда квалифицировать выдачу ханами ярлыков русским князьям на владение русскими же землями? Как оценить жестокое истребление непокорных князей и бояр, периодические кровопускания на Руси, требования разрушить до основания русские города-крепости? Это разве не вмешательство во внутренние дела русских княжеств?

Можно было бы отнести исследовательскую экстравагантность Л. Н. Гумилева на счет его неприятия господствовавшей официальной оценки роли кочевников в истории Руси. Но такой, по сути, никогда и не было. Если С. М. Соловьеву, В. О. Ключевскому, Н. И. Костомарову казалось, что «борьба со степным кочевником, половчином, злым татарином, длившаяся с VIII почти до конца XVIII в., — самое тяжелое историческое воспоминание русского народа»[4], то П. В. Голубовский, В. Г. Ляскоронский, М. С. Грушевский отмечали и положительные моменты в истории русско-кочевнических отношений. Аналогичная ситуация имела место и в советской историографии. Наряду с утверждениями об извечной борьбе «леса и степи» и ее негативной роли для жизни славян и Руси, содержавшимися в трудах А. Н. Насонова, В. Т. Пашуто, Б. А. Рыбакова, Г. Г. Литаврина и других историков, высказывались также мысли и о конструктивном начале русско-кочевнических контактов. Кроме В. А. Пархоменко своеобразной «простепной» ориентации придерживались М. Н. Покровский, А. Ю. Якубовский, С. В. Юшков. Справедливости ради следует отметить, что в большей мере эти оценки относятся к печенегам и половцам. «Представлять себе половцев в виде некой темной азиатской силы, тяжелой тучей висевшей над представительницей европейской цивилизации — Киевской Русью, — писал М. Н. Покровский, — у нас не будет ни малейшего основания»[5]. Б. Д. Греков рассматривал печенегов не только как внешнюю силу, но и как внутреннюю. Много их осело на территории Киевского государства и растворилось в русской массе[6].

Выводы П. В. Голубовского, Б. Д. Грекова, А. Ю. Якубовского об определенной этнической интеграции кочевников и русских, особенное зонах их постоянного взаимодействия, нашли дальнейшее развитие в трудах Л. Н. Гумилева. Справедливо предположив, что «переход трех пассионарных групп, выделившихся из трех степных народов: кангалов (печенеги), гузов (торки) и куманов при столкновении с Киевским каганатом создал ситуацию этнического контакта»[7], он затем довел эту мысль до абсурда. «Ситуацию этнического контакта» Л. Н. Гумилев возвел в ранг «единой этносоциальной системы», или «симбиоза», причем распространил этот вывод не только на печенегов, торков и половцев, но также и монголо-татар[8]. Одним из главных аргументов этого явился авторский тезис «экономико-географического единства региона, в котором сочетались зональные и азональные ландшафты» и определялась «необходимость создания целостной хозяйственной системы, где части не противостоят друг другу, а дополняют одна другую»[9]. Приходится признать, что и эта мысль, не лишенная рационального зерна, слишком абсолютизирована. Безусловно, региональный взаимообмен имел место. Но в течение всего Средневековья южнорусские степи представляли собой отдельную не только естественно-географическую, но и этнополитическую систему, которая хотя и взаимодействовала с лесостепной земледельческой, но никогда не составляла с ней единого хозяйственного целого.

В историографии XX в. постепенное ослабление Киевской Руси нередко связывалось с длительным кочевническим давлением, в том числе и половецким. Н. И. Костомаров полагал, что свою отрицательную роль в этом сыграли и оседавшие на землю печенего-торческие племена. «По мере того как Южная Русь наполнялась инородными этническими группами, „южнорусы“ были вынуждены переселяться в другие районы Руси и тем самым, вероятно, ослабляли свой элемент в отечестве»[10].

С появлением широкой базы археологических источников тезис о запустении Среднего Поднепровья уже в XII в. потерял свою убедительность. Археология не только не подтвердила его, но и показала, что Южная Русь оставалась вплоть до монголо-татарского нашествия одной из наиболее экономически развитых русских земель. Колонизационное освоение Волго-Окского междуречья осуществлялось за счет избыточного населения древней Русской земли и не могло иметь для нее отрицательных последствий.

Ситуация изменилась коренным образом во времена монголо-татарского завоевания Руси, от которого наиболее пострадала Южная Русь. Разумеется, тотального опустошения и обезлюдения края, как казалось М. П. Погодину и его последователям, не произошло, но урон, понесенный им, был во многом не восполним. И речь здесь не только об огромных материальных и людских потерях, которые при определенных обстоятельствах сравнительно легко восстанавливаются, но прежде всего — о духовно-интеллектуальных. Подвергнув террору княжеско-боярские и высшие церковные круги русского общества и фактически уничтожив их, монголы, по существу, обезглавили народ.

Л. Н. Гумилев объяснил причины бедствий, перенесенных Русью в XII в., дыханием биосферы. Монгольский этнос, согласно Гумилеву, пребывал в это время на подъеме, тогда как русская этническая система вошла в стадию старения[11]. Возможно, это и так. Но ведь нельзя же обвинять жертву только за то, что она оказалась слабее разбойника и не смогла защитить себя.

Безусловно, славяне и Русь не только воевали с кочевниками. Были годы, и даже десятилетия, мирных взаимоотношений, в продолжение которых торговые люди обменивались товарами, заключались династические браки, происходило оседание кочевников на землях Руси и их интеграция в славяно-русский этнос. Заимствовались также и культурные достижения двух противостоявших миров. Многое из этого имело место также и в эпоху монголо-татарского порабощения Руси. И все же, если суммировать приобретения и потери от тысячелетнего взаимодействия славян и Руси со своими степными соседями, окажется, что потери были неизмеримо большими. По существу, именно кочевники в значительной мере изменили этнокультурную систему восточнославянских народов, надолго изолировав их от европейского мира.

Глава 1

Авары, болгары, венгры, восточные славяне

В предложенном заглавии названы главные действующие лица исторических событий V–IX вв., происходивших в украинских степных и лесостепных регионах. В этот период продолжалось Великое переселение народов с востока на запад. Через территорию современной Украины в Карпато-Дунайский регион прошли авары, болгары и венгры. Активными участниками процессов переселения на новые земли в эти века были также славяне.

Византийские источники называют большой союз антов — как часть восточных славян, которые, согласно Иордану, жили между Днестром и Днепром. «Анты же — сильнейшее из обоих [племен] — распространяются от Данастра до Данапра, там, где Понтийское море образует излучину»[12]. Прокопий Кесарийский размещал неисчислимые племена антов на север от народов, обитавших в Северном Причерноморье и Приазовье.

Из информации византийских историков Прокопия и Маврикия явствует, что анты — оседлый народ, занимавшийся хлебопашеством и скотоводством, нередко подвергавшийся опустошительным набегам кочевников. По своему общественному устройству анты соответствовали стадии военной демократии, при которой ведущая роль в обществе принадлежала народному собранию, а также вождям и старейшинам. При описании борьбы славян с аварами в середине VI в. византийский историк Менандр упоминает антских властителей во главе с Мезамиром. Последний принадлежал к знатному роду и пользовался большим авторитетом среди антов.

Анты, судя по известиям «Стратегикона», приписываемого императору Маврикию, были умелыми воинами, легко переносившими трудности военного быта.

Исследования археологов последних лет позволили отождествить с антами так называемую пеньковскую археологическую культуру. Она охватывает значительную территорию лесостепного пограничья от Северского Донца на востоке до Нижнего Подунавья на западе. Весь облик материальной культуры подтверждает сообщения византийских авторов о земледельческо-скотоводческом укладе жизни антов.

На территории распространения пеньковских древностей обнаружено большое число кладов третьей четверти I тыс. н. э., близких между собой по вещевому комплексу. В свое время А. А. Спицин определил их как «древности антов»[13]. В дальнейшем исследователи больше склонялись к мысли о связи этих кладов с кочевниками. Широкомасштабные археологические исследования этой культуры, осуществленные Д. Т. Березовцом, П. И. Хавлюком, О. М. Приходнюком и другими археологами, позволили убедиться в корректности этнического определения владельцев этих кладов, данного А. А. Спициным. Оказалось, что некоторые из кладов (в селе Вильховчик) были найдены в типичных пеньковских лепных горшках или на пеньковских поселениях.

Сказанное, разумеется, не означает, что все вещи этих кладов имеют антское происхождение. Многие из них, как, например, пальчатые фибулы, браслеты с утолщенными концами, поясные наборы пластин, имели широкое евроазиатское распространение.

Хронология кладов мартыновского типа, определенная в рамках середины VI–VII вв., совпадает с заключительной фазой существования пеньковской культуры. Есть все основания связывать гибель последней с аварским вторжением в южнорусские степи.

Будучи этнически родственны гуннам, авары с средины VI в. приняли активное участие в событиях на юго-востоке Европы. В 557–558 гг. они вышли к границам Византийской империи. По пути на Дунай авары покорили болгарские племена утигуров и кутригуров, а затем и антов. Как сообщает Менандр, авары вторглись в земли антов и принялись их опустошать. Антские властители оказались в тяжелом положении. Они направили к аварам посольство во главе со знатным вождем Мезамиром. Однако, не считаясь с традиционной посольской неприкосновенностью, уважавшейся во все времена, авары убили Мезамира, полагая, что славянский вождь не оказал им должного уважения. После этого они с еще большим ожесточением продолжали грабить славянские селения, угонять в рабство жителей. Свидетелями пребывания аваров на территории Украины является, по-видимому, группа погребений, раскопанная у сел Виноградное Запорожской области, Костогрызово, Сивашовка, Сивашское Херсонской области, Портовое в Крыму. Они совершены по обряду трупоположения либо в широкой яме с конем на уступе, либо в узкой яме овальной формы с заплечниками и останками коня на деревянном перекрытии. Инвентарь погребений сравнительно богатый — поясные наборы, колчаны, удила, палаши.

В 60-е годы VI ст., покорив местные славянские племена, авары на землях бывшей римской провинции Паннонии создали свое государство во главе с каганом Бояном. Оно просуществовало до 30-х годов VII ст., пребывая в постоянной борьбе с Византией и славянами.

Как свидетельствует византийский историк VII в. Феофилакт Симокатта, в 602 г. аварский каган послал большое войско во главе с Апсихом, которое должно было «уничтожить племя антов». Вероятно, именно после этого удара анты уже не смогли восстановить былое могущество своего союза. Характерно, что с этого времени анты уже не упоминаются в византийских источниках.

После разгрома антов авары покорили и дулебов. Память об этом сохранили письменные источники. Согласно сообщению франкского хрониста VII в. Фредегера, авары каждый год шли к славянам, чтобы зимовать у них, там они брали женщин и детей славян, вынуждали их к изнурительному труду. В завершение насилия славяне обязаны были платить аварам дань[14]. Подтверждает эти сведения также и русская летопись. «Въ си же времяна быша и обры (славянское название аваров. — П. Т.), иже ходиша на Ираклия царя и мало его не яша. Си же обры воеваху на словѣнѣх, и примучиша дулѣбы. сущая словѣны, и насилье творяху женамъ, дулѣбскимъ: аще поѣхати будяще обърину, не дадяше въпрячи коня ни вола, но веляше въпрячи 3 ли, 4 ли, 5 ли женъ в тѣлегу и повести обърѣна, и тако мучаху дулѣбы»[15].

В продолжении этой статьи сообщается, что обры были «тѣломъ велици и умомъ горди», но за свои грехи понесли Божью кару и «помроша вси, и не остася ни единъ объринь»[16].

Исследователи полагают, что текст «Повести временных лет» о вымирании аваров первоначально появился в среде паннонских дулебов. Затем, под влиянием одного из писем константинопольского патриарха Николая Мыстыкоса к болгарскому царю Симеону текст изменился и уже в такой форме сохранился в русской летописи. Сведения об аваро-славянском противостоянии сохранили также иностранные источники. Так, Менандр Протектор писал, что авары «начали разорять земли антов, не переставая грабить и порабощать жителей»[17].

Покорив часть славянских племен, авары привлекли их к своим завоевательским походам на Византию. Около 626 г. в союзе со славянами они осадили Константинополь. Славяне подступили к городу на ладьях, но византийцам удалось уничтожить их флотилию. Потерпели поражение в этом бою и авары.

К сожалению, археологических следов прохождения аваров через восточнославянские земли сохранилось немного. Разве только в городище Зимно (неподалеку от Владимира-Волынского) содержатся в археологическом комплексе отдельные аварские вещи. Можно с уверенностью утверждать, что славяне позаимствовали от аваров организацию конного войска и элементы снаряжения всадника. Особое распространение в славянской среде VIII в., как и по всей Европе, получили аварские стремена. То же самое, вероятно, можно сказать и о металлических украшениях поясов, которые имели широкое употребление как среди аварских мужчин, так и среди женщин.

Археологические находки дают основания утверждать, что авары носили одежды, шитые из полотна и шкур. Это были удобные для верховой езды кафтаны, штаны и сапоги. Украшения из бронзы, серебра и золота имели геометрический или звериный орнамент.

Аварское конное войско имело совершенное по тем временам вооружение и снаряжение — слабоизогнутые сабли, луки со стрелами, тяжелые копья, ножи, деревянные седла, украшенные костяными резными пластинами, стремена. Конница аваров была очень быстрой и маневренной, что делало ее неуязвимой для противника.

По укладу жизни авары — типичные кочевники-скотоводы. Они разводили коней, коров, мелкий рогатый скот. Умерших хоронили по обряду телоположения, сопровождая покойников богатым инвентарем. Нередко аварских воинов хоронили вместе с конем.

Этнический состав Аварского каганата был пестрым. Исследователи полагают, что кроме собственно аваров, которых насчитывалось около 100 тысяч, в нем проживали покоренные славяне-анты, болгарские племена утигуров и кутригуров. Антропологический материал их могильников содержит серии черепов — как монголоидных, так и европеоидных.

Как свидетельствует Феофилакт Симокатта, аварское войско состояло не только из собственно авар, но также и славян. Когда в 601 г. византийцы разгромили на реке Тиссе аварское ополчение, среди плененных только пятая часть была аварами, половина — славянами, остальные — разные другие варвары[18].

Полководец Тиверий при заключении мирного договора с аварами предпочитал получить в качестве заложников детей не аварского кагана, но «скифских» (то есть славянских) князей. Последнее свидетельство указывает, по-видимому, на то, что славяне были федератами аваров, что, впрочем, не мешало последним жестоко угнетать своих славянских союзников.

Последнее упоминание аваров в письменных источниках относится к 822 г. К этому времени, потерпев сокрушительное поражение от Карла Великого, они окончательно сходят со сцены истории.

Еще одним кочевым народом, судьба которого в VII–VIII вв. тесно переплелась со славянами, были болгары. Вот что об этом пишет «Повесть временных лет»: «Когда же славяне, как мы уже говорили, жили на Дунае, пришли от скифов, то есть от хазар, так называемые болгары, и сели по Дунаю, и были насильники славянам»[19]. Из цитированного отрывка явствует, что летописец представлял себе болгар как часть хазарского сообщества, покинувшего прежние места обитания и ушедшего на Дунай. Вероятно, по пути на новую родину болгары сталкивались со славянами, грабили их, как и другие кочевые народы. Память об этом, как явствует из цитированного текста, сохранялась на Руси еще и в XI в.

До своего ухода на новые земли болгары занимали значительные территории Нижнего Подонья и Приазовья, Северного Кавказа и Крыма, где проживали совместно с хазарами и аланами. Общей была и их культура, известная в археологии как салтово-маяцкая. Исследователи этих древностей — В. А. Бабенко, В. А. Городцов, Д. Т. Березовец, С. А. Плетнева, В. А. Михеев, К. И. Красильников и другие выявили различные типы памятников: открытые поселения, городища, катакомбные и ямные могильники, следы кочевий, города.

Городища — остатки некогда значительных укрепленных центров — находятся преимущественно в лесостепенных районах Подонья, Северского Донца, Оскола. Все они размещены на высоких плато береговых террас и сохранили до наших дней остатки невысоких валов, иногда каменных стен, а также рвов с внешней стороны. Размеры их укрепленных частей достигают 15–20 га.

Хорошо исследованное Верхнесалтовское городище (неподалеку от Харькова) имело в древности мощную цитадель с каменными стенами толщиной до 4 м и высотой 10–12 м, а также башнями, прямоугольными в плане, размерами 6x3 м. Другая часть поселения была укреплена земляными валами. Многолетние раскопки верхнесалтовского археологического комплекса (кроме городища здесь исследуется также катакомбный могильник) показали, что мы имеем дело с остатками большого города VIII–X вв., раскинувшегося на площади 120 га. Судя по характеру обнаруженного материала, это был крупный ремесленный, торговый и, возможно, административный центр.

Материальная культура его представлена орудиями труда — косы-горбуши, тесла-мотыжки, резцы, кузнечные инструменты, ножи; предметами вооружения — сабли, боевые топоры, наконечники копий и стрел, кистени; предметами конского снаряжения — удила, стремена, пряжки; украшениями — кольца, перстни, серьги, браслеты, декоративные бляшки для кожаных поясов и конской сбруи.

Практически вся керамика — кухонная, столовая и тарная — изготовлена на гончарном круге. Особым разнообразием форм и высоким качеством отличается столовая керамика. Поверхность ее всегда лощеная, цвет — серый, черный, реже желтый или красный. Преобладают кувшины, кружки, кубышки и миски. Своеобразны и неповторимы в формах салтовские кувшины — одноручные и двуручные, украшенные лощеными или рифлеными линиями.

Жилища памятников салтово-маяцкой культуры делятся на три группы: юрты, полуземлянки и наземные жилища. Юрты исследованы преимущественно в степных районах Подонья и Приазовья, полуземляночные и наземные жилища — в лесостепных. Учитывая, что традиционным жилищем степных народов была юрта, можно предположить, что появление в их среде прямоугольных полуземляночных и наземных жилищ было результатом влияния оседлых соседей, в том числе и славян.

Весь облик материальной культуры салтово-маяцких памятников свидетельствует, что одним из основных хозяйственных занятий алано-болгарского населения было земледелие и оседлое скотоводство. Наличие пашенного земледелия подтверждают находки лемехов и чресел на городище Маяки, орудий уборки и переработки урожая, а также находки зерна или отпечатков различных злаковых культур.

Важное место в жизни носителей салтово-маяцкой культуры занимала торговля. Об этом, в частности, свидетельствует большое количество восточных монет на поселениях и могильниках, находки бус, серег, браслетов, зеркал, которые поступали с Востока и Кавказа. В сферу торговых интересов алано-болгар, по-видимому, входили и сопредельные с ними восточнославянские земли, куда поступала продукция салтовских кузнецов, ювелиров и керамистов.

В письменных источниках VI в. упоминаний этнонима «болгары», по существу, нет. Прокопий Кесарийский, Иордан и другие авторы наследниками гуннов на юге Восточной Европы считали оногуров и кутригуров, обитавших по обоим берегам Дона. В период 60-х годов VI в. — 30-х годов VII в. приазовские и причерноморские племена создают первое государственное образование, так называемую Великую Болгарию. Это было разноэтническое образование, в состав которого, по-видимому, входили кроме болгарских также и венгерские племена. Как полагают исследователи, связь болгар с утрами отражена уже в самом этнониме «булгары», где первая часть «булга» является тюркской, а вторая восходит к утрам.

После разгрома Великой Болгарии хазарами в 60–70-х годах VII в. часть болгар во главе с ханом Аспарухом откочевала через восточноевропейские степи на Дунай. Это событие нашло отражение в хазаро-еврейской переписке. «Они [болгары] оставили свою страну и бежали, а те [хазары] преследовали их, пока не настигли их, до реки по имени Дуна»[20].

Вызывает сомнение, что это сообщение адекватно отражает событие. Конечно, хазары могли преследовать болгар после нанесенного им поражения, но предположить уход значительных масс населения в виде бегства обычного воинского соединения вряд ли возможно. Процесс переселения болгар с Дона на Дунай был сравнительно длительным. Как полагают некоторые исследователи, вначале они пытались закрепиться в районе Поднепровья, но после того, как их и здесь настигли хазары, ушли на Дунай.

Археологически путь болгар в Подунавье прослеживается очень слабо. Попытка связать с ними знаменитый Перещепинский клад, отождествив его с погребением хана Куврата, о чем уже упоминалось выше, не может быть признана безусловной. Во-первых, глухих свидетельств о каких-то «деревяшках», возможно, от гробовища, а также о находке человеческих костей (фрагменте черепа и коленной чашечки) не достаточно для утверждения, что мы имеем дело с погребением хана-кочевника. А во-вторых, весь ритуал захоронения никак не согласуется с выводом исследователей о христианстве Куврата. Не определенной остается также этническая принадлежность кладов-погребений возле сел Келигея — в дельте Днепра, Зачепиловка — на Полтавщине, Глодосы — на Кировоградщине, Вознесенка — на Днепре. Кроме общего вывода о том, что названные древности оставлены кочевниками, ничего более конкретного исследователям установить не удалось.

Набор золотых и серебряных вещей в памятниках типа Малая Перещепина имеет, по существу, интернациональный характер. Это серьги, витые гривны, плетеные цепи, ожерелья из бус, медальоны, лунницы, кресты, имевшие византийское происхождение. Поясные наборы, пряжки с прямоугольными или овальными дужками и щитовидными обоймами, плоские поясные наконечники, накладные бляшки имели распространение в дружинной среде практически всех евразийских кочевников, а также их оседлых соседей. Это относится и к предметам снаряжения всадника: удилам, стременам, седлам, пряжкам и бляшкам от конской сбруи.

Оружие представлено саблями, кинжалами, боевыми топорами, наконечниками копий и стрел.

Набор золотой и серебряной посуды из погребения-клада у села Малая Перещепина — блюда, тарелки, кувшины, вазы, кубки, амфоры, ритоны, ложки — произведены в мастерских Византии и Ирана. Наличие здесь 89 византийских монет, чеканенных между годами 582-м и 668-м, позволяет относительно точно датировать время, когда эти ценности зарыли в землю.

Значительный интерес представляет находка богатого клада у села Вознесенка Запорожской области. Как удалось установить В. А. Гринченко, он находился в одной из ям внутри прямоугольного укрепления, насыпанного из земли и камней. В состав клада входили ювелирные изделия из драгоценных металлов, дружинное снаряжение, две серебряные фигурки орла и льва, навершия знамен. Все это находилось вперемешку с золой и пеплом, а также пережженными человеческими костями. Это наблюдение позволило В. А. Гринченко сделать вывод о том, что открытый объект является коллективным сожжением воинов и полководца, осуществленным в военном лагере[21]. А. К. Амброз полагал, что перед нами — поминальный комплекс, который можно датировать первой половиной VIII в. и связывать с тюрками[22].

Временем прохождения болгар через южнорусские степи датируется целый ряд единичных захоронений, помещенных в насыпи курганов. Они выявлены на Днепре, в Херсонской и Николаевской областях. Погребения возле сел Христофоровка, Новая Одесса Николаевской области и Черноморское Херсонской области по погребальному обряду, характеру инвентаря и форме могильных ям в целом очень близки к ямным могильникам Подонья, Дунайской и Волжской Болгарии.

Описанная выше группа богатых погребений с конем, имеющая аналогии в позднеаварских могильниках, рядом исследователей связывается также с болгарами, а появление погребений богатых воинов с конем в самой Паннонии, по их мнению, вызвано участием кутригурского союза племен в аварских походах 30-х годов VII ст. на Византию.

Истории было угодно, чтобы тюрко-болгары превратились в славяно-болгар. Византийский церковный деятель и хронист Феофан Исповедник (760–818) и патриарх Никифор (758–829) свидетельствовали, что болгары во главе с ханом Аспарухом, придя на Балканы в 680 г., обнаружили здесь много славян, с которыми и образовали болгаро-славянское государство. Не исключено, что процесс славянизации болгар начался еще в Подонье, где их северными соседями были славяне, а также во время прохождения их через славянские земли на Дунай. Можно предположить также, что и переселенческая волна болгар втянула в себя какую-то часть славянского населения, которое уже с VI в. проложило дорогу в Балкано-Дунайские земли Византии.

Вероятно, одним из примеров славяно-болгарского синтеза может быть известное Пастырское городище. Памятник этот расположен в ареале пеньковской культуры, но выделяется своеобразием археологического комплекса. В свое время М. И. Артамонов видел в нем ставку кутригурского хана, хотя сколько-нибудь убедительных доказательств в пользу такого предположения не привел.

О. М. Приходнюк, осуществляющий стационарные раскопки Пастырского городища, пришел к выводу, что перед нами остатки ремесленного и военно-политического центра племен пеньковской культуры конца VII — середины VIII в. Преобладание в его археологическом комплексе гончарной керамики, в том числе и с зональным рифлением, наличие большого количества предметов ювелирного ремесла из меди, бронзы, серебра и золота, изготовленных с применением сложной византийской технологии и по дунайским образцам, позволило исследователю высказать мысль о так называемых дунайских выселенцах. Он полагает, что какая-то часть славянского населения была вытеснена из территории Нижнего Подунавья болгарской ордой Аспаруха и переселилась в район Поднепровья[23]. Они же будто бы принесли сюда в конце VII в. не только провинциально-византийскую технологию изготовления керамики и ювелирного ремесла, но и определенные типы вещей, в частности небольшие пальчатые фибулы.

Думается, это слишком сложное объяснение. Встречный славянский поток в конце VII в., в условиях непрерывного движения варваров, в том числе и антов, к границам Византии, маловероятен. Да и нет необходимости для такой искусственной конструкции. Речь ведь идет не о какой-то необитаемой территории, а о регионе, освоенном славянами задолго до конца VII в. Распространение провинциально-византийской технологии и дунайских типов вещей не обязательно должно связываться с переселением сюда больших групп людей. Для этого достаточно наличия экономических и культурных связей между регионами.

Убедительным подтверждением сказанного явилось замечательное открытие И. С. Винокура, сделанное им в селе Бернашовка Винницкой области в 1990 г. Речь идет о ювелирной мастерской конца V — первой половины VI в., обнаруженной на славянском селище. Среди 64 ювелирных формочек, выполненных из местных пород камня, находилась и двусторонняя форма для отливки пальчатых фибул. Пока это единственная находка такого рода для памятников середины третьей четверти I тыс. н. э.[24] Ранее Б. А. Рыбаковым и И. Вернером высказывались предположения, что пальчатые и зооморфные фибулы днепровского типа производились в Среднем Поднепровье по болгарским образцам.

По мнению И. С. Винокура, ассортимент ювелирных изделий бернашовской мастерской вполне вписывается в общеевропейскую моду середины — третьей четверти I тыс. н. э. Полноправными соавторами этой моды были и славянские мастера, работавшие в Пастерском, Бернашовке и других, еще не известных нам, ремесленных центрах.

В IX в. на восточных окраинах восточнославянского мира появились угры, или мадьяры. Путь их был длительным. Происходили они из угро-финской языковой семьи. Древней прародиной были южноуральские степи, которые в Средние века назывались Великой Венгрией. Примерно в VI–VII вв. венгры двинулись на запад.

Существует несколько точек зрения на то, где проходил их путь. Наиболее приемлемым кажется предположение Н. Я. Данилевского, который полагал, что венгры из своей прародины переселились вначале в Башкирию, а оттуда, теснимые печенегами, ушли через Волгу и Дон в район Медведицы и Хопра и далее в страну, получившую название по имени вождя венгров, Леведию[25].

Местонахождение последней до сих пор не имеет точной локализации. Большинство исследователей склонны располагать Леведию в причерноморских степях между Доном и Днепром. Э. Мольнар и И. Эрдели не согласились с этим выводом и отводят для этой венгерской страны лесостепную полосу между Воронежем и Киевом[26]. По мнению М. И. Артамонова, мадьяры под давлением хазар изначально ушли в Причерноморские степи и заняли крайнюю западную оконечность хазарских владений в междуречье Днепра и Дуная[27].

Но этот новый район расселения мадьяр получил название Этелькез (Ателькуза), что в переводе с венгерского означает «Междуречье». Следовательно, Леведию надо искать восточнее. Судя по сообщению Константина Багрянородного о том, что мадьяры «жили вместе с хазарами в течение трех лет»[28], можно с уверенностью локализовать Леведию землями, граничившими с собственно Хазарией.

Среди историков нет единого мнения относительно характера хазаро-венгерских отношений. Одним исследователям они представляются враждебными. Даже крепость Саркел будто бы была построена против венгров. Другие полагают, что венгры попали под власть Хазарского каганата и находились на положении его вассалов. Видимо, это утверждение более отвечает историческим реалиям. Оно находит подтверждение в сообщениях Константина Багрянородного, утверждавшего, что венгры «воевали в качестве союзников хазар во всех их войнах»[29]. За мужество и военную помощь каган Хазарии «дал в жены первому воеводе турок{1}, называемому Леведией, благородную хазарку из-за славы о его доблести и знаменитости его рода»[30]. В контексте дружественных отношений хазар и венгров может рассматриваться и акция хазарского кагана по избранию архонта венгров. Вначале этот высокий титул был предложен Леведию, но тот отказался от этой чести в пользу Алмуца (Алмоша) либо его сына Арпада. В конечном итоге именно Арпад был коронован в архонты венгров. Как пишет Константин Багрянородный, этот ритуал был исполнен по древнему хазарскому закону — Арпада подняли на щите. «С тех пор и до сего дня они (венгры. — П. Т.) выдвигают архонта Туркии из этого рода»[31].

При столь добрых взаимоотношениях хазар и венгров уход последних в Ателькузу не вполне объясним. М. И. Артамонов полагал, что случилось это под давлением хазар, отчего-то отказавших венграм в покровительстве.

В изложении Константина Багрянородного ситуация, вынудившая венгров уйти из Леведии, выглядит более сложной. И усложнили ее прежде всего печенеги. Они вторглись в пределы Хазарии. Хазары нанесли им поражение и вытеснили из собственной земли, после чего печенеги населили землю венгров. Произошло ли это с согласия кагана, либо у того не было сил выбить печенегов и оттуда, сказать трудно. Печенеги же на этом не успокоились и нанесли сокрушительное поражение венграм. «Когда же меж турками (венграми. — П. Т.) и пачинакитами (печенегами. — П. Т.), тогда называвшимися кангар, состоялось сражение, войско турок было разбито и разделилось на две части. Одна часть поселилась к востоку, в краях Персии […] а вторая часть поселилась в западном краю вместе с их воеводой и вождем Леведией, в местах, именуемых Этелькез»[32]. Как полагают исследователи, уход венгров в Ателькузу произошел около 850 г.

В IX в. союз венгерских племен также находился в постоянном соприкосновении с восточными славянами. На это время приходится активный процесс формирования Древнерусского государства во главе с Киевом. Восточные авторы (Ибн Русте, Гардизи) свидетельствуют о частых набегах венгров на земли славян, о захвате ими богатой добычи и пленных.

Глухим отголоском венгеро-славянских отношений IX в. являются сообщения «Повести временных лет». В статье 898 г. читаем: «Идоша угри мимо Киевъ горою, еже ся зоветь нынѣ Угорьское, и пришедъше к Днѣпру сташа вежами; бѣша бо ходяше аки се половци. Пришедше отъ въстока и устремишася чересъ горы великия […] и почаша воевати на живущая ту волохи и словѣни. Сѣдяху бо ту преже словѣни, и волохове прияша землю словеньску: Посемъ же угри прогнаша волъхи, и наслѣдиша землю ту, и сѣдоша с словѣны, покоривше я подъ ся, и оттоле прозвася земля Угорьска»[33].

В. П. Шушарин полагает, что традиция, использованная летописцем Нестором, не знала о каких-либо военных действиях венгерского союза племен против Киевской Руси во время их прохождения на запад[34]. В действительности из цитированного выше летописного текста можно сделать вывод прямо противоположный. Замечание летописца — «бѣша бо ходяще аки си половци» — свидетельствует о далеко не мирном прохождении угров по русской земле. О нападении венгров на славян сообщают восточные авторы ал Марвази, Гардизи, Ибн Русте и другие. Согласно им, мадьяры господствуют над всеми соседними славянами, налагают на них тяжелые оброки и обращаются с ними, как с военнопленными. Ибн Русте отмечал, что венгры «отводят этих пленников берегом моря к одной из пристаней Румской земли, где и продают их в качестве рабов»[35].

Не исключено, что венгры, находившиеся в подчинении Хазарского каганата, выполняли по его поручению роль сборщиков оброка из славянских племен.

Как предполагала А. Н. Москаленко, восточные славяне в связи с венгерской опасностью соорудили на среднем Дону укрепления типа городища Титчиха, первый строительный период которого датируется IX в.[36]

Подтверждением этих сообщений является и рассказ венгерского анонимного хрониста рубежа XII–XIII вв. об угро-русской войне конца IX в. После неудачного для русских сражения вблизи Киева между сторонами состоялись переговоры, в результате которых был заключен мирный договор. Русские якобы согласились с требованиями венгерского вождя Алмоша об уплате ежегодной дани в размере 10 тыс. марок, в свою очередь предложив утрам покинуть пределы Руси. Просьба русских князей, как пишет хронист, была удовлетворена[37].

Упоминание в рассказе Галича и Владимира-Волынского свидетельствует о расширении канвы русско-венгерских отношений в IX в. за счет событий более позднего времени, в том числе и современных Анониму.

В действительности утверждения хрониста о «подчинении земли Русов» венграм и о выплате им ежегодной дани Русью не должны восприниматься всерьез. Они появились в значительной степени под влиянием событий, связанных с частыми походами венгерских королей на Галичину и Волынь в конце XII — начале XIII в. Являясь придворным историографом, Аноним пытался оправдать историческую правомерность претензий венгров на западнорусские земли.

Социальный заказ, как это нередко бывает, обусловил многие анахронизмы хроники. В действительности венгерский союз племен, проходивший в IX в. через восточнославянские земли в Подунавье, не был настолько мощным, чтобы попутно превратить Киевскую Русь в своего данника. Возможно, имел место факт разовой выплаты Русью венграм какой-то денежной суммы, в качестве откупа за мир, но это обычная практика межгосударственных отношений Средневековья.

Исторические события третьей четверти IX в. обернулись так, что венграм было не до завоеваний русских земель. Печенеги, которые изгнали венгров из Леведии, вынудили их покинуть и Ателькузу. Константин Багрянородный сообщает, что «через некоторое время пачинакиты, напав на турок изгнали их вместе с их архонтом Арпадом»[38]. В X в. Ателькуза — это уже земля печенегов.

Разумеется, русско-венгерские отношения IX в. не сводились только к военным столкновениям. Были периоды и вполне мирных контактов. Некоторые исследователи полагают даже, что киевский князь Аскольд и венгерский вождь Алмош находились в дружественных отношениях. К сожалению, каких бы то ни было источников, которые бы подтвердили это предположение, нет.

Наши знания венгерских древностей основываются на исследованиях археологов, осуществленных преимущественно в Венгрии. К сожалению, по пути следования венгров на Дунай сколько-нибудь значительных памятников выявить не удалось.

До сих пор на территории Восточной Европы известно всего несколько венгерских захоронений. Одно из них обнаружено в конце XIX в. в селе Воробьеве на Воронежщине. Это было погребение всадника и его боевого коня. При погребенном находились: меч, два железных наконечника копья, железные наконечники стрел, перстень, серебряные бляшки от поясного набора. Сохранились удила, железное кольцо, часть железного стремени[39]. Венгерские погребения раскопаны на берегу Днепра возле села Волошенское, а также у села Твердохлебы на Полтавщине. В последнем сохранились серебряные портупейные бляшки, украшенные пальметами, мотивами звериного стиля.

В свое время С. А. Плетнева выявила в Приазовье и в низовьях Дона поселения кочевников VII–IX вв., которые она связала с болгарами. Среди немногочисленных материалов, собранных на этих поселениях, выделяются котлы с внутренними ушками. Примечательно, что такие сосуды характерны для венгерской материальной культуры. На территории современной Венгрии они продолжали бытовать и в последующие времена. И. Эрдели выделил образцы венгерской посуды с внутренними ушками на Карнауховском поселении, а также в Саркеле. Отдельные находки венгерских вещей встречены при раскопках Большого Боршевского и Архангельского городищ. Речь идет о круглых бронзовых бляхах со следами позолоты и пальметочным орнаментом[40].

Как и другие народы, входившие в сферу хазарского влияния, Древневенгерский союз основой своего хозяйственного уклада имел кочевое скотоводство и плужное земледелие. Такой быт называется полукочевым. Живой венгерский язык сохранил группу слов аланского и болгаро-тюркского происхождения, которые связаны отчасти с земледелием, а отчасти — и с торговой деятельностью.

Судя по раскопкам венгерских могильников IX — первой половины X в., исследованных к востоку от Дуная, наиболее характерными образцами их вещественного материала являются серебряные, часто позолоченные литые бляшки, которые украшали мужские пояса, конскую сбрую, женскую одежду. По своему узору и технике изготовления они входят в круг салтовских и северокавказских ювелирных изделий.

Массовая категория вещей из венгерских могильников — это предметы вооружения (железные наконечники копий, боевые топоры, наконечники стрел, луки), конское снаряжение (стремена, удила, седла). Типологические системы этих вещей, художественный стиль и технические традиции также сложились на восточноевропейских степных просторах.

В целом, материальная культура венгров в период их обитания в Восточной Европе, несмотря на ряд отличительных черт, имела салтово-маяцкий облик. Этим, видимо, объясняется трудность вычленения ее специфики и этнической атрибуции конкретных памятников именно как венгерских.

Глава 2

Хазары и Русь

В VII в. в нижнем междуречье Волги и Дона образовалось Хазарское государство, объединившее под своим владычеством многие народы: собственно хазар, алан, болгар, буртасов, мадьяр, печенегов, марийцев. В данническую зависимость от хазар попали также некоторые восточнославянские союзы племен, в том числе поляне, северяне, вятичи. На раннем этапе хазарской истории в сфере интересов каганата пребывали, по-видимому, и славяне-анты. В период расцвета, который приходился на конец VII — начало IX в., власть Хазарии простиралась на Северный Кавказ, Крым, Волжскую Булгарию и некоторые другие сопредельные земли. Главной частью Хазарского государства был бассейн Средней и Нижней Волги. Здесь же, в самом устье Волги, находилась столица Хазарии — город Атиль.

Раннесредневековые авторы изображают хазар VII в. как полудиких кочевников, вполне сопоставимых с гуннами, с которыми их нередко отождествляли[41]. Византийские и арабские авторы причисляли хазар к тюркской языковой семье. Сами хазары считали себя по происхождению родственниками угров, авар, гузов, болгар и савиров. По языку хазары сближались с болгарами. Ал Истахри, а также Ибн Хаукаль писали, что «язык болгар подобен языку хазар». Согласно ал Бируни, «болгары и сувары говорят особым языком, смешанным и тюркского и хазарского».

По свидетельству современников, хазары были прирожденными всадниками, широкоскулыми, длинноволосыми. Питались они мясом, кобыльим и верблюжьим молоком. Согласно Ибн Русту, хазары зимой обитали в городах, а летом уходили в степь. Постепенно происходил процесс перехода хазар к земледельческим занятиям. Ал Истахри и Ибн Хаукаль отмечают, что в окрестностях хазарской столицы Атиль находились пахотные поля. Там выращивали по преимуществу рис, который наряду с рыбой стал основной пищей хазар.

Из письма хазарского царя Иосифа визирю Кордовского халифата Хаздаю Ибн Шапруту, написанному в 961 г., явствует, что население Хазарии делится на кочевников и оседлых. К кочевникам исследователи относят печенегов, к оседлым — хазар.

Как считал А. П. Новосельцев, в IX–X вв. в районах Хазарии, где имелись условия для развития земледелия, значительная часть ранее кочевого населения перешла к оседлой (или полуоседлой) жизни и занятию земледелием[42].

Важное, может быть, определяющее место в экономике Хазарии занимала торговля. Хазарское государство с самого начала своего существования утвердило контроль над важнейшими путями международной торговли. К ним прежде всего относились пути из Европы в страны Передней Азии, а также к черноморским рынкам. По сообщению арабских географов, Хазария производила и вывозила из собственной страны рыбный клей. Мед, воск, меха, а также рабов везли через Хазарию из стран буртасов, булгар, печенегов, Руси.

Международная торговля Хазарии находилась в руках трансэтнического еврейского торгового капитала, но в нее были вовлечены также мусульманские и славяно-русские купцы.

Согласно свидетельству Ибн Хордадбега, русские купцы плавали не только по Румскому (Черному) морю, но также и по морю Джурджана (Каспийскому). Иногда они возили товары на верблюдах из Джурджана в Багдад[43].

В пределах собственно Хазарии и территорий, находившихся с ней в даннических отношениях, имел хождение арабский дирхем, который чеканили в государствах Средней Азии, Ирана и Северной Африки. Еврейские купцы называли дирхем «шэлэг», что означало «белый» или «серебреник». Эта денежная единица нашла отражение в русской летописи.

Хазарское государство имело достаточно структурированную систему управления. На верхней ступени власти находилось два человека: хакан и его заместитель — бек. Формально титул «хакан» означал у тюркских народов VI–X вв. верховного правителя, которому подчинялись другие властители. Вероятно, на первом этапе существования Хазарского государства верховенство хакана не подвергалось сомнению. Он оставался реальным властителем страны. Позже ситуация изменилась коренным образом. Царские полномочия постепенно переходят к беку. На переходном этапе как считают исследователи, установилось своеобразное двоевластие хакана и бека, затем вся реальная власть окончательно переходит к беку, который уже именуется титулом «царь». Хакан содержится во дворце царя, он является лишь символом власти, причем совершенно незащищенным от произвола царя.

Хазары, как и другие подвластные им тюрко-ираноязычные народы, первоначально были язычниками. Они поклонялись различным божествам, первым среди которых был Куар — бог молний. Другое хазарское божество носило имя Тангри-хана, ему приносили в жертву лошадей в священных рощах. Хазары поклонялись также огню, воде, луге. Распространенный среди хазар культ лошади неоспоримо подчеркивает их связь со степными кочевниками, а поклонение священным деревьям, вероятно, позаимствовано от соседних оседлых народов, не исключено, что и от восточных славян.

С 40–50-х годов VIII в. в Хазарии наметились тенденции к утверждению монотеизма. Вначале это были ислам и христианство, а уже в IX в. преобладание получает иудаизм, главным образом среди правящей и торговой верхушки общества. Это в конечном итоге сыграло роковую роль в исторических судьбах Хазарского государства. Царь и его окружение, принявшие иудаизм, потеряли духовную связь со своими подданными, исповедовавшими в массе своей ислам, христианство, различные языческие культы.

Народы, входившие в состав Хазарского каганата, создали в VII–X вв. своеобразную и яркую культуру, вошедшую в научную литературу под названием салтово-маяцкой. Археологически она представлена сезонными стойбищами, поселениями, укреплениями (состоящими из земляных валов и каменных стен), могильниками, а также остатками городов. Один из таких городов находился на Северском Донце, вблизи современного села Верхний Салтов, которое и дало название культуре. К числу больших городов Хазарии относились также Самандар, Атиль, Саркел.

Археологические исследования показали, что хазары умели сооружать стационарные жилища, которые возводились из дерева и самана и обогревались печами-каменками или открытыми очагами. В Подонье, на месте кочевий, сохранились остатки легких жилищ типа юрт с открытыми очагами.

Высокого уровня достигло в Хазарии ремесленное производство, в частности кузнечное, ювелирное, кожевенное, гончарное. На всей территории распространения салтово-маяцкой культуры выявлены ремесленные центры, обеспечивавшие земледелие, военное дело, быт необходимыми наборами орудий труда (топоры, серпы, наральники, мотыги), оружия (сабли, кольчуги, боевые топоры, колья, стрелы, шлемы), конской сбруи (стремена, седла, удила, пряжки), ювелирных украшений (серьги, бусы, наременные бляшки, браслеты, фибулы). Гончары салтово-маяцкой культуры славились изготовлением особого вида столовой керамики, преимущественно серо- и чернолощеной. Ассортимент ее чрезвычайно разнообразен. Это кувшины, кружки, кубышки, миски, горшки. Известны также небольшие красноглиняные ойнахои, огромные горшки-пифосы для хранения продуктов.

Яркое представление о культуре племен и народов, составляющих Хазарское государство, дают исследования могильников. Для населения Подонья и Северского Донца характерны захоронения в катакомбах и ямах. В Крыму и Приазовье обнаружены ямные могильники. Судя по тому, что до наших дней не сохранились наземные признаки захоронений, можно предположить, что их в виде курганных насыпей и не было. Исследователи пришли к выводу, что население, хоронившее своих покойников в катакомбах, было аланами. Ямные могильники оставлены болгарами.

На окраинах хазарского владычества обнаружен целый ряд памятников VII–VIII вв., этническая принадлежность которых до сих пор остается предметом острых дискуссий. Речь идет, главным образом, о так называемых кладах-погребениях у села Малая Перещепина Полтавской области, у села Гладосы Кировоградской области, у села Вознесенка Запорожской области, у села Мартыновка Черкасской области и ряде аналогичных памятников.

Отдельные из этих комплексов состояли из большого количества золотых и серебряных вещей. Так, в кладе у села Малая Перещепина найдено около 21 кг только золотых ювелирных изделий, в Гладосском — около 3 кг, в Вознесенском — 1,2 кг. Большинство изделий этих кладов изготовлено в мастерских Византии и Ирана.

М. И. Артамонов полагал, что так называемая перещепинская культура связана с хазарами и ее появление в Поднепровье явилось следствием вторжения в эту область именно хазар. Названные комплексы, найденные в погребениях с трупосожжениями, принадлежали тюркским вождям, возглавлявшим хазарские воинские отряды.

Д. Т. Березовец считал, что «клады» Мартыновский, Перещепинский, Вознесенский и Гладосский оставил в Поднепровье народ «рос», имевший самое непосредственное отношение хазарам и салтовской культуре.

И. Вернер, а в последнее время Ч. Бадинт отнесли комплекс в селе Малая Перещепина к захоронению князя Великой Болгарии Куврата, который умер в 668 г.[44]

А. И. Айбабин, проанализировав материалы вновь выявленного кочевнического погребения с конем у села Ясиново Николаевской области и обнаружив в них вещи, аналогичные вознесенским и перещепинским, пришел к выводу, что данный комплекс, как и аналогичные ему, следует связывать с хазарами[45].

Погребения, сопровождающий инвентарь которых имеет черты, сходные с комплексом Малоперещепинского клада, открыты в Присивашском регионе, а также в бассейне реки Молочной. Датируются они VI–VII вв. Это впускные трупоположения с конем. Инвентарь характеризуется находками луков, колчанов, палашей, стремян, удил, наконечников стрел. По обряду захоронений и типологии вещей погребения имеют бесспорно тюркский характер. Что же касается конкретной этнической их атрибуции, то здесь возникают значительные трудности. Исследователи связывают их с болгарами (кутригурами), утрами и даже аварами[46].

Предположения о том, что комплексы перещепинского типа являются инвентарем могил кочевнических вождей, представляются логичными, однако не безусловными. Возникает, в частности, вопрос, каким образом Куврат или другие кочевнические вожди оказались далеко на севере от своих кочевий в регионе расселения восточных славян. Объяснение, согласно которому Куврат проиграл какое-то сражение хазарам, ушел на соединение с кутригурами и умер в пути, выглядит несколько искусственно. Не выдерживает критики и положение о том, что кочевников в этих комплексах выдает ирано-византийский набор вещей, якобы награбленных ими во время похода совместно с сасанидами в 626 г. на Константинополь. Во-первых, таким же образом ирано-византийские вещи могли попасть и к славянским вождям, которые со своими дружинами также осуществляли походы на Византию. А во-вторых, нельзя исключать проникновение сасанидских и византийских вещей в лесостепные регионы и посредством торговли.

Анализируя местонахождение и состав кладов Среднего Поднепровья (Трубчевского, Мартыновского, Малоржавецкого, Вильховчикского, Хапкого — на Правобережье; Козиевского, Колосковского, Новоодесского, Суджанского, Цыпляевского — на Левобережье), О. М. Приходнюк, В. А. Падин и Н. Г. Тихонов пришли к выводу, что практически все они связываются с ареалами славянских культур — пеньковской и колочинской. Следовательно, есть не меньше оснований считать владельцами вещей антскую знать, накопившую эти богатства, в том числе и в результате военных походов на Балканы[47]. Многие вещи этих кладов, прототипы которых находились в Подунавье, Крыму, Византии, были изготовлены местными приднепровскими и поднестровскими ювелирами. К ним относятся пальчатые и зооморфные фибулы, зооморфные и антропоморфные нашивные пластины, пластины с различными геральдическими знаками и др. После обнаружения крупных ремесленных центров типа Пастырского на Черкасщине и Бернашевки на Винничине[48] предположение это получило документальное подтверждение.

Согласно ряду исследователей, в частности О. Прицаку, Ч. Балинту и другим, западная граница хазарского государства проходила по Днепру и Южному Бугу. Убедительных доказательств в пользу этих утверждений нет. Судя по сведениям древнерусской летописи, к этим рубежам, вероятно, простиралась лишь временная хазарская юрисдикция, заключавшаяся в обладании правом сбора дани из некоторых восточнославянских союзов племен.

Собственно, именно это утверждал каган Иосиф в своем знаменитом письме Хаздаю Ибн Шапруту. Согласно ему, вятичи и северяне, именуемые соответственно «в-н-н-тит» и «с-в-р», живут недалеко от реки Атиль (Волги) на открытой местности и в укрепленных стенами городах, служат кагану и платят ему дань.

Некоторые исследователи считали это сообщение выдумкой Иосифа, призванной создать о своем государстве как можно более сильное впечатление. Но сомнения здесь не должно быть. То же самое сообщается и в «Повести временных лет». Другое дело, когда это было — во времена Иосифа или значительно раньше.

Мнения исследователей о времени утверждения хазарского господства над частью славян основываются на предположениях, а поэтому они разноречивы и неоднозначны. Наиболее реалистичным представляется вывод М. С. Грушевского, считавшего, что сведения «Повести временных лет» о подчинении некоторых восточнославянских племен хазарам, скорее всего, относятся ко второй половине VII — первой половине VIII в.[49] Согласно М. И. Артамонову, левобережные славяне действительно находились под властью хазар, но уже в конце VIII — начале IX в. часть их, а именно — поляне, освободилась от хазарской зависимости[50]. Б. А. Рыбаков не склонен видеть в сообщениях летописи указания на длительное подчинение восточных славян хазарам. Выплата славянами дани рассматривается им как «проездная пошлина»[51].

Особую позицию в славяно-хазарских отношениях занял О. Прицак, по существу объявивший раннюю Русь хазарским каганатом, восточнославянский Полянский союз — хазарами, а ранний Киев — хазарским городом на Днепре[52].

К этим оригинальным выводам О. Прицак пришел в результате анализа найденного письменного документа, так называемого киевского письма, написанного хазарским евреем в Киеве в начале X в.

Казалось бы, обычная вещь. В хазаро-еврейском письме из Киева содержатся хазарские личные имена. Придерживаясь обычной исследовательской логики, можно прийти к выводу, что Киев в этот период поддерживал отношения с Хазарией и в нем проживали выходцы оттуда (вероятно, купцы). Но в этом ничего необычного нет. На основании свидетельств «Повести временных лет», сообщившей о наличии в Киеве урочища «Казаре», давно уже сделан вывод о том, что речь здесь идет о торговой колонии хазарских купцов. В представлении же О. Прицака, хазарские имена указывают на то, что Киев был хазарским городом, построенным на западной границе Хазарии.

Этимологические разыскания названия «Киев» привели О. Прицака к утверждению, что оно происходит от собственного имени «Куя», которое носил «министр вооруженных» сил Хазарии хорезмиец Куя. Он же построил крепость в районе села Берестово и разместил там оногурский гарнизон, якобы нанятый хазарами для охраны своих западных границ. От старой формы названия «огрин» («оногур») О. Прицак вывел и название урочища «Угорское»[53].

Таким образом, согласно О. Прицаку, название «Киев», само по себе в своей древнейшей форме хорезмийского (восточно-иранского) происхождения, ню политически и культурно должно быть признано хазарским.

В качестве еще одного аргумента исследователь приводит название Копыревогоо конца Киева, которое якобы происходило от имени народа кабар. В славянской транскрипции оно могло звучать как «копир». Эта этимология, по мнению О. Прицака, подтверждает, что киевский внутренний город был первоначально заселен хазарскими кабирами (копирами).

В этих построениях исследователя практически все зиждется на искусственных посылках, начиная от конструирования лингвистических структур и кончая собственно исторической топографией Киева. Никаких следов крепости IX в. в районе урочища Угорского археологически не выявлено. Что касается Копыревого конца, то это не только не внутренний город, но даже и не окольный. Еще более существенным аргументом против версии хазарского Киева является археологический материал. В массе своей он типично славяно-русский. Вещи хазарского круга (салтово-маяцкие) в Киеве встречаются в единичных экземплярах. Не выдерживает испытания археологией и утверждение о постройке Киева хазарами не ранее первой половины IX в. Широкие исследования, осуществленные в историческом ядре города, убедительно свидетельствуют, что Киев изначально формировался как восточнославянский поселенческий центр.

Жертвой этимологических построений О. Прицака оказались и поляне, превратившиеся из летописного восточнославянского племени в хазарское. Связав название полян с апеллятивом «поле» и предположив, что в районе Киева на полей не было, только леса, О. Прицак пришел к выводу, что до прихода берега Днепра поляне обитали в степях на восток от него.

Других письменных источников в решении вопроса о том, кто такие поляне и откуда они пришли, кроме «Повести посменных лет», нет. И не случайно именно ее сведения привлечены О. Прицаком для обоснования тезиса о хазарстве полян. Обнаружив, что летописец в двух случаях упомянул полян в одной группе с северянами и вятичами, он сделал вывод, что они были левобережными южными соседями северян и вятичей, следовательно, хазарами. Делать такой ответственный исторический вывод на основании столь сомнительного наблюдения по меньшей мере несерьезно. К тому же поляне значительно чаще выступают соседями древлян и северян, нежели вятичей. Летописец в ряде мест совершенно определенно объединяет полян и древлян в одну группу, противопоставляя ее другой, которую составляли радимичи и вятичи. «Полянамъ же живущим особѣ, яко же рекохомъ, сущимъ от рода словѣньска, и нарекошася поляне, а древляне от словѣнъ же, и нарекошася древляне; радимичи и вятичи от ляховъ»[54].

О. Прицак, исходя из убеждения, что поляне являлись хазарским народом, поставил под сомнение и сообщение летописи о том, что они были данниками хазар. Согласно историку, это более поздний вымысел редактора «Повести временных лет».

О хазарской дани полян в летописи сообщается трижды: в недатированной части «Повести временных лет» и в статьях 859 и 862 гг. Непредвзятый анализ этих сообщений не дает оснований для обвинения летописца в вымысле.

Вот текст из недатированной части: «По сихъ же лѣтѣхъ по смерти братѣѣ сея (Кия, Щека и Хорива. — П. Т.)быша обидимы древлями и инѣми околными. И наидеша я хазарѣ, сѣдящая на горах сихъ в лѣсѣхъ, и рѣша хазари: „Платите намъ дань“. Обдумавше же поляне и вдаша от дыма мечь, и несоша хазари ко князю своему и къ старѣйшинымъ своимъ»[55].

Старейшины увидели в этой дани недоброе знамение, которое указывало на то, что со временем не поляне хазарам, а хазары полянам будут платить дань. Так оно и произошло, подытожил статью летописец: «Володѣють бо казары руськие князи и до днешнего дня»[56].

В статье 858 г. сообщается, что «хазары имаху на полянѣх и на сѣверѣх, и на вятичѣхъ, и маху по бѣлѣ и вѣверицѣ от дыма»[57]. Здесь О. Прицаку показалось подозрительным упоминание в качестве дани беличьих шкурок — белки, дескать, не водились в этой части Европы. Это элементарное недоразумение. Говоря словами летописца, можно сказать, что они водятся здесь и до внешнего дня.

Для доказательства тождества хазар и полян О. Прицаку пришлось по-новому прочесть и статью 862 г., в которой говорится, что жители Киева 60-х годов IX ст. пребывали в даннической зависимости от хазар. «И мы сѣдимъ родъ ихь (Кия, Щека и Хорива. — П. Т.), платяче дань хозарамъ»[58]. Этому сообщению «Повести временных лет», которое затем вошло и в Ипатьевский летописный свод, О. Прицак противопоставил статью 862 г. Лаврентьевской летописи. В ней говорится: «И мы сѣдимъ, платяче дань родомъ их, козарамъ»[59]. Данная редакция действительно не совсем четкая, но ведь исследователи летописей уже давно пришли к выводу, что правильное прочтение статьи 862 г. содержится в Ипатьевской летописи. А. А. Шахматов предложил уточненную ее редакцию: «А мы сидим, род их, и платим дань хазарам».

Подводя итог сюжету о ранних хазаро-славянских контактах, следует отметить, что, несмотря на попытки поставить сведения «Повести временных лет» под сомнение, они верно отражают исторические реалии. Ни к полянам, ни к Киеву хазары не имели другого отношения, кроме того, что на определенном этапе истории, вероятно во второй половине VIII в., они распространили на них данническую зависимость.

Арабские авторы сообщают, что Русь и славяне в период хазарского господства составляли не только значительную часть войска, но также и прислугу хазарских царей.

В литературе нередко можно встретить утверждение, что Хазарский каганат оказал исключительно благотворное влияния на культурное и государственно-политическое развитие восточных славян.

Что касается культурного влияния, то оно не было сколько-нибудь значительным. Раскопки Киева и других Полянских центров показывают, что в их слоях содержатся лишь отдельные вещи хазарского происхождения, которые не оказали заметного влияния на развитие местной материальной культуры. Более заметно хазарское присутствие в северянской среде. Обнаруживаемые здесь памятники волынцевской культуры VII–VIII вв., особенно городища, отличаются сравнительно большим количеством находок салтовского облика. Это гончарная керамика: горшки темно-коричневого цвета, лощеные волнистыми и горизонтальными полосами, серолощеные кувшины, красноглиняные амфоры с зональным мелким рифлением. Соотношение ее с местной лепной керамикой выражается цифрами 1 к 10–15. На волынцевских памятниках обнаруживаются стеклянные бусины с впаянными в них бронзовыми колечками, антропоморфные бляшки поясных наборов, зеркала, которые имеют аналогии в раннесалтовских древностях.

Характерно, что на следующем этапе жизни северянского союза племен, представленном памятниками роменской культуры VIII–X вв., его культурные связи с хазарским миром практически затухают. Вероятно, это связано с тем, что северяне в этот период освободились от хазарской зависимости.

Более ощутимым оказалось влияние Хазарии на формирование экономических и политических структур восточных славян. Есть основания утверждать, что раннерусская система дуумвирата на киевском столе была позаимствована от хазар. В пользу этого свидетельствует, в частности, и то, что киевские князья носили титул хакана или кагана. Разумеется, переоценивать степень благотворного влияния Хазарии на восточных славян не следует. Государство Русь развивалось и крепло не столько под патронатом Хазарского каганата, сколько в постоянном противоборстве с ним. К тому же, Русь также оказывала влияние на хазар. Русская летопись упоминает в составе дружины Игоря хазар христианского вероисповедания, которые присягали на верность русско-византийскому договору 944 г. в соборной церкви св. Ильи.

Есть основания полагать, что уже при первых киевских князьях — соправителях Аскольде и Дире (60–80-е годы IX в.) хазарская власть была преодолена в собственно «Русской земле». Никоновская летопись сообщает об избиении Аскольдом и Диром печенегов после их похода на Византию[60].

Поскольку печенегов в это раннее время в Поднепровье еще не было, исследователи делают вполне правдоподобное предположение о том, что под ними подразумеваются хазары и венгры[61].

Более успешной попытка объединения восточных славян вокруг Киева была при следующей паре киевских соправителей — Олеге и Игоре.

Летопись сообщает, что Олегу удалось в продолжение 882–885 гг. подчинить Киеву большинство восточнославянских племен. В 884 и 885 гг., согласно «Повести временных лет», были освобождены от хазарской дани северяне и радимичи. При этом в летописи отсутствуют упоминания о военном конфликте Руси и Хазарии.

Не исключено, что русские летописцы просто не имели документальных сведений о русско-хазарских отношениях времени княжения Олега и Игоря. В Кембриджском документе конца XI — начала XII в., описывающем события X в. в Восточной Европе, есть данные о столкновении интересов Руси и Хазарии, а также о коварстве византийского императора Романа. «Роман же (злодей) послал также большие дары Хальгу, царю Русии и подстрекнул его на его (собственную) беду. И пришел он ночью к городу Самбараю и взял его воровским способом, потому что не было там начальника, раб Хашманая». В отместку за это хазары пошли снова на города Византии, очевидно в Крыму, и овладели тремя. Затем Песах (вероятно, каган) «пошел войною на Хальгу и воевал […] и Бог смирил его перед Песахом. И нашел […] добычу, которую тот захватил из Самбарая. И говорит он: „Роман подбил меня на это“»[62].

После этого хазарский властелин якобы вынудил Олега осуществить поход на Константинополь, во время которого русские воины были осилены греческим огнем. Потерпев поражение от греков, Олег не вернулся в свою страну, но пошел морем в Персию, где его ожидало новое поражение. В результате этих неудач, как свидетельствует Кембриджский документ, русские попали в зависимость от хазар.

Разумеется, было бы напрасно ожидать в документе, отстоящем от описываемых событий на два столетия, адекватного их отображения. Здесь явно спутаны события, случившиеся при Олеге и при Игоре. Определенной поправки требует и утверждение о распространении на русских в начале X в. даннической зависимости от хазар. И тем не менее общий смысл русско-хазарских отношений отражен правильно. Вряд ли Хазария безропотно уступила свою власть над племенными союзами северян и радимичей.

С середины X в. Киевская Русь все активнее определяется как доминирующая сила в тех регионах, где раньше господствовала Хазария. Речь идет прежде всего о восточных торговых путях и рынках. По существу, подтверждением этого является сообщение царя Иосифа Хаздаю Ибн Шапруту о том, что важнейшая задача Хазарии заключается в том, чтобы не пропускать корабли русов через устье Волги в Каспийское море.

Реализовать эту задачу, как свидетельствуют письменные источники, Хазарии полной мерой так и не удалось. Русь пробивалась к восточным рынкам силой оружия и, несмотря на понесенные потери (по сообщению ал Масуди русские только в одном сражении в устье Волги потеряли около 30 тыс. человек){2}, стала постоянным фактором в Каспийско-Кавказском регионе.

В пользу этого свидетельствует Кембриджский документ. Отметив злодеяния византийского императора Романа против евреев, неизвестный автор пишет, что его союзником в это время был царь Руси Хлга (Олег). «Но злодей Романус послал большие дары Хлгу, царю Руси, подстрекнув его совершить злое дело. И пришел тот ночью к городу Смкрии и захватил его обманным путем, так как не было там правителя, раб Хашманая». Из дальнейшего рассказа Кембриджского анонима явствует, что русские были одной из трех (еще Хазария и Византия) противоборствующих сил, чьи интересы сталкивались в Каспийско-Кавказском регионе.

Интересен в этом плане и поход русов в Закавказье в 943–944 гг. Как справедливо полагал М. И. Артамонов, русы прошли с Дона на Волгу, а оттуда — в Каспийское море. Этот путь им «услужливо» открыли хазары[63]. А. П. Новосельцев считал, что Хазария в 40-е годы X в. была уже просто не в силах помешать проходу русских судов[64].

Могущество Хазарии неуклонно шло к закату. К 50-м годам X в. она превратилась во второстепенное государство, не способное удержать в сфере своего влияния огромные территории. Одно за другим отпадали от нее прежние владения. Наступила очередь и вятичской земли, дольше всех находившейся в даннической зависимости от Хазарии. Киев, который в годы правления Олега и Игоря не проявлял особой активности в Волго-Окском регионе, наконец вспомнил, что вятичи тоже славяне и все еще подвластны хазарам. Святослав в 964 г. осуществил поход в землю вятичей, но подчинить их себе, по-видимому, не смог. Для этого ему понадобилось еще два похода. Один на Хазарию в 965 г. и второй, в следующем году, на вятичей. Летописец под 966 г. отметил: «Вятичи победи Свтославъ, и дань на нихъ възложи»[65].

Можно без сомнения утверждать, что сговорчивость вятичей стала возможной после нанесенного Святославом удара по Хазарии. Летописное сообщение о победе Святослава над хазарами во главе с каганом, овладении Саркелом, о победах над ясами и косогами не содержит указания на полное уничтожение Хазарии, но бесспорно свидетельствует о значительности нанесенного ей урона. В результате этого похода Русь овладела Волго-Окским междуречьем, вышла к Дону, а также закрепилась на Таманском полуострове.

Согласно сообщению «Повести временных лет», во времена княжения Владимира Тмутаракань представляла собой одно из русских княжеств, на его стол был посажен Мстислав Владимирович. Безусловно, важным Для Руси было овладение хазарской крепостью Саркел, находившейся на границе домена Хазарского каганата. Уже с конца IX в. здесь поселились печенежские наемники, которые не только охраняли границы Хазарии, но и нападали на соседние славянские земли. После взятия крепости и превращения ее в русский форпост Белая Вежа печенежско-огузский ее гарнизон оказался на службе у киевского князя. Здесь же располагался и отряд древнерусских дружинников. Исследователи на основании сообщений Ибн Хаукаля, ал Мукаддаси, Ибн Мискавейха пришли к выводу, что кроме похода 965 г. Святослав предпринял еще один поход на Хазарию в 968–969 гг. На этот раз он захватил столицу хазарского государства город Атиль и, по-видимому, окончательно подорвал его жизнеспособность. А. П. Новосельцев считал, что русские гарнизоны оставались в Атиле и Самандре вплоть до 990 г. и ушли оттуда только под давлением Хорезма[66]. Потеряв к концу X в. владения на Северном Кавказе, в Подонье, на Тамани и Крыму, Хазария доживала последние дни, по-видимому, лишь в небольших пределах Нижней Волги. Судя по сообщению дербентской хроники, окончательно Хазария прекратила свое существование около 1064 г. «В этом же году и остатки хазар численностью в 3000 семей (домов) прибыли в город Кахтан из страны хазар, отстроили его и поселились в нем». (Цитируется по переводу А. П. Новосельцева[67].)

Территории, ранее подвластные Хазарии, отошли к новым сильным образованьям: Волго-Окское междуречье, Нижнее Подонье и Тмутаракань — к Киевской Руси; Нижнее Поволжье — к Волжской Булгарии; полновластными хозяевами степных регионов стали кочевые племена печенегов, огузов, половцев.

Глава 3

Печенеги и Русь

Более столетия непосредственными южными соседями Руси был кочевой народ, именуемый русской летописью печенегами. В византийской и латинской традициях он известен как пацинаки или пачинакиты, а в арабской — как баджнаки.

Константин Багрянородный называл три печенежских племени общим именем «кангар», правда, при этом уточнял, что так они назывались раньше.

Этимология русского термина не имеет единого объяснения. Одни исследователи связывают его с именем первого вождя печенегов Бече (от него — «беченеги» — «печенеги»), другие усматривают в этом слове значение «шурин» или «свояк» и полагают, что это имя отразило факт особого статуса печенегов — как привилегированной части кочевого объединения огузов[68]. В пользу такой этимологии говорит и то, что слово «кангар» также означало «знатный», «благородный»[69].

Свой путь на запад печенеги начали из прикаспийских степей и Нижнего Поуралья. Этнически не представляли собой монолитного и чистого народа. В их союз помимо тюркоязычных орд входили и какие-то угорские объединения. В заволжский период истории печенеги пребывали в сфере политического влияния Хазарского каганата, однако не отличались особой покорностью и доставляли хазарам много неприятностей.

Дабы обезопасить свою страну от беспокойных соседей, Хазария заключила союз с гузами. Последние нанесли печенегам поражение и вынудили покинуть места первоначального обитания. По словам Константина Багрянородного, гузы, «вступив в соглашение с хазарами и пойдя войною на пачинакитов, одолели их и изгнали из собственной их страны […]. Пачинакиты же, обратясь в бегство, бродили, выискивая место для своего поселения. Достигнув земли, которой они обладают и ныне, обнаружив на ней турок, победив их в войне и вытеснив их, они изгнали их, поселились здесь и владеют этой страной»[70].

В труде «Границы мира» неизвестного персидского автора содержится географическое определение страны печенегов. «Восток их страны граничит с гузами, на юг от них буртасы и барадасы, на запад от них мадяры и рус, на севере от них река Рут».

Вероятно, уже в IX в. печенеги занимали степной регион междуречья Дона и Днепра. Испытывая давление с востока, они, о чем уже шла речь, отвоевывали себе жизненное пространство на западе за счет венгров. Последние были изгнаны печенегами вначале из Леведии, а затем и Ателькузы. К концу IX в. печенеги овладевают причерноморскими степями (источники сообщают об их появлении в Причерноморье около 889 г.) и становятся заметной политической силой в Подунавье. В 896 г. они в союзе с болгарами наносят чувствительное поражение Византии и расширяют свои владения до реки Сирет. Согласно данным Константина Багрянородного, к середине X в. область расселения печенегов простиралась от Дона до Карпат. В этой области расселения он называет такие реки, как Днепр, Южный Буг, Днестр, Прут, Сирет.

Вся Печенегия состояла из восьми фем (областей расселения отдельных орд), из которых четыре находились на левобережной стороне Днепра, а четыре — на правобережной. «Должно знать, что четыре рода пачинакитов, а именно — фема Куарцицур, фема Сирукалпеи, фема Вороталмат и фема Вулапопон — расположены по ту сторону реки Днепра по направлению к краям более восточным и северным, напротив Узии, Хазарии, Ачании, Херсона и прочих климатов. Остальные же четыре рода располагаются по сию сторону реки Днепра, по направлению к более западным и северным краям, а именно: фема Гиазихопон соседит с Булгарией, фема Нижней Гилы соседит с Туркией, фема Харавои соседит с Россией, а фема Иавдиертим соседит с подплатежными стране России местностями, с ультинами (уличами. — П. Т.), деревленинами (древлянами. — П. Т.), лензанинами (лендзянами. — П. Т.) и прочими славянами»[71].

Продолжая рассказ о стране пачинакитов, Константин Багрянородный отмечает, что от Руси она отстоит на один день пути. Несмотря на эту близость, русские письменные источники не содержат известий о печенегах вплоть до начала X в. Это объясняется, по-видимому, тем, что в период освоения южнорусских степей они не тревожили своих северных соседей. У печенегов было достаточно хлопот с венграми, болгарами, Византией на западе, Хазарией и гузами на востоке.

Впервые печенеги засвидетельствованы у русских границ под 915 г. Вот что сообщает об этом «Повесть временных лет». «В лѣто 6423. Приидоша печенѣзи первое на Русскую землю, и сотворише миръ со Игорем, и придоша к Дунаю»[72]. Дальнейшее изложение летописной статьи 915 г., по существу, объясняет причину мирного визита печенегов в Русскую землю.

К этому времени они втянулись в конфликт между Византией и Болгарией и, очевидно, пытались предупредить участие в нем Руси. Не исключено, что, будучи союзниками Византии, они в данном случае действовали в согласии с нею. Известно, что печенеги в это время были объектом активной дипломатии Византии. Пытаясь создать коалицию против Болгарии, византийцы направили к печенегам в качестве посла херсонского стратига Иоанна Вогаса.

Печенеги не отличались постоянством своих политических ориентаций. Видя заинтересованность в них со стороны Византии, Руси, Болгарии и Хазарии, печенеги пытались максимально воспользоваться этой ситуацией. Поочередно они выступают союзниками каждой из названных стран, получая за это от них богатые дары.

Под 930 г. летопись сообщает о нарушении русско-печенежского мирного договора 915 г. Из чрезвычайно лаконичного сообщения — «а Игорь воеваше Печенеги» — нельзя заключить, кто был инициатором этого конфликта. Можно лишь предположить, что это была ответная акция Руси на какой-то печенежский набег.

В русско-византийском конфликте 40-х годов X в. печенеги выступают на стороне Руси. «Повесть временных лет» сообщает, что во втором походе Игоря на Константинополь, состоявшемся в 944 г., принимали участие и печенеги. Силы их в союзном войске были, видимо, очень значительны, если корсунцы и болгары сочли необходимым специально предупредить об этом византийцев. «Се слышавше корсунци, послаша къ Роману глаголюще: „Се идуть Русь бещисла корабль, покрыли суть море корабли“. Такоже и Болгаре послаша вѣсть глаголюще: „идуть Русь, и наяли суть собѣ Печенеги“»[73]. Адекватной оказалась и реакция византийцев. Пытаясь откупиться от Игоря, они посылают богатые дары также и печенегам. «Такоже и къ Печенѣгомъ посла паволоки и злато много»[74].

Щедрость византийцев сделала свое дело. На военном совете с дружиной Игорь принимает решение прекратить поход на Византию. От Дуная русские дружины «възвратися въспять», а печенеги принялись воевать болгарскую землю. Из замечания летописи — «повелѣ (Игорь. — П. Т.) печенѣгам воевати Болъгарску землю»[75] — как бы следует, что печенеги выполняли волю Игоря, но в действительности это была их собственная инициатива. Союзнические обязательства печенегов перед Игорем закончились вместе с прекращением похода на Византию, и далее каждая из сторон была вольна в своих действиях.

Исследуя русско-печенежские отношения, необходимо иметь в виду, что они определялись не только в Киеве или печенежском стане, но также и в Константинополе. И нередко позиция Византии оказывалась решающей. Говоря современным дипломатическим языком, для империи русско-печенежские отношения были одним из ее стратегических приоритетов.

Это со всей очевидностью явствует из произведения Константина Багрянородного «Об управлении империей», в котором содержится поучение сыну и наследнику Роману II (953–963). Отметив заинтересованность Византии в мире с печенегами и указав пути его достижения, Константин VII особо останавливается на печенежско-русских отношениях: «Знай, что пачинакиты стали соседними и сопредельными также росам, и частенько, когда у них нет мира друг с другом, они грабят Россию, наносят ей значительный вред и причиняют ущерб. Знай, что и росы озабочены тем, чтобы иметь мир с пачинакитами […]. Поэтому росы всегда питают особую заботу, чтобы не понести от них вреда, ибо силен этот народ»[76].

Далее Константин объясняет, в чем, собственно, выгода Византии, когда росы и печенеги находятся в состоянии войны. «Знай, что и у царственного сего града ромеев, если росы не находятся в мире с пачинакитами, они появиться не могут ни ради войны, ни ради торговли, ибо когда росы с ладьями приходят к речным порогам и не могут миновать их иначе, чем вытащив свои ладьи из реки и переправив, неся на плечах, нападают тогда на них люди этого народа пачинакитов»[77].

Обрисовав политическую ситуацию, сложившуюся в результате появления возле северных границ Византии печенегов, Константин VII излагает сыну своеобразную инструкцию — как обернуть ее на пользу империи. Для этого необходимо всегда искать мира с печенегами. «Знай, что пока василевс ромеев находится в мире с пачинакитами, ни росы, ни турки не могут требовать у ромеев за мир великих и чрезмерных денег и вещей, опасаясь, что василевс употребит силу этого народа против них […] Пачинакиты, связанные дружбой с василевсом и побуждаемые его грамотами и дарами, могут легко нападать на землю росов и турок, уводить в рабство их жен и детей и разорять их землю»[78].

Константин VII неоднократно подчеркивает, что мир у печенегов нужно покупать. «Я полагаю всегда весьма полезным для василевса ромеев желать мира с народом пачинакитов, заключать с ними дружественные соглашения и договоры, посылать отсюда к ним каждый год апокрисиария (посла. — П. Т.) с подобающими и подходящими дарами»[79]. В другом месте своего труда Константин VII замечает, что, «будучи свободными и как бы самостоятельными, эти самые пачинакиты никогда и никакой услуги не совершают без платы»[80].

Получая от Византии ежегодно богатые дары, печенеги отрабатывали их посредством нападения на ее соседей, в том числе и на Русь. Последняя стала объектом главного удара печенегов в годы княжения Святослава (964–972). Справедливости ради следует отметить, что значительная доля вины в этом лежит на самом Святославе. Его внешнеполитические акции, сопровождавшиеся военными походами, далеко не всегда обуславливались жизненными интересами Руси. Затеяв войну на два фронта — против Хазарии и Византии, Святослав не просчитал ее последствий, не принял во внимание возможного участия в этом противоборстве третьей силы — печенегов. Война с Хазарией была для Святослава успешной, но она оказалась выгодной и для печенегов, поскольку устраняла их сильного врага на востоке. Теперь левобережные печенеги, не опасаясь за свои тылы, могли предпринимать более активные действия против Руси.

Правобережные печенеги вообще приняли сторону Византии и явились одной из существенных причин поражения Святослава на Балканах. В свете того, что мы теперь знаем о византийско-печенежских отношениях от Константина Багрянородного, не может быть ни малейшего сомнения в том, что Византия и печенеги четко согласовывали свои действия против Руси.

Как только Святослав в 969 г. отбыл с войском на Дунай, печенеги появились у стен Киева. Масштабы печенежского вторжения были столь значительны, что реальной оказалась угроза падения столицы Руси. Вот что пишет об этом русская летопись: «В лѣто 6476. Придоша Печенѣзи на Русску землю первое, а Святославъ бяше в Переяславци, и затворися Волга въ градѣ со унуки своими, Ярополкомъ и Олѣгомъ и Володимиромъ, въ градѣ, Киевѣ. И оступиша Печенѣзи градъ в силѣ велицъ, бещислено множьство около града, и не бѣ льзѣ изъ града вылѣсти, ни вѣсти послати»[81].

Драматизм положения заключался в том, что Киев некому было защищать. Ситуацию спас черниговский воевода Претич, подошедший со своей дружиной с левого берега. Наличных сил было явно недостаточно, чтобы вынудить печенегов снять осаду Киева, и поэтому Претич разработал лишь план спасения княгини Ольги и ее внуков. «Рече же воевода ихь имянемъ Прѣтичь: „Подъступимъ заутра в лодьяхъ, и попадше княгиню и княжичѣ умчимъ на сю страну“»[82].

Неожиданно локальная акция оказалась решающей в освобождении всего Киева. Как только на левом берегу раздался боевой клич и ладьи с воинами устремились к городу, печенегов охватила невообразимая паника. Полагая, что это дружина вернувшегося с Балкан Святослава, они в спешке сняли осаду и отошли от Киева на рубеж Лыбеди. Вслед за этим между Претичем и печенежским ханом состоялись переговоры. Узнав от Претича, что он представляет только часть сил, а вскоре подойдет к Киеву и вся дружина Святослава, — «по мнѣ идеть полкъ со княземъ, бес числа множьство», — печенежский хан предложил уладить дело миром. Претич принял предложение, закрепив его рукопожатием. Стороны обменялись также подарками. «И подаста руку межю собою, и въдасть Печенѣжьский князь Прѣтичю конь, саблю, стрѣлы; онъ же дасть ему бронѣ, щитъ, мечь. И отступиша Печенѣзи отъ града»[83].

После возвращения из балканского похода Святослав, как свидетельствует летопись, осуществил поход против печенегов, отогнал их в поле и заключил мир. «И собра вой, и прогна Печенеги в поле, и бысть миръ»[84]. Из этого краткого известия не следует, что Святослав нанес печенегам поражение. Скорее всего, печенеги ушли в степь, не приняв сражения. Воевать с ними в это время было не просто. Не имея постоянных поселений и зимовищ, они круглый год кочевали по степи в повозках и на лошадях. Искать их в степи, где они были полновластными хозяевами, — занятие безнадежное. Таборная стадия кочевания печенегов практически исключала ответные адресные удары русских дружин.

Обустроив, как ему казалось, дела в Киеве и на Руси, Святослав, побуждаемый византийской дипломатией, снова выступил походом на Балканы. Нанеся поражение болгарам и пытаясь закрепиться в этом регионе, он вызвал недовольство византийцев. Из их союзника Святослав в одночасье превратился в противника, которого необходимо было вынудить вернуться в Русь. С этой целью император Иоанн Цимисхий обрушил на русских огромное войско во главе с опытным военачальником Вардой Склиром. Узнав об этом, Святослав заручился поддержкой болгар и, что неожиданно, — печенегов. «Росы и их архиг Свендослав, услышав о подходе ромейского войска, начали действовать совместно с порабощенными уже болгарами, присоединив в качестве союзников пацинаков и турок»[85].

На этот раз удача оставила Святослава. Вначале попали в окружение и были уничтожены печенежские войска, а затем начал терпеть поражение и Святослав. Окончательно его войско было разбито под Доростолом.

После заключения мира, как свидетельствует Лев Диакон, русский князь якобы попросил Иоанна Цимисхия отправить посольство к печенегам с предложением стать друзьями и союзниками империи, не переходить через Дунай и не опустошать Болгарию, а «также беспрепятственно пропустить росов пройти через их землю и возвратиться домой»[86]. Исполнить это посольское поручение должен был Феофил, архиерей Евхаитский.

Здесь, как и в последующих событиях, много неясного. Непонятно, зачем было Святославу просить заступничества византийцев перед печенегами, ежели те только что выступали в союзе с русскими против империи. Зная результат византийского посольства к печенегам, трудно отрешиться от мысли, что Феофил имел также тайное поручение убедить печенегов расправиться со Святославом.

Лев Диакон замечает, что «пацинаки приняли посольство и заключили договор на предложенных условиях, отказавшись только пропустить росов»[87]. И ни слова о том, сообщили ли византийцы русским о дурных намерениях печенегов. Согласно «Повести временных лет», Святослав узнал о готовящемся нападении печенегов на порогах от воеводы Свенельда, но не послушался его совета идти в Русь на конях и, по-видимому, другим путем. Далее летопись разъясняет, что информаторами печенегов о времени возвращения Святослава стали переяславльцы. «И послаша Переяславци къ Печенѣгомъ, глаголяще: „се идеть вы Святослав в Русь… Слышавше же се Печенѣзи, заступиша пороги“»[88].

Таким образом, имея достоверную информацию о времени возвращения и пути следования Святослава в Русь, печенеги подготовили засаду в районе днепровских порогов. Святослав, не решился вступить в сражение с превосходящим противником и повернул в устье Днепра, в район так называемого Белобережья, чтобы там перезимовать. К ранней весне в русском стане начался голод, и Святослав принимает решение о возвращении в Русь. В районе днепровских порогов русские приняли неравный бой с печенегами и практически все были истреблены. Погиб здесь и Святослав.

Лев Диакон объясняет жестокую непреклонность печенегов тем, что они были раздражены заключением Святославом мира с ромеями. Вряд ли такое объяснение убедительно. Непонятно в таком случае их собственное поведение. Если им были так ненавистны ромеи, то почему они сами заключили с ними договор. Вряд ли у печенегов были основания видеть в Святославе угрозу своим собственным интересам и потому искать его смерти. С печенегами он практически не воевал, а его походы на Балканы были скорее выгодны им, поскольку давали возможность поживиться за счет богатых византийских провинций и Болгарии.

Единственной страной, чьим интересам угрожал Святослав, была Византия, и, по-видимому, именно от нее исходила инициатива его физического устранения. Печенеги же выполнили роль наемных убийц.

В летописной статье 972 г., рассказывающей о трагической гибели Святослава, сообщается, что из его черепа печенежский хан Куря сделал себе чашу для питья. «И взяша главу его, и во лбѣ его съдѣлаша чашю, оковавше лобъ его, и пьяху из него»[89]. При этом Куря будто бы сделал на ней надпись: «Исчущий чужое, теряет свое».

Делать чаши из голов поверженных врагов — обычай, широко распространенный в среде тюркоязычных народов[90]. Кочевники верили, что таким образом переходит к ним сила и мужество их врагов. Предание гласит, что Куря и его жена пили из этой ритуальной чаши в надежде, что у них родится сын, похожий на знаменитого русского князя.

По духу Святослав был сродни тем же печенегам, поскольку вел, по существу, кочевой образ жизни. Летопись отмечает, что он ходил легко, как пардус, воза и котла с собой не брал, питался кониной, зажаренной на углях, спал не в шатре, а на открытом воздухе, подложив под голову седло. Такими были, замечает летописец, и все его храбрые воины.

Исследователи полагают, что летописная характеристика Святослава позаимствована из песни, сложенной в степях[91]. В ней воспевается воин-кочевник — неприхотливый, выносливый и решительный.

Будучи князем-кочевником, к тому же обуреваемый несбыточной идеей переноса столицы Руси в Переяславец на Дунае, Святослав практически ничего не сделал, чтобы обезопасить страну от кочевнических вторжений. Если бы он не искал чужой земли, за что его упрекали киевляне, а занялся обустройством собственной, положение на юге Руси не сложилось бы так драматично. Гибель Святослава и его дружины на днепровских порогах стала печальным итогом его неудачливого правления.

Особым противостоянием печенегов и Руси характеризовался период княжения Владимира Святославича. «Бѣ бо рать велика бес перестани», — печально констатировал русский летописец. После стабилизации ситуации на Балканах и в Подунавье, вызванной укреплением позиций Византии и Венгрии, печенеги устремились к границам Руси. Их набеги на русские города и селения сопровождались грабежами мирного населения, захватом пленных и угоном их в рабство, пожарами. Несмотря на то что северные пределы печенежской земли отстояли от русских границ на один день пути, печенеги практически безнаказанно хозяйничали и в южнорусском пограничье, нередко достигали киевских пригородов.

В 992 г. они подступили к Суле и Трубежу. Навстречу им вышел из Киева Владимир Святославич с дружиной. Противоборствующие стороны встретились на реке Трубеж, где ныне находится Переяслав-Хмельницкий. Согласно летописной версии, ни одна из сторон не отваживалась оставить свои позиции и ударить по противнику. И тогда, по предложению печенежского хана, исход противостояния решено было определить в поединке двух самых сильных воинов. При этом хан обещал, в случае поражения его мужа, не воевать с Русью три года. Борцы сошлись на нейтральной полосе между двумя полками. Печенег был «превеликъ зѣло и страшен», а русич «бе бо середний тѣломъ», как гласит летописное предание. Крепкая схватка закончилась победой русича, который «удавил печенѣзина в руку до смерти». Увидя это, печенеги оставили позиции и ушли в степь, преследуемые русскими отрядами.

Эта первая победа Владимира над печенегами с ликованием была воспринята на Руси. Заложив на Трубеже Переяславль, Владимир «възвратися въ Кыевъ с побѣдою и съ славою великою»[92].

Спустя три года печенеги вновь вторглись в пределы Руси. На этот раз они подошли к Васильеву. Владимир, недооценив противника, выступил против него, как замечает летопись, «с малою дружиною». Бой закончился поражением русских. Чудом избежал смерти сам Владимир, укрывшись под городским мостом.

В 997 г., узнав, что Владимир ушел в Новгород, печенеги подошли к Белгороду и осадили его. Летописец отмечает большое число печенежских воинов, с которыми, после ухода княжеской дружины на север, некому было сражаться. В городе начался голод. На вече белгородцы принимают решение сдать город. Но тут вмешался в ход событий некий старец, предложивший осажденным выкопать два колодца, поставить в них деревянные кади, заполнить их медом и киселем, а затем показать печенежским послам. Хитрость старца якобы удалась. Увидев все это и решив, что белгородцев кормит сама земля, печенеги сняли осаду города и ушли в степь.

Сказочные сюжеты летописи о чудесном спасении Владимира и белгородцев, о бескровной победе русских на Трубеже не должны вводить в заблуждение. В реальной жизни все было намного страшнее и драматичнее Печенежские вторжения губительным образом сказывались на жизни южных земель Руси. Без радикальных мер по их защите нечего было и думать об успешном отражении печенегов.

К счастью для Руси, Владимир Святославич адекватно оценивал печенежскую опасность. Это ему принадлежит масштабная программа по укреплению столицы Руси и ее южных границ, которую он провозгласил уже в начале киевского периода княжения. «И рече Володимеръ: „Се не добро, еже малъ городъ около Киева“. И нача ставити городы по Деснѣ, и по Востри, и по Трубежеви, и по Сулѣ, и по Стугнѣ»[93].

Понимая, что на юге Руси недостаточно сил для осуществления такой грандиозной задачи, Владимир привлек для этого людские резервы всей страны. «И нача нарубати мужѣ лучшиѣ от словень, и от кривичь, и от чюди, и от вятичь, и от сихъ насели грады; бѣ бо рать от печенѣгь»[94]. В это время были заложены десятки крепостей, а также ряд крупных городских центров, таких как Переяславль, Белгород, Остер, Новгород-Северский и др.

Борьба с печенегами положительно воспринималась населением Киевской Руси. О подвигах Владимира Красное Солнышко, Ильи Муромца и Добрыни Никитича народ слагал песни. В героическом эпосе (былинах) нашла отражение жизнь городов, которые призваны защищать Русь от кочевников.

Большую роль в системе обороны Руси играли земляные валы, известные в народе под названием «Змиевых». Глухое упоминание о них содержится в записях епископа Бруно, посетившего в 1106 г. Киев по пути в землю печенегов. Он сообщает, что русский государь провожал его два дня до последних пределов своего государства, «которые у него для безопасности от неприятеля на очень большом пространстве со всех сторон обведены самыми завалами»[95].

После многолетних целенаправленных исследований М. П. Кучеры стало ясно, что «завалы» Бруно — это земляные валы на юге Руси, большая часть которых возведена в годы княжения Владимира Святославича[96]. Нет сомнения, что эта гигантская по масштабам Средневековья работа осуществлялась одновременно со строительством военных крепостей.

В исторической литературе, видимо, неправильно трактуется как конструкция этого оборонительного сооружения, так и его главное назначение. М. П. Кучера и другие исследователи полагают, что эти валы напоминали городские стены с высокими деревянными заборалами. В действительности этого не могло быть. Простираясь на сотни километров, такие стены требовали бы наличия постоянного воинского гарнизона для охраны, а для этого, разумеется, на Руси не хватило бы никаких «добрых молодцев». К тому же, огромные усилия требовались бы для периодического восстановления заборол, всякий раз сжигаемых печенегами. Трудно предположить, чтобы этого не понимали древнерусские фортификаторы. В пользу отсутствия заборол на валах юга Руси косвенно свидетельствует и Бруно, называя эти сооружения не стенами, а завалами.

Теперь о назначении валов. Их задача состояла не только в том, чтобы преградить путь печенежским конным отрядам на Русь. Эта цель, очевидно, преследовалась, но, как свидетельствует летопись, оказалась недостижимой. Главной задачей так называемых «Змиевых» валов было предотвратить длительный захват русских земель, не дать возможности включить их в систему кочевнических выпасных угодий. Эта задача была выполнена полностью.

Из сообщения Бруно следует, что Владимир пытался установить с печенегами мирные отношения не только посредством силы, но также и дипломатии. Воспользовавшись благоприятным случаем, он просил Бруно быть посредником в его отношениях с печенегами. Для подтверждения своей доброй воли он послал к ним вместе с Бруно своего сына. По-видимому, это был Святополк, который позже, в борьбе за великокняжеский стол, будет неоднократно пользоваться услугами печенегов.

К концу княжения Владимира Русь, по-видимому, вернула утраченные земли между Стугной и Росью и вновь закрепилась по линии этой реки. Такой вывод следует из цитированного выше сообщения Бруно, где вполне однозначно утверждается, что граница Руси отстояла от Киева на два дневных перехода{3}. В перечне рек, по которым Владимир возводил города и крепости, Рось не значится. Но постройка на ней города Корсуня дает основания дополнить летописное сообщение. Разведочные работы, осуществленные автором на древнем корсунском городище, обнаружили материалы конца X — начала XI в.

Смерть Владимира Святославича (1015 г.) и последовавшие за ней годы межкняжеской смуты на Руси оказались благодатным временем для новых печенежских вторжений. Под тем же 1015 г. летопись отмечает участие печенегов на стороне Святополка в Любечской битве с Ярославом. Удачным маневром новгородских дружин печенеги были отрезаны от основных сил Святополка, что и склонило чашу весов «злой сечи» в пользу Ярослава[97]. Можно себе представить, сколько зла содеяли союзники Святополка на обратном пути от Любеча до южной границы Руси, не имея возможности получить плату за услуги от бежавшего в Польшу Святополка, они сами позаботились о достойном вознаграждении.

После вторичного изгнания Святополка из Киева он бежал «в Печенѣгы», но в 1019 г. предпринял новую попытку вернуть себе великокняжеский стол. И на этот раз его верными союзниками выступали печенеги. «В лѣто 6527. Приде Святополкъ с печенеги в силѣ тяжцѣ», — сообщает русский летописец[98]. Кровавая сеча на Альтском поле под Переяславлем закончилась полной победой Ярослава.

Последнее крупное столкновение печенегов с Русью произошло, согласно «Повести временных лет», в 1036 г., под стенами Киева.

Победа Ярославовых полков была безоговорочной. Печенеги в панике бежали от стен Киева, многие утонули в топях Сетомли и других реках. «И побѣгоша печенѣзи разно, и не вѣдяхуся, камо бѣжати, и овии бѣгающе тоняху въ Сѣтомли, инѣ же въ инѣхъ рѣкахъ, а прокъ ихь пробѣгоша и до сего дне»[99].

Победы Ярослава Мудрого, по существу, положили конец печенежской опасности для Руси. Государственная граница окончательно утвердилась по линии реки Рось. В 1031 г. Ярослав расселил здесь пленных поляков, выведенных из Польши во время совместного похода с Мстиславом Черниговским, а в 1032 г. начал строительство вдоль Роси укреплений. «В лѣто 6540. Ярославъ поча ставити городы по Роси». По заключению М. П. Кучеры, в это время был возведен в Поросье и один из участков вала. Таким образом, Русь постепенно возвращала древние славянские земли на юге, захваченные печенегами. На левом берегу Днепра граница Руси проходила уже по Суле, в устье которой основан город с символическим названием Воинь.

Историческая память Руси в большей мере зафиксировала те события в русско-печенежских отношениях, которые имели драматические, а иногда и трагические проявления. Летопись сохранила известия о двенадцати военных конфликтах между сторонами. Даже если предположить, что какая-то часть печенежских вторжений на Русь и русских походов в степь не попала в поле зрения русских летописцев, то и тогда невозможно представить почти полуторастолетнюю историю русско-печенежских отношений как сплошное военное противостояние. К тому же, структура печенежского сообщества была такой, что Русь могла одновременно находиться с одной ордой в состоянии войны, а с другой — мира.

В летописи В. Н. Татищева есть примечательное сообщение о том, что одна из печенежских орд решила осесть в русском пограничье и принять подданство Руси. Случилось это в 979 г., когда великое киевское княжение находилось в руках Ярополка Святославича.

«Пришел Ярополку печенежский князь Илдея, отдаваясь ему в службу. Ярополк же прият его милостиво, дал ему городы и волости и имел его в чести великой»[100]. В. Н. Татищев справедливо предполагал, что печенеги были расселены в Поросье.

Косвенным свидетельством заинтересованности печенегов в мирных отношениях со своими соседями, в том числе и Русью, может быть сообщение Константина Багрянородного об их торговых связях с Херсонесом. «Знай, что и другой народ их тех же самых пачинакитов находится рядом с областью Херсона. Они торгуют с херсонитами и исполняют поручение как их, так и василевса и в России, и в Хазарии, и в Зихии, и во всех тамошних краях, получая, разумеется, от херсонитов заранее согласованную плату за эту самую услугу, соответственно важности поручения и своим трудам, как-то: влатии{4}, прандии{5}, харерии{6}, пояса, перец, алые кожи парфянские»[101].

Среди товаров, которые печенеги поставляли в Херсон, Константин называет шкуры и воск. «Знай, что если херсониты не приезжают в Романию и не продают шкуры и воск, которые они покупают у пачинакитов, то не могут существовать»[102].

Шкуры представляются естественным экспортным товаром для кочевников-скотоводов, что же касается воска, то главным его производителем была, безусловно, Русь. Видимо, здесь печенеги и приобретали воск, с тем чтобы затем выгодно сбыть херсонитам. Русским же они поставляли быков, коней, овец.

Восточные авторы отмечают наличие у печенегов дорогой посуды из золота и серебра, богато украшенного оружия, серебряной поясной гарнитуры. «Эти печенеги владеют стадами; в них много коней и баранов, а также много золотой и серебряной посуды, много оружия. Они носят серебряные пояса»[103]. Некоторые из названных изделий, в частности золотую и серебряную посуду, печенеги, вероятно, покупали в Херсонесе или же в самой Византии.

Подтверждением распространения наременных украшений среди печенежской военной знати служат погребения, выявленные в курганах вблизи сел Траповка и Мирное Одесской, Булгаково Николаевской, Благовка Луганской, Новокамянка, Каланчак, Первоконстантиновка, Максима Горького, Михайловка Херсонской областей[104].

Обращают внимание богатые украшения конской сбруи и узды. Это серебряные бляшки, прикрепленные на ремнях при помощи штифтов с шайбами. На стыке налобных ремней находились решмы — большие листовидные бляхи-бубенцы. В состав конструкции уздечки входили крестовидные распределители. Все бляшки снабжены декоративными элементами в виде волн, розеток, колец, рельефных жгутов, плетенки, четырех- и восьмилепестковых соцветий. Как полагает Р. С. Орлов, посвятивший анализу наременных украшений X–XI вв. специальное исследование, стилистически они восходят к традициям тюркского и византийского искусства[105]. Украшения, подобные новокамянским, найдены также на Княжей Горе и в культурных слоях X в. Новгорода, а поясные наконечники, обнаруживаемые в погребениях юга Украины, встречаются в раскопках Киева.

Технологические особенности украшений, происходящих из погребений печенежской знати, свидетельствуют, во-первых, о местном, причерноморском, их производстве, а во-вторых, о достаточно высоком уровне профессионализма мастеров. Если на первом этапе (вторая половина X — начало XI в.) преобладают традиции Востока, то на втором (XI — начало XII в.) заметнее становится влияние Византии. Что касается вещей древнерусского происхождения, то они в целом наследовали орнаментальные мотивы причерноморских украшений второй половины X — первой половины XI в. и свидетельствуют о наличии тесных контактов Руси с миром кочевых народов степи.

Одним из ярких свидетельств этому может быть изображение верблюда на фреске киевского Софийского собора. Несомненно, этот образ позаимствован из печенежского быта.

Многолетние археологические исследования южнорусских степей обнаружили единичные захоронения печенегов, и всегда только мужчин. Как правило, погребения впускные, совершенные по обряду трупоположения. Кроме названных печенежских погребений на юге Украины они выявлены также на юге Полтавской области: у сел Светлогорское, Орлик Кобелякского района, а также у сел Бабичевка, Тимошовка, Петрашовка, Кагамлык Глобинского района. Все характеризуются единством погребального обряда и однотипностью сопровождающего инвентаря. Погребения впускные, совершенные по обряду трупоположения на спине, головой на запад. Слева от умершего находилось чучело коня. Погребальный инвентарь представлен железными стременами, ножницами, удилами, черешковыми стрелами, пряжками, однолезвийными ножами.

Датируются погребения X–XI вв.[106]. Иногда в качестве могильной ямы печенеги использовали катакомбы скифских курганов. Погребенные всегда ориентированы головой на запад, рядом с ними слева — конь или его чучело. Обоих сопровождают оружие (сабли, луки, стрелы), сбруя (уздечные наборы, удила, стремена).

Иногда над погребениями знатных воинов или вождей печенеги ставили каменные изваяния.

Единство и устойчивость погребального обряда печенегов свидетельствует, видимо, об относительном этнокультурном их единстве на всем степном пространстве от Дона до Дуная. По мнению ряда исследователей, на культурном и этническом облике печенегов заметно сказалось их взаимодействие с поздними сарматами и аланами, хотя убедительных археологических доказательств этому пока что не выявлено.

Стационарных поселений и даже временных стойбищ печенегов обнаружить не удалось. Вероятно, их и не было, поскольку печенеги находились на таборной стадии кочевания.

Социальное устройство наибольше соответствует понятию военной демократии, суть которой заключалась в сохранении древних патриархально-родовых традиций. Восемь фем, о которых пишет Константин Багрянородный, возглавлялись выборными архонтами. Фемы, в свою очередь, состояли из сорока частей (по пять на фему), управлявшихся «архонтами более низкого разряда». Общего управления во главе с ханом или великим ханом печенеги не знали. Каждая орда была суверенна в своих действиях.

Наследование власти у печенегов велось не от отца к сыну и не от старших родных братьев к младшим, а от старших к младшим двоюродным братьям.

«После смерти этих (архонтов. — П. Т.) — пишет Константин Багрянородный, — власть унаследовали их двоюродные братья, ибо у них утвердился закон и древний обычай, согласно которым они не имели права передавать достоинства детям или своим братьям; довольно было для владеющих и того, что они правили в течение жизни. После же их смерти должно было избирать их двоюродного брата или сыновей двоюродных братьев, чтобы достоинство не оставалось постоянно в одной ветви рода, но чтобы честь наследовали и получали также и родичи по боковой линии»[107].

Далее Константин Багрянородный отмечает, что архонтов могли избирать только из одного рода, другие роды в этом участия не принимали.

Ханы (князья — по терминологии русских летописей) были прежде всего военачальниками, но обладали и гражданской исполнительной властью. В исключительных случаях печенеги принимали решения на сходах, являвшихся народными собраниями. Упоминания о них содержатся в сочинениях епископа Бруно и византийской царевны Анны Комнинн[108].

После блестящей победы дружин Ярослава Мудрого печенеги перестали представлять опасность для Руси, как, впрочем, и для других соседей. Постепенно они интегрируются в составе их государств, оседают на земле или вливаются в новые кочевые сообщества — торческое и половецкое. Упоминания о печенегах будут встречаться на страницах русских летописей и в дальнейшем, но уже в совершенно ином их значении. Со второй половины XI в. и вплоть до монголо-татарского нашествия они, как и ряд других торческих племен, будут проживать на окраинах Киевской, Черниговской и Переяславльской земель Руси, постепенно ассимилируясь русскими.

Глава 4

Торки и Русь

С торками — этническими родственниками печенегов и половцев — русские познакомились сравнительно рано. И знакомство это было вполне благоприятным. Согласно свидетельству летописи, торки выступали союзниками Владимира Святославича, принимали участие в его походе на Волжскую Болгарию. «В лѣто 6493. Иде Володимеръ на Болгары съ Добрынею, съ уемъ своимъ, в лодьях, а торки берегомъ приведе на конихъ: и побѣди болгары»[109].

Из лаконичного летописного сообщения неясно, о каких торках идет речь. В это время они еще не были обитателями южнорусских степей. Только в начале XI в. кочевые орды торков, известных в византийских хрониках под именем узов, а в восточных сочинениях — гузов, массово хлынут в земли, занимаемые печенегами, и потеснят их. Можно предположить, что в летописной статье 985 г. речь идет о печенежско-гузском корпусе, находившемся в городе Саркеле и его округе. Как полагают историки, Саркел после взятия его Святославом превратился в форпост Руси, но печенежско-гузский гарнизон в нем остался. На его основе здесь вырастало новое политическое образование: печенежско-гузская орда, перешедшая под административную власть Руси[110]. Предположение об участии в походе 985 г. саркельских гузов кажется более естественным, нежели вывод об их нижневолжских соплеменниках, отстоявших от границ Руси на многие сотни километров.

К середине XI в. торки стали непосредственными южными соседями Руси. Как и их предшественники печенеги, они, надо думать, не упускали случая поживиться за счет оседлого населения. В 1055 г. русские осуществили первый поход против торков в район устья Сулы и нанесли им поражение. «В то же лѣто иде Всеволод (Ярославич. — П. Т.) на Торкы зимѣ къ Вошю, и побѣди Торкы»[111].

Потерпев поражение, торки тем не менее не отказались от грабительских походов на южнорусские земли. Это вызвало консолидацию русских князей, и в 1060 г. они осуществляют грандиозный поход на торков. Свои дружины привели Изяслав Киевский, Святослав Черниговский, Всеволод Переяславльский и Всеслав Полоцкий. «Того же лѣта Изяславъ, и Святославу и Всеволодь, и Всеславъ, совокупивше воя бещислены, и поидоша на конихъ и лодьяхь, бещисленое множество, на Торкы».

Но сражение не состоялось — торки испугались русского войска и ушли в степь. Летописец с удовлетворением отметил, что торческая угроза Руси перестала существовать. Более того — ему казалось, что торки после этого вообще исчезли с лица земли. «И се слышавше Торци, убоявьшеся, пробѣгоша и до сего дни, и помроша бѣгающе, Божиимъ гнѣвомъ гоними, овии отъ зимы, друзии же гладомъ, инии же моромъ и судомъ Божиимъ; и такъ Богъ избави крестьяны отъ поганыхъ»[112].

Здесь летописец выдал желаемое за действительное. Торки не только не исчезли, но превратились в беспокойных подданных Руси. Поселенные в южнорусском пограничье, они далеко не всегда были послушными вассалами. В 1080 г. торки вышли из повиновения, и для их усмирения великий киевский князь Всеволод вынужден был послать военную дружину во главе с сыном Владимиром. «В лѣто 6588. Заратишася Торци Переяславльстии на Русь, Всеволодь же посла на нь сына своего Володимера, Володимеръ же шедь побывъ Торки»[113]. В цитированной статье особый интерес представляет летописное уточнение — «торки переяславльские». Оно указывает на то, что были и другие торки — «киевские» или «черниговские».

После акции 1080 г. торки стали более послушными и совместно с русскими выступали против половцев. Об этом со всей очевидностью свидетельствует летописная статья 1095 г. Переяславльский князь Владимир Мономах направил киевского воеводу Славяту с дружиной против половцев, а в помощь ему придал торков. Хитроумный план освобождения сына Святослава и разгрома дружины половецкого хана Китана, по-видимому, мог иметь успех только при участии в предварительных переговорах торков — как сородичей половцев. Примечательно, что и хана Итларя Владимир заманил в ловушку с помощью своего отрока Баидюка, который, скорее всего, также происходил из торческого рода.

Торки, печенеги и берендеи упоминаются в драматических событиях на Руси 1097 г., связанных с коварным ослеплением теребовльского князя Василька и попыткой волынского князя Давида завладеть его вотчиной. Из сбивчивого рассказа Василька не совсем ясно, в качестве кого приходили к нему торки. Обращаясь к послу Василию, князь заявляет: «Повѣдаю ти: по истинѣ яко наведе на мя Богъ за мое узвышенье, яко прииде ми вѣсть, яко идуть ко мнѣ Береньдичи, и Печенѣзи, и Торци, и се рекохъ въ умѣ своемь: оже ми будуть Бериндичи и Торцы и Печенѣзи»[114].

С одной стороны, торки пришли к Васильку, как он сам заявляет, из-за его высокоумия, а с другой — он как бы и рад этому приходу. «Поидоша Береньдичи ко мнѣ, и веселяся серце мое, и възвеселися умъ мой, и низложи мя Богъ и смѣри мя»[115].

Под 1103 г. летопись сообщает о крупной победе русских полков под началом Владимира Мономаха над половцами. Летописец уточняет, что русские при этом овладели вежами не только половцев, но и торков, и вывели их на Русь. «Взяша бо тогда скоты и овцѣ и кони и вельблуды, и вежѣ с добытком и съ челядью, и заяша Печенѣги и Торъки с вежами. И придоша в Русь с полономъ великымъ»[116].

Выведенные от половцев торки были расселены Мономахом и Святополком на южных рубежах своих княжеств, надо думать, с обязательством нести здесь пограничную сторожевую службу. Об этом можно судить на основании сообщения летописи 1105 г. Половецкий хан Боняк, вторгшийся в южные пределы Киевской земли и дошедший до города Заруба, встретил здесь сопротивление торков и берендеев. К сожалению для Руси, победа осталась за Боняком. «Того же лѣта пришедъ Бонякъ зимѣ на Зарубѣ и победи Торкы и Берендѣѣ»[117].

Новый приход торков в Русь произошел в 1116 г., после того как они потерпели крупное поражение от половцев на Дону. «В се же лѣто бишася с Половци и с Торкы и съ Печенѣгы у Дона, и сѣкошася два дни и двѣ нощи, и придоша в Русь къ Владимеру Торци и Печенѣзи»[118]. Под следующим годом летопись сообщает о приходе в Русь «беловежцев», надо полагать, тех же торков и печенегов[119].

Массовое обращение торческих племен к Руси за покровительством и расселение их в южном и юго-восточном пограничье свидетельствует о вытеснении их из степных районов половцами. Археологические раскопки Белой Вежи показали, что город прекратил свое существование в начале XII в. К этому времени относится и прекращение функционирования большого кладбища рядом с городом. Занявшие Белую Вежу половцы владели ею до середины XII в., но затем были вытеснены оттуда русскими, а туда, по-видимому, вновь вернулись торки.

Кочевники, именуемые летописью «своими погаными», были не очень надежными подданными. Они стремились сохранить свою независимость и постоянно навязывали Руси федеративную форму взаимоотношений. Русские князья категорически возражали и требовали безусловной вассальной покорности. На этой почве между сторонами нередко возникали конфликты. Об одном из них летопись сообщает под 1121 г.: «В лѣто 6629. Прогна Володимеръ Береньдичи из Руси, а Торци и Печенѣзи сами бѣжаша»[120].

Возможно, речь идет о неком локальном конфликте, а не о том, что три торческие народа были тотально выселены из Руси. К тому же, впоследствии они могли прийти к Владимиру с повинной и вернуться на свое прежнее местожительство. Различные торческие племена и дальше будут участниками многих событий русской истории.

Известно, что когда умер Владимир Мономах и половцы захотели испытать на прочность нового великого князя Мстислава, они главный удар нанесли по Переяславльщине, по тем городам, где проживали торки. «Слышавше же се врази Половци смерть Володимерю, и присунуша къ Баручю рекше: возмемъ Торки ихъ»[121]. Энергичным маневром переяславльский князь Ярополк предотвратил разгром торков и вынудил половцев уйти в Посулье. «Бѣ же вѣсть Ярополку, и повелѣ гнати люди и торки в Баруч и въ прочая грады, наворотивше же врази и не въспѣвше ни въ что же»[122].

Торческий воинский корпус во главе с воеводой Иваном Воитичишем принимал участие в походе князей на Полоцк в 1128 г., организованном по приказу Мстислава Владимировича.

В борьбе великого князя Ярополка Владимировича с черниговским Всеволодом Ольговичем в 1139 г. на помощь киевскому князю пришло 30 тыс. берендеев, якобы посланных венгерским королем. С. А. Плетнева предполагает, что это была та самая орда, которую Владимир Мономах изгнал из Руси в 1121 г. Ярополк предоставил орде для пастбищ земли в Поросье, и с тех пор берендеи стали союзниками Руси[123].

Начиная с 40-х годов XII в. на страницах летописи преобладают упоминания о черных клобуках, обитавших в Поросье. Речь идет, вероятно, о тех же торческих племенах, но объединенных русскими летописцами общим названием — калькой от «кара калпаков». Кроме черных клобуков в Поросье проживали также русские, которые именуются «поршане». В бурных событиях, связанных с борьбой за великокняжеский киевский стол между Юрием Долгоруким и Изяславом Мстиславичем, черные клобуки чаще принимали сторону последнего, хотя и не отличались особой преданностью. В 1150 г. они, по существу, отказали Изяславу в помощи. Узнав, что силы галичского князя Владимира значительно превосходят силы Изяслава, черные клобуки посоветовали киевскому князю не принимать боя и оставить киевский стол до лучших времен. «Погании же видивше силу великую Владимирю и убояшася, а Изяславъ бѣ у малѣ, а Вячеславль бяше полкъ к нему не притяглъ прити. И начата, Чернии Клобуци молвити Изяславу: „Княже! сила его велика, а у тебе мало дружины… не погуби насъ, ни самъ не погыни, но ты нашъ князь, коли силенъ будеши, а мы с тобою, а нынѣ не твое веремя, поѣди прочь“»[124]. После этих слов, как замечает летопись, черные клобуки «побегоша к своим вежам».

Когда в том же году Изяслав вновь шел на Киев и черные клобуки удостоверились, что у него на этот раз сил достаточно, они присоединились к нему.

Готовясь защищать Киев от наступавших полков Юрия Долгорукого в 1151 г., Изяслав Мстиславич послал брата своего Владимира к черным клобукам за помощью. Летописное сообщение, повествующее об этом, интересно тем, что дает перечень торческих племен, входивших в поросское черноклобукское объединение. «И тако отрядиша Володимера брата своего по вежѣ, с Торкы, и съ Коуи, и съ Берендѣи, и с Печенѣгы»[125].

Черные клобуки пришли в помощь Изяславу, но оказалось, что от них Киеву была не столько польза, сколько вред. Придя с вежами и стадами, они практически опустошили киевскую околицу. «И Володимеръ приде съ всимы Черными Клобукы, и с вежами и съ стады и скоты ихъ, и многое множество, и велику пакость створиша, оно ратники, а оно своѣ, и манастыри оторгоша, и села пожгоша, и огороды вси посѣкоша»[126].

Таким образом черноклобукская помощь оказалась сродни нашествию. Зная, что союзниками Юрия Долгорукого выступили половцы, и опасаясь, что с уходом дружины к Киеву черноклобукские становища станут их легкой добычей, торческие подданные Киева решили уйти в столицу Руси со всей ордой, с вежами и стадами.

Если принять во внимание, что средние размеры кочевнической орды исчислялись цифрой в 30–40 тыс.[127], можно себе представить размеры ущерба, причиненного киевским окольным районам черными клобуками в 1151 г. По существу не черные клобуки защитили Киев, а Киев спас весь их союз от истребления половцами.

За проживание в пределах Руси черные клобуки обязаны были не только нести сторожевую службу, но и участвовать вместе с русскими дружинами в походах против половцев. Примечательным в этом плане может быть летописное сообщение 1152 г., из которого явствует, что Изяслав Мстиславич направил в поход против половцев сына Мстислава «с полкы своими» и «съ всими Черными клобуки». Уточнение «всими», по-видимому, означало, что для похода в степь были привлечены все черноклобукские воинские силы. Согласно расчетам исследователей, союз черных клобуков имел приблизительно пятитысячный воинский корпус. Летописная статья 1185 г., повествующая о преследовании половецкого хана Кончака черноклобукским корпусом под предводительством Кундувдыя, отмечает, что под его началом было 6 тыс. воинов. «Увѣдивъша же Кончака, бѣжавша, посласта по немъ Кунътувдыя, въ 6000»[128].

Объединенные силы настигли половцев на реках Угле и Самаре, нанесли им поражение, освободили из неволи русских пленных и захватили большой полон. «И якоже приде Изяславъ у Черниговъ, и ту приде ему вѣсть отъ сына оть Мстислава, оже Богъ ему помоглъ Половци побѣдити на Углѣ и Самарѣ, а полонъ многъ взялъ, самѣхъ прогна, вѣжи ихъ пойма, конѣ ихь и скоты ихь зая и множество душ крестьяныхъ отполони»[129].

Столицей черноклобукского союза Поросья был город Торческ (Торцкь, Торцьскъ). Первое упоминание о нем относится к 1093 г. и связано с рассказом о половецком вторжении в Русь. «И придоша Половцѣ мнози, и оступиша Торческий градъ»[130].

Продолжение статьи дает яркое представление о героической обороне города торками. Изнемогая от голода, они шлют к великому киевскому князю Святополку гонцов с просьбой прислать продукты питания. Святополк предпринял попытку деблокировать Торческ, но она оказалась безуспешной. Овладев, после длительной осады, городом, половцы жестоко расправились с ним и его защитниками. «Половцѣ же, приемыие градъ, запалиша огнемь, и люди раздилиша и ведоша я у вежѣ к сердоболямъ своимъ и сродникомъ своим. Мучими зимою, и оцѣпляемѣ в алъчбѣ и в жажѣ, и в бѣдѣ побледнѣвше лици, и почерневше телесы»[131].

Однако эта страшная катастрофа не прекратила жизнь Торческа. Летописные упоминания его во второй половине XII в. свидетельствуют, что город продолжал играть роль важного форпоста в системе обороны Руси от половцев. И насельниками его были все те же торки. Но теперь беспокойные вассалы Киева были поставлены под жесткий контроль центральной власти. В Торческе утверждается княжеский стол и размещается русский гарнизон. Под 1162 г. летопись называет торческим князем Рюрика Ростиславича, который выступил из Торческа против захватившего Киев Изяслава Черниговского с «Берендѣи, и с Коуи, и с Торкы, и с Печенѣгы».

В 1169 г. Торческ со всем Поросьем великий киевский князь Мстислав Изяславич отдает своему дяде Владимиру: «Къ своей волости Торцьскый съ всимъ Поросьемъ»[132].

Под 1174 г. летопись называет торческим князем брата Андрея Боголюбского Михаила и сообщает, что кроме Поросской волости ему удалось прихватить еще и Переяславль. «Того же лѣта поидоша Ростиславьчи на Михалъка къ Торчькому, и стояша около его 6 дней, а в 7 день прислашася къ нимъ и урядишася тако: Михалко бо вохвоти къ Торцькому Переяславль»[133].

В этом сообщении несколько странной кажется фраза о том, что в придачу кТорческу Михалко получил Переяславль. Во-первых, потому, что Торческ принадлежал к Киевской земле и его объединение с Переяславлем выглядит неестественным, а во-вторых, потому, что Переяславль был столицей отдельного княжества и не мог оказаться придатком к Торческу. Речь здесь, вероятно, идет о том, что Михалко получил переяславльский стол и не терял Торческ.

Знакомство с летописными свидетельствами о торческом княжеском столе убеждает, что он служил своеобразным резервом для тех князей, которые в силу различных обстоятельств временно теряли свои столы. В 1189 г. Торческ на короткое время был передан волынскому князю Роману Мстиславичу после того, как он был изгнан братом Всеволодом из Владимира. В 1190 г. торческим князем летописец называет сына Рюрика Киевского Ростислава, который сменил на столе торка Кундувдыя.

Случилось это в результате конфликта между Святославом Киевским и торческим князем. Пригласив Кундувдыя на обед, Святослав неожиданно подверг его заключению. Летопись не раскрывает причин конфликта, однако не исключено, что ими были все те же автономистские претензии черных клобуков. В защиту Кундувдыя выступил соправитель Святослава Рюрик, который характеризовал его как полезного для Руси воина: «Зане бѣ мужь дерзъ и надобенъ в Руси»[134]. Святослав внял просьбам Рюрика и, взяв с Кундувдыя клятву верности, отпустил его. Оскорбленный торческий князь ушел не в Торческ, а к половцам, к хану Тоглиеву, и превратился из защитника Руси в ее врага. Несколько раз он наводил половцев в Поросье, овладевал там небольшими городками и грабил мирных жителей.

Частые половецкие набеги на Поросье, инициированные Кундувдыем, переполнили чашу терпения даже его единоплеменников. Они обратились к Ростиславу Рюриковичу с предложением организовать большой поход в степь. Ростислав поддержал их. Совокупив русские и черноклобукские полки, Ростислав повел их на половцев. Поход завершился полным успехом. Как утверждает летописец: «Ростиславъ же приѣха в Торцькый свой съ славой и честью великою, победив Половци»[135].

Зимой 1190 г. Кундувдый вновь привел на Русь половцев, но был разбит у городка Товарова на Роси и снова бежал в степь. Длительный конфликт его с Киевом удалось уладить только в 1192 г. Рюрик обратился к половцам с просьбой выдать ему мятежного черноклобукского князя, что они и сделали за большое вознаграждение. Казалось, за содеянное зло Кундувдый должен понести наказание, но этого не произошло. Рюрик, зная, сколь полезным может быть черноклобукский князь для Руси, дал ему город Дверей на Роси, разумеется, предварительно заручившись клятвой верности.

В последующие годы борьба Руси с половцами почти целиком была возложена на русские и черноклобукские воинские гарнизоны Поросья. Они не только вели оборонительную борьбу на южных рубежах Руси, но и осуществляли успешные военные экспедиции далеко вглубь половецких кочевий. Одна из таких экспедиций состоялась в 1193 г. на реку Ивле, названную летописцем половецкой. Русские и черноклобукские полки, под началом Ростислава Рюриковича, одержали здесь блистательную победу и со славой вернулись в столицу Поросья Торческ.

В конце XII — первых десятилетиях XIII в. Торческ редко упоминается на страницах летописи, хотя и продолжает оставаться княжеским городом. В 1227 г., потеряв Галич, в нем утвердился князь Мстислав Мстиславич Удалой. Под 1231 г. летопись сообщает, что Торческом овладел Данило Галицкий, но в память о Мстиславе передал этот город его сыновьям. «Данилъ же из Русской земли взя co6t часть Торцький, и паки да и дѣтямь Мстиславлимъ, шюрятомъ своимъ, рекъ имъ: „За отца вашего добродѣанье приимите и держите Торцький городъ“»[136]. Последнее летописное упоминание Торческа относится к 1234 г. в связи с тем, что под его стенами состоялась очередная битва русских с половцами.

С летописным Торческом исследователи связывают огромное (около 90 га) городище — в 38 км к востоку от Белой Церкви, между селами Олыпанница и Шарки. Состоит оно из большого укрепленного загона протяженностью 1400 м и двух сегментообразных внутренних укреплений. Раскопки Б. А. Рыбакова показали, что это был крупный берендейский город, детинец которого представлял собой русский квартал. Видимо, здесь находилась и резиденция русских князей. На городище обнаружены остатки жилищ, ремесленных мастерских, разнообразный инвентарь: керамика, майоликовые плитки, фрагменты бронзового хороса, шиферные пряслица. Подавляющее большинство археологических материалов датируется XII–XIII вв., что указывает на полнокровную жизнь города Торческа в этот период[137].

В пределах большого концентра укреплений выявлены следы легких построек, возможно — войлочных юрт, располагавшихся «гнездами». Каждое «гнездо» принадлежало одной большой семье — аилу. Вероятно, это и были те вежи, о которых постоянно упоминает летопись.

Летописные свидетельства о поросском союзе черных клобуков позволяют сделать вывод о том, что он состоял из нескольких родственных торческих племен или орд: берендеев, коуев, торков и печенегов. Каждая орда занимала определенную территорию. Берендеи получили от киевских князей регион в верховьях Роси, центром которого являлся город Ростовец. Здесь находились их вежи, а также небольшие укрепленные городки, упоминаемые летописью. В 1177 г. вторгшиеся в пределы Поросья половцы «взяша 6 городовъ Береньдиць», затем нанесли русским дружинам поражение под Ростовцем.

Наличие различных обрядовых групп погребений в Поросье, исследованных Н. С. Бранденбургом, позволило С. А. Плетневой воссоздать в общих чертах картину расселения здесь отдельных этнических образований черноклобукского союза. Верховья Россавы и ее левобережье занимали печенеги. Собственно торческие владения находились в Поросье, от устья Роси до ее верховья. Видимо, здесь же проживали и берендеи. Летописец, заметив, что князь Владимир Андреевич поехал в 1161 г. в Торческ, уточнил — к торкам и берендеям.

Коуи не поддаются точной локализации, но поскольку они входили в единый черноклобукский союз Поросья, можно предположить, что этот Речной бассейн был и их местом обитания.

По мере укрепления позиций Руси в борьбе с половцами сфера ее юрисдикции распространялась на земли между Росью и Тясменем, которые, вероятно, использовались черными клобуками как пастбища.

Кроме Поросья торки обитали в южных и восточных районах Переяславльского и Черниговского княжеств. Выше уже упоминались торки переяславльские, которых пришлось усмирять Владимиру Мономаху. Проживали они, по-видимому, на левобережье Трубежа. В пользу такого предположения свидетельствует гидро- и топонимия этого небольшого района. Это речка Корань (Карань), села Большая Каратуль и Малая Каратуль.

Интересные данные о переяславльских торках содержатся в летописной статье 1126 г. Узнав о смерти Владимира Мономаха, половцы подошли к городу Баруч в надежде захватить торков. На выручку торкам выступили переяславльские полки и предотвратили эту акцию. «Слышавше же се врази Половци смерть Володимерю, и присунушася къ Баручю, рекше: возьмемъ Торкы ихъ. Бѣ же вѣсть Ярополку, и повелѣ гнати люди, и Торкы в Баручь и въ прочая грады»[138]. К сожалению, из этого сообщения невозможно заключить, где же находился город Баруч, а следовательно — где проживали торки. Высказанное ранее предположение, что речь здесь идет о верховьях Трубежа (здесь находится современный поселок городского типа Барышевка), кажется вероятным, но все же не доказанным. В пользу такого утверждения свидетельствует наличие здесь древнерусского городища, которое может быть остатками летописного Баруча, против — не очень привычная для степняков болотистая местность. Следующее летописное упоминание Баруча (в статье 1174 г.) не оставляет сомнения в том, что этот город-крепость находился где-то неподалеку от Переяславля. Возможно, его следует искать в районе современного поселка городского типа Срибнэ Черниговской области — на речке Лысогир, притоке Удая{7}. Основанием для этого служит тот факт, что они вместе упомянуты в летописи. «Игорь (Святославич. — П. Т.) же слышавъ то поѣха противу Половцемъ, и nepetxa Върсколъ у Лтавы къ Переяславлю, и узърѣшася с полкы Половѣцькыми; и бѣ рать мала, и темь не утѣрпѣша стати противу Игореви, и тако побѣгоша весь полонъ свой пометавъше, бяхуть воевали у Серебряного и у Баруча»[139].

В пределах Переяславльского княжества обитало еще одно торческое племя, известное под названием «Турпеев». В 1150 г., заняв в очередной раз Киев, Изяслав Мстиславич поручил сыну Мстиславу добыть Переяславль. Тот решил заручиться поддержкой турпеев. «Мстиславъ же послася на ону сторону к Турпѣмъ и къ дружинѣ, веля имъ ѣхати к собѣ»[140]. Узнав об этом, переяславльский князь Ростислав Юрьевич немедленно выступил к городу Сакову, перехватил турпеев у Днепра и вынудил их идти в Переяславль. «Ростиславъ же […] гна к Сакову и сгони Турпѣе у Днепра, и поимавъ ѣ, переведе ѣ Переяславлю»[141].

Есть достаточно оснований локализовать местообитание турпеев верховьем реки Альты (район современных сел Сальков и Старое, на полпути от Киева до Переяславля). В обоих селах находятся круглые городища древнерусского времени. Одно из них возможно отождествить с летописным Саковым. Археологическое обследование этого региона не обнаружило материалов, которые бы свидетельствовали о наличии здесь густой заселенности в древнерусское время. Для земледельцев-хлебопашцев его солончаковые и безводные земли были малопривлекательны. И, по-видимому, именно здесь была расселена торческая орда турпеев.

В летописной статье 1160 г. упомянуто еще одно торческое племя — каепичи. Вместе с берендеями и младшей черниговской дружиной они принимали участие в походе против половцев. Из краткого летописного известия нельзя заключить, где же обитали каепичи. Участие их в битве с половцами где-то в районе Десны как будто позволяет видеть в них жителей Черниговской земли, однако не исключено, что они пришли сюда и с правого берега Днепра. В пользу этого говорит то, что каепичи действовали совместно с берендеями, а те, как известно, входили в поросский союз черных клобуков.

Определенно можно утверждать, что в юго-восточных пределах Черниговской земли обитала какая-то часть торческих племен коуев. В 1185 г. они принимали участие в походе Игоря Святославича на половцев и названы летописцем «Коуи Черниговские». Зная, по-видимому, что основная масса коуев проживала в пределах Киевской земли, и заботясь о чистоте информации, летописец счел необходимым уточнить: в поход выступили те коуи, которые были подданными черниговских князей. К сожалению, на следующий день после жестокой и кровопролитной сечи русских полков с половцами они оставили позиции и бежали с поля боя. «Бысть же свѣтающе недѣлѣ, взмятошася Ковуеве в полку, побѣгоша»[142]. Попытка Игоря остановить отступающих коуев не увенчалась успехом.

Какую конкретно местность занимали коуи на Черниговщине, сказать трудно. Не исключено, что они были расселены черниговскими князьями где-то в верховьях Супы с целью охраны юго-восточных рубежей Черниговской земли. По-видимому, они были основными насельниками таких городков, как Уненеж, Бохмач, Белая Вежа[143].

Торческие военные дружины и позже привлекались русскими князьями для походов на половцев, но, как и прежде, не были особенно надежными союзниками и подданными. Так, во время похода в 1192 г. черные клобуки, под предлогом невозможности воевать со своими родственниками, возвратились в Поросье. «Черные же Клобуци не восхотѣша ехати за Днѣпръ, бяхуть бо сватове имъ сѣдяще за Днепромъ близь, и распрѣвшеся и возвратишася восвяси»[144].

О каких «сватах» здесь речь, неизвестно. Это могли быть половцы, которые этнически и по языку близки к торкам, печенегам, и берендеи{8}, а также, что более вероятно, торческо-печенежское население, обитавшее в пределах Белой Кумании.

Кроме коллективной службы Руси черные клобуки несли также и индивидуальную. Многие их представители поступали на службу к русским князьям, что и зафиксировано в летописи. Нередко они выполняли самую «грязную работу», которой не желали компрометировать себя православные русичи. Так, в 1015 г. повар «именем Торчин» зарезал своего князя Глеба Владимировича, в 1095 г. коварное приглашение половецкому хану Итларю в баню передал отрок Мономаха Баидюк, в 1097 г. теребовльского князя Василька ослепил «Торчин именем Береньди».

У киевского князя Мстислава Изяславича служил некий Олбырь Шерошевич, выполнявший в 1159 г. его поручение на переговорах с черноклобукскими вельможами. На службе у русских князей находились также Кулмей (1097), Судимир Кучебич (1147).

Проживание в пределах Руси, нередко чересполосно с русичами, наложило отпечаток на экономику, культуру и быт торческих племен. От кочевий они переходили к оседлому образу жизни. Торческая знать стремилась во всем походить на русских князей и бояр, обзаводилась собственными укрепленными городками. Иногда требование получить во владение тот или иной город в Поросье служило условием службы великому князю. В 1159 г. черноклобукские предводители Тудор Сатмазович, Каракоз Мнюзович и Карас Кокей потребовали от князя Мстислава Изяславича, чтобы он не только любил их, как его отец, но и дал им «по лепшему» городу. При этом пригрозили, что от них может исходить «как добро, так и зло». Мстислав решил не искушать судьбу и согласился выполнить все их условия: «Яся имъ по всю волю ихъ».

Выше уже шла речь о том, что примирившийся с киевскими князьями Рюриком и Святославом «лепший муж» или князь черных клобуков Кундувдый получил во владение город Дверей. Поросский городок Чюрнаев получил название по имени его владетеля Чюрная, черноклобукского князя. Аналогичное происхождение имело также название поросского городка Кюльдеюрева.

Не исключено, что черноклобукская знать заимствовала у русских не только стиль жизни, но и их веру. Прямых свидетельств этому нет, но тот факт, что летопись именует «лепших мужей» черноклобукских по имени и отчеству (Тудор Сатмазович, Ольстин Алексич, Роман Нездилович) и одно из имен несомненно христианское, позволяет предполагать это с большой долей вероятности. На распространение христианства среди поросского черноклобукского населения указывает и то, что в Юрьеве уже в XI в. была основана специальная епископская кафедра. Однако в массе своей черные клобуки оставались язычниками.

Археологически торческое население Руси известно недостаточно. В конце XIX — начале XX в. значительные работы осуществил в Поросье Н. Е. Бранденбург. Всего ему удалось раскопать 117 кочевнических погребений, из них 56 — подкурганные и 61 — впускные в насыпи предыдущих эпох. Исследованные курганы в подавляющем большинстве принадлежали кочевникам XII–XIII вв. В основном в них покоились останки торков и печенегов. Обряд погребения — трупоположение на спине, головой на запад. Рядом с покойником, как правило, лежит чучело коня, представленное взнузданной мордой и костями ног.

С. А. Плетнева выделила девять групп погребений, которые, несмотря на отличия в деталях, в целом близки между собой. Отчетные данные Н. Е. Бранденбурга позволяют утверждать, что большинство захоронений совершено либо в деревянных гробах — сбитых из толстых досок большими гвоздями или костылями, либо в саркофагах-колодах[145]. Среди сопровождающего материала нередко встречаются обычные древнерусские горшки, из предметов вооружения — луки, колчаны со стрелами, наконечники копий, сабли, кольчуги, шлемы, личины. В женских погребениях находят зеркала, серьги, бусины, в мужских — ножи, кресала, точильные бруски. В богатых захоронениях выявлены золотые и серебряные украшения.

Подавляющее большинство находок в погребениях датируется XI первой половиной XIII в. Отдельные вещи имели широкое распространение и в монгольское время, что не исключает их более раннего возникновения.

Особый интерес представляет богатое мужское захоронение у села Таганчи, на Каневщине, выявленное в конце XIX в. Совершено оно в подкурганной яме по обряду трупоположения. Покойник лежал головой на запад, рядом с ним находилась целая туша коня. Инвентарь погребения богат и разнообразен — узда, седло, сабля, копье, щит, булава, кольчуга, шлем, серебряные наконечники и серебряная чаша, медальончик с изображением Христа. Датируется погребение концом XI–XII в.

Языческий обряд захоронения, как и весь комплекс сопровождающего инвентаря, указывают на то, что перед нами — захоронение знатного тюрка. В пользу этого говорит и место захоронения — село Таганча имеет явно тюркское название. Длительное время исследователи (исключая И. А. Хойновского) именно так интерпретировали его этническую принадлежность. С. А. Плетнева поставила под сомнение это определение. Основываясь на том, что антропологически череп относится к европеоидному типу, она высказала предположение, что погребенный принадлежал к русской княжеской семье[146].

Вывод этот не кажется убедительным. Предполагать язычника в княжеской семье XI–XII вв. невероятно. Но кто бы ни был погребен у села Таганчи, он похоронен как кочевник, и в этом плане мы имеем наглядное представление о черноклобукском обряде захоронения богатых воинов.

Близкое к описанному погребение знатного тюрка было обнаружено в 1997 г. между селами Малополовецкое и Яхны Фастовского района Киевской области. Это впущенное в курган эпохи ранней бронзы трупоположение в прямоугольной яме 3 х 4 м. Покойник лежал на спине головой на запад, руки вытянуты вдоль туловища. Слева от него находился скелет лошади, также ориентированный головой на запад. Лошадь взнуздана, в ее зубах — железные удила, с правой стороны морды лежал железный псалий с кольцом, ближе к холке удалось выявить железную пряжку и стремя.

Погребение всадника сопровождено относительно богатым инвентарем. Это железная сабля в деревянных ножнах, окованных железом и обшитых кожей, наконечник пики с конической втулкой, железный нож с костяной рукояткой, железное кресало и кремень, ряд других вещей. Голова погребенного покоилась на седле, от которого сохранились незначительные следы. Типологически обнаруженные вещи могут быть продатированы концом XI — началом XIII в.

По определению антропологов, погребенный был мужчиной 35–40 лет[147].

Видимо, к кругу кочевнических относятся два погребения, обнаруженные в селе Вышгород, неподалеку от Киева. Костяки лежали в одной могильной яме размерами 2,35 х 2,50 м. Их ориентация западная. На южном костяке сохранилась кольчуга. Слева, вдоль туловища, лежала железная сабля в ножнах, справа, возле бедра — железный нож. Между саблей и левым бедром находилось значительное число стрел с древками. Тут же лежал еще один нож. Слева от погребенного располагалось чучело лошади — задние и передние конечности, а также пара стремян, две подпружные пряжки, кресало и кремень.

Северное погребение больше пострадало от разрушения, поэтому от него сохранились лишь части ног. Как и в первом погребении, здесь, слева от человеческого костяка, лежали передние и задние конечности лошади, а также череп с удилами в зубах. Между конечностями лошади находилась пара стремян, слева от погребенного лежали стрелы с древками.

Погребения датируются XI–XII вв. По определению антрополога П. М. Покаса, оба костяка принадлежали молодым людям в возрасте 20–25 лет[148].

Наличие кочевнических захоронений в южнорусских городских центрах уже давно не смущает исследователей. Судя по летописным известиям, воинские контингенты черных клобуков были непременными участниками не только антиполовецких походов русских дружин, но также и княжеских междоусобиц. Многие торческие представители подолгу проживали в русских городах и, в случае смерти или гибели в сражениях, естественно, находили в них и последний приют.

Интересный археологический комплекс, дающий представление об этнографической специфике Поросья, обнаружен в последние годы у села Яблуновка Белоцерковского района Киевской области. Речь идет о поселении и могильнике древнерусского времени. К началу исследований в 80-х годах XX ст. могильник насчитывал около 190 курганов, высотой от 0,2 до 1,5 м и диаметром от 4 до 12 м. Раскопанные на нем 130 курганов засвидетельствовали типичный кочевнический обряд погребений. Подавляющее их большинство представляли собой трупоположения на спине, ориентированные головой на запад. Два погребения исполнены по обряду трупосожжения, 17 были кенотафами. В каждом четвертом погребении находилось оружие, снаряжение всадника и верхового коня. Типичные находки: кинжалы, сабли, мечи, щиты, наконечники копий и стрел, крючки для крепления колчанов, детали конской сбруи. В других погребениях находились: керамика, ножи, кресала и кремни, поясные пряжки и кольца, пуговицы, бусы, перстни, браслеты, бубенцы.

Исследователи относят время функционирования могильника в основном к XI — началу XIII в. Полагают, что близкой аналогией ему является Гочевский могильник, исследованный в Курском Посеймье. Несмотря на то что авторы раскопок склонны к ясско-русской этнической атрибуции этого археологического комплекса, вряд ли может быть сомнение в том, что население, его оставившее, входило в черноклобукский союз[149].

Большой интерес представляет также группа захоронений, которые в литературе не обрели четкой хронологической и этнической атрибуции, но вызвали оживленную дискуссию. Речь идет о погребениях с железными масками. Выявлены они у сел Ромистровка, что в 20 км от города Смелы Черкасской области, Липовцы и Ковали Каневского района Черкасской области.

Как свидетельствует Н. Е. Бранденбург, во время земляных работ у села Ротмистровка было обнаружено погребение всадника с конем. В нем находились предметы вооружения — сабля, копье, нож, а также конская сбруя — удила, пара стремян, две подпружные пряжки. Главной находкой в погребении безусловно была железная маска. У А. А. Бобринского находим такое ее описание. «Замечательная железная маска. К верху ее приделано нечто вроде шарньеры. Для глаз и рта проделаны отверстия […] У подбородка круглое отверстие, по сторонам как бы следы прикреплений, местами сохранились следы позолоты, вследствие чего можно предположить, что маска была вся позолочена». Она представляла собой почти настоящий «слепок с лица, почему может иметь даже известное антропологическое значение»[150].

Последующие исследователи увидели в ней монголоидные черты, роднившие маску с сибирскими гипсовидными погребальными масками[151].

Погребение у села Липовцы, согласно сведениям В. Б. Антоновича, находилось в деревянном гробу, сбитом четырьмя железными крюками. Костяк ориентирован головой на запад, рядом с ним лежал скелет лошади. При погребенном найдены: кольчуга, большая сабля, пояс из шелковой ленты, тканной серебром, остроконечный шлем с железной маской, при скелете лошади — удила и пара стремян[152].

Аналогичны характеристики и погребения у села Ковали. Умершего похоронили в деревянном гробу, в полном боевом снаряжении. При нем были: кольчуга, сохранившая очертания грузного тела, сабля, шлем, а также маска, покрывавшая лицо. Маска железная, кованая, уши литые, бронзовые. Накладывалась поверх выреза шлема. Имеет портретные черты лица пожилого человека европеоидного типа.

В ряду этих захоронений находится, безусловно, и описанное выше погребение у Таганчи. Датируются они исследователями слишком широко — от XI–XII до XIV в. Связываются преимущественно с половцами, хотя сколько-нибудь убедительной аргументации в пользу такого предположения нет.

Можно ли на основании масок сделать вывод об этнической принадлежности погребенных? Н. В. Пятышева ответила на этот вопрос утвердительно и пришла к выводу, что их владельцами были: в трех случаях — европеоиды, в одном — монголоид. Думается, такой ответ не может претендовать на точность. При широкой, далеко выходящей за пределы этнических рубежей, распространенности многих видов оружия и боевого снаряжения жесткой обусловленности типа маски и лица погребенного не могло быть.

Маски или полумаски имели распространение и на Руси. Изучение шлема, найденного в 1808 г. на месте Липецкой битвы 1216 г. и вошедшего в литературу как шлем Ярослава Всеволодовича (или Мстислава Юрьевича — по В. Л. Янину), показало, что его полумаска была сделана позже. Чтобы прикрепить ее к шлему, пришлось обрезать часть бордюра по краю тульи, в результате чего пострадали даже ноги святого в центральном киотце.

В конце прошлого века под Ногайском был найден шлем, близкий к липецкому. О его русской принадлежности свидетельствует пластина с надписью «Святой Прокоп», набитая на передней части шлема. Между тем подкурганная могила носила все черты кочевнического погребения с конем.

Личина-полумаска обнаружена раскопками Б. А. Рыбакова во Вщиже (Брянская область). Она железная, крепилась к шлему маленькими штифтами. Под глазницами находятся дырочки для крепления бармицы. Заметны следы позолоты и серебрения. Маска имеет длинный горбатый нос, а также миндалевидные разрезы для глаз с рельефными ободками. Датируется XII в.[153]

Еще одна маска была найдена К. К. Косцюшко-Валюжиничем в 1889 г. в Херсонесе. Изготовлена она из железа в кованой технике. Крепилась к шлему посредством шарньера в лобной части. Несмотря на плохую сохранность, исследователи также видят в ней индивидуальные черты[154].

Возвращаясь к вопросу об этнической атрибуции погребений с масками, следует все же причислить их к торческим древностям. В пользу этого говорит их местонахождение в земле черных клобуков. Аналогичных захоронений в половецкой степи не выявлено. Изучение остатков седел в погребениях у сел Липовцы, Ковали и Таганча убеждает в том, что они принадлежали к тюркскому типу седел с высокой и округлой лукой[155]. Еще одним, возможно, самым убедительным аргументом, указывающим на торческий характер погребений с масками, является их западная ориентация. Половцы, как известно, хоронили своих умерших головой на восток.

Что касается датировки масок, то они вполне укладываются в домонгольский период. По мнению ряда исследователей, есть основания полагать, что они изготавливались в XI — начале XIII в. в мастерских русских городов. Предположение это не имеет археологических подтверждений, но и не лишено вероятия. Известно, что бронзовые зеркала, так любимые черноклобукскими и половецкими женщинами, действительно производились в русских городах.

Торки днепровского левобережья археологически почти неизвестны. Возможно, их древности еще будут обнаружены, хотя ожидать таких находок, как в Поросье, вряд ли следует. Левобережные торки не имели «своей» территории, жили разрозненно и, очевидно, сравнительно быстро подверглись русской окультурации. Будучи христианами, они хоронили своих умерших на общих кладбищах и, естественно, не сопровождали их богатым инвентарем. Следовательно, вычленить их среди русских захоронений можно лишь на основании антропологического анализа.

Процесс ассимиляции русичами торческого населения южнорусского пограничья, протекавший активно в XI — начале XIII в., окончательно завершился, по-видимому, уже в эпоху монгольского владычества. Правда, в этот период, как свидетельствуют археологические материалы, часть черных клобуков Поросья откочевывает в степи Поволжья, а также в Поднестровье[156].

Глава 5

Половцы и Русь

Не успели русские люди перевести дух от печенежских и торческих набегов, как пришлось столкнуться с новым сильным врагом. В южнорусские степи, сметая на своем пути печенегов и торков, хлынули орды половцев. К 60-м годам XI в. они освоили огромные степные пространства протяженностью с востока на запад 2 тыс. км и с юга на север — 400–500 км. Беспокойными соседями Руси половцы оставались вплоть до монголо-татарского нашествия.

Название «половцы» имеет русское происхождение и не являлось самоназванием этого народа. Средневековые авторы, писавшие на греческом и латинском языках, называли половцев куманами или команами. Арабские и персидские географы и историки IX–X вв. упоминают страну и народ кимаков, а также кипчаков.

В исторической литературе длительное время предпринимаются попытки этимологического истолкования русского термина «половцы». Польскому историку начала XVI в. Матвею Меховскому казалось, что «половцы в переводе на русский язык означает „охотники“ или „грабители“, так как они часто, делая набеги, грабили русских»[157]. Русский историк А. А. Куник считал, что слово «половцы» происходило от слова «половый» — изжелта-белый, желтоватый, соломенно-желтый. Несмотря на совершенную неприемлемость такого толкования (торки-кочевники никогда не были светловолосыми, и нет источников, которые бы это утверждали), оно было поддержано Д. А. Расовским, М. И. Артамоновым, Л. Н. Гумилевым и другими исследователями. С. А. Плетнева повторила это объяснение в монографии «Половцы», вышедшей в 1990 г.

Между тем в литературе имеется другое и, как кажется, более корректное толкование названия «половцы». Е. Ч. Скржинская, обратив внимание на зафиксированное в летописях понятие «онополовец» в значении — живущий по ту сторону реки, пришла к выводу, что именно оно послужило исходным для наименования русскими новых соседей[158].

В представлении русских половцы были жителями днепровского Левобережья. Рассказывая об участии половецких дружин в походе Юрия Долгорукого «в Русь» в 1152 г., летописец заметил, что с ним пошли не только Отперлюевы и Таксобичи, но «и вся Половецкая земля, что же ихъ межи Волгою и Днепромъ»[159]. Следовательно, левый берег Днепра был как бы половецкий, а правый — русский. Когда в 1193 г. Ростислав Рюрикович выступил в поход на половцев, то по пути вглубь половецких кочевий узнал, что их вежи и стада находятся на правой стороне Днепра, которую он именует Русской. «И ѣхаша изъездомъ и быша на Ивлѣ на рѣцѣ на Половѣцкой, и ту изъимаша сторожи Половѣцкыя и вземше у нихъ вѣсть, аже Половци днища далѣе лежать, и вѣжа, и стада по сей сторонѣ Днепра, по Русской»[160].

Анализируя летописные известия, повествующие о взаимоотношениях русских с половцами, нетрудно убедиться, что правый берег Днепра имеет определение не только «Русского» или «Киевского», но также и «сей» стороны. Левый практически всегда именуется «оной стороной». В летописной статье 1172 г. говорится, что киевский князь Глеб Юрьевич «ѣхалъ на ону сторону к онѣмъ Половьцамъ»[161].

В цитированной летописной фразе, по-видимому, и содержится разгадка названия «половцы». Для русских летописцев они действительно были жителями «оного пола», то есть «онополовцами» или просто «половцами».

Со временем половцы освоили также степное Правобережье, но это уже не изменило их восприятия русскими людьми — как народа, живущего на противоположной стороне Днепра.

В Византии, а также некоторых западных странах новый кочевой народ фигурирует под именем куманов. По мнению ряда исследователей, это объясняется тем, что в южнорусских степях в XI–XIII вв. кочевали не один, а два близкородственных народа. Половцы занимали степи между Волгой и Днепром, а куманы — между Днепром и Дунаем. В свете данных археологии, предположение это не лишено вероятия, хотя следует признать, что средневековые хронисты такого различия не знали. Для русских летописцев все кочевники были половцами, для греческих и европейских авторов — куманами.

Первоначально половцы входили в Кимакский каганат с центром в Прииртышье и назывались кипчаками.

В конце X — начале XI в., освободившись от кимакской зависимости, они двинулись на запад. «Марш» кипчаков был стремительным. Уже к середине XI в. они вышли к Днепру, а к началу 70-х годов XI в. освоили и степные просторы между Днепром и Дунаем. При этом прежние хозяева степей — печенеги и торки — были подчинены их воле или ушли под защиту могущественных государств — Византии и Руси.

Изучение исторической географии Половецкой земли с привлечением археологических источников позволяет уточнить ее летописную локализацию. Северная граница «Поля Половецкого» проходила на Левобережье — в междуречье Ворсклы и Орели, на Правобережье — в междуречье Роси и Тясмина. На юге оно включало северокавказские, приазовские, крымские и причерноморские степи.

Этнически эта огромная страна не была только половецкой. Здесь жили и другие народы: аланы, яссы, хазары, гузы, косоги. По-видимому, они являлись основным населением городов Шаруканя, Сугрова, Балина на Донце, Саксина на Волге, Корсуня и Сурожа в Крыму, Тмутаракани на Тамани. Письменные источники называют эти центры кипчакскими, но не потому, что они были населены половцами, а потому, что находились под их владением. Некоторые из существовавших ранее городов (например, Саркел) были разгромлены и превращены в половецкие зимовники.

История половцев после заселения ими восточноевропейских степей разделена исследователями на четыре периода: первый — середина XI начало XII в., второй — 20–60-е годы XII в., третий — вторая половина XII в., четвертый — первая половина XIII в. Каждый из периодов имеет свои особенности как в области внутреннего развития, так и во взаимоотношениях с Русью и другими соседями.

Первый период характеризуется необычайной агрессивностью половцев. Они устремлялись к границам земледельческих стран, вторгались в их пределы, грабили население.

Страсть к наживе толкала отдельных представителей половецкой верхушки к участию в войнах русских князей друг с другом или же с западными соседями. За эту помощь они получали двойную цену: богатые дары от союзников и контрибуцию с побежденных. В этот период своей истории половцы находились на начальной, таборной стадии кочевания, характеризовавшейся постоянным передвижением их орд по степи. По свидетельству Евстафия Солунского, «это племя (куманы. — П. Т.) не способно пре бывать устойчиво на одном месте, ни оставаться (вообще) без передвижений; у него нет понятия об оседлости, и потому оно не имеет государственного устройства»[162].

Начало XII в. ознаменовалось значительными изменениями в жизни половцев. К этому времени все степное пространство было разделено между отдельными ордами, и каждая из них кочевала на вполне определенной территории. В этот период половцы, оказавшиеся непосредственными соседями Руси, не могли рассчитывать на безнаказанные вторжения в ее пределы.

Второй период половецкой истории в восточноевропейских степях совпал по времени с начальным этапом феодальной раздробленности Руси, ознаменовавшимся обострением междукняжеских отношений. Увлеченные борьбой за Киев или лучшие столы, русские князья как бы забыли о половецкой опасности. Между тем половцы достигли высшего этапа своего развития. Завершился переход ко второму способу кочевания, характеризовавшийся появлением устойчивых границ каждой орды и наличием постоянных зимовников. Вместо крупных, но неустойчивых объединений появились сравнительно небольшие орды, состоявшие как из кровнородственных, так и некровнородственных семей и родов.

О размерах отдельных половецких орд можно судить на основании письменных свидетельств. Так, согласно грузинской летописи, из южнорусских степей в Грузию откочевала половецкая орда хана Атрака (Отрока — в русских летописях) в количестве 40 тыс. человек, в том числе 5 тыс. воинов. Судя по наличию у хана Селука семитысячного корпуса, который он привел к Чернигову в 1128 г., орда его также насчитывала не менее 40 тыс. Хан Котян откочевал в Венгрию в 1237 г. с 40-тысячной ордой. Были орды меньших размеров. Есть данные, позволяющие утверждать, что орда хана Башкорда насчитывала 20 тыс. воинов.

По расчетам С. А. Плетневой, всего в первой половине XII в. в восточноевропейских степях кочевало 12–15 орд, а это означает, что общее количество половецкого населения равнялось примерно 500–600 тыс. человек[163]. Если прибавить к этому многочисленные стада, можно себе представить масштабы половецких передвижений по степи.

Природные условия степи, несмотря на сравнительно благоприятные климатические условия, испытывали предельную нагрузку и не могли полностью обеспечить половцев всем необходимым. Недостаточность жизненных ресурсов вынуждала их искать компенсацию за счет своих оседлых соседей.

Третий период половецкой истории отмечен, с одной стороны, усилением давления кочевников на южнорусское пограничье, с другой — консолидацией русских сил для ответных антиполовецких походов. Чаше всего русские дружины направлялись в район Нижнего Поднепровья, где хозяйничали поднепровские и лукоморские половецкие орды, угрожавшие безопасности днепровского (греческого) торгового пути. Постоянные хлопоты русские имели и с «Донским союзом» половцев, который оказывал постоянное давление на пограничные районы Черниговского и Переяславльского княжеств.

Четвертый период характеризуется определенной стабилизацией русско-половецких отношений. Половцы к этому времени уже миновали пик своего могущества и вошли в состояние феодальной раздробленности. За 200 лет обитания в восточноевропейских степях они прошли путь от таборных кочевий к созданию кочевнических государственных объединений в социально-экономической области и от военной демократии — к феодализму.

Половцам, как и их предшественникам печенегам, не удалось создать хотя бы относительно единое кочевническое государство. По свидетельству европейского купца Петахьи, который в первой половине XII в. проезжал через степи, «куманы не имеют общих владетелей, а только князей и благородные фамилии». Не знали единого половецкого правителя — великого хана — и русские летописцы, называвшие половецких ханов князьями.

В половецком словаре (Codex Cumanicus) титулу «хан» в латинской колонке соответствует «император», а в персидской — «шах». Если принять во внимание позднюю датировку словаря (XIV в.), придется признать, что здесь мы имеем дело с интерпретацией половецкой титулатуры, а не с ее реальным значением. Кроме титула «хан» в словаре значатся титулы — «султан», «бег», «бей», которые свидетельствуют о довольно разветвленной иерархии верхушки половецкого общества.

Половецкие ханы в условиях языческого быта были не только главами орд и военачальниками, но также и жрецами. Об этом мы узнаем со слов русского летописца, рассказавшего о волхвовании хана Боняка перед битвой на реке Вягра в 1097 г. «И яко бысть полунощи, и въставъ Бонякъ отъѣха отъ рати, и поча выти волъчьски, и отвыся ему волкъ, и начаша мнози волци выти»[164]. Таким образом Боняк просил помощи у своего покровителя — волка. Восприняв ответное волчье вытье как добрый знак, Боняк радостно сообщил князю Давиду Игоревичу, что победа будет за ними.

Русские летописцы называли хана Боняка шелудивым, что, как известно, должно было означать человека, родившегося в «сорочке», часть которой оставалась на нем на протяжении всей жизни. В народе такие люди наделялись волшебными свойствами. К примеру, полоцкий князь Всеслав, как утверждает автор «Слова о полку Игореве», мог превращаться в волка.

Социальная стратификация половецкого общества хорошо отражена в Погребальных памятниках. Над могилами умерших ханов половцы насыпали курганы из камня и земли, возводили святилища с каменными статуями.

Рубрук, бывший свидетелем захоронения богатого кумана, так описывает это: «Команы насыпают большой холм над усопшим […] Я видел одного недавно умершего, около которого они повесили на высоких жердях 16 шкур лошадей, по четыре с каждой стороны мира; и они поставили перед ним для питья кумыс, для еды мясо, хотя и говорили про него, что он был окрещен»[165].

Рубрук не описал обряда богатого захоронения, но он хорошо известен из археологических исследований. Половцы хоронили умершего с тушей боевого коня или с его чучелом. Конь взнуздан и оседлан, всадник — вооружен и сопровожден в иной мир со всеми знаками отличия.

Яркими образцами захоронений знатных половцев могут быть курганы у села Заможное Запорожской области, а также на берегу Утлюкского лимана.

Половецкое захоронение у села Заможное совершено в кургане эпохи бронзы. Впускная могила была перекрыта деревянным настилом. Покойник лежал в труне, которая имела откидную ляду, закрытую на 4 замка. Удалось обнаружить и связку из четырех ключей. Гробовище было покрыто шелковой тканью, над которой (на ляде) лежало копье.

Погребенный был мужчиной 40–50 лет, мощного телосложения, его рост достигал 180 см. Ступни ног связаны золотой цепочкой. Одет в богатый кафтан, украшенный цепочкой из электровой проволоки. Тут же обнаружены три шелковых пояса. На безымянных пальцах — золотые перстни, в правой руке зажат стержень из крученого золота — символ власти.

По левую сторону от покойника лежало его вооружение: сабля, колчан со стрелами, костяное налучье, нож для правки стрел, щит, кольчуга и шлем, по правую обнаружены два боевых ножа. Кроме того, в состав погребального инвентаря входили: кресало в шелковом мешочке, серебряная позолоченная курильница[166].

Погребение датируется 40–60-ми годами XIII в. В литературу оно вошло, с легкой руки исследователей В. В. Отрощенко и Ю. Я. Рассомахина, как «Чингульский хан».

Утлюкское половецкое погребение находилось под курганной насыпью высотой 0,5 м, диаметром 17 м. Перекрыто двумя колесами повозки диаметром 2 м. Покойник находился в яме на решетчатом гробовище, на спине, головой на северо-восток. На крышке гробовища лежали сабля и сложный лук, рядом — берестяной колчан со стрелами, железная булава на длинной рукояти. В погребальной яме также находились: одноручный красноглиняный кувшин, седло, пара стремян, подпружная пряжка.

У правого бедра лежала кожаная сумка с рыболовным крючком, у левого — кошелек с 32-мя серебряными монетами крымской чеканки первой половины XIV в.

Погребенный одет в шелковый кафтан с парчовыми накладками и медальоном на груди. Обут в высокие кожаные сапоги, края которых достигали середины бедра[167].

Богатое половецкое погребение, напоминающее чингульское, раскопано в Запорожской области в 1987 г. Оно впущено в полу кургана. Сохранился деревянный гроб с крышкой. Покойник одет в кафтан, сшитый из шелка и обшитый золототканой тесьмой. При нем находились: серебряная гривна-жезл, бронзовый котел с железной ручкой, стремена округлой формы с прогнутой подножкой, двусоставные кольчатые удила. Датируется погребение XII — первой половиной XIII в.[168]

В 1993 г. у села Ботиево Приазовского района Запорожской области были раскопаны еще два половецких кургана высотой 1,6 м и диаметром 38 м. В одном из них выявлено захоронение богатого воина в возрасте 35–40 лет. Насыпь состояла из земли, известняковых камней и щебенки. Погребение осуществлено в яме с подбоем, вход в которую заложен деревом. Покойник лежал на спине, головой на северо-восток. При нем находились предметы вооружения: шлем куполообразный, колчан берестяной, украшенный костяными накладками, железные наконечники стрел. Конская сбруя представлена двумя железными стременами с аркообразной дужкой, кольцами и наременными бляшками. Здесь же находились предметы быта и украшения: нож, кресало, железные пряжки, золотые серьги, пуговицы-бубенцы и пр. Сапоги погребенного украшены ремешками с золотыми обоймами и рамочными пряжками.

Во втором кургане была погребена женщина в возрасте около 65 лет, ориентированная головой на северо-восток. Погребальная яма — прямоугольной формы, в ней стоял деревянный гроб, доски которого скреплены железными скобами. Погребение ограблено, но мелкие золотые вещи, которые удалось обнаружить, отпечатки шелковой ткани, расшитой золотыми нитями, серебряные кольца, золотая подвеска, расшитая золотом обувь свидетельствуют о высоком социальном статусе погребенной.

Исследователи полагают, что раскопанные курганы находились неподалеку от какого-то стационарного поселения того времени[169].

Интересная группа половецких погребений исследована в Присивашье. Из 18 раскопанных 17 — впускные в курганы бронзового времени. Костяки покоятся в вытянутом положении, на спине, головой на запад. В погребениях находились: кольчатые удила, серебряные шейные гривны, серебряные позолоченные серьги, золотые византийские и серебряные татарские монеты, колты, височные кольца. Погребения датируются XI–XIV вв.[170]

Независимо от социальной принадлежности, половецкие захоронения обладали стабильной обрядностью. Мужские воинские погребения сопровождены в загробный мир захоронением коня со сбруей, оружием, различным инвентарем. Оружие представлено кривыми саблями, берестяными и кожаными колчанами, луками с костяными накладками, стрелами, копьями. Отличительной особенностью многих половецких воинских захоронений является наличие среди погребального инвентаря котлов — как символов власти. Они известны сегодня в 40 погребениях, и всегда вместе с ними находились сабли, колчаны, кинжалы, шлемы, кольчуги, наконечники копий или дротиков. Помимо сбруи и оружия в погребениях с казанами встречались стеклянные и серебряные витые браслеты, византийские амфоры, византийская и сицилийская парча[171].

Большинство половецких погребений совершено в курганах более ранних эпох, над особенно знатными покойниками насыпали курганы из земли и камня. Исследование курганных могильников в Донецкой степи показали, что они располагались на высоких ровных и гребневидных площадках кряжа и как бы выстроены в линию по 3–7 курганов. Ко времени исследования их высота достигала 1–1,3 м, диаметр 10–13 м[172].

Кроме мужских в восточноевропейских степях исследованы также женские захоронения. Все они содержат относительно богатый погребальный инвентарь: серьги, нагрудные украшения, подвески, металлические зеркала.

На раннем этапе истории половцы хоронили своих умерших в прямоугольных ямах в положении на спине, головой на восток. Затем, по-видимому, под влиянием печенежско-торческой погребальной обрядности они заимствуют западную ориентацию покойников. Окончательно она становится господствующей в золотоордынское время и объясняется влиянием ислама, согласно которому умерший должен лежать головой на Мекку[173].

В конце XIX — начале XX в. Н. Е. Бранденбург раскопал 16 кочевнических курганов в могильнике, находившемся на берегу Днепра у села Каменка Ольгопольского уезда Каменец-Подольской губернии. По типу эти захоронения очень близки к торческим, исследованным в Поросье. Покойники ориентированы головой на запад, слева от них на специальной приступке или в отдельной яме лежали остовы лошадей. Отличие заключалось в том, что насыпи курганов сооружены из земли и камней. Это, как известно, — половецкий обычай. Судя по дневниковым записям Н. Е. Бранденбурга, 11 погребений совершено в деревянных гробах, сбитых из толстых досок, или в долбленых колодах.

У половцев господствующей формой религии был культ предков, о чем свидетельствует широкое распространение надгробных каменных статуй, а также святилищ. Посланный французским королем Людовиком IX Святым монах-минорит Рубрук свидетельствует, что «Команы насыпают большой курган над умершим, ставят ему статую, обращенную лицом на восток, которая держит в руках перед пупком чашу»[174].

Позднесредневековый автор Эрих Лясота также оставил свои наблюдения относительно статуй на степных курганах. «Дальше прошли [мы] Семь Маяков, высеченные с камня изображения числом 20, которые стали на курганах или могилах на татарском берегу […] Пятого июля спустились верхом сквозь незаселенные дикие степи […] проехавши 5 миль, увидели на одном кургане или могиле маяк, то есть поставленную на нем статую человека»[175].

Скульптура средневековых кочевников Восточной Европы, большая часть которой является половецкой, представлена тысячей экземпляров. Они хранятся в музеях Украины, России, отдельные экземпляры находятся в степи. Разумеется, это только незначительная часть всех статуй, которые оставили в степи древние кочевники. Уничтожение их начали монголо-татары. Об этом свидетельствуют погребения XIII–XIV вв., в которых нередко обнаруживаются разбитые статуи. Продолжалось уничтожение скульптур (и в более массовых масштабах) тогда, когда степи начали заселяться русскими и украинцами. Статуи использовались ими как строительный материал при сооружении домов.

Половецкие статуи отличаются хорошим качеством резьбы, моделировки человеческой фигуры и отдельных ее частей. Известно несколько видов скульптур: стоячие, сидячие, поясные, изображения с руками и без рук, с фоном и без него. Большое число женских статуй, которые количественно даже преобладали, свидетельствует о высоком положении женщин в половецком обществе. Время расцвета изготовления статуй приходится на вторую половину XII в. К началу XIII в. традиция изготовления и установления каменных изваяний над могилами половецкой знати практически миновала. Бытовали они, главным образом, в днепровском степном Левобережье, западная ветвь половцев каменных идолов не ставила. Их заменяли небольшие войлочные статуэтки.

Сакральное значение статуй для половцев было очень велико. Они почитали их как богов, поклонялись им и приносили жертвы. Прекрасно и образно рассказал об этом азербайджанский поэт XII в. Низами. Обычаи половцев он хорошо знал, так как его жена была половчанкой.

И перед идолом гнется кипчаков спина…

Всадник медлит пред ним, и, коня придержав,

Он стрелу, наклонясь, вонзает меж трав.

Знает каждый пастух, прогоняющей стадо,

Что оставить овцу перед идолом надо.

(Низами)

Основным хозяйственным занятием половцев было кочевое скотоводство. Стада являлись главным их богатством и особой заботой. Арабский автор XIV в. Ибн Баттута писал, что у кочевников «у скотины их нет ни пастухов, ни сторожей, вследствие строгостей постановлений их за воровство. Постановление же их по этой части такое, что тот, у кого найдут украденного коня, обязан возвратить его хозяину и вместе с тем дать ему 9 таких же коней, а если он не в состоянии сделать это, то отбирают у него за это детей его, если же у него нет детей, то его зарезывают»[176]. Разумеется, имелись у половцев и пастухи, и надсмотрщики, но благодаря суровому закону, охранявшему неприкосновенность частной собственности, задачи их по присмотру за стадами не казались иностранцам сколько-нибудь обременительными. Тем не менее, само наличие такого закона свидетельствует, что случаи угона скота все же имели место.

Отмечая преобладание среди половецких изваяний изображений женщин, исследователи-связывают это с их высоким социальным статусом. Подтверждением этому могут служить наблюдения Рубрука и Плано Карпини, отметивших аналогичную особую роль женщин и в монголо-татарском обществе.

Вильгельм Рубрук: «Обязанность женщин состоит в том, чтобы править повозками, ставить на них жилища и снимать их, доить коров, делать масло и грут, приготовлять шкуры и сушить их, а сшивают они ниткой из жил… Они шьют также сандалии, башмаки и другое платье. Они делают также войлок и покрывают дома. Овец и коз они караулят сообща и доят иногда мужчины, иногда женщины»[177].

Плано Карпини: «Девушки и женщины ездят верхом и ловко скачут на конях, как мужчины. Мы также видели, что они носили колчаны и луки […] Жены их все делают: полушубки, платья, башмаки, сандали и все изделия из кожи»[178].

Из приведенных свидетельств явствует, что женщины-кочевники были не только хранительницами домашнего очага, но и выполняли всю основную работу, связанную с переработкой продукции животноводства. Умение их скакать на лошадях и управляться с луком говорит о том, что в минуты опасности они могли взять на себя и функции мужчин-воинов.

Плано Карпини казалось, что, по сравнению с женщинами, мужчины «ничего вовсе не делали». Правда, тут же он замечает, что они имеют «отчасти попечение о стадах […] охотятся и упражняются в стрельбе»[179].

По-иному представлялись занятия мужчин Рубруку. «Мужчины делают луки и стрелы, приготовляют стремена и уздечки, делают седла, строят дома и повозки, караулят лошадей и доят кобылиц, трясут самый кумыс, то есть кобылье молоко, делают мешки, в которых его сохраняют, охраняют также верблюдов и вьючат их»[180].

Последнее сообщение свидетельствует, что между мужчинами и женщинами был разделен скот. Женщины занимались коровами, овцами, козами, мужчины — конями и верблюдами. Все виды домашних ремесел находились в руках женщин, ремесел, связанных с обеспечением военного дела, — в руках мужчин.

Учитывая однотипность кочевого быта всех народов степи, можно, без опасения впасть в ошибку, распространить эти наблюдения и на половецкое общество. Некоторое представление о составе половецкого стада дает цитированная летописная статья 1103 г. Русские дружины, победившие половцев на реке Молочной, «взяша бо тогда скоты, и овце, и кони, и вельблюды».

Близкие характеристики половецкого быта содержатся в заметках французского хрониста, принимавшего участие в крестовом походе на Константинополь, Робера де Клари, а также еврейского рабби из Регенсбурга, проехавшего в 1175 г. всю половецкую землю от Киева до Черного моря.

Робер де Клари: «Кумания — это земля, которая граничит с Блакией (Болгарией. — П. Т.), и вам расскажу сейчас, что за народ эти куманы. Это дикий народ, который не пашет, не сеет, у которого нет ни хижин, ни домов, а имеют они только войлочные палатки, где они рождаются, а живут они молоком, сыром и мясом […] А из одежды и оружия у них имеются только куртки из бараньих шкур; да еще они носят с собой луки и стрелы»[181].

Петахий Регенсбургский: «Половцы живут в шатрах […] хлеба не едят в этой земле, а только рис и просо, сваренные в молоке, а также молоко и сыр. Что касается мяса, то куски его кедары (половцы. — П. Т.) кладут под седло лошади, гонят ее до пота, и когда мясо согреется, они его так и едят»[182].

Основным типом половецкого жилища были войлочные юрты, которые устанавливались на телегах и на земле. Это были стационарные жилища в половецких зимовниках, а также в городах. Знали половцы и глинобитные дома. Археологически они выявлены в Белой Веже и объясняются заимствованием половцами предшествующих градостроительных традиций. Какая-то часть половцев, по-видимому, проживала в подвластных им крымских городах, где занималась торговлей.

О существовании развитых торговых отношений половцев с крымскими городами свидетельствует уже упомянутый половецкий словарь. В нем помещены группы слов, которые обусловлены потребностями купцов и ремесленников, живших и работавших в приморских центрах. Это слова «базар», «торговля», «продавец», «уплата», «долг», «цена», «монета», «меняла», а также названия тканей, восточных пряностей.

Активными центрами половецкой торговли были Корсунь (Херсонес), Сурож (Судак), Тмутаракань. Вот какую характеристику Судака находим у арабского автора середины XIII в. Ибн Асира. «Этот город кипчаков, из которого они получают свои товары, потому что он [лежит] на берегу Хазарского моря и к нему пристают корабли с одеждами: последние продаются, а на них покупаются девушки и невольники, буртасские меха, бобры, белки и другие предметы, находящиеся в их земле»[183].

Нет сомнения, что основным товаром, который регулярно поставляли половцы на черноморские рынки, были русские невольники, которых они уводили в степь при каждом удачном набеге. За это они получали дорогие шелковые и парчовые ткани, вина, драгоценную посуду, византийские амфоры, ювелирные изделия.

Важным источником жизни для половцев были военные набеги на соседние оседлые государства, в результате чего кочевники грабили города и селенья, угоняли в степь скот, уводили в плен невольников. Можно сказать, что для них состояние войны было так же естественно, как и кочевание по степи. Половцы в совершенстве владели способом облавного нашествия. Робер де Клари отмечал, что куманы «передвигаются столь быстро, что за одну ночь и за один день покрывают путь в шесть или семь, или восемь дней перехода […] Когда они поворачивают обратно, вот тогда-то и захватывают добычу, угоняют людей в плен и вообще берут все, что могут добыть»[184].

Умели половцы также форсировать большие реки, причем не только воинскими подразделениями, но и целыми ордами. По свидетельству Петахия, делали они это следующим образом. Сшивали вместе по десять лошадиных растянутых шкур, обшивали их по краям одним ремнем и спускали на воду. Затем на этот своеобразный плот садились сами и ставили свои повозки. Концы шкур привязывали к хвостам лошадей, и те вплавь переправляли их на противоположный берег.

Согласно византийскому историку второй половины XII — начала XIII в., Для «скифов (куманов. — П. Т.) переправа через реки не представляет трудности (и поэтому) они легко совершают нападения ради грабежа и (так же) легко и неутомительно отступают». Плотами для половцев, по Утверждению Никиты Хониата, служили кожаные мешки, набитые соломой и зашитые так тщательно, что ни капли жидкости не могло просочиться внутрь. «И вот скидо (половец. — П. Т.) садится верхом на этот мешок, привязывает его к конскому хвосту и сверху накладывает седло и орудия войны, затем, используя лошадь подобно лодке, пользующейся парусом, переплывает широкий, как море, Истр» (перевод Е. Ч. Скржинской)[185].

Впервые у русских границ половцы появились в 1055 г. Характерно, что их первый визит, как и когда-то печенежский, был мирный. Летопись замечает, что «приходи Блуш с половци и сотвори Всеволод (тогда переяславльский князь. — П. Т.) мир с ними и возвратишася (половцы. — П. Т.) восвояси»[186]. Осваивая новые территории, половцы на первых порах не были заинтересованы в обострении отношений со своим новым соседом. Однако процесс их адаптации прошел быстрее, нежели у печенегов, и уже в 1060–1061 гг. половцы предпринимают набеги на Русь. Их можно назвать разведочными. В 1060 г. Святослав Ярославич нанес сокрушительное поражение превосходящим силам половцев на Снови. В следующем году половцы осуществили более подготовленный и более успешный поход на Русь, оставшийся в памяти русских людей как первое крупное зло от поганых. «Придоша половци первое на Русскую землю воевати […] Се бысть первое зло на Руськую землю от поганых безбожных враг»[187].

Первые успешные для Руси столкновения с половцами не способствовали осознанию всей серьезности половецкой угрозы. Этим, в частности, можно объяснить сокрушительное поражение Изяслава, Святослава и Всеволода в битве 1068 г. на реке Льта под Переяславлем. Последовавшая за ним борьба за киевский престол еще больше усугубила положение Руси. Половцы, по словам летописца, «росулися» по всей Русской земле, грабили города и села, уводили в рабство русских людей.

Из летописных сообщений о столкновениях русских с половцами в 60-е годы XI в., происходивших в пределах Черниговской и Переяславльской земель, можно сделать вывод, что основную опасность для Руси в это время представляли левобережные половцы.

Вскоре к их давлению на южнорусское пограничье присоединились и правобережные половцы, известные в западных источниках как куманы. Индифферентное сообщение летописи под 1071 г. о том, что «воеваша половци у Ростовца и Неятина», свидетельствует, видимо, о не слишком разорительном их набеге. С. А. Плетнева полагает, что он был осуществлен той куманской ордой, которая кочевала в Побужье.

И все же первый период взаимоотношений русских половцев отмечен не только военными столкновениями, но мирными контактами. Под 1079 г. летопись сообщает о заключении мира Руси с половцами под Переяславлем. Речь, вероятно, идет о левобережной орде, ханом (князем, по терминологии русских летописцев) которой был Сокол, наводивший на Русь половцев еще в 1061 г. Мир этот был заключен после кровавых столкновений половцев, приведенных на Русь черниговским князем Олегом Святославичем в 1078 г., и дружиной переяславльского князя Всеволода Ярославича. Жестокое поражение последнего, в результате которого «много зла» было принесено «земли Русской», вынудило его искать мира с половцами.

Последующие несколько лет не омрачались половецкими вторжениями. Установились мирные отношения, позволявшие русским и половцам поддерживать регулярные торговые контакты. Русские были в курсе событий, происходивших у их соседей. Убедительным свидетельством этому может быть краткое летописное известие 1082 г. о смерти половецкого князя. «В лѣто 6590. Осѣнь умре Половѣцкий князь»[188].

В 90-е годы XI в. отношения между половцами и Русью вновь обострились. К этому времени кочевники консолидировались в мощные объединения — орды, которым оказались тесными границы их кочевий. Олицетворением злых сил стали на Руси ханы Боняк, прозванный в народе Шелудивым, и Тугоркан, вошедший в русский народный эпос как Змиевич. Анна Комнина называла этих ханов необыкновенно воинственными мужами. В 90-е годы победы и поражения находились в одном ряду, и все же можно констатировать преобладание в южнорусском пограничье половцев.

Узнав о смерти Всеволода Ярославича и восхождении на киевский престол Святополка Изяславича в 1093 г., половцы потребовали от нового киевского князя подтверждения условий прежнего мира. Святополк, будучи не очень умным политиком, заключил половецких послов в погреб, что было равносильно разрыву мирных отношений и объявлению войны. Половцы немедленно обрушились на Киевскую землю всей своей мощью. В сражении на реке Стугна недалеко от города Треполя дружины князей были разбиты. Отступая через топи Стугны многие русские воины нашли в них свою смерть. На глазах у Владимира Мономаха утонул и его брат Ростислав. Половцы принялись опустошать Поросье, взяли город Торческ и подожгли его, множество русских и торков увели в плен.

Масштабы половецкого вторжения были столь значительны, что воспринимались на Руси как Божья кара за грехи.

В 1094 г. половцы, на этот раз союзники Олега Святославича, дошли до Чернигова и также принялись воевать и грабить его окрестности. Летописец с горечью заметил, что Олег не только не воспротивился такому их поведению, но как бы даже поощрил к этому. «Половцѣ же начата воевати около Чернигова, Ольговѣ не возброняющю, бѣ бо самъ повелѣлъ имъ воевати». Далее летописец замечает, что это уже в третий раз Олег навел поганых на Русскую землю, в результате чего «много хрестьянъ изыублено бысть, а другое полонено бысть и расточено по землямъ»[189].

Вторую роковую ошибку русские князья Святополк и Владимир совершили в 1095 г., когда они вероломно убили половецких ханов Итларя и Китана, пришедших к Переяславлю просить мира. Это послужило причиной новых и особенно жестоких половецких вторжений на Русь. Нападения осуществлялись по всему фронту южнорусского пограничья. Хан Куря и хан Тугоркан воевали Переяславльскую землю. Хан Боняк осуществил дерзкое нападение на столицу Руси и сжег ее южные пригороды.

Отдельные удачи русских князей, в том числе в победа у стен Переяславля, где был убит Тугоркан, не спасали положения. Без консолидации усилий многих русских княжеств, объединения их дружин одолеть половцев было невозможно. Особенно свирепствовал хан Боняк. Он не только постоянно тревожил набегами Поросье, но и заключал союзы с донецкими половцами для общих походов на Переяславльскую землю. Всю свою долгую жизнь Боняк мстил русским за смерть Тугоркана.

Перелом наступил в начале XII в. Объединителем русских сил для борьбы с половцами выступил переяславльский князь Владимир Мономах. Серия блестящих походов объединенных русских полков в степь (1103, 1105, 1107, 1111, 1116 годов) привела к тому, что Мономах «пил золотым шоломом Дон» и «приемшю землю их (половцев. — П. Т.) всю и загнавшю окаяньныя агоряны» […] «за Дон, за Волгу, за Яик»[190]. Во время этих походов русские дружины овладели городами Шаруканем, Сугровом и Балином. Разумеется, половцы наносили русским ответные удары, но они с каждой новой военной кампанией становились все слабее.

Кроме военной силы Мономах прибегал также к дипломатии. Чтобы разъединить половецкую монолитность, он шел на сепаратные переговоры с главами отдельных орд, заключал с ними мирные соглашения, подкрепленные брачными связями. Он женил двух своих сыновей на дочери хана Аепы и внучке Тугоркана.

Об этой своей деятельности Мономах писал с гордостью в знаменитом «Поучении». «И миров есмь отворил с половечьскыми князи без одного 20. и при отци и кроме отца, а дая скота много и многы порты свое»[191].

Успешная антиполовецкая борьба продолжалась и в годы правления сыновей Мономаха — Мстислава и Ярополка. В 1125 г. вторгшихся в пределы Переяславльщины половцев Ярополк отогнал к Суле и там разгромил. Короткие летописные известия о времени правления Мстислава не содержат сведений о борьбе с половцами, но вряд ли будет справедливым вывод, что таковой вообще не было. Спустя почти сто лет летописец, вспоминая великих защитников земли Русской — Мономаха и Мстислава, ставит им в заслугу то, что они загнали половцев за Дон, за Волгу, за Яик.

Новый этап русско-половецкого противостояния совпал по времени со второй стадией кочеваний половцев, когда все степное пространство было разделено между отдельными ордами и каждая кочевала строго в пределах вполне конкретных территорий. Теперь половцы, особенно те, что оказались непосредственными соседями Руси, не могли рассчитывать на безнаказанность своих набегов. Их ожидали ответные удары.

Русские были хорошо осведомлены о жизни половецких орд. Летопись называет поименно не только тех ханов, которые принимали активное участие в набегах на Русь (Боняк, Тугоркан, Шарукан, Сутр, Итлар, Китан, Атрак, Куря), но и тех, которые не участвовали в набегах (Осень, Бегубарс). В этот период в южнорусской степи известны две основные половецкие группировки: левобережная, возглавляемая ханом Шаруканом, и правобережная во главе с ханом Боняком. Как считает С. А. Плетнева, они являлись отражением процессов сложения двух этносов: шары-кипчакского, или половецкого, на Левобережье и куманского на Правобережье[192].

Владимир Мономах и его сыновья Мстислав и Ярополк, осуществив ряд победных походов на левобережных половцев, сильно подорвали их могущество. Орда, возглавляемая сыном Шарукана Сырчаном, откочевала от границ Руси на правобережье Донца. Хан Атрак увел свою орду с берегов среднего Донца в предкавказские степи.

В 1118 г. Атрак получил приглашение от грузинского царя Давида Строителя переселиться в Грузию[193]. Здесь половцы были обязаны нести сторожевую службу, как и черные клобуки на Руси.

После смерти грозного Мономаха хан Сырчан послал Атраку известие об этом и просил его вернуться в родные края. Русская летопись сохранила поэтическое предание о том, как певец Сырчана Орев пел песни половецкие Атраку и давал ему нюхать «зелье именем евшан». И Атрак якобы воскликнул, что лучше на своей земле мертвым быть, чем в чужой славным, и вернулся на берега Донца.

Логика событий, казалось, побуждала Русь развить свой успех первых десятилетий XII в., окончательно подорвать могущество половцев и отбить у них всякое желание к завоевательным набегам. Но этого не случилось. Заключительные десятилетия второго этапа истории половцев совпали с началом феодальной раздробленности на Руси, ознаменовавшейся необычайным обострением междукняжеских отношений, соперничеством претендентов за великокняжеский стол. В этих условиях борьба с половцами отошла на второй план. Разрозненные походы русских дружин в степь не могли достичь решающих побед. Отдельные князья (чаще — представители черниговских Ольговичей, но и другие) больше думали о том, как использовать половцев в борьбе за Киев, нежели о том, как обезопасить русские границы от их вторжений. Установление союзнических отношений с половцами (преимущественно с так называемыми «дикими») привлечение их для участия в решении внутренних дел Руси способствовали сравнительно быстрому возрождению силы половцев.

В бурных событиях борьбы за великокняжеский стол середины XII в., в которые были вовлечены Изяслав Мстиславич, Юрий Долгорукий, черниговские князья, активное участие принимали и половцы. Причем они не были солидарны между собой и нередко поддерживали противоборствующих князей. В летописи под 1146 г. говорится об орде Ельтукова, в которую бежал из Рязани, теснимый сыновьями Юрия Долгорукого, Ростислав Ярославич.

В 1147 г. половцы выступили на стороне черниговских князей. Летописец замечает, что это были «друзии Половцѣ Токсобычи». К половецкой помощи часто прибегал Юрий Долгорукий. В 1149 г. он направился вглубь степи и стоял, как утверждает летописец, месяц у старой Белой Вежи (у Саркела). В 1152 г., выступая в поход против Изяслава Мстиславича и его брата Ростислава, Юрий Долгорукий заручился поддержкой половецких орд Отперлюевых и Токсобичей, которые, по мнению русского летописца, представляли всю Половецкую землю, «что же ихъ межи Волгою и Днѣпромъ»[194].

Союзные визиты половцев в Русь были сродни нашествиям, осуществлявшимся, если можно так сказать, на законной основе. Грабеж и разорение русских городов и сел были, по-видимому, условием их участия в междукняжеских распрях. Подтверждением сказанного является свидетельство летописи 1152 г.: «Гюрги же ста в Гюричева, и пусти Половцы к Чернигову воевать; Половцемъ же пришедьшимъ к городу, много полона взяша, и Семынь пожегоша»[195]. Аналогичным было поведение половцев и под Путивлем, где они «много волости ихъ (черниговских князей. — П. Т.) разориша»[196].

Видимо, в условиях внутренней нестабильности Руси ведение наступательной борьбы против половцев не входило в расчеты многих князей. И тем не менее, несколько походов, инициированных великим киевским князем Изяславом Мстиславичем, все же состоялось. Особенно успешным был поход русских дружин, водимых сыном Изяслава Мстиславом в 1152 г. На реках Угле и Самаре половцам были нанесены поражения, в результате которых русские захватили много пожитков и вызволили из плена русских пленных. Вот как эта победа описана в летописи: «И ту приде ему (Изяславу. — П. Т.) вѣсть оть сына отъ Мстислава, оже Богъ ему помоглъ Половци побъдити на Углѣ и на Самарѣ, и полонъ многъ взялъ, самѣхъ прогна, вѣжи ихъ пойма, конь ихъ и скоты ихъ зая и множьство душь хрестьяныхъ отполони»[197].

Разорительные визиты половцев в Русь продолжались все 50-е годы XII ст. С ними пришлось столкнуться даже их союзнику Юрию Долгорукому, превратившемуся из претендента в великого киевского князя. В 1155 г. половцы вторглись в Поросье, которое Юрий отдал сыну Васильку, однако встретили решительный отпор берендейского корпуса во главе с Васильком. В том же году Юрий не смог выполнить требование половцев освободить пленных их собратьев на Роси. Берендеи, заявив, что они умирают за Русскую землю с сыном Юрия и головы свои складывают за честь великого князя, отказались подчиниться его решению. Получив традиционные подарки, половцы ни с чем ушли в свои степи.

Возмущение своими традиционными союзниками высказывали и черниговские князья. Ущемленный в своих правах на черниговскую землю Святослав Ольгович жаловался великому киевскому князю Изяславу Давидовичу, что тот всю Черниговскую волость держит под собою, а ему дал семь пустых городов, в которых сидели «псареве же и Половци»[198]. Трудно сказать, что означает в данном контексте слово «сидеть». Возможно, речь идет о квартировании в черниговских городах каких-то воинских подразделений половцев либо о том, что в них проживали половцы на постоянной основе. Во время великого киевского княжения Изяслава Давидовича его союзники половцы хозяйничали в Черниговской земле, как у себя дома.

В 60-е годы XII в. давление половцев на Русь усилилось, но вполне определилась и тенденция консолидации русских княжеств для отражения угрозы. Больше того, объединенные дружины русичей, водимые киевскими князьями Ростиславом Мстиславичем и Мстиславом Изяславичем, предпринимают крупные походы в степь. Театром военных действий теперь стало не только южнорусское пограничье, но и глубинные районы половецких кочевий.

Русские летописи сообщают о целой серии успешных походов на половцев. Об их масштабах наглядное представление дает статья 1168 г. Ипатьевской летописи. Великий киевский князь приказал двенадцати южнорусским князьям прийти в Киев со всеми полками с тем, чтобы выступить в поход для охраны от половцев знаменитого «Греческого» торгового пути. Воля Ростислава была выполнена. Еще более впечатляющим был поход на половцев в 1169 г., организованный Мстиславом Изяславичем. На этот раз под знамена великого князя собрались силы 14 князей. В битве у Черного леса русские нанесли половцам сокрушительное поражение, овладели их вежами на реках Угле и Снипороде, захватили пленных, табуны коней и скота, освободили из половецкой неволи многих христиан[199].

Одной из постоянных забот Киева в XI — начале XIII в. являлась охрана международных торговых путей Руси, прежде всего знаменитого «Греческого». С. А. Плетнева и другие исследователи полагают, что южный отрезок этого пути целиком находился в руках половцев. За определенную пошлину, когда это им было выгодно, они пропускали русские торговые караваны, в периоды обострения отношений грабили их[200]. Думается, это утверждение не совсем соответствует действительности. «Греческий» путь, в том числе и южный его отрезок, всегда находился в руках Киева. Право свое на него русские князья со времен Мономаха подтверждали силой оружия. У половцев была возможность осуществлять в районе порогов разбойничьи нападения на русских торговых людей, и они ею нередко пользовались, но всякий раз это было сопряжено с ответной акцией. В 1168 г. великий киевский князь Мстислав Изяславич созвал в Киев вассальных князей, чтобы «пожальтеси о Русской земли и о своей отцинѣ и о дѣдинѣ, оже несуть хрестьяны на всяко лѣто у вежѣ свои, а с ними Роту взимаюче, всегда переступаюче; а уже у насъ и Гречѣский путь изъотымають, и Солоный, и Залозный»[201].

Мстислав здесь несколько сгустил краски. Это ему нужно было для того, чтобы подвигнуть князей на антиполовецкий поход. Цели он своей достиг. На половцев выступили дружины 14 русских княжеств. Поход закончился блестящей их победой.

Но и цитированные слова Мстислава не дают основания утверждать, что южный отрезок пути находился под контролем половцев. Они только пытались отнять его у Руси, при этом нарушая соответствующие условия мирных соглашений. Совершенно нет свидетельств и об уплате Русью половцам пошлины за беспрепятственный проход порогов. Разовые случаи, разумеется, могли иметь место (при особо неблагоприятных для русских купцов обстоятельствах), но регулярного права на пошлину половцы никогда не имели.

В 70-е годы XII в., воспользовавшись частой сменой князей на киевском столе, половцы вновь усилили давление на русские земли. Неоднократно вторгаясь в пределы Поросья, половцы, однако, встречали сильное сопротивление русских и черноклобукских полков. Особенно много зла причинил русским хан Кончак. Его вторжение в пределы Переяславльской земли в 1178 г. приобрело масштабы настоящего нашествия. Мечом и огнем он прошелся по русским селениям и, как пишет летописец, «много зла створи крестьянамъ». Многих русичей он увел в плен, других изрубил, не пощадив даже детей.

Положение Руси улучшилось в годы соправительства на киевском столе князей Святослава Всеволодовича и Рюрика Ростиславича (1180–1194). Первую крупную победу над половцами они одержали под Киевом, на левом берегу Днепра, в 1180 г. Как свидетельствует летопись, чудом избежал плена и смерти хан Кончак. Ему вместе со своим союзником — новгород-северским князем Игорем Святославичем удалось в последний момент вскочить в ладью и бежать в Городец и далее в Чернигов. Трофеи русских оказались впечатляющими: два половецких хана — Козел Сотанович и Елтута, брат Кончака, были убиты, два сына Кончака вместе с еще четырьмя половецкими военачальниками попали в плен, множество половцев изрублено или утонуло в Черторые.

В 1183 г. киевские князья-соправители Святослав и Рюрик, а также переяславльский Владимир Глебович нанесли еще одно поражение половцам на реке Орели. Разгром кочевнических сил был полным. Летописец сообщил, что русские взяли в плен хана Кобяка Карлыевича с двумя сыновьями, военачальников Изая Билюковича, Товлыя с сыном, его брата Вокмиша, Осалука, Барака, Тарха, Данила, Сдвака Кулобичкого, Корязя Колотановича, Тарсука, а также простых воинов «без числа». Победители не проявили милосердия к побежденным и всех их казнили[202]. Чем была вызвана такая жестокость Святослава и Рюрика, сказать трудно. Можно предположить, что до этого аналогичную жестокость проявил хан Кобяк и его окружение. Избавление от многолетнего врага Руси было воспринято русскими людьми как Божья благодать.

Разумеется, это не избавило Русь от новых половецких набегов. В ответ на казнь Кобяка его друг и соратник хан Кончак предпринял попытку организовать большой поход на Русь. К нему он привлек, как свидетельствует русская летопись, некоего «бусурменина», который знал секреты стрельбы живым огнем. «Иже стрѣляше живымъ огньмъ, бяху же у нихъ луци тузи самострѣлнии, одва 50 мужь можашеть напрящи»[203]. Битва произошла на берегу реки Хорол. Проявив расторопность и решительность, Святослав и Рюрик ударили своими полками во фланг войск Кончака и смяли его. Поняв, что сила не на его стороне, хан, не приняв боя, ушел в степь. Русским достался в качестве трофея «бусурменин», а также его адское изобретение.

Под 1185 г. летопись сообщает еще об одном удачном походе на половцев, осуществленном берендейским корпусом под водительством Романа Нездиловича.

Успешная борьба с половцами, которая планировалась и возглавлялась Киевом, была омрачена сокрушительным поражением дружин Игоря Святославича в 1185 г. Ревниво относясь к успехам Святослава и Рюрика, он решил и себе славы добыть. Наскоро собрав князей Черниговской земли и не известив об этом Святослава Всеволодовича Киевского, он выступил в степь. На реке Каяле Кончак разгромил черниговские дружины, а Игоря взял в плен. Легкомыслие новгород-северского князя дорого стоило Руси. В хорошо налаженной Святославом и Рюриком системе обороны Руси образовалась огромная брешь, в которую незамедлительно устремились донецкие половцы. Черниговская земля превратилась в арену половецкого разбоя и грабежа. «И бысть скорбь и туга люта якоже николи же не бывала во всемъ Посемьи, и в Новгороде Съверскомъ, и по всей волости Черниговьской князи изымани и дружина изымана, избита»[204].

Только к 1190 г. Святославу и Рюрику удалось стабилизировать ситуацию на Руси и смирить буйных соседей. Летописец по этому поводу заметил, что половцы находились в воле киевских князей. Возможно, он несколько и преувеличил степень влияния Руси на степь, но его рассказ о ловах Святослава и Рюрика в устье реки Тясмень все же подтверждает это. Конечно же, не будь мирных отношений с половцами, князья вряд ли отважились бы беспечно охотиться далеко от своей южной границы.

Последующие события свидетельствуют, что Русь в 1190 г. добилась с половцами не мира, а только перемирия. Усложнила русско-половецкие отношения и история с князем Кундувдыем, о чем уже шла речь. Можно сказать, что последнее десятилетие XII в. прошло во взаимных столкновениях, которые, однако, не перерастали в тотальное противостояние. Половцы в этот период не прорывались дальше Поросья, а походы в степь осуществлялись преимущественно силами черных клобуков и русских дружин южнорусского пограничья. Время «крестовых» походов объединенных русских дружин на половцев безвозвратно ушло в прошлое. Как, впрочем, и больших облавных набегов половцев на Русь.

Начало XIII в. еще более упрочило тенденцию к замирению сторон. Возможно, этому способствовала и смерть грозного Кончака. Заменивший его на ханском троне сын Юрий Кончакович, видимо, не был обременен традициями русско-половецкой вражды. К тому же, он, судя по имени, был христианином. К сожалению, не уменьшилось участие половцев во внутренней междукняжеской усобице, главным театром которой теперь стали Галичина и Волынь. Приводы половцев на западнорусские земли в качестве союзников того или иного князя (в 1205, 1219, 1226, 1228 гг.) губительно сказывались на благополучии края.

Главной фигурой половецкой истории первой половины XIII в. был хан Котян. Большое влияние он оказывал также на ход русских событий. По его просьбе южнорусские князья приняли участие в битве половцев с монголо-татарами в 1223 г. на реке Калке. Он же пытался играть роль третейского судьи в споре князей Галичины и Волыни — Мстислава Мстиславича Удалого и Данила Галицкого. Будучи тестем Мстислава, он поддержал своего зятя, за что тот, в полном соответствии с установившейся практикой, разрешил половцам грабить Галичскую землю. Летописец пишет, что Мстислав желал «передати тестеви своему Котяню на избитие» Галичскую Русь. Данило, в свою очередь, также пытался войти в доверие к Котяну и даже предлагал ему свою вассальную покорность. В 1228 г. он обратился к хану с такими словами: «Отче! измяти войну ею, приими мя в любовь себе»[205]. Котян остался непреклонным и вплоть до 1235 г. продолжал воевать Галичскую землю.

Недобрую память о себе Котян оставил и в Южной Руси. В 1228 г. он оказывал помощь киевскому князю Владимиру Рюриковичу, которая мало чем отличалась от набега, а в 1234 г. разорил Поросье и окрестности Киева.

С. А. Плетнева полагает, что Котян был главой нескольких орд, составлявших западное ответвление половцев[206].

О драматической судьбе кипчаков и куманов, по землях которых, как и по Руси, пронесся сокрушающий монголо-татарский смерч, речь пойдет дальше. Здесь же необходимо отметить, что многие половецкие орды пытались найти защиту и покровительство в тех странах, которые они еще недавно терроризировали своими набегами. Котян, как свидетельствуют венгерские хронисты, обратился к королю Беле IV с просьбой принять его с ордой в Венгрию. Сейм венгерских баронов дал разрешение на поселение половцев в междуречье Дуная и Тисы, что было для восточной части Венгрии равносильно нашествию[207].

Узнав об этом, хан Батый обратился к Беле с требованием отказать куманам в покровительстве, а в случае неповиновения пригрозил карательными санкциями. «Узнал я сверх того, что рабов моих куманов ты держишь под своим покровительством, почему приказываю тебе впредь не держать их у себя, чтобы из-за них я не стал против тебя. Куманам ведь легче бежать, чем тебе, так как они, кочуя без домов в шатрах, может быть, и в состоянии убежать, ты же, живя в домах, имеешь земли и города, как же тебе убежать от руки моей»[208]. Король оставил без ответа это грозное послание. Орда осталась в Венгрии, а наследник венгерского престола Стефан породнился с Котяном, взяв в жены одну из его дочерей. Как ни парадоксально, но близость к королю сказалась роковым образом на судьбе хана. Он был обвинен в измене (связях с русскими и монголами) и казнен. После этого половцы восстали, разбили высланные против них венгерские войска, произвели жестокое опустошение и ушли в Болгарию.

Со времени монголо-татарского нашествия половцы потеряли не только свою независимость, но, по существу, и собственную историю. Половецкая аристократия была пленена и вывезена в монголо-татарские ставки. Воины влились в войско монгольских военачальников, основная масса населения постепенно растворилась в монголо-татарском этносе, придав ему кипчакские черты.

Обозначив кратко течение русско-половецких отношений, следует теперь оценить степень их влияния на Русь. В этом вопросе исследователи не обнаруживают единодушия. Одни считают половцев силой, извечно враждебной Руси, борьба с которыми нарушала нормальный ход ее исторического развития, другие не склонны слишком драматизировать половецкую опасность, резонно замечая, что во взаимоотношениях двух миров были не только войны.

Думается, в этом споре решающее слово должно принадлежать все же не историкам, оценивающим события с позиции вечности, а современникам, бывшим очевидцами, участниками и жертвами почти двухсотлетнего противостояния Руси и половцев. Русским человеком, будь то благочестивый монах-книжник, князь-дружинник или сказитель-былинник, половецкая агрессия однозначно воспринималась как зло. Именно такую оценку мы находим в первом летописном упоминании о половецком вторжении в южнорусское пограничье. «Се бысть первое зло на Руськую землю». Все последующие рассказы о нападении половцев на Русь оценивались аналогичным образом. Половецкий хан Кончак был «злу начальник».

В летописях и былинах половецкое зло нередко выступает в обличье змия. Рассказав о блестящей победе русских дружин, водимых Владимиром Мономахом, в 1103 г. над половцами, летописец замечает, что князь «скруши главы змиевыя»[209]. Тугоркан называется в былинах как Тугарин Змиевич. Исследователи вполне обоснованно пришли к выводу, что именно в это время был создан цикл русских народных сказок о трех-, семи- и двенадцатиглавых Змиях, пожирающих людей. Змей Горыныч — лютый враг древнерусских богатырей — это собирательный образ половцев. Боняк фигурирует в западноукраинских сказках и песнях под именем Буняки Шелудивого, отрубленная голова которого катается по земле и уничтожает все живое на своем пути.

Практически все половецкие ханы, особенно враждебно относившиеся к Руси, снабжены в летописях и народных преданиях негативными определениями. Боняк — «шелудивый хищник», Тугоркан — «змиевич», Кобяк — «поганый», Кончак — «окаянный», «поганый кащей» и т. д.

Необходимо обратить внимание на еще один аспект восприятия русскими половцев. Они были тем большим несчастьем для Руси, что принадлежали к иной вере, к тому же — языческой. Во многих местах летописи подчеркивается, что половцы «не суть хрестьяне», «окаянные огаряны», «безбожный враг», «нечистии исчадья». Особенно показательным в этом отношении является рассказ летописи об одном из вторжений на Русь орды хана Кончака. «Приидоша иноплеменьници на Русскую землю, безбожнии измалтянѣ, оканьни нечистии исчадья, дѣлом и нравом сотониннымъ, именемъ Концакъ, зла начальникъ […] богосудный Кончак с единомысленными своими»[210].

Борьба с половцами осознавалась русскими как необходимость защиты не только Родины, но, по существу, и веры христианской. Не случайно летописец во многих местах летописи замечает, что мысль пойти походом на половцев вложил русским князьям сам Бог. Богоугодность дела позволяла собирать под знамена великого киевского князя (особенно в первые десятилетия и в 60–80-е годы XII ст.) в антиполовецкий поход дружины многих (иногда 14-и) княжеств. Эти крупные военные экспедиции вглубь степей являлись своеобразными «крестовыми» походами против «неверных». Есть основания полагать, что роль Руси — как защитницы христианского мира — признавалась и ее соседями. По словам летописи, слава о победах русских дружин над половцами под водительством Мономаха в первые десятилетия XII в. дошла «ко всимъ странамъ далнимъ, к Грекамъ, и Угромъ и Ляхомъ, и Чехомъ, дондеже и до Рима пройде»[211]. В «Слове о полку Игореве» говорится о восторженных похвалах европейцев великому киевскому князю Святославу Всеволодовичу за его успешную антиполовецкую борьбу. «Ту нѣмци и венедици, ту греци и морава поють славу Святославлю»[212].

Не слишком переоценивая восторженные оценки летописи и «Слова о полку Игореве», — следует признать, что именно Русь приняла на себя основной удар половцев и тем самым значительно облегчила положение Византии, Болгарии, Венгрии и других христианских стран, также подвергавшихся нападениям степняков.

Утверждение об органической духовной несовместимости православных русских и язычников половцев как-то не согласуется с тем, что между сторонами существовали не только военные, но и мирные отношения, в том числе и брачные.

Это действительно так. Причем дипломатические браки заключались не только князьями, обнаруживавшими определенные симпатии к половцам (например, из династии черниговских Ольговичей), но и теми, которые вели со степняками решительную борьбу, в частности великими киевскими князьями.

В 1094 г. Святополк Киевский женился на дочери могущественного половецкого хана Тугоркана. В 1107 г. Владимир Мономах, тогда еще переяславльский князь, женил сына Юрия (получившего впоследствии прозвище Долгорукого) на дочери хана Аепы, а другого сына Андрея — на внучке Тугоркана. Одновременно с женитьбой Юрия состоялась также свадьба сына черниговского князя Олега Святославича и дочери еще одного хана по имени Аепа. Летописец различает этих половчанок по именам дедов. В первом случае это Осенева внучка, а в другом — Тургенева.

Под 1163 г. летописец сообщает о женитьбе сына великого князя Ростислава Рюрика на дочери хана Белука.

В 1187 г. из половецкого плена возвратился в Русь сын Игоря Святославича вместе с молодой женой — дочерью Кончака — и ребенком. Свадьбу сыграли на Руси.

Князь Мстислав Мстиславич Удалой был женат на дочери хана Котяна.

Практически во всех случаях летопись сообщает о женитьбе русских князей на половчанках в одном ряду с известием о заключении мира. «Сотвори миръ с Половцѣ Святополкъ, и поя жену, дщерь Тугорканю»[213]. Женитьба сыновей Мономаха и Олега Святославича также стала возможной после заключения мира с ханом Аепой. Великий князь Ростислав «приведе […] Белуковну, князя Половецьского дщерь, ис Половець, за сына своего за Рюрика: того же лѣта и миръ взя с Половци»[214].

Таким образом, брачные союзы русских князей с дочерьми половецких ханов были своеобразной клятвой верности заключенным мирным соглашениям. К сожалению, далеко не всегда это служило надежной гарантией от новых столкновений. Средневековые авторы неоднократно отмечали «склонность куманов к обману». Анна Комнина полагала, что «непостоянство и изменчивость» половцев были «как бы их неким природным свойством». Приходится признать, что далеко не всегда отличались благородством и русские князья. Взаимных обид было столько, что они легко разрушали достигнутые соглашения.

Не накладывало взаимных обязательств и родство русских князей с половецкими ханами. Хан Башкорд, чьей женой была мать князя Мстислава Владимировича, приведя к Белгороду 20-тысячный корпус в поддержку Изяслава Давидовича и своего пасынка, не стал рисковать своим войском из-за незадачливых родичей. Еще более ярким примером в этом плане может быть Игорь Святославич. Несмотря на то что в его жилах текла половецкая кровь, он обрушился на своего сородича хана Кончака.

В брачных связях русских с половцами обращает на себя внимание одна особенность. Русские князья охотно брали в жены своим сыновьям, а иногда и себе, половчанок, но никогда не отдавали своих дочерей за половецких ханов. В этом, надо думать, отразилось, с одной стороны, непризнание Русью равноправного положения половецких ханов даже по отношению к отдельным русским княжествам, с другой — неприятие их языческой религии. Обратить в христианство «неверную» половчанку считалось делом не только естественным, но и богоугодным, однако принять их веру (в случае выхода замуж русской княжны за половецкого хана это было бы неизбежно) представлялось совершенно невозможным.

Русская летопись сохранила только один случай нарушения такого порядка. Мать Мстислава Владимировича после смерти мужа Владимира Давидовича бежала к половцам и вышла замуж за хана Башкорда, но это тот случай, который только подтверждает правило. Чтобы соединить свою судьбу с Башкордом, ей пришлось пренебречь общественным мнением и тайно бежать в степь.

Если на ход русско-половецких отношений династические браки не оказали принципиального влияния, хотя, разумеется, и не ухудшали их, то в этнокультурном сближении двух народов их роль была весьма заметна. Летопись упоминает десять случаев женитьбы русских князей на половчанках, хотя их было значительно больше. Исходя из многодетности княжеских семей, можно предположить, что от десяти смешанных браков могло родиться по меньшей мере 40–50 сыновей и дочерей. Во втором колене смешанные браки могли дать уже 200–250 внуков и правнуков, в жилах которых текла и половецкая кровь. В реальной жизни процессы этнического смешения русских и половцев были более значительными. Необходимо учесть, что с половецкой принцессой на Русь прибывали и ее молодые подруги, которые выходили замуж за представителей боярского окружения князей. Кроме того, половецких девушек уводили в Русь и во время победных походов в степь.

Разумеется, имел место и обратный процесс. Половцы также при каждом удачном набеге уводили русских девушек. Многих из них продавали на крымских невольничьих рынках, часть же оставалась в степных станах для утехи половецких мужчин.

В половецком словаре есть слово «изба» и «печь», которые, по-видимому, вошли в половецкую жизнь вместе с предметами, их обозначавшими. Русские, видимо, сооружали в степях теплые избы с глинобитными печами, в которых в зимнее время могли проживать смешанные русско-половецкие семьи.

Значительно больше тюркизмов имеется в древнерусском языке. Не все они позаимствованы от половцев, но многие относятся именно к этой эпохе. Ярким подтверждением этому может служить знаменитое «Слово о полку Игореве».

Можно с уверенностью утверждать, что многие половцы и русские хорошо знали язык друг друга. Этому, как ни печально это констатировать, содействовали бесконечные войны между двумя народами. В результате, тысячи русских натурализовались в половецких станах, а тысячи половцев — в русских городах и селениях.

В процессе длительного военного противостояния половцы переняли от русских некоторые типы вооружений (в Чингульском погребении находились шлем и боевые ножи русской работы). В свою очередь, русские испытали влияние половцев в организации конного войска, а также позаимствовали от них сабли, некоторые типы копий, тугие луки, седла и др.

Известно, что половцы имели пристрастие к богатым одеждам, которые пользовались большим спросом в королевских и императорских дворах Венгрии, Византии и других стран. После раскопок Чингульского кургана можно с уверенностью утверждать, что, по крайней мере, часть этой славы следует отнести на счет русских портных. Обнаруженный в кургане золототканый кафтан имел вышитые изображения архангелов и древнерусскую надпись. Металлические части кафтана инкрустированы стеклянными вставками. Химический анализ показал, что эти вставки имеют киевское и среднеазиатское происхождение, этой инкрустацией украшали кафтаны при их изготовлении[215].

Не случайным, по-видимому, является и то, что чингульский кафтан очень напоминает парадные облачения Данила Галицкого, известные по словесному описанию летописца.

Богатые княжеские одежды поступали в степь преимущественно в качестве подарков ханам при заключении мирных соглашений. Сведения об этом сохранились в «Поучении» Владимира Мономаха. Чтобы склонить степных властителей к миру, Мономах давал им «скота много и многы порты своѣ». Уточнение «свои» должно означать — не с княжеского плеча, но княжеские.

Изучение половецких погребений, обнаруженных в Северо-восточном Причерноморье в последние годы, показывает, что во многих из них присутствуют не только ценные вещи древнерусского происхождения, но также обыкновенная керамика. Из 850 раскопанных позднекочевнических погребений в 30 выявлены горшки XI–XIII вв. Это так называемые сероглиняные и коричневоглиняные кухонные горшки с типичными валикообразными венчиками. Судя по инвентарю, керамика древнерусского облика встречается преимущественно в небогатых женских захоронениях[216].

Как попали русские горшки в степь? Ответить на этот вопрос непросто. Это не византийская амфорная тара, которая поступала на Русь и к кочевникам (вместе с содержимым) торговыми путями. Предположить, что таким же образом оказались в степи обыкновенные кухонные горшки, вряд ли возможно. Нельзя их отнести и к числу трофеев, которые вывозили половцы из Руси после успешных набегов. Скорее всего, древнерусская керамика попадала в степь вместе с русскими, которых часто пленяли половцы и увозили в степь. В керамических сосудах они могли готовить себе пищу в течение длительного пути, а затем пользоваться ею на своем новом местожительстве.

Соседство с Русью не могло не сказаться и на духовном развитии половцев. Начиная с XII в. отдельные их представители принимали христианство. По свидетельству «Жития черноризца Никона», а также «Сказания о пленном половчине» в отдельные периоды половцы переходили в христианство целыми родами. Чаще всего это происходило тогда, когда над ними нависала смертельная опасность и нужна была помощь соседних христианских стран. Так, в 1224 г., спасаясь от монголо-татарского нашествия, многие половцы приняли крещение, в том числе и хан Басты. «Тогда же великий князь Половецкый крестися Басты»[217]. Известно также, что хан Котин около 1238 г. обещал венгерскому королю Беле IV принять христианство вместе со своим народом. Это была своеобразная плата за возможность укрыться от монголо-татар в венгерской земле. О переходе половцев в христианство свидетельствуют и их имена: Василий, Гаврилко, Юрий (Кончакович), Ярополк (Гомзакович), Роман (Кзич) и др.

Есть основания полагать, что население половецких городов также было частично христианским. Ю. А. Кулаковский, анализируя летописное сообщение о походе русских 1111 г. на города Шарукань и Сугров, пришел к выводу, что в Шарукане в XII в. обитали христиане аланы[218].

Подводя краткий итог, следует сказать, что половцы и Русь в течение двух столетий находились в постоянном взаимодействии. Чаще всего оно было антагонистическим. И хотя набеги половцев не угрожали самому существованию Древнерусского государства, но вынуждали отвлекать значительные силы и средства для организации обороны южных рубежей страны. Не извлекали стратегической выгоды от противостояния с Русью и сами половцы. Удачи их набегов чередовались с жестокими поражениями, что, в конечном итоге, не содействовало их внутренней консолидации. Обе стороны встретили монголо-татарское нашествие в состоянии внутренней раздробленности, что роковым образом сказалось на их дальнейших судьбах.

Глава 6

Монголо-татары и Русь

Русские и половцы еще продолжали свою взаимную вековую борьбу, а над ними уже нависла общая смертельная опасность. С востока стремительно катился всесокрушающий вал монголо-татарских орд.

Новые властители степей были убеждены, что, покоряя другие народы и страны, они исполняют божественную миссию. Обращаясь к своим потенциальным жертвам, монголы от имени великого хана заявляли: «Да ведают эмиры, вельможи, подданные, что всю поверхность земли от места выхода солнца, до места захода солнца Господь всемогущий отдал нам. Каждый, кто подчинится нам, пощадит себя, своих жен, детей и близких, а каждый, кто не подчинится и выступит с противодействием и сопротивлением, погибнет с женами, детьми, родичами и близкими ему»[219].

Завоевательская практика монголо-татар решительно разошлась с их собственным моральным манифестом. Путь от монгольских степей до Центральной Европы они усеяли сотнями тысяч (а может, и миллионами) трупов, не особенно заботясь степенью лояльности к ним порабощенных народов. Абсолютной покорности монголы нигде не встречали, и это служило им основанием для расправы с целыми народами и государствами.

Одной из жертв монгольских завоеваний стала и Русь. В отечественной историографии вопрос о месте монголо-татарского нашествия в жизни русского народа поднимался неоднократно. Губительная его сущность хорошо показана в работах Н. И. Костомарова, В. О. Ключевского, Б. Д. Грекова, Б. А. Рыбакова, А. Н. Насонова, В. Т. Пашуто, Л. В. Черепнина и других историков. Несколько выпадают из этого согласного ряда исследования украинских историков В. Б. Антоновича и М. С. Грушевского. Начав с аргументированного опровержения ошибочной теории М. П. Погодина, согласно которой монголо-татарское нашествие было причинои полной смены населения в Среднем Поднепровье, они пришли к неожиданному утверждению, что монгольские завоеватели не причинили южнорусским землям сколько-нибудь серьезных разрушений, что даже Киев не был разорен.

Неверное представление о разорении Киева полчищами Батыя, писал В. Б. Антонович, утвердилось с конца XVI в., когда иностранные путешественники пытались связать увиденные ими руины киевских построек с картиной разгрома города завоевателями. В древних источниках о разорении Киева нет никаких упоминаний, кроме сообщения о падении сводов Десятинной церкви. Как полагал М. С. Грушевский, Киев в 1240 г. пострадал не больше, чем при домашних его погромах в 1169 или 1202 гг. Батый, намереваясь сделать Русь провинцией монгольского государства, якобы не был заинтересован в ее опустошении. Понимая, что сказанное не согласуется с сообщениями Плане Карпини о полном запустении Киева, М. Грушевский назвал их сильно преувеличенными, основанными на каком-то недоразумении.

Концепция В. Б. Антоновича — М. С. Грушевского не выдержала испытания временем. Анализ письменных, и прежде всего археологических, источников показывает ее полную несостоятельность. И тем не менее она обрела своих последователей в новое время. Л. Н. Гумилев, полагая, что поход на Русь и Европу монголам был вовсе ни к чему, утверждал, что «Монголия была втянута (в него. — П. Т.) не собственной волей, а логикой событий мировой истории и политики». Да и разрушительные последствия похода Батыя, как полагал Л. Н. Гумилев, сильно преувеличены. Две кампании, выигранные монголами в 1237–1238 и 1240 гг., писал он, ненамного уменьшили русский военный потенциал[220]. В Северо-Восточной Руси пострадало лишь несколько городов, остальные монголы пощадили, а древнерусское население переждало в лесах, пока пройдут враги, и затем вернулось в свои села. В Южной Руси был разорен Киев, но случилось это «потому, что киевляне убили монгольских парламентариев».

Л. Н. Гумилев в своей книге «Поиски вымышленного царства» (XV глава) заметил, что ему удалось ответить не только на первый вопрос, поставленный в начале книги: а что было на самом деле? но и на второй: как выжать из лжи истину? Что касается монголо-татарского нашествия на Русь, то Л. Н. Гумилеву, к сожалению, не удалось ответить ни на первый, ни на второй вопрос.

А что же все-таки было на самом деле?

Путь монгольских орд на запад начался задолго до Батыевых походов. В XII в. территорию, где живут современные монголы, населяли собственно монголы, кереиты, теркиты, ойраты, найманы, татары и многие другие племена, пребывавшие в состоянии постоянной войны между собой. Степень развития социальных отношений и культуры этих союзов племен была разной. В то время как найманы и кереиты создавали государственные объединения (ханства), другие племена еще находились на стадии распада родовых отношений. Во второй половине XII в. борьба за объединение монгольских племен и создание единого Монгольского государства особенно активизировалась.

Первым монгольским вождем, объединившим большинство союзов племен, был Есугей-Боатур. После его смерти объединенный им улус распался. Вдова Есугея с малыми детьми, старшим из которых был Темучин (родился около 1155 г.), лишилась поддержки большинства монгольских ханов. Примерно в 1185 г. совместно с ханом сильного кереитского союза племен Ван-ханом Темучин разгромил теркитский союз и выдвинулся в один ряд с наиболее известными монгольскими ханами. Одно за другим под его власть переходили монгольские племена — джалаиры, тархуны, аруланды. В 1189 г. монгольская степная аристократия этих племен избрала Темучина ханом, присвоив ему титул Чингизхана (Великого хана). В 1206 г. после победы над кереитским и найманским союзами племен Чингизхан на всемонгольском курултае был провозглашен ханом всей Монголии.

Единое Монгольское государство представляло собой абсолютную военно-феодальную монархию, организованную по десятичной системе. Вся территория страны была разделена на два больших округа, которые в свою очередь делились на «тьмы» (с населением по 10 тыс. человек каждая), «тысячи», «сотни», «десятки». Во главе этих военно-административных подразделений стояли преданные Чингизхану нукеры. Кроме того, в своем распоряжении он имел личную 10-тысячную гвардию.

С 1206–1207 гг. монголы стали проводить по отношению к соседним землям и странам экспансионистскую политику. Они осуществили опустошительные набеги на тунгусское государство Си Ся, тогда же были завоеваны киргизы, окончательно покорены найманы и теркиты. В состав улуса Джучи — сына Чингизхана были включены земли Восточной Европы, которые еще предстояло завоевать. Судя по сообщению персидского историка Рашид-ад-Дина, «Джучи на основании высочайшего повеления Чингизхана должен был отправиться с войском завоевать все области Севера, то есть земли Ибир-Сибир, Булар, Дешт-и-Кыпчак, Башкирд, Рус и Черкес».

Реализация этого гигантского замысла началась в 20-е годы XIII в. Разгромив силы хорезмского шаха Мухамеда и покорив Среднюю Азию, монголы расчистили себе путь в Закавказье и Юго-Восточную Европу. В 1220 г. Чингизхан направил 30-тысячное войско во главе с опытными полководцами Джебе и Субедеем в район южного побережья Каспия и Северного Кавказа.

Некоторые исследователи полагали, что непосредственным поводом к походу монголов в кипчакские степи было то, что кипчаки помогали Мухамеду в борьбе с ордами Чингизхана. Однако не будь этой причины, поход все равно бы состоялся. Он являлся частью общей завоевательной стратегии Чингизхана. Рашид-ад-Дин писал, что поход Джебе и Субедея был спланирован самим великим ханом и должен был длиться три года.

Разбив грузинское войско и захватив Тбилиси, монголы через Дербент вышли в степи Северного Кавказа. Здесь их встретили объединенные полки половцев, яссов, черкесов и других племен. Первая битва не дала преимущества ни одной из сторон, и монголы решили разъединить силы противника — уговорить половцев оставить своих союзников. Богатые подарки и лукавые слова об общности происхождения сделали свое дело — половцы отошли в причерноморские степи. Разгромив племена Северного Кавказа, монгольские войска вскоре настигли и половцев. В битве, происшедшей в 1222 г. на Дону, половецкие орды были разбиты; много половцев погибло, в том числе и ханы Юрий Кончакович и Даниил Кобякович. Хан Кобяк с остатками войска отступил к Днепру, надеясь на помощь русских войск. Причиной особой нетерпимости к своим далеким сородичам кипчакам были их богатые земли, которые монголы хотели сделать своими. Автор середины XIII в. ал Джузджани писал, что «Туши (Джучи. — П. Т.), старший сын Чингизхана, увидев воздух и воду Кипчакской степи, то он нашел, что во всем мире не может быть земли приятнее этой, воздуха лучше этого, воды слаще этой, лугов и пастбищ обширнее этих»[221].

В 1223 г., как свидетельствует летопись, старейшими князьями на Руси были Мстислав Романович (Киев, Смоленск), Мстислав Святославич (Чернигов), Мстислав Мстиславич (Галич). Перед лицом монгольской опасности князья-сюзерены прибыли в Киев для принятия решений. На совете должен был быть и владимиро-суздальский князь Юрий Всеволодович, на что указывает замечание летописца: «Юрия же, князя великого суздальского, не бѣ в том совете».

Князья-сюзерены решили помочь половцам. «Луче ны бы есть прията я на чюжой землѣ, нежели на своей». Им удалось собрать огромное войско, состоявшее из киевских, смоленских, галичских, волынских, чернигово-северских, курских и владимиро-суздальских полков. Ипатьевская летопись сообщает, что у Хортицы собрались «невиданьная рати, и сущий с ними конници». Большие силы собрали также и половцы.

Накануне битвы монголо-татары попытались расколоть союз русских и половцев. Прибывшие к великому киевскому князю послы уверяли, что хан их с русскими никакой вражды не имеет и пришли они не на русские земли, но имеют войну с половцами, конюхами монголо-татар. На совете русских князей решено было не соблазняться этим предложением, коварство которого являлось слишком очевидным.

Первое столкновение с авангардными силами монголов объединенные русско-половецкие полки выиграли. Ибн ал Асир сообщил, что «возгорелось в урусах и кипчаках желание разбить татар: они думали, что те отступили из страха и по слабости, не желая сражаться с ними, и поэтому стремительно преследовали татар. Татары все отступали, а те гнались по следам 12 дней».

Но это была уловка татар. Не дав русским и половцам приготовиться к битве, они развернули против них свои основные силы и перешли в наступление. Битва на реке Калке 31 мая 1223 г. закончилась сокрушительным поражением русских и половцев. Несогласованность действий князей-сюзеренов, неодновременное вступление в бой русских полков, отсутствие стойкости половцев имело губительные последствия. Не спасли положения храбрость и героизм русских воинов (особенно отличился 18-летний галичский князь Данило Романович). В битве на Калке погибло шесть князей, по летописным данным, из простых воинов вернулся только каждый десятый, а количество убитых киевлян достигло 10 тыс.

Битва на Калке стала переломным моментом в история Руси. Она не только значительно ослабила силы русских княжеств, но и посеяла на Руси панику и неуверенность. Не случайно летописцы все чаще отмечают загадочные явления природы, считая их знамением будущих несчастий. В памяти русского народа битва на Калке осталась как трагическое событие, после которого «Русская земля сидит невеселая». Народный эпос именно с ней связывал гибель русских богатырей, отдавших жизнь за Родину.

Большие потери понесли в этой битве и монголы. Дойдя до Новгорода-Святополча на Днепре и разрушив по пути поросские и поднепровские города-крепости, они не решились идти на Киев и повернули назад. Не исключено, что продолжение похода на запад еще не входило в планы Чингизхана.

После смерти Чингизхана власть перешла к его сыновьям. Великий хан Угедей и его ближайшие советники разработали план новых завоеваний. На курултае 1235 г., согласино свидетельству персидского историка Джувейни, «состоялось решение завладеть странами Булгара, Асов и Руси, которые находились по соседству становища Бату, не были еще покорены и гордились своей многочисленностью». Общемонгольский поход на запад должен был возглавить внук Чингизхана Батый, в помощь которому придавались силы большинства чингизидов — Менгу-хана, Гююк-хана, Бучека, Кулькана, Монкэ, Байдара, Тунгута, Бюджика и даже Субедея, одного из «четырех свирепых псов Чингизхана», отозванного из Китая.

В течение осени 1236 — весны 1237 г. монголо-татары завоевали Волжскую Булгарию. Русский летописец так прокомментировал это событие: «Тое же осени придоша от восточные страны в Болгарьскую землю безбожнии Татары, и взяша славный Великый город Болгарськии и избиша оружьем от старца и до унаго и до сущаго младенца, и взяша товара множество, а город ихъ пожгоша огнем, и всю землю ихъ плениша».

К осени 1237 г. монгольские «облавы» прошли по землям кипчаков и аланов, затем были разгромлены буртасы, мокша, мордва. На очереди был поход на Северо-Восточную Русь, и с этой целью у ее границ монголы сосредоточили огромное войско. Русские летописцы не приводят его абсолютных цифр, но отмечают, что монголо-татары шли «в силе тяжце», «бесчислена множество, яко прузи траву поедающе». Плано Карпини исчислял войско Батыя, осаждавшее Киев, в 600 тыс. человек. Венгерский летописец Симон полагал, что к границам Венгрии пришло 500 тыс. монгольских воинов. Исследователи называют цифры от 150 до 300 тыс. Даже если предположить, что реальной является минимальная из этих цифр, то и в этом случае армия Батыя представляется огромной по масштабам Средневековья. Имея многолетний опыт ведения военных действий и объединенная единым командованием, она намного превосходила силы тех народов и государств, куда направлялось острие монгольских ударов. В Китае монголы познакомились с приемами осады городов с использованием новейшей по тем временам осадной техники — таранов, метательных машин, «греческого огня». Яркое представление о характере военной техники монголо-татар дает сообщение д’Оссона в «Истории монголов» об осаде города Нишабур в Средней Азии. Было использовано 3000 баллист, 300 катапульт, 700 машин для метания горшков с нефтью, 400 лестниц, 2500 возов камней. Кроме того, в монгольском войске было много китайских военных инженеров.

В исторической литературе со времен С. М. Соловьева бытует мнение, что русские княжества в случае опасности могли выставить примерно 100 тыс. воинов. Если учесть, что общий демографический потенциал Руси накануне монголо-татарского вторжения равнялся примерно 12 млн человек, то цифра эта не кажется оптимальной. Теоретически она могла быть значительно большей, но практически сделать это было чрезвычайно сложно. Единого воинского резерва на Руси не было, а феодальная раздробленность княжеств исключала возможность быстрой концентрации войск в одном месте и на одном направлении. К тому же Русь, по-видимому, действительно уступала монголо-татарам в количестве и качестве профессионального войска. Ополченцы не могли успешно противостоять хорошо обученным монгольским воинам.

Исследователи отмечают еще одну особенность военного искусства монголов. Будущие завоевательные походы ими тщательно планировались и обеспечивались детальными разведывательными данными. Для этих целей использовались многочисленные посольства в сопредельные и дальние страны. Относительно письма, обнаруженного у задержанных в Суздале князем Юрием Всеволодовичем монгольских послов, которые направлялись к венгерскому королю Беле IV, Батый писал, что это уже тридцатое посольство, снаряженное им к королю Беле. Естественно, все они проходили через русские земли и собирали необходимую для военных целей информацию. Важное место отводили монголы и разведывательным военным походам по маршруту будущих тотальных «облав». К тому же каждому театру военных действий отводилась определенная пора года.

Удар по Северо-Восточной Руси пришелся на зиму 1238 гг. Рашид-ад-Дин сообщает, что он не был спонтанным; решение о нем принималось на курултае всех монгольских ханов. Судя по письменным источникам, вторжение монголов в пределы Северо-Восточной Руси не было неожиданным и для русских князей. Концентрация монгольских войск у юго-восточных границ земли не могла остаться незамеченной. Венгерский монах Юлиан из разговора с суздальским князем узнал, что «татары днем и ночью совещаются, как бы прийти и захватить королевство венгров-христиан». О готовящемся нападении монголов сообщали русским князьям и беженцы из порубежных областей, которые массово хлынули в глубинные районы Руси. И все же приходится констатировать, что русские князья так и не сумели подготовиться к отражению врага.

Первым на пути монголов оказалось Рязанское княжество. Безуспешно Юрий Рязанский обращался за помощью в Чернигов и Владимир. Он ее так и не получил. В битве неподалеку от реки Воронеж рязанские дружины были разгромлены. «Повесть о разорении Рязани Батыем» сообщает о кровопролитной сече, в которой победа монголам далась нелегко. «Едва одолеша их (рязанские, муромские и пронские дружины. — П. Т.) сильные полки татарскиа». Один за другим пали города Пронск, Белгород, Ижеславец. 16 декабря 1237 г. объединенные силы монголо-татар осадили столицу княжества Рязань. По сообщению Рашид-ад-Дина, у ее стен были Батый, Орда, Гююк-хан, Менгу-хан, Кулькан, Кадан и Бури. Шесть дней осажденные удерживали город, но 21 декабря он был взят монголами и подвергнут страшному разгрому. Суздальский летописец, а также автор «Повести о разорении Рязани Батыем» рисует страшную картину гибели Рязани. «Множество мертвых лежаша, а град разорен, земля пуста, церкви пожжены […] только дым и земля и пепел»[222].

Многолетние археологические раскопки Старой Рязани подтвердили сообщения очевидцев о страшной трагедии города в декабре 1237 г. Вся территория городища была перекрыта толстым слоем пожарища, под обломками сгоревших домов лежали трупы рязанцев. Следы увечий на черепах и костях свидетельствовали о насильственной смерти.

От Рязани вражеские полчища устремились к Коломне и Москве. По пути были разграблены города Ольгов, Переяславль-Рязанский и др. Войско Юрия Всеволодовича в битве под Коломной потерпело поражение, хотя и изрядно потрепало монгольские полки. Летописи отмечают, что у Коломны «бысть сеча велика». Рашид-ад-Дин дополняет эти сведения сообщением о ранении и смерти одного из чингизидов — Кулькана. Битва у Коломны явилась одной из крупнейших в кампании 1237 г. Объединенные владимирские силы не смогли преградить путь монголам к столице Северо-Восточной Руси.

От Коломны орды Батыя устремились к Москве. Как сообщает мусульманский историк Джувейни, она в 1238 г. была уже крупным городом. «Они направились в страну русов и покорили ее области до города Москвы, где число народа, как мурашки и саранча. Та страна такими лесами и дубравами покрыта, что там и змея не проползет. Ханы татарские напали на город со всех сторон. Сначала с каждой стороны проложили дорогу такой ширины, чтобы по ней могли пройти три или четыре воза. Поставив против стен метательные машины, и в несколько дней ничего от города не оставили, кроме его имени»[223].

Сообщение Джувейни совпадает с летописью, в которой говорится, что москвичи, возглавляемые воеводой Филиппом Нятко, стойко боролись, но были побеждены и перебиты «от старца и до сущего младенца»[224]. Юный московский князь Владимир Юрьевич был пленен татарами.

В начале февраля 1238 г. Батый привел войска к Владимиру, до этого овладев Суздалем. Предложение о добровольной сдаче города было решительно отвергнуто владимирцами. Покинутые своим князем Юрием Всеволодовичем, они героически защищали город от объединенных монгольских полчищ, но удержать его не смогли. Стенобитные машины в нескольких местах разрушили городские стены, куда и устремились штурмующие. Город заполыхал пожарами. Монголо-татары устроили жестокую резню. В соборном Успенском храме, согласно летописцу, они живьем сожгли великокняжескую семью и «множество бояр и народа».

Вслед за Владимиром пали города Ростов, Углич, Ярославль, Юрьев-Польский, Переяславль-Залесский, Кашин, Тверь, Торжок, Городец, Кострома. На реке Сити передовые отряды монголо-татар под водительством Бурундая настигли войска великого князя Юрия Всеволодовича. Состоялась новая битва. «И бысть сеча зла», отметил летописец. Захваченные врасплох, полки Юрия Всеволодовича смешались перед ударом монгольской конницы и были опрокинуты. На поле боя полегло множество русских воинов; в сражении пали князья Юрий и Святослав Всеволодовичи.

В верховьях Оки монголы встретили ожесточенное сопротивление небольшой крепости Козельск. Несмотря на малолетство своего князя Василька и требование монголов сдать город, козельчане решили защищаться. Летописец расценивает это решение как проявление «крепкодушного ума». Семь недель продолжалась героическая оборона Козельска. Козельчане уничтожили около 4 тыс. монголов, но отстоять город не смогли. Подведя к нему осадную технику, войска Кадана и Бури разбили городские стены и ворвались в Козельск. Батый приказал убить всех его жителей, «не пощадѣ отъ отрочатъ до ссущих молоко». Князь Васильке, по преданию, утонул в крови. Город Козельск Батый назвал «злым городом».

После падения Твери и Торжка перед монголами открывался путь на Новгород. Но, не дойдя до него 100 верст, у Игнач-Креста они неожиданно повернули на юг, пройдя по восточным землям Смоленского и Черниговского княжеств в половецкие степи. По-разному объясняли исследователи этот «уход» татаро-монголов на юг. Наиболее реальным представляется мнение о том, что уставшие и сильно потрепанные монгольские войска нуждались в длительном восстановлении своих сил. К тому же, начиналась весенняя распутица, которая в условиях новгородских лесов и болот представляла для монгольской конницы непреодолимую преграду. Новгород и другие северные и северо-западные русские города и земли избежали печальной участи Северо-Восточной Руси.

Принято считать, что история не знает сослагательного наклонения и невозможно ответить на вопрос, каким было бы дальнейшее развитие древнерусских городов, не подвергнись они монгольскому разгрому? В данном случае этот тезис не безусловный. Пример с Новгородом демонстрирует другую, более благоприятную историческую альтернативу русской истории.

К средине лета 1238 г. Батый с войском вышел в Придонье. Здесь, между Волгой и Доном, находились основные его кочевья. Передышка от трудного похода в Северо-Восточную Русь была использована для восстановления боеспособности войска, а также для локальных сражений с половцами, аланами, черкесами.

Весной 1239 г. Батый возобновил завоевательные походы на Русь. Объектом нападения стали Переяславльское и Черниговское княжества. В начале марта монголы появились у стен Переяславля — сильной южнорусской крепости, имевшей многовековой опыт борьбы с кочевниками. На этот раз порубежной твердыне не удалось отстоять свою неприкосновенность. После непродолжительной осады город был взят монголами, разрушен и сожжен. «И взять градь Переяславль копьемъ, — писал летописец, — изби всѣ и церковь архангела Михаила скруша, и сосуды церьковьныя бещисленые златыа и драгого каменья взять, и епископа преподобного Семеона убиша»[225]. Не только Михайловский храм, но и все другие церкви Переяславля были разрушены, укрепления сожжены, а защитники города истреблены или взяты в плен.

В пламени пожаров погибли многие населенные пункты в окрестностях Переяславля.

Осенью 1239 г. монголо-татары вторглись в пределы Черниговской земли и вскоре осадили столицу княжества, попытка князя Мстислава Глебовича прийти на помощь осажденному Чернигову не увенчалась успехом: под стенами города «побежден бысть Мьстиславъ и множество от вой его избиенымъ бысть». Защитники Чернигова «со града метаху на Татаръ камение съ стенъ за полтора перестрела, а камение яко же можаху четыре человеки силнии подъяти»[226]. После длительной осады и отчаянных сражений на стенах крепости монголам удалось все же овладеть городом. Случилось это, как явствует из сообщений Псковской первой летописи, 18 октября 1239 г. Город был сожжен, люди истреблены, монастыри и храмы разграблены. До сих пор археологи обнаруживают следы этого страшного разгрома. Город восстановился в древнерусских пределах только к XVIII в.[227]

От Чернигова монголы двинулись на восток по Десне и дальше — по Сейму. Ими были разрушены и сожжены города Путивль, Глухов, Вырь, Рыльск, Новгород-Северский и другие.

На север от столицы княжества завоеватели, вероятно, не пошли, а под началом Менгу-хана направились к древней столице Руси Киеву. От города их отделял только Днепр. Любуясь красотой и величием Киева, Менгу-хан направил туда своих послов с предложением добровольной его сдачи. Как замечает летописец, монголы хотели «прельстить» киевлян, но те не только отвергли их предложения, но и убили послов. Оскорбленный Менгу-хан не решился на штурм Киева и увел свои войска в пределы улуса Джучи. Возможно, для овладения таким большим городом и первоклассной по тем временам крепостью у него не было сил, а возможно, битва за Киев еще не входила в планы монгольских ханов.

Разорение Черниговского и Переяславльского княжеств в 1239 г. стало своеобразной прелюдией к большому походу на Южную Русь и страны Центральной Европы.

К сожалению, ни в Киеве, ни в других южнорусских городах не была оценена должной мерой нависшая опасность. Великий киевский князь Михаил Всеволодович вместо того, чтобы возглавить борьбу Южной Руси с монголо-татарами, бежал в Венгрию. Некоторые исследователи полагали, что он отправился туда за помощью, но летописная фраза: «Михаилъ бѣжа по сыну своемь передъ Татары во Угры»[228], не дает для этого никаких оснований. Более того, когда Данило Романович в ответ на обещание впредь не враждовать с галичским князем предложил Михаилу вернуться в Киев, тот не захотел этим воспользоваться. «Михаилъ же, за страхь Татарськыи не смѣ ити Киеву»[229].

На короткое время в Киеве утвердился смоленский князь Ростислав Мстиславич, однако был изгнан оттуда Данилом Романовичем и заменен галичским воеводой Дмитрием. Ситуация на юге Руси почти в точности повторяла ситуацию, имевшую место тремя годами ранее в Северо-Восточной Руси. В обоих случаях их столицы — Владимир-на-Клязме и Киев были оставлены великими князьями перед подходом вражеских сил.

Осенью 1240 г., как сообщает Рашид-ад-Дин, «царевич Бату с братьями, Бури и Бучек направились в страну русских и черных шапок (черных клобуков)». Форсировав Днепр у южных границ Руси, монголо-татары прошли «облавой» от Поросья до Киева. Они разрушили и сожгли города-крепости по Роси, Днепру и Стугне. Раскопки городищ неизменно обнаруживают следы пожарищ. На многих из них жизнь больше не возродилась. Это, разумеется, не означает, что все население этих крепостей было уничтожено, но оставшиеся в живых в лучшем случае селились где-то рядом и новому поселку давали старое название.

Большое количество кладов золотых и серебряных изделия из Княжей горы, а также городища у села Сахновка на Черкасщине свидетельствуют о том, что все их жители погибли и извлекать из земли спрятанные ценности было некому.

В ноябре 1240 г. монголы осадили Киев. Летописец, современник, а может и свидетель этих событий, исключительно образно описал появление огромного войска у стен Киева. «И бѣ Батый у города и отроци его объседяху градь, и не бѣ слышати отъ гласа скрипания телѣгъ его, множества ревения вельблудъ его, и ръжания отъ гласа стадъ конь его»[230]. Во время одной из вылазок киевлянам удалось захватить некоего Товрула, который сообщил, что под Киевом собрались все силы Батыя, участвовавшие в походе на Южную Русь. Кроме Батыя у стен города были воеводы Урдюй, Байдар, Бирюй, Кайдан, Бечак, Менгу, Кююк, Бедяй и Бурундай.

Главный удар Батый приказал нанести с юга, в районе Лядских ворот. Здесь были поставлены стенобитные машины-пороки, которые непрестанно, день и ночь, разбивали городские стены. В образовавшиеся бреши устремлялись осаждавшие. Там их встречали киевляне и оказывали отчаянное сопротивление: «И взиидоша горожани на избитые стѣны».

Монголо-татары обрушили на них всю мощь своего оружия. Летописец пишет, что стрелы, тысячами летевшие на киевлян, не давали им возможности видеть врагов.

Стены были взяты монголо-татарами, но потери их были столь значительны, что Батый вынужден был дать своим войскам передышку. Киевляне воспользовались этим и закрепились на рубежах крепости «города Владимира». Они защищали каждый участок города, но устоять против хорошо обученных монгольских воинов, к тому же обладавших передовой военной техникой, не смогли. Прорвав укрепления в районе Софийских ворот (отчего они в народе получили еще и название Батыевых), завоеватели окружили последних защитников Киева в Десятинной церкви. Количество людей, укрывшихся в храме, согласно летописцу, было столь велико, что от их тяжести рухнули хоры и стены церковные[231]. Видимо, все же причиной разрушения Десятинной церкви были стенобитные машины монголов.

О длительности обороны Киева и точной дате его падения в письменных источниках сохранились разные свидетельства. Ипатьевская летопись, которая наиболее полно и содержательно рассказывает об этом трагическом в жизни Киева событии, вообще не приводит точных дат. Лаврентьевская сообщает, что Киев пал на Николин день, ил и 6 декабря 1240 г. Псковская третья летопись подает другую дату катастрофы — 19 ноября, но зато указывает на длительность осады — 10 недель и 4 дня. Рашид-ад-Дин отмечал, что монголы овладели великим русским городом Макерфааном, под которым исследователи видят Киев, за десять дней, а согласно Плано Карпини, столица Руси была взята после продолжительной осады.

Трудно сказать, какие из этих сведений более достоверны. Однако если вспомнить, что небольшая крепость Черниговской земли Козельск смогла задержать у своих стен монгольскую орду на семь недель, то сообщения о продолжительной обороне Киева, имевшего первоклассную по тем временам крепость, не должны казаться сомнительными.

Киев был подвергнут страшному разгрому. Летописец свидетельствует, что монголо-татары разграбили Св. Софию и все монастыри, а людей «от мала и до велика вся убиша мечем»[232]. Плано Карпини, проезжавший в ставку Батыя в 1246 г., видел тотальное разорение Киева и Киевской земли. Он писал, что монголо-татары «произвели великое побоище в стране Руси, разрушили города и крепости, убили людей, осадили Киев, который был столицей Русии, после продолжительной осады взяли его и убили жителей города; отсюда, когда мы ехали через их землю, мы находили неисчислимые головы и кости мертвых людей, которые лежали на поле, ибо город этот был очень большим и многолюдным; а теперь он низведен почти ниначто, едва имеется там 200 домов, а людей держат они в тяжелейшем рабстве»[233].

Археологические раскопки с документальной точностью подтверждают свидетельства очевидцев. В разных частях города обнаружены огромные братские могилы, насчитывавшие по несколько тысяч костяков. Скелеты со следами насильственной смерти находили под толстым слоем пожарищ, в подклетях жилых домов и просто на древних улицах.

Конечно, монголы не смогли уничтожить Киев полностью, но действительно свели его, как свидетельствовал Плано Карпини, «ниначто». Из более чем 40 монументальных каменных зданий (дворцов и храмов) уцелело (и то в сильно поврежденном виде) не более 5–6, из 9 тыс. дворов — 200 и те, вероятно, были отстроены между 1240 и 1246 гг., а из 50-тысячного населения осталось не более 2 тыс.

В ряде районов древнего Киева, в частности в центральном, жизнь возродилась только через несколько столетий. Прекратило существование высокое киевское ремесло, прервались традиции летописания, надолго оказалась утраченной строительная культура.

Из Киева главные силы Батыя устремились к Владимиру и Галичу. С огнем и мечом шли они по Киевской земле. Раскопки Вышгорода и Белгорода, городищ по Тетереву, Случи, Горыни, Южному Бугу и другим рекам обнаруживают следы героической обороны и гибели этих центров. Практически во всех этих центрах археологи выявляют мощные слои пожарищ; под крепостными стенами, во рвах, на улицах и площадях покоятся сотни человеческих останков, орудия труда, инструменты ремесленников, предметы вооружения, украшения.

В свое время археолог М. К. Каргер высказал мысль, что в летописных рассказах нельзя не обратить внимания на различное отношение монголов к городам — в зависимости от степени оказанного сопротивления. Города, которые сдавались быстро, не подвергались разрушению и избиению, но отделывались лишь разграблением населения, особенно богатых монастырей и храмов. Однако таких городов на Руси, как считал М. К. Каргер, было немного. Л. Н. Гумилев повторил эту мысль, но по-другому расставил акценты. Назвав в числе пострадавших города Рязань, Владимир, Суздаль, Торжок и Козельск, историк утверждал, что «другие города сдались на капитуляцию и были пощажены». Ни М. К. Каргер, ни Л. Н. Гумилев не смогли назвать хотя бы приблизительный список древнерусских городов, которые сдались на милость победителей и не подверглись разрушениям.

Утверждения ряда исследователей о якобы незаинтересованности монголо-татар в разорении Руси и их благородстве по отношению к побежденным не находят подтверждения ни в письменных, ни в археологических источниках. Вот несколько примеров. Победив русских и половцев в 1223 г., монголо-татары устремились в южнорусское пограничье. При этом они уверяли, что пощадят всех, кто не окажет сопротивления. Люди, как пишет летописец, «не ведая лести их», выходили навстречу с крестами, но неизменно подвергались избиению: «Избиша ихь всихь»[234].

Во время осады Владимира-на-Клязьме князь Всеволод, в надежде на обещание татар пощадить город, вышел из него с малой дружиной и богатыми дарами. Однако князь был убит, а город разорен и сожжен.

Капитулировали перед монголо-татарами жители Колодяжина — небольшого городка Киевской земли, «послушавше злого совета», но все были истреблены. Летописное сообщение находит документальное подтверждение в археологических раскопках. Все постройки городка Колодяжина погибли в огне, население было полностью уничтожено. Монголо-татары не пощадили даже детей; их скелеты находились в сгоревших домах и на улицах. На многих черепах заметны следы сабельных ударов, в костях нередко торчали татарские стрелы.

Аналогичная судьба постигла города и села по Тетереву, Случи, Горыни, Южному Бугу. Их раскопки открывают трагические картины героической обороны и гибели этих центров. Раскопанное полностью городище Райки на Житомирщине позволило с исключительной точностью представить всю полноту трагедии, постигшей жителей этого городка. По-видимому, никто не остался в живых. Мужчины полегли в жестокой битве с монголами, женщины и дети сгорели в своих домах или были убиты. На городище не было места, где бы не лежали человеческие останки. Картину полного уничтожения Райковецкого городища дополняют кости домашних животных, также погибших в огне. Жизнь здесь больше не возродилась[235].

Приведенные примеры убеждают, что судьба городов, которыми овладевали монголы (хитростью, обманом или силой), была одинаковой. Избежали разрушений и разграбления лишь те центры, которыми врагу не удалось овладеть, либо те, что оказались вне маршрута монгольской «облавы».

В Волынской и Галичской землях таких городов было больше, нежели в Среднем Поднепровье. Из летописи известно, что монголо-татарам не удалось овладеть Даниловом, Кременцом, Холмом. Конечно, эти небольшие городки не представляли для Батыя большой опасности и не занимали в его стратегии такого важного места, как столичные центры. Их монголы разрушали с особым упорством.

Владимир-Волынский, красотой которого любовался в 1231 г. венгерский король и считал, что такого города нет и в «немецких странах», не избежал печальной участи завоеванных монголами городов. Он был «взят копьем» и подвергнут жестокому разгрому. Летописец отметил, что монголы не пощадили во Владимире никого, церкви оказались переполнены трупами. «Церкви наполнены быша трупья и телес мертвых»[236].

Летописные свидетельства подтверждаются археологическими данными. В различных местах древнего Владимира, под развалинами храмов и пепелищами сгоревших домов, археологи находят множество скелетов с разрубленными черепами и костями.

Галич был взят войсками Батыя после трехдневной осады и также разрушен. Летописец не приводит подробных свидетельств битвы за столицу Галичины, однако его замечание, что она разделила печальную участь Владимира, указывает на огромные масштабы постигшей ее катастрофы. Раскопки показали, что многие жители Галича, как и других древнерусских городов, погибли в храмах и церквях. После монгольского разгрома Галич опустел; столица земли была перенесена в Холм, а новый город с одноименным названием был основан на другом месте.

Нет необходимости описывать все битвы и сражения русских с монголо-татарами, как и давать детальный перечень городов и селений, сожженных и разрушенных захватчиками. И приведенных фактов достаточно, чтобы прийти к выводу о разрушительности монголо-татарского нашествия для Руси. Образно об этом сказал архимандрит Киево-Печерского монастыря Серапион, ставший затем владимиро-суздальским епископом. «Кровь отець и братия нашея, акы вода многа землю напои […] множайша же братия и чада наша в плен ведены быша: села наши лядиною поростоша […] богатство наше онем в корысть бысть; труд наш погании наследоваша»[237].

Разумеется, монголы не смогли уничтожить все население или смести его в целых регионах, как это утверждали представители исторической школы М. П. Погодина, но они нанесли невосполнимый урон экономическому и культурному развитию Руси, разрушили веками создававшуюся систему связей, исключили из общерусского исторического процесса целые регионы, содействовали консервации феодальной раздробленности, по существу, затормозили поступательное развитие русских земель. На это обстоятельство указывал в свое время Н. И. Костомаров: «Русь, парализованная нашествием и порабощением, со своим удельным укладом продолжала около века движение на прежний лад, не имея ни сил переменить этот лад, ни освободиться от этого кошмара»[238].

Монголо-татары установили на Руси «режим систематического террора». Малейшее неповиновение русских вызывало карательные экспедиции монголов. В продолжение второй половины XIII в. они осуществили не менее двадцати опустошительных походов на Русь, каждый из которых сопровождался разорением городов и сел, угоном русских людей в полон. В Южной Руси хозяйничали воеводы Батыя — Куремса и Бурундай; позже регулярные набеги осуществляли Ногай и Телебуга. Причем речь идет не просто о грабеже русских княжеств, но о систематической и целенаправленной политике их ослабления и удержания в покорности. Особенно отличился на этом поприще Бурундай. Наученный опытом Куремсы, который не смог овладеть в 1259 г. Владимиром-Волынским и Луцком, он приказал разрушить эти и другие крепости. Исполнителями этой драматической акции должны были стать сами русские. Волынская летопись сообщает под 1261 г., что князь Лев Данилович, «разметав» Данилов Истожек и Львов, а Василько Романович — Кременец, Луцк и Владимир. Так монголо-татары целенаправленно разрушали русскими же руками потенциальные места сопротивления их владычеству.

Если на северо-востоке и западе Руси, благодаря умелой политике князей Александра Ярославича (Невского) и Данила Романовича (Галицкого), произвол монгольских темников имел определенные ограничения, то в старой Русской земле он был безграничным. Причиной этому была не только непокорность князя Михаила Всеволодовича (его зарубили в ставке Батыя), но и понимание той особой роли древней столицы Руси в возможной консолидации русских земель. Киев был не только жестоко разорен, но и унижен монголами. Формально великое Киевское княжество продолжало существовать, но фактически роль его в русской истории коренным образом изменилась. Батый, передав ханский ярлык на владычество Киевом не Данилу Романовичу, а Ярославу Всеволодовичу Суздальскому (после его гибели — Александру Невскому), по-существу лишил его значения общерусского средоточия. Названные князья не изъявили желания осесть в Киеве (возможно, такой была воля хана), а посланные туда княжеские наместники автоматически понижали его статус. К концу XIII в. вынужден был покинуть Киев и киевский митрополит Максим. К этому его вынудили монголо-татары: «Митрополит Максим, не терпя Татарського насилья, оставя митрополью и збежа ис Киева, и весь Киев разбежаться»[239].

Известны случаи активного сопротивления как на северо-востоке, так и на западе Руси. Успешно сражался с Куремсой Данило Галицкий. Умел отстоять интересы русских земель и Александр Невский. И все же приходится признать, что в продолжение всего периода монгольского владычества русские князья признавали суверенитет хана. Не случайно летописцы называют его привычным для русских титулом «царь» и постоянно объясняют покорность русских князей тем, что они находились «в воле татарской»[240].

По существу, русские земли оказались включенными в огромные владения Золотой Орды. Завоеватели провели в них перепись населения с целью обложения данью. Взиманием этой дани, вошедшей в народную память как «татарщина», занимались ордынские баскаки. Особенно свирепствовали они в Киевской, Черниговской и Переяславльской землях. Галичина и Волынь, по-видимому, платили дань Орде лишь спорадически, главным образом тогда, когда ордынцы проходили через эти земли в Литву и Польшу.

В первые десятилетия XIV в. южнорусские и западнорусские земли постепенно перешли под протекторат Литвы и Польши, но и в этом политическом статусе не были избавлены от постоянных набегов татар. Новые хозяева степей оказались воинственнее своих предшественников половцев, которых они включили в число подданных и ассимилировали. Арабский автор ал Омари по этому поводу заметил, что «в древности это государство (Золотая Орда. — П. Т.) было страной кипчаков, но когда им завладели татары, то кипчаки сделались их подданными. Потом они (татары) смешались и породнились с ними (кипчаками), и земля одержала верх над природными и расовыми качествами их (татар), и все они стали точно кипчаки, как будто одного (с ними) рода, оттого что монголы (и татары) поселились на земле кипчаков, вступали в браки с ними и оставались жить на земле их (кипчаков)»[241].

В какой-то мере этнополитическая разделенность восточноевропейских степей половецкого времени послужила основой для административных образований монголо-татар. Улусы Батыя (Поволжье) и Берке (Северный Кавказ) соответствовали поволжским и предкавказским объединениям половцев. Улус Ногая в Поднепровье образовался на землях половецкого объединения команов. Землями приднепровских половцев овладел хан Токта, а донские степи стали улусом Дешт-и-Кипчака[242].

Излишне подчеркивать, что и весь образ жизни монголо-татар мало чем отличался от половецкого. Вот как описал их жилища Плано Карпини. «Ставки (юрты. — П. Т.) у них круглые, изготовленные наподобие палатки и сделанные из прутьев и тонких палок. Наверху же в середине ставок имеется круглое окно, откуда попадает свет, а также для выхода дыма, потому что в середине у них всегда разведен огонь. Стены же и крыши покрыты войлоком, двери сделаны также из войлока. Некоторые ставки велики, а некоторые небольшие, сообразно достоинству и скудости людей. Некоторые быстро разбираются и чинятся, и переносятся на вьючных животных, другие не могут разбираться, но перевозятся на повозках. Для меньших при перевезении на повозке достаточно одного быка, для больших — три, четыре и даже больше»[243].

В золотоордынское время в степных районах, от Нижнего Поволжья до Днестро-Прутского междуречья, появляются стационарные поселения и даже города. Спор исследователей о том, является ли этот процесс свидетельством оседания кочевников на земле или же долговременные поселения служили монголо-татарам своеобразными опорными пунктами их колонизационной политики, в значительной мере искусственен. Если строительство городов было целенаправленной политикой Золотой Орды, значит, это отвечало не только ее политическим, но и экономическим интересам[244]. Разумеется это не меняло основ кочевнического способа ведения хозяйства монголо-татарами, но свидетельствовало о влиянии на них оседлых соседей. Не исключено, что среди жителей этих городков и селений были и монголо-татары, главным образом — ремесленники и торговцы. Запустение золотоордынских городов — Старого Орхея, Костешты, Белгорода в Поднестровье в 60-е годы XIV в. в результате активной венгерской экспансии подтверждает их органическую включенность в систему хозяйственных отношений Золотой Орды[245].

По хозяйственному укладу монголо-татары, как и их предшественники половцы, были типичными скотоводами. Карпини отметил, что «они очень богаты скотом, верблюдами, быками, овцами, козами, лошадьми. Вьючного скота у них такое огромное количество, какого, по нашему мнению, нет ни у кого в целом мире»[246]. Согласно сообщению ал Асира, татары «не нуждаются в следовании за ними провианта и припасов, потому что при них овцы, коровы, лошади и другая скотина, и они ничем иным не питаются, как их мясом. Животные же их, на которых они ездят, сами разгребают землю копытами и едят корни растений»[247]. Из сказанного следует, что монголо-татарское стадо содержалось круглый год на подножном корму. Кроме мяса монголо-татары питались также молокопродуктами. Рубрук сообщил интересные сведения о приготовлении кумыса, масла и способах их консервации. Сведения о кумысе как продукте питания половцев сохранили также русские летописи[248].

Что касается культурного облика монголо-татар, то проследить его специфичность практически невозможно. Речь может идти лишь о характерных особенностях культуры степного населения второй половины XIII — начала XIV в., этнически неоднородного, хотя и сливавшегося постепенно в единый новый этнос.

Исследователи отмечают некоторые изменения в этот период погребальной обрядности, находившие выражение прежде всего в конструкциях могил. Появляются ямы трапециевидные, с уступами и подбоями. Ориентация погребенных не отличается единообразием; наряду с западной встречается восточная, южная и даже северная. Мужские захоронения сопровождаются черепом и конечностями коня, уложенными в анатомическом порядке. Это указывает на сохранение древних традиций кочевых народов степей, обитавших здесь и до прихода монголо-татар. Как и раньше, в золотоордынское время погребения совершались, главным образом, в курганах древних эпох.

Интересна в этом плане группа погребений второй половины XIII–XIV в., исследованная И. Я. Стемиковским в 1896–1910 гг. в Тираспольском уезде Херсонской губернии. Она бесспорно может быть связана с новыми хозяевами восточноевропейских степей. Из дневниковых записей автора раскопок явствует, что это были преимущественно воинские захоронения. Совершены они в прямоугольных и трапециевидных ямах, иногда с подбоями, в деревянных гробах. Ориентировка погребенных не отличается единообразием. Наряду с западной(с отклонениями на север и юг), которая преобладала, имелись захоронения, ориентированные на восток (и также с отклонениями на север и юг). Слева от погребенных лежали скелеты лошадей, в зубах которых находились удила, а по бокам — железные стремена и пряжки от сбруи. Погребения содержали сравнительно богатый инвентарь. Кроме конской сбруи и снаряжения всадника в них находились предметы вооружения (кольчуги, сабли, кинжалы, колчаны из березовой коры и кожи, наконечники копий и стрел, боевые топорики), украшения (серебряные браслеты, бронзовые зеркала, железные пуговицы, серьги, поясные медные накладки). В ряде могил обнаружены джучидские монеты конца XIII–XIV вв.[249]

Изумительные по составу инвентаря погребения поздних кочевников исследованы у села Каирка Каланчакского района Херсонской области археологической экспедицией, руководимой А. И. Кубышевым. В них выявлены: железные шлемы, сабли, кольчуги и панцыри, наручи, берестяные колчаны, седла, стремена, котлы, амфоры. Захоронения совершены в подкурганных ямах-подбоях в деревянных гробах.

Погребенный в кургане № 3 у села Каирка лежал вытянуто на спине головой на северо-восток. Руки вдоль туловища. Череп имеет явно выраженные монголоидные черты. При погребенном находились: железные сабля, булава-шестопер, нож, кольчуга, двуручная корчага, железные наручи, шлем. Под кистью левой руки — кожаный кошелек, а в нем — семь серебряных монет, под пальцами правой руки обнаружен небольшой сверток из шелковой ткани, в котором — железное огниво, кремень. Вдоль левого бедра — сложносоставной деревянный лук с остатками тетивы. Вдоль правой ноги — берестяной колчан со стрелами. Ниже колчана, около стопы правой ноги, стоял медный котел. В юго-западном углу подбоя находилось деревянное седло, украшенное костяными накладками, а также пара стремян. Удалось проследить остатки одежды из зеленоватой ткани, а также кожаные сапоги[250].

Еще один могильник позднесредневековых кочевников обнаружен у села Родионовка Акимовского района Херсонской области. Он представлял собой цепочку обособленных курганных групп, расположенных на плато правого берега реки Малый Утлюк, недалеко от Молочанского лимана. Регион Северо-Западного Приазовья традиционно служил для кочевников IX–XIV вв., в том числе и ногайских татар, местом зимовников. Не удивительно, что именно здесь находятся несколько десятков небольших позднекочевнических курганов.

О характере и обряде монголо-татарских захоронений яркое представление дает курган № 3, исследованный А. И. Куйбышевым у села Родионовка. Курган небольшой: высота его не превышает 0,3 м, диаметр равняется 17 м. Погребение совершено в яме с заплечиками прямоугольной формы, размером 2,65 х 0,9 м. Ориентировка: северо-восток — юго-запад. Над ямой лежали колеса от арбы, яма была перекрыта деревянными бруссками и досками, по-видимому, от той же арбы. На дне ямы находилось закрытое решетчатое гробовище, на крышке которого покоились сабля и сложносоставной лук. Между юго-западной стенкой и гробовищем найден берестяной колчан с семью стрелами. Рядом, но на бортовой доске, лежала железная булава на длинной деревянной рукояти. У головы погребенного стоял кувшин из красной глины, а у ног лежала упряжь верхового коня: седло, пара стремян, подпружная пряжка, удила, пряжка от уздечки, две костяные застежки пут.

В гробовище на камышовой подстилке в вытянутом положении на спине, головой на север, покоился скелет взрослого мужчины. Сохранились остатки его дорогих одежд с парчовым шитьем, высокие кожаные сапоги, края голенищ которых достигали бедер. У головы найдена серебряная серьга и шелковая кисточка от головного убора. Возле правого бедра лежала кожаная сумочка с рыболовным крючком, у левого — кожаный кошелек, а в нем — 32 серебряные монеты, чеканенные в Крыму в 40-х годах XIV в. На некоторых имелись надчеканенные значки, означавшие слово «хан». В ногах погребенного была положена туго свернутая кольчуга, под которой находились две небольшие чаши, изготовленные из медного листа[251].

Таким образом, среди погребений золотоордынского времени на юге современной Украины и в Молдове выделяется группа, имеющая ямы с подбоями или заплечиками, что, вероятно, и позволяет относить эти погребения к специфически монголо-татарской погребальной обрядности.

Собственно, об этом имеются убедительные свидетельства в записях Плано Карпини и Джузджани. Вот как описал Карпини погребальный обряд у знатных татар: «Они идут тайком в поле, удаляют там траву с корнем и делают большую яму и сбоку от этой ямы делают яму под землей […] Мертвого же кладут в яму, которая сделана сбоку, вместе с теми вещами, о которых сказано выше, затем зарывают яму, которая находится перед его ямой, и сверху кладут траву, как было раньше, с той целью, чтобы впредь нельзя было найти это место»[252].

Можно ли объяснить небольшое число находок собственно монголо-татарских погребений в степных регионах трудностью их обнаружения? В какой-то мере, да. Но, думается, не это главная причина. Есть значительно больше оснований предполагать, что монголо-татары очень быстро восприняли обычаи местного тюркского кочевого населения и хоронили своих умерших так же, как и они. К тому же, собственно монголы составляли лишь незначительную часть кочевого населения не только южнорусских степей, но и в целом Золотой Орды.

Этническое растворение монголо-татар в море тюркского степного населения сопровождалось также значительным участием в этом процессе и восточнославянского элемента. Порабощенная Русь служила для татар не только источником их экономического благополучия, но также и неиссякаемым резервом рабочей силы.

Ежегодно десятки тысяч русских людей уводились в степь, где они были обречены на пожизненное поселение. Важное свидетельство этому находится у Плано Карпини. Согласно ему, татары брали десятину от всего — от людей и от вещей. Они отсчитывали десять юношей и одного из них брали себе, то же делали с девушками: забирали их в свою землю и превращали в слуг. Из последующего рассказа Карпини явствует, что в татарскую неволю уводили из семьи каждого третьего сына, а также всех незамужних женщин. Они пополняли гаремы татарских вельмож (в том числе и ханов), рожали им наследников и таким образом содействовали европеизации тюркско-монгольского этноса.

В свою очередь, восточные славяне также «окрашивались» в тюркско-монгольские тона. Происходило это не только путем многочисленных внебрачных связей татарских воинов с русскими девушками, но и благодаря оседанию части татар в южнорусском пограничье и их постепенной ассимиляции. Из Лаврентьевской летописи узнаем про слободы татарского баскака Ахмата в Посеймье. В них кроме татар проживали, по-видимому, и русичи. Летопись пишет: «Умножашася людей в свободахъ тхъ, со вспхъ сторонъ сошедшеся». В реальной жизни таких татаро-славянских слобод на южнорусских землях было много. Есть основания предполагать, что в них селились те татары, которые были христианами. Л. Гумилев полагал, что подобно тому, как тюрки, черные клобуки и берендеи искали в XII в. покровительства киевских князей, так должны были монгольские христиане лепиться к южной границе Русской земли. Когда киевский иерарх Петр Акерович на Лионском церковном соборе 1245 г. отвечая на вопрос о татарской вере, заявил, что они верят в единого владыку света, а Бог и Его сын находятся на небе, он, вероятнее всего, имел в виду кочевников-христиан.

Разумеется, степень взаимных влияний русских и монголо-татар на раннем этапе их драматического соседства не следует преувеличивать, но и отрицать их наличие тоже нельзя.

Заключение

Подводя краткий итог исследованию истории взаимоотношений кочевых народов степей с восточными славянами и Русью, необходимо отметить, что соседство двух миров, длившееся более тысячи лет, оставило взаимный и неизгладимый след. Он отразился во всех сферах жизни, но больше всего — в области этногенеза кочевого и оседлого населения.

Степные народы, вынужденные постоянно искать новые жизненные пространства, непрерывно вторгались в лесостепные районы, занятые земледельцами. Обладая мобильным и хорошо вооруженным конным войском, кочевники почти всегда достигали военного преимущества над оседлым населением. Нередко последнее на длительное время становилось данником степных властителей, несло ощутимые материальные и людские потери.

И все же историческая перспектива практически всегда оставалась за земледельцами. Победители приходили и уходили, часто вообще исчезали с исторической арены, а побежденные продолжали поступательное развитие на своих землях.

В рассказе «Повести временных лет» о так называемом «примучивании» дулебов обрами (аварами. — П. Т.) приведена поговорка, бытовавшая на Руси еще в XII в.: «Погибоша аки oopt»[253]. Летописец не без удовлетворения замечает, что обры были истреблены за их грехи Богом: «И помроша вси, и не остался ни единъ объринь […] их же нѣсть племени ни наслѣдка»[254].

В аналогичном положении оказались и другие кочевые народы Средневековья. Говоря словами летописца, «ни племени, ни наследка» не оставили хазары, печенеги, торки, половцы.

Следуя средневековой церковной традиции, исчезновение и этих народов можно было бы объяснить Божьей карой, если бы мы не знали, что «виной» этому являлись оседлые народы. Грозные властители степей, покорявшие хлебопашцев, в конечном итоге оказывались жертвами своих жертв. В большинстве случаев они сгорали в ассимиляционном котле аборигенов; расселялись на их землях, перенимали их язык, культуру и веру. Разумеется, физически они не исчезали, но постепенно растворялись в массе оседлого населения. Исключение из этого правила представляют, пожалуй, только венгры, которым удалось сохранить на новых землях свой язык и свой этнос.

Этническое преимущество оседлых народов объясняется их органическим единством со своей землей. Многовековые, а быть может — и многотысячелетние традиции земледельцев закономерно оказывались сильнее периодически привносившихся в их жизнь традиций кочевого уклада. Оседая на землю, кочевники неизбежно оказывались во власти нового географического фактора и адаптировались к нему на основе опыта коренных народов. К тому же, последние, как правило, обладали собственным структурированным государством, которое также содействовало этнической интеграции его подданных.

Летописец, утверждавший, что авары не оставили «ни племени, ни наследка», был прав только наполовину. Племя действительно исчезло, но «наследок» его безусловно остался. Так же, как и тех племен, которые прошли вслед за аварами: хазаров, печенегов, торков, половцев, монголо-татар. Вливаясь в южную труппу восточнославянских племен, названные народы придавали им характерное этнографическое своеобразие. «Чорни брови, кари очи», воспетые в украинских песнях, несомненно являются результатом участия тюркоязычных племен в формировании южнорусского этноса. Память о степных пришельцах в восточнославянскую среду сохранилась также в названиях населенных пунктов (Печенеги, Казаровичи, Половецкое, Торчин, Каратуль, Ташань, Таганча, Кагарлык), речек (Корань, Ташлык, Тикич), в значительном количестве тюркизмов в древнерусском языке.

Этническое обогащение древнерусского народа за счет периодического вхождения в него групп кочевого населения сопровождалось также и определенными культурными приобретениями. Они заметны в военном деле, художественном ремесле, в одежде и других проявлениях материальной культуры, а также в устном народном творчестве.

Сказанное, разумеется, не дает оснований для утверждения о симбиозе славянорусской и кочевнической культур, но вполне убедительно свидетельствует о заметной роли тюркского этнокультурного элемента в формировании древнерусской этнической и культурной общности.

Примечания

1

Пархоменко В. А. У истоков русской государственности (VIII–XI). Л., 1924. С. 69–71.

2

Гумилев Л. Н. Древняя Русь и Великая степь. М., 1992. С. 323–330.

3

Там же. С. 14, 339, 358.

4

Ключевский В. О. Курс русской истории. М., 1956. Т. 1.4. 1. С. 67.

5

Покровский М. Н. Русская история с древнейших времен. Л., 1924. Т. 1. С. 102–103.

6

Греков Б. Д. Киевская Русь и проблема генезиса русского феодализма у М. Н. Покровского // Историк-марксист. 1937. № 5/6. С. 73.

7

Гумилев Л. Н. Древняя Русь и Великая степь. С. 330.

8

Там же. С. 323, 370.

9

Гумилев Л. Н. Древняя Русь и Великая степь. С. 316.

10

Костомаров Н. И. Черты народной южнорусской истории // Исторические монографии и исследования. СПб., 1903. Т. 1.С. 112–114.

11

Гумилев Л. Н. Древняя Русь и Великая степь. С. 341–342.

12

Иордан. О происхождении и деяниях гетов М., 1960. С. 72.

13

Спицин А. Л. Древности антов // Сборник отделения русского языка и словесности АН СССР. М., 1928. С. 492–49

14

Мольнар Эрик. Проблемы этногенеза и древней истории венгерского народа // Studia Histories Academie Scientiarum Hungaricae. 13. Budapestini. 1955. C. 127.

15

Повесть временных лет. М.; Л., 1950. Ч. I. С. 14. (Далее: ПВЛ.)

16

Там же.

17

Plezia M. Greckie i łacińskie Zrodla do najstarszych drejow flowian. Wyd. 2. Poznan; Krakow, 1952.

18

Феофилакт Симокатта. История / Перевод С. П. Кондратьева. М., 1957. С. 178.

19

ПВЛ. Ч. 1. С. 210.

20

Коковцев П. К. Еврейско-хазарская переписка X в. Л., 1932. С. 32.

21

Гринченко В. А. Памятка VIII ст. коло с. Вознесенки на Запорижжи // Археология. 1950. Т. 3 С. 37–63.

22

Амброз А. К. Восточноевропейские и среднеазиатские степи V — первой половины VIII в. // Степи Евразии в эпоху Средневековья. М., 1981. С. 38–42.

23

Приходнюк О. М. Версия Нестора о расселении славян из Подунавья // Материалы I тыс. н. э. по археологии Украины и Венгрии. К., 1996. С. 67–77.

24

Винокур І. С. Слов’янські ювеліри Поднтров’я. Кам’янець-Подільський, 1997. С. 10, 55–56.

25

Данилевский Н. Я., Грот К. Я. Заметки «О пути мадьяр с Урала в Лебедию» // Известия Русского географического общества. 1883. Т. 19. Вып. 3. С. 295.

26

Мольнар Эрик. Проблемы этногенеза и древней истории венгерского народа. С. 116–118.

27

Артамонов М. Т. История хазар. Л., 1962. С. 342.

28

Багрянородный Константин. Об управлении империей / Под ред. Г. Г. Литаврина и А. П. Новосельцева. М., 1989. С. 15.

29

Там же.

30

Багрянородный Константин. Об управлении империей. С. 61.

31

Там же.

32

Там же С. 159, 161.

33

ПВЛ. Ч. 1. С. 21.

34

Шушарин В. П. Венгерские племена до прихода в Среднее Подунавье // История Венгрии. М., 1971. Т. 1. С. 95.

35

Хвольсон Д. Л. Известия о хазарах, буртасах, болгарах, мадьярах, славянах и русах Ибн Даста. СПб., 1869. С. 25 и след.

36

Москаленко А. Н. Городище Титчиха. Воронеж, 1965. С. 130 и след.

37

Шушарин В. П. Русско-венгерские отношения в IX в. // Международные связи России до XVII в. М., 1961. С. 132–149.

38

Багрянородный Константин. Об управлении империей. С. 161.

39

Спицин А. А. Сводка сведений о древностях Воронежской губернии // Архив Санкт-Петербургского института истории материальной культуры. Ф. 5, д. 148. Л. 8.

40

Москаленко А. Н. Раскопки на Архангельском городище в 1952–1953 гг. // Краткие сообщения Института истории материальной культуры 1956. Вып. 62. С. 93, рис. 32.

41

Новосельцев А. П. Хазарское государство и его роль в истории Восточной Европы и Кавказа. М., 1990. С. 113.

42

Новосельцев А. П. Хазарское государство и его роль в истории Восточной Европы и Кавказа. С. 114.

43

Гаркави А. Я. Сказания еврейских писателей о хазарах и Хазарском царстве. СПб., 1874. С. 49.

44

Werner J. Der Grabund von Malaja Perescepina and Kuvrat kagan der Bulgaren. München, 1984; Балинт Ч. О принадлежности находки в Малой Перещепине Куврату // Материалы I тыс. н. э. по археологии и истории Украины и Венгрии. К… 1996. С. 55.

45

Айбабин А. И. Погребение хазарского воина// Советская археология. 1985. № 3. С. 191–205. (Далее: С. А.)

46

Орлов Р. С., Рассомакин Ю. Я. Новые памятники VI–VII вв. из Приазовья // Материалы I тыс. н. э. по археологии и истории Украины и Венгрии. К., 1996. С. 115.

47

Приходнюк О. М., Падин В. А., Тихонов Н. Г. Трубчевский клад античного времени // Материалы I тыс. н. э. по археологии и истории Украины и Венгрии. К., 1996. С. 92–94.

48

Винокур Іон. Слов’янські ювеліри Подніпров’я. Кам’янець-Подільський, 1997.

49

Грушевський М. С. Історія Украіни-Руси. К., 1913. Т. 1. С. 395.

50

Артамонов М. И. История хазар. С. 10, 37.

51

Рыбаков Б. А. Мир истории. М., 1984. С. 120.

52

Golb H., Pritsak О. The Khasarean Hebrew Dokuments of the Tenth Centuru. London and Itaaka, 1982. P. 20. 44–49.

53

Golb H., Pritsak О. The Khasarean Hebrew Dokuments of the Tenth Centuru. London and Itaaka. 1982. P. 53–55.

54

ПВЛ. Ч. 1. С. 14.

55

Там же. С. 16.

56

Там же. С. 17.

57

Там же. С. 18.

58

Там же.

59

Полное собрание русских летописей (Лаврентьевская летопись). Т. 1. М.; Л, 1962. Стб. 21. (Далее: ПСРЛ).

60

ПСРЛ (Никоновская летопись). Т. 9/10. М., 1965. С. 9.

61

Новосельцев А. П. Хазарское государство… С. 210.

62

Славяне и их соседи. М., 1993. С. 33–34.

63

Артамонов М. И. История хазар. С. 381.

64

Новосельцев А. П. Хазарское государство… С. 218–219.

65

ПВЛ. Ч. 1. С. 47.

66

Новосельцев А. П. Хазарское государство… С. 230.

67

Там же. С. 231.

68

Федоров-Давыдов Г. А. Кочевники Восточной Европы под властью золотоордынских ханов. М., 1966. С. 135.

69

Porphyroqenitus Constantin. De Administrado Imperio. Budapest, 1949. P. 171.

70

Багрянородный Константин. Об управлении империей. С. 155.

71

Там же. С. 157. Г. А. Федоров-Давыдов и С. А. Плетнева полагают, что первые столкновения русских с печенегами можно отнести ко времени до 898 г.

72

ПВЛ. Ч. 1. С. 31

73

Там же. 34.

74

Там же. С. 34.

75

ПВЛ. Ч. 1. С. 34.

76

Багрянородный Константин. Об управлении империей. С. 38–39.

77

Там же. С. 39.

78

Багрянородный Константин. Об управлении империей. С. 39.

79

Там же. С. 37.

80

Там же. С. 41.

81

ПВЛ. Ч. 1. С. 47.

82

Там же. С. 47.

83

Там же.

84

Там же. С. 48.

85

Диакон Лев. История. М., 1988. С. 122.

86

Там же. С. 132.

87

Там же. С. 132.

88

ПВЛ. Ч. 1. С. 52.

89

ПВЛ. Ч. 1. С. 53.

90

Бичурин Иакинф. Собрание сведений о народах, обитавших в Средней Азии в древние времена. М.; Л., 1950. Т. 2. С. 147.

91

Липец Р. С. Отражение этнокультурных связей Киевской Руси в сказаниях о Святославе Игоревиче (X в.) // Этническая история и фольклор. М., 1977.

92

ПВЛ. Ч. 1. С. 85.

93

ПВЛ. Ч. 1. С. 89.

94

Там же. С. 83.

95

Памятники истории Киевского государства IX–XII вв. Л., 1936. С. 76.

96

Кучера М. П. Змиевые валы. К., 1987.

97

ПВЛ. Ч. 1. С. 96.

98

Там же. С. 97.

99

Там же. С. 102.

100

Татищев В. Н. История Российская. Т. 2. М., 1964. С. 54.

101

Багрянородный Константин. Об управлении империей. С. 41.

102

Багрянородный Константин. Об управлении империей. С. 275.

103

Заходер Б. Н. Каспийский свод сведений о Восточной Европе. М., 1967. Т. 2. С. 74.

104

См. литературу в статье Р. С. Орлова «Причорноморський центр художньоі металообробки у X–XI ст.» (Археологія. 1984. № 47. С. 42).

105

Там же. С. 28, 30. 38.

106

Луговая Л. Н. Погребения средневековых кочевников в курганах юга Полтавщины // Охрана и исследование памятников археологии Полтавщины. Второй областной научно-практический семинар 18–19 мая 1989 г. Полтава, 1989. С. 72–75.

107

Багрянородный Константин. Об управлении империей. С. 297.

108

Плетнева С. А. Печенеги, торки и половцы в южнорусских степях // Материалы и исследования по археологии СССР. М., 1958. № 62. С. 193.

109

ПВЛ. Ч. 1. С. 59.

110

Плетнева С. А. Половцы. М… 1990. С. 22.

111

Летопись по Ипатскому списку. СПб., 1871. С. 114.

112

Летопись по Ипатскому списку. СПб., 1871. С. 114.

113

Там же. С. 143.

114

Летопись по Ипатскому списку. СПб., 1871. С. 174.

115

Там же.

116

Там же. С. 184–185.

117

Там же. С. 186.

118

Там же. С. 204.

119

Там же. С. 205.

120

Летопись по Ипатскому списку. СПб., 1871. С. 205.

121

Там же. С. 208.

122

Там же.

123

Плетнева С. А. Половцы. С. 79.

124

Летопись по Ипатскому списку. С. 279.

125

Там же. С. 296.

126

Там же.

127

Плетнева С. А. Половцы. С. 79.

128

Летопись по Ипатскому списку. С. 430.

129

Там же. С. 317.

130

Там же. С. 152.

131

Там же. С. 157.

132

Летопись по Ипатскому списку. С. 365.

133

Там же. С. 389.

134

Летопись по Ипатскому списку. С. 450.

135

Там же. С. 452.

136

Там же. С. 511.

137

Рыбаков Б. А. Торческ — город черных клобуков // Археологические открытия 1966 г. М., 1967. С. 243–245.

138

Летопись по Ипатскому списку. С. 126.

139

Летопись по Ипатскому списку. С. 387.

140

Летопись по Ипатскому списку. С. 277.

141

Там же.

142

Там же. С. 433.

143

Моргунов Ю. Ю. Древнерусские городища окрестностей летописного города Лохвица // СА. 1988. № 2.

144

Летопись по Ипатскому списку. С. 453.

145

Плетнева С. А. Древности черных клобуков // Свод археологических источников. Вып. Е1–19. М., 1973. С. 12.

146

Плетнева С. А. Печенеги, торки и половцы в южнорусских степях // МИА. 1958. № 62. С. 185.

147

Лисенко С. Д., Лисенко С. С. Звіт про роботи на могильнику Малополовецьке-3 на Фастівщині в 1996–1997 роках // Звіт про роботи в Киівській області в 1996–1997 роках / Науковий архів Інституту археологіі НАН Украіни. С. 28–29.

148

Серов О. В. Отчет об охранных археологических исследованиях экспедиции Киевского областного управления культуры в 1989 г. // Научный архив Института археологии НАН Украины. 1989/207.

149

Орлов Р. С., Моця А. П., Покас П. М. Исследования летописного Юрьева на Роси и его окрестностей // Земли Южной Руси в XI–XIV вв. К., 1985. С. 49–60.

150

Бобринский А. А. Смела. Т. 1. 1889. С. 148, Табл. 13.

151

Пятышева Н. В. Железная маска из Херсонеса. М., 1964. С. 3.

152

Пятышева Н. В. Железная маска из Херсонеса. С. 3.

153

Рыбаков Б. А. Столичный город Чернигов и удельный город Вщиж //По следам древних культур. Древняя Русь. М., 1958. С.104.

154

Пятишева Н. В. Железная маска из Херсонеса. С. 9.

155

Зяблин Л. П. О татарских курганах // СА. 1955. № 23. С. 123.

156

Федоров-Давыдов Г. А. Кочевники Восточной Европы под властью золотоордынских ханов. М., 1966. С. 153.

157

Меховский Матвей. Трактат о двух Сарматиях. Введение, перевод и комментарий С. А. Аннинского. М.; Л., 1936. С. 47–48.

158

Скржинская Е. Ч. Половцы. Опыт исторического истолкования термина // Византийский временник. Т. 46. С. 255–276.

159

Летопись по Ипатскому списку. С. 314.

160

Там же. С. 455.

161

Там же. С. 379.

162

Скржинская Е. Ч. Половцы. Опыт исторического истолкования этникона // Византийский временник. Т. 46. С. 261.

163

Плетнева С. А. Половцы. С. 115.

164

ПСРЛ. Т. 2 (Летопись по Ипатьевскому списку). М.; Л., 1964. Стб. 245.

165

Путешествие в восточные страны Плано Карпини и Рубрука. М., 1957. С. 102.

166

Отрощенко В. В., Рассомакін Ю. Я. Половецький комплекс Чингульського кургана // Археологія. К., 1986. Вип. 53.

167

Куприй Н. М. Погребение знатного половецкого воина на берегу Утлюкского лимана // Проблемы исследования памятников археологии Северского Донца. Луганск, 1990. С. 143–144.

168

Плешивенко А. Г. Кафтан из половецкого погребения // Международные связи в средневековой Европе. Запорожье, 1988. С. 47.

169

Болтрик Ю. Ф., Фіалко О. Э. Кургани доби бронзи та розвиненого середньовіччя біля гирла ріки Корсак у Приазов’і // Археологічні досллідження в Украіні. 1993 р. К., 1997. С. 15.

170

Кубышев А. И. Новые погребения средневековых кочевников XI–XIII вв. в Степном Присивашье // Международные связи в средневековой Европе. Запорожье, 1988. С. 44–46.

171

Шевцов М. Л. Котлы из погребений средневековых кочевников // СА. 1980. № 2. С. 192–202.

172

Тельнова Л. И. Курганы позднеполовецкого времени в Провальских степях // Проблемы исследования памятников археологии Северского Донца. Луганск. 1990. С. 178.

173

Евглевский А. В. Влияние ислама на половецкий погребальный обряд в золотоордынское время // Там же. С. 132.

174

Путешествие в восточные страны Плано Карпини и Рубрука. С. 102.

175

Дневник Эриха Лясоты из Стеблева // Мемуары, относящиеся к Южной Руси / Перевод К. Мельник. К., 1890. Вып. 1. С. 185–186.

176

Тизенгаузен В. Г. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды. Т. 1. Извлечения из сочинений арабских. СПб., 1884. С. 282.

177

Путешествие в восточные страны Плано Карпини и Рубрука. С. 100–101.

178

Там же. С. 37.

179

Там же. С. 37.

180

Там же. С. 101.

181

Клари Робер де. Завоевание Константинополя М., 1986. С. 47–48.

182

Три еврейских путешественника XI и XII столетий Эльдид Дании, Р. Вениамин Тудельский и Р. Петахий Регенсбургский / Перевод, примечания и карты П. Марголина СПб., 1881. С. 3–4.

183

Тизенгаузен В. Г. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды. С. 25–26.

184

Клари Робер де. Завоевание Константинополя. С. 48.

185

Скржинская Е. Ч. Половцы. С. 262

186

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 215–216.

187

Там же.

188

Летопись по Ипатскому списку. С. 143.

189

Летопись по Ипатскому списку. С. 158.

190

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 215–216.

191

ПВЛ. Ч. 1. С. 162.

192

Плетнева С. А. Половцы. С. 95.

193

Анчабадзе З. В. Кипчаки Северного Кавказа по данным грузинских летописей XI–XIV вв. // Материалы сессии по проблемам происхождения балкарского и карачаевского народов. Нальчик, 1960. С. 117.

194

Летопись по Ипатскому списку. С. 314.

195

Летопись по Ипатскому списку. С. 315.

196

Там же. С. 316.

197

Там же. С. 317.

198

Там же. С. 343.

199

Летопись по Ипатскому списку. С. 369.

200

Плетнева С. А. Половцы. С. 153.

201

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 583.

202

Летопись по Ипатскому списку. С. 427.

203

Летопись по Ипатскому списку. С. 428–429.

204

Там же. С. 435.

205

Летопись по Ипатскому списку. С. 503.

206

Плетнева C. А. Половцы. С. 169.

207

Голубовский П. В. Половцы в Венгрии // Университетские известия. Год 29. № 12. К., 1889. С. 47.

208

Федоров-Давыдов Г. А. Кочевники Восточной Европы под властью золотоордынских ханов. С. 233.

209

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 255.

210

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 512.

211

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 512.

212

Слово о полку Игореве. М.; Л., 1950. С. 18.

213

Летопись по Ипатскому списку. С. 157.

214

Летопись по Ипатскому списку. С. 357.

215

Островерхов А. С. Стекло из погребения Чингульского хана // Международные связи в Средневековой Европе. Запорожье, 1988. С. 41–42.

216

Евглевский А. В., Потемкина Т. М. Позднекочевнические погребения с керамикой древнерусского облика из Северо-Восточного Причерноморья // Донецкий археологический сборник. Донецк, 1994. С. 78.

217

Летопись по Ипатскому списку. С. 495.

218

Кулаковский Ю. А. Христианство у аланов // Византийский временник. V. СПб., 1898. Вып. 1/2. С. 17–18.

219

Кычанов E. Н. Жизнь Темуджина, думавшего покорить мир. М., 1973. С. 121.

220

Гумилев Л. Н. Поиски вымышленного царства. М., 1970. С. 192.

221

Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды. Т. 2. Извлечения из персидских авторов. М.; Л., 1941. С. 14.

222

Воинские повести Древней Руси / Под редакцией В. П. Адриановой-Перетц. М.; Л., 1949. С. 15.

223

Рыбаков Б. А. Борьба Руси с Батыем // Народ-богатырь (IX–XIII вв.). М., 1948. С. 46–77.

224

ПСРЛ. Т. 1 (Лаврентьевская летопись) М.; Л., 1962. Стб. 460–461.

225

Летопись по Ипатскому списку. С. 520.

226

Там же.

227

Рыбаков Б. А. Стольный город Чернигов и удельный город Вщиж // По следам древних культур. Древняя Русь. М., 1953. С. 97.

228

Летопись по Ипатскому списку. С. 521.

229

Там же. С. 521.

230

Летопись по Ипатскому списку. С. 522.

231

Там же. С. 522–523.

232

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 470.

233

Карпини Иоанн де Плано. История Монголов. СПб., 1911. С. 25.

234

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 788.

235

Гончаров В. К. Райковецкое городище. К., 1950. С. 18, 37, 47, 137.

236

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 788.

237

Петухов Е. В. Серапион Владимирский, русский проповедник XIII века. СПб., 1888.

238

Костомаров Н. И. Лекции по русской истории. СПб., 1861. Т. 1. С. 16.

239

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 461.

240

Летопись по Ипатскому списку. С. 585, 588, 591.

241

Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды. Т. 1. Извлечения из сочинений арабских. СПб., 1884. С. 235.

242

Плетнева С. А. Половцы. С. 188.

243

Путешествия в восточные страны Плано Карпини и Рубрука. С. 27.

244

Полевой Л. Л. Очерки исторической географии Молдавии XIII–XIV вв. Кишинев. 1979. С. 92.

245

Кравченко А. А. Исследования золотоордынского слоя в Белгороде // Новейшие открытия советских археологов. К., 1975. Ч. 3. С. 115–116.

246

Путешествие в восточные страны Плано Карпини и Рубрука. С. 28.

247

Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды. С. 3–4.

248

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 651.

249

Добролюбский А. О. Древности средневековых кочевников в Нижнем Поднестровье (материалы раскопок И. Я. Стемпковского) // Курганы в зонах новостроек Молдавии. Кишинев, 1984. С. 153–173.

250

Отчет о раскопках кургана № 3 у села Каирка Каланчакского района Херсонской области (ХАЭ. 1983/26) // Научный архив Института археологии НАН Украины. С. 214.

251

Отчет Херсонской археологической экспедиции за 1982 г. // Научный архив Института археологии НАН Украины. С. 19–25.

252

Путешествие в восточные страны Плано Карпини и Рубрука. С. 32–33.

253

Повесть временных лет. Ч. I. М.; Л., 1950. С. 14. — Там же.

254

Там же.

Комментарии

1

В византийских памятниках «Туркия» — перевод венгерского слова «Мадьяросаг», то есть «Страна мадьяр».

2

А. П. Новосельцев полагал, что число жертв русских здесь сильно завышено. Согласно ему, численность руского войска всего была не более 20 тыс. (Новосельцев А. П. Хазарское государство… С. 215).

3

Дневной переход в Средние века составлял 30–35 км.

4

Влатии — пурпур шелковый, паволоки русских летописей.

5

Прандии — ленты, тесьма, пояса, платки.

6

Харерии — шелковая сирийская ткань.

7

В этом населенном пункте имеется городище и большой посад XII–XIII вв.

8

Анна Комнина отмечает, что половцы и печенеги говорили на одном языке (Комнина Анна. Алексиада. М., 1965. С. 236).

Content

П. П. Толочко
Кочевые народы степей и Киевская Русь

Введение

Глава 1 Авары, болгары, венгры, восточные славяне

Глава 2 Хазары и Русь

Глава 3 Печенеги и Русь

Глава 4 Торки и Русь

Глава 5 Половцы и Русь

Глава 6 Монголо-татары и Русь

Заключение

Примечания

Комментарии