Владимир Круковер

Исполнение желаний

Необходимое пояснение редактора

С этой рукописью связано несколько необъяснимых явлений. Я, как главный редактор, обычно не работаю с рукописями, не отобранными предварительно моими подчиненными в соответствии с планами редакции. И, когда я, придя на работу, увидел на столе папку с новой рукописью, то выразил недовольство коллективу. Но все, включая секретаршу, утверждали, что рукопись мне на стол не клали.

Я собрался передать папку кому-нибудь, но чисто механически открыл ее и увидел странную вещь: поверх рукописи лежал договор нашей редакции, подписанный в одностороннем порядке автором. Это меня смутило, так за оформлением договоров следил специальный отдел. Я позвонил, мне сообщили, что с автором по фамилии Ревокур они никогда не работали.

Тогда я просто вынужден был просмотреть договор и обратил внимание на то, что в графе «материальное вознаграждение» стоял прочерк, а в графе «специальные условия» было сказано, что автор отказывается от гонорара в пользу любого Детского дома для сирот.

Тогда я пробежал рукопись, названную на мой взгляд излишне претенциозно. На первый взгляд автор имел некоторое отношение к литературе, владел стилем, но в целом был явным новичком в написании объемных произведений. Книга производила впечатление нескольких разных по стилю и содержанию произведений, собранных в кучу без какой-либо системы. Фантастический элемент, названый автором Космическим Проводником, не являлся оригинальной находкой, прочей же фантастики в долгих и психологически невыдержанных периодах не наблюдалось.

Я отложил рукопись в коробку для авторских работ, подлежащих возврату, но что-то сверлило меня, какая-то мысль, и перед обедом я вновь взял папку в руки. И с первой же страницы понял, что задело мое внимание, — в идеальном печатном тексте не было ни помарок, ни исправлений, ни малейших грамматических ошибок, будто текст неоднократно вычитали отличные корректоры. Для авторской рукописи такое качество явление достаточно редкое.

Я переложил папку с текстом в коробку рабочие документы и решил после обеда просмотреть рукопись внимательней. Но после обеда мне позвонил мой коллега из Украины и спросил, не получал ли я рукопись некого Владимира Верта?

— Да, — удивился я, — а что?

Выяснилось, что он получил точно такую же папку с текстом на украинском языке и что папка оказалась у него на столе таким же таинственным образом вместе с договором его издательства, заполненным по всей форме. И, что он уже звонил главным редакторам в Белоруссию и во Францию — та же картина, только текст на соответствующих языках.

Тогда я вновь заглянул в текст, нашел абзац, где герой произведения обещает разослать свою рукопись в крупнейшие издательства всех цивилизованных государств, перечитал его. Для того, чтоб совершить такой многонациональный и «всегеографический» розыгрыш автор должен был быть очень богатым человеком и нанимать посредников по всему земному шару.

Я вновь перечитал договор. Автор передавал исключительные права на произведение по России именно нашему издательству, не ограничивая ни объемами тиража, ни манерой оформления. Единственным его требованием было не допускать в рукописи никаких редакторских правок. Гонорар ему не требовался. Право на издание романа в других государствах он оставлял за собой.

Я взял папку с собой домой и вечером, отказавшись от КВН по телевизору, долго сидел в своем кабинете, читал, делал выписки. Мелькнувшая мысль о том, что некоторые позиции рассказано могут оказаться не вымыслом, казалась абсурдной. Сделав выписки я включил компьютер, вошел в интернет и начал проверять некоторые события и факты, описанные автором от имени его героя. Информации во всемирной сети было недостаточно; я, естественно, не имел доступа в архивам секретных служб, но некоторые эпизоды нашли документальное подтверждение.

Это, в сущности, ничего не значило. Многие авторы берут за основу документальные факты, уже имевшие место, а на них нанизывают придуманные события в своей собственной интерпретации. И все же я задумался.

Папка пролежала у меня около недели. За это время я выяснил, что подобная рукопись действительно появилась во всех крупных издательствах мира на соответствующих языках.

Я подумал, что мы, порой, публикуем и более слабые произведения, которые все равно находят сбыт и приносят доход. И отдал Первую часть рукопись в набор покетом в мягком переплете, поставив в план минимальный тираж. Вчера мне принесли сигнальный экземпляр. Я подержал его в руках, помялся и счел необходимым написать вот это небольшое предисловие. Сам, честно говоря, не знаю, зачем…

Книга первая

«Божественный» БОМЖ

Вместо эпиграфа и вступления

Обычно на месте эпиграфа пишут, что события выдуманы, а за возможное сходство их или героев автор ответственности не несет. Рад бы предварить такую надпись и своему неуклюжему повествованию. Увы! Что было, то было.

Но я не собираюсь убеждать читателя в подлинности фактов. (Хотя, дотошный человек сможет пролистать газеты, журналы и некоторые документы, на которые я ссылаюсь). Допускаю, что существуют и засекреченные свидетельства моих «подвигов», так что книга прольет на них дополнительный свет, только света этого будет недостаточно для секретных сотрудников, имеющих к ним секретный доступ. А попасть к ним в лапы для уточнения я не боюсь, так как Материализатор на запястье правой руки делает меня неуязвимым в любых обстоятельствах. Я, честно говоря, давно уже ничего не боюсь.

Кроме себя самого…

И еще. Благодаря возможностям, мне отпущенным, я свободно владею теорией (и, в какой-то мере, — практикой) литературной деятельности. Для этого мне не надо было учиться в филологическом или литературном институте, штудировать семантику, лингвистику, языкознание и литературоведение. Я получил знания мастера легко и просто, как получает простуженный таблетку аспирина. (Я мог бы, даже, не пользоваться этими знаниями, а просто думать о том, что хочу рассказать, и Проводник изложил бы эти мысли на любом языке и в любом стилистическом варианте). Мог бы и сам применить повествовательную технику лучших публицистов, перемежая ее с выразительностью Шекспира и Пушкина. Мог бы синтезировать лучшее, взятое у лучших и создать нечто оригинальное по форме и содержанию — мировой и бессмертный бестселлер.

Но я не ставлю такой задачи. Во-первых, я не писатель, нет у меня к этому особой тяги и прирожденных способностей. А исполнять роль литературного компьютера скучно и противно. Во-вторых, вся эта книга задумана отчасти как попытка «вслух» перебрать прожитое — пережитое, оценить, проанализировать, и отчасти как своеобразный долг перед людьми. Перед теми, кому я навредил специально и нечаянно; перед теми, кому я навредил, помогая (дико звучит, но благотворительность — не всегда благо); перед теми, кому я помог, пустив их жизнь по другому руслу; перед теми, кому я хотел помочь, но вовремя опомнился, оставив их в обиде и растерянности; перед теми, кого я озадачил, вынудив усомниться в основах жизни; перед теми, кто, возможно, столкнется с тем, с чем столкнулся я; перед теми, кто живет сегодня и кто будет жить завтра. Перед людьми!

Простите за излишний пафос — вы увидите в дальнейшем, что это не гордыня и не способ заинтриговать легковерного читателя, а раскаяние (возможно не вполне искреннее). Но откуда у меня полная искренность, если теперь я — почти ЧЕЛОВЕК, а был — почти Богом?! Я ведь думал, что быть ВСЕМОГУЩИМ, это и значит быть Богом!

Не буду забегать вперед. А книгу построю в обычной полудневниковой манере. Конечно, это — мемуар, но с элементами документальности и с простенькими литературными приемами. Для того чтоб читать было легче. И для того, чтоб книгу могли прочитать люди разного образовательного уровня. (Сперва хотел написать — «интеллектуального», но спохватился: интеллект и эрудиция вещи разные. Мне приходилось встречать академиков с интеллектом трепанга и малограмотных бродяг с великолепным, гибким умом).

Не буду украшать главы эпиграфами, не буду оттачивать сюжет и возиться с изяществом фабулы. Буду писать, как память на душу положит, стараясь ни лицемерить, не приукрашивать себя за счет других. В конце концов, никто меня, как автора этой книги не знает и не узнает, стесняться и бояться нечего, гонорар мне за рукопись не требуется, а в какой форме и с какой обложкой выйдет эта исповедь, мне тоже, честно говоря, наплевать. Я четко знаю, что у любой книги — хорошей или отвратительной — всегда найдутся друзья и враги. Но больше всего будет равнодушных. А тех, кто эту книгу никогда и в руки не возьмет, — тех вообще миллиарды.

Тьфу! Сам не ожидал, что вступление, предисловие это, так затянется! Давайте, я лучше буду перед некоторыми главами вставлять небольшие пояснения.

Все. Хватит болтовни! Начну с того момента, когда после очередного запоя попал я с белой горячкой в психушку…

Желание первое

1

Больше всего на свете Фотограф хотел, чтобы утро никогда не наступало.

Он просыпается в семь и минут десять лежит, пытаясь заснуть снова. Потом, медленно, «по частям», встает, удерживая позывы рвоты, выползает из общежития на улицу и движется по бесконечной дороге в сторону столовой. Он идет и идет, всем ртом всасывая ледяной воздух, перекатывая распухший язык. Пройдя четыреста нескончаемых метров, он открывает визгливую дверь столовой, берет в буфете два стакана яблочного вина по 47 копеек стакан, пирожок и томатный сок. Первый стакан он выпивает прямо у буфетной стойки, не ощущая ни вкуса, ни запаха, второй — за столом, пытаясь закусить кусочком сухого пирожка, густо смазанного горчицей. Потом люто глотает томатный сок. Спустя некоторое время он вновь подходит к буфетчице и заглатывает еще двести грамм кислого яблочного вина. И идет на работу в поселковый Дом быта.

Он поднимается по трескучей лестнице на второй этаж, достает из брюк ключ, а из пиджака — отвертку. Поворачивая ключ, он помогает отверткой язычку замка выскользнуть из защелки, входит в павильон, садится за длинный стол, усыпанный фотографиями, и безучастно смотрит в окно.

В окно видно общежитие, столовая и райком. Эти двухэтажные дома образуют треугольник. В середине треугольника находится автобусная станция. Деревянные одноэтажные дома и домишки аранжируют этот треугольник.

Он сидит, а вино потихоньку проникает в кровь, голова перестает разваливаться от боли, руки обретают чувствительность, перед глазами перестают суетиться оранжево-синие кружки, во рту появляется слюна.

Тогда он закуривает неизменную «Приму», зажигает одну из многочисленных ламп и идет в маленькую комнатку без окон заряжать кассету.

В темноте ему опять становится худо, руки кажутся короткими и морщинистыми, перед глазами выплясывают цветные тени. Он сглатывает сладкий комок, судорожно запихивает пленку в кассету, без уверенности, что запихал ее правильно, и выходит на свет.

Время 8–00.

На пороге павильона появляется директор Дома быта. От него пахнет домашними щами и морозом.

— Вы уже тут, Ревокур? — вежливо здоровается директор.

Фотограф чопорно кивает начальнику и испытывает мучительный позыв аппетита. Ему хочется наваристых домашних щей.

Он вновь садится за стол приема заказов, бездумно перебирает фотографии, смотрит на три здания и домишки вокруг них, закуривает.

Появляется первый клиент. Обычный утренний клиент, которому требуется фотография на документ.

Фотограф устанавливает треногу допотопного аппарата, мучительно моргая сырыми глазами наводит резкость, снимает колпачок, фиксируя выдержку, выписывает квитанцию. Опять уходит в тошнотворную темноту, перезаряжает плоскую кассету, сдерживая головокружение, выходит в салон, пересчитывает наличные деньги.

Денег, как всегда, очень мало — копеек 70.

Он ждет следующего клиента, добавляет к имеющимся еще 65 копеек, быстро запирает павильон и уходит через черный ход. Дорога до столовой кажется ему мгновенной, обратно он идет спокойно, покуривая и выдыхая тучные клубы пара. Заходя в вестибюль он кивает приемщице:

— За сигаретами ходил. Я буду в лаборатории.

Дверь в лабораторию на нижнем этаже открывается без помощи отвертки, но после многократного подергивания. Он зажигает красный фонарь, одним движением зубов срывает с бутылки пластиковый колпачок, залпом выпивает стакан, маскирует бутылку среди бутылок с реактивами.

Становится почти хорошо жить. Особенно приятна мысль о том, что в бутылке еще грамм 300.

Ревокур поднимается в павильон, с удовольствием курит очередную сигарету, ждет клиентов.

Время 9–30. До окончания рабочего дня еще семь с половиной часов.

…Он полз по черному, склизкому дну, придавленный многотонной массой воды, и не мог вздохнуть. Страшно болело сердце и хотелось пить, но он боялся сделать глоток, так как вода под давлением могла ворваться свистящей воронкой и разорвать его жалкое тело. Ее, похоже, вообще нельзя было пить. Это была тяжелая вода свинцового света.

Он полз по валунам, обросшим черными водорослями, и читал большую книгу, написанную иероглифами. Его ужасно радовало, что он понимает смысл этих хитрых значков, но он хотел пить, а пить было нечего, и очень болело сердце.

Звонок будильника вырвал его из кошмара, он, не чувствуя тела, перекатился на спину, слез с необыкновенно высокой кровати, придерживаясь за стол, подобрал с пола одежду, нацепил ее кое-как, посмотрел на воду в графине, остро ощутил страшную сухость в горле и теплый комок тошноты пополз по пищеводу.

Он скорей вышел на улицу, задышал морозом этот приторный комок и бесконечно долго шел до столовой.

Буфетчица еще не пришла, он сел за угловой столик, тупо уставился в клубящуюся вечность.

Буфетчица возникла за стойкой: пухлая, розовая с мороза и злая. Он еще шел к ней по длинной половице, подвешенной над пропастью, а она уже налила стакан яблочного и томатный сок.

Первый стакан прошел через пересохшую гортань, как воздух, без ощущений, даже тягость влаги не почувствовал рот. Второй стакан он унес за столик, долго смотрел на него, борясь с рвотными позывами, потом заглотал, давясь, начал совать в рот кусочек пирожка с горчицей, чтоб ее сладкой горечью остановить тошноту.

Во рту появилась слюна. Он закурил, сказал буфетчице, медленно выговаривая слова:

— Я позже занесу деньги.

До работы он шел медленно, всеми порами иссохшегося тела всасывая жалкий алкоголь девятиградусного яблочного сухого. Поднялся по скрипучей лестнице, поманипулировал отверткой с ключом, плюхнулся за стол, уставился в окно.

Трубы всех домов отчаянно дымили. Там варили горячие домашние щи, пили чай, заваренный с брусничным листом, собирали детей в школу. К входу в общежитие подъехала водовозка, шофер тянул шланг через окно умывальника. У райкома стояла кучка людей, явно приезжих. Снег не искрился, припорошенный сажей из труб.

Преодолевая головокружение фотограф встал, потрогал кассету. На плоской ее поверхности лежала бумажка с надписью: «заряжено».

«Слава Богу», — подумал он, опираясь на стол.

Вино не действовало, он слишком много выпил вчера вечером. Обычно он терял память к концу рабочего дня, а тут не помнил, даже, как наступил обед. Это слабо угнетало его, он привык к провалам кусков жизни. Чуток волновало только, что директор вновь будет читать мораль и угрожать увольнением.

Директор появился на пороге:

— Как самочувствие?

— Зуб, вот, болит, — чуть поклонился Ревокур. — Совсем замучил, всю ночь не спал.

— Сходите к врачу, я понимаю, что ж.

От директора пахло пельменями и новогодней елкой. Мучительно захотелось пельменей.

Сразу после директора появился первый клиент. Старушка желала сфотографировать внучку. Девочка была в белой блузке, на которой ярко выделялся пионерский галстук. Фотограф усадил ее в пол-оборота к фотоаппарату, манипулируя осветителями, убрал контрастные тени, навел резкость, сказал сухо:

— Внимание, снимаю!

Зафиксировал снятием колпачка выдержку, перевернул кассету и повторил снимок.

— Зайдите через двадцать минут, проверю негатив, может переснимать придется.

Бабуся хлопотливо закивала головой, он выключил осветители, ссадил с высокого стула девочку, ошеломленную жарким светом, его рука коснулась маленькой детской титьки, в животе хлынуло по-скотски сладострастное желание, он вспомнил, что уже больше месяца не имел дело с женщинами, но тошнота стерла эротический позыв, и он выписал квитанцию, получил 2–80 за шесть снимков форматом 13х18 и поспешил в столовую.

На улице его перехватил начальник паспортного стола райотдела милиции, тоненький лейтенант со щегольскими усиками.

— Постой. Здорово. Работа есть.

— Какая, к черту, работа?! Голова раскалывается.

— Да я принес…

— О! Что ж молчишь?

Возбужденно переговариваясь, они задергали дверь в лабораторию, ритм рывков совпал, наконец, с поворотом ключа, они ввалились в красную темноту, мигом разлили, выпили, громко глотая.

— Кагор, — шумно вздохнул Ревокур, — хорошо.

— Ничего больше не было, — ответил паспортист, — хотел водки взять.

— В столовой — яблочное.

— Ну его, кислятина.

Они закурили и выпили по второму стакану.

— Ну, что за работа?

Голос фотографа звучал нормально. Он сильно потел, но чувствовал оживление.

— Алкашей отснять на Доску позора. Семь человек.

— Сейчас пойдем. Оплата как?

— По безналичному, но второй пузырь возьмем за срочность.

— Годится.

Они вышли из лаборатории, ужасно довольные друг другом, и фотограф кивнул на милиционера.

— Ушел в отдел, срочная съемка.

Приемщица, старая фискалка, недоверчиво кивнула.

В милиции ему вывели семерых опухших и небритых. Он ставил их по одному к серой стенке вытрезвителя и щелкал по три раза каждого, для верности.

Выдержку на своем «Зените» он не менял, манипулируя диафрагмой: от 4 до 8.

Отсняв алкашей, заглянул к начальнику РОВД, поприветствовал его фамильярно, и пошел в паспортный стол, где лейтенант уже ждал с откупоренным «Кагором». Подошел начальник ГАИ, толсты и добродушный, заперли дверь, достали из сейфа малосольного хариуса, опохмелились.

Все вокруг было доброжелательное и умное, кровь пульсировала стремительно, омывая каждую клетку, но работать не хотелось. Хотелось сидеть с этими умными и доброжелательными товарищами, разговаривать неспешно и интеллектуально, прихлебывать из стаканов густой и сладкий «Кагор», закусывая его очаровательным хариусом.

Пересиливая себя фотограф встал, распрощался и ушел, отчаянно дымя сигаретой.

Он шел к Дому быта, и разные мысли приходили в его голову. «Странно, — думал он, — от моего общежития до столовой 200 метров. До работы тоже 200 метров. До милиции 200 метров. До больницы и райкома тоже 200 метров. Общежитие — центр мироздания, вернее поселка. Пуп района».

«А я кружусь в треугольнике, — вдруг подумал он, — работа, общежитие, столовая». Или — общежитие, милиция, райком. Или — общежитие, работа, больница. Бермудский треугольник моей нынешней жизни».

Эти мысли вынудили его зайти в столовую и купить бутылку яблочного. В лаборатории, пересиливая себя, он сперва зарядил бачок, а пока пленка проявлялась, поставил в аппарат свежую кассету, и лишь потом, переложив катушку с пленкой в другой бачок с фиксажем, врубил красный фонарь, аккуратно, ножом, снял крышечку с бутылки и медленно, по глотку, выцедил первый стакан.

Сигарета показалась вкусной, дым змеился в красном свете. Он посидел несколько минут, прикрыв глаза, врубил верхний свет, просмотрел пленку.

При диафрагме 5,6 все кадры были отличными, но все три кадра пятого снимка не вышли, вместо них на пленке было какое-то темное пятно с размытыми краями. Он долго всматривался, не понимая причины дефекта, потом сунул пленку в таз с водой, закинул ремешок аппарата на правую руку и пошел, было, к выходу.

— Вы просили на проверку…

— А-а, — он доброжелательно остановился перед старушкой с внучкой, — пойдемте, пойдемте.

В павильоне он долго усаживал пионерку, настраивал свет, общелкал ее «Зенитом» с разных положений, приговаривая смешные прибаутки. Он больше не ощущал в ней маленькой женщины, розовая мордашка вызывала доброе умиление, хотелось сделать отличный портрет, о чем и сообщил бабушке, лучась гостеприимством, что, впрочем, не помешало ему содрать с нее аванс за семирублевый портрет.

— Все будет тип-топ, бабуля, — весело приговаривал он, выписывая квитанцию, — через два дня получите суперпортрет размером с картину.

Проводив бабусю он некоторое время смотрел в окно, вспоминая среди всего этого удачного и хорошего, нечто тревожное, вспомнил, наконец, и пошел в милицию.

— Маэстро, — окликнул он паспортиста, — где там алкаши?

— Отпустили, а что?

— Да вот, один не вышел.

— Какой?

— Да, бес его знает. Пятый.

Паспортист тоже лучился гостеприимством и охотно запер свой кабинет, пошел с фотографом к дежурному, где они выяснили, что пятым был некто без документов и его пока не отпустили.

Дежурный вывел из камеры пятого, который оказался несуразно тощим мужичком лет 30 с абсолютно прозрачными глазами, птичьим носом и белыми тонкими губами.

— Ты кто? — спросил Ревокур, лучась довольством и поигрывая аппаратом.

Тощий молчал, смотрел своими прозрачными глазами, на миг фотографу померещилось, что у него вовсе нет зрачков, а глаза вращаются, как два прозрачных диска. Он потер лоб, поставил мужичка к серой стене, доснял оставшиеся после девочки кадры, штук восемь.

Тут он вспомнил утреннего директора, запах пельменей, страшно захотел есть, и убежал в столовую, пообещав заглянуть после обеда.

В столовой он протиснулся к буфетчице без очереди, отбил пельмени, гуляш, два стакана томатного сока и оладьи со сметаной. Взял два стакана кагора, много хлеба, сигарет. Он всегда много и жирно ел в обед, а заодно набирал курево впрок.

Ел он не торопясь, смакуя каждый глоток и каждый кусок. Когда доедал, уже через силу, оладьи, вдруг, почувствовал на себе взгляд, остро почувствовал, до озноба, резко вскинул голову, но никто на него не смотрел: за соседним столиком доедала гуляш какая-то растрепанная особа, она там была одна, едоки остальных столиков сидели спиной к нему и смотрели строго в свои тарелки.

У Ревокура осталось ощущение прикосновения чьего-то взгляда, чего-то подвижного и прозрачного, было это ощущение похоже на привкус дыма, оно быстро исчезло под теплой эйфорией сытости и опьянения. Расслабленно дыша Фотограф поплыл у выходу, благодушно посматривая по сторонам.

У двери его кто-то толкнул, он поспешно повернул голову, но никого не увидел. Во рту появился горький дымный привкус, он встревожено расширил зрачки, закурил, успокоился и пошел дальше, возвращаясь к прежнему благодушию.

Он пришел на полчаса раньше — все еще обедали — и в тишине лаборатории проявил вторую пленку, помыл ее и посмотрел на свет.

Девочка получилась отлично. Аж руки зачесались поскорее отпечатать портреты на хорошей тисненной бумаге. На месте же пятого алкаша, тщательно переснятого в милиции, были черные пятна с серым ореолом. Все кадры, почти половина пленки, представляли собой эти непонятные пятна.

Во рту опять появился горьковатый привкус желтого дыма, со стены мигнули прозрачные, без зрачков, глаза.

Ревокур сел на табурет, посидел, зажав лоб руками. Ему было плохо.

В дверь постучали, Фотограф вздрогнул.

— Я на минуту, — директор вкатился резвым колобком. — Паспортист приходил, торопил со снимками, у них комиссия ожидается из области, агитационные доски не оформлены.

— Через час начну печатать, — Фотограф с трудом поднял голову, говорил, будто цедил сквозь зубы. — Пленка еще не высохла.

— Вы опять поддали? — директор подошел к столу, участливо заглянул в лицо. В прошлом директор пил тяжелыми запоями, выпивал и сейчас, но очень редко, и уже три года не имел ни одного запоя. — Надо взять себя в руки, я-то ничего, а люди, они, знаете ли…

— Благодарю! — Фотограф резко встал, Он выглядел значительно трезвее, чем это было на самом деле, зверская тоска поднималась к сердцу, он боялся себя в такие моменты.

Директор исчез, на его месте возникло воздушное существо с бантиками.

Красные клочья галстука выбивались из пальтишка.

— Бабушка прислала спросить, как я получилась?

Глазенки светились любопытством. Девчонка была довольно фигуристая для своих 12–13 лет. В Фотографе опять шевельнулось извращенное желание, подогретое сладким вином, жирной сытостью и усталым безразличием к будущему.

— Заходи, снимай пальтишко. Сейчас будем печатать, сама посмотришь. Видела когда-нибудь, как фотки печатают?

Девочка вспыхнула смущением деревенской дикарки, живо выскользнула из пальтишка, прошла к столу, переступая крепкими ножками в розовых колготках. Фотограф будто невзначай провел по ее грудкам тыльной стороной руки, закусил губу и закурил поспешно. В дверь стукнули.

— Открыто! — сказал Ревокур, раздраженно.

— Ты не занят? — паспортист был пунцовый и подвижный, как ртуть. — Я был у шефа твоего, договорились, что все заказы потом, после нашего. А это, что за красавица?

Приход паспортиста развеял злые чары. Перед Фотографом опять стоял ребенок, существо светлое, радостное и бесполое, как он всегда воспринимал детей.

— Ну, что же ты?! — паспортист усиленно подмигивал, даже щека перекосилась.

— А-а. Сейчас.

Фотограф включил красный свет, погасил верхний, провел девочку за руку к увеличителю со старой пленкой:

— Вот, посмотри пока, а я сейчас.

Он отошел подальше от фонаря в темноту, содрал пробку и разлил.

Оба крякнули.

— Ну, давай. Допивай сам, а я побежал, — заторопился паспортист. — Только к завтра обязательно отпечатай, к утру, а то после обеда комиссию ждем.

Фотограф закрючил за ним дверь, вставил в увеличитель пленку.

Щелк, щелк…

Шесть четких небритых рях плавали в закрепителе в нужном размере 13х18. В ухо дышал любопытный мышонок, ее волосики щекотали ему шею.

— Интересно?

В темноте усиленно закивали. Он улыбнулся. И в этот момент, как часто бывало с ним в такие моменты, горечь хлынула к сердцу. Он скользнул к бутылке, глотнул прямо из горлышка, закурил.

Состояние просветления стало сменяться пьяной одурью.

— Ну, теперь начнем тебя печатать, высохла уже, — сказал он нарочито весело, но хрипло.

Пленка была еще сыроватая, но он вставил ее в рамку. В луче света появилось черное пятно с серым ореолом. Холодок шевельнул корни волос на голове.

Он протянул пленку, остановил в кадре лицо девочки, механически сделал отпечаток, не слыша ее радостного писка.

Так же механически он сделал еще пять отпечатков, потом развернул увеличитель на пол и отпечатал большой портрет.

Покачал ванночку с закрепителем, погладил девочку по пушистой головке, отошел к бутылке, допил. Страх прошел, осталось неясное томление.

Он врубил верхний свет, переложил часть снимков в таз с водой. Девочка совала лапки в закрепитель, радовалась своему увеличенному изображению.

— Ну, пойдем, малыш, — сказал Ревокур устало, — пускай моются, завтра заберешь.

Уже выйдя из Дома быта, он, вдруг, что-то вспомнил, резко вернулся, тщательно зарядил аппарат и пошел в отдел.

— Где этот бич? — спросил он дежурного. — Надо бы переснять, никак не получается.

Дежурный смотрел на него и молчал. До Фотографа не сразу дошло, что смотрит он испуганно. Потом дежурный сказал, что начальник просил зайти.

Начальник РОВД был краток и категоричен. Требовался фотопортрет того тощего, с прозрачными глазами, того, без имени. Он, оказывается, убежал, да еще так, что никто не может понять — как. Дверь закрыта, замок снаружи висит, в камере все, как было, а задержанного нет.

Фотограф смотрел в подвижный рот начальника и чувствовал себя все хуже и хуже. Перед глазами маячило черное пятно с серым ореолом. Сквозь это пятно мерцали прозрачные глаза без зрачков. Глаза были похожи на кружочки из тонкой слюды, они вращались, это горизонтальное вращение прозрачных плоскостей не было заметно, но ощущалось каким-то шестым чувством.

— Вы не слушаете? Это же очень важно…

— Чушь, — Ревокур встал, стряхивая наваждение. — Не так уж это и важно. Изображаете тут из себя сыщиков. В поселке от силы сто домов, один автобус утром, а остальные — попутки. Куда ему бежать? От кого? В тайгу? Зимой, раздетому? Фотку вам, рад бы — но нет. Не получился ваш бомж.

Все это он выпалил одним духом, совершенно удивив начальника, да и сам удивился своему гневу.

Из милиции он пошел в лабораторию, так как там оставалась утренняя бутылка, но передумал ее допивать, вынул снимки из воды, подвесил прищепками к веревкам сушиться, и зашел в павильон.

Было 17 часов, вечер уже брал свое, но солнце еще не совсем зашло, его закатные лучи сливались с блеском осветителей. В павильоне было жарко.

Горстка посетителей рассосалась минут за 15. Фотограф подсчитал выручку — 11 рублей 20 копеек. На вечер и на утро хватит, а дальше наплевать. Все эти деньги Ревокур искренне считал своими, даже квитанционная книжечка была у него своя личная. А план он делал на заказах от учреждений, которые обычно оплачивались безналичным расчетом.

Фотограф почти протрезвел и с ужасом предчувствовал легкое похмелье. С ужасом, потому что не хотел больше пить, но пить был должен. Для того, что бы двигаться, работать, кушать, дышать, жить.

Где-то за окнами промаячил совершенно пьяный паспортист, заходящее солнце облизывало золотом его тонкую фигуру.

Заходил директор, интересовался планом, ушел удивленный неожиданной трезвостью, удовлетворенный копией платежки из милиции, покрывавшей дневной план.

Приходила, вернее — прибегала, девочка. Без парадной блузки, в лыжном стареньком костюмчике, она была похожа на мальчишку.

Фотограф вспомнил то, что всегда не любил вспоминать: своего сына, живущего в чужой семье. И дочь вспомнил, дочь от другой женщины, которую он видел только на любительской фотографии, очень на него похожую девчонку вот такого же возраста, как эта пионерка.

Ему было худо, но особенно худо становилось, когда в жарком пламени всех ламп и вечернего солнца всплывали круглые плоские глаза без зрачков и дна.

Он вырубил весь свет, запер павильон и пошел, не зная еще — куда пойти.

Дойдя до столовой, он сказал, как выругался:

— Бермудский треугольник, мать его!

Парочка алкашей у входа вздрогнула, покосилась на него. Один узнал, спросил заискивающе:

— Займи полтинник, а?

Солнце окончательно зашло, липкий ветер усилил мороз, по земле начинала свои круги сибирская поземка.

* * *

Фотограф проснулся в четыре утра. Его так трясло, что путь от койки до стола показался бесконечным. Горлышко графина выбило дробь на зубах, вода пролилась в вырез рубахи.

В окно пробивался качающийся свет фонаря со столба напротив. Ревокур вернулся к кровати, опал на нее, как сырое тесто, попытался вспомнить вчерашнее. После того как он врезал у столовой с ханыгами бутылку белой, все пошло кругами.

Захотелось курить. Подвывая, трясясь, Фотограф добрел до вешалки, пошарил в кармане пальто сигареты. Что-то звякнуло. Недопитая, почти полная бутылка подмигивала из нагрудного кармана. Он взял ее бережно, обеими руками. Такого счастья он давно не испытывал. Он думал, что до утра ему придется несколько часов мучаться, дрожать, скулить и блевать. Святая жидкость в бутылке открывала перед ним мгновенное спокойствие.

Он налил в один стакан вино, в другой — воду из графина, выпил, давясь, и сразу запил водой.

Курить захотелось еще сильней. Он ходил по комнате кругами, постанывал сквозь зубы, его по-прежнему колотило, а вино стремилось назад.

Он налил еще полстакана, выпил, запил водой, трудно удерживая рвоту. Дико хотелось курить.

Он снова обшарил карманы. Было в них два рубля с мелочью, что его обрадовало, так как приближалось утро, была отвертка с ключами, расческа. Были, неизвестно откуда взявшиеся, женские часы, был хвост сушеной рыбы и прочая труха. Сигарет не было.

Вино начало действовать — мерзкая тряска прекратилась. Он допил оставшееся уже без воды, почти без тошноты, пожевал сушеный хвост, выплюнул.

Часы показывали 4–30. Фонарь мотал по комнате серые тени, он, наверное, взвизгивал на ветру в такт своему качанию, но в комнате этого слышно не было.

Фотограф решил одеться и обнаружил, что он, в сущности, одет, только пиджак валялся на полу, да башмаки с носками. Он вышел в коридор, прошел к угловой комнате, которая выполняла в этом общежитии функции гостиничной, для временных приезжих.

У двери он постоял, прислушиваясь. В комнате горел свет, слышались шаги.

То, что постоялец не спал, обрадовало горемыку. Он тихонечко постучал, дверь сразу открылась и на него пахнуло сказочным ароматом кофе и хорошего табака.

— А, маэстро Фотограф, — фантастически элегантный господин сделал царственный жест, — прошу, прошу.

Господин, назвать его по другому язык не поворачивался, был одет в серебристый, непонятного покроя костюм, по которому переливались, как живые, черные сполохи. Совершенно лысый череп не уродовал его, а, скорей, придавал некую элегантность узкому лицу с птичьим носом и совершенно прозрачными глазами.

Ревокур безвольно вошел, чисто механически принял из рук загадочного господина пузатую чашку с кофе, сделал глоток, отметив, что кофе не просто превосходен, но и с коньяком, сел в кресло и закурил, наконец.

— Ничего, что я без спроса? — кивнул он на пачку сигарет, приподнял голову и столкнулся взглядом с незнакомцем. Сразу же встал, аккуратно поставил чашку на стол и молча вышел в темноту холодного коридора.

Он шел по этому коридору к своей, насквозь опостылевшей комнате, и знал, что может еще вернуться.

Но не вернулся.

В комнате он докурил шикарную сигарету с двойным фильтром, лег ничком на кровать и уснул мгновенно. Проснулся от противного скрипа будильника, побрел в столовую, где выпил две бутылки сухого яблочного. Он пил стакан за стаканом и мрачно жевал кусочек хлеба с горчицей.

В этот день была суббота, Дом быта не работал, но он попросил сторожа открыть, прошел в лабораторию, взял аппарат, зарядил кассету и пошел по домам.

Через час, отщелкав обе пленки, он располагал 18 рублями, на которые купил две бутылки белого, бутылку 0,8 кагора и каких-то конфет.

Он занес все это в свою общежитскую келью, выпил стакан водки, побродил по комнате, выпил еще стакан водки, разделся до трусов и лег спать.

Проснулся уже под вечер, выпил с конфетами два стакана водки и опять нырнул в кровать.

Где-то за полночь ему приснился удивительный сон.

Он шел по полю, нарисованному на картоне, Тут и там стояли игрушечные домики из папье-маше. В каждом домике сидел маленький человечек. На домиках были вывески:

«Дом, где говорят только правду», «Дом, где говорят только неправду», Дом, где только едят», «Дом, где только смеются», «Дом, где только читают стихи».

У этого домика он остановился. В окошечке сидел розовый человечек, он был совершенно неподвижен, только щеки вздувались и опадали. Слышались стихи:

Я забыл, как имя твое, вечность.

Я забыл, как выдумать стихи.

Я забыл простую человечность,

В глубине бушующих стихий.

Я забыл, как делают погоду,

Я забыл, как делают детей,

Я стремлюсь к дурацкому народу

С комплексом ужаснейших идей.

Я забыл про вещую надежду,

Я забыл про вещую любовь…

Стихи ему не понравились. Он отошел к другому домику, где такой же неподвижный, розовый человечек жевал с бешеной скоростью разнообразные продукты. В его крошечном рту исчезали огромные сосиски, головки сыра, жареные куры, бутерброды… Все это человечек запивал соками из красивых бутылок с иностранными надписями.

У следующего домика человечек бил себя ватной авторучкой в грудь и восклицал:

— Я говорю только правду! Я склонен говорить только правду! Я хочу говорить правду! Я жажду правды! Правда — моя сущность! Я правдив своей правдой!

Фотограф шагнул, было, дальше и почувствовал, что падает в пустоту. Это было долгое, тошнотворное падение. Перед глазами что-то мелькало, вспучивалось, потом падение замедлилось, он увидел себя, лежащим на черной постели под белым балдахином.

— Что прикажите, маэстро? — склонился над ним какой-то Шут гороховый.

У Шута горохового были прозрачные глаза без зрачков, пахло от него хорошими сигаретами, которые Фотограф, никогда не курил, и черным кофе с коньяком.

— Виски, — сказал Фотограф, — с маринадом. И халву арахисовую с томатной пассировкой.

Все заколыхалось, Шут исчез, Ревокур вскочил и обнаружил себя на собственной кровати в постылой комнате общежития.

Было четыре утра.

Чувствовал он себя удивительно бодро. Но еще удивительней был тот факт, что он почти не испытывал угнетающего похмелья. Но выпить он бы не отказался.

Он весело заправил кровать, налил грамм сто, выпил, закусил какой-то гадостью, потер небритую щеку.

«Кажется, я вырвался из запоя? — со страхом и надеждой думал он. — А что, отоспался, поел… Еще воскресенье впереди. Как было бы здорово! Ведь я третий месяц не просыхаю».

Ему ужасно захотелось вымыться в парной бане, постричься, побриться, переодеться во все чистое. Но было слишком рано, он стеснялся, даже, пройти по коридору к умывальнику и греметь там.

Налил еще грамм 50, выпил, наслаждаясь обволакивающей теплотой в теле.

Жить стало хорошо.

Он включил плитку, вскипятил чай, достал сахар. Хотелось горячего, густого чая, очень сладкого и много.

На улице серело. Он подумал о том, что в воскресенье надо подробнейшим образом выяснить, что за человек преследовал его все это время, скорее, даже, не человек, а образ человека. Все эти неудачные снимки были нелогичными, он допускал, что все это — пьяный бред. Но, кто тогда остановился в гостиничной комнате общежития? Там ли он сейчас?

Он собрался, было, сразу это выяснить, но захотел сперва привести в порядок внешний вид. Вместе с исчезновением похмелья, явились привычные социальные стереотипы. Он остро ощущал свое грязное тело, мятую одежду, всю свою неприбранность, опухлость.

Чайник вскипел, он заварил чай в кружке, достал из груды книг в углу «Антологию фантастики», с наслаждением выпил три стакана густого и сладкого напитка, поглядывая в книжку, лег, с головой закутался в одеяло и заснул так сладко, как спал только в детстве.

* * *

Проснулся он от того, что кто-то стянул с него одеяло. Было уже светло, часы показывали 9 с минутами. Он, было, забеспокоился, что опоздал на работу, потом вспомнил, что сегодня воскресенье.

Кто-то потряс его за плечо, он обернулся и увидел небольшого Черта. Черт был покрыт зеленоватым пушком, имел маленькие рожки, симпатичные коричневые глазки на круглой рожице. Ростом он доставал Фотографу только до пояса и, если бы не был Чертом, то больше походил на симпатичного мальчишку. Пахло от него одуванчиками.

— Эй, давай выпьем? — подмигнул Черт.

— У меня же нету, — ответно улыбнулся Ревокур.

— А ты в столе, в столе посмотри.

Фотограф открыл ящик стола и с удивлением обнаружил там непочатую бутылку водки. Пить ему не хотелось, похмелья он не ощущал совсем, как не ощущал страха или удивления, но он разлил по стаканам, придвинул графин с водой и спросил:

— Ты запиваешь?

Черт взял стакан в руки, уклоняясь от ответа, подержал его, пока Фотограф пил, поставил на стол не тронутым.

— А ты, что же? — отдуваясь спросил Фотограф.

— Я не хочу, давай ты.

Второй стакан Ревокур выпил с трудом, запил водой.

— Ну, одевайся быстрей, собирай чемодан, — сказал Черт.

Фотограф быстро собрал немногочисленное имущество.

— Деньги пойдем, займем у директора, — строго сказал Черт.

Пока они шли к директору, Фотограф вертел головой, удивляясь тому, что на его товарища прохожие не обращают внимания. Черт легко переступал копытцами, в снегу от них оставались овальные ямки.

Директор одолжил деньги безропотно, даже с какой-то угодливостью. Ревокур воспринял это естественно. Он вообще перестал удивляться, ведомый мощной энергией Черта. Единственное, что слегка смущало Фотографа, — попытка вспомнить: просыпался он в четыре утра или не просыпался?

Он и сейчас чувствовал себя свежим, не испытывал никакого похмелья. А те два утренних стакана не ощущались вовсе, будто их не было.

Все эти мысли покрутились и исчезли. Они уже подошли к аэропорту, Черт за руку протащил Фотографа сквозь очередь к окошку кассы, им сразу дали билеты, предупредили, что посадка уже идет, и никто из пассажиров не роптал.

В самолете Черт пробрался к окошку, пододвинулся и они сели вместе на одно место. Черт был теплый, пахло от него одуванчиками и немного — собакой. Ревокур погладил его по шелковистой спинке, то повернул круглую рожицу и потерся подбородком о плечо.

Прилетели они довольно быстро. Фотограф давно не был в городе и почувствовал себя на галдящей площади неуютно. Черт дернул его за руку.

— Купи пирожков, — сказал он.

Фотограф купил кулек пирожков, отдал Черту. Тот разломил пирожок и сообщил:

— С мясом. Нельзя с мясом — выброси.

Они выбросили кулек в урну и сели в такси.

Ревокур залез на заднее сидение первым, пододвинулся, впуская Черта.

У стеклянного павильона кафе Черт попросил остановиться, но водитель продолжал ехать.

— Ты что, не слышишь? — рассердился Фотограф. — Ну-ка, сдай назад.

Шофер послушно развернулся и подъехал к дверям кафе.

— Не плати ему, — шепнул Черт.

— Плохо ехал, — сказал Фотограф. — Платы не будет.

Шофер послушно закивал и уехал. Они вошли в кафе, прошли сквозь притихшую очередь, взяли два стакана какого-то вина. Черт опять отдал свою долю Фотографу, тот послушно выпил, они пошли к выходу, но кто-то окликнул их, показывая на забытый чемодан.

В этот момент наступило некое затмение, будто Ревокур потерял сознание. Очнулся он уже в больнице, переодетый в пижаму он шел к кровати, а Черта рядом с ним не было.

Он сперва хотел спросить, где Черт, но санитар откинул с кровати одеяло и Фотограф увидел лежащего Черта.

— Ложись скорей, — пододвинулся Черт.

Он лег, накрыл Черта одеялом, натянув его до подбородка, стал осматриваться. В углу сидела кучка больных и о чем-то шепталась, то и дело упоминая его имя.

— Чо они, — толкнул его Черт, — тебя дразнят? Иди, побей их.

Багровая ярость скинула Фотографа с кровати. Он рванулся вперед с ревом, запутался в одеяле, упал. Ему показалось, что ему подставили подножку. Он начал биться, запутываясь еще больше, рыча, как зверь, кусая подбежавших санитаров.

Черт одобрительно подмигивал ему с кровати.

* * *

…Выписали Ревокура через 12 дней. Он вышел из больницы тихий, опустошенный, с робкой улыбкой на бледном лице.

* * *

Я тогда послонялся по городу, промерз, как свекла на снегу, и затаился на вокзале. Совершенно не представлял себе, что делать. В Еланцы (это такая деревня, где я работал фотографом, она на Байкале, напротив острова Ольхон) возвращаться было бессмысленно, так как никаких особенных вещей там не осталось. Да и денег не было на дорогу. Но, главное, вялость меня окутала стекловатой, безразличие. «Ну и что, — думал я, — ну и побичую, плевать».

Если трезво оценить ситуацию, то ничего страшного не происходило. Я мог официально зайти в ту же милицию, показать справку из больницы, объяснить все и посадили бы меня до деревни доехать, а там бы директор КБО подлечившемуся алкашу помог на первых порах. Возможно и место мое не было занято, да и в общагу пустили бы — с кем не бывает. Но нет, мне казалось, что положение безвыходное, что ни один человек пальцем не шевельнет, чтоб помочь, что менты сразу посадят в кутузку и будут там держать, ну, как бродяг держат месяцами в спецприемнике…

Короче, ничего мне не хотелось и всего я боялся. И людей, и холода, и наступающей ночи — всего! И казалось мне, что главней всего прожить эту ночь, перекантоваться на вокзале, не привлекая ничьего внимания. А завтра будет видно…

(Сейчас я понимаю, что накачали меня всякими седативными и нейролептическими препаратами в психушке, заторможен я был и не способен ни на активные действия, ни на разумные мысли. А тогда я и этого, очевидного, не понимал). Кстати, мыслишка о самоубийстве посетила. Робкая такая, тщедушная. Ей богу, будь чем, чтоб без боли, попробовал бы…

В общем, сижу я себе в зале ожидания. Курить полпачки «примы» осталось, спичек нет, жрать хочется, но тоже как-то вяло, в смысле: было бы — поел, а нет — ни надо. Пить все время хочется, но к питьевому крану возле буфета стараюсь ходить пореже, чтоб ментам не примелькаться. Газетку какую-то подобрал и сижу, будто читаю ее, хотя давно прочитал от корки до корки. Вид у меня не очень бичевской, но на приличного гражданина тоже не тяну: пальтишко осеннее, а на улице сибирская зима, шапчонка драная, штиблеты тоже не по сезону, брюки с бахромой.

Ну, я пальтишко снял и на скамейку сложил. Пиджак у меня приличный и в костюме я не так в глаза бросаюсь. Верхнюю пуговицу рубашки застегнул. Рубашка байковая, в клеточку. Почти новая. Пожалел еще, помню, что галстука нет. В те времена человека с галстуком милиция редко трогала, эту удавку тогда кроме больших начальников носили, в основном, школьные учителя, агрономы, завхозы и кладовщики — люди для железнодорожной милиции неинтересные.

Сижу… Спать хочется, но нельзя. Сержант меж рядов ходит, на пассажиров поглядывает. Какого-то мужичка разбудил, паспорт проверил, билет. Предупредил, что спать в зале ожидания не положено. Почему не объяснил. Еще одного мужичка поднял. Так, документов, видать, у горемыки нет. Заберет? Нет, указал дубинкой на выход, усами менторскими пошевелил. Вот, похромал бедняга на холод. Хорошо, что газета есть. Сижу с важным видом, на часы поглядываю. Часов, правда, нет, но сержант об этом не знает. Так что, задираю рукав левый, взглядываю внимательно на собственное запястье. Какое оно бледное и тощее! На хрена, спрашивается, я так пил. Стоял бы сейчас с фотоаппаратом в светлой и чистой комнате, ждал обеда…

2

Владимир Ревокур сидел на вокзале. Вечерело. Хотелось в туалет, но он терпел, избегая лишний раз выходить на улицу в своем осеннем пальтишке. Во-первых, вокзал находился недалеко от Ангары и с незамерзающей реки ветер дул зябко и влажно. Во-вторых, несезонная одежда могла привлечь внимания сержанта железнодорожной милиции, который часто выходил в зал ожидания, и уже выставил на улицу двух мужиков без билетов на поезд. Паспорт у фотографа был, а билета и быть не могло. Да и в Еланцы, где он временно прописан, поезда не ходили, туда добирались с автовокзала. Идти же на автовокзал было бессмысленно, тот закрывался в одиннадцать вечера, и куда бы он девался ночью в замерзшем городе. Пешком через весь город, включая длиннущий речной мост, он бы не дошел — замерз. Ноги в любом случае отморозил бы, все же минус семнадцать градусов даже для сибиряка в осенних «холодных» ботинках на простой носок температура чрезмерная. Поэтому он терпел и с ненавистью поглядывал в газету, изученную им до последней точки. Он чувствовал, что в ближайшие годы одно название: «Восточно-Сибирская правда» будет вызывать у него стойкое желание сходить в сортир.

Вот, опять этот сержант шарить по рядам. Когда же он, мент паршивый, угомониться? Время уже… да, вон на вокзальных часах… одиннадцать вечера. Часов в 12, наверное, перестанут менты шнырять. Надо еще раз взглянуть на расписание. Хорошо, хоть вставать с места для этого не надо. Так, все правильно, 216 поезд по маршруту Улан-Батор — Москва прибывает в 06–10, стоянка 15 минут. Продажа билетов на проходящие поезда начинается за два часа до прибытия. Отговорка для мусоров есть. И паспорт есть. До шести утра меня не тронут. Ну а потом что-нибудь еще придумаю. А там и смена другая. Впрочем, все равно придется на день слинять с вокзала. Сяду в трамвай, там можно без билета. Магазины откроются, можно будет заходить, греться. Может денег добуду? Тьфу, как писать хочется. Ладно, пойду. Вот скажу соседу, чтоб за вещами посмотрел и сбегаю без пальто. В костюме у меня вид более лояльный.

Ревокур повернулся к соседу справа, толстущему буряту с двумя огромными баулами:

— Посмотри за барахлишком моим, я в туалет.

Бурят величественно кивнул плоским носом.

Бывший фотограф вышел с вокзала, добежал до дощатого туалета, освещенного чахлой лампочкой, оправился и затрусил обратно, в потную теплоту вокзала. При входе углядел жирный бычок, подобрал его и озаботился спичками. Спички нашлись у ближайшего пассажира. Ревокур вышел на улицу, прикурил, жадно затянулся. Бычок был влажный, затягиваться приходилось с натугой. Терпкий дым немного успокоил. Вообще, состояние было странное. С одной стороны вялость, безразличие, сонливость. С другой — тревога, дискомфорт, страх. Все вместе формулировалось словом обреченность.

Он докурил сигарету до губ, втоптал ее в снег и уже собрался обратно, когда увидел чуть в стороне от входа в грязном снегу золотистую змейку. Сердце дало перебой, к горлу подступил теплый ком, а в желудке невесомо задрожала ледяная труха.

Владимир замерз, но продолжал стоять в туалете, пытаясь понять смысл подобранной вещи. Она напоминала тонкий золотой браслет, но, когда он ее подобрал, рука сразу почувствовала, что это не металл. Легкая, как пластик, но и не пластик. К тому же, пока он шел до туалета, вещичка потеряла золотой оттенок и теперь выглядела совершенно черной. Он бы выбросил эту безделушку, тем более, что на концах не было застежек и одеть ее на руку, как украшение он не мог. Но что-то удерживало его.

Мороз окончательно пробрал тощее тело Ревокура, он бегом заскочил в зал ожидания, оказался, вдруг, рядом с сержантом, растерялся, но находчиво прошел рядом, сказав:

— Мороз, а!

Сержант окинул его цепким взглядом, мгновенно высчитав и социальный статус, и отсутствие билета, и трезвость, и болезненность. И решил до утра не трогать. Он выпроваживал в уличную зиму только тех, кто потенциально угрожал порядку в зале ожидания. Запущенных бичей, склонных к мелким кражам, майданщиков — потенциальных охотников за чужими чемоданами, поддавших, которые могли затеять скандал. Потрепанный, но явно интеллигентный и трезвый мужчина с болезненным лицом не входил в категорию риска. А сержант не был садистом. Он был простым сибирским мужиком, несущим службу в линейном отделе милиции с добросовестностью сибирского мужика и без дотошной придирчивости к людям, которыми отличались городские неудачники, поступившие в МВД для удовлетворения тщеславия.

Ревокур всего этого, естественно, не знал. Он был уверен, что его чистенький вид не вызвал у мента подозрений и что теперь, по крайней мере до утра, он может сидеть спокойно. Он вообще плохо разбирался в людях, так как был почти всю свою жизнь поглощен собственными проблемами и собственными неприятностями. Нет, он вовсе не был эгоистом или там самовлюбленным негодяем. Скорее, Ревокур относился к распространенному типу интеллигентный неудачников, обвиняющих в неудачах окружающий мир. Он, естественно, догадывался, что причина неудач в нем, но не умел пока определить эту причину дифференцировано и четко. Некая инфантильность сознания, слабоволие, отсутствие целенаправленности, короче — стандартный комплекс неполноценности отпрыска обеспеченных родителей, ушедших из жизни прежде, чем их оболтус крепко встал на собственные ножки. И, как своеобразная компенсация, — склонность к аферам, которые ему часто удавались и за которые он уже два раза отбывал срок. Если бы не склонность к запоям, Ревокур нынче мог бы жить совсем неплохо. В материальном, разумеется, плане.

Сейчас этот великовозрастный оболтус сидел в кресле, еще постукивая зубами, согревался, успокаивался, будто не в туалет сходил, а одолел подъем на Эльбрус, и щупал в кармане найденную полоску.

Полоска была теплой, теплее его руки. До него разница в температуре дошла не сразу. Он ее сперва ощутил, потом забыл, думая о сержанте, потом вновь вспомнил и, наконец, задумался над парадоксом. Ну не могла вещичка, пролежавшая сколько-то времени на снегу, быть такой теплой. Не играет роли из чего она сделана: из металла неизвестного или из пластика — все чушь. Она должна быть холодной. Или не должна?

Даже это небольшое мозговое усилие утомило Ревокура. Он отбросил мысль об подобранном утиле, повернулся к соседу и спросил стандартно:

— Далеко едешь?

— В Улан-Батор, — с сильным акцентом ответил толстяк.

Значит, он был не бурят, а монгол. Иностранец. Не удастся ли его раскрутить на жратву.

— Бывал в Монголии, — сказал Ревокур, — народ там у вас хороший. Гостеприимный и честный.

Голодный фотограф рассчитывал, что с обсуждения обычая кочевых монголов встречать любого гостя накрытым достарханом и кумысом он плавно перейдет к необходимости позднего ужина, который монгол мог бы взять на себя. Но плосколицый толстяк отреагировал непатриотично.

— Дрянь народ! — сказал он убежденно. — Жадный, грязный. Воровать любят все.

«А если он все же бурят, — растерялся Ревокур, — буряты, наоборот, монгол ненавидят.»

— Ну, где как, — ответил он уклончиво, — меня вот кумысом угощали, бешбармак делали.

— Кумыс у них плохой, мухи в нем плавают, выдержки нет. Жадные потому что. Не успеют поквасить, уже пьют. Мясо гостям жесткое дают, от старого барана. На подарки надеются.

— Да, — согласился Ревокур, — подарки они любят. И мух много.

Он никогда не был в Монголии, но слышал рассказы ребят, гонявших туда скот. Кроме того бывал в Средней Азии, бродил по горам, общался с кочевыми скотоводами. И надеялся, что основные обычаи чабанов не слишком различаются.

Сосед хрюкнул нечто непереводимое и повернулся к Ревокуру всем телом. Жирный загривок не позволял ему ворочать головой отдельно от туловища:

— Жрать хочешь? Так и скажи. Чего вокруг да рядом суетиться? Денег не дам, мало русских денег осталось, а тугрики здесь не обменяешь. Накормить дам. У меня баба чистая, без мух готовит.

Он развязал один из баулов, достал кусок вяленого мяса, лаваш, бутылку с кумысом, лук, чеснок, головку мягкого сыра.

— На ешь. Тарасун пить будешь?

Ревокур вспомнил, что тарасун — это, вроде, самогон на молоке и на всякий случай отказался.

— Тогда пей кумыс. От него душе хорошо. Ешь все. Не съешь — так возьми. Мне не надо, я дома скоро буду.

Непонятный сосед отвернулся и прикрыл глаза. Голодный алкаш посмотрел на него благодарно. Он чуть не расплакался, так отвык от людской доброты. Конечно, сосед приметил, что он тут давно сидит и слюни глотает. Большого ума не надо, чтоб понять. Спасибо тебе, кто б ты не был: бурят ли, монгол.

Ревокур разложил лакомства на правом свободном сидении и приступил к трапезе, стараясь не торопиться и хоть немного прожевывать пищу.

* * *

Пока я — старый кушает, я — новый, сегодняшний напишу несколько фраз. Это, вообще-то называется авторским отступлением. И я — нынешний вынужден к ним, отступлениям этим, прибегать, чтоб расписаться. Музыканты перед выступлением разыгрываются, а я отступлениями пользуюсь. Дело в том, что мне процесс этих воспоминаний дается не так уж и легко. Отчасти потому, что избаловал меня Проводник, приучил транслировать мыслеграммы, которые он сразу правил и выдавал типографским текстом. Отчасти из-за того, что тот, вчерашний, я был совсем другим. Настолько другим, что мне сейчас трудно, даже, восстановить мысли и чувства этого человека. Времени, вроде, прошло не так уж много, всего десять лет, но впечатление такое, что миновали века. И мне легче вспомнить себя первоклассником, чем опустившимся алкашем за несколько мгновений до встречи с Проводником. И сама встреча меня пугает, воспоминание о ней тревожно и мучительно. Я сейчас думаю, что не будь я так накачен транквилизаторами, мог бы эту встречу и не пережить — рехнулся бы…

И еще. Только сейчас заметил. Стиль изложения у меня неровный. То я, пытаясь передать состояние себя самого в то время, пользуюсь жаргонизмами, просторечием, то начинаю строить литературные фразы, то пускаюсь в пояснения и психологические экскурсы. А в этих отступлениях разжевываю написанное, будто заранее предвижу безмозглого читателя. Ладно бы, писал нечто выдуманное, прозаическую фантазию!..

Короче, как напишу, так и напишется. Что я, в самом деле, сопли розовые распускаю. Или у меня неожиданно самолюбие графомана прорезалось? Не успел похвастаться, что владею любыми стилями, как уже начал путаться в манере изложения. Сам себе напоминаю шофера, знающего вождение только теоретически.

Хотя… Такой шофер все же быстрей освоится с управлением, чем вовсе незнающий.

* * *

Ревокур доел последний кусок лаваша и запил его кумысом. Оставались еще сыр и немного мяса. Он оторвал от газеты четвертушку и аккуратно завернул еду. И сразу начало сильно клонить в сон.

Сон — риск. Владимир попытался имитировать чтение остатков газеты. Увы, областная пресса всего лишь напомнила о необходимости посетить уличный «скворечник».

Сытый фотограф вспомнил о непонятной полоске, поманившей его золотым блеском, достал ее, еще раз подивившись теплоте мертвого вещества. И вновь удивился — полоска была белого цвета.

Он помял ее в руках. Полоска гнулась вдоль и поперек, будто вовсе была лишена упругости. Но, стоило разжать пальцы, принимала старую форму, форму белой полоски с загибающимися концами. Она будто намекала, что была браслетом. Чисто механически, позевывая, Ревокур приложил ее к левому запястью. С едва слышным щелчком полоска обвилась и сошлась краями без малейших следов стыка. Зевать сразу расхотелось. Фотограф четко знал, что никаких защелок, могущих скрепить края, не было. Он попытался подсунуть палец, чтобы снять загадочный браслет. Ничего не получилось. Браслет прилип к руке, будто составлял нечто единое с кожей. При всем при этом никаких неприятных ощущений Ревокур не испытывал. Он, даже, не чувствовал прикосновения ее к телу. Разве что, легкое тепло в запястье. И нельзя сказать, чтоб это тепло было неприятным.

Будто чья та теплая, дружеская, мягкая, но уверенная, рука взяла его, как брал отец при переходе через улицу.

Ревокур не успел толком удивиться, отметив лишь, что цвет загадочного браслета стал телесный, почти не отличимый от цвета кожи руки. Ему некогда было удивляться, потому что, вдруг, наплыли звуки. Они напоминали магнитофонную запись, пущенную с бешеной скоростью. И повизгивание скоростной прокрутки вплелись характерные звучания настройки радиоприемника. Атмосферные помехи, щелканья и всхлипы, дрожание шальных радиоволн, соседние станции, вздыхающие сквозь пелену эфирных шумов.

Скорость уменьшилась, помехи исчезли, четкий шорох несущей частоты смылся и красивый баритон с мягкой артикуляцией произнес:

— Арпентиум пер де сакро из мунутер фо?

Ревокур завертел головой. Сосед слева спал, склонив большое, плоское лицо. Справа тихо лежала на пустой скамье газета, придавленная свертком с остатками пищи. Впереди и сзади сидели сонные пассажиры. Их нечастые голоса слышались бормотанием.

— Кан ю спик инглишь? — сказал баритон.

— Йес, — автоматически ответил Владимир, проявив остатки школьных знаний языка.

— Прошу прощения, — сочно сказал голос, — не сразу подстроился, долгая консервация. Проводник — это наиболее близкое вашему понятию обозначение. Я — твой Проводник. Думаю, официальная форма обращения на «вы» излишня?

— Ты где, — спросил фотограф, с ужасом вспоминая эпизоды недавней белой горячки.

— На твоей руке, — ответил баритон, — я — своеобразный коммутатор, позволяющий тебе пользоваться данными информационного поля Вселенной. Своеобразный космический Проводник, как в компьютере, в программе Windows95. Для того, чтобы общаться со мной, тебе не обязательно пользоваться речевыми звукомодуляциями. Просто думай. Или излагай мыслеобразы прямо в голове, про себя. Ты же умеешь читать про себя.

«Не долечили, сволочи, — подумал Ревокур, успокаиваясь, — с утра смело могу топать обратно в психушку.»

— Это не психоз, — ласково сказал голос у него в сознании, — все вполне реально. Ты подобрал некую пластинку, показавшуюся тебе похожей на браслет. А это — средство связи. Нечто, вроде виртуального шлема. Ты же читал о таких коммуникаторах для общения с компьютером?

«Читал, читал, — подумал Владимир, — и с чертями общался, они тоже разговорчивые.»

— Ладно, — отозвался голос, — я пока замолчу, а ты попробуй успокоиться, проанализируй ситуацию, осмотри еще раз свой браслет на руке, попытайся спросить о чем-нибудь, о чем ты заведомо не знаешь. Твое подсознание, если это галлюциноз, не сможет выдать неизвестную тебе информацию.

«Но убедить в том, что она неизвестная, сможет запросто», — упрямо подумал Ревокур.

Он читал опыты какого-то французского психолога, испытавшего на себе наркотики. Под их действием ему казалось, что его посещают очень значительные мысли, прозрения. И он их записывал. А, когда действие наркотика кончилось, прочитал. «У кошки два глаза! Человек ходит ногами! Днем светло!!» — вот такие «открытия» были запечатлены там.

— Ну, например, обратись к соседу на монгольском языке, — не унимался голос. — Ты же не знаешь ни одного слова на этом языке.

«Спорить с галлюцинацией бессмысленно», — подумал Ревокур, поворачиваясь к соседу.

Он произнес фразу, баритонально прозвучавшую в его сознании, и, хотя сочетание звуков не было знакомым, понял ее смысл. Он спросил не проспит ли сосед поезд, и сосед пробормотал нечто сквозь сон, и звукосочетания опять были неизвестными, а баритон перевел бесстрастно: «Не беспокойся, не просплю».

«Если вы не можете избежать насилия, то расслабьтесь и получайте удовольствие,» — вспомнилось Ревокуру.

— О каком виндусе ты все время говоришь? — спросил он галлюцинацию. Я видел компьютер, такая машина со шкаф размером и с перфолентой…

— О, прошу пардону, — захихикала галлюцинация. — Временное смещение. Через несколько лет появятся небольшие компьютеры. А в вашей стране они распространятся после перестройки. Попробую объяснить на другом уровне знаний. Ты про Винера читал, отца кибернетики? Ты же любишь читать фантастику.

— Читал, — ответил Ревокур, — у Станислава Лема, кажется. Или у Ефремова.

— Ну так вот, я являюсь очень совершенной кибернетической машиной. Такой совершенной, что даже эмоциями обладаю встроенными. Конечно, это с человеческой точки зрения не настоящие чувства, суррогатные. Но в общении помогают, оживляют диалог. Жалко, что некоторые понятия станут тебе известны немного позже. Такие, как виртуальная действительность, матрица вселенной, информационная энтропия. Впрочем, давай я тебе продемонстрирую виртуальность. Кем бы ты хотел себя ощутить? Не бойся, это вроде кино, только ярче. Ты не только глазами и ушами будешь соприкасаться с событиями, а всеми органами чувств. Растворишься в них, станешь соучастником.

— Да, — непонятно сказал Ревокур про себя, стараясь не потревожить пассажиров новой вспышкой болезни, — Черт принимает любые обличия. Об этом я читал. Но, ежели так, то я хотел бы ощутить себя волком. Есть между нами родство, как мне кажется. Только вряд ли сие тебе под силу.

— Почему же, — сказал Проводник, — расслабься…

Зазвучали стихи Мандельштама: «Мне на шею бросается век — волкодав…». Затихли, сменяясь холодным звуком ветра. Ревокур на миг перестал чувствовать свое тело, а потом ощутил его снова. Но это уже было не его тело.

Ревокур подошел к шелестящим на морозном ветру флажкам, понюхал их, тяжело втягивая худые бока. Флажки были обыкновенные, красные. Материя на ветру задубела и пахла не очень противно: человек почти не чувствовался. Он пригнул остроухую морду и пролез под заграждение. Флажок жестко погладил его по заиндевевшей шерсти, он передернулся брезгливо. И рысцой потрусил в лес, в бесконечно знакомое ему пространство.

Лес глухо жужжал, стряхивая лежалые нашлепки снега с синеватых лап. Тропа пахла зайцами и лисой. Все наскучило. Где-то подо льдом билась вода. Он присел около сугроба, приоткрыл седую пасть и завыл жутко и протяжно, сжимая худые бока. Ребра туго обтягивались шкурой, и казалось, что кости постукивают внутри. Он лег, переставая выть, прикрыл тусклые глаза, проскулил что-то по щенячьи. Мягкими иголочками взметалось в снегу дыхание. Мохнатая ветка над головой затряслась укоризненно, стряхнула пухлый налет снега. Тогда он встал и, тяжело ступая, ушел куда-то, не озираясь и не прислушиваясь.

…Его иногда видели у деревень. Он выходил с видом смертника и нехотя, как по обязанности, добывая пищу. Он брал ее на самом краю поселков, брал овцой, птицей, не брезговал молодой дворнягой, если она была одна. Он был очень крупный, крупней раза в два самого рослого пса. Даже милицейская овчарка едва доставала ему до плеча. Но они не видели друг друга.

Он никогда не вступал в драку с собачьей сворой. Он просто брал отбившуюся дворнягу, закидывал за плечо, наскоро порвав глотку, и неторопливо уходил в лес, не обращая внимания на отчаянные крики немногих свидетелей. Он был осторожен, но осторожность была небрежная. Устало небрежная.

Отравленные приманки он не трогал, капканы обходил с ловкостью старого лиса, никогда не пользовался одной тропой дважды. Флажков не боялся. Он, наверное, просто не понимал, как можно бояться безжизненного куска материи. А красный цвет ничего не говорил старому самцу. В глазах давно убитой подруги в минуты нежности светился голубовато-зеленый огонек.

Он ходил один не потому, что не мог сбить стаю. Просто он один остался в этом лесу. А может, и на всей Земле. Последний волк на Земле! И он знал об этом. И жил он иногда по инерции, а иногда потому, что он последний.

В это утро все было необычно. Воздух сырой и крепкий щекотал ноздри, грудь вздымалась, шерсть на затылке щетинилась. Он долго хватал пастью вино весны, а потом завыл призывно и грозно.

И сразу прервал вой. Некого было звать для любви, такой горячей в остывшем за зиму лесу, не с кем было мериться силами за желанную подругу. Он был один. И еще весна. Они были вдвоем. И волк пошел к людям.

Он остановился на краю поселка и увидел овчарку из районной милиции. Крупная, с мясистой широкой грудью и мощным загривком она бегала от вожатого в снег за брошенной палкой, приносила ее, не отдавала сразу, балуясь. Она была немолодая и угрюмая. И высшим счастьем для нее было поиграть с вожатым. Она почувствовала волка раньше человека, обернулась мгновенно, пошла резким наметом, чуть занося задние лапы влево. Сморщенная злобой пасть была ужасна, рык вырвался утробно, глухо.

— Фас! — закричал милиционер, неловко отыскивая пистолет, — фас, Туман.

Повинуясь привычному посылу, Туман почти коснулся лесного пришельца желтоватыми клыками.

Волк стоял легко и просто. Он расправил грудь, грациозно уперся толчковыми лапами в грязный снег. Он не казался больше худым и не гремел больше его скелет под пепельной шкурой. Он был красив, а красота не бывает худой. Он не шевельнулся, ждал. В глазах светилась озорная радость.

Туман прервал движение, растерянно вжался в снег, снова встал, подчиняясь команде. Он стоял вплотную, но не заслонял волка. А тот не двигался с места и улыбался псу. Он сделал шел и Туман снова пал в снег. Волк пошел к человеку.

Пуля тупо ушла в землю, другая. Руки милиционера тряслись, но он был мужественным человеком, стрелял еще и еще. Пуля обожгла шерсть у плеча, но волк не прибавил шагу. Он шел, играя мышцами, а глаза горели совсем по-человечьи.

Мужественный человек заверещал по-заячьи и, как его пес, упал в снег. Тогда волк остановился. Остановился, посмотрел на человека, закрывшего голову руками, на пса поодаль, сделал движение к черной железине пистолета — понюхать, но передумал. Повернулся и пошел в лес, устало, тяжело. Он снова был худым и снова гремел его скелет под пепельной шкурой.

Ревокур шел медленно, очень медленно, и человек успел очнуться, успел притянуть к лицу пистолет, успел выстрелить, не вставая. Он был человек и поэтому он выстрелил. Он был военный человек, а волк шел медленно и шел от него. И поэтому он попал.

Минуту спустя овчарка бросилась и запоздало выполнила команду «фас».

А с востока дул жесткий, холодный ветер, и больше не было весны. До нее было еще два месяца.

3

Я тогда очнулся в совершеннейшем шоке. Столько лет прошло, а не пригасило воспоминание. Такое острое чувство, его в памяти будто огненными буквами вырезало.

Несколько лет спустя произошла эта самая перестройка, появились в России компьютеры, я ими увлекся, хотя при наличии Проводника они мне не нужны были, вроде. Потом и Windows появился, сперва простенький, потом все более совершенный. Но тогда объяснения Проводника казались мне совершеннейшим бредом. А виртуальный эксперимент с волком меня поразил, но не убедил в реальности происходящего. Но события этой ночи продолжались. И становились все более фантастичными.

Мне опять захотелось в туалет и я, оглядев зал и не обнаружив мента, потопал на выход.

Уже оправившись, застегивая ширинку, я почувствовал тревогу еще прежде чем троица подонков заслонила мне выход. В стандартных, модных в те времена полупальто «москвичках» с шалевым воротником, с сигаретами в углах губ. Пальто, естественно, расстегнуты. Они, видно, только подъехали на такси. В ресторан, скорей всего. В единственный городской ресторан, который открывался в четыре утра. И решили позабавится, провести оставшееся до открытия время. И тут, конечно, я — интеллигентная игрушка для битья.

— Эй, фраер, — начал старший, — закурить дай…

Он сказал эту фразу издевательским тоном, по блатному растягивая гласные, и пыхнул сигаретным дымом мне в лицо.

«Предлагаю оптимальным вариант нейтрализации хулиганов, — прозвучал в моем мозгу спокойный голос Проводника. — Для начала передай мне контроль над телом».

«Как?» — спросил я мысленно.

«Просто подумай — разрешаю, мол. И расслабься, чтоб не мешать».

«Ну-у, — неуверенно подумал я, — разрешаю, конечно. Только какой толк?»

Дальше я уже не думал. Я наблюдал. Наблюдал за собственным телом, которое превратилось в некий смерч, смерч неукротимы и, одновременно, гибкий и разумный.

Правая кисть расслабленно мазанула справа налево того, кто спрашивал закурить, по лицу. Резко и хлестко, как мокрая тряпка. Вслед за движением руки тело перетекло вправо, перетекло на пол-оборота и левая рука локтем врезала мужика в кадык. И, почти одновременно, правая нога нашла носком ботинок пах у второго.

Я ждал, когда мое, фантастически ловкое тело добьет третьего, но он остановилось, приняло небрежную позу и спросило:

— Дай закурить, что ли, сявка?!

И третий, еще не осознав до конца происходящее, но уже испугавшись, полез в карман, глядя на падающего первого дружка и сгибающегося со стоном — второго, достал пачку «Родопи» и протянул мне.

Мое тело развязно взяло пачку, сунуло ее в карман и почувствовало, что контроль над ним таинственного Проводника прекратился.

Будь я чуть покрепче, нервишки бы мне подлечить, я бы и сам смог проимпровизировать дальше, укрепить победную ситуацию. А я, как сопливый щенок, спросил Проводника:

«А что дальше?»

И он с каким-то скрытым, явно машинным юмором, ответил:

«Из этого положения есть несколько десятков выходов. Предлагаю два разновероятных. Первый — гордо удалиться, никак не комментируя. Второй — развить успех и выставить блатных на деньги и завтрак в ресторане».

Идея мне понравилась. Тем более, что жаргоном я владел, а пустить в глаза тумана после двух ходок в северные лагеря мог почище любого вора в законе. Но есть не хотелось, пить — тем более. Да и в ресторан что-то не тянуло. Хотелось забиться в какой-нибудь теплый угол и отлежаться. Поэтому я ограничился тем, что забрал у главаря, который все еще хрипел на стылом полу туалета, кошелек, грозно посмотрел на совершенно деморализованного второго, зажимающего причинное место, полностью проигнорировал третьего, подобрал чью-то ондатровую шапку и пошел к остановке такси, просматривая содержимое кошелька. И радуясь тому, что содержимое достаточно увесистое.

— В гостиницу, — сказал я таксисту, залезая в уютное тепло «волги» и с наслаждением закуривая сигарету с фильтром.

* * *

Это сейчас можно в гостиницу приехать в любое время и тебе там будут рады. В советское время попасть в гостиницу, если номер не забронирован, было почти невозможно. И в Москве, и, тем более, в провинции. Насколько я помню, в Иркутске было две гостиницы: при ДОСААФ — «Спортивная» и в центре города — «Ангара», — старинная, еще с царских времен.

(Я упомянул словосочетание: «насколько помню», хотя при контакте с космическим компьютером оно звучит абсурдно. Дело в том, что последнее время я почти не обращаюсь к компьютерной памяти. Неинтересно. Я, в сущности, мог вообще поручить Проводнику этот мемуар, задать ему стилистические границы и через короткое время получить распечатку рукописи. Но зачем тогда я? Особенно нынче, когда кроме Проводника на второй моей руке браслет Материализатора…).

Тем ни менее я все равно стучал в старинную дверь «Ангары», стараясь не оборачиваться к шоферу такси, который не уехал и с интересом наблюдал за моими потугами. Наконец появился сонный швейцар. Он тупо уставился на меня сквозь дверное стекло, поморгал и повернул табличку с текстом к моему лицу. «Мест нет!», — прочитал я стандартный текст и приложил со своей стороны к стеклу другой текст — десятирублевую ассигнацию.

Расчет оказался верным. Через несколько минут я уже заполнял листок прибытия, а спустя еще некоторое время принимал горячий душ в отдельном номере.

После душа я хотел покайфовать: заказать из ресторана плотный завтрак, купить в гостиничном ларьке какую-нибудь книжку и, возможно, что-нибудь из приличной одежды, прогуляться чуток… Увы! Заломило все мышцы, виски сжало болью, заболели суставы.

«Реакция на экстремальное физическое напряжение, — без всяких вопросов с моей стороны сообщил Проводник. — Обычное дело. Поспишь и все пройдет».

Спать мне, как ни странно, не хотелось. Тем ни менее, я, превозмогая боль, спустился в холл, купил в аптечном киоске димедрол (тогда его продавали без рецептов по цене 27 копеек), заглотнул таблетку и вскоре уплыл в вязкую пелену наркотического забытья. Проснулся я от удушья.

Давило грудь, жгло горло, сводило челюсть. Под левую лопатку воткнулась раскаленная игла.

«Что со мной?» — спросил я Проводника.

«Инфаркт миокарда», — хладнокровно ответил тот неживым голосом механизма.

Я ошеломленно молчал и Проводник счел необходимым меня «успокоить».

«Итак, об инфаркте. Это — бич вашего времени. Сердечно-сосудистые заболевания, в частности ишемическая болезнь сердца и ее грозное осложнение — инфаркт прихватывают 30 процентов населения этой планеты.

Сердце — уникальный орган. Этот мускулистый мешок без отдыха перегоняет кровь все время человеческой жизни. Сама же сердечная мышца снабжается кровью через наружные сосуды. И, если один из этих сосудов не может пропускать к сердечной мышце достаточно живительного кислорода, участок сердечной мышцы омертвевает, теряет прочность, эластичность и способность сокращаться. Сердце же продолжает работать и при сильном напряжении может разорвать омертвевший кусочек. Не случайно в просторечье инфаркт называют разрывом сердца!

То, что ты сейчас чувствуешь, — признак стенокардии или инфаркта. Щемит за грудиной, почти у самого горла, сводит челюсти, немеет рука, колет под левую лопатку…

Конечно, я имею полную информацию о твоем состоянии. Ту, которой пользуются врачи при диагностике. Состояние крови, давление, электрокардиографический анализ… Это и дает мне возможность диагностировать именно инфаркт.

Сейчас ты должен до минимума сократить нагрузку на сердце. Сосудорасширяющих препаратов у тебя под рукой нет, но я воздействую на некоторые железы организма, чтоб вызвать нужное облегчение.

Ну, и, естественно, вызывай скорую помощь.»

Слов у меня не было. Даже не хватило юмора поблагодарить вселенского информатора. Я набрал две цифры, осторожно передвигая ноги, дошел до двери, повернул ключ, вернулся к кровати и стал ждать…

Желание второе

1

Я лежал в реанимационной палате областной кардиологии. ЭКГ показало «утешительную» динамику моего инфаркта, который, к счастью, врачи успели купировать буквально в течении часа. Первое, что я сделал, немного очухавшись от боли и страха, — спросил Проводника: какого черта он довел меня до такой беды?

«Ты, если не врешь, — Бог информации! — сказал я. — Как же понимать такое, ты что — предупредить не мог!!»

Проводник ответил хладнокровно:

«Я о тебе заботиться не обязан. Ты, видимо, не понял — я эмоционален в диалоге, но не в поступках. Мои действия — информационный ответ на твои вопросы или просьбы. Там, в туалете, ты буквально взмолился о помощи. И я помог, взял с твоего согласия на время управление твоим телом».

«Но ты же мог предупредить меня об угрозе инфаркта!? Ты же, как я понял, и предугадывать будущее можешь, и полностью в курсе всех процессов моего организма!»

«У тебя уже давно предынфарктное состояние было. Если бы тебя избили, инфаркт случился бы прямо там, в туалете, да еще осложненный ушибами и тем, что помощь поступила бы позже, пока тебя еще нашли б. Так что я из двух возможных бед выбрал меньшую.»

«Но предупредить мог в гостинице. Я бы не спать лег, а скорую вызвал!»

«Ни вопросов, ни просьб с твоей стороны не поступало,» — непробиваемо ответил Проводник. И счел возможным пояснить:

«Если поступит долговременное задание следить за твоим самочувствием, я буду постоянно тебя информировать о нем, предупреждать нежелательные для здоровья действия. Аналогично ты можешь поручить мне роль Охранителя, Защитника. Все это входит в мою программу.»

«Поручаю, — сказал я раздраженно, — мог бы и сам догадаться!»

«Тогда рекомендую расслабиться, — бесстрастно сказал Проводник. — Сейчас для тебя лучшее лекарство — покой. Физический и психологический. Лежи и вспоминай что-нибудь приятное. Если трудно, то я немного стимулирую этот процесс.»

«Опять как с волком», — проворчал я.

«Нет, так, без острых сенсорных нагрузок, на грани утреннего спокойного сна.»

«Ну, ну», — мысленно буркнул я и закрыл глаза. В недавней капельнице были какие-то снотворные, так что глаза закрывались охотно. Да и слаб я был. Очень слаб.

«Кстати, объясни-ка мне про инфаркт поподробней.»

«Сердце — уникальный орган. Этот мускулистый мешок без отдыха перегоняет кровь все время человеческой жизни. Сама же сердечная мышца снабжается кровью через наружные сосуды. И, если один из этих сосудов не может пропускать к сердечной мышце достаточно живительного кислорода, участок сердечной мышцы омертвевает, теряет прочность, эластичность и способность сокращаться. Сердце же продолжает работать и при сильном напряжении может разорвать омертвевший кусочек…»

«Это я уже слышал. Ты, кстати, с чего это мне начал читать лекцию?»

«Был невысказанный вопрос. И ты уже мог воспринимать информацию. А потом прервал меня упреками. Ну что, будем дремать?»

«Будем», — мысленно кивнул я, уплывая в тишину неторопливой памяти…

* * *

Он вошел в Город на четвереньках. К коленкам и локтям были привязаны мягкие подушечки, шел Он быстро.

Одет Он был в зеленую вельветовую куртку, красные вельветовые штаны и белые вельветовые туфли. Одежда была пыльная, но новая.

Он шел себе на четвереньках и уткнулся и уткнулся носом в блестящий грубый сапог с тупым носком.

— Ну, ты, — сказал страж грубым голосом, — вставай.

Он встал, снял подушечки, бросил их в пыль и пошел.

— Стой, дубина! — заорал Страж, — Документы давай.

— Чаво?

— Документы есть?

— Не знаю.

Лицо у Него было тупое-тупое. Тупей, чем у Стража. А глаза — маленькие щелочки без ресниц.

— Как зовут? — смягчился Страж.

— Чаво?

— Кто ты?

— Я?

— Нет, он!

— Чаво?

— Как зовут, скотина?

— Я? Он?

— Яон, что ли?

— Ага.

— Что ага?

— Ага, Я — Он

— Яон… Ну и имечко. Впрочем, что с тебя, дурака, взять. Сам дурак и имя дурацкое. Шлепай отседова.

Я пошел.

— Эй, дурачок, — закричал кто-то, любопытные уже собрались, — пойдем, я тебя накормлю.

— Спасибо, — четко сказал Яон, и пошел.

Добрый любопытный привел его к себе домой и налил миску борща.

— Лопай.

— Не.

— Чо, не?

— Не, мясо.

— Мясо не ешь, что ли?

— Ага.

— Вегетанец?

— Не.

— Чо, не?

— Не ем.

— Ну и дурашлёп. Вегетанец, гляди-ка.

Добрый мужик наложил Яону картошки, принес с огорода огурцов, лук. Себе в водки налил, полстакана. Яону предложил, тот отказался.

— Не пьешь? — не сердито сказал мужик. — И опять ты дурак.

И сам выпил. И закусил смачно.

Яон немного, совсем немного поел, сказал отчетливо:

— Спасибо.

— Ты чо? — удивился мужик. — Сыт, что ли? Ты, может, и не хотел есть?

— Нажрался где-то! — неожиданно заорал он. — Гад, побирушка. Ему, как человеку, а он сытый оказывается. Обормот!

Налил себе еще водки, выпил, не закусил. Совсем злым стал.

— Подлюга, — кричал, — живоглот, бич! Пошел вон, падла!

Руку протянул, схватить хотел за грудки. Яон отступил на шаг. Тогда добрый мужик размахнулся, стакан бросил в Яона. Яон увернулся. Глаза его, маленькие щелочки, открылись на миг, большие стали, странные. Темный огонь был на дне их. А лицо такое же неподвижное, тупое лицо, вялое.

Открылись глаза, распахнулись, и сразу же вновь обратились в щелочки. Тихо выскользнул Яон за дверь. А мужик орал багрово что-то в избе, ничего не заметил он, кровно обиженным себя считал.

Яон ходил по городу, заходил кой-куда.

Зашел в одно учреждение в отдел кадров к начальнику.

— Скажите, — спросил вежливо, — вам начальник отдела кадров не нужен?

Начальник смотрел на него долго. Внимательно смотрел. Потом сказал тихо:

— Извольте выйти вон.

А сам чернильницу мраморную по столешнице шарить стал.

Яон ушел.

В Стражницу заходил.

— Вам не нужны Стражники?

Хохотали над ним грубыми голосами, по заду шлепали вельветовому. Хлеба дали и мелкую монету.

Вечером Яон ушел за Город в тощий лесок. Нашел маленький ручей, разжег костер и долго сидел около, по-турецки скрестив ноги. Огонь костра не отражался в его распахнутых огромных глазах, а будто таял в них, исчезал. В зрачках же тлел свой, темный и страшный огонь.

Заснул Яон на спине и всю ночь лежал без движения. Потух костер и холодно было, но он не чувствовал холода — лежат себе неподвижно на спине, а с первым лучом солнца вскочил, будто и не спал, разделся догола и залез в ручей, лег в его ледяное русло. Он лежал, будто в теплой ванне, кожа его даже не порозовела, но и не посинела тоже.

Он был смуглый, тоненький и легкий какой-то. Подростка напоминал он телом, не сформировавшегося юношу.

Прошло мимо стадо коров. За ними ехал пастух на чахлой лошади. Пастух был в грязной телогрейке и в шапке. Яон внимательно посмотрел на стадо и глаза его на миг распахнулись. Потом он пошел в Город. Шел быстро и глаза его на миг распахнулись. Потом он пошел в Город. Шел быстро, резко отмеряя шаг. В Городе пошел на прямых ногах.

И смотрели на него люди. Без зла шутили. Кто-то камешек в него кинул, маленький, шутки ради.

Потом он долго стоял, смотрел на афишу. Там были нарисованы похожие на лягушек коровы, некое бородатое чудище с бутылкой в руках и стихи:

«Пастух наш водку лихо пьет,

А скот в посевах мирно бродит.

Когда же пьяница поймет,

Что он народное добро губит?»

* * *

Приближалась зима. Город существовал своей неторопкой суетой. В седьмом доме Галя родила ребенка, а отца никто не знает. В 12-м доме умерла бабка Арина. Пошла на колонку за водой и не дошла. Упала на бок, ногами засучила: юбки задрались и стали видны толстые ноги в узлах вен. Потом затихла. Когда подняли ее соседки, только хрипела чуть, да слюну пускала. А к ночи отошла.

Поминки были плохие. Сын приезжал, но спешил очень, ссылался на служебную занятость. Плохие были поминки.

И еще человека зарезали. Ну, не то, чтоб человека — девку гулящую, Люду.

Пьяная она дурная — выступает, вот и ткнул ее кавалер ножом столовым. Попал в живот, испугался и убежал. А Людка сама до больницы дошла и здорово ругалась там еще. Лекари по ее виду ничего серьезного не предполагали, переругивались с ней добродушно, не поспешали. А когда Людка, вдруг, омертвела, на пол сползла, стали готовить к операции, но не успели. Отошла девка.

К дурачку Яону в Городе привыкли, даже гордились немного, что есть свой юродивый. Старики говорили, будто дурачок к счастью. Его, мол, устами Бог вещает, а ангелы ему покровительствуют.

А видели его теперь редко. Он рано-рано уезжал со стадом, а вечером, пригнав коров, шел к старой бане в усадьбе Лешачихи и не выходил оттуда до утра.

За баню Лешачиха брала с Яона пять денег в месяц, а за свет он платил отдельно, но счетчику. В хату ходить запретила — он и не ходил.

Получал он за пастушество 120 денег в месяц, а куда тратил — никто и он видел. Еду, знали, покупал: хлеб, картошку, рис, лук… И все. А это денег 50 в месяц. Куда же остальные девал? Прятал, наверное.

Как-то Витька-Косой, злой с похмелья, схватил Яона за грудки, тряс, денег требовал. Яон трясся покорно, а потом вдруг что-то руками сделал, взмахнул ими, как дирижер перед оркестром. Косой обвис, скрючился, сполз на землю и лежал минут десять. Лекарь потом важно объяснял желающим, что у дураков сила большая бывает.

Витька больше к Яону не приставал, только посматривал удивленно, а один раз выпить пригласил. Зря, конечно. Не пил Яон.

А уже пришла зима, от снега Город похорошел, чистым стал, свежим, и приятно было даже просто ходить по улицам, гулять. Но люди не знали, что это такое — гулять. Они толпились кучками, разговаривали о многом, хотя разговаривать им было, вроде, и не о чем. А, если шли быстро, то только по делу: в магазин, на работу, к врачу.

И приехал в Город еще один странный человек. Сын покойной бабки Арины приехал, избу продавать. Ну, и отпуск у него был, так он зажился в этой избе. По ночам свет жег — читал все, а днем ходил по снежным дорожкам. Если заговаривали с ним — отвечал вежливо, но торопился, уходил скоро.

Знали о нем, что работает в Большом Городе, где учился где-то долго, что работает, вроде, в Ящике, что начальник. Лекарь к нему в гости приходил как-то, вина хорошего принес, хотел поговорить.

— Мы с вами в некоторой степени коллеги, — начал он тогда важно, — вы, ведь, биолог, если я не ошибаюсь?

— Точнее биофизик, — вежливо ответил сын бабки Арины.

— Да, да. Я совсем упустил из виду ваш второй диплом. Арина рассказывала, письма ваши я ей читал. Я полагаю, что вы очень перспективно сориентировались, на стыке двух наук рождается будущее.

— Чье?

— Что чье?

— Чье будущее?

— Ну, я имел в виду будущее науки.

— Да, да, конечно.

— А я, знаете ли, по-стариковски к вам, посудачить, так сказать. очень не хватает интеллектуального общения тут у нас. Коровки, знаете, ходят так вот просто. Отстаем, отстаем. Будто на полустанке, а вокруг поезда современные — стрелой. И вдруг, о счастье! Остановился один, весь сверкает. А тут стоишь неандертальцем этаким, робеешь.

— Да, коровки — это хорошо, — невпопад ответил сын бабки. — Но вы меня простите, любезнейший, спешу. А коровки — это хорошо. Коровки — это же молоко, мясо. Говядина. Еще творог, масло, сметана, кефир, простокваша. Большущее дело коровки. Еще, ведь, ацидофильное молоко, сырки творожные, обрат, варенец, молоко топленое…

И убежал, дверь перед носом гостя запер.

Очень тогда обиделся Лекарь, но обиду не выказывал, хвалил ученого человека, а жене как-то наговорил гадости, тещу еще отругал и сравнил их с сыном бабкиным:

«Ученый человек, он всегда умный. Противно на серость вашу глядеть, все корова, да корова. Сами, как коровы, навозом пропахли. Ацидофильное молоко им подавай, сырки творожные. Ишь, губы раскатали. Что вы в коровах понимаете, или в биофизике. Эх, серость».

А зима все набирала обороты. И уже рождество близилось, зима становилась старше и исчезла ее девическая белизна. И лапы, срубленных в Новому году елок, лежали на сером снегу.

Яон был теперь сторожем, он сидел стылыми ночами в огромном тулупе у кривобокого ларька «Пиво воды». Над ним ночами шептали звезды, очень холодные и равнодушные, а луна иногда была желтоватой, домашней, а иногда презрительно голубой.

Подошел к нему как-то сын бабки, сел рядом, смотрел отрешенно. Потом сказал тихо:

«Но знаю я, что есть на свете

Планета малая одна,

Где из столетия в столетье

Живут иные племена…»

Вспыхнули удивительные глаза Яону, по вечно неподвижному лицу будто рябь пробежала. И он тоже сказал тихо:

«…И там есть муки и печали,

И там есть пища для страстей,

Но люди там не утеряли

Души естественной своей…»

Тут дернулся его отрешенный сосед и с изумлением смотрел и смотрел в мертвые черты Яона. А потом, будто переломив в себе что-то, закончил:

«… Там золотые волны света

Плывут сквозь сумрак бытия,

И эта малая планета —

Земля злосчастная моя.»

Еще некоторое время было тихо и неподвижно. Потом они встали как-то разом и пошли. Яон — вокруг ларька, Сын — в сторону, может домой.

Луны в эту ночь вовсе не было и поэтому звезды казались еще более холодными и чужым.

* * *

Была еще одна ночь, они снова сидели вместе, в равнодушие ночи падали тихие фразы.

— Жалеете?

— Нет, смущен.

— А Люда была беременная…

— Думаете, смерти искала?

— Знаю.

— Может поедите?

— С вами?

— Почему же?

— Если б я знал.

— Но нельзя же, нельзя. В отшельничестве…

— А в чем исход?

— Если бы я знал.

И как-то неожиданно наткнулся на них лекарь, подсел и спросил у Сына, не обращая внимания на Яона:

— Скучаете? Бессонница?

Ответил Яон:

— Припадки человеколюбия, хронический недуг интеллигенции.

Старший Лекарь воззрился на Яона почти испуганно, будто шкаф заговорил.

Но он всему умел находить объяснения, потому-то и был Лекарем.

— Смотрите, коллега, какая удивительная способность к звукоподражанию. Это часто бывает у шизофреников.

— Да, — немедленно отозвался Яон, — способность к звукоподражанию неподражаемая. Сразу видно — кого попало Лекарем не поставят.

Сын не удержался, фыркнул.

Но Лекаря нелегко было сбить. Он всему находил объяснение, поэтому он был счастливым человеком. Он пропустил мимо ушей слова Яона и сказал Сыну:

— Был случай, когда один больной заговорил на древнееврейском и вполне, знаете, осмысленно. Загадку мозга нам еще решать и решать.

В это время Яон захохотал. Он смеялся по-детски заливчато, и так как его неподвижного лица в темноте видно не было — страшным его смех не казался.

— Завтра вечерком закажите в кафе столик, часам к восьми, — звонко сказал он, — я поеду с вами Сын бабки.

И уходя, Яон слышал монолог сына:

— Вы молодец, я счастлив, вы не представляете себе, как я рад вашему решению, если бы вы отказались, я не смог бы жить дальше спокойно, ведь это несправедливо по отношению к личности…

Лекарь смотрел, смотрел. Яон думал, что сумасшедшие, возможно, заразно.

* * *

…В кафе было мало народу. Сын сидел в углу, ждал. На него косились. Вошел Яон. Сперва не узнали — высокий, стройный мужчина в элегантном светлом костюме подошел к столику Сына, отодвинул стул, поддернул брючины, сел, закурил сигарету. Но тупое, мертвое лицо скрыть было нельзя.

«Яон, — загалдели, — конечно же, Яон!»

А Яон официантке:

— Организуйте, голубушка, заливной рыбки, шампанского полусухого, а горячее на ваш вкус.

Властно так сказал, свободно.

По залу — шелест. И все смотрят, как ест Яон, непринужденно беседуя с сыном, как подносит ко рту бокал с шампанским, на запонки его блестящие. Охали.

Витька-Косой подошел к столику, спросил растерянно:

— Вы — Яон?

— Садись, Витька, — мягко сказал Яон, — выпей с нами. Или тебе водки заказать?

— Ага, — совсем потерялся Витька.

— Девушка, — окликнул Яон, — водочки триста и салатик. Есть будешь?

— Не-а.

— Больше ничего. Водка и салат. Знакомься Витек, твой тезка по прозвищу Сын. Заместитель директора института органики по науке.

Витька сунул большую ладонь. Ее вежливо пожали. И уже стоял графинчик с водочкой, салат уже топорщился из тарелочки. Яон набухал водку прямо в фужер:

— Пей, Витя.

Лекарь зашел. Сразу к столику устремился, Сына увидел, на полпути узнал Яона, чуть не упал, но быстро взял себя в руки.

Яон приподнялся ему навстречу и убрал стул, на который Лекарь вознамерился сесть.

— Столик занят, — сказал он жестко.

Лекарь неожиданно разгневался.

— А я вот Стражника вызову. Только психов в общественных местах не хватало. Я сейчас санитаров вызову, пора в буйное отделение кое-кого.

Привели Стражника. Тот вошел весело, думал за шиворот дурачка вытащить.

Увидел элегантного Яона, спросил оробело:

— Документы ваши попрошу.

Яон достал документы, подал, закурил сигаретку, прихлебнул из бокала.

Стражник смотрел в паспорт тупо.

«Берет, как бритву, берет, как ежа, как бритву обоюдоострую…»— негромко прокомментировал Яон.

Сын фыркнул. Он оказался очень смешливым, этот единственный в своем роде ученый, представляющий науку совершенно новую.

— Прописка есть, работает, что же я могу? — забормотал Стражник.

— Не положено психам в общественных местах появляться, — визгливо вмешался Лекарь.

— У вам есть документ, подтверждающий мою психическую неполноценность? — Яон был суров.

— При чем тут документ, все и так знают…

— Уважаемый Стражник, — продолжил Яон непреклонно, — я думаю, вы знакомы с юридическим аспектом проблемы. Этот человек при свидетелях и при представителе закона, — он поочередно кивнул в сторону Сына и Стражника, — назвал меня психом. Заявление несостоятельно, так как не подтверждается фактически. Документы, гражданство, социальная обеспеченность — все, как видите, у меня в порядке. Поэтому я расцениваю выпад этого человека, как оскорбление словами, на что в Законе есть статья N 77, предусматривающая наказание штрафом до 100 денег или же принудительными работами до месяца. Прошу составить протокол.

— Да, пожалуй, — пролепетал Стражник. Он и половину сказанного не понял, но упоминания статьи закона подстегнуло его к действию.

— Вы все с ума сошли! — совсем сорвался старший Лекарь.

— Вот видите, к чему приводит ваш либерализм. Он теперь и вас психом назвал. Закону не подчиняется. Криминал надо пресекать в зародыше, а то на нас скоро с ножами кидаться будут при вашем попустительстве, — с иронией вещал Яон.

Сын неудержимо фыркал в тарелку, Яон посмотрел на него гневно:

— У вам грипп, коллега?

Сын застонал и убежал в туалет.

В зале была мертвая тишина.

— Это, наверное, человек оттуда, — изрек какой-то старичок. — Проверял нас инкогнито.

И всем стало страшно…

* * *

…Что-то кольнуло меня в сгиб локтя, изнутри. Я отвлекся от беседы с людишками этого странного города, приоткрыл глаза.

— Ничего, милок, ты спи, только рукой не верти, капельницу сорвешь, — сказала женщина в белом. Она возилась, поправляя иглу, и я осознал, что забавные видения — сон, похожий на галлюцинацию.

Или галлюцинация, похожая на сон.

Но все было достаточно скромно, без пронзительной реальности, как с волком.

— Спи, спи, — повторила белая женщина, — тебе сейчас спать лучше всего. Я руку то закрепила, чтоб игла не вышла, ты спи…

* * *

«Ты кто?» — спросил Фотограф.

Больше всего на свете Фотограф хотел, чтобы утро никогда не наступало. И это не было пустой прихотью его изболевшейся души.

Он встает в 8–30, с трудом одевается, доходит (доползает) до столовой, где буфетчица наливает ему два стакана вина. Он выпивает их, морщась, занюхивая кусочком хлеба с горчицей, идет в Дом быта, где работает фотографом, открывает заржавленным ключом павильон, садится за стол и тупо смотрит в окно.

Но в это утро в 8–25 зазвонил телефон. Фотограф в это время безжизненно смотрел в угол потолка, где безучастно отдыхал тучный паук. Звонок повторился.

Фотограф медленно перевел взгляд на покрытый толстым слоем пыли аппарат. Убедившись, что источником звука является именно этот телефон, Фотограф потянулся к трубке и, прежде чем услышать голос в ней, услышал звук упавшего стакана. Этот стакан был заботливо оставлен на тумбочке с телефоном вчера вечером и содержал более ста грамм водки.

Несчастье со стаканом заставило фотографа резко схватить трубку и рявкнуть: какого, мол, черта надо? на что трубка отреагировала довольно таки индифферентно:

— Здравствуйте.

— Ну, и! — продолжал рычать Фотограф.

— Я говорю, здравствуйте.

— А я говорю, какого черта надо? — и Фотограф почувствовал нестерпимый зуд под мышкой.

В трубке раздался надсадный кашель.

К зуду прибавился мерзкий запах изо рта и явственные позывы к рвоте.

Сморщившись, Фотограф сменил тон.

— Вы, собственно, кому звоните?

— Вам, — последовал лаконичный ответ.

— А вы не ошиблись? — умоляюще спросил Фотограф.

Ответа он уже не слышал, ибо нечто скользкое и противное выплеснулось наружу и Фотограф, выронив трубку, сделал спину дугой.

Спустя минуту он выпрямился и тупо уставился на телефонную трубку, что-то клокочущую в зловонной луже. В этот момент с потолка упал кусок штукатурки и в туче брызг приводнился рядом с трубкой, которая от неожиданности затихла.

День начинался скверно. Фотограф покорно утер лицо и подумал, что хорошо бы умереть.

Мысли о смерти смешались почему-то с мыслями о том, что пора бы, наконец, сменить носки. Он нагнулся, стащил носок, понюхал, вздохнул и снова натянул его на ногу.

Неожиданно на лице Фотографа появилась гримаса беспокойства. Он вскочил, схватил пиджак с вешалки и тщательно обследовал содержимое карманов.

Но в них ничего не содержалось. То, что в нагрудном лежала завернутая в тряпочку луковица, радости у искателя не вызвало. И все же он решительно встал и засеменил в столовую.

Буфетчица, завидев его, опрокинула бутылку в стакан и, наполнив его, замерла с бутылкой наготове, чтобы наполнить вторично.

— Позже рассчитаюсь, — заискивающе сказал Фотограф, опорожняя посуду, и устремился к выходу с видом чрезвычайно занятого человека.

Вскоре он уже заходил в фотопавильон, где его поджидал клиент. При виде этого клиента Фотограф остановился в нерешительности. Клиент же при появлении Фотографа встал со скамьи и радостно помахал ему рукой.

Смущение Фотографа при виде клиента объяснялось очень просто: на сей раз перед ним стоял обыкновенный Черт, покрытый густой шерстью зеленого света. Глаза его были прозрачные и без зрачков.

Фотограф плотно зажмурился. Открыв глаза он обнаружил, что Черт открыл рот и произнес следующее:

— Извините, я вас уже полчаса поджидаю. Я вам звонил, но вы, наверное, плохо себя чувствовали

Фотограф воровато огляделся и решил не обострять отношений с галлюцинацией.

— Что вам угодно? — пролепетал он.

— Мне необходимо сфотографироваться.

— Что ж, — обречено сказал Фотограф, — этого следовало ожидать. Проходите.

Он включил осветители, вставил в аппарат свежую кассету и грустно спросил:

— Как будем сниматься?

— На паспорт.

— На паспорт?!

— А что вас удивляет? Все должны иметь паспорт.

— Да нет, я не против. На паспорт, так на паспорт.

Фотограф снял колпачок с камеры, фиксируя выдержку, надел его и закрыл кассету.

— С вас 50 копеек.

Черт протянул десятирублевую купюру.

— У меня нет сдачи.

— Да бог с ней, сдачей, батенька вы мой. Мне бы фотки побыстрее.

— Завтра утром.

— Это точно?

— Да, конечно.

Черт поблагодарил и удалился, пряча квитанцию. Куда он ее прятал, Фотограф так и не разглядел. И как-то расплылось в его памяти — был ли Черт во что-либо одет. Но деньги были реальные. Фотограф уныло запихало их в карман и спустился к приемщице.

— Нет, — ответила приемщица, — к вам кроме мужчины в зеленом плаще никто не проходил, я не могла не заметить.

Сомнений в том, что к нему приходила тетушка «Белая горячка» не оставалось. Следующим в очереди должен был быть дед «Кондрат», после визита которого сослуживцы скажут скорбно, что Фотографа кондрашка хватила.

Фотограф решил все это обдумать вне службы, вышел черным ходом и поспешил в столовую.

Глядя, как буфетчица наполняет стакан, Фотограф ощутил на затылке чей-то взгляд. Пить под этим щекочущим взглядом было трудно, но он выпил и обернулся. В углу сидел человек в зеленом плаще, перед ним стояла бутылка кефира и стакан.

Сердце Фотографа сжалось.

Возвратившись, он застал у павильона группу клиентов. Бережно прижимая полой пиджака бутылку солнцедара, он проскользнул мимо них в лабораторию, включил красный свет и открыл бутылку.

Пить уже не хотелось. Но, если не выпить, не захочется жить, а жить надо.

Морщась, словно это проявитель, он заглотнул мерзкую жидкость и вышел в павильон.

— Не шевелитесь… Так… Следующий… Минутку… Так…

Потом он долго ходил по опустевшему павильону, изредка ныряя в лабораторию. Бутылка 0,8 подходила к концу, когда раздался стук в дверь.

Сердце Фотографа сжалось.

Но это был не Черт. Это был молодой человек, явившийся за фотографией на комсомольский билет.

— Внимание, снимаю… Так… Минутку…

Фотограф вытер лоб. От осветителей в павильоне всегда было жарко. Бутылка чавкнула, отдавая последние глотки.

Вновь стукнули в дверь. Сердце Фотографа отреагировало безразлично.

Вошел директор Дома быта.

От директора пахло одеколоном «Саша» и наваристыми щами. Если бы фотограф мог учуять этот запах, то ему обязательно захотелось бы щей.

— Да, — сказал директор выразительно. — Да-сс.

— Эх-хе-хе, — ответил Фотограф, заслоняя рот ладошкой. В отличии от него директор вполне мог различать чужие запахи.

Рабочий день кончался.

Фотограф положил выручку в карман, убедился, что положил именно в карман, запер павильон и направился в столовую. Домой он в этот день не вернулся, загулял на дармовой червонец, и заснул в павильоне.

* * *

Проснулся он, как всегда, в 8–30 и вместо привычного паука в углу потолка увидел огромные часы с фиолетовыми стрелками. (Было бы странно, если он их не увидел — эти часы видны на вокзале с любой скамейки).

Было очень холодно. Фотограф перевернулся на живот и обнаружил перед носом большую урну. Это вместилище побудило его к привычной утренней процедуре: мученически изгибая спину он вспомнил, что опять не сменил носки.

С вокзала до столовой было значительно дальше, чем от дома. В столовой во время обыденной процедуры наливания и выпивания двух стаканов вина, он услышал от буфетчицы краткое описание вчерашних событий. Роль его в этих событиях была весьма неприглядная.

По дороге на работу Фотограф обдумывал полученную информацию. Вкупе с похмельем эта информация настроила его на совершенно мрачный лад. Ища перед дверью павильона ключ он еще был под впечатлением краткого доклада буфетчицы, когда обнаружил, что дверь в фото-святилище не заперта. Он толкнул ее ногой, вошел. Сердце его сжалось.

На столе сидел Черт, поигрывая ключом. Черт был в зеленом плаще.

Фотограф инстинктивно метнулся к лаборатории, где привык отсиживаться от директорских ревизий. Тут он заметил, что Черт не один. В углу павильона находился Бесенок, пристраивающий на его фото-треноге миниатюрную кинокамеру.

Черт поманил замешкавшегося Фотографа длинным, суставчатым пальцем, достал из кармана плаща микрофон, направил его в сторону Фотографа и изрек:

— Внимание, мотор.

Вспыхнули осветители.

— Закрой дверь, — швырнул Черт Фотографу ключ.

Тот тщательно запер дверь и повернулся к Черту.

Черт щелкнул пальцами. Появился еще один Бесенок, он толкал перед собой небольшой передвижной бар.

— Что будете пить? — вежливо спросил Черт.

— Мне все равно, — сказал Фотограф, не сводя глаз с бара, где томно перешептывались разноцветные бутылки и сыпали искрами хрустальные бокалы.

Черт кивнул Бесенку и проговорил в микрофон:

— Прошу оппонентов обратить внимание на ригидность объекта.

Фотограф медленно выпил острую на вкус жидкость света электрик, по телу пробежали томительные мурашки, в животе разлилась приятная теплота.

Фотограф медленно поднял глаза на Черта.

— Но-но, без глупостей! — забеспокоился тот. — Ассистенты, стоп мотор. — И повернулся к Бесенку с камерой. — Ты что ему налил, идиот?

— Эрросив, — ответил Бесенок. — Извините, ошибся.

И он быстро налил Фотографу из другой бутылки.

Фотограф, не отрывая влюбленного взгляда от Черта, вылил очередной бокал в рот. Черт рявкнул:

— Мотор!

Снова вспыхнул свет. Фотограф осоловело оглядывался и скреб под мышками.

— Слушай ты, гонококк гонорейный, — яростно сказал Черт, — у меня к тебе ряд вопросов. И твоя судьба зависит от ответов на эти вопросы. Вопрос первый — кто я такой?

— Не знаю, — индифферентно ответил Фотограф. — Вы, наверное, за фотками пришли, на паспорт? Так они, извините, еще не готовы.

— Я спрашиваю, кто я такой? — еще более агрессивно спросил Черт.

— По-моему вы ведете какой-то репортаж. Вы — журналист.

У Черта задергалась щека. Он перевел взгляд на Бесенка при баре.

Фотографу налили еще.

— Ну, кто я?

— Вы — Бог! Я вижу нимб над вашими рогами.

Черт соскочил со стола, расстегнул плащ.

— Сигару.

Черту дали сигару. В павильоне запахло селитрой.

— Я тебя последний раз спрашиваю — кто я такой?!

— А действительно, кто вы такой? И что вы тут делаете?

Фотограф явно перестал понимать ситуацию.

— Ну-ка, налейте ему еще, — многозначительно сказал Черт.

Пока Фотограф цедил нечто шипучее, Черт, не отрывая от него горящих глаз, устроился на краешке стола и закинул ногу за ногу.

Фотограф допил, сделал шаг вперед. Черт глубоко затянулся сигарой.

Фотограф замахнулся. Черт удивленно поднял бровь. Удар пришелся в челюсть, пепел с сигары упал Черту на плащ, Фотограф потер костяшки кулака.

Черт яростно взглянул на Бесенка, подтянул к себе телефон и набрал девять цифр.

— Ну!? — рявкнула трубка.

— Что за ассистента вы мне дали, все путает?

Бесенок равнодушно закурил сигарету и презрительно посмотрел на Фотографа. Фотограф осоловело смотрел в стену.

Черт повесил трубку, задумчиво застегнул плащ на все пуговицы.

— Н-да… Собирайте-ка реквизит, ребята.

— И желательно побыстрей, — с былым пылом неожиданно произнес Фотограф.

И совершенно напрасно. Черт взметнулся со своего, обхватил бар, извлек небольшую бутылочку и протянул Фотографу:

— Ну-ка, выпей это.

Фотограф выпил…

* * *

— Пей, пей, — повторил Черт почему-то женским голосом.

— Да пью я, пью, — хотел сказать фотограф, который, собственно, был мной.

— Вот и хорошо, — сказал Черт, превращаясь в давешнюю женщину в белом.

Я допил нечто кисло-сладкое, она убрала свою мягкую руку из под моего затылка, моя голова уютно легла в старую, теплую ямку на подушке.

«Ну, ты даешь, Проводник! — воскликнул я мысленно.

«Это не я, — тут же отозвался он в закоулках моего мозга, — это — ты сам, я просто смягчил горечь памяти и снял критику. У вас, людей, есть хороший метод реабилитации чувств — ирония. Научись иронизировать над самим собой и всегда будешь психически уравновешенным.»

«Попробую, — сказал я, — отчего не попробовать. Вот, возьму сейчас какой-нибудь эпизод и попробую.

* * *

Я всегда просыпаюсь до всплеска. Бодро встаю, делаю несколько гимнастических упражнений и снова просыпаюсь от назойливого журчания. Вода, оказывается, уже льется на мрамор пола, а до начала работы совсем мало времени.

Я начинаю мотаться по квартире, делаю множество дел, потом выбегаю, не позавтракав, наскоро запрягаю ленивого ишака (вечно мне попадают ленивые), и к редакции приезжаю в самый притык — все уже в сборе.

Пока редактор делает краткий доклад я незаметно ощупываю себя, застегиваю не застегнутое, приглаживаю неприглаженное. Потом выступают завы отделов, выпускающий, ответственный секретарь, потом все идут обедать, а я ускользаю в ZOO.

У входа всегда торгуют позами, я покупаю три штуки, иду по аллее, жуя их, обливая грудь соком, останавливаюсь около вольера с Горынычем.

Он, как обычно, спит, свернув членистое тело, а люди тычут в сетку палочки, стараются его разозлить.

Чуть дальше клетка Пегаса. Он давно привык ко мне, охотно подходит к ограде, просовывает между прутьями морду и доверчиво слизывает с ладони неизменную соль. Соль он любит больше всего, но не отказывается и от яблок. Их он берет замшевыми губами, тепло дыша в ладонь, и вкусно хрумкает. Полураспущенные крылья волочатся по опилкам, иногда он широко взмахивает ими, будто пытается взлететь, но взлететь не может — крылья подрезаны.

Когда я вхожу из ZOO, ишак встревожено переступает у привязи: запах зверей волнует его. Я поглаживаю его под подбородком, между ушами, он успокаивается и мы едем в Дворец Пионеров, где три раза в неделю я веду кружок Юных и Умелых фотокорреспондентов.

А уже под вечер заезжаем в милицию, где дежурный протягивает мне Журнал Происшествий.

Я записываю парочку наиболее забавных, скачу в редакцию, спрашиваю у Зои машинку и просовываю голову к ответственному секретарю. Везувий Романович приветственно кивает головой и изрекает:

— 20 строк.

Иногда это 30, 15 или 45, — мне все равно.

Трещит машинка, и миг спустя происшествие превращается в заметку из необходимого количества строк. Я отдаю их деловому Вельзевулу, и верный ишак тащится домой, где ждут меня бесконечная повесть про шпионов, телевизор, холостяцкий ужин, телефон с голосом Красной Шапочки.

— Милый, — воркует она, — это ты?

— Нет, — отвечаю я, — это не я!

— Ой, а кто это? — она делает голосом пируэт в испуг, потом — обратный пируэт. — Ой, как тебе не стыдно обманывать? — это опять воркуя.

— Это Николай Второй, — отвечаю я с отвращением.

Потом я долго объясняю, что сегодня встретиться не смогу, что у меня то-то и то-то, и еще то, что на завтра тоже рассчитывать не стоит, а послезавтра я уезжаю в командировку на Луну, и что у меня проказа, осложненная лепрой, краткая импотенция на фоне мерцающих эпителий и т. д.

Наконец мы уговариваемся когда-нибудь, когда я освобожусь, встретиться и все очень серьезно обговорить, я кладу трубку и несколько минут сижу совершенно обалдевший, проклиная тот день и час, когда вздумал проводить Шапочку через парк до дому. Но кто бы мог подумать, что эта, с виду воплощенная невинность, окажется просто и инфантильной маньячкой, помешанной на мужчинах. Каждому новому знакомому она прежде всего сообщает, что ее преследует некто Волк, что он всюду подстерегает ее, бедную девочку. Конечно, каждый испытывает рыцарский подъем, хватается за воображаемый меня и выпячивает грудь под несуществующей кольчугой.

А Шапочка виснет сперва на руке, потом на шее, а потом отвязаться от нее невозможно — неловко, да и боязно ее истерик и ее бабушки…

Сегодня я почему-то проснулся вовремя им больше не заснул. Встал, не ожидая пока вода часов прольется, перелил нижний сосуд в верхний, сотый раз пообещал сам себе купить новые, и вспомнил, что сегодня воскресенье.

Спешить было некуда, но я скоренько позавтракал, одел новый хитон и поехал на толчок.

На толчке все было обычно. Все «… толкают друг друга и толкают друг другу». У книжного прилавка знакомая фигура в бархатной тунике с рыжей бородой-лопатой. Мой благостный брат. Его религия проповедает добро и он все выходные проводит на барахолке, оберегая мух, червячков, а в особенности — жучков.

— Привет, — говорю я ему.

— А, — говорит он, — это ты, Вовка?!

Пока я раздумываю, стоит ли подтверждать его догадку относительно того я это или не я, он сует нечто замусоленное, без переплета.

— Смотри, это я купил, — брызжет он слюнками, — редчайшая книга Беза-Дель-Ника на секретном языке неизвестного племени аборигенов из Одессы!

Я рассматриваю книгу, а Хамиль, шурша бородой, объясняет, что редкая книга написана рукой.

В это время слева раздается переливчатый звон. Какой-то кудлатый мужик на деревянной ноге приволок целый мешок цепочек от унитаза и продает их по три тугрика за штуку.

Хамиль бросается туда и ожесточенно торгуется. Так, как денег ему жаль, он предлагает меняться. Наконец они сговариваются. За пузырек праны тибетского мудреца Ту-Не-Ядца Хамиль выменивает четыре цепочки и устремляется в ряды автолюбителей, я покидаю барахолку и еду ко второму брату.

Дверь открывает мама. Она одета в самое старое платье, огромные туфли образца «Маленький Мук» и приветствует меня словами:

— А, это ты Вовка?

Я выражаю восторг от ее догадливости, но она, недослышав и не подав вида, говорит:

— Нет, Хамиля еще не было, а Маля уже встал. Сейчас будем кушать.

— Я завтракал, — говорю я.

— Ага, — говорит мама, — Маля тортик купил вчера, я тебе оставила.

— Ел я, говорю, — говорю я.

— Я себя лучше чувствую, — отвечает мама, — нога не так уже болит.

Из ванной выходит Малька. Он в одном теплом набрюшнике.

— Приехал, — приветствует он меня.

Малькой его назвал я, когда был маленький и ничего не соображал. Вообще-то он Валя, но мы по-прежнему зовем его, как в детстве. Он у нас единственный с двумя именами.

Он удаляется в спальню и возвращается в теплом хитоне. Садимся за стол.

Я лениво ковыряю вилкой, потом вхожу во вкус и съедаю все. За тортом Маля в красках рассказывает о своем геморрое и о выращивании редиски. Как у всякого ученого человека у него есть и хроническая болезнь, и хронический язык. Впрочем, его можно понять. Изо дня в день он рассказывает студентам о линейных и нелинейных ликвидах и неликвидах. После этого даже агротехника редиски покажется стихами.

Оживленно обсуждая трещины и шишки прямой кишки, переходит к телевизору. Каждый садится в уютное кресло и защелкивает толстые цепи на поясе и щиколотках. Цепи имеют электронные запоры и запараллелены с телевизором. До конца программы открыть их вручную нельзя.

По телевизору передают увлекательную речь председателя местного комитета предприятия подсобных предприятий. Мы слушаем его речь, маму, которая рассказывает о том, что написано в сегодняшней газете, и друг друга.

Через два часа мне удается все же расковырять запоры и я еду в ZOO.

В трамвае передо мной оказывается милая девушка с миниатюрной книжкой в руках. Я только собираюсь поухаживать, но не успеваю открыть рот.

— Эй, ты, — слышится скрипучий голос, — закрой книгу, рассчиталась тут!

Слева восседает толстая кондукторша.

— Я кому говорю, — надрывается она!

Девушка смущенно продвигается вперед и снова ныряет в книгу. Тогда кондукторша легко раскидывает нас мощным бюстом и вырывает книгу.

— Ну, что? Съела, — подбоченивается она!

— Библиотечная… — робко начинает девушка, но кондукторша ловко срывает с нее шляпку и бросает с книжкой на пол.

Публика робко ропщет, но кондукторша разевает накрашенный рот, и становится тихо. У нее могучие голосовые связки и лихой лексикон.

Девушка уподобляется мышке. Она подбирает свое скромное имущество, просачивается сквозь толпу и сходит. А я, отойдя в другой конец вагона, осторожно записываю в блокнот номер вагона и время. В диспетчерской мне сообщат фамилию кондуктора, и очередная заметка в отдел происшествий ляжет в понедельник на стол Вельзевула.

У ZOO очередь. Дородные отцы семейств волокут своих замусоленных чад, сзади чинно выступают сухие матроны. В нашем городе клич «Берегите мужчин» привел к неожиданному результаты. Женщины ввели матриархат, похудели, стали агрессивными, а бедные мужчины, совершенно заморенные стиркой, готовкой, пеленками, почему-то располнели.

Я пропихиваюсь без очереди, суя под нос вахтеру корреспондентское удостоверение и провожаемый язвительными репликами очередных, вышагиваю по аллее.

Горыныч сегодня не спит. Скоро начнется кормление, все животные ведут себя беспокойно. Горыныч вздымается в своем вольере, шумные языки пламени раскаляют проволоку ограждения, люди с визгом отступают.

Но Огнедышащий Змей меня не интересует. К Пегасу я тоже не иду — не люблю встречаться с ним на людях. Я прохожу к отдаленному вольеру, где в замшелом водоеме живет Неизвестное Чудовище.

Впрочем чудовищем назвали его весьма пристрастно. Нечто, похожее на средних размеров ковер, плавает в заплесневелой воде. И неизвестного в нем мало — давно изученное, вымирающее животное. До сих пор не знаю, что меня тянет к этому живому ковру. Довольно примитивное, скучное существо. Болтается себе по заболоченной воде, глотает тину, мелких рачков и прочую пакость.

Но почти каждое воскресенье прихожу я сюда и часами простаиваю у огороженного водоема.

Я вообще редко понимаю себя. Вот, например, мне нравится в ZOO, и не нравится в редакции. Однако я работаю в редакции, а не в ZOO.

Мне нравится Несмеяна, а не Шапочка. А я все равно встречаюсь с доступной Шапочкой и редко навещаю серьезную Несмеяну. Мне ужасно не нравится жить так, как я живу, но я диву все так же и, наверное, буду так жить всегда…

И все эти мысли обычно приходят в мою не столь уж мыслящую голову при созерцании флегматичного ковра в зеленой жиже.

Ухожу из ZOO я уже в сумерки; расслабленный, грустный, и я звоню Несмеяне, долго молчу в трубку, она тоже молчит, мы дышим друг другу в уши, расстояние вроде исчезает, а потом она говорит: если хочешь, приезжай, а я говорю: нет, извини, я вешаю трубку.

И уже почти ночной город уходит мне под ноги сухими фонарями на асфальте, кружится тихими переулками и шумными перекрестками.

Я ложусь спать рано. По радио поют на незнакомом языке незнакомые песни, я не включаю радио и так и засыпаю под тягучий мотив чужого искусства.

И на следующий день просыпаюсь задолго до всплеска, быстро встаю, успеваю все сделать, не спеша выхожу из дома и обнаруживаю отсутствие ишака. Хорошо, что я рано встал, я успеваю к летучке и сообщаю вместо приветствия:

— А у меня ишака сперли.

— Опять, — охотно откликаются соболезнующие, — А может он сам ушел.

Бог ты мой, что за проблема? В отделе писем всегда найдется замена. Зачем ишаку ишак. Надо дать заметку в рубрике происшествий, Вась, напиши проблемную статью о несовместимости ишаков…

Острословов останавливает Вельзевул Романович.

— Ревокур, — говорит он мне, сатанински проникнув в сущность трагедии, — зайди после летучки, выпишу заявку на склад. И заведи наконец сторожа, а то мы на тебя ишаков не напасемся.

Под монотонное бурчание выступающих я просматриваю почту. Одно письмо заинтриговывает меня. После летучки я иду к Вельзевулу.

— Романыч, — говорю я ему, — выпиши командировку в Крестовую Падь.

— А что там, — отрывается он от гранок?

— Женщину обижают. Может интересный фельетон получиться.

— Нет, не смогу. Текучка, ты уж извини. Надо отчет с торжественного собрания. Иди на завод. Да про происшествия не забывай. Рубрика каждодневная.

Я не настаиваю. Спорить с Вельзевулом бесполезно. А поехать очень хотелось. И настроение паршивеет, и опять хочется пойти к живому коврику не по графику.

Весь день я хожу сам не свой, а вечером иду к себе. К своему «Я». Третий раз в жизни.

Пока в проходной идет необходимая проверка, я вспоминаю прежние визиты к себе.

Первый раз в день совершеннолетия. Я шел, преисполненный гордости: еще бы, мне доверили общение с собственным «Я», значит я — равноправный член общества, свободный в выборе и поступках. Даже то, что отвечать за поступки теперь я буду сам, радовало меня.

А «Я» казалось мне взрослым и чужим, эдаким учителем, которому можно доверить самое сокровенное, интимное. Но «Я» оказалось таким же мальчишкой. Оно искренне верило в невозможное, не думало о плохом и полно было энергии и счастья.

Мы, захлебываясь, рассказывали друг другу о себе, планировали сказочное будущее, сплетничали о девчонках и даже перемывали косточки родителями. И ушел я набитый эмоциями, с великолепным чувством освобождения от детства и детских сомнений, но без знания, которое так пригодилось бы. Откуда было взяться мудрости у «Я», если опыт у нас был одинаковым.

А может и не нужно было мне тогда знание, а вера была нужна, вера и надежда, и любовь — банальный и вечный трилистник.

Второй раз пришел я к себе после окончания университета. И впечатление от беседы осталось сумбурное. Я и тогда мало в чем сомневался, требовал от «Я» практических советов, хвастался, а оно… хвасталось тоже. Но и сомневалось — я не вник тогда в это.

И вот третий визит. Неожиданный для меня самого. Еще осталось два. До конца жизни всего два.

Бесшумно сдвигается стальная дверь и я в камере связи. Одеваю легкий шлем, сажусь на кушетку.

— Что, скучно? — вспыхивает в мозге вопрос.

— Странно, раньше ты не начинал беседы первым.

— Раньше ты тоже ни в чем не сомневался.

— Стареем. Десять лет прошло, почти.

— Ну, ну. Только не ударяйся в воспоминания. Мне, может, хуже — и то молчу.

— Тебе может быть плохо?

— Думаешь, отсутствие тела защищает от чувств?

— Я вообще как-то не думал об этом.

— Ты вообще редко думаешь о себе. Значит и обо мне.

— Скажи, почему меня так тянет к Неизвестному Чудовищу?

— Тебя тянет просто к неизвестному.

— А почему я сам об это не подумал?

— Потому что у тебя есть тело и…

— Что «и»?

— Ты стал нетерпеливым. И… нет меня.

— Ну и?

— Теперь ты и-каешь? Что «и»? Ты же сам знаешь, что все так живут. Живи и ты.

Молчу. Молчу, и мне очень плохо. «Я» говорит тихо:

— У смежников «Я» всегда вместе.

— Откуда ты знаешь, — вскидываюсь, — это же запрещено, проникать в смежные миры.

— Умозрительно, — смеется «Я», — чисто умозрительно. Смежный миров бесконечное множество, следовательно в одном из них должно быть так.

— Но смысл? Два «Я» в одном человеке! Постоянные противоречия, муки…

— Не знаю в чем смысл. Иди туда, узнай.

— Но я же не смогу вернуться…

— Я тоже погибну…

Дальше мы говорим шепотом, говорим, сами не зная о чем. Может мы прощаемся? Или только встретились, только узнали друг друга и не можем наговориться?..

Я всегда просыпаюсь до звонка. А потом засыпаю снова, и во сне бодро одеваюсь и готовлю завтрак. В этот момент начинает надрываться будильник. Я вскакиваю, делаю множество дел, не успевая ни одного, и на работу прихожу в самый последний момент.

На летучке я бегло осматриваю одежду, напяленную второпях, а потом беру у зава задание и ускользаю в зоопарк.

Я очень люблю животных, но так уж получилось, что выучился на журналиста. Иногда хочется плюнуть, бросить все и устроиться в зоопарк простым служителем. Но каждый день надо есть, надо платить за квартиру, одеваться, а я уже привык к хорошему окладу, к чистой работе, к определенному отношению окружающих.

Я прохожу в зоопарк по корреспондентскому удостоверению, иду по аллее и выхожу к вольеру волков. Старый волк Черныш узнает меня и благосклонно ловит припасенный пончик. Я немного стою у клетки, говорю ему ласковые слова, а потом еду в школу, где подрабатываю руководителем кружка фотографов. Уже под вечер я захожу в милицию, беру у дежурного свежую информацию для отдела происшествий, в редакции отдаю их на машинку и идет к заву. Сергей Сергеевич приветственно машет головой, спрашивает:

— Сдал?

— На машинке, — отвечаю я.

— Вычитывай скорее и сдавай, — говорит он, — 30 строк на подверстку.

Потом я иду домой по вечернему городу, у одного из телефонов-автоматов останавливаюсь, хочу позвонить Наташе, но передумываю. Я совсем потерялся между Наташей и Машей, просто разрываюсь между чувством и долгом.

Завтра воскресенье. Завтра я заскочу на барахолке посмотреть что-нибудь из книг, встречу там, наверное, своего старшего брата: фанатика антикварного барахла, потом заеду к матери, она заставит меня кушать, я сперва буду отнекиваться, что сыт, потом сяду за компанию, войду во вкус и съем все.

Потом мы будем смотреть телевизор, разговаривать о болезнях, а потом я снова поеду в зоопарк или пойду в кино.

Недавно у меня украли мотоцикл, но он был застрахован и скоро я куплю новый. На мотоцикле при моей работе гораздо удобней.

Вечерами я долго копаюсь в самом себе. Раньше этого не было, раньше было как-то проще. Старею видно. А может мне не дается единство противоположностей, или как там этот закон — я вообще-то не силен в философии.

И еще, когда я засыпаю, на грани сна и яви мне часто мерещится какой-то странный мир, где я вроде жил раньше. Я засыпаю встревоженный и виду странные сны. Но утром забываю их.

Надо бы показаться врачу…

* * *

— Да, да, — говорит сестра, — надо показаться врачу. Давайте, я вам помогу.

Она откидывает одеяло, немного подтягивает мое полусонное тело вверх, на подушку, помогает снять пижамную куртку.

Врач измеряет давление, слушает, прижимая к коже неприятно холодный колпачок фонендоскопа, утешительно сообщает, что динамика инфаркта положительная и что мне по-прежнему надо двигаться как можно меньше.

— Кстати, — спрашивает врач, — у вас ваучер с собой?

— Нет, — отвечаю я, — а зачем он нужен?

— Ну, — смущается доктор, — я мог бы его от вашего имени вложить в что-нибудь, вы же у нас долго лежать будете…

* * *

Шла Красная Шапочка по лесу. К бабушке шла. Корзиночка у нее в руках, в корзиночке нехитрая еда, на голове, естественно, шапочка красного цвета, личико в старорусском стиле: глазастая девчонка, с русыми косами, щеки румяные.

Идет себе Красная Шапочка, корзинкой помахивает, жует травинку какую-то, по сторонам зыркает. И встречается ей дяденька в длиннополом кожаном пальто. Пальто было старое, потертое до рыжих пятен, лицо дядьки поражало своей бумажной бледностью, такой оскорбительной в жаркое солнечное лето, на вытянутом подбородке дядьки росла жидкая светлая бороденка, глаза напоминали мятую промокашку, а голос его оказался тенорообразным с блеющими обертонами.

— Здравствуй, Маша, — сказал дяденька, — я твой Ваучер.

Доверчивая Красная Шапочка подняла на незнакомца круглые наивные глаза и сказала кукольным голоском:

— Здравствуй дядя. Я не поняла, как тебя зовут. Только я не Маша. Я — Даша. Дарья.

— Здравствуй, Дарья, — проблеял дяденька. — Очень приятно познакомиться. А зовут меня Ваучер. Вот собаки, когда воют, издают такой звук: «вау. вау-у». А те, кто этот вой слушают, те ругаются: «Черт-те что!» — говорят. Если эти звуки составить вместе, то получится: «вау-черт». Отбрасываем глухую согласную «Т», буква «Ё», как известно, пишется, как «Е». Что получается?

— Черт-те что получается. Вы, дяденька, мухоморы сегодня не кушали?

— Нет, Даша, не кушал и кушать не собираюсь. А получается очень простое слово — ВАУЧЕР. Это — я. И я — твой!

— Очень приятно, что ты мой, товарищ Ваучёрт. Только ты мне не нужен. Мне вполне бабушки хватает. За день так намотаешься завтраки ей носить. А насчет мухоморов ты по-моему врешь.

— Я не вру, Даша. Я никогда не вру. Все, что я говорю, было, есть и будет. Я такой же непогрешимый, как метр или килограмм из палаты мер и весов. Я — эталон. Вот метр, например, эталон длины. А я являюсь эталоном советского человека после перестройки. Каждый человек в бывшем СССР имеет свой Ваучер. Ваучер и человек — близнецы братья. Кто более матери — истории ценен?…

— Я поняла, поняла! Ты не мухоморы поел, ты просто выпил вина Сухумского разлива. И теперь ты думаешь, что ты не человек, а его тень. Но ты зря думаешь, что ты такой постоянный, как метр или килограмм. Тень ведь может быть и длинной и маленькой — всякой.

— Да, Дарья, ты нашла правильное определение: я — тень. Но я такая тень, которая не зависит от источника света. Я — тень постоянная, так как завишу только от света идей моих создателей. А в их свете любой Ваучер является частицей госкомимущества. А насчет вина мне не совсем понятно, почему именно Сухумского разлива, а не Краснодарского, например?

— Краснодарского тоже гадость приличная, но Сухумского — всех гаже. И мне, кстати, совершенно непонятно, что с тобой делать?

— Вложи куда-нибудь.

— Вложить… Интересная мысль. Но куда? А, придумала. Вот как раз Волк идет. Волк, эй, иди сюда.

— Ну, че надо? Ты же знаешь — я тороплюсь, мне надо вперед тебя к бабушке поспеть.

— Знаю, знаю. И ты тоже знаешь, чем это все кончится. Неужели тебе не надоело постоянно испытывать резекцию желудка без наркоза и асептики? Вот, есть прекрасная альтернатива — товарищ Ваучер. Вложи его, куда следует, и, уверяю, никакие охотники оттуда его доставать не будут. Как говорится, и бабушка цела, и волки сыты.

— Даша, он же какой-то… Ну, неаппетитный, что ли!

— Ничего, не в ресторане, небось. Бери, что дают.

* * *

«Тебе, Проводник, в КВНе надо работать, — смеюсь я, — юморист от бога!»

«Это не я, — спокойно отвечает Проводник, — это ты сам. Я только придал абстрагировано-вещественную форму твоим мыслям».

2

Сыграть себя на лютой сцене,

Сыграть неистово, сквозь стон!..

Затем — туда, где пляшут тени,

Под гвалт дерущихся ворон.

Родные лица — только в профиль,

Полупрозрачные они.

И все — эскиз, и чьи-то строки

Висят, вцепившись за карниз.

Полупрозрачная реальность,

Преображенная стезя…

Кольцом завитая начальность:

В кольце конца найти нельзя.

Ну, а пока

На лютой сцене

Сыграть себя,

В который раз!

Потом — туда,

Где только тени

Ведут угрюмый

Перепляс.

Да, только стихов мне не хватало! Впрочем, от безделья и до стихов можно дойти. Как никак третью неделю я в этой лечебнице лежал и хотя имел уже право немного гулять по коридору, все равно считался еще тяжелым. А стихи я в юности писал охотно, вот и решил от скуки попрактиковаться.

Конечно, я мог бы и не скучать, мог бы Проводника заставить проецировать мне в мозг любые события и участвовать в этих событиях почти вещественно. Но я сам поручил ему охранять мое здоровье. И он считал, что сильные эмоции, переживания даже в роли зрителя мне вредны. И, если я хочу смотреть кино в собственном сознании, то должен сперва снять указание об охране. Мне меньше всего хотелось откинуть коньки от разрыва сердца, так что я ворчал, но терпел. Взамен Проводник кормил меня полуснами их моей прошлой жизни, искажая их весьма причудливо. Правда, он всегда уверял, что эти искажения я создаю сам.

А стихи что ж, пускай. Тем более, что записывать их мне не надо, все запоминает Проводник, буква в букву.

Свою жизнь я устало читаю с листа,

Было в жизни плохого, увы, до черта,

И хорошее было на грани рассвета,

И не знает никто, где деленья черта.

Говорят, что плохое с хорошим делить

Надо, чтобы себя оценить,

Говорят, на весах равновесия нету,

Ну а я продолжаю по жизни шалить.

Я по жизни — блатной, но не верю я в блат,

Жизнь без блата рассудит в чем я виноват,

Что хорошее было, что было плохое

И чем я в этой жизни сегодня богат.

У меня, надо сказать, не было особых тревог за будущее. Финансово Проводник обещал помочь безболезненно и быстро; в больнице я поправился, так как кормят нас, сердечников, хоть и пресно, но сытно, не то, что в психушке алкогольной.

А эти воспоминания, наверное, по своему полезны, они освобождают меня от комплекса неполноценности. Я советовался с Проводником и он объяснил, что большинство людей не умеют себя реализовать именно из-за комплекса неполноценности. А я, по его мнению, обладаю этим комплексом в полной мере. И многие мои поступки продиктованы им.

Сейчас, работая над книгой, я вспомнил эту беседу и уже хотел взять из памяти Проводника подробный текст нашей беседы. Но передумал. Я уже говорил вначале, что Проводник мог бы написать всю книгу в любом стиле и с любыми подробностями. Но пишу я, все же, сам и пишу, как умею, лишь изредка обращаясь к механической памяти. Поэтому я покопался в архивах, нашел чье-то наивное и малограмотное толкование комплекса неполноценности, как болезни, с советом «лечить» его небольшими дозами «травки», и привожу отрывок из него.

«Речь идёт о психическом расстройстве.

Человек постоянно чувствует себя «не в своей тарелке», ощущает, что Земля не является ему домом. Такой человек заперт в себе, он находится в тюрьме, он постоянно несчастен. Такой человек оторван от жизни, он не может адекватно реагировать на жизненные ситуации.

Болезнь проявляется по разному:

— «Тихие», «безвредные» люди,

— «Нестерпимые», которые постоянно что-то из себя строят,

— средние между первыми двумя,

— такие больные, по которым наличие КН трудно определить.

Что между ними общего?

Во-первых, их НЕЕСТЕСТВЕННОСТЬ,

Во-вторых, они морально очень слабы — как бы они не кричали и не показывали себя, они теряются в присутствии нормального человека, — такие люди слабы.

Кроме того, они сами подсознательно чувствуют свою неполноценность. И сознательно завидуют другим, свободным, людям.

Следует ещё отметить три важные вещи:

— вам не помогут излечиться книги Д. Карнеги или другие;

— больные КН в этом не виноваты — это их беда а не вина, как бы они себя ни вели.

Для лечения необходима огромнейшая трансформация и очистка сознания. Необходима помощь извне.

Большинство больных КН считают, что все кругом к ним несправедливы: что они такие «хорошие», а все вокруг злые, плохие и несправедливо к ним относятся. Они будут поносить тех, «плохих», людей, которые не боятся, которые умеют отдыхать и радоваться жизни, которые считают, что эта Земля — их дом.

Такие люди создают теории, что хорошо живут только «плохие» люди, а все «хорошие» всегда живут плохо, несчастно. Они считают, что их несчастность, ущербность, скованность — это основной показатель того, что они нормальные(«хорошие») люди.

Что тут можно сказать? Во-первых то, что оправдывание, восхваление, обожествление себя — это совершенно обычная вещь, обычный эгоизм самозащиты. (Миллионеру незачем хвастаться богатством, раскованному, уверенному человеку незачем хвастаться своей раскованностью)

Кстати, некоторые формы поведения подростков вызваны прежде всего их комплексами неполноценности. Трусливый или неуверенный юноша «доказывает», как ему кажется — друзьям, а на самом деле — себе, что он супермен. Результат часто кровавый. Робкая девушка ранним сексом утверждает себя, как личность… Инфантильность взрослого толкает его на неестественные поступки переходного возраста с весьма прискорбными итогами.

Один мистик говорил:

— В молодости я молил Бога о том, чтобы он дал мне силы изменить этот мир. Но потом я стал просить другого: «Вот уже полжизни прошло, и я понял, что не смогу изменить весь мир. Господи, позволь мне изменить только мою семью». Ничего не изменилось, и в конце жизни я сказал Богу: «Теперь я понял, Господи! Я понял — позволь мне изменить себя, я больше ни о чём не прошу». Но Бог ответил мне: «Ты попросил слишком поздно».

КН передаётся по наследству. Если быть точным, то эта болезнь передаётся от воспитателей к детям, кровная связь здесь не имеет значения. Причины, вызывающие КН, две:

1. Запугивание. Постоянные наказания.

2. Несправедливость, господское отношение к детям.

Давайте разберёмся, что представляют из себя воспитатели, больные КН.

1. То, что они считают справедливым, «хорошим» на самом деле оказывается извращённым садизмом, тупостью и комплексами. И наоборот.

2. Как это ни спорно, но человек, больной КН гораздо более эгоистичен, чем нормальный человек. Гораздо. Нормальный человек может и промолчать, когда дети его не слушают. Ведь он гораздо более счастлив, радостен. Ему просто не нужно надоедать детям, ему хорошо. Больной же человек даже если и не найдёт причину для наказания, то всё равно будет стараться их «достать», задёргать, унизить. Эти трусливые создания таким образом показывают своё «я», своё величие.

Они этим говорят: «Я буду тебе надоедать (раз уж нет откровенного повода для унижения), а ты обязан при этом стоять и слушать всю ту чушь которую я несу, и не дай бог ты при этом будешь «неправильно» стоять или дышать. Тогда я, наконец-то, до тебя доберусь!»

Они не могут по-другому получать удовольствие, поэтому, многие больные родители получают эгоистическое удовольствие тем, что жестоко уродуют психику детей.

Своих детей! И после этого они смеют кричать о своей доброте, о морали и о том, какие же вокруг злые и жестокие люди. Они сами не сознают, что делают и что говорят, хотя это и так очевидно.

А когда у них бывают моменты искренней заботы о детях, то они прививают им весь тот мусор, все те догмы, все те комплексы, которые они называют моралью. В результате ребёнок, как говорится, попадает из огня да в полымя…

Почему я остановился на детях? Потому что КН можно заболеть только в раннем детстве. Если годам к семи ребёнок не заболел, то он уже не заболеет никогда.

Общепринято, что дети — это не люди. Считается, что дети — это дети. А я могу сказать, что это чудовищная несправедливость. Что под этим подразумевают? А под этим подразумевается, что у ребенка нет никакого разума, интеллекта, считается, что он не может отличить справедливость от несправедливости, не может различить действительную необходимость и откровенную тупость. Больные люди детей просто не замечают, они их всерьёз не воспринимают, относятся к ним как к мебели.

Такие родители всерьёз считают, что их дети — это их частная собственность. Такие родители кричат, что они всё делают исключительно для своих детей. Как оказалось, чем больше человек так кричит, тем более жестоко он обращается со своими детьми.

Избивать вовсе не обязательно. Можно просто быть несправедливым. Действительно, какая может быть несправедливость к собственности? Можно делать с детьми всё, что угодно, ведь это собственность! А если они имеют свои интересы, если они не желают это делать, то это значит что они не правы и их нужно поставить на место. Их необходимо учить тому, чтобы они никогда не смели больше так поступать. Учить любыми средствами.

Тупые родители считают, что процесс воспитания — это делать детей послушными. Таких родителей следовало бы лишать родительских прав. Их понятия о воспитании — это означает убить в ребёнке всякую самостоятельность, жизнерадостность, разум. Убить в человеке личность. К сожалению, они часто этого добиваются. Тупые родители всегда пытаются что-то сделать из своих детей, не понимая, что ребёнок — это Человек. К нему ничего не нужно добавлять, ничего не нужно отнимать. Он есть свободный человек, он есть ОТДЕЛЬНАЯ личность. Он не ваш — он просто живёт в вашем доме.

Какова причина того, что больные взрослые люди ТРЕБУЮТ к себе уважения от младших? А причина такова, что это единственный фактор, который может их чем-то выделить. Ведь у них больше ничего нет, они совершенно пустые внутри, и считают что их возраст — это их богатство. Они цепляются за это как за последнюю соломинку, иначе они будут чувствовать себя совсем голыми. Это ситуация кажется тупиковой, но есть один выход: нужно лечиться.

Что же касается уважения, то его требовать — это чистая глупость. Оно либо есть

либо нет: это просто научный факт. Лично я не уважаю старших. Я не уважаю какую-

то категорию, а могу уважать или не уважать только конкретных людей.

Следует ещё раз заметить, что больные люди не смогут сильно измениться сами, даже если захотят. Если вы такой человек, то вот вам мой, совершенно неожиданный, совет: пожалуйста, ради всего святого, не пытайтесь вести себя теперь по-другому, не пытайтесь вести себя лучше, не пытайтесь быть добрее к детям, не пытайтесь «улучшить» себя, делать кому-то «лучше».

Запомните: любое изменение, которое вы попытаетесь сделать, сделает вас только хуже. Любая ваша попытка улучшить своё поведение, ВСЕГДА (то есть АБСОЛЮТНО ВСЕГДА, без исключения) приводит к обратному эффекту: вы становитесь более нетерпимыми для окружающих, вы будете создавать гораздо больше неудобств. Вот основной вам совет: никогда не пытайтесь сделать никому «лучше». Люди разберутся без вас — любая ваша попытка кому-то помочь всегда приводит к обратному эффекту. Самое худшее, что вы можете сделать — это строить из сея «бесконечно доброго человека», ведь это вызывает неловкость, скованность того, к кому вы обращаетесь. Вы этим делаете ему неприятно. Запомните это.

Это совсем не значит, что вы не сможете сейчас измениться. Просто нужно понять одну вещь: изменения нельзя получить с помощью воли, с помощью усилия с вашей стороны. Вы не можете пытаться измениться. Слова «попытка» и «изменение» — противоположны, они не могут стоять рядом. Любое ваше усилие отдаляет вас от реальности, а расслабление, «безусилие» — приближают вас к ней. Поэтому остановитесь, успокойтесь и посмотрите кем вы являетесь. Не надо себя менять, если вам что-то в себе не понравится. Просто поймите то что вам это не нужно. И когда вы действительно увидите, почувствуете то, что в вас есть недостаток, то он сразу же исчезнет. И помните: это может произойти только тогда, когда вы расслаблены, а постоянные идеи, беготня, доказательства своей правоты — это как раз то, что вам совсем не нужно.

Много ли людей больны этой болезнью? Да, очень много. Если говорить о СССР (и других «социалистических» странах), то здесь сильно закомплексованных людей процентов восемьдесят. Если взять развитые страны, то там таких всего несколько процентов(а то и меньше).

Не задавались ли вы вопросом, почему развитые страны являются развитыми?

Может, им повезло? Но тогда в чём именно им повезло?

А повезло им в одной очень важной вещи: у них не было революции. У них давно не было такого режима, который бы держал людей в постоянном страхе. Диктатура плоха не только тем, что при ней люди не могут нормально, свободно жить, но она опасна и тем, что ещё долго после её падения люди не смогут чувствовать себя свободно. И причины этого уже будут не внешние, а внутренние: люди несвободны, больны, забиты изнутри и внешние факторы практически не играют никакой роли. Данная страна не станет развитой до тех пор, пока не умрут люди, жившие в рабстве (а, может, и их дети). Печально, правда?

Если учесть некоторые, «смягчающие» факторы («ускоряющее» влияние развитых стран, например), и учитывая, что достаточно того, чтобы старшее поколение просто полностью отошло от управления страной (не обязательно дожидаться их полного вымирания), то чтобы такая страна стала развитой достаточно лет двадцать. Я вам предлагаю форсировать события. При этом это время может, в идеале, уменьшиться до нескольких месяцев. Здесь может помешать только тупость народа: люди могут свободу поменять на так называемую «мораль».

Несколько замечаний:

1. Люди достойны тех, кто ими управляет. Нужно злиться на себя, а не на властей.

2. Я всегда улыбаюсь, когда кто-то в очередной раз предлагает «программу выхода из кризиса». Такие люди не понимают главного — что же надо изменить. Такие программы, конечно, могут повлиять на ход событий, но очень ненамного.

3. Меня часто выводят из себя «авторитеты», которые с умной рожей «плачут» о том, что хоть мы и бедные, несчастные, но зато у нас такие добрые, хорошие, культурные люди, и что наши люди — это наше великое богатство. Но, ведь, наши люди — это наш великий позор, наша беда. Это не нравится, понятно. Но, ведь, от этих эгоистичных самоуспокоений ситуация только ухудшается: нельзя начать лечения не признав, что мы действительно больны.

Я уже останавливался на «доброте» наших людей. Вот вам еще: вспомните убийцу детей — Щикатило. Это чисто «наш» человек, «наш» феномен. В развитых странах вероятность появления таких людей раз в сто меньше, чем у нас. Он — обычный пример сильно больного, глубоко несчастного человека. И он не был в этом виноват, виноваты прежде всего его воспитатели: если бы не они, он был бы прекрасным человеком. Так, что прежде чем в следующий раз унизить ребёнка, глубоко об этом подумайте.

Так что же такое Комплекс Неполноценности? — Это болезнь. Психическое расстройство. Люди рождаются без него, и если не прилагать никаких усилий, то её и не будет. Свободный человек — это не манна небесная, не исключение, которое нужно добиваться, нет. Это совершенно нормальное состояние человека.

Больной человек оторван от жизни, наполнен мусором и страхом, не может нигде себя нормально чувствовать, находится на нижнем энергетическом уровне. Вместо разума и жизненного опыта у него есть какие-то идеи. Он неприятен в общении, доставляет неудобства всем окружающим. Он постоянно несчастен, его мозг сдавлен тяжким прессом. Они настолько слабы и оторваны от жизни, что можно серьёзно утверждать, что их нет вообще.

Ещё раз замечу, что есть различные степени заболевания: от откровенно огромной до совершенно незаметной со стороны. А есть и здоровые люди. В любом случае, то лекарство, которое я вам предлагаю вам не навредит, а позволит узнать себя. Если вы не воспринимаете меня всерьёз, то ваша ситуация безвыходная, и я могу лишь пожелать вам счастливо догнить эту жизнь. А тем, кто хочет жить полной жизнью, я предлагаю перевернуть страницу. Сейчас сказать больше нечего. Кое-что нужно будет сказать потом…».

Да, видать крепко достали парня в детстве! Но в целом он прав. Многие люди ощущают свою неполноценность в чем-то и пытаются компенсировать ее игрой в полноценность. Чаще всего игрой плохой, бездарной.

Я, собственно, и сам, будучи от природы анемичным, слабым физически, да и трусоватым, распускал про себе легенды, выставляясь то — боксером, то — самбистом. А с возрастом начал критиковать здоровяков, ссылаясь на то, что у них мышцы развиты за счет мозгов. И отчасти сам в эту чушь верил.

Помню, во вторую свою ходку, где-то на третий день пребывания в зоне я зашел в клуб выяснить насчет библиотеки, завязать добрые контакты — книги для меня всегда были на первом месте. Завклубом, крупный, симпатичный эстонец, отбывающий наказание за спекуляцию, встретил меня приветливо. Мы как-то быстро нашли общий язык и он обратился с просьбой:

— Концерт вечером, а ведущего нет. Я должен на гитаре играть, как-то неловко совмещать с конферансом, а другие двух слов не свяжут.

— Гуд, — согласился я, — заодно стихи толпе почитаю.

Вечером без всякой подготовки я вышел на сцену и посмотрел в зал. Одинаковые, как оловянные солдатики, люди были там в одинаковых одеждах с одинаковыми выражениями лиц. У стен стояли одинаковые менты, рядом с ними — СВПэшники, ментовские шестерки из совета внутреннего порядка, с повязками на рукавах. Этакие зоновские «дружинники», ссучившиеся уголовники, презираемые общей массой.

— Итак, господа, — сказал я нахально в микрофон, — я решил почитать вам стихи.

Зал зашумел.

— Бык, козел, — раздались возгласы, — покажи попу, блызни со сцены, музыку давай, падло…

Микрофон давал мне явное преимущество над толпой.

— Господа, — сообщил я невозмутимо, и динамик приглушил гомон, — так или иначе, но пока не будет стихов, не будет и музыки. Хоть вы и тупорылые, но послушать придется.

И сразу, будто продолжая успокаивать, врезал:

Мы волки, но нас по сравненью с собаками мало,

Под грохот двустволок звериная стая мельчала,

Мы, как на расстреле, на землю ложились без стона.

Но мы уцелели, хотя и стоим вне закона…

Номеров было немного, но после каждого музыкального я «кормил» зэков стихами. Кто-то смирился, кому-то было все равно, но встречались мне и заинтересованные, внимательные глаза. И это мне льстило.

Потом ко мне подошли несколько зэков, после концерта. Двое попросили переписать стихи, один выразил благодарность за доставленное удовольствие, а еще один начал вербовать в СВП. Он ссылался на то, что я уже замарал себя выступлением в клубе, что я уже «пашу» на администрацию.

Последним ко мне подошел прапорщик и угрюмо приказал следовать с ним в оперчасть.

В оперчасти мной занялся еще один «поклонник» поэзии — майор Луднев, начальник этой службы. Перед ним уже лежало мое дело, поэтому он стал брать быка за рога сразу:

— Прежние штучки решил продолжать? Мало одного срока показалось. Так мы тебе быстренько добавку выпишем, семидесятую статью не забыл еще?

— Простите, вы к кому обращаетесь? — спросил я невинно.

— К тебе обращаюсь, — сказал майор.

— Насколько я помню статью сто тридцать вторую ИТ (исправительно-трудового кодекса), заключенные и администрация обязаны в обращении друг к другу использовать форму «вы».

— Хамишь? Ну-ну! По-другому с тобой поговорить? Да я тебя за антисоветские стихи знаешь, куда?!

— Я подам на вас жалобу прокурору по надзору. За неуставное обращение, за попытку инкриминировать ложное обвинение.

Он был зол, но эта фраза, кажется, его чуть-чуть отрезвила.

— Почему ложное? Мне передали, что в клубе читались стихи против Ленина, против милиции. Теперь он строил свою речь так, чтобы избегать прямого обращения. Очень уж ему не хотелось обращаться к какому-то вонючему зэку на «вы».

— Ваши осведомители, — сказал я сухо, — не блещут интеллектом. А в поэзии вообще не компетентны. Я читал стихи известных советских поэтов: Вознесенского, Евтушенко, Солоухина. Все они члены Союза писателей, имеют правительственные награды.

— Ну, а эти, про Ленина? — спросил он совсем не уверенно.

— Эти стихи кончаются так: «Ленин — самое чистое деянье, он не может быть замутнен. Уберите Ленина с денег — он для сердца и для знамен». Андрей Вознесенский. Что тут, простите, антисоветского?

— Видимо, меня ввели в заблуждение, — пробормотал он, — ох уж я этому лейтенанту… Да, а за что судились в прошлый раз?

Он по-прежнему пытался строить фразы без прямого обращения, в результате чего его речь стала напоминать речь иностранца. Мне было смешно.

— Я не судился, — сказал я иронично, — меня судили. По статье, как видно из дела, лежащего перед вами, семидесятой…

— Я имел в виду, в чем эта антисоветчина заключалась?

— Подобная информация в компетенции КГБ, — сказал я, с трудом сдерживая смех. — Если желаете, можете обратиться в местное управление комитета, телефон замначальника: четыре — тридцать два — одиннадцать…

— Я сам знаю, куда мне обращаться, — задергался майор в кресле. — Нечего разговаривать. Стихи читать прекращать надо, тут не политехнический музей, а Маяковских в зоне нет.

Меня очень заинтересовало такое мышление. Политехнический музей у этого «знатока» ассоциировался только с поэзией. Кроме того, было интересно, как он меня выпроводит, не употребляя обращения. Тут, как не скажи — можете идти, идите, свободны, ступайте — все равно придется обратиться. Но он лихо вывернулся и из этого положения — вызвал сержанта и приказал ему отправить меня в барак.

Потом, анализируя свое поведение, я вынужден был подвести горестный итог: боялся зону, вел себя опрометчиво и нагло, наигрывая образ лихого уголовника, а в результате вынужден был потом долгое время этот облик поддерживать, носить мучительную и противную маску, которая в конце концов принесла мне кучу неприятностей.

Но что-то я совсем ушел от постепенного повествования с момента находки браслета связи до момента нынешнего, когда я, обретя неземное могущество, не знаю что мне делать.

Короче, ходил я немного по коридору, а большей части спал, выпрашивая у сестер седативные таблетки, и витал в очищающих воспоминаниях.

* * *

…В Краснодаре я несколько раз бывал, город более-менее знал. Я надел свою рабочую спецовку: джинсы и геологическую энцефалитку, купил в спортивном магазине большой кусок палаточной ткани и поехал в автомагазин.

Рядом с магазином была пространная стоянка продажных машин. Они стояли еще без номеров, прямо после железнодорожного переезда, разных цветов и разной степени поцарапанности. Сунув сторожу червонец, я прошел в конец стоянки, поглядывая на покупателей. Некоторые выбирали главным образом цвет, да смотрели, чтоб явных повреждений не было. Но большинство елозило вокруг машин с дрожащими щеками. Если бы у автомобиля были зубы, как у лошади, это значительно облегчило бы задачу покупателей. За неимением оных, они по пояс залазили под капот, ящерицами ползали между колесами.

Я выбрал заурядного «Жигуленка» поносного цвета и накрыл его купленным материалом, как чехлом. Мгновенно вокруг меня начали собираться заинтригованные покупатели. Какая-то тощая дамочка попыталась от дернуть чехол, но я гаркнул на нее:

— Отойдите, дамочка! Нечего тут лапать. Машина отобрана для Ивана Денисовича.

Минут десять я отражал наглые попытки взглянуть под чехол. Когда эти попытки начали сопровождаться поползновениями вручить мне купюру, я пообещал вызвать милицию. Стоявшая в стороне парочка многозначительно переглянулась и отозвала меня в сторону.

— Вы, наверное, специалист — заискивающе спросила женщина.

— В некоторой степени, — ответил я туманно.

— А что за машина? — поинтересовался мужчина.

— Обычная машина, — сказал я честно.

— Но вы же ее специально отобрали?

— Ну, нельзя сказать, что специально…

— Послушайте, мы в технике ничего не понимаем. Вы не могли бы нам уступить эту? Вы еще выберете.

— Пожалуйста, — добавила женщина, — мы вас отблагодарим.

— Я не уверен, что могу быть вам полезен, — сказал я застенчиво.

— Пятьсот рублей, — с видом бросающегося в пропасть, выпалил мужчина, — больше нет ни копейки.

— Ну, что ж…

Я стянул материю с машины, сложил ее, сунул под мышку. На выходе подмигнул сторожу, пообещал зайти завтра, так как еще не выбрал. Время клонилось к обеду, я отметил удачу в ближайшем кафе, где цыплят готовили на вертеле, предварительно натерев разнотравьем и нашпиговав всякой вкуснятиной. Обед облегчил мой карман на добрые полсотни, но я надеялся вскоре компенсировать эту потерю.

Теперь меня интересовали пункты приема стеклотары. Я объехал несколько центральных и убедился, что они, как обычно, затоварены, а ящиков свободных нет. Длинные очереди страждущих смотрели на приемщиц с тоскливой безнадежностью.

Что ж, людям надо помогать. Вскоре я договорился с водителем грузовика и подогнал машину к ближайшему киоску.

— Хозяйка, — обратился я к приемщице с развязностью экспедитора, — машина нужна?

— Сколько возьмешь? — охладила она мой порыв гуманной помощи торговле.

— Сколько дашь?

— Сорок.

— Стольник, — заявил я возмущенно.

Сторговались на 65 рублях. Я был предупрежден, что деньги получу только тогда, когда привезу с ликерки накладные о сдаче посуды. Алкаши, побросав авоськи и сумки, махом забросали грузовик и я сказал шоферу, который ни на миг не сомневался в моей причастности к клану торгашей или снабженцев, что надо по делам заскочить еще в два пункта.

В этих пунктах я уже не предлагал транспортную помощь. Я намерен был продать всю машину, но не по 12 копеек, а по 10. Деньги были обещаны в обеих, но опять же при условии накладных о сдаче бутылок на ликероводочный завод.

На завод мы въехали, как к себе домой. Четвертак помог грузчикам быстро освободить тару; свистнуть в конторе десяток бланков со штампами, пока мне выписывали за сданное количество, тоже не представляло трудов. Когда этим одуревшим от тоски перезрелым красоткам рассказывают сексуальные анекдоты, они не заметят, как вынесут стул из-под них.

Устроившись в кабинете, я быстро заполнил эти бланки через копирку, оригиналы изорвал и выбросил в урну, а две копии на каждую машину предъявил в пропускную службу, где мне шлепнули на них печати и выдали пропуска.

Естественно, на вахте я ограничился одним, иначе вахтер начал бы требовать с меня еще два грузовика, которых у меня, к сожалению, не было. Дальше было просто. Получив в двух киосках по 620 рублей — грузовик попался не слишком вместительный, — я заехал и в третий, с которого начинал. Меня привела туда не жадность, а опасение насторожить ушлую торговку. Она внимательно просмотрела накладную, выдала 65 рублей и спросила:

— 3автра заедешь?

— Постараюсь, — сказал я.

Я всегда обещал зайти завтра. В редчайшем случае прокола это обещание могло обнадежить ментов и уберечь их от мысли начать поиск немедленно.

Второе мое правило: после мельчайшего конфликта с кодексом, в городе не задерживаться. Я не изменил ему — через два часа автобус унес меня вглубь Прикубанья.

Не знаю, почему я выбрал именно эту станицу, но приезд мой оказался удачным. В Варениковке как раз гастролировал зверинец, о чем сообщала афиша на входной двери гостиницы. На афише был изображен орел, сидящий на слове «приглашает» с видом старого подагрика, который, вдобавок, съел нечто тухлое. Ни чего более удобного, чем спрятаться в одном из 14 зверинцев, курсирующих по стране, пока не представлялось. Правда, моя трудовая осталась в Грозном, но я уже достаточно ознакомился с обстановкой в этих организациях, чтобы не волноваться на сей счет. К тому же мне было необходимо скрыть свое отношение к зверинцам вообще, дабы не навести на след боевиков, Седого или милицию.

Гостиница для маленькой станицы была несоразмерно большой: четыре этажа; просторные холлы, номера со всеми удобствами… Похоже, она пустовала со дня открытия. Это была, наверное, единственная гостиница в СССР, где меня встретили с радостью и дали приличный номер, не вымогая презент.

Я принял душ, спустился к газетному киоску, набрал газет и журналов, вернулся в номер и, включив телевизор, завалился на покрывало широкой кровати. Мой утренний визит в зверинец с предложением услуг окончился успешно. Директором оказалась полная добродушная женщина, которая была бы более уместна в роли заведующей магазином. Зверинец выглядел жалко. Маленький, всего из 40 животных, собранный из разношерстных, большей частью самодельных, клеток и вагонов. Техника тоже оставляла желать лучшего.

Меня приняли администратором, но первый месяц я работал сторожем. Дело в том, что зверинец был разорван на части. Хозяйственные постройки отстраивались в одной станице, а зоозал с небольшим сопровождением путешествовал по другим. Я продолжал жить в гостинице, которую мне теперь оплачивали, заступал вечером, а с утра был свободен. Записался в клубную библиотеку, кушал в дешевой столовой при гостинице. Чисто «растительный» образ жизни, но меня он пока устраивал.

Петровна, как все звали директрису, трудно пере двигалась на распухших ногах, что, однако, не мешало ей мотаться по станицам в кабине грузовика. Иногда она даже ночевала там, накрывшись пальтишком. Она искренне чувствовала себя необходимой в этой нелепой конторе, воспринимала работающих у нее монстр ров, как членов, пусть не совсем удачной, но одной семьи, и очень старалась делать свою работу хорошо. В прошлом даже ее нехитрых усилий хватало для жизнеобеспечения зверинца, теперь же перестройка пускала под откос и более устойчивые организации, зверинец не мог устоять перед ростом цен, общей разрухой, когда не до развлечений, дефицитом кормов и горючего.

Будучи единственной женщиной в системе, и женщиной очень хорошей, она еще держалась на поверхности благодаря помощи главка, других более рентабельных зверинцев (что, вообще-то, в этой системе — большая редкость), но судно все равно шло ко дну, и его кон чина была предрешена.

Мне по-человечески было жалко ее, но все мои советы, пролетали мимо ушей Петровны. Когда же она начала использовать меня в роли администратора, я вообще не знал — плакать мне или смеяться.

Помню, привез с завода отожженную проволоку-катанку для железнодорожного переезда. Ею крепят к платформам машины и автовагончики. Петровна посылала меня попробовать договориться, выпросить, а я без всякой предоплаты, добыл эту проволоку у директора завода, погрузил и привез. Своего рода снабженческий подвиг. То, что я считаю настоящей администраторской деятельностью. Она же отнеслась к этому, как к должному, и послала меня раздобыть пять досок для ремонта лестницы. Задание — для простого рабочего, а для администратора — нелепое разбазаривание сил.

Любимое занятие Петровны — ездить. Если не на грузовике, то на самолете. Каждое утро она посылала меня в аэроагентство. Наладив контакт с девчонками, я брал билет на ближайший рейс до Ставрополя. Петровна одобрительно кивала, прятала его в стол и тут же посылала меня за билетом до Киева. Получив его, она немного мялась и говорила:

— Михалыч, ты понимаешь, планы опять изменились. Ты сходи, тут недалеко, возьми еще до Львова…

Сердиться на нее было невозможно. Она так уютно сидела за дешевым письменным столом на стуле с подложенной мягкой подушкой, лицо ее было таким добродушно-озабоченным, что я шел в агентство, удивлял билетных девчонок, рассказывал им забавные истории, выслушивал от других пассажиров много неприятных реплик, но очередной билет брал.

После этого я начинал курсировать между Петровной и почтой. Отправив одну телеграмму, я тут же получал задание отправить еще одну. Петровна разводила пухленькими ручками, сожалела, что забыла предупредить, что будет еще текст, а через несколько ми нут вспоминала о третьей телеграмме, и я, не находя слов, вновь топал на почту.

Назавтра день начинался с того, что следовало сдать все купленные билеты, а взамен купить новые — совсем другого направления. Я покупал, но через не сколько дней их все равно приходилось сдавать, как просроченные. Не упомню случая, чтоб Петровна хоть раз выехала вовремя: ее самолет летел в Киев, а она в это время неслась в какой-нибудь Темрюк в кабине «МАЗа» по вопросу, который мог бы решить любой малограмотный рабочий, как с теми же досками. Получая задание, я обычно надолго немел. В пол ном смысле слова: терял дар речи. Ну, каково, к при меру, администратору с двумя дипломами о высшем образовании идти к какой-то мелкой сошке из сельсовета, чтобы поставить подпись на обыденный документ. Я пытался поначалу объяснить, сколь нерационально меня используют, она слушала мои речи просветленно, смеялась, а потом говорила озабоченно:

— Слушай, сходи, пожалуйста, на телеграф, позвони, я вот написала телефон, позови Лизу и скажи, что я завтра в Москву не прилечу. А на обратном пути сдай билет и купи на послезавтра в Ленинград.

Глаза мои расширялись, я надувался, смотрел в ее честные, ясные глаза, на ее доброе лицо с розовыми щеками-булочками, на всю ее уютную позу за стареньким столом, вздыхал глубоко и шел на почту.

Работали у Петровны люди своеобразные. В целом, конечно, обычная для системы шушера, но несколько другого плана, чем у Вокалева. Всех не опишешь, а вот некто Шапиро описания требует. Это был доходной, мелкий еврейчик редчайшего уровня дебилизма. Дебилы для этой нации сами по себе нонсенс, но его уровень редок и для других рас. И в то те время, он сохранил в себе еврейскую приспособляемость. Поэтому он все время работал.

Он мог, например, целый день красить одну семиметровую крышу вагончика, но поймать его на бездействии было невозможно. Когда бы он ни попадал в поле зрения, он все время был с кистью в руках и в движении. Не стиранная со времен написания Ветхого Завета одежда, вечно заляпанная краской и мазутом, как бы подчеркивала его трудолюбие. Если же вы пытались сделать ему замечание за медлительность, он начинал долго и косноязычно объяснять причины — их находились тысячи: от густой краски до плохой кисти, — и продолжал это объяснение, пока вы со вздохом отчаянья не удалялись.

Все рабочие, кроме Шапиро, чем-то торговали. Открытками, плакатами, леденцами, сигаретами… Причем, занимались этим гораздо более серьезно, чем основной работой. Особенно преуспевал в этом плане молдаванин с озорным именем Гоша, мелкий, удивительно завистливый и злобный человечек. Жена его, видимо, для контраста, была женщина крупная и добродушная. Иногда она неделями не появлялась днем из вагончика, из чего следовало, что грозный муж, которого она могла бы просто зашибить одним ударом, опять ее отлупил и она стесняется показываться с синяками на лице…

* * *

Да, забавно было все это. Даже не верится, что я столько накуролесил. А что, — три судимости: первая — за политику, а остальные главным образом за мошенничество. Считался удачливым аферистом. Еще бы, успел же поработать и журналистом, и ветеринаром; и начальником бывал, и на самых низких ролях «неприкасаемым» ишачил. И послужить успел, почти четыре года отдал доблестной СА. И поучиться успел, аж в трех вузах. Так что подготовку для аферизма получил хорошую. Вот, долго хранил в вещах одну вырезку из газеты «Известия». Называлась заметка:

«Плоды доверия».

«В шикарную гостиницу в южном городе Тбилиси вошел представительный гражданин, — писал досужий корреспондент. — Он уверенно подошел к окошку администратора и представился сотрудником КГБ из Москвы. «Номер люкс и не беспокоить», — сказал он повелительно.

Важного гостя проводили в пяти-комнатный номер, обставленный с восточной пышностью. Оставшись один, таинственный КГБэшник открыл чемоданчик, содержащий всего лишь единственную вещь — дорогой халат с позолоченными застежками. Это было единственное имущество некоего Верта, недавно освободившегося из колонии строгого режима.

Накинув халат, он принялся за работу: тщательно изучил телефонный справочник. Интересовала его глава, где были перечислены автобазы. Выбрав ту, которая по его разумению находилась на окраине города, он набрал номер и сказал: «Примите телефонограмму. После прочтения уничтожить. 12 июня в 10.00 прибыть в гостиницу «Тбилиси» в номер 302. С собой иметь документы, удостоверяющие личность, и список автоединиц гаража. Майор КГБ Русанов». «Никому о содержании телефонограммы не рассказывать», — предупредил он секретаря, после чего сделал второй звонок в ресторан.

Вкусно пообедав, аферист направился на знаменитый Тбилисский рынок. Там он выбрал участок, облюбованный автомобилистами, и через некоторое время познакомился с руководителем одного из колхозов, очень желающего приобрести автомашину «Волга». «Могу предложить новую, — сказал — аферист, но машина казенная. Деньги перечислите на автобазу». Какой разговор, дорогой, — обрадовался колхозник. — Кто говорит о деньгах? Сколько попросишь — столько перечислю!».

«Аванс придется дать наличными, — сурово сказал «КГБэшник». — Сам понимаешь, я не один на авто базе».

«Какой разговор, — темпераментно взмахнул рука ми грузин. — Кто говорит о деньгах? Пять тысяч хватит?».

«Десять!».

«Слушай, дорогой! Совесть есть, да? Даю семь?» «Ладно. Завтра в это же время подъеду на маши не. Все документы будут готовы. Рассчитаемся и забирай. Остальные деньги перечислишь в автоколонну, госцена — четырнадцать тысяч».

Явившийся на другой день начальник автохозяйства поинтересовался у администратора личностью обитателя 302 номера.

«Грозен», — сказал администратор. Начальник робко постучал в дверь. «Войдите», приглушенно раздалось из номера. Войдя, начальник увидел спину, прикрытую шикарным халатом. «С автобазы?» — спросили его, не оборачиваясь. «Так точно!» «Посиди пока…» Начальник робко присел на краешек кресла, с почтением оглядывая шикарное убранство холла.

Минут через пять «комитетчик» наконец-то- удостоил начальника автобазы хмурым взглядом, а затем в приказном тоне произнес: «Подготовишь новую «Волгу», полный бак, полную канистру в багажник, заполнишь путевой лист без указания маршрута, фамилию водителя. В «бардачок» — технические документы на автомобиль. К девяти утра завтра подашь машину к парадному подъезду гостиницы и оставишь ее с ключами зажигания… А сейчас распишись вот здесь об ответственности за разглашение доверенной тебе государственной тайны…»

Трепеща от волнения, начальник подписал какую-то бумагу и снова отбыл в расположение вверенной ему автобазы. А утром новая легковушка затормозила перед входом в гостиницу. Ее подогнал сам начальник автобазы и незамедлительно доложил об этом грозному «майору-чекисту».

Дальше все пошло довольно просто. Получив за машину деньги, аферист пару дней погулял в своем шикарном номере, а потом исчез в неизвестном направлении, не рассчитавшись, естественно, с администрацией гостиницы не только за проживание в люксе, но и за изуродованную мебель и саноборудование. Кроме того, он прихватил с собой «на память» портативный телевизор «Шилялис», установленный в спальной комнате «люкса»…

Затем корреспондент пространно порассуждал на тему о ротозействе и призвал читателей самим сделать выводы из всего сказанного.

Надо сказать, что мне трудно реставрировать свои чувства того времени. Ясно, что я гордился этими жалкими подвигами. И поэтому, рассказывая о них я стараюсь передать это убогое хвастовство. Только не надо думать, будто я себя осуждаю. Отнюдь… Это как бы, если я хвастался и гордился тем, что в пятом классе поцеловал Лену Застенскую, с которой сидел на одной парте. И не как-нибудь тайком, в подъезде, а прямо на уроке, при всех. (Вот, даже фамилию запомнил!) А нынче воспоминание вызывает лишь ностальгическую улыбку, никак не гордость.

Особенно трудно было мне с воспоминаниями вовсе не веселыми, которые я сам «делал веселыми». Когда-то я рассуждал на эту тему в стихотворной форме.

Хитрить мне давно надоело,

Устал от советских афер,

Иного поэту удела

Искал, но, увы, не нашел.

Нет денег от строчек чеканных.

Нет средств от мелодии чувств,

Не любят в отечестве странных

И жесткий укус у искусств…

Естественно, я имел в виду честного поэта. «Демьяны Бедные» в СССР всегда жили не бедно.

Богатым аферистом мне стать не удалось, зато я стал антисоветчиком. Первый раз КГБ обратило на меня внимание за стихи к 100-летию Ленина, где речь шла о мавзолее и которые кончались строчками:

… А то, что называется свободой,

Лежит в спирту,

В том здании,

С вождем.

Я пользовался определенной известностью на «дальняках» — северных зонах. Возникла она после того, как мне, скромному зэку, удалось снять с работы и чуть ли не посадить замполита. Этот замполит, должно быть, родился оперативником. Вместо того, чтоб сеять в зоне разумное и вечное, заниматься клубом, библиотекой, смягчать, хоть символически, зэковское существование, он все и везде вынюхивал, рас следовал. Пересажал ребят больше, чем самый ярый режимник или оперативник.

На меня замполит обратил внимание в книжном ларьке. В зону каждый квартал привозили на свободную продажу книги. Среди них встречались весьма — дефицитные. Первыми ларек посещали охранники, сперва, естественно, офицеры, потом прапорщики и вольнонаемные. Потом шли активисты, из наиболее авторитетных — председатели разнообразных секций, осведомители, а только потом к книгам допускались простые заключенные. Очередь всегда выстраивалась с утра, обычная сварливая очередь, сдерживаемая и регулируемая активистами в повязках. Ей мало что доставалось, лучшие канцелярские принадлежности, красивые книги уходили пачками. Что-то пересылалось на волю, многое появлялось на зоновской барахолке. На этой барахолке за чай, золото или за деньги, которые котировались гораздо ниже чая, можно было купить все: от черной икры до старинных серебряных часов-луковиц. Но и последние посетители могли кое-что выбрать.

Я никогда не уходил без дефицита, прятавшегося в невзрачных бумажных изданиях. Вкус у всей этой толпы был невысокий, в основном охотились за макулатурой приключенческого плана в ярких глянцевых обложках. Так мне удалось купить отличные сборники М. Цветаевой, Б. Пастернака, И. Северянина, Н. Рубцова, прекрасный роман А. Кестлера «Слепящая тьма». До сих пор помню цитату из этого романа о репрессиях 1937 года: «В тюрьме сознание своей невиновности очень пагубно влияет на человека — оно не дает ему притер петься к обстоятельствам и подрывает моральную стой кость». Артур Кестлер первым на Западе описал коммунистические застенки.

Со временем я нашел способ проникать в ларек одним из первых. Дело в том, что отоварка зэков происходила по карточкам, где были отмечены их дебет и кредит. Карточки постоянно хранились в продовольственном ларьке, в день книжного базара переносились в помещение школы, где обычно шла торговля. С продавцом этого ларька, толстой бабищей, не равнодушной к подношениям, я наладил контакт быстро. Она очень благосклонно отнеслась к сережкам из серебра тонкой зэковской работы. И вот, в дни книг, я крутился около нее, и она вручала мне ящички с карточками осужденных — помогать нести. Мы проходили сквозь все заслоны, а потом я уже заслуженно пользовался правом первого покупателя.

Замполит как-то попытался меня выгнать. Я возмутился. По негласному правилу зон любая работа должна оплачиваться. В данном случае платой был сам книжный базар. Продавщица за меня вступилась.

— Ну, что ты, капитан, — сказала она укоризненно, — парень всегда мне помогает. Эти карточки не каждому же доверишь. Пускай купит книжку.

Замполит отвязался, но посматривал на меня все время косо. Когда же я с огромной охапкой книг подошел к столику расчета, он оказался рядом.

— Это откуда же у вас столько денег? Сколько там у него, на карточке?

Узнав, что у меня больше пяти тысяч — деньги по тем временам большие, — он немного сменил тон, к имущим зэкам начальство относилось если не с уважением, то с некоторой его долей.

— И что же вы купили? Давайте спустимся ко мне в кабинет, я просто полюбопытствую.

В кабинете я прочел ему небольшую лекцию о литературе настоящей и мнимой ценности.

— Вот, видите, «Декамерон». Обложка бумажная, никто и не смотрит. А без него ваша библиотека не полная. Или Л. Андреев, пьесы. У нас покупать некому, а на воле минуты бы не пролежала.

Перед следующим ларьком замполит пришел ко мне в барак и предложил пройти мне первым.

— Только с условием, вы и на мою долю выберете. Я, знаете, техническое образование получил, в художественной литературе — не очень. А жена собирает библиотеку.

Я добросовестно отобрал ему книги, а так как его в магазине не было, оплатил сам с карточки и отнес стопку томов в кабинет.

Замполит попросил прокомментировать каждую книгу, кое-что записал в блокнот и сказал, засовывая руку в карман:

— На какую там сумму? Я сейчас пойду заплачу.

— Уже оплачено, — успокоил его я. Я прекрасно понимал, почему его не было рядом со мной во время покупки. И меня это, в общем, устраивало. Все взаимоотношения в зоне построены на купле-продаже, на взятках, поборах. Диетпитание — 25 рублей в месяц. Норма — 50 рублей, и лежи весь месяц, сачкуй на работе. Короче, все. Надо только знать, кому давать и сколько.

— Ну, что вы, — изобразил замполит оскорбленную невинность, — так нельзя.

— Можно. У меня денег много, а тратить их все равно не на что.

— Нет, так нечестно. Давайте я вам чаю насыплю думаю, это не будет большим нарушением.

И он насыпал в небольшой кулечек чаю из огромной коробки.

В зоне привыкаешь все считать и пересчитывать. Иначе обманут. Я купил ему книг на 167 рублей. Пачка чая стоит десять рублей. То количество, которое он выделил от щедрот своих, тянуло рублей на 15. К тому же, чай грузинский, а не индийский.

Я поблагодарил за чай и ушел. В бараке ко мне пристали деловые, интересуясь, что за дела у меня с замполитом. Ну, прямо чихнуть нельзя на этой зоне, всем все известно. Мне, честно говоря, было наплевать на их мнение, я ни к какой коалиции в зоне не принадлежал, жил сам по себе, поддерживая ровные от ношения и с ворами, и с мужиками. Активистов, естественно, сторонился. Хотя, и с активистами все относительно. На следующей зоне я, например, сам вступил в актив и даже занял высокую должность председателя совета отряда. Все относительно на нынешних зонах, прежний уголовный шарм давно канул в Лету. Но все же, чтоб не ходили пустые разговоры, я объяснил. Не знаю, поверили ли они мне. Но после следующего ларька пришлось поверить, Вся зона грела.

Закупая в очередной раз книги хитромудрому замполиту, я задержался в коридоре и в каждом экземпляре его книг на 21 странице поставил точку. А в двух крошечную букву «К». Замполит еще мог спастись, достаточно было ему по-честному со мной рассчитаться. Ведь на сей раз я купил книг на 102 рубля. Что для него несколько килограммов чая, это на зоне он дорогой, в магазине пачка стоила 38 копеек.

Но начальник привык к безнаказанности. Где ему было догадываться, что в притворно-вежливом, даже угодливом зэке, явно еврейской национальности, кроется профессиональный аферист, не признающий ничьих авторитетов и умеющий мстить с расчетливой жестокостью кораллового аспида — очень красивой, черно красной змеи, во много раз более ядовитой, чем кобра. Он выдал заварки еще меньше, чем в первый раз, благосклонно выслушал мою благодарность и махнул ручкой, будто Нерон рабу — ступай, мол.

Утром через доверенное лицо — врача из вольнонаемных, я когда-то вылечил его собаку, еще на воле, и он выполнял некоторые мои мелкие просьбы — ушло письмо в Москву, в прокуратуру по надзору за исправительно-трудовыми учреждениями. Местному прокурору по надзору посылать жалобу было бессмысленно — он дул в одну дудку с руководством зоны, скорей всего, имел долю с их разнообразных доходов.

Письмо сработало с точностью нарезной пули. Представитель Москвы не поленился приехать лично, уж больно конкретный способ разоблачения предложил я в письме. Сперва они провели обыск у замполита дома. Неофициальный, товарищеский, по его согласию (по пробуй он не согласиться). В указанных книгах на 21-й странице стоял мой тайный знак, мой укус кораллового аспида. На вопрос, откуда на этих книгах подобные значки и где приобретены эти книги, хитрый замполит, мгновенно понявший, откуда дует ветер, рассказал про коварного осужденного, который эти книги просматривал, очень просил полистать во время работы книжного ларька и, видимо, решил таким образом на пакостить офицеру.

Я этот ход предусмотрел. В письме я упоминал, что замполит может попытаться отпереться именно таким образом. Я предлагал опросить продавщиц, заглянуть в мой лицевой счет. И я, постоянно делающий крупные покупки, и замполит, на котором лежит вся организация книжной распродажи, были продавцам хорошо известны. Они, работающие с книгами, не могли не запомнить, что уже второй ларек замполит не покупает ни одной книжки, а я беру много двойных экземпляров. Тем более, что я им назойливо подчеркивал: «вот, мол, беру двойные экземпляры для одного начальника, только вы меня не выдавайте, а то он меня живьем съест».

И проверяющий москвич уже побывал со своей группой у этих продавщиц. Так что незадачливый замполит только углубил яму, которую я ему вырыл. Закон «падающего — толкни» в зонах один из главенствующих. На суде офицерской чести замполит узнал про себя много нового, эти новости вряд ли пришлись ему по вкусу. Но его все же не посадили, просто разжаловали и выгнали.

И если остались его друзья, то месть их меня не слишком волновала. Сразу преследовать меня было опасно, первое время даже общий пресс за дерзкие стихи и помощь зэкам в написании жалоб ослабел. Боялись, что я сообщу, будто меня преследуют за замполита. А в дальнейшем? Кто его знает, что будет в дальнейшем? Зона! День прожил — скажи спасибо. Загадывать зарекись.

Лично я отсутствие свободы воспринимал всегда с ужасом, хотя даже близкие никогда этого не узнали. Брат рассказывал, что он спрашивал у знакомого охранника: как я там себя чувствую, и тот говорил, что Ревокур — самый счастливый человек среди зеков. Всегда в делах, всегда с улыбкой. Они видели мою маску, необходимую для выживания, а мне эта маска постоянно выжигала душу. И сердце. Иначе, откуда инфаркт, когда мне нет еще сорока.

Опять ясно и четко вспомнился барак, вся зона, втиснувшаяся на территорию бывшего немецкого монастыря, серое влажное пространство без единой травинки, деревца — бетон, асфальт, железо, крашенное серой краской. Удивительно мерзкое место.

Еще удивительней был мой барак. Туда обычно селили инвалидов, поэтому вечером он представлял колоритное зрелище: зэки отстегивали руки, ноги, пристраивали костыли, вынимали челюсти. Ночью эти инвалиды издавали кошмарные звуки, похожие одновременно и на скрежет металла по стеклу, и на рожковые вопли автомобильных сигналов. Меня сунули в этот барак, чтоб быстрей окочурился, с подачи гебешников. По своей инициативе администрация начала меня терроризировать чуть позже.

Бараком назывался полуподвал монастыря. Раньше это был настоящий глубочайший подвал, где монастырские обитатели хранили припасы. Потом его перекрыли досками, приподняв таким образом метра на три, и устроили там лежбище для осужденных калек.

Старая канализация не справлялась со стократной нагрузкой, под полом постоянно плескалась вода, по стенам ползали мокрицы, все мгновенно покрывалось плесенью. Иногда канализация отказывала окончательно и вода поднималась над полом. Просыпаешься, и у самого лица пенится и о чем-то бормочет тухлая жидкость, по которой весело плавают ботинки, отчаянные крысы и нечистоты.

В дни наводнений здоровая часть отряда передвигалась по бараку на манер кенгуру по расставленным во всю длину коридора табуреткам. Зэкам с ограниченным числом конечностей приходилось трудней. Отряд состоял из 104 осужденных, две трети которых имели вторую или первую группу.

Начальником отряда был рослый белорус в чине старшего лейтенанта, который пытался заочно учиться на юрфаке. Он имел глупость довериться мне — дал на исполнение пару контрольных по криминалистике и две курсовые: по диамату и по уголовному праву. Имея нужную литературу, поставленную незадачливым старлеем, я быстро скомпилировал требуемое, после чего он глубоко заглотил наживу вместе с крючком.

Но он оказался настолько странным, что попытался нахально с крючка сорваться — пришлось сдать его начальнику колонии, великолепному интригану в чине полковника. После этого старлей затих, другие начальники отрядов начали посматривать на меня с ненавистью и опаской. Выждав месяц, старлей попытался ущемить мои интересы. Пришлось объяснить, что выговор от начальника колонии — мелочь по сравнению с тем, что ждет его в университете, если там узнают, кто пишет за него курсовые. Я был уверен, что он спросит, как я это докажу, но он не спросил, что служило свидетельством очевидного — он поленился даже переписать их своим почерком.

Тогда я написал стихи:

Лагерная зима

Не просто холодно,

А холодно весьма,

А холодно настолько,

Что аж жарко,

Что самого себя уже

Не жалко,

И все едино —

Холод и тюрьма.

Портянки примерзают к сапогам,

А сапоги — к цементу

В лужах грязи.

Беспомощною ящеркой вылазит

И падает мечта

К чужим ногам.

Охранник сытый

Дышит теплотой

И щами со свининой,

И укропом.

Он все тепло

В районе нашем слопал

И высится,

Как кактус,

Надо мной.

Зрачки — две мушки

В прорези прицела,

Тупая злость

Навечно прикипела —

Еще один,

Отравленный тюрьмой.

O, холод

Всех сердец

Уединенных,

O, горечь

Наших правил

Оскверненных,

Могил качанье, —

Пагубных могил,

И холод,

Оставляющий без сил…

У меня сохранилась тетрадь с небольшими записями зоновского периода. Я зачем-то таскал ее с собой, а потом ввел содержание в память Проводника.

«Из всей убогости подследственных камер, тусклых лампочек в проволочных намордниках, унитазов с какой-то душевной ласковостью вспоминается сверчок. Как он попал в проем окна, чем там жил? Голос его согревал мне сердце.

Когда у меня будет свой угол, обязательно заведу сверчка».

«Надо бы поменьше замыкаться в себе, но что еще делать в камере? Книги — дрянь. О будущем, думать противно, о прошлом — обидно. И, как у дряхлого старца, организм размыкается на органы, болящие по разному. Зубы, печень, сердце, почки… По коже какая то гадость, расчесы, язвочки. Во рту постоянная горечь, после еды мучительная изжога. Соды нет, пью зубной порошок, а потом мучаюсь тошнотой. И мерзну, все время мерзну, а потом начинаю задыхаться от жары, хотя температура и давление в норме, и в камере нормальная температура. И пахнет противно, будто сижу в сальной пепельнице.

Но со стороны кажется, будто я оптимист и обладаю железными нервами. Никаких срывов, всегда улыбчив, бодр, корректен. Только это не от воли, а от постоянного, въевшегося страха перед насилием, бесправием. И еще накатывающегося безразличия к себе.

В зоне еще как-то барахтался, митинговал, стихи писал. Тут, в туберкулезной палате-камере, совсем рас кис»…

«Иногда мне кажется, что я проглочен каким-то мрачным чудовищем. И оно усиленно меня переваривает».

«В Прибалтике распространено вскрытие старых немецких могил. Некоторые могильщики удачливы: золото, оружие, награды, значки, часы. Вот рассказ одного из них:

«Вскрыл десять могил. Попалась одна с цинковым гробом. Заглянул в окошечко, посветил фонариком, там что-то расплывшееся. Побоялся ломать. Нашел одну серьгу, кресты, пряжки, тесак с немецкой надписью. А вот кореш с пяти могил взял зубы, кольца. Повезло».

Рассказывали о разборках прямо на заброшенных кладбищах. Я представил, как над зияющими могила ми, среди костей и сладковатого трупного запаха дерутся молча, — ножами, лопатами.

«А дубовые гробы не гниют, только крепче от влаги становятся. И трупы в них сохраняются долго».

«Эти записи, сумбурные, — полудневниковые, будут важны мне, потому что несут нервный, чувственный настрой момента. Вонючую тесноту камеры, приукрашенную роскошь воспоминаний о воле, сдавленное существование толпы в квадрате колючей проволоки».

«Петров, 82 года, имеет фронтовые ордена, был разведчиком, сидит вторично, как и первый раз за убийство. Бодр, ночью занимается онанизмом, сотрясая весь ряд кроватей. Рука величиной с три моих, высокий, широкоплечий, но усохший, костистый. За вредность характера носит кличку Бандера. Сидеть ему еще восемь лет, амнистия Горбачева его не коснулась.

Недавно женился на бабе 52 лет, приезжала к нему на свидание. Видно, старушка польстилась на наследство — у Петрова в деревне свой дом. Со свиданий он приходит весь в укусах и засосах. Пахнет от Петрова плесенью старого неухоженного тела. Вся его жизненная сила — в спинном мозге. Головной давно атрофировался.

Вот это — запах распада, костистость фигуры, мутность зрачка боюсь я забыть на воле, если дотяну до нее. Поэтому и обидно терять эти записи, а терять, видно, придется. Очень уж крепко за меня взялись оперы».

«Рассказы о воле у большинства зэков специфичны. Мир с изнанки, порой уродливой. Много рассказов о могильщиках — копателях старых немецких захоронений. Об этом в «Болоте» надо упомянуть обязательно, мера духовного распада при подобном занятии близка к болезни. Затронул меня и рассказ шофера, работавшего на почте.

Оказывается, письма, посылки, бандероли на почтах, в пути следования разворовываются беззастенчиво. Письма просвечивают специальной лампой, изымая те, что с вложенными деньгами. Посылки с указанной стоимостью подменяют. Для этого необходима печать на сургучную нашлепку. Такие печати почти у всех. Он как-то кушал с грузчиками на железной дороге. На столе икра всех сортов, шпроты, деликатесная рыба… Все из посылок».

Мы предаем собак бездумно,

А потом

Они приходят в наши сновиденья,

Помахивая радостно хвостом,

И уши прижимая…

«Эпизод о подарке брату ко дню рождения сборника М. Булгакова. Тут и позерство — вот, мол, мы на зоне щи лаптем не хлебаем, и желание как-то от благодарить за посылки, письма. Правда, ему никогда не понять, как это нечеловечески трудно — достать на зоне книгу Булгакова, которую и на воле добыть нелегко. И не просто достать, но и переслать ее, за швырнуть через кольцо стен, проводов под током, колючей проволоки, запретов мыслимых и немыслимых».

«Первейшая заповедь зоны: никого не бойся, ни у кого не проси, никому не верь».

«В философских и религиозных концепциях некоторые люди изыскивают то, что оправдывает их недостатки. Например, мой доблестный брат в своем увлечении йогой находит обоснование собственной жадности: я, мол, не даю денег взаймы, так как вмешиваться в дела другого человека — вмешиваться в предначертанный цикл удач и неудач этого человека, а следовательно, — в судьбу — бесполезно, а порой и опасно, как для него, так и для меня».

«Валуйтис. Клюка, каждое утро обливается по пояс холодной водой, возраст 78 лет, сидеть еще 6 лет. Пер вый срок отбыл полностью за участие в борьбе «Лесных братьев». Теперь сидит за крупный грабеж. Как-то ему дали по роже — бежал в оперчасть, забыв про клюку с изяществом 20-летнего. Когда работала ко миссия по амнистии, на вопрос о наградах сообщил невозмутимо, что имеет медаль «За оборону Кенигсберга». «Калининграда?» — спросили его. «Нет, Кенигсберга!». «От кого же вы его обороняли?» «От красных, естественно!».

«Щитомордник» — про парня, у которого распухла щитовидная железа. «Кашляй отсюда». «Разорву, как старую грелку». «Таких, как ты, я пять штук в наволочку засуну». Меткий и сочный язык…

«Из беседы двух петухов (гомосексуалистов):

— Ты, жаба, канаешь на хазовку?

— А ты че, урод, раньше не цинканул?

— Я тебя, крыса печная, лукал, падло, проткни слух.

— Шлифуй базар, сявка. Звал он меня!

— Ну, ша, потом приколемся.

Все это без злобы, даже ласково. В переводе звучит так:

— Витя, идешь кушать?

— А ты что раньше не позвал?

— Я звал, ты, видимо, не расслышал.

— Ну, ладно. Пойдем кушать, потом поговорим.

Я знаю, что жаргон давно систематизирован, но все таки по своей филологической привычке отмечаю некоторые нюансы. Вот как, например, звучало бы на жаргоне одно изречение Ленина:

«После шухера начался завал. Деревенский фуден щекотнулся, фраера прикалываются белой птюхой с салом. Питерским надо канать всей кодлой ставить на уши Урал, Волгу и юг. Бабок и стволов с приблудами навалом»».

Речь идет о том, что в восемнадцатом, узнав, что на юге Украины и на Волге население пьет чай с белым хлебом и салом, Ильич бодро обратился к питерскому пролетариату:

«Революция в опасности. Спасти ее может только массовый поход питерских рабочих. Оружия и денег мы дадим сколько угодно».

Все эти воспоминания наяву так меня расстроили, что начало щемит сердце и я, бросив под язык крупинку нитроглицерина, накрылся с головой одеялом и попросил Проводника превратит эти истории в нечто нейтральное. И задремал…

И был день, и было утро. И была поляна, поросшая изумрудной травой и прекрасными, как в сказке, цветами.

И с гулом и треском выполз на поляну ужасный механизм — чумазый, воняющий соляркой, ржавчиной и смертью. И, заунывно ворча, ползла машина по сказочной поляне, вминая и перемалывая траву и цветы. И оставалась за машиной искалеченная земля, в которой виднелись лепестки красных роз, как капельки крови.

И выползла вторая машина, такая же тупая и мерзкая, и, дребезжа металлическими суставами, начала вываливать на убитую землю серый пласт бетона. И так ходили машины друг за другом, а потом уползали в другое место, и вместо поляны с цветами вызревала на боку планеты Земля плоская серая лепешка шершавого бетона.

И вышла стая людей в защитного цвета форме, на плечах их краснели увядшие лепестки, как зловещее предупреждение, как долгий намек. Стая окружила бетонный круг, выползли другие люди — в бесформенных комбинезонах — и каждый нес щит, который устанавливал в определенном месте. На щитах были надписи, «Столовая», «Больница», «ПКТ», «ШИЗО», «Рабочая зона», «Жилая зона»…

И захрипел железный, бесцветный голос, отдавая команды. И серые люди потащились колоннами из одного конца плаца в другой. Они шли гуськом, в затылок друг другу, волоча ноги по бетону с шуршанием, которое издавать могли только полчища тараканов. И, если смотреть сверху, напоминали кишку, которая сжимается и разжимается, пульсирует, перетекая сама в себе, глотая сама себя и выплевывая. Только в сторону столовой колебание кишки ускорялось.

И был день, и был вечер. И металлический голос сказал что-то, и вспыхнули прожектора, высвечивая ржавую проволоку и серую лепешку плаца.

И тогда вышел некто в форме и повесил плакат, на котором было написано:

«Наказ-памятка администрации учреждения освобождающемуся».

«Товарищ … Сегодня вы становитесь полноправным гражданином советского общества, перед вами открываются широкие возможности для честной трудовой жизни. Мы надеемся, что вы пересмотрели свои жизненные понятия, серьезно обдумали со вершенные ранее ошибки. Администрация всемерно стремилась помочь вам осознать свою вину перед обществом, повысить политический, общеобразовательный и культурный уровень, приобрести специальность. Мы выражаем уверенность, что вы будете добросовестно трудиться на благо нашей любимой Родины, строго соблюдать советские законы и правила социалистического общежития. Всегда помните, что где бы ни пришлось вам жить и трудиться, вы обязаны дорожить честью советского гражданина.

В день вашего освобождения даем вам несколько добрых советов. В пути к месту следования ведите себя достойно, не употребляйте спиртные напитки, будь те выдержанными, не заводите случайных знакомств. Прибыв к месту жительства, сразу же обратитесь в милицию. Здесь вы получите паспорт, решите вопрос о прописке, вам окажут помощь в трудовом и бытовом устройстве. Если вы встретите трудности при решении этих вопросов, обратитесь в исполком местного Совета депутатов трудящихся. Согласно действующему законодательству, работа вам должна быть предоставлена не позднее 15-дневного срока со дня обращения за со действием в трудоустройстве. Если встретитесь с трудностями при решении этих вопросов, обратитесь в местную юридическую консультацию, где вам помогут выяснить некоторые правовые вопросы.

Стремитесь к знаниям. Используйте имеющиеся возможности в повышении своей трудовой квалификации и общеобразовательного уровня. Любите книгу, искусство, занимайтесь физкультурой и спортом. Добросовестно выполняйте общественные поручения. Будьте самостоятельны и честны в своих действиях, учитесь разбираться в людях, оценивайте их не только по словам, но и по делам. Если ранее у вас были сомнительные приятели, не восстанавливайте с ними связь. Помните, что хороший друг — это добрый советчик и наставник. Он всегда предупредит от неверного шага.

Будьте хорошим семьянином, воспитывайте детей достойными строителями коммунистического общества. Не омрачайте недостойным поведением своих близких, не лишайте их радостей жизни.

Поддерживайте с нами письменную связь. Сообщай те о своей жизни. Желаем успехов и большого настоящего счастья!

Администрация учреждения».

И был вечер, и очередная «кишка» втянулась в барак. Пятиярусные кровати из переплетенного сваркой железа занимали длинную и высокую комнату с шершавыми серыми стенами. Кишка распалась на составляющие, люди снимали бесформенные комбинезоны и ползли, гремя железом, на свои лежбища.

Некоторые отстегивали протезы-ноги, некоторые снимали протезы-руки. Дед вынул огромную лошадиную челюсть, положил на тумбочку. Кто-то вынул глаз, положил его в кружку с водой. Некто снял голову, пристроил под койкой… Или так показалось?

Пророкотал голос из жести, не стало света, только одна лампочка тускло мерцала в углу. И всхлипы, и стоны заполнили тишину.

И послышалось журчание, и чей-то голос возопил:

— Опять обоссался, козел!

И что-то шлепнулось на пол, как тяжелая надувная лягушка.

И опять была тишина, рассекаемая стонами и всхлипами, и скрежетом зубовным. И в этой тишине ласково ворковали двое мужчин, занимаясь однополой любовью.

И поимел Исаак Якова, а Яков — поимел Моисея, а Моисей никого не поимел, зато его поимел Исмаил.

И вновь был день, и было утро. И «кишка» быстро шоркала, пресмыкаясь в столовую, всасывалась в двери с утробным звуком.

В столовой стояли деревянные корыта, перед которыми имелись лавки. И все садились на лавки и ели болтушку, чавкая и утирая губы. И стояло в углу маленькое корытце, за которым разломили хлеб и Исаак, и Яков, и иже с ними. И хлеб был черный, как смертный грех, и вязкий, как глина.

И вышли все из столовой, вытягиваясь в колонну и шурша ногами. И труд призвал их, в комнате сидели все и вязали сетки-авоськи, уподобляясь многоруким паукам. И кто не вязал, тот пил из кружки жуткой черноты чай.

И вновь вышел некто в форме с красными лепестками погон и повесил большой лист бумаги, на котором было написано:

«К новой жизни»

«Газета осужденных 10-го отряда».

«Наш отряд инвалидный. Но это не мешает нам трудиться на благо общества. Каждый день все, кто может ходить, выходят в рабочую зону и вяжут сетки-авоськи, так необходимые в сельском хозяйстве и для торговых предприятий. В этих сетках будут хранить овощи: картофель, морковь, лук, огурцы, редис. Те, кто ходить не может, с разрешения администрации выполняют эту работу прямо около спальных мест. Так, осужденный Петров, несмотря на преклонный возраст (ему 84 года), выполняет норму не хуже молодых. Особо надо сказать об осужденном Иванове. Он слепой, но все равно стремится быть полезным обществу. Он то же выполняет половину нормы. Нельзя забыть про осужденного Сидорова, который не имеет обеих ног. Отсутствие этих конечностей не отражается на его производительности. Он постоянно перевыполняет норму…».

И подходили к этому листу люди, и читали, и ни кто не смеялся.

И где-то ползли машины, дыша железом, и оставались за ними круглые бетонные пятаки, обносимые проволокой. И шли по планете существа в защитной форме и с красными лепестками на плечах. Шли, охраняя толпы людей в мешковатых комбинезонах. Лиц у этих людей не было, были маски. И никто не умел смеяться.

3

Если читатель еще не запутался окончательно в моих временных скачках и стилистических изысках, напомню: все это — абсолютная реальность и как всякая реальность кажется выдумкой. Мне нет необходимости фантазировать, что-то домысливать или приукрашивать. Это не литературное произведение, а отчет о контакте с иной технологией, не побоюсь сказать — сверхчеловеческой. И, чтоб как-то объяснить те или иные поступки человека, преждевременно эту технологию использовавшего, надобно, наверное, рассказать (пусть отрывочно) его биографию. Не фактическую, а эмоциональную. Его собственную трактовку прожитого, его подсознательные оценки прошлого.

Ну, а сверхпамять Проводника позволяет мне это делать БУКВАЛЬНО.

Почему же я вижу необходимость вводить в отчет биографические экскурсы из жизни человека не слишком умного, тщеславного, неуверенного в себе, и, в то же время, претендующего на роль Бога? Ответ ясен: чтоб мои ошибки стали уроком тем, кто столкнется с чем-нибудь подобным. Как иначе перейти мне к рассказам о попытке клонировать Иисуса Христа, об уничтожении целого поселка, о наивных (как я сейчас понимаю) экспериментах по созданию совершенного общества… Впрочем, с появлением Материализатора я достаточно наломал дров. Обидно, обретя почти абсолютное могущество, я не смог им воспользоваться! Одно утешает — человечество и без меня достаточно наламывает этих самых дров. По сравнению с водопадами крови и слез, пролитых людьми во имя людей мои поступки кажутся мизерными.

А сколь наивно я мыслил в то время, видно из моего видения мира, интерпретированного Проводником в одном из полуснов в больнице, в обычную, достаточно прозрачную аллегорию.

МИР ЗА НЕДЕЛЮ

(хроника ХХ века, композиция)

В огромной пустой комнате играет мальчик. Он бросает в глобус хлебные шарики. То тут, то там на глобусе вспыхивают взрывы.

Глобус растет, превращается в Земной шар. Видна Азия. Европа. Взрывы продолжаются, теперь это на стоящие взрывы, в которых гибнут люди.

Земной шар приближается, вращаясь. Вот уже виден небольшой поселок. Еще ниже. Магазин, у магазина сидят бичи. Они пьяны, но не очень. Все разные, но с общей неухоженностью в одежде и лицах. Чувства у них проявляются с чрезмерной аффектацией, гротескно.

За магазином бесшумно приземляется голубой космический корабль. Оттуда выходит стройный Пришелец. Он, легко ступая, идет к группе у магазина.

Улица в Японии. Нескончаемый поток машин. К перекрестку подходит маленький мальчик, достает из ящичка желтый флажок, идет через дорогу. Все машины остановились, дают ему перейти.

«Дадим шар земной детям… Дадим, как раскрашенный шарик, пусть с ним играют…» (Назым Хикмет).

Чье-то лицо, видное в щель окна. Губы шевелятся, голос слышен плохо:

— Ты хочешь, чтобы дети тебя любили, а сам должен втискивать их в душные формы современной жизни, современного лицемерия, современного насилия. Дети этого не хотят, они защищаются… Голос прерывается, пропадает совсем. Слышен свисток милиционера.

У магазина бичи о чем-то спорят с Пришельцем. Они машут руками, лица их дергаются. Из магазина появляется потрепанная баба с большими темными бутылками в обеих руках. Внимание переключается на нее.

Согбенная фигура Льва Толстого. Он пишет неспешно: «Образование есть потребность всякого человека. Поэтому образование может быть только в форме удовлетворения потребности… Образование на деле и в книге не может быть насильственным и должно доставлять наслаждение учащимся».

Толстой смотрит на написанное и подчеркивает слово «наслаждение».

Группа школьников привязывает к хвосту кота консервную банку. тот шипит, вырывается. Появляется учительница — хорошенькая женщина в спортивном костюме. Школьники разбегаются. Кот бежит в другую сторону, уносясь от грохота банки. Учительница смотрит на кота, чуть заметно улыбается.

В очень чистом небе рекламный самолет пишет буквы:

«Все здоровы: вы, мы, ты,

Если руки вы-мы-ты!».

Дым медленно расплывается над городом…

Стеллаж с потрепанными книгами. На каждой книге — хрустальный колокольчик. Колокольчики тихо звенят. Появляется надпись: «Детям до 16 лет…» Вместо книг — дверь кинотеатра. Выходит распаренная, возбужденная толпа подростков. Слышны реплики: «А он ему как дал!». «А она как снимет кофточку!».

«Ребенок превосходит нас силой чувств. В области интеллекта он, по меньшей мере, равен нам, ему не достает лишь опыта» (Янош Корчак).

Пестрый плакат здравоохранения. Надпись: «Одна пара мух может расплодиться за лето так, что вся планета покроется слоем мух в 14 метров толщиной».

Еле слышно взмывает в небо голубой звездолет. У магазина, не видя его, дерутся бичи.

Толстая женщина несет кошелку с продуктами. Ей жарко, душно. Идет высохший старик с портфелем. Из портфеля высовывается туалетная бумага. Голубоглазый мальчик играет в самолет, жужжит, раскинув руки. Мимо, пробегает измученный кот с консервной банкой. Мальчишка опускает руки, смотрит вслед. Лицо искажает гримаса боли.

Кот врезается в группу бичей. Слышен свисток милиционера. Все разбегаются, остается женщина. Около нее лежит пустая бутылка, красное дешевое вино раз мазано по лицу, изо рта течет желтая струйка, глаза полузакрыты.

Дымят гигантские трубы.

Едет чудовищная, нелепая машина. Она глотает зеленые деревья, выплевывает спички. По тайге за ней тянется широкая просека — шрам. Бьет выброшенная на песок рыба, немо открывая рот.

По школьной тетрадке идет нарисованный лев. В него стреляют карандашные человечки из пулеметов.

Очень старый человек сколачивает гроб. Вдруг задумывается, подбирает какой-то корешок и вырезает красивую голову коня.

В большой башне сидит человек. Он красив. Ночами не спит, ходит по тесной каменной камере. Глаза полны страдания. «Десять лет, — кричит он в гулкую тес ноту башни. — Боже, десять лет!» В ярости колотит кулаком по стене. Стена недвижима. Круглый музыкант играет на трубе. Напротив останавливается мальчишка, сосет лимон. Труба захлебывается, музыка прекращается.

Маленькая девочка кормит несуществующей грудью куклу.

Голубоглазый мальчишка снимает с кота банку. Кот не сопротивляется. Мальчик раскидывает руки, жужжит. В небе расплываются колоссальные буквы:

«Все здоровы: вы, мы, ты,

Если руки вы-мы-ты».

В темнице человек колотит кулаками по каменным стенам. Стены трясутся, рушатся. Человек бежит по зеленому лугу, За лугом что-то грохочет, появляется силуэт машины, изготавливающей спички.

«Если кто-то совершил плохой поступок, лучше его простить. Если он совершил проступок потому, что не знал, теперь он уже знает. Если он совершил проступок нечаянно, он станет осмотрительней. Если он совершил проступок потому, что ему трудно привыкнуть поступать по-другому, он постарается привыкнуть. Если он совершил проступок потому, что его уговорили ребята, он больше не станет их слушать.

Если кто-нибудь совершил плохой поступок, лучше всего его простить, в надежде, что он исправится». (Кодекс детского товарищеского суда Дома сирот Яноша Корчака).

Девочка пускает с балкона мыльные пузыри. С другого балкона девочка пускает бумажную птичку. Птичка парит в воздухе, медленно летит к земле. Тощая дворничиха машет ей кулаком.

Какой-то человек достраивает дом. Дом добротный, каменный. Человек поднимает голову — это заключенный из башни.

На черный бархат падают снежинки. Через лупу они хорошо видны на черном. Все разные.

Голубоглазый мальчик строит самолет. Самолет больше похож на стрекозу. У него четыре крыла — спереди и сзади, крылья прозрачные. Из дома выбегает девочка, которая пускала бумажную птичку. Она останавливается, зачарованная.

По ветру летит большой мыльный пузырь. Солнце играет на его синеватых боках.

Человек из башни достроил дом, обвел его высоким забором, забор обтянул колючей проволокой, во двор выпустил волкодава.

Волкодав бегает по двору, человек выглядывает в окошко.

Мальчик с девочкой испытывают самолет. Самолет шевелит крыльями, как живой, вот-вот взлетит.

По пыльной улице идет оборванная бичиха. Она собирает пустые бутылки, заглядывает в урны, подворотни.

С тихим шорохом взлетает самолет-стрекоза. На нем мальчик с девочкой. Дворничиха внизу машет кулаком, на нее наталкивается бичиха. Женщины начинают ругаться, но голоса их неслышны.

Летит стрекоза с детьми, на лету касается мыльного пузыря, тот лопается со страшным грохотом. Обрывки пленки падают, утолщаясь,

на Землю,

на спичечную машину,

на развалины башни,

на дом с забором,

на магазин,

на толстую женщину с кошелкой,

на старика с портфелем,

на консервную банку…

В огромной пустой комнате играет мальчик. Он бросает в глобус хлебные шарики. Глобус растет, превращается в Земной шар. Вспыхивают взрывы.

Шap приближается, видны контуры материков. Над ними маленькая радужная точка. Это дети на стрекозе-самолете. Рядом летит голубой звездолет. Далеко внизу ветер разносит по небу клочья дымовой рекламы.

Кое-кто, разбирая эти мои обрывки памяти, подумает, что не мог человек быть одновременно аферистом, журналистом, зоологом и поэтом. Ну, насчет поэзии я не заблуждаюсь, в состоянии отличить свои (пусть, порой, удачные) рифмы от поэзии истиной. Журналистом я был не плохим, что, кстати, помогло мне стать и не слишком плохим мошенником. Любовь к животным — черта присущая, даже, Гитлеру. Он, между прочим, разбирался в собаках профессионально. До сих пор с удовольствием вспоминаю его записи о собаках: поэтическая, вдумчивая трактовка поведения животных. Все остальное (алкоголизм, половые извращения, сентиментальность, соседствующая с полным пренебрежением к интересам окружающих, двуличность, мизантропия, перемежающаяся вспышками филантропизма) — все это симптоматика несостоявшегося человека, хитрая адаптация балованного ребенка, которого жизнь не может научить серьезности, инфантилизм души и мозга).

…В газету «Охотско-Эвенская правда» я попал от крайкома КПСС.

В то время я был студентом-заочником третьего курса факультета журналистики, имел два года практики литрабом отдела писем в молодежной газете и пять лет внештатного сотрудничества в ряде газет, не выше областной. Должность ответсека — второго человека после редактора — мне импонировала. Забавен был и поселок, самозванно именующий себя городом Охотском. Люди тут жили рыбой, все остальное было сопутствующим. Бытовало даже выражение: «Охотск стоит на хвосте у селедки». Охотск стоял на узкой косе гравия, врезавшейся в Охотское море. Это был безжизненный уголок, но люди, которым некуда деваться, способны обжить и горный утес. Рыли, например, в гравии лунку, клали туда свежую селедку и картофелину. И вырастал куст, с корней которого можно было собрать десяток мелких клубней. Охотск имел двухэтажную гостиницу, больше напоминавшую общежитие без удобств, ресторан, который днем был обычной столовой, а вечером — плохим кафе и оживлялся по ресторанному только с появлением рыбаков после рейса, завод, производящий дешевое вино «Волжское», которое брало не столько крепостью, сколько вредными фракциями, милицию, КГБ, райком партии и, конечно, редакцию.

Молодых в редакции было двое — я и линотипистка Клава, грудастая девица, делавшая в строке на бора не меньше трех ошибок и жгуче мечтавшая выйти замуж за партийного журналиста. На меня она по сматривала волнующим взглядом, для чего скашивала зрачки к носу, а потом переводила их на правое и на левое плечо — кокетничала. Всем остальным, включая работников типографии, было за сорок, по моим тогдашним понятиям это были глубокие старцы. Каждый имел свои особенности.

Так, заведующий отделом пропаганды страдал «сонной» болезнью. Не знаю, как она называется в медицине, но спал он в полном смысле слова на ходу. Все его движения были замедленные, мышление невероятно заторможено. Десятистрочную заметку он обрабатывал больше часа. При всем этом он обладал невероятным, хотя и непроизводительным трудолюбием сидел за своим столом больше всех, приходил задолго до начала рабочего дня, а уходил затемно. Материал он собирал в основном по телефону, в трубке его не торопливый голос с долгими паузами производил впечатление начальственного, важного человека. То, что паузы сопровождались закрытием век и посапыванием, на значимости монолога не отражалось. Если добавить, что «зав» был еще и принципиальным парторгом редакции, портрет его будет почти полным. Редактор, крупный мужчина с благородной сединой на висках по фамилии Турик (запомнилась необычная фамилия), внимания своего удостаивал только литературную страничку. Он лично правил материалы этой полосы, среди которых мне запомнился шедевр бригадира рыболовецкой бригады: «…Галька с писком вылетает из-под гусениц подчас. Трактор пятится, но тащит — тяжки рама и кунгас…». И так на пяти страницах. Поэма, в которой подробно описывался производственный процесс бригады, называлась «Славная путина». Кроме литературной полосы, выходившей раз в неделю, и застарелого цирроза печени, Турика ничего больше не волновало. Хороший был редактор. Заведующий отделом промышленности, несмотря на полноту, был живчиком. Вечно он мотался по командировкам, материалы выдавал большие, что страшно меня нервировало, так как его «кирпичи» трудно было разместить в полосе. Я тогда вводил брусковые макеты, стараясь, чтоб газета версталась свободно, с воздухом, с обведением заметок рамочками, большим количеством клише. Промышленник же считал, что внешний вид не играет роли, главное — уместить на поло се как можно больше текста. В качестве примера он показывал мне «слепые» страницы газет 30-х годов, где, кроме бисерного шрифта и заголовков, ничего не было. Остальные сотрудники как-то не запомнились. Да, был еще печатник, забавный старикан с ясным умом и веселым нравом. Мы с ним часто после работы по сиживали за бутылкой-другой «Волжского», именуемого в народе «маласовкой» — по фамилии председателя рыбкоопа Маласова, он рассказывал мне о смешных и страшных временах, когда за перенос строки могли посадить. Например, «бригады коммунистического труда». При переносе на отдельной строке получается «гады коммунистического труда». Какой, спрашивается, дурак будет читать строку отдельно. А вот читали же, читали и сажали.

Уже при мне приняли фотографа со смешной фамилией Балабас. Особенностью его фоторепортажей была невероятная статичность снимков. Казалось, что он работает старинным фотоаппаратом, требующим для экспозиции несколько минут. Люди на его снимках застывали в нелепых позах с вытаращенными глазами. Своим шедевром он считал снимок девушки-шофера, приглаживающей перед автомобильным зеркалом волосы. У девушки было выражение мученицы, занимающейся этим делом с начала века. Производила впечатление и текстовка к снимку, которую я из озорства пустил в печать без правки. «Никаких тебе забот, шофер второго АТП Галя Зайцева», — было написано на ней. Дальше рассказывалось, что она не нарушает трудовую дисциплину и участвует в общественной жизни автохозяйства. Галя потом приходила с гаечным ключом, искала фотографа…

Меня этот Балабас невзлюбил с того дня, когда стало известно, что нам дадут одну двухкомнатную квартиру на двоих. Чтоб завладеть жильем в одиночку, фотограф срочно женился на линотипистке, которая с не меньшей скоростью родила ему двойню. Так как роды имели честь свершиться через семь месяцев после бракосочетания, а Балабас приехал в Охотск ненамного раньше, у него возникли нездоровые подозрения, которые опять-таки обратились в мой адрес. Текла газетная текучка, и подошла пора кетового промысла. «Рунный ход кеты», как зовут это время в поселке, сопровождается выходом на ее отлов почти всех жителей поселка. Красная рыба — кета, горбуша, нерка — поднимается по горным речушкам, чтобы выметать в родимых местах икру и умереть. Берега в устьях рек буквально золотятся в это время от несвоевременно отошедшей икры, а сама рыба идет так густо, что воткнутая в одну из них острога продолжает двигаться против течения вместе с рыбой, не тонет. Берут кету обычно ставными неводами, забрасывая сети с кунгасов, — огромных килевых баркасов. За две-три недели можно заработать большие деньги, поэтому на промысел выходят служащие контор, учителя — все, кто только может. Естественно, газета отмечает это как массовый патриотизм в добыче для народа «красного золота».

Ряды сотрудников редакции заметно поредели, они добывали «красное золото», а я отдувался, высасывая материалы из пальца и телефонной трубки. Как раз приближалось время экзаменов в училище педагогов для народностей Крайнего Севера, требовалась статья, которую я выдал за полчаса. Не знаю, куда уж там смотрела цензура, но статья была опубликована на второй полосе, а к обеду на весь тираж наложили арест, и меня забрали в КГБ.

Называлась статья «Стать педагогом», речь в ней шла об ответственности хорошего преподавателя перед будущим, о трудностях этой профессии. «Придет время, — писал я, — и профессия педагога станет самой престижной, как профессия врача. И стать учителем будет так же трудно, как космонавтом. Ведь нагрузки, испытываемые учителем истинным, не меньше, чем у космонавта, а ответственность неизмеримо большая. Хороший учитель должен быть и психологом, и артистом, и спортсменом. А главное, он должен быть, безусловно, порядочным и добрым человеком, ибо любые знания, которыми он обладает, ничто, если он не обладает добром и любовью». В КГБ с меня сняли допрос, следователь интересовался, кто научил меня написать такую нехорошую, реакционистскую статью, понимаю ли я, что это ревизия идей марксизма-ленинизма и так далее. Он положил передо мной рецензию преподавателей училища, где говорилось, что, согласно мнению автора, учителей надо испытывать в барокамерах и где, интересно, автор найдет таких учителей? Кроме того, меня обвиняли в левом и правом уклонизме и централизме. Даже приведенную мной цитату Маркса о том, что «…в науке нет широкой столбовой дороги…» сочли в моей трактовке провокационной. «Педагогика — это не наука», — доказывали рецензенты.

Помотав мне нервы до вечера, комитетчики взяли подписку о невыезде и пообещали вернуться к беседе после собрания редакционного коллектива. Собрание не заставило себя долго ждать. И слово на нем было дано каждому.

Спящий зав, сонно моргая, сообщил, что статья написана с целью дискредитировать коллектив. Зав живчик добавил, что она отдана в печать во время путины сознательно, чтобы обмануть бдительность занятых на рыбалке людей. Редактор обиженно сказал, что я веду себя дерзко и даже не поставил в номер последнее стихотворение бригадира, хотя имел его распоряжение поставить (стих, как помню, начинался трагически: «Кета умирает молча…»). Линотипистка, пошептавшись с мужем, выдала:

— Его надо из комсомола исключить!

Я подумал, что это сделать трудно, хотя бы потому, что учетная карточка хранится у меня дома, а отметки об уплате членских взносов я еще со школы делаю личной печатью, обмененной у комсорга на перочинный ножик. В армии меня пять раз исключали. По разу в каждой части.

Представитель райкома откашлялся.

— Я рад, — сказал он, — что мнение членов редакции единодушно. В наши ряды проник враг, его статья не просто глупость начинающего журналиста, а сознательный выпад против наших славных педагогов, ревизия идей ленинизма и учения партии. Мне думается, что наш бывший, — я полагаю бывший? — он взглянул на Турика и тот согласно закивал в ответ, — сотрудник и в университет проник обманом, что его гнилое нутро проявилось в такой ответственный момент, как путина, недаром. Не исключено, что его действия координируются оттуда… — В мертвой тишине он указал куда-то на восток, в сторону Камчатки. — Впрочем, этим занимаются специальные органы. Нам же всем случившееся должно быть уроком. С вами, — кивок в сторону редактора, — и с вами, — кивок в сторону парторга, — мы поговорим на бюро. Не думайте, что халатность останется безнаказанной. Он сел и все посмотрели на него. А райкомовец смотрел на меня с явным ожиданием раскаяния и мольбы о прощении с моей стороны. Это давало возможность оценить статью как простую глупость молодого недоучки, тогда меньше тумаков доставалось всей цепочке — от редактора до райкомовских боссов. Все посмотрели на меня.

— Спасибо за урок, — сказал я. — Учту все, что тут сказано.

Я встал и вышел…

* * *

А вот, еще одно воспоминание. С элементами мистики. Впрочем, я всегда больше жил в мире воображаемом. Может быть, я всегда был немного шизиком?

* * *

Серое небо падало в окно. Падало с упрямой бесконечностью сквозь тугие сплетения решетки, зловеще, неотвратимо.

А маленький идиот на кровати слева пускал во сне тягуче слюни и что-то мурлыкал. Хороший сон ему снился, если у идиотов бывают сны. Напротив сидел на корточках тихий шизофреник, раскачивался, изредка взвизгивал. Ему казалось, что в череп входят чужие мысли.

А небо падало сквозь решетку в палату, как падало вчера и еще раньше — во все дни без солнца. И так будет падать завтра.

Я лежал полуоблокотившись, смотрел на это ненормальное небо, пытался думать.

Мысли переплетались с криками, вздохами, всхлипами больных, спутывались в горячечный клубок, обрывались, переходили в воспоминании. Иногда они обретали прежнюю ясность и тогда хотелось кричать, как сосед, или плакать. Действительность не укладывалась в ясность мысли, кошмарность ее заставляла кожу краснеть и шелушиться, виски ломило. Но исподволь выползала страсть к борьбе. K борьбе и хитрости. Я встал, резко присел несколько раз, потер виски влажными ладонями. Коридор был пуст — больные еще спали. Из одной палаты доносилось надрывное жужжание. Это жужжал ненормальный, вообразивший себя мухой. Он шумно вбирал воздух и начинал: ж-ж-ж-ж-ж… Звук прерывался, шипел всасываемый воздух и снова начиналось ж-ж-ж-ж-ж…

К 100-летию со дня рождения Ленина ребята в редакции попросили меня выдать экспромт. Я был уже изрядно поддатым, поэтому согласился. Экспромт получился быстро. Еще бы, уже какой месяц наша газета, телевидение, другие газеты и журналы надрывались — отметим, завершим, ознаменуем. Придешь, бывало, до мой, возьмешь областную газету: «коллектив завода имени Куйбышева в ознаменование 100-летия со дня рождения…». Возьмешь журнал: «Весь народ в честь…». Включишь радио: «Готовясь к знаменательной дате, ученые…». По телевизору: «А сейчас Иван Иванович Тудыкин — расскажет нам, как его товарищи готовятся к встрече мирового события…». Электробритву уже остерегаешься включать: вдруг и она вещать начнет? В детском садике ребята на вопрос воспитательницы: «Кто такой — маленький, серенький, с большими ушами, капусту любит?» — уверенно отвечали: «Дедушка Ленин». Вот я и написал экспромт, который осуждал подобный, большей частью малограмотный, ажиотаж. Кончался стих так:

А то, что называется свободой,

Лежит в спирту, в том здании, с вождем…

Стихи шумно одобрили. Наговорили мне комплиментов. И в продолжении гульбы я листик не сжег, а просто порвал и бросил в корзину. Утром, едва очухавшись, я примчался в редакцию. Весь мусор был на месте, уборщица еще не приходила, моего же листа не было. Я готовился, сушил, как говорят, сухари, но комитетчики уже не действовали с примитивной прямотой. Судилище их не устраивало. Меня вызвал редактор и сказал, что необходимо пройти медосмотр в психоневрологическом диспансере. Отдел кадров, мол, требует. Что ж, удар был нанесен метко. Я попрощался с мамой, братом и отправился в диспансер, откуда, как и предполагал, домой не вернулся.

Стоит ли пересказывать двуличные речи врачей, ссылки на переутомление, астению, обещания, что все ограничится наблюдением непродолжительное время и легким, чисто профилактическим, лечением. Скорая помощь, в которой меня везли в психушку, мало чем отличалась от милицейского «воронка», а больница своими решетками и дверьми без ручек вполне могла конкурировать с тюрьмой.

Для меня важно было другое — сохранить себя. И я придумал план, который несколько обескуражил врачей. Я начал симулировать ненормальность. С первого же дня.

«Честные и даже нечестные врачи, — рассуждал и, — должны испытывать неудобство от необходимости калечить здоровых людей по приказу КГБ. Если же я выкажу небольшие отклонения от нормы, вписывающиеся в диагноз, они будут довольны. Ведь тогда варварский приказ можно выполнять с чистой совестью. Значит, и лечение будет мягче, не станут меня уродовать инсулиновыми шоками, заменившими электрошоки, но не ставшими от этого более приятными или безобидными, не будут накапливать до отрыжки психонейролептиками и прочей гадостью. Я же буду тихий больной с четким диагнозом».

Врачу я сказал следующее:

— Не знаю, как уж вы меня вычислили, но теперь придется во всем признаться. Дело в том, что у меня есть шарик, который никто, кроме меня, не видит. Он все время со мной, он теплый и, когда я держу его в руке, мне радостно и хорошо. Но умом я понимаю, что шарика не должно быть. Но он есть. Все это меня мучает.

Врач обрадовался совершенно искренне. Он не стал меня разубеждать, напротив, он сказал, что если я шарик чувствую всеми органами, то есть вижу, ощущаю, то он есть. Для меня. Потом он назвал запутанный тер мин, объяснив, что подобное состояние психиатрии известно, изучено. И что он надеется избавить меня от раздвоения сознания.

И потекла моя жизнь в психушке, мое неофициальное заключение, мой «гонорар» за стихи. Труднее всего было из-за отсутствия общения. Почти все больные или были неконтактны вообще, или разговаривали только о себе. Подсел я как-то к старику, который все время что-то бормотал. Речь его вблизи оказалась довольно связной. Я от скуки дословно записал рассказ этого шизика, его звали Савельичем.

Рассказ шизофреника Савельича

«… Я его держу, а он плачет, ну знаешь, как ребенок. А мать вокруг ходит. Я стреляю, а темно уже, и все мимо. Потом, вроде, попал. Ему лапки передние связал, он прыгает, как лошадь. Искал, искал ее — нету… А он отпрыгал за кустик, другой и заснул. Я ищу — не ту. Думаю: вот, мать упустил и теленка. А он лежит за кустиком, спит. Я его взял, он мордой тычется, пищит. Я его ножом в загривок ткнул. А живучий! Подвесил на дерево и шкурку чулком снял, как у белки;

Вышло на полторы шапки, хороший такой пыжик, на животе шерстка нежная, редкая, а на спине — хорошая. А мать утром нашли с ребятами в воде. Я ей в голову попал, сбоку так глаз вырвало и пробило голову. Мы там ее и бросили, в воде, — уже затухла. Через месяц шел, смотрю — на суше одни кости. Это медведи вытащили на берег и поели. Геологу сказал: ты привези мне две бутылки коньяка и помидор. Шкуру эту вывернул на рогатульку, ножки где — надрезал и палочки вставил, распорки. Когда подсохла, ноздря прямо полосами отрывалась. Сухая стала, белая. Я ее еще помял. Хорошая такая, на животе реденькая, а на спинке хорошая. А он, гад, одну бутылку привез, а помидор не привез».

Савельич вел свой рассказ без знаков препинания, то бишь, без пауз, а также без интонационных нюансов. Все, что я тут написал, у него было выдано ровным, монотонным голосом, как одно предложение. Он когда-то работал в геологии, этот шизик, потом спился. Но вот убийство лосенка запомнилось и изрыгалось из больной памяти, как приступы блевотины. Симуляция от меня особых забот не требовала. Во время обходов, при встрече с сестрами я делал вид, что в руке что-то есть, прятал это что-то, смущался. Со временем я и в самом деле начал ощущать в ладони нечто теплое, пушистое, живое, радостное. Это и тревожило, и смущало.

И все же в больнице было тяжело. Изоляция, большая, чем в тюрьме. Особенно трудно было в первое время и в надзорке — так называют наблюдательную палату, где выдерживают вновь поступивших, определяя; куда их разместить: в буйное или к тихим. В наблюдательной я никак не мог выспаться. Соседи корчились, бросались друг н друга, там все время пахло страхом и едким потом вперемешку с кровью. Когда же меня, наконец, определили в тихую пала ту, я начал балдеть от скуки. Главное, книг не было. А те, что удавалось доставать у санитаров, отбирали, ссылаясь на то, что книги возбуждают психику. КГБ придумал неплохую инквизицию с надзирателями в белых халатах. Одно время меня развлекал человек-собака. Он считал себя псом на все сто процентов, на коленях и локтях от постоянной ходьбы на четвереньках образовались мощные мозоли, лай имел разнообразные оттенки, даже лакать он научился. Если невзлюбит кого-нибудь — так и норовит укусить за ногу. А человеческие укусы заживают медленно. Но в целом, он вел себя спокойно.

Я очень люблю собак. Поэтому начал его «дрессировать». Уже через неделю шизик усвоил команды: «сидеть!», «лежать!», «фу!», «место!», «рядом!», «ко мне!». Он ходил со мной, держась строго у левой ноги, вы прашивал лакомство, которое аккуратно брал с ладони — у меня теперь халаты были набиты кусочками хлеба и сахара, — и мы с ним разучивали более сложные команды «охраняй!» «фас!», «принеси!» и другие. К сожалению, «пса» перевели все же в буйное отделение. Когда я был на процедурах, он попытался войти в процедурную и укусил санитара его туда не пускавшего. Санитар же не знал, что «пес» должен везде сопровождать хозяина. Я по нему скучал. Это был самый разумный больной в отделении.

Шел второй месяц моего заключения. Мозг потихоньку сдавал. Сознание было постоянно затуманено, я воспринимал мир, как через мутную пелену. Редкие свидания с братом в присутствии врачей не утешали, а, скорей, раздражали. Я же не мог ему объяснить всего, не хотелось его впутывать в политику. Начала сдавать память. Раньше я от скуки все время декламировал стихи. Это единственное, чем мне нравится психушка — не вызывая удивлении окружающих. Все чаще я гладил шарик, розово дышащий в моей ладони. От его присутствия на душе становилось легче. Мир, заполненный болью, нечистотами, запахами карболки, грубыми и вороватыми санитарами, наглыми врачами, как бы отступал на время.

Но из больницы надо было выбираться. Погибнуть тут, превратиться в идиотика, пускающего томные слюни, мне не хотелось. И если план мой вначале казался безукоризненным, то теперь, после овеществления шарика, в нем появились трещины. Мне почему-то казалось, что, рассказывая врачам об изменении сознания, о том, что шарика, конечно, нет и не было, а было только мое больное воображение, я предам что-то важное, что-то потеряю.

Но серое небо все падало в решетки окна, падало неумолимо и безжалостно. Мозг начинал пухнуть, распадаться. Требовалась борьба, требовалась хитрость. И пошел к врачу.

…Через неделю меня выписали. Я переоделся в нормальный костюм, вышел во двор, залитый по случаю моего освобождения солнцем, обернулся на серый бетон психушки, вдохнул полной грудью. И осознал, что чего-то не хватает.

Я сунул руку в карман, куда переложил шарик, при выписке, из халата. Шарика не было! Напрасно надрывалось в сияющем небе белесое солнце. Напрасно позвякивал трамвай, гудели машины, хлопали двери магазинов и кинотеатров. Серое небо падало на меня со зловещей неотвратимостью. Я спас себя, свою душу, но тут же погубил ее. Ведь шарика, — теплого, янтарного, радостного, — не было. Не было ни когда.

Самое любопытное, так это то, что КГБ всерьез мной занимался. А мне было забавно. Хотя никакой особой ненависти я к советской власти не испытывал. Если не считать той неприязни, которую я испытывал и испытываю к любой власти в любом проявлении.

Желание третье

1

Наступало время выписки из кардиологического отделения. Теперь меня по законам советского времени должны были определить в санаторий для реабилитации. Должны, если бы я где-то работал. Увы, из районного КБО фотографа Ревокура давно уволили, да и след мой уже, наверное, потеряли. Кроме того, мне вовсе не хотелось возвращаться в эту полубурятскую деревеньку. Теперь, с Проводником на запястье и после лечения, я чувствовал себя гораздо бодрее и рассчитывал на крупные достижения.

Для начала следовало достать денег. Немного у меня еще оставалось с того происшествия на вокзале, когда я при помощи Проводника произвел первый в своей многогрешной жизни гопстоп. Но я хотел в хороший санаторий, а это требовало соответствующих связей. (Напомню, что дело происходило в СССР, где связи — лучше партийные — давали большие возможности). Деньги могли помочь организовать связи, а дальше — по нарастающей. Опыт имелся. И журналистский, и аферистский.

До сих пор жалею, что разрушилась однопартийная система. Так было легко управлять этими запрограммированными коммунягами! Я знал как с ними разговаривать, кем представляться, на чем играть. И обычно получал то, что мне требовалось. По крайней мере, в районном масштабе. Хотя, приходилось и с областным (и, даже, краевыми) монстрами успешно сотрудничать.

Хотя, вру — не жалею. Так, некоторая ностальгия. Детская болезнь левизны.

Значит, следовала достать деньги для раскрутки. В больнице, где я лежал, была охраняемая палата. Там приходил в себя после сердечного спазма подследственный крупного масштаба. Еще бы, не крупного, коли у его палаты постоянно дежурили два мента. Будь он фигуркой помельче, лежал бы в тюремной больничке. Я решил с ним законтачить.

Сделать это было не слишком трудно. Вечером я надел халат врача (они свободно висели в гардеробной; золотое время совдепии), белую шапочку и нахально прошел в запретную палату, помахивая стетоскопом, который спер из ординаторской.

— Ну-с, больной, — сказал я, подходя к кровати, на которой лежал широкомордый мужик лет сорока. Его живот высоко вздымался над горизонталью одеяла. — Как мы себя чувствуем?

— Что-то я вас не знаю, доктор, — ответил мужик тоненьким голосом, дисгармонирующим с его внешностью, — вы раньше ко мне не приходили?

— Тише, урод, — прошипел я, — я такой же, как ты, больной. Тянул срока, сейчас на мели, хочу тебя выручить. Говори быстро, что надо? Может цынкануть кому что? Или ксиву хочешь заслать?

— Вы меня с кем-то путаете, доктор, — нахально пропищал мужик.

— Думаешь, я — наседка! Дубина стоеросовая! Посмотри вниз.

Он посмотрел на мои больничные, растоптанные шлепанцы, на пижамные брюки, нагло торчащие из-под халата. Промолчал.

— Я же рисковал, сюда идя, менты могли врубиться. Или ты по фене не сечешь? Если я тебя вытащу на волю, сколько забашляешь?

(В ту пору кроме жаргона в лексике активно присутствовали жаргонизмы лабухов — музыкантов. Чувак, чувиха, башли, лабать… Нынче эти слова забылись, в русский язык активно вторгается тюремная фразеология.)

— Надо подумать, — пискнул толстяк.

— Думай, — я пошел на выход, моля Бога, чтоб менты не посмотрели на мои ноги.

Ушел я удачно, скинул халат, вернул инструмент на место, а сам уселся на кровать и по привычке, последнее время появившейся, спросил беззвучно у Проводника:

«А твое мнение каково на этот счет?»

«Все очень просто, — прозвучал у меня в голове Проводник, — его надо вывести так, чтоб никто не заметил. Лучше сделать это не вечером, а часов в пять утра: именно в это время у людей наиболее сильно разлитое торможение».

«Хорошо говоришь, особенно мне нравиться твой совет о том, что сие дело надо произвести незаметно».

И тут, неизвестно уж по какой ассоциации, я вспомнил цирк, стандартный номер иллюзионистов говорящей головой.

«Система зеркал — вот, что нам нужно! Система зеркал и обычная каталка процедурной сестры с инструментами. Он, хоть и толстый, но ненадолго поместится там.»

«Идея хороша, — незамедлительно отозвался Проводник. Как ты ее собираешься реализовать?»

«Собираюсь… Очень просто. Я, вроде, уже ходячий…».

Действительно, дальнейшее не требовало особого ума. Я отпросился у доктора в город, пообещав не напрягаться, пользоваться такси и вернуться к обеду. Деньги еще оставались, их мне вполне хватило на поездку на тачке в цирк и обратно. Я вернулся к обеду, а вечером ко мне пришел первый посетитель. Пришел в положенное по «уставу» советской больницы время, пробыл у меня час, ушел и следующий раз явился через сутки поздно вечером, во время для свиданий не положенное, и принес объемный пакет. Я отдал ему все свои деньги, что-то около 120 рублей (речь идет о старых, полноценных рублях, о времени, когда десяти рублей хватало на ресторан), пообещав остальные после окончания задуманной операции.

Ночь я почти не спал. Хотя мог спать спокойно — Проводник прекрасно справлялся с ролью сверхточного и сверхнадежного будильника.

Под утро я встал и прошаркал больничными тапочками в туалет. Открыл окно, впустил девушку — ее я нанял там же, в цирке, с подачи иллюзиониста, и пока она одевала халат, раскрыл складную каталку процедурной сестры. И каталка поехала в охраняемую палату. (Девушка мне понадобилась по простой причине: советский дежурный врач в предутренние часы спит, а не шляется по палатам).

Через пять минут каталка вновь въехала в туалет. Попискивая, толстяк выбрался из поддона каталки. Я сложил ее, стараясь не греметь зеркалами, вручил девушке:

— С машиной все нормально?

— Ждет.

— Отвезете этого туда, куда скажет. Он рассчитается с твоим шефом полностью. Удачи.

Я поддержал неуклюжего толстяка под локоть, закрыл за ними окно и пошел спать.

Как я и ожидал, беглый толстяк умел быть благодарным. Уже к вечеру второго дня ко мне прибыл посетитель, поинтересовавшийся моими желаниями.

— У меня, золотая рыбка, — сказал я посланцу невозмутимо, — желания большие. Или никаких. Одно из двух.

— Ну, наглеть то не надо, — сказал посланец.

— Я и не наглею. Передайте вашему шефу, что он сам знает, сколько стоит его свобода и благополучие. Мне, знаете, как-то, даже, неловко оценивать его личность. Обидеть могу, посчитав дешево.

Психологически я был точен. Никакой человек не хочет казаться дешевкой! А уж, для уголовного авторитета — такое вообще позорно.

На следующий день тот же посланник вручил мне три сберкнижки на предъявителя в разные сберкассы и толстую пачку 25 рублевок.

Врач посоветовал первое время не менять резко климат. Ну и, естественно, не напрягаться, соблюдать дозированные нагрузки, каждые десять дней делать в поликлинике кардиограмму. Он посетовал, что не может отправить меня в реабилитационный санаторий, так как я нигде не работаю.

— А платные есть? — поинтересовался я.

— Конечно. В Мальте, например. Семьдесят пять рублей за две недели. Очень хорошие условия. Сосновый бор, комфорт. Я могу позвонить, договориться.

— Буду вам благодарен, доктор. Только мне хотелось бы в палате на одного.

— Это будет стоить дороже.

— Доктор, дороже всего здоровье.

Через час проблема была решена. Санитарка уже успела сбегать по моей просьбе в магазин, так что доктор получил в качестве презента коньяк, чем был весьма доволен. И вызвал мне такси.

Даже не верится, что было время, когда поездка в такси за город стоило всего пять рублей!

* * *

Деревянные теплые коттеджи санатория стояли в густом бору. Не сосновом, как думал врач, — в кедровом. А кедр — дерево уникальное, целебное…

Боюсь, что у читателя сложилось впечатление обо мне как об алкоголике и уголовном элементе. Отнюдь, я вырос в профессорской обывательской семейке, о которой до сих пор вспоминаю с раздражением, (там царил дух местечковой еврейской лавочки, перемешанный с провинциальной роскошью купечества); получил хорошее разностороннее образование (хоть и не законченное официально); бывал удачлив и в работе, и в карьере, и материально жил выше среднего. Но все время считал жизнь игрой, романтику искал в отношениях с людьми, сказку. Скорей всего и пить начал из-за непохожести жизненной серости и бесчестности с розовыми идеалами. Короче, долго оставался книжным мальчиком и жил понарошку, покрываясь шрамами и не делая выводов. Старшие благополучные братья считали, что у меня отсутствует «детектор ошибок».

Почему я столь подробно описываю некоторые эпизоды своей биографии? Прежде всего хочу, чтоб исследователи смогли лучше понять характер человека, которому суждено стало одеть доспехи Бога.

Я до сих пор не способен судить о себе самом объективно. Считается, что мозг человека никогда не сможет понять самого себя. Если б смог, тогда и змея, жующая свой хвост, смогла бы его заглотить полностью. Наверное, в попытке постичь себя мозг и создает все более совершенные «костыли»-компьютеры. Не исключено, что искусственный интеллект осознает человеческий и тогда превзойдет его. Мой Проводник — один из вариантов. Страшно подумать о могуществе цивилизации, его создавшей.

Предвижу, что любитель простенькой фантастики уже матерится и жалеет, что взялся за эту книгу. Нет приключений, нет чудес, ни одного дракона не появилось. Дракон присутствует в книге с самого начала. Только его не видно, он внутри героя, автора. Впрочем, в читателях тоже живут драконы. В каждом. И все разные — у кого-то мелкие и поганенькие, у кого-то крупные и алчные. А тех, кто ждет приключений, разочарую. Я еще вначале предупреждал, что моя книга — своеобразный, полухудожественный дневник необычайных событий, интересный прежде всего для ученых и людей мыслящих. Развлечений в своих записях я не сулил и не готовил. Горький реализм с неумелыми литературными изысками. (Признаю, во многих из нас кроме драконов живет еще и графоман. Во мне — это уж точно. Но по-прежнему пользоваться услугами Проводника для стилистической правки я не желаю).

Вернемся в кедровый рай. Именно там меня настигла завистливая судьба, лишив Проводника и, заодно, свободы. О Проводнике я жалел больше.

Не буду размазывать, как говорил Беня, манную кашу по чистому столу. В первый же вечер я ухитрился напиться, поссорился с каким-то мужиком, толкнул его, он упал около аллеи и, вместо того, чтоб встать и надавать мне тумаков, начал стонать и корчиться. Я с ужасом подумал, что у него слабое сердце, как у меня, и мне придется отвечать. Но действительность оказалась еще хуже. Он напоролся на ржавый штырь арматурины, не видимый под слоем опавшей хвои, напоролся анусом, пробил себе прямую кишку.

Ситуация, прямо скажем, парадоксальная. Вероятность, как подсчитал Проводник, одна миллионная. Того, что именно тут, именно в это время, именно я толкну, именно этого мужика и он напороться именно этим местом. Возможность попадания в этого мужика метеорита и то большая: одна семисоттысячная. Ну, а если прибавить к этому тот факт, что мужик оказался партийным начальником, то можно доводить случайность события до еще менее возможной.

Признаться, мне всю жизнь везло на невероятные совпадения. Как-то стоял на мосту, увидел двух лебедей, летящих низко. Только подумал, что могут задеть за провода, как один из них зацепился и упал к моим ногам в смертельной агонии, провод разрезал ему плечо и шею. Телевизор как-то включил, а оттуда: «Выключи сию же минуту». Я выключил от неожиданности, рассмеялся, снова включил… «Выключи, кому говорят!» — даже экран еще не успел прогреться. И так три раза. Последний раз я уже из озорства попробовал, пару минут спустя.

С Девочкой у меня совершенно парадоксальная встреча произошла. Я специально написал Девочка с большой буквы. Это был не ребенок, это было нечто запредельное. Случилось наше с ней знакомство гораздо позже описываемых событий. Когда я отсидел за хулиганство с тяжелыми для здоровья пострадавшего последствиями и уже во время перестройки искал, куда приткнуться, чем заняться, подрабатывая мелкими аферами. Об этом я еще расскажу. Более того, обретя Проводник, я заново «прокачал» ситуацию с Девочкой, вспомнил другие «странности» своей биографии и появилось у меня сомнение в случайности встречи. Не был ли это своеобразный тест иного разума (тест или ряд тестов), которому подвергли предполагаемого носителя Проводника?

А пока я суетился вокруг пострадавшего, ничего не мог понять, сердце опять закололо, я нитроглицерин принял и, почти полностью протрезвев, поплелся спать. Разбудили меня менты. Два месяца промаялся в СИЗО, получил полновесных пять лет и отсидел их сполна, схлопотав уже в конце срока двухгодовалую добавку за бунт в зоне, к которому ни малейшего отношения не имел. Использовали, как козла отпущения.

О зоне рассказывать не буду, уже несколько зарисовок на эту тему вставил в текст. Тем более, что разницы никакой нет, что одна ходка, что — вторая… Скорее, важно рассказать, как я на весь этот период остался без Проводника.

Дело в том, что брали меня мусора достаточно вежливо. Отчасти, потому что обвинение не было еще конкретизировано, отчасти из-за того, что не знали толком, кто я такой. А санаторий для лиц высокопоставленных, так что осторожничали краснопогонники. Это потом у они надо мной потешились, когда узнали, что я бывший зек и алкаш. А я, проснувшись, прежде всего мечтал похмелиться. Поэтому попросил их подождать, а сам сбегал в буфет, бахнул как следует, с собой прихватил пузырь «Аиста», курево, жрачки. Чувствовал, что могу загреметь. Ну, а возвращаясь, понял, что браслет они с меня снимут. При первом же шмоне. С кожей, если потребуется.

Чего-чего, а лишиться космического советника — лучше жизни лишиться. Убежать я сейчас не смогу, некуда, да и сердце в любой момент может не выдержать. Так что лучше спрятать это сокровище, а потом вернуть. Ради такого и ожидать будет сладко, любой срок выдержу. Тем более, что сейчас они меня в больничку должны направить, а не в камеру. Я все же только-только после инфаркта, все документы на руках.

И я спрятал браслет. С трудом уговорив отпустить мое запястье, зарыл его в лесу под неприметным кедром среднего размера. Сперва хотел под пнем, но подумал, что пень могут выкорчевать. Хотел под высоким красавцем, но тоже не рискнул, а вдруг этот кедр какому-нибудь боссу понравиться и его увезут. А вот среднее дерево долго стоять будет.

Я рыл голыми руками, спешил, то и дело отхлебывал коньяк, под язык бросил целую пригоршню нитроглицерина, сбил ногти, ободрал костяшки до мяса. Но справился. Упрятал величайшую ценность Земли глубоко под корни, зарыл и заровнял отверстие. И пошел к ментам, которые не отказались выпить со мной «на дорожку», да так не отказались, что пришлось мне во второй раз в буфет идти.

Так что прибыл в КПЗ хмельной, там еще угостил дежурного, получил отдельную камеру и овчинный тулуп для тепла и мягкости. Это уже после встречи со следователем условия содержания стали обычными. Хотя послаблений как инфарктник я добился. Что, впрочем, меня от максимального срока не уберегло.

Отбывал в Краслаге (Красноярский край, зона строго режима — Решеты), будто в Иркутской области лагерей не хватает всех режимов. Перед звонком в зоне замутили небольшой бунт, а следственная комиссия, выбирая виноватых, включила в их число и меня. И уже после перестройки я, совершенно отвыкший от вольной жизни, получил справку об освобождении и старый паспорт со штампом о выписке с прежнего места жительства. Ехать я мог на все четыре стороны, денег мне государство дало на первое время вполне достаточно (по мнению государства) — 35 рублей (Тут и дальше, чтоб не путаться, я буду пользоваться курсом рубля на время написания мемуара — 2000 год). И добраться сразу до тайника я не мог. Поэтому дальнейшее более подробное повествование я начну с того момента, когда прибыл в Красноярск с твердым указанием в двухнедельный срок трудоустроиться, прописаться, обменить паспорт устаревшего образца на новый и отмечаться первое время в отделении милиции по месту жительства. Это все было достаточно забавно, особенно, если учитывать, что ни трудоустраивать, ни прописывать меня никто не собирался. Наоборот, для работы требовалась прописка, а в паспортном столе без справки с работы и разговаривать не желали.

2

И вышли на серый асфальт люди — нелюди в защитной форме и без лиц, и огородили серое существование щитами с указанием входов и выходов и надписями — «Жилая зона», «Рабочая зона», «Санчасть», «Столовая», «ШИЗО», «ПКТ», «Штаб», «Клуб»… И ушли эти трудяги жуткой сцены, а по безжизненной плоскости асфальта двинулись колонны людей. Они тоже были без лиц, а униформа их выглядела бесцветно и мрачно. Шли они в затылок друг другу, еле волоча ноги, и колонна продвигалась со скоростью замерзающей на осеннем ветру гусеницы. Только в одном направлении движение колонн несколько ускорялось — когда они шли в столовую. И если посмотреть на строй сверху, то серая череда стриженых голов напоминала какую-то гигантскую кишку, конвульсирующую бессмысленно и жалко.

И был день, и было утро, и день этот был не библейским, а черт знает, каким, и небо было беспомощно тусклым, а крошево бархатных лепестков оседало на чьих-то плечах, превращалось в символ издевательства над красотой.

А я уже шел по городу, удивляясь тому, что не слышу окрика часового, что вот снуют туда-сюда женщины, а я могу их спокойно рассматривать и вместе с тем дико радоваться живой и доступной зелени. Четыре года зеленый цвет растительности дразнил мое воображение. В зоне этого цвета не было…

Я шел, рассматривая город и прохожих, и странное чувство овладевало мной. Для всех время не стояло на месте, оно двигалось, в стране произошли какие-то перемены, связанные с деятельностью Горбачева, а для меня то же самое время все четыре года оставалось замеревшим, как в сонном царстве. Мне казалось, что. теория относительности сыграла со мной очень злую шутку, взяв и выбросив меня прямо в будущее. То, что я раньше узнавал из газет, будоражило воображение, а сейчас я видел изменившийся мир. И наяву он оказался не таким уж радужным, как представлялся мне в зоне.

Вырос племянник, но не поумнел, к сожалению. Вы росли новые дома, но своим собственным уродливым видом они угнетали сады и парки. Речка, которая и раньше попахивала, теперь превратилась в клоаку. За то пароход-гостиница на этой речке оборудован современными кондиционерами, чтобы иностранцы (боже упаси!) не вдохнули ее «аромат».

Подписывая незначительную бумажку, я совершил обычную карусель по приемным, собирая подписи таких же надутых от чванства и столь же тупых чинуш. Вместо дешевого кофе в магазинах появились кооперативы, торгующие этим же кофе по цене золота. Появился СПИД, но исчезли презервативы. Даже «знаменитые» советские, несмотря на изрядную толщину резины.

Город манил свободой, но ощущение того, что я освободился, пропадало, когда я заходил в автобус или трамвай. Оно возникало снова в продовольственных магазинах, но продавщицы смотрели на меня из-за пустых прилавков с подозрением.

Я никак не мог избавиться от впечатления, что хожу по большой зоне с теми же отношениями между ее обитателями и охраной. Я не мог расслабиться, мне хотелось заложить руки за спину, встать в шеренгу. Я смотрел в лица людей и видел в них единственную перемену — озлобленную растерянность. И истаяло видение города, и вновь по серому плацу потянулись мерзлые гусеницы слитых тел. А где-то там, за сценой, или в подсознании гордо цвела поросль, бегали по ней загорелые дети и добрые собаки. И кто-то устанавливал оранжевую палатку, успевая трепать по холке льнувших к нему животных.

И возник на поляне крохотный ковчег отдыхающей семьи, за дымным шашлыком и таежным чаем. И девушка-большеглазка обняла отца за шею и шепнула ему что-то, а другие смотрели на нее с ревностью, но без зависти.

В комнате, похожей на бетонный пенал, с единственной лампочкой под высочайшим потолком безликие люди карабкались на причудливые сооружения, сваренные из железных полос и труб. Беззлобно, вяло переругиваясь, устраивались спать. Их не смущали эти нелепые сооружения — «шконки», — которые даже при большом воображении трудно отнести к категории кроватей. Эти «шконки» высились в четыре яруса, лишний раз подтверждая «престижность» наших лагерей и тюрем, переполненных разношерстной публикой. Звонок задребезжал циркулярной пилой, отбой протекал аврально, ибо опоздавших в «шконку» ждали режимные беды. Лампа замигала, свет ее сменился си ним, затихли ругань и похабщина, и только стоны и кашель аукались в бетоне барака.

В синем сиянии ночника, уродливо и страшно вырисовывались снятые на ночь вещи: ботинки, деревянные конечности, лошадиных размеров вставные челюсти, круглые глаза в кружках с водой. Прорываясь в ультразвук, пикировали комары, особая зимняя порода, мутировавшая в сырости каменного мешка. Крысы, величиной с собаку, разыгрывали дьявольскую карусель, запрыгивая на тела нижних. А на угловой «шконке» неутомимо бормотал согнутый радикулитом дебил, пуская из сизого жабьего рта радостные слюни. Он сидел за грабеж с применением технических средств — утащил из кладовки подвала банку с вареньем.

Сидеть полезно, убеждал я себя. Журналисту все надо увидеть, все познать самому. Ну, что ж, и на нарах можно чувствовать себя свободным. Но для того, чтобы сварить суп, вовсе не обязательно испытывать судьбу, ныряя в бурлящее крошево картошки, лука, моркови. Или, как еще говорят, не надо быть кошкой, чтобы нарисовать ее.

Журналист меняет профессию. Мечется по бетонному лабиринту среди убогих, воображая себя борцом за истину. А истина съежилась в уголке барака и робко прикрывает попку, боясь извращенного насилия. А может, она шествует к штабу, отливая малиновыми петлицами?

Да вот же она — плотненькая, в мундире, с крытой пластиком доской в короткопалых руках. Ее зовут Анатолий Бовшев, в просторечии — Толя-жопа, за милейшую привычку не только сверять колонку осужденных по списку, написанному на пластике этой доски, но и звучно хлопать ею зазевавшихся зэков по заднице. Толя в системе двадцать лет, он образцовый ее апологет. Поступки его выверены и точны, он непреклонен, как звонок, отмечающий распорядок существования, тот самый звонок, взвизгивающий циркуляркой. Толя оптимист. Ни один робот не смог бы так функционировать, как он.

Ах, истина, истина… Твои воплощения столь разно образны и лживы. Ищите истину, поэты… Или лучше ищите вшей на грязном лобке и под мышками… Все смешалось в голове бедного зэка. Все смешалось в голове зэка бывшего. Люди-нелюди, суета — порядок, газетные сентенции разоблачения, пустота нынешнего дня…

Все смешалось в доме, которого нет. Нет ни дома, ни денег, нет ясности. Из дома тянет на улицу в иллюзию свободы, сумятицу тел. А с улицы властно влечет в дом, в покой стен. А через минуту — опять на улицу. Хочется открыть чудом сохранившиеся тетради, вы писать отрывки дневниковых крупиц, систематизировать их. Хочется выписаться, выдать это проклятое «Болото N 9», выплеснуть его залпом, как сгусток крови. А спутанное бытие бросает меня в водовороты чужих страстей.

Трудно бедному зэку в сумятице сегодняшнего дня: запрещенное вчера разрешено сегодня, но уже не нужно. Квадраты бытия иные.

Все смешалось в бедной стране. Раньше хоть знали, что чего-то нет, потому что нельзя, не положено. Теперь, вроде, все можно, но ничего нет. И куда делось — неизвестно. Да, и было ли?

На Западе только придумают про нас какую-нибудь гадость, а мы ее уже сделали. Обыватель аж пищит от восторга, взирая на трухлявую веревку гласности, на которой развешено грязное белье совдепии.

— Искусство приспосабливается к ритму подростков.

Ритм примитивен. Подростки визжат от счастья — их кумиры, как шаманы, красиво хрипят под ритмичную музыку.

Идет девальвация чувств под эгидой перестройки и гласности. Идет девальвация нежности и любви. Это страшней, чем денежная реформа, хотя и в деньгах счастья мало. Особенно, когда они есть. А их нет, или так мало, что лучше их не беречь. Впрочем, тратить их все равно не на что: то, что можно достать, — ни куда не годится, то, что достать трудно, — стоит так дорого, что лучше не доставать.

Идет утилизация интересов. Они сужены до иглы наркоманского шприца, до штекера магнитофона, до тоненькой ножки бокала.

А может, неправильно я применяю термин «утилизация»? Может, грамотней применять слово «деградация»?

Короче говоря, денег нет даже на дорогу до Иркутска, прописаться негде, работы нет. Зато есть объявление, совершенно идиотское, но вселяющее надежду на аферу.

«Срочно требуется человек, умеющий смотреть за трудным подростком (девочка, 10 лет), на два года предоставляется комната в трехкомнатной квартире в г. Москве и прописка на весь срок работы». Причем адрес был указан хабаровский. И я, конечно, сразу по этому адресу поехал.

Спокойный мужчина с курчавой бородкой объяснил ситуацию. Ему еще два года работать в геологии, в основном, в Охотске и Магадане. Жена долго сопротивлялась, но, наконец, решилась переехать в Хабаровск. Взять же ребенка, учитывая, что работать придется больше в поле, в экспедициях, трудно, отдавать в интернат не хочется. Девочка очень самостоятельная, но со странностями, плохо сходится с товарищами, короче, — трудный ребенок. Вот и рискнули соблазнить кого-нибудь московским жильем. Хотя лично он в эту затею не верит.

Я сообразил мгновенно. Это была удача.

— Скажите, вы намерены платить за уход или сама комната является платой?

— Честно говоря, я и заплатил бы. Но мы рассчитывали на пожилую женщину.

— А явился пожилой мужчина, — прервал я. — Тут вот какая ситуация.

И я объяснил, что на пенсии, что подрабатывал менеджером от московской фирмы, что утомился и хотел бы пожить спокойно. И именно в Москве. И что есть возможность вступить в строительный кооператив столицы и через два − два с половиной года получить свою квартиру. Поэтому предложение является очень удачным, а так, как я по специальности учитель русского языка и литературы, то трудности ребенка меня не смущают.

Было рассказано о том, как после смерти жены я один воспитывал двоих детей, тоже девочек, как они звали меня памой, что означало папа-мама, о том, что девчонки выросли, повыскакивали замуж, что пришлось отдать младшей из них квартиру в Прибалтике. Было рассказано много интересного из жизни Ревокура — учителя, человека благородного, но увы, утомленного настолько, что пора подумать о собственном покое, который мыслится почему-то в Москве. И уже через некоторое время бородатый геолог звонил в Москву и наставительно говорил жене о найденном им чудесном человеке, учителе, в одиночку воспитавшем двух дочерей, участнике строительного кооператива в Москве, который, пока строится его дом, любезно согласился пожить у них и присматривать за Машей. Жене было напомнено, чтобы в Москве не задерживалась и сразу, после приезда Ревокура, летела в Красноярск, так как он совсем тут одичал. Потом геолог жал мне руку, благодарил судьбу, пославшую меня к нему, а на намек о дороговизне кооператива, отнявшего у меня все сбережения, выдал единовременное денежное пособие, пообещав высылать по столько же ежемесячно. Кроме того, геолог заверил, что на кормление и прочие нужды дочки деньги выдаст жена, и попросил не говорить о том, что взял на себя оплату моей любезности, так как жена может этого жеста не понять. Я улыбнулся ответно и никак не мог вычислить — кто из них откупается от дочки: жена или муж? Или оба?

Вскоре я сошел с самолета в осеннюю Москву, доехал до улицы Кирова, поднялся на третий этаж невысокого дома, позвонил… Открыла дама в кимоно с драконами. При виде меня она слегка удивилась:

— А вам, простите, кого?

— Тысячу извинений, — сказал я, — я так вас и представлял, шикарная женщина, право, завидую вашему мужу.

Квартира оказалась богатой. На стенах висели фарфоровые миски, было много хрусталя, серебра, икон.

Сели за стол. Икра, коньяк, лимон…

— Как там мой? — спрашивает хозяйка.

Объяснил, что скучает ее благоверный, ждет. Намекнул, что так и лишиться можно муженька, в Красноярске красивых дам много. Повторил свою историю опытного воспитателя девочек, пенсионера, будущего квартировладельца Москвы.

Рассказал о практике развитых стран, где воспитатели-мужчины котируются гораздо выше женщин.

— Как же вы по хозяйству управляться будете? — сокрушается дама.

— Ну, это просто, — уверенно ответил я. — Найму приходящую старушку, она и приберет и сготовит. А сам я подрабатывать буду в какой-нибудь школе, может, даже в той, где ваша дочка учится. Сейчас везде учителей нехватка. Следовательно, буду для нее вдвойне учителем — и в школе, и дома.

Все это у меня получалось так складно, что сам во все поверил, совсем забыв, что намеревался отсидеться, пока заживут шрамы и появятся новые документы. О деньгах я пока не беспокоился. Имущество и сдача в аренду чужой квартиры вместе с 5 тысячами геолога позволяли в ближайшие месяцы не слишком стеснять себя материально.

Мы обговорили еще какие-то мелочи, о том, что до говор надо заверить у нотариуса, о прописке временной, но так, чтобы не потерял прописку основную в Прибалтике, о сумме расходов на содержание ребенка. И я, наконец, спохватился:

— Где же предмет нашего разговора, где бесенок этот?

— Ах, да, — зарокотала дамочка, — как же, как же. Действительно. Ну-ка, Маша, иди сюда.

И вошла в комнату пацанка, стриженная под ноль, будто после суда, в застиранном бумазейном трико, пузырями на коленках, тощая, нескладная, как щенок дога, пучеглазая, с большими ушами. Стояла она, косолапя ноги в старых кедах, стояла на шикарном паласе среди всего этого хрусталя, мебели стильной, смотрела исподлобья.

Елейным голоском заговорила мамаша:

— Что же ты, Машенька, опять старье напялила. Сколько раз я тебе говорила, что девочка должна хорошо и красиво одеваться! И я вижу, что ты опять подслушивала. Ну ладно, подойди к дяде, поздоровайся. Девочка продолжала стоять молча и зло. И я почему-то смутился.

— Побегу, — сказал я, — вещи надо забрать из камеры хранения, то, се. А завтра с утра займемся юридическими формальностями.

Я почти выбежал на лестницу. И пока спускался, перед глазами стояла девчонка, стояла посреди комнаты, трико на коленках светится, вздулось, кеды носками внутрь.

Формальности заняли два дня. У дамочки всюду оказались знакомые, так что на третий-день мы с девочкой проводили ее на самолет и вечером ехали в такси по ночной Москве домой.

Девочка сидела с шофером, а я на заднем сиденье смолил сигаретку, подставляя лицо сквозняку из окна. Передо мной болталась стриженная голова с большими ушами. Берет съехал на ухо, того и гляди, свалится. Я хотел. поправить, протянул руку, а девочка, не обернувшись, не видя моего жеста, вдруг дернулась, стукнулась лбом о ветровое стекло.

«Ну и шальная, — подумал я. — Били ее, что ли?»

И отметил реакцию, как у зверя.

Ничего я не сказал, а руку опять протянул. Девочка повернулась, вернее сказать — извернулась и тяпнула меня зубами за палец. Долгие годы общения с собаками выработали у меня привычку никогда в случае попытки укуса рук не отдергивать. Точно так же я поступил и сейчас. Даже вперед руку немного подал. Выплюнула девчонка палец, посмотрела своими зелеными буркалами, молчит.

— Берет хотел поправить, — сказал я. — Поправь сама.

Поправила, еще раз посмотрела на меня, а я палец платком перевязываю, до крови прокусила, чертовка Как раз мимо аптеки ехали. Я попросил шофера остановиться, сунул девчонке деньги:

— Сходи за йодом, надо прижечь, а то нагноится.

Взяла молча, пошла в аптеку. Сквозь стекло витрины было видно, как она чек продавцу протянула и пальцем указала. Вышла, в одном кулачке сдача, в другом — йод.

Я прижег палец, сморщился. Обратил внимание, что она подсматривает за мной, подмигнул. Она так резко отвернулась, что если бы у нее были косички, они хлестнули бы меня по лицу.

Возможно, скоро все это станет далеким воспоминанием. А может, и нет? С трудом собрав деньги и сделав операцию, изменившую мое лицо, я пристроился в Москве присматривать за квартирой и девочкой. И меньше всего я мог думать, что так эта маленькая чертовка займет мое сознание.

Первое же утро после отъезда ее матери началось с происшествия. Меня разбудил страшный грохот, я соскочил с кровати и не сразу понял, где нахожусь. Когда же понял — выскочил на кухню и увидел девчонку у груды белых осколков. Она была в одних трусиках, таких же дешевых и застиранных, как трико, в кедах на босу ногу. Тощая, угловатая, больше похожая на деревянного человечка, она стояла в своей обычной позе: ступни носками внутрь, руки чуть согнуты в локтях, взгляд исподлобья.

— Не самый лучший способ будить, — сказал я грустно. — Впрочем, эту вазу ты правильно грохнула, я вчера чай пил и все боялся, что она мне на голову сыграет.

Я вернулся в комнату и осмотрел свое новое жилище. Комната большая, светлая, две кровати: одна деревянная — моя, вторая узкая, железная — для девочки. Шкаф с детскими книгами, многие зачитаны. Письменный стол, торшер у моей кровати, бра — у нее.

Комод.

Я выворотил нутро комода. Две смены постельного белья для меня и для нее, куча платьев, колготок, брючек, кофточек, прочего барахла. Что ж она, дурочка, так плохо одевается? Из-за вредности? Кукла-чебурашка привлекла мое внимание, я рассеянно взял ее в руки.

— Положи! — сказала девчонка.

Я поднял голову. Она стояла в дверях и зло смотрела на меня. Голос у нее был резкий, каждое слово выговаривалось будто по отдельности.

— И пожалуйста, — равнодушно сказал я, кладя игрушку на место. — Жадина!

Мылся я с наслаждением, потом заправил постель. Когда она ушла на кухню, заглянул в комод. Чебурашки там уже не было. Я приподнял ее матрасик — Чебурашка лежал там.

— Не трогай, — сказала за моей спиной.

— Тогда заправляй постель сама, — сказал я невинно, — я думал, что ты не умеешь.

Она, кажется, поверила. Но с места не тронулась, пока я не отошел. Она вообще старалась выдерживать между нами дистанцию.

Я сел в сторонке и смотрел, как она заправляет постель. Делала она это умело, но небрежно.

— Куда пойдем кушать? — спросил я.

Она ничего не ответила.

— Хочешь в ресторан?

Молчание.

— Тогда давай поедем в зоопарк, там и поедим на ходу пирожков, мороженого? Только оденься по-человечески, а то всех зверей напугаешь.

В джинсовом костюмчике она выглядела приличней, но все равно походила на маленького уголовника. А в зоопарке долго стояла около клетки с волками…

Прошло три дня. Я долго читал на кухне, потом лег, наконец. Не успел задремать, как меня начали теребить за плечо.

— Слушай, вставай, вставай скорей.

— Ну-у, — протянул я, — что случилось?

— Ну, вставай же, скорей вставай.

— Что случилось, в этом доме? — я с трудом сел и вытаращился на Машу. — Что случилось в этом доме, чадо?

— Надо ехать к волку. Скорей!

Я взглянул на часы. Пять.

— В такую рань зоопарк закрыт.

— Надо ехать. Надо. Скорей!

— Бог ты мой, — я начал одеваться. — Я понимаю, что волк вызвал тебя по рации, но при чем тут я? Я не давал ему никаких обязательств и пакт дружбы не подписывал…

Я посмотрел на Машу и прервал свое шутливое бормотание. Одно то, что она снова была в своем уродливом трико, говорило о серьезности ее намерений. Я ведь с первого дня заметил в ней некую странность, что-то похожее на посетившее меня в трудное время откровение с живыми. Иногда я только собирался что-то сказать, сделать, а она уже реагировала. Иногда мучительно страдала: от чего-то, происходящего за пределами моего сознания. В зоопарке звери при виде ее выходили из сонного транса и чуть ли не вступали с ней в беседу. Она же разговаривала с ними на каком-то птичьем языке и они ее, вроде, понимали. Я думал обо всем этом сквозь дремоту, отрывочно и не заметил, как мы приехали, вышли из такси, а Маша уверенно, будто бывала тут сотни раз, провела меня по Красной Пресне, потом каким-то двором скользнула в щель железной ограды.

Я протиснулся за ней, а она уже почти бежала, дыхание ее не изменилось, что я отметил мельком, и вот она бежала уже, мелькая стертыми подошвами, дышала так же тихо и ровно, а я бежал за ней, стараясь делать это бесшумно, и тут она остановилась, я легонько налетел на нее, затормозил каблуками и заглянул через колючую макушку.

Под кустом лежал на боку волк. При виде нас он заскреб задними лапами, перевалился на живот, нелепо расставив передние; трудно поднял голову.

— Ты стой, — сказала Маша шепотом, — ты стой тут, не ходи.

Она легко как бы перетекла вперед, присела рядом с волком, положила руку на зубастый череп и стала что-то бормотать на птичьем языке.

Волк расслабленно откинулся набок, закрыл глаза, вздохнул..

Маша тоже закрыла глаза.

В полной тишине они походили на серое в сумерках рассвета изваяние — девочка и зверь.

Неожиданно Маша вся изогнулась, напружинилась, скрючила пальцы, стала походить на зверя больше, чем безвольный волк.

Я вскрикнул. Маша душила волка. Все тело ее извивалось, колотилось, лицо посинело, глаза по-прежнему были закрыты.

Я стоял неподвижно. Я оцепенел.

Волк последний раз дернулся и затих. Маша отвалилась от него, как сытая пиявка, ватной игрушкой раскинулась на траве. Веки ее дрогнули, блеснули белки. В этот же момент открылись веки волка. Стеклянные мертвые зрачки…

Я сел на траву. Вокруг все еще стояла тишина, в следующий момент она рухнула и в уши мне ворвался разноголосый гвалт зверинца.

Я передернулся, отгоняя кошмар, посмотрел, будто хотел запомнить, на два тела: теплое живое и теплое мертвое, поднял Машу на руки и, запинаясь, пошел к выходу.

Я совсем забыл про лаз в заборе, вышел через главный вход, причем сторожа мне почему-то открыли, не спросив ни о чем.

Дома я положил Машу на кровать и долго сидел рядом, щупая пульс. Пульс и дыхание были ровными — девочка крепко спала.

Постепенно я успокоился, накрыл ее одеялом, вышел на кухню. Больше всего я нуждался в стакане водки.

Постепенно мысли мои начали упорядочиваться, и утром рано я позвонил в зоопарк, чтобы уточнить одну из этих мыслей.

«Да, — ответили мне из дирекции, — один из волков найден возле вольера. Сдох, скорее всего от удушья. волк очень старый…»

Какой-то кубик моих догадок стал на место. Я знал, что стая иногда убивает или изгоняет умирающих животных, что этот рефлекс иногда проявляется и у домашних… Я сам видел, как к сбитой машиной дворняге подбежала другая, оттащила ее с проезжей части, лизнула, а потом схватила за горло и задушила. Что это? Гуманность природы для того, чтобы сократить время предсмертных мук?

Но если это так, то я живу не со странной девочкой, а с животным, или с самой Природой, которая в моих глазах может быть и доброй, и безжалостной. С одинаковым равнодушием. Ибо знает, что творит, ибо далека от нашей надуманной морали. Так, или примерно так, рассуждая, я зашел в комнату, убедился, что Маша спит спокойно. Глядя на ее мирное личико, я никак не мог совместить эту Машу с той, в зоопарке.

В конце концов я прилег рядом с ней поверх одеяла и незаметно заснул.

Снились мне всякие кошмары: змеи с человеческими головами, говорящие крокодилы, русалки с кошачьими мордочками. Вдруг появился волк и спросил Машиным голосом, как меня зовут.

Я открыл глаза: Маша теребила меня за плечо.

Стояла сбоку и смотрела на меня зелеными глазищами.

— Я есть хочу, — сказала она и засмеялась. Я впервые услышал ее смех. Он был хорошим — легким, светлым. — Очень хочу, — повторила она, и я удивился множеству перемен. Речь потеряла отрывистость, лицо стало подвижным, глаза распахнулись. Глубина их — почти океанская, цвет не был постоянным, менялся с каждым мгновением.

— В зоопарк поедем? — спросил я осторожно.

— Зачем? — удивилась она.

— Тогда поедем в ресторан, — сказал я. — Мне лень готовить.

Мы поехали в маленький кооперативный ресторанчик, в котором из-за высоких цен почти не бывает народа. Метрдотель подвел нас к тучному полковнику, еще не сделавшему заказа. Толстяк оживился.

— О, вы с дамой! — засюсюкал он. — Прошу, прошу! А то я тут в одиночестве…

Я чопорно поклонился, а он продолжал разглагольствовать:

— Соскучился, знаете ли, по столице-матушке, по звону ее, шуму. Специально по дороге к морю завернул погурманствовать.

«Э-э, — подумал я, — неплохой гусь, жирный. Может, он в карты любит?»

— Дочку решили побаловать? — не унимался полковник.

Я хотел ответить, что это моя племянница, но Маша опередила:

— Да, это мой папа. И мы тоже скоро едем к морю.

— С Дальнего Востока, — пояснил я, — в отпуск.

Полковник привстал:

— Дронов Петр Яковлевич.

— Очень приятно, Ревокур Владимир Михайлович. А это Маша.

— С супругой?

— Я вдовец.

Я сказал это и покосился на Машу, заранее почему-то зная ее реакцию.

— Да, — сказала она невозмутимо, — наша мама давно умерла, я ее не помню вовсе.

Полковник сделал вид, что знаком с тактом.

— Извините, я не знал… — Он потер ладони при виде официанта. — Что будем пить?

Я посмотрел меню и передал Маше:

— 3аказывай.

Она спокойно отодвинула коленкоровый буклет:

— А зачем читать? Я и так знаю, чего хочу: жареную картошку и мороженое.

Все улыбнулись. Я сделал заказ и добавил для Маши кофе-гляссе и бульон.

Первый тост полковник поднял за Дальний Восток.

Сам он, как я понял, служил недалеко от Норильска. Впрочем, о службе он не распространялся, но зато выдавал грубоватые солдатские истории, смачно ел и пил. Я все подливал ему, а сам хитрил: то вылью бокал в цветочную вазу, то только пригублю. К концу трапезы полковник изрядно окосел, мы немного повздорили, кому платить за стол, поймали частника и решили кататься по Москве.

Маша уселась рядом с шофером, а я «случайно» обнаружил в кармане нераспечатанную колоду карт. Я, кстати, действительно забыл про эту миниатюрную, особым образом «заточенную» колоду в пиджаке, так как давно не надевал костюм.

— О-о, — сказал я, — как же это я забыл? Купил вчера на Арбате, незаменимая вещь в дороге.

Дальше начиналась голая техника. Вскоре бравый воин забыл и про Москву, и про море. Шофер попался понимающий, крутил нас по Садовому кольцу, все шло тип-топ, но Маша вдруг закапризничала.

— Домой хочу, — тянула она с настырной монотонностью.

— Ну, поедемте к вам, — сказал полковник. Он отдал уже больше двенадцати тысяч и ему не хотелось прерывать игру.

В мои же планы не входило знакомить «партнера» с местом нашего жительства.

— Маша! — одернул я девчонку. — Ты что, подождать не можешь?

— Домой хочу, — продолжала ныть она.

Я разозлился:

— Тебя в пять утра ни с того, ни с сего потянуло вдруг в зоопарк. И я поехал с тобой — без звука! А тут ты запросила… Может, в туалет тебе захотелось?..

Маша, вздрогнув, обернулась — взгляд ее был жестким:

— Хочу домой!

Ее «планы» меня тоже не устраивали: рядом сидел крупнокалиберный, в смысле кошелька, «лох», которого можно было еще доить и доить, а тут — «домой!»

— За каким чертом?! — взбесился я. — Дома волков нет, душить некого…

Я даже не успел пожалеть о последней своей фразе: на полном ходу дверь распахнулась, и ее маленькую фигурку прямо-таки вырвало из салона в темноту. Отвратительно завизжали тормоза, мы с полковником едва не вылетели через ветровое стекло, но мне показа лось, что я выскочил наружу прежде, чем машина остановилась. Я метнулся в ту сторону, где по всем предположениям должна была «приземлиться» Маша, и тут вдруг увидел ее, стремительно убегающую в сторону чернеющей вдоль дороги рощи. Это было невероятно, уму непостижимо, но девчонка, по всей видимости, да же не ушиблась!

Какая-то ночная птица, хлопая крыльями, улетала вслед за девчонкой. День этот начинался сумраком непостижимости и заканчивался точно так же… Сзади мне сигналил таксист, светя фарами, но я все дальше и дальше углублялся в рощу, пока меня не остановил какой-то тонкий и многоголосый писк, раздающийся, казалось, прямо из-под моих ног. Это были мыши, сонмище мышей, серой лентой перетекающее через рощу и вызвавшее у меня оторопь липкого страха. В полном смятении я сделал несколько шагов и вдруг услышал, что позади кто-то грузно ломится через кусты.

— Ну, как? — вывалился на поляну полковник. — Как это она? Не расшиблась? Мы вроде тихо ехали, я не заметил как-то…

Он не заметил! А я заметил: машина шла со скоростью под сотню километров.

— Маша! А-у-у! — вдруг зычно, как на плацу, за орал полковник, и девчонка появилась перед нами, как из-под земли — тихая, строгая.

Она молча обошла нас и зашагала к машине, и я обратил внимание на то, что под ее ногами ни разу не хрустнула ветка, а за ней оставались узкие следы, почему-то серебристые на темной траве… Около подъезда нашего дома полковник, не выходя из машины, заискивающе попросил:

— Может, еще поиграем, а? Выпить купим?

Не попрощавшись и не обернувшись на его голос, я пошел в подъезд…

В квартире я захотел курить, пошарил по карманам, вытряхнул табачную пыль. Идти в гастроном за сигаретами очень не хотелось.

— Ты мой брат, — сказала Маша. Она стояла в прихожей, смотрела, как я чертыхаюсь. — Ты мой брат, наверное. На!

Она протянула мне на ладошке пачку «Примы».

— Спасибо, — буркнул я, — вы очень предупредительны, сестренка.

3

Странная двойственность беспокоила меня в послед нее время. Я уже не сомневался, что в тощей девчонке кроются целые мироздания, что форма ее — частность, скафандр, что и не человек она. Но девчонка вела себя опять, как все дети, и не помнила ни о волке, ни о прыжке из машины. Ресторан, прогулки на такси, полковник — все это помнила, а больше ничего. Она совсем оттаяла, охотно играла с ребятами во дворе, прибегала голодная, со свежими царапинами на коленках. Вечером заставляла меня читать ее любимые книжки, охотно капризничала, будто отводила душу за прежние ограничения, стала невозможной сладкоежкой, в общем, наверстывала детство, засушенное болезнью. Впрочем, порой я не усматривал никакой фантастики в ее поступках. В свое время я насмотрелся в дур доме всякого. Возможности человека необъятны, а психи творят чудеса почище йогов. Помню мальчика, который не знал усталости. Скажешь ему, чтоб отжимался, — отжимается от пола сто, двести раз подряд, потом потрогаешь мышцы — не напряжены, да и дыхание ровное. Видел больного, не чувствующего боли. Он мог положить руку на раскаленную плиту и только по запаху горелого мяса узнать об этом. В остальном он был совершенно нормален.

В армии мой товарищ поднял полутонный сейф, упавший ему на ногу.

Сложнее было с волком. Но я сам совсем недавно общался с животными, командовал ими, как хотел, смотрел на мир их глазами. Правда, я умел отключать сознание от связи с ними. Может, она просто была в постоянной связи с этим дряхлым волком, и он постоянно давил на ее сознание. Смерть прервала эту связь, освободила ее мозг.

Контакт с этой девчонкой не проходил для меня бесследно. Я был в постоянном напряжении и в то же время как-то размяк, «одомашнился», не думал о том, что деньги летят слишком быстро, а новых взять негде, с том, что в «Одинокий дневник», вместо блоков об армии, тюрьме, редакциях, идут записи о текущем времени, об этой девчонке, совершенно не представляющие интереса для моей будущей книги. Да и о новом паспорте перестал заботиться, только лишь переклеил фотографию на старом. А Серый Генерал не исчез, он сидел где-то в центре паутины, сидел и, наверняка, думал обо мне, плел свои сети дальше, пытался меня нащупать.

В постоянном самоконтроле я чувствовал, как спадает с меня шелуха уголовщины, обнажая не сгнившее еще ядро мечтательного мальчишки, которому не суждено стать взрослым даже в облике матерого афериста. Полоса отчуждения лежала между мной и обществом всегда, но сейчас в океане одиночества нашелся эфемерный островок, где я становился самим собой. Изменились даже речь, повадки, сон перестал быть только необходимостью, но стал и удовольствием, книги опять заставляли переживать.

Мне не было скучно в этом микромире, где были только я, она и выдумки писателей. Но вся эта идиллия уводила меня к пропасти. Где-то в душе я тосковал по замкнутой ясности следственных камер.

И тут приехал хозяин. Вырвался на денек-другой, совместил служебное с личным.

Я как раз сибаритствовал на диване с томиком Бабеля, когда он открыл дверь своим ключом.

— Где Маша? — спросил он, едва поздоровавшись.

— Во дворе играет.

— Как играет? Одна?

— Почему одна? С ребятами.

Он был заметно удивлен.

— Что вы мне говорите? С какими ребятами?

— С обыкновенными, дворовыми, соседскими.

Он нервно закурил.

Хлопнула дверь, в комнату ворвалась Маша.

— Дай десять рублей, мы на видики сходим.

— Поздоровайся, — упрекнул я.

— Здравствуйте, дядя, — обернулась она, — вы извините, меня ждут ребята… Ой, папа!

Я ушел на кухню.

А вечером он удивительно быстро опьянел, тыкал в шпроты вилкой и плакался, хая жену, потом вскидывался, кричал восторженно:

— Нет, не может быть, я наверное, сплю, я же сам ее к врачам водил лучшим, она же дебильной росла Маша, иди сюда!

Приходила Маша, он лез к ней с неумелыми ласками, Маша терпеливо говорила:

— Папа, ты сегодня пьяный. Я лучше пойду, у меня там книжка недочитанная.

— Не признает отца, не радуется его приезду, — он обращался ко мне, оставляя за мной старшинство в собственном доме…

Haконец он угомонился, лег спать. Я прибрал стол, заварил чай. На кухню зашла Маша, молча забралась ко мне на колени.

— Он скоро уедет, да? Ты сделай так, чтобы он поскорее уехал…

— Маша! — укоризненно посмотрел я на нее и пересадил на табурет. — Ведь он твой отец, как ты можешь так говорить? Он любит твою мать, любит, по-своему, тебя. Ты должна понять его, пожалеть иногда… А сейчас он в командировке, через несколько дней уедет. Ты уж не обижай его, ладно?

Я говорил и опять сам себе удивлялся. Ведь она не моя дочь, я совсем ее не знаю и, возможно, своими словами я отнюдь не способствую их сближению. Отец постоянно в отъезде, конечно, любит свою дочь, но когда ему было налаживать с нею взаимоотношения, если они месяцами не виделись?

Утром этот большой, неуверенный в себе человек вдруг заявил:

— Не поеду сегодня в контору, проведем весь день вместе!

Произнося это, он обращался к дочери, а смотрел на меня. И мне ничего не оставалось, кроме как сказать:

— Конечно, погуляйте с Машей… Ты, Маша, надень синий костюм, на улице прохладно. А я полежу, почитаю. Что-то ревматизм прихватил.

Выпроводив их, я врезал стакан коньяку и уехал в Домодедово.

Толчея аэропорта успокоила меня. Я бродил по залу ожидания, наметанным глазом определяя своих возможных клиентов, затем посидел в буфете, съел порцию шампиньонов и ломтик ветчины, выпил банку пива. Делать больше здесь было нечего… Дома было тихо и скучно. Я слил остатки коньяку в стакан, залпом проглотил, закусывать не стал. Подумал, что так недолго и в запой уйти. В это время хлопнула входная дверь, в прихожке загалдели, засмеялись. Маша, забежав ко мне в комнату, встревожено замерла:

— Пригорюнился? Зачем пригорюнился? Ты не болеешь больше?

В проем дверей просунулся папаша. Он был уже заметно под шафе:

— Как вы себя чувствуете? Мы тут накупили всякой всячины, решили дома поужинать… Я хотел в цирк, а она — домой, домой. Ох, ревную!

И опять потянулся скучный вечер с застольем, беспорядочной едой и питьем, откуда-то возникли соседи, называли меня чародеем, на Машу глазели, как на диковинный экспонат. Она насупилась, и я увел ее спать.

— Ты почитай мне, ладно? — попросила она.

— Сперва вымой ноги холодной водой, переоденься в пижаму, потом позовешь…

Пока мы разговаривали, все смотрели на нас с умилением, что ужасно меня раздражало. Может, я в зонах только об этом и мечтал, что когда-нибудь и кому-нибудь придется советовать вымыть ноги перед сном и именно холодной водой. И еще рассказывать сказки про царевну и драконов.

И в этот вечер фантазия ударила из моих уст, хрустальным фонтаном. Я всегда умел сочинять разные байки, но выдумывать сказки экспромтом — это было со мной впервые. Я мгновенно сымпровизировал принца с авантюристскими замашками, одел его в темно-зеленый облегающий костюм с искоркой и отпустил его на поиски приключений. Целью, к которой устремился мой принц, был заброшенный замок на краю земли. Там происходят всякие чудеса, а какие именно — никто не знает. И никто оттуда не возвращается. Мой принц мужественно одолел трехголового дракона, пересек озеро с мертвой водой, смел на пути к цели стаю кикимор во главе с лешим, добрался до замка, прошел сквозь анфиладу комнат со всякими страхами и чудесами, а в самой последней узрел свой собственный облик в большом зеркале. Отражение так сильно потрясло его, что принц впал в меланхолию и вообще перестал куда-либо и к чему-либо стремиться. Так до сих пор и живет он около этого замка и раз водит кроликов, чтобы не умереть с голоду. Когда я закончил сказку, Маша шевельнулась. Высунув подбородок из-под одеяла, с минуту полежала молча, тихая, посерьезневшая, затем произнесла почти с материнской интонацией:

— Ты не беспокойся, все будет хорошо, я знаю.

Я посмотрел на нее потрясенно, а Маша, повернув голову чуть набок, сонно прикрыла глаза. Я вышел на кухню к гостям и стал с ними пить много и до мерзости жадно. Пьянел и понимал, что давно хотел этого — нажраться до одури. Движения собутыльников, обрывки их разговоров едва доходили до моего внимания и сознания, а потом и вовсе слились в беспрерывный и неясный шум… Очнулся я от прикосновения к вискам чего-то холодного. С трудом разлепил веки, и сквозь густую и болезненную пелену похмелья едва различил Машу. Она касалась моей головы ледяными ладонями, что-то речитативно произносила, но я не мог разобрать ни слова. Глаза болели, хотелось их снова закрыть, но какой-то непонятный страх удерживал меня от этого. Машино лицо медленно, словно проявляясь из-за призрачной пелены, стало приближаться ко мне. Затем лицо ее снова растворилось, остались отчетливыми только ее глаза, но со взглядом совершенно взрослой женщины — мудрой, многое понимающей. Поцелуй ее тоже был откровенно женским, но я чувствовал лишь бодрящую прохладу девчоночьих губ. Эта прохлада вдруг как-то внезапно разлилась по всему телу, и мне стало легко, спокойно, перестали болеть глаза, лопнули обручи, сжимавшие виски острой болью. Я потянулся к странному лицу, мне очень захотелось еще раз испытать исцеляющей прохлады ее губ и ладоней, но Маша отпрянула и по-матерински строго произнесла:

— Нельзя больше! Спи теперь!

Мне не хотелось спать, мне хотелось утвердить в теле эту ясность и легкость, но Машины ладони упреждающе стиснули мои виски:

— Спи, обязательно спи! Это хорошо — спать…

И я уснул!

Утром меня разбудил хозяин, смущенно предложил опохмелиться. Видно было, что ему неловко общаться со мной, его смущала моя свежесть после вчерашнего. Впрочем, меня она тоже смущала.

— Спасибо, я лучше кофе, — Я прошел в ванную, включил воду и вспомнил ночное происшествие. Если все приснилось, то почему нет похмелья? Я мылся и думал, думал и мылся, пока Маша не постучала и не спросила: не утонул ли я? Точь-в-точь, как я ее часто спрашивал.

Приснилось, решил я, утираясь. Надо какую-то бабу найти, чтоб не чудилось разное.

Хозяин звонил в свое министерство. Он решил еще денек сачкануть от дел и, вроде, договорился. Он все же опохмелился и стал собираться с Машей на ВДНХ. Звали и меня, но я категорически отказался. Вышел я после них, долго бродил по улицам, пообедал в чебуречной, посмотрел какой-то индийский двухсерийный фильм и уже к вечеру очутился на Красной Пресне. Я пошел в сторону сахарной фабрики и наткнулся на маленькую церквушку, где толпился народ. Тихие голоса, благовонный запах ладана, купол свободного воздуха над головой, благочинная обстановка и слабый, но красивый голос священника. Я подошел к нему почти вплотную и долго стоял, погруженный в себя.

У метро меня заинтересовала девушка в зеленом плаще — она стояла, откинув головку чуть назад, чутко смотрела по сторонам. Я подошел и спросил:

— Девушка, скажите, сколько времени, а то я в Москве впервые, да и как еще познакомиться, когда имени не знаешь?

Она улыбнулась и сказала просто:

— Я сегодня одна, похоже. Только не берите в голову разные глупости.

— Как я могу их взять и голову? Там уже от старых глупостей места нет, куда же новые брать. Есть хотите?

В ресторан она идти отказалась, видимо, посчитала свою одежду слишком скромной, но мы неплохо поужинали и в шашлычной. Кормили там на редкость скверно, но Таня ела с завидным аппетитом, видимо, ее гипнотизировали все эти названия: сациви, шашлык на ребрышках, лобио, лаваш. Пила она тоже активно, быстро опьянела и сообщила, что живет в общежитии, что я ей нравлюсь, что учится в торговом техникуме. Я пригласил ее покататься по вечерней Москве, она с радостью согласилась, а в такси охотно отозвалась на поцелуй.

Я еще не назвал шоферу конкретного адреса, и он просто мотался по городу, поглядывая ехидно в зеркальце, а я наглел, лаская молодое тело и обдумывая, куда ее везти: за город или шофер поможет найти койку на ночь, когда машину тряхнуло.

— Подбросьте с ребенком, — прогудел мужской голос.

— Ты что же под колеса лезешь, не видишь, — занят! — заорал шофер.

— Девочке моей плохо!.

Я выглянул и увидел своего хозяина с Машей на руках. Сердце захолонуло:

— Что, что случилось?!

Я затаскивал их в машину, отнимал у него Машу, а он растерянно сопротивлялся.

— Заснула почему-то, — сказал он, — капризничала все, домой просилась, а потом села и идти не может.

— Что за чушь! — Я приподнял ей головку, потер щечки, дунул в лицо.

Маша открыла глаза:

— Я спала, да? Ты почему ушел? Ты не уходи, ладно?

Она снова закрыла глаза и всю дорогу тихо посапывала, может, спала. У дома легко вышла из машины, притопнула. Я попросил водителя подбросить молчавшую, как рыба, девушку до дома, дал ему деньги и пошел в подъезд. Маша обложила меня нежностью со всех сторон, мне грозило преображение в крупного ангела…

Прошло несколько дней. Счастливый отец уехал в Хабаровск. Он хотел забрать Машу, но я убедил его повременить, так как резкая перемена климата и обстановка могут быть для нее неблагоприятными. Он оставил мне пачку денег и «пригрозил» выслать еще. Он даже помолодел. Неплохой, наверное, был он человек, счастливый своим незнанием себя самого, дочки, меня.

Осень продолжалась, деньги опять были. Мы с Машей надумали поехать на юг, покупаться в морях-океанах. Но тут я заболел.

Началась моя болезнь с того, что под вечер сильно распухло горло. Утром поднялась температура, глотать я не мог, все тело разламывалось.

Маша напоила меня чаем с малиной, укутала в одеяло и пошла в аптеку. Я пытался читать, но буквы сливались, глаза болели и слезились.

Потом меня начали раскачивать какие-то качели: взад-вперед, взад-вперед, сознание уплывало, тело растворялось, руки стали большие и ватные, а в голове стучал деревянный колокол.

Температура к вечеру немного спала. Маша сменила мне пропотевшие простыни, пыталась покормить. приезжала неотложка. Они хотели забрать меня с собой, но Маша подняла шум, они заколебались и пообещали приехать утром.

А у меня начался бред. Мне чудилось, что комната накренилась и в нее упала огромная змея. Толчки, толчки, комната раскачивается, я вижу ее сверху, будто огромную коробку, и вот я уже лечу в эту коробку, и змея разевает пасть.

Потом провал и новые видения. Я плыву по течению, река чистая, дно видать в желтом песочке, лодку несет кормой вперед, чуть покачивает и причаливает к песчаной косе под обрывом. Я лезу на этот обрыв, соскальзывая по глинистой стенке, забираюсь все же, но не сам, а уже держась за поводок большой собаки. Тут у меня на плечах оказывается лодка, в которой я плыл, я несу ее к избушке, вношу в сени и застреваю там вместе с лодкой. Навстречу бросается собака, лижет мне лицо, повизгивает…

Тут я очнулся, но повизгивание не прекратилось. Я с трудом поднял голову и увидел, что Маша лежит на своей кроватке и горько всхлипывает.

— Ну, Маша, перестань же… — я попытался сесть, спустил ноги, но меня так качнуло, что я откинулся на подушку и замолчал.

Да и что было говорить? Все глупо началось и глупо кончилось.

— Ага, — бубнила Маша- сквозь слезы, — ты уйдешь, я знаю.

— Ну и что? — я все же привстал. — Ну и что же Машенька, ты главное, верь и жди. Тебе будет хорошо — мне будет хорошо. Я, может, вернусь, лишь бы ты ждала.

Маша подошла ко мне. Глаза ее были глубокими, слезы исчезли.

— Хочешь остаться?

Она сказала это так, что я почувствовал: скажи я «хочу» — произойдет чудо.

— Не знаю… — сказал я робко.

Маша отвернулась и вышла из комнаты. Я вытянулся, закрыл глаза и стал чего-то ждать. Одно время я зашибал легкие деньги в роли фотографа. Я как раз оказался на абсолютной мели в родном Иркутске, даже за квартиру нечем было платить. Тем не менее, продав несколько, книг, я наскреб небольшую сумму, которой хватило для того, чтобы взять напрокат фотоаппарат «Зенит». Дальше было просто. Я вышел на набережную Ангары и за день нащелкал фотографии сотни желающих увековечиться на фоне знаменитой реки. О том, что я всех снимаю на одну, давно засвеченную пленку, клиенты, естественно, не догадывались.

На другой день я уже имел возможность нанять помощника — подростка, который записывал на конвертах адреса клиентов и проставлял номер заказа. Табличка, приколотая к дереву, гласила, что заказы выполняются в цвете в течение недели и высылаются заказчику по почте. Стопка квитанций, экспроприированных в химчистке, придавала фирме необходимую солидность. На случай проверки имелась копия договора с КБО (комбинатом бытовых услуг), от которого я якобы работал.

Сейчас на этом уже бизнеса не сделаешь. Я мерил шагами коридор туберкулезного диспансера и обдумывал варианты быстрой аферы в славном столичном городе.

Как ни сопротивлялась Маша, скорая все же увезла меня с резким обострением туберкулеза. Месяц я провалялся в палате для острых, одурел от рифмицина, сильнейшего антибиотика, — от множества инъекций, но выкарабкался и теперь разрабатывал предполагаемую в будущем операцию по очистке карманов медицинского персонала данной больницы.

К Маше я возвращаться не собирался. К ней по телеграмме, посланной мной из больницы, прилетела мать, они навещали меня. У Маши все было более-менее благополучно, и я вовсе не собирался вновь связывать себя с этой странной девочкой. Мне и без экстрасенсов жилось несладко.

Желание четвертое

1

Я — не шалю. А ты — шалишь.

Ты за усы судьбу теребишь,

Судьба затихла, словно мышь,

А ты иной судьбою бредишь.

Да, жизнь — бред. А может, — сказка,

Что сочинил шальной поэт,

И подарил дочурке с лаской.

А может, кто-то пошалил —

Всерьез мы шалость принимаем —

И нас на жизнь осудил…

Что мы про этот суд узнаем?

Шалят и Боги. Жизнь — игра!

А мы — капризные игрушки.

И нам давно пришла пора

Заснуть у Бога под подушкой.

Но не иссяк еще завод,

Мы суетимся в спальне детской,

Как будто нас на Новый Год

Завел ключом ребенок дерзкий.

Есть в мозгу орган — гиппокамп: своеобразный коммутатор. Говоря компьютерным языком, — Посредник между оперативной памятью и памятью долговременной. Он решает, что именно записать на винчестер. Он же извлекает по мере надобности с основного диска заархивированные файлы с информацией.

Считается, что гиппокамп принимает решения, исходя из эмоциональной значимости информации. То есть фамилию случайного знакомого ты скорее всего не запомнишь, а фамилию своего начальника — запомнишь и будешь помнить, пока от него зависишь.

Охотник запомнить информацию, связанную с привычками животного, за которым охотится. Врач, механически вылавливает информацию медицинского характера, пропуская (не откладывая в долговременную память) особенности поведения животного.

Ну, а если человек еще не определился? Если он пока не рыба, не мясо? Но уже не ребенок. Тогда он будет отлавливать и складировать информацию, помогающую ему выжить. Или — просто хорошо жить. Причем, ведущую роль будут играть животные инстинкты: пища, жилище, размножение. И будет накапливаться информация о способах безопасной добычи пищи, улучшения жилищных условий, привлечения к себе самок. И эмоции будут развиваться именно в этом аспекте.

Отшельник гасит обычные эмоции, считая их вредными. Он получает удовольствие от преодоления естественных потребностей и желаний. В результате — те же животные инстинкты наоборот, мазохизм на религиозной почве.

До встречи с Посредником я запоминал только два типа информации — ту, которая мне полезна и ту, которая мне приятна. Теперь я пропускаю через свой мозг слишком многое, чтоб на все равнозначно эмоционально реагировать. Растет объем равнодушия. Созерцаю, не отзываясь душой. Почти не читаю; на фоне реальностей в интерпретации Проводника литература кажется безжизненной. Совсем не смотрю кино. Зачем мне кино, если проводник транслирует в мой мозг столь яркие картины, что по сравнению с ними кинофильм кажется выставкой восковых фигур.

Как-то я написал странное стихотворение.

Написал его в дороге, утром, после того, как поезд «Янтарь» (Фирменный поезд маршрута Москва — Калининград) ночью переехал женщину, о чем я еще не знал, когда написал это стихотворение. Узнал утром, спросив проводника, почему мы опаздываем на восемь часов? — Ночью женщину переехали, стояли долго, буксы от торможения полетели, — объяснила она.

И это кладбище,

однажды…

Но в третий раз, в четвертый раз;

и каждый

похоронен дважды,

хотя и не в последний раз.

Какой-то странный перекресток:

На красный цвет дороги нет.

Столетний разумом подросток

Ехидно шепчет мне: «Привет».

«Здорово, — отвечаю скучно, —

Чей прах тут время хоронит?»

Могилы выкопаны кучно

И плесенью покрыт гранит.

И повторяется,

однажды…

В четвертый раз и в пятый раз;

места,

где похоронен каждый,

хотя и не в последний раз.

Пылает красный. Остановка!

От перекрестка ста дорог.

В глазах столетнего ребенка

Есть не стареющий упрек.

Могилы — в очередь к исходу,

Надгробья — в плесени веков,

Дурацкий памятник народу

В скрипучей ветхости без слов.

Как красный глаз шального Бога,

Как светофор с одним глазком,

Моя — вдоль кладбища — дорога

С присохшим к разуму венком.

И повторяется,

однажды…

И в пятый раз, и в сотый раз,

Апрельский поезд,

Зной

И жажда,

И чья та смерть,

Как Божий глас…

Впрочем, я зря занимаюсь самоунижением. Или — самоуничтожением. Короче — самоедством. В чем-то я зауряден, в чем-то недоразвит, в чем-то гениален. Как большинство людей. Из тех, что уже встали на задние лапы. Другое дело, что эти люди почти никогда не способны реализовать лучшие свои характеристики. Одним мешает среда, другим — спинной мозг, зовущий к животному образу жизни. В таком образе жизни есть своя прелесть: удовлетворение инстинктов всегда приносит удовольствие. Кайф от еды, от совокупления (особенно разнообразного), от сна, от движения, от обрядовых тряпок и украшений, от зависти стада и от восхищения тобой членов стаи…

И превращается возможный талантливый математик в расчетливого менеджера, поэт — в афериста, конструктор — в частного мастера по ремонту, врач — в ветеринара по вызову, художник — в парикмахера, философ — в редактора бульварного издательства…

(Сплошные многоточия. Тянет на рассуждения, назидательно вещать хочется. Одинок я в последнее время. Но в данном отчете многословная дидактика совершенно ни к чему.)

Приедается жить.

Надоевшее время теченья

Завивается дымом

Исхоженных ранее троп,

Приедается быть.

Все заметней строфа повторений,

И не хочется СМОЧЬ

Что когда-то хотел, но не смог.

«Приедается все.

Даже морю дано примелькаться» —

Ты прости антитезу, прекрасный поэт Пастернак, —

То, что будет еще,

Все прибоем должно повторяться,

И нельзя по другому,

Нельзя по иному никак.

Приедается петь.

А без песни я жить не умею.

Не могу без звенящей,

Такой аккуратной строки.

Надоело НЕ СМЕТЬ.

Но и СМЕТЬ я уже не посмею,

А бессмертие так же

Пока мне еще не с руки.

Понимая свободу, как приумножение и скорое утоление потребностей, искажают природу свою, ибо зарождают в себе много бессмысленных и глупых желаний, привычек и нелепейших выдумок…

Старик Зосима был прав. У нас не учат на Человека. Общество ставит перед собой задачу подготовить квалифицированного участника производственного процесса. В этом оно находится на уровне 18–19 столетий. Систему производителей не интересуют остальные потенции человеческого разума, поэтому в массе современный человек остается человеком пещерным, неспособным связывать несовместимые понятия и явления, получать удовольствия от изучения связей и закономерностей, если они не касаются непосредственного удовлетворения самых примитивных социальных инстинктов. Иначе говоря, современная система воспитания и образования не развивает в человеке чистого воображения, фантазии и — как немедленного следствия — чувства юмора. Человек воспринимает мир, как некий по сути своей тривиальный, рутинный, традиционно простой процесс, из которого лишь ценой больших усилий удается выколотить удовольствия, тоже в конце концов достаточно рутинные и традиционные. Неиспользованные потенции до сих пор остаются скрытой реальностью человеческого мозга. Задача научно педагогики состоит в том, чтоб привести в движение эти потенции, научить человека фантазии, привести множественность и разнообразие потенциальных связей человеческой психики в качественное и количественное соответствие с множественностью и разнообразием реального мира. А, если вспомнить о том, что фантазия позволяет человеку быть и разумным существом и наслаждающимся животным, если добавить к этому, что психический материал у человека невоспитанного поставляется самыми темными, самыми первобытными рефлексами, то нетрудно представить и понять (но не простить) тот жуткий соблазн, который дают наркотики…

Впрочем, эти рассуждения принадлежат не мне, а братьям Стругацким. Они об этом тревожно упоминали в «Хищных вещах…».

Наступит день и я сойду со сцены,

И маску надоевшую сниму,

Пока ж играю,

Но играю скверно,

А для чего играю — не пойму.

Наступит день и я свой грим отмою,

Сотру черты усталого Пьеро,

И свой костюм, приросший, вместе с кровью

Сорву и брошу в мусорник, в ведро.

Наступит день и больше арлекином

Я перестану публику смешить,

И смою всю браваду вместе с гримом,

И буду в правде жизни скромно жить.

Наступит день…

А если не наступит?!

А если сценой, как проказой, заражен?

А если роль чужая не отступит,

А если быть артистом обречен?..

Ишь ты, на лирику потянуло. Ладно, все к черту. Какие грандиозные планы я строил в тюрьме, ожидая слияния с Проводником! Какие возможности воображал! Пора, пора в Иркутск. Не дай Бог, я его не найду. Жизнь тогда потеряет смысл!

Все мне чудится печальный,

Запоздалый, светлый свет,

Облик девушки случайной,

Той, которой больше нет.

Той, которая мелькнула,

Словно луч в тени ночной,

Той, которая сверкнула,

Серебристою луной.

Все мне чудится смиренье

И смятенье этих уст,

Как подлунное свеченье

Серебристо-нежных чувств.

Как надлунные печали

Эти нежные уста,

И в глазах горит свечами

Неземная красота.

О, Луна! Планета ночи.

Спутник грусти и теней;

Вечер. Девушка. И осень.

И мерцание очей.

О, любовь! Каким причудам

Ты порой подчинена.

Осень. Вечер. Ты — и чудо,

И печальная луна.

И всегда, когда я вижу

Одинокую луну,

Я в ее свеченье вижу

Эту девушку одну.

Вижу вечер, вижу осень,

Серебристый вижу свет,

И луны на челке проседь,

И тебя, которой нет.

2

Семена, которые прорастают мгновенно. Оружие мира? Или войны? Представить страшно, как мгновенно из маленького семени вырастает дуб или баобаб. Растительный взрыв, подобный ядерному, но без вредных излучений.

Но мне, собственно, не до фантазий. Правдами-неправдами, очумелый после болезни и Девочки, я сижу в поезде. Плацкартная полка, почти никаких вещей. В кармане деньги медицинского персонала.

Удача приходит к тем, кто ее ищет. Лечащий фтизиатр обратился ко мне с вопросом: что это за вагончики стоят у речного вокзала, написано, что цирковые, но никто в них не живет.

— Наши, — мгновенно среагировал я. — Изготовлены в Ставрополе, будем скоро продавать дачникам.

К обеду новость облетела всю больницу, и я стал для медиков самым важным человеком.

Цена, установленная мной в 700 долларов, по остаточной, так сказать, стоимости, была смехотворно низкой. Главный врач уговорил меня съездить, посмотреть. Конечно же, он просто хотел выбрать для себя самый лучший. Действительно, стояли старые вагончики, в одном из которых жил сторож. Цирк-шапито собирался их пустить с аукциона. Директора этого шапито из парка Горького я, как ни странно, знал — полный, очень деловой армянин. Мы с Машей были у него в гостях, когда Маша возжелала поближе познакомиться с тюленями. Знал я и то, что шапито в России прогорали. Перестройка… Деньги у людей расходовались на хлеб, а не на зрелища.

Сторож остался в святой уверенности, что я — заместитель этого армянина. Главврачу же я посоветовал именно вагончик сторожа, как самый приличный. Дальше было просто. Главврач подготовил письмо в цирк с просьбой продать коллективу больницы семь жилых вагончиков по остаточной стоимости, нарколог собирал деньги с сотрудников вместе с заявлениями на покупку, был оговорен мой комиссионный процент по тысяче рублей с каждого вагончика… Удивительно доверчивы наши люди. Все время и все их обманывают: и правительство, и руководители предприятий, учреждений, и продавцы а магазинах, и доморощенные аферисты. А они все продолжают во что-то верить, на что-то надеяться. Но я — человек деликатный. Я не стал брать всей суммы: объяснил, что главное сейчас — внести аванс, сделать частичную предоплату, чтоб вагончики не перекупили какие-нибудь предприниматели. О своем гонораре я вообще сказал небрежно — успеется.

Принесли из кладовой мою одежду. Выгладили ее. Вместе с главврачом и тремя тысячами баксов я доехал до шапито в парке. Попросил его посидеть в машине, не вмешиваться. Зашел в кабинет директора. Поговорил с этим милым армянином, вспомнили мы с ним покойную слониху Кингу, высказали несколько бранных слов по адресу погубившего ее директора. Вышел. Не просто вышел, а в сопровождении директора, который жал мне руку, прощаясь, приглашал заходить. Из машины содержание нашего разговора слышно не было.

— Добросьте меня на Пушкаревскую, к «Союзгосцирку», — сказал я, усаживаясь. И заедете за мной через пару часов. Директор согласился, мы даем ему штуку сверху, а он отпускает вагончики по оговоренной цене. Так что вам дачный домик на колесах достанется почти даром. Сейчас я внесу деньги в бухгалтерию главка, оформлю все бумаги. Через пару часов жду.

Я вышел у главка с нетронутой суммой в кармане. В запасе у меня было два часа, а то и больше, пока медики спохватятся и заявят в милицию. Вполне хватит, чтобы забрать вещи и сесть в какой-нибудь поезд. Я зашел в здание главка, которое теперь именовалось не «Союзгосцирк», а «Российская всецирковая компания». В вестибюле список служащих на отдельном золотом щите возглавляла некая Гаирова, только именовалась теперь не директором главка, а президентом Российской… и т. д. Тунеядцы, сосущие деньги у артистов, жиреющие за служебными столами в то время, когда настоящие трудяги цирков — от рабочего до дрессировщика — за нищенскую зарплату гробят здоровье, мотаются без приюта, без нормального быта по всей стране, перекрасились и процветали в том же здании. Я плюнул на пол вестибюля и вернулся на улицу через черный ход. Медицинская машина ждала у главного подъезда. Метро, благо, было рядом. И Маша должна была быть еще в школе, ведь день только начался, так что я успевал забрать свое дорожное имущество.

Все получилось, как я задумал. Через два часа фирменный поезд «Пекин» повез меня в Иркутск. Я сознательно взял плацкарту, чтоб не привлекать ничьего внимания. Даже менты по заяве врачей станут искать в СВ или в купейных. Они же будут своими ментовскими мозгами считать, что человек с кучей долларов не поедет в нищенском плацкарте…

Боже! Сколько лет я мечтал о возвращении Проводника. Только в этих мечтах мне и удалось осознать всю огромную силу власти, которую я могу с его помощью обрести. Какой же я был малограмотный дурачок, когда таскал на руке чудо и не мог извлечь из этого чуда практическую выгоду! Только б не снесли то дерево, под которым лежит браслет связи!!!

3

Чувствую, что никак не могу заставить себя перейти к моменту восстановления связи с Проводником. Лезут в голову какие-то дурацкие сравнения с первой брачной ночью, с глотком воды, умирающего от жажды… Все же в писательстве есть нечто наркотическое. Хочется писать красиво и возвышено. И все время сбиваешься на некие стандарты прочитанных тобой книг. Так и тянет отдать стилистику на полнейшее управление Проводнику, а самому только сбрасывать информацию. Но графоманство — сильный наркотик. Меня уже кумарит, если не надиктую хоть пару страниц.

Специально пробежал отрывки уже написанного. Попросил Материализатор реализовать их, распечатать. И пробежал глазами. И изничтожил с помощью того же Материализатора. (В дальнейшем буду писать вместо неуклюжего «Материализатор» просто «Матр». Неудачное я название придумал для этого фантастического прибора, давшего мне абсолютное могущество. Сокращение тоже неуклюжее, но сойдет. Я, в конце концов, не поэму сочиняю. Достаточно того, что стихи свои сую куда только возможно. И все чаю надежду, что не такие уж они скверные. Тем более, что стихи я писал и до встречи с Проводником.)

Короче, не буду описывать щемящие мгновения встречи, страх и сердцебиение, весь комплекс человеческих эмоций на полную катушку, пока добирался до санатория, искал то дерево, копал руками стылую землю, сдирая кожу о задубевшую хвою и шишки… Нечто подобное, наверное, испытывает начинающий пользователь компьютера, когда впервые в жизни выходит в интернет. Но в то время, о котором сейчас идет речь, в России компьютеров было мало и 386 модель считалась верхом совершенства. А мне так и не довелось испытать восторга хакеров, так как на руке у меня был Проводник и любой современный компьютер по сравнению с ним был более чем убог.

…Контакт с Проводником произошел мгновенный, и я сразу завалил его вопросами. Как ни странно, но сперва я спросил его — не скучал ли он. И это долбанный информатор сразу вылили на меня ушат холодного безразличия.

— Не получал такой команды, — сообщил он жестяным голосом, — эмоции так же должны задаваться и программироваться. На данный момент имею одну программу чувств — заботиться о твоем здоровье. Поэтому сообщаю, что общий анализ физиологического состояния скверный, по ряду параметров организм близок к патологии, следует в ближайшее время начать лечение. Предоставить список неполадок и рекомендаций?

— Успеется, — пробурчал я мысленно. — Ты лучше скажи, что представляют собой существа, тебя создавшие? Они на нас хоть чуток похожи?

— По форме — ни в коей мере. Самый близкий аналог на вашем языке форм моих создателей — энергетические сгустки. По образу мышления — да. В той же мере, как мышление простейшего млекопитающегося с человеческим.

— Они имеют с тобой связь, контакт?

— Конечно.

— Постоянный?

— Естественно.

— И как они относятся к тому, что ты общаешься с простейшим млекопитающимся?

— С некоторой долей интереса.

— Выходит, они через меня изучают человечество?

— Ни в коей мере. Они о человечестве знают все, как и о других видах разумной деятельности.

— Зачем же тогда тебя сюда забросили и связали со мной?

— Этой информацией не располагаю.

— Что так? — спросил я ехидно.

— Дорогой человек, — сменил он интонацию на душевную, — это только с точки зрения землян я всезнающ и всемогущ.

— Ладно, мы еще вернемся к этой теме. Сейчас меня интересует другое.

Я разговаривал с Проводником, естественно, в уме, беззвучно, а сам тем временем вернулся к такси и уже ехал обратно в город, в аэропорт. Находиться в холодном Иркутске мне совершенно не хотелось. Достаточно я намерзся в Краслаге за эти годы. Мой путь лежал куда-нибудь в тепло, хотя сейчас было сложней, чем в СССР, попасть в Таджикистан или Туркмению. Да и опасно там, говорят, для русских.

До аэропорта было еще достаточно далеко, шофер, слава богу, попался молчаливый, поэтому я полуприлег на заднем сидении старой «волги», закурил свой любимый «соверинг» и задал важный вопрос:

— Как мне предельно быстро и без опаски стать очень богатым? И чтоб никакой уголовщины.

— Взаимоисключающие задания. Не нарушив ни одного закона очень быстро стать очень богатым почти невозможно. Самый быстрый способ не предусматривает уголовной ответственности, так как недоказуем на данном уровне технического развития землян. Кроме того он не аморален с человеческой точки зрения, так как не приносит никому значительного ущерба.

— Тьфу, — сказал я. — Вот уж не думал, что инопланетный компьютер может быть столь болтливым.

— Твой словарный багаж за эти годы расширился, — проиронизировал Проводник. — Короче, через компьютеры различных банков я открою тебе счета и положу на них деньги. Суть в том, что, подбивая итоговые результаты, экономисты банков разницу в десятых и сотых долей копейки округляют. Иногда — на минус, иногда — на плюс. Ну, например, если на счету какого-нибудь Джона 2564 доллара и 34,3 цента, эти 3/10 минусуют. А было бы 0,8, например, сплюсовали бы до 1 цента. И так во всех банках мира. Вот я и соберу все эти минусовые десятые и сотые доли разных валют и объединю их в нескольких крупных банках на твоих счетах. Счета нынче тоже можно открывать по компьютерной связи. Впрочем, технические детали — это моя забота.

— Действительно, — сказал я чуть ли не вслух, — и сколько может получится от этих десятых и сотых копеек?

— Ты удивишься, но много. Порядка двух миллионов долларов с первого объединения. И так каждый месяц.

Я действительно удивился. Настолько, что даже замолчал на некоторое время. Такие суммы для меня были еще более фантастичными, чем сам Проводник. Я не представлял себе, куда и как можно потратить их в России. Потом я подумал, что было бы что тратить, а уж куда — это само решится. Например, давно мечтал купить остров где-нибудь в Средиземном море. Хватит, интересно, двух миллионов на остров?

— Сколько, интересно, стоит остров в Средиземном море? — спросил я.

— Атолл — миллионов сорок. Острова там не продаются. В среднем островок в Карибском море стоит около семисот миллионов.

— Так дорого?!

Проводник деликатно промолчал.

— Послушай, а для чего тебя забросили на Землю?

Этот вопрос не то, чтоб волновал меня. Просто я об этом часто думал. И все выводы, приходившие мне в голову, не отличались оригинальностью. Чаще всего я полагал, что таким образом землян тестирует иной разум. Выбрали среднего представителя человеческой особи и тестируют.

— Ты же не задаешься вопросом, почему камень на вашей планете будучи подброшенным, падает вниз…

— Что-то ты, Проводничек космический, начинаешь по-еврейски отвечать. Вопросом на вопрос.

— Воспринимай меня как очередное явление Природы. Человек изучает и пытается познать окружающий мир, а этот мир столь же яро пытается познать свое порождение — человека. В конце концов человек, может, для того и создан, чтоб быть орудием самопознания для этого мира. Не обижайся, философия — тема скользкая и единых формул не имеет. Чем больше познает философ, тем меньше он знает.

— Я предпочел бы более конкретный ответ, — сказал я почти зло. — С какой целью ты появился на моей планете?!

— Вопрос некорректен, — невозмутимо ответил Проводник. — Разве ты не допускаешь, что мое появление никакой цели не преследует. Так как твоя философия в большей степени основана на фантастической литературе, сошлюсь на произведение Стругацких — «Пикник на обочине».

— Тогда твои создатели почти как люди. Внешне…

— Нет. Ты же воспринимаешь меня в своем, земном измерение. Своими, несовершенными, органами чувств. А я существую в большем количестве измерений. И выгляжу совсем иначе, чем тебе кажется. Помнишь притчу о слепых, пытавшихся на ощупь определить внешность слона?

Я почувствовал, что этот разговор заведет меня в безнадежный тупик. Или я не умел правильно сформулировать вопросы, или Проводник не был запрограммирован на них четко отвечать. В любом случае мне было, в сущности, всего лишь любопытно. Главное, что общение с Проводником могло принести мне могущество и независимость.

Когда я был маленьким, меня спросили: какие бы желание я загадал Золотой Рыбке? Спросил, как я сейчас понимаю, некий психолог, один из влиятельных папиных знакомых профессоров. Мой ответ его ошеломил. Он прямо так и сказал — «Я ошеломлен!»

А ответ мой был вполне логичен для «книжного» ребенка. Я допускал существование Золотой волшебницы, но сам уже украдкой (мне было лет 9–10) почитывал Мопассана, запойно увлекался Джеком Лондоном и Свифтом. Я многократно «проигрывал» в своем воображении возможности волшебства, применимые к моим, детским, возможностям. А у ребенка, чрезмерно опекаемого стареющими родителями (Матери в это время было — 51, а отцу — больше 60), таких возможностей весьма мало. Меня даже во двор до 12 лет не отпускали играть одного. Совсем закоротились предки на позднем ребенке!

Я сказал почтенному психологу, что три желания — это перебор, мне хватит и одного: хочу, чтоб рыбка научила меня волшебству.

— А как тебе такая трактовка: вся Земля — большая консервная банка существ невообразимых форм, — сказал Проводник. — Эти существа живут в совершенно иных временных диапазонах, сравнимых с жизнью звезд. И вот, они законсервировали разнообразную пищу — растительную, животную, минеральную — жизнью. Меняются поколения, проходят тысячелетия, а пища только увеличивается в объеме. Жизнь — всего лишь консервант, а вся флора и фауна планеты — консервированная пища.

Желание пятое

1

«В последнее время я часто вглядываюсь в себя, ищу изменения. И чувствую опустошение. «Я пережил свои желанья, я пережил свои мечты…»

У большинства людей интерес к жизни определяется именно желаниями, хотением что-то новое познать. У меня таких хотений уже нет.

Нет, например, интереса к чтению книг. Ведь все герои ищут, надеяться, пытаются. Я все, о чем они жаждут, могу получить мгновенно — в реальности виртуальной, или почти мгновенно — в реальности конкретной. Зачем же пытаться. Достижимость — это форма бедствия. Абсолютная возможность — форма адского бытия».

Я взял эту фразу в кавычки, хотя она принадлежат мне лично. Мне будущему, а не тому, о делах которого я сейчас буду рассказывать. Ф-у-у, ну и предложеньице! Эко заворотил!

Ладно, хорош выкомариваться. Мы остановились на моем воссоединение с Проводником. Дальше было просто и приятно. Приехали в Москву, я зашел в Альфабанк, где мне беспрекословно выдали наличные деньги, чековую книжку и две кредокарты: Golden MasterCard для валютных операций и Golden VISA для русских денег.

Принимали меня, как самого желанного гостя. Еще бы, буквально перед моим приездом они получили с разных концов мировой банковской системы крупные суммы для передачи уважаемому господину Верту В. И.

Мой потрепанный вид был принят за экстравагантность богатого бездельника, мои манеры (не слишком хорошие) были отнесены за счет усталости от переезда (Я сказал, что только приехал, но не уточнил — откуда. Они, наверное, подумали что с Баден Бадена).

Я сперва пытался считать свое богатство, потом вспомнил, что на руке у меня мощнейший калькулятор планеты.

«В этот банк я отправил 300 тысяч долларов, — уточнил Проводник. — Хотя руководству банка сообщили, что это твои «карманные» деньги, небольшой перевод на мелкие расходы. И рекомендовано, в случае необходимости, давать тебе любые займы под гарантию международного банка. Понимаешь, почему они так лебезят? Еще в один банк, на Украине, перечислена такая же сумма. Всего чуть больше полумиллиона. Этих денег тебе на первое время хватит. Кроме того во многих крупных банках цивилизованных стран у тебя появились приличные счета. Если хочешь, можешь записать для памяти на бумажку…»

«Зачем записывать, когда есть ты? — удивился я. — Да, кстати, ты можешь сделать так, чтоб я тебя не потерял. Прирасти к моей руке, например, или вообще спрятаться куда-нибудь под кожу? Только, чтоб мне больно не было».

«Без проблем, — самодовольно ответил Проводник, — но это место для меня наиболее удобное. Просто ввожу в память запрет отлипать от запястья. Теперь меня можно отсоединить только с твоей рукой. Если хочешь полностью меня замаскировать, надень на руку часы с очень широким ремешком или браслет».

Мы вышли с банка, провожаемые услужливым чиновником из старших. Тут меня ждал приятный сюрприз: у дверей стоял лимузин, шофер которого отдал честь к форменной фуражке с эмблемой банка и открыл заднюю дверку.

— Специально для таких приятных гостей, — сказал чиновник. — Лимузин президентского класса. Он в вашем распоряжении.

— Thank, — сказал я, неизвестно почему по-английски, которого, кстати, почти не знал, — Bay.

От водителя меня отделяло прозрачное толстое стекло и я сперва никак не мог сообразить, как мне к нему обратиться. Но когда в купе (иначе это бархатно-кожаное огромное для автомобиля помещение не назовешь) раздался его голос, я догадался и нажал на кнопку на белом пульте, под которой были буквы: Sp (Спикер).

— В агентство по найму квартир, — сказал я, — в самое надежное. Мне нужна приличная квартира на месяц.

Водитель беззвучно тронул авто. Я совершенно не чувствовал дороги. Казалось, будто плыву на антигравитационной подушке над московским асфальтом. Сквозь стекло видел, как водитель включил встроенный в приборную панель компьютер, на маленьком дисплее появился план Москвы с красными точками нужных агентств.

— Эй, земляк, — снова нажал я на кнопку, — а до скольки тебя со мной отпустили?

— Сколько пожелаете, — лаконично ответил водитель. — Хоть на все время пребывания в Москве.

Я огляделся. Да, шикарно. Но что скрывают остальные кнопки. Ну эта — ясно, на ней сигарета нарисована, а вот эта…

Бар вылез откуда-то, как вежливый робот. Да, круто!

Я налил шампанского. Надпись была явно французская. Жаль, не помню, какое у них вино считается лучшим.

Вскоре мне надоело сибаритствовать в одиночестве. Я попросил остановиться и перебрался к шоферу. Мы поговорили и он отбросил приторно-почтительный тон.

— Не знаю, земляк, — сказал он, — сколько ты этим банкирам отдал бабок, но последний раз распоряжение на такое обслуживание я получал год назад, когда президент валютного фонда приезжал из Франции. Только на миллионера ты не похож.

— А на кого я похож? — спросил я.

— На БОМЖа, — честно сказал шофер.

Меня этот ответ порадовал. Именно такая внешность наиболее соответствовала нынешнему содержанию карманов. Глубоко сидело во мне обаяние «Трех товарищей» Ремарка, их невзрачная внешне машина с мощной гоночной начинкой.

Порадовала меня и «приличная» квартирка. Это были семи комнатные двухэтажные хоромы, обставленные антикварной мебелью и снабженные всем необходимым, включая зубочистки. Застекленная и обогреваемая лоджия напоминала летний сад. В каждой комнате на стене рядом с электронным термометром и указателем влажности был терморегулятор.

Впрочем, описывать всю эту роскошь бессмысленно. По идее, в таких условиях должен жить каждый человек. А описывать удобства, смаковать их принято только в женских романах, написанных голодными домохозяйками. Тут же достаточно упомянуть, что стоила эта квартирка полторы тысячи гринов в сутки.

Спустя какое-то время мне эти апартаменты покажутся жалкими. Отчасти потому, что в них нет индивидуальности хозяина, отчасти из-за излишней помпезности. Обретая возможности перестаешь заботиться о внешнем, показном.

Но тогда я буквально наслаждался. И, конечно, очень захотел удовольствием поделиться. Сделал я это по-своему (экстравагантно с точки зрения банкиров)

На своем лимузине, шофер которого уже был моим корефаном, я тормознул у метро «Красная Пресня». В свое время, будучи в столице, я обратил внимание на то, что каждый вечер около этого метро кучкуются беспризорники. Видимо где-то недалеко был люк их подземного жилища. Как выяснилось, ничего не изменилось. Оборванные мальчишки и девчонки сновали в толпе, просили монетки, нюхали из пакетов растворитель, курили, жевали. Когда шофер сказал им, что богатый дяденька желает с ними говорить, толпа биченят (бесенят) окружила машину.

— Пацаны, — спросил я в приспущенное окно передней дверцы, — сколько вас тут?

Старший парень лет пятнадцати подошел вплотную. От него сильно несло растворителем.

— В моей команде, — четко отрапортовал он, — восемь мальчишек и три девчонки. Кого желаете получить?

Я не сразу понял, переспросил:

— Что ты имеешь в виду?

— Ничего не имею, — резонно ответил он, — за мальчика 50 баксов, за девчонку — тридцать. Деньги мне.

Мне стало противно. И горько. Остальным детям было лет по 10–12. И у них уже был порочный хозяин

Я представил себе вожака волчьей стаи, предлагающего охотникам по дешевке шкуры собратьев… Что за паршивые законы в человеческом обществе!

Шофер сидел рядом и смотрел на меня брезгливо. Я же ничего ему не объяснил, просто попросил подозвать детишек. Что же он обо мне сейчас думает?

Моя прежняя идея пригласить в апартаменты пару мальчишек и побаловать их роскошью изменилась мгновенно.

— Чуть позже, — сказал я малолетнему сутенеру. — Ты жди тут.

Я обернулся к водителю:

— Всегда думай о человеке хорошо, — сказал я, — пока он поступками не доказал обратное. Слова фальшивы, зорко одно лишь сердце. (И я с теплотой подумал о главном герое моего детства — Маленьком Принце). Давай к ближайшей детской больнице.

Я видел, что водитель недоумевает, но не собирался объясняться. Меня обидело, что он так огульно записал меня в педофилы.

В больнице я поднялся к главному врачу. Тот понял меня с полуслова. Сильно поспособствовала нашему взаимопониманию пачка долларов.

— Их легко спугнуть, — объяснял я. — Поэтому мы должны действовать конспиративно. Пригласим их от имени некого благотворительного общества искупаться и переодеться в чистую хорошую одежду. И отвезем к вам, но надо срочно приготовить соответствующее помещение и все необходимое. Думаю, что против простого медосмотра они возражать не будут. Ну, а потом просмотрим диагностику и решим с каждым индивидуально. Я буквально за несколько дней организую под Москвой где-нибудь на природе небольшой детский дом и они, подлечившись, станут его первыми жильцами. Те, конечно, которых бессмысленно возвращать родителям…

В хоромы я возвращался без детей. Они получили все, что нужно на первое время: чистоту, еду, койку, покой. Мы с доктором приняли коварное решение дать всем снотворное и сделали это незаметно. Иначе те, кто был под влиянием паров растворителя, могли вести себя неадекватно. Маленький сутенер оказался не таким уж плохим парнем. Просто жизнь не научила его нравственности. Сейчас он вместе с другими детьми сладко спал под чистыми простынями. А завтра я намеревался организовать небольшую бригаду помощи этой первой группке детей.

Так что в хоромы я возвращался с обыкновенной шлюшкой, снятой огорченным водителем в Интуристе. Он чувствовал себя виноватым, пытался заговорить, но я пересел на заднее сидение и отключил громкую связь. Этот мужик получал бешеные по российским понятиям деньги — $800 в месяц, а думать о ком-либо, кроме себя, не научился.

2

Шлюшку звали Лена. Запомнил я это имя потому, что она оказалась достаточно чуткой к человеку, отвыкшему от женщин. Это частая проблема бывших зеков: переключить физиологию с «Дуньки Кулаковой» не всегда удается. Лена же вела себя как заботливый сексопатолог. У меня все получилось с первого раза. А потом получилось еще раз. И еще… Короче, утром я, растроганный и довольный, да к тому же — ошалевший от миллионного состояния, выдал ей пять штук. Эту сумму (в долларах, естественно) средняя интердевочка зарабатывает месяцев за шесть. Да и то, если экономит на одежде. Что, в свою очередь, отражается на общем заработке — внешний вид их валюта.

Лена тоже была растрогана. И ушла, как пьяная, хотя ночью мы пили мало.

Я лежал в ванной по имени «джакузи» и кайфовал. Хорошо быть богатым и щедрым, приятно делать на собственные деньги добро. Это неправда, что дающий бескорыстно не ждет ничего взамен. Ждет. Не материальной платы, эмоциональной. Может, потому и дает. Хотя лично я мало знаю богатеев с щедрой душой. Само накопление богатства высушивает душу. Деньги становятся живыми и нужными, процесс их умножения для многих превращается в самоцель, в удовольствие почти физического плана. Некоторым скупердяем оно заменяет оргазм.

Простой пример — мой старший брат, которого я по своему люблю. Из талантливого ученого-изобретателя он превратился в скупердяя с ограниченными интересами. Вместо уникальных приборов его золотые руки начали создавать глиняные маски на продажу (кстати, высочайшего качества был этот ширпотреб), потом процесс накопление обрел свойства снежного кома, а перестройка довершила процесс нравственной деградации, открыв ему двери в «большой» (скорее — больной) бизнес. И ради чего? Ради того, чтоб полжизни экономить на себе и близких, в том числе — на детях, а в старости заиметь жилье в Израиле. Стоило ли так урезать свои потребности ради теплого сортира с кефиром в жарком Тель-Авиве?

Второй пример. Лене мои жалкие пять тысяч вскружили голову. Она взяла отгул в Интуристе и загуляла. В пьяном виде попала под машину, лишилась ноги и кисти правой руки. И лицо поуродовало ей, когда тащило по асфальту. (Об этом я случайно узнал у Проводника, спросил как-то в воздух: «Интересно, как там шлюшка Лена живет?» — и получил подробный ответ. Проводник никак не мог научиться игнорировать риторические вопросы. Или — не хотел).

То, что принято считать добром, больше похоже на бритву: может покалечить и дающего и берущего. Для многих «халявное» добром оборачивается злом. Деньги — одно из современных мерил добродетели, но их изобилие часто извращает владельца и мешает ему правильно жить. В чем-то тут причина скорей этологическая. «Халявные» деньги автоматически перемещают владельца из его законного, подходящего ему психологически, места в иерархии людского общества в иное, несовместимое с ним. И он, ощущая постоянный дискомфорт и не зная, как с ним справиться, начинает меняться, «ломаться».

Если мы искусственно (наркотики, опека) переместим подчиненную мышь на лидерскую «должность», эта мышь заболеет. И только возвращение в положенный ранг в мышиной стае может спасти ее от смерти.

Помню такой эксперимент: свиньям налили в корыто с едой брагу. Они опьянели и тот произошла смена «должностных рангов»: слабый свин оттеснил от корыта хряка-вожака, который по причине сильного опьянения (как главарь он выхлебал больше всех) не оказал серьезного сопротивления. Самка начала приставать к подруге с лесбосскими намерениями, поросята дружно передрались, причем без обычных правил единоборства и ритуальных поз… Короче, свиньи вели себя как люди.

На следующий день, как только экспериментаторы налили очередную порцию пойла смешанного с брагой, вожак подошел и рылом перевернул корыто. Не знаю, может хряк был ярым противником опохмелки (узнал у русского мужика, что похмелка — вторая пьянка), но эксперимент впечатляющий.

Вряд ли люди независимы от законов природы, этологические стандарты вошли в нас на генетическом уровне и нарушение их часто приводит к личностным трагедиям.

Например, детдомовцы обычного дома сирот вырастают голодными, злыми, но жизнестойкими. А в том детдоме, над которым спонсорничали немцы, заваливая ребят одеждой, едой и карманными деньгами (это конкретный детдом в Калининграде, у меня там были знакомые), дети выросли беспомощными: многие девчонки после выпуска ушли не в производство, а на панель, почти все парни вскоре попали в тюрьмы.

Мне это было немного известно в теоретическом плане, вскоре мне предстояло убедиться в этом практически. Ведь я собирался делать добро. Причем, агрессивно…

3

Не вел записи довольно долго. Начал, было, описывать свое наслаждение богатством, хотел подчеркнуть неумение им пользоваться, то, как халявные деньги приносили вред тем, кому я их давал. Потом передумал. Подумал о читателях, о том, что моя исповедь превращается в мексиканский сериал, передернулся от собственной слащавости…

И решил вставить один документ, который относится к тому времени, когда я обрел Материализатор (Матр) и вновь совершил ошибку обычного человека — попытался вмешаться в человеческое мельтешение.

Эти документы, как и многие другие, которые появятся в книге, «достал» мне Проводник. Тот, для кого нет секретов и запретов.

Для внутреннего употребления.

Отпечатано в 2-х экземплярах

Подготовил аналитик З. И. Рутанов

Рассказ майора Федотова (диктофонная запись)

«…Он появился как бы ниоткуда. Ага. Короче, вышел из-за танка, хотя тут гражданских не было. Я сразу обратил внимание на его внешний вид, ага. Ну, то что формы нет на нем, что вообще слишком легко одет. Не по уставному, то есть я хотел сказать, не так, как люди одеваются, ага. Вернее, нет, я не запутался, пытаюсь, ага, слова подобрать. А вот, нашел, он был одет, как дома одеваются, когда гостей не ждут.

Ну, я ему, естественно: «Ваши документы!». А он: «Подожди, майор, какие тут еще документы… Давай лучше вон с теми разберемся…».

А что разбираться, когда положение критическое. Вертушек нет, извините, я хотел сказать, что вертолетов не дождешься, я уже голос сорвал в рацию кричать, наши зажаты в ущелье, вдоль всей возвышенности чеченцы, а мы тут, на НП, как кость в горле — один выстрел из ручного РГ, гранатомета, значит, и нас нет, спрятаться то негде.

Но чеченам не до нас. Они наших ребят хотят живьем взять, ага, ждут, когда у наших патроны кончаться. Тех, кто с автоматами, не трогают, а если кто РГ в руки берет, того кладут из винтовки.

И вот, этот домашний шпак, извините, неизвестный гражданский, говорит: «Плохо дело, майор, эти дикари всех погубят, возьмут в плен и замучают. Надо, — говорит, — кончать с ними». И поводит так рукой, будто показывает, как и каких чеченцев кончать надо. А я слышу, связист, рядовой Павлов, за моей спиной охает. Но я не оборачиваюсь, так как тоже охать готов, хотя командиру не положено.

Вот, представьте, там, куда он рукой показывает, боевики чеченские вспыхивают мгновенно. И он рукой ведет, будто огнеметом дальнобойным, хотя, конечно, таких огнеметов еще не придумали. Провел по правой бровке ущелья, по левой, вдаль руку направил… И все, тишина, не выстрела, даже стонов не слышно, так быстро горят, буквально, как порох. И мои ребята обалдели там, внизу. Рты разинули, никакой бдительности на боевом задании. Но и я, извините, рот разинул. Ага. Дело-то чертовщиной попахивает.

Оборачиваюсь к этому, а сам думаю: если пропал, значит черт или инопланетянин какой? Нет, не пропал, стоит, улыбается, ага. И мне так запанибратски говорит, что мол твои ребята целы, а я мол, пошел, там, за хребтом, еще один отряд в окружение попал. Ага, так и говорит. И ушел за танк.

Какой танк? Ну, мы НП за разбитым танком, сгоревшим устроили, вот он за него и зашел. Я за ним, а его там нет. Ага. Инопланетянин, конечно. Или черт, хотя черт наоборот, вроде, за чечен заступаться должен…».

Рассказ санинструктора сержанта Нилова (диктофонная запись)

«…Не было и, вдруг, стоит, прямо посреди площадки. Я ему кричу, чтоб ложился, убьют, кричу, дурак, а потом думаю — а откуда он взялся-то? А сам вижу, что не наш и одет не по нашему. В смысле, что он не в форме был, а в какой-то куртке заграничной, какие в домах одевают, чтоб на диванчике посидеть, кофе там попить, Короче, вроде пижамы. Ну все, думаю, глюки пошли, нельзя курить больше. Нет, я вообще-то не курю, так пробовал анашу эту, все пробовали. Ну, значит, думаю, глюканулся. А он рукой так вокруг поводит, будто от пуль отмахивается, а чечи эти падают, будто он в них стреляет. Хотя руки у него босые, в смысле голые, без оружия.

Ну и че, минут пять так постоял, помахал рукой и исчез. И никого из чечей не осталось, все дохлые. Мы потом смотрели, все от пуль умерли, от своих.

Ну, я наши от калаша от ихних отличить могу: от наших, что калибра 7,62, дырки на входе ровненькие, маленькие. А ихние УЗИ бьют другими пулями, со смещенным центром тяжести, от тех входные отверстия рваные, широкие, как от осколочной гранаты.

Виька, мой дружок, и говорит, что, мол, это супермен прилетал. У него, значит, плащ такой, невидимый. Ну, в смысле, не плащ, а поле невидимости, прибор такой. Я, конечно, в бетманов всяких не очень-то верю, но мы же все своими глазами видели, вся рота, все, кто в живых остался…

Много ли? Да, почти все. А так, если бы не он, то полегли бы. Или в плен попали. В плену плохо, лучше погибнуть».

Комментарий аналитического отдела:

Все опрошенные показали одинаково: неизвестный, одетый, предположительно, в домашнюю одежду типа пижамы западного образца, появлялся неизвестно откуда и как, тем или иным способом уничтожал всех атакующих боевиков (характерно, что ни один боевик не избежал смерти, вне зависимости, совпадала ли траектория удара с точкой атаки неизвестным оружием или он находился за чертой доступа этой траектории), после чего исчезал таинственным образом.

Время, затрачиваемое неизвестным на уничтожение боевиков (численность групп порядка 30 человек), согласно опросов составляло от трех до семи минут.

В ряде случаев он вступал в разговор с кем-нибудь из окруженных, в ряде — нет. Во всех случаях его речь не носила форму диалога, он просто рассуждал вслух.

Всего за трое суток фигурант (именуемый в дальнейшем под условным именем Бетмен) посетил двенадцать подразделений, попавших в критическое положение. Общее число уничтоженных боевиков — 420 человек.

На месте сгоревших подсчету жертв помогали лишь элементы скелета и сплавленные части оружия и металлических предметов, что свидетельствует о чрезвычайно высокой температуре горения.

Секретные сотрудники из числа местного населения рассказывают, будто слухи об этих необъяснимых происшествиях сильно поколебали боевой дух бандформирований. Считается, что «Аллах таким образом намекает на прекращение войны с неверными, так как эта война сильно отражается на женщинах и детях». Руководители повстанческих соединений распространили листовку, в которой объясняют, что русские применили неизвестное оружие и воля Аллаха прежняя — уничтожить всех неверных, кто не примет зеленое знамя ислама.

Возможные гипотезы:

1. Мы имеем дело с провокацией «в восточном духе» — режиссура: сильный гипнотизер + игра боевиков. Гипотезу подтверждает наличие пулевых ранений из оружия, стоящего на вооружении у боевиков. Трупы могли быть транспортированы заранее из числа мирного населения. Аналогично могли быть подготовлены следы ранее сожженных трупов.

2. Мы имеем дело с фактором Х, по неизвестной причине вступившем в действие на нашей стороне.

3. Мы имеем дело с вмешательством НЛО. В этом случае надо экстраполировать возможные последствия подобного вмешательства, так как оно может быть угрожающим для обеих сторон.

Мой комментарий

Те, кто меня читают, уже поняли, что там был я и все происходящее — испытание Материализатора. Вскоре я убедился, что это глупое и, даже, вредное вмешательство в естественный ход событий, которое приносит вред не только чеченцам, но и нашим. Более того, вскоре я понял, что делить человечество на «наших» и «не наших» в высшей степени глупо и опасно. Все равно, что уничтожить все микробы, вызывающие ангину, в организме одного человека, лишив его тем самым постоянной выработки нужного иммунитета.

Хорошо рассуждать о добре и зле, не имея возможности по-настоящему вмешиваться в их противоречия. Лишь только тогда, когда такие возможности становятся глобальными, начинаешь понимать связь и относительность того, что мы наивно называем «добром» и «злом». Так ребенок считает «злом» визит к зубному врачу. Так родитель считает «добром» воспитание ребенка по своему жалкому образу и подобию.

4

Где я только не побывал за это время. Что только не повидал. У меня не было материальных ограничений, так как Проводник неведомыми мне путями утраивал первоначальные счета в банка мира игрой на бирже, какими-то валютными операциям, черт-те еще чем, в общем делал из денег деньги, как гениальный финансист, лишний раз показывая порочность нашего общества, основанного на деньгах.

У меня не было языковых проблем, так как Проводник переводил мне любой диалект прямо в мозг и подавал мне на язык любые фразы. Другое дело, что мой язык эти готовые фразы не всегда мог отчетливо выговорить. Но чудовищный акцент не мешал общаться с любым человеческим существом.

Все больше хотелось мне спрятаться в безлюдном месте и получать любую информацию виртуально. Но я боялся этого, как раньше боялся употреблять наркотики. Мой опыт алкоголика предостерегал от виртуальной зависимости, я не желал превращаться в амебу.

В конце концов у меня появилась идея-фикс по изменению этого мрачного и неряшливого мира. Я решил собрать несколько тысяч прекрасных (от Бога) педагогов и воспитателей и несколько тысяч младенцев. И воспитать из этих детей людей будущего, людей высокой морали и высоких бойцовских качеств. Я рассуждал по принципу геометрической прогрессии, которая одно зерно на клетке шахматной доски превращала в астрономическое количество. Если каждый мой воспитанник воспитает еще человек десять, то вскоре, может еще и при моей жизни, на земле станет проще и приятней жить.

Идея была так хороша, что я сразу запросил у Проводника финансовые расчеты. Оказалось, что даже тех больших денег, которыми я уже обладал и которые не считал для быстрой реализации плана недостаточно.

— Как умножить эти деньги многократно? — спросил я безмолвно.

— Лет пять потребуется, — ответил Проводник. — Даже, если мы вскроем несколько очень богатых кладов, все равно добыча сокровищ и постепенная реализация их растянется приблизительно на этот срок.

— Почему такая медленная реализация.

— Если выбросить на рынок слишком много драгоценных камней и ювелирных изделий, то цены на них упадут безмерно. К тому же, тут придется соблюдать секретность и добычи и реализации. Ты же всегда хотел оставаться в тени.

— Да-с, — сказал я, — скверно.

Я жил в это время в Париже, снимал небольшую квартирку. Париж мне нравился, он напоминал Одессу в период фестиваля.

И я задал вопрос, который все это время жил у меня в сердце или еще в каком-то болезненном месте и который я никак не мог решиться задать всезнающему компьютеру, боясь получить отрицательный ответ. Это было бы бесповоротно и горько.

— Ты мое здоровье можешь сделать очень хорошим? — спросил я. — Или, хотя бы — приличным?

— Конечно, — спокойно ответил Проводник.

И добавил:

— Только не радуйся так активно, сердце не выдержит такого выброса адреналина.

5

Забежав вперед, вставив документ из того периода, когда я стал всемогущим, я как бы признался в том, что мне надоели эти записи, что я пытаюсь быстрей закончить книгу. Но за этим кроется и то, что я теряю чувство ответственности перед людьми. Что мне, в сущности, все надоело. Что эта епитимья, которую я сам на себя наложил, превращается в каприз.

Да, мне лень писать. Все больше хочется возложить эту обязанность на Проводника (он сделает эту работу мгновенно, гораздо четче, чем я сам). Я наигрался в писателя, как наигрался и в другие игры с людьми: и в безобидные, вроде «Золушки», «Прекрасного принца», и в кровавые…

Еще, может быть, тут играет роль некая «аллергия» на писательское ремесло. Худо ль, бедно ль, но я пописал в своей прошлой жизни. И, как журналист, и как писатель. У любого сочинителя есть три этапа. Первый — это когда он, осененный идеей восторженно пишет. Вначале порыв вдохновения, потом — тяжкий труд, если произведение большое. Это приятный этап. Именно так выходили из под моего пера рассказы, стихи, повести. Я просматривал их недавно и пришел к выводу, что написаны они весьма не плохо, хоть и не стандартно. Я часто меняю стиль, чтоб и манерой выражения подчеркнуть ситуацию. Я часто отхожу от сюжетной темы. То — в лирику, вплоть до стихов, то — в философию. Я не ищу действия тела, а внимательно исследую действия духа. Естественно, что даже заказные «чернушные» детективы у меня получаются не массовыми, рассчитанными на читателя со вкусом.

Вот простой пример. Маленькая зарисовка:

Где-то в пространстве стоит алмазная скала. Гигантская. Невозможно описать, какая большая. Раз в тысячелетие прилетает на скалу ворон и точит об нее свой клюв. Когда он сотрет клювом всю скалу — пройдет одна секунда вечности.

* * *

Ворон, который был и вороной тоже, долго думал: влететь в город или войти?

Он представил, как входит, переступает лапами по вязкому снегу, останавливается на переходах, пропуская угрюмые машины, как идет по серому городу, вызывая недоуменные взгляды прохожих, как бездельники пристраиваются за ним, норовя выдернуть из хвоста вороненое перо, как хамеют, наливаясь наглостью, как растет их толпа, толпа сытых, в импортных кожаных куртках с пустыми стекляшками глаз, как пьяный выкрикивает что-то гадкое, и толпа бросается на ворона, чтобы втоптать его в серое месиво снега и грязи, смешать с обыденностью, обезличить…

Ворон, который был и вороной, решил влететь в город.

Он представил, как летит среди голых сырых сучьев спящих деревьев, между серыми стенами домов, вдоль серых улиц, над угрюмыми машинами, рыгающими в воздух бензиновым перегаром, летит над однообразной чередой прохожих и бездельников, которые смотрят только вниз, под ноги, и никогда не поднимут взгляд вверх, в небо, в беспредельную глубину мира и Космоса, которая их пугает, представил, как в чьем-то заброшенном парке он сядет среди других ворон и будет высматривать в сером месиве грязного снега кусочки съестного, выброшенного людьми, как подлетит к заплесневелой корке, толкаясь и каркая, отпихивая балованных голубей и бессовестных шалопаев-воробьев, увидит, как какая-то старуха потянется к этой же корке, отмахиваясь от возмущенных птиц кривой клюкой и шамкая беззубым ртом своим, как поскользнется старая на сером крошеве снега и грязи и упадет в слизь городских отходов, а птицы, довольно гулькая, чирикая и каркая, выхватят эту корку из-под сморщенных рук…

Ворон, который был и вороной, задумался. Он думал о добре и зле, 0 мгновении жизни и вечности, о низости и высокости странного двуногого существа, которое наивно считает себя вершиной мироздания, хотя всего-навсего есть его подножье.

Но сам давно прошел эти ступени познания себя и мира, его сверх «Я» существовало едино и множественно, он ощущал свою личность в камне и цветке, в вороне и вороне, в прошлом и будущем, а свое человеческое обличье вспоминал с трудом и без особого желания.

Город клубился где-то впереди, будучи в то же время далеко позади, сплетались вокруг него и вне его судьбы и чаяния, вечность приподнимала бархатное крыло невозможности, которая становилась возможной мгновенно в неисчерпаемой бесконечности космического сознания.

Было хорошо и чуть-чуть тревожно, как всегда бывает на пороге чистилища.

Ворон взмыл в пустоту молчания и камнем пал вниз — сквозь зло и добро, сквозь истину и ложь, сквозь крик и немоту…

* * *

А огромная алмазная гора ждала прикосновения его клюва. Одного прикосновения в одно тысячелетие. И тикали секунды вечности, неисчерпаемые секунды вечности…

Конечно же, такие вставки в детектив, предназначенный для толпы, не вполне правомерны. Они снижают «читабельность», а следовательно лишают издателя доходов. Вот тут-то и начинается второй этап.

Если в совдеповское время я годами оббивал пороги издательства, прежде чем добивался включения книги в план. Потом десятки редакторов и цензоров паслись на моей рукописи, честно отрабатывая скудное жалование. Это было неприятно, но азартно. Какой-то своеобразный путь борьбы, полоса препятствий. Тем более, что гонорары в те времена были хорошие, одна небольшая книжечка могла кормит автора целый год.

Нынешние коммерческие издательства населены «новыми русскими» в худшем смысле этого неологизма. И противно, когда они высказывают свое безапелляционное мнение о выстраданных кровью авторских трудах. Вдобавок, эти книжные жуки всегда знают, что нужно читателю и в какой форме это должно быть изложено.

В какой-то мере они правы — толпа обладает еще меньшим количеством извилин в мозгах, чем эти книжные магнаты.

Платят авторам нынче гроши. Поэтому современный писатель подрабатывает «чернушкой» в мягких переплетах, а хорошие произведения почти не пишет — трудно найти издателя.

Но есть еще и третий этап. Что бы там не говорили, но любой пишущий ждет реакции на свою писанину. Без обратной связи он иссякает, как гниет колодец, которым не пользуются долгое время. И часто эта реакция совершенно не соответствует ожидаемой. Все же подсознательно мы пишем для равных, а ответ приходит от мелких, низких. Хорошо еще, если он просто не понял тебя, хуже — когда понял превратно. Писатель (журналист) слишком остро реагирующий на литературных гиен — критиков и на мнение толпы может сломаться.

Где-то у Стругацких мне довелось прочитать очень правильный совет на эту тему. Не ручаюсь за точность изложения, но суть передам. Каждый писатель должен заранее знать, что треть его читателей останутся равнодушными, треть — станут врагами и лишь последняя треть воспримет вас благосклонно.

Нынче писателей «делают», как делают «звезд» в шоу-бизнесе. И вовсе не обязательно, чтоб этот писатель умел писать. Не умеет же писать Незнанский, страдает асклепсией — дефектом мышления, не позволяющим связно излагать мысли на бумаге. Но раскрутили проныру, сделали из него фетиш для некоторых читателей. И трудятся ребята из литературного института, создавая «бессмертные» произведения западного автора…

Что-то я разошелся. Видать до сих пор свербит в моем подсознании обида на оскорбления, нанесенные редакторами, критиками, издателями. Хочется, даже, упомянуть их пофамильно, хотя смешно выглядит такая мелочность в устах всемогущего. Ладно, живите книжные паразиты, не до вас.

Кстати, когда я разбогател, появлялась мыслишка открыть собственное издательство, набрать туда умных сотрудников и делать хорошие книги, оплачивая труд всех, кто к этим книгам причастен, по высшей категории. И, что самое главное, продавать эти книги ниже себестоимости, чтоб могли их купить и в России, и в странах СНГ. (Сперва, даже, думал о бесплатной раздаче, но понял, что это станет доходом только для спекулянтов).

Признаться, я писал это предостережение, этот дневник, эту исповедь! — черт бы ее побрал — охотно лишь вначале, пока описывал некоторые странные или грустные эпизоды из прошлой жизни. Это мне было интересно. Вспоминать, иногда с помощью Проводника, когда терялись детали, заново чувствовать. Может, именно в том счастье воспоминаний — в чувствование. Не зря же, вспоминать некоторые эротические эпизоды приятней, даже, чем их испытывать в реальности. Это мощно испытывают те, кто в тюрьмах и зонах, где от вечерних и утренних мастурбаций содрогаются многоярусные ряды зэков…

И вот сейчас, будучи всем и… никем, я с большим бы удовольствием стал вспоминать свои мечтания. О богатстве, о здоровье, о могуществе. А не то, как живется богатому, могущественному и, уже здоровому. (О том, как Проводник меня оздоровил и как потом Матр оздоровил меня многажды я еще расскажу).

Приятно переехать из однокомнатной хрущевки в шикарный особняк. Но не вижу особой радости от возможности иметь несколько сотен таких особняков в разных концах света. Даже один особняк создает (по крайней мере, для меня) множество неудобств. Он начинает требовать охрану, прислугу, он обрастает обслуживающим персоналом помимо твоей воли, и ты уже не свободен, как был свободен в нищей хрущевки, которую и запирать было не от кого. Всюду копошатся эти придатки богатого жилища. Один ремонтирует сложную систему ассенизации (семь туалетов, не считая джакузи и раковин с ваннами, плюс бассейн, плюс система полива зимнего сада), второй натирает паркет, третий заменяет лампочки (эти лампочки перегорают периодически, а их несколько сотен), четвертый висит в люльке, моет окна, пятый чистит бассейн, на кухне человек восемь священнодействуют (не может же владелец шикарного особняка питаться, как жилец хрущевки, селедкой и картошкой с куском вялого магазинного хлеба), в саду садовник с учеником секатором щелкают… А еще охрана с ее бойцами и электронной сигнализацией, которая, в свою очередь, изредка срабатывает в неположенное время…

Особняк невозможен без машины, а лучше — небольшого автопарка. Да, как же может особняк допустить, чтоб хозяин и в грязь и в жару ездил на «запорожце». Нет, для одной погоды особняк предусматривает американский джип, мощный, как танк, для другой — японский микроавтобус с микроклиматом. Для прогулки он выведет из гаража открытый кабриолет, для деловой поездки подгонит к парадному входу БМВ или «мерседес» последней модели. Есть в запасе у особняка и машины представительского класса, и малолитражки для жены и детей хозяина.

Машины требуют обслуживания. Особняк нанимает механиков, шоферов, выездных охранников. Телохранителей. Хранителей тела…

И это лишь один особняк, первый…

* * *

Сегодня, ночуя в коконе силового поля, я посмотрел на облака, на вершины Гималаев под этими облаками, зевнул, выпил талой воды. И, пересиливая себя, решил надиктовать (правильней сказать — надумать) Проводнику несколько страниц в хронологическом порядке.

Став богатым я несколько раз подбирал нищих девушек и старался дать им все желаемое. Конечно, я воображал себе сюжеты из «Колдуньи» или «Красотки». Но все эти девушки мгновенно превращались в жадных и тупых фурий, уверенных, что имеют на меня какие-то права. И это при том, что я с ними (за исключением одной) даже не ступал в интимные отношения.

Аналогично вели себя и дети.

Я попытался заняться осмысленной благотворительностью. Для стариков открыл бесплатную столовую, где их кормили действительно вкусно и обильно. Личным контролем добился культурного обслуживания, для чего пришлось несколько раз обновлять обслуживающий персонал. Стремился, чтоб клиенты не чувствовали себя униженными. Разрешал брать часть пищи с собой.

И… ничего приятного. Всех стариков Москвы я накормить не мог, а их количество увеличивалось, возле столовой начали скапливаться толпы (и не только стариков), на входе пришлось ставить увеличенную охрану, начались скандалы, митинги (как нищие любят митинговать), беспорядки. После того как два БОМЖа в драке изувечили друг друга я закрыл столовую.

Открыл два детдома за городом. Вложил хорошие деньги, старался, чтоб они были такими же, как тот, блистающий паркетом, детдом, который чекисты подарили Макаренко. Увы. Или дети теперь не такие, или я так и не смог набрать хороших воспитателей. Во-первых, воровали и педагоги и дети. Хотя те же педагоги получали министерскую зарплату, а дети имели больше всего необходимого, чем в средней российской семье. Не считая денег на карманные расходы. Во-вторых, к своему дому, к имуществу те и другие относились, как печенеги во время набега на русские поселения.

Открыл больницу для бедных. С оборудованием и врачами, которым могла бы позавидовать «Кремлевка». Та же картина, как и со столовой. Толпы людей, многие приехали из других городов, митинги, очереди, как за хлебом в блокадном Ленинграде, драки… Ну не мог же я создать сеть подобных больниц для всей России. Никаких денег для этого не хватит, будь я, даже, самым богатым человеком в мире.

А если бы и был…

Вот сейчас, например, обладая Матром, я мог бы это сделать. Но я убедился (и Проводник это подтвердил), что добра от такой благотворительности не будет. Люди превратятся в стадо ручных животных, потеряют все человеческие навыки. Хотя, многие люди и теперь-то не имеют этих навыков и ненамного отличаются от животных.

И я пришел к выводу, что для создания того общества, которое я бы хотел видеть, надо брать младенцев и воспитывать их как Людей. Но пыл мой охладил финансовый скептицизм Проводника, и я решил заняться собственным здоровьем.

6

По указанию всемогущего компьютера я снял виллу в окрестностях Парижа и нанял рабочих для некоторых переустройств. В бассейне была оборудована большая ванна с проточной водой, которая заливалась в нее из отдельной емкости. Каждая емкость была рассчитана на десятидневное беспрерывное снабжение ванны. Само помещение снабдили регулятором точного температурного режима. На случай случайного отключения электричества (хотя такое во Франции маловероятно) вся система обогрева была продублирована новейшим генератором, который должен был включаться автоматически. Были установлены многочисленные баллоны со сжатым кислородом и отдельно — углекислым газом. Эти баллоны были подсоединены к специальным редукторам с автоматическим часовым механизмам, по графику, составленному проводником, они должны были наполнять помещение то чистым кислородом, то углекислым газом. Над ваннами соорудили герметический, воздухонепроницаемый купол. После этого все рабочие и служащие были из частных владений удалены. Осталась только наружная охрана, которой было строжайше запрещено как появляться во внутренних помещениях, так и пускать туда хоть кого.

Проводнику не надо было сканировать мой организм, он и так знал его досконально. Я разделся донага и лег в первую ванну. Зашуршал кислород, наполняя купол, зашуршала вода, наполняя ванну и одновременно изливаясь из нее тонкой струйкой. Вода в каждой из емкостей была преображена проводником, для чего я на краткий миг засовывал в воду руку с браслетом. Это не было химическое или физическое преображение, это было изменение информационной структуры воды.

Проводник, естественно, пытался удовлетворить мое любопытство, но понял я немного. Понял, что любая вода при внешней схожести разная. Не зря у жителей Земли так много обозначений воды с иными свойствами: талая, ключевая, родниковая, святая, мертвая, живая, прелая, застоявшаяся, колодезная, речная, озерная, дождевая, росяная, лубяная, травяная, ягодная, хвойная, мягкая, жесткая, злая, добрая, кислая, щелочная…

По словам Проводника вода, из которой на 97 процентов состоит все живое на планете, отличается не столько составом, сколько информационной насыщенностью. В точках пересечения магнитных линий вода особенно информативна. Подобное качество для обычной воды можно создать концентрацией земных и космических излучений. Пример — некоторые пирамиды. Особыми свойствами вода обладает в заоблачной выси Гималаев, на Тибете, на Алтае, в некоторых местах Индии, Египта, Мексики. Для изменения ее свойств (и не только ее) люди интуитивно строят маленькие модели пирамид, вращают воду в стремительных центрифугах, облучают, помещают в сильное магнитное поле. Но до грамотного, направленного использования всемогущей воды человечеству еще далеко, хотя наши далекие предки умели ей пользоваться. Отсюда и непременное участи в сказках, преданиях живой и мертвой воды. Правильней сказать: мертвой и живой, так как именно в этой последовательности применяется водный бальзам — первый заживляет, регенерирует, второй — оживляет, стимулирует.

Я должен был отлежать в каждой из трех вод по десять дней.

Вода заполняла ванну. Кислород действовал опьяняюще. Проводник воздействовал на какие-то точки моего мозга, я уплывал в забытье, наполненное видениями. Чтобы я не утонул в ванне плавала тончайшая спасательная сетка особой формы, с подголовником. Мое тело плавало на этой сети, изготовленной из невесомых компонентов. Но дыхание мое все замедлялось и замедлялось. Я смог бы уже и под водой находиться без опаски. Смог бы… Смог… Смо…

* * *

Я опять долго не писал, а сейчас надумываю Проводнику следующие абзацы, в которых должен рассказать о своем здоровье после тройной купели. А тут мне вспомнилось то, что будет потом, не в том временном отрезке, о котором я сейчас повествую.

В первые дни познания могущества Матра.

Когда я, окутавшись силовым полем, шел на озверелую толпу албанцев.

Дымила очередная сербская хата, мусульманский нелюдь добил ребенка и выпрямился. И увидел меня, взявшегося неведомо откуда.

Они все увидели меня и, каркая что-то, выстрелили.

Потом выстрелили еще раз, прицельней.

Поле собрало пули и услужливо подало мне их в ладонь. Я протянул ладонь вперед и высыпал свинцовые кусочки на землю, вы пыль. Они падали медленно и я провожал их глазами. Потом перевел взгляд на толпу убийц. И продолжил свое неторопливое движение в их сторону.

Они еще не поняли и продолжали стрелять. И тогда я дал команду Матру изменить свойства поля. Теперь каждая пуля отражалась точно в того, кто ее послал. Отражалась с еще большей энергией, чем в момент соприкосновения с неведомым мне полем Материализатора.

Теперь они поняли. Те, кто еще был жив. А я уже был близко. Какой-то смуглый бросился на меня с армейским тесаком. Он бил снизу, целя в печень, и был очень расстроен, тем что нож скользил по невидимой броне, как по стеклу. Потом он умер, потому что Матр по моей мысленной команде свернул ему шею. Легкая смерть…

И возвращаясь, невидимый в поле Матра, я миновал албанскую деревню, взглянул из силового несущего кокона вниз, вновь обнаружил кровопролитие, вновь спустился и проклял себя за горячность.

Дымила очередная албанская хата, сербский нелюдь добил ребенка и выпрямился. И увидел меня, взявшегося неведомо откуда.

Они все увидели меня и, каркая что-то на таком похожем на русский языке, выстрелили.

Потом выстрелили еще раз, прицельней.

Поле собрало пули и услужливо подало мне их в ладонь. Я протянул ладонь вперед и высыпал свинцовые кусочки на землю, вы пыль. Они падали медленно и я провожал их глазами. Потом перевел взгляд на толпу убийц. И продолжил свое неторопливое движение в их сторону.

Они еще не поняли и продолжали стрелять. И тогда я дал команду Матру изменить свойства поля. Теперь каждая пуля отражалась точно в того, кто ее послал…

* * *

Эх, ладно.

Что ладно?

Да, так…

Надо подзаголовок сделать моему мемуару, что-то вроде «Всемогущий БОМЖ». Какой я все же наивный, как далек от жесткой практики этого мира! Мне бы в самом деле писателем заделаться, фантастом, а не пытаться вмешиваться в людские проблемы. Недаром я так много пил, забывал странные совпадения в своей жизни, даже те, которые были больше, чем Чудом. И недаром я в конце концов выбрал беззаботную судьбу бродяги, БОМЖа. Но, как оказалось, не я выбирал — меня выбирали. Никогда не поверю, что браслет Проводника возник на моей руке случайно. И уж тем более — второй браслет, Материализатора, Матра…

* * *

В-общем, из этих купелей я вышел через месяц более чем здоровым. У меня отрасли новые зубы, а старые выпали, у меня сменилась кожа, старая слезла, как у змеи, вместе с хронической язвой на голеностопе, омертвевшими рубцами от ножей и аварий, всякими прыщичками, бородавками… Даже на пятках ороговевшая корка сменилась розовой кожей, как у младенца.

Я чувствовал себя так, как в моем возрасте чувствуют себя иногда во сне, когда летают, вспоминая детство. Или, когда впарят в вену добрую порцию героина.

Помню, меня в первое время, пока не привык к оздоровлению и омоложению, меня поразили два момента: когда я, взяв в руки газету, по привычке потянулся за очками, напялил их и ничего не смог увидеть в расплывшемся тексте, пока не отбросил ненужные окуляры, и когда я в первый же час ходьбы натер на нежных ступнях мозоли. Ну, а радость от новых зубов вообще не поддается описанию.

* * *

Одно время я работал кочегаром, в пришкольной кочегарке. Меня тогда из газеты выгнали за фельетон о председателе горсовета. Фельетон цензура сняла прямо с полосы, а меня вызвали на бюро обкома и выразили недоверие, порекомендовав уволиться добровольно. Так вот, работал я, значит, кочегаром… Прекрасная, скажу вам работа. Сутки через трое, 128 рубчиков зарплата плюс молоко и спецодежда. Из спецодежды, правда, одни брезентовые рукавицы… Ну, так вот… В этой кочегарке много еще было забавного, но самое забавное то, что я чуть позже устроился учителем в эту самую школу, скрыв основную работу в кочегарке.

И вот, мои коллеги, товарищи по учительской, завуч, директриса — все, проходя мимо котельной и видя меня, разгребающего уголь, ни разу меня не признали. Один единственный раз учительница физкультуры, за которой я немного ухаживал, подошла и сказал, что я немного похож на учителя русского языка, не родственник ли я ему? Я сказал, что не, просто похожий, знаю я, мол, этого интеллигентика непьющего.

Так устроены люди. Они не умеют смотреть.

К чему я записал это воспоминание? Ну, в последнее время я все чаще понимаю насколько я невежественен, насколько мои знания нахватаны из второсортных книг, насколько я сам не умел СМОТРЕТЬ. Те умные, тонкие люди, которые со временем будут изучать природу воздействия Проводника на человека, наверняка заинтересуются его носителем, мной самим. Вот я и стараюсь все, что смутило память, выплеснуть сюда, в эту рукопись.

* * *

Не кажется ли вам, что в настоящее время наш, так называемы — цивилизованный мир принадлежит лавочникам?

Кто спонсирует культуру, искусство? Кто забивает теле- и радиопередачи рекламой? Кто создал громоздкую финансовую структуру, где на деньги покупают деньги? Кто содержит основную массу населения, выделяя им крохи с барского стола? Кто руководит государствами? Кто развязывает войны?

Вопросов может быть еще множество, но ответ один — лавочники.

У лавочника много личин. Это может быть хозяин крупного металлургического завода или лотошник, торгующий сигаретами. Это может быть владелец техасского ранчо или создатель либеральной партии. Это может быть производитель или перекупщик, барышник с конезавода или барышник от политики, государственный чиновник или священник доходного прихода — суть одна: этот человек или группа людей живут за счет населения, как пауки за счет беззаботных мошек.

Вот подумайте, владелец мельницы зарабатывает деньги только тем, что превращает зерно в муку, размельчает зерно. Не он придумал этот мельничный механизм, не он вырастил это зерно, не он его собрал. Нет, он лишь посредничает между зерном и мукой, получая в результате возможность жить гораздо лучше хлебороба.

Как создать совершенное общество? Вернее — какова его структура?

Я много думал об этом, прочитал социологов (и прошлых, и нынешних), проанализировал деятельность общин (кибуцы, Ауровиль, деревня Кришнаитов…). И вот к какому выводу я пришел.

Такое общество можно создать в одной, отдельно взятой стране. И нельзя создать сразу во всех странах, пока эта совершенная страна не докажет практически свое совершенство.

Сперва надо убрать ядовитый ствол, на котором зиждется наша цивилизация, порочный «эквивалент» человеческих достоинств — деньги. Нельзя мерить человека кусками драгметалла или ценными стекляшками! Человека следует оценивать по делам его.

Мне кажется, что выделение материальных благ (подчеркиваю — МАТЕРИАЛЬНЫХ) надо разделить на три категории:

Первая — те, кто отвечает за будущее человечества и за его духовное и физическое здоровье. Учителя (наставники, воспитатели, истинные гуру); врачи (все, кто имеет отношение к медицине, включая санитарок); ученые (материальное довольствие без различия от ученой степени, академик отличается от кандидата лишь большими правами и возможностями в научной деятельности), работники искусства, имеющие высокий рейтинг среди народа (писатели, артисты, художники, музыканты и т. п.).

Вторая — основное работающее население всех профессий, включая и космонавтов, и строителей, и работников коммунального хозяйства (без различия между дворником и домоуправом), и геологов, и военных (никакого различия между материальным обеспечением рядового и маршала), и людей творческих профессий, не блещущих гениальностью, а просто способных, талантливых), и администраторов (в смысле — организаторов, координаторов, но ни в коей мере не чиновников, чья шакалья порода пока неистребима), и дипломаты (в эту категорию включаются все, кто работает с другими государствами, а странная каста политиков упраздняется за ненадобностью), и повара, и посудомойки, и разносчики писем, и недееспособные дети, и больные инвалиды, и старики, и студенты, и школьник и, короче, — все, кроме тех, кто войдет в третью категорию.

Третья категория очень простая — тунеядцы и антисоциальные элементы. То есть, преступники, алкоголики, паразиты всякие. Им тоже выделяется полный комплекс материальных благ (жилью, одежда, питание, бытовая техника, пользование общественным транспортом, медицинским обслуживанием и т. д.), но по минимуму. Если человек второй категории может рассчитывать на хорошую квартиру, где для каждого члена семьи отдельная комната с туалетом, изящная мебель, автоматика бытовая, то третья категория вынуждена будет ограничиться «хрущевкой» с простенькой обстановкой.

Чего мы добиваемся таким разделением? Прежде всего конкуренция между людьми становится «людской», духовной. Ясно, что в научном подразделении будут и академики, и лаборанты, но стимул, ведущий человека на академическую вершину, не будет приравнен к персональной машине или зарплате.

Возникнут истинно демократические взаимоотношения между людьми разного социального уровня. Слесарь знает, что от его отзывов зависит признание писателя, артиста, певца… Писатель знает, что от его оценки зависит нахождение слесаря на втором уровне. Учитель знает, что его элитное положение держится только лишь на КАЧЕСТВЕ его работы. Алкоголик знает, что он может стать человеком второго и, даже, первого уровня, стоит лишь взяться за ум.

Уходят в небытие многие преступления, характерные для современного общества. Действительно, кого и зачем рекетировать? Какой смысл воровать телевизор, если его некому продать? Кому и за что давать взятки?

Основой любой работы становится качество ее исполнения, и не нужны ОТК. Ведь, если повар будет невкусно готовить, то его столовую перестанут посещать. И он автоматически станет безработным, кандидатом в третью категорию. Ему остается или улучшить свое мастерство, или сменить профессию.

Исчезает проблема стариков, инвалидов, недееспособных. Им уже не придется ждать милостыни от государства, так как государством становится союз людей, а не шайка дорвавшихся до власти.

Дети перестают чувствовать себя обделенными, униженными, неполноценными. Это страшно — ощущать себя неполноценными из-за малого возраста!

Бесплатная учеба, где учитель — элитная личность, не только доступна всем без исключения, но и предельно результативна для каждого учащегося. Единственный путь на вершину общества — учеба.

Исчезает реклама, вместо нее появляются списки товаров и места их получения. Сокращается ассортимент товаров, так как нет капиталистов, производящих ерунду для наживы, нет конкуренции между «сникерсом» и «марсом», да и вообще нет в магазинах этой канцерогенной дряни.

На рынке остаются лишь те производители, которые производят действительно хорошие и нужные продукты, вещи. В то же время нет угрозы монополии, напротив — монополист по производству мороженного, например, уважаем, ведь его мороженное самое вкусное.

Возникает вопрос: не будут ли враждовать между собой представители основного, второго уровня, не станут ли они завидовать элитному первому разряду.

Допустим, инженер второго уровня хочет жить не в квартире, а в коттедже? Как живет знакомый ученый. Нет проблем, он становится в очередь таких индивидуалистов и со временем въезжает в коттедж, сдав квартиру координатору жилого района. И, зная, что знакомый ученый в очереди на привилегированную жилплощадь не стоял, он будет ему завидовать. Белой завистью. Что, возможно, заставит его учиться, совершенствоваться, изобретать и, если хватит таланта, сравняться с ученым в правах на удобства.

То, о чем я рассуждаю — утопия. И в то же время любая страна могла бы эту утопию реализовать на практике. Ведь, только экономия от ликвидации денежных взаимоотношений высвобождает в этой стране огромные ресурсы.

Кстати, люди вовсе не такие жадные на вещи и жратву, как иногда кажется. Их покупательский азарт чаще вызван постоянным стремлением выделиться среди других. Как писал Ежи Лец, «Люди покупают на деньги, которых у них нет, вещи, которые им не нужны, чтоб произвести впечатление на соседей, которым на это наплевать».

Именно так живут американцы, зомбированные рекламой и кредитом. Они все покупают в рассрочку, не заплатив, порой, даже начального взноса, потом, как рабы, отдают семьдесят процентов зарплаты за несколько приобретений, а выплатив наконец, меняют эту вещь на новую модель, сдав старую и опять получив кредит.

Получается «циркулиз визиус» — порочный круг. Капиталист производит товар, чтоб получить прибыль. Он навязывает этот товар потребителю. Потребитель затоваривается. Капиталист быстренько производит улучшенный товар, чтоб не перестать получать прибыль…

Впрочем, у Маркса с Энгельсом подробно и умно об этом рассказано. Другое дело, что то коммунистическое общество, о котором они мечтали, современный человек пока создать не может по чисто моральным причинам. Рад бы в рай, но грехи не пускают.

По себе могу судить, что человек, имеющий возможности, становится скромным в желаниях. Когда я мечтал о «золотой рыбке», исполняющей желания, я представлял себе, как буду жить. Я думал, что поселюсь на отдельном острове, где все будет шикарное. Что буду питаться только деликатесами. Что множество людей будут служить мне, а я не буду их обижать понапрасну, но буду требовать хорошего служения.

Обернув «золотую рыбку» вокруг запястья, я очень быстро наигрался и островами, и деликатесами. Я скромно питаюсь и мой быт почти аскетичен. Даже мои попытки улучшить людей, покарать зло, восстановить справедливость в последнее время сошли на нет. Я понял, что зло не всегда зло, что справедливость — понятие еще более относительное, чем зло и добро, что насильно людей нельзя улучшить, а можно только ухудшить.

Желание шестое

1

Получив Материализатор, я купил небольшой участок земли в Белоруссии под Минском и, мысленно представив желание, дал команду Проводнику оформить это желание в подробностях.

Уже через час я мог спуститься сквозь непроницаемое для остальных людей отверстие в земле. Сверхскоростной лифт спустил меня на первый ярус, где были элегантные жилые комнаты разного предназначения и полные удобств, потом — на второй, где располагались игровые и спортивные помещения, потом — на третий, там были море, кедровые рощи, ключ с вкуснейшей водой, ягодные кусты… На третьем уровне Матр создал курорт, комбинированный из тех элементов природы, которые я любил. А солнце было почти настоящим, его лучи каким-то образом черпали энергию от нашего солнца.

Был еще четвертый ярус. Он, наверное, находился очень глубоко в теле планеты, я как-то не задумывался об глубинах каждого яруса. Четвертый ярус представлял собой авторалли, где я мог кататься на любом транспорте. Были даже лошади. Там тоже были небо, солнце, иллюзия бесконечности пространства, с убегающим горизонтом.

Я несколько дней путешествовал по своему дворцу, о котором не могли и мечтать цари и миллиардеры. А потом сел в лифт, выбрался на двор и ушел.

Так и существует, наверное, до сих пор сказочный подземный чертог, недостижимый никому.

2

Я прервал свое хронологическое повествование на оздоровлении в трех волшебных водах. И начал безбожно забегать вперед, хотя еще и не рассказал о том, как догадался при помощи Проводника сконструировать Матр, который покрыл меня полем неуязвимости и материализовывал любые желания.

Читатель, скорей всего, завидует моему купанию в чудотворной воде. Должен сказать, что и абсолютном здоровье, которое я приобрел, есть свои недостатки. Те червоточины зла, о которых я уже говорил, и которые, наверное, сопровождают человека всегда и во всем.

Мои обновленные глаза увидели окружающее совсем не так, как привык я его видеть. Я уподобился Гулливеру в стране великанов, рассматривающему пористую кожу, потные носы, мутные глаза, гигантских и противных насекомых. Даже запах меня раздражал, так как от большинства людей пахло скверно; на их собственный, полный миазмов запаховый фон накладывались еще более скверные запахи дешевой парфюмерии.

Слух и раньше у меня был хороший, теперь же я, как нервный локатор впитывал чужие бредни, сплетни, пустопорожние рассуждения, приправленные нехорошими звуками металла.

Обострившиеся чувства доставляли мне много неприятностей. Я удивлялся, неужели в детстве я так же все ощущал, но не обращал на это внимание. Я стал завидовать старикам, чьи пригасшие органы восприятия прятали от их сознания нехорошесть окружающего мира.

Я стал искать одиночества, что с моими деньгами не представило труда. Но в прекрасных оазисах океанских лагун или таежных полянок мне становилось скучно, переполненное энергией тело требовало общения.

Земля, чужестранье потеряли свою загадку, я путешествовал легко и просто, а осознание того, что все это я мог бы увидеть, не сходя с места, через Проводник, окончательно отбивало аппетит к путешествиям. Я и в прошлом не слишком любил посещать концерты, представления, гуляния, если их можно было «посетить», сидя перед телевизором с кружкой пива на подлокотнике кресла.

Мои беседы с Проводником также зашли в тупик. Или он умел отвечать, не давая ответа, или я не умел задавать вопросы. Это ведь тоже искусство — правильно сформулировать вопрос.

Так, спросил я его, каким должно быть совершенное общество? Он ответил, что — нематериальным в нашем понятии. И добавил, что люди совершенное общество построить не могут, так как сами не совершенны. А совершенным людям не нужно общество.

Где-то я читал рассказ о том, как человек заключил договор с дьяволом, и взамен дьявол взял у него уменье сопереживать. И этот человек стал удачливым и пустым, ему было неинтересно жить. Конечно, Проводник — не дьявол, но мне жить неинтересно. И желать не хочется, что толку желать, коли любое желание доступно. А их, кстати говоря, не так уж и много, желаний.

Казалось бы, здоров, как буйвол, богат, омоложен — что еще надо, наслаждайся жизнью… Но человек существо странное, вместо того, чтоб наслаждаться, он впадает в мерихлюндию.

Была возможность учиться. Чему угодно и сколько угодно. Но я очень скоро почувствовал ограниченность своих возможностей. Все знания Проводника не могли сделать меня ученым, изобретателем или большим писателем, поэтом. А пользоваться способностями Проводника для того, чтоб потрясать мир гениальными изобретениями или космической поэзией было неинтересно, ведь это не мое. Если раньше я мог с легкостью выдать чужое достижение за свое, то в этом была конкретная корысть — денежная или социальная. Простейшее мошенничество для улучшения своего положения в обществе. Но зачем мне это было бы нужно теперь?..

Конечно, было приятно не чувствовать языковой преграды, общаясь с папуасами или раввинами. Было приятно не чувствовать своего тела, такого болезненного и обременительного раньше. Было приятно не зависеть от пространства, от быта. Было (одно время) очень приятно удовлетворять свои сексуальные потребности. Но это только недоступные женщины желанны, а для меня нынче таких представительниц дамского пола почти не осталось: моя омоложенная внешность, томный, пресыщенный взгляд, моя независимость и, конечно, мои миллионы обольщали прекрасных недотрог легко и быстро. Наверное, каждая женщина в глубине души готова выставить на продажу свое естество, наверное каждая молодая женщина остро знает, как недолго ей обладать свежей красотой.

Одно время я жил в общине нгасанов, маленького племени на Таймыре. Тундровые аборигены, насчитывающие меньше тысячи особей, низкорослые оленеводы и охотники.

В их лексике не было понятия обмана, термин «ложь» отсутствовал. Они жили естественно и просто, в них не было зависти и черного гнева. Единственный ужас висел над стойбищем, связанный с появлением вертолета чиновников наробраза из Норильска, когда детей забирали в школу-интернат. Я очень четко представлял их чувства при виде громового металлического «дракона», похищающего их детей. А детей они любили невероятно нежно. Я ни разу не слышал, чтоб взрослый повысил голос на ребенка или проявил невнимание к нему. Правда, взрослели тут рано, четырнадцатилетняя девочка уже была невестой, а подросток — самостоятельным специалистом в охоте или пастьбе оленей.

Один такой вертолет прилетел на моих глазах. Я откупил стойбище от брезгливой бабы в норковой шубе, к долларам в Заполярье относились так же трепетно, как и в Москве.

А вот нгасанам зелененькие бумажки были не нужны. Они вообще не понимали, как человека или вещи можно менять на ненужные в хозяйстве бумажки, которыми даже костер разжечь нельзя, плохо горят.

Я тоже этого не понимал. Нет, разумом понимал, а вот сердцем…

Кроме того у них были очень свободные сексуальные отношения и полностью отсутствовала ревность к чужим людям (в их языке есть слово «тарбазар», нечто аналогичное нашему «пришелец», «чужой людь»). Они не ревновали и детей, просто не допускали мысли, что человек (пусть — чужой) способен принести детям вред. А тех, на железной птице, они людьми не считали.

Заинтересовавшись, я попросил Проводника дать мне данные об отношении к детям в развитых странах. Полученную информацию Проводник оформил как небольшой реферат.

1. Злоупотребление детьми

Знаете, что чаще всего рисуют дети, подвергнувшиеся сексуальному насилию? Дом-дерево-человек, где дом и дерево имеют своеобразную форму — пенисообразную. Часто на этих рисунках еще бывает радуга — это как бы способ защититься.

Один из первых, созданных в Московской области, приютов был организован в поселке Томилино. В мае 1995 года на I Московской международной конференции «Службы психического здоровья в раннем развитии ребенка» сотрудники приюта выступили с докладом. Выяснилось, что более 20 % детей приюта в той или иной степени пострадали от сексуального насилия. Причем в 2/3 из этих случаев сексуальное злоупотребление имело семейный характер.

По официальной статистике в Москве и области ежегодно регистрируется 7–8 тысяч случаев сексуального насилия над детьми. Но это только те случаи, по которым возбуждены уголовные дела. Работники приюта считают, что цифру надо увеличить в десять раз. Однако, по материалам телефона доверия только одна жертва из ста обращается в милицию.

2. Какие сексуальные преступления совершаются в семьях?

Официальная статистика на этот счет скромно молчит, выборочные исследования дают следующие данные:

— развратные действия. 71 % детей пострадали от родственников и семейных знакомых;

— мужеложство. 28 % пострадавших — жертвы родителей или опекунов;

— половая связь с детьми. 19 % из общего числа — инцест;

— изнасилование с отягчающими обстоятельствами. 50 % пострадавших — дочери, сестры или внучки.

Еще немного интересных цифр. Приют, данными которого мы сейчас пользуемся, отметил, что дети к ним направляются:

— 60 % сотрудниками милиции;

— 26 % социальными педагогами;

— 10 % родственниками;

— 5 % приходят сами;

— 0 % по инициативе органов здравоохранения.

3

А теперь, вместо цифр — факты.

Почти все пострадавшие дети первое время в своем поведении проявляли:

— стремление любым способом привлечь к себе внимание, неважно каким оно будет: поощрение или брань;

— желание продемонстрировать свою власть;

— месть или возмездие за то, что с ним произошло, и вымещение на более слабых своих прошлых обид;

— утверждение своей неполноценности и своей несостоятельности, часто в истероидной форме.

Ладно, господин(жа) читатель(ца), хватит наводить на вас ужас статистикой. Вы уже четко усвоили, что таинственные незнакомцы — насильники, злодеи в масках, маньяки, пьющие детскую кровь, явление довольно редкое, и почти всегда насилие производит родственник или его знакомый. Вы что же думаете, эти детишки, что тянут нам руки в метро и на улице, они богачи. Чаще всего, если они не арендованы цыганской корпорацией нищих, это дети алкашей, наркоманов, дна. Порой они просят под угрозой побоев, порой — в охотку, с азартом. Все они под угрозой насилия пьяного отца, пьяного дедушки, пьяного брата, собутыльников отца, дедушки, брата.

4. Отчет Томилинского приюта.

Только 5 % родителей приютских детей не злоупотребляли алкоголем. Косвенным показателем тяжести их алкогольной зависимости может служить тот факт, что у 25 % детей один из родителей погиб от злоупотребления алкоголем (отравление суррогатами, убийства в пьяной драке, под транспортом). Почти все семьи нищенствовали, многие жили только за счет пособия на детей.

Вернемся в прошлое этих детей. В половине случаев у матерей наблюдалась патология беременности, в 15 % — патология родов. Недоношенными родились 8,5 % детей, каждый четвертый родился с весом тела менее 2,5 кг. Все эти дети были отвержены еще до рождения, потому что задержка в массе тела у них сочеталась с нормальным ростом. 40 % детей отставали в физическом развитии на первом году жизни, 75 % не получали грудного молока с третьего месяца жизни. 70 % детей имели задержку в психическом развитии.

Интересный пример. Родители, уничтожая насекомых аэрозолью, забыли вынести из комнаты свою шестимесячную дочь…

Познакомьтесь с информацией Специального комитета по борьбе с насилием над детьми города Торонто.

Результаты исследований, проведенных в Канаде, показывают, что сексуальному насилию подвергаются КАЖДАЯ четвертая девочка и КАЖДЫЙ восьмой мальчик в возрасте до 18 лет. Исследования также показали, что дети-инвалиды подвергаются насилию чаще в 5 раз.

Сексуальное насилие над детьми не знает пределов. Оно случается с мальчиками и девочками, в богатых и бедных семьях, у всех рас и представителей всех культур и религий.

Дети подвержены сексуальному насилию потому, что у них отсутствуют знания и опыт, необходимые для понимания или описания того, что с ними происходит. К ним редко приходится применять физическую силу, поскольку взрослые и так имеют над ними власть в силу своего авторитета. После того как сексуальное насилие случилось, большинство детей начинают испытывать чувства вины, страха, стыда и унижению

Часто из-за того, что их учили любить и уважать тех самых взрослых, которые осуществили насилие, они думают, что, наверное, сами в чем-то провинились и заслуживают насилие. По мере того как дети растут и начинают понимать природу сексуального насилия, они часто испытывают глубокие чувства стыда и вины за то, что это случилось с ними.

В большинстве случаев при сексуальном насилии дети не получают физических повреждений. Однако преступник использует угрозы и подарки для того, чтобы сохранить факт насилия в секрете, что наносит ребенку моральный вред. Преступники часто запугивают детей, говоря им, что если они все расскажут, то пострадают другие члены семьи, что насильника посадят в тюрьму или что за этим последует наказание.

Существует мало данных о том, что дети намеренно возводят ложные обвинения о случившемся сексуальном насилие. В случае, когда ложные обвинения имеют место, они обычно провоцируются взрослыми. Ложные отрицания сексуального насилия и отречение от своих слов об имевшем место насилии встречаются гораздо чаще, чем ложные обвинения: дети часто отказываются от своих правдивых обвинений, что неудивительно, поскольку силы преступника-взрослого и ребенка не равны.

Большинство раскрытых преступников — мужчины. По крайней мере, 85 % детей, подвергшихся насилию, ранее имели доверительные отношения с насильником. При отсутствии вмешательства сексуальное насилие над детьми может продолжаться годами.

5. Статистика сексуального насилия над детьми

85–90 % преступников известны ребенку; из них:

• 35–40 % — это отцы, братья, дедушки, любовники матери, родственники;

• 45–50 % — это приходящие няни, соседи, друзья семьи и т. д.;

• 10–15 % преступников — это знакомые или посторонние.

6. Факты для размышления

• Жертвами насилия могут быть представители любых социальных, этнических и экономических групп.

• Дети не способны давать сознательное согласие на сексуальные действия, поскольку они не могут понять и предвидеть последствия сексуального контакта со взрослым, поэтому наиболее подвержены сексуальному насилию в предподростковом возрасте — от 8 до 12 лет.

• Дети, у которых мало друзей и незначительный контакт с родственниками, больше рискуют стать жертвами сексуального насилия. Некоторые преступники используют одиночество ребенка, другие сами создают такую ситуацию. Иногда дети в последствии сами отгораживаются от друзей, потому что чувствуют себя непохожими на других или боятся позора.

• Чем ближе социальные отношения (не обязательно биологические) между ребенком и насильником, тем глубже может оказаться травма ребенка. К примеру, сексуальное нападение соседа, которому доверяли, может повредить больше, чем насилие со стороны дальнего родственника).

• Детям трудно рассказать о случившемся, так как им кажется, что взрослые контролируют почти все, все знают. Поэтому, если насильник угрожает ребенку или кому-то из любимых ребенком, тот не сомневается в могуществе насильника.

• Часто дети хотели бы рассказать о насилии, которому они подвергаются, чтобы его прекратить, но они боятся, что им не поверят, что их не защитят, что угрозы насильника сбудутся. Особенно часто так бывает в случаях инцеста, навязанная секретность и страх перед разрушением семьи являются настолько серьезным препятствием, что дети предпочитают молчать.

• Сексуальное насилие часто имеет многочисленные отрицательные последствия, опросы убежавших из дома подростков, проведенных в Торонто, показали, что 75 % девочек и 38 % мальчиков подвергались сексуальному насилию.

• Совершающие инцест не отличаются от других людей ни уровнем образования, ни отношением к религии, ни родом занятий, ни интеллектом, ни психическим статусом. Возраст, экономический и социальный статус также не имеют значения.

• В большинстве случаев сексуальное насилие происходит в контексте сложившихся отношений между насильником и ребенком. Это дает возможность насильнику эксплуатировать потребности и страхи ребенка. К примеру, отец, совершающий инцест, может предоставить своей дочери особые привилегии, дарить ей подарки, чтобы заставить молчать.

• Если дети хорошо осведомлены о неуместных прикосновениях, умеют доверять своим чувствам, анализировать различные ситуации, разбираются в людях и знают куда можно обратиться за помощью они меньше рискуют стать жертвой насилия. Профилактическое обучение особенно важно для детей, уже подвергавшихся насилию, так как они больше рискуют повторно стать жертвой, чем другие дети.

7. Тест на невинность

Дети, подвергшиеся сексуальному насилию, имеют некоторые отклонения от нормы. Так как дети сообщают о сексуальных контактах, особенно, когда эти контакты не сопровождаются физическим насилием, ОЧЕНЬ РЕДКО, то читателям следовало бы ознакомиться с некоторыми индикаторами в поведении таких детей.

1. Необычные сексуальные познания.

2. Неуместные для возраста и уровня развития сексуальные игры, включая игры с игрушками.

3. Чрезмерная самостимуляция гениталий.

4. Имитация полового акта с друзьями, сексуализированные поцелуи во взаимоотношениях с родственниками.

5. Компульсивное сексуальное поведение (то есть хватание за грудь или гениталии или неожиданное раздевание).

6. Спутанность по поводу уместных сексуальных границ.

7. Неожиданные перемены в чувствах по отношению к конкретному человеку (например, «Я ненавижу дядю Витю).

Эти индикаторы отмечаются у детей дошкольного и младшего школьного возраста Для более старшего возраста, впрочем, как и для малышей, существуют дополнительные индикаторы поведения.

1. Частая бессонница, пугливость, ночные страхи.

2. Боязнь конкретного человека или группы людей, боязнь возвращаться домой или, наоборот, оставаться там в одиночестве, страх перед воображаемыми объектами.

3. Секретные, особые отношения между ребенком и каким-либо взрослым; необоснованные подарки, получаемые ребенком от взрослого.

4. Саморазрушающее, «бесшабашное» поведение (злоупотребление алкоголем, токсическими препаратами (нюхать красители), неразборчивость в знакомствах, самоповреждения, попытки самоубийства (могут выражаться не прямо, а в подверженности всяким несчастным случаям), побеги из дома.

5. Выраженные изменения в поведении, затрудняющие общение (агрессивное, упрямое, деструктивное), а так же, наоборот, пассивное, подчинительное, чрезмерно уступчивое, угодливое.

6. Возвращение к детской инфантильности (энурез, сосание пальца, безосновательный плач, вспышки необоснованного раздражения) или, наоборот, псевдозрелое поведение.

Из физических индикаторов стоит отметить только малоизвестные, такие как повторяющиеся физические недомогания без видимых оснований: частые боли в животе, постоянная боль в горле, рвота, отказ от пищи или постоянное жевание чего-нибудь.

Важным показателем служат попытки ребенка рассказать о сексуальном насилии в завуалированной форме (рисунки, реалистические сказки, намеки — «Я знаю одну девочку, она…».

Следует твердо уяснить, что соблазняющее поведение или сексуальную озабоченность у детей надо рассматривать как РЕЗУЛЬТАТ сексуального насилия, а не как его ПРИЧИНУ. Многих жертв насильник побуждали к соблазняющему поведению, поощряли такое поведение. По данным специалистов США 38 % детей, подвергшихся сексуальному насилию демонстрировали сексуально нарушенное поведение.

3

Шаман — человек без возраста. Я смотрел, как он камлает — примитивное, но очень мощное зрелище. Проводник пояснил, что биологическое воздействие шамана на окружающих во время этого действа весьма сильное. Он пытался разобрать для меня «по косточкам» механизм этого действия, но я попросил его замолчать. Назови поведение шамана комплексным раздражителем, поясни каждую грань звуков и движений — и исчезнет обаяние психофизиологического акта, доведенного до высокого уровня искусства.

Утром и пришел к шаману и задал ему вопрос. Предположим, я могу выполнить любое твое желание, спросил я, что бы ты пожелал?

Я раньше часто задавал такой вопрос разным людям, и всегда удивлялся, что желали для себя. Это были добрые люди, стоило объяснить, что можно желать и для других, как они широко проявляли свою доброту. Но сперва надо было разъяснить.

Правда, одна девочка пожелала для папы с мамой и для меня самого. «Хочу, чтоб папа с мамой стали настоящими папой и мамой, а ты чтоб всегда жил с нами», — сказала она. Звали ту девочку Маша. Не была ли та встреча своеобразным тестом тех, кто подкинул мне этот браслет? И вообще, была ли Маша человеком Земли?

— Зачем мне желать? — сказал шаман. — Я все имею. Вот шкуры, вот одежда запасная, вот чайник и кружка, нож, винтовка хорошая, яранга большая над нами. И вот мои люди, мои дети большие и маленькие. Что мне желать, я все имею?

— Но ты бы мог пожелать себе здоровья или долголетия? Мог бы попросить, чтоб железная птица больше не прилетала?…

— Здоровье у меня есть, иначе как бы я давал здоровье своим детям. Долголетие — непонятно. Человек живет столько, сколько ему положено. Шаман и так живет дольше многих. И все периоды его жизни очень важны. Если я стану жить дольше, чем мне положено, значит я буду жить чужой жизнью, не своей. У меня есть ученик, когда он научиться камлать я скоро смогу уйти из этой жизни туда, где живут без тела. И оттуда смотреть на своих больших и малых детей, на своего ученика, на тундру и радоваться за них.

Он закурил трубку, сделанную из моржовой кости, и добавил:

— И железная птица должна прилетать. Она не совсем детей похищает, она забирает их на время. И там, где живут не люди, хоть и похожие на людей внешне, детей испытывают — не превратятся ли они в оборотней. Если нет, то ребенок возвращается возмужавшим, будто испытание прошел большое. Если слабым ребенок оказался, он не возвращается, с оборотнями живет. Это хорошо для нашего племени, это такой отбор, как крупу отбирает женщина, прежде чем суп варить, плохие зерна выбрасывает, а хорошие оставляет для еды.

Шаман посмотрел на меня бледно-голубыми глазами совершенно счастливого человека и спросил:

— Ты почему с нашими женщинами не спишь, жадный, да?

— Почему жадный? — удивился я.

— Кровь свою жалеешь с нами поделить. Новая кровь для нгасан хорошо, мальчики будут рождаться крепкие, с быстрыми ногами и зоркими глазами, девочки будут рождаться красивые, с широкими бедрами и упругой грудью.

Я улыбнулся.

— Извини, — сказал я, — там, откуда я пришел, все собственники, сердятся, когда ты с их женами или дочками спишь.

— Глупые люди, — вздохнул шаман, — совсем глупые.

Тундра цвела. Она спешила за два месяца прожить все летнее время, отпущенное Заполярью. Потом тундра будет готовиться к долгой полярной ночи.

Я прибыл в стойбище нгасанов вполне официально, как консул Новой Зеландии. (Документы Почетного консула многие страны продают, эти документы не дают обладателю никаких прав, за исключением иметь на машине консульский флаг страны и собственного удовлетворения. Но в России таких тонкостей не знают. Особенно на Таймыре).

У меня был спальный мешок из гагачьего пуха, весящий всего 300 грамм, компактный, позволяющий спать на снегу в сорокоградусный мороз. У меня были мощный аккумуляторный фонарик, мексиканский нож-тесак (мачете), аэрозольные репелленты, походный термос и всякие безделушки для подарков. Привезли меня в это место на вертолете по распоряжению администрации области. Считалось, что я изучаю жизнь малых народностей в России для Фонда гуманитарной помощи при ООН. Короче, важная фигура. Что не помешало трем охламонам (пилоту вертолета, привозившего наробразную тетку, механику этого же вертолета и бывшему зэку Норильсклага, работавшему кочегаром в отделе образования) превратить меня в объект своего преступления. Пилот видел, как я сунул тетке солидную пачку долларов. Он поделился впечатлением с механиком, тот — с кочегаром, его дружком.

Был составлен план захвата меня с целью выдаивания денег. Они были уверены, что смогут получить большую сумму. И вертолет взял курс на стойбище.

Я обычно спал на улице. При всей моей симпатии к простодушным нгасанам грязь и постоянный запах рыбьего и нерпичьего жира в их ярангах вызывал противоположную реакцию. Единственное, что мешало глубокому сну — солнце, не желающее и на миг прятаться за горизонт. Оно разгуливало по небу как алкаш, идущий вокруг афишной тумбы и восклицающий, что его замуровали.

Проводник предупредил меня об опасности. Еще тогда, после инфаркта, когда я поручил проводнику следить за моим здоровьем и корректировать опасные процессы в организме, я спросил его: может ли он предвидеть опасность? Проводник ответил, что может. И что может предупредить о любой опасности, но не может уберечь. Ответ в стиле Проводника — сказал все и не сказал ничего. Наверное, этого космического информатора программировали софисты. Или — суфисты.

Через два часа должен был прилететь вертолет с тремя «рыцарями удачи». У меня было три варианта защиты. Сообщить по рации в администрацию своему куратору, организовать оборону или слинять в тундру. Стрелять в людей мне не особенно хотелось. Приятно было позволить себя скрутить, а потом ждать милицейского воздушного патруля. Но эта приятность была чревата, а вдруг «рыцари» успеют смыться быстрей, чем прибудет правопорядок. Поэтому я пошел к шаману.

— Черная туча летит сюда, — сказал шаман. — От нее беда будет стойбищу. Спрятаться нельзя, всю тундру видит зло сверху при ясном солнце.

Любопытно, подумал я, этот экстрасенс чувствует опасность не хуже Проводника. Но почему он думает о неприятностях в отношении соплеменников. Ведь, это за мной летят. А, не найдя меня, станут допрашивать нгасанов. И, наверное, грубо допрашивать.

— Мы можем задержать злых, — сказал я, — у всех есть карабины, все охотники.

— Нгасан не поднимает ружье на человека, — ответил шаман грустно.

— Это не люди, оборотни, — сказал я.

— Где-то в глубине они все равно люди, — сказал шаман. — Некоторым предстоит стать ими уже в этой жизни, некоторым потом, в других жизнях. Нгасан не может вмешиваться в череду предназначенного.

Черт-те что, подумал я, откуда бы у заполярного племени знания буддизма?

— Что же делать, ты, наверное, понимаешь, что зло летит за мной?

— Ты пойдешь навстречу злу и оно иссякнет, — ответил шаман. И добавил очень рационально: — Я уже сообщил по рации, что нашему гостю грозит беда.

Ну, ну. Шаман двадцатого века, с рацией под подушкой.

— Ладно, — сказал я, — мне ружье дай, я не обязан заботиться о перерождениях этих двуногих ублюдков.

— Не надо, — сказал шаман. — Хуже будет. Зло, как камешек, брошенный в скалу, всегда летит обратно, в того, кто бросает.

— Тоже мне, толстовец заполярный, — возмутился я. — Ты что же, драться со мной будешь?

— Нет, я сказал. А ты поступай. Поступать ты можешь, а я могу говорить. Сейчас ты сам оборотень, твое тело думает, а не твоя голова.

Все это было очень мило, философские рассуждения шамана, суфийская информация Проводника. Но мне надо было протянуть время, дождаться ментовского вертолета. А вертолет искателей богатства уже жужжал вдали. Поэтому я снял с колышков винтовку, взял запасную обойму и пошел на окраину стойбища, туда, где за высоким скалистым выползнем хранили в земле запасы мяса и жира.

Собаки увязались за мной, я подумал, что если будет перестрелка, песики могут пострадать, шуганул их. Неужели, и о собаках подумал шаман, предупреждая, что от моего сопротивления всем будет плохо? Надо же, какой специалист по экстраполяции событий!

Я улегся за камнем, прямо на меховой крышке глубокого ледника, выкопанного в вечной мерзлоте. Винтовка у шамана была старая, но ухоженная. Пятизарядная трехлинейка. Чудеса, неужели охотники и оленеводы не заработали на современный карабин? В армии я неплохо стрелял, так что надеялся никого насмерть не грохнуть. Мне надо было лишь протянуть время.

Вертолет опустился в туче пыли, гул немного стих, собаки окружили машину, захлебываясь лаем. Вот они, о ком предупреждал Проводник, вертолетчики и бывший зэк. Вот они спрашивают шамана, надо же — сам пошел навстречу опасности, прикрывает своих подопечных, как курица-наседка. Так, шаман указывает в мою сторону. Ах ты, стукач… Хотя, он прав, он сейчас одного меня против жителей всего стойбища взвесил. Что ж… Взвешено, отмерено, сосчитано… Я прицелился в кабину вертолета и выстрелил…

4

Почему же Проводник не предупредил меня о другой опасности, о той, что навалилась на меня после выстрела. И шаман этот, он не только рационалист, он стратег и тактик: чтоб не рисковать племенем, послал охотников скрутить меня, а эти охотники к песцу умеют подобраться по голой тундре незамеченными, не то, что ко мне.

Короче, я только один раз успел выстрелить, хотя стекло кабины не пробил, срикошетила пуля скользом. И сразу на меня набросили оленью шкуру, сами навалились, закрутили в эту шкуру и доставили к вертолету, как ценный подарок в упаковке.

Спасибо тебе, шаман!

Я лежу на железном днище, меня трясет, в рот лезет противная жесткая шерсть. Уже больше часа летим. Я не дрыгаюсь, дергаться еще хуже. Лежу, советуюсь с Проводником. Он успокаивает, объясняет, что разбойникам выкуп нужен, что они меня беречь будут, как золотой запас страны. А это все временные неудобства.

Злость меня распирает. Не на шамана, даже, на людей. На двуногих хищников.

Ну вот, вроде приземляемся. Где бы это? До города часа три лета. Спрашиваю всезнающего, он передает мне в мозг картинку временного убежища похитителей. Балок прямо в тундре, раньше им пользовались буровики, сейчас в нем иногда ночуют охотники.

Вертолет жестко садится, меня выносят, кладут на землю, вертолет улетает. Чьи-то руки разрезают веревку, я наконец могу дышать свободно. Я встаю, сплевываю оленью шерсть. Судя по информации Проводника со мной остался бывший зэк, а те двое улетели. Конечно, вертолет все же казенный, им и так придется как-то объяснять свой незапланированный полет. Ладно, поговорим с зэком, дай-ка мне о нем информацию, Проводник.

Я достал сигареты, закурил, посмотрел на похитителя. Неказистый мужичок, лет сорока, лицо сморщенное, в пятнах давно обмороженной кожи. Глаза мутные какие-то. В руках шпалер, парабеллум, насколько я понимаю. Калибр 0,9, подходят патроны от «макарова», но при стрельбе ними большой разброс пуль. В юности я увлекался огнестрельным оружием, особенно пистолетами. Чуть не посадили за это.

— Ну что ж, Харьков Виктор Борисович, — сказал я сухо, — парабеллумом, значит, балуешься. Калибр ноль девять, подходят патроны от «макарова», но дают большой разброс при стрельбе. Родные патроны достать трудно, модель устаревшая, боезапас не производится. Срок ты, Виктор Борисович, отбывал за хищение в особо крупных размерах. Попал под амнистию президентскую. Все польза от политики. Сейчас в руках держишь не пистолет, а новый срок по статье 212 УК России, до двух лет за хранение огнестрельного оружия. Но это срок пустяшный, он уйдет поглощением за основной. А основной срок тебе грозит за похищение иностранного гражданина, до 12 лет без возможности амнистироваться. Тяжкие преступления под амнистию не попадают.

Глаза кочегара расширились. Я продолжил ковать железо:

— И ты, сявка позорная, на киче парашу лизать будешь, пока шнифты не выпадут. Ты на кого, лярва безумная, накатил, на самого Адвоката! Помнишь, небось, по пересылкам, как про меня всякое рассказывали? Как же это ты, мелочь, олень брупистый, мужик несчастный, на авторитета рот раззявил? А-а!?

Совершенно шокированный зэк пытался что-то сказать. Но пистолет не опускал.

«Опасность, — предупредил Проводник, — он растерян, но агрессивен. Может выстрелить со страху».

— Ладно, махнул я рукой, пошли в дом. Чаю попьем. Ты не виноват, это твои товарищи вертолетчики тебя в непонятку ввели, ты же не знал, кто я?

Я пошел в балок, уверенный, что зэчара идет следом. Надеяться на милицию было можно, но следовало подумать о том, как выкрутиться самому. Они же со страху или, чтоб следы замести, могут меня и завалить…

«Что же ты?!» — прошипел я Проводнику, если только мысленно можно произвести фразу шипящим голосом.

«Я говорил, что ситуация безопасна, но не утверждал, что ты сможешь уберечь себя. В данный момент ситуация очень опасна. Своими психологически неверными фразами ты напугал бандита, он в любой момент может выстрелить».

Хоть это было совсем не к месту, но я подумал, что человек сказал бы: «…необдуманным репликами». Все же искусственный интеллект отличается от человеческого. Даже, если он вселенский и всезнающий.

Я вошел в балок, кочегар за мной. В балке было сыро, но у печки лежали сухие дрова для растопки и в углу был железный ящик с углем. Я присел на корточки и запалил лучины. Зэк сел на табуретку у входа. Он мрачно смотрел на меня, не опуская пистолет.

«Что предлагаешь?» — подумал я Проводнику.

«Даже, если ты отдашь мне контроль за телом, мы можем не успеть предупредить выстрел. Он очень напуган и растерян. Его психика чрезвычайно неустойчива. К тому же он в данным момент страдает абстинентным расстройством, отравление алкоголем».

«Спасибо, — подумал я, — это то, что надо. В наших российских алкашах никакой Проводник не разберется».

— Витек, — сказал я, медленно распрямляясь и стараясь не делать резких движений. — Не злись, я пошутил. Сгоряча чего не скажешь. Заплачу я вам, куда деваться. Давай лучше бахнем грамм по сто, у меня есть.

Фляжка со спиртом у меня действительно была. В тундре спирт самая ценная валюта. Я достал фляжку, положил ее на дощатый стол, взял алюминиевую кружку, протер, зачерпнул воды из ведра. Потом протер граненные стаканы, заляпанные до полной непрозрачности. Правда, и полотенце больше напоминало половую тряпку. Но мне было не до эстетства.

Я налил один стакан почти до верха, во второй капнул на донышко.

— Мне много нельзя, — сказал я, — после инфаркта с выпивкой пришлось завязать. Ну, давай…

Харьков молча, не опуская пистолета, взял протянутый стакан. Он и пил, продолжая целиться в меня дрожащей кистью, пил жадно, захлебываясь, с трудом проталкивая огненное снадобье в пересохшее горло.

«Если сблюет, — подумал я, — у меня будет возможность его обезоружить»,

Бандюга допил спирт и протянул руку. Пришлось дать ему кружку. Он запил, судорожно подергал кадыком. Удержался, не сблевал.

Теперь в его напряженной фигуре наблюдалось явное расслабление. Ожили глаза, перестала дрожать рука с оружием.

Имея немалую практику собственных запоев я знал, что сейчас ему больше всего хочется закурить. А минут через десять захочется выпить еще.

Я достал сигареты.

— Кури, пшеничные, заграничные. Не слишком крепкие, но с похмела самое то.

С минуты мы оба молча дымили. Потом он нарушил молчание.

— Ты соврал, что ты Адвокат, да?

— Да уж. Хотел тебя на черные понты взять. Встречался с ним на пересылке.

— А где тянул?

— Краслаг, Решеты.

— Знаю. Там хорошо, лес. А у нас тут голимая тундра. А как в богатые выбился? Удрал к жидам, что ли?

— В этом роде, — уклончиво ответил я.

«Клиент психологически восстанавливается, — сообщил Проводник, — опасность неожиданного выстрела снизилась. Продолжай в том же духе, если появится возможность физической нейтрализации я предупрежу».

Продолжать было нетрудно. Почти полный стакан спирта на старые дрожжи подействовал быстро. Глаза Витька замаслились, он курил уже третью сигарету. И ясно было, что после следующего стакана он полезет обниматься, уверяя меня, что я — «друган», и что он за меня в огонь и в воду. В моей фляжке как раз и оставалось на один не полный граненный стакан, грамм сто двадцать.

Слушая размытую болтовню бандита я спросил Проводника:

— Нельзя ли смастерить прибор, который бы меня обезопасил от подобных происшествий?

— Существует такой прибор, — ответил Проводник, — условно на вашем языке его можно назвать Материализатором желаний. Он может воплотить в реальность любое твое желание.

— Так уж и любое? — скептически буркнул я.

— Именно так. И, кстати, не только землянина. Живые существа более высокого развития пользуются услугами этого прибора. Можно даже сказать, что именно Материализатор желаний является непременным элементом высокоразвитого общества. Ведь у землян какие проблемы? В основном материальные. Именно из-за неумения их решить на Земле так плохо живется индивидуумам. Именно поэтому жители вашей планеты так медленно эволюционируют. Технологические костыли вместо универсального решения, гигантская промышленность вместо маленького преобразователя материи, вечная забота о пропитании вместо простейшего синтезатора…

Проводник явно сел на любимого конька, в нем спал великий лектор. Но я и сам часто думал о том, как нерационально живет человечество, как неграмотно развивается. Действительно, прибор, создающий необходимое для каждого жителя планеты, полностью изменит все отношения между людьми. Исчезнут воры, проститутки, финансовые магнаты… Корысть, жадность потеряют источники своего питания… Отношения между людьми будут строиться только на нравственной основе…

О чем-то подобном я и мечтал, утверждая, что для нормального общества денежные эквиваленты самое страшное зло.

— Эй, земеля, — встрял в мои размышления Витек. — Вмажем еще, у тебя есть?

— Чуток. Давай без меня, я же говорил — сердце…

Я вылил бандюге остатки спирта. На сей раз он не выделывал сложных желудочно-горловых манипуляций. Заглотнул, как утка, запил, нашарил на столе половинку окаменелой галеты.

— Эй, ты же не побежишь? Куда тебе бежать? А то че я все время в тебя целиться буду? Давай пять…

Как я и ожидал он готов был к объятьям. Пистолет он заткнул за брючной ремень. Руки у него были грязные, узловатые, с неровно обрезанными ногтями.

«Ты готов? — спросил Проводник. — Расслабься, беру контроль над твоим телом».

Дальше, как это всегда бывало, когда Проводник управлял моими реакциями, реальность несколько смазалась. Я действовал и одновременно наблюдал со стороны за самим собой. Не прошло и минуты, а бандит был обезоружен, связан его же собственным ремнем и свален в углу балка беспамятной грудой нечистой плоти. Я присел на топчан, отходя от напряжения. Мускулы ныли, суставы болели. Но уже не так, как в те времена, когда я находился в нездоровом, изношенном теле. После оздоровительных процедур я стал не только выносливым, но и энергичным. Похоже, что после небольшой тренировки я смог бы и без помощи Проводника так убыстряться.

«Что теперь?» — спросил я.

«Я уже десять минут как передал наши координаты прямо на рацию милицейского вертолета, — ответил он. — От имени шамана. Они уже на подлете».

«Значит, меня в любом случае выручили бы?»

«Естественно. Я же говорил, что опасности нет. Хотя ты и нагнетал обстановку неумелым вмешательством».

Странно, подумал я, как же я забыл, что умея влезать в компьютеры банков Проводник наверняка способен влезать и в любое средство связи или вещания.

«Скажи, а ты можешь влезть в телепрограмму, например, или в радиопередачу?»

«Куда угодно, — ответил он, — в любое информационное средство».

Уже в Норильске, после утомительных разборок, извинений и расшаркиваний друг перед другом, я принял ванну в гостинице и прилег на кровать. Судьба арестованных злоумышленников меня не интересовала, необходимые, письменно заверенные показания для суда я дал. Утром следовало улетать из Заполярье, где я не нашел забвенья. Дети природы оказались не такими уж детьми, а хитрый шаман до сих пор вызывал раздражение. Хотя, разумом я его мог понять…

«Скажи, обратился я к Проводнику, — этот твой Материализатор только вещи создавать может или еще что?»

«Все», — лаконично ответил Проводник.

«Что ж, я с его помощью летать смогу? Невидимым становиться? Тонну веса поднимать?..»

«Я же говорю — все. Все желания, связанные с материальным миром. Первый этап совершенства в этом и заключается, разумные существа для удовлетворения своих материальных нужд создают прибор, машину. А для активной деятельности своего разума — другую машину, информационную. Такую, как я».

«Первый этап… А сколько их, этапов?»

«Четыре. К сожалению, даже второй этап эволюции разума тебе мало понятен, трудно белковому существу осознавать проблемы существ энергетических. Ну, а объяснять третий этапе не хватит слов и образов».

«А он большой, этот прибор?»

«Приборы у продвинутой цивилизации большими не бывают. То есть сами исполнительные машины могут быть огромными, больше планеты, но разумные существа пользуются коммуникаторами, которые большими не бывают. Вот я, например, занимаю пространство невообразимых, галактических размеров, а браслет на твоей руке нечто вроде сотового телефона, коммуникатор. Ваша цивилизация пытается так строить технологию, но робко. Хорошо, что все электричество в ваших домах приходит извне, плохо, что приходиться от электрического потока самим получать тепло, свет, энергию для приборов. Лучше, чтоб и свет, и тепло, и другие виды энергии вы получали без посредников, в форме утюгов, лампочек, стиральных машин, а напрямую. Тот же свет можно перекачивать в жилища по стекловолоконным проводам, их уже изобрели».

«Опять тебя потянуло на лекцию, разумный ты мой. Короче, хочу материализатор иметь. Это возможно?»

«Да»

«И что от меня потребуется? Опять египетскую пирамиду строить?»

«Всего лишь слетать на Луну».

«Что! — я на миг потерял способность мыслить. — Ты очумел?!»

«Не вполне понимаю термин «очуметь» применительно к информационному механизму. Тем ни менее, материализатор желаний можно получить только на Луне, там есть все условия для сборки коммуникатора с основной машиной материализатора».

«Лунные условия можно создать в лаборатории на Земле», — сказал я.

«Ты не понял. На спутнике Земли есть минерал, который вам неизвестен. Именно из него можно создать браслет для связи с материализатором».

«Ну и как ты видишь нашу поездку на Луну, куда еще и космонавты-то не шибко летают? Купить билет в аэропорту?..»

«План составить нетрудно. Можно устроиться за большие деньги туристом на один из космических рейсов, прецедент был. Можно построить беспилотную ракету, которая слетает туда и обратно. Это будет стоить не так уж много в денежном эквиваленте».

«Что ж, будем строить ракету.» — сказал я безнадежно.

5

Так и подмывает описать восторженное удивление Королева с когортой конструкторов его фирмы. Но данная рукопись не является художественной книгой, о чем я не устаю напоминать не столько читателям, сколько самому себе. (Иногда мне совершенно не хочется писать, иногда — желание неудержимо).

Больше всего космонавтов поразил чертеж ракеты, вернее — ее размеры. Она была размером с односпальную кровать. Не считая, естественно двигателей. Но и двигатели были несколько иные, чем привычные степени, наполненные химическим топливом. Моя ракета двигалась на энергии пластиковой взрывчатки, одна ступень отстреливалась после преодоления атмосферы, вторая на половине пути к Луне, третья в поле притяжении Луны. Причем, третья ступень не отстреливалась, а отсоединялась и становилась естественным спутником Луны, а на обратном пути состыковалась с ракетой. На четвертом, последнем двигателе ракета должна была прилуниться, набрать образцы и взлететь.

Естественно, что никакой громоздкой электроники на ракете не было. Что об этом думали специалисты королевской фирмы я и предположить не мог. Как не мог объяснить, что все управление миниатюрным космическим кораблем осуществит браслетик на моей руке, а единственная электронная часть ракеты — коробочка связи с Проводником, соединенная с малыми движками, выполняющими функции рулей.

Надо думать, что инженеры, технологи, конструкторы, как и сам Королев, сочли меня ненормальным миллионером. Так как они получали на время конструирования ненормальной ракеты сказочные гонорары, то особых споров не возникло. Они собрали миниатюрный корабль по моим (Проводника) безумным чертежам и запустили его со своего лабораторного полигона.

Я купил яхту с мощными моторами, неспешно доплыл на ней до нужной точки в Красном море и дал команду положить судно в дрейф.

Впервые в жизни я не испытывал мучений от морского путешествия. Оздоровительная процедура Проводника навсегда излечила меня от морской болезни. Поэтому я купался, вкусно кушал, ухаживал за единственной официанткой и болтал с Проводником.

В один прекрасный день, как пишут в романах, в небе появилась блестящая точка, которая вскоре оделась белоснежным облаком парашюта. Матросы спустили шлюпку и подняли на борт космический корабль. Все, что мне требовалось, находилось в маленьком контейнере. Кроме проб грунта манипуляторы ракеты под руководством Проводника загрузили и тот минерал, который был нам нужен. Я положил небольшой камень тусклого цвета в карман, вернул контейнер на место и дал команду на возвращение.

Опять мне хочется описать лица королевских сотрудников, когда они получили с нарочным ракету, про которую и думать забыли. И вдобавок с полным контейнером лунного грунта. Проводник выудил из секретных армейских архивов рапорт бывшего космонавта, не мог же сам Королев скрывать такое чудо от военной разведки. Любопытно, что командование не поверило ни рапорту, ни Королеву. А его фирма неожиданно разбогатела, так как технология ракетостроения, подсказанная Проводником, намного опередила нынешнюю.

Изготовление Материализатора заняло больше времени, чем я думал. Это было похоже на выращивание искусственных драгоценных камней: давление и температура. Чудовищное давление и чудовищная температура.

Впрочем, всех тонкостей процесса я все равно не понимаю. Заказал на заводе Круппа необходимое оборудование, снял дом на окраине Мюнхена, специалисты смонтировали установку в подвале, подсоединили мощный электрический кабель, установили генератор, на случай отключения электроэнергии… И я начал ждать, развлекаясь чтением (Проводник выводил перед моим мысленным взглядом текст любой книги в совершенном переводе на русский).

Желание седьмое

Димедрольное похмелье, димедрольное вино,

Очень странное веселье мне судьбою суждено.

Очень странные виденья, очень сонная судьба,

Постоянные сомненья и схождение с ума.

Ни одеться, ни покушать, никого не обольстить,

Самого себя послушать, самого себя любить,

Сам собою восторгаться и себя же уважать,

И с самим собой встречаться и себя потом ругать.

На себя таить обиду, от себя ее скрывать,

Не подать себе же виду, что ругал себя опять.

Сам собою обесчещен, сам собою и прощен,

Если был с собою честен, то собой и награжден.

Две таблетки димедрола — то ли сон, а то ли явь —

Захрипела радиола, заиграл ноктюрн рояль.

Вышли девушки навстречу — пять красавиц, как одна,

Обнаженные их плечи, а глаза — хмельней вина.

Я под музыку рояля фее руку протяну:

— Как зовут тебя? Ты — Майя? Майя, я иду ко дну!

Затихает радиола, успокоился рояль,

Сон без имени и пола увлекает меня вдаль.

Там, вдали, мелькает чудо, там отрава чьих-то глаз,

И во сне теперь я буду вас счастливей в много раз.

Димедрольное похмелье поутру меня возьмет,

Сон мечты приятней хмеля… В жизни все наоборот.

В жизни все грубей и проще, в жизни все оценено:

Есть цена прекрасной рощи, есть расценка на вино,

Цены есть и на красавиц, на красавиц и на фей…

Стоит дорого мерзавец, чуть дороже — прохиндей.

Есть цена на президента, есть цена на палача,

За валюту резидента покупаем сгоряча.

Покупается отрава, покупается любовь,

И дешевая забава, и пылающая кровь.

По червонцу за улыбку, поцелуй — за четвертак…

Только золотую рыбку подкупить нельзя никак.

Но — таблетка димедрола, дальше рыбка не нужна.

Заиграла радиола, грань у яви смещена.

И вдали мелькает чудо, там отрава чьих-то глаз,

И спокоен, словно Будда, я уже в который раз.

Димедрольное похмелье, димедрольное вино…

Очень странное веселье мне судьбою суждено.

Когда-то, в далекой прошлой жизни, я иногда злоупотреблял димедролом. Мне нравилось полусонное бдение, я выпивал две таблетки димедрола и чашку крепкого кофе и погружался в пелену мечтательного созерцания. Наверное, можно было словить больший кайф от наркотиков, но их я боялся, как бубонной чумы.

Водка не давала такого расслабленного удовольствия, как димедрол.

Сейчас мне не нужен димедрольный наркоз. А виртуальной реальности Проводника я боюсь еще больше, чем героина. Уверен, что эти иллюзии могут затянуть меня в миг и навсегда.

Я спросил Проводника: есть ли ограничения в исполнении желаний при помощи Материализатора? Он ответил — нет!

Это значит, что я могу уничтожить планету и жить в космическом пространстве, создавая там любые земные реалии. Это значит, что я становлюсь автономной неуязвимой системой, способной гулять в эпицентрах атомных взрывов или совершить туристическую поездку в ядро Солнца.

Так ли это, спросил я проводника?

Он ответил — так!

Очень хочется с еврейским акцентом спросить: а мне это надо?

Впрочем, надо. Тогда я смогу реализовать свою идею по созданию в геометрической пропорциональности нового общества, нравственного. Или — не смогу? Наверное общество не создается усилиями одного, не слишком умного человека? Бывшего БОМЖа.

Хотя, как знать? Не попробуешь — не узнаешь.

По крайней мере, я смогу совершенно не заботиться о собственной безопасности. Это уже что-то. Да и совершать разные поступки смогу. Надо лишь думать, прежде чем совершать. А то наломаю таких дров. Страшная это штука — могущество. Доспехи Бога, которые одевает слабый человечек. Не раздавят ли они меня?!

В-общем, за то время, пока созревал Материализатор, я успел совершенно изойтись, исстрадаться. Впервые, наверное, за всю свою неловкую жизнь я почувствовал бремя ответственности. Хотя еще и не взвалил это бремя на свой горб.

Ладно, осталось 24 часа, сутки. И я накину на правое запястье невесомый, телесного цвета браслет Исполнителя желаний. Он безмозглый, управлять им будет Проводник, воспринимая мои мысленные команды. Надо поставить ограничение, чтоб не исполнял подсознательные желания или желания, проявляющиеся во сне, в состоянии аффекта. Предохранитель нужен, страховка от случайностей. В пьяном виде, например… чтоб он фильтровал пьяные желания по принципу безопасности.

Сейчас, когда я заканчиваю надумывать первую книгу этого мемуара, я уже знаю к чему привела меня способность к всемогуществу. Знаю, что делают с человеком доспехи Бога. Но нельзя уходить от хронологии, ведь записи предназначены больше ученым, чем рядовому читателю. Я итак сделал в этой первой книге слишком много отступлений.

Где-то в пространстве стоит алмазная скала. Гигантская. Невозможно описать, какая большая. Раз в тысячелетие прилетает на скалу ворон и точит об нее свой клюв. Когда он сотрет клювом всю скалу — пройдет одна секунда вечности.

Книга вторая

Порочная материя

Необходимое пояснение автора

Первая часть моего мемуара с рабочим названием «Божественный БОМж» не выполнила своей роли. Вместо того, чтоб стать предостережением, карманным пособием ученых и социологов, она, вдруг, получила известность среди любителей фантастики.

Меньше всего я собирался развлекать мечтателей и прожектеров. Но, как это ни странно, ощутил некое удовлетворение. Хотя человека, владеющего Проводником и Матром (Материализатором) удовлетворить достаточно трудно. Возможно, что просто не хватало того, что нельзя купить за мои миллиарды и нельзя получить путем волшебства — признания? Возможно и другое, где-то в подсознание у меня до сих пор сидит журналист, мечтающий о писательской карьере? Или — завзятый графоман?

А, может, я просто одинок среди обычных людей?..

(Хотя я и сам обычен. Зато с необычными возможностями. И эти необычности проявляли себя задолго до моей космической находки. Именно поэтому я столь подробно в первой книге рассказал множество эпизодов из своей биографии. Я, ведь, рассчитывал на совершенно иных читателей).

Так или иначе, но, начиная вторую книгу своего отчета, я решил не пренебрегать художественной стороной изложения, как делал это в книге первой. Если есть желающие читать мою правдивую до последней запятой исповедь, этот мемуар о невероятных событиях второй половины жизни обычного человека, как художественное произведение, как развлекательное чтиво — что ж, пожалуйста, мне не жалко.

Я не собираясь баловать вас, господа фены, изысками стилистики или головоломным сюжетом. Просто расскажу о самом себе, используя прием стороннего взгляда, то есть введу в повествование разных участников, которые будут рассказывать обо мне, уже не книжном, а реальном человеке, получившем по иронии судьбы огромное могущество.

В первой книге один из редакторов в предисловии рассказал, сколь необычно попала ему (и всем редакторам крупных издательств мира) моя рукопись — просто появилась на столах и в компьютерах в одно и то же время. Точно так же появится и вторая книга, только на сей раз мне не придется нанимать за большие деньги посредников — исполнителей. Мой Матр просто материализует рукопись в нужных местах в нужное время.

Могу выразить сочувствие тем, кто взялся за эту книгу, не ознакомившись с первой. Ему далеко не все будет понятно. Впрочем, если издатели сочтут нужным добавить в предисловие небольшой реферат, краткое содержание основных фактов из книги первой, то я, как автор, возражать не буду.

Гонорары за эту рукопись, как и за первую книгу, издатели могут перечислить в любой Детский дом, для сирот. Ни объем тиража, ни специфика выпуска меня не интересуют, все на совести издателей, даю им полный карт-бланш. Это краткое обращение можно рассматривать как юридический бессрочный договор на передачу авторских прав на книгу в каждой отдельно взятой стране, куда Материализатором направлена данная рукопись.

Александр Скорынин

Если кто-то думает, что работа разведчика состоит из стрельбы, взрывов, погонь и прочих остросюжетных трюков, то этому человеку стоит познакомиться с профессиональным разведчиком, резидентом всего греческого Кипра Александром Скорыниным. Зайти к нему в скромный офис под вывеской русскоязычной газетенки «Авоська», проследовать сквозь первую комнату, пышно именуемую «корреспондентский зал», в которой стоит два компьютера и сидят трое явно похмельных журналистов, постучать во вторую комнату, которая, в сущности, является всего лишь загородкой уголка первой, представиться и попросить о какой-нибудь пустяшной газетной услуге. Ну, например, объявление напечатать.

И пока Александр Скорынин объясняет, что с подобными вопросами надо обращаться в первую комнату, где за столом справа сидит девушка в очках, которая и занимается приемом объявлений, рассмотреть его розовое безмятежное лицо без особых примет, скромную одежду, поредевшие светлые волосы на лобастой голове. Особенное внимание следует обратить на правую руку. Нет, на ней вы не найдете ороговевших костяшек и ребер ладони, выказывающих каратеку, мощных бицепсов или еще каких-нибудь достопримечательностей. Напротив, рука типичного конторского служащего, с потертостями у рукавов, чернильным пятном и единственным мозолем на первой фаланге среднего пальца, образовавшемся от усиленных и долговременных контактов с авторучкой. В советское время огромное количество таких конторских крыс в черных нарукавниках просиживало конторские стулья в невероятной паутине советских контор.

Впрочем, в недавнем прошлом Александр и сам пользовался эти конторским атрибутом. Вот, что сказал бы он, если бы на него, вдруг, нашло помешательство или желание говорить искренне, что для работников ГРУ равносильно помешательству.

«Я — разведчик и потому каждое первое число следующего месяца я натягиваю поверх рукавов бухгалтерские нарукавники и усаживаюсь за письменный стол. Не придумай чья-то умная голова этих матерчатых тубусов, разведки просто бы не существовало, так как всякого разведчика можно было бы запросто опознать по истертым на сгибах рукавам одежды. Есть дыра на локте — вот и он, вражеский агент. Хватай и тащи в кутузку, и не бойся ошибки. Не будь у меня таких нарукавников, и я бы давно истер свои костюмы и рубашки до дыр, а локти до кости. Такая работа.

Я сажусь за стол, я беру в пальцы ручку и начинаю писать бесконечные отчеты, сводки, сметы, докладные, объяснительные, разъяснительные, пояснительные и т. д. и т. п.

Для разминки начинаю с самого легкого.

«На ваш запрос №… от … отвечаю…

…В дополнение к ранее данной информации…

…Требуется уточнить следующие положения представленного перечня…

Высылаю подтверждение… Прошу подтвердить получение… Прошу подтвердить получение подтверждения…»

Голова вспухает от всей этой коллекции входяще-исходящей бюрократии. Ладно бы просто отписки накатать, так ведь еще каждую строчку, каждую букву и запятую надо зашифровать, черновики уничтожить не позднее чем через пять минут после написания. Чистовики замаскировать под обычное письмо — «посылаю тебе ящик апельсин, сам собирал, на этом Кипре они растут как картошка у нас в Рязани…», — а его, это письмо, еще придумать надо, выверить стилистически, насеять убедительных орфографических ошибок и написать левой рукой незнакомым почерком.

Льва бы Толстого в мою конспиративную шкуру. Посмотрел бы я, как великий прозаик, скрипя зубами, водил бы ручкой по бумаге, изображая каракули второклассника Левочки: «…А вчера, Вовка, я ходил в киношку…» Это тебе не «Войну и мир» жену заставлять набело переписывать. Здесь самому трудиться надо. И форма, то есть почерк, ошибки и кляксы не может быть хуже содержания.

И это еще не все. Интересно, как бы любимый классик отнесся к тому, что каждый написанный лист надо брать исключительно пинцетом и перед отправкой окунать в раствор «самоликвидатор», запечатывать в специальный, но внешне совершенно обыкновенный конверт и каждый такой конверт вскрывать в лучах особой лампы или, если требуется особая секретность, в сложного состава газовой среды. А если вскрыт просто, то на письме останется только: «Погода у нас хорошая, люблю, целую, Маша» — и ничего больше.

Так что слизывай Резидент, клей с конвертов, не ленись. А иначе нельзя, в другом виде почта конспиративную корреспонденцию не принимает — только в стандартных, с маркой конвертах и с разборчиво написанным индексом. Будь ты хоть трижды суперагент…[1]

Если вам при помощи чудесной экстрасенсорики удалось все это узнать, то вам не составит труда и прочитать несколько тоненьких листиков, которые при виде вас Скорынин автоматически прикрыл папкой. Вот что написано на этих почти прозрачных листиках, которые он получил с сегодняшней почтой и вскрывал дома в лучах особой лампы и в сложного состава газовой среде, для чего у него была специальная, замаскированная под фотолабораторию комната.

Для внутреннего употребления.

Отпечатано в 2-х экземплярах

Подготовил аналитик З. И. Рутанов

Рассказ майора Федотова (распечатка с диктофона)

«…Он появился как бы ниоткуда. Ага. Короче, вышел из-за танка, хотя тут гражданских не было. Я сразу обратил внимание на его внешний вид, ага. Ну, то что формы нет на нем, что вообще слишком легко одет. Не по уставному, то есть я хотел сказать, не так, как люди одеваются, ага. Вернее, нет, я не запутался, пытаюсь, ага, слова подобрать. А вот, нашел, он был одет, как дома одеваются, когда гостей не ждут.

Ну, я ему, естественно: «Ваши документы!». А он: «Подожди, майор, какие тут еще документы… Давай лучше вон с теми разберемся…».

А что разбираться, когда положение критическое. Вертушек нет, извините, я хотел сказать, что вертолетов не дождешься, я уже голос сорвал в рацию кричать, наши зажаты в ущелье, вдоль всей возвышенности чеченцы, а мы тут, на НП, как кость в горле — один выстрел из ручного РГ, гранатомета, значит, и нас нет, спрятаться то негде.

Но чеченам не до нас. Они наших ребят хотят живьем взять, ага, ждут, когда у наших патроны кончаться. Тех, кто с автоматами, не трогают, а если кто РГ в руки берет, того кладут из винтовки.

И вот, этот домашний шпак, извините, неизвестный гражданский, говорит: «Плохо дело, майор, эти дикари всех погубят, возьмут в плен и замучают. Надо, — говорит, — кончать с ними». И поводит так рукой, будто показывает, как и каких чеченцев кончать надо. А я слышу, связист, рядовой Павлов, за моей спиной охает. Но я не оборачиваюсь, так как тоже охать готов, хотя командиру не положено.

Вот, представьте, там, куда он рукой показывает, боевики чеченские вспыхивают мгновенно. И он рукой ведет, будто огнеметом дальнобойным, хотя, конечно, таких огнеметов еще не придумали. Провел по правой бровке ущелья, по левой, вдаль руку направил… И все, тишина, не выстрела, даже стонов не слышно, так быстро горят, буквально, как порох. И мои ребята обалдели там, внизу. Рты разинули, никакой бдительности на боевом задании. Но и я, извините, рот разинул. Ага. Дело-то чертовщиной попахивает.

Оборачиваюсь к этому, а сам думаю: если пропал, значит черт или инопланетянин какой? Нет, не пропал, стоит, улыбается, ага. И мне так запанибратски говорит, что мол твои ребята целы, а я мол, пошел, там, за хребтом, еще один отряд в окружение попал. Ага, так и говорит. И ушел за танк.

Какой танк? Ну, мы НП за разбитым танком, сгоревшим устроили, вот он за него и зашел. Я за ним, а его там нет. Ага. Инопланетянин, конечно. Или черт, хотя черт наоборот, вроде, за чечен заступаться должен…».

Рассказ санинструктора сержанта Нилова (распечатка с диктофона)

«…Не было и, вдруг, стоит, прямо посреди площадки. Я ему кричу, чтоб ложился, убьют, кричу, дурак, а потом думаю — а откуда он взялся-то? А сам вижу, что не наш и одет не по нашему. В смысле, что он не в форме был, а в какой-то куртке заграничной, какие в домах одевают, чтоб на диванчике посидеть, кофе там попить, Короче, вроде пижамы. Ну все, думаю, глюки пошли, нельзя курить больше. Нет, я вообще-то не курю, так пробовал анашу эту, все пробовали. Ну, значит, думаю, глюканулся. А он рукой так вокруг поводит, будто от пуль отмахивается, а чечи эти падают, будто он в них стреляет. Хотя руки у него босые, в смысле голые, без оружия.

Ну и че, минут пять так постоял, помахал рукой и исчез. И никого из чечей не осталось, все дохлые. Мы потом смотрели, все от пуль умерли, от своих.

Ну, я наши от калаша от ихних отличить могу: от наших, что калибра 7,62, дырки на входе ровненькие, маленькие. А ихние УЗИ бьют другими пулями, со смещенным центром тяжести, от тех входные отверстия рваные, широкие, как от осколочной гранаты.

Витька, мой дружок, и говорит, что, мол, это супермен прилетал. У него, значит, плащ такой, невидимый. Ну, в смысле, не плащ, а поле невидимости, прибор такой. Я, конечно, в Бетманов всяких не очень-то верю, но мы же все своими глазами видели, вся рота, все, кто в живых остался…

Много ли? Да, почти все. А так, если бы не он, то полегли бы. Или в плен попали. В плену плохо, лучше погибнуть».

Комментарий аналитического отдела:

Все опрошенные показали одинаково: неизвестный, одетый, предположительно, в домашнюю одежду типа пижамы западного образца, появлялся неизвестно откуда и как, тем или иным способом уничтожал всех атакующих боевиков (характерно, что ни один боевик не избежал смерти, вне зависимости, совпадала ли траектория удара с точкой атаки неизвестным оружием или он находился за чертой доступа этой траектории), после чего исчезал таинственным образом.

Время, затрачиваемое неизвестным на уничтожение боевиков (численность групп порядка 30 человек), согласно опросов составляло от трех до семи минут.

В ряде случаев он вступал в разговор с кем-нибудь из окруженных, в ряде — нет. Во всех случаях его речь не носила форму диалога, он просто рассуждал вслух.

Всего за трое суток фигурант (именуемый в дальнейшем под условным именем Бетман) посетил двенадцать подразделений, попавших в критическое положение. Общее число уничтоженных боевиков — 420 человек.

На месте сгоревших подсчету жертв помогали лишь элементы скелета и сплавленные части оружия и металлических предметов, что свидетельствует о чрезвычайно высокой температуре горения.

Секретные сотрудники из числа местного населения рассказывают, будто слухи об этих необъяснимых происшествиях сильно поколебали боевой дух бандформирований. Считается, что «Аллах таким образом намекает на прекращение войны с неверными, так как эта война сильно отражается на женщинах и детях». Руководители повстанческих соединений распространили листовку, в которой объясняют, что русские применили неизвестное оружие и воля Аллаха прежняя — уничтожить всех неверных, кто не примет зеленое знамя ислама.

Возможные гипотезы:

4. Мы имеем дело с провокацией «в восточном духе» — режиссура: сильный гипнотизер + игра боевиков. Гипотезу подтверждает наличие пулевых ранений из оружия, стоящего на вооружении у боевиков. Трупы могли быть транспортированы заранее из числа мирного населения. Аналогично могли быть подготовлены следы ранее сожженных трупов.

5. Мы имеем дело с фактором Х, по неизвестной причине вступившем в действие на нашей стороне.

6. Мы имеем дело с вмешательством НЛО. В этом случае надо экстраполировать возможные последствия подобного вмешательства, так как оно может быть угрожающим для обеих сторон.

Задание

По данным Управления разрабатываемый объект в настоящее время находится на Кипре. Степень совпадения с лицом из представленных документов — 70 %.

Рекомендация

Соблюдать в отношении фигуранта чрезвычайную осторожность.

Вот такой документ, любопытный. И никаких тебе конкретных приказов, разведка — не армия, а Резидент — не солдат. По степени рангов резидентуру представляют только старшие офицеры, хотя по штатному расписанию они могут числиться лейтенантами или капитанами.

Владимир Ревокур

Саша Скорынин — реальное лицо, он некоторое время следил за мной, потом мы познакомились и даже провели вместе несколько дней. Саша по первости старательно играл роль хозяина этой паршивой газетенки «Авоськи» — тоже мне, додумались как в зарубежье газету назвать, таким специфическим неологизмом! Но я сейчас хочу рассказать не о Резиденте.

Читая Стругацких я полностью разделял их мнение о том, что человек достигший могущества, преображается из хомо сапиенса в хомо люденуса (человека играющего). Хотя они то, напротив, относятся к такому изменению человеческого статуса без симпатий, так как всемогущий — уже не человек, а нечто иное и человечеству чуждое. Меньше всего я тогда мог помечтать о том, что вскоре столкнусь с практической проверкой этой гипотезы.

Ведь, как ни крути, но с глобальным информаторием Проводником на левой руке и Материализатором желаний (Матром) на правой я уже не совсем человек. Тем более, что могущество абсолютное. Вплоть до возможности одним движением руки превратить планету Земля в газовое облачко, а самому неспешно путешествовать между звезд без скафандра и кислородных баллонов.

У тех же Стругацких было ПРЕДВКУШЕНИЕ исполнения желаний. Но пожелать СЧАСТЬЯ ДЛЯ ВСЕХ недостаточно. Счастье — понятие растяжимое. Особенно множественное счастье. Для одного счастье в благополучие ближних, для другого — в ковырянии между пальцев ног, с обнюхиванием потом ту руку, которой ковырял. Одни считают счастье гомосексуала извращением, другие извращают собственное счастье. А я не мог пожелать такого счастья людям, потому что это были лишь слова и это было единственным, что Материализатор желаний исполнить не мог. Вернее, мог, но тогда цивилизация бы исчезла, а эволюция остановилась. Плыла бы в пространстве голубая планета, заполненная счастливыми идиотами, одурманенными суперслегом.

Не мог я пожелать счастья и самому себе. Как выяснилось, исполнение желаний не всегда счастье, а часто — и совсем наоборот. Мне становилось скучно уже после слияния с Проводником, а появление Матра превращало меня в хронического ипохондрика.

Хотя на первых порах было забавно, и я вдоволь наигрался в желания. Каюсь, игры порой были жестокими и кровавыми.

Когда, после таинственных процессов по технологии Проводника лунный камень превратился в тоненький браслет, в гибкую полоску телесного цвета, и я с замирающим сердцем приложил его к запястью правой руки, тогда, действительно, скучно мне не было. Одно дело — Проводник, гигантские знания которого мне не доступны, другое — Материализатор желаний.

Браслет, как когда-то браслет Проводника, обвился вокруг запястья самостоятельно и будто слился с рукой. В месте соприкосновения браслета с кожей проявилось легкое ощущение тепла, приятного такого тепла, интимного.

«Значит, — уточнил я у Проводника, — я мысленно высказываю желание, ты даешь команду Материализатору и… все»?

«Да, — сказал Проводник. — И не старайся как-то уточнять, детализировать свое желание. Я сам разберусь, тайников для меня в твоей структуре нет».

«Что ж, — на секунду задумался я, — когда-то в юности в ресторане города Иркутска на вокзале мне подали такую вкусную баранью котлету на ребрышках, что я и сейчас не отказался бы от нее… Естественно, на тарелке и с причиндалами там всякими, салатом, гарниром и так далее».

«Я же объяснял, не уточняй, не детализируй. Мысль гораздо емче, чем слова, ее поясняющие».

На столе появилась тарелка отличного китайского фарфора. Даже издали было видно, что это тончайший, несомненно старинный фарфор глубокого голубого цвета с фиолетовыми прожилками. Рядом с ней — салатница, соусник, фарфоровые же, того же стиля приборы со специями. Набор дополняли нож, две ложки и две вилки, надо думать для салата и котлеты. Сама котлета радовала глаз. Золотистая корочка еще пенилась кипящим маслом, выступающая косточка был обернута папиросной бумагой, картофель соломкой и зеленый горошек дополняли натюрморт. Чуть спустя из ничего рядом с этой вкуснотой возникла еще одна тарелочка из однотипного сервизного набора. На ней лежали два пупырчатых малосольных огурчика. Видимо, я автоматически ДОЖЕЛАЛ эту закуску.

Я не был так уж голоден, но аппетит проснулся хороший. Конечно, для того, чтоб восстановить ТОТ аппетит, надо было превратить меня нынешнего в того, молодого, безденежного и голодного, для которого посещение ресторана было своеобразным праздником. Но все равно, это было вкусно.

Насытившись, я пожелал быть неуязвимым. Уточнил: и в чреве Звезды я должен чувствовать себя нормально, не говоря уж о земных опасностях.

«Нет проблем, ответил Проводник. — Ты теперь окружен невидимой защитой, которая может расширяться до любых пределов. Кстати, что это ты стал так витиевато выражаться? В чреве…»

«Пустое, — заметил я, — эта защита не должна меня лишать осязания».

«Ты хочешь осязать чрево Звезды?»

«Кончай подшучивать. Ты понял, что я имею ввиду?»

«Как не понять. В моменты сексуальных безумий защита будет прятаться под кожу. Впрочем, ее можно и снимать, так как любая угроза твоему здоровью будет Материализатором мгновенно подавлена».

«Ну уж, не надо. Я не хочу разделить судьбы Чингисхана».

«Ты что, всерьез думаешь, что его убила женщина, спрятав во влагалище бритву. Это ваша книжная трактовка. На самом деле он просто заразился от одной из наложниц скоротекущим сифилисом».

«Интересно, — подумал я. — Но давай закончим с моей безопасностью, которая не должна ограничивать меня в восприятии окружающего мира всеми органами чувств. Но, чтоб это восприятие я тоже мог дозировать. Например, менять внешнюю температуру, запахи…»

«Не распинайся, я уже говорил, что мысль гораздо информативней словесного поноса. Любое материальное воздействие на твое тело будет абсолютно безопасно и дозировано согласно твоим желаниям».

«Теперь вопросы передвижения. Что-то вроде нуль-перехода, как в наших фантастических романах?»

«Не совсем то, но перемещаться мгновенно ты можешь. С человеческой точки зрения мгновенно».

«Менять внешность?»

«Любые иллюзии. Световые кванты тоже материя».

«Управлять людьми?»

«Только физически. Их психика Материализатору недоступна. Впрочем, в прямом контакте я по нюансам поведения, мимике, энергетическому полю мозга могу почти что читать людские мысли. Да и мысли у большинства людей примитивные, животные. Впрочем, информацию о любом жители Планеты ты можешь у меня получить. Особенно, если его устремления направлены в твою сторону. Или угрожают тебе. Ну, а для более подробного описания какого-то человека тебе достаточно его коснуться, чтоб я мог войти с ним в прямой контакт. Он этого контакта не почувствует».

«Перемещения в космосе? Без скафандра?»

«Мы же уже говорили о твоей безопасности в теле Звезды… А дистанция перемещений ограничена лишь Вселенной, которая, как ты знаешь, безгранична».

«Послушай, — удивился я неожиданно возникшей мысли, — но ведь замкнутая биологическая система, независимая от окружающей материи, невозможна. Я где-то об этом читал».

«Ты не замкнутая система. Ты обслуживаешься энергией Космоса через Материализатор и через меня — информационной энергией. Кроме того, ты поглощаешь энергию и отдаешь ее, а Материализатор выполняет роль фильтра, регулируя вход и выход. Да и в неизмеримости Вселенной возможно существование замкнутых систем. Целые цивилизации бывают замкнутыми сами на себя. Своеобразное кольцо Мебиуса».

«Что ж, — сказал, в смысле — подумал, я Проводнику, — пока вопросов нет. Будем забавляться».

Александр Скорынин

Обычно навести справки о человеке не представляет труда. Как бы уединенно человек не жил, вокруг его жилища существуют обслуга, коммунальные службы, средства связи. Человек так или иначе контактирует с магазинами, почтой, газетными киосками, административными органами. Он смотрит телевизор, слушает радио, разговаривает по телефону, заказывает или покупает сам продукты, вещи, ходит на пляж, заправляется на бензоколонке, платит за свет, оформляет продление визы (что напрямую относится к фигуранту, имеющему Российское гражданство).

Владимир Ревокур никуда не ходил. Вообще не выходил из дома. Телевизора у него не было, как не было телефона или радиоприемника. Его дом не был, даже, подключен к электричеству и газу, что вообще выходило за пределы реальности. Ведь не мог он жить в темноте и не пользоваться газовой плитой или газовой колонкой. Впрочем, в темноте он и не жил. Наблюдение за домом показало, что свет у него по вечерам горел, только непонятно откуда бралась электроэнергия.

Разведчик напряг коммунальщиков и к Ревокуру нанесли визит газовщики, электрики и представитель иммиграционной службы. Проникнуть в дом смог только водопроводчик, который убедился, что краны в доме обрезаны и трубы сухие, а туалет отсутствует. Электрикам и газовщикам основания входить в дом не было — подводка была во дворе и они смогли удостовериться, что владелец дома не пользуется ни тем, ни другим.

С чиновником иммиграционной службы фигурант так же провел беседу во дворе. Он показал ему документы на приобретение земельного участка, на строительство дома и напомнил законодательное решение о том, что жители России, после приобретения собственности на Кипре автоматически получают право на двойное гражданство. Оказалось, что документы на второе гражданство оформляются в центре и мэрия Лимассола может не беспокоится. Дальнейшее общение Ревокур посчитал излишним, дал чиновнику телефон своего адвоката, который и занимался его бумажными делами.

Чиновник не поленился связаться с адвокатом. Выяснилось, что это гражданин Кипра, который состоит на жалованье у Верта и все юридические вопросы решает по доверенности клиента на достаточно высоком уровне — прямо в столице.

Тем ни менее, водопроводчик все же успел забросить в дом Ревокура клопа-говоруна. Только вот беда, из дома не доносилось никакой речи, лишь шаги иногда слышались, как бы в доказательство того, что микрофон исправен.

Стандартные приемы завязывания контакта исчерпали сами себя. Разозленный Резидент засел в доме напротив с прибором, совмещающим в себе подзорную трубу, устройство для ночного видения и видеокамеру. Увы, Ревокур изредка проходил по комнате, окно которой смотрело в сторону разведчика, но это происходило редко. Такое впечатление, что он и не жил в этом доме, обычного поведения живущего не усматривалось. Фигурант не пользовался туалетом или душем, не питался, не развлекался, ни с кем не общался.

Логично было предположить, что дом служил лишь воротами к какому-то другому жилищу. Пришлось обратиться к помощи специального, сканирующего различные волновые возмущения прибора. Прибор этот занимал все пространство микроавтобуса. Скорынин припарковал машину недалеко от объекта и начал сканирование. Результат оказался неожиданным: сканер вообще ничего не сканировал, будто перед ним не дом был, а пустое пространство.

Александр напряг одного из своих агентов, редактора русскоязычной газетенки, прозябающей на объявлениях немногих русаков. Тот нанес визит к Ревокуру под благовидным предлогом — взять интервью.

Фигурант вышел на звонок минут через пять. Все это время редактор переминался у калитки, ведущей в небольшой приусадебный садик. Скорынин устроился наблюдать за встречей в доме напротив, направил в сторону калитки объектив и микрофон. К его горечи встреча продолжалась ровно 20 секунд: Ревокур сунул редактору лист бумаги и сразу ушел, не сказав даже здравствуйте.

На листе к несказанному удивлению разведчика были вопросы и ответы, то самое интервью, о котором бедный редактор и заикнуться не успел. Никакого второго смысла в коротеньком тексте не было.

Ревокур Владимир Иванович.

Бизнесмен.

Дом приобрел, как дачу, где намерен отдыхать от бизнеса.

С российской диаспорой в контакт вступать в ближайшее время не собирается и вообще не настроен к общению с кем бы то не было.

Административные и юридические вопросы просят решать с адвокатом, тел. (+375–5)351 191; 9–645577.

Скорынину не оставалось ничего иного, как запросить у руководства разрешения на агрессивные методы изучения фигуранта.

Владимир Ревокур

Огромное количество ненависти накопилось во мне.

К тупоголовым редакторам, правившим когда-то мои рукописи. К догматичным судьям, судившим меня когда-то. К садистам вертухаям, охранявшим меня когда-то. Особенно к хозяину ИТУ-9 Васильеву, двуличному подонку по кличке Василиса. К тем, у кого брал деньги под проценты, — безжалостным и хитрым паукам. К какому-то поддатому качку, столкнувшему меня с тропинки в снег жестом всесильного властелина, которого встречные должны осторожно обходить. К девушке, которую я почти любил и которая топила меня в суде. К оборванному пацану, которому я купил джинсовый и костюм и который утащил у меня из сумки 400 долларов и смылся. К продавщице, кинувшей мне в лицо пакет с ржавыми огурцами. К старшине барака, с которым я делился заваркой и пайкой, а он предал меня, заложил кумовьям. К певице, которой я восхищался пока не узнал ее стервозный характер. К многочисленным олимам в Натании, которые не одолжили мне 30 шекелей в трудный момент. К владельцам израильской газете «Время», кинувшим меня на гонорар за пять огромных очерков. К владельцу московского издательства «Яуза», кинувшему меня на часть гонорара за книгу о цирковой дрессировке собак. К сыну известного артиста, который после смерти отца, который со мной дружил, начал от меня прятаться, забыв все добро, что я ему сделал, когда он был пешкой, а я богатым человеком. К трамваям, что дребезжали под окнами моей хрущевки…

Вот стану всемогущем, я вам покажу, думал я.

Зря так думал. Ничего, кроме равнодушия я к ним сейчас не испытываю. Брезгливого равнодушия.

Мне хватило сознания того, что я могу сделать с ними все, что захочу.

Большинство наших гневов, наверное, форма снятия эмоционального напряжения. В мыслях мы размазываем своих обидчиков по стеклу, казним их тысячью казней. Гнев проходит, остается легкое раздражение. Большей частью на самого себя. На то, что не обошел того качка, не дожидаясь его грубости. Что угодил за решетку, где каждая «Василиса» властна над тобой. Что доверился лживой девчонке, что пожалел маленького воришку, что квартира по твоим доходам в таком плохом месте, что поспешил подписать договор, не получив гонорара…

Если бы люди обладали моими возможностями, они, скорей всего, стали бы сдержанными. К слишком тяжким последствиям приводил бы их гнев. Может, не все. Те, кто остался бы на Земле после всех разборок.

Сожрав первое блюдо, приготовленное Матром, блюдо, вкус которого был извлечен из моей памяти, я, как ни странно, первое время обжирался. Матр готовил мне мамины пироги и торты; экзотическую талу, которую я пробовал на Камчатке, — ломтики белуги или калуги без костей, ошпаренные уксусом и приперченные; сибирскую расколодку из рыбы; слоеные пирожки, которые когда-то до революции делали в булочной Елисеева; цесарку по рецептам поваров Петра Первого; фламандского каплуна в соусе из грецких орехов с изюмом… В заключение я потребовал обед, который еще в армии откушал у староверов в дальневосточном селе Сидатун.

…Четыре брата, кряжистые староверы, промышляющие охотой и отловом диких животных для зоопарков, были мне знакомы. Помню, как гостил в их рубленной навечно избе, где мне, как чужому, поставили отдельную посуду, чтоб не «загрязнил», но сделали это тактично, ссылаясь на то, что городскому человеку надо посуду тонкую, благородную, а не эти «тазики», из которых они, люди лесные, едят. За стол село семь человек: дед, отец, братья-погодки, старшему из которых было уже сорок, хозяйка. Дочь подавала на стол. Все мужчины казались одного возраста. Коренастые, пышущие здоровьем, с короткими — шкиперскими — бородами, голубоглазые, светловолосые. Разве, что у деда чуть больше морщин проглядывало вокруг русой, без единого серебряного волоска, бороды. На первое была густая похлебка из сохатины. Все кроме меня, ели прямо из огромного глиняного горшка деревянными ложками, четко соблюдая очередность и подставляя под ложку ладонь, чтоб не капнуть на блистающий белизной дерева стол. Кто-то из братьев поторопился и дед сразу звучно вмазал ему ложкой по лбу. Посмеялись.

Потом дочка поставила деревянное блюдо с жареным амуром (нежнейшая рыба) и чугунок картошки. Появились на столе и разносолы: грибочки разных сортов соленые и маринованные, огурчики, помидоры, зелень, морошка, брусника. После нежной, бескостной рыбы появилась чугунная сковорода с жареной медвежатиной. Там были печень, сердце, часть окорока.

— Хозяин подранка встретил, — сказала мать, будто оправдываясь, что медведь добыт летом, не по сезону. (Медведя бьют поздней осенью, когда он в самом жиру, или поднимают из берлоги.)

Дед добавил:

— Дурной был, плечо болело. Помять мог кого-нибудь, пришлось стрельнуть.

«А ведь ему, должно быть, далеко за восемьдесят», — с завистью подумал я.

Вместе с рыбой был подан и ушат браги. Настоящий ушат емкостью ведра на четыре. Мужики брали его за деревянные уши и, высоко подняв над головой, лили в рот пенистую, медовую жидкость. Это единственный крепкий напиток, который они себе позволяют. Курево в их среде считается грехом, как и употребление алкоголя. Настоянную на меду, забористую брагу они алкоголем не считают. И они, наверное, правы. Для них это просто стимулятор, как для нас кофе. Мне брагу налили в чудную, из обливной глины, кружку. Едой мой желудок был заполнен до отказа, а хозяева, казалось, только начали трапезу. Был подан горшок с кашей и рыбный пирог, величиной с колесо от трактора «Беларусь». Я пытался отказаться, но когда попробовал, съел свой ломоть за милую душу. Пирог был в четыре слоя: амур, лук с яйцом и укропом, сима (одна из самых нежных разновидностей красной рыбы, кета или горбуша по сравнению с ней, как пескарь по сравнению со стерлядью), снова лук, но уже с картошкой и капустой.

Подчистили и эти блюда. Горшок с кашей выскребли до дна. Брагу допили. «Яишню будете? — спросила хозяйка. — С кабанятиной можно ее?» Мужики подумали, посмотрели на деда. Было видно, что они не прочь. Но дед, к моей радости, покачал головой.

— Жарко сегодня, — сказал он.

К чаю в старинном, с медалями самоваре, который, как и все в этой хате, был большущим, основательным, на века, были поданы пироги, блины и варенья из земляники, брусники, голубики, костяники, морошки. В чай были добавлены стебли и листья лимонника — удивительного по вкусу (настоящий лимон) и стимулирующему действию растения. Десяток ягодок лимонника на прочь снимают усталость, позволяют идти по тайге сутками без отдыха.

Я недаром сделал это солидное отступление. Мало осталось таких поселков на русской земле, где сохранился истинно русский уклад жизни, здоровый физически и нравственно. И поддерживает их вера в Бога, несколько суровая, в отличие, например, от более демократичных в религиозных требованиях баптистов, но святая в своей непогрешимой «правильности» жизни, стойкости. В этих селах все берут от природы, в магазинах покупается только соль, охотничьи припасы, иголки… Даже одежда у них домотканая. То есть, от цивилизации они берут необходимое, разумное и невредное. Может показаться перегибом, что электричеством они не пользуются, хотя столбы подходит к деревне. Но их здоровье — их правота. Кто его знает, какими хворями награждает нас движение электронов по проводам, как учит физика (или неизвестно, что там бегает, как считают сами физики). Вот эти братья, к большому моему огорчению, отловили вчера тигренка. Я представлял этот отлов по их рассказам, но поучаствовать очень хотелось.

Это жрачка не принесла мне такой радости, как та, в армейскую молодость. Но все равно было приятно. На этом гастрономический этюд был закончен. Скатерть самобранка временно перешла на скромную чашечку кофе утром и легкий перекус в обед и вечером. В основном я ел овощи с фруктами и нежирную рыбу.

Конечно, я не только обжорством занимался. По моим фантазиям Матр создал под землей мини-Кипр, своеобразный оазис с морем, растительностью и солнцем, но без надоедливых торгашей — греков, тупорылых качков, поправлявших на дешевом курорте здоровье, без мух, асфальта, машин и прочей дребедени, сопутствующей технологическому обществу.

Это был своеобразный Эдем по моему вкусу. Пальмы росли вперемешку с кедрами и соснами (люблю хвойный лес), море никогда не штормило, солнце было не слишком агрессивное, везде была мягкая трава без человеческих отходов в форме собачьего кала, пустых банок из под пива, бумажек и огрызков хот-догов. Место, по которому можно всю жизнь ходить босиком, как по длинноворсному ковру у себя в квартире. Место, где не надо одеваться и озираться.

Там были птицы и они были почти ручными.

Кроме того, там была хижина со всеми мыслимыми удобствами, был замок с комнатами, обставленными по интерьеру разных эпох, была машина, работающая без вонючего бензинового движка на энергии космоса и оснащенная всего двумя педалями: скоростью и тормозом. Много чего там было из того, чем я мог поразвлекаться, даже бесшумный махокрыл был, заветная мечта инженеров прошлого и настоящего. Крылья позволяли мне парить в небе и пикировать, как ястреб.

Все свое время я проводил там, вполне довольствуясь общением с Проводником. Плохо одно — желания, будучи мгновенно реализованными, быстро надоедали.

Решил я вопрос и с дамами. Но об это позже, я специально уделю одну главу сексуальной стороне, которая (глава, а не сторона) будет полезна психологам и философам. Как ни странно, но Ницше во многом был прав, описывая поведение всемогущего человека, а Фрейд во многом заблуждался, потому что оперировал данными, полученными от своих больных пациентов и собственными сексуальными ощущениями.

Как-то я заснул на золотистом песке, попросив «выключить» солнце и «включить» новорожденный месяц. Хорошо спится в мерцающем лунном лучике под шелест спокойных волн. И приснился мне странный сон.

Будто я путешествую, но не в пространстве, а во времени. Причем, я и сам подвержен этому времени: утром я еще подросток, через час — юноша, к обеду — зрелый мужчина… Я шел по эпохам и развалам собственной памяти, минута времени включала в себя многие дни, а впечатления прошлой жизни причудливо переплетались с историческими фактами. Сам Чингисхан учил меня, мальчишку, сидеть на лошади без седла, Наполеон внушал мне — юноше свою теорию освободительных войн, дедушка Ленин, вперившись в меня — пожилого мужика блестящими глазами убеждал, что без крови не бывает человеческого счастья, одновременно намекая на то, что железный Феликс в соседнем кабинете… На одну секунду заболел зуб, две минуты потребовались на появление и заживление шрама на левой ноге от зубов медведицы Риты, пять минут продолжалось супружество с Эллкой Великопольской, два часа я скитался по зоне Краслага… Дорога времени постоянно меняла цвета, то вспыхивая фиолетовым свечением, то переливаясь радугой, то превращаясь в серый цвет с разнообразными градациями этой серости…

Когда путь приблизился к старости я проснулся. Сидел на песке, хлопал глазами, с восторгом ощущая здоровое тело, а не то, до которого добрел по темпоральному пути, беззубое, ревматическое, обвисшее.

«Это ты?» — сразу спросил я у Проводника.

«К твоему сну не имею не малейшего отношения,» — флегматично ответил он.

«А истолковать можешь?»

«Подсознательное беспокойство, неуверенность в завтрашнем дне, неудовлетворение существованием».

«Почему?»

«Я не психиатр. Но могу предположить, что слабая человеческая энергетическая структура не готова к владению обширной информацией и Материализатором желаний. Первобытный человек тоже неуютно чувствовал бы себя в современной квартире с бытовыми удобствами».

— О, черт! — сказал я вслух. — Никогда бы не подумал. Кстати, что это ко мне гости повадились?

«Резидент разведки Александр Скорынин получил задание разработать тебя. Вот и собирает информацию. Вернее, пытается собирать. Сейчас он сидит в доме напротив и при помощи подключенной к электронному снайперу винтовки с усыпляющим зарядом пытается подловит твое появление в комнате с окнами в его сторону».

Забавно, подумал я для себя, весьма забавно. Это, наверное, мои «подвиги» в Чечне так заинтриговали российскую разведку?

От всех этих кровавых проступков, от неумелого вмешательства в эту войну у меня на душе лежал солидный ком дерьма.

Александр Скорынин

Стоит ли разбирать нынешние изощренные технологии убийств и прочих пакостей для причинения вреда человеку человеком. Электронное приспособление к укрепленной в специальном зажиме винтовки было надежней снайпера, а заряд мог привести любое живое существо в состояние длительного беспамятства. Самому разведчику оставалось пить сок и читать какую-нибудь книжонку или взирать на экран телевизора — непременного атрибута нынешнего человеческого жилья.

Когда ружье, наконец, выстрелило, Скорынин быстро подвел к глазам тубус своего универсального смотрящего устройства. Странно, стекло было цело, а фигура Ревокура продолжала маячить за окном как ни в чем не бывало. На электронном снайпере загорелся красный сигнал, означающий неисправность. Тогда Скорынин приник к прикладу, прицелился и выстрелил. Он неплохо стрелял, а для того, чтоб попасть в человека за окном через дорогу, не надо было быть снайпером.

К его удивлению ничего не произошло. Стекло осталось цело, Ревокур продолжал ходить по комнате.

Не сбивая прицел, чему способствовало зажимное устройство, Скорынин подождал пока человек не совместится с мушкой и мягко нажал на спуск. Он не видел движение пули, но пламегаситель нагрелся, что подтверждало ее вылет.

Ничего не изменилось.

Скорынин включил видеокамеру, соединенную с универсальным прибором наблюдения, поставил максимальное замедление съемки и нажал на спуск третий раз, не удосужившись заново прицелиться. Потом быстро перемотал запись на начало и включил воспроизведение.

Теперь полет пули был виден. Было видно и то, как она достигла оконного стекла, бликующего в солнечных лучах, и, не коснувшись его, ушла в сторону. Резидент столкнулся с настоящей чертовщиной, даже бронестекло не могло избежать соприкосновения с кусочком металла.

Скорынин снял зажим с винтовки, собрал свое имущество в кофр и вынес его на улицу, где уложил в микроавтобус. Он был растерян, как бывает растерян невежественный человек, столкнувшийся с чем-то недоступным его пониманию. Он был растерян вдвойне, так как был человеком образованным, а происходящее граничило с невероятным.

Нет, как разведчик Скорынин был знаком с проявлениями человеческой экстросенсорики, знал о колдунах, магах, телепатах и телекинетиках, способных управлять мысленно неживой материей. Но поведение стекла не укладывалось в человеческие возможности, это скорей напоминало действие неизвестного поля, невидимого и непонятного. Тут пахло чуждыми, неземными технологиями, а это было гораздо страшней родных экстрасенсов.

Александр срочно составил донесение и отправил его по закрытому каналу экстренной связи, которым можно было пользоваться только в исключительных обстоятельствах, например при начале войны.

Ответ руководства его обескуражил.

Для внутреннего употребления.

Отпечатано в 2-х экземплярах

Подготовил аналитик З. И. Рутанов

Из рапорта начальника статистического отдела УВД

«…Количество трупов в местах наибольшего скопления криминальных лиц в ночное время участилось. Все трупы носят следы необычного воздействия. По данным патологоанатомического исследования часть трупов погибли в результате сильного множественного ожога, часть — в результате сдавливания органов тела, часть — в результате отрывания частей тела: конечностей или внутренних органов. У одного оторвана голова.

Идентифицировать удалось не все трупы. Те, которые удалось, принадлежат руководителям мелких преступных формирований, занимающихся грабежом и насильственными действиями, направленными на граждан, которые ходят ночью».

Из рапорта участкового милиционера Барабашкина

«…Я зашел в квартиру, что не представляло труда, т. к. дверь была выбита чьей-то сильной ногой. В квартире в разных комнат лежали тела, которые принадлежали банде Хилого, известного органам правопорядка как Артамонов Михаил Степанович 1945 г.р. трижды судим по ст. ст. 144 УК РСФСР, 145 УК РСФСР, 146 УК РСФСР. Тело гражданина Артамонова висело под потолком, оно было надето на трехрожковую люстру, причем рожки люстры проходили сквозь части тела насквозь. Тела остальных членов банды висели и лежали в разных участках квартиры, включая ванную комнату, которых было семь штук и все неживые».

Свидетельские показания Некдушева И. Н., дворника (Распечатка с магнитофона)

Это было часов в два ночи, ага. Я поддал вечером крепко, а ночью проснулся и пошел к Нюрке в ларек, ага, она и ночью торгует, если постучать. Метров сто не доходя до ларька, ага, я слышу такой звук: у-у-у, будто метель воет. Я и не понял ничего, ага. Дальше иду. И вижу какие-то фулиганы костер вроде жгут. Я думал мальчишки, ага, так поздно ведь. Хотя нынешней молодежи, что поздно — что рано, ага. Подхожу, глянь — не костер. И запах такой, как в шашлычной у Хачика Аваняна. А это, гляжу, люди, ага. Как головешки, что из костра торчат. Черные все, ага. Я — бежать. Даже до Нюрки не дошел, ага, так прямо и прибежал домой. А к Нюрке жену послал, ага, бабе что сделается, она баба и есть, ага.

Свидетельские показания Рублева Федора Никифоровича, члена криминальной группировки Душева И. Ф. по кличке Лось (Распечатка с диктофона)

Мы уже домой собирались, а че — набрали уже бабок немного. Мы сперва к Нюрке хотели зайти, вмазать у нее, а потом до хазы. А тут этот идет, странный такой, как Бетмэн в кино. В черном спортивном костюме и в плаще таком, на плечи накинутом. Ну мы че, окружили его, конечно. А че он по ночам по нашей территории разгуливает, пусть платит. Лось говорит, давай мой бабки, таможенный сбор, говорит, это он шутит так. А тот говорит, че не дам. Как не дам?! Лось, он психованный жутко. Приблуду тому Бетману под бок, гони бабки, говорит, падла, урою, как грелку дырявую. А че, наша территория. Ну и началось. Этот, в черном, будто смазался весь, как будто его несколько штук стало. А потом чую, что лежу, рука болит и никого нет из наших. Руку потрогал, а ее нет. Очнулся уже в больнице.

Комментарий аналитического отдела

Таких рапортов у нас набралось несколько десятков. Получается, что за последний месяц неизвестной силой уничтожено более СЕМИСОТ лиц криминального характера. Трупы, изуродованные странным образом (сжигание, сжимание, расчленение, удушение, надевание на острые предметы) находились на улицах и в жилых помещениях. Одна криминальная группировка была развешена на ветвях дерева в парке, буквально нанизана на толстые сучья.

Патологоанатомы пришли к единодушному мнению, что это не может быть человеческим вмешательством. Оперативный анализ подтвердил их мнение. В результате оперативных мероприятий был найден один свидетель и один пострадавший, чудом оставшийся в живых (у него была вырвана рука из плеча, но проезжавшая мимо машина скорой помощи успела оказать первую помощь). Фигуранта, проживающего на Кипре свидетель по фотографии не опознал.

Выводы в данном случае совпадают с пунктами 2 и 3 прошлого расследования по событиям в Чечне. Можно радоваться, что неизвестный фактор Х направлен против антисоциальных элементов, но нельзя пренебрегать подобным вмешательством в личные дела нашего суверенного государства.

Техническое вооружение того, кто кодирован под фактором Х, скорей всего значительно превосходит известные технологии. Он может воздействовать на людей термически, давлением и другими силовыми методами, которые трудно описать. Грубо говоря, можно представить себе мощного робота, наделенного невероятной силой и снабженного огнеметом.

Представляется сомнительным, что в ночных происшествиях с криминальными группировками Москвы принимал участие фигурант, так как отмеченные часы и даты визуального контакта резидентуры с фигурантом часто совпадают с ночными происшествиями. Хотя, полной уверенности в его непричастности быть не может — возможно в доме находился некто, внешне на него похожий, чтоб создать алиби.

Рекомендации

Аналитический отдел не возражает против агрессивных методов исследования фигуранта, но предупреждает о возможной потере агентов, задействованных в исследовании.

Владимир Ревокур

Вернувшись из Москвы я попросил Проводника спрогнозировать мои успехи.

«В Москве сейчас 376 896 активно действующих антисоциальных элементов, — мгновенно отреагировал вселенский компьютер, — из них 27 565 занимаются уличным грабежом и насилием. Уничтожение 720 из них резко снизило активность остальных. Преступники ночью просто боятся выходить из дома. Но они еще не связали тот факт, что и дневные преступления грозят им возмездием прямо в домах. Экстраполяция дает возможность думать, что эффективность выбранной тактики не слишком высока. Тем более, что за это время в банды влилось 352 новых члена. Предлагается два более эффективных варианта:

1) уничтожить всю массу преступников разом, для этого твое непосредственное присутствие на местах ликвидации не обязательно;

2) произвести несколько публичных казней.

Недостаток первого варианта, что исчезнет равновесия между естественным (в данном случае, преступном) злом и борцами с этим злом (в данном случае, органами правопорядка), что может привести к возникновению зла, исходящего от других носителей (теми же борцами против прошлого зла). Трудно подсчитать, какие последствия могут быть. Могут возникнуть вспышки беспричинной агрессии у нейтральной массы горожан, могут проявится психические затруднения у бывших потенциальных жертв, многое может произойти, так как на данном этапе развития преступники и противостоящие преступниками институты необходимы.

Недостаток второго варианта очевиден из самой истории человечества. Приведу лишь один пример, во время казни воров на площадях втрое активизировались карманники».

«Что ж, — значит все, что я делаю — борьба с ветряными мельницами? Что ж ты мне раньше не сказал»?

«Ты не спрашивал совета, просто решил бороться с конкретными носителями зла. И, по моему, получал от этого определенное удовольствие».

«Ну, насчет удовольствия ты преувеличиваешь… Скорей, некое удовлетворение…»

Я прервал обмен мыслями и задумался.

Думать мне было о чем. Я не слишком разбирался в социологии, в людских проблемах, но в этологии я немного разбирался и Конрада Лоренца читал запоем. Не только общеизвестные, популярные: «Человек находит друга», «Кольцо Соломона», но и серьезные: «Восемь смертных грехов цивилизованного человечества», «Так называемое зло или к естественной истории агрессии», «Оборотная сторона зеркала (Опыт естественной истории человеческого познания».

Я вызвал из неисчерпаемой памяти Проводника одну главу, озаглавленную: «Чем хорошо зло» Ей предшествовал эпиграф из Гете:

«Часть силы то, что без числа

Творит добро, всегда желая зла».

Теперь я читал нобелевского варианта Лоренца другими глазами, его умозаключения не были для меня абстрактны, а оделись в кровь и смертный пот того, что я творил во имя ложно понятого добра.

«Внутривидовая агрессия, — писал ученый, — необходимая часть организации всех живых существ, сохраняющая их систему функционирования и саму жизнь. Она может допустить ошибку и при этом уничтожить жизнь. Но в великом становлении органического мира эта сила предназначена к добру. Оба Великих Конструктора — Изменчивость и Отбор, — которые растят все живое, избрали именно грубую ветвь внутривидовой агрессии, чтоб вырастить на ней цветы дружбы и любви».

Я пробегал главу за главой, как бы заново узнавая о том, что в перенаселенных регионах (в мегаполисах, в зонах для осужденных) порождается повышенная агрессивность на уровне неосознанных инстинктов. Тех инстинктов, тех, заложенных в любое живое существо, программ, которые заставляют китов выбрасываться на берег, многотысячные стада хомяков или крыс топиться в море, а муравьев перекочевывать в другие места, поедая все на своем пути. Люди, подчиняясь этим программам, начинают вредить друг другу бессознательно, стараясь урегулировать количество населения на конкретной площади до терпимого размера, не понимают этого и доводят себя до нервных срывов, до умопомешательства. Увеличивается число естественных хищников — санитаров: преступников, маньяков, садистов.

Все это было и сложно, и просто. Знал же я, к чему приводило поголовное истребление волков или кровососущих насекомых — к вырождению их потенциальных жертв: копытных животных. Даже воробьи, которых так резво истребили китайцы, необходимы для нормальной жизни других животных и людей. Не зря китаезам пришлось их потом закупать за границей и вновь разводить.

Вот я написал (надиктовал, надумал) китаезы. Бессознательная внутривидовая агрессия, направленная на несколько иной вид хомо сапиенс. Хотя, лично мне китайцы никакого вреда не принесли. А все равно, некое раздражение возникло, стоило о них вспомнить, злорадство — так вам, мол, и надо, убийцы веселых птичек. Будь на их месте русаки из моего родного города в Сибири, даже мысли бы не возникло писать о них уничижительно.

Впрочем, тот же Лоренц доказал, что вовсе не убийство является конечной целью инстинктивной агрессии, а подчинение, унижение, подавление. Среди животных одного вида убийство соперника — редчайшее явление, случайность. Хищники разного вида тоже никогда не сталкиваются в поединках, все эти, столь модные на телевидение, схватки между медведем и тигром, крокодилом и анакондой, леопардом и волками — чушь собачья. У людей агрессивность проявляет себя в более жестоких формах, чего стоит, например, конкуренция на коммерческом фронте. Но и тут сознательное убийство конкурента — редкость.

Я со своим планом уничтожения преступности для естественной эволюции превратился в неожиданный фактор, выходящий за логику самой Природы. Нечто, вроде катаклизма, стихийного бедствия. Впрочем, СПИД — тоже своего рода стихийное бедствие. Но он выбивает из человеческого сообщества гомиков и наркоманов, превращается в некий запрет, знак опасности. Почему же я не могу стать таким беспощадным «СПИДом» для преступников. Надо лишь оставлять при каждой расправе одного в живых, чтоб сеял страшные слухи.

От мыслей меня отвлек сигнал визита. Наверное, опять этот неугомонный разведчик кого-нибудь прислал.

— Кто там? — спросил я, не поворачивая головы.

Проводник немедленно странслировал мои слова на спикер у калитки.

— Владимир Иванович, нам необходимо поговорить. Я владелец местной газеты «Авоська», может читали?..

— Сейчас выйду, — сказал я, неохотно вставая с лежака, одного из многих оборудованных Матром в разных уголках моего подземного Эдема.

Это были замечательные лежаки, подстраивающиеся под любой изгиб моего тела, автоматически принимающие любое положение, хоть кресла-качалки, хоть матраса, а вдобавок они самоочищались от песка или пыли и всегда были нужной температуры: в жару прохладные, а в холодные дни (я не хотел устанавливать в своем микромире абсолютно ровный климат, чтоб не превратиться в тепличное растение) теплые.

Некий невидимый кокон обволок меня и вбросил из подземелья в дом, прямо в прихожую. Я вышел во дворик, подошел к калитке. Ну конечно, самолично пожаловал ГБешник фуев!

— Чем обязан? — спросил я. — У вас, господин Скорынин, дел других нет, чем человека на отдыхе доставать? На сей раз самолично пожаловали.

— Да, я должен был догадаться, что вы меня легко вычислите. Инерция мышления, знаете ли, все еще считаю вас человеком.

— Ну, я и есть человек. Только с иными возможностями. Что ж, заходи, Резидент, только не надейся взять у меня интервью.

Он тогда еще не был мне интересен (как, впрочем, и потом), но мне хотелось на обычном человеке испытать свои раздумья об истреблении преступности. Да и, наверное, я уже соскучился по нормальному общению с людьми (хотя после Проводника они казались такими тупыми). Я на мгновение прикоснулся к его локтю, как бы направляя в дом, чем дал возможность Проводнику просканировать гостя.

— Мы уже на ты? — спросил разведчик.

— Я — на ты, а ты, как пожелаешь. Я могу уделить тебе минут десять, только не пытайся спрашивать, спрашивать буду я. Пить, есть будешь? Прекрасно, сейчас организую. Итак, вопрос первый. Как ты относишься к идее систематического уничтожения преступников? Что б это было, как Рок, как СПИД, неотвратимо.

Александр Скорынин

Когда сложный план не удается, легче всего применить простой. Резидент получил информацию о том, что в Лимассол вылетает спецгруппа ГРУ и что дело взято на контроль Президентом. Информация о загадочном фигуранте стала для него уже не только заданием или престижем, но и вопросом возможной карьеры. И Скорынин, несмотря на страх, (а люди, обладающие знанием и логическим мышлением всегда бояться непонятного) отправился к Ревокуру.

Он нажал на кнопку звонка у калитки, представился овнером, владельцем местной газеты. Собственно, ГРУ и в самом деле владело этой газетой, хотя редактор и не подозревал об истинных хозяевах.

Спикер донес до Александра равнодушный голос фигуранта, потом он и сам появился во дворике.

И сразу расставил точки над «i».

Не то, что б Скорынин был ошеломлен, он подсознательно ожидал чего-то в этом роде. Но смущен он был, и его не слишком покоробила неожиданная развязность обращения. Но, когда Ревокур спросил о еде и питье, а после вопроса буквально из ниоткуда перед разведчиком возник стол, уставленный яствами, он растерялся.

Но он был разведчиком, Резидентом, человеком прошедшим в обучении специальные тренировки психики. Поэтому налил себе из шикарного серебряного с чернью кувшина напиток он оглядел закуски. И испытал шок вторично. Тут были только его любимые кушанья.

Ему еще предстояло столкнуться с третьим чудом, с тем, что вся пища окажется приготовленной именно так, как он любит и как никто никогда не мог для него приготовить.

Вопрос фигуранта отвлек его. Этот вопрос косвенно подтверждал, что Ревокур участник событий в Москве.

— Я думаю, сказал он, — что уничтожать только преступников бессмысленно. Надо искоренять причины преступлений.

— Банальщина! Для того, чтоб искоренить причины, надо искоренить государство, эти причины создавшее. Вот смотрите…

Перед глазами Скорынина возник экран, на котором появился график с цифрами. Экран висел в воздухе, своеобразная голограмма, сквозь которую была видна противоположная стена.

— 77 % всех преступлений в Москве совершается из корыстных побуждений. В группу корыстных преступников входят:

1) Грабители, карманники, домушники, хозяйственные преступники, растратчики, взяточники, использователи служебного положения, продажные менты и судьи, вороватые чиновники, мошенники, в общем — все представители традиционных воровских профессий. После перестройки туда добавились так называемые ЛЕГАЛЬНЫЕ аферисты. Типичный пример — Мавроди со своей пирамидой. Туда же можно включить многих политиков. К примеру, истеричный недоумок Жириновский. Он появился в политике в стареньком джинсовом костюмчике главным образом потому, что хотел победить свои многочисленные комплексы. Но вскоре почувствовал какая это денежная профессия. Не зря в его охране сплошь фашиствующие бритоголовые мальчики. С некоторой натяжкой в группу легальных мошенников можно включить и производителей всяческого дерьма. Вроде сверхтонких сковородок, на которых все подгорает, пляжной одноразовой электроники, многочисленных зубных паст со свойствами эликсира бессмертия, безвредных и бесполезных жиросжигателей и так далее. Эти фальшивые производители совращают, превращая в сообщников, огромное количество реализаторов, пиарщиков и прочей шелупени.

2) 12 % так называемых бытовых преступников порождены нищетой, бескультурьем и алкоголизмом. Тут действительно профилактика могла бы снизить их количество. Но и в развитых странах этот процент не так уж мал. В Дании 7 % всех преступлений падает на домашних дебоширов, истязателей, хулиганов.

3) Оставшиеся одиннадцать процентов состоят из 3 % двурушников, работающих на иностранные разведки, 2 % маньяков и 6 % сексуальных преступников: насильников, педофилов и тому подобных.

Те, кто у нас с вами входит в третью группу, не от плохой жизни становятся опасными для общества. Но главная группа — первая, и никакая профилактика не уничтожить корыстных преступников, пока существуют деньги и соблазны.

Теперь представьте, что этих преступников поражает вирус наподобие СПИДа. Этот вирус активизируется только в момент совершения преступления и приводит к немедленному летальному исходу. Не кажется ли вам, что новые поколения генетически не будут способны совершать корыстные преступления?

Скорынин замялся.

— Все это выглядит весьма заманчиво, но тогда всякая законность исчезнет. Нельзя же без суда и следствия…

— А тут, батенька вы мой, — прервал его Ревокур, — вы, как говорил дедушка Ленин, архизаблуждаетесь. Конечно, когда какая-то группа людей начинает вершить суды Линча — это беда, это террор. Я же имею средства безошибочного опознания любого преступника. Более того, вот взгляните…

Истаявший было экран вновь наполнился жизнью. На нем появилась карта одного из районов Москвы, Свиблово. На карте зажглись желтые, зеленые и красные огоньки. Красных было больше всего.

— Красные — совершаемое в данный момент преступление с точной географией, желтые — задуманное или находящееся в стадии подготовки, зеленые — отказ от преступления. Как видите зеленых огоньков всего два, а желтых и красных десятки. А ведь сейчас день, время неблагоприятное для бандитов. Расшифруем любой огонек наугад. Вон тот, желтый слева.

Невидимый проектор приблизил карту, вместо огонька появилось четкое изображение угла улицы, к углу подошла женщина, навстречу ей вышло двое парней, один сорвал с плеча женщины сумку а второй сунул ей под нос раскрытую опасную бритву и прошипел: «Только пикни!». Женщина поднесла руки к лицу, парни быстро ушли вдоль по улице, через минуту их подобрала машина.

— Ладно, — неожиданно отвлекся фигурант. Такое впечатление, что он о чем-то напряженно беседовал с внутренним голосом, как в анекдоте. — Зайди ко мне часов в десять вечера, я тебе еще кое-что покажу. А сейчас или, пиши свои донесения. Ел плохо, а ведь это твои любимые кушанье, те, которые мама готовила, когда жива была. — Он извлек из воздуха пластиковый пакет и все лакомства со стола сами собой упаковались в прозрачные коробочки и нырнули в пакет. — На, дома съешь.

Скорынину ничего не оставалось, как уйти. Он шел к своему микроавтобусу и ему казалось, что он выброшен из сказки в противную реальность.

Владимир Ревокур

Я выпроводил собеседника потому, что Проводник неожиданно сообщил мне неприятную весть. Он принял от миокарда тревожный сигнал и рекомендовал мне прекратить физическую и умственную деятельность.

«Послушай, — подумал я ему, — нельзя ли раз и навсегда избавиться от последствий инфаркта?»

«Теперь можно, — ответил Проводник. — Теперь у нас есть Материализатор, он может провести нужную операцию, у вас ее называют шунтированием».

«Так давай проведем».

«Дня через два. Мне нужно несколько изменить обменные процессы твоего организма, повысить содержание эритроцитов, еще кое-что… Тебя же не интересуют детали».

«Нет, не интересуют. И что, все это время мне лежать и не думать?»

«Полежи часика два, в сущности, ничего опасного, но ты же сам поручил мне контроль над твоим здоровьем».

Я чертыхнулся, перенесся под землю и в тени камышового навеса завалился на суперлежбище. Проводник послал в мой мозг успокаивающие волны, глаза слиплись, рукам и ногам стало тепло…

Как вихрь, пронеслись события этого месяца. Они зачеркнули прожитое и изменили будущее. И тогда из усталого интеллигента, одного из многомиллионных служащих огромного государственного аппарата вдруг возникло нечто или некто среднего рода — вроде Оно или Он — Оно, черт его знает!

Но, видимо, бродили еще по его жилам остатки старой и крепкой закваски, которые и спасли усталого интеллигента от сумасшествия в тот дикий и жуткий момент, когда он впервые увидел ЭТО.

А произошло все в обычное утро, когда он, спустив ноги с кровати, щурясь полусонно, уставился в зеркало. «Чертовщина какая-то!» — мысленно удивился интеллигент и протер глаза. Но ЭТО не исчезло! Он еще трижды протер глаза, но все же не поверил им. «Галлюцинации, что ли начались?» — опять подумал интеллигент, но прикосновение ладонями к волосатым ребрам, а затем и выше развеяли всякие сомнения: за ночь у него, тридцатилетнего мужика с волосатым телом выросли там, где им и положено быть… упругие девичьи груди!!!

Он окаменел перед зеркалом, и только нижняя челюсть оставалась живой, мелко и непроизвольно дрожа. «Мама родная!» — ужаснулся интеллигент и тут же к нему вернулась возможность пошевелиться. Робко и смущенно, как в пору наступающей юности, он провел кончиками пальцев по припухшему соску левой груди, и судорога вспыхнувшего желания молнией пронзила низ живота. Тогда интеллигент глухо и протяжно застонал, а затем стал яростно биться лбом об зеркальную твердь. Однако рассудок все же контролировал чувства, и стекло осталось целым, А он упрямо стучался лбом в стекло, словно пытаясь прорваться туда, в Зазеркалье, и там найти спасение от этого утреннего кошмара. И вдруг новая мысль обожгла его сознание, которое, кажется, было в полном порядке:

«Что будет, если кто-нибудь ЭТО заметит?!»

Интеллигент рывком перемахнул расстояние до двери и резко повернул задвижку замка. Это чуточку успокоило его и мыслить стало легче. «Если перетянуть грудь, например, полотенцем, а сверху напялить просторную куртку, то вряд ли эти бабские гениталии кто-нибудь заметит». Однако, когда он глотал из-под крана холодную воду, струйка ее торопливо сбежала по шее, перевалила через ключицу и вышла — опять-таки! — на сосок левой груди. Острое желание снова охватило его. «Черт-черт-черт!» — застонал интеллигент и хрястнул кулаком по раковине.

Боль в кисти окончательно привела его в себя:

«Должно быть, какой-нибудь в стельку пьяный чародей подшутил надо мной во сне. Иначе кому еще в голову придет украсить меня. волосатыми сиськами! О чем это я, дурень! Ведь вот-вот вернется жена, что я ей-то скажу, голова дубовая! А ведь вернется, а ведь увидит! Что же мне ей сказать? У-у-у, стерва!» Ему немного полегчало: это хорошо — перенести вину за случившееся на кого-нибудь из окружающих и тут же возненавидеть их.

Борясь с корчившим его сущность извращенным и противоестественным желанием самого себя, он туго перетянул грудь широким бинтом. Если при этом он нечаянно задевал рукой один из сосков, то низ живота вновь охватывал сладкий холодок, от которого, однако жаром отдавало в мозгах. Он торопливо натянул на себя ковбойку, с удовольствием отметив при этом, что она не задела его грудей, накинул на себя спортивную куртку, повертелся перед зеркалом в ней, затем просунул кулаки в рукава и застегнул «молнию». Вид его стал совершенно обыкновенным, и до вечера можно было ни о чем не беспокоиться. Пригоршня таблеток седуксена успокоила его взвинченные нервы.

Таков был первый день. Один из тридцати. И в этот день приглушенная спокойствием гордость и скрытое тщеславие стали главными определяющими судьбы интеллигента Безруким инвалидом он не потерял бы себя до такой степени, до которой дошел сейчас, когда судьба выделила именно его и оставила в одиночестве перед всем населением Земли. Даже убежать в смертное небытие он не мог, так как боялся что церемониал погребального обряда — омовение тела — выдал бы его с голо… то есть с грудями, а это, считал он, лишило бы покоя его душу, покинувшую опозоренное тело. Самые близкие стали бы «линчевать» его тело саркастически ехидными взглядами, грязными мыслями, вернее, измышлениями, кривыми усмешками. Некоторые люди боятся оказаться смешными в глазах окружающих больше, чем смерти, и наш интеллигент был именно из таких.

Он вышел из дома и пошагал по улице, которая увела его в реденький лес, который заметно оживила наступившая весна. Набухшие почки уже вполне созрели, чтобы лопнуть и выстрелить вверх зелеными свечками клейкой листвы, пряно пахнущей. А под ногами у интеллигента стелился перепоенный влагой перегной, и сухая изморозь скрипела под подошвами, как новые яловые сапоги.

На какой-то полянке он стянул с себя куртку и уселся на замшелый пенек, достал сигарету, стал разминать пересохший табак, и он высыпался на перегной. Он размял вторую, затем третью, и табак просыпался ему на джинсы. Интеллигент зашел слишком далеко, и люди появлялись здесь довольно редко. От этого ему было спокойно, и думать о случившемся не хотелось. Несмотря на то, что об этом ему постоянно напоминал тугой захват бинтовой удавки на груди. «Ничего страшного! — махнул рукой интеллигент. — В Москве сделаю пластическую или, как ее там? — косметическую операцию. Ничего страшного! Ведь отрезали же себе правые сиськи амазонки, а чем я хуже? А нынешним женщинам за рак молочной железы тоже ведь грудь, а не что-нибудь отрезают. И мне эти чертовы сиськи хирурги снесут заподлицо. Ну, чуть-чуть посмакует этот случай пресса — так ведь это же без всякого упоминания имени. Врачебная тайна. Вот и выход из тупика — простейший, как сквозное дупло!»

За этими мыслями он как-то даже и забыл, что ехать в Москву ему не на что, а ведь кроме дороги в оба конца ему придется платить и за саму операцию. Впрочем, не в деньгах дело. Деньги он, конечно, достанет, а вот… Что стоит за этим «вот», он не знал еще, но уже близок был к разгадке. Всю жизнь он добровольно сторонился общества, стремился к уединению, а вот теперь… А вот теперь судьба действительно забросила меня в самый далекий и глухой угол. Действительно в одиночество, да такое кошмарное, что и предположить было трудно! Ему хотелось ненавидеть всех и вся, бороться… Бороться было не с кем! И не за что! Он оказался в психологическом тупике, и мысли его лихорадочно заметались в помутившемся разуме в поисках выхода.

И вдруг одна из этих мыслей тормознула в его воспаленном мозгу, расплылась мутно, затем оформилась и приняла окончательный вид: «А что если эту нелепость положена сделать своим преимуществом?!»

Он подумал, хочется ли ему женщину? И все соответствующие рефлексы тут же отозвались на эту мысль. Однако! Вот воспряло в нем какое-то побочное ощущение, и интеллигент не сразу понял, что это отвращение к его однополым собратьям, вызванное собственным воображением. А он вообразил, как ладони его гладят нежные девичьи припухлости, и тут же вспомнил про свои груди. Вспомнил и почти наяву увидел, как к его чужеродной, но все же женской груди, тянутся чьи-то грязные и волосатые пальцы… Бр-р-р! В какой-то мере ему даже показалось, что он сейчас в состоянии понять чувства или, вернее, ощущения насилуемой женщины, ее боль, ужас и рвотное отвращение к жестокой похоти самца. Но он не знал, что такую горькую чашу испивает до дна только женщина не покорившаяся, не сдавшаяся насильнику. Смирившиеся же могут даже получить от насилия относительное удовольствие.

«Как бы там ни было, но я воспринимаю мир, как настоящий мужик», — подумал интеллигент. Это, по его мнению, было в настоящий момент главным и вернуло его к мысли о том, чтобы бросить встречный вызов нелепой ситуации, в которой по воле судьбы он оказался. Он внутренне ожесточился, сам того еще не сознавая, и тогда из самых отдаленных тайников его тела и души поднялись на поверхность и задействовали силы человеческих резервов. Тех самых, которые из мальчиков делают вундеркиндов, а из юношей — гениев, которые укрепляют дух и ускоряют рывок солдата на линии решающей атаки, которые вдруг подстегивают писательское воображение и мысль в самый пиковый момент прокуренной усталости и душевной пустоты.

В этот день, первый из тридцати, вместо вялого интеллигента домой вернулся новый, какой-то упругий, что ли, человек. И жена недоуменно косилась на него, заметив, но не поняв эту в нем перемену. И даже не удивилась, что он лег спать отдельно от нее. Интуиция подсказала ей: соперницей тут и не пахнет…

Я вылетел из собственного сна, как ошпаренный. Проводнику давно было запрещено транслировать мне в мозг сны без разрешения; если я чего и боялся в своем нынешнем состоянии, то — самого себя, своего воображения, которое вкупе с Проводником могли превратиться в суперслег, во всепожирающий наркотик моего разума.

Следовательно, это шутки подсознания. Я опасливо провел рукой по груди. Вроде ничего, нормальная волосатая грудь стареющего мужика. Волосатая, немного впалая.

Где-то далеко, в каких-то периферийных уголках мозга вспыхнула зарница утихающей памяти: тоненькая струйка воды щекотно бежит по плечу, по груди — к соску… Я мотнул головой, как лошадь от слепня, и бросился в воду, пожелав изменения температуры ближе к холоду. Ступня еще успела почувствовать море теплым, но тело окунулось в хорошую, ледяную воду и знобь мурашек на коже унесла противность сонного виденья.

Александр Скорынин

Вечером Скорынин вошел к Ревокуру с неприсущей ему робостью.

— Явился, не запылился, — встретил его Верт. — Кушать не предлагаю, как бы потом обратно не полезло.

Скорынину не было времени раздумывать над загадочным намеком. Комната исчезла, они стояли на какой-то улице, освещенной скупым излучением единственного фонаря. Не было никакого ощущения перехода, как его часто описывают досужие фантасты. Просто оказались не в комнате, а на улице.

— Москва, — прокомментировал Ревокур, — одиннадцать вечера, переулок Столярный. Он параллелен Красной Пресне, баня Краснопресненская тут и завод, в прошлом военный. А стоим мы около педагогического училища. Смотри.

Из кустов вышло несколько человек. В руках переднего была объемистая сумка, второй располагал рюкзаком, который нес за лямки. Люди шли молча.

Ревокур повел рукой. Группа застыла, будто впаялась в глыбу прозрачного вещества. «Мухи в стекле», — подумалось Скорынину.

— Вот тот, что впереди, — спокойно сказал Ревокур, — третий год в розыске за убийство с отягчающими. За это время произвел двенадцать грабежей, семь жертв. Второй, что с рюкзаком, пятнадцать минут назад изнасиловал и задушил семилетнего мальчика. Они только что ограбили квартиру в том доме, что за училищем. Дома был бабушка и мальчик. Теперь их нет, есть только изуродованные трупы. В сумке и рюкзаке вещи из этой квартиры.

Ревокур замолчал. Первый и второй бандиты как бы выпали из неподвижности, их тела сжались, сгустки крови пополам с белесой слизью выплеснулись изо рта и носа, глаза выпучились и повисли на каких-то стебельках.

— С ними — все, — хладнокровно продолжил Ревокур. — Теперь перейдем к шестеркам. Из этих троих только один впервые совершает преступление. Он испуган. Так как я решил изменить методику карания, то его мы отпустим. Пусть слухи о неотвратимости распространяются быстрей. Оставшиеся — обычная мразь. Первый имел два срока: зарезал по пьянке такого же пьяного отчима, а после освобождения подломил ларек. Его товарищ специалист по могилам, в смысле раскапывает могилы в поисках ценностей. В тринадцать лет был пойман отцом на собственной младшей сестре, отец его так избил, что чуть в тюрьму не угодил. Рука у мальчишки с тех пор немного кривая, сустав поврежден. Еще тот «ангелочек»…

Парни, о которых Ревокур только что рассказывал, вспыхнули, как бенгальские огни. Тошнотворный запах горелого мяса ударил Скорынина по нервам.

Но улица уже исчезла. Они вновь находились в комнате.

— Правильно я сделал, что не покормил тебя? — спросил кошмарный Ревокур. — Ладно, иди писать свои отчеты. Только предупреди свое начальство, что если их интерес ко мне станет навязчивым, то в тот же миг все ваше ГБешное хозяйство превратится в горячий пар. Вместе с домами, явочными квартирами, документами и людьми.

Он посмотрел на Скорынина возбужденными глазами. Безумие плеснуло в тени расширенных зрачков.

— Вот посмотри, — сказал он, выводя Александра во двор.

Море было видно хорошо. Ночь была светлая, да и луна пылала поярче, чем фонарь Столярного переулка.

Сердце разведчика пропустило удар. Из вялой, волнообразной пустоты моря вскинулся к небу гигантский вал. Именно так цунами уничтожало прибрежные города. Невероятная масса воды висела в небе, и Скорынин невольно съежился.

— То-то, — сказал Ревокур. — Я, если ты хочешь знать, всю планету могу в пыль обратить. А это так… Игра.

Вал убрался сам в себя. Как галлюцинация, как ночной кошмар. Но Скорынин твердо знал, что моря вздымалось, повинуясь безумному Ревокуру, и что оно могло обрушиться на невинный город и уничтожить его.

Скорынин повернулся и побрел, не прощаясь и не оборачиваясь.

Владимир Ревокур

Я записывал некоторые свои мысли, вернее, — надумывал их Проводнику. Потом я попросил распечатать последние абзацы и прочитал их вслух:

Не кажется ли вам, что в настоящее время наш, так называемы — цивилизованный мир принадлежит лавочникам?

Кто спонсирует культуру, искусство? Кто забивает теле- и радиопередачи рекламой? Кто создал громоздкую финансовую структуру, где на деньги покупают деньги? Кто содержит основную массу населения, выделяя им крохи с барского стола? Кто руководит государствами? Кто развязывает войны?

Вопросов может быть еще множество, но ответ один — лавочники.

У лавочника много личин. Это может быть хозяин крупного металлургического завода или лотошник, торгующий сигаретами. Это может быть владелец техасского ранчо или создатель либеральной партии. Это может быть производитель или перекупщик, барышник с конезавода или барышник от политики, государственный чиновник или священник доходного прихода — суть одна: этот человек или группа людей живут за счет населения, как пауки за счет беззаботных мошек.

Вот подумайте, владелец мельницы зарабатывает деньги только тем, что превращает зерно в муку, размельчает зерно. Не он придумал этот мельничный механизм, не он вырастил это зерно, не он его собрал. Нет, он лишь посредничает между зерном и мукой, получая в результате возможность жить гораздо лучше хлебороба.

Например, Соединенные Штаты… «Тринадцать колоний изгнали своих правителей и образовали так называемую республику. Рабы стали сами себе господами. Господ, правящих с помощью меча больше не было. Но рабы не могли оставаться без господ, и вот возник новый вид правителей — не смелые, благородные и сильные люди, а жалкие пауки, торгаши и ростовщики! И они поработили вас снова, но не открыто, по праву сильного, а незаметно, разными махинациями, хитростью, обманом и ложью. Они подкупили ваших судей, извратили ваши законы и держат ваших сыновей и дочерей под гнетом, перед которым побледнели бы все ужасы узаконенного рабства. Два миллиона ваших детей трудятся сейчас под игом промышленной олигархии Соединенных Штатов. Десять миллионов рабов живут, не имея ни крова, ни хлеба. Нет, государство рабов не может существовать, ибо это противоречит биологическому закону эволюции. Как только организуется общество рабов, немедленно наступают упадок и вырождение.

В борьбе за существование выживают сильный и потомство сильного, а слабый и его потомство обречены на гибель. И в результате этого процесса сила сильных увеличивается с каждым поколением. Вот что такое эволюция. А вы, рабы, — сознавать себя рабом неприятно, согласен, — вы, рабы, мечтаете об обществе, не подчиняющемся законам эволюции. Вы хотите, чтобы хилые и неприспособленные не погибали. Вы хотите, чтоб слабые ели столько же, сколько сильные, и столько, сколько им захочется. Вы хотите, чтоб слабые наравне с сильными вступали в брак и производили потомство. Каков же будет результат? Сила и жизнеспособность человечества не будет возрастать с каждым поколением. Напротив. Она будет уменьшаться. Вот Немезида вашей рабской философии. Ваше общество — общество, созданное рабами, для рабов, именем рабов, — начнет постепенно слабеть и разрушаться, пока наконец совсем не погибнет. Государство рабов существовать не может».

Эту речь герой романа Джека Лондона произнес на собрании социалистов, модных тогда в Англии. Весьма пророческое видение писателя. Пример — нынешние Соединенные Штаты, общество торгашей и зомбированных торгашами обывателей, общество, из которого не вышло практически ни одного гения. (Те талантливые писатели и ученые, о которых мы знаем, большей частью эмигранты, инородцы в США. Не слишком то рассчитывая на собственный генетический фонд Америка давно закупает истинных интеллектуалов в других странах).

Ну, а о СССР и говорит не стоит. То, что отпали оккупированные большевиками страны, составляющие эту самую СССР — это ежу понятно. То, что сама Россия пострадала от рабов, захвативших власть, — не менее очевидно.

Известно ли вам, что к концу девятнадцатого века царская Россия имела самые полновесные деньги, высоко ценимые в любом государстве мира. Даже по содержанию высокопробного золота наши деньги превосходили все подобные на планете. Мы имели очень мощный флот, как военный, так и торговый. Наши эсминцы, крейсера, миноносцы превосходили по технологии технику таких мощных флотоводческих стран, как Англия, Германия, Дания. Только Сибирь поставляла на внутренний и внешний рынки одного сливочного масла на сумму большую, чем, даже, золотые рудники Сибири. Во многих деревнях силами зажиточных крестьян, которых большевики истребили как кулаков, были отстроены просторные школы, закуплены электростанции. Первые лампочки зажглись в наших селах уже тогда, когда будущий Ленин еще занимался в туалете детским грехом.

Рабочий, имеющий специальность, на заводах, фабриках получал в среднем до 15 рублей в месяц. Это при том, что хлеб стоил 10 грошей, мясо, колбаса — 15–20 копеек, горилка — 6 копеек (а на разлив — 2 гроша), лошадь — 7–10 рублей, корова 4–6 рублей, стерлядь, осетр, нельма — 30 копеек, мешок картошки — 80 копеек…

Как же создать совершенное общество? Вернее — какова его структура?

Я много думал об этом, прочитал социологов (и прошлых, и нынешних), проанализировал деятельность общин (кибуцы, Ауровиль, деревня Кришнаитов…). И вот к какому выводу я пришел.

Такое общество можно создать в одной, отдельно взятой стране. И нельзя создать сразу во всех странах, пока эта совершенная страна не докажет практически свое совершенство.

Сперва надо убрать ядовитый ствол, на котором зиждется наша цивилизация, порочный «эквивалент» человеческих достоинств — деньги. Нельзя мерить человека кусками драгметалла или ценными стекляшками! Человека следует оценивать по делам его.

Мне кажется, что выделение материальных благ (подчеркиваю — МАТЕРИАЛЬНЫХ) надо разделить на три категории:

Первая — те, кто отвечает за будущее человечества и за его духовное и физическое здоровье. Учителя (наставники, воспитатели, истинные гуру); врачи (все, кто имеет отношение к медицине, включая санитарок); ученые (материальное довольствие без различия от ученой степени, академик отличается от кандидата лишь большими правами и возможностями в научной деятельности), работники искусства, имеющие высокий рейтинг среди народа (писатели, артисты, художники, музыканты и т. п.).

Вторая — основное работающее население всех профессий, включая и космонавтов, и строителей, и работников коммунального хозяйства (без различия между дворником и домоуправом), и геологов, и военных (никакого различия между материальным обеспечением рядового и маршала), и людей творческих профессий, не блещущих гениальностью, а просто способных, талантливых), и администраторов (в смысле — организаторов, координаторов, но ни в коей мере не чиновников, чья шакалья порода пока неистребима), и дипломаты (в эту категорию включаются все, кто работает с другими государствами, а странная каста политиков упраздняется за ненадобностью), и повара, и посудомойки, и разносчики писем, и недееспособные дети, и больные инвалиды, и старики, и студенты, и школьник и, короче, — все, кроме тех, кто войдет в третью категорию.

Третья категория очень простая — тунеядцы и антисоциальные элементы. То есть, преступники, алкоголики, паразиты всякие. Им тоже выделяется полный комплекс материальных благ (жилью, одежда, питание, бытовая техника, пользование общественным транспортом, медицинским обслуживанием и т. д.), но по минимуму. Если человек второй категории может рассчитывать на хорошую квартиру, где для каждого члена семьи отдельная комната с туалетом, изящная мебель, автоматика бытовая, то третья категория вынуждена будет ограничиться «хрущевкой» с простенькой обстановкой.

Чего мы добиваемся таким разделением? Прежде всего конкуренция между людьми становится «людской», духовной. Ясно, что в научном подразделении будут и академики, и лаборанты, но стимул, ведущий человека на академическую вершину, не будет приравнен к персональной машине или зарплате.

Возникнут истинно демократические взаимоотношения между людьми разного социального уровня. Слесарь знает, что от его отзывов зависит признание писателя, артиста, певца… Писатель знает, что от его оценки зависит нахождение слесаря на втором уровне. Учитель знает, что его элитное положение держится только лишь на КАЧЕСТВЕ его работы. Алкоголик знает, что он может стать человеком второго и, даже, первого уровня, стоит лишь взяться за ум.

Уходят в небытие многие преступления, характерные для современного общества. Действительно, кого и зачем рекетировать? Какой смысл воровать телевизор, если его некому продать? Кому и за что давать взятки?

Основой любой работы становится качество ее исполнения, и не нужны ОТК. Ведь, если повар будет невкусно готовить, то его столовую перестанут посещать. И он автоматически станет безработным, кандидатом в третью категорию. Ему остается или улучшить свое мастерство, или сменить профессию.

Исчезает проблема стариков, инвалидов, недееспособных. Им уже не придется ждать милостыни от государства, так как государством становится союз людей, а не шайка дорвавшихся до власти.

Дети перестают чувствовать себя обделенными, униженными, неполноценными. Это страшно — ощущать себя неполноценными из-за малого возраста!

Бесплатная учеба, где учитель — элитная личность, не только доступна всем без исключения, но и предельно результативна для каждого учащегося. Единственный путь на вершину общества — учеба.

Исчезает реклама, вместо нее появляются списки товаров и места их получения. Сокращается ассортимент товаров, так как нет капиталистов, производящих ерунду для наживы, нет конкуренции между «сникерсом» и «марсом», да и вообще нет в магазинах этой канцерогенной дряни.

На рынке остаются лишь те производители, которые производят действительно хорошие и нужные продукты, вещи. В то же время нет угрозы монополии, напротив — монополист по производству мороженного, например, уважаем, ведь его мороженное самое вкусное.

Возникает вопрос: не будут ли враждовать между собой представители основного, второго уровня, не станут ли они завидовать элитному первому разряду.

Допустим, инженер второго уровня хочет жить не в квартире, а в коттедже? Как живет знакомый ученый. Нет проблем, он становится в очередь таких индивидуалистов и со временем въезжает в коттедж, сдав квартиру координатору жилого района. И, зная, что знакомый ученый в очереди на привилегированную жилплощадь не стоял, он будет ему завидовать. Белой завистью. Что, возможно, заставит его учиться, совершенствоваться, изобретать и, если хватит таланта, сравняться с ученым в правах на удобства.

То, о чем я рассуждаю — утопия. И в то же время любая страна могла бы эту утопию реализовать на практике. Ведь, только экономия от ликвидации денежных взаимоотношений высвобождает в этой стране огромные ресурсы.

Кстати, люди вовсе не такие жадные на вещи и жратву, как иногда кажется. Их покупательский азарт чаще вызван постоянным стремлением выделиться среди других. Как писал Ежи Лец, «Люди покупают на деньги, которых у них нет, вещи, которые им не нужны, чтоб произвести впечатление на соседей, которым на это наплевать».

Именно так живут американцы, зомбированные рекламой и кредитом. Они все покупают в рассрочку, не заплатив, порой, даже начального взноса, потом, как рабы, отдают семьдесят процентов зарплаты за несколько приобретений, а выплатив наконец, меняют эту вещь на новую модель, сдав старую и опять получив кредит.

Получается «циркулиз визиус» — порочный круг. Капиталист производит товар, чтоб получить прибыль. Он навязывает этот товар потребителю. Потребитель затоваривается. Капиталист быстренько производит улучшенный товар, чтоб не перестать получать прибыль…

Впрочем, у Маркса с Энгельсом подробно и умно об этом рассказано. Другое дело, что то коммунистическое общество, о котором они мечтали, современный человек пока создать не может по чисто моральным причинам. Рад бы в рай, но грехи не пускают. Да и невозможно создать бесклассовое общество. Всегда будет класс элиты и класс смердов, патрициев духа и рабов желудка. Другое дело, общество без денег, без каких-либо материальных эквивалентов…

Я прервал чтение и подумал: чего я, собственно распинаюсь? Будто речь готовлю для этого Скорынина. Будто так уж мне важна его реакция?

Впрочем, надо быть честным с самим собой, скорей всего важна. Гордое одиночество не для меня. Как и реакция толпы. Не люблю коллектив. А вот с достойным одиночкой пообщаться интересно, да и впечатление на него произвести приятно. Скорынин имеет два высших образования: Университет и Высшая школа ГРУ, кандидат философских наук, четыре языка знает. В образовательном смысле на две головы выше меня. Нельзя же знания Проводника считать моими. И то, что вчера я взбесился и чуть не обрушил на этот городок циклопичную волну, тоже признак того, что я готов его уважать.

Ты меня уважаешь… Фу, противно вспоминать. А не так уж давно БОМЖ Ревокур, нажравшись одеколона, обнимал такого же бича за грязную шею. Ты меня уважаешь…

Чем он, интересно, сейчас занимается? Диктует, наверное, очередное донесение, которому в штабе не смогут поверить? Эй, Проводник?..

«Скорынин сейчас в Москве, у начальника ГРУ, — живо откликнулся Проводник. — Там еще два человека в штатском, один является незримым консультантом Президента, второй — начальник института аномальных явлений при ФСБ. Только что закончили просмотр видеоматериалов по твоей нестандартной личности».

«Остришь. Что же он и волну заснял?»

«Все заснял, каждую секунду общения».

Что ж, подумал я, глупо было бы не предполагать этого, я и представления не имею об нынешнем уровне техники у разведки. Как, впрочем, и раньше не имел. Но не этого ли я хотел? Где-то в подсознании?..

«Когда начнем шунтировать сердце?» — спросил я.

«Можно бы завтра с утра, но тебя завтра попросит о встрече Президент. Если согласишься, то лучше отложить на денек. После операции тебе с недельку придется находиться в полном эмоциональном покое».

Захочу ли я встретиться с Президентом? Еще вчера от такой вести мое сердце выпрыгнуло бы из груди (или, по крайней мере, наградило меня вторым инфарктом), а нынче… Пожелай я, Матр доставит мне Президента в одно мгновение прямо сюда. Но обижать человека не стоит. К тому же, не исключена вероятность того, что он предложит что-нибудь, что развеет мою скуку.

Я мог узнать, что мне предложит Президент прямо сейчас, но решил не портить себе удовольствие от ожидания. Став всемогущим я фактически понял римских обжор, которые специально голодали или не пили воду по несколько дней, наслаждаясь именно ожиданием. Это для обычных людей ожидание смерти подобно. Для тех, кто стоит в очередях, ожидает получку, чтоб заплатить за квартиру, ожидает день рождения, чтоб получить подарок, ожидает Новый год, чтоб получит право попраздновать. Для тех, чья жизнь сплошной праздник, ожидание похоже на приправу к экзотическому блюду.

«Ты сон мой видел?» — спросил я Проводника.

«Естественно».

Это он от меня научился, что ли. Одно из моих «вредных» словечек, ироническое «естественно».

«Продолжить можешь?»

«Достаточно вернуть ритмы твоего мозга в тот эпизод. Будешь спать?»

«Давай», — сказал я, устраиваясь поудобней.

Вялый интеллигент вошел в свою квартиру, равнодушно поцеловал жену, поставил чемодан в угол и достал плоскую бутылку коньяку.

— Постой! — остановил он метнувшуюся на кухню жену, — в чемодане у меня есть сардины, шпроты, печень трески в масле, круг московской колбасы, икра, балык, фрукты…

Все это он выставил на кухонный стол, и привычная затертая клеенка стала выглядеть скатертью-самобранкой — изобильно, дорого и вкусно.

Жена смотрела на него с удивлением, но больше с робостью. Каким-то странным стал он за прошедший месяц отлучки. Сперва уехал ни с того ни с сего, — всполошенный, нервный, — а вот теперь сидит такой высокомерный, недоступный, цедит сквозь зубы банальные слова, но что самое главное — не снял даже пиджака. «Черт, одет с иголочки, — подумала жена, — деликатесов — полный чемодан… Откуда же у него деньги?!»

В одно время мелькнула даже мысль: «Выиграл по какой-нибудь лотерее, а потом поехал в Москву деньги получать. Но… Ведь столько уже лет вместе, все беды и горе — пополам, а тут утаил?»

Жена с трудом сдерживала слезы, а он, хлебнув коньяку, отмяк, отошел сердцем, вновь распахнул чемодан, достал оттуда пальто-джерси, красивый свитер, платье, дорогие духи, золотые часы на цепочке с замысловатым брелоком…

А он, не раздеваясь, лег опять на свой диван, достал из кармана пузырек с транквилизаторами, заглотил целую горсть таблеток и отвернулся к стене. И жена опять, глуша обиду, прощающе, подумала о том, что так и должно быть: с дороги, устал, — не до секса. А когда убедилась, что он действительно заснул, тщательно обшарила карманы его пиджака.

Денег было не так уж много — четыреста рублей. Она прикинула в уме стоимость покупок, дорогу туда и обратно, мелкие расходы — получилось не так уж много, всего какая-то тысяча. Ее охватила злость, но муж спал сном невинного ребенка, и ей стало жалко его. По-матерински. «Сорвался мужик, попала шлея под хвост или бес в ребро. За всю их скромную жизнь решил разок шикануть — Бог с ним! Ведь почти на все деньги купил ей, дорогие купил вещи, редкие в городе. А себе — ничего! Ну, может, попил там чуть-чуть, по ресторанам пошастал, по Москве… Все одно — деньги-то шальные. Как пришли — так и ушли. А что скрытно все — так оно и правильно: зачем же в доме и на улице всем про выигрыш знать?»

И она, млея от счастья, снова стала вертеться у зеркала, вновь и вновь примеряя подарки, радуясь, как ей казалось, возвращающемуся благоденствию в семье.

А он, проснувшись ровно через два часа, тихо лежал в сумраке вечера, не чувствуя совершенно ватности своего тела, но зато голова функционировала довольно ясно. Гудели в мозгах бесчисленные самолеты, шумели железнодорожные вокзалы, всякие рестораны… Лапали его упругие девичьи груди грязные и волосатые пальцы мужиков, а он с остервенением бил их владельцев по голове или по почкам, или по печени… А затем с ежедневно растущей сноровистостью обшаривал их карманы, вынимал деньги и ценности, снимал с рук кольца, перстни… Драгоценностей он почему-то опасался, и после очередного грабежа с сожалением выбрасывал их в урны… Затем в самом темном месте быстро переодевался, выворачивая куртку наизнанку, пряча парик в сумку, а взамен напяливал на голову щегольскую кепку, насаживал на нос темные очки и растворялся в толпе.

В Москве он пришел прямо на квартиру к знаменитому профессору, и тот долго смеялся над его страхами и отчаянием. Он смеялся необидно, по-старчески — хе-хе-хе! Дробно так, но довольно звонко.

Идя от профессора в аптеку, он знал, что обыкновенный гормональный препарат избавит его от чужеродных наростов на волосатой мужской груди. Но от этого ему, почему-то, стало не легче. Вялый интеллигент трусливо свернул в первую попавшуюся подворотню и долго стоял там, прижимаясь к холодной стене, млея от непонятного страха. Он чуть было не выбросил все деньги, добытые рискованным трудом, в пароксизме отчаяния, но вовремя одумался, боясь своим нелепым поступком привлечь чье-то внимание.

А позже, когда совсем рассосались эти груди, он совершенно успокоился и его уже не мучили воспоминания об ограбленных мужиках, а бередили душу их липкие руки, похотливые рычания, вопли неудовлетворенной страсти — дикие и яростные. Ему казалось, что он никогда уже не сможет прикоснуться к женщине, встать рядом с мужчиной, подать ему руку — запросто и по-свойски. Груди исчезли, и он почувствовал вдруг себя бесполым существом, как деревянная матрешка.

Но и эти страхи оказались совершенно беспочвенными. В минуты их последней встречи профессор доходчиво объяснил ему, где и как он сможет избавиться от последствий психологического шока, написал коллеге рекомендательное письмо. И он понял, что ему достаточно будет пройти несколько сеансов гипноза в родном областном центре, попринимать курс нейролептических препаратов, и тогда он будет совершенно здоровым.

Но ему все равно не хотелось шевелиться в постели, говорить с женой, встречаться со знакомыми. Лежать бы вот в таком оцепенении, долго лежать…

Мерзкое настроение было у меня после просмотра этого сна. Мое подсознание как бы предупреждало о том, что с Проводником и Материализатором оно не справится.

Хотя…

Нет, не знаю. Возможно это просто перерабатывались и сбрасывались в архивную часть мозга какие-то прошлые неурядицы, некое неудовлетворение, обрывки каких-то не устоявшихся эмоций. Эмоций, не нашедших выражение.

Не родившиеся эмоции, погибшие в стадии эмбриона.

Или — абортированные переменами.

Шут его знает, причуды мозга, его аллегории не под силу мозговой оценке. Человеческий мозг не способен познать сам себя, ибо уподобится он тогда змее, себя за хвост пожирающей, и сгинет в пелене безумия, в распаде сознания.

Ишь ты, как литературно я стал выражаться. Сказывается журналист, когда-то мечтавший стать писателем.

Вот могу же заказать Проводнику и вмиг мир узнает нового литературного гения, прочтет десятки книг самого различного жанра. Несомненно, Проводник сможет выбрать лучшее из того, что накопило литературоведение за многие века, и скомпенсировать это лучшее в уникальных шедеврах. И нынешние социальные интересы учтет.

Могу, но зачем. Это раньше я не брезговал украсть немного, так, на пропитание, на пузырь. Теперь-то зачем? Славы хочется? Признания?

(Кстати, слава и признание — понятия разные, зачем их только так часто объединяют. Слава — это всего лишь слава, преклонение тупой толпы, мода. Купаются в славе безголосые, но умело раскрученные певцы, пью славу модные писатели-однодневки, трепещут от славы безмозглые политики и пустоголовые телеведущие. А добиться того, чтоб тебе были признательны, намного трудней и почетней. Признать тебя может дочь — уже хорошо, нежно и ласково; признать может группа людей — и тебя встречают как близкого, тепло на душе. Признание народом вряд ли возможно, для этого надо быть Пушкиным, Львом Толстым, Моцартом — да и то настоящее признание будет посмертным).

Ну вот, Проводник сообщает, что мой разведчик приближается на своей таратайке, напичканной бесполезной около меня электроникой. Следовательно, ему поручили сватать меня для высокой встречи.

Александр Скорынин

— Ладно, Саша, — сказал тогда непостижимый Ревокур Скорынину, — сделаю тебе приятное. Встреча состоится только в твоем присутствии. Пусть все знают, что ты мое доверенное лицо. Пусть почешутся, табель о рангах пересмотрят. Люблю унижать власть имущих.

Он действительно был непостижим, так как институтский анализ его психотипа, анализ, во время которого к моим видео документам приложили все, что смогли о нем собрать, анализ, который в ускоренном режиме провел целый институт, вкупе с рядом приглашенных и давших расписку о неразглашении светил всяческих областей человеческого познания, так вот — этот анализ ничего не дал. То есть, он дал, конечно, стандартные данные: возраст, уровень интеллекта (чуток выше среднего), эмоциональный уровень (значительно ниже среднего, что не подтверждается сравнительными анализами его прошлой жизни, когда он был напротив очень высоким), генотип стандартный смешанный, социальный уровень невысокий, анархический с преобладанием эгоцентризма, физиология слабая, астеническая с уклоном в деградацию печени и сердечной мышцы, разумность поступков большей частью интуитивная, фатально-поисковая…

Впрочем, если отбросить научную терминологию, достаточно сказать, что солидный объем собранных о личности Ревокура материалов, ничего особенного в нем не выявил. Средненькая личность с печенью и сердцем подорванными алкоголизмом, с дилетантскими знаниями и вялым характером, ненадежная личность, живущая «на авось», склонная к мелким правонарушениям.

Скорынин вздохнул, достал распечатки анализов и попытался вывести из них нечто, похожее на его личные убеждения. Ничего не выводилось, хотя специальное обучение он проходил еще в Школе.

Результат теста СМИЛ.

Значения шкал.

Имя: Ревокур Владимир Иванович

Пол: мужской

Шкалы СМИЛ Первичные баллы T-баллы

шкала_L 1 39

шкала_F 15 76

шкала_K 7 41

шкала_1 (сверхконтроль) 13 64

шкала_2 (пессимистичность) 18 53

шкала_3 (эмотивность) 17 51

шкала_4 (импульсивность) 30 84

шкала_5 (муж — жен) мужская 38 85

шкала_6 (ригидность) 17 77

шкала_7 (тревожность) 20 58

шкала_8 (индивидуалистичность) 29 78

шкала_9 (оптимистичность) 26 76

шкала_0 (интроверсия) 31 56

А-первый фактор 24 70

Шкала способности 10 39

Шкала зрелости 55 26

Алкогольная дифференциация 35 49

Шкала алкоголизма 70 72

Алкоголизм 30 61

Шкала отношения к другим 2 16

Реакция тревоги 18 31

Шкала отношения к себе 12 44

Шкала тревоги 25 69

Черты ответственности 43 69

Поражение хвостатого ядра 16 61

Шкала «студенческий староста» 26 33

Шкала контроля 30 63

Шкала соперничества 13 47

Конверсионная реакция 33 22

Адвокатский тип личности 16 27

Шкала цинизма 7 65

Шкала «чистая депрессия» 9 40

Субъективная депрессия 11 55

Психическая заторможеность 3 35

Мрачность 6 71

Преступность 7 69

Отрицание симптомов 9 42

Доминирование 15 46

Доминирование 10 52

Явная депрессия 11 53

Преступность 16 61

Депрессивные реакции 21 35

Диссимуляция 21 57

Мягкая депрессия 7 32

Шкала зависимости 31 62

Эскапизм 26 82

Эмоциональная незрелость 22 70

Сверхконтроль «Я» 9 40

Эпилепсия 17 42

Сила Эго 32 22

Оценка улучшения 34 72

Женственность 10 70

Общая плохая приспособляемость 11 59

Предипохондрическое состояние 21 96

Склонность к головным болям 15 105

Контроль над враждебностью 19 89

Сосредоточенность на здоровье 5 62

Шкала враждебности 39 75

Чистая ипохондрия 5 87

Выраженная враждебность 7 66

Истерия чистая 5 37

Вытеснение тревоги 4 56

Потребность в сопереживании 2 36

Соматические жалобы 5 63

Подавление агрессии 1 43

Явная истерия 9 62

Скрытая истерия 9 40

Интеллектуальная эффективность 21 30

Импульсивность 13 67

Внутренняя плохая адаптация 82 74

Интеллектуальный коэффициент 29 26

Осознанная тревога 11 63

Комплекс осуждения 30 59

Осознанная враждебность 29 71

Лидерство 24 38

Чистая гипомания 16 63

Аморальность 4 61

Психомоторная акселерация 5 59

Явная гипомания 12 71

Скрытая гипомания 14 60

Эмоциональная сензитивность 12 77

Шкала альтруизма 3 44

Женственность интересов 25 116

Шкала невротизма 9 63

Невротический сверхконтроль 7 58

Невротический низкий контроль 22 66

Шкала оригинальности 15 61

Чистая паранойя 3 40

Идеи преследования 8 73

Идеи отравления 7 85

Шкала наивности 0 28

Явная паранойя 14 89

Скрытая паранойя 3 31

Предсказание изменений 8 64

Чистая психопатия 14 89

Семейная дисгармония 9 87

Авторитарная проблема 7 76

Явная психопатия 18 81

Скрытая психопатия 12 61

Прогноз шизофрении 24 27

Фактор паранойи 7 76

Психоневроз 23 76

Предубежденность 20 72

Фарисейство 27 62

Психологические интересы 4 48

Паранояльная шизофрения 25 67

R — второй фактор 17 50

Рецидивизм 12 60

Социальная ответственность 16 58

Ригидность мужская 2 25

Шкала играния роли 13 31

Стабильность профиля мужская 8 26

Чистая шизофрения 8 60

Социальное отчуждение 13 85

Эмоциональное отчуждение 3 56

Причудливость восприятия 7 71

Самоудовлетворенность 20 47

Реакция соматизации 16 32

Социальная желательность 42 13

Шкала социального участия 15 45

Социальный статус 10 46

Застенчивость 2 50

Толерантность к стрессу 11 30

Способность к преподаванию 38 23

Защитная реакция на тест 7 33

Язвенный тип личности 23 1

Низкая целеустремленность 11 48

Отношение к работе 19 69

Стремление наговорить на себя 30 64

Низкая адаптивность 63 99

ИНТЕРПРЕТАЦИЯ ПРОФИЛЯ СМИЛ

Код профиля по Уэлшу: 8546"19'37-20

Реакция на процедуру тестирования и установка испытуемого.

Нормальная естественная защитная реакция на процедуру тестирования, возникающая у многих людей в ответ на попытку вторжения в мир сокровенных переживаний. При этом сохраняется достоверность проведенного исследования.

Общее описание профиля.

Выявлены патологические изменения, проявляющиеся подъемом профиля выше границ нормативного разброса.

Эмоциональное состояние.

Веселое настроение, удовлетворенность собой.

Раздражительность.

Выраженность эмоциональных проявлений, глубина переживаний.

Выраженная импульсивность, обусловленность поведения сиюминутными эмоциями.

Склонность к «застреванию» на отрицательных эмоциях, эмоциональная ригидность.

Эмоциональное своеобразие со снижением способности к эмоциональным контактам.

Эмоциональная холодность.

Жизненная позиция.

Смешанная с некоторым преобладанием обособленной.

Полоролевое поведение. Соотношение выраженности мужских и женских черт.

Проблемы полоролевой и сексуальной адаптации. Сексуальная неудовлетворенность.

Женственные черты характера. Тонкая нюансированность чувств. Сентиментальность. Гуманистическая направленность интересов.

При данном типе профиля часто встречаются отклонения в сексуальной ориентации, однако для подтверждения этого необходимы объективные данные.

Отношение к другим людям и положение в обществе.

Конфликтность.

Ранимость. Обидчивость. Упрямство.

Недоверчивость.

Обида на окружающих. Убежденность в недоброжелательном отношении людей.

Формальность контактов. Эмоциональная отгороженность.

Отсутствие конформности, трудности адаптации в микросоциальной среде.

Независимость позиции.

Эмоциональный подтекст межличностных контактов снижен.

Сдерживаемая внутренняя агрессивность может проявляться в провоцировании своим поведением окружающих на агрессию с последующим обвинением их в недоброжелательном отношении.

Возможно резкое изменение отношения к конкретным людям под воздействием сиюминутных эмоций или обстоятельств, вплоть до полярного: от восхищения до презрения, от любви до ненависти и т. д.

Неприспособленность к социальным контактам может приводить к асоциальным поступкам или девиантному поведению.

Отношение к собственной личности.

Положительная самооценка. Уверенность в себе.

Убежденность в собственной правоте. Трудность переубеждения.

Наиболее вероятные реакции на стресс.

Трудности полоролевой адаптации к лицам противоположного пола.

Внешнеобвиняющие реакции. Ощущение недоброжелательного отношения окружающих людей, враждебности.

Растерянность. Уход в мир иллюзий, мечтаний, фантазий.

Дистанцирование и эмоциональное отчуждение.

Отношение к своему здоровью.

Повышенное внимание к своему здоровью, мнительность, ипохондричность. Преувеличение тяжести и опасности возможного соматического заболевания или отклонений от физиологической нормы.

Симптомы заболеваний могут использоваться для давления на окружающих с целью получения личной психологической выгоды или каких-либо преимуществ.

Тенденция объяснять свою отгороженность и трудности социальных контактов соматическим нездоровьем.

Беспокойство за собственное здоровье сопровождается неприятными, часто неопределенными или необычными сенестопатическими ощущениями в различных участках тела, которые часто являются соматическими проявлениями эмоционального напряжения.

Особенности стиля мышления и ассоциативного процесса.

Преобладание гуманитарного склада ума.

Иррациональность, выраженное своеобразие, индивидуальность подхода к решению проблем. Своеобразие, иногда — непонятность логики мышления. Расплывчатость суждений.

Импульсивные черты в характере снижают продуманность и взвешенность принимаемых решений, добавляя интуитивный компонент. Кроме того, это снижает использование пережитого опыта и повышает вероятность повторения уже совершенных ошибок.

Ведущие потребности.

Стремление к сохранению своей индивидуальности.

Потребность в независимости.

Потребность в реализации своеобразных интересов, находящихся в стороне от социальной вовлеченности.

Потребность в избавлении от настоящего или мнимого соматического заболевания.

Потребность в реализации собственной импульсивности.

Потребность в нормализации половых отношений и устранении причин, вызвавших сексуальную неудовлетворенность.

Потребность в отстаивании своей точки зрения.

Типичные защитные механизмы.

Непосредственное отреагирование на поведенческом уровне.

Экстрапунитивные реакции. Отреагирование вовне.

Эскапизм. Уход от реальных проблем в мир иллюзий, мечтаний, фантазий.

Проецирование своих нежелательных качеств или проблем, а также мотивов своего поведения на окружающих людей. Объяснение своих поступков внешними причинами, обстоятельствами или понятиями, такими как «совесть», «справедливость», «порядок» и т. д.

Другие особенности личности и психологического состояния.

Богатое воображение. Мечтательность. Склонность к фантазированию.

Причудливость, ирреальность восприятия действительности. Уход от действительности и реальных проблем во внутренний мир, поглощенность собственными переживаниями. Выраженное своеобразие личности.

Стойкость интересов и увлечений. Трудность изменения жизненного стереотипа.

Условия среды и направления деятельности, благоприятные для нормальной адаптации (имеют значение только при отсутствии явных психопатологических симптомов и состояния стресса, выявляемых при объективном обследовании).

Возможна хорошая адаптация в традиционно женских сферах деятельности: уход за больными, воспитание детей, моделирование и пошив одежды, приготовление пищи, косметология и т. д. Гуманитарные области знаний.

Необходим индивидуальный подход, терпимость со стороны окружающих к индивидуальным чертам характера, отсутствие внешнего давления, жестких рамок, режимных видов труда.

Нормализация половых отношений. Выяснение и ликвидация причин, вызвавших сексуальную дисгармонию.

Скорынин вздохнул вторично и поехал к фигуранту, который сразу огорошил его словами: «Ладно, Саша, сделаю тебе приятное. Встреча состоится только в твоем присутствии. Пусть все знают, что ты мое доверенное лицо. Пусть почешутся, табель о рангах пересмотрят. Люблю унижать власть имущих».

— Ты уже знаешь? — только и спросил разведчик.

— Естественно, — ехидно ответил Ревокур. — Может, воспользуемся моим транспортным средством, мгновенным. Прямо в кабинет нашего всероссийского пахана?

— Существует протокол… — сказал Скорынин, чувствуя, что он опять мямлит.

— Да я и не против. Только без этих всяких… самолетов. Встреча, насколько я понимаю, сегодня в 21.20. У нас достаточно времени, чтоб перекусить, искупаться. Вернее, сперва искупаться, потом перекусить. Если хочешь, можем для аппетита размяться на татами?

Александр с сомнением посмотрел на безмускульные руки Ревокура.

— Не боись, видимые мышцы только у животных, настоящий человек головой работает, — угадал его мысли фигурант.

Татами и кимоно появились прямо посреди комнаты, Верт не сделал ни одного движения, но уже был переодет согласно правилам кэмпо. Скорынин уже начал привыкать к этому «замку чудес». Но, узрев перед собой мощного противника, опять испытал расслабляющую растерянность. Ревокур двигался, как большая кошка, он переигрывал разведчика и в скорости, и в силе. И слава Богу, что не доводил удары до конца, ограничиваясь касанием. Александр, обладатель второго боевого дана был перед этим пожилым, щуплым человечком, как начинающий перед черно-поясным мастером. Через десять минут он уже тяжело дышал, кимоно пропиталось потом, хотя в комнате было прохладно. Ревокур же дышал ровно и оставался сухим.

— Ты дьявол! — сказал Скорынин.

— Да нет, — как-то равнодушно ответил Ревокур, — это, если честно, не я. Так, высокие технологии, космические. А я вроде куклы в силовом скафандре. Просто захотел доставить тебе удовольствие.

Как и обещал фигурант, они оказались за три минуты до назначенного срока у дверей нужного здания. Охрана недоуменно повела глазами, разыскивая машину, на которой прибыли ожидаемые визитеры, не обнаружила таковой, проглотила удивление и открыла двери. Электронные щупы исследовали гостей на предмет оружия, открылись вторые двери, потом был длинный коридор, третья дверь, приемная и, наконец, рабочий кабинет Президента.

— Заходите, заходите, — пошел тот к ним с протянутой рукой, — давайте по-простому, встреча, понимаешь, без галстука, без чинов. Это и есть наш пришелец, рад, рад. Ты, понимаешь, всех моих сыщиков переполошил своими чудесами. А это твой дружок, мой разведчик. Заботишься, значит, о дружке. Ну, это мы запросто, понимаешь. Продвинем его, звание повысим. Ну, садитесь.

Они сели. Скорынин несколько напряженно, Ревокур — вальяжно.

Помолчали.

Президент сегодня был в маске простака, Скорынин знал психологическую методику таких масок. Знал он и то, что Президент совсем не прост и, хотя особым интеллектом не отличается, но изощренной хитростью наделен сполна. Это был закаленный в партийных и политических схватках боец, умело использующий лучших специалистов. Знал разведчик и то, что к этой встрече Президента готовили профессионалы из Института, репетируя и манеру поведения, и схему беседы. Что и сейчас они сидят неподалеку за мониторами, фиксируя каждую фразу, каждое мимическое движения Ревокура, а в ухе главы государства микроскопический наушник, через который они могут корректировать ситуацию.

Ревокур же, глядя на простоватое лицо, подумал, вдруг, что разум Президента — это все же коллективный разум, Президент просто неплохо умеет калькулировать знания своих помощников. И от этого отношение к грузному старику напротив изменилось, стало более терпимым.

— Вот это лишнее, — сказал Ревокур, — от меня не спасет.

Президент сделал лицо недоумевающим.

— Я имею ввиду твоих стрелков наверху, тех, что через декоративные гипсовые розетки на потолке целятся мне в череп. Вот, смотри…

Раздался хлопок, запахло порохом. Верт положил на полированную столешницу пулю, которую будто просто вынул из воздуха.

— Стрелка наказывать не надо, это не он выстрелил, а я. Вот, смотри…

Рядом с пулей на столешнице возник коротенький спецкарабин «Паут».

— Теперь к делу, — сказал Ревокур. — Если хочешь, можешь позвать своих консультантов. А наушник из уха вынуть, не в театре.

Скорынин внутренне поежился. Фигурант четко захватил инициативу. Почти так же, как мутузил его самого на татами. Кто же он, этот Ревокур? Оболочка прежнего средненького и нервного человечка, начиненная иным разумом? Или марионетка, управляемая теми самыми космическими технологиями? Или симбиоз того и другого?

Но Президента смутить было невозможно. Будь на его месте какой-нибудь аристократ из династии царей, напичканный эмоциональными условностями происхождения, вроде гордости или родовой чести — другое дело. У партийных функционеров не было ни гордости, ни чести, вместо них в их сущности превалировали амбиции и приспособленность. Один из его предшественников плясал вприсядку, ублажая диктатора, второй с детской непосредственностью коллекционировал бесполезные ордена и медали. Смутить этого, простоватого лишь на первый взгляд, мужика было трудно, а необычное в его сознание не укладывалось.

— Ты это что, понимаешь, — сказал он добродушно, — тебе бы в цирке с такими штучками народ поражать. Снайперы — они, понимаешь, на работе, потому как положено. А пригласить советников что ж, могу, конечно. Ты что же, думаешь, Регин или там другой президент без советников работает? Я же не семи головах, аки Змей Горыныч. Сейчас и пригласим. Выпить хочешь?

Он щедрым движением расплескал по бокалам водку, кивнул на закуски. Скорынин взял свой бокал с удовольствием, ему действительно хотелось выпить. Ревокур бокал не взял. Прислушался к чему-то внутри себя и сказал:

— Сыворотка правды, растворенная сейчас в моем бокале на меня не подействует. На меня атомная бомба и то не подействует. Давай, пахан, излагай свою просьбу.

— Ишь ты, — не смутился Президент, — опять мои головастики за спиной хозяина мудрят. Ты не обижайся, дело обычное.

Вошли консультанты. Уверенные, подтянутые люди, чем-то похожие, но не безликие, как сотрудники спецслужб. Расселись у стола.

— Вы разрешите, — сказал один их них в сторону Президента. — Так вот. Вы, как нам кажется, пока не станете рассказывать о себе. Захотели бы, давно бы раскрылись. Сие, впрочем, не важно. Мы сейчас сообщим вам информацию чрезвычайной важности. Под угрозой не только существование России, но и всех жителей Земли, планеты. И мы бессильны. Возможно именно ваша помощь будет результативна. Кстати, мне почему-то кажется, что вы знаете, о чем пойдет речь…

— Мог бы узнать, но люблю растягивать удовольствие, — сказал Ревокур. — Для меня любая неожиданность в удовольствие, скучно, знаете ли быть всемогущим.

— Могу себе представить! — сказал второй. — Когда мы проводили анализ вашей личности, то обнаружили полнейшую несовместимость с реальным рисунком профиля и поступками. Мы считаем, что вы пользуетесь технологиями неземного разума, и эти технологии настолько превосходят земной уровень, что ваш мозг все время на грани депрессии. Если бы вы позволили вас обследовать более подробно, мы могли бы подсказать выход из кризиса. А то, не дай Бог, конечно, можно и психическое расстройство получить.

— Это потом, — сказал третий. Он явно был военным, даже костюм сидел на нем как-то особо официально. — У нас мало времени. На территории России находится внеземной космический корабль. И его команда занята тем, что вычерпывает из наших недр миодий. Вы, наверное, не знаете, что такое миодий?

— Знаю, — сказал Ревокур, — редкоземельный минерал, который искусственным путем получить невозможно и без которого может стать все ядерное производство, энергетика, вооружение, космические исследования.

— В точку, — обрадовался военный, — именно так. А они могут и не только на нашей территории поорудовать. Главное, никак их не спугнешь. Они вообще на нас внимания не обращают, как на насекомых каких-то. И стрелять боимся, а ну как разозлятся да ответят.

— К тому же нет уверенности, что наше оружие причинит им вред, — добавил первый.

— Они, понимаешь, — вступил Президент, — каким-то образом минерал этот без машин из под земли вытаскивают, вроде как ты сейчас карабин этот.

— Все ясно, — сказал Ревокур. — Выгоним их с нашей планеты, браконьеров этих. Саша, ты со мной?

— Если не возражаешь, — сказал Скорынин.

— Но как же, начал консультант, мы же не сказали где, нас, собственно, самолет ждет…

Раздался легкий хлопок и Скорынин с Ревокуром растаяли в воздухе. Президент долгим взглядом посмотрел на опустевшие стулья, налил себе еще водки, хлопнул стакан и сказал:

— Фокусники, понимаешь, ху…ы.

Владимир Ревокур

На сей раз мне приснилась сказка. Она была цветная, с запахами немытых тел, серы, браги. Но я, к счастью, в ней не участвовал, просто присутствовал невидимо. Наблюдателем.

Как бы «головастики» Президента не оказались правы в отношении человеческой психики…

…И опять въехал рыцарь в ущелье на гнедом жеребце. Две собаки брыластые бежали вослед, а он прямо сидел на коне, и заходящее солнце в панцире блестящем играло.

У пещеры зловещей запрядал жеребец ушами, уперся. Рыцарь слез тяжело, громыхнул железом, на собак глянул строго.

Оробели собаки, хвосты жали.

Из пещеры смрадом несло, мертвечиной и еще чем-то. неземным. Весь вход слизью зеленой затянуло, что обдирал дракон с тела своего мерзкого, когда в узкую» щель протискивался.

Стукнул рыцарь мечом о щит круглый с вензелями и гербом родовым. Звон поплыл по ущелью. В пещере завозились, сперва голова показалась, — не птичья, не звериная. Клюв был, как у птицы, да во клюве — зубы мелкие, щучьи, вдоль головы — гребень драконий, а кругом бородавки сухие и шея длинная, голая, как у змеи.

Выполз дракон, крылами морщинистыми шевельнул, жабье тело на кривых лапах когтистых стояло.

Смело шагнул рыцарь, мечом взмахнул. Бросились псы вперед, защищая хозяина.

Свистнуло жесткое перепончатое крыло, кровью залился пес, на камни отлетел. Второго дракон пастью зубастой рассек и жадно стал теплое мясо глотать, на рыцаря птичьим глазом косился.

Томно стало рыцарю, ударил он мечом было, чо ящер опять крылами махнул. Сильный ветер оглушил рыцаря, песок, с кровью замешанный, глаза забил. А дракон взлетел чуть, грудью, пластинками роговыми защищенной, смял рыцаря и бесчувственного клевать начал, живое тело из скорлупы-панциря вырывая.

* * *

Закрыл глаза Иван, отвернулся. Большой гнев кипел в его груди.

Третий день сидел Иван в камнях над ущельем, за драконом слежку вел. Третий рыцарь погибал на его глазах.

Тому, кто дракона ужасного победит, царь принцессу в жены сулил, да полцарства в придачу. Иван, никому не сказавшись, на дракона охотиться пошел — хотел принцессу в жены взять.

Следил мужик за драконом терпеливо. Так он и медведя выслеживал и другого зверя. Не силой брал, а расчетом, смекалкой.

Боялся Иван дракона, что быка в лапах кривых уносил и жрал за раз. Но гнев Ивана большим стал за эти дни.

* * *

Как ночь пришла, Иван из-за укрытия вылез. Знал он, что спит дракон ночью и ничего не видит. Иван ему прошлой ночью козленка к логову пустил. Мекал козленок, орал, дракон в берлоге ворочался и клекотал по орлиному, но не вылез, только утром задрал.

Мастерил Иван ночами. Много камней натаскал — вниз сбрасывать. Завалить хотел дракона.

Он ему уже мясо с травяным ядом бросал — жрал дракон яд и жил себе. Огонь жег Иван, кидал в логово. Дракон огня не боялся — жил.

Много камней Иван натаскал, свалил их вниз. Слышал, — шевелится дракон в берлоге своей зловещей. Утром увидел Иван, что крепко завалили камни узкий ствол драконовой пещеры.

Ладно устроил Иван. В пещеру покат был, камни туда под горку скакали.

Ждал Иван. Дракон внизу клекотал, шипел, а вылезти не мог. Не разгуляться ящеру было в узком логовище, не сдвинуть каменную стену.

Ночью Иван вниз сполз. Палил сучья смоленые, гнилушек набросал для дыма. В сырую пещеру дым ладно потянуло;

Кашлял дракон, ворочался сослепу, а под утро затих.

Еще день сидел Иван над ущельем и еще ночь. Тихо было в пещере.

Тогда спустился Иван, длинной жердиной в берлогу тыкал. Молчал дракон.

* * *

Когда в городе Иван-мужик появился, народ шумел сильно. Глядели на голову безобразную драконью, от коей толстая жердина гнулась, плевались, а Ивана славили. Которые на безобразие сперва глядеть боялись, а потом смелели и взглядывали робко, и даже помидоры гнилые в голову кидать хотели, да им не дали.

А Иван шел смело прямо к царскому дворцу, и во врата прошел уверенно, и стража его, победителя, задерживать не посмела. И только предо входом в палаты выскочили растерянные придворные, вежливо просили мужика ждать, покуда царь обличие примет, Ивану почет окажет.

Обождал Иван, пот оттер. Потом его к царю провели. Дико и страшно выглядел богатырь со своей чудовищной добычей в чистоте изящных залов царского дворца. Гулко звенели его тяжелые шаги. У престола замер он, голову перед государем склонил. По залу тяжелый смрад от головы тек.

Смотрел царь на голову драконью, на Ивана. На дочь растерянную, напуганную косился. Смутно стало царю, горько. Сказал он сдержанно:

— Спасибо тебе, Иван.

Иван улыбкой расцвел, по исхудалому лицу слеза побежала. Сказал просто, от сердца:

— Боялся я, царь-батюшка, что обидишь мужика-то простого. Видать, зря боялся.

Зашушукались, зашуршали придворные, но царь властно рукой шепотки пресек. Приказал негромко:

— Ивана умыть, в богатые одежды одеть, пир гулять будем.

* * *

Вечером народу владыка приказал бочки с вином выкатить. А во дворце пир богатый учинили. Ивана на почетное место усадили, угощали, вина много дали.

Иван размяк, ел шибко, заморским вином и хмельным медом с царем угощался.

Принцесса, как батюшка ни гневался, к застолью не вышла, сказалась больной.

А Иван захмелел быстро, шумел, царя запросто батей звал. Совсем Иван стыд потерял, громко байки мужицкие соленые баял. По столу ручищей хлопал, на придворных гаркал.

И не видел вовсе, как царь-батюшка гневался, как злую усмешку за ковшом с медом хмельным прятал.

Придворный люд совсем обескуражен был. От разгула и срама такого. Перепились многие, за столом заснули, а иные и под столом. '

А как совсем поздно стало, вышел хмельной Иван по нужде малой на царский двор.

Тут скользнули к нему тени тайных царских прислужников, заворотили мужику руки, от вина да усталости слабые, за спину, рот потными лапами мяли, чтоб не орал, и волокли, торопясь, к фонтану.

Сунули мужика головой в бассейн, держали крепко. Замочили богатую царскую одежду дареную.

Всплыло три пузыря, и затих Иван. Так и оставили его, будто пьяный утоп.

За столом Ивана скоро хватились. Царь гневался, искать послал. А как нашли — горевал царь шибко.

Истинно горевал владыка. Жалел мужика сильного, смелого. Но не мог иначе поступить, не мог принцессу за холопа посватать.

Не потому, что так уж любил вздорную дочь свою, а боялся торговлю с другими государствами порушить, страну на голод обречь. Знал — не простят ему соседи, если мужику власть даст, в царский род пустит.

А народ успел уже на дармовщину нахлебаться. Гулял народ за высокими стенами царского дворца. Кто Ивану хвалу пел, кто завидовал тайком, но многие надежду имели, будто мужикам власть даст мужицкий сын.

* * *

На утро хоронили Ивана с почетом. Сам царь-батюшка в простых одеждах к гробу сошел, речь держал, горевал громко. Зятем любимым мужика мертвого назвал. Всенародно.

И снова загулял народ, теперь уже не бесплатно. С похмелья пьянели быстро. Кто слезы лил, кто на судьбу пенял мужицкую, бездольную, кто вино ругал, что богатыря одолело, дракона побившего. А кто царя винил или слуг царских за козни неведомые. Только забылись те слова в пьяной тризне.

Голову драконью ученые придворные да лейб-медики высушили и на стене на всеобщее торжество и печаль выставили.

А ночью вышла притихшая принцесса во двор к фонтану, где Ивана загубили. Смотрела на голову страшную, вспоминала мужика.

Грустно стало принцессе неприкаянной, томление отчего-то в грудь вошло.

А за стеной огни от костров метались, гудел пьяный люд, песни пел похабные. Голова ящера почти невидна была в полумраке. И журчал фонтан.

Я «прокрутил» этот сон вторично уже наяву. Что ж, зрелищно. Какая-то опасная мысль начала вызревать. И временно затерялась, уступив место стихам. Давненько я не писал стихи, не было желания. Ведь стихи пишутся лишь тогда, когда они подступают к горлу.

Где вы, звезды прошлых лет?

Чьи портреты собирали

Мы, когда еще не знали

Что такое полусвет.

Где вы, звезды прошлых лет?

Где вы, юные артисты?

Позабытые актеры

Черно-белых мониторов,

На которых ваши лица.

Где вы, юные артисты?

Где вы, лидеры восторга?

Нас искусством потрясая

Вы ушли, куда не знаю,

Чтоб не стать причиной торга.

Где вы, лидеры восторга?

Где бессмертные, не боги?

Не уставшие в поклоне,

На подмостках, как на склоне.

На какой теперь дороге,

На каком теперь пороге…

Вы, бессмертные, не боги?

Я записал последнюю строчку (Не надумал Проводнику, а именно записал. Я даже на пишущей машинке не мог писать стихи, мне нужен прямой контакт, прямая тройственная связь: бумага, перо и сердце). И опасливая мысль окончательно сформировалась. Этот сон — предупреждение о том, что ждет меня после расправы с пришельцами. Могущественная раса, опекающая Землю, подбросила мне эти браслеты Проводника и Материализатор лишь для того, что б я в нужном месте и в нужное время нейтрализовал недобросовестных браконьеров, угрожающих благополучию планеты. И все, финита ла комедия. Сливай воду, Вовик.

Хотя, зачем такие сложности. Они и без моей помощи могли остановить браконьеров еще на подлете к Земле. Но не мне расшифровывать замыслы Непознаваемого. Может, им напрямую запрещено вмешиваться какими-то космическими законами, а снабжать аборигенов орудиями самозащиты разрешено. Все это рассуждения, а вот то, что я могу остаться без браслетов — близкая реальность.

Впервые за последнее время я испытал настоящий страх. И впервые подумал: может, оно и к лучшему. А то я, похоже, превращаюсь в какого-то кибера, спокойного и рассудочного. Я остро осознавал, что с того момента, когда мое правое запястье обвил Матр, я стал инертным, вялым, моя чувственная сфера будто подверглась анестезии.

Нечто подобное я читал у кого-то, то ли у Алексея Толстого, то ли еще у кого. О том, как Дьявол исполнил все желания человека, взяв в замен его совесть. А совесть в философской трактовке — это и есть душа, эмоциональная составляющая нашей личности.

Мне вспомнилось то недолгое время, когда я занимался бизнесом по-русски. И был довольно богатым.

Рабочий день меня тогдашнего выглядит так. Он встает в 5–6 утра. В основном его будит в это время собака — английский бульдог, которого он зовет Вини, производное от Вини Пуха, и который на самом деле носит официальное имя Максимильян де Корсар де Кур. Это сверхуродливое существо на кривых лапах, с огромной нижней челюстью, свисающей как ковш экскаватора, с огромными выразительными глазами и чутким сердцем, полном любви ко всем людям.

Вини подходит к кровати и издает звук, представляющий собой нечто среднее между скулежом, лаем, визгом и рычанием. В своем конечном исполнении этот звук очень напоминает звук циркулярной пилы, причем не смазанной. Человек, неподготовленный, от этого звука покрывается потом и начинает заикаться.

Я тогдашний не нежится в постели. Он просто встает, идет на кухню, заваривает себе очень густой кофе, кладет собаке три пригоршни собачьего сухого корма по 11 тысяч рублей за пачку, заказывает по телефону Биробиджан и присаживается к компьютеру. Пока он искуривает вторую сигарету — только Winston — и исписывает третью страницу повести «мой папа — аферист» телефонистка соединяет его с директором Биробиджанской типографии.

— Чего вы ждете, — начинает покрикивать я тогдашний в трубку? — Я получил только 140 миллионов, доллар растет, если вы не вышлите 65 миллионов на этой недели, я не смогу конвертировать деньги в нормальную сумму и вам придется платить лишних миллионов пять. Вам, в конце концов нужно оборудование или нет!

Суть этих переговоров и огромных сумм заключается в элементарном бизнесе. Когда-то я приехал в Биробиджанскую типографию и продал директору право на издание своих «Записок афериста». Продал, можно сказать, даром — за 300 тысяч рублей. Но заодно договорился о поставке компьютера. И действительно, купил компьютер за полтора миллиона и привез[2]. И тогда-то откровенно поговорил с директором.

— Вам нужна офсетная четырехкрасочная машина типа «Dominant», — сказал я. — Я поставлю вам эту машину. Схема такова. Вы перечисляете мне ее стоимость — 210 миллионов рублей, я деньги перевожу в доллары, чтоб инфляция их не съела, кручу пару месяцев, увеличиваю путем торговых операций, покупаю машину и делю прибыль с вами. Десять миллионов я вам гарантирую. А вы просто не торопите меня с покупкой машины.

Такие предложения я тогдашний сделал ряду директоров в типографиях глубинки России. И у него на разных счетах разных фирм в разных банках крутилось больше миллиарда. Во многих случаях я даже не брал деньги из банка — оставлял на депозите, с правом для банка их использовать. Процент банка с этих немалых сумм меня устраивал.

Сделав выговор биробиджанскому директору, я брился сенсорным «Жилетом», брызгался мужскими духами «Кобра», одевался в потрепанный вельветовый костюм, брал объемистую сумку, гладил пса, выходил в темный и сырой город, ловил такси и ехал в городскую типографию, где арендовал верхний этаж.

Компьютерный центр, малая типография и редакция журнала и еженедельной газеты — хозяйство у меня тогда было большое. Но дохода почти не приносило. Так, моральное псевдоудовлетворение. Все это хозяйство было большой игрушкой, которая мне уже тогда надоела. Сам я этого он еще не осознавал.

В компьютерном центре директором был бородатый ученый с мечтательным взглядом и мощными лопатами рук, наследством сибирских разбойников. Директор начинал еще на первых «Роботронах», наивных конструкциях СССР, работал с ними на Кубе. Куба в те времена расшифровывалась однозначно — коммунизм у берегов Америки.

Теперь Всеволод Юрьевич тряс бородой в явно не коммунистической структуре — частной фирме Верта. И главной моей проблемой в сотрудничестве с этим, отнюдь не Кремлевским мечтателем, было уберечь свой карман от обворовывания. Юрьевич предпочитал работать с клиентом напрямую, сглаживая бюрократическую структуру хозяина, предпочитавшего, чтоб деньги за компьютерные услуги поступали кассиру.

Юрьевич перехватывал клиентов и плату за работу брал наличными, причем предпочитал в долларах. В отчаянии я перестал платить Юрьевичу зарплату, пообещав долю от прибыли. Это не уменьшило пыл компьютерного профи. Только к высказываниям в адрес хозяина прибавилось ворчание по поводу отсутствия зарплаты. В самые неожиданные моменты Юрьевич вставлял реплики о голодной смерти, о суммах материальной помощи, о благополучии людей, зарплату получающих. И исправно перехватывал мою выручку.

Покрутившись в производстве, отдав распоряжения, скорректировав текучку, я ехал в магазин «Книга», где имел прилавок. Я торговал собственной продукцией: брошюрами, журналами, буклетами, оказывал услуги в приобретении компьютерной техники, принимал заказы на полиграфические услуги. Тут была та же проблема — кадры. Он перебрал разных продавцов — все воровали. С этим он готов был смериться, памятуя наставления Суворова о нечистых на руку интендантах, но они не только воровали выручку, они вдобавок сачковали.

Отчаявшись, я поставил за прилавок собственную жену (тогда я еще был женат). Она не воровала, она, кокетливо хихикая, сообщала мне на что истратила выручку. Я был бессилен — прилавок даже не окупал затрат на собственное (прилавка) содержание. Одна радость — деньги теперь шли в дом.

Из магазина я направлялся на вокзал. Я снимал там какую-нибудь потрепанную шлюшку, я тогда почему-то любил именно опустившихся и грязных шлюх, отвозил ее в свою квартирку, угощал стаканом коньяка, наскоро трахал прямо на полу, в постель я этих грязнуль не пускал, щедро платил и выпроваживал.

В процессе траханья самым забавным моментом было поведение бульдога. У того мигом пропадала вялость, он лихо нападал на мои голые ягодицы, создавая самые невероятные ситуации.

Потом я брел к детскому дому, где набирал ребят из младшей группы и закармливал их сладостями, накупал им различные обновы. Воспитатели привыкли к богатому чудаку и не вмешивались. Старшие ребятишки с нетерпением ожидали возвращения младших, чтоб их ограбить. Еще более старшие грабили уже грабителей. Последними в дело вступали старшие воспитатели старших грабителей. Они отбирали у последних то, что могли отобрать.

Наступал вечер. Я с неугасающей энергией и с острым ощущением пустоты своего существования возвращался домой, принимал сильное снотворное, ел что-то, без вкуса и аппетита, читал какую-то муру и проваливался в полусон, полубред, чтоб выплыть из него рано утром.

И когда я наконец обанкротился, то — вы не поверите — обрадовался. Будто гора спала с плеч. И стало интересно жить.

Потом, правда, опять наступила некая беспросветность, напала хандра и я спрятался сам от себя в натуральное существование городского БОМЖа. Изредка разбавляя бичевание работками, вроде фотографа в КБО. И периодическими визитами в психушку с белой горячкой.

А, может, все рассказанное было и не со мной? Или со мной, но в какой-то другой жизни?

Но этот внезапный страх, не совсем правильно было бы называть именно страхом. Страх — это, в конце концов, нормальная реакция организма на опасность. Такая же, как и боль. Скорей это была некая НОЮЩАЯ ТОСКА предчувствия, безвольное ожидание чего-то поганого. Я пытался и не мог отыскать в своей жизни сходного чувства. Помню, как сидел в КПЗ, ожидая обвинения. Мерзко было, давило меня, корежило. Да еще с похмелья. Но тогда я приблизительно знал, что мне грозит в худшем случае, а что — в лучшем. И надо было лишь перетерпеть, переждать, как пережидают ливень под козырьком крыльца или очередь к врачу перед удалением зуба.

Все мои воспоминания самых мрачных моментов жизни, все передряги, от которых (как казалось тогда) — в петлю впору, не шли ни в какое сравнение с этой вяло текущей тоской, осложненной абсолютной бесполезность каких-либо защитных действий.

…Я попросил у Проводника вызвать сон. Сон без сновидений, глубокий, как обморок. И он это исполнил.

Александр Скорынин

Скорынин всегда был человеком рассудочным. Он строил свою жизнь по жесткому графику, его служебная деятельность проходила под четким знаком карьерного роста. Он стремился вверх и только вверх, маршальский жезл в его вещевом мешке не был аллегорией, а был конкретной целью, достижимой через дисциплину, знания, упорство, труд.

Его не интересовали «синие птицы» (как, впрочем, и жар-птицы), он был конкретен и в мыслях и в действиях.

Появление в его судьбе Ревокура Александр воспринял, как данность. Точно так же, спокойно, взвешивающе, он воспринял бы смену власти или изменения постоянной Планка. Собственно говоря, он уже пережил одну смену власти и это ни в коей степени не отразилось ни на его работе, ни на его мировоззрении. Он знал, что разведка, секретные службы — государство в государстве, и ему в принципе безразлично, как называется тот социальный строй, в котором эти службы функционируют.

Приняв появление фантастического Ревокура как данность, Скорынин занимался его разработкой и практическим применением. Он не обольщался, не переоценивал свое влияние на могущественного фигуранта, но ясно видел, что это общение фигуранту пока необходимо. И пользовался этим, как пользовался бы служебным оружием или служебной электроникой.

Даже невероятная схватка Ревокура с пришельцами не выбила Скорынина из служебной колеи. А присвоение звание полковника (для майора это очень и очень) он воспринял с достоинством, но спокойно. И знал, что пока будет хоть немного контролировать сверхсилу, по нелепой случайности воплотившуюся в заурядном Ревокуре, внеочередные звания и награды не иссякнут. Как и возможная приближенность к Президенту. То, что Президент видел в разведчике лишь прибор для управления неведомой силой, Скорынина не смущало. Он о Президенте знал больше, чем Президент о нем, а за курсовую: «Как стать полезным высокопоставленному чиновнику» когда-то получил отлично. И, в глубине души, был уверен, что с должностью Президента справился бы лучше, чем этот изощренный партийный интриган, всплывший на волне путча. (Не с его ли, кстати, подачи организованного?) Он справился бы лучше еще потому, что не был бы один. Рядом с ним на высокий пост заступили бы лучшие чекисты из его окружения. И он иногда, очень робко, думал об этом, сразу загоняя неуставные мечтания в подсознание.

Тем ни менее, картина столкновения двух неземных сил часто повторялась в его памяти и никак не могла приобрести натуральные черты реальности. Все казалось, что он смотрит фантастический стереофильм.

Тогда, кивнув Президенту, Ревокур в своей обычной манере мгновенно перенес его к месту пришествия. Они оказались внутри двойного ограждения (колючкой и танками), кто-то из военных ойкнул, кто-то чертыхнулся, кто-то заорал в мегафон, повелевая убраться из запретной зоны к чертовой матери. Но резиденту было не до этого, хотя цепким глазом профессионала он охватил тройное кольцо бронетехники, ракетных установок и живой силы. Он успел заметить и тупорылую клизму на тягаче — ракету «земля-земля» с ядерной начинкой. И уставился на корабль пришельцев — ажурное сооружение величиной с пятиэтажный дом, которое почему-то не производило впечатление легкости, воздушности, а, наоборот, вопреки ажурности, выглядело массивным и чуждым.

Те обломки внеземной техники, видеоснимки которых им демонстрировали на курсах повышения квалификации (после расписки в абсолютно секретности информации), смотрелись совсем не так и действительно напоминали летательные аппараты. Это же переплетение странного серого материала, ничем не напоминающего металл или пластик, скорей было похоже на абстрактную скульптуру невероятной тяжести. Несуразная конструкция не прикасалось к земле, она висела над ней на очень небольшом расстоянии, что не мешало ей подавлять воображение.

Около космического корабля передвигались такие же серые бесформенные фигуры.

— Вот тебе вместо бинокля, — сказал Ревокур, — любуйся.

В метре от разведчика загорелся экран, такой же, как и тогда, с графиками. На нем было четко видно основание корабля и эти самые фигуры. Они напоминали бы снежных баб, таких, какими их лепят детишки, только без носа-морковки, Напоминали бы, если б не были так потрясающе серы. Эту серость и цветом назвать язык бы не повернулся, просто некое отсутствие цвета, ввергающее в безнадежную тоску.

С руководство оцепления, как видно, связались из Кремля, потому что к ним подполз генерал в полевом обмундировании.

— Приказано оказывать вам содействие, — пропыхтел он. — Какого черта вы сюда вперлись, в опасную зону?!

Ревокур на генерала не среагировал. Сказал, обращаясь только к Скорынину:

— Смотри, Саша, это небелковая жизнь, достаточно редкая во Вселенной. Имеет единственный чувственный орган — гравитационный. Поэтому, естественно, и гравитацией управляет, как мы дыханием. Эта цивилизация нам гораздо более чужда, чем, например, энергетический разум, живущий в толще горячих молодых планет… — Ревокур говорил несколько замедлено, будто производил прямой перевод. Скорынин подумал, что так оно, наверное, и есть, фигурант как-то получает информацию и дублирует ее речью. Надо отметить в отчете. — Их корабль, они сами покрыты гравитационным колпаком, черпающим энергию планетарного уровня. Говоря проще, пытаться на них чем-то или как-то воздействовать — это все равно, что пытаться сдвинуть Землю с орбиты. Эти охламоны, — он кивнул на генерала, — шуранули в них ракетами, хорошо еще, что без ядерного заряда. Ну и получили эти ракеты обратно во всей красоте взрывов. Горох об стенку. Что за привычка у военных, чуть что — стрелять, а потом знакомиться. Хотя познакомиться с ними невозможно, мы для них просто вредная плесень, признать нас разумными они неспособны. Дело в том, что они малоцивилизованные существа, просто гравитационная жизнь для кремниевых существ дала им выход в космос раньше, чем они обрели эту цивилизованность. Если сравнивать, они сейчас где-то на уровне папуасов или чеченцев. А то, что они у нас сейчас воруют — это их кайф. В смысле, для них это то же самое, что для нас хороший коньяк. Вот они и шарят по Космосу, набивают трюмы. Потом повезут на свою планету и начнут обменивать, у них натуральный обмен.

— Откуда вы это узнали? — спросил генерал.

— Что можно сделать? — спросил Скорынин.

— Что тут делать, — сказал Ревокур, — заберем награбленное да и выбросим их отсюда, делов то… У них разум, как у пчел, обобщенный. Очень болезненно переживают за каждого члена стаи. Вот я сейчас одного и заберу…

Скорынин с генералом увидели, как одна из серых фигур взмыла в воздух и оказалась в нескольких метрах от них. Фигура была совершенно неподвижна, никакого намека на сопротивления не просматривалось.

— Я его спеленал особыми полями, он теперь, как мумия, — пояснил Ревокур. — Сейчас будем выдвигать ультиматум… — Он вынул из воздуха странный предмет, похожий на рахитичный цветок лилии. — Это гравитационный лингвист, я их язык, естественно, понимаю, но говорит по ихнему не могу, нет такого органа.

Вокруг лилиеподобного мегафона едва заметно заколебался воздух, вроде небольшого марева. Упорядоченные движения пришельцев прекратились. Они провели в недвижимости минуты две, потом вновь зашевелились. Пленник вновь поднялся в воздух и был возвращен к своим.

— Ну, все, — сказал Ревокур, вставая. — Они выложат весь миодий на землю и улетят, можете их больше не опасаться. Они приносят нам свои извинения, говорят, не знали, что на этой планете есть разумные… Кстати, наши шахтеры несколько лет бы работали, чтоб добыть такое количество. Да еще металлургическая обработка, очистка пустой породы. А теперь вы получите чистейшие слитки, благодарить надо бедных пришельцев. Александр, ты со мной? Хотя, тебе лучше остаться, надо же кому-то пожинать мои лавры. Принимай командование. Проследишь, чтоб не крошки миодия не пропало, сообщишь Президенту о виктории. От моего имени посоветуй ему перейти на виноградные вина, а то его печень окончательно сгорит от водки…

Вот именно эта обыденность поведения Ревокура, и его привычка не договаривать фразы до конца, все время прислушиваться к чему-то, и смущала разведчика. А спросить напрямую он не решался. Правда, во время разминки на татами фигурант намекнул, что он всего лишь кукла, а двигает его телом некое приспособление. Надо было узнать — только ли телом?

Владимир Ревокур

Пришел разведчик. Кажется, я его ждал. Хотелось, что б кто-то меня утешил, снял тревогу по целым двум поводам. Первый из которых в боязни потери могущества, а второй — в сомнениях целостности собственного разума.

Проводник, на вопрос о том, не схожу ли я с ума, ответил лаконично:

«Психическое состояние в пределах нормы, наблюдается небольшое возбуждение, связанное с неоправданными сомнениями».

«Точно, неоправданными?» — дотошно спросил я.

Ловить Проводника на словах занятие бессмысленное.

«Я не имею информации о намерениях моих Создателей. Пролонгирование будущего при отсутствии информации для экстраполяции последующих событий представляется мне алогичным, а эмоциональное возбуждение неоправданным».

Масло, оно всегда масляное.

Вместо того, чтоб искать утешение, мне пришлось утешать его самого. Оказывается, Скорынина отзывают с Кипра, он должен получить новое назначение. А его сменщик, некто Житков Борис сидит в машине и ждет разрешения предстать пред мои ясные очи.

— Подождет, — сказал я, — еще не известно, достоин ли он перед ними предстать. Ты лучше скажи, в чем дело? Впрочем, подожди, я сам выясню.

«Обычные политические интриги общества с невысоким социальным уровнем, — как всегда лаконично, сообщил Проводник. — Руководство ГРУ боится возможного влияния Скорынина на Президента».

— Обычные политические интриги общества с невысоким социальным уровнем, — продублировал я. — Руководство ГРУ боится твоего возможного влияния на Президента.

— Я так и думал, — сказал он печально. — В нашей системе слишком строго разнесены сферы и факторы действия сотрудников… Там у новенького твой орден, я уже получил.

— Президент скор, — сказал я, — значков ему не жалко.

— Ну, зря вы так. Правительственная награда не значок.

— У каждого правительства свои награды, — сказал я меланхолично, — в племени мумбо-юмбо высшей наградой служат шорты из списанного американского военного имущества. Правда, их надевают лишь в торжественных случаях, набедренная повязка удобней, в паху не жмет.

— Не пойму я вас, — раздраженно сказал разведчик, — когда вы только успели стать таким антисоциальным типом? Что за пренебрежение к государству! Оно, худо ль — бедно, вас и вскормило и образовало. Вы, насколько я знаю, не бедствовали в детстве, папаша ваш получал зарплату по высшим профессорским ставкам.

— Естественно, — сказал я. — И был вынужден влачить жалкое существование в Сибири, без права проживание в столичных городах. И все за то, что наполовину аид. Хорошо еще, что в зону не определили, как других ростовских врачей-вредителей.

— Но это же при Сталине было.

— Какое это имеет значение. Вы же истоками моей антисоциальности интересовались. Любое правительство из существующих на Земле нынче, порочно в принципе. «Человечество обанкротилось биологически: рождаемость падает, распространяются рак, слабоумие, неврозы, люди превратились в наркоманов. Они заглатывают тонны алкоголя, никотина, просто наркотиков. Мы просто вырождаемся. Естественную природу мы уничтожили, а искусственная уничтожает нас. Мы обанкротились идеологически — мы перебрали все философские системы и все их дискредитировали; мы перепробовали все мыслимые системы морали, но остались аморальными скотами. Самое страшное в том, что вся эта серая человеческая масса в наши дни остается такой же сволочью, какой была всегда. Она постоянно требует и жаждет богов, вождей и порядка, и каждый раз, когда она получает богов, вождей и порядок, она делается недовольной, потому что на самом деле ни черта ей не надо, ни богов, ни порядка, а надо ей хаоса, анархии, хлеба и зрелищ. Сейчас она скована железной необходимостью получать зарплату, но эта необходимость ей претит, и она уходит от нее каждый вечер в алкоголь и наркотики…» — это я вам Стругацких процитировал, ест у них такой отрицательный герой Павор, шпион, сторонник истребления 90 % населения, чтоб право на жизнь имела только элита. Но в этой цитате есть определенная логика. Любое правительство — верхушка серой массы, но никак не элита. Правительство выражает интересы прежде всего массы, зависит от массы, думает, что управляет массой, но на самом деле зависит от нее, как любой паразит зависит от своего носителя. Глисты кишечные, как известно, не уничтожают своего носителя.

— Мне трудно с вами спорить, — сказал Скорынин печально. — У вас извращенное понимание реальности. Вы слишком мало знаете о структуре общества, о правительстве, а беретесь судить с апломбом, простите, дикаря. Ребячество все это… Так что, позвать коллегу, орден надо бы принять, а то как-то не по-русски… Вы же гражданин России…

— Знаете что, — сказал я. — Есть тут у меня идейка одна. Давить на ваше начальство я не стану, они могут и вообще вас зачистить… Но никого, кроме вас принимать не буду, ни малейшего общения. Вот у них и не останется другого выхода, как вернуть все на места свои.

— На вы… Что так, вдруг?

— Люблю гонимых. Инакомыслящих люблю. И вообще, обожаю поступать наперекор начальству. Пусть и чужому.

— Мне, конечно, приятно. Но я — человек государственный. Поэтому просто обязан связаться со своим сменщиком и отбыть. Вы разрешите, я позвоню?

— Ну, ну… Попробуйте.

Скорынин извлек из кармана удивительно миниатюрный мобильник. (А может, рацию свою, шпионскую). Я некоторое время удовлетворенно наблюдал, как он пытается заставить ее функционировать, потом сказал:

На моей территории ни один земной электронный прибор не работает. Без моего, разумеется, разрешения. Вон ваши подслушки до сих пор валяются.

Скорынин посмотрел на меня. Без упрека, но внимательно. Было ясно, что я ему не вполне симпатичен.

— Ладно, говорите, — вздохнул я.

Он связался с напарником, объяснил, что фигурант на контакт с новым человеком не идет, добавил какую-то шифрованную абракадабру (Проводник тут же перевел: «Просит запросить мнение руководства»), спрятал телефон, вновь взглянул на меня без особого выражения.

Я решил все же его расшевелить.

— Ну, пока ваш коллега запрашивает мнение руководства… — его брови чуть-чуть приподнялись — мы поблагодарим Президента за награду. — брови поднялись еще выше.

Я сделал царственный жест рукой и в комнате появился Президент. Он сидел в кресле и его обрабатывали две дамы: одна приводила в порядок ногти на руке, вторая — на ноге. Мы еще успели услышать, как педикюрщица договаривала:

— …и если вы не будете делать ванночки с глицерином, эти мозоли вас в покое не оставят, а срезать их…

Она ойкнула и замолкла. Появившееся в комнате президента изображение не уступало в реальности такому же в нашей. Современные голограммы даже отдаленно не напоминали способ связи Проводника.

— Звоню, чтоб поблагодарить за награду, — сказал я, лукаво посматривая на Скорынина. — Как ваше здоровье.

Президент не зря был Президентом. Он и бровью не повел.

— Ну ты, понимаешь, — сказал он добродушно, жестом отсылая женщин, — чуть не напугал. Хороший у тебя телефон, хороший. Подарил бы такой же своему старому Президенту, что ли.

— Вы крепкий мужик, — сказал я с восхищением, — мне бы такие нервы. Держите…

Воплощенный Матром прибор лег на колени Президента. — Там всего две кнопки. Представляете, с кем бы хотели связаться, нажимаете черную кнопку и двухстороннее общение гарантировано без помех. Подслушать тоже невозможно, оба абонента как бы одеваются в защитное поле. Выключатель — белая кнопка.

Президент мгновенно сцапал коробочку и нажал на кнопку. Рядом с одним его изображением в комнате появилось второе.

— Добре, — сказал Президент. — Еще один орден хочешь?

— Зачем мне эти ордена? — сказал я.

— А чего хочешь? Проси, не стесняйся.

— Да у меня все есть, — сказал я. — Любое желание исполняется, как в сказке про Аленький цветочек.

— Скучно тебе, наверное?

Надо же, удивился я, четко мыслит мужик, несмотря на возраст.

— Тут вы правы, — сказал я, — скучновато.

— А это кто там, рядом с тобой? Тот парень из разведки?

— Он самый. Александр его зовут, Скорынин.

— Как служба, Александр?

— Служу Отечеству, господин Президент.

— Ну служи, служи. Экий, понимаешь, строевой. Тебе звание то повысили, как я распорядился?

— Так точно, господин Президент.

— Ну вот. То-то же. Еще вопросы есть?

— Никак нет, — сказал Скорынин.

— Извините за беспокойство, — сказал я. — Всего доброго.

Изображение Президента растаяло.

— Он действительно сможет связываться с кем угодно? — спросил разведчик.

— Кроме меня, — ответил я.

— Я полагал что высокие технологии в другие цивилизации вносить нельзя, — сказал Скорынин.

— Я тоже об этом читал, — ответил я. — Выходит — можно.

За пазухой Александра звякнул его телефончик.

«Руководство берет тайм-аут, — подслушал Проводник, — мое назначение пока остается в силе. Поехали, передашь дела. Что, фигурант от награды отказался?»

«Нет, он уже поблагодарил Деда».

«Как?!»

«Есть у него такой видеотелефон без проводов. Высокие технологии иной цивилизации. Теперь подобный телефон и у Деда есть. Сможет любого высматривать и выслушивать в любой момент».

«Но это же меняет дело… Мне, может, еще раз связаться?»

«Не стоит. Я сейчас выхожу».

Скорынин повернулся ко мне лицом.

— Я вот о чем хотел бы попросить. Вы поосторожней, пожалуйста, с этим своим даром. Особенно в России. Родина все же.

— Я и так шага лишнего сделать боюсь, — сказал я раздраженно, — думать иногда остерегаюсь, чтоб чего не напортачить. Это огромная ответственность — желать себе и не навредить другим. Так что, не боись. Не такой уж я антисоциальный тип, как кажется.

— Опять на ты? — приподнял бровь Александр.

— Это по дружески.

— Тогда принимаю, — он протянул мне руку.

Я пожал ее. И замялся.

— Я могу сделать тебе подарок?

— Какой?

— Да так, полмиллиончика. Я, как ты знаешь, человек богатый. Ты, надеюсь, не понесешь эти деньги своему руководству?

Теперь замялся он.

— Если все будет оформлено официально, тогда пожалуй…

Проводник с Матром сделали бумаги мгновенно.

— На, — протянул я ему пластиковую карту и заверенную нотариусом дарственную. — Это золотая кредокарта на «Дойчбанк» в Бонне и заверенная дарственная. Официальней некуда.

— Спасибо, — сказал Александр и вновь протянул мне руку.

Мы обменялись рукопожатием вторично. (Убедительно доказали друг другу, подумал я, что оружия у нас в руках нет).

За то время, пока я общался с ним и с Президентом (как они его — Дед) тоска предчувствия немного меня отпустила. И я решил заняться сексом.

Я уже обещал, что уделю этому вопросу отдельную главу. Ну, не главу, а так, пару абзацев.

В молодости (как и в зрелости) у меня особых сексуальных проблем не было. Девушек я добивался легко, так же легко обрывал связь. Охмурял я их хорошо подвешенным языком, подарками (когда были деньги) и уменьем блефовать (бить понты)[3].

В тот недолгий период, когда я был богатым, я просто покупал их, выбирая не профессионалок. (Всегда питал неприязнь к проституткам, хотя часто пользовался их услугами). Эта покупка требовала некоторой дипломатии: нельзя было напрямую показать коммерческую сторону сделки. Дорогой подарок, жалоба на одиночество, просьба пожалеть несчастного богатея, легкий намек на возможную серьезность отношений в будущем… Короче, стандартный набор любовного афериста.

В период бичевания (БОМЖевания) я удовлетворял себя девчонками-беспризорницами. Они отдавались за еду, за бутылку пива, за пачку сигарет. Причин того, что у меня возникли некие педофилические тенденции, на мой взгляд две: ослабленный бродяжьей, полуголодной и вечно пьяной жизнью организм (не зря люди с ослабленной потенцией часто испытывают влечение к детям) и абсолютное неприятие взрослых БОМЖих, опустившихся до невозможности.

Стоило завязать с бродяжничеством, сексуальные потребности нормализовались. Опять в круг моих интересов вернулись молодые женщины, которых я привлекал теми же стандартными, отработанными с юности, приемами. Любопытно, что в стандартных сексуальных воспоминаниях, которые присущи каждому мужчине, пацанки из памяти исчезли. Вместе с ощущениями, которые они когда-то вызывали.

Потом с помощью Проводника я стал очень богатым. Перепробовал самый изощренный, экзотический секс, который можно было купит за деньги в разных странах планеты. Не вызвали у меня особого удовольствия филиппинки, похожие на обученных беспризорниц, японки со своими азиатскими штучками, жирные индуски, возводившие эротику в религию, сухощавые и поспешные египтянки, развязные до примитива итальянки и француженки. Вот на Таити я получил настоящий кайф, была какая-то особая человечность в ласках смуглых, крепкотелых красавиц, для которых деньги были второстепенным фактором. Попробовал и мальчиков, их широко предлагали в Гонконге и в Пекине. Так себе, суррогат. Хотя и лучше зоновских петухов (Марусь). Но самыми непредсказуемыми оставались русские девушки, не москвички, а провинциалки, из глубинки. В них была загадка, без которых любая женщина превращается в банальное тело с промежностью.

В свое время, в зоне, в бесплодных мечтаниях, я воображал, что буду заниматься плотской любовью много и по разному. Доступность мечтаний мигом уничтожила их красоту. Остался нужный и приятный акт, столь же стандартный, как акт принятия пищи или последующего избавления от фекалий. Иногда я даже обходился без женщин — Проводник мог вызывать такие видения, затрагивающие все органы чувств, включая тактильные, что за один сеанс происходило несколько эякуляций.

На Кипре для удовлетворения похоти были женщины разных рас. Большинство составляли русские и филиппинки. Недозрелые тела филиппинок у меня желания не вызвали. Я при помощи Проводника быстренько просканировал Лимассол и нашел хохлушку из только приехавших. Звали ее Ганна, было ей 19 лет и она владела разговорным греческим, почему ее определили в лучший салон с высокими ценами.

Публичные дома на Кипре законом не разрешены, что не мешает этому карликовому государству успешно эксплуатировать эту доходную статью туризма. Коррупция там почище, чем в России, а законы только лишь писаны. Для бедных.

Кипр, вообще-то, достаточно гнусное место, населенное отдаленными потомками бывших греческих уголовников. Они живут в красивых домах, где всегда есть большой телевизор, но нету книг, очень часто и много едят, а разговаривают в основном о еде и доходах. Женский пол у них ходит в черных одеяниях (даже школьницы), напоминая забитых монашек. Но и в хорошей одежде эти носатые, темнокожие и весьма полные бабы впечатления не производят. Так, мешки для воспроизводства гречат и киберы для ведения хозяйства. Главное их развлечение (кроме еды) — сплетни о соседях.

Я купил дом на Кипре не потому, что не было выбора, а из-за простенького законодательства, позволяющего любому получить второе гражданство за мизерную цену. Да мне и безразлично было, где стоит мой дом, ведь настоящее жилье было глубоко под землей (а может, и вообще в другом измерении) и я попадал туда откуда угодно в одно мгновение.

В-общем, выбрал я эту Ганну и звякнул своему адвокату. Через час он привез ее ко мне на дом. Я не повел ее в свой сказочный чертог, это слишком личное, не для чужих. Я просто дал ей штуку баксов и толстую золотую цепочку, которую Матр синтезировал из ниоткуда. Баксы были мои личные, я не разрешал материализовывать бумажные купюры, чтоб случайно не внести разлад в экономику какой-либо страны. Впрочем, благодаря умелым сделкам Проводника, мое богатство в разных банках мира все увеличивалось. Я и не вдавался в детали его финансовых операций. Главное, что не так уж далек тот час, когда я смогу начать воспитывать новую расу жителей Земли… Нет, не так. Не «воспитывать», а создать шикарные условия для воспитания детей, что б они основали новую расу. Даже не расу, а клан, который сможет расширяться по геометрической прогрессии.

Александр Скорынин

Порой серьезные государственные дела вершатся из-за амбиций некого высокопоставленного лица. Порой Глава государства является руководителем лишь формально, как это было в США при Гувере, в СССР при Брежневе. Хуже, когда весь институт власти превращается в марионеточный. Смешно же думать, что «всенародный староста» Калинин что-то решал.

Стареющий Президент еще был опасен, хотя и потерял большую часть своей силы. Если раньше его можно было уподобить кабану-секачу, самому опасному в лесу зверю, если его задеть, то сейчас он с трудом тянул на крупного подсвинка.

Как это часто бывает, истинная власть понемногу переходила к секретным и карательным службам. И у ФСБ возможностей было больше, все же ГРУ имело основным направлением не Россию, как федералы. И все бы ничего — народу по большому счету безразлично, кто следит за порядком в стране и отбирает у них прибавочную стоимость, — но Начальник службы безопасности был трусоват. В обычных политических интригах его робость была фирме лишь на пользу — она воплощалась в разумной осторожности, двойной страховке. Теперь начальник не только струсил, но и заразил своей паникой Президента. Правда, напугать старого кабана было трудно, непомерный апломб не пропускал в его разум такое чувство как страх — удел обычных людей. Но потенциальная угроза от Ревокура была привычным противостоянием, в котором Президент находился всю сознательную часть своей жизни. (Начиная от противостояния комсомольских вожаков и кончая противостоянием государств). Так что Президент не столько испугался, сколько дал добро на устранение противостояния со стороны могущественного лица. Форму этого устранения он переадресовал Начальнику (своеобразная попытка аморального человека сохранить видимость нравственности).

Сперва ФСБешник добился перевода к нему сотрудника ГРУ, опытного разведчика Скорынина. (Которого, кстати, он так же теперь побаивался). И начал разрабатывать совершенно ирреальный план захвата и подчинения сверхчеловека. Действовал он очень бурно, не забывая соблюдать секретность от собственных коллег. Именно к нему и явился, прилетев из Кипра, Александр.

Александр и опомниться не успел, как очутился в кабинете нового начальника (с приказом о переводе его в иную службу он ознакомился еще по дороге из аэропорта, в машине, на которой его встретил начальник отдела СИ при ФСБ)[4]. И теперь тщетно пытался убедить нового Хозяина в безрезультатности любых попыток воздействия на Ревокура.

— Вы поймите, — говорил он, — даже та небольшая информация, которой я располагаю, подтверждает мои слова. Этот человек в строгом смысле слова уже и не человек вовсе. Он говорил, что в атомном взрыве, в теле Звезды не испытает никаких неудобств. Такова его защищенность. Кроме того, он может перемещаться мгновенно в любую точку пространства. И, думаю, не только на нашей планете. Он способен узнать обо всем, что его заинтересует: о любых разговорах, намерениях… Не исключено, что сейчас он слушает нашу беседу… Нет, наша техника тут бессильна, зря вы показываете, что кабинет защищен от прослушки. И при всех этих фантастических возможностях он по человечески наивен, он законченный идеалист, что при его дилетантском уровне знаний может оказаться опасным. Если, конечно, попытаться на него давить. Я честно говорю, лучше не трогать вовсе. И, кстати, не понимаю причин своего отзыва, я хоть какое-то влияние на него имел…

Александр ушел из кабинета нового хозяина раздосадованным. Его убежденность отлетала от Начальника, как горох от чугунной стенки, а выражение сытого фейса было снисходительным — мол, пой ласточка, мы тут тоже щи не лаптем хлебаем. Когда Скорынин намекнул, что подаст рапорт на имя Президента, это лицо приняло еще более снисходительную форму.

— Президент в курсе, этот вопрос я с ним согласовал лично. Мог бы вам этого и не говорить, но так как вы выполнили недавно важное для государства задание, считаю возможным доверить секретную информацию. Все, вы свободны. К работе приступите позже, сейчас можете считать себя в краткосрочном отпуске. Думаю, вы его заслужили. Но из Москвы не выезжайте, тут в Сосновке прекрасный есть санаторий, вам уже выписали путевку. Там когда-то только члены ЦК отдыхали.

Он ехал в эту клятую Сосновку, место почетной ссылки или ареста, и вспоминал рассказ Ревокура о странной форме жизни на одной из планет созвездия Девы. Там не было убийств среди разумных, потому что любой убившей тут же умирал сам точно такой смертью. Убийство превращалось в самоубийство. Не было убийств, а следовательно, никогда не было и войн или серьезных противостояний. Даже убийства по неосторожности были редчайшими, так как закон природы и в этом случае был беспощаден. И люди по отношению друг к другу были столь же осторожны, как к самим себе. На уровне инстинкта. Ну, а естественные законы эволюционного процесса, основанные на агрессии, все равно работали, только агрессивность принимала формы соперничества, соревнования.

Владимир Ревокур

Ганна провела у меня больше суток. Забавная была девчонка. Но я сейчас не о ней. Пришла пора шунтирования. Я спустился в свой подземный (внепространственный?) чертог и прилег на суперматрас. Мне следовало глубоко поспать двое суток, это контролировал непосредственно Проводник, а его «снотворное» было безвредно и эффективно.

Проводник пожелал мне спокойного сна, я уплыл в призрачную явь иного существования. И мне начался сниться сон, похожий на кино. Я был всего лишь сторонним наблюдателем в этом сне, но я остро чувствовал мысли главного героя и одновременно с омерзением испытывал и мелкую радость, грошовую похоть, крошечный страх. Подобные эмоции у меня когда-то вызвали книги Кафки, при первом чтении. Но тут не было никакого талантливого текста, сюжет и фабула были хиленькими, надуманными. То есть, это воздействие не было нормальным воздействием большого автора, но оно было и было сильным. Впрочем, я записал этот кино-сон. (Когда, кстати говоря, прочитал — совсем другой эффект. А во сне…).

Я недавно поселился тут.

Каждое утро под моим балконом проходит стройный человек в серой шляпе. Иногда он идет в элегантном костюме, иногда на нем темный макинтош. Но шляпа всегда одна — серая, с обвисшими полями. И всегда при нем коричневый футляр из замши. Он носит его бережно, а когда прикуривает от блестящей зажигалки, то зажимает футляр между ног, чтобы не ставить его на землю.

По форме этот футляр предназначен для гитары или другого музыкального инструмента, похожего на нее.

Человек с футляром — очень внимательный человек. Недавно он увидел меня на балконе и поклонился. С того дня он все время смотрит вверх, и если я на балконе — раскланивается…

В воскресенье он не проходит мимо моего балкона, может, он вообще не выходит в этот день из дома. Может, ходит другой дорогой. Но на работу он ходит всегда под моим балконом.

Мне очень хочется с ним познакомиться, только я не знаю, как это сделать практически.

Вчера он шел с работы, как всегда, в шесть, и мы заговорили. Он поблагодарил за приглашение зайти ко мне и обещал сделать это в воскресенье, в полдень. И действительно пришел. Мы очень мило провели время. Я угостил его хорошим коньяком и очень хорошим, настоящим, в зернах, бразильским кофе. Мы поболтали, он посмотрел мои фотографии и похвалил их. Он очень милый человек.

— Я — инвалид. Не важно, какой группы.

Теперь он часто заходит ко мне. Всегда по воскресеньям. Я попросил его заходить и после работы, но он сказал, что очень устает и вообще плохой собеседник.

— Уф, устал! — сказал он, бережно укладывая свой красивый футляр на столик в прихожей. — Сегодня был суматошный день.

— Все как-то стесняюсь спросить, — обрадовался я его визиту, — вы, простите, на чем играете?

— Играю?! — удивился он. — Вы приняли меня за музыканта? Ах, да! Вас сбил с толку этот футляр… Его мне сделали по заказу моей старшей дочери, с которой мы очень дружны, понимаете… Нет, я не музыкант.

Он бережно открыл свой футляр. Внутри все в футляре было отделано зеленым бархатом. Две лакированные ременные застежки крепили очень красивый топор, похожий на тот, которым мясники на базарах разделывают говяжьи туши. Металлическая часть этого рубящего орудия была никелированной, а топорище блестело полировкой под красное дерево. По бархатной отделке вокруг изящного топора были аккуратно размещены кожаные кармашки, как в несессере.

— Эти кармашки очень удобны, — сказал он, ласково дотрагиваясь до них кончиками пальцев. — Тут я держу оселки, — точильный брусок, хирургические ножовочки, щипчики и кусачки. Но этой металлической мелочью я почти не пользуюсь. Потому, что я никогда не допускаю брака в своей работе. Я ударяю только раз, и разруб получается ровным, как круг станины шлифовального станка — ни одной задоринки! За это на работе меня очень ценят…

Мне стало немного жутковато, но любопытство требовало удовлетворения. Тем более, что гость так и не назвал ни профессии своей, ни специальности. Но я все же не решился спрашивать об этом напрямую.

— А как вам платят?

Гость помрачнел, и мне стало неловко за свой вопрос.

— Сейчас — мизер. Раньше и оклад был повыше. Твердый оклад плюс… Как бы это сказать? Ну, дополнительный гонорар за каждую голову. Правда, в ту пору и работы у меня было невпроворот. Сейчас только оклад. А к Первомайским праздникам, к Седьмому ноября — только премиальные в размере пятидесяти процентов оклада… Маловато, конечно.

— Но все равно, — постарался успокоить я его, — по нынешним временам — это неплохо. Тем более, что к пролетарским праздникам не везде балуют премиальными.

— Оно, конечно, неплохо, — вздохнул он, — но хлопотно очень. Все эти формальности, приготовления… Церемонии длятся дольше, чем сам рабочий процесс. Я давно еще вносил рацпредложение перевести дело на конвейер… Движется, знаете ли, мимо тебя широкая лента с плахами, а тебе только остается взмахнуть и ударить топором. Не приняли. Говорят, дорого очень. Ни в одной стране, дескать, широких транспортерных лент не выпускают. Да еще таких, чтобы и плахи на себе удерживала, и объекты… Ну, это самое, предметы труда.

— Ну, а гильотину если установить… — начал было я, но тут же сообразил, что допускаю бестактность: ведь в таком случае мой гость и вовсе останется без работы.

— Гильотину нельзя! — враз отверг мое усовершенствование гость. — Гильотина — это все-таки машина, штука неодушевленная. У нее не может быть внутреннего чувства неотвратимости справедливого возмездия. Машина не может, как человек, осознавать, что она — карающий меч… — и он ласково и нежно погладил полированное топорище своего никелированного инструмента.

В отличие от гостя — я инвалид. У меня нет ног. Ноги я потерял совсем молодым. Сейчас мне уже под пятьдесят и я совершенно забыл, как оно живется-то, с ногами, стало быть. К тому же на новом месте мне очень скучно. Но Палач заходил ко мне редко. Поэтому мне ничего другого не оставалось, как сидеть на балконе и высматривать других людей, отлавливать из них возможных собеседников. Я очень любопытен и мне нравится разговаривать с разными-разными людьми.

Под моим балконом часто проезжает мой коллега-калека, стало быть, тоже безногий человек. Он ездит на самодельной тележке и отталкивается от асфальта деревянными приспособлениями, которые напоминают штукатурский полутерок. Коллега-калека плохо одет и постоянно пьян. Вверх он никогда не смотрит, а потому и не может видеть меня, своего товарища по несчастью. Мне и хочется поговорить с ним, но что обо мне подумают соседи? Короче, стесняюсь я приглашать его к себе. Раз позови, да угости чем-нибудь — не отвадишь потом… Таким ведь, в их положении, даже мокрый асфальт — по колено.

Калеки вообще почему-то ведут себя довольно развязно. Можно подумать, что увечье дает им, по сравнению с другими гражданами, неограниченные права и освобождает от всех обязанностей, от правил этикета и простого такта. Меня лично такая вседозволенность коробит, поскольку я человек интеллигентный и скромный, стараюсь лишний раз не лезть людям в глаза.

Улица, на которую я переехал, — очень тихая улица. Это и хорошо и плохо одновременно. Кстати, там, где я жил раньше, было тоже и хорошо и плохо. Хорошо, что тихая, думается легче. Плохо, что тихая и малолюдная — наблюдать некого, собеседники — редкость. Одно утешение — телевизор, а в нем самые для меня интересные передачи — «Клуб кинопутешествий» и «Погода». Но теперь у меня телевизора нет. Только деньги на него откладываю, понемножку с каждой пенсии. Скоро двести рублей наберу.

Пока экран меня не отвлекает, решил вести записи своих балконных наблюдений. Не дневник вести, а просто делать записи пожилого человека. Может, когда-нибудь ими заинтересуются люди. Ведь у каждого из нас свой взгляд на окружающую нас действительность. А взгляд интеллигентного человека более внимателен и более глубок, чем узкий кругозоришко, скажем, дворника с незаконченным начальным…

Сегодня снова заходил ко мне Палач. Я рассказал ему про свои записи и даже дал ему прочесть несколько страниц. Ему моя беллетристика очень понравилась, а то место, где речь идет о нем, он даже переписал в свой блокнот.

— Молодец ты, Интеллигент! — похвалил он меня. — Про футляр ты, это, хорошо! Вот я переписал, чтобы дочке своей показать. Пусть порадуется, что отца ее все же заметили.

И в знак признательности он рассказал мне кое-что про того калеку на коляске. Оказывается, их два брата, и оба смолоду без ног. Один из них — хороший сапожник и довольно состоятельный человек. Другой — забулдыга из забулдыг. Постоянно выпрашивает деньги у сапожника, а тот ссужает его, опасаясь шумных скандалов, которые может закатить забулдыга. Но этого ему на водку не хватает. Он клянчит деньги у прохожих, этих уличных подачек ему достаточно не только на выпивку, но и на продажных женщин еще остается. Последнее обстоятельство меня особенно возмущает — какой позор! Мысленно я похвалил себя за то, что в свое время удержался от знакомства с этим оборванцем.

Там, где я жил раньше, все люди были с физическими изъянами. Но все они вели себя довольно сдержанно, хотя по-разному были воспитаны, неодинаково образованны. А если, паче чаяния, кто-то и нарушал общепринятый порядок, того успокаивали соответствующими лекарствами или применяли к нему другие медицинские меры воздействия.

Там, конечно, было хорошо, но я все же очень доволен, что живу теперь в отдельной квартирке и сам себе хозяин. А когда куплю телевизор — совсем хорошо будет. И круг знакомых станет шире. Все вместе будем смотреть разные программы, а особенно «Время». Надо быть в курсе событий во всем мире и иметь на этот счет свое собственное мнение, совпадающее, конечно, с мнением общественности. Нельзя жить только одним животным эгоизмом, как тот калека на коляске. Он, наверное, и телевизор-то не смотрит, а уж про газеты или журналы и говорить нечего…

В моей замечательной квартирке очень немного мебели, но вся она подобрана со вкусом, и отношусь я к ней, как к предмету одушевленному. Свою холостяцкую кровать я называю Медвежонком. Днем Медвежонок служит мне или моим редким гостям диваном. Как говорят, сиди на здоровье! За спинкой у Медвежонка висит ковер. Он без имени, но это потому, что на нем выткано слишком много птичек. Письменный стол- Товарищ выполнен из светлого дерева и стоит у окна. Это мой творческий «верстак», потому и Товарищ. На кухоньке стоит еще один столик по имени Гурман. Он весь по-медицински белый, а над ним, на полочках, кружевные салфетки. Своего Гурмана я накрываю клеенкой в клеточку, а в каждой клеточке нарисовано по апельсину в натуральную величину. На кухоньке же ютится и старенький холодильник без фабричной марки. Я называю его Пингвином… А телевизор, как и говорил, я скоро куплю. Обязательно новый. Чтобы надежно и надолго.

За чистотой и порядком в квартире я слежу сам. Только раз в неделю ко мне приходит пожилая солидная женщина, делает большую приборку и забирает в стирку мое белье и постельные принадлежности. Берет она с меня относительно недорого, но я все равно не люблю эти дни генеральных приборок. У меня каждая вещь знает свое место, эта женщина иногда все расставляет по-своему. По первости мы обижались друг на друга из-за этого, она даже чуть не отказалась от меня, хотя приработок очень нужен был ее большой семье. Но потом, слава Богу, мы нашли общий язык. И у меня после ее приборки каждый раз в квартире пахнет свежестью…

Сегодня я увидел очень интересного человека. Я сидел, как обычно, на балконе, стараясь, чтобы меня снизу не было видно, а там шумел тот самый безногий забулдыга. Он банным листом прилип к какому-то гражданину и требовал у него денег на выпивку. Этот прохожий вначале ему молча отказывал, отрицательно мотал головой, а затем очень вежливо сказал:

— Я не могу дать вам денег потому, что вы просите их на вино. Я по своей физической и духовной натуре — йог. Я не позволяю, чтобы по моей вине творилось зло, а выпивка — зло.

Тогда безногий стал материть йога на чем свет стоит, а тот ему опять этак спокойненько:

— Вы меня не оскорбите и не старайтесь. Я вас совершенно не слышу. Но я очень жалею вас потому, что в последующей жизни вам будет очень плохо, так как вы не заслужили блага в ней своим нынешним поведением.

Мне очень захотелось познакомиться с этим человеком. Если он еще раз пройдет под моим балконом, то я постараюсь привлечь сто внимание. И надежды мои оправдались.

Я поджидал его несколько дней и как только увидел его, выпустил книжку из рук. Она приземлилась за шаг до него и йог поднял голову вверх. Заметив меня, он тут же спросил, в какую квартиру следует принести эту книгу. Я извинился перед ним и объяснил, что сам я спуститься за книжкой не могу по причине своего безножья, и он, сочувственно кивнув мне, любезно согласился немедленно подняться ко мне. Так я познакомился с Великим человеком.

От чашки чаю Йог отказался, и мне пришлось прибегнуть к лести, чтобы хоть на минутку дольше продлить его пребывание в моей квартире.

— Очень хорошую трепку задали вы тому безногому пьянице, — сказал я.

Йог никак не отреагировал на эту лесть, но коротко объяснил принципы своей философии по отношению к таким категориям, как Зло и Добро. Далеко не все из его монолога я понял, но мне было интересно слушать. Он говорил о том, что надо любить всех и никому не делать зла. Даже мух нельзя убивать, а лучше выгонять их наружу. Нельзя есть мясо убитых животных — диких или домашних — все равно. Корова у индусов священна потому, что она, как и человек, вскармливает своих детенышей молоком, а вот рыба от человека по развитию стоит очень отдаленно, потому рыбу есть можно. Но иногда человеку просто необходимо и поголодать. Именно так поступают в жизни йоги, потому-то они и умирают молодыми, с большим запасом энергии для последующей жизни. Не по возрасту молодыми, а по состоянию тела и духа.

Расставаясь, он обещал заходить ко мне и продолжать наши беседы об йоге. И еще он добавил, что ему у меня понравилось: в доме нет ничего лишнего, а это помогает думать, что живу я культурно, и, несмотря на серьезный физический недостаток, продолжаю быть интеллигентным человеком, которому, на его взгляд, не хватает только заняться йогой.

Во время своего второго и тоже короткого визита он осмотрел мою библиотечку, доставшуюся мне в наследство от матери. Это были очень старые тома. Я все собирался, как говорят, почистить свои книжные полки, кое-что выбросить, подкупить новых книг, но на старые фолианты у меня не поднималась рука. Он сказал, что тоже любит старые книги и собирает их, но в данный момент он у меня ничего не возьмет, пока не принесет равноценное взамен, «йогам, — сказал он, — тоже присущи некоторые чудачества. Кто-то собирает старые дверные ручки, кто-то спичечные коробки, а он — старые книги».

Он ушел а я опять задумался надолго об этом учении — Йога. И в итоге решил последовать заповеди этого учения в расчете на то, что новый знакомый мне в этом деле поможет. Вот только об одном забыл я его спросить: можно ли давить клопов или их, как и мух, следует только изгонять из своего дома?

В третий раз Йог пробыл у меня почти час. Он принес новые книжки в красивых переплетах, наверное, очень дорогие. Я хотел от них отказаться, но он проявил настойчивость, успокоив мою совесть тем, что книги эти ему мало чего стоили, он просто их выменял на свои лишние экземпляры.

На сей раз он рассказал мне о том, что человек, оказывается, не умирает, а перевоплощается. Каждая жизнь — это иное воплощение одного и того же человека. Если он, человек, жил хорошо и правильно, то в новом своем воплощении ему достанется хорошее тело и хорошая судьба. А если плохо, то он может перевоплотиться собакой или крокодилом, или увечным калекой.

Он сказал, что мое нездоровье, возможно, связано с тем, что в прошлой жизни я совершил нечто нехорошее, Это меня сначала обидело, а затем я подумал, что не могу нести ответственности за прошлое, но зато в будущем воплощусь во что-нибудь счастливое и доброе, так как сейчас живу культурно.

Когда Йог ушел, я поставил книги на полку. Они чудесно вписались в интерьер комнаты своими переплетами. Как раз пришел Палач, который сразу же обнаружил новинки на полочке и похвалил их. Он расспрашивал меня об Йоге и тоже захотел с ним познакомиться, чтобы узнать, добро или зло совершает он, выполняя свою работу. И по поводу мяса хотел узнать. Ему ведь при его должности без мяса никак нельзя. Работа нервная, физически очень тяжелая, а с кроличьей пищи где силы взять?

Палач вскоре ушел, но заявилась моя Помощница и сказала, что она уезжает в отпуск, на месяц, и вместо нее уборку в моей квартире будет делать ее племянница. Доложив об этом, Помощница выглянула в коридор и громко позвала: «Иди сюда!» Вошла Племянница — молодая простенькая девушка в чистеньком, но уж очень бедном платьишке и в стоптанных подобиях туфель. Тетушка выпела девицу на средину комнаты и начала инструктировать ее: «Будешь убирать тут и тут. Но ничего не переставляй, хозяин этого не любит. Не шуми. Если все хорошо будешь делать — хозяин, может, плату прибавит или на конфеты даст».

Я понял, для чего все это она говорит, но виду не подал. Плату я повышать, конечно, не стану, не миллионер, а вот на конфеты, может, и буду давать. Если будет за что. Девушке этой, как сказала тетушка, всего четырнадцать лет, но она вовсе не девушка, а девочка еще. Только довольно рослая. Очень послушная. Потому, что отец ее бьет, когда она в чем-то даст промашку.

Мы договорились, что Девочка приступит к работе с завтрашнего дня, но не с утра, а сразу после школы. Они ушли, а я лег на кровать поразмышлять о будущем своем перевоплощении.

На следующий день я с утра занимался фотографией. У меня накопилось отснятой пленки на целую серию снимков под рубрикой «С балконной точки зрения». Такие сюжетики — пальчики оближешь. Исключительно выгодная точка съемки — балкон. Никто даже и догадаться не может, что его отсюда, сверху, снимают. Зато снимки все получаются динамичными, а не иконостасными.

После школы, как и договорились, пришла Девочка…

Мне не очень-то хочется писать об этом, но не могу же я отказаться от раз и навсегда заведенного правила вести дневниковые записи! Такое отступничество самим собой установленной обязанности — не в моих принципах.

Итак, пришла Девочка, убирала… Девочка рослая и развитая не по годам. Когда она нагибалась над полом с тряпкой, мне были видны ее круглые и упругие ляжки, полусферы тугих ягодиц, прикрытых синими заштопанными трусиками. У меня пересохло во рту, и сам того не желая, я сказал:

— Девочка, хочешь заработать на конфеты?

— Хочу!

— Я профессиональный фотограф, а это все равно, что художник. Мне, как и художнику, тоже нужна натурщица. А натурщицы работают за плату. Мне надо снять серию фотографий «Вечерний час и утренний туалет девушки». Но это не значит, что тебе надо ждать вечера или утра. Снимки можно сделать прямо сейчас. Только тебе надо сначала медленно раздеться, а потом так же одеться. Вот и получится серия «Туалет».

Она пришла в страшное смятение, вспыхнула пунцово, но я спокойно и по-доброму подозвал ее поближе и показал несколько снимков обнаженной натуры из зарубежных журналов. И доходчиво объяснил, что в этом никакого греха нет, что это святое искусство. А меня, мол, стесняться не следует, поскольку я гожусь ей в дедушки, да и сами снимки я никому показывать не собираюсь… В конце концов со слезами стыда на глазах она согласилась, поклявшись, что и она никому ничего не скажет про свою работу натурщицей.

Я выбрал место в комнате, куда хорошо падал свет, и Девочка стала раздеваться. Затем так же медленно она оделась, и я успел отснять все тридцать шесть кадров пленки. За это я хорошо заплатил ей, а затем, закончив уборку, она ушла вполне довольной.

Снимки получились хорошие, а некоторые даже очень. Я смотрел на них и вновь представлял себе процесс раздевания-одевания. И думал о том, что через неделю она опять придет ко мне… Двери в тот вечер я предусмотрительно никому не открывал: я не был уверен в том, что она не проболталась родителям. На всякий случай, если что, я решил все отрицать. А доказать обратное, не имея на руках снимков, было невозможно.

Она все-таки проболталась. Приходил отец Девочки, долго стучал в дверь, но я ему, конечно, не открыл. Он орал, что доберется до моих ребер и пересчитает их снаружи и изнутри, однако про милицию папаша не упоминал, и я отметил это, как положительный фактор, в мою пользу то есть. Но мне надо было заручиться общественной поддержкой. Хотя бы в лице Палача, изложив ему версию нахального, граничащего с наглостью и хамством шантажа.

Палач, выслушав меня, страшно возмутился:

— Я знаю этого ублюдка! Это горький пьяница и домашний дебошир. Это кочегар из котельной, который никогда не умывается после вахты, не известно никому, моется ли он вообще.

У меня отлегло от сердца: человеку с такой репутацией вряд ли кто может поверить. Потому-то он и не упомянул даже про милицию. Уж там-то его знают, как облупленного!

И тут кочегар, видимо, крепко поддав для храбрости, вновь пришел к дверям моей квартиры, опять стал орать и барабанить кулаками.

— Открывайте, — спокойно сказал Палач, — я ведь с вами.

Я открыл, и они ввалились в квартиру вдвоем — этот кочегар и безногий алкоголик.

— Вы для чего пришли? — строго спросил Палач.

— Не твоего ума дело! — заорал в ответ Кочегар. — Мне с этим вот червяком разобраться надо, а не с тобой…

Он много еще кое-чего кричал, а Калека-алкоголик смотрел на всех нас снизу и язвительно хихикал. Он был очень грязным, одет в лохмотья, а тележка его выглядела просто ужасно.

Я сидел в своем кресле, прикрытый до пояса пледом и очень переживал, наблюдая за этой сценой. Наконец Палач пригрозил незваным гостям тюрьмой, и те оба враз стихли, ретировавшись молча, без угроз. Когда дверь за ними захлопнулась, я достал ту бутылку коньяку, из которой мы с Палачом угощались в день знакомства. Мы выпили по рюмочке, и Палач сказал, что теперь мне не о чем беспокоиться: «Больше они к вам не придут. Они знают, что со мной связываться опасно».

— А этой женщине, которая у вас убирала, откажите, — добавил он. — И денег ей не платите, если должны.

Я ответил ему, что он настоящий друг, и поблагодарил за помощь. И еще пригласил его в гости со своей семьей на ближайший праздник, который найдем в календаре…

Сейчас я просто не решаюсь выходить на балкон. Этот безногий паразит все время караулит меня, когда подвыпьет побольше, — и орет всякие гадости в мой адрес. Откуда-то он узнал, что я сам инвалид, и не могу ходить, и тоже стал издеваться и над этим. А Кочегара Палач напугал здорово. Он теперь не только носа ко мне не кажет, но и, проходя мимо, даже не смотрит вверх, на мой балкон.

Приходила та женщина, что убирала у меня до отпуска. Видимо, сразу пришла, как только приехала. Я думал, что она за деньгами пришла, и подготовился к категорическому отказу, поставив ей в вину явление в мою квартиру Кочегара. И был даже почему-то уверен, что она разделит со мной негодование по поводу его претензий. Но она, войдя в комнату, плюнула мне в лицо. Молча. Пока я вытирался, она ушла…

Вначале я обозлился и хотел даже попросить Палача как-то отомстить этой проклятой бабе, но потом передумал. В конце концов я должен радоваться, что этим все кончилось, но я зря так думал!

Наверное, эти пьяные выродки — Кочегар с Калекой-алкоголиком — растрезвонили обо мне по всему городу. Теперь, кто бы ни проходил мимо моего балкона, каждый считал своим долгом взглянуть вверх и отпустить по моему адресу какую-нибудь гадость. Хоть квартиру меняй!

Тогда я решил обратиться за помощью к йогу, тоже изложив ему свою версию случившегося. Он, правда, выразил мне свое сочувствие, но после этого произнес довольно странные слова о том, что отныне он у меня теперь будет бывать редко. Потому, дескать, что он живет поблизости, а мнение общественности по поводу меня у этой общественности сложилось определенно не в мою пользу.

— Я частный врач, — добавил он на прощание, — я обслуживаю эту самую близлежащую общественность и не хочу терять такую выгодную и удобную практику, отдавать ее конкуренту… А вам переезжать не следует, время — самый хороший лекарь…

Из друзей, в конце концов, в моем активе остался только один Палач. Он оказался самым достойным человеком и верным другом. Ему было наплевать совершенно на чье-то там мнение. Скоро он придет в гости ко мне со всей семьей, и мне надо думать сейчас о том, как лучше и обильнее накрыть стол для приема. И еще надо попросить Палача, чтобы он развесил объявления в каком-нибудь другом районе города насчет приходящей прислуги…

Однако я все же очень несчастный человек. Столько времени и сил убить на подготовку к приему Палача с семьей, и все напрасно! Глубоко занятый собственными переживаниями, я перестал слушать радио и читать газеты. А там и там говорилось, что вокруг города Враги стянули свои силы, город окружен со всех сторон, и объявлена всеобщая мобилизация. В военкомате было очень много людей, но ведь я — инвалид, меня-то зачем? Однако там внимательно осмотрели мои ноги и пришли к выводу, что я полностью непригоден к воинской службе. Меня по этому случаю отпустили.

На обратном пути я заезжал в магазины, кричал, что я — инвалид еще прошлой войны. Где мог — пролезал без очереди, накупил много сахару, мыла, соли и спичек. Все мои сбережения оказались враз растраченными… Палач с семьей не пришел ко мне. Его, наверное, призвали. Приполз этот безногий Калека-алкоголик. Я ведь ждал Палача, потому и не спрашивал, когда открывал. Он вкатился на своей тележке и заорал:

— Не ждал, сукин сын?! А мы все равно тебя достанем! Руки повыдергаем, а глаза повыколупываем.

Дай мне выпить, сукин сын, а иначе я не уйду! — Я налил ему рюмку, но он сказал, что из такой посуды пьют только гомики. Вроде меня. Я налил ему половину граненого стакана, но он ухмыльнулся: «Один не пью!» Пришлось налить и себе, чтобы добро не пропадало. Калека выпил, закурил ужасно вонючую папиросу, слез со своей тележки и на култышках пополз к балкону. Тогда я тоже слез с кресла и ухватил его за плечи.

Надо сказать, что у меня были очень сильные руки. Когда-то я ходил на костылях и протезах. Перестал, когда получил эту квартирку… Калека хотел было вырваться, но я толкнул его и он упал на спину. Я думал, что по этому поводу он станет ругаться, но он вдруг захохотал. Затем, притихнув, сказал: «А ты, оказывается, драться умеешь! А гнидой прикидывался. Палача ждешь? Ух, ты, сука безногая! Этот твой дружок скоро тебе яйца отрубит, как ноги твои отрубил тебе его папаша…»

Я растерялся:

— Какой папаша?!

— А ты что, не знал?! Выходит, я про тебя больше знаю. Это же ты бросил бомбу в Падишаха? Твоим дружкам тогда головы отрубили, а тебе — ноги. Папаша твоего Палача и рубил! Он что, тебе не рассказал об этом? Ну, дела! После того случая с твоим Палачом никто и знаться не хочет. Вот он к тебе и прилип, урод ты несчастный!»

Он сильно опьянел. Видимо, был уже крепко навеселе до этого. Стал рассказывать о том, как его тоже вызвали в военкомат, словно ноги могли у него вновь отрасти из задницы. Затем поведал мне о какой-то шикарной бабе, которая вполне может удовлетворить и меня. Для этого стоит только Калеке-алкоголику привести се ко мне. Ты, мол, с малолетками связался, а тут за пол-литра — такой кайф можно отхватить!

— Перестань чепуху молоть! — наконец-то решился оборвать я его. — Свои ноги я потерял из-за несчастного случая…

— А ты тоже перестань мозги мне пудрить! Ты ведь в группе Кондора был? Ну, а мы с братом — в группе Близнецов. Ты же меня знаешь, скотина, только виду почему-то не подаешь!

— Вон отсюда! — сказал я ему. — Ко мне скоро Палач с семьей придет…

В это время в дверь сильно застучали. Кажется, прямо пинками старались вышибить ее.

— Кто там?! — заорал я.

— Патруль! Открывай!

Я только успел дотронуться до задвижки, а уж в квартирку тут же ворвалось несколько патрульных. Двое тут же скрутили руки Калеке, а третий вытащил у него из-за пазухи револьвер. Затем, видимо старший, повернулся ко мне:

— Ты что же это, сука, а? Если тебя пожалели, так ты решил в своем дупле явки устраивать?

— Я понятия не имею, о чем вы?!

— Он правду говорит, — неожиданно трезвым голосом произнес Калека.

Патрульные о чем-то пошептались, затем, вытащив Калеку на лестничную площадку, пригрозили: «Смотри у нас!» И ушли.

Я остался один, только расположился отдохнуть, а в дверь снова громко застучали. Это пришел Палач. Извиниться. У него броня, его, конечно, не призвали, но сейчас — время не для вечеринок.

На улице кто-то дико заорал. Мы с Палачом выглянули с балкона: патрули тащили Кочегара. Я этому обрадовался. Палач похлопал меня по плечу:

— Это по моему доносу!

— Спасибо! — искренне поблагодарил я его. Я хотел было спросить у него про отца, про свои ноги, но передумал: дети ведь за родителей не отвечают. Я проводил Палача и допил свой коньяк, лег на Медвежонка. Я заснул быстро и глубоко. Но мне все же приснились мои ноги — настоящие здоровые ноги. Они сами пришли ко мне и готовы были стать на свое место. Но я выгнал их прочь. Ну, зачем, скажите на милость, мне здоровые ноги?

Не знаю, уместна ли эта вставка в мой мемуар, но захотелось. Я уже предупреждал, что хоть и придам второй части некую литературность, но это не роман, не фантастика, а реальность с узнаваемыми событиями, людьми (пусть они на меня не обижаются), ситуациями. Вдруг, кто-то еще станет носителем Проводника — это ему своеобразная инструкция пользования. Да и ученым не вредно знать о том, как может повлиять на человечество некий браслет, дающий рядовому человеку сверхвозможности. Это поможет им углубить главную науку на Земле — науку о Человеке и о Людях.

А самое главное, почему я, вдруг, уделил такое особое внимание этому сну, — причина, по которой он возник. Причина, о которой я узнаю чуть позже. Странное воздействие всех этих экстрасенсов, телепатов, колдунов и магов, собранных ФСБ и в спешном порядке натравленных на меня. Им даже самолет специальный вызвали. И вот, их попытки подавить меня, подчинить, унизить меня через меня, их воздействие на мое подсознание во сне, всепроникающее и не блокированное Проводником (я же предупреждал его вместе с Матром лишь о физической угрозе), и вызвало такой странный сон, так своеобычно интерпретировалось моим мозгом.

Я вообще-то в этой главе намеревался рассказать о встрече с интересным человеком Шурой Трейзиным, о том, как я всячески скрывал от него свое могущество, и о том, как болезненно осознал насколько мне скучно даже с интересными людьми. Но, видимо, придется сперва поведать об этом самом захвате, который и удался и не удался.

Моему телу никто ничего сделать не мог, так как оно всесторонне и вне зависимости от моих мыслей охранялось неземными возможностями. А на совершенное и долгое воздействие на мозг экстрасенсы были на расстоянии не способны (близкий контакт со мной не позволяла та самая защита тела, они даже коснуться меня не могли, поле в миллиметре от кожи предотвращало это), посмотреть мне в глаза им тоже не удавалось (я спал), тактильную связи нельзя было установить из-за поля. Тем ни менее что-то им удалось. Например, я снял во сне охрану дома и защиту от звуков (основная защита, создающая кокон вокруг тела, происходила, как я уже говорил по моему давнему указанию, которое не подлежало отмене ни под каким видом: я же знал, что по пьянке, например, могу приказать черт-те что).

Короче, я проснулся, как и было задумано, через 48 часов и не сразу понял, где я нахожусь. Благодаря старой зэковской привычке я вновь сомкнул веки и запросил у Проводника отчет. Его рапорт звучал любопытно.

«Операция по шунтированию заняла 17 минут и прошла успешно. Ткань регенерирована, физиологическое состояние организма хорошее. Во сне был поручен приказ снят защиту с дома, приказ был исполнен. В данный момент ты находишься в подвале ФСБ, в Москве, в специальной камере, которую соорудили к твоему прибытию за рекордно короткий срок. Стены камеры метровой толщины из необычного материала. Это слоеный металл из самых разных сплавов. Наверху камеры находится сосуд со ртутью, которую можно спустить в камеру через автоматический люк. Объем ртути такой же, как объем этого помещения. Я нахожу ситуацию забавной».

«Я тоже, — подумал я. — А как они меня сюда привезли? И почему ты не воспрепятствовал?»

«Отвечаю по порядку. Привезли на военном самолете в свинцовой капсуле, согласовав этот акт с правительством Кипра на самом высоком уровне. Я не вмешался, так как не имел на этот счет указаний и ввиду того, что угрозы твоей жизнедеятельности не было. — Он помолчал, беззвучное молчание невидимого Проводника в голове ощущается мрачно, и добавил: — И быть не может».

Что ж, подумал я, это действительно забавно. Некое разнообразие в моей скучной жизни. Но зачем? И кто? Вернее, сперва — кто? А зачем, это само собой выяснится.

Я думал для себя, но Проводник почему-то счел нужным ответить.

«По приказу начальника ФСБ и с одобрения Президента. Затем, что увидели в тебе угрозу своему благополучию. Не в моей компетенции обсуждать социальное устройство вашей планеты, но должен заметить что цивилизацией тут пока и не пахнет».

«Что это, вдруг, ты ударился в эмоциональные оценки?» — удивился я.

«Да так…» — очень по человечески ответил Проводник.

Я осмотрелся. Лежал я в свинцовом гробу (видимо в той самой капсуле) с откинутой крышкой. Стены помещения тоже отливали металлом. Повсюду шевелили тонкими шеями видеокамеры. Из стены торчали суставчатые лапы манипуляторов.

Когда-то я видел кино о бактериологическом оружии. С опасными микробами проводили эксперименты в похожих условиях. Только там одна стена имела смотровое окно из бронестекла.

«Свяжи меня с Президентом», — подумал я, садясь. Никакого неудобства я не испытывал, силовой кокон смягчал соприкосновения, я всегда сидел на перине и температура вокруг кожи всегда была та, которую хотело мое подсознание.

Высветился кусок президентского кабинета. Дед невозмутимо смотрел на меня. Видя, что я молчу, он начал первый:

— Ты уж извини, сынок, — сказал он. — Ситуация, понимаешь, такая. Я же не человек, а глава государства. И безопасность государства для меня выше всего. Не обижайся, ты сам должен понимать.

Я не счел нужным отвечать. Холодное бешенство не выплеснулось лишь потому, что его сдерживала безнаказанность любых моих поступков.

— Вообщем так, — сказал я как о давно решенном, — чтоб я тебя больше не видел в этой должности. Даю месяц. Назначишь приемника, сам знаешь кого я имею ввиду, объявишь народу, что уходишь с поста досрочно по состоянию здоровья, введешь его в курс дела. Иначе…

По моей мысленной команде в дело вступил Матр. Президент всплыл со стулом вместе и чувствительно приложился темечком к потолку. Я вовсе не хотел его калечить, да и сердце у него слабое, так что я покрутил неспешно его в воздухе, водворил на место и невидимой ладонью хлестко шлепнул по щеке.

Дед и тут не потерял своей невозмутимости. Он отдышался и сказал:

— Понял, будет сделано. Я и сам собирался…

Я не дослушал, отключил связь. Теперь следовало разобраться с начальником службы безопасности. Его Проводник нашел в лаборатории в окружении экстрасенсов. Все они внимательно наблюдали за экранами мониторов, на которых моя тощая фигура восседала на остром ребре свинцового гробика.

Как только экран видеосвязи повис перед ними я почувствовал некое давление на мозг извне.

«Проводник, — спросил я, — ощущаешь что-нибудь?»

«Только некоторое изменение твоих физиологических параметров»

«Значит телепатические излучения ты не воспринимаешь?»

«Очевидно. Это надо изучить. Вот уж не подумал бы, что у такой примитивной цивилизации могут быть для моего информатория сюрпризы».

«Я, честно говоря, думал, что у высокой цивилизации всегда существует телепатия», — сказал я.

«Внеречевое общение не имеет никакого отношения к телепатии, — наставительно сказал Проводник. — Представь, например, что у тебя в мозге находится миниатюрный модем. Как и у твоих товарищей. Электромагнитные колебания проходят очень быстро и в сжатом пучке несут большой объем информации, которую потом расшифровывает твой мозг. Большинство биологических цивилизаций имеют в организме нечто вроде такого модема. А формой связи могут быть любые излучения. Кстати, воздействовать, как ваши телепаты, при такой связи можно не в больше степени, чем словами».

«Не все я понял, — подумал я, — но кто-то из тех колдунов явно копается у меня в башке».

«Могу уничтожить, — сказал Проводник. — Но лучше забрать для лабораторных исследований».

«Действуй как знаешь, но скорее бери эту мистическую кодлу, а то у меня башка раскалывается. А ФСБешника не трогай».

Все, кроме Начальника, исчезли. Тот же, проявив завидную реакцию, нажал на кнопку. В потолке открылся люк и поток ртути затопил комнату.

Это было забавно. Стенки защитного кокона контурно проявляли границу между серебристой плазмой, я будто в густом киселе оказался, который, впрочем, ни чуть не стеснял моих движений. И экран висел перед глазами, будто в ртутном киселе кто-то вырезал окошечко.

Я посмотрел глаза в глаза Начальнику. И сдержал первое желание размазать его о стену или утопить в этой ртути. Что дозволено быку, то не дозволено Зевсу.

Александр Скорынин

…Вертолет опустился прямо на шоссе. До Сосновки оставалось километра три. Служебный «мерседес» развернулся и поехал обратно в Москву. Уже без Скорынина. А Скорынин летел прямо в Кремль, где понятливый Президент больше не собирался плевать против ветра.

Шура Трейзин

— Ты где, в гостинице? Буду через полчаса.

Главный нарколог Калининграда положил трубку и посмотрел на посетителя. Вернее, на посетительницу. Это была больная из тех интеллигентов, которые больше живут в мире воображения. И героин весьма способствует такой жизни. Такой тип больных часто и беспорядочно лечится, редко полностью теряет работу и вечно в долгах. Сию худенькую даму Трейзин пользовал уже третий раз, но до полного излечения дело не доходило. Лечил он ее обычно за собственный счет, а она писала благодарственные статьи в ту газетенку, в которой работала наполовину в штате, наполовину по договору. Сейчас она пришла наметить сроки очередного лечения и занять десять рублей. Щеки ее впали, под глазами были синяки, взгляд тревожный. Ясно, что она находилась без дозы и теперь страдала от абстинентного синдрома.

Тем ни менее Шура дал ей деньги и договорился, что в стационар она ляжет через три дня, взяв в редакции очередной отпуск за свой счет.

Трейзин обрадовался звонку Ревокура. С этим энергичным человеком он сперва познакомился, как с пациентом, но потом знакомство переросло в товарищеские отношения. Ревокур умел то, что не умел, но ценил Трейзин, — превращать слова в произведение искусств. Доктору нравились и его стихи, и прозаические произведения. Даже статья о наркоманах (которую, кстати, ни одна местная газета не напечатала) произвела на Шуру сильное впечатление. И сейчас, собираясь к Володе в гостиницу, он достал из стола папку с архивами, нашел эту статью и перечитал ее. Надо было дать Ревокуру новые данные, прокатить его по пунктам бесплатной раздачи шприцев, а потом вместе с ним съездить в сосновый бор Зеленоградска, на морское побережье, подышать воздухом, расслабиться и вдоволь поболтать.

Ревокур же, прибыв в Калининград, старался ни чем не проявлять свои новые возможности. Он материализовался из ртутной ванны прямо в номере, который Проводник уже ухитрился снять и оплатить через компьютер, прихватив заодно ключи на деревянной груше и вставив их в дверь изнутри. Ревокур тоже вспоминал в этот момент именно эту статью, достаточно интеллигентную, но отвергнутую туповатыми редакторами местной прессы. Он даже вызвал содержание этой статьи через Проводника и пробежал ее не столько глазами, сколько памятью. И сразу же ему захотелось ее несколько изменить. У него было полчаса. Он быстренько подредактировал статью и посоветовался с Проводником. Это, наверное, была гигантская работа — заменить во всех номерах «Московского Комсомольца» текст второй полосы. Тем ни менее, вскоре газета лежала перед ним. И там красовалась эта статья с пышным заголовком:

Спидометр СПИДа или чек фатального исхода

400 тонн героина в год по официальным данным потребляют российские наркоманы.

Средний доход врачей-наркологов России — 1,5 миллиона долларов в год.

Статистика

Наркомания стоит очень близко около религиозного дурмана. Только духовные авантюристы уводят в мир иллюзии при помощи психологических приемов, а наркотики, — воздействуя на мозг физиологически.

Задача этой главы была довольно проста: рассказать о наркоманах Калининграда, акцентировать внимание на высокий уровень заражения СПИДом через шприцы, упомянуть о проститутках и обвинить кого-нибудь из руководства.

(Почему именно Калининграда? Ну, отчасти потому, что там очень высокий процент заражения. Даже по сравнению с другими портовыми городами России. Отчасти потому, что главный борец с наркоманией и СПИДом в этом регионе мой друг, Александр Дрейзин, главный врач Калининградского областного реабилитационного психотерапевтического Центра, председатель Регионального общественного Фонда «Нет СПИДу и наркотикам», врач-психиатр-нарколог высшей категории. И еще потому, что как-то, будучи в Калининграде в гостях, я написал заметку на эту тему и предложил в местную печать. И заметку не напечатали, ссылаясь на отрицательный отзыв о ней некого Аменицкого, главного врача государственного антиалкогольного и антинаркотического центра. Центра, где лечат по-старинке и за весьма большие деньги. (Почему только я, дубина этакая, решил, что пресса стала независимой!)

Я не удивился, конкуренция — дело серьезное. Да и Владимира Аменицкого я знаю, делец от медицины он серьезный и влияние в городе имеет. Но «рукописи не горят», и я, чуток переделав заметку, злорадно усмехнулся и вставил ее в книгу.)

Не знаю, как другие писатели, а я не могу начать статью, пока не придумаю заголовок. Это для меня, как гвоздь, на который я вешаю будущую картину.

Естественно, я сперва собрал материал по больницам, купил толстущую книгу ООН: «Приоритеты общества в условиях глобальной эпидемии», побывал в местах «тусовок» наркоманов, публичных дам и геев… Ну, а потом, обложившись блокнотными записями, диктофонными кассетами, вырезками из газет и журналов, ксерокопиями официальных документов и водрузив поверх всего многостраничный «Проект активизации действий по предотвращению эпидемии ВИЧ-инфекции в Российской Федерации», в котором 114 листов занимал «Анализ ситуации и мер противодействия эпидемии ВИЧ-инфекции в Калининградской области», я начал подыскивать заголовок, вожделенный «гвоздь», на который собирался повесить все остальное (за исключением «собак», коих намеривался вешать на Администрацию области).

Первый заголовок звучал дерзко: «Падальщики с медицинским дипломом». Он оставлял мне место только для нападок на коммерческих врачей, которым ВЫГОДЕН рост наркомании и алкоголизма. Настолько выгоден, что некоторые слетаются на многострадальную калининградскую землю из стран вполне благополучных, где поживиться на чужом несчастье трудно. Конечно, российский наркоман или алкаш не заплатит столько, сколько может заплатить израильтянин или американец! Но, зато, их тут много. Простой закон коммерции: продать сто коробок спичек выгодней, чем одну зажигалку.

(Именно в калининградских газетах — всех! — я обнаружил огромные рекламные блоки, призывающие за два часа вылечиться от всех зависимостей у суперврача из Израиля. Блоки чуть меньшего размера сообщали о том, что белые маги, колдуны (белые!), экстрасенсы с дипломами выполняют эту же работу не только при личной встрече, но, даже, по фотографиям.)

Да, приятно было посчитать денежки в чужих карман и обложить трехэтажным матом тех, кто умеет их зарабатывать. Но тогда придется возмущаться аптеками (особенно коммерческим), стоматологами, платными туалетами, трехрублевыми билетами в автобусах… Короче, список будет расширяться и, вместо того, чтобы писать статью, я отправлюсь на поиски автомата Калашникова.

Тогда я придумал другое начало: «Мэр временно живущих». Очень симпатичный заголовок! Под его «крышей» можно не только статью написать, а и целую повесть. Фантастическую…

С большим сожалением зачеркнул я его. И вместе с ним замечательный паноптикум губернаторов, мэров и прочих чиновников, которых мое воображение сажало на иглу чистейшего героина, заражало СПИДом и другими неприятными инфекциями, вроде сифилиса и туберкулеза, а потом выводило на панель около Южного вокзала, где гонорар за сексуальные услуги самый маленький.

С. Лем в одном из рассказов описал шлем, одев который человек превращался в блаженного идиота. Писатель считал, что такое состояние дает наилучший отдых, расслабляет. Если б такие возможности существовали, то испытать утреннюю «ломку», прочувствовать обреченность ВИЧ-инфицированного, осознать себя не женщиной — ненужной вещью, купленной айзером на час, многим власть имущим не помешало бы. Но принесло бы это пользу «временно живущим»? Вряд ли!

Третий заголовок память вынесла из глубин истории: «Пир во время СПИДа». Не трудно было заменить чуму на нынешнюю инфекцию. Тем более, что эпидемия только по официальным данным поразила более полутора тысяч калининградцев, а 15–20 тысяч наркоманов в любой момент могут увеличить это число.

В этот заголовок изумительно вписывался дрейзинский вагончик с бесплатными шприцами и прочими причиндалами для безопасных инъекций, (благодаря которому, кстати, заражение через шприцы в области снизилось почти вдвое). И появлялась возможность корректного нападения на администрацию, без которого в нынешнее время статья — не статья. Причем, нападение планировалось из глубины веков.

Дело в том, что 250 лет назад на Москву обрушилась чума. Она убивала людей тысячами, а люди, боясь отправки в больницы, прятались и прятали больных и трупы. За два месяца полиция получила официальное уведомление только о двух умерших!

Фаворит императрицы Екатерины Орлов, прибыв в Москву, в первую очередь отдал под госпиталь свой дворец на Вознесенской улице. «Русский человек не болезней, а больниц боится, — сказал он. — Людей надобно не тащить в гошпиталь, а заманивать ласковыми уговорами».

Врачам Орлов назначил тройное жалование, выздоровевшим в больнице платил своеобразные подъемные — холостякам по пять рублей, а семейным по десять. (Напомню цены того времени: баран — 1 рубль, курица — 15 копеек, воз сена — гривенник, фунт бразильского кофе — 40 копеек). Кроме того он пообещал свободу крепостным, если те станут работать при больницах, и множество людей самоотверженно помогали врачам. Орлов, даже, выпустил арестантов из острога, привлекая их к уборке города от трупов. «Вы взаперти сидели, потому все остались здоровыми, — сказал он им, — будьте же мортусами. Надобно всю Москву от дохляков избавить, пожечь трупы, чтоб заразу изничтожить. Тем, кто выживет, обещаю волю вольную». И вся эта разбойная орава не разбежалась, а четко приступила к своим обязанностям.

«Эх, Орлова бы нам, — мог вздохнуть я, — вмиг бы страну от заразы избавил!»

Но, тогда, нельзя было бы не вздохнуть по матушке-императрице. И, уходя еще дальше в историю, воспеть гений Петра Первого, попечалиться об неукротимых опричниках И. Грозного, поскорбить о Ярославе Мудром и дойти по временной шкале к первобытно-общинному строю, когда шприцев не было, а наркотиками пользовались только колдуны и колдуньи.

Крутился еще «крутой» заголовок: «Психушка имени Калинина». Как раз шли выборы, темпераментно размахивал руками Жириновский, мрачные коммунисты теряли голоса, Россия переходила на летнее время, доллар подрастал, как гриб после дождя… И под шумок вполне получалась критическая статья с далеко идущими выводами. И совсем легко было бы вставить в эту статью отрывки из толстой книги ООН. Прямо из оглавления: «Оказание помощи секс-профессионалам Калькутты с целью избежания заражения СПИДом», ««Непальская программа по снижению ущерба для лиц, практикующих внутривенное введение наркотиков», «Роль правительства в обеспечении больниц безопасной кровью», «СПИД и бедность — трудный выбор в области политики здравоохранения», «Задержка роста у детей — сирот в возрасте до 5 лет в зависимости от благосостояния домашнего хозяйства в Кагере, Танзания»…

Ну, а в конце, как водится, резюмировать, что бедлам в калининградской области уже привел к тому, что умирает людей больше, чем рождается, и положение наше гораздо хуже, чем в других регионах России.

Единственное, что меня удерживало, это то, что такая «глобальная» статья подобна лаю пожилой собаки на луну: луне от этого ни жарко, ни холодно.

Я отложил толстые книги, отчеты, записи и магнитофонные ленты и стал вспоминать, что затронуло меня во время обхода злачных мест? Сразу проявился цыганский поселок, где модно одетые дамы, меньше всего похожие на представителей цветастого табора, откровенно и безопасно предлагали дозу. Меня еще удивил жаргон, именующий эту порцию героина чеком. И скромная цена этого «чека» — сто рублей. В Америке, говорят, доза стоит гораздо дороже. Еще запомнились цыганские ребятишки, раскованные, как лесные зверята. Одна чумазая девчонка с гордостью сказала, что немного умеет читать по печатному. Стайка остальных цыганят посмотрела на нее с завистью.

Обвинять в чем-либо цыганских коммерсантов желания не возникло. При Горбачеве они с тем же откровением торговали водкой, а при Брежневе — крышками для консервирования и американскими сигаретами. Был бы спрос!

К тому же, цыганский народ всего лишь внешне находится в 2000 году. Сознание, быт, социальная структура у них еще не вышла за уровень XV–XVI века.

Если вдуматься, на Земле множество народностей одновременно сосуществуют в разных временных слоях: от каменного века до века еще не наступившего. Папуасы Африки, аборигены Австралии, воинственные чеченцы дохристианского периода, агрессивные националисты времен инквизиции, рабы — крестьяне азиатских стран, легионеры в мундирах вооруженных сил, иудейские фанатики… И наряду с ними люди светлые, проповедники любви, братства, люди, заглянувшие за горизонт, люди не только прозревающие будущее, но и живущие там…

Мне представилось, что таким людям дано решать проблемы, которые я пытаюсь изложить. Мне представились чистенькие коттеджи в сосновом бору, где бывшие наркоманы помогают избавиться от зависимости всем, кто этого хочет. Где не шарахаются от ВИЧ-инфицированных, как когда-то шарахались от прокаженных, а помогают им не только выжить, но и просто жить, жить долго и полноценно. Где человеку не нужно идти на панель для того, чтоб заработать 100 рублей на чек. И тем более — на еду.

Я увидел в этой лесной чаще благотворительную лечебницу, которая нынче ютится в маленьких комнатушках подвала. Она напоминала сказочный замок, уютный и целесообразный. На фасаде этого замка был барельеф сердца. И вспомнился рассказ о том, что реабилитация наркозависимого должна идти по четырем направлениям:

биологическая,

психологическая,

социальная,

духовная —

четырехкамерное сердце наркомана.

А платной клиники в этом лесу не было. Она так и осталась в каменных трущобах города. А листик блокнота с вклеенной информацией из газеты «Новые Известия» о раздаче 70 тысяч шприцев в Калининградской области в рамках программы борьбы со СПИДом и наркоманией привлек мое внимание лишь на миг. На нем были комментарии, сделанные главным врачом этой клиники. «Если опубликованная в газете информация о раздаче такого количества шприцев верна, можно констатировать, что имеет место бесконтрольная раздача шприцев всем желающим, а специфическая наркологическая функция не выполняется. Об этом свидетельствует полное отсутствие направлений из пункта обмена шприцев на лечение в нашу клинику». Далее в комментариях шли обычные гадости, которые говорят про конкурентов.

Еще бы, с каждым наркоманом, обратившимся за помощью в благотворительную организацию, платная лечебница теряет больше тысячи долларов. Медики же из движения «Врачи без границ» лечат бесплатно, пациент только покупает в аптеке рекомендованные медикаменты.

Но в той сосновой идиллии, которую я вообразил, они и за лекарства не платили. Деньги на лечение выделялись частными и государственными организациями. Частными — потому, что цивилизованный человек, став богатым, ВСЕГДА помогает нуждающимся (имеется ввиду человек, а не двуногое существо с толстой цепью желтого металла поверх спортивного костюма). А государственными — потому, что государству ВЫГОДНО бесплатно и эффективно лечить ВИЧ-инфицированных и наркозависимых (имеется ввиду государство, в котором умеют считать и знают, что такое геометрическая прогрессия распространения наркотиков и СПИДа. Для тех, кто не знает, напоминаю: 2х2=4, 4х4=16, 16х16=256, 256х256=…).

Стоило мне задуматься об этой самой геометрической прогрессии, как сами собой попались на глаза листки статистических выкладок. Оказывается, в Калининградской области 30 тысяч детей не имеют или отца, или мать; в младенчестве умирают 20 человек на каждую тысячу родившихся; третья часть всех умерших расстались с жизнью в трудоспособном возрасте, в расцвете сил; смертность от алкогольных отравлений превысила среднероссийский уровень в 2,5 раза; заболеваемость туберкулезом в 10 раз выше, чем в среднем по России; каждый год на 20 % увеличивается число детей-инвалидов; только 10 % школьников можно считать здоровыми; растет заболеваемость сифилисом в возрасте до 15 лет; только треть подростков знает, что СПИД неизлечим; 60 % пятиклассниц в анонимном опросе сказали, что мечтают работать проститутками; основными потребителями наркотических веществ являются лица в возрасте до 25 лет; реальное число наркоманов в области около 30 тысяч…

Я с ужасом отложил эти листки, и мне представился Калининград в форме гигантского автомобиля, наращивающего скорость по дороге в ад. А перечисленная статистика обернулась спидометром, стрелка на котором знает только одно движение — вперед. Все быстрей движение, все ближе конечный пункт.

Я насильно заставил себя вернуться в идиллическою мечту, в зеленое братство оздоровительных центров. Собственно, почему идиллическую? Существуют такие общины, во многих странах существуют. И не так уж дорого обходится их содержание.

И мне по какой-то непонятной ассоциации вспомнился, вдруг, ребенок — даун, бродивший по супермаркету Мюнхена. Даже не сам ребенок, доверчиво смотревший на непонятный ему мир, сколько дружелюбное к нему отношение окружающих. У его сверстников даже мысли не возникало его подразнить, напротив, они старались ему помочь.

К чему бы это мне вспомнилось? Мне же заголовок для статьи надо придумывать…

А, может, уже не надо?

P. S.

…Все зависит от точки зрения. По мнению льва человек — существо малоразумное. Он имеет всего одну жену, работает с утра до вечера, мало спит и ест невкусные овощи. С точки зрения человека лев — животное, так как спит по 20 часов в сутки, не работает, имеет множество жен и не ест каши или овощи, ограничивая диету свежим мясом.

С точки зрения рекламодателя потребитель, имеющий деньги и не расходующий их на торговые новинки, не вполне разумен. Как, думает производитель, можно ездить на машине устаревшей модели, пользоваться пылесосом без водной очистки и вибратора, носить двубортные костюмы, когда в моде однобортные, не использовать сверхтонкие прокладки и не петь вместе с магнитофоном, в который (о, чудо!) встроен микрофон, работающий синхронно с воспроизведением.

Для того, чтобы увидеть истину надо отбросить привычные стереотипы мышления. Возьмем для пробы одну нынешнюю догму — наркотики опасны и с их распространением следует бороться.

Действительно, современные СМИ переполнены антинаркотическими материалами. Мужество правоохранительных служб, безжалостность наркобаронов, бедствия наркоманов. Кто-то зарабатывает на наркотиках огромные деньги, кто-то на борьбу с наркодельцами тратит огромные деньги. А наркоманы тайком, в антисанитарных условиях заражаются инфекционным гепатитом, СПИДом и прочими пакостными инфекциями.

В свое время горбачевский антиалкогольный порыв обогатил массу дельцов. Цыгане на радостях в каждом доме вывешивали его портрет. Таксисты портреты не вывешивали. Единственную пользу в общенародном смысле Горбачев (которого, кстати, я уважаю и роль которого в истории России до сих не до конца осознана) принес старикам и старухам: они немного подрабатывали в этот период, что помогало им не умирать с голода. (А милиция с ними — стариками и старушками — активно боролась. Оно естественно, не с воротилами же бороться. Те сами ментам платят с выручки за невмешательство, а к тому же и побить могут.)

Что интересно, так это то, что в этот странный период пили больше и весьма неаккуратно. Было больше отравлений (в ход шли спиртосодержащие суррогаты) и, даже, смертей. Пили поспешно, грубо.

Можно подумать, что только в России такое возможно. Отнюдь! В Америке сухой закон точно так же, если не с большим размахом, обогатил одних и споил других. Крестные отцы (аналог наших «паханов») полуграмотных эмигрантов из Италии так же, наверное, как наши «ромы» вывешивали у себя в особняках портреты президента.

Теперь помыслим нестандартно. Допустим, что запрет на торговлю наркотиками будет снят. И, как это положено в приличных домах, станет государственной монополией. (Спиртное в России всегда было государственной монополией — ничего удивительного).

Кстати, о амбициях государства иметь монополию на все, что выгодно, следует поговорить подробней. Мы вернемся к этой теме. Привлечем в собеседнике Маркса с Энгельсом и поговорим с присущей нам резкостью. Пока же вообразим картину.

Вы заходите в магазин, типа винного, но с аптечными атрибутами. В небогатых магазинах и выбор небогатый: гашиш, винт, кокаин. В солидных — круче: от ЛСД до героина, одноразовый шприц выдается бесплатно. В некоторых магазинах имеется и бар, где вас обслужит опытный медработник, вооруженный жгутом, спиртовой ваткой и тончайшей иглой. Мягкие, глубокие кресла позволяют посетителям тут же, не отходя от кассы, словит кайф. Постоянным покупателям и покупателям с кредокартой общероссийского банка «Приход» скидка 12 процентов.

В конце-то концов, законы эволюции никто не отменял! А опьяняющие и наркотические вещества созданы Природой. Следовательно, они ПРЕДУСМОТРЕНЫ планом развития. Разве исключено, что они для человечества своеобразный тест, КРИТЕРИЙ ОТБОРА!

Собственно, разговор о наркотиках можно свести к раздумьям о любых одурманивающих средствах. Алкоголь, эфирные масла, которыми столь активно дышат неимущие дети, снотворное, нейролептики, транквилизаторы…

Удивительно, сколь много способов выдумал человек для ухода от действительности!

Где-то в близком ряду находятся компьютерные фанаты, болельщики, киноманы, телевизионные маньяки.

Стремление спрятаться от реалий повседневности в химические, зрелищные или виртуальные суррогаты характерны для существующих в пустыне бездуховности. И это стремление охватывает не только нищих россиян, но и перекормленных западников. Большую часть хиппи, к примеру, составляли представители имущих классов.

С точки зрения социума, конечно лучше, если человек одурманивает себя футбольным «тотализатором» или насиживает геморрой за компьютером, телевизором. Но мозги иссушаются одинаково, такой человек становится бесполезным в эволюционном процессе. Зомбированный химическим препаратом только состоянием физиологического здоровья отличается от зомбированного телевизионными штампами или электронными игрушками. Впрочем, это уже тема отдельной книги.

Владимир Ревокур

Сперва появилось объемистое брюхо, туго обтянутое рубахой. Потом вплыл и сам Трейзин. Когда он куда-то входил, он напоминал дирижабль. Когда он присаживался на краешек стула, он напоминал принайтованный дирижабль. Самое невероятное, что и за рулем «мерса» он тоже напоминал дирижабль.

Очень подвижный дирижабль.

Наскоро поздоровавшись, он повлек меня за собой в тот самый «мерс».

— Поехали, поехали, — говорил он, выразительно пошевеливая породистым носом. — Я покажу свои новые наркологические точки. Мы выдаем бесплатно шприцы наркоманам и оказываем им помощь уже в пяти местах, специальные автовагоны получили из Франции. По программе «Врачи без границ…»

Машина тем временем лавировала по узким улочкам бывшего Кенигсберга, выскочила на площадь Свободы и притормозила недалеко от статуи, символизирующей эту самую свободу. По крайней мере, с точки зрения неведомого скульптора. Мне сразу пришел на память абзац из «Отягощенных злом…» Стругацких. Я привычно вызвал его из памяти Проводника: «…висит картина на античный сюжет: Сусанна и сладострастные старцы. Старцы там как старцы, и Сусанна, в общем-то, как Сусанна, но почему-то с большим пенисом, изображенным во всех анатомических подробностях. Рядом с этими подробностями морщинистые физиономии и масленые глазки старцев, и даже их рдеющие плеши приобретают совершенно особенное, не поддающееся описанию выражение».

Калининградская «Свобода» приобретала эту «анатомическую подробность», когда зритель смотрел на нее сбоку, в профиль. Указательный гранитный палец руки, свисающей по мощному бедру, был почему-то оттопырен, будто указывал в «светлое будущее», и при боковом обзоре создавал нужную иллюзию.

Я попытался проверить на Трейзине свою идею фикс.

— Как ты полагаешь? — спросил он. — Ежели собрать на неком острове несколько тысяч младенцев, окружить их разумным изобилием, великолепными педагогами, то не получим ли мы своеобразную новую расу, людей будущего совершенного общества. Ну, а дальше вступит в дело закон геометрической прогрессии, эти дети породят подобных себе и количество их будет увеличиваться… Вот в прошлом, хотя и другие цели ставили, но добивались воспитанием выдающихся результатов. Эсэсовцы из спецшкол… Спартанцы… Даже из наших академических школ вышла целая плеяда ученых. А на этом острове мы будем воспитывать просто людей. Нравственных людей, но суперменов по сравнению с обычными.

Трейзин кивал головой. Потом заговорил. На сей раз он уподобился токующему глухарю. Но то, что он говорил, впечатляло:

— В нашей области 30 тысяч детей не имеют или отца, или мать; в младенчестве умирают 20 человек на каждую тысячу родившихся; третья часть всех умерших расстались с жизнью в трудоспособном возрасте, в расцвете сил; смертность от алкогольных отравлений превысила среднероссийский уровень в 2,5 раза; заболеваемость туберкулезом в 10 раз выше, чем в среднем по России; каждый год на 20 % увеличивается число детей-инвалидов; только 10 % школьников можно считать здоровыми; растет заболеваемость сифилисом в возрасте до 15 лет; только треть подростков знает, что СПИД неизлечим; 60 % пятиклассниц в анонимном опросе сказали, что мечтают работать проститутками; основными потребителями наркотических веществ являются лица в возрасте до 25 лет; реальное число наркоманов в области около 30 тысяч…

Я слушал и таяло раздражение на товарища, который не реагировал на его проект с детьми. А тут проявился цыганский поселок, где модно одетые дамы, меньше всего похожие на представителей цветастого табора, откровенно и безопасно предлагали дозу. Меня еще удивил жаргон, именующий эту порцию героина чеком. И скромная цена этого «чека» — сто рублей. В Америке, говорят, доза стоит гораздо дороже. Еще запомнились цыганские ребятишки, раскованные, как лесные зверята. Одна чумазая девчонка с гордостью сказала, что немного умеет читать по печатному. Стайка остальных цыганят посмотрела на нее с завистью.

Обвинять в чем-либо цыганских коммерсантов желания не возникло. При Горбачеве они с тем же откровением торговали водкой, а при Брежневе — крышками для консервирования и американскими сигаретами. Был бы спрос!

К тому же, цыганский народ всего лишь физически находится в 2000 году. Сознание, быт, социальная структура у них еще не вышла за уровень XV–XVI века. Если вдуматься, на Земле множество народностей одновременно сосуществуют в разных временных слоях: от каменного века до века еще не наступившего. Папуасы Африки, аборигены Австралии, воинственные чеченцы дохристианского периода, агрессивные националисты времен инквизиции, рабы — крестьяне азиатских стран, легионеры в мундирах вооруженных сил, иудейские фанатики… И наряду с ними люди светлые, проповедники любви, братства, люди, заглянувшие за горизонт, люди не только прозревающие будущее, но и живущие там…

Мне представилось, что таким людям дано решать проблемы, которые Трейзин старался изложить. Мне представились чистенькие коттеджи в сосновом бору, где бывшие наркоманы помогают избавиться от зависимости всем, кто этого хочет. Где не шарахаются от ВИЧ-инфицированных, как когда-то шарахались от прокаженных, а помогают им не только выжить, но и просто жить, жить долго и полноценно. Где человеку не нужно идти на панель для того, чтоб заработать 100 рублей на чек. И тем более — на еду.

Я увидел в этой лесной чаще благотворительную лечебницу, которая нынче ютиться в маленьких комнатушках подвала. Она напоминала сказочный замок, уютный и целесообразный. На фасаде этого замка был барельеф сердца. И вспомнился рассказ о том, что реабилитация наркозависимого должна идти по четырем направлениям: биологическая, психологическая, социальная и духовная помощь — четырехкамерное сердце наркомана.

А платной клиники в этом лесу не было. Она так и осталась в каменных трущобах города. И листик блокнота с вклеенной информацией из газеты «Новые Известия» о раздаче 70 тысяч в Калининградской области в рамках программы борьбы со СПИДом и наркоманией привлек мое внимание лишь на миг. Там были комментарии, сделанные руководством платной клиники. «Если опубликованная в газете информация о раздаче такого количества шприцев верна, можно констатировать, что имеет место бесконтрольная раздача шприцев всем желающим, а специфическая наркологическая функция не выполняется. Об этом свидетельствует полное отсутствие направлений из пункта обмена шприцев на лечение в нашу клинику». Далее в комментариях шли обычные гадости, которые говорят про конкурентов. Еще бы, с каждым наркоманом, обратившимся за помощью в благотворительную организацию, платная лечебница теряет больше тысячи долларов. Медики же из движения «Врачи без границ» лечат бесплатно, пациент только покупает в аптеке рекомендованные медикаменты.

Но в той сосновой идиллии, которую я вообразил, они и за лекарства не платили. Деньги на лечение выделялись частными и государственными организациями. Частными — потому, что цивилизованный человек, став богатым, ВСЕГДА помогает нуждающимся (имеется ввиду человек, а не двуногое существо с толстой цепью желтого металла поверх спортивного костюма). А государственными — потому, что государству ВЫГОДНО бесплатно и эффективно лечить ВИЧ-инфицированных и наркозависимых.

Мне представился Калининград в форме гигантского автомобиля, наращивающего скорость по дороге в ад. А перечисленная статистика обернулась спидометром, стрелка на котором знает только одно движение — вперед. Все быстрей движение, все ближе конечный пункт.

Я насильно заставил себя вернуться в идиллическою мечту, в зеленое братство оздоровительных центров. Собственно, почему идиллическую? Существуют такие общины, во многих странах существуют. И не так уж дорого обходится их содержание.

И ему по какой-то непонятной ассоциации вспомнился, вдруг, ребенок-даун, бродивший по супермаркету Мюнхена. Даже не сам ребенок, доверчиво смотревший на непонятный ему мир, сколько дружелюбное к нему отношение окружающих. У его сверстников даже мысли не возникало его подразнить, напротив, они старались ему помочь.

И тогда я совершил поступок. (Хотя давал себе клятву при Трейзине не проявлять своего могущества). Я обратился мыслями к Проводнику, уточнил некоторые нюансы и отдал команду. И буквально тотчас какой-то наркоман заорал:

— Не действует! Ах ты, рожа цыганская, ты что мне дал?!

Дальше — больше.

Лицо Трейзина вытянулось. Хотя, такое, вроде бы, и невозможно.

А мне, вдруг, стало скучно. Я знал все, что теперь будет происходить поэтапно. Как начнется ломка у всех наркоманов области, какие будут трагедии и смерти, сколь сильно удивятся врачи, потому что в больницах наркотики не потеряют своего действия, какая внезапная нагрузка падет на скорую помощь и реанимационные палаты…

Ну вот, подумал я, некто обращал воду в вино, а я — наркотики в воду. В полезный физиологический раствор с витаминами. А на фига, собственно?

И я, сославшись на плохое самочувствие, перехватил такси и уехал, оставив пораженного Трейзина. Меня по ассоциации с последней мыслью посетила идея возродить Иисуса Христа. Если он реально существовал, конечно? И поэтому я спешил в гостиницу вполне человеческим путем — на машине, дабы не пугать окружающих своими чудесами мгновенного перемещения.

Далеко отъехать от цыганского поселка не удалось. ОМОН остановил машину и, поставив нас с шофером «ноги раздвинуть, руки на капот, не шевелиться» в дурацкую позу, начал грубый обыск. Оказалось, что у меня в кармане несколько доз героина. Чудны дела твои, милицейский бог.

Меня грубо забросили в клетку «воронка». Я решил не сопротивляться, позабавиться. Создал себе невидимую подушку, чтоб пощадить попу на жесткой скамейке и «включил» кино, которое давно собирался посмотреть, — «Комедия строгого режима». Фильм оказался великолепным, талантливая пародия на зону. Я досматривал его уже в камере, так как, когда мы прибыли в отделение, я не стал отрываться от просмотра, а, расслабившись, не реагировал на ментов. И они, решив, что я под действием наркоты, просто забросили мое вялое тело в камеру. Я, собственно, не ощущал их действий. Невидимая тончайшая силовая пленка надежно защищала от ушибов и ударов. Сами же они ее не могли обнаружить, потому что она пружинила под их руками, создавая иллюзия осязания.

Александр Скорынин

Новоявленный президент, который пока считался временно исполняющим сию должность, планировал на годы вперед. Предстоящие через несколько месяцев выборы были пустой формальности. Уж что — что, а формировать общественное мнение ГБешники умели давно и хорошо.

Неожиданный взлет несколько ошарашил бывшего разведчика. И он не мог не осознавать, что обязан этим эмоциональному и наивному Ревокуру, который почему-то проникся к нему симпатией.

Скорынин давно составил психопортрет этого человека и выводы были противоречивы. Слабая, несколько психопатическая личность, склонная к необдуманным поступкам и сентиментальности не была готова к тому могуществу, которая по неведомым причинам имела. Действия Ревокура только на первый взгляд были благородными; его попытки уничтожить преступность приносили вред, так как нарушали естественное развитие общества. Да и форма проявления этого благородства была излишне кровавой.

В то же время попытка подчинить себе Ревокура уже привела к непредсказуемым результатам. И, если сегодня результаты были выгодны Скорынину, то завтра могли обернуться против него. Ревокур был страшным оружием, глобальной бомбой, которую могло активировать любое неосторожное движение против него. Его следовало подчинить, но как это сделать Скорынин пока не знал. И над этой задачей работала группа отличных аналитиков.

Кроме того Ревокур и без провокаций со стороны был опасен. И лучшим подтверждением его опасности было недавнее сообщение о происшествии в Калининграде, где наркотики вдруг перестали действовать в любых ситуациях, кроме как в руках медицинских работников.

Скорынин выслушал доклад референта по этому вопросу и удобней устроился за огромным письменным столом. Он еще не переоборудовал кабинет старого президента по своему вкусу, поэтому вынужден был пользоваться архаичными на его взгляд и не вполне удобными вещами в своей кремлевской квартире.

Проблема всемогущего и опасного Ревокура сверлила сознание как огненная игла. Скорынин в который раз углубился в распечатку его психопрофиля. Не того, Который был составлен несколько месяцев назад, а уже более нового, отличного от прежнего. Некоторые, опасные для социума черты, у Ревокура прогрессировали.

Тест СМИЛ. Интерпретация профиля личности

Имя: Владимир Ревокур

Пол: мужской

Возраст: 38 лет

Образование: самообразование

КИ по Фишеру: 137

Физическое состояние: хорошее, спортивное, возрастных патологий почти не обнаружено

Психическое состояние: психотическое, характерное для аутистической личности с выраженными антисоциальными наклонностями (подробнее см. интерпретацию профиля по Уэлшу)

Материальное положение: независимое, информации об источниках дохода для полной оценки недостаточно

Социальные связи: недостаточно информации для выводов

Сексуальные потребности: предположительно бисексуальность

Особые привычки: недостаточно информации; скорей всего патологические

Уязвимые точки психики: агрессивная реакция на критику личности в любой форме, завышенная самооценка своих возможностей, сексуальные отклонения

Код профиля по Уэлшу: 8"4'69-5072/13

Реакция на процедуру тестирования и установка испытуемого.

Результаты исследования недостоверны. Возможные причины: случайный характер ответов, не зависящих от содержания утверждений; выраженный стресс или недостаточная ясность сознания, повлиявшие на понимание утверждений; несерьезное отношение к тестированию.

Клинико-психологические особенности профиля.

Профиль характерен для шизоидной (аутистической) личности или личностных изменений, характерных для шизофрении. Дифференцировка на основании клинических данных.

В данном профиле выявлены признаки психотического состояния.

Эмоциональное состояние.

Настроение повышено. Гиперактивность. Самодовольство, бравада.

Раздражительность.

Выраженность эмоциональных проявлений, глубина переживаний.

Выраженная импульсивность, обусловленность поведения сиюминутными эмоциями.

Вспышки резкого раздражения, гневливости.

Склонность к «застреванию» на отрицательных эмоциях, эмоциональная ригидность.

Эмоциональное своеобразие со снижением способности к эмоциональным контактам.

Эмоциональная холодность.

Жизненная позиция.

Агрессивно-обособленная.

Отношение к другим людям и положение в обществе.

Конфликтность.

Ранимость. Обидчивость. Упрямство.

Недоверчивость.

Обида на окружающих. Убежденность в недоброжелательном отношении людей.

Отсутствие «играния роли». Недостаток дипломатичности. Скептицизм.

Формальность контактов. Эмоциональная отгороженность.

Отсутствие конформности, трудности адаптации в микросоциальной среде.

Независимость позиции.

Эмоциональный подтекст межличностных контактов снижен.

Игнорирование общепринятых социальных норм поведения.

Возможно резкое изменение отношения к конкретным людям под воздействием сиюминутных эмоций или обстоятельств, вплоть до полярного: от восхищения до презрения, от любви до ненависти и т. д.

Неприспособленность к социальным контактам может приводить к асоциальным поступкам или девиантному поведению.

Отношение к собственной личности.

Высокая самооценка. Уверенность в себе. Переоценка собственных возможностей. Недооценка объективных трудностей.

Убежденность в собственной правоте. Трудность переубеждения.

Наиболее вероятные реакции на стресс.

Поведенческие реакции.

Конфликтность. Протестные реакции.

Внешнеобвиняющие реакции. Ощущение недоброжелательного отношения окружающих людей, враждебности.

Агрессивность.

Растерянность. Уход в мир иллюзий, мечтаний, фантазий.

Дистанцирование и эмоциональное отчуждение.

Отношение к своему здоровью.

Спокойное отношение к своему здоровью. Адекватная реакция на существующие соматические заболевания.

Отсутствие ипохондричности и мнительности по отношению к здоровью.

Особенности стиля мышления и ассоциативного процесса.

Иррациональность, выраженное своеобразие, индивидуальность подхода к решению проблем. Своеобразие, иногда — непонятность логики мышления. Расплывчатость суждений.

Импульсивные черты в характере снижают продуманность и взвешенность принимаемых решений, добавляя интуитивный компонент. Кроме того, это снижает использование пережитого опыта и повышает вероятность повторения уже совершенных ошибок.

Снижение критичности.

Ведущие потребности.

Потребность в свободе, активности, избавлении от каких-либо ограничений.

Стремление к сохранению своей индивидуальности.

Потребность в независимости.

Потребность в реализации своеобразных интересов, находящихся в стороне от социальной вовлеченности.

Потребность в реализации собственной импульсивности.

Потребность в отстаивании своей точки зрения.

Владимир Ревокур

Я досмотрел комедию и задумался. Неудобств камеры с ее деревянными нарами и стенами в уродливых набрызгах штукатурки я не замечал, я, похоже, становился «вещью в себе», замкнутой мини-вселенной. Это мне нравилось, так как избавляли от хлопот по обслуживанию собственного тела. И тревожило, потому что я терял многие человеческие склонности. По крайней мере, я так думал.

Я попробовал занять психоанализом, составить приблизительный психопортрет самого себя. Для этого я попросил Проводника выполнить тестирование по методике лучших земных технологий.

Психоанализ не занял много времени. Тут со скрежетом отворилась дверь и охранник повел меня к следователю. Надо было бы доиграть эпизод «Бэтман в ментовке», но интерес уже пропал. Ситуация была хорошей аранжировкой для просмотра «Комедии строгого режима», приятной вдвойне тому, кто немало поколесил по тюрьмам. Сейчас другие мысли меня беспокоили. Я исчез из коридора, даже не взглянув на ошарашенное лицо охранника, и развалился на силовой перине в своем гостиничном номере.

Результаты психотестирования весьма меня обеспокоили. Особенно странно было то, что я — человек с таким количеством отрицательных черт характера — получил могущество и пытался направить его во благо человечества. Хотя, какое там благо! Получается, что я большей частью услаждал свое «Я», свой эгоизм, пытаясь таким образом нейтрализовать свои собственные комплексы неполноценности.

Я был раздражен. Так, как не бывал раздражен и в худшие свои дни, когда сидел без жилья и копейки где-нибудь на вокзале. Или, когда просыпался с похмелья от стеклоочистителя и не на что было опохмелиться.

«Слушай, — спросил я Проводника, — а вы с Матром можете взять под контроль всех жителей Москвы, к примеру?»

«Хоть всей планеты», — хладнокровно ответил он.

«Я имею ввиду, — уточнил я, — что, например, как только у кого-то созреет преступный замысел и он начнет его претворять в действие, о чем ты будешь знать, то Матр тот час примет к нему некие меры материального воздействия. Без моего присутствия на месте происшествия?»

«Без проблем, — сказал Проводник. — Четко определи те мысли и действия, которые относятся к категории преступных. И меру воздействия».

Я задумался.

И пришел к любопытной мысли. Моя нынешняя скука была вызвана именно моим всемогуществом. Я, в сущности, уже жил в неком подобие виртуального мира, без опасностей, без особых эмоций, без чувственных удовольствий. Скатерть-самобранка и полнейшая изолированность от всего — чем это отличается от игровой ситуации виртуального мира, где все понарошку. И я спросил Проводника:

— А можно ли создать мою телесную копию, которая будет не всемогущей, но гибель которой не принесет мне самому серьезного вреда.

— Обычно об этом додумываются гораздо позже, — сказал Проводник, — придется пересмотреть потенциал землян.

— Ах вот как! — сказал я. — Значит твое появление все же именно тест моей расы?!

— Выбирается средний человек из группы мыслящих, — хладнокровно ответил компьютер. — Тестируется некими, чудесными с его точки зрения, ситуациями. И прошедшему тест вручается Проводник. А вместе с ним — судьба планеты. Бывает, что индивидуум уничтожает все живое, а порой — саму планету. Бывает, но редко, что он меняет течение эволюции. Чаще в худшую сторону, но иногда и в худшую. Часто он выпадает из социума, полностью уходит в мир виртуала… Но такая стойкая попытка избежать идеального существования в безопасном воображаемом мире встречается редко. Как и эта идея — размножить сознание на несколько слабых физических тел.

«Знал бы ты, что такое психика хронического алкоголика! — подумал я. — Ничем не мог я победить свои запои, сколько возможностей они у меня отобрали, сколько счастья разрушили. А твой виртуал — тот же запой. И я, профессиональный алкаш, избавившийся от алкогольной зависимости, вовсе не хочу попасть в зависимость другую. Вот и все причины. Все-то вы вселенские боги знаете, но наш российский алкоголизм и вам не знаком. Отсюда и ваши заблуждения по поводу потенциала людского».

Вслух я сказал совсем другое:

— Почему же ты, вдруг, решил открыть карты?

— Несовпадение планируемых параметров приводит к усложнению теста. Теперь на тебя взвалено понимание и, следовательно, ответственность. Посмотрим как теперь поведет себя средний индивидуум, с преобладанием антиобщественных и антисоциальных качеств.

— Вы что же, выбираете не среднего, а худшего?

— Среднего из худших, — лаконично ответил Проводник. — Будем делать твоих клонов с ограниченными возможностями или по спецзаказу?

Александр Скорынин

Президенту сообщили из группы наблюдения за Ревокуром, что он отбыл из Калининграда в неизвестном направлении. С Кипра информировали о том, что Ревокур не появлялся. Скорынин задействовал всех информаторов планеты. Через неделю удалось получить сообщение, что похожий человек купил дом в маленьком сибирском поселке Лесное. Раньше там был леспромхоз, но после перестройки закрылся по неизвестной причине и поселок вымирал. Дом там стоил копейки.

Кроме того, страну захлестнула новая, необъяснимая, напасть. Люди, вошедшие в любое религиозное сооружение: церковь, мечеть, кирху, синагогу, — испытывали нарастающее чувство дискомфорта. И чем дольше они там находились, тем сильней становилось это чувство, усиливаясь до страха. Пасторы, раввины и попы вкупе с аббатами, муллами и прочими религиозными боссами были в отчаяние. Западная пресса писала о новом оружии коммунистов, которым они пытаются свести на нет реформы перестройки. Коммунистические фракции теряли последних сторонников.

Скорынин просмотрел видеозапись, убедился в идентичности нового домовладельца с разыскиваемым, пару часов подумал и, ни с кем не советуясь, отдал приказ поразить поселок ракетой с атомным зарядом. Он знал, какие неприятности придется вынести правительству после этого акта отчаяния, но шел на них. Он чувствовал себя ответственным за мировой порядок, который теперь зависел от слабого и неуравновешенного человечка, обладающего божественным могуществом. И готов был даже к импичменту. Впрочем, средствам массовой информации была спущена «деза» о случайности происшедшего.

Владимир Ревокур

Я материализовался в маленьком сибирском поселке. Раньше тут был леспромхоз, который в результате идиотского свободного рынка почему-то закрылся. Половина домов пустовало, в оставшихся доживали старики и сельские БОМЖи, промышлявшие на жизнь дарами леса, которые продавали пассажирам на полустанке в семнадцати километрах от поселка, и личными огородами. Браконьерили, конечно, в меру сил и старенького оружия. Пытались выжить, короче.

Я купил там дом на самом краю поселка за смешную цену, равную семидесяти долларам. Дело в том, что Матр не умел (я искренне позлорадствовал его неумелости) создавать живое, и для выращивания клонов требовалось время и место.

Разместив в сарае созданное Матром оборудование я уселся на завалинку и затих, вдыхая чистоту первозданной природы, почти не отравленной человеком. Мне было покойно. Захотелось снять защитное поле, но жужжание комаров удержало. Я подышал и ушел в избу, где поужинал и привычно заснул в невидимом коконе, имитирующем великолепное ложе. Уже засыпая, я подумал, что надо бы покрыть защитным куполом сарай, но так и не дал соответствующей команды Проводнику. От кого тут закрываться?

Пробуждение было обычным, неспешным. Я сел на своей виртуально-энергетической кровати, протянул руку за кружкой ароматного кофе, выпил несколько глотков, убрал кружку в невероятные способности Матра, дал команду Проводнику убрать затемнение с кокона. И… ошалел.

Не было дома. Не было леса! Не было ничего!!

Только черный, какой-то жирный пепел, какой, наверное, оставался в печах Освенцима.

* * *

Когда-то была молодость. Мечты о нежных губах, нет — устах, о легком пушке на щеке нежной избранницы. Были стихи. Прохладные звезды падали в пригоршни, как роса. Были открыты глаза, жадно вбирающие мир. Не глаза — очи. Были краски.

Потом были тюрьма и холодные закутки враждебного города, где лохматый БОМЖ прятал свое вонючее тело.

И, как последний удар судьбы, — браслет Проводника. Тот, которым еще не умеет распорядиться средний человек этой планеты.

Великое счастье — Исполнение желаний.

Великое несчастье — Исполнение желаний.

Но разве надо, чтоб желания исполнялись? Разве не путь важен?

Исполненное желание — ступор, конечная точка, смерть.

* * *

Сам себя из ножен выну

И себе сам в грудь воткну,

Позаброшу, позакину,

Кирпичом на дно пойду.

Будет голое несчастье,

Будет страшная река,

Никогда не будет счастья

Для такого дурака…

* * *

Мне ничего не стоило перенестись из этого ядерного праха в любое место планеты. Что там планеты — Галактики. Но я бродил по вязкому пеплу, проваливаясь по колено, по пояс, по грудь. Силовой «скафандр» защищал меня от убийственного излучения и жары, которой дышал этот ад. Он же помогал мне двигаться без усилий. Я не спрашивал у Проводника: «Кто?» — я и без того знал. Специальная служба превращает людей в чудовищ. И сейчас я смотрел в их глаза.

Александр Скорынин

Когда шум вокруг загадочного атомного взрыва стих президент ушел в трехдневный отпуск. О чем радостные дикторы сообщили по радио и телевидению. По всем программам.

Он сидел в своем кабинете в одной из своих курортных резиденций. В мягком, тончайшей шерсти спортивном костюме и мягких плюшевых тапочках. Было тепло, но камин создавал настроение, поэтому обслуга его запалила. Перед ним на маленьком столике с инкрустациями старинной работы стояла чашка великолепного чая, из которой он прихлебывал понемногу.

Отхлебнет, посмотрит на синеватые змейки пламени, скользящие по добротной сухой древесине аккуратных полешек, еще отхлебнет.

Трудно быть президентом…

Примечания

1

«Игра на вылет», А. Н. Ильин, изд. «Эксмо», 1996 г.

2

Деньги, сами понимаете, старые, после Павловской с ними аферы.

3

Блеф с дамами мало чем отличается от подобного карточного приема. Представишься не тем, кто ты есть на самом деле, похвастаешься между прочим. Помню, что как-то для того, чтоб покорить некую Наташу, я нанял двух ханыг и они на нее напали вечером. А я, естественно, выступил в роли Рыцаря.

4

СИ — специальная информация.

Content

Владимир Круковер
Исполнение желаний

Необходимое пояснение редактора

Книга первая «Божественный» БОМЖ

Вместо эпиграфа и вступления

Желание первое

1

2

3

Желание второе

1

2

3

Желание третье

1

2

3

Желание четвертое

1

2

3

Желание пятое

1

2

3

4

5

6

Желание шестое

1

2

3

3

4

5

Желание седьмое

Книга вторая Порочная материя

Необходимое пояснение автора

Александр Скорынин

Владимир Ревокур

Александр Скорынин

Владимир Ревокур

Александр Скорынин

Владимир Ревокур

Александр Скорынин

Владимир Ревокур

Александр Скорынин

Владимир Ревокур

Александр Скорынин

Владимир Ревокур

Александр Скорынин

Владимир Ревокур

Александр Скорынин

Владимир Ревокур

Александр Скорынин

Шура Трейзин

Владимир Ревокур

Александр Скорынин

Владимир Ревокур

Александр Скорынин

Владимир Ревокур

Александр Скорынин

Примечания