Кирилл Казанцев

Крысиная охота

Нет зверя свирепее человека, совмещающего в себе дурные страсти и власть.

Плутарх

Тишина царила в доме. Лишь секундные стрелки настенных часов с отрывистым шелестом меняли позиции на циферблате. Толстые стены хранили обитателей особняка от порывов ветра и настырного дождя, молотящего по черепице. Боковое окно на галерее было задернуто не полностью — в разрывах туч, осадивших небо, мелькнула луна. Мерклый свет прокрался сквозь прореху в шторах, вырвал из мрака вычурный узор паркета, перила из лакированного дуба, монументальные ступени, сбегающие в холл. Озарилась картина над лестницей: абстрактная мазня, буйство красок, обитатели дома никогда в нее не всматривались. Набежавшая туча заслонила луну, и снова в замкнутом пространстве дорогого коттеджа воцарилась темень.

Скрипнула дверь в глубине второго этажа, послышались кряхтение, шаркающие шаги. На галерею выбралось тело — в халате, в уютных домашних тапках. Мужчина был приземист, нехватку роста компенсировали поперечные размеры. Он остановился, взявшись за ограждение галереи, прислушался. За спиной было тихо, жена не слышала, как он поднялся среди ночи с постыдным намерением прокрасться на кухню и чего-нибудь съесть. А кабы услышала — такой бы вопль подняла. Он запахнул халат и начал двигаться к объекту ночной охоты. Упитанное тело сопя спускалось со ступенек. Почему жизнь так несправедливо складывается? Он — незаменимый в регионе человек, вершитель судеб, инициатор важных процессов в экономической и политической жизни. А в быту находится в полной зависимости от страдающей избыточным весом супруги. Почему большой начальник не может просто поесть? Она вечно твердит: «Анатолий, отойди от холодильника! Ты не должен так много есть! У тебя проблемы с сердцем! Посмотри на себя, разве можно оказывать на него такую нагрузку?» На себя бы лучше посмотрела, уродина! Не жизнь, а реалити-шоу «В постели с крокодилом». Всю жизнь отравила! Вцепилась клещами, висит на шее, как стетоскоп у доктора Румянцева, которым она его постоянно стращает, да еще и командует на каждом шагу. Поставит руки в боки, взор ястребиный, грудь огромная колесом, хоть не смотри. Он частенько задумывался, а если ей грудь проколоть, улетит со свистом? Он спустился с лестницы, перевел дыхание и ехидно хихикнул, представив, как супруга, быстро сдуваясь, уносится, вращаясь, колотясь о стены. «Дорогой, когда ты бросишь эту каку? — ревниво вопрошал на последнем свидании молодой любовник. — Неужели она в постели лучше, чем я? Ну, признайся, милый, как она в постели?» Как, как?! Пока помещается. Что будет через год, неизвестно…

Отдышавшись, он засеменил в южную часть огромного дома. Там находилась кухня. Расстояния, как в тайге, пока доберешься до нужного агрегата, семь потов сойдет. Даже здесь, на первом этаже, он боялся включать свет. Запугала, тварь. Он столкнулся со стулом, кто-то выставил на проход, и почувствовал, как его обуял страх, дыхание перехватило. Вот же черт, что происходит? Темень оплетала со всех сторон, она сжималась вокруг мужчины, давила. Неясные тени сновали по кухне, вихрились. Казалось, кто-то смотрит на него. Может, зря он затеял столь рискованное путешествие с этажа на этаж? В конечном счете благоверная права — ночные трапезы не всегда благотворно влияют на организм. Как и алкоголь — не всегда полезен. Но это нонсенс! В доме никого, кроме хозяина и храпящей наверху хозяйки, это факт. Мгла сгущалась. Он всматривался в пространство. Показались контуры огромного импортного холодильника. Он на цыпочках приблизился к нему. Потекли слюнки, призывно заурчал желудок. Сейчас его, кажется, покормят. Бедные чиновники Российского государства, почему они всегда недоедают? Приложив усилие, он распахнул обе двери в «Сезам» и тоскливо уставился на скудное содержимое агрегата. Кто отпустил домработницу в краткосрочный отпуск? Почему ему не доложили? В огромном пространстве лежали лишь жалкие овощные наборы, брокколи, пекинская капуста, которую он на дух не выносит, галерея баночек с ненавистным кефиром, изобилующим тошнотворными бактериями. Не еда, атипичные элементы питания. Он рылся в упаковках, пыхтя от возмущения. Все несъедобное и надоевшее. Наткнулся на фарш из австралийского мраморного мяса. Поразмыслил, что делать: съесть в сыром виде, пожарить котлеты на скорую руку? Отличное сбалансированное питание. Мысль о том, что второй жизни не будет и рано или поздно придется убить жену, уже не казалась чересчур смелой. Он уже подмерзал перед открытым холодильником — холод оттуда источался нешуточный. Да и за окном не жаркий июль — сентябрь уже кончается. Ладно, нынче понедельник, пообедать он сможет в ресторане напротив обладминистрации, а вот сейчас…

Он потянулся к вакуумной упаковке, в которой разглядел что-то подозрительно красное, предположительно мясо. Упаковка лежала в глубине на нижней полке, пришлось с головой погрузиться в холодильник и вытянуть руку. И вдруг он с ужасом почувствовал, как сзади в него что-то уперлось, замкнулись тяжелые двери, защемив шею. Мужчина задергался, захрипел. Двери сдавили жировой участок, условно именуемый шеей, перехватило дыхание, искры сыпались из глаз. На какое-то мгновение двери приоткрыли, дышать стало легче. Но он не мог отойти от холодильника — держали сзади. Не успел мужчина перевести дыхание, собраться с мыслями, как сила за спиной активизировалась, его втолкнули в холодильную камеру. Что за бред! Проблем не возникло, места в холодильнике хватало. Он уперся во что-то макушкой, поволок его вверх. Под ним трещали и ломались решетчатые полки, продавил одну, за ней другую. Корежились лотки, лопались хрупкие конструкции, содержимое полок сыпалось и давилось. Мужчина стряхивал с себя продукты и не верил, что это происходит в реальности. Быть может, это сон? Он начал дергаться, чтобы выбраться обратно, но тут его схватили за ноги, сложили вдвое, придавили к туловищу. Пронзила острая боль, невозможно было находиться в вывернутом положении. Чиновник задыхался, собрался закричать, но в горле будто вырос противотанковый еж, он только и сподобился что-то проблеять. И снова на него нажали, захлопнулись двери, и в холодильнике погас свет.

Почему он погас?! Боже правый, что происходит? Он завыл от ужаса, затем сделал попытку выдавить дверь — пришлось извернуться, что-то доломать. Но дверь держалась, ее придавили снаружи. На голову что-то потекло — побились яйца, лицо и макушку облепила вязкая субстанция с огрызками скорлупы. Эмоции переполняли. Он навалился на дверь, наплевав на боль, но та и не думала открываться!

— Розочка, любовь моя, ты что затеяла? — заскулил он. — Зачем ты это делаешь? Я хотел всего лишь молочка попить…

Но здравая мысль промелькнула в голове, что супруга у него, конечно, дама бескомпромиссная, но руки не распускает, предпочитает жечь сердце глаголом. Да и не будет она гробить технику ценой в четверть миллиона. Он перестал возиться и скулить, заставил себя замереть и прислушаться. Глухо, как в танке. Но нет, снаружи что-то скрипнуло, донеслось глухое покашливание.

— Анатолий Феоктистович собрался покушать, не наедается, — сообщил мужчина.

— Безобразие, — согласилась женщина. — В такое сложное для страны время… Поставим на максимальную заморозку, дорогой?

— Не получится, — подумав, возразил мужчина. — В морозилку он не влезет, а в холодильной камере температура почти курортная. Впрочем, можно подождать, пусть освежится, голову включит.

Голоса были незнакомые. И тут до чиновника стало доходить, что яйца на голове и скрюченная поза — еще не самое страшное в создавшемся положении. Холод закрадывался в организм и уже потряхивал. Изморозь ползла по коже. Ау него ведь под халатом только трусы и золотой нательный крестик, призванный беречь от неприятностей. Зубы стучали, дрожали конечности, кожа становилась гусиной.

— Что вы делаете, негодники? — захрипел он. — Откройте немедленно…

— Странный человек, — после паузы сказала женщина. — Он хочет, чтобы ему открыли. И не доходит, что если мы это сделаем, то станет совсем невмоготу. Удовлетворим желание человека? Раз уж он выбрал такую нелегкую судьбу.

«Не надо, я потерплю!» — мысленно ахнул затворник в холодильной установке, и какое-то время действительно ничего не происходило. Он превращался в ледышку, снаружи ничего не доносилось. Мужчина свернулся в позу эмбриона, холодные слезы покатились из глаз, он снова тоскливо завыл. Текли минуты… Неожиданно распахнулись двери, и на чиновника наехала черная маска с прорезями для глаз. Это было все, что он успел запомнить. Его схватили за ногу, за грудки, выволокли наружу. Сатанинская сила вознесла его в воздух, куда-то понесла, завертела. Стальной обруч сдавил горло — не продохнуть. Он махал руками, но ни в кого не попадал. После подъема-переворота Анатолий Феоктистович шлепнулся спиной на конфорки электрической плиты. Жуткая боль пронзила в позвоночнике, его придавили к плите. А рядом кто-то мурлыкал, включая на полную мощность конфорки. Плиты нового поколения, в отличие от старых, жарят мгновенно. Не успел он опомниться, как почувствовал жжение через халат. Мужчина задергался, как пескарь на сковородке.

— Терпите, Анатолий Феоктистович, терпите… — кряхтел мужчина, ему прекрасно удавалось работать многотонным прессом. — Сейчас мы вам баночки поставим, после охлаждения организма, уверяю вас, самое верное средство, чтобы не слечь с простудой.

Он бился затылком о соседствующую с плитой разделочную тумбу, искры сыпались из глаз. Уже расползался халат, обугливалась кожа, пахло горелым…

— Яичница с беконом? — со скепсисом прокомментировал приятный женский голос. — Ты уверен, дорогой, что мы это будем есть?

— Не знаю, как насчет есть… — кряхтел мужчина, — но приготовить это блюдо мы обязаны.

— Обрати внимание, у него глаза смотрят друг на друга — это очень редкое биологическое явление. Подумай еще раз — нам нужна глазунья?

Чиновник жалобно мычал, глаза вываливались из орбит. Он не замечал, что в лицо светит фонарь и где-то рядом работает видеокамера.

— Эх, мужчина, вам не угодишь, — посетовал злоумышленник. — Вам то холодно, то жарко.

Затем Анатолия Феоктистовича скинули с плиты на кафельный пол. Боль от раскаленных конфорок сменилась болью в суставах. Когда вернулся дар речи, он заерзал, собрался закричать, но ночной гость уже свалился перед ним на колени, стальные пальцы впились под кожу.

— Нет, Анатолий Феоктистович, так дело не пойдет, так мы эту корову не продадим…

Заскрипела лента скотча, и вскоре измученный чиновник не мог даже шамкать губами.

— Жалко, конечно, что мы лишаем себя обратной связи с государственным аппаратом, но что делать. Своими призывными воплями вы разбудите дражайшую Розу Викторовну, а нам бы не хотелось доставлять неприятности единственному человеку, который может вас построить. Поэтому давайте угомонимся, хорошо? Это и в ваших, и в наших интересах. И не вздумайте сбегать, сучить ногами и все такое. Мы вам их живо переломаем.

Две тени с яйцеобразными головами нависли над чиновником. Он сжался в комок, шумно дышал, затравленно шарил глазами, щурясь от яркого света. Что-то подсказывало потрясенному сознанию, что это не инопланетяне. Потерпевший плохо выглядел — взъерошенный, с опухшим лицом, он судорожно пытался запахнуть халат. И правильно делал — гладкие, изобилующие жировыми складками ноги не могли произвести благоприятное впечатление на будущих зрителей снимаемого видео.

— У вас такой вид, Анатолий Феоктистович, словно вы тепловоз от снега откапывали, — посочувствовал мужчина. — Можете, кстати, не волноваться, у вас здоровое сердце, ваша супруга напрасно тревожится — риск заполучить инфаркт в вашем состоянии ничтожно мал. Хотя кое в чем Роза Викторовна права, вам не мешает заняться спортом и последить за фигурой, здоровенький вы наш. Итак, Анатолий Феоктистович, вот мы и собрались. И что теперь прикажете делать с вами?

— Расстреляем на месте с присвоением имущества? — предложила спутница. — В доме хватит на несколько жизней. И не только нам. А можно мило поговорить, а потом предложить ему сделать себе…

— Хачапури, — усмехнулся мужчина. — Оба предложения, дорогая, имеют право на существование, и мы обязательно их обдумаем. А пока… — он покосился на помощницу, та смотрела в цифровой видоискатель, что не мешало ей контролировать обстановку и вставлять ехидные замечания. — Итак, мы переехали к новому месту работы и очень надеемся, что в обозримом будущем вновь порадуем наших почитателей зарисовками из жизни наших разлюбезных слуг…

Тело беспокойно завозилось и замычало.

— Вы спрашиваете, кто мы такие, Анатолий Феоктистович? А вы еще не догадались? Так думайте же скорее. Мы — страшный сон любого вороватого столоначальника бескрайнего государства — правопреемника Советского Союза. Вы же в курсе, у всех Интернет. Признайтесь, хоть раз вам снился сон, который нынче обернулся явью?

Судя по глазам и побелевшей коже, подобные сны у чиновника были не редкостью.

— Да, с событий в южном городе Кабаркуле прошло всего полтора месяца. Но мы привыкли работать по-стахановски. Кто-то сутками крутит баранку, чтобы заработать лишнюю копейку, кто-то ворует с такой интенсивностью, словно жить осталось неделю. Почему мы должны отдыхать в такое сумасшедшее время? И не питайте иллюзий, Анатолий Феоктистович, перед вами не начинающие последователи и имитаторы, а именно те, что вам снились. Это было лирическое отступление. А теперь мы представляем нашего нового героя. Козякин Анатолий Феоктистович, не столь харизматичный, как губернатор, но весьма влиятельный руководитель регионального министерства промышленности, торговли и развития предпринимательства. Господин министр, так сказать. Двоюродный брат господина губернатора.

— Двоюродивый, — поправила женщина.

— Можно и так, — согласился мужчина, подался к скрюченному телу и принюхался. — Вы в курсе, Анатолий Феоктистович, что от вас пахнет не персиками?

— Нормальная положительная реакция, — пробормотала сообщница.

Чиновник исторг какой-то непонятный звук и замахал ногами, бледная физиономия заблестела от пота. Он быстро выдохся, уронил ноги, начал жалобно скулить.

— Дзюдоизм принял? — удивилась женщина.

Мужчина засмеялся.

— Лежите спокойно, господин министр, а спортом займетесь после того, как мы закончим. Ну, если удастся, конечно. Должен сообщить аудитории, что мы находимся в славном городе Яроволье, центре одноименной губернии, расположенной в шестистах километрах к востоку от столицы нашей Родины. Средняя полоса России, замечательный, без иронии, город, население восемьсот тысяч, составная часть исторического «Золотого кольца». Город металлургов, оружейников, кондитеров, а в последние годы становится еще и центром автомобилестроения, поскольку именно Яроволье выбрали для сборок своей продукции несколько ведущих мировых производителей. В городе проживают замечательные гостеприимные люди, здесь много высших учебных заведений, кующих кадры для отраслей народного хозяйства. Внешне все прекрасно — достижения, свершения, возводятся новые торговые центры, сдаются тысячи квадратных метров жилья. Бесперебойно работает банковская система. Область и руководство на хорошем счету в Москве, сюда поступают немалые деньги, здесь приличный инвестиционный климат. Протестное движение слабое — что, впрочем, говорит не о возросшем гражданском сознании, а о хорошей работе избирательных комиссий и органов, отвечающих за противодействие экстремизму. Проблемы в области имеются, самой важной я бы назвал следующую: все руководство города и области — хорошо организованный преступный клан, прочно вросший в экономику, политику, сельское хозяйство и в обыденную жизнь простых граждан. Ежегодно из экономики Яроволья выкачиваются миллионы долларов и поступают на заграничные счета членов шайки. В чиновничьих кабинетах процветают взяточничество и казнокрадство. На неугодных заводят уголовные дела, прячут за решетку, при этом суд, прокуратура и доблестная полиция выступают единым дружным кулаком. Наиболее неудобные — ликвидируются. Болезни, аварии, несчастные случаи — этим активно занимается специальный полицейский отдел, созданный и функционирующий под личным контролем начальника ГУВД генерал-майора Олейника. Но что мы о других, Анатолий Феоктистович? До генерала Олейника и прочих видных горожан мы еще доберемся, но начнем, извините, с вас. Не входя непосредственно в клан, вы являетесь главным проводником линии местной власти, поддерживаете с правящей верхушкой тесные отношения и являетесь доверенным лицом губернатора, демонстрируя Василию Ивановичу поистине щенячью преданность. Ваш главный конкурент на данном поприще — региональный министр финансов и налоговой политики Бурченко — вашими молитвами устранился еще полгода назад. Сердце не выдержало, чему имеется соответствующая видеозапись, из которой явствует, что вы заплатили заведующему кардиохирургического отделения 1-й городской больницы 48 тысяч долларов. Тайна не за семью печатями, но господин Бурченко не только вам доставлял хлопоты, так что все в порядке. Областное министерство финансов в надежных руках. Выделения денег под контролем. Случай исключительный, раньше вы старались обходиться без мокрухи. Однако потрясает ваше умение красть всегда и везде, Анатолий Феоктистович. О большинстве ваших жульнических операций даже начальство не в курсе. В вашу бытность первым заместителем руководителя регионального управления Роспотребнадзора вас пытались обвинить в получении взятки в крупном размере. Вы выкрутились, но факт имел место. Три года вы получали на банковские счета взятки от руководителей гос. учреждений под видом оплаты работ по совместительству. За взятку в триста тысяч вы предоставили Центру гигиены и эпидемиологии право выдавать платные санитарно-эпидемиологические заключения. СНИИ «Здоровье» вы заключили незаконный контракт, по которому институт получил право проводить платные исследовательские работы по вопросам санитарно-эпидемиологического благополучия населения. На эти деньги вы сделали себе первоначальный капитал, верно? В 2010 году ваше министерство заключило контракт с руководством фирмы «Доравтострой». Фирма обязалась отремонтировать и построить несколько дорог, в том числе кусок федеральной трассы. Необходимость в нормальных дорогах была вопиющей. Но жадность, как всегда, победила. Общая сумма контрактов составила более 600 миллионов рублей. Вы с подельниками решили сэкономить, используя дешевые материалы, старую технику, неверные технологии и грубые отступления от проектно-сметной документации. Руководству фирмы это не нравилось, но вы в банде были главный. Построенные дороги смотрятся жалко, трещат, разрушаются, их уже нужно ремонтировать заново. Бюджету нанесен ущерб в размере не менее 200 миллионов. Вы внушили директору фирмы дать взятку заместителю начальника отдела дорожной инспекции и организации дорожного движения УГИБДД Старостину в виде новенького автомобиля «Ситроен» — за подписание акта приемки нескольких участков дорог. Не глядя, так сказать. Но с этим без проблем, от взяток господин Старостин еще никогда не отказывался. На вас еще шапка не горит, Анатолий Феоктистович? Философия вам подобных ясна: денег в России всем чиновникам хватит, еще немного и на государственные нужды останется. За каждую работу вы требуете откат с подрядных организаций: реконструкция автовокзала — полтора миллиона, строительство торгового центра на Бурьяновской — два с половиной, появление на областном рынке известного йогуртового бренда — четыре. Центральный рынок находится под вашим неустанным патронажем: ежемесячно вам капает не меньше миллиона, и ручеек стабилен, ведь никто не хочет потерять свое рабочее место. Хваленая областная промышленность работает со скрипом, задавленная налогами и поборами, директора вынуждены отказываться от премий и снижать зарплату сотрудникам, чтобы как-то выжить. Вспомним недавний визит национального лидера на местный трубопрокатный завод. «Получаете много?» — отечески поинтересовался президент у рядового станочника широкого профиля. «Пятьдесят тысяч», — с глупой улыбкой отвечает станочник. «Ничего себе», — впечатлился национальный лидер. Реальная зарплата за текущий месяц у станочника Сурикова составила двенадцать тысяч семьсот «грязными», но разве можно такое сказать президенту? Зато соседний металлургический завод продан осетинским товарищам, причем товарищи месяц осаждали ваш кабинет, а когда удалились в последний раз, сумка в их руках полегчала, а на физиономиях цвели блаженные улыбочки. Вы поддерживаете предпринимательство в области, как никто другой. Коммерсанты устали ходить к вам с подношениями. Берете даже телевизорами — скажите на милость, зачем вам столько телевизоров? Вы их все равно не смотрите. Подвал вашего загородного дома на Волынке (да, да, не удивляйтесь, у вас имеется еще один загородный дом) забит под завязку бытовой техникой. И ЧП Волынцева закрыли под надуманным предлогом, так как оно отказалось платить вашим представителям Рязанову и Владимирскому. Предприниматель решил обратиться в суд, но судья Артищева посмотрела на него, как на сумасшедшего. Затем решил пойти в прокуратуру, и в тот же день сгорел гараж с его машиной. Вы устроили невыносимую жизнь строительной организации ЗАО «Энергомонтаж», успешно возводящей бюджетные дома — за отказ возвести вам поместье в живописном уголке на Белой речке — в качестве дополнительной платы в «бюджет области». Теперь предприятие на грани банкротства, директор Осипенко слег с сердечным приступом, и неизвестно, выкарабкается ли…

«Мститель» пристально воззрился на пыхтящего под ногами человека. А тот съежился. Возразить было нечего.

— Не забывая про себя, вы четко выполняете генеральную линию областного «смотрящего» Василия Ивановича Морозова: отнять деньги у богатых и раздать очень богатым. Видно, с целью уменьшения пропасти между богатыми и бедными. Член Законодательного собрания Конюшный Илья Петрович собрал на вас пикантные материалы и обратился с ними в прокуратуру. Нормальный оказался человек, хотя и депутат. Такого «двурушничества» коллеги не потерпели. Практически единогласно, «за клевету и недостойное поведение» народного избранника лишили мандата. А также порадовали уголовным делом — за превышение должностных полномочий и злоупотребление служебным положением. Бывший депутат сидит под подпиской о невыезде и сожалеет о содеянном… Вы очень рады, господин министр, что вам посчастливилось жить и работать на шестой части суши, которая плохо лежит. Здесь столько еще всего не украденного. В другой стране вам пришлось бы сложнее. Но мы явились положить конец вашей деструктивной деятельности. И знаете… — злоумышленник помедлил, голос его зазвучал доверительнее, — на совете племени мы решили, что меры, принимаемые в отношении вам подобных, явно недостаточны. Довольно, натерпелись. От таких, как вы, Анатолий Феоктистович, нужно избавляться решительно и бескомпромиссно — дабы другим неповадно было.

В руке злоумышленника появился пистолет, ствол вдавился в чиновничий лоб, и тот заерзал, испуская упругие волны страха.

— Он хочет что-то сказать, — флегматично заметила женщина.

— А мне не интересно, — фыркнул мужчина, взводя курок. — Хватит с ними нянькаться, дорогая, они того не заслуживают. Им можно злодействовать, а нам нельзя? Завтра беседа с господином Козякиным попадет в Интернет, и его хладный труп, кстати, тоже. Вот тут-то фигуранты и задумаются. Или ты надеешься, что мы еще не заработали на пожизненное?

— Мне без разницы, дорогой. Что бы там ни говорили, что убивать нельзя даже плохих людей, это вопрос дискуссионный. И про торжество закона лучше забыть. Но, может, дадим ему напоследок сказать слово? Посмотри, он уже на мостик встает. Ну, хотя бы из любопытства.

— Ну, хорошо, — подумав, согласился мужчина. — Вам предоставляется последнее слово, господин министр. Сейчас я сниму с вас скотч, но если вы будете кричать, не забывайте про пулю, она уже на выходе. И толку от ваших криков? Поднять вы сможете только жену, но, думаю, мы с ней договоримся.

Послышался резкий звук снимаемого скотча, и слюна полилась по губам и трем подбородкам.

— Не убивайте, бога ради, не убивайте… — забубнил чиновник. — Я сделаю все, что хотите, только не убивайте…

— Все, что хотим? — задумался мужчина. Опомнился, качнул головой: — Нет, Анатолий Феоктистович, решение принято.

— Не убивайте, заклинаю… — чиновник заплакал, как дитя. — Я сделаю все…

— Так вот она какая, золотая рыбка, — пробормотала женщина.

— А также цветик-семицветик и старик Хоттабыч, — усмехнулся подельник. — Ну, допустим, из чисто спортивного интереса. Вы разжалобили наши черствые сердца, Анатолий Феоктистович. Как насчет традиционных трех желаний? Выполняете беспрекословно, и мера наказания теряет приставку «высшая». Согласны?

— Да… да… — мямлил чиновник.

— Дорогая, подай, пожалуйста, радиотелефон, он стоит на обеденном столе. Спасибо. Итак, господин министр, до нас дошли сведения о вашей нетрадиционной ориентации, которую вы всячески скрываете. Это бывает, во второй половине жизни человек прозревает и перестраивается. К черту этих баб, от них одни дети, верно? С нашей стороны было бы неправильно позорить вас и выставлять напоказ. Человек имеет право тыкать свои атрибуты, куда ему вздумается, но только не в малолетних и исключительно по согласию. И чтобы никакой пропаганды — в данном случае мы согласны с властями. Но ваш случай отягощен инцидентом. Ваш дружок — смазливый студент академии госслужбы Перевязов Александр, к которому вы воспылали прямо-таки нечеловеческой страстью. В один из вечеров, посвященных любовным утехам в арендованной квартире на окраине города, куда вы прибыли без охраны, вас случайно застукала девушка на лестничной площадке. Тоже студентка — из академии водного транспорта. Стыд и срам. Возможно, она не знала вас в лицо — подумаешь, парочка голубых слилась в трогательном прощании. Разве знают простые граждане всех государственных воров? Но вы занервничали, раздали инструкции своим клевретам. Наутро девушка до места учебы не дошла. Ее подкараулили в подворотне и жестоко избили, проломив череп, пострадавшая в коме. Если очнется, вряд ли что-то вспомнит. Так что ваша пагубная страсть — дело уже не личное, а общественное. Сейчас вы позвоните своему ненаглядному и решительно заявите, что между вами все кончено. Вы нашли другого. А будут попытки продолжить отношения — не забывайте, Анатолий Феоктистович, за вами непрерывно наблюдают. Звоните — ваш голос не должен дрожать.

Камера снимала, как подобие человека набирает номер, дожидается, пока в трубке отзовутся, и худо-бедно справляется с поставленной задачей. Александр рвал и метал, обливался горючими слезами, умолял назвать причину такого ужасного решения.

— Бедный мальчик, — сокрушенно вздохнула соучастница преступления. — А он решил, что уже весь в шоколаде. Беззаботная сытая жизнь, хорошие отметки, отличная карьера по завершении учебы…

— Усложняем задачу, — сказал мужчина. — Желание номер два. Не кладите трубку, господин министр. Сейчас вы позвоните вашему шефу Василию Ивановичу и чистосердечно признаетесь, что вы не такой, как все, и вам очень жаль. Вы глубоко раскаиваетесь и просите Василия Ивановича подписать прошение о вашей немедленной отставке. Лично нам безразлично, куда вы суете свои рудименты, но в свете последних решений партии и правительства — это не очень здорово. Не сомневаюсь, что он подпишет. Незаменимых нет. Смелее, Анатолий Феоктистович, у вас получится, вы же мужчина со стержнем.

— В каком это смысле? — удивилась женщина.

— Не в том, что ты подумала. Вперед, господин министр, и не забывайте — первое возражение или неэтичное слово в наш адрес, и скучающая пуля — ваша.

Рыдающий чиновник, стоя на четвереньках, набирал номер, пальцы срывались. А когда губернатор отозвался и разразился возмущенным басом, дескать, что за херня посреди ночи, чиновник начал мощно заикаться.

— Василий Иванович, это К-к-козякин… П-простите, что звоню в т-такое в-время, но тут т-такое дело…

— Не боишься, что губернатор почует неладное и отправит сюда спецназ? — шепнула женщина.

— С какого перепуга, солнышко мое? — отозвался мужчина. — Власти не знают, что мы в городе. А иначе бы, конечно, среагировали. Василий Иванович должен проснуться, озадачиться — мол, что это было? Хорошенько подумать, все проанализировать. Возможно, перезвонить своему министру. Допускаю, что он неглуп, и идея про спецназ может возникнуть. Но даже если так, сколько времени нужно спецназу, чтобы добраться до Васильково и оцепить его? Минимум полчаса. А мы уже уходим.

Министр что-то бубнил. Губернатор переспрашивал, тот снова бубнил. Слушать это было противно. «Мстители» терпели — это было не самое противное, что приходилось выслушивать в этой жизни.

— Толян, ты с дуба рухнул? — отчетливо донесся голос высшего должностного лица субъекта Федерации. — Чё за херню ты тут сморозил?

Но министр продолжал бубнить — особенно после того, как ствол уперся ему в висок, и указательный палец выбрал люфт спускового крючка.

— Вы справились, Анатолий Феоктистович, — одобрил мужчина. Трубка телефона вывалилась из трясущейся руки, и под министром образовалась лужа. — На троечку, но справились. Ну что ж, подсудимый, если вы справились с двумя первыми заданиями, то справитесь и с последним. Оно не сложное, физических усилий не требует. Итак, наступает понедельник. На работу вы сегодня уже не идете. Да и правильно, понедельник — не самый лучший день для начала рабочей недели. Давайте посчитаем ваше движимое и недвижимое имущество. Два загородных дома, не считая незаконченного третьего, две хорошие квартиры в Яроволье, пять машин — два «Мерседеса», «Ягуар», «Камри» и почему-то розовый «Витц», в который вы пытались затолкать свою жену, но ничего не вышло, а машинка чуть не лопнула. Недвижимость за рубежом, включая скромный домик в Палм Бич, Флорида, и аналогичный особнячок в курортном местечке Коста де ла Луз, Испания. На ваших счетах аккумулировано порядка десяти-двенадцати миллионов долларов. Сейчас вам будет предоставлен список, который вы до утра можете внимательно изучить. Это детские дома, детские сады, парочка сиротских приютов, несколько больниц и ряд благотворительных организаций, включая фонд помощи детям, страдающим заболеваниями центральной нервной системы. Надеюсь, вы понимаете, к чему я клоню?

— Господи, только не это, пожалуйста, только не это… — забубнил чиновник. — Все, что угодно, только не это, я не могу…

— Тогда прощайте, — сказал мужчина, и в спусковом механизме что-то хрустнуло.

— Вот это жадность, — восхитилась женщина. — Жизнь готов отдать, лишь бы не делиться.

— Нет, нет, не стреляйте… — выдавил чиновник. — Я все сделаю!

— Мы так и подумали, — усмехнулся мужчина. — Вот утром и займитесь. За вами будут наблюдать. Все очень просто, господин министр, вам не нужно думать, все цифры расписаны. Возможно, вам останется одна городская квартира, хотя и не факт. Но ничего, и на паперти люди живут. И это не просто угроза, Анатолий Феоктистович, вас достанут, куда бы вы ни спрятались. И чем скорее вы раздадите нуждающимся имущество и деньги, тем лучше для вас. Кстати, забыл сказать, что убьют вас не сразу, сначала будут долго пытать…

Внезапно «мститель» вскинул голову и застыл. В серой мгле прорисовывался напряженный силуэт. Встрепенулась женщина, прервала съемку. Он приложил палец к губам. Она пригнулась и беззвучно подбежала к окну. Насторожился чиновник, но воспрянуть не успел, мужчина нагнулся, сжал ему что-то под ключицей, и тот взбрыкнул, прежде чем замереть. Он подбежал к соседнему окну, отогнул штору. Оба всматривались в ночную мглу, окутавшую сад. Дождь прекратился. От земли поднимался туман, его завихрения расползались по смородиновым кустам, по охапкам отцветшего клематиса. В воздухе зависла плотная дымка.

— Никитушка, если тебе кажется, что тут кто-то есть, то тебе не кажется, — глухо прошептала девушка. — Я тоже это чувствую.

— Фигня какая-то, — отозвался Никита. — Я слышал, как треснула ветка. Ксюша, мы слишком остро реагируем на посторонние звуки. После звонка губернатору прошло пять минут, они не успели бы прилететь даже на истребителе.

— Не спорю, Никита, это что-то другое. Нехорошо как-то, нам нужно выбираться.

— Дай мне камеру, — попросил Никита.

— Черт, смотри… — передавая камеру, женщина застыла на месте.

В туманной дымке материализовалось тело. Качнулся смородиновый куст, вздрогнул соседний, что-то прошмыгнуло к двери. Звякнул металл. Слева показался еще один силуэт, он перебирался на корточках куда-то за угол.

— ОМОН… — ахнул Никита. — Или спецназ. Нас кто-то сдал, Ксюха! Свои же сдали, вот же блин… Пошли, любимая, будем уходить!

Он схватил подругу за руку. Они перепрыгнули через неподвижное тело и на цыпочках помчались из кухни. Прошли через проход под лестницей на заднюю сторону дома, через два изгиба мимо гостевой спальни и гостиной была терраса в неухоженный задний сад, до которого у чиновника еще руки не дошли. Никита затормозил — он уже слышал, как за дверью накапливается неприятель, приглушенно бубнят мужчины. «Синхронно будут врываться, — возникла неприятная мысль. — Спереди, сзади, может, еще где-то! Да что же творится-то, дорогие россияне…»

Он поймал разогнавшуюся девушку, обнял ее. На него смотрели большие возбужденные глаза. Они блестели в темноте, и от тоски защемило под лопаткой, дышать стало трудно. Вот же влипли!

— Спокойствие, дорогая, только спокойствие. Из каких мы только неприятностей ни выбирались.

— Прости, Никитушка, но только не из таких… — голос девушки задрожал. — У нас всегда имелся план «Б» на случай непредвиденных обстоятельств. У нас имеется сегодня план «Б»?

— Конечно! — он чуть не вскричал, но вовремя опомнился.

Какой, на хрен, план «Б», если он даже план дома толком не изучил?! В окна не выйти, повсюду решетки. Но на втором этаже, если память не подводит, решеток не было. Он поволок ее обратно, к лестнице, и очень вовремя. Атакующие решили действовать одновременно. С треском вылетела входная дверь. В щепки разнесло заднюю — использовали маломощное взрывное устройство направленного действия. Лопнула решетка на окне в гостиной. Дом наполнился топотом, криками. А Никита и Ксюша, как зайцы, прыгали по задней лестнице на второй этаж…

В душе творилось что-то апокалиптическое. Надо же так вляпаться! Вероятно, сигнал о появлении в данном квадрате «особо разыскиваемых» персонажей был получен не десять минут назад. Им дали выполнить часть работы, не спешили с атакой. Почему? Да какая разница! Он схватил подругу за шиворот, когда она чуть не бросилась к галерее. Там их расстреляют, это точно. В отличие от Никиты, Ксюша вообще не смотрела план дома. Он метался в возбуждении. Эх, минутку бы покоя, чтобы хорошенько подумать. Рядом балкон, но спрыгнуть вниз не вариант — их обложили явно не дилетанты. Все окна под контролем. А первый этаж уже наводнили бойцы специального подразделения — кричали, матерились. Споткнулись о чиновника — прошлись по всей амальгаме. Уже помчались наверх…

Распахнулась дверь, и Никита отшатнулся от неожиданности. В коридор вывалилась растрепанная пышнотелая особа в длинной ночной рубашке. Не красавица, конечно, но обладающая некой монументальной грацией. Тонкая натура — если на весы не ставить. Женщина была до предела возмущена. Что происходит? Что за гром небесный? Где ее муж? Обнаружив колышущиеся тени, она вскричала от страха и негодования. Попятилась.

— Анатолий, ты что творишь? — она осеклась.

— Мадам, ну, как вы можете?! — возмутился Никита. — А ну, немедленно уйдите! Разве вы не видите, что здесь проводится спецоперация?! Спрячьтесь у себя в спальне!

Неожиданно в голове Никиты блеснула мысль. По словам бывшей домработницы, уволившейся по причине склочного характера работодателей, из санузла в хозяйской спальне теоретически можно выбраться на крышу. Западня? Но куда еще бежать, как не в западню?!

— Женщина, подвиньтесь, чего вы тут стоите, как на базаре? — он оттолкнул обалдевшую матрону, зашвырнул в хозяйскую спальню Ксюшу и сам запрыгнул внутрь. Некогда извиняться, расшаркиваться, брать заложников. Они мигом влетели в темный санузел. А ОМОН уже топал по второму этажу. Никита шлепнул по выключателю. Отлично. Типичная западня. Санузел изгибался буквой «Г», за углом имелись ванна и окно с обычным стеклопакетом. А в предбаннике шкафы, фарфоровый унитаз. Снаружи взревела рассвирепевшая горилла — достопочтенная Роза Викторовна бросилась на таран. В отличие от мужа, у женщины хватало стойкости и мужества. Никита успел замкнуть шпингалет, как в дверь долбанули, словно стенобитным орудием. Шатнулась рама с косяками, но дверь и запирающее устройство выглядели прочными.

— Ксюха, кокну, что там? Да шибко не высовывайся и маску не снимай… — он подметил, как изящная фигурка в мешковатом «защитном» облачении метнулась за угол, асам схватился за ближайший шкаф и принялся его ворочать. Отчаяние утраивает силы! Громоздкая конструкция рухнула под дверь. А та сотрясалась от ударов. «Оставить проблему за дверью?» — кажется, так сказал бы психоаналитик? Но они ведь не считали, что везение бесконечно? Он поднатужился, поволок второй шкаф. Достопочтенную Розу Викторовну остановил бы и один, но вот взбесившийся спецназ…

— Никита, здесь высоко… — ахнула за углом Ксюша. — Что делать? Горящую смолу будем лить?

Адреналин так и хлестал. Он где-то слышал замечательную фразу: жизнь дается только раз, и прожить ее нужно так, чтобы повторно не хотелось. Ну, что ж, пусть не вся жизнь, но короткий ее отрезок был прожит ярко и не зря. Но они еще поборются! Второй шкаф с мерзким скрипом повалился рядом с первым.

— На крышу, родная, на крышу.

А бойцы уже были в спальне. Голосила супруга министра, используя все возможности русского языка — крыла людей, хозяйничающих у нее в ванной, крыла сотрудников спецподразделения, топчущих ее ковры. Она это просто так не оставит! У ее мужа положение! Что за бардак! Бойцы уже рвали дверь, долбились в нее прикладами. «Взрывать не должны, — опасливо подумал Никита. — Это уже чересчур в министерском-то доме…» Он обернулся. Ксюша выбралась наружу, в помещении остались лишь ноги. А рама проема уже шаталась. Послышался выстрел в замок, но дверь открывалась внутрь, ее держала перевернутая мебель. Сыпалась штукатурка, со звучными шлепками отскакивали и бились плитки кафеля. Поколебавшись, Никита вскинул ствол к потолку и дважды надавил на спуск. Уши заложило. За дверью кто-то поскользнулся… Но поводов для веселья оставалось все меньше. Замешательство продлилось недолго. Он шмыгнул за угол, бойцы открыли ураганный огонь по двери. Хорошо, что помещение изгибалось, а пули не имеют свойства летать за угол. Свинец крошил стену, порвалась труба, подведенная к унитазу, хлынуло на пол. От унитаза отлетали куски фарфора, он покрылся трещинами, лопнул. А Никита уже мчался в обход ванны, запрыгивая на подоконник. Окно располагалось в углублении — в толще кирпичной кладки. Ксюша стояла на коленях у самого края, приподнялась, схватилась за что-то наверху, подтянулась. Никита вывалился наружу, обхватил ее ноги, помог их забросить наверх. Сам вцепился в покатый срез кровли, перебросил тело, втиснул пальцы в зазоры между черепицами. Прилепить их могли бы и основательнее — плитка отскочила, он с ужасом почувствовал, что скользит вниз. Правая нога уже свалилась со ската, он зацепился за углубление сбитыми в кровь пальцами, начал подтягиваться, отдуваясь от усердия…

— Они на крыше! — истошно завопил боец, разглядевший его в клочьях тумана. А внутри уже что-то грохотало, спецназ прорвался в ванную комнату и усугублял разруху.

— Никитушка, только не геройствуй, — умоляла откуда-то сверху Ксюша. — И не лезь под пули, я тебя очень прошу! Яне вынесу, если тебя не станет, так и знай! Пусть нас посадят в тюрьму, мы переживем, мы оттуда сбежим, только не давай им нас убить.

Это точно, в жизни всегда есть «вместо подвига». Загвоздка лишь в том, что если местные власти знают, на кого проводят облаву (а они, конечно, знают), то в живых не оставят. Спишут на попытку к бегству, будут потирать ладошки и мерзко хихикать. Он вцеплялся в клятую черепицу чуть не зубами. Ножки Ксюши в немарких кроссовках уже елозили наверху, она добралась до конька крыши, подтянулась, хватаясь за мачту телевизионной антенны. Мачта гнулась, но не ломалась. И вот уже девушка скорчилась на узкой ленточке, опустилась на корточки, подалась в туман. Слава богу, что еще не светало. Никита уперся носком в подвернувшийся выступ, подался вперед, хватаясь за антенну. Узкая штанга переломилась, посыпались нанизанные элементы, но он уже держался за конек. Перевернулся — в тот момент, когда спецназ, пробившийся через ванную, бросился покорять еще не покоренные плоскости. Проворный боец, забросив за спину автомат, вскарабкался на крышу… и глухо вскричал, раскаявшись в своей расторопности. Никита, словно копье, метнул в него антенну. Сложная конструкция с «хвостовым оперением» рассекла воздух и вонзилась спецназовцу в бронежилет. Боец потерял равновесие, выронил положенный по статусу «Кедр» и заскользил вниз. Ноги провалились в бездну, он схватился за карниз, оглашая ночную хмарь сочными высказываниями. Пальцы разжались — прозвучал короткий, но берущий за душу вопль, тело шмякнулось о землю. Все в порядке, пара сломанных конечностей. «Теперь мы их точно разозлили, — пронеслась неутешительная мысль. — Будут бить на поражение…»

Придерживая видеокамеру в поясном чехле, он вскарабкался на конек, а Ксюша из тумана уже протягивала ему руку и просила:

— Никитушка, давай сюда, бежим…

Они балансировали, как эквилибристы на канате. Короткими шажками добрались до какого-то барьера, затаились. Второго смельчака, желающего погулять по крыше, пока не было. Но шум под крышей царил такой, словно там столкнулись несколько полицейских подразделений и крупно повздорили. Впрочем, бойцы из ванной комнаты продолжали пакостить — на крышу не лезли, но выставляли стволы и разражались лающими очередями, не щадя патронов. Они могли себе позволить не рисковать жизнью — враг окружен, путей отхода нет.

«Улететь бы сейчас…» — тоскливо думал Никита, глядя в хмурое небо и сжимая холодную руку девушки.

— Дорогой, я, конечно, не сторонница поспешных капитулянтских решений, — зашептала Ксюша. — Но, может, сдадимся? Расстреляют или нет — это еще бабушка надвое сказала, но на крыше нас точно поубивают. А если с тобой что-то случится, впрочем, об этом я уже говорила…

Он обнимал ее дрожащее тельце. Тоска превращалась во что-то всеобъемлющее. Какая тварь их сдала? Из местных жителей в планы «мстителей» были посвящены пятеро… нет, шестеро, если считать того навязанного Кириллом полицейского. Бессмысленно на что-то рассчитывать. Если убьют не сразу, то убьют потом, а если не убьют потом, то запрячут так глубоко, что мысль о побеге превратится в розовую мечту.

— Давай позднее с этой мыслью переспим, хорошо, милая? Посмотрим, что у нас на «верхней палубе»…

Крыша особняка господина министра имела сложную конфигурацию. Скаты располагались перпендикулярно, в стороне вычерчивалась башенка с имитацией слухового окна. А если не имитация, то спецназ до этого отверстия пока не добрался. Они переползли через вздутие по рубероиду и вновь карабкались по скату, подгоняемые выкриками и рваными автоматными очередями. Снова появился поперечный конек, они перевалились на другую сторону, когда спецназ под окрики командиров осмелел и вновь полез из ванной комнаты. Подтянулся боец, другой прикрывал его огнем, насыщая свинцом затянутое тучами небо. Орал командир, обзывал своего подчиненного слепой кишкой, призывал не изводить боеприпасы.

— Будут сопротивляться, живыми не брать! — гаркнули внизу, и спецназовцы, рассредоточившиеся по кустам, одобрительно загудели.

«Как это мило», — с грустью подумал Никита. Прибыло новое распоряжение — смелее первого? Ксюша возмущенно запыхтела. А они уже сползали с наклонной плоскости, сдирая пальцы, разрывая одежду. В северном крыле крыша имела плоский вид. Ровная четырехугольная площадка, ограниченная полуметровой кирпичной загородкой — идеальное место, чтобы разместить небольшой садик и зону для отдыха. Они скатились на площадку, стали лихорадочно озираться. В запасе минута — ровно столько нужно смельчакам, чтобы проползти по их проторенной дорожке. А потом — нашпигуют свинцом по самое горло. Никита вертелся, как волчок. На западной стороне почти вплотную подступали рослые тополя в количестве двух штук. Он побежал туда, глянул через край. На задней части под домом были кусты, бледная ленточка гаревой дорожки, и несуразные деревья, срубить которые чиновник почему-то не торопился. Виднелся изгиб забора — трехметровая кирпичная изгородь в этом месте располагалась сразу за тополями — небольшой прямой участок, а далее изгибалась к западу, повторяя излучину речушки, протекающей за владениями министра. Узкая, но бурная и глубокая, изобилующая омутами Бурлинка, заросшая ивами на западном берегу, а здесь, на восточном — голый каменистый обрыв. Река совсем рядом, там свобода. Но как туда добраться? Он поступил благоразумно, что не высовывался, под домом копошились люди. Они теперь везде, по всему периметру. Нужно их отвлечь, но как?!

— Никита!!! — завизжала мечущаяся по крыше Ксюша.

Он развернулся, вскидывая руку с пистолетом. Добрались, ловкачи. Над коньком уже мерцали головешки. Задыхаясь от волнения, он выстреливал пулю за пулей. Не по людям, ниже. Разлетались черепицы, кричали спецназовцы. Им и в голову не приходило, что Никита не собирается никого убивать. Головы пропали, тела покатились по скату на обратной стороне. Придут в себя, перестроятся, снова полезут. На раздумья секунд пятнадцать. В голову что-то пришло. Но как пришло, так и ушло. Ну, уж нет! Он схватился за сбежавшую мысль, как за хвост несущейся кобылы. Последняя изюминка… тьфу, соломинка! Никита бросился к кирпичному ограждению на восточной стороне, свалился на колени, перегнулся через край. Ночная муть уже рассасывалась, но туман не сдавался, стелился по земле замысловатыми кольцами, под его лохмотьями что-то шевелилось, угрожающе вздымалось.

— Получайте, суки! — с надрывом вскрикнул Никита, вбил в «Стечкина» свежую обойму и принялся палить вниз — по крыше беседки, по лавочке с чугунными ногами, по обтекаемому резервуару для хранения воды.

И снова вспыхнула неразбериха. Вопили спецназовцы — кто-то грозно, кто-то испуганно (но у всех выходило схожими непечатными оборотами). Кто-то топал по дорожке, стреляя вверх. Но Никита уже сделал, что хотел, отпрянул от ограждения, напряженно вслушивался. Люди гомонили практически везде. Есть! Бойцы, окопавшиеся на западной стороне, подверглись ажиотажу, кинулись на выручку своим товарищам — несколько человек грузно топали по дорожке, огибающей здание. Пора! Ксюша сидела на корточках, смотрела на него огромными прозревшими глазами. Он схватил ее за руку, но она все поняла, вырвалась. Не говоря ни слова, они помчались на заднюю сторону, встали на ограждение…

Два тела отделились от крыши, застыли на мгновение и рухнули в гущу переплетенных ветвей. На дворе 24 сентября, осень в разгаре, деревья осыпались, но на этом тополе-долгожителе листвы еще хватало. Никита ухватился за толстую ветку, почувствовал убийственную боль, руки чуть не выбило из сухожилий, но удержался. Подтянулся, обвив ногами ветку. Ксюша возилась где-то над ним, пыхтела, перебиралась поближе к стволу. Сыпалась листва. Он тоже начал совершать поступательные движения, уперся пяткой в ствол. «Что-то получается», — возникла радостная мысль в голове. По ним никто не стрелял, не орал под деревом…

— Ты в порядке? — прошептал он.

— Черт, за сучок зацепилась! — Над ним энергично тряслась ветка. — Не пускает, зараза…

Ксюша извернулась, извлекла из поясной сумки складной ножик. Раскрыла его, стала резать одежду. Но лезвие не выдержало, переломилось. Она зашипела в расстроенных чувствах, дернула рукав, оторвав его с мясом.

— Ничего, дорогая, все, что ни делается… — пошутил Никита.

— Делается в Китае, — отрезала Ксюша. — О, боже…

Они застыли. На крыше галдели и топали люди. Бравый спецназ преодолел последнее препятствие и оккупировал площадку, опоясанную барьером.

— Товарищ капитан, здесь никого нет! — как-то обиженно взвыл боец.

— Я тебе дам, никого нет!!! — взревел командир с северного торца здания. — Они там, внимательно смотрите!

— Товарищ капитан, здесь какой-то люк! — воскликнул наблюдательный спецназовец, освещая кровлю фонарем. — Он вроде бы заперт, сейчас мы его вскроем.

Крышка люка была отличным средством отвлечения. Несколько мгновений форы, он обхватил покрепче ствол, утвердился коленом на основании мощной ветки. Ксюша сползла ему в объятия, крепко обхватила за талию.

— Смещайся на другую сторону… — шепнул он, хватаясь за сучок, оставшийся от сбитой ветром ветки.

Они переползали на западную сторону развесистого тополиного хозяйства. Сучья царапали кожу, рвали одежду. Картина за охапками листвы представала не очень-то радужной. Они уверенно держались. Но спуститься ниже было проблематично — особенно без шума. До основания следующей ветки было далековато. А в нескольких метрах под ними из полумрака вырисовывался гребень кирпичной стены. Теоретически можно до него допрыгнуть (вот только как удержаться на гребне?). Далее — пусто, камни, фрагмент скалы за комьями глины. Под обрывом река, и видно невооруженным глазом, как вода под обрывом закручивается в водоворот, а течение его опасливо огибает, уносится на север. Из воды торчали коряги, заклиненные стволы упавших деревьев…

Мысленные подсчеты не радовали. По «оси абсцисс» до забора метра два, по «оси ординат» — не меньше трех…

— Никита, даже не думай, — испуганно молила Ксюша, понимая, что творится у него в голове. — Мы с тобою, конечно, люди отчаянные, но такая экстремальная акробатика — это уже слишком. Переломаемся к чертовой матери. Давай уж посидим, подождем, может, само рассосется…

«Заметят», — обреченно думал Никита. И словно подтвердил его выводы вопль с крыши:

— Товарищ капитан, это хрень какая-то, а не люк! Он заварен, им не пользуются!

— Идиоты вы, парни! — взревел белугой командир. — Там же деревья вплотную к зданию! Стреляйте по деревьям, они там!

— Ну, все… — обреченно вымолвила Ксюша, прижимаясь к Никите. Обвила его руками, загородила собой. Не успел он возмутиться, как пространство огласил грохот топающих подошв, беспорядочная стрельба огласила округу и соседний тополь заходил ходуном, затряс ветками, сбрасывая листву и мелкие сучья. Еще мгновение, и бойцы перенесут огонь…

— Пошли, родная, — выдохнул Никита.

И снова две фигуры, оттолкнувшись от дерева, устремились в полет. Молчать уже не было сил — они кричали, наполненные адреналином, отчаянно веря, что эти крики помогут. Пробились через ворохи листвы, контактируя с кирпичной кладкой, жестокий удар чуть не выбил дух, жуткая боль почувствовалась в отбитых пятках. В глазах потемнело, Никита чуть не потерял сознание. Удержаться на гребне было невозможно, как ни балансируй, законы физики всегда не на твоей стороне. Срывалась нога, он практически уселся на шпагат, пропорол бедро, растянул связки, а инерция волокла вперед, он уже кубарем катился с забора. И лишь в последний миг, рыча от боли, ломаясь, как соломенное чучело, он извернулся на девяносто градусов, забросил руки на гребень и как-то удержался…

Он не помнил, как спрыгнул с забора и как перемещался на пышущих жаром конечностях. Потерял пистолет, да и бес с ним, он исстрелял обе обоймы. Не в этом дело. Другое заставило его очнуться и ужаснуться. Они с Ксюшей слетели одновременно. И у Ксюши поначалу выходило гладко. Легкая, гибкая, как молодой стебелек, она долетела до кромки ограждения, сгруппировалась, чтобы не повредить ноги, оттолкнулась от гребня и, сделав кувырок головой вперед, покатилась вниз. И снова приземлилась на ноги. Но развила такую инерцию, что не смогла остановиться. Споткнулась о камень, снова кувыркнулась, ударилась виском, покатилась дальше, отчаянно пытаясь затормозить. Но обрыв был уже рядом. Когда Никита включился, она уже пропадала за обрывом, оглашая пространство жалобным стоном. Жар ударил в голову, он не верил своим глазам. Бред какой-то. В голове что-то взрывалось, как на складе с пиротехникой. Хромая, он ковылял к обрыву. А спецназ за спиной голосил на все лады, бойцы подсаживали друг друга, лезли через забор — этого он тоже не замечал. Голосил командир: «Взять живым, он без оружия!» Никита доковылял до обрыва, потрясенно уставился вниз. Под ногами бурлил и закручивался водоворот. Гиблый омут, страшное место, где властвует водяной. Поодаль — груды коряг, какой-то мусор… Но вдруг отчаянным рывком Ксюше удалось вынырнуть! Он увидел, как левее спирали возникла голова в порванной маске. Она сопротивлялась, била руками, поднимая тучу брызг.

— Никита, помоги! — различил он сдавленный стон. Девушка взмахнула руками, сил сопротивляться уже не было. Голову потянуло к центру водоворота, закрутило, поволокло на дно…

Выйдя из оцепенения, он заспешил на помощь своей возлюбленной. Шагнул вперед, чтобы прыгнуть. Но толпа уже догнала Никиту, жилистый спецназовец вырвался вперед, прыгнул ему на спину. Никита устоял, расставил ноги, согнулся в три погибели, сделал толчок, и боец, громыхая доспехами, перелетел через него, покатился с обрыва. Но не плюхнулся в водоворот вслед за Ксюшей, уцепился за торчащий из обрыва толстый корень, повис, выронив автомат. И только Никита бросился вниз, как на него опять навалились, теперь уже двое, принялись растягивать, как эспандер. Он рухнул на колени, чем привел их в замешательство. Одному влепил кулаком под ребро, второму треснул локтем. Сила появилась необычайная! В голове крутилось лишь: «Да пропустите же, дайте пройти, девушка тонет!!!» Двое отвалились, но уже летели следующие. Он не успевал. Ладно, сами напросились. Никита увернулся от приклада, летящего в голову, отправил кулак и куда-то попал. Качнулся, когда второй приклад ударил в печень. Но он еще не сломался! Наивный парень, собрался кулаком его достать. Но у него же руки свободные. Никита проделал вольт, уходя от удара, перехватил атакующую конечность — в запястье и под мышкой. Резко развернул бойца на сто восемьдесят, тот и опомниться не успел, как левая рука Никиты уже обхватила его предплечье, создавая жесткий стержень, рука переломилась в локтевом суставе, и боец так взревел, что остальные как-то замешкали. Он оттолкнул его, но упустил момент, когда один из бойцов подразделения оказался у него за спиной — от тычка в затылок сознание захлопнулось, как крышка люка. Он зашатался, руки еще работали, но голова уже нет. Его повалили на землю, стали пинать с остервенением…

Не любил Григорий Алексеевич Олейник носить свой генеральский мундир. С одной стороны, ему нравилось, что он генерал-майор, а не какой-нибудь банальный полковник (и уже три года, как не банальный полковник!), но все равно не любил. Надевал от силы раза три-четыре в месяц. Слишком маскарадно, что ли. У одних вызывало усмешку, у других раздражение. Да и мишенью себя чувствовал в этих регалиях. Вот и сегодня, в понедельник 24 сентября, он сидел в своем кабинете, одетый в добротный партикулярный костюм, и просматривал свежие сводки. Григорию Алексеевичу было сорок девять лет, из которых двадцать семь он посвятил обеспечению законности и правопорядка в стране — в основном на руководящих должностях. Статный, сухощавый, ростом выше среднего, в меру вспыльчивый, обладающий тяжелым проницательным взглядом, живым умом и сообразительностью — он соответствовал своей должности, как никто другой в этом шумном городе. В октябре будет ровно три года, как Григорий Алексеевич исполняет обязанности начальника Главного управления МВД России по Яровольской области. И настолько врос он в свою работу, что кем-то другим себя уже не представлял. Рядовая биография для человека такого уровня: родился на Алтае в семье потомственных инженеров, отслужил армию во внутренних войсках, охраняя исправительное учреждение под Вологдой. После армии остался в Вологде, закончил местную школу милиции, несколько лет трудился инспектором уголовного розыска в районном РОВД. И, поймав удачу за хвост, в 95-м он возглавил упомянутое отделение. Окончил Академию МВД и тут же получил назначение на должность заместителя начальника Управления уголовного розыска УВД Яроволья. Работал, не покладая рук, молотил, как проклятый, не щадя живота, и вот в 2003 году он уже заместитель начальника областного УВД, обрастал связями, влиянием, заводил нужных друзей, чтобы в один прекрасный день… И этот день настал в 2009-м, когда указом Президента Российской Федерации Г. А. Олейник был назначен начальником Главного управления внутренних дел области, и одновременно ему было присвоено звание генерал-майора. На первом же совещании он заявил бескомпромиссно: довольно бардака, товарищи, работать будем по-новому. Старый лозунг областной милиции «Грабить и бездельничать» извольте отправить в топку и водрузить новый: «Служить и защищать». А уж кому служить и кого защищать, он разжевал отдельно, а именно с руководством каждого структурного подразделения, доводил, так сказать, до сознания людей новые правила нелегкой службы…

Он морщился, читая сводки и докладные. Подчиненные проявляли чудеса безграмотности, и это в стране с обязательным средним образованием. Действительно, стоит ли утруждаться, в мире столько вещей, которых лучше не знать — орфография, например, пунктуация. А еще русские люди, называется. До сведения генерал-майора доводили, что снова оппозиция в лице отдельных недобитых товарищей пытается под него копать. В Интернет вбрасывались материалы, в которых утверждалось, что начальник ГУВД Олейник симпатизирует националистическим идеям, покровительствует скинхедам, спустил на тормозах несколько убийств гастарбайтеров, в которых явно присутствовал националистический след, и недолюбливает евреев. Надо же, новость. Григорий Алексеевич усмехнулся. Пока он беззаветно служит правящей партии, обвинять его в национализме просто глупо. А то, что покровительствовал убийцам — надо доказать. А пока не доказано — типичная клевета, преследуемая уголовным законодательством. Материал был вброшен в мировую сеть с сервера государственного университета — правильно, откуда еще? Пусть люди там работают, ничего ужасного пока не происходит…

Григорий Алексеевич закурил, откинул голову и закрыл глаза. Настроение в утро понедельника было «умеренно отличным». В пятницу возглавляемое им управление хвалили на коллегии МВД. Кривая преступности в городе и области резко идет на спад. Уличную преступность одолели, осталась кое-где «переулочная». Как хихикал в сауне один из его заместителей под хмельком, «повсюду теперь порядок, даже преступность у нас — организованная». Текущий день тоже обещал быть удачным, главное, чтобы сдержал свое обещание. Он не мог поверить, что сегодня ночью произошло именно то, что произошло. С одной стороны, редкая удача — накрыть знаменитых «мстителей», а с другой — стоит ли афишировать, что накрыли их не где-нибудь, а в Яроволье? Побоялся расспросов: «А объясните, товарищ генерал-майор, почему эти преступники решили очередной свой шабаш провести именно в вашем городе? Их кто-то дезинформировал по поводу порядочности ваших руководителей?» И неважно, кто задаст этот вопрос — министр МВД, представитель президента в федеральном округе или, скажем, сам председатель правительства, которого Григорий Алексеевич ни капельки не боялся и все же относился к нему с опаской. Широкая общественность и московские товарищи никогда не должны узнать, КОГО этой ночью обезвредили в Яроволье! Соблазн похвастаться велик, но нужно ведь и головой думать.

Он владел информацией в полном объеме. Знал и о позапрошлом лете, когда эти двое молодчиков устроили дебош в подмосковном Качалове, и тамошние власти усердно делали в штаны. А потом расползались по кладбищам и зонам, когда так называемый «глас народный» дошел до кипения. Он был полностью «Копенгаген», когда спустя два месяца эти двое объявились в полуторамиллионном Н-ске, заставив чиновников трястись от страха и срочно эвакуироваться. Он просматривал материалы дела, когда зимой их нелегкая занесла в Восточную Сибирь, и истекающая желчью «интернет-общественность» наслаждалась развитием «герметичного» детектива в заброшенном особняке мертвого авторитета.

Эта парочка была неуловима. Несколько раз полиция и органы безопасности выходили на след и всякий раз его теряли. Люди помогали так называемым «мстителям», и не только на словах, но и на деле. Видно, им никто не объяснил, что это особо опасные преступники и занимаются они расшатыванием законного государственного строя, то есть реальным терроризмом. Потом полгода не было вестей, власти вздохнули с облегчением, пока не грянуло в черноморском Кабаркуле. Преступники глумились и издевались над чиновниками и банкирами, над судьей и прокурором, а в заключение извозили в свинячьем дерьме городского главу — и снова пользователи Интернета им едва не аплодировали. Объявился современный аналог Робин Гуда, пользующийся поддержкой в народных массах. Рассвирепевшие власти обложили город, но эти ловкие парень с девчонкой опять просочились сквозь пальцы.

Столичным властям пришлось реагировать, в Кабаркуль зачастили комиссии и группы московских следователей. Арестовали нескольких чиновников, еще с десяток объявили в розыск, включая местного начальника уголовного розыска, провалившего работу по выявлению лиц, ведущих деструктивную деятельность. Григорию Алексеевичу было чем гордиться: профилактическая работа в областном центре поставлена на уровне. Он лично отбирал ответственных за каждый район «секретных агентов». На руководящие должности в отделах и управлениях назначал лишь проверенных работников. Ведь вторжение «мстителей» — как война с другим государством: скорее всего не будет, но армия должна быть готова.

Несколько дней назад появился первый сигнальчик. Явился осведомитель, поведал, шныряя глазками, что в Яроволье прибыли те самые «мстители»: Никита Россохин и Ксения Левторович. Приметы совпадают. Поселились в частном секторе на Портняжной улице, но пороть горячку не стоит, верные люди уже висят на хвосте, и схватить их никогда не поздно. Григорий Алексеевич не поверил. Ну, какая, скажите на милость, вероятность данного события? Один процент? Но впоследствии пришлось признать: подвела теория вероятности. Потом их потеряли — как сквозь землю провалились в своем частном секторе. Но выдержка спасла, без шума, ажиотажа, кропотливо работая, вычислили новую берлогу — общежитие кондитерской фабрики «Сладкоежка» в Кировском районе. Явился тот же информатор и порадовал: «мстители» ничего не заподозрили, просто на всякий случай сменили место проживания. Они чего-то мышкуют, общаются с доверенными лицами. Решили брать, но снова неудача — пустая комната в общежитии. На следующий день задержали одного из доверенных лиц, тот сломался на первом же допросе, выложил все в обмен на смягчение наказания. Некто Карпухин, бывший преподаватель местной партшколы, ныне лектор на курсах повышения квалификации аппаратных работников. Поведал, что у «мстителей» грандиозные планы на местных чиновников, о деятельности коих им известно практически все. Под ударом губернатор, полицейское начальство, руководители исполнительной и законодательной ветвей власти. Но первый удар нанесут не в сердце, а по главному областному вору — руководителю ключевого министерства Козякину. А далее по накатанной: съемка на камеру, выкладывание этой мерзости в Интернет, всенародное обсуждение. Соучастников взяли под круглосуточное наблюдение. В ночь акции всю эту компанию (за исключением непосредственно «мстителей») прибрали. Имелась отличная возможность пресечь нападение злоумышленников на дом Козякина. Но Григорий Алексеевич принял отличное юмористическое решение: ЗАЧЕМ? Пусть ребята поработают, а то Анатолий Феоктистович зарвался что-то, осмелел, надо бы его укротить. А как закончат над ним глумиться, спецназ торжественно зайдет в дом…

И ведь едва не упустили! На волоске висел успех операции. В итоге у троих омоновцев легкие травмы, у четверых серьезные — сломанные конечности, перелом грудной клетки, отбитые внутренности. Россохина задавили массой — разъяренный преступник бился, как лев. Было, с чего прийти в ярость — его подруга, похоже, погибла, загремев в водоверть. Глубина в том месте немереная, не смогла выбраться, захлебнулась в водовороте. Водолазы по приказу Григория Алексеевича уже через час обшарили все дно, загроможденное корягами и высверленное водоворотом, но выловили только кроссовок, застрявший на сучке одной из коряг. Тело унесло, и где его теперь прикажете ловить? Россохина в бессознательном состоянии бросили в автозак, доставили в центральный СИЗО и поместили в одиночку. Пусть сидит. Ликвидировать «при попытке к бегству» никогда не поздно. Теперь не сбежит, камеру охраняют, как золотой запас. Да и как он сбежит? Ноги повреждены, сам уже не человек, а огромный стонущий синяк. Еще один синяк, по фамилии Козякин, валялся на полу, и об него старательно запинались омоновцы, пока кому-то не пришла в голову мысль оттащить бесчувственное тело под стол. Под столом он и очнулся, в ужасе подскочил, поставив на макушке красивую дополнительную шишку. Потом чиновника отправили в больницу, разбитого, подавленного, но понимающего, что обошлось. Жена в шоке, ей не стали рассказывать, КТО ИМЕННО посетил ее дом. В нем серьезные разрушения, уже работают представители строительной фирмы и страховщики. У Россохина забрали камеру с занятной записью на жестком диске, Григорий Алексеевич эту запись уже просмотрел, получив колоссальное удовольствие. Он никому ее не показывал, какая запись? Нет никакой записи. Камера разбилась, диск восстановлению не подлежит. Зато имеется отличный инструмент для давления на господина министра. Будет танцевать, как заводной — после лечения и реабилитации. Новость о нетрадиционной ориентации министра стала для генерала приятным открытием. Жалко, что об этом знает и губернатор, ведь Козякин звонил ему под прицелом. И от брошенного любовника можно ожидать любой пакости — начнет орать на каждом углу в припадке мести, что министр такой-сякой. Ладно, ерунда, губернатор не проболтается, он тоже любит пикантные тайны. А с любовником специально обученные люди проведут профилактическую работу…

Но оставался в душе Олейника неприятный осадок. Уж слишком информированы эти «мстители». Если знают ВСЕ про Козякина, то знают и про губернатора, и про весь «кружок по интересам», в который входит и Григорий Алексеевич. Он приказал своим людям держать рот на замке. О визите «мстителей» в Яроволье знает ограниченный круг лиц, которых трудно причислить к племени болтунов. Но, рано или поздно, информация начнет расползаться, а это весьма неприятно. Ладно, пусть у Василия Ивановича голова болит — она большая и квадратная, ей положено. Григорий Алексеевич потянулся к компьютеру, вывел его из спящего режима и неприязненно уставился на физиономии преступников, которых больше года разыскивала вся страна, а нейтрализовать удалось лишь генералу Олейнику.

У особо опасных преступников, нагоняющих дикий ужас на чиновников, были обыкновенные человеческие лица. Россохин Никита, тридцать лет — снимок пятилетней давности, видимо, фото на паспорт. Короткая прическа, открытое лицо, прямой взгляд. Служил в десантных войсках. Имеет высшее техническое образование. Проживал в Волоколамске, пытался открыть свой бизнес, не повезло — автомастерскую отобрали, друга убили, сожгли дачу вместе с родителями. Милиция оказалась в теме, и Россохин догадался. Данный инцидент и послужил толчком к началу противоправной деятельности. Перебрался в Качалов, познакомился с Левторович. Ау той свои проблемы — невиновного брата замучили в милицейских застенках, у отца отняли пасеку — скончался от разрыва сердца. Саму избили в подворотне, мать не вынесла смерти отца, угасла, а в заключение пришли люди из банка и отняли квартиру, которую по закону имели право отнять, а по совести — нет. Эти двое спелись, стали любовниками, решили отомстить всему миру за свою неудавшуюся жизнь. Левторович, в принципе, красотка. С каким-то неосознанным сожалением Григорий Алексеевич разглядывал черты лица, пышные вьющиеся волосы, печальные глаза, плавные линии подбородка и скул. Библейский лик, ей-богу. И то же великомученица, царство ей небесное…

Он вздрогнул — завелся мобильник, номер которого был известен далеко не всем. Не отозваться было бы невежливо.

— Признавайтесь, генерал, — разразился суровый оперный бас. — Оружие, наркотики, валюта?

— Холодное пиво, — усмехнулся Григорий Алексеевич. — И вам доброе утро, Василий Иванович, приятного дня… — «И спокойной ночи», — чуть не сорвалось с языка, но генерал Олейник успел его прикусить.

Настроение у губернатора было благодушное. Некоторое время он кхекал, хмыкал, устраивался поудобнее.

— Будет нам холодное пиво, Григорий Алексеевич, обязательно будет. Стало быть, в вашей волости все в порядке?

— А как иначе, Василий Иванович? Если что-то не в порядке, то все равно под контролем, — позволил он безобидную шутку.

— Все видим, все знаем, но поделать ничего не можем? — развил остроту руководитель высшего исполнительного органа субъекта Федерации. — Просто спрашиваю, Григорий Алексеевич, знаю, что вверенное тебе управление не осрамит свою честь. Что там у вас ночью стряслось? — продолжал Василий Иванович разыгрывать некомпетентность. — Шум стоял, как на салюте в день города. Разборки между полицейскими группировками? Гопы проводили военный парад? Конец света подкрался?

Григорий Алексеевич поморщился. Губернатор Морозов в курсе всех событий, нечего тут упражняться в остроумии.

— Конец света приходит поэтапно, Василий Иванович, — учтиво отозвался он. — Поэтому мы его не замечаем.

— Хорошо сказал, — похвалил губернатор. — Ладно, я все знаю. Молодцы. Похвали своих ребят и себя лично. — Василий Иванович сдержанно гоготнул. — А Козякин меня насмешил, звонил, понимаешь, среди ночи, каялся в своей гомосятине, просил уволить, я поначалу и не понял, что он там курит… Ты уверен, что вторая фигурантка утонула?

— Девяносто девять процентов, Василий Иванович. Многолетний опыт подсказывает, что оставшимся процентом можно пренебречь. Но даже если допустить, что фигурантка выжила — нам это никак не угрожает. Она потеряла любовника и партнера, все их сообщники в городе накрыты, остается лишь уйти на дно и побыстрее отсюда сматываться. Но повторяю, Василий Иванович, вероятность, что Левторович жива — предельно ничтожна. Наши люди осматривают Бурлинку ниже по течению — возможно, где-нибудь всплывет.

— Ну, дай бог, дай бог… — добродушно произнес Василий Иванович. — Будет минутка, Алексеич, зайди ко мне с полным отчетом по данному вопросу. Посидим, покумекаем, как это дело лучше подать. Буду очень признателен, если эта минутка найдется у тебя через полчаса. Не забыл, что в четверг едем на охоту?

Григорий Алексеевич помнил. Четверг — рабочий день, и в этом вся прелесть. В выходные устраивать мероприятие опасно. Ау любителей пострелять в заповеднике по крупной дичи имеется уникальная способность находиться в нескольких местах одновременно. Вроде бородатого анекдота: «Жене сказал, что к любовнице, любовнице — что к жене, а сам — на чердак, и учиться…»

— Я прекрасно помню, Василий Иванович. Знаете… — генерал замялся, — понимаю, что ритуал, место встречи изменить нельзя, все такое… Но не кажется ли вам, что в свете произошедших событий это мероприятие уместнее отложить? Скажем, на недельку? Понятно, что опасности никакой, но чисто психологически, да и береженого, сами понимаете…

— Слушай, ты, оппортунист! — возмутился губернатор. — Все идет по плану, и чтобы больше я от тебя подобного не слышал, господин генерал полиции! Ключевые слова в твоем бормотании: никакой опасности. Так что давай без психологических заморочек и упоминания того, чье имя не называем… — губернатор снова хохотнул. — А в качестве дополнительного адреналина, Алексеевич… — губернатор помялся. — Имеется тут у меня одна идейка. Впрочем, появишься на ковре — обсудим. И еще — в шесть вечера на центральной площади состоится согласованный с мэрией митинг: что-то про рост тарифов ЖКХ, бесплатный проезд для пенсионеров, еще какая-то маета. Понятно, что за пределы не выплеснется, покричат, помашут плакатами, но руку лучше держать на пульсе. Твой ОМОН уже подал заявку на разгон митинга? — губернатор сегодня просто лучился остроумием, что насторожило Григория Алексеевича.

— Мы держим руку не только на пульсе, но и на горле, Василий Иванович, — проворчал Олейник. — Хорошо, я все понял. Не возражаете, если я возникну на вашем ковре не через полчаса, а, скажем, через пару часов? Имеется у меня настойчивое желание допросить в СИЗО задержанного Россохина.

— Ну, допроси, допроси, раз уж хочется, — не стал настаивать губернатор. — Только смотри, чтобы не сбежал во время допроса. Ну, будь здоров, фельдмаршал, — и грубовато пошутил под занавес. — Хайль Гитлер, как говорится.

— Зиг хайль, Василий Иванович, — пробормотал Олейник, отключая трубку.

Дрожь пробежала по телу избитого узника. Никита распахнул глаза и безучастно уставился в заплесневевший потолок. Пальцы заскребли по вшивому матрасу, проткнули истлевшую мешковину, застыли, скрюченные. Лицевые мышцы пришли в движение, но и их разбил паралич. Несколько минут в неестественной позе, и тело стало расслабляться. Снова промчалась дрожь, и арестант размяк окончательно. Из глаз, затянутых болотной тиной, потекли слезы. Он шмыгнул носом, обвел глазами сырые стены, уставился незрячим оком на железную дверь, в верхней части которой располагался глазок, а ниже — запертое оконце. Площадь камеры составляла от силы пять метров. Полтора на три. Слева — вмурованные в стену нары с щуплым матрасом, над головой зарешеченное окно. И больше ничего, только дверь. Голый отсыревший бетон — внизу, сверху, сбоку. Даже повеситься не на чем…

Глухая тоска гнобила душу. Он не мог смириться с утратой, он никогда не сможет с ней смириться. Он не монстр, а обычный человек, у которого погибла любимая женщина. Разум соглашался, что она мертва, а рассудок противился. Он не видел ее труп. Но что это меняет? В глазах застыла страшная картина — Ксюша выныривает из омута, умоляет о помощи, вот ее уносит на дно этим чертовым водоворотом. Она не Ихтиандр, и умение плавать в данном случае роли не играет. Он может жить надеждой (сколько там ему осталось?), но кого он при этом обманет?

Он видел только омут, ничего другого не замечал. Думать о себе не хотелось, и во что его превратили, он пока не догадывался. Видимо, напрасно. Что-то надоумило Никиту оторвать голову от шконки. Боль швырнула обратно, в голове разразилась канонада, он начал задыхаться. С силой сжал зубы. Нет, эти твари не дождутся, он не потеряет интереса к жизни. Теперь он будет мстить, как никогда не мстил!

Он со скрипом поднимался, будто возрождался из тлена. Каждое движение давалось с боем. Скрипели суставы, ныли мышцы. В бедрах разбойничала судорога — их испинали так, что там места живого не осталось. Он принял сидячее положение, стал ощупывать лицо и голову. Под глазами зрели мощные синяки, кожа разбухла. Он смотрел на мир сквозь узкие щелочки-бойницы. Волосы спутались, прикоснуться к черепу было невозможно — судя по всему, его пинали не только по ногам…

Он был обязан прийти в себя, он должен снова научиться двигаться! Раны на Никите заживают, как на собаке, в организме — неисчерпаемые резервы. Первые несколько минут от начала разминки он был на грани коллапса. Голова кружилась, Никита хватался за стены. Но пересиливал немощь, разминал скрученные мышцы, приводил в порядок голову. Дыхание восстановилось, он был уже не тем беспомощным растением, что очнулось двадцать минут назад. Немного передохнул, и снова в путь. Он должен отринуть внешние факторы, сконцентрироваться на самовнушении. Йога, аутотренинг — не пустые звуки, если человек хочет быстро восстановиться и занять свое место в жизни…

Вернулось зрение, он отметил, что в камере нет подсматривающих устройств. За дверью послышались шаркающие шаги, и когда к глазку припало недремлющее око, арестант уже лежал на кровати и бессмысленно таращился в потолок.

— Эй, подъем, блин! — проговорил кто-то, приоткрыв оконце в двери.

Он поднимался так, чтобы надзиратель ничего не заподозрил. Стонал от боли, хромал, хватался за стены. А тот терпеливо ждал, даже усмехнулся, когда у заключенного переплелись ноги, и он едва не треснулся носом о дверь.

— Кругом! — скомандовал надзиратель, и Никита принялся со скрипом поворачиваться.

— Руки сюда! — Ион, присев и выгнув спину, просунул сжатые конечности в оконце. Тюремщик не церемонился, схватил их за запястья и потащил к себе в коридор, не обращая внимания на стоны и протесты. На запястьях сомкнулись наручники.

— Четыре шага вперед! — И Никита на подгибающихся ногах, с вывернутыми за спиной руками, побрел к своей шконке.

— На месте! — заскрежетали острожные запоры, со скрипом отворилась дверь. — На выход, касатик! Да без глупостей!

Генерал Олейник сидел в комнате для допросов, за видавшим виды массивным столом, и неприязненно разглядывал цветастые пугалки на сигаретной пачке. Двое дюжих контролеров втолкнули арестанта с поникшей головой — он висел между ними и почти не мог переставлять ноги.

— Разрешите, господин генерал-майор?

— Разрешаю…

Арестанта взгромоздили на прикрученный к полу табурет. Он обвис, словно под рваниной не было ничего, качался, но пока не падал. Созерцал пространство между коленями. Избили его, конечно, с усердием. Не человек, а несчастье. Руки оставались скованными за спиной, отчего он казался каким-то вывернутым. «А побуду-ка я добрым полицейским», — подумал Григорий Алексеевич.

— Оставьте его здесь и можете идти, — распорядился он. — Ждите за дверью.

— Вы уверены, товарищ генерал-майор? — растерялся один из контролеров, на глазок оценивая расстояние от арестанта до стола (порядка трех метров). — А может быть, лучше…

— Ой, идите уж, — отмахнулся генерал. — Боитесь, что я его побью?

— Простите, товарищ генерал-майор… — контролер стушевался, и оба покинули помещение.

Закрылась тяжелая огнеупорная дверь. Себя не уважать — бояться такого доходягу. Григорий Алексеевич расслабился. Слева под рукой кнопка для вызова охраны, справа — выдвинутый ящик с компактным «Браунингом». Царила тишина, генерал с растущим интересом разглядывал «мстителя» — он просто пожирал его глазами. В изможденном существе не было ничего угрожающего. В тюремную одежду его пока не переодели — весь рваный, в грязи, в кровоподтеках. Такое ощущение, что он клонился набок и в любую секунду мог упасть.

— Здоровье пошатнулось, Никита Владимирович? — пошутил генерал. — Куда-то клонится? Деформирована аура и блокированы чакры? — блеснул он нехарактерными для мента словечками.

Арестант молчал. Голова его была опущена, взгляд отсутствовал. «Сидит и ждет, пока придет удача», — подумал генерал.

— Вид у вас, Никита Владимирович, не очень презентабельный, — посочувствовал Григорий Алексеевич. — Такое впечатление, что вы неудачно обошли фуру на встречной полосе, — он дружелюбно улыбнулся. — Нельзя так жить, уважаемый.

— Так и живем, Григорий Алексеевич… — еле вымолвил арестант, поднимая голову и отыскивая глазами сидящего за столом человека в штатском костюме. Олейник невольно потянулся к раскрытому ящику и устыдился своего порыва. Кого испугался? Но взгляд у арестанта был неприятный. Одутловатое лицо ничего не выражало, но глаза смотрели, не моргая, в самое нутро. Так, наверное, смотрит зомби — перед тем, как тебя съесть.

— Не сомневаюсь, что вам про меня известно, — вкрадчиво сказал Григорий Алексеевич. — Рискну предположить, что одна из ваших планируемых акций была направлена против вашего покорного слуги, так ведь?

— Безусловно, Григорий Алексеевич, — согласился Никита. — Без вашей личности наша презентация в Яроволье была бы половинчатой и неинтересной. Вы — худо без добра. Вас в Красную книгу занести надо, господин генерал, в раздел «Последняя сволочь». Скажите честно, Григорий Алексеевич, вы ведь частенько в свободные от служебных рвений минуты задаетесь мыслью: а что нам всем за это будет? Или считаете, что не судимы будете? — и губы арестованного задрожали, поползли в зловещую ухмылку.

— К хм… — выразительно кашлянул генерал. — Вы никогда не задумывались, Никита Владимирович, почему у шутников частенько отсутствуют передние зубы?

— Перестаньте, — пробормотал Никита. — Вам уже не интересно меня бить, что от меня осталось? К тому же вы сегодня — добрый полицейский…

Григорий Алексеевич нахмурился, чтобы не выдать мимолетную растерянность.

— Это первичный допрос? — поинтересовался Никита. — Не много ли чести для меня, Григорий Алексеевич — отвечать на вопросы самого главного областного полицейского? Кончились подручные? Или просто любопытно стало?

«А ведь он с трудом вживается в новую роль, — догадался генерал. — Привык обвинять, привык унижать и снимать свои злодеяния на камеру. Вот и проскакивает». Он засмеялся со всей мобилизованной непринужденностью.

— Ладно, Никита Владимирович, не будем обмениваться взаимными колкостями. Все, что вы скажете в этой комнате, никоим образом не будет использовано против меня. Давайте умерим свои амбиции и свою компетентность. Уверен, вам есть что сказать в мой адрес, но зачем? Мы же не на публике, и вгонять меня в краску бессмысленно. А почему с вами беседует один из несостоявшихся клиентов — вы уж сами догадайтесь, это несложно. Это не допрос, Никита Владимирович, где вы видите бланк допроса? Нам допросы не нужны. С вами все понятно. Нет, разумеется, с вашим делом разберутся, как следует, и накажут кого попало, — генерал усмехнулся, — но что-то нам подсказывает, что обойдутся без вас. Хотите полюбопытствовать? — генерал потянулся к портфелю, стоящему сбоку от стола, извлек из него планшет с логотипом надкусанного яблока и начал что-то щелкать. — Вот, смотрите, — он развернул экран к арестанту. Качество видеоклипа было неважным, но картинка шла. Оператор снимал перепуганного жалкого человечка — тот лежал на полу и умирал от страха. — Узнаете свое творчество? Мне очень жаль, Никита Владимирович, что это замечательное видео вы не смогли выложить в сеть и вряд ли сможете, но постарались вы на славу, снимаю шляпу. Министр под впечатлением.

— Как он там? — криво усмехнулся Никита.

— Долго слезы лил, качая головой, — хохотнул Григорий Алексеевич. — Вы правы, это жалкая, ничтожная личность. Как говорится, мерзкий сукин сын, но это наш сукин сын. Будем считать, что господин министр отделался бабьим испугом. Не волнуйтесь, обработанный вами чиновник будет продолжать работу после того, как выпишется из больницы, а эту запись, если не возражаете, я возьму себе на память, дабы Анатолию Феоктистовичу лучше работалось.

— Послушайте, генерал, от меня-то вы что хотите? — прохрипел, сглотнув слюну, арестант. — Поболтать пригласили? Знаете, у меня отсутствует желание с вами болтать — во всяком случае в нынешних обстоятельствах.

— А других обстоятельств не будет, Никита Владимирович, — резко перебил Олейник. — Понимаю, что вы рады поменяться со мной местами и чтобы я был связан, а в руках у вас, помимо пистолета, была видеокамера. А еще подруга под боком. Ваша девушка погибла, Никита Владимирович, ее не вернуть, и в этом виноваты только вы. Не буду отягощать ваше состояние сообщением о том, что мы нашли тело. Тело не нашли — ищут. Уверен, что найдут. Вы сами-то верите, что она жива? Погуляли, и хватит, уважаемый «мститель».

— Что вы хотите? — с усилием повторил Никита. Плечи заключенного поникли, глаза, немного оживившиеся, снова потускнели. — Вы же не держите меня за полного идиота, генерал? Вы не станете афишировать, кого вам удалось отловить этой судьбоносной ночью. С одной стороны, почет и слава, а с другой — любопытно, почему эта шайка прибыла именно сюда? Что она хотела этим сказать? Большие боссы дело уладят, но как насчет широкой общественности — этого вечного раздражителя? Полагаете, я тешу себя надеждой на суд, пусть даже закрытый? Как долго меня продержат в камере? Думаю, недолго…

— Да, вы рассуждаете логично, — согласился генерал. — Но признайтесь, закончить свои дни можно по-разному. Люди не любят, когда их пытают по двадцать часов в сутки. Имеются методики, вы должны знать. «Испытуемое лицо» претерпевает адские муки, но никак не может умереть. Молит Господа, чтобы эта пытка, наконец, закончилась, просит о смерти, но все впустую. Он живой, он на грани, но никак не может через нее перешагнуть, и этим страданиям нет конца… — генерал сделал трагическую паузу, склонил голову. А визави, похоже, потянуло в сон.

— Хотите-то вы чего, генерал? — устало спросил Никита.

— Назовите своих сообщников в этом городе.

— Ба… — арестованный очнулся и сделал удивленную гримасу. — Вы же их арестовали, нет?

— Боюсь, что не всех.

— А кого взяли? — поинтересовался Никита.

— Какой вы хитренький, Никита Владимирович, — шутливо погрозил пальцем Григорий Алексеевич. — Так я вам и сказал.

— Да скажите уж, что вы теряете?

«А что я действительно теряю?» — подумал Олейник. Он улыбнулся заговорщицкой улыбкой и неторопливо, растягивая удовольствие, принялся перечислять прибранных по наводке предателя соучастников: Рыжова Наталья Геннадьевна — ведущий специалист, заместитель директора областного архива; Шевелис Юрий Германович — ответственный редактор загибающейся вечерней газеты; Пустовойтов Аркадий Семенович — спроваженный на пенсию в прошлом месяце секретарь Яровольского областного суда, и еще трое.

Он перечислил имена и замолчал.

— Но это все, — пробормотал Никита — его опухшее лицо потемнело, заблестело что-то в мутных глазах. — С другими мы не контактировали…

— Вы загубили жизнь этим людям, — вкрадчиво сказал генерал. — Впрочем, люди знали, на что шли, никто не гнал их в ваши соумышленники. Вижу по глазам, Никита Владимирович, что список не полный. Поэтому вы и здесь. Придется признаться, если не хотите полную занятость по двадцать часов в сутки.

— Кто из этих людей нас предал?

— Карпухин, — подумав, сообщил «секретную» информацию генерал. — Егор Николаевич Карпухин, заведующий кафедрой повышения квалификации государственных служащих.

Никита угрюмо молчал, исподлобья смотрел в генеральские глаза. Начальник ГУВД не врал — не был он таким уж гениальным лицедеем.

— Этот человек поступил, в принципе, разумно, — продолжал разглагольствовать Григорий Алексеевич. — На какое-то время он, безусловно, сядет…

— Сядет? — хрипло засмеялся узник. — На какое-то время? Ляжет, господин генерал, ляжет. Причем достаточно надолго.

— Это неважно, — отмахнулся начальник ГУВД. — В любом случае его участь не будет столь плачевной, как участь остальных. Ничего, что я с вами так откровенно, Никита Владимирович? Сообщите, пожалуйста, имя человека или людей, до которых у нас не дотянулись руки. Не вынуждайте вспоминать об институте телесных наказаний и о прочих действиях, сопряженных с причинением вреда.

Никита задумался. Личность, до которой не дотянулись руки закона, не имела большой значимости. Навредить самостоятельно преступной городской верхушке она не могла. Останься Григорий Алексеевич в досадном неведении — и ничего ужасного с его дальнейшей карьерой не произошло бы.

— Курилов Иван Васильевич, — такое ощущение, что у заключенного распрямились плечи, он глубоко вздохнул, прочищая легкие. — Заместитель начальника отдела печати и коммуникаций Октябрьской районной администрации.

— Адрес? — машинально возбудился Григорий Алексеевич, хватаясь за ручку.

— Демьяна Бедного, сорок четыре…

— Ну, что ж, Никита Владимирович, возможно, вы не совсем безнадежны… — Генеральская ручка заскрипела по вырванному из блокнота листку. И внезапно споткнулась, кровь ударила в голову. Генерал вскинул голову. Заключенный смотрел на него с усмешкой, с любопытством, немного с презрением. — Не пойдет, Никита Владимирович. — Олейник бросил ручку и откинулся на спинку стула. Он чувствовал, как краснеют мочки ушей. — Ответ не верен, улица Демьяна Бедного — это десяток многоэтажек параллельно Вавиловской трассе. Там даже частный сектор отсутствует.

— Ну, не сложилось, — пожал плечами Никита и издевательски засмеялся. — Повезет в другой раз, Григорий Алексеевич. А может все-таки поищете этого мужественного, хотя и вымышленного персонажа? Кстати, должен сообщить, господин генерал, что роль доброго полицейского — не ваша. Не к лицу она вам.

— Ну, хватит! — разозленный генерал шарахнул кулаком по столу, возвращаясь в привычное амплуа. — Охрана!

Двое конвоиров, отталкивая друг друга, вломились в помещение и, обнаружив, что каждый из присутствующих пребывает на положенном месте, застыли в ожидании.

— В карцер второго уровня! — рявкнул побагровевший Олейник. — И посмотрим, что он запоет через пару часов!

Двое кинулись выполнять приказ и через мгновение нависли сзади над Никитой со свирепыми мордами. Но не успели сдернуть его с табурета, как арестант встрепенулся:

— Ладно, Григорий Алексеевич, прекращайте, ваша взяла! Что угодно, только не карцер! Я все скажу…

Двое застыли с хищно разведенными конечностями, вопрошающе вылупились на хозяина. Григорий Алексеевич осклабился улыбочкой прожженного иезуита. Раз уж заключенный так много знает про него, то обязан представлять, что такое карцер второго уровня в центральном СИЗО.

— Попытка номер два, Никита Владимирович? — ласково сказал он. — Ну, давайте, послушаем. Излагайте свою новую версию, — он сделал охранникам многозначительный знак. Те застыли сзади по бокам, собственно, именно этого добивался Никита.

— Пишите, Григорий Алексеевич… — пробормотал он убитым голосом и опустил голову. — Этого человека действительно зовут Курилов Иван Васильевич, но трудится он не в Октябрьской администрации и адрес…

И тут словно молния ворвалась в помещение! Арестант быстрее выстрела соскочил с табурета (как долго он готовился к этому броску, просчитывая варианты!), бросился вперед, одновременно опускаясь на колени, толчок плечами и грудной клеткой — и массивный стол перевернулся, повалил остолбеневшего генерала вместе со стулом. Тяжелая столешница торцевой частью ударила по груди, пригвоздив к полу. Генерал ударился затылком, потерял ориентацию в пространстве и времени. Оторопевшие конвоиры не сразу выбрались из ступора. Заключенный, стиснув зубы, уже взлетал с колен, мчался обратно. Один из контролеров успел схватиться за кобуру, второй попятился. Никита запрыгнул с ногами на табурет (странные люди занимались «интерьером» помещения — табурет прикрутили к полу, а стол не стали), выбросил в сторону правую пятку — и контролер, запутавшийся в застежке кобуры, с отбитой грудиной и слезящимися глазами полетел, как снаряд, треснулся хребтом о стену в шаге от входной двери. На второго Никита просто рухнул — не было времени выдумывать что-то интересное. Оба повалились, контролер получил коленом в промежность — и вопль, идущий от души, сдулся в воробьиное чириканье. Никиту тряхнуло душевно, так и зубы можно на полку. Он откатился, выдалась минутка, передохнул, снова рывок, принял позу человека, справляющего под кустом большую нужду. Он пару раз переступил — и руки, скованные за спиной, оказались впереди, что, с одной стороны, приятно, а с другой — недостаточно. Подпрыгнул, окинув взглядом поле брани. Генерал Олейник лежал, придавленный массой стола, и вроде бы не рыпался. Ударился затылком, из носа вытекала кровь. Конвоир с поруганным достоинством пребывал в прострации — боль была адская, физиономия искорежена, как машина после аварии. Он даже хрипеть не мог, только рот раскрывал. Второй, отброшенный к стене, уже приподнимался. И вновь настырно тянулся к кобуре. Никита подлетел — рычаг на кисть и локоть, выкрутил так, что рука превратилась в штопор. Дал коленом под скулу — поникла головушка, потекло по губам и подбородку. Прыжком он вернулся к первому, а тот уже норовил что-то предпринять, даже вспомнил, что он вооружен. Вставал, шатаясь, как метроном, по физиономии текло ассорти из пота, слез, слюней, соплей. Наручники были досадной помехой, но Никита выкрутился. Он скручивал макушку конвоиру, двигаясь вместе с ним вниз, по спирали, тот пыхтел, сопротивлялся. А когда у обоих не осталось сил, Никита снова секундочку передохнул, двинул локтем по виску и выставил лодыжку, чтобы парень стучал башкой не очень громко…

Не спуская глаз с неподвижного генерала, он извлек из брючного кармана второго «пострадавшего» ключи от наручников (запомнил, куда тот их сунул), освободил руки. Оба молодчика были не опасны. Он извлек пистолет из кобуры, прислушался. Пока спокойно, никто не топал, чтобы ворваться в помещение и восстановить законность и порядок. Возможно, слышали шум, да и ладно — допрос идет, обрабатывают с пристрастием особо опасного преступника. Он бросился ко второму контролеру, и его избавил от оружия, метнулся на цыпочках к генералу, которого продолжала угнетать массивная столешница. Глаза у Григория Алексеевича были закрыты, нижняя часть лица забрызгана кровью из носовых отверстий. Никита потянулся к ящику стола, вытащил «Браунинг», о наличии которого давно догадывался по выразительным подергиваниям генерала. С оружием выходил переизбыток. Он дико устал, болело абсолютно все, что могло болеть в человеческом теле. Раздевание охранника, похожего по габаритам, вылилось в пронзительную пытку. Он стаскивал с себя рванину с пятнами крови, переоблачался, стонал от боли. Пусть в форме, пусть с оружием, он не сможет вырваться на свободу — он уже исчерпан, готов свалиться от любого дуновения ветерка. В этом здании туча людей с табельным оружием. Но он обязан попытаться, черт возьми! Это лучше, чем обрести пулю в затылок в холодном подвале. Он натянул на себя воняющую потом форму, надвинул на глаза фуражку, растолкал пистолеты по карманам. Снова взгляд уперся в генеральское тело под столешницей. «Почему бы не взять генерала в заложники?» — мелькнула здравая мысль. Пробиться к выходу вместе с ним — никто же не станет стрелять в начальника всей областной полиции. Остатки сил ушли на то, чтобы сдвинуть окаянный стол. Он кашлял, стоя на корточках, его рвало и выворачивало. Никита схватил Григория Алексеевича за шиворот, куда-то поволок, хрипел:

— Ну, давайте же, генерал, открывайте свои бесстыжие глаза, нечего тут мертвым прикидываться…

Но тот не шевелился, и попробуй определи, то ли и впрямь без сознания, то ли косит тут под потерпевшего. Он хлестал его по щекам, растрачивая себя непонятно на что, злился, плевался, но тот не реагировал. Он попытался его приподнять — бесполезно, сил не осталось. Дьявол! Возишься тут с ним, как с ребенком! Злость распирала Никиту, он отвесил Олейнику звонкую затрещину, отпустил, и тот опять растянулся, проблеяв что-то невразумительное. Хватит, он не мог терять драгоценное время. Пошатываясь, Никита принял горизонталь, оправил форму, призвал на выручку все, что оставалось в организме…

Спустя минуту странный человек в грязно-зеленой форме вышел из комнаты для допросов, расположенной в глубине сумрачного коридора. Он держался прямо — это стоило усилий. Передвигался уверенно — фактически на «автопилоте». Прошел в конец обшарпанного коридора, постоял, держась за стену. Расправил плечи, отправился дальше. Он находился в подвале помпезного мрачноватого здания с трагической историей и сомнительным настоящим. Вдалеке раздавались голоса. Но за первой решеткой мялся лишь один сутулый контролер. Услышав шаги, он повернул голову, смерил глазами приближающуюся фигуру «собрата». Освещение в этой части здания оставляло желать лучшего. Он немного удивился, обнаружив, что «собрат» всего один, и вид у него какой-то печальный.

— Открывай, — глухо проворчал Никита.

— А где Гаврилов? — сглотнул контролер.

— Работают с генералом, там работы непочатый край… — Не затягивая прелюдию, он достал из кармана пистолет, просунул его сквозь прутья решетки, чтобы контролер убедился, что это не игрушка, проворчал:

— Открывай, парень, ей-богу, пальну, мне все по барабану…

Тюремный работник сделался бледным и покрылся пятнами. Машинально попятился, но тут узрел, что в лоб ему смотрит уже не один, а сразу два пистолета.

— Открывай, — угрюмо повторил Никита. — Не жди, пока в глазах троиться начнет. Не время геройствовать, парень. На том свете ничего не будет, если ты не мусульманин, конечно…

«Да и в мусульманском раю кончаются, по слухам, девственницы, — подумал Никита. — Их просто не успевают завозить, где набрать такое количество?»

У охранника дрожали руки, он не мог попасть ключом в замочную скважину. Насилу справился, Никита протиснулся через «первый уровень», не опуская стволов.

— Лицом к стене, — приказал он.

— Послушай, друг, может, не надо… — взмолился контролер, но послушно прильнул к стене, когда Никита напряг указательный палец. Взметнулась рукоятка, треснула по черепу, и счастливый обладатель сотрясения мозга и продолжительного обморока сполз по стенке.

Никита ускорялся, задыхался от волнения. Не так уж сложно, главное выбраться из подвала, а там лишь сделать лицо кирпичом. Но покорился только «первый уровень». Он свернул за поворот, прошагал мимо контролера в нише (представилось, как тот снимает трубку и удивленно так — мол, Штирлиц идет по коридору), мимо нескольких дверей, одна из которых была приоткрыта. А навстречу за изгибом коридора уже топали вооруженные люди. Они что-то кричали, разносился громовой глас:

— Быстрее, быстрее, он где-то здесь!!!

Россохин чуть не заревел от отчаяния и не начал биться головой об стену. Непростительная ошибка! Нужно было хорошенько взбучить генерала. Прикинулся бесчувственным, гаденыш, а финальная затрещина, отвешенная Никитой, этому крепышу, что слону дробина! Хитрое ли дело, воспользоваться сотовым, сообщить дежурному по СИЗО, что «Штирлиц идет-таки по коридору»! Он по инерции проскочил за поворот, а навстречу уже неслись штатные работники изолятора, и не просто так, а с автоматами!

— А ну, стоять! — проорал кто-то.

— Это он, мужики!!! — истошно завопил другой.

Никита начал палить с обеих рук. В потолок, по стенам, в пол. Он еще не окончательно свихнулся, чтобы стрелять по людям, выполняющим свою работу. Но был уже близок к этому. Это был, разумеется, не ОМОН, хоть как-то, но обученный. Кто-то споткнулся, об него запнулся следующий, на того налетел третий, и вот уже клубок копошащихся тел перегородил проход. «А вдруг получится? — с надеждой подумал Никита, бросаясь с высокого старта. — Перемахнуть через кучу — и ходу!» Но в группе перепуганных работников нашелся кто-то мыслящий, вскинул автомат, застрочил поверх коллег и вопил при этом, как свинья на бойне. Пули рассыпались веером, крошили штукатурку, били лампы на потолке. А Никита, расстрелявший обе обоймы, уже выделывал кренделя, чтобы не зацепило. Метался от стены к стене, рухнул, перекувыркнулся в обратном направлении, неуклюже ввалился за угол. «Браунинг» генерала Олейника из кармана перекочевал в руку. За углом царило испуганное оживление, пристыженные контролеры перестраивали ряды. Никита высунул «Браунинг» за угол, произвел несколько выстрелов по диагонали вверх. И снова гвалт и гомон, вояки падали, лупили куда попало, отбитые пласты штукатурки летели во все стороны. Шевельнулось что-то сзади, парень в нише робко прячет тело. Остатки обоймы Никита выпустил в упомянутом направлении, стараясь не попасть в человека — и тело убралось, заругалось…

«Отвоевался», — печально подумал Никита, поднимаясь на негнущихся ногах. Он доковылял до двери, оставшейся приоткрытой, ввалился в сумрачное помещение с оконцем под потолком, в которое не протиснулась бы даже кошка, прикрыл за собой дверь. На него со страхом смотрели двое. «Комната для встреч арестантов с адвокатом», — на глазок прикинул Никита и вроде не ошибся. Эти двое слышали пальбу, приросли к своим стульям. Миловидная женщина немного за сорок в стильном деловом костюме, грузный господин в тренировочных портках, украшенный видным фиолетовым бланшем.

— Ну, ни хрена себе порядочки… — икнув, пробормотал арестант, выставляясь на пистолет в руке «контролера». — Эй, братан, ты чё, охренел?

— Не надо, не стреляйте, пожалуйста… — женщина умоляюще прижала руки к груди, сползла со стула, попятилась к стене.

Никита усмехнулся — последнее дело брать людей в заложники. Да и не поможет, погубит и себя, и их. Он глубоко вздохнул, сбросил с головы фуражку и, чувствуя невыразимую усталость, поволокся к дальней стене. Прислонился к ней, откинул голову.

— Не бойтесь, граждане, все в порядке… — улыбнулся он. — Там восстали лежачие полицейские, это бывает. Предпремьерный показ конца света, так сказать.

— Послушайте, я вас, кажется, знаю… — спотыкаясь, делая круглые глаза, пробормотала миловидная женщина. — Нет, действительно, вы же тот самый…

— Тот самый, мэм, — подтвердил Никита. — Если в вас сохранилась порядочность, ивы еще дружите с совестью, сообщите, пожалуйста, людям, что властями Яроволья обезврежена и ликвидирована группа «мстителей», прибывшая в город с целью наведения порядка в эшелонах власти. А то сами они скромные, ни за что не признаются.

За дверью уже скапливался неприятель, перекликались люди.

— Падайте на пол! — прохрипел Никита, поднимая руки.

— Ну, вы, блин, даете… — посетовал мужик с фингалом, увлекая за собой женщину. Молодец, прикрыл ее собой…

— Не стреляйте!!! — прокричал Никита. — Здесь посторонние! Я сдаюсь, у меня кончились патроны!

— Не стреляйте! — хором закричали мужчина с женщиной. А женщина добавила: — Он не будет сопротивляться!

Но перепуганных работников СИЗО не так-то просто было провести. Первый ворвался с безумным индейским воплем, рассыпал очередь в потолок, по стенам — и только чудом ни в кого не попал! Застыл, ошарашенный, тряся стволом. Полезли остальные — взмыленные, стали растекаться по комнате. Никита с печальной ухмылкой стоял у стены, руки были подняты, «Браунинг» валялся на полу.

— Ах ты, сука… — подскочил самый нервный, ногой отбросил пистолет, замахнулся.

Никита отклонился, и кулак разбился о стену. Подставился служивый — просто загляденье. Не ударить невозможно. Никита уступил соблазну (видимо, последнему) — вогнал от всей души кулак в диафрагму. Контролер сложился вчетверо, рухнул на колени. И тут на Никиту с гневным ревом навалилась толпа…

Его терзали изощренно, почти без перерывов — с садистским упоением и боевым задором. Бить просто так было неинтересно, арестант не сопротивлялся и постоянно норовил потерять сознание. Взбешенный генерал отдал приказ: никаких повторных допросов, запытать до потери пульса, но не убивать. И чтобы никаких необратимых увечий. Процесс обработки человеческой плоти в подвалах Главного управления был поставлен грамотно. И личный состав подобрался умелый, обладающий фантазией и творческим подходом к делу. Когда на заключенном от побоев не осталось живого места, его поволокли в специально оборудованные казематы, где сдали под роспись специалистам. Ноги заключенного были привязаны к тумбе, рук он не чувствовал, а голова была наклонена — подбородок упирался в грудину. Он очнулся оттого, что ему насильно разжимали рот, вставляли в него стальные упоры, благодаря которым рот не закрывался. Он задергался, но степеней свободы это не добавило. Молодчик с закатанными рукавами воцарился над душой и, ухмыляясь в неопрятные усы, принялся лить ему в рот воду из кувшина. Терпеть это можно лишь в первые мгновения, что охотно подтвердят жертвы средневековой испанской инквизиции, режима Пиночета, красных кхмеров, а также современные мусульманские бедолаги, томящиеся в тюрьме в Гуантанамо. Он задыхался, захлебывался — вода проникала в дыхательные пути. Симптомы удушья были налицо, Никите казалось, что он тонет, еще немного, и, наконец-то, умрет. Но не умирал, лишь лишался сознания, однако его быстро приводили в чувство, и пытка продолжалась.

— Слушай, он живой или как? — озабоченно вопрошал кто-то. — Не загубить бы нам эту грешную душу…

— А ежик его знает, — простодушно отзывался коллега экзекутора. — Щас проверим.

Ушат холодной воды выплеснули на арестанта, и конечности стали совершать непроизвольные судорожные движения.

— Ты только глянь, как расточает жесты доброй воли! — заржал третий. — Жив, курилка, жив. А ну, волоки его на ложе, братва.

Его пытали дальше, обмениваясь шуточками и срываясь на пацанскую риторику. Никита взревел от тянущей боли, когда в ноздрю пропихнули что-то холодное, острое. Заскрежетала рукоятка, вращался не смазанный винт, он чувствовал, как раскрываются лепестки пыточного механизма под названием «груша», благополучно перекочевавшего из Средневековья в наши дни. Боль была нестерпимой, кожа держалась на волоске. Приступы боли следовали по нарастающей — до жгучего «девятого вала». Потом нечто подобное засунули в рот, и садист, мурлыча песенку, принялся невозмутимо крутить винт. Рвались уголки губ, рвота теснилась у горла и стекала обратно в пищевод.

— А теперь ее же — в задний проход! — торжественно объявил истязатель. — Неземное удовольствие гарантирую, приятель. Почувствуй себя вагиной, называется! А если понравится, то мы тебе и дополнительно вставим, живую кость, так сказать! — и мерзко захихикал, стаскивая с Никиты форменные штаны контролера.

— Фи, какая гадость, Квазимодо… — гримасничал коллега. — Тебе что, пацаны спозаранку виагру в кофейник бросили? Давай-ка без задних мыслей, чувак.

— Ну, ни хрена себе задняя мысль! — ржал садист, похлопывая себя по ширинке. — Ладно, ладно, не бздите, помогите лучше. Сейчас мы сделаем из него голую бесхвостую обезьяну.

А вот подобных «инноваций» истязуемый терпеть не собирался. Он придерживался консервативных взглядов на секс. Ноги на данном «стенде» были свободны, на них навалился один из мучителей. Он не выяснял, откуда взялись силы, вырвал ногу и так зарядил садисту с «классическим» погонялом, что того унесло, как из пушки. И разом воцарилась истерика. Пострадавший при исполнении служебных обязанностей заполошно вопил. И рассвирепел настолько, что готов был убить истязуемого. Его оттаскивали, прибыл старший по званию, устроил нагоняй. Но арестанту все было фиолетово. Даже выкрик «На дыбу его, ублюдка!» не вызвал отклика в душе. Его тащили по мрачным закоулкам, к чему-то привязывали, распинали. Он плохо помнил. Только тянущая боль, когда под телом заскрипели пружины, пришли в движение верхние и нижние валы — к верхним были привязаны руки в запястьях, к нижним — ноги в лодыжках. Веревки тянулись в противоположных направлениях, растягивая тело, разрывая суставы. Он извивался, хрипел. Потом отпустили, но ремиссия не пришла — послабление было хуже натяжения. Боль была какая-то запредельная. Снова тянули, отпускали — и он балансировал на грани обморока, мечтал оказаться за гранью, но истязатели работали грамотно, не позволяя клиенту лишиться чувств.

Когда связали руки за спиной и подняли к трубе под потолком за привязанную к рукам веревку, он, наконец-то, потерял сознание. Никита висел на вывернутых руках, а садисты били по почкам, по ногам, по животу — тщательно выверяя силу и направления «главных» ударов.

— Ну, хватит, увлеклись вы что-то, садистушки, мать вашу… — огласил глухой подвал глас «свыше». — Посмотрите, во что превратили ублюдка. С ним же теперь работать невозможно!

Никита понятия не имел, сколько часов провалялся без чувств. Возможно, сутки или больше. Он открыл глаза и что-то видел, что-то чувствовал. Даже что-то помнил — по большей части это был образ женской головы в водовороте. Он понял, что не должен шевелиться, однако не вышло, ногу свело судорогой, он забился в припадке, когда все тело вспыхнуло, как уголь в топке. Снова отключился надолго, глухо. Очнувшись вторично, он понял, что находится в одиночной камере — как бы даже не в карцере. Суровая циновка на полу, лампочка в двадцать ватт, ободранные стены, дверь, параша в углу. Он приложил усилие, поднялся… и рухнул.

Проскакивали бледные пятна в памяти: скрежет дверных засовов, глухие голоса, бряцанье металлических предметов, но не оружия. Он крайне медленно возвращался в серый мир, открывал глаза, снова погружался в беспамятство. Обнаружил поднос под дверью, подумал равнодушно: вот и пожрать принесли. Но только через час или через два, когда дошло, что он уже не ел целую вечность, Никита начал совершать к подносу поступательные движения. Устроился как-то боком, выискав позу, причиняющую терпимые страдания, сдвинул крышку. Это действительно была еда — и не какая-нибудь унизительная, вроде бульбы недельной давности с червями, анормальная человеческая еда. Порция макарон, краюха черного хлеба, щедрый шмат жареного мяса, вроде не похожего на человечину. Отдельный котелок с водой. Просматривались три варианта: первый — в еде отрава; второй — он нужен кому-то откормленным и по возможности здоровым (а он уже убедился, что истязали его правильно — без переломов и прочих необратимых увечий); и третий — российские копы усовестились, решили жить и работать по-новому, скоро его отпустят, извинятся и наградят. Поработав головой, он отверг первый вариант, затем третий, остановился на втором и принялся жадно давиться. Вылизал картонную тарелку, вылакал в один присест всю воду. Хотел подняться, но закружилась голова, и он опять лишился сил и чувств…

Еду ему доставляли еще два раза. Хуже она не становилась. Пытки прекратились. «Интервьюеры» с просьбой выдать последнего соучастника не приходили. Это было как-то странно. Никита много думал, а поскольку голова еще не вернулась в прежнее состояние, думать приходилось напряженно. Он поднимался — временами удавалось, временами не совсем. Большую часть времени он лежал, свернувшись на циновке, плавал в состоянии, похожем на кому. В один прекрасный момент очнулся, вспомнил все, пронзительно застонал и, невзлюбив весь белый свет, полез на стенку…

Четверг, 27 сентября

Губернатор Морозов Василий Иванович в сносном расположении духа ехал на охоту. Дорогу областному главе прокладывал иссиня-черный «Range Rover», набитый верными телохранителями, а Василий Иванович в точно таком же передвигался сзади. Он развалился в одиночестве на заднем сиденье — вальяжный, плотный, высокий, с густыми серебристыми волосами, в щеголеватом утепленном облачении защитных тонов. Он чем-то походил в своей харизме на первого Президента Российской Федерации. Временами Василий Иванович подмечал за собой грешок — невольно копировал повадки и манеру выражаться у упомянутого товарища. Что поделать — великим быть не запретишь, имеется, на кого равняться и с кого делать жизнь. Не сказать, что первый Президент России был кумиром Василия Ивановича, многое в данной сильной личности он отвергал, считал для себя неприемлемым, однако признавал его заслуги перед страной и неоценимый вклад в то, как поднялись отдельные целеустремленные личности, на которых мы сегодня в зеркало смотреть не будем…

«Карлуша, не надо светиться в центре, сегодня мы люди скромные, нам помпа не нужна», — напутствовал он перед поездкой начбеза Крейцера. Ответственному за безопасность повторять не требовалось. Гараж, в который Василий Иванович спустился из своих рабочих апартаментов в полном охотничьем облачении, располагался в подвале здания областного правительства. Посторонних удалили. Василия Ивановича в данной точке пространства как бы не было. Для всех любопытствующих до ноля часов следующего дня (в том числе и для домашних) он находился в рабочей поездке по южным районам области, где до сих пор не убрали зерновые. А в каком он именно районе и с кем там встречается в бане — тайна, Василий Иванович такой непредсказуемый. Семь небритых и очень надежных мужчин в камуфляже, включая молчуна Крейцера, два джипа с полными баками. Никаких мигалок, сотрудников ГИБДД, подобострастно отдающих последнюю честь. Часть пути проехали по улице Ракитной — параллельной главному городскому проспекту, потом свернули на Чапаева. И через спальные районы, через не самые презентабельные городские кварталы, стали выбираться к северным предместьям областного центра. Василий Иванович откинулся на кожаном сиденье, снисходительно разглядывал сквозь поляризованное стекло свои владения. Не везде еще дотягиваются руки. Вылизанный европейский центр — и такие, прости боже, убогие окраины. Здания, названные в честь американского президента, убитые дороги — чтобы враги не прошли. Сколько раз было говорено этим вороватым чинушам: ребята, вы неправильно пилите деньги, воровать следует по науке, а не все, что прилипло к рукам. Так что не обессудьте — если сильно зарветесь, попадетесь на заметку Следственному комитету, «папа» вас вытаскивать не будет, хотя и может. И не стал — когда поймали в момент получения взятки мелкого чиновника из районного отдела образования, а потом посадили на пять лет. Пусть посидит, подумает горькую думу…

И, можно подумать, стали меньше воровать… Это у них что-то вроде спорта. Ладно, данную публику не исправишь, лишь бы не предали. Он поморщился, когда машины сбавили скорость на Северном проезде и стали объезжать колонну грузовиков, пыхтящий асфальтоукладчик и кучку смуглых южан с лопатами. Правильно, надо успеть положить асфальт, пока идут дожди. Кретины! А весной перекладывать будут? В чахлом сквере бойцы метлы и мусорного контейнера сгребали листву в мешки под моросящим дождем. Морды были пропитые, свиньи и пьянь, лишь парочка относительно приличных, и те из Средней Азии. «Живем, как в Париже, — раздраженно думал Василий Иванович, созерцая облезлые здания. — Только дома пониже и грязь пожиже, а так очень похоже…» На выезде из города столпилась пробка по причине аварии. Черный «Пежо» выехал на встречную, а грузовик не успел отклониться. Из искореженной машины спасатели извлекали безжизненные тела, водитель грузовика с забинтованной головой что-то растерянно объяснял кучке снулых гаишников. Гудели машины. Те счастливчики, у которых не было проблем с дорожным просветом, объезжали пробку по полю. У «Роверов» эскорта клиренс был такой, что позволял забраться на вертикальную скалу. Пришлось потрястись по кочкам, но не беда — денек в любом случае предстоял экстремальным. Когда машины выбрались из города, Василий Иванович расслабился, закурил. Закончился дождь, яркое солнышко раздвинуло комковатые тучи. Мимо трассы проносились современные заправки, придорожные закусочные, леса, одетые в золото и багрянец. Пробежало Шелковичинское кладбище, стыдливо спрятанное за лесополосой. Трасса на данном участке была отличная, машины летели, как ракеты, обгоняя попутных и пугая встречных. Впрочем, недолго, за закованным в камыши Верблюжьим озером кавалькада съехала с шоссе и покатила по галечной дороге, петляя между осиновыми перелесками. Изредка попадались городские машины, люди с ведрами на обочинах — опят этой осенью было, как грязи. Вскоре небо окончательно прояснилось, и настроение у губернатора стремительно полезло в гору. Он получал эстетическое удовольствие от чудесных осенних пейзажей средней полосы. Нужно отвлечься, не думать о делах. Какое-то время чело Василия Ивановича омрачалось мыслью о событиях последнего времени, но, трезво рассудив, он решил, что волнуется напрасно. Инциденты с Козякиным и генералом Олейником — из области юмора, ситуация под контролем, соучастница так называемого «мстителя» погибла, асам он надежно закрыт «до дальнейших распоряжений». Информация о прибытии в город популярных преступников просочиться не должна, а если просочится — ущерб минимизируют. Он должен насладиться текущим днем, а завтра уж — ладно, снова на галеры…

Губернатор заставил себя расслабиться, даже немного всхрапнул. Когда очнулся, больше ста километров осталось за спиной, время — половина одиннадцатого. Кавалькада покоряла просторы крупнейшей торфяной державы. Он приоткрыл окно, принюхался — вроде не пахло. Личный шофер по имени Вадим молчаливо вертел баранку. Телохранитель Илья, сидящий рядом с шофером, незатейливо мурлыкал под нос. Мимо окон проносились лесистые холмы причудливых осенних раскрасок, вились ленточки проселочных дорог и тропок, мелькали крыши крохотных деревушек. За железнодорожным переездом у станции Барыш джипы повернули на развилке направо, и потянулась глухая, практически не заселенная местность — заповедный необитаемый уголок Чумаковского района. Василий Иванович потянулся к бару, встроенному в спинку переднего кресла, плеснул в разовый стаканчик из плоской бутылки с джином, заглотнул ароматное пойло, отдающее хвоей. Ухмыльнулся под нос — за допинг не считается, исключительно для поддержания благодушного настроения. А кавалькада по ухабистой дороге втягивалась в первозданную глушь. В этом районе, отдаленном от города почти на двести верст, практически не было водных артерий, за исключением извилистого Барнаша, малопригодного для орошения. Здесь отсутствовали месторождения полезных ископаемых. Сюда не приезжали люди, поскольку дорога через лесной массив была ужасной. Не работала сотовая связь — и не потому, что операторы не могли покрыть данный район, а вследствие неизученных геологических аномалий. Здесь стояли глухие, изобилующие буреломом леса — осинники, ельники, березняки. Много скальных пород, особенно в низинах. Водители сбрасывали скорость — дорога, размытая дождями, превращалась в чересполосицу ухабов и колдобин. Вдоль обочин громоздились черные ельники — корявые деревья тянули лапы на дорогу, корябали машину. Справа вырос глинистый обрыв, на котором выстроились подтянутые корабельные сосны. Дорога пошла под гору и при этом безбожно виляла между глиняными и каменными валунами. Снова лес, но уже не бесконечный. Кавалькада втягивалась в гигантскую живописную котловину, окруженную обрывистыми скалами. Со всех сторон ее поджимали леса, заваленные баррикадами валежника, уплотнялись заросли боярки и колючего шиповника. Показался небольшой открытый участок, машины переползали через утлый мостик на деревянных сваях — под мостом, бурча на перекатах и порогах, протекали мутные воды Барнаша. Потянулись нелюдимые скалы — уродливые, причудливые, практически без просветов. Машины въезжали в Аргадонское урочище, расположенное в центре котловины и окруженное плотными каменными бастионами — местное чудо природы. Впрочем, оценивать его красоты с некоторых пор было позволено не всем…

Не сказать, что здесь совсем уж отсутствовали приметы цивилизации. Приподнялся закамуфлированный под местность шлагбаум, мелькнула защитная форма охранника в дощатой будке, прикрытой еловыми лапами. Процессия въехала в урочище. Василий Иванович с любопытством смотрел по сторонам. Всякий раз, приезжая сюда, он не уставал поражаться зловещим красотам и фантазии природы. Имелось в этом что-то величественное, отчасти мистическое, эдакое пренебрежение большой природы над маленьким человеком. Незыблемое, на века, а подобные вещи Василий Иванович всячески уважал. Аргадонское урочище имело форму, близкую к окружности — с диаметром около двух километров. Всю низину по периметру окружали отвесные скалы, перебраться через которые можно было лишь с соответствующими навыками и альпинистским снаряжением. Но если кто-то и смог бы перебраться, сработала бы система оповещения — снаружи по периметру были протянуты сетки, располагались тепловизоры и датчики, реагирующие на посторонние объекты с соответствующей массой. В случае срабатывания системы к месту «нарушения границы» немедленно устремлялась группа обученных и вооруженных людей. Это был, в некотором роде, секретный стратегический объект областного значения, элитный заказник. Здесь охотились местные бонзы, сюда приезжали доверенные и проверенные люди из других регионов. Случались гости из столицы — любители походить с ружьишком по лесу, пострелять дичь. А разгуляться здесь было где — внутри котловины располагался смешанный девственный лес дивной красоты. Не сказать, что он совсем уж был непроходимый, попадались разные участки, но зачастую охота сопрягалась с трудностями, о которых гостей заранее предупреждали. Фактически урочище представляло собой гигантскую ловушку, из которой существовал лишь один выход (он же вход) — и в этот проезд как раз втянулись две машины…

Свободным от леса был лишь один участок — бывшее управление лесничества в ста пятидесяти метрах от шлагбаума. Много лет назад здесь работал лесник, охраняя девственный уголок, а также прилегающую к урочищу территорию. Но с тех пор утекло немало воды — в окрестных лесах давно не осталось никакой живности. Несколько лет назад местечко облюбовали областные власти, придали урочищу особый «государственный» статус, прогнали лесника. Режим секретности здесь царил не хуже, чем в Кремле, работали только опытные и проверенные люди, не имеющие привычки болтать языком. А лесничество перестроили. Теперь на пустыре, заросшем сорной мелочью, возвышалось добротное двухэтажное строение из бруса — его по привычке называли лесничеством, хотя фактически это была гостиница для особо важных персон со всеми необходимыми атрибутами. Имелась канализация, подведенная из Барнаша, очистные устройства, в подвале здания работал мощный генератор. Круглогодично объект обслуживали два десятка специально обученных людей — от горничных до мускулистых охранников, вооруженных автоматическим оружием. К дому примыкала сауна, продолговатое строение, похожее на конюшню, сизолированными, зарешеченными загонами. Далее теснились подсобные помещения, сараи, склады. Со стороны шлагбаума размещалась устланная гравием парковка, окруженная островками кустарника. Сотовая связь не работала, но у начальника смены имелся спутниковый телефон для экстренной связи с «большой землей». Впрочем, крупных инцидентов в системе обеспечения безопасности за последние годы не случалось. Посторонние сюда не приходили. Лишь «бродячие» лоси пару раз пытались насадить на рога индикатор слежения, да однажды попались грибники-наркоманы, неведомо как оказавшиеся в этом районе (телепортировались, видать, под кайфом) и странным образом пропавшие после встречи с заспанными охранниками…

Джипы, постреливая гарью, въехали на парковку, заняв главенствующее место. Охранники покидали машину сопровождения, озирались, расползались по территории. Василий Иванович пружинисто спрыгнул на землю, потянулся, с наслаждением втянул целительный воздух. Что ни говори, а выезд на природу в будний день — сродни отпуску посреди зимы на жарком юге заграницы. В глубине строений лаяли собаки — верные сторожевые и охотничьи овчарки: Брут, Мухтар и Белка.

— Генерал Олейник уже прибыл, Василий Иванович, — обратил внимание губернатора начальник охраны Крейцер — обладатель офицерской выправки и гладко выбритого сухощавого лица. Он кивнул на черный внедорожник, загнанный под куст с обратной стороны парковки. Затем на серую грузовую будку, зад которой просматривался между подсобками. — И, похоже, все необходимое для охоты он привез с собой.

Губернатор кивнул, дескать, не слепой, и зашагал, напевая под нос, по гаревой дорожке, устланной желтыми листьями. Он обожал это время года. Прелестная пора, золотая пушкинская осень. И какие бы дела ни держали за горло, это чудо упустить нельзя, а то потом целый год себе не простишь.

— Мое почтение, Василий Иванович, — склонился в подобострастном поклоне одетый в пуховик и похожий на Колобка ведущий хирург 1-й городской больницы доктор Таманцев. Он мялся рядом со своим невзрачным «уазиком» буханкой и явно не знал, чем себя занять. Человек, посвященный во многие тайны, надежно висящий на крючке, он всегда находился рядом, когда руководители выезжали на охоту. В машине имелось все необходимое для оказания первой (а при необходимости и последней) медицинской помощи. Мало ли что, места глухие, всегда нужна перестраховка.

— И вам мое здравствуйте, — добродушно отозвался губернатор, не сбавляя хода. — Все в порядке, доктор? Как жена, дети?

— Да уже и внуки, Василий Иванович, — хихикнул Таманцев. — Дочка тут второго дня в подоле принесла сразу двоих, не поверите…

— О, вы вправе рассчитывать на льготы по губернаторской программе повышения рождаемости, — засмеялся Василий Иванович. — Зайдите как-нибудь, порешаем этот вопрос.

«Зачем ему какие-то льготы? — думал губернатор, поднимаясь на крыльцо. — Семья, как у Христа за пазухой, сам, того и гляди, возглавит областной комитет по здравоохранению, если не накосячит где-нибудь». Из высоких гостей в наличии пока имелся только генерал Олейник. Опаздывают, черти… Василий Иванович вытер ноги и вторгся в уютно обставленную гостиную на первом этаже. Дизайнер при оформлении «горницы» явно не халтурил. Современные мотивы в интерьере гармонично вплетались в посконно русские, европейский дизайн удачно сочетался с лубочной резьбой и прочими «печками-лавочками». Удобные кресла, роскошные диваны, оленьи рога, медвежьи шкуры. Генерал Олейник, одетый, как на командных учениях: хаки, портупея, яловые сапоги, сидел, нахохлившись, в кресле, потребляя бурбон «Четыре розы» из соответствующего граненого бокала. Вид у него так и говорил: «Всех бы пострелял!» Василий Иванович не смог сдержать ухмылки. Затрещина, отпущенная генералу «мстителем», до сих пор цвела на физиономии. Упорные попытки запудрить сей позор успеха не приносили. Под носом генерала красовалась короста, а вся левая часть лица, включая щеку, висок, часть скулы, имела фиолетовый оттенок и заметно распухла, создавая перекос и асимметрию.

— Что? — всплеснул руками генерал, едва не выронив бокал. — Вам тоже хочется посмеяться, Василий Иванович? Посмотрел бы я на вас, попади вы под руку этого горячего ублюдка.

— Да, ладно, Григорий Алексеевич, отнеситесь с юмором, синяки и шишки украшают мужчин, — губернатор скинул верхнюю куртку и с наслаждением растянулся в кресле. Однако снова встретившись взглядом с генералом, не смог сдержаться, гоготнул. — О, боже… Простите, Григорий Алексеевич, это нервное, видели бы вы себя…

— Да ну вас, — проворчал генерал и отвернулся. Залпом выпил бурбон, скривился — какая, дескать, гадость этот ваш американский самогон.

— А в остальном как дела в вашем ведомстве? — беззлобно поинтересовался губернатор.

— Нормально, — проворчал начальник ГУВД, опасливо потрогав коросту под губой. — Ситуация стабильная, бардак во всем. Опаздывают что-то наши коллеги, Василий Иванович. Как бы не струхнули эти мудаки.

— Я им струхну, — пообещал, погрозив кулаком непонятно кому, губернатор. — Я им так струхну, что до конца своих дней не осмелеют. Дичь, как я понимаю, доставлена, генерал? Можно выпускать в леса?

— Да, Василий Иванович, — ответил генерал.

— Невоспитанный вы все-таки человек, Григорий Алексеевич, — сомкнул густые брови Василий Иванович. — Сидите тут, выпиваете. Нет чтобы предложить старшему товарищу тоже выпить, обслужить его. Эх, Григорий Алексеевич, недостает вам воспитания, — губернатор с неохотой выбрался из кресла, шагнул к бару, распахнул зеркальные створки и, впечатленный разнообразием представленной продукции, погрузился в задумчивость. Генерал таращился ему в затылок с неприкрытой нелюбовью, фыркал под нос.

С улицы донесся шум. Прибыла машина. Василий Иванович оторвался от бара, сместился к окну и отогнул шторки. На парковку, потеснив его «Ровер», забрался японский внедорожник, и из него уже выгружались люди.

— Кого там принесло? — проворчал Олейник.

— Законописец наш прибыл, — усмехнулся Морозов. — Сенатор, блин. Представляешь, Григорий Алексеевич, всякий раз, как вижу эту каланчу, вспоминаю Калигулу. Почему он назначил коня сенатором, а нам какого-то козла — нельзя?

— Вы правы, хуже не бывает, чем дурак с законодательными инициативами, — проворчал Олейник.

— Да нет, дружище, ты не прав, — задумчиво вымолвил губернатор, — Владимир Митрофанович не такой уж олух царя небесного. В противном случае не оказался бы в нашей компании…

Василий Иванович вернулся к бару, не мудрствуя лукаво, извлек бутылку русской водки, пару стопок и пристроил это дело на стеклянной столешнице. Ищущий взгляд устремился к холодильнику — водка, чай, не виски, обхождения без закуски не потерпит. Заскрипела входная дверь, и взорам собравшихся предстал председатель Законодательного собрания области, член Совета Федерации Баркасов Владимир Митрофанович — длинный, как силосная башня, солидный, обладатель большой серебристой головы и окладистой бородки. Владимиру Митрофановичу недавно исполнилось 57 лет, хотя старше пятидесяти он не выглядел и в походном обмундировании смотрелся очень выигрышно. Впрочем, выигрышно он смотрелся везде — и на трибуне Заксобрания, и в зале заседаний на Большой Дмитровке, и в многочисленных рабочих поездках по области — особенно в окружении приближенных, которых превосходил на целую голову.

— Привет честной компании! — провозгласил Баркасов, манерно расшаркавшись и с интересом воззрившись на бутылку водки. — А интересное, кстати, предложение, господа. Не пропустить ли нам по рюмочке?

— Можете пропустить, — проворчал, отворачиваясь, Олейник. — А мы, пожалуй, выпьем.

— Через холодильник, Владимир Митрофанович, — выразительно кивнул на агрегат губернатор. — Тащите закусон, а мы вам, так и быть, нальем.

Владимир Митрофанович был покладист и добродушен. Этикет и хорошие манеры уже смертельно надоели. Он вывалил из банки помидоры в хрустальное посудное изделие и присоединился к компании.

— Вы тоже в нескольких местах, Владимир Митрофанович? — охотно потянулся к помидорчику губернатор.

— Лишь бы не в федеральном розыске, — пробормотал генерал — он, похоже, до упора решил разыгрывать роль буки.

Сенатор отзывчиво хохотнул и тоже зацепил двумя пальцами багровый аппетитный овощ.

— Да, сегодня у меня встреча со старым институтским другом, проживающим в Норвегии и имеющим намерение что-то инвестировать в нашу область. Надеюсь, это не промышленный отлов семги… Отлично выглядите, генерал, — засмеялся сенатор, обратив внимание, с каким усердием отворачивается Олейник. — Грандиозо, генерал, брависсимо. Надеюсь, вы вышли победителем из нелегкого сражения? Кстати, анекдот, — он заранее рассмеялся, хотя ничего еще не рассказал. — Как распознать оборотня? — А чего их распознавать? Они в погонах.

— Не смешно, — фыркнул Григорий Алексеевич.

— Кому как, — пожал плечами Баркасов. — Ау вас как дела, Василий Иванович? — обратился он к ухмыляющемуся губернатору. — Как поживает ваш бедный богатый родственник?

Можно было не выяснять, кого он имеет в виду.

— С Козякиным все в порядке, — осклабился Василий Иванович. — Нас дерут, а мы крепчаем, как говорится. Да что мы все о нас, Владимир Митрофанович? С вами-то как? Ходили слухи, что нездоровилось вам на прошлой неделе? Вроде «Скорая» на дом приезжала? Может, пора о пенсии подумать, Владимир Митрофанович? А то не щадите вы себя с этой окаянной работой…

— Конфуз случился, Василий Иванович, — расплылся от уха до уха сенатор. Он держался молодцом, на подколки не реагировал, сам любого мог подколоть. — Нет, серьезно, ничего страшного. Желудок прихватило после ужина, жена в панику, давай эскулапов вызывать. До язвы далеко, — уверил Владимир Митрофанович, простирая длинную руку к бутылке. Застыл, состроил мечтательную физиономию. — А, в общем-то, заманчиво, Василий Иванович. Когда-то мы мечтали о вечной молодости, теперь мечтаем о вечной пенсии… Хотя, я слышал, с изобретением виагры на пенсии уже не так скучно? — он простодушно засмеялся.

— Ты разливай, Владимир Митрофанович, не тормози, — усмехался Василий Иванович. — Нормально, мужики, так здорово, что все мы здесь… ну, далее по тексту. А то горбатимся в своих кабинетах, света белого не видим. Поохотимся сейчас в охотку, так сказать, взбодримся, о делах наших скорбных покалякаем, а после в сауне посидим, песен грустных попоем, и главное, чтобы никаких баб. Ну, давайте, мужики, за процветание и безопасность, так сказать.

— Про баб ты мощно задвинул, Василий Иванович, — крякнув и зажевав солененьким, прокомментировал Олейник. — Машина, кстати, подъехала. Гадом буду, кожей чувствую, что это она… Ну, в смысле, баба.

Жующие мужчины подошли к окну. Подъехала еще одна машина — удлиненный внедорожник марки «Фольксваген». Оттуда выгружались крепкие мужчины в камуфляже и такой же раскраски шляпах с полями, растекались по парковке и по двору. С водительского места спрыгнула плотно сложенная женщина в буро-зеленой униформе и щеголеватом кепи, пристально осмотрелась и отправилась в обход капота.

— Надо же, — пробормотал Баркасов. — Начальник охраны нашей Киры Ильиничны — женщина. С чего бы это? Не доверяет мужикам? Или тут что-то другое замешано… — он замолчал, выискивая нужные слова.

— Думаете, совмещает приятную с полезной? — проворчал губернатор. — Да вроде не лесбиянка. Мужиков по молодости меняла, как перчатки. Хотя кто ее теперь знает.

— Что-то не хочется мне разгадывать ее загадки, — фыркнул генерал.

Трое пристально смотрели, как решительная дама в униформе распахивает дверь, и с подножки спрыгнула элегантная фигуристая особа в длинном крапчатом пальто и вызывающем розовом берете. Постукивая каблучками, придерживая позолоченный ридикюль, свисающий с плеча, дама направилась по дорожке к дому. Судя по мрачному лицу, ни о чем приятном она не думала. Нахмуренный взгляд скользнул по окнам, но шторку уже задернули, и любопытные носы оттуда не торчали. Дюжий охранник вытаскивал из багажника набитый баул на колесиках — видимо, все необходимое для женщины, чтобы провести несколько часов на природе.

Когда Кира Ильинична Островская, тридцатисемилетняя председатель городского Совета народных депутатов, вошла в гостиную, все трое сидели в креслах и приторно улыбались. Даже генерал Олейник пытался вымучить из себя что-то похожее на гримасу. Посмотреть было на что. Прекрасный возраст для женщины — еще молода, красива, но уже не дура. А Кира Ильинична и в молодости дурой не была. По служебной лестнице не карабкалась — на лифте поднималась. Окончила строительный институт с красным дипломом. Депутат районного Совета, заведующая жилищным отделом районной администрации, депутат городского собрания — единственная женщина в большой компании, председатель комитета по строительству и жилищной политике, заместитель председателя Совета, председатель… Почетный строитель, кандидат технических наук, просто умница и красавица, а еще и мастер по спортивной стрельбе.

— Ну, здравствуйте, мужчины, — не очень-то радушно приветствовала собравшихся Кира Ильинична, сняла берет, и волнистые каштановые волосы рассыпались по плечам.

— Рады, рады, Кира Ильинична, — подпрыгнул сенатор и поволок к даме пустующее кресло, помог присесть.

— Вы, как всегда, эффектны, — радушно улыбнулся губернатор. — Не устали еще молодеть, Кира Ильинична? Вы просто эпатируете нас своим нарядом — немножко не по теме, нет?

— А я как мужик, Василий Иванович, — не растерялась дама, — что выпало из шкафа, то и надела. Не волнуйтесь, придет время — переоденусь. Знаете, просто времени не хватило. Никакой возможности передохнуть, не жизнь, а свадьба для цыганской лошади — голова в цветах, а задница в мыле. Сутра успели разозлить. Можете представить, господа, до сих пор не могут открыть сквер с фонтаном на углу Толбухина и Первомайской. Через две недели все фонтаны будут отключать и ставить на консервацию, а этот до сих пор запустить не могут. Им плевать, что он должен хотя бы символически поработать. Теперь они какой-то трансформатор с Украины выписывают. Вы можете представить — трансформатор! С Украины! В этой стране кончились трансформаторы?

— Не надо нервничать, Кира Ильинична, — миролюбиво сказал губернатор. — Вы растрачиваете себя по пустякам. Уверяю вас, в преддверии зимы работающий фонтан — не самое актуальное для города.

— Да вы не понимаете, Василий Иванович, — поморщилась Островская.

— Выпьете? — предложил сенатор. — Имеется широкий ассортимент на любой вкус и цвет.

— Не хочу, — надулась дама.

— Эх, разочаровательная вы наша, — хохотнул губернатор. — Могли бы и пригубить, Кира Ильинична. Не умеете вы работать в команде.

— Ладно, наливайте, — передумала женщина. — Но только водку. С вами проще согласиться, чем объяснить, почему не хочешь, — ее взгляд скользнул по мрачному лику генерала Олейника, иона не удержалась, прокомментировала (остальные тоже заулыбались, возвращаясь к любимой теме). — Плохо выглядите, Григорий Алексеевич. Видимо, хорошо отдохнули?

Олейник посмотрел на нее неласково, поджал губы.

— Вы поосторожнее с ним, мадам, — предупредил губернатор. — Эта тема у генерала уже в печенках, может отомстить. Никто не знает, какой он друг, но вот враг — подозреваю, идеальный… — и засмеялся, полностью удовлетворенный своим чувством юмора.

— Пойду-ка похудею на литр, — крякнул Баркасов, выбрался из кресла и вразвалочку отправился в коридор, где имелась ванная комната и несколько санузлов.

Пока он отсутствовал, теплой компании прибыло. Распахнулась дверь, и к гостям присоединился городской сити-менеджер Коровин Сергей Дмитриевич — молодой, еще не отметивший сорокалетие, лысоватый, невысокий, в поблескивающих «умных» очках, и даже в охотничьем облачении смотрящийся вполне элегантно. За глаза Сергея Дмитриевича называли «ботаником», но эта характеристика была неполной. Умный, дальновидный, временами жесткий, временами осторожный — он правил городом целеустремленно и решительно, и со стороны могло показаться, что вполне эффективно. Формально должности градоначальника в городе не было, ее отменили несколько лет назад — когда последний мэр Кубасов Петр Николаевич погиб в автомобильной аварии. Избирательную кампанию решили не проводить, слишком накладно. Появился управляющий «со стороны», работающий по контракту с городским Советом и занимающийся решением текущих городских задач. А политичный, молодой, избегающий церемониальных мероприятий, не подотчетный населению. В городе мало кто догадывался, что он полностью зависим от городского Совета (читай, от Киры Ильиничны) и лично от губернатора Морозова, чем нисколько не расстроен, поскольку в обмен на лояльность имеет такие бонусы, которые не снились даже топ-менеджерам банков с мировыми именами…

— Наше вам с кисточкой, господа, — буркнул Коровин, обозрев собравшихся. Он что-то насвистывал под нос и пытался вызвать к жизни навороченный смартфон — давил на сенсорные кнопки и досадливо качал головой.

— Не свистите, Сергей Дмитриевич, — проворчал генерал. — Денег не будет.

— Это у вас не будет, Григорий Алексеевич, — парировал сити-менеджер. — А мои деньги устойчивы к свисту. Черт, вы знаете, господа, что в этом гиблом месте отсутствует связь?

— В прошлый раз она тоже отсутствовала, — заметила Кира Ильинична. — Вы точно так же ругались и нажимали все подряд. Вы забыли, Сергей Дмитриевич, что в Аргадонском урочище нет сети. Впрочем, телефон у вас в тот день был другой.

— А Сергей Дмитриевич ходит в ногу со временем, — улыбнулся губернатор. — Пятый айфон, пятый БМВ. Надеюсь, вы не на нем сюда приехали?

— На «Туареге», Василий Иванович. — Коровин спрятал в карман игрушку и сухо улыбнулся. — На скромном «Туареге». Ау вас тут неплохо, господа. Рад, что прибыл не последним, — он посмотрел на генерала, который под его взглядом начал багроветь и проглотил смешинку. — Боже мой, Григорий Алексеевич, вы побывали в живом уголке?

— В каком еще живом уголке? — проворчал генерал.

— Ну, кто-то же на вас напал, — под общий гогот пояснил Коровин. — А разве разумному существу придет в голову такое вытворять с главным областным полицейским? Простите, Григорий Алексеевич, — опомнился Коровин, заметив, что генерал уже готов подняться и двинуть ему в ухо. — Я понимаю, что тема вам неприятна, обещаю, что больше ее не коснусь, — он еще раз покосился на разбухшую генеральскую щеку и, отвернувшись, усмехнулся в кулак.

Неловкость загладил очередной тост — после того, как Коровин смело махнул штрафную за присутствующих здесь дам. «Ну, наконец-то, — проворчала повеселевшая Кира Ильинична. — Хоть кто-то догадался…»

— А где этот унесенный до ветра? — спохватился губернатор, воззрившись на закрытую дверь в глубине помещения.

— Кто? — не понял Коровин.

— Конь в пальто.

— А-а… — Коровин догадался, что речь шла о сенаторе Баркасове.

— В унитазе утонул? — предположила Кира Ильинична.

— Такой не тонет в унитазе, — фыркнул Олейник.

— Да уж, не золото, — согласился губернатор.

Раздалось выразительное покашливание, и в проеме образовалась долговязая фигура облегчившегося сенатора.

— Долго вы, Владимир Митрофанович, — прокомментировал губернатор. — Что вы там делали? Обнаружили следы внеземной канализации?

— Долго? — удивился Баркасов. — То есть вы считаете, Василий Иванович, что мне там не о чем подумать?

— Что-то у меня опять настроение портится, — обнаружила Кира Ильинична, с неприязнью покосившись на сенатора. — Пойду-ка прогуляюсь с пустыми ведрами…

— Мимо Глобуса не пройдите, — встрепенулся Коровин, стоящий у окна. — Он как раз подъехал — с сопровождающими лицами.

Очередной прибывший человек резину не тянул — что-то бросил сопровождающим лицам и зашагал в дом. И через минуту предстал во всей красе. Среднего роста, рыхловатый, но подвижный, с маленькими, близко посаженными глазками. Душа компании — Глобарь Николай Аверьянович, «партийная» кличка Глобус, большой любитель поржать и подурачиться. Временами вкрадчивый, вгоняющий в дрожь колючим взглядом, временами прикидывающийся простаком. Его маленькие глазки постоянно были затянуты волокнистой пеленой, ходили слухи, что он принимает психоактивные препараты, но никто его за руку не ловил, и, возможно, это были только слухи. Формально Николай Аверьянович отношения к властным структурам не имел. Он просто слыл бизнесменом. Причем весьма авторитетным. В лихие девяностые отсидел небольшой срок «за организацию преступного сообщества», но это пошло ему только на пользу. В то время, как конкуренты пачками гибли в разборках, Николай Аверьянович спал на мягкой тюремной перине и с зоны управлял своими разрастающимися активами. Выйдя на свободу, он стал респектабельным коммерсантом, прибрал к рукам практически всю городскую торговлю, построил пивзавод, озаботился собственной безопасностью, то есть ликвидировал всех выживших конкурентов и при этом умудрился не разругаться с властью. Состояние Николая Аверьяновича росло, как на дрожжах. Отправлять его в тюрьму было бессмысленно. Да, собственно, и не за что — бизнес был легальным (во всяком случае верхушка айсберга), а душевный покой рублевого миллиардера охраняли не только ловкие адвокаты, но и городские прокуроры и самый справедливый в мире суд. Он не чурался благотворительности, подбрасывал детским домам, интернатам, церкви, подружился с властной верхушкой, утвердился в обойме и неоднократно делом демонстрировал свою лояльность правящему клану. В некотором роде Николай Аверьянович был амортизатором — между областным руководством и полным загадок «нижним миром». Без такого ценного кадра властям пришлось бы туго — ведь жизнь и политика явления многогранные, и неприятности могут исходить не только от официальных структур.

— Выпьете, Николай Аверьянович? — учтиво предложил губернатор.

— Базара нет, Василий Иванович, — ощерился новоприбывший. — Вернее, почти нет. Полную не наливайте, вот так, ага, достаточно. Господа, вам не кажется, что в преддверии охоты лучше не нагружать свои организмы спиртным? Вы уже, погляжу, хорошенькие.

— Побойтесь бога, Николай Аверьянович, — загоготал губернатор. — Мы же исключительно для снятия стресса. Вы же не думаете, что мы перестреляем друг друга?

— Уговорили, Василий Иванович, — Глобарь поднял свою стопку. — Все готовы снять стресс? — он пристально уставился на пыхтящего от злости генерала и возвестил под сдавленные смешки. — А вы, Григорий Алексеевич, его, похоже, уже сняли. Я слышал, с вами на днях приключилась чертовски занимательная история.

— Помолчите, Николай Аверьянович, — скрипнул Олейник. — А то ведь не приведи Господь.

— Ох, менты, менты… — покачал головой Глобарь, осушив свою стопку. Баркасов потянулся к последнему лежащему на столе огурчику, но Глобарь схватил его раньше и быстро, пока не отобрали, сунул в рот. — В большой семье, Владимир Митрофанович, клювом не щелкают.

— Хам, — вздохнул сенатор.

— Кстати, насчет ментов, — срыгнув, продолжал вещать Глобарь. — Что это затеяли ваши коллеги в Воронеже, Григорий Алексеевич? Областное руководство УВД на полном серьезе обсуждает вопрос запрета тамошним полицейским в вечернее и ночное время управлять личным транспортом, а также ввести табу на посещение полицейскими в свободное от службы время заведений, где продают спиртное. Это что же теперь, любимую женщину в ресторан не сводить? Тещу, прибывающую ночным рейсом, не встретить в аэропорту? Ах, простите, участились случаи, когда бухие менты сбивают пешеходов на «зебрах» и устраивают потасовки в кабаках. Слушайте, господа, я, конечно, понимаю, что мы живем в абсурдное время, но чтобы совсем дойти до маразма…

— Николай Аверьянович, кстати, прав, — заметила Кира Ильинична. — Надеюсь, эта шибко умная инициатива не пройдет. Полицейские в нашей стране, конечно, отдельная грустная песня, но, в общем-то, они такие же граждане, обладающие равными со всеми правами.

— Вас просто не лупили в кабаке бухие менты, Кира Ильинична, — хищно оскалился Олейник. — И на «зебре» вас не сбивали. Хотя с какой стати вы бы оказались на этой зебре?

— О, еще немного, и наш Григорий Алексеевич займется самокритикой, — обнаружил губернатор. — Послушайте, господа, может, поговорим о чем-нибудь приятном? Не хочется выслушивать, как вы тут поносите друг друга.

— Займемся тем, зачем мы сюда прибыли? — неуверенно предложил сити-менеджер Коровин.

— Кого-то не хватает, — задумался сенатор.

— Проведем перепись поголовья? — предложила Кира Ильинична и принялась наманикюренным пальчиком пересчитывать присутствующих.

— Блин, где этот мудель? — глянув на часы, проворчал Олейник.

— О ком вы, сын мой? — просунулась в дверь хитроватая, плоская, как блин, физиономия в ореоле рыжей шевелюры и неопрятной окладистой бороды.

— А, вот вы где, — не растерялся генерал. — Прибыли, наконец-то, отец Зловрентий?

— Лаврентий, друг мой, Лаврентий, — беззлобно промурлыкал последний из приглашенных, вкрадчивой поступью вступая в гостиную.

— Да уж, друг, — пробормотал, отворачиваясь, генерал. — Ваши друзья, батюшка, под Тамбовом в овраге лошадь все никак доесть не могут…

В последней фигуре, так же, как и в предпоследней, не было ничего приятного. Отцу Лаврентию (в миру Игнатию Истопченко) было всего лишь сорок с небольшим. Но свой «юношеский» возраст он маскировал кудлатой растительностью. Плотно сбитый, манерно сутулящийся, с длинными руками и узловатыми загребущими пальцами. Даже в сутане он смотрелся не очень презентабельно, и трудно было заподозрить в этой странной личности серого кардинала Яровольского епископата, держащего на привязи архимандрита Софрония и имеющего возможность безнаказанно влиять на большинство процессов в местном клерикальном мире, а также на вытекающие из них процессы в светской жизни. Отец Лаврентий занимал должность протоиерея, настоятеля главного городского храма, и лелеял каверзную надежду, что в недалеком будущем его рукоположат в архиереи, и он наконец-то перейдет из второй степени священства в третью.

— Грубый вы, Григорий Алексеевич, очень грубый, — посетовал отец Лаврентий, представая в безразмерной «студенческой» штормовке перед кружком единомышленников.

— Простите его, Ваше Преподобие, — усмехнулся губернатор. — Сам не ведает, что несет.

— Ваше Высокопреподобие, Василий Иванович, — поправил священник, лучезарно улыбаясь.

— Протопоп, блин, — отвернувшись, прошептал генерал, который сегодня в каждом встречном-поперечном видел источник раздражения.

— Ну, конечно, святой отец, — не стал спорить губернатор. — Вы же у нас в обозримом будущем примете священный сан епископа. Будете с утроенной силой служить Богу и людям…

— Как служил Сам Господь Иисус Христос в своей земной жизни и апостолы… — как пописанному забубнил отец Лаврентий, но тут его взгляд споткнулся об ополовиненную бутылку водки, и на святое чело улеглась задумчивость.

— Как вы смотрите на то, чтобы выпить, батюшка? — полюбопытствовал сенатор Баркасов.

— С интересом, знаешь ли, сын мой, с интересом…

— Так вмажьте, Ваше… как вас там, не помню, — Глобарь плеснул в пустую стопку и сунул священнику. — А мы уже не будем. Если догоняться с каждым опоздавшим, то скоро забудем, зачем сюда приехали.

— Воистину, сын мой… — батюшка крякнул и с наслаждением влил в себя живительную влагу. Закусывать не стал, самостоятельно добрался до бутылки и плеснул еще.

— У вас проблемы, батюшка? — проницательно заметила Островская.

— Ага, проблемы, — презрительно фыркнул генерал. — Как избавиться от алкоголизма, не переставая пить.

Священник залпом выдул вторую и с ласковым укором воззрился на мрачного генерала.

— А вы его палицей по челу, отец Лаврентий, — подсказал губернатор. — Должно помочь. Почему опаздываете, батюшка? Не связано ли это с тем, что вы до сих пор, по невыясненным божественным обстоятельствам, ездите на чуде спасенного российского автопрома? Напомните, какая у вас марка — «Лада Проблема»? «Лада Дэнс»?

— «Лада-Калина», Василий Иванович, — священник выпил третью и перешел на нормальную человеческую речь. — Нормальная машина, прекращайте придираться. Президенту можно, а мне нельзя?

— Она не желтая, — покосился за окно Коровин.

— Я знаю, — согласился священник. — Отличная машина, — он благодушно засмеялся. — Едешь по трассе, чуть задремал — вот тебе подушечка. Не поверите, господа, но в Первопрестольной, Белокаменной и Златоглавой, куда я недавно ездил по делам и имел честь отстоять в Великой московской пробке, очень многие пользуются именно подобными чудесами. Без преувеличения скажу, это сейчас модно. А почему я опоздал… — батюшка смущенно кашлянул, — Никодим!

— Да, Ваше Высокопреподобие? — всунулась в гостиную козлиная бородка сопровождающего батюшку в «рабочей» поездке дьякона.

— А ну, перину мне подбей! И посмотри, чтобы в келье все в порядке было!

— Повинуюсь, Ваше Высокопреподобие! — Козлиная бородка судорожно дернулась, и ее обладатель убрался.

— Ну, хватит, — поднялся генерал Олейник. — Пора за дело, господа, пока мы окончательно не забыли, зачем мы здесь. Надеюсь, вы позволите, Василий Иванович?

— Валяйте, Григорий Алексеевич, — снисходительно кивнул губернатор и тоже поднялся. Глаза его заблестели. — Ну, что, команда, без которой мне не жить, готовы к неувядаемым ратным подвигам? День, к сожалению, не резиновый. Побродим с ружьишками по лесу, потом обсудим несколько насущных вопросов, а если время останется, посетим баньку…

— Без меня, — брезгливо поводила плечами Кира Ильинична. — Знаю я ваши баньки. А что касается охоты — то разве это охота? Дичь не съешь…

— А кто вам не дает? — загоготал Глобарь. — Главное, суметь правильно приготовить, Кира Ильинична.

— Меня сейчас вырвет, — напряглась Островская.

— Василий Иванович, в лесу белые, — подмигнул Глобарь.

— Ох, не до грибов мне сейчас, — подыграл губернатор. — Григорий Алексеевич, все готово?

— Да, — генерал Олейник взял пульт, лежащий на буфете, и подошел к небольшому плазменному телевизору, экран которого при его приближении осветился. — Оружие доставлено, каждый может выбрать, что ему нравится, включая арбалеты. Рации всем раздадут, они настроены на нужную защищенную волну. Напоминаю, что собаки в охоте не участвуют, их держат на исключительный случай. Все сопровождающие во время охоты имеют право на выстрел только с целью спасения наших жизней. Внимание на экран, господа.

Высветилось одно из помещений «конюшни», расположенной на задворках лесничества. Камера висела над потолком загона, ограниченного с трех сторон кирпичной кладкой, а с четвертой — решеткой, которая в случае необходимости могла перегораживаться непроницаемым жестяным экраном. Пол помещения был устлан соломой. Вместо лошадей загон был набит оборванными двуногими существами. Бородатые, в язвах и коростах, в живописных обносках — они сновали по замкнутому помещению, создавая какое-то броуновское движение. Самый любопытный и обеспокоенный вцепился грязными лапами в решетку, пытался высунуться в коридор. Несколько человек ругались — звука не было, но, судя по жестам и мимике, они занимались именно этим. Трое или четверо бродили из угла в угол, временами натыкаясь друг на друга. Впрочем, не все казались обеспокоенными и возбужденными. Кто-то валялся на соломе, бессмысленно лицезрея потолок, кто-то сидел на корточках у стены, догрызая ногти.

— Просто фантастика, Григорий Алексеевич, — разочарованно пробормотал Глобарь. — Вы привезли никчемных, никому не нужных бомжей. Они же убогие, хромые, без мозгов. Дюжина калек, поздравляю, Григорий Алексеевич, вы превзошли самого себя. И что прикажете с ними делать?

— Да уж, об адреналине речь не идет, — подал голос сити-менеджер Коровин. Впрочем, он не выглядел сильно расстроенным. — Действительно, господин генерал, как-то это неинтересно. Мы понимаем, что с отбором дичи существуют объективные трудности, но разве вас когда-нибудь они пугали? Мы от скуки умрем с этой публикой.

— Да будет воля Его… — с деланой печалью вымолвил отец Лаврентий. — Хотя я тоже не совсем понимаю, Григорий Алексеевич. В прошлый раз вы взяли за горло вороватого полковника из УФСИНа, и мы имели удовольствие провести время в компании закоренелых рецидивистов…

— Не было там рецидивистов, отец Лаврентий, — усмехнулся Глобарь. — Всего лишь мелкие сявки, списанные в утиль. Насильники, воришки, парочка мошенников. Но жить эта живность хотела, не отнять. Порезвились так, что до сих пор приятно вспомнить. И на скалы они карабкались — думали, наивные, что просто спрыгнут с обратной стороны; и на деревья лазили, как обезьяны. Один вон и вовсе удивил — у Владимира Митрофановича чуть ружьишко не отнял, хорошо, что охрана подоспела. Торкнуло вас тогда, Владимир Митрофанович? Взыграла кровь?

— Вовек не забуду, — усмехнулся сенатор, немного побледнев.

— А еще парочка наркоманов была, — вспомнил губернатор. — Студенты из архитектурного. Один из них как увидел Киру Ильиничну, так на колени и давай мямлить: ах, Кира Ильинична, я вас узнал, а вы меня узнали? Это же я, Павлуша такой-то. С вашим сыном вместе в школе учились, помните, я даже домой к вам однажды приходил, вы нас покупными пирожками кормили, все интересовались моими оценками… Как он взывал, с какой страстью! Ну, прямо послание от Павла. А вы смутились, Кира Ильинична, помните? Ба, да вы и сейчас смутились…

— Давайте замнем, — немного покраснев, пробормотала женщина. Так уж вышло, что на первом курсе института Кире Ильиничне посчастливилось забеременеть и даже выносить и родить ребенка. Тот счастливчик и стал ее мужем, несет свой крест по сегодняшний день. Не сказать, что Кира Ильинична с душой погрузилась в материнство. Она работала и делала карьеру. А семья была на втором плане. Зачем утруждаться воспитанием ребенка, если под боком есть две бабушки, которые прекрасно знают, как это делать?

— Да ладно, все свои, не смущайтесь, — сделал широкий жест губернатор. — Конченый парень, в отличие от вашего сыночка. Безнадежный нарик, ему в любом случае жить оставалось считаные месяцы. Вы лично его пристрелили, когда он отказался убегать в лес, а все плакался, убивался, умолял. Да, собственно, и правильно сделали. Не жалейте о содеянном, Кира Ильинична. Послушайте, Григорий Алексеевич, люди правы, доставленный вами материал выглядит несерьезно. С таким не развернешься. Посолиднее ничего не добыли?

И тут Григорий Алексеевич свысока посмотрел на своих подельников, загадочно ухмыльнулся, что-то перемотал и снова включил. Возник еще один загон. Но этот, под четвертым номером, располагался в противоположном конце «конюшни» и был отделен от первого большим расстоянием и поворотом. Поначалу присутствующие не поняли. Потом всмотрелись и…

В узкой каморке находился один человек. Мужчина, возможно, молодой, но сильно избитый и изнуренный. Избивали его, возможно, не сегодня и не вчера, но когда бы это ни было, это сделали на совесть. Лицо представляло равномерный синяк. Под глазами чернели мешки. Он был бос, одет в какую-то грязно-оранжевую робу, напоминающую пижаму. Мужчина сохранял неподвижность. Он сидел на ворохе соломы, привалившись к углу загона, и безотрывно смотрел в глазок объектива прикрепленной к потолку камеры. Люди стали ежиться — как-то неприятно он смотрел.

— Вот это да… — с нотками невольного пиетета вымолвил губернатор. — Ну, вы отожгли, Григорий Алексеевич. Вы все-таки привезли его сюда…

— Вы сами на это намекали, — огрызнулся генерал.

— Ну, собственно, да, намекал… до того, как ваши костоломы его избили. Вы это серьезно, Григорий Алексеевич? — Василий Иванович оторвался от экрана и пристально уставился на генерала.

— Я убью его… — мстительно прошипел Олейник. — Я убью его собственными руками.

— Э, батенька… — пробормотал сенатор Баркасов. — Да вы замышляете преступление на почве ненависти.

— Надеюсь, господа, все понимают, кого от большого ума добыл нам Григорий Алексеевич? — на всякий случай осведомился губернатор.

— Думаю, да… — как-то зачарованно протянула Кира Ильинична. — И что мы с ним будем делать, Григорий Алексеевич? Усыновим? Подозреваю, что ваши опричники избили его так, что он теперь и ходить не сможет. Чем он лучше тех бомжей? И вообще… — Кира Ильинична как-то зябко повела плечами. — Говорят, он опасен.

— Вы уж определитесь, — осклабился генерал. — Он опасен или настолько измучен, что даже ходить не может. Да, господа, это некто Россохин, так называемый «мститель», заарканить которого с блеском удалось нашему управлению. Он избит, но за последние пару дней немного восстановился. Думаю, он еще способен бегать и прятаться. Но не уверен, что он может нападать и делать отбивные из наших людей, — осмелевший генерал как-то свысока глянул на губернатора. — Да, Василий Иванович, я выполнил ваше распоряжение и привез целый грузовик потенциальной дичи. Но это ничтожный мусор, я согласен. Основная дичь — вот, — он кивнул на экран. — Не будем его унижать компанией бомжей — наш Россохин выше этого. Зачем заставлять их путаться у него под ногами? Кто со мной согласен?

— А бомжей куда? — не понял губернатор.

— Да куда угодно, — фыркнул оживившийся Глобарь. Идея генерала ему, похоже, импонировала. — Посадить обратно в грузовик и увезти в лес или на дорогу — пусть валят к такой-то матери. Ну, дайте им булку хлеба и ящик водки… или наоборот. Они нам по гроб жизни будут благодарны.

— Наоборот? — сглотнула задумавшаяся Кира Ильинична. — Ящик хлеба и булку водки?

Глобарь хохотнул.

— Итак, нет сомневающихся?

Люди задумались. Отдельные из присутствующих — в частности, сенатор, батюшка, сити-менеджер, да и сама Кира Ильинична — испытывали резонные колебания. В принципе они понимали, что под сенью дружеских штыков (под рукой не менее пятидесяти вооруженных охранников!) им вряд ли что-то угрожает. Но как-то все равно не по себе…

— Минуточку, — нахмурился губернатор. — Отпускать бомжей нельзя. Мы не можем поручиться, что отдельные из них еще не разучились думать. Зачем их привезли насильно в глухомань? Почему вдруг выпустили? Предпочитаю риски, господа, не созданные своими руками. И опять же — отпустим бомжей, а через несколько минут Григорий Алексеевич пристрелит своего разлюбезного врага, и что тогда прикажете делать? Сразу в баню?

— Пролетаем, как фанера, — поддакнул сенатор. У него это получилось элегантно — «фанэ-эра».

— Ну, хорошо, пусть посидят в загоне, — согласился Глобарь. — И дайте им водки, в конце концов — они ведь тоже люди…

Двое плечистых охранников с АКМСУ за плечами, предназначенными для спецподразделений и ВДВ, вломились в загон, вытащили под локти узника. Напряглись и залаяли овчарки, стали рваться с коротких поводков, обливаться пеной. Люди в камуфляже подобрались, взяли оружие на изготовку. Зашевелилась кучка VIP-персон посреди прохода. Они с нескрываемым любопытством пожирали глазами пленника. Уже подготовились, подпоясались, разобрали рации, помповые «Моссберги-500», гладкоствольные охотничьи карабины «Сайга», двуствольные ружья со сдвигающимся назад затвором. Лично губернатор выбрал так называемый бюксфлинт германской фирмы «Кригхоф» со стволами разных калибров — один гладкий, для дроби, второй нарезной — для пули. Переоделась Кира Ильинична — она неплохо смотрелась в комбинезоне мышиного цвета, с заправленными под шапочку волосами, и элегантных сапожках.

— На выход его, — скомандовал Олейник, и здоровяки поволокли пленника к ближайшему выходу из «конюшни». Психику бомжей, запертых в другом конце строения, решили не травмировать. Люди недоуменно переглядывались — все это смотрелось абсурдно. Двое волокли под локти мужчину с нарушенной координацией движений, а за ним тащилась целая толпа, бряцая оружием. Только генералу все происходящее не казалось странным — он мстительно ухмылялся и злорадно постукивал зубами. Помимо приглашенных персон, дьякона Никодима и доктора Таманцева, в лесничестве на данный момент находилось порядка пятидесяти неразговорчивых, но отлично знающих свои обязанности мужчин. Такое количество слагалось из персонала объекта и личной охраны каждого из приглашенных. Непосредственно участвовать в охоте этим людям запрещалось категорически — только загонять, контролировать и защищать хозяев. После лаконичных приказов VIP-персон часть людей осталась в лесничестве. Овчарок тоже решили не нервировать, отвели в огороженную псарню. На пустыре в пятидесяти метрах от леса осталось не так уж много людей. Охранники рассыпались, позевывали. Пленника отпустили. Он не упал, стоял с повисшими руками, исподлобья, угрюмо, пристально разглядывал «великолепную» семерку. А те с не меньшим интересом разглядывали его.

— Держу пари, он будет уничтожен в первые пять минут, — вкрадчиво проговорил Глобарь. — Скучно, господа. Могли бы, кстати, усложнить задачу, Григорий Алексеевич. Почему вы вырядили его столь ярко? Вам так хочется поскорее его убить?

— Хочется, — признался Олейник.

— Давно бы убили, — пожал плечами сити-менеджер Коровин. — Так нет, вы втягиваете нас в свои реваншистские игрища.

— Прикончим, и все дела, — фыркнул сенатор.

— На все воля Его, — патетично возвестил отец Лаврентий и жалобно уставился в небо.

Лицо узника перекосила издевательская гримаса. Он внимательно визировал взглядом каждого из присутствующих, словно хотел их запомнить раз и навсегда. Россохину трудно было смотреть, он щурился, напрягал глаза. Глубоко вздохнул, поморщился, машинально взялся за бок, когда перехватило дыхание.

— Он мой, — процедил сквозь зубы генерал Олейник. — Все уяснили? Гоните его, сколько влезет, но он мой. А после делайте, что хотите, господа. Бомжей выпускайте, или по баночкам можете пострелять… Никита Владимирович, — он справился с собой, приложил усилие, чтобы ненависть не изливалась, точно рвота, — погожий сегодня денек, согласитесь? Хочу вас обрадовать, Никита Владимирович, вы снова в игре. Вы понимаете, что происходит? Это не «голодные игры», победителей не будет. Но пусть минимальный, но шанс у вас сохраняется. Обратите внимание, повсюду лес — сзади, спереди, сбоку. За лесом скалы, но через них вам не перебраться. Вам нужно бегать, прятаться, изображать чудеса проворности, поскольку едва мы вас засечем, вы сразу попадете под огонь, и второй попытки не будет. Вы, наверное, думаете, как несолидно — несколько десятков вооруженных мужиков собираются преследовать беззащитного доходягу, к тому же столь заметного на фоне осеннего леса? Нас тоже это немного расстраивает, но что поделать? Вы продержитесь какое-то время, не разочаруете нас? У вас ведь остались в глубине организма какие-то резервы? У вас по-прежнему варит голова? Вы не столь просты и убоги, как пытаетесь выглядеть? Вам нужно лишь уничтожить всех, кого вы тут видите, открыть шлагбаум и уехать на машине — задачка архисложная, прямо-таки невыполнимая, но ведь должно вас что-то греть напоследок? Правил нет, Никита Владимирович, делайте, что хотите.

Пленник молчал, на губах застыла язвительная усмешка. Дул порывами охлаждающий ветерок, Никита покачивался под его напором, словно плохо закрепленный столбик. Взгляд, которым он одаривал людей, был крайне неприятен, присутствующие чувствовали себя как не в своей тарелке, хотя старались не подавать вида.

— А чтобы вам не было совсем уж тоскливо, — торжественно объявил Олейник и как-то каверзно покосился на партнеров по престижной работе, — мне хочется презентовать вам вот это, — он отделился от толпы, приблизился к одиноко стоящему пленнику, сунул руку в брючный карман и что-то вынул. Люди испуганно зароптали. Никита равнодушно разглядывал лежащий на ладони генерала компактный, сплавными очертаниями револьвер «Bodyguard» системы «Смит и Вессон» с коротким стволом и обшарпанной накладной рукояткой.

— Берите, берите, не удивляйтесь. Это самый настоящий револьвер с единственным патроном в барабане. Надеюсь, вы правильно им распорядитесь. Согласитесь, придает заряд бодрости и какое-то время позволяет продержаться. Считайте, что я дарю вам его совершенно бесплатно, то есть даром. Не надо благодарностей, Никита Владимирович.

Поколебавшись, Никита взял револьвер. Тихо посмеиваясь, генерал зашагал обратно и присоединился к компании. Охранники подняли автоматы.

— Григорий Алексеевич, вы в своем уме? — пробормотала похолодевшая Кира Ильинична.

— Вы что творите, генерал? — зашипел сенатор Баркасов, меняясь в лице и становясь похожим на перезревший помидор. — Он же нас всех перестреляет…

— Так уж всех? — гоготнул Олейник.

Василию Ивановичу стало трудно дышать. Похоже, у генерала в голове тараканы празднуют день взятия Бастилии. Подобно всем присутствующим, он испытал неконтролируемый приступ паники, потемнело в глазах. Он непроизвольно дернулся, спрятался за спину остолбеневшего Глобаря. А Никита недоверчиво посмотрел на револьвер, открыл барабанную дверцу, убедился, что в обойме присутствует гильза, переставил заряженную камору, чтобы при закрытии барабана она сомкнулась со стволом, взвел курок и ухмыльнулся.

— Да отберите у него эту штуку, вы что, охренели? — взвизгнул перепуганный сити-менеджер.

А ухмылка на губах пленника стала делаться выразительнее, осмысленнее. Потемнели глаза. И вдруг он вскинул руку, направив ствол на батюшку Лаврентия, надавил на спусковой крючок.

Прозвучал выстрел.

Батюшка качнулся, сдавленно охнул. Но не свалился замертво, а как-то судорожно задергался, и вокруг него стал распространяться густой фекальный амбре. Все невольно попятились. Никита засмеялся, выбросил револьвер. Охранники не стали набивать его свинцом — их, в принципе, предупредили. Люди расслабились, стали раскрывать одеревеневшие челюсти.

— Что это, мать честная… Господи правый и всесильный… — поп судорожно похлопывал себя по груди, выискивая, видимо, пулевое отверстие. Вздохнул, застонал.

— Ладно, Григорий Алексеевич, мы вам эту хохму припомним… — шумно выдохнув, пообещал губернатор.

— Эх, Никита Владимирович, что же вы так необдуманно? — разочарованно протянул генерал. — Впрочем, признаю, вы догадливы. Что же вы в батюшку-то пальнули, а не в меня, а, Никита Владимирович?

— Зачем, Григорий Алексеевич? — выдавил пленник. — В вас не интересно, вы же знали, что там холостой патрон.

— Ну, ладно, замнем, — ухмыляясь, возвестил Олейник, покосился на ошеломленного священника и зло рассмеялся. — Да уж, это вам не баран чихнул, отец Лаврентий. Унизил вас, шельмец. А вы подайте иск в защиту чести и достоинства, вдруг поможет? Фу, батюшка, от вас так стремно пахнет…

— Ах ты, мерзкий говнюк! — взревел отец Лаврентий, вскидывая двустволку. Он бы выпалил в Никиту, но генерал успел подбежать и отвести ствол.

— Спокойно, божественный вы наш, спокойно. У вас еще будет возможность отличиться — если успеете раньше меня. Наберитесь терпения, святой отец, боженька вам поможет. Ладно, будем считать, что моя затея с холостым патроном провалилась, — объявил генерал. — Никита Владимирович, убирайтесь в лес, не нервируйте нас больше. Поспешите, мы ждем. У вас имеется пятнадцать секунд, чтобы добежать до леса и где-нибудь спрятаться. После этого мы идем и стреляем. Время пошло. Пятнадцать…

Никита неспешно развернулся и неторопливой прихрамывающей поступью двинулся к лесу. Он явно не спешил.

— Двенадцать, — громко считал генерал. — Одиннадцать…

Он резко передернул цевье помпового «Моссберга», досылая патрон в ствол. Вскинул ружье.

— Девять… восемь… Вы не торопитесь, нет, Никита Владимирович?

Понурая фигура в робе апельсинового цвета с достоинством удалялась. Григорий Алексеевич скрипнул зубами. Мстительно запыхтел отец Лаврентий, он прилаживал к плечу приклад охотничьей двустволки. Батюшку все еще колбасило.

— Не стрелять… — пробормотал Олейник. — Не приведи вам бог пальнуть раньше времени, отец Лаврентий. Клянусь, выпишу тогда ОМОН в вашу поднебесную канцелярию. Четыре, Никита Владимирович!

А тот, к кому он обращался, словно и не слышал. До леса оставалось метров десять. Он размеренно удалялся, припадая на правую ногу, не оглядывался, молчал. Нога попала в кочку, он присел, схватившись за голяшку, медленно вытащил ее из ямы, отправился дальше.

— Один! Время вышло! — угрюмо возвестил Олейник и произвел выстрел.

Пуля прожужжала над головой. Никита и ухом не повел. Он был уже почти в лесу. Вот он добрался, запинаясь о коряжины, до ближайшего дерева, оперся левой рукой о шершавый ствол, а правую с отставленным средним пальцем выбросил вверх. Поволокся в заросли жгучего шиповника, раздвинул ветки.

Олейник психовал, кровь приливала к голове.

— Мне очень жаль, Григорий Алексеевич, — похмыкивая и покашливая, прокомментировал ситуацию Василий Иванович. — Не хотелось бы вас расстраивать еще больше, но пока ваш протеже выигрывает. В моральном, так сказать, плане. Ну, что? Перекурим или сразу пойдем? Батюшка, вам не нужно штаны сменить?

Никита выбрался из колких зарослей, оглянулся. Опушки не видно. Хватит играть в замороженную рыбу! Он засеменил по касательной в лес — через перекрещенные стволы поваленных осин, залежи трухлявого бурелома. Мир шатнулся и потемнел, когда сучок вонзился в голую пятку. В ботинках он бы чувствовал себя увереннее, но ничего, он и босиком не промах. Человек, отслуживший в десанте, умеющий ходить по раскаленным углям, знающий, что такое йога — неужто не переживет эту маленькую неприятность?! Что-то подсказывало, что охотники сразу не пойдут, дадут ему фору, чтобы убраться подальше. До периметра метров восемьсот, предполагается, что добыча кинется в самую глушь. Но затягивать не стоило. Он лихорадочно вертелся, принялся стягивать с себя робу, выворачивать наизнанку. Затем штаны. Обратная сторона этого «тюремного» облачения была обшита грязно-серой тканью, не сказать, что камуфляж, но лучше, чем апельсиновый карнавал. Штаны держались кое-как, норовили свалиться, робу пришлось не застегивать — пуговицы остались внутри. Ничего, позднее он что-нибудь придумает. Невдалеке он заприметил ложбинку, в ней еще стояла вода — прошлой ночью шел дождь. Никита бы нырнул в эту лужу, как в бассейн, но глубина была с палец. Он растянулся в стылой жиже, как свинья в грязи, принялся кататься, чтобы роба промокла. Ничего, организм приучен к холоду, а тяжесть состояния он немного приукрасил, зная, что последние сорок восемь часов находится под наблюдением. Никита выбрался из ложбины, снова принялся кататься — теперь по поляне, засыпанной опавшими листьями. Спустя минуту он превратился в лешего, с ног до головы облепленного листвой и грязью. Только глаза возбужденно горели.

Он бросился в гущу, время поджимало. И вдруг остановился как вкопанный. Думай, голова, думай… Что делают люди, обезумевшие от страха, знающие, что за ними движется цепь вооруженных людей? Правильно, они инстинктивно стараются уйти подальше, забраться в самую глухомань, зарыться, наивно думая, что там появится какой-то шанс. И охотники в курсе этой психологии. Им и в голову не придет, что жертва спрячется рядом с опушкой, поэтому на первых порах их внимание будет рассеянно. Он подобрал увесистую корягу, напоминающую палицу с шипами, завертелся. Бросился не вглубь, а вдоль опушки, перебрался через трухлявый валежник, напоролся на канаву с нависающими краями. Над ней зависли обломанные бурей молодые осины. Он пробирался через переплетения сухих ветвей. Лег на дно канавы, как в могилу. Впрочем, передумал, повернулся на бок, прижал колени к животу и принялся долбить корягой по свисающим пластам чернозема и глины. Реакция не замедлила. Сначала от обрыва отвалился увесистый шмат, больно ударил по плечу, рассыпался, брызнула осыпь. Он задыхался, отплевывался, глина скрежетала на зубах, но продолжал вгрызаться в обрыв тонким концом своей коряги. А когда хлынуло, как с горы, он прижал к себе руки, скорчился, задержал дыхание. Его засыпало полностью и продолжало засыпать, теперь он точно находился в могиле. Час от часа не легче. Пока не кончился кислород в легких, он оторвал руки от груди, принялся просверливать отверстие для дыхания. Бред какой-то, ведь тогда его голова опять будет на улице. Нельзя переусердствовать. Никита почувствовал слабый приток кислорода, застыл. Со стороны его творение смотрелось, наверное, не очень убедительно. Если вглядеться, то все поймешь. Но он надеялся, что не будут всматриваться, решат, что рано еще это делать, жертва далеко в лесу…

Он думал о посторонних вещах, бережно расходовал кислород. И даже не дернулся, когда неподалеку затрещали ветки. Охотники двигались развернутой цепью, охватывая солидный кусок леса. На преследование дичи отправились не меньше тридцати человек — включая важных гостей (которые тут, собственно, были хозяевами). Каждую из высоких персон берегли несколько охранников. Собак оставили в лесничестве — не тот эффект, знаете ли, охотиться с собаками…

— Ваше Высокопреподобие, вы бы не махали так стволом, а то, неровен час, не туда пальнете… — выражал пожелания дьякон Никодим, поспевающий за батюшкой, которого гнала жажда праведной мести.

— Заткнись, ушлепок, по сторонам лучше смотри! — рычал поп, перепрыгивая через канаву.

— О, святые угодники… — Никодим вознамерился, видать, тоже перескочить, но не рассчитал «природных» рисков. Выстрелила сухая ветка, он охнул, поехал край обрыва, и верный служка шлепнулся на дно канавы, завозился, избавляясь от прилипчивых сучьев. Еще полметра левее, и он бы отдавил Никите пятку.

— Ваше Высокопреподобие, отец Лаврентий, вытащите меня отсюда… — жалобно ныл дьякон.

— Да пошел ты, — огрызнулся поп, умчавшийся вперед. — А ну, живо догоняй! — и похабно хохотнул. — Не позволяй душе лениться, Никодимушка…

Сопя и выражаясь запрещенными в церковном мире словами, дьякон выбирался из канавы с такими звуковыми эффектами, словно волок за собой пианино. Хрустели ветки слева, хрустели справа — шли сопровождающие лица, видимо, бывшие работники силовых структур, имеющие хорошую физическую и боевую подготовку и не зацикленные на моральной стороне вопроса.

Затих взбудораженный лес. Где-то на ветке чирикнула пташка. Никита облегченно вздохнул, принялся выкапываться. Мокрый, страшный, облепленный грязью и прелой листвой, готовый персонаж для фильма ужасов, он нащупал свою сбалансированную корягу, опустился на корточки, застыл прислушиваясь. Охотники ушли. Туда им и дорога. Появилось время обдумать непростую житейскую ситуацию.

Он не питал иллюзий, он знал про это место. И первым в списке обвинений правящей верхушке Яроволья была любовь именно к ЭТОМУ месту. Пристрастие к оригинальному проведению досуга — не охота в общепринятом смысле, не какой-нибудь пейнтбол, «догонялки», «казаки-разбойники», а охота на живых беззащитных людей с их вытекающим отстрелом. И ведь ничем не рискуют, твари. Охрана прикроет, адреналин — ушатом, последствий никаких — мало ли куда в наше время пропадают люди, особенно из социально неблагонадежных сословий. Он знал и про диковинную котловину на севере области, и про то, что из нее проблематично (мягко выражаясь) выйти. И если уж тебя тут заперли, то сколь веревочка ни вейся… Он должен бежать, немедленно, пока основные силы противника увязли в лесу на севере урочища. Захватить машину, на парковке их тьма, пробить шлагбаум…

Никита пробирался вдоль опушки, перебегал от дерева к дереву, полз на открытых участках. Времени в запасе все меньше. Скоро охотники упрутся в скалы и начнут соображать, что их обвели вокруг пальца. Да и силы у него не беспредельные. Он двигался по опушке против часовой стрелки, а когда решил, что достаточно, прижался к земле и пополз из леса. Но нет, недостаточно. Он лежал в рытвине, зарывшись в траву, на юго-западной стороне котловины. Кучка строений предстала под другим углом. Аккуратное бревенчатое здание в два этажа, за ним, к востоку, сопутствующие пристройки. На западной стороне парковка, уставленная машинами. Дорога петляла к югу, проходила частично через пустырь и терялась в скалах — там шлагбаум и выезд на свободу. Парковку охраняли два тела в пятнисто-защитном облачении. Сколько он ни всматривался, другой охраны не видел. Служивые переминались с ноги на ногу, лениво беседовали. Хлопнула дверь в торцевой части бревенчатой избы, выбрались еще двое, помахали коллегам, поволоклись куда-то за угол. Залаяли овчарки. Он лихорадочно соображал. Было понятно, что в охоте участвует не вся охрана. Кто-то остался на базе, другие сторожат шлагбаум, третьи, возможно, курсируют по периметру. Есть еще, возможно, персонал — ведь должен кто-то обслуживать ублюдков, кормить их вкусными деликатесами, подбивать перины, складывать лебедей из полотенец, мести полы, следить за коммуникациями… Позиция оказалась неудачной, возьми он старт — пришлось бы доброе расстояние отмахать по пустырю. Стиснув зубы, он откатился обратно в лес, припустил дальше — через кусты, канавы, обнимая встречные осинки и березки…

А вот очередная позиция выглядела лучше. Дистанция до парковки сократилась, тела стражников заслонила черная махина генеральского внедорожника. Змеилась канава по травянистому пустырю — какое-то расстояние он мог по ней проползти. Затем рассадник жухлого бурьяна, десятиметровая проплешина перед шеренгой машин… Он полз боком по узкой канаве, вилял, как уж. Перекатился в сорное раздолье, пополз, упираясь локтями в землю. До парковки оставались метры. Пустое пространство, краса и гордость «внедорожного» автопрома, среди которого глупо и вызывающе смотрелась бордовая «Калина» отца Лаврентия. Он пристроился на корточках, выставил голову из пышного бурьяна. В лесничестве было тихо, даже собаки угомонились. Между машинами была широкая прореха, в нее бы влезла еще одна машина. В просвете хорошо просматривались охранники. Обоим под сорок, армейская выправка, «Кипарисы» на ремнях. Они стояли и разговаривали. Не сказать, что эти двое вели себя чересчур беспечно (временами их взоры блуждали по округе), но могли бы и прилежнее отнестись к службе. Один стоял спиной, другой — вполоборота. Никита опустился в траву и задумался. Переложил корягу в левую руку, правой нащупал под ногами угловатый камешек…

«Снаряд», отправленный по навесной траектории, перелетел через стоянку и приземлился на крышу поленницы с дровами. Задребезжала ржавая жесть. Стражи парковки оборвали беседу, дружно повернулись, вскинув автоматы. Никита выпрыгнул из бурьяна и побежал, пригнувшись, перехватывая в правую руку дубинку. Сердце стучало — только бы не обернулись раньше времени, из дома бы никто не вышел, из леса не заметили… Он мчался бесшумно, босые ноги — отличное решение! Преодолел пустырь, зазор между джипами, вышел на прямую. Сжал корягу обеими руками, замахнулся, вдохнув побольше кислорода.

— Опять Колян шустрит, — неуверенно возвестил один из охранников. — Вечно какие-то заподлянки чинит, когда начальство не видит…

— Нашел время, идиот, — фыркнул второй.

Оба услышали шум, обернулись. Один из них получили удар дубиной. Хрустнула носовая перегородка, кровь плеснула струей. Охранник рухнул, как подкошенный. Второй онемел при виде безобразного лешего, облепленного непонятно чем. Жуткая пародия на человека. Спустил предохранитель, разинул рот, чтобы заорать, и подавился выбитыми зубами. Попятился, споткнулся — и удара по черепушке уже не почувствовал. Организм бурлил, даровал второе дыхание и свежие силы. Никита повесил себе на грудь оба автомата, схватил охранников за щиколотки и поволок их, рыча от напряжения, подальше с видного места. Заволок их за капот громадного «Следопыта». Опустился на колени, усиленно задышал. Затем осмотрелся первым делом — даруй же, боженька, еще чуток удачи. Стащил с бесчувственного тела высокие бутсы, вроде бы подходящие по размеру. Поколебался, стащил и носки, принялся лихорадочно обуваться. Вывернул карманы: деньги — пригодятся, зажигалка — тоже не лишняя. Сотовый телефон… Посомневавшись, он сунул его в карман робы, оказавшийся после выворачивания изнутри. Связи нет, но ведь где-нибудь будет. «Кипарис» на плечо. Задумчиво уставился на утепленный камуфляж, обладатель которого уже начинал шевелиться и стонать. Отличная штука, он так замерз. Но нет, не сейчас. Скрипнув зубами, Никита бросился к дорогостоящему джипу, но передумал — такую штуковину просто так не заведешь, начнет кочевряжиться — то ей не так, это не эдак… Серебристый «Фольксваген-Туарег», стоящий по соседству, в качестве тарана тоже был неплох и вряд ли стал бы ломаться при попытке несанкционированного доступа к замку зажигания. Он выбил стекло. Взревела сигнализация, дьявол! Совсем сдурели, какого черта?! Откуда в этом урочище автоугонщики?! Но делать было нечего, Никита распахнул дверцу, взгромоздился за руль, бросив автомат на соседнее сиденье. Сорвал панель под баранкой, начал ковыряться в переплетениях проводов. Руки срывались, нет, он доведет это безнадежное дело до конца. Пронзительно визжала сигнализация, где-то хлопали двери, тревожно перекликались люди. Вновь заголосили собаки в своих вольерах — эти недруги человека острее, чем люди, чувствовали неладное. Сыпались искры, взревел мотор — поехали! Он с места взял в карьер, лихо развернулся задним ходом, зацепив какого-то мощного красавца с трехлучевой звездой на капоте, помчался на дорогу. А из дома уже кто-то выбегал, стрелял по колесам…

Холодный пот хлынул со лба. Глаза щипало, он моргал, тер их грязным рукавом. Лента дороги разбегалась на две — хорошо хоть параллельные. Камни выстреливали из-под колес. От лесничества до выезда из урочища было не больше двухсот метров. «Фольксваген» прогромыхал мимо короткой лесополосы, засаженной молодыми елочками, повернул за скалу. И Никита взревел от негодования, застучал кулаком по баранке. Виднелся короткий отрезок дороги, метров пятьдесят, слева и справа каменные махины, а шлагбаума уже и не было. Вернее, он был, но все свободное пространство позади него теперь загородили откатные стальные ворота. Видать, в определенные моменты времени (скажем, прибытие дорогих гостей) их закатывали в теснину между скалами, а при звуках тревоги возвращали на место. Вой автомобильной сигнализации на всю ивановскую — чем не звук тревоги? Перед вратами уже мелькали какие-то личности, сбрасывали автоматы. Кто-то выбежал из дощатой будки, а узрев несущуюся машину, запрыгнул обратно.

В голове лишь вертелось: он прорвется, плевать, что безумие! Никита застегнул ремень безопасности, стиснул зубы и выжал до упора педаль газа. Вариантов не было, развернуться на этом участке он не мог. Орали люди, кто-то метался перед несущимся джипом. Он врезался в ворота на скорости не меньше ста. Смялся капот в лепешку, подлетели задние колеса, рухнули обратно. Вывалился двигатель, лопались рессоры. Ворота стояли, лишь немного покорежились и скосились. Никита не лишился сознания — все-таки западный автопром свое дело знает. Растопырилась подушка безопасности, и его чуть не сплющило. Но тряхнуло так, что загремели кости. Он плохо помнил, как выбирался из машины, машинально прихватив автомат, выпутался из ремня и подушки, сполз с подножки. Все это было тщетно. Неприятель опомнился, подтянул силы — когда он обвел затуманенным взором пространство, обнаружил, что ему в живот направлены, как минимум, четыре автомата. Впереди стоял, расставив ноги, рослый крепыш в ушитом щегольском обмундировании. Он пристально разглядывал невезучего «мстителя». Усмешка перекосила выбритую физиономию. В глубинах серых глаз теснилась ирония, чуток удивления, немного уважения, а возможно, и сожаления, что у этого парня ничего не получилось.

— Оружие на землю, — приказал он.

Никита выбросил автомат — он не умел сжимать время, стреляя по плохим парням, и расширять, когда плохие парни стреляли по нему. На этом, собственно, все и закончилось. Россохин стоял, качаясь, держась за крышу искалеченного джипа, в глазах все плыло, полезные идеи не посещали. Ни хватать, ни бить рядовые охранники его, похоже, не собирались. А к разбитой машине отнеслись с юмором — это не их машина. Они смотрели на него, как на зверюшку с Марса, уже посмеивались, обменивались репликами. Никита оторвался от машины, сделал шаг назад. Никто не бросился за ним. Он попятился еще дальше. «Не уполномочены! — прорезалось в голове. — Убивают другие, а этим воспрещено! Только караулить и защищать!» Впрочем, если парни узнают, что он покалечил их товарищей у лесничества, могут и навалить. «Беги! — всполошился внутренний голос. — Сейчас узнают, сейчас им сообщат, беги! Странно, что еще не сообщили!»

Он повернулся боком и, спотыкаясь, подволакивая ногу, потащился прочь. Кто-то засвистел ему вдогонку, заулюлюкал.

— Беги, негр, беги! — расхохотался лысоватый умник.

— Первый, первый… — забубнил в рацию представительный крепыш. — Это Антонов с КПП. Ваш кролик только что был здесь. Вы приказали его не трогать, но должен сообщить вам неприятную новость…

Он побежал — без оглядки. Земля под ногами проседала, скалы неслись в глаза, били его куда попало. К земле тянуло немилосердно. Он ушел за поворот, бросился через колдобистый пустырь к лесу на юго-западной стороне урочища — сюда было ближе. И уже выпутывался из коряг и валежин на опушке, когда за спиной посыпались возмущенные матерки, затопали люди…

Цепь охотников практически добралась до западных пределов урочища. Люди вязли в буреломе, выражали неудовольствие бесчеловечными условиями, на которые они не подписывались. «Ну, и порядочки тут у вас, — ворчала, едва не подвернув ногу, Кира Ильинична. — То ли дело сафари с вертолета. Стильно, приятно, гигиенично…» Генерал Олейник, уже уставший отдуваться и вязнуть в прелом мху, схватился за рацию, когда прозвучал вызов с КПП. Выслушал сообщение и слегка побледнел. Переключился на другой канал и приказал всем собраться в этой чертовой точке пространства. Участники охоты сбредались на призывный клич, делали озадаченные лица.

— Тешу себя надеждой, вырисовывается что-то интересное, Григорий Алексеевич? — подмигивал неунывающий Глобарь — он в физическом плане был подготовлен лучше всех. — Не так-то прост оказался ваш заморыш, верно? Придется хорошенько побегать, это вы хотите сказать?

— Предлагаю разбить бивак, — пыхтел сенатор Баркасов, взваливший свое ружье на телохранителя. — Отдохнем, силенок подкопим — да и дальше. Пусть гонец за водочкой слетает.

— Нет, я его пристрелю! — упрямо твердил отец Лаврентий, давно забывший о своем предназначении и имидже. Жирная блинообразная физиономия лоснилась от пота. — Господь мне поможет, я это чувствую, мне сегодня повезет… Никодим, какого хрена ты под ноги лезешь?!

— Что-то не в порядке, Григорий Алексеевич? — насторожился губернатор, подметивший в лице главного «правоохранителя» некие странности.

— Все в порядке, Василий Иванович, — чеканным, звенящим голосом отозвался генерал. — За исключением пустяка. В то время, пока мы тут прохлаждаемся и дышим свежим воздухом, наш подопечный пробрался к лесничеству, искалечил двух сотрудников охранной фирмы, забрал оружие, завладел машиной Сергея Дмитриевича, разбил ее вдребезги об ворота и убежал в квадрат номер один. Охрана оцепила местность, теперь обратно ему хода нет. Но есть и хорошая новость — Россохин уже без оружия, он серьезно вымотан и дезориентирован…

— Подождите, Григорий Алексеевич, — споткнувшись, промямлил Коровин. — Что вы только что сказали про мою машину?

— Вы правильно поняли, Сергей Дмитриевич, — осклабился генерал. — У вас больше нет машины. То, что парни пытаются оттащить от ворот при помощи тягача и какой-то матери, не годится даже в металлолом.

— Сука!!! — взревел интеллигентный Коровин. Его физиономия побагровела, перекосилась набок. Он в бешенстве затопал ногами, принялся дубасить прикладом воображаемого противника. — Вот падла! Я его убью! Ну, как же так можно, господа!!!

Захохотал Глобарь — единственный в «порядочном обществе», у которого еще сохранялось приподнятое настроение.

— Чего вы ржете, как ущербный? — насупившись, пробормотал отец Лаврентий.

— Кто весел, тот смеется, батюшка, — охотно объяснил Глобарь. — Отлично, господа, отлично. Не знаю, как вы, а я неплохо отвожу душу. Мы же не ищем легких путей, верно? Не затем мы сюда прибыли, пожертвовав целым рабочим днем. Сергей Дмитриевич, прекращайте скулить и выражаться. Не убедите, что на новую машину вам придется вкалывать несколько лет. Кстати, Григорий Алексеевич, — обратился он к генералу, — вам уже можно сколотить отдельный отряд — из лиц, чьи чувства персонально оскорблены Россохиным. Вы, батюшка, Сергей Дмитриевич… Поймайте его и освежуйте, пока вашему полку не прибыло. А потом разделывайте и по кусочку съедайте, запивая бурбоном, — Глобарь затрясся в заразительном хохоте, что даже помрачневший губернатор криво ухмыльнулся.

— Да заткнитесь вы! — рявкнул, покрываясь пятнами, генерал. — Нашли время для острот! Идиоты, вы проворонили дичь! — он резко повернулся к своим подчиненным, те стояли в стороне и скромно смотрели в землю, стараясь не выдать себя ухмылками. Нахмурился и провалился в задумчивость верный Крейцер. — Вы расслабились и прошли мимо, остолопы! В общем, слушай мою команду! — он грозно оглядел кучку людей в камуфляже. — Обратно к лесничеству из квадрата номер один Россохин не выберется — вся опушка уже оцеплена. Либо будет там сидеть, либо станет пробираться в квадраты два и три — где мы, собственно, сейчас и находимся. Крейцер, перестраивайте людей. Растяните их в шеренгу поперек леса — и малым ходом вперед! Мы выдавим этого ублюдка из леса!

Немногословный Крейцер послушно кивнул, хотя и почесал при этом подбородок. «Поперек» — это восемьсот метров по изобилующему буреломом смешанному лесу. Нужна, как минимум, рота, а не две дюжины парней, моральный дух которых слегка угас. Еще и этих «приличных господ» надо опекать, чтобы с ними ничего не случилось. Генерал смотрел на него неприязненно, пребывая в расстроенных чувствах. Впрочем, здравый смысл Григорию Алексеевичу не отказывал. Сплюнув в листву, он проворчал:

— Ладно, вызывайте лесничество. Пусть присылают всех, кто не занят оцеплением и охраной ворот. Дьявол, мы уже потеряли двоих…

Никита прервал бессмысленную гонку, он уже задыхался. Боль под ребрами свирепствовала, казалось, что их вырвали. Он обернулся — погони не было. Вот и славно. Мужчина рухнул под кочку, обнял ее, вцепился зубами в прелый мох, стал перебарывать окончательно разгулявшуюся боль во всех сочленениях. Он подполз к ближайшей елочке, оборвал с нее пушистую сочную хвою, затолкнул в рот и стал жадно жевать. Живительная свежесть насыщала организм, а не прожёванные иголки болезненно покалывали стенки пищевода. Он убеждал себя, что все не так уж плохо, он жив, а каждый миг в этом мире, если им правильно распорядиться — практически вечность. Мысли вертелись в голове, Никита понимал, что от него ожидается то, что он будет прятаться, буриться в норы, трястись, как заяц, чтобы не подстрелили. Меньше всего они ждут нападения с его стороны. Внутренний голос твердил: «Соберись, забудь про боль. Боль — не такое уж паскудство, она сохраняет ясность в голове. Пустырь оцеплен, назад дороги нет. Охотники, завязшие на западной стороне урочища, получили свежую информацию, уже перестроились и топают к тебе на рандеву. Иди им навстречу, там лес гуще, обрети свой шанс, покажи ублюдкам! Соберись, сконцентрируйся, лови удачу, ты же не хочешь сегодня умирать?»

Россохин сел и принялся озираться. Удача не пролетала. Он поднялся, сделал легкий вдох и побрел к горке мшистого валежника. Сел на корточки, зарылся в него. Извлек подходящую коряжину — вроде той, что уже сослужила добрую службу, только длиннее, с острыми сучками, вполне пригодными для выдавливания глаз и крушения черепов. Сжал ее покрепче, похлопал по ладошке. Поднялся и поволок за собой, держа за тонкий конец. Шаги его делались увереннее, разворачивались плечи, поднималась голова. Напевая под нос «А ну-ка песню нам пропой, веселый ветер…», оборванный леший, измазанный всем, на что богата природа средней полосы, ввалился в заросли боярышника и побрел наперерез судьбе…

Что-то новенькое было налицо. Впервые, участвуя в охоте, Василий Иванович Морозов чувствовал угрозу собственной безопасности. Это щекотало нервы и повышало уровень адреналина в крови. Раньше можно было расслабиться — праздник, карнавал, море трупов. Можно было отвлечься от рутины, почувствовать свою брутальность, исполниться мужеством и воинственности. А сейчас он был неприятно напряжен, приходилось постоянно держать палец на спусковом крючке, глазеть по сторонам, задирать голову наверх — не спикирует ли оттуда какой-нибудь «маугли»?

Держаться ровной цепью было невозможно. Цепь рвалась, кто-то ушел вперед, кто-то отстал. Люди сбивались в кучки, распадались, снова сбивались. Как тут растянуться, если каждый из охотников требовал, чтобы его окружали телохранители? Двое в пятнистом двигались впереди Василия Ивановича — мягко ступая, огибая и исследуя горы бурелома. Один подстраховывал сзади, дыша в затылок. Крейцер шел немного в стороне, бесшумной лисьей походкой перемещался от дерева к дереву, замирал, проницал окружающую местность. На флангах кто-то хрустел, а потом вдруг перестал. Нехорошо становилось на душе. В какой-то миг Василий Иванович почувствовал желание бросить это дело к чертовой матери, вернуться под охраной в лесничество и хорошенько выпить. Пусть сами мудохаются. Но устыдился — он тут главный, хозяин положения, он должен задавать ритм и настроение. Меньше всего ему хотелось, чтобы подчиненные за спиной шептались: дескать, король-то голый, сдрейфил, в штаны навалил…

Растительность сгущалась, местность превращалась в какую-то непролазную кашу. Заросли крапивы, сухой осинник, прореженный молодыми елями. Почва под ногами прогибалась, сплошные кочки и канавы. Василий Иванович боролся с одышкой — не мальчик уже для таких упражнений. И вдруг заметил, как напрягся Крейцер, пристально уставился на заросли шиповника за гигантской завалившейся осиной. Не понравилось ему что-то в этих зарослях. Не успел Василий Иванович как следует испугаться, как почва под ногой поплыла, сердце ухнуло в пятки, а это была всего лишь канавка, замаскированная сучьями и листвой. Подломилась нога, он охнул и упал. И в этот момент над макушкой что-то просвистело!

Дыхание перехватило, он завозился, чтобы подняться, но передумал, уставился на охранника, который мгновением ранее сопел ему в затылок. А ведь этот метательный снаряд предназначался именно ему — губернатору! Что бы случилось, если бы он не упал?.. У охранника под ногами валялась сучковатая коряга. Асам он шатался, как неваляшка, глаза сбились в кучку, физиономия глупее некуда. Лобная кость была проломлена, из черепушки сжатыми толчками выплескивалась кровь. Он отступил, схватился за тонкую сухостоину, но та переломилась. Он рухнул на колени, словно их подрезали, шлепнулся в жижу загнивающей листвы…

Василий Иванович не мог поверить своим глазам. Ну, бред! Бред на бреде сидит и бредом погоняет! Воцарился сущий хаос. Губернатор что-то вопил, проклинал нерадивых работников. Пытался подняться, но ноги разъезжались. В крапиве за поваленной осиной хрустели ветки, сбежал, поганец! Орал Крейцер, гнал в атаку своих бойцов, приказывал стрелять по ногам, схватить, хватит уже разводить это безумие! Двое бросились вперед, пинали валежник, вытаптывали заросли крапивы. Василий Иванович хрипел — ни разу в жизни он еще не испытывал такого пронзительного страха. Все попытки принять вертикаль завершались неудачно. Он треснулся лбом обо что-то твердое, ударился челюстью об когтистую коряжину, от души наглотался, чуть не подавился этой тухлой гадостью. Клевреты метались по завалам бурелома, в которых никого не могли найти, а к губернатору подбежал Крейцер, помог подняться.

— С вами все в порядке, Василий Иванович?

Он чуть не звезданул этого прохиндея по уху! Разумеется, у него все в порядке. В таком порядке, что готов любого замочить! Зуб на зуб не попадал, он извозился по уши в этом мокром дерьме, от потрясения сводило скулы. Видение преследовало — как летит эта клятая коряга не в какого-то охранника, который никому не нужен, а в его мудрый государственный лоб.

— Все штатно, Василий Иванович, мы его поймаем… — Крейцер бросился к пострадавшему телохранителю, перевернул его на спину. Единорог, блин. Лоб у бедолаги разверзся, хлестала кровь. Он был жив, что-то бормотал, бессмысленно вращая глазами. Беглого взгляда хватило понять, что жизни несчастного ничто не угрожает, хотя лечиться придется долго. Ругаясь под нос, Крейцер выхватил из поясной сумки упаковку марли, разорвал ее, прижал ко лбу раненого.

— Давай, дружище, — бормотал он, забрасывая на плечо «Кипарис» потерпевшего. — Сам держи, останови кровотечение. Помочь не можем, прости, выползай из леса самостоятельно и дуй к доктору Таманцеву. Этот парень тебе поможет. Сообразишь, в какую сторону ползти? Отсюда до опушки метров триста.

— Карл Александрович, не бросайте… — стонал раненый. — Окочурюсь же здесь, в лесу, не доползу… помогите мне…

— Да брось ты его к чертовой матери, Крейцер! — взвыл губернатор и затряс кулаками под носом у начбеза. — Ты что, мать Тереза, растудыть твою!

— Пойдемте, Василий Иванович, — подталкивал его в спину Крейцер. Скулы отчаянно побелели, глаза налились кровью. — Догоним парней, вы теперь в безопасности…

Они удалялись, погружаясь в заросли, из которых доносились вопли расстроенных телохранителей. Раненый застонал, начал переворачиваться на живот, стараясь не отнимать окровавленную марлю ото лба. Подтянул к себе ноги, чтобы подняться, но в голове будто забились крупнокалиберные пулеметы, и он свалился обратно. Перевернулся на спину, так было легче. Он должен отдохнуть, а уж потом добраться до опушки. Надо что-то делать — иначе сдохнет в этом долбаном лесу. Охранник заскулил от страха, когда кроны деревьев перекрыла смазанная клякса. Кто-то склонился над ним — страшный, оборванный, без лица, весь облепленный непонятно чем. Это был не человек, а лесная нежить, расставляющая ловушки мирным охотникам. Раненый втянул голову в плечи и тоскливо завыл. Но персонажу добрых русских сказок было наплевать на его страдания.

— Заткнись, — хрипло пробормотало существо. — А о получишь вторую дырку для лучшей вентиляции.

Раненый почувствовал, как с него стаскивают куртку, при этом голова болтается, как на шарнире. Затем берутся за ботинки, вытряхивают из штанов — легко и просто, словно он какая-то простыня. Он остался в одном исподнем, корчился на холодной земле. Охранника охватил ужас, он же околеет! Затем над ним опять склонилось безобразное существо, провело ему по горлу его же собственным финским ножом. Но провело не так, чтобы насмерть, а лишь немного пощекотало. Впрочем, этого хватило, чтобы человек окаменел и покрылся гусиной кожей.

— А вот теперь ползи, дружок, к доброму доктору… — зловеще прошептало существо. — Да ползи быстрее, тебе ведь ни к чему двустороннее воспаление легких?

Владимир Митрофанович Баркасов слышал «звон», но так и не понял, где он. Шумели слева, за гущей деревьев и кустов. Надрывался истошными воплями губернатор, перекликались его люди. Мурашки поползли по коже сенатора, задергалась челюсть. Бросить эти игры к чертовой матери, заявить, что наскучило, и пусть заканчивают те, кому это положено по долгу службы! Какая же это охота, когда по лесу шныряет безумец и заставляет нервничать? То ли дело в прошлый раз. Блестящая охота на «индюшек» — вернее, на «индейцев», как остроумно окрестил ее губернатор. Дичь металась по лесу, ошалевшая от страха, кто-то карабкался на деревья, кто-то зарывался в канавы, наивно веруя, что сможет спрятаться. Стреляли, как на стенде, он нисколько не устал, получил колоссальное удовольствие. К черту этих недоделанных людишек — наркоманов, осужденных, прочих узбеков с таджиками. Они не люди, без них в этом мире станет чище! Он подбил метким выстрелом улепетывающего «зайчишку» — подбил красиво, супреждением, да еще и в глаз. А потом на него упала ветка, он вскинул ружье, подняв голову, а с ветки лупала глазищами ошалевшая девка с сальными волосами — грибная наркоманка, пойманная в лесу под Шарыгино. Визжала, стала карабкаться выше, но разве уйдешь от меткого глаза? Он дождался, пока она взберется до вершины, а потом подбил единственным выстрелом. Как красиво она падала — отскакивала от веток, они пружинили, швыряли ее обратно…

— Владимир Митрофанович, у Василия Ивановича что-то происходит, вон как ругается… — совершенно точно подметил «бодигард» Максим, вставая за дерево и устремляя взгляд во фланг. Хрен там что увидишь в этих зарослях, в тайге такой путаницы не встретишь!

— Они, цари, народ простой, — насилу ухмыльнувшись, выговорил Баркасов. — Ругаются, как грузчики, — он засмеялся неестественным смехом. — Похоже, наш зайчонок метит территорию…

— Послушайте, Владимир Митрофанович… — поколебавшись, вымолвил Максим. — Мне кажется, в этот раз у нас что-то идет не по плану.

— А мне плевать, Максимушка, что тебе кажется, — вдруг резко бросил сенатор и покосился на двух других парней, застывших в ожидании. — В общем, так, друзья мои, это бл…во затянулось, пора его кончать. Давайте выбираться к лесничеству — ну, так, от греха подальше. А то не хочется мне, парни, чтобы с вами что-то случилось, — добавил он, чувствуя, как розовеют уши.

Охранники переглянулись. В принципе, они тоже не против. А то действительно хрень в округе творится…

И вдруг по курсу, где тьма сгущалась в плотном осиннике, затрещали хворостины, раздался сдавленный вскрик. Мелькнуло что-то, ударило по стволу, со звонким хрустом переломилась жердина! Над кустарником воздвиглась спина в камуфляжном одеянии, пропала, и голос, севший от волнения, проорал:

— Эй, люди, кто здесь! Хватайте его, он толкнул меня, он убегает! Да быстрее, уйдет, сука!!!

Всполошились мужики, окружившие сенатора, и, как-то не сговариваясь, в едином порыве устремились на призывный вопль. Вот один растворился в чаще, вот другой, третий. Затухали крики… Владимир Митрофанович и опомниться не успел, как остался на крошечной поляне совсем один. «Ну, слава богу, — с облегчением подумал он, — сейчас поймают, и не придется при всем честном народе праздновать труса». Он замкнул предохранитель на помповом ружье, поколебался, взгромоздил его на плечо. Опасность отступила, не может же этот вурдалак находиться в двух местах одновременно! «Хотя почему бы нет? — усмехнулся Владимир Митрофанович. — Ты же можешь?»

И только подумал, как снова захрустело в чаще. Показалась спина в защитном облачении, но уже не по фронту, а сбоку, из облетающей лещины, и стала как-то ненавязчиво наезжать. Ау сенатора от этих треволнений картинки в глазах не совпадали. Вроде и не струсил, но почувствовал беспокойство. Стал моргать, тереть глаза. Доколе он будет себя убеждать, что со зрением все в порядке, давно пора очками обзаводиться…

— Эй, боец, ты не туда собра…

И взвизгнул, когда туловище совершило разворот, блеснул оскал оборотня, вурдалак метнулся на него, толкнул. Сенатор повалился, громыхая скелетом, подавился криком. Его уже выкручивала, вертела дьявольская сила, сдернули «Моссберг» с плеча, а самого схватили за лодыжки и куда-то поволокли! Он обмер и даже не отбивался, в горле встала блокада. Баркасов царапал ногтями землю, «благородная» голова стучала по кочкам. Его проволокли через жалящий кустарник, бросили на узком пятачке, и над душой воцарился чумазый упырь с белоснежным оскалом. Он действительно был одет в униформу охранника! У горла она была забрызгана кровью, но, возможно, это была чужая кровь…

— Не ожидали, Владимир Митрофанович? — зашипел упырь. Сенатор дернулся, от напряжения лопались сосуды в глазах. Ужас пронзил, онемели все члены. Злоумышленник приставил к горлу нож, и из выпученных глаз председателя Заксобрания потекли крокодиловы слезы. Возможно, злодей и не собирался лишать «мирного» охотника жизни, но вид у него был такой, будто именно это он и должен сделать.

— Не делайте этого, умоляю… — запричитал, давясь кашлем, сенатор. — Вы не можете это сделать… Со мной такого делать нельзя…

— Нельзя? — удивился злоумышленник. — Или ВООБЩЕ нельзя? Или делать это с вами, Владимир Митрофанович, КАТЕГОРИЧЕСКИ ЗАПРЕЩАЕТСЯ? И почему мне кажется, что можно и даже нужно? — Кожу на горле проткнуло острое лезвие. Злодей на минуту замешкался, подумав, что же сделать с этим замечательным гражданином именно в этом месте и в это время?

— Я вам помогу… — мямлил сенатор. — Я сделаю все, что в моих силах, чтобы к вам не применяли суровых мер наказания… Я помогу вам выбраться из заповедника…

— Поможете, Владимир Митрофанович, поможете… — с какой-то зловещей вкрадчивостью отозвался злодей. — Но сначала мы сотрем с вас различия между городом и деревней, не возражаете?

Он черпанул горсть земли с листьями и иголками и принялся запихивать это пахучее благолепие в горло сенатора. Потихоньку начало забивать пищевод и дыхательные пути. Цепкие пальцы впились в горло, физиономия Владимира Митрофановича сделалась ужасной. Она распухла, побагровела, вздулись вены. Мучитель ослабил хватку, и тот закашлялся, выхаркивал богатый минералами чернозем. А вурдалак насторожился, привстал, начал вслушиваться. Действительно, если задача решается слишком легко, значит, он что-то делает неправильно.

Отдышаться сенатор не успел, тяжелая оплеуха обрушилась на челюсть. Он дернул головой и чуть не лишился сознания. А когда вернулась способность соображать, обнаружил, что «злобный дух» пропал. Над душой и телом никто не довлел. Был ли мальчик? Владимир Митрофанович перевернулся на живот, так было легче изливать из себя всякую гадость. Привстал на все дрожащие конечности… и вдруг взвыл дребезжащим воем:

— Помогите!!!

К нему уже бежали. Верные хранители тела не нашли в заданном квадрате злоумышленника, исполнились предчувствиями и бросились обратно. Нашли следы и вскоре выскочили на хозяина, тот стоял на четвереньках, таращился на них воспаленными глазами и разве только не лаял.

— Вы как, Владимир Митрофанович?! — свалился на колени Максим.

Да уже никак… Разве объяснишь этим кретинам, что один в поле не воин?!

Кира Ильинична Островская крупно сожалела, что поддалась на уговоры и поехала в этот день на охоту. Никогда она не упускала возможности отвлечься в мужской компании от суетных городских дел (да и ритуал, пропади он пропадом, один из элементов круговой поруки, сцепляющий сильнее суперклея), но сегодня было предчувствие. Противилась тонкая женская интуиция. Но куда деваться, если собирается большая дружная семья, члены которой связаны, хоть и ненавидят друг друга? Слева и справа что-то происходило. Тревожно кричали люди, шум стоял, как на базаре. Губернатор куда-то влип, у сенатора дела шли не в гору. По лесу разносились вопли: «Хватайте, вяжите, он здесь!» Потом вдруг батюшка Лаврентий заголосил на три октавы — позднее выяснилось, что батюшка по дурости подвернул ногу, загремев в какую-то нору, откуда вылез страшный зверь барсук.

— Охренеть… — пробормотала Антонина — подвижная крепко сбитая дама, которой Кира Ильинична после долгих поисков и колебаний доверила сохранность собственного тела. До последнего дня Антонина не подводила, охрана председателя горсовета была поставлена грамотно и не слишком вызывающе. Она нашла эту барышню с брезгливо поджатыми губами, вечно недовольную, что рядом мельтешат какие-то мужчины, в службе безопасности крупного медийного концерна. Отличный послужной список, мастер спорта по дзюдо, по стрельбе, по плаванию. Исполнительная, шустрая, умеющая принять верное решение. А главное, отсутствие вредной привычки задавать вопросы. Больше всего в этой женщине Киру Ильиничну умилила погашенная судимость за убийство собственного мужа, которого Антонина пригвоздила шампуром к стене своей кухни — за то, что спелся с ее подругой и вынашивал каверзные планы избавиться от благоверной. Планы «заговорщиков» подтвердило следствие, поэтому Антонине много не дали. А судья, выносившая вердикт, тоже недавно разлаялась с мужем… Сумма, предложенная элегантной государственной дамой, в несколько раз превышала оклад в медийном концерне. Антонина согласилась и вот уже несколько месяцев нещадно гоняла окружающих Киру Ильиничну телохранителей-мужиков.

— Что, Антонина? — пробормотала Кира Ильинична холодеющими губами.

— Охренеть, говорю, — повторила Антонина, с усилием отводя взгляд от поваленного дерева, заросшего опятами от макушки до основания. — Я вас предупреждала, Кира Ильинична, что добром затея не кончится, а вы не послушали. А сейчас я не могу поручиться, что полностью контролирую процесс. Присядьте, пожалуйста, — она положила испуганной женщине на плечо руку и заставила опуститься на корточки. А сама замерла, сканировала профессиональным оком окружающие реалии. Застыли двое мужчин, сопровождающие председателя совета. В округе сделалось как-то тихо, затихли крики, разбежались люди, еще недавно учинявшие вселенский переполох. Сложилось впечатление, будто звуконепроницаемый экран отгородил четырех человек от событий извне.

— Довольно, Кира Ильинична, мне это окончательно перестает нравиться, — приглушенно изрекла Антонина. Ее лицо немного побледнело. — Нужно уходить в лесничество. Мужчины прикроют сбоку, а я буду прокладывать дорогу. И чего ждем, работники? — неприязненно процедила она в адрес сильного пола, который не рвался проявлять инициативу. — Живо обступили Киру Ильиничну — и ходу…

Грянул выстрел из помпового ружья, и с головы Киры Ильиничны слетела шапочка с козырьком. Женщина завизжала — едва «кондратий» не хватил от страха. А Антонина, верная долгу, уже летела на свою хозяйку, накрыла массой так, что затрещали кости, и Кира Ильинична едва не задохнулась.

— Стреляйте, идиоты! — выкрикнула она.

Двое заметались — куда стрелять, в какую сторону? Слева овраг, замаскированный охапками вездесущей крапивы, справа — черные паданцы, живописно выставившие в небо «руки-крюки». Один застрочил влево, другой — вправо. И тут же воцарилась неразбериха, взмыли птицы с деревьев, заполошно кричали люди.

— Вы как? — прокричала Антонина.

— В ужасе, — призналась Кира Ильинична, готовая уже родить от этого нечеловеческого напряжения.

Затряслись кусты — не слева, не справа, а практически на западе, где деревья толпились уже не так густо, и в ворохах желтеющей листвы светлели прорехи.

— Он там, вы что, не видите? — гаркнула Антонина, скатываясь с «особо ценного» тела.

Она взметнулась на колено, вскинула «Кипарис». И все трое открыли обвальный огонь по кустам. Пули расшвыривали листву, крошили ветки. Телохранители впали в азарт, вбили новые магазины, встали в полный рост и, продолжая вести огонь, двинулись в атаку. Гавкнул помповик, заглушив истеричную трескотню автоматов. Охранник переломился — пуля размозжила колено, он повалился, как подпиленный столб, завертелся. Автомат отлетел в сторону. Второй отпрыгнул, как будто под ногами уже взрывалась граната, но не помогло, прогремел второй выстрел, охранника отбросило, как фанерный щит. Кровь полилась из простреленного бедра. Он вопил, не в состоянии обуздать проникновенную боль. Хор из двух голосов исполнял надрывную чувственную арию. От внимания Антонины не укрылось, что стреляли не из кустов, а несколько левее — из-за ствола полувековой осины. Она метнулась вбок — в канаву, где позиция была поинтереснее. Но одолела лишь половину расстояния, прозвучал выстрел, и пуля разбила ей щиколотку. Передняя часть туловища уже была в канаве, а ноги болтались над травой. Антонина материлась, как заправский дембель. Но про священную обязанность не забыла. Ей удалось заползти в канаву, и вскоре над пучками травы образовался ствол, а чуть выше — перекошенная физиономия, в которой больше не было (и раньше-то было немного) ничего женского. Но невидимый стрелок уже сменил позицию, четвертый выстрел встряхнул неустойчивую тишину — покореженный автомат выбило из рук Антонины, куда-то отнесло. Она машинально подалась за ним, вываливаясь из канавы, безумная боль скрутила простреленную ногу, она неловко приземлилась на здоровую, сломала ее в лодыжке — как выяснится впоследствии, сразу в двух местах. Антонина покатилась обратно в канаву, извивалась, теряла сознание от боли…

Вся эта вакханалия длилась не больше минуты. Охотники, промышляющие в соседних квадратах, не успели выстроить боевые порядки и произвести адекватные действия. Старшие секьюрити отдавали одни приказы, деморализованные боссы — другие. Первобытный ужас сковал Киру Ильиничну, в глазах помутилось, до сознания просто не доходило, что она должна делать. Она куда-то ползла, завизжала, когда молодая крапива обожгла лицо. Наткнулась на собственный оброненный «Кригхоф», машинально схватила его, поместила палец на спусковой крючок, перевернулась на спину. Ни сил, ни духу подняться уже не было. А из мути, стоящей перед глазами, на Киру Ильиничну что-то наезжало, приближалось размытое тело. Злоумышленник вкрадчиво ступал. Проявлялись отдельные элементы его неповторимой личности — ноги в высоких ботинках, залепленных грязью, мешковато сидящее защитное обмундирование, страшная черная голова — увенчанная то ли перьями, то ли листьями. Обозначился хищный оскал, блеснула молния в глазах. Кира Ильинична закудахтала, надавила на спусковой крючок. Ружье прославленной немецкой марки послушно гавкнуло. Но тип отклонился, как будто в этом не было ничего необычного — отклоняться от пули. Хищный оскал будто сделался ярче и объемнее. Он был уже рядом! Женщина завыла, она реально теряла рассудок. Надавила на второй спусковой крючок. Из гладкого ствола, расположенного под нарезным, вылетела порция дроби, но с тем же успехом. Демон играючи увернулся и засмеялся сатанинским смехом. И вдруг остановился, поднял помповое ружье, прицелился женщине в глаз.

Кира Ильинична заверещала, как сирена, неведомая сила оторвала с земли, развернула — и словно пенделя отвесили по симпатичной попке! Она помчалась быстрее зайца. А в голове стучало: сейчас выстрелит, сейчас выстрелит! Никогда в жизни она не бегала с такой прытью — даже в школе, когда ей лучше всех девушек удавалось пробегать стометровку. Страх преследовал, наступал на пятки, она вконец обезумела от этого страха и даже не видела дороги. Влетела кубарем в низину, упала, протаранив дерево, но за падением последовал взлет, она с разгона влетела в орешник, откуда ее выбросило и швырнуло в усыпанный острыми колючками шиповник. Она ранила руки и лицо, но ничего не замечала, швыряла ветки, неслась прочь. Замаячил открытый участок с золотистыми березками. Лавировать между деревьями уже не удавалось — эти чертовы березы ее притягивали. Она билась о бугристую, усыпанную какой-то пылью кору, издавая при этом странные звуки (но уже не крики), обессилев, обнимала стволы, сползала, кланялась березкам. Потом вставала, ковыляла дальше, не видя дороги. По курсу возникли люди в защитном, они бежали навстречу. Страх сломил окончательно: припадочно подвывая, она развернулась и припустила от них так, словно и не устала…

Весть о том, что дичь вооружена, пронеслась по лесу и не доставила отдыхающим приятных эмоций. Вот натерпелись за сегодня! День уже клонился к закату, помутнело светило, закатываясь за деревья. Доведенные до истерики высокие гости выбирались из леса, кто-то ковылял к лесничеству под прикрытием «дружеских штыков», другие залегали в высокой траве. Голосила Кира Ильинична, мол, с нее довольно, она немедленно уезжает. Выглядела она как вылитая вурдалачка — растрепанная, расцарапанная. Ей вторил сенатор Баркасов, измазанный гумусом и до сих пор не проплевавшийся — он потерял на этой войне два зуба, чаша терпения переполнена, он тоже уезжает! Рычал генерал Олейник. Приказывал всем оставаться на местах, любая попытка покинуть урочище будет приравниваться к дезертирству и караться самым решительным образом — не сейчас, так потом. Охране — закрыть ворота на все запоры и замки, ключи убрать подальше, а лучше выбросить и потерять. Никто отсюда не уедет, пока не будет ликвидирован преступник! Металась по парковке и билась грудью в закрытую дверь своей машины полностью дезориентированная Кира Ильинична. Сенатора Баркасова поддерживали под руки, вели в лесничество. Хромой отец Лаврентий прыгал по опушке, источая неприличную для сана брань, и грозил кулаком незримому противнику. Сити-менеджер Коровин, понесший в «неравном» бою исключительно материальные потери, сидел, понурив плечи, и с нажимом протирал очки. Неподалеку от него в покатой ямке обустроился губернатор Василий Иванович. Он выглядел неважно, но держался. Лакеи отскоблили его одежду, а грязь с лица он вытер сам. Саднил порез на щеке, но Василий Иванович терпел. По породистой физиономии блуждали сумрачные тени. Лишь один из участников «кровопролитного сражения», не получивший никакого ущерба — Глобарь Николай Аверьянович, — не утерял приподнятого настроения и беззаботно посвистывал. Создавалось впечатление, что все происходящее пусть и не доводит его до бешеного восторга, но доставляет толику удовольствия.

Охранники выволакивали из леса пострадавших товарищей. Не занятые в транспортировке ходили цепью, контролируя заросли и готовые стрелять при любом шорохе. Раненые оглашали пустырь жалобными стонами. Один пытался идти сам, опираясь на клюку, но постоянно падал, взывал к Всевышнему. Глобарь проводил его глазами, напевая под нос:

— Гангрена, гангрена, тебе отрежут ногу…

Дважды пострадавшую Антонину тащили на наспех сооруженной волокуше. Когда она приходила в себя, то разражалась суровыми мужскими выражениями. Она орала, чтобы ее оставили в покое эти бездарные мужики, которым даже хомяка доверить нельзя! Это так унизительно, она сама способна дойти, куда ей надо, в крайнем случае доползти.

— Антонина, не впадай в амбицию! — хохотал Глобарь.

— Алевтина, — машинально поправил губернатор.

— Один хрен разница, — отмахнулся Николай Аверьянович.

Антонина на грани беспамятства плохо различала людей и голоса, облила шутника отборными словесными помоями. Ее волокли все дальше, а она никак не могла остановиться — крыла матом. Николай Аверьянович недоуменно посмотрел на губернатора.

— Она меня обматерила, Василий Иванович, мне не послышалось?

Губернатор тяжелым взглядом уставился на союзника из мира теней.

— А что вас удивляет, Николай Аверьянович? Ну, догоните, сломайте ей третью ногу. А хотите, я вас тоже обматерю?

— Господин генерал-майор, Григорий Алексеевич! — выбежал из леса и припустил по пустырю начальник охраны Крейцер. Он сжимал под мышкой ворох какого-то тряпья. — Послушайте, Григорий Алексеевич! — взывал к голосу разума благоразумный начбез, — мы нашли одежду Россохина! Он был в ней до того, как переоделся в нашу форму. Бросил под куст — и мы ее нашли. Григорий Алексеевич, прикажите Вавилову, пусть даст ее обнюхать овчаркам и спускает их с привязи! Они возьмут след! Григорий Алексеевич, нужно что-то делать, пока все не зашло слишком далеко!

Все, кто был на пустыре, одобрительно загудели. Генерал колебался, злобно зыркал глазами, гримасничал, как шут гороховый. В принципе, соблазн велик — натасканная живность след возьмет в один присест.

— Григорий Алексеевич, хватит выкаблучиваться! — грозно проревел Василий Иванович. — Спускайте собак, в этом явно назрела необходимость!

Никита похолодел, услышав отдаленный собачий лай. Он прекрасно помнил, что в лесничестве имеются злые собаки, и все же надеялся, что до их использования дело не дойдет. Еще минуту назад, выбираясь из смородинового куста, он испытал невольную гордость — упыри откатились, он один во всем лесу. А теперь опять сделалось тоскливо. Он отвел затвор помповика, высыпал патроны — осталось четыре штуки. Лихорадочно вставил их обратно. Жалко, что не добыл еще оружия. Прицельная дальность этой штуки сорок метров, идеальна при стрельбе в упор, а чуть подальше — уже проблемы. Он прислушался — разноголосый лай делался ближе, становилось страшнее. Можно не сомневаться, что его унюхают, эти псины те еще профессионалы. Он подавил панику, заставил себя успокоиться: дыши глубже, приятель, это всего лишь собаки, пусть они и умнее людей, но ты же умнее собаки?! Он бросился обратно в смородиновый куст, пролез между расщепленным деревом. Озадаченно уставился на мощное развесистое дерево с корявыми ветвями. Идеальный вариант — забраться на него и спокойно отстреливать собак. Каждой по пуле — и одна останется (для себя). Если память не подводила, службу в урочище тащили три овчарки. Нет, он передумал, пробежал мимо дерева, залез в уродливую мешанину голого кустарника. На дереве отличная позиция, но за собаками последует «пехота», его просто снимут с ветки, особо не утруждаясь прицеливанием. Сидеть в кустарнике тоже не дело — собакам до лампочки, а вот ему придется тяжко. Он выбежал на открытую полянку — только так, он должен все видеть, иметь пространство для маневра. Завертелся, запоминая, куда попал, машинально сунул руку за голенище высокого ботинка — нож на месте…

И стало вдруг дурно — прервался собачий лай. Не может быть, эти твари еще умнее, чем он думал! Подкрадутся молча, набросятся внезапно. Никита сжал ружье, попятился на западную сторону полянки, превратился в напряженный слух. Встал на полусогнутые, стал ждать. Ведь не могут эти твари бежать совсем уж бесшумно? Затрясся кустарник, и из вороха листвы багровых тонов с глухим рычанием выскочила палевая образина с оскаленной пастью. Собака прыгнула мускулистыми лапами, он чуть не возопил в сердцах: куда же вы лезете в людские разборки! Это не ваше собачье дело! Раскатисто громыхнул помповик, и собака рухнула, не долетев до цели несколько метров, заскулила, завертелась, обливаясь кровью. Резко и одновременно выскочили еще две громадины. Темнее первой, с клочковатой смявшейся шерстью, с воспаленными бешеными глазами, дружно залаяли, увидев цель. Никита попятился от такого напора, но успел прицелиться, выстрелил, пробив овчарке грудную клетку, и, не дожидаясь, пока на него набросится последняя, отпрыгнул в сторону. Но и тут не удался маневр! Она как чувствовала траекторию движения человека. Никита уже падал, споткнувшись о какой-то сучок, зверюга с растопыренными лапами летела на него, готовая впиться, вырвать горло. Выстрел совпал с ударом позвоночника о землю. Пуля попала в заднюю лапу, лишь усилив ярость зверя. Брызгаясь кровью, угрожающе рыча, овчарка набросилась на него, Никита выставил перед собой ружье, схватившись за него, как за перекладину. Но хватка зверя оказалась сильнее, тварь вцепилась в помповик клыками, вырвала, отбросила (вот же умная какая!), и не успей он схватить ее обеими руками за спутанную шерсть в районе шеи, остался бы без горла. Тварь царапала его когтями, тянулась оскаленной пастью, а он вцепился ей в кожу, держал, сопротивляясь бешеному напору. Клацали челюсти в сантиметре от носа, ярость сочилась из воспаленных глаз, его обволакивало удушливым смрадом, тянулись и рвались жилы, как гитарные струны… Он не мог так долго продержаться, силы уже кончались. Извернувшись, он высвободил правую ногу, принялся бить собаку по простреленной лапе. Та задергалась, захрипела. И он решился — оторвал от шеи гадины правую руку, вложил при этом в левую все, что еще оставалось в организме. Вскинул, согнув в колене, ногу, выхватил из-за голенища здоровый финский нож — и когда левая рука уже теряла чувствительность, а жуткие челюсти готовы были сомкнуться на горле, он принялся остервенело бить овчарку ножом в бок.

Россохин наносил удар за ударом, погружал отточенное острие в податливое тело, вытаскивал, снова погружал. Извивалось распростертое на нем мускулистое туловище, когти впивались под кожу, кровавая пена заливала грудь. Ослаб напор, остекленели глаза зверя. Собака еще не умерла, поскуливала, когда он сбросил ее с себя и начал подниматься. На поляне валялись три агонизирующих тела. Кружилась голова, пришлось расставить ноги, чтобы не упасть. Тело, в принципе, слушалось, за исключением левой руки, повисшей плетью. Он нагнулся, поднял свой трофейный «Моссберг» — ничего, с этой штукой можно управляться и однорукому калеке.

А управляться пришлось немедленно. Недалеко прозвучал призывный вопль:

— Сюда, это здесь!!! — и на поляну кубарем выкатился относительно молодой белобрысый охранник с азартно блестящими глазами. Сообразить, в чем тут дело, он не успел. Бабахнул выстрел, пуля прострелила плечо и зашвырнула автоматчика обратно в кустарник. Нечего тут прыгать! Чуть левее на поляну вывалился возбужденный Глобарь Николай Аверьянович и встал как вкопанный, узрев нацеленный в живот помповик.

— Вот черт… — сказал он как-то удивленно.

Никита нажал на спуск, но ружье промолчало — в общем-то, логично, патроны почкованием не размножаются. И перед тем, как на поляну высыпала масса народа, Никита прыгнул задом в кусты, пробился сквозь мохнатую дикую жимолость и пустился наутек.

— Впрочем, все нормально… — вздохнул Николай Аверьянович и удивленно качнул головой. Отпустило, кажется…

Преследование противника успеха не принесло — этот тип научился договариваться с лесными духами, и те охотно его прикрывали. До наступления темноты уставшие загонщики, повинуясь истерическим воплям начальства, тупо прочесывали лес — двумя отрядами, по дуге, навстречу друг другу. Никого не нашли, хотя смотрели под каждой корягой. А когда они, злые и умотанные, вышли из леса, обнаружили, что одного не хватает. Кинулись обратно, услышали жалобный стон — помогите, дескать. Стали светить фонарями и увидели, что между деревьями ползет, обливаясь кровью, их товарищ, некто Лобов, мрачный нелюдимый здоровяк, способный, как кувалдами, загонять людей кулаками в землю (и однажды на спор этот фокус проделал). Допрыгался товарищ. Что случилось, он толком объяснить не мог. Вроде шел со всеми, уже темнело, то ли наступил на что-то «ядовитое», то ли тварь какая-то поджидала — острая боль, тьма, стоп-кадр, а когда очнулся, оба сухожилия на ногах перерезаны, и сил осталось лишь ползти и жалобно канючить…

Сбиваясь в группы, люди брели в лесничество, занимали оборону. Вспыхнули фонари вокруг строений — теперь никто не смог бы подобраться незамеченным. Но этого было мало. «Осмотреть все помещения, чердаки и подвалы! — разорялся генерал Олейник. — Не дай вам бог, если эта тварь успела проникнуть в лесничество!» — «И отложить личинку», — ухмыльнулся Глобарь. В строениях, слава богу, посторонних не нашли — осмотрели два раза, не поверив глазам. В лесу оставили два дозора по три штыка в каждом — один на западной стороне, другой — на восточной. Раненых оттаскивали в отапливаемую пристройку позади избы — по соседству с опустевшей псарней. Доктор Таманцев смотрел на них большими от ужаса глазами, украдкой крестился. Медикаментов и квалификации пока хватало, но он ведь был один на всю эту стонущую ораву.

— Григорий Алексеевич, миленький, как же так… — бормотал он, впадая в тихую истерику. — Этих людей надо срочно в больницу, я сними не справлюсь, здесь же походные условия, как вы не понимаете…

— Запомни, дружок, — генерал Олейник, с трудом обуздывающий бешенство, взял оробевшего медика за ворот и едва не приподнял, — никакой больницы не будет. ПОКА, во всяком случае, не будет. Лечи этих доходяг тем, что есть. Я выделю тебе одного человека. Насчет постелей и подручных материалов — поройся в лесничестве, но только не в гостевых комнатах. Открою тебе страшную тайну, Айболит, я не видел у них ни одного смертельного ранения, все решаемо. Извлекай пули. И чтобы не стонать, не жаловаться — учти, ты повязан вместе со всеми. Малейшая провинность, и тебе конец. Ну, давай же не отчаивайся, — он поощрительно похлопал подавленного хирурга по плечу, — действуй, вспоминай, чего ты там обещал Гиппократу…

Он насилу сдерживал ярость. Итоги дня неутешительны, дичь в полной мере показала свой нрав и потенциал. Семеро раненых и покалеченных, три мертвые собаки, униженные и запуганные подельники, разбитый джип Коровина. Впрочем, последнее — скорее бонус, чем ущерб. Григорий Алексеевич забрел в «конюшню», подошел на цыпочках к задраенному загону, где томились бомжи, глянул в оконце. Ему бы так томиться! Эту публику действительно снабдили хлебом и водкой, и эти обормоты вылакали весь ящик. А сейчас, разумеется, спали — довольные, сытые, счастливые, в самых живописных и необременительных позах. Храп стоял такой, что качались стены. Какое им дело до стрельбы, какое им дело до того, где они и что за добрые люди их окружают? Григорий Алексеевич подавил в себе желание ворваться внутрь, перестрелять хмельное собрание собственными руками. А утром ведь проснутся, опять будут просить водки. Ну, ничего, он их метанолом напоит…

Сжимая рукоятку пистолета, генерал обогнул здание и вошел в гостиную. А там, похоже, назревало небольшое восстание. Все шестеро сидели в хорошо отапливаемой комнате — съежившиеся, злые, и, помимо Глобаря, никто не тряс понтами. Люди успели переодеться, очиститься от грязи. На столе стояла какая-то еда, впрочем, особых изысков сегодня не предлагалось, «гражданский» персонал по случаю охоты с базы удалили. Ел один губернатор — злой, с опухшим лицом, взгромоздив локти на стол. Мощную шишку на макушке он надежно прикрыл кепкой.

— Какая гадость, — отшвырнул он недоеденный кусок мяса. — Пресное, не прожаренное… Яне понимаю, у нас в стране неурожай соли и спичек?

Отец Лаврентий нервно подпрыгивал возле бара и выщипывал ногтями брови. Вскрыл бутылку церковного кагора, доковылял, хромая, до кресла, плюхнулся в него и присосался к горлышку. Он напоминал какое-то рыжее пугало.

— Что, батюшка, не задался божественный промысел? — ехидно спросил Олейник, падая на свободную тахту.

— Да пошел ты, сын мой, — буркнул священник. Жиденькая бородка ходила ходуном, руки не слушались.

— Как настроение в войсках? — воззрился на генерала губернатор.

— Хреново, — проворчал Олейник. — Семеро в лазарете.

— Сколько людей в строю? — снова поинтересовался губернатор.

— Сорок с небольшим… — угрюмо ответил генерал.

— Стыдно, господа, стыдно… — бормотал оседлавший кушетку сити-менеджер. Он выглядел подавленным, оцепеневшим. — Один избитый в хлам недоносок строит полсотни вооруженных мужиков, и они расписываются в собственном бессилии…

— Лицензию не взяли в охотинспекции, — гоготнул развалившийся в кресле Глобарь. Он попивал мелкими глоточками скотч и, похоже, испытывал моральное превосходство над партнерами. — А надо было взять. Да нет, господа, на самом деле славно поиграли в войнушку. Ну, не вышло с первого раза, выйдет со второго. Бояться вроде нечего, я правильно понимаю? Преступник безоружен, покинуть урочище он не сможет, лесничество надежно охраняется. Промерзнет один в лесу, заболеет, а завтра мы его оприходуем. Поведете нас в бой, Василий Иванович? — Глобарь хитро уставился на губернатора, а тот едва не поперхнулся. — В бурке, на лихом коне. Да ладно вам, господа, смурнеть! Жизнь продолжается, завтра вернемся в город, скоро конец света, потом Новый год…

— Блин, попарились в баньке… — пробормотал поникший и раздавленный сенатор Баркасов. Он выглядел в компании самым потерпевшим — с физиономии не сходил землистый оттенок, нос расцарапан, из бороды он так и не удосужился вычесать грязь.

— Но выпить нам это не мешает? — подмигнул Глобарь и засмеялся. — А неплохо он вас отфотошопил, Владимир Митрофанович.

Люди прятали ухмылки — что есть, то есть, не отнять.

— Да шли бы вы лесом, Николай Аверьянович… — пролепетал, отворачиваясь, сенатор.

— Не пойду, Владимир Митрофанович, — замотал головой Глобарь. — В нашем случае идти лесом — хуже, чем на три буквы. В лесу нас не любят. Да прекращайте вы отчаиваться, господа. Не можем решить проблему — так и нечего делать из нее проблему.

— Вы просто не пострадали, Николай Аверьянович, — тонко подметил генерал. — Оттого вам и чихать на все. А вообще-то странно, — он свысока обозрел притихшую компанию. — Пострадали все, за исключением нашего сомнительного друга Николая Аверьяновича. Лично мне — чего уж там скрывать — досталось от Россохина три дня назад. Отец Зловрентий наделал в штаны на глазах у почтенной публики, когда Россохин пальнул в него холостым патроном. Да еще и ногу подвернул. Сергей Дмитриевич потерял машину. Василий Иванович… Вы позволите, Василий Иванович? Едва не получил дубиной по мор… простите, по лицу, натерпелся страха и обрел шишку, которую бережно хранит под кепкой. Владимир Митрофанович потерял два зуба, досыта наелся сырой земли и натерпелся страха поболее, чем Василий Иванович. А Кира Ильинична и вовсе — такого натерпелась, такого натерпелась…

— Заткнитесь, генерал, чтоб вам пусто было… — прошептала Кира Ильинична. Она сидела, забравшись с ногами, в дальнем кресле, закутавшись в покрывало. Женщина до сих пор не могла унять дрожь. Волосы стояли дыбом, царапины на лице она запудрила так, что теперь все лицо было неестественной маской.

— Красивая вы наша, — не удержался генерал.

— Да нет, вы не правы, Григорий Алексеевич, — сказал Глобарь. — Кира Ильинична прекрасна даже в состоянии легкого помешательства. Глядя на нее, я часто прихожу к выводу, что красивых женщин в наше время становится все больше, а хороших — все меньше.

— Оставьте меня в покое! — взвизгнула женщина.

— И только вы, Николай Аверьянович, вышли сухим из воды, — закончил генерал.

— Так уж сухим? — удивился Глобарь. — Вы что-то путаете, господин генерал. Я тоже пострадавший. Злоумышленник наставил на меня ружье, которое изъял у Владимира Митрофановича, и воспользовался спусковым крючком.

— И что? — с надеждой спросила Кира Ильинична.

— Патроны закончились! — радостно ответил бизнесмен.

— Жалко… — расстроилась Островская.

— Лично мне — ни капельки, — расцвел Глобарь. — Имею, кстати, два замечания по теме, господа. Возможно, Россохин планирует оставить меня на сладкое, хотя какое из меня, собственно говоря, сладкое. А возможно, я просто ему не интересен, поскольку не являюсь представителем власти. Прошу задуматься над последним высказыванием, а заодно вспомнить все его прежние подвиги в других городах. Второе. Только я заметил, что, невзирая на множество представившихся возможностей, Россохин никого не убивает? Его — убивают, а он — держится до последнего. Наносит ранения, в принципе излечимые, хотя и способные повлиять на дальнейшую жизнь потерпевших. Ну, просто ангел какой-то.

«Вот это-то и досадно», — подумал генерал.

— Но это только начало, господа, — с важностью изрек Глобарь. — Когда Россохина припрут, он может озвереть и начнет убивать!

Срыгнул отец Лаврентий, вылакав последние капли из бутылки. Вскочил, схватившись за спинку кресла, пошатываясь, прогулялся к бару, выхватил оттуда первое попавшееся спиртное и вернулся в кресло. Попался гаванский ром, который тут же начал перекочевывать в горло представителя духовенства по правилу сообщающихся сосудов.

— Да это просто бред какой-то… — зарылась в ладони Кира Ильинична. — Ну, хорошо, мы лажанулись, хотя уж если разобраться, лажанулся Григорий Алексеевич, у которого хватило ума привезти этого монстра в лесничество и сделать объектом охоты. Нет, чтобы в камере по-тихому грохнуть. Но объясните, почему мы не можем уехать домой? Хорошо, я согласна оставить здесь своих лоботрясов-охранников, пусть участвуют в ликвидации преступника, если уж у вас нехватка личного состава. А сама я сяду за руль и уеду, ладно? Почему я не могу это сделать? — щеки женщины порозовели даже через толстый слой косметики. — У меня ребенок дома, у меня дела, мне завтра на работу! Что подумают люди? Они же будут нас искать! Что вы себе позволяете, Григорий Алексеевич? Я вам не заложница какая-нибудь, а важная персона в городе!

— Как будто одно противоречит другому, — заметил Глобарь.

— Я, кстати, солидарен с Кирой Ильиничной, — уныло забубнил сенатор Баркасов. — Пора кончать это непотребство и делать лыжи. Охрана пусть остается, ловит злоумышленника, а нам, позвольте спросить, что здесь делать? Мы-то здесь с какого бока? Нас будут искать, поднимут на уши весь город, думаю, нас уже ищут, господа! Это же чревато!

— Устами зануды, дети мои, гундит истина… — внезапно возвестил, оторвавшись от кубинского рома, отец Лаврентий и мерзко захихикал. — Воистину, почему мы здесь сидим? — он громко икнул, выронил бутылку и изумленно уставился, как она пустилась наутек, расплескивая содержимое.

— Вот умничка, хорошо покушал, — похвалил батюшку Глобарь.

— Григорий Алексеевич, ответьте на вопрос, — дерзко проговорил Коровин. — Я тоже не понимаю вашего плана. Почему мы здесь сидим? Мы должны уехать. В девять утра у меня очень важное совещание в мэрии!

Олейник удрученно качнул головой — дескать, сколько дураков ни учи, а умнее они не станут.

— Я бы согласился с вами, Сергей Дмитриевич, — дипломатично, сдерживая маты, изрек генерал. — Но в таком случае мы бы оба были не правы. Василий Иванович, может, вы сами объясните этим неучам, что происходит?

— Григорий Алексеевич прав, — неохотно ответил губернатор. — Никто из нас отсюда не уедет, пока мы не поймаем или не убьем… того, чье имя лучше не называть.

— Особенно на ночь глядя, — хихикнул неугомонный Глобарь.

— Надеюсь, все взрослые люди и понимают, что то, чем мы занимаемся, — не самое богоугодное и законопослушное дело. Ни один из вас не появится в городе, пока мы здесь не закончим. Не сказать, что мы с Григорием Алексеевичем не доверяем кому-то из вас, но береженого, как говорится, бог бережет… — губернатор старательно хмурил брови и прятал глаза. — Если что-то вскроется и разнесется по свету, то нам не отмыться. Рухнет все, что мы много лет выстраивали. Из этого следует, что мы не можем вызывать из города подкрепление, дабы уничтожить преступника. Никаких посторонних. Будем справляться собственными силами — теми людьми, что повязаны кровью, кто в курсе дел и на которых мы можем положиться. Поэтому каждый человек у нас на счету. Сотовая связь отсутствует, и хрен с ней. В наличии имеется спутниковый телефон, по которому Крейцер свяжется с нашими людьми в городе, и те придумают, что сообщить родным, а утром — коллегам. Причина вашего отсутствия будет убедительной, не беспокойтесь. Мы обязательно выкрутимся. А сейчас на вашем месте я прекратил бы ныть и пьянствовать, а отправился спать. Утро вечера мудренее.

— А с несогласными будем выяснять отношения с позиции силы, — хмуро бросил Олейник.

— Боже мой, и это все из-за дохлого ханурика, которого вы не можете убить… — потрясенно проговорила Кира Ильинична.

Развивать успех и добивать врага в его логове этой ночью Никита не планировал. Всему есть свои пределы. Усталость валила с ног. Он понимал, что из урочища не выбраться, и нужно копить силы. Завтра демоны бросятся в бой, будут прочесывать лес до победного конца. А ему не удалось забрать автомат у того парня, которому в темноте подрезал сухожилия. Бедолага повалился ничком прямо на оружие. Сослуживцы были рядом, в нескольких шагах, шум привлек бы внимание. Он поспешил отползти, а потом не смог найти это место — голова кружилась, деревья плясали кадриль, а теперь жалел об этом, оружие бы ему не повредило. Никита блуждал по замерзающему лесу, словно по затерянному миру. Едва не выскочил на дозор, выставленный генералом — парни сидели в овражке тесно сбитым коллективом, жгли костер вопреки инструкциям и сами себя боялись. Он ушел от них подальше, подошел к скалам, отыскал расщелину. Идея насчет костра, подсмотренная у генеральских холуев, показалась интересной. Он положил на дно расщелины несколько осиновых веток, вспомнив, что осина горит почти без дыма. Пригодилась зажигалка, которую он реквизировал у одной из жертв. Потянулось вдоль отвесных стен расщелины жиденькое пламя, он подкладывал ветки, грел руки, забрался в этот жалкий костерок чуть не всем телом, наслаждался, чувствуя, как отмирает кожа. Но этого не хватало, согреть Никиту был способен лишь большой пионерский костер. Он бегал по окрестным кустам, собирал ветки и коряжины, обрывал еловые лапы. В пару приемов затащил добычу в расщелину. Костер занялся веселее — он надеялся, что со стороны не видно ни огня, ни отблесков. Выстелил дно расщелины мягкой хвоей, зарылся в нее. Временами вытаскивал руку из «одеяла», чтобы добавить в огонь пару веток. Блаженное тепло растекалось по телу. Глаза слипались, от дикой усталости не хотелось шевелиться. Но он не мог уснуть, сколько ни пытался. Перед глазами плясали ненавистные хари «статусных господ», возникла улыбка Ксюши — и вселенская тоска схватила за горло. Он вертелся, пытался думать о другом, например о том, что завтра его убьют и появится прекрасная возможность воссоединиться с любимой. Вот только возникла незадача: Никита придерживался атеистических мировоззрений, и с воссоединением на небе двух любящих сердец могли возникнуть проблемы. «Почему бы не попробовать махнуть через скалы?» — мелькнула мысль. Одним не удавалось, других ловили за периметром, но можно ведь попытаться? Или подобраться незаметно к КПП, вырезать охрану — сколько их там, рыл семь, восемь? А если не удастся открыть ворота, то просто перелезть через них, и пусть ищут в лесах. А вдруг получится? «Они же дебилы, а ты д'Артаньян! Ты не должен спать всю ночь, — твердил внутренний голос. — Это расточительно в твоем положении. Заведи будильник, отдохни часа четыре, и в путь. Делай хоть что-нибудь, иначе завтра столкнешься с бешеными, невыспавшимися мужиками, и тебя просто массой задавят!»

Никита вынул конфискованный телефон. Сети, понятно, не было. Он бездумно перелистывал меню, сыграл в игрушку, просмотрел фотоальбом. Благочестием нравов хозяин аппарата, похоже, не отличался. В свободное от службы время ездил на рыбалку, посещал «общественные» заведения, активно повышал свой физический и моральный уровень. На одной из фотографий друг и коллега, голый по пояс, в камуфляжных штанах со свисающей мотней сжимал предплечьем горло худенького паренька, у того вываливался изо рта язык. Герой фотоснимка выглядел гордым, словно отловил американского шпиона. Фоном служила река и заброшенная удочка, вставленная в рогатину. На другом снимке лыбились четыре рожи, из которых две определенно принадлежали девицам легкомысленного поведения. На третьем позировал сам владелец телефона — он отжимал штангу в спортзале и тужился так, словно рожал по меньшей мере тройню. Никите сделалось противно. Он удалил всю фотогалерею, подбросил дров в огонь и, наконец, уснул.

Очнулся часа через четыре (примерно в два ночи), судя по ощущениям и серебрящейся луне в просвете между листвой. Подавил проснувшуюся вместе с ним тоску, прислушался. Почему он проснулся? В этом гиблом лесу что-то было не так. Костер давно прогорел, холод переходил в наступление, отбирая занятые теплом территории. Он приготовился к худшему и начал выбираться из расщелины. В лесу было тихо, предчувствие помалкивало — значит, никто не подкрадывался. Но тихо ли было в лесу? Он затаил дыхание, прислушался. Далеко, в западной части урочища, где он вечером едва не напоролся на патруль, что-то происходило. Шум, сдавленные крики, хрустел валежник. Складывалось впечатление, что там серьезная рукопашная схватка. Никита попытался сосредоточиться. Или он что-то не понимает, или… одно из двух, как говорилось в выдающемся советском мультфильме. Разве могут появиться посторонние? Встретились два дозора, посидели, выпили и поссорились? Но дозоры встретиться не могут, их развели по лесам. Одних забросили в западный квадрат, других — в восточный. Между ними — лесничество.

Он должен быть там — что бы это ни было! Никита выбрался из расщелины и побежал на звук. Едва не провалился в какую-то яму, чертыхнулся, выхватил телефон, в котором имелся фонарик с тремя режимами яркости и еще не посаженный аккумулятор, побежал при свете.

Бежать пришлось недолго, гуща деревьев заглушала звуки. Показалось одно из немногих открытых пространств в этих дебрях, три сосны, между ними и протекало действие. Он погасил фонарь, прижался к стволу, всматриваясь в темноту. Там действительно копошились несколько тел, причем двое или трое уже лежали без движения. Какого-то мужчину били, а тот сопротивлялся, наносил ответные удары, но без особого успеха.

— Толян, мы справимся… — прохрипел кто-то. — Свяжись с генералом, пусть высылают подкрепление в третий квадрат.

Никита чуть не ахнул. Невероятно, но действительно два ночных дозора пересеклись в пространстве и кого-то отловили. Из груды копошащихся тел вывалилось что-то грузное, отбежало в сторону, стало выискивать рацию под ремнями и штанами. Охранник стоял к Никите задом, он уже извлек свое чертово приспособление. Россохин подкрался, легонько свистнул на ухо, тот, ошеломленный, повернулся — и впал в прострацию, ослепленный ярким светом. Больше и не требовалось. Он ударил от души мозолистым кулаком, призывая всю мощь отдохнувшего в расщелине организма. Никита немного переусердствовал. Челюсть треснула, посыпались зубы. Обладатель опустевшего рта грузно повалился, забился в припадке, забулькал, как болото, поглотившее утопленника. А Никита уже рвался дальше. Появление нового игрока пока осталось без внимания, он мазнул место драки рассеянным светом, чтобы сориентироваться. Потом отбросил фонарь, схватил за шиворот охранника, который занес кулак, чтобы раздробить кому-то челюсть. С Никитой действительно происходили метаморфозы. Он чувствовал себя Невероятным Халком, способным сокрушить даже танк. Драчун не обладал внушительной массой, он задергался, когда почувствовал, что отрывается от земли. Незабываемое чувство полета — ноги прочертили дугу и треснулись об сосну коленными суставами. Никита словно выбивал о дерево запылившийся коврик. Это были уже не ноги, а кожа, набитая бисером. От убийственной боли охранник потерял сознание. Но даже после этого те трое не сразу включились. Они почуяли неладное, но пока вставали, хлопали глазами… Затворная рама «Кипариса» оказалась не в тех руках, она вонзилась в макушку, и обладатель последней даже не смог осознать, как ему не повезло. Раскололся череп, а далее уже не важно… С последними двумя он расправлялся пылко, мстительно, не расслабляясь. Одному свернул кисть, превратив ее в болтающуюся погремушку, другому размозжил колено пяткой, и тот не успел выстрелить, хотя пытался. Потом столкнул их лбами и добивал по одному, не вслушиваясь, что они там лепетали — мол, не надо, их заставили, у них семеро по лавкам, старенькие мамы… Значит, мамы виноваты, что выросло у них такое дерьмо!

До греха он не довел, но инвалидность этим «молодцам против овец» обеспечил с гарантией. Никита прислонился на мгновение к сосне, отдышался. В лесу господствовала тишина. Только потерпевшие издавали жалобные звуки. До лесничества здесь было метров шестьсот — услышать шум драки оттуда не могли. Россохин забросил автомат на плечо, подобрал телефон с фонариком, растоптал рацию. Запнулся о тело охранника в униформе, лежащее без движений. Впрочем, оно тут лежало еще до его появления на сцене. Единственный охотник, с которым удалось справиться «овцам»…

Кстати, насчет «овец». Он осветил мужчину в брезентовой штормовке. Тот, кряхтя и выплевывая кровь, силился привстать на колени. Мужчина средних лет, во всяком случае предположительно. Чтобы убедиться в этом, следовало отмыть лицо.

— Мать пресвятая, Никита, вы просто монстр какой-то… Мне рассказывали, но я не верил… Спасибо, что подоспели, дайте руку.

— Подождите, — растерянно пробормотал Никита, помогая незнакомцу подняться. — Полагаю, вы не такой уж незнакомец. Мы никогда не сидели за одной партой?

— Боже упаси сидеть с такими за одной партой! Спасибо, Никита, вы так вовремя! Майор Коваленко Петр Емельянович, начальник отдела собственной безопасности Центрального РУВД. Мы с вами встречались, и у меня сложилось впечатление, что вы не горели желанием продолжать знакомство и пользоваться моими услугами… — мужчина отдышался, сморщился. Похоже, серьезных увечий ему не нанесли, отделался шишками и ссадинами. — Держу пари, Никита, вы подозревали, что это я вас сдал. Увы, это был не я, а Карпухин.

— Простите, Петр Емельянович, давайте об этом позднее поговорим… — голос Никиты задрожал, упругий спазм вырос в горле. Он, пошатываясь, переступал через тела. Еще одно тело в штормовке — к нему, издавая трагические звуки, устремился Коваленко, свалился на колени, перевернул. Безвольно свесилась голова, мелькнул в свете фонаря нос с горбинкой, остекленевшие глаза.

— Твою-то мать, Олежку убили… — сломавшимся голосом поведал Коваленко и всхлипнул. Потом он вскинул голову, стал кого-то отыскивать взглядом в полумраке. — Господи, Ксения, с вами все в порядке? Вы живы?

Ксения? Какая еще Ксения?! Никите стало дурно. Желчи скопился полный рот. Раскалилась голова, сердце застучало, как оркестровый барабан. Не подводило его предчувствие! Он увидел еще одно тело, лежащее ничком, довольно мелковатое, хрупкое, чтобы участвовать в драке наравне с мужчинами. Потная прорезиненная куртка в обтяжку, штаны из болоньевой ткани, кроссовки, вязаная шапочка с завязками под горлом. На поясе ремешок и пара кожаных сумок… Никита заволновался, как ни разу в жизни, фонарик вытанцовывал в руке, кислород не поступал в легкие. Он повалился на колени, стал переворачивать тело. Господи, оно зашевелилось и застонало! Руки тряслись, мужчина направил фонарик в лицо. И завыл, как умственно лишенный, когда расклеились родные глаза — он и не чаял их уже увидеть! Шевельнулись опухшие обветренные губы, и Ксюша стала судорожно ощупывать его руку…

Похоже, он потерял сознание от излишка эмоций. Или не терял, но память отшибло. Никита сжимал это щуплое тельце в объятиях, лепетал бессвязную чушь. Он был счастливейшим человеком в мире, ощупывал ее, рассматривал — не подсунули ли восковую копию? И далеко за кадром осталось беспокойство, что теперь они все трое под колпаком, через несколько часов шквал огня накроет этот лес (война, как и обед — по расписанию), и придется психовать уже не только за себя. «Но почему придется психовать? — временами успокаивал внутренний голос. — Если они каким-то образом сюда попали, значит, можно уйти точно так же!»

— Я точно не спятил? — спросил Никита, отстраняясь от мысленно похороненной женщины. — Это ты, это я, а рядом с нами еще какой-то мужик… Ты точно не умерла?

— Точно не умерла, — согласилась Ксюша, осыпая его поцелуями. — Только время провела, Никитушка… Но со мной не один был мужик, а двое. Олежку Мельникова убили, ему свернули шею… — она хлюпала носом, склонялась над мертвецом, гладила его по плечу, а Никита чувствовал себя неловко, он не знал никакого Олежку Мельникова, жалко, конечно, человека, хороший, видимо, был мужчина, согласился помочь и погиб в неравном бою, не имея должных навыков.

— У него дите восьмимесячное осталось, — мрачно сообщил Коваленко, стаскивая куцую шапчонку. — И жена такая славная, я ее еще со школы помню. Эх, судьба-злодейка, не щадит достойных. Никита, давай-ка отнесем его в овраг, камнями временно заложим, не оставлять же человека в этой гнусной компании.

— Давай, Петро, — согласился Никита. — А время придет — погребем по-человечески…

Они уходили к западным скалам, бренча добытым в бою оружием, устроили могилу на скорую руку, посидели несколько минут, потащились дальше. Коваленко прихрамывал, но ничего серьезного. Ксюша получила кулаком по лбу, что и вызвало кратковременную потерю сознания. Но и с шишкой она смотрелась великолепно. Никита не отпускал ее ни на минуту, обнимал, лез целоваться грязными губами. Она шептала, что никогда не целовалась с синяком — Никита не возражал, но добавлял, что это всего лишь синяк, который сойдет через неделю. А Коваленко за спиной бурчал, что пора им это дело прекращать, а то ему тоже хочется. Они устроились на привал недалеко от скальной гряды, опустились без сил.

— Держи, ты должен поесть… — они выкапывали из сумок какие-то припасы. Коваленко вскрывал ножом консервы, а потом этот же нож трансформировал в ложку. Никита не ел уже целую вечность. Он давился рыбными «деликатесами», хрустел высохшим хлебом, в один присест одолел банку перловой крупы с «условным» мясом, которую еще с армии ненавидел. Потом Коваленко сунул ему фляжку, он отхлебнул, и чуть глаза на лоб не полезли.

— Это что, Петро? Ты охренел!

— Чистый, чистый, не волнуйся, — добродушно бурчал майор полиции. — Коньячный спирт — обладает улучшенными вкусовыми качествами и полезен для организма в любых количествах. У наших смежников такого конфиската — полный склад. Только им мужики и спасаются.

— Давай уж и ты, — сунул Никита фляжку майору.

— Ну, давай уж и я, — не стал ломаться майор, хорошенько отхлебнул — и так и так напрягся, что создалась угроза для взрыва.

— Думаете, я откажусь? — пискнула Ксюша. Храбро поднесла горлышко ко рту, отхлебнула — и пришлось зажимать ей рот, чтобы на призывный кашель не слетелись все демоны в округе.

— Рассказывай, Никитушка, — попросила Ксюша, когда вернулось самочувствие. — Как время проводишь без меня, чего достиг? Мы не думали, признаться, что успеем, шли на удачу — вот и подфартило… Кабы не Олежка Мельников…

Ночь воспоминаний неслась, как по рельсам. Ксюша поведала, что ей повезло, когда она вынырнула из водоворота, то успела наполнить воздухом легкие. На дне была такая яма! Ее крутило, всасывало. На счастье дно реки было завалено неподъемными сучкастыми корягами — она схватилась за один сучок, дотянулась до другого. Итак, перебирая руками, сопротивляясь лихо закрученной спирали, вытягивала себя из ловушки, пока не оказалась на стремнине, и ее не поволокло вниз по течению. Когда она вынырнула, изрядно нахлебавшись, ее отнесло от особняка Козякина метров на двести. Там были люди, избивавшие Никиту, но сделать она уже ничего не могла. Самой бы выбраться. Она не помнила, как плыла к берегу, очнулась на песчаной косе под обрывом. Передохнула, ощутила себя живым человеком, потерявшим в жизни самое ценное, в том числе кроссовок. Но отчаиваться девушка не стала. В сумочке на поясе нашлись какие-то деньги — отсыревшие вместе с фальшивыми документами. К рассвету она добрела до автобусной остановки, как-то доехала до городских окраин. На местном базаре приобрела обувь, китайские тряпки, там же переоделась. Тетушка попалась сердечная, вникла в проблемы девушки, на которую «напали» и «чуть не изнасиловали», помогла приобрести дешевый сотовый телефон. Ксюша попробовала набрать пять номеров и расстроилась. Сообщники на условный сигнал не отзывались, из чего она сделала вывод (совершенно справедливый), что всех накрыли. Просто дико повезло, что Карпухин был последним, кому она собиралась звонить. Шестым оказался Коваленко, законспирированный лучше прочих и из соображений безопасности никогда не контактировавший с данной «избранной» публикой. «Не вздумай связываться с Карпухиным, — встрепенулся Петр, оказавшийся, по счастью, в рабочем кабинете. — Он предатель, сдал всю вашу компанию. Его контакты под колпаком. Тебя нет, ты умерла — Олейник в это свято верит. Встретимся через два часа…» — и он назвал место. Ксюша долго колебалась. Она не была уверена, что предатель — Карпухин, а не Коваленко. Но выбора не было, она рискнула и не проиграла. Петр предоставил ей надежное убежище в городе, свежую конфиденциальную информацию. Начальник отдела собственной безопасности многое знал, имел доступ к тайнам и секретам, располагал каналами для получения информации, о которых не рассказывал даже «мстителям». Донес до Ксюши две новости, хорошую — Никита жив, плохую, что он томится в застенках генерала Олейника, где подвергается пыткам и избиениям. Была еще одна ужасная новость — в закрытом дворе изолятора Никиту погрузили в грузовик-будку без особых опознавательных знаков (там была еще куча бомжей, но его перевозили в отдельной закрытой клетке) и везут на север. Туда же, с небольшим отставанием, направляется колонна из двух джипов, в одном из которых с вероятностью 99 процентов находится генерал Олейник. На север следует и губернатор Морозов со свитой вооруженных людей. Туда же направляются другие официальные лица. О бывшем заповеднике Аргадон майор Коваленко знал — туда частенько ездили высшие лица области с целью отдохнуть и встретиться в узком кругу, как будто где-нибудь поближе это сделать нельзя. Впрочем, о том, что в заповеднике охотятся не на зайцев, майор узнал не так давно. Конспирация в этом плане была идеальной. Он даже не поверил. Юридических доказательств не было, равно как и выживших потерпевших. Возьмись он копать, через день его бы нашли повешенным на собственной даче. Он просто не знал, кому сообщить о готовящемся злодеянии. Все вокруг — одной веревкой связаны, трубить в столицу — та же лотерея (и, судя по всему, безвыигрышная). Сообщать в прессу — бессмысленно, плюс потеря времени. И тогда он решился, взял отгул. «Милый, продержись всего один день! — мысленно молила Ксюша. — И мы придем! Ты сильный, ты справишься»… В тот же день майор Коваленко связался с бывшим однокашником Олегом Мельниковым — надежным парнем, практикующим частный сыск. Но дело даже не в сыске, у Олега имелся двоюродный дядя, некий Санчин Федор Тимофеевич, 73 года, давно на пенсии, который много лет трудился в Аргадонском лесничестве на должности старшего лесника и знал эту местность, как свои оставшиеся девять пальцев. И к властям у Федора Тимофеевича имелись собственные счеты. Частный дом в центре Яроволья, земля под которым стоила умопомрачительных денег, попал в программу расселения. Собственный дом Федору Тимофеевичу нравился, но, будучи человеком сознательным, он понимал, что город должен развиваться, а его лачуга — даже не прошлый, а позапрошлый век. Он согласился получить квартиру на окраине. Но на самом деле работали жульнические схемы, из коих явственно проглядывали чиновничьи уши. Прописку жильцов при содействии жилищной конторы признали незаконной, выгнали из дома вместе с семьей, а дом снесли. Супруга скончалась от сердечного удара, сын пытался качать права, дал по репе одному чиновнику в департаменте по строительству и жилищным вопросам и уехал на зону на восемь долгих лет. Старик погоревал и переехал в Алдашино — деревеньку в двадцати верстах к югу от урочища, где, собственно, и проживал до выхода на пенсию. Деревенька опустела, дом зарос бурьяном, но старик уже четыре года в нем как-то жил в кромешном одиночестве. Никуда не выходил, лишь раз в месяц приезжал в райцентр за пенсией и кое-какими продуктами.

— А вот это рация для связи с Федором Тимофеевичем, — тоном заговорщика объявил Коваленко и извлек из штормовки небольшое переговорное устройство.

— В смысле? — не понял Никита.

— Мы приехали сюда на внедорожнике марки «Нива», — сказала Ксюша. — Прошлым вечером в забытом богом и людьми Алдашино мы вели дружескую беседу с Федором Тимофеевичем, который обязался нам помочь и выступил на дело вместе с нами.

— Он еще не знает, что племянник мертв, — мрачно поведал Коваленко. — Так обрадовался его приезду… Не стоит держать это в тайне, Ксения, мы обязаны сообщить старику.

— Сообщим, — вздохнула Ксюша. — Но давайте попозже? — взмолилась она. — Хорошо?

— Первое, — сказал Коваленко, — старик еще бодр, горит жаждой мести и в данный момент жжет костер где-то на дороге за пределами урочища. Второе — он показал нам тропу, по которой можно попасть в урочище, минуя дорогу и шлагбаум с воротами.

— А такая есть? — изумился Никита.

— Сами в шоке, — улыбнулся майор. — Датчики движения, охранные «объемники» и прочие тепловизоры можно обмануть, если сунуться точно между ними. Попадаются те, кто о них не знает. Есть подземная нора под скалами — запутанный, но проходимый лаз, по которому может проползти человек. Нора имеет искусственное происхождение. Ее рыли в тридцатые годы прошлого века. На месте нынешнего лесничества стояло поселение староверов, живущих замкнутой жизнью. Они и прорубили этот лаз, чтобы в случае чего смываться. Старообрядцы — те еще мастаки по части рытья нор… — усмехнулся майор. — Но не помогло. Рота НКВД полностью обложила урочище и истребила всех до единого, включая стариков и детей. Здесь же трупы сожгли, останки закопали, а поселение снесли. С тех пор в Аргадонском урочище царит полумистическая атмосфера, которая, должно быть, нравится нашим высокопоставленным уродам. И о событиях той давности они, конечно же, в курсе. Но только не о норе, к которой нас привел старик.

— Страшновато там, — поежилась Ксюша. — Ползешь, а под тобой такая махина.

— Есть еще и третье… — начал майор, но Ксюша перебила.

— А вот это опустим. Нам не повезло, Никитушка, мы, как по маслу, пролезли в урочище, а в лесу напоролись на этих архаровцев — ну, просто лоб в лоб, ну и…

— Вероятно, у генерала зудит под задницей, — проворчал Никита. — Связался с дозорами, приказал объединить усилия и провести ночное патрулирование. Прости, Петр, что настороженно отнесся к нашему первому знакомству, — положил он руку майору на плечо. — Признаться, не поверил. Чтобы человек при должности… Что тебя надоумило пойти работать в полицию?

— Не поверишь, Никита, — засмеялся Коваленко, — но там половина таких, как я. Во всяком случае не преступников. Но их половина, — он выразительно кивнул в сторону лесничества, — сильнее. Людей прессуют, шантажируют «волчьим билетом», здоровьем близких. У них все — влияние, связи, власть, поддержка мафии и столичных чиновников. Думаете, я не был во всем этом? — он стыдливо потупился. — Ну, может, не во всем, конечно…

— Уходим? — Ксюша пытливо воззрилась на Никиту. Ее глаза в полумраке вдруг как-то странно заблестели. — До норы пятьдесят метров, Никита. Проползаем, обжуливаем сигнализацию — и через двадцать минут мы уже в машине.

И тут Никита задумался. Просто так уйти? Сделать то, что еще час назад представлялось недосягаемой мечтой, а сейчас вдруг стало терять актуальность и привлекательность. Уйти никогда не поздно. Они вооружены, у них имеется связь, союзник на той стороне. Россохин задумался, выбыл из реальности. Потом встрепенулся:

— Который час?

— Три ноль пять, — отозвался Коваленко.

Выходит, он ошибся. Сейчас не так уж много времени. Светать начнет нескоро. Часы перед рассветом — самый сон. Пропавшие дозоры какое-то время могут не хватиться. Наверняка все спят — генерал Олейник, его клевреты, усталые игрушки… А те, кто в оцеплении у лесничества, не обязаны знать про «особое» распоряжение дозорам. Но как-то зыбко все это было, рискованно.

— Я подозревал, что этим кончится, — глухо заметил Коваленко и неуверенно засмеялся.

— Еще не кончилось, — подметила Ксюша.

— Что там у тебя? — покосился Никита на зачехленную штуковину, прицепленную к поясу девушки.

— Видеокамера… — отозвалась Ксюша.

— Где взяла? — Никита сглотнул.

— Купила…

— Откуда деньги? — удивился мужчина.

— Я дал, — вставил Коваленко. — Зарплата большая, девать некуда.

— А с собой зачем взяли? — не унимался Никита.

— Машинально, — вздохнула Ксюша. — Старая преступная привычка, Никитушка…

— Вот черт! Надеюсь, она заряжена?

— Ну, нет, — всплеснула руками Ксюша. — Будем в лесничестве розетку искать, может, кто добренький разрешит воспользоваться. Конечно, заряжена, дорогой. Непрерывной записи — минут на тридцать.

— По четыре минуты на нос, — скептически поцокал языком Никита. — Маловато, но если не растекаться глаголом по древу, что я очень люблю.

— Вы еще добудьте фигурантов, чтобы можно было с ними работать, — засмеялся Коваленко. — А то напоминает дележку шкуры неубитого медведя. Не забывайте, что у фигурантов в наличии больше сорока штыков.

— Уже меньше сорока, — поправил Никита. — Шестерых списали. Добудем, Петр, фигурантов, не волнуйся. Надеюсь, поможешь?

— А разве не похоже, что я с вами? — удивился Коваленко.

— Тогда то самое «третье», — с расстановкой сказала Ксюша. — Федор Тимофеевич убежден, что с улицы имеется автономный проход в подвалы лесничества. Это на обратной стороне, слева от дровяного склада, пристроенного к сауне. Фундамент в том месте расширяется, имеется метровая стальная крышка — возможно, запертая на висячий замок. Дело в том, что перестраивали лесничество лет семь назад, тогда некая частная фирма собиралась открыть в урочище что-то вроде пансионата для всех желающих — ну, с деньгами, разумеется. Старик утверждает, что летом и зимой здесь очень даже неплохо, если ты не любитель отдыха на воде. Хотели строить нормальную дорогу от федеральной трассы, проводить рекламную кампанию, завезти лошадей в конюшню. Но власти отобрали у частников девственный уголок, и вскоре люди о нем забыли. И теперь мы имеем то, что имеем. Когда работала частная фирма, сюда пускали всех желающих, приехал и наш старик, которому по старой памяти предложили поработать сторожем. Он бродил тут полдня, присматривался, сокрушался, во что превратили «проклятые капиталисты» уголок, где он проработал больше двадцати лет. Эх, посмотрел бы Федор Тимофеевич, что здесь СЕЙЧАС творится.

— Заманчиво, черт возьми… — зачарованно прошептал Никита.

— Ты уверен, что фигуранты не разъехались? — деловито осведомился Коваленко.

— Спят, сволочи. Здесь командуют главный мент и губернатор, они отдали приказ блокировать выезд. Я лежал на опушке, а они разорялись, строили свою камарилью.

— Обижаешь, Никита, — надулся Коваленко. — Мент — это я. А тот, про кого ты говоришь, — форменная сволочь и уголовный преступник.

Грузное здание несостоявшегося пансионата озарял рассеянный свет фонарей. Освещалась парковка с уныло снующими автоматчиками, крыльцо с резными перилами, вычурное оформление козырька. Под охраной находились окна с внутренней стороны здания — и охрана не спала, напуганная дневными и вечерними событиями. С обратной стороны пансионата было спокойнее. Трое бойцов, сменяемые каждые два часа, безвылазно стерегли конюшню, еще трое прогуливались вдоль подсобных строений на восточной стороне. «Банный» теремок охраняли двое. Похоже, у этих парней не было расположения вести беседы. Один торчал, как изваяние, напряженно всматриваясь в бугорки сараев, другой прохаживался, невротично подергиваясь — то мельтешил, как надоедливая муха, то замирал, то пропадал за углом, чтобы снова возникнуть через минуту. Вот он исчез, а тот, что остался, закурил, прикрыв ладонями сигарету. Шевельнулось что-то в бурьяне, перебежала тень, укрылась за сараем. Стражник выпустил дым, бдительно обозрел подконтрольную территорию. Отвлекся на мгновение, когда от ветра хлопнула ставня у него за спиной. И снова что-то шевельнулось, вторая тень преодолела открытое пространство. Он вернул голову на место — опять все было тихо и спокойно. Глянул на часы, включив подсветку, а когда уяснил, что служить ему еще, как медному котелку, в воздухе что-то просвистело, и мощное лезвие по рукоятку вошло в бедро. Боль взорвала, он задохнулся, сломался, словно карандаш. К нему уже кто-то подлетал, тяжелая плюха не в бровь, а в глаз, и сознание погасло, как перегоревшая лампочка.

— Нож не вытаскивай, Никита, — прошептала Ксюша. — А то кровь хлынет, кто ее будет останавливать?

— Ты такая милосердная, любовь моя, — похвалил мужчина и слегка придушил охранника, дабы гора раньше времени не родила мышь. И только он поволок его в узкий просвет между двухэтажным пансионатом и баней, как из-за угла вывернул невротик. Застыл, оцепенев, и только распахнул рот, чтобы разразиться звуками тревоги, как за спиной возник нечеткий силуэт, голова мотнулась, охранник сложился, и прозвучал отчетливый звук ломающейся грудной клетки. Коваленко подхватил под мышки вялое тело и поволок к единомышленникам. Со стороны казалось, что они с этим парнем танцуют вальс, причем партнера тянет в сон, и он отказывается танцевать вертикально.

— Отлично, Петро, — гулким шепотом прокомментировал Никита. — Давай-ка их обоих сюда.

Они затащили бесчувственные тела в неосвещенный проем, где громоздились груды какого-то железа, бревна, еще не распиленные на чурки, ведра, вздувшиеся листы алюминия. Задняя дверь в пристройку к бане была приоткрыта. Туда и втащили тела головами вперед, оставив на пороге лишь ноги, обутые в суровые армейские ботинки.

— Это где-то здесь, — шептала Ксюша, роясь в хламе, загромоздившем выступ в фундаменте.

— Да тише ты… — шипел Никита, стаскивая с возвышения заплесневелый хлебный поддон. Вход в «Сезам» под грудой бесполезных вещей действительно имелся. Обнажилась рифленая стальная крышка с двумя шарнирами наверху. Снизу ее держал проржавевший навесной замок, сцепленный со скобой, вмурованной в цоколь. Проходом в подвал не пользовались долго, предпочитая, видимо, другие пути.

— Кусачки нужны, — задумался Никита. — Иначе не свернуть нам эту сволочь.

— Ну-ка, разойдись, горе-мстители, — проворчал Коваленко, пробираясь к замку. Он извлек свой навороченный складной нож, сел на корточки и принялся колдовать над замком. Захрустела ржавчина, въевшаяся в контакты между деталями. Он что-то расшатывал, проворачивал, тонкое шило вгрызалось в узкую скважину. Затем майор что-то дернул, глухо звякнул замок, освобождаясь от скобы, и он перехватил его, чтобы не упал на землю.

— Уважуха, Петр Емельянович, — оценил Никита. — Слушай, у тебя не возникает временами мысль, что где-то на жизненном пути ты повернул не туда?

Крышку поднимали все втроем — по сантиметру, чтобы не скрипела, не ухала. Прислонили к стене, отдышались, недоверчиво воззрились в черную бездну, смотрящую на них из подвала.

— Без обид, Петр, — шепнул Никита, вешая автомат за спину. — Пойдем только мы с Ксюшей. Мы на этом деле собаку съели, а ты человек новый, пусть и способный, но пока неопытный. Да и нечего топать всей толпой — шумнем не по теме, вся свора сбежится.

— Без обид, — согласился Коваленко. — Притворюсь охранником — если что, буду вызывать огонь на себя. Держи нож, может пригодиться. Давайте, топайте, не забывайте, что времени в обрез. Я за вами крышку закрою, если не возражаете.

В черной бездне обнаружилась приставная деревянная лестница сомнительной прочности и устойчивости. В подвале было тихо, Никита включил фонарь. Кругом было сыро, затхло, неуютно. Подвалом явно не пользовались, со стен крошились штукатурка и цемент, пол был завален хламом. Высились груды древних оконных переплетов, которые после перестройки почему-то не выбросили, картонные коробки, разбитые неоновые лампы, медные трубы.

— А тише нельзя, любовь моя? — зашипел Никита, когда она задела что-то носком, и звякнул металл, покатились круглые медяки.

— Прошу прощения, это как-то симптоматично, — усмехнулась Ксюша. — Вода была, я чуть не утонула, медные трубы были… Что осталось — сгореть, на хрен?

— Не каркай! — возмутился Никита.

Подвал был разгорожен на отдельные секции, что, наверное, удобно для игры в пятнашки, но только не сегодня. Глухо чертыхаясь, они перебирались из отсека в отсек, перебежали узкий коридор, и Никита приложил палец к губам. Частью подвала все-таки пользовались. Из западной окраины подземелья доносилось утробное урчание — работал генератор. Видимо, изредка там появлялись люди, ведь должен кто-то обслуживать установку?

— Знаешь, чем хорош дизель-генератор? — шепнула Ксюша. — Залил в него солярку, и сутки можешь не подходить. А давай его повредим? Представляешь, какая классная диверсия? Все вокруг погрузится в тьму и холод, а если мы еще все машины из строя выведем…

— Отличная идея, — согласился Никита. — Достойный образчик пресловутой женской логики. И войско наших клиентов превращается в войско Наполеона, бегущее из России. Если их ничто не надоумит вызвать транспорт по спутниковому телефону. И мы блестяще не выполняем миссию. Так называемый комплекс мероприятий под названием полная задница.

— Вот только не надо наезжать на женскую логику, — запротестовала Ксюша. — О ней хотя бы говорят. Про мужскую вообще ничего не слышно.

— А такой и нет, — пояснил Никита. — Имеется просто логика.

Они прокрались мимо склепа с генератором, где действительно отсутствовала обслуга, взобрались на бетонную лестницу, просочились в узкий коридор, который вывел их под лестницу на второй этаж. Со стороны гостиной не доносилось ни звука. Дверь туда была закрыта — похоже, охрана забаррикадировалась и занималась изучением бара, стоя перед нелегким выбором. Слева бильярдная и что-то еще. Шумела вода в приоткрытом туалете — плохо спустили сливное устройство, и из бака в унитаз стекала вода, действуя на нервы. Две тени взмыли на лестничный пролет, присели у поворота, прислушались, на цыпочках устремились дальше, застыли перед отворотом направо.

— Если верить Федору Тимофеевичу, здесь нет коридорной системы, — шептала девушка на ухо Никите. — Все запутано… как в мужской логике. Коридоры, в принципе, есть, но расходятся лучами. Справа роскошные апартаменты — вероятно, в них обосновался губернатор.

— С него и начнем, раз мы здесь. Надеюсь, перегородки между стенами не картонные?

— Что ты, здесь отличная звукоизоляция.

Никита этой ночью был счастливейшим человеком, Ксюша жива, она рядом. Притупилась бдительность, внимание рассеивалось. За что он чуть не поплатился. В глубинах южного коридора в мерклом лунном свете вырисовывалась фигура охранника. Он стоял, расставив ноги, автомат висел на шее, а руки были скрещены на затворной раме. Выстрелить с такого положения — пара пустяков. Особой непоседливости этот персонаж не проявлял, стоило предположить, что он активно борется со сном. Вот он качнулся, выходя из состояния покоя, шагнул за угол. Никита на цыпочках устремился за ним — снять часового пара пустяков. Выставился за угол и, обливаясь потом, метнулся обратно. Слава богу, что не заметили! Охраны в коридоры перед губернаторскими покоями было больше, чем в Кремле у президента. Двое сидели на стульях, двое развалились на кушетке и в свете настенного бра перекидывались в карты. Плюс этот «эсэсовец», в спину которому он чуть не уткнулся.

Россохин прижался к стене, перевел дыхание. Прошиб предательский пот. Вот только не хватало напороться… Из-за угла доносились приглушенные голоса, охранники не спали. Он мог бы скрестить с ними шпагу, используя фактор внезапности, но куда потом? Второй этаж мгновенно блокируют, а на окнах решетки. И снова рисковать Ксюшей? Он ретировался — весь какой-то сжатый, деревянный — только бы не скрипели половицы.

— В туалет хочешь? — высунулась из-за косяка Ксюша.

— Чуть не сходил, — признался он, хватая ее за руку. — Пойдем сюда…

Пришлось признать, что подписались на авантюру и сами себя заманили в ловушку. Не в первый, впрочем, раз, и дай бог, не в последний.

— Переизбыток плохишей у Василия Ивановича, — объяснил Никита. — Придется действовать вслепую, наудачу. Тебе какая дверь больше нравится?

— Которая поближе, Никита… — прошептала Ксюша.

— Хорошо. — Они переметнулись в ближайшее ответвление по курсу. Короткий коридор завершался зарешеченным окном. Стояла пальма в горшке, загадочный лунный свет серебрил глянцевые листья. Слева дверь в глубокой нише, они протиснулись в спасительную полость, перевели дыхание. За двумя поворотами различалось глухое бурчание — беседовали охранники. «Если не боятся болтать под дверью барина, значит, все герметично», — предположил Никита. Он осторожно толкнул дверь. Заперто. Можно постучать, сморозить какую-нибудь чушь голосом, похожим на голос губернатора. Мужчина осветил зыбким пламенем зажигалки замочную скважину и, уговаривая себя, что изнутри нет задвижки, извлек перочинный нож Коваленко. Он тоже не пальцем делан, знает толк во многих вещах. Замки в этом здании, спроектированном под пансионат, были, естественно, не от грабителей — обычные замки без хитростей. Нащупав зацепление, он оттянул короткую собачку.

Две тени просочились в просторную комнату, где царила темень. Шторы на окнах были наглухо задернуты, мерцание с улицы в помещение почти не поступало. В дальнем правом углу кто-то посапывал и причмокивал во сне. Ночные посетители прижались к косякам, набирались терпения, ждали, пока привыкнут глаза. Прорисовывались предметы обстановки — двуспальная кровать, на которой кто-то спал, зарывшись в одеяло, справа массивный шкаф на подозрительно хлипких ножках. Слева — ковер, журнальный столик с двумя креслами, что-то вроде серванта. Не бог весть какое барокко, но ночку высокому гостю перекантоваться можно. Кстати, что за гость? Судя по сопению, запаху пота и алкоголя, по тому, как он небрежно бросал на стул одежду, это был мужчина.

План экзекуции уже оформлялся в разгоряченном мозгу. Никита, как кошка, проницал в темноте. Кровать, люстра под потолком, смещенная почему-то вправо, пузатый «славянский» шкаф, кровать с клиентом, тонкая змейка электрического удлинителя, соединяющая розетку с долговязым торшером возле кресла. Он зашептал что-то девушке на ушко, та понятливо кивнула и заскользила к розетке. Выдернула вилку, смотала шнур — удлинитель оказался длинным, порядка пяти метров. Переметнулась к торшеру, присела на корточки и перочинным ножом перерезала шнур. «Веревка» получилась довольно прочной, чтобы выдержать человеческий вес.

Никита сдернул одеяло, и прежде, чем этот мерин закричал, заткнул коленом рот, а руками зажал макушку и подбородок. Блеснули очки (он их даже не снял перед тем, как лечь в постель) и тут же запотели от удушливого страха, охватившего человека. Он обмер, оцепенел, практически не сопротивлялся. А Ксюша уже выдергивала из-под него простынь, скатала в жгут и, мстительно пробормотав: «Ну, влип, очкарик…» — принялась обматывать ноги. Когда закончила, Никита придушил сити-менеджера, чтобы помалкивал, маховым движением перевернул его на живот, а Ксюша вытянула из скомканных на стуле штанов кожаный ремень и туго затянула запястья. Скотча под рукой не оказалось, но выход нашелся. Никита вытряхнул из наволочки подушку, разорвал наволочку на две полоски, одну, скомкав, затолкал в глотку «приговоренному», второй, сложив ее втрое, обмотал рот, сделав узел на загривке. Посмотрел на свое творение и удовлетворенно изрек:

— Я говорил тебе, милая, что если есть голова на плечах, всегда можно обойтись подручными материалами. Ане тащить с собой горы дорогостоящего реквизита. Ну, поехали, — он взвалил трепещущее туловище на плечо. — Подтащи, пожалуйста, один стул к люстре, другой — к шкафу. Попробуем отжать эту семидесятикилограммовую гирю.

Несколько минут люди в комнате кряхтели, делая «перестановку», поскрипывала незакрепленная половица, сдавленно мычало первое лицо в городской администрации. Получилось именно то, чего Никита добивался. Сергей Дмитриевич Коровин со связанными руками и ногами сидел на шкафу, свесив ноги, при этом голова его почти касалась потолка, а рот был стянут обрывком наволочки. Один конец шнура от торшера был обмотан вокруг горла, второй крепился на крючке, с которого свисала люстра. Шнур был натянут с небольшим провисанием. Откинуться назад к стене Сергей Дмитриевич не мог — натягивался шнур и сдавливал горло. Податься вперед — значит, слететь со шкафа и с гарантией удавиться: крюк отличался прочностью, а расстояние от крюка до Коровина было несколько меньше, чем от крюка до пола. Он мог лишь неподвижно сидеть под потолком в напряженной позе и потрясенно моргать слезящимися глазами.

— Неплохо, дорогой, — вынесла компетентное заключение Ксюша. — Это по фэн-шую?

— По барабану, — фыркнул Никита. — Снимай, дорогая, давно мы не брали в руки видеокамеру. В принципе, здесь же ее и подзарядим.

Включилась аппаратура. Ксюша сделала круговую панораму в режиме ночной съемки. Шторы были задернуты, вряд ли с улицы могли заметить отблески. Никита подвинулся, чтобы не маячить в кадре. Затем объектив нацелился на шкаф. Сначала камера сняла трясущиеся ноги, сместилась выше и зафиксировалась на жалком взъерошенном человеке. Коровин был обмотан, как мумия, и без очков смотрелся беспомощным и беззащитным, впрочем, в очках он бы смотрелся так же. Обнаружив, что его снимают, Сергей Дмитриевич протестующе замычал и подался вперед. Заскрипели ножки, качнулся шкаф — мебель в пансионате выглядела неплохо, но была далеко не новая. Перепуганный сити-менеджер подался к стене, чтобы вся эта конструкция не подломилась под ним — натянулся шнур, сдавил горло.

— Шевелиться нельзя, Сергей Дмитриевич, — назидательно сказал Никита. — Простите, что сразу не предупредили. Чтобы выжить, вы должны сохранять покой и ни в коем случае не давать выхода эмоциям. Дышите размеренно, ритмично, и, может быть, вам повезет. Представьте, каково часовым у Вечного огня? Итак, уважаемые пользователи хостинга и прочих социальных сетей, мы с вами находимся в славном городе Яроволье — городе хлебопеков, пивоваров и офисных работников. Мы с удовольствием познакомим вас с новостями коррупции, представим интересных людей из обоймы власти и постараемся показать, чем же они интересны. Признаться честно, мы в этом городе давно, первым гостем в разъездной студии был господин Козякин — руководитель ведущего департамента областного правительства. Но произошел технический сбой, непредусмотренные посетители, лишение свободы, экскурсия в застенки инквизиции, все такое. Но неприятности уже позади. Будем надеяться, что руководитель областной полиции генерал-майор Олейник — герой одного из наших следующих репортажей — усовестится и вернет украденную запись. Заранее извиняемся, что вынуждены говорить тихо — за стенами люди, и не хотелось бы нарушать их покой. Сергей Дмитриевич! — с нажимом зашипел Никита. — Мы вас предупреждали, что шевелиться не следует. Вы останетесь без жизни, мы — без репортажа.

Сити-менеджер тоскливо скулил у себя на «голубятне». Исподние рейтузы, в которых он спал, заметно подмокли, и со щиколоток на пол стекала тонкая струйка.

— Простите, мы не хотели вас испугать. Хотя кого мы обманываем? — еще как хотели, Сергей Дмитриевич. За ваши преступления вас не то, что испугать — колесовать надо. Вы — человек со стороны, наемный работник на службе у горсовета, а так вписались в правящий преступный клан, что просто оторопь берет. Воруете с размахом — взятки, подкуп, откаты, злоупотребление служебным положением. Все это мелочи в сравнении с тем, чем вы занимаетесь в Аргадонском урочище в компании себе подобных изуверов, но все же мы остановимся на этих мелочах. Вы, видимо, считаете себя настоящим мужчиной: вырастили сына — невежу, лоботряса и бабника; пообещали посадить аллею в Октябрьском сквере; построили дом — на бюджетные деньги. Помните вашу совместную с отцом Лаврентием аферу — подключение к электросетям отреставрированного Вознесенского собора? Работы выполняло ОАО «Ярэнерго». Сумма контракта составляла 45 миллионов рублей. Половина была выплачена авансом. Реставрацию курировали вы лично. После выполнения работ «Ярэнерго» потребовало оставшиеся деньги. Но вы заявили, что сумма контракта вам кажется завышенной. И сообщили по секрету бизнесменам, что согласны закрыть на это глаза — всего лишь за какие-то три миллиона. Представители фирмы вам заплатили. И состоявшийся при этом разговор записали на диктофон, надеясь на справедливость. Но ни прокуратура, ни полиция даже не шевельнулись. А вот обществу «Ярэнерго» были обещаны крупные неприятности, если они продолжат недостойную возню. А ваша жульническая афера совместно с директором Яровольского филиала коммерческого банка «Гелеон» Геворкяном? На последнего у вас имелись компрометирующие материалы, да и не любите вы этот банк. Типичное злоупотребление служебными полномочиями, мошенничество и легализация доходов, добытых преступным путем. Геворкян по вашему наущению заключал от имени банка договоры поручительства по договорам займа в интересах издательского дома «Радуга», учредителем которого является ваша жена. Обязательства по договорам исполнены не были, банку причинен значительный ущерб. Также прессуемый вами Геворкян убеждал определенных граждан скупать векселя банка «БТД», обещая выплачивать по ним ежемесячно умопомрачительные проценты. Фактически вы предлагали гражданам подложные векселя, не стоящие на учете в банке. Афера прокатила. Вы заработали больше шестидесяти миллионов рублей, часть которых легализовали посредством вложения в перестройку центрального рынка. А ваша дружба с ОАО «Яровольская инвестиционная трастовая компания», ныне обанкротившимся, с помощью которого вы нагло похищали деньги из бюджета? А вымогательство 60 миллионов рублей у акционера фирмы «Центрконсалтинг» Якушкина, который позднее погиб при странных обстоятельствах? Куда уж страннее — нашли в пруду со связанными руками и ногами — и следствие уверенно заявило, что это суицид. А ваше обещание предпринимателю Носову оказать содействие в оформлении земельного участка вблизи кинотеатра «Аврора»? При этом вы знали, что земля уже занята для постройки гостиницы. Но разве это повод для отказа заработать около трех миллионов рублей? А обещание предпринимателю Кустовскому оформить право собственности на принадлежащий мэрии концертный зал в Заречном районе — после того, как он перевел вам те же три миллиона?..

Никита сделал паузу и прислушался. В доме было тихо. Значит, патрули еще не хватились, и отсутствие двух охранников у бани пока не замечено. Стоило поспешить. «Мумия», сидящая на шкафу, ожесточенно моргала и боялась дышать.

— Перечислять ваши деяния, Сергей Дмитриевич, — занятие долгое и неблагодарное. Ночи не хватит. Вы эффективно управляете городом — и по нашим сведениям, давно уже стали долларовым миллионером. Вы давно перестали чего-то бояться: что мне законы, если судьи знакомы, верно? Кира Ильинична вас не уволит — сама такая. Но повторяю, все это мелочь по сравнению с куда более серьезными преступлениями. У вашей компании есть традиция — каждый год… да, собственно говоря, вы и в баню ходите. И не только каждый год, а в году, как минимум, раза четыре. Место действия — бывшее лесничество в Аргадонском заповеднике, превращенное нынче в закрытый объект областного значения, курируемый лично губернатором. Здесь и находится наша съемочная группа. Периодически высшие должностные лица города и области приезжают в закрытый заповедник, чтобы отдохнуть, поохотиться, обсудить вдали от суеты насущные вопросы. Но охотятся уважаемые господа не на зайцев, не на белок, а на живых людей, которых поставляет генерал-майор Олейник. О том, что в области пропадают люди, ни для кого не секрет. Но они пропадают везде. Сюда привозят в закрытых грузовиках-клетках лиц без определенного места жительства, заключенных, наркоманов, алкоголиков, психически больных — в общем, тех представителей социального дна, исчезновение которых вряд ли будет замечено, а если и заметят, то искать их будут без усердия. Система отлажена, сбоев почти не дает. Перепуганных, деморализованных людей выпускают в лес, сбежать из которого невозможно вследствие здешних природных условий, а потом охотники с охраной бродят по лесу и отстреливают тех, кто плохо спрятался. Могут поймать и застрелить в упор, могут воспользоваться ножом, специально изготовленной пикой — фантазия в данном случае не возбраняется. При этом заключаются ставки, проводятся состязания, кто больше и качественнее настреляет или убьет каким-то другим образом. Если развлечение наскучивает, охотники возвращаются в лесничество, предаваясь пассивному отдыху, а охранники с автоматами завершают работу. Бред, скажете вы? Перегиб даже для нашего безумного времени? Отнюдь, будут предоставлены убедительные доказательства. Данное безумие происходит уже несколько лет. Повязаны кровью все, кто в этом участвует, — важные персоны, рядовые стрелки, персонал пансионата. В быту и на работе они болтать не будут. Эти люди, как вы догадываетесь, не самых честных правил. Если раньше это кому-то не нравилось, то теперь нравится. Обещана полная безнаказанность. Адреналин, азарт, активный отдых на природе, занятие для настоящих мужчин… и женщин. Люди забывают, что такое хорошо и что такое плохо. Остатки совести и порядочности чудесным образом нивелируются. Остаются мерзавцы, связанные прочной нитью. Это идея генерала Олейника трехлетней давности, которая понравилась губернатору. У этих людей имеется авантюрная жилка, они любят и ценят разумный риск. Если нужно приручить «неофита», его привозят сюда, дают ружье. Отказаться невозможно, кара не замедлит. Вот так и превращаются нормальные, но слабые духом люди в ублюдков. Месяц назад именно здесь прошло «посвящение в мужчины» недавно назначенного гарнизонного прокурора Чаботенко и руководителя управления УФСИН Каляжного. Они уже ваши, теперь вас разлучит только смерть. Поговорим о доказательствах. Прошло больше дюжины «мероприятий» за три года, входе каждого было убито не менее десятка ни в чем не повинных людей. Речь идет о полутора сотнях жертв — это по самым скромным подсчетам. Тела не вывозят, их не сжигают. В северной части урочища имеется глубокая пещера без сквозного сообщения с «волей» — туда и сваливают трупы, забрасывая их сверху камнями и землей. Запах распространяется не сильно. Но «ларчик» практически переполнен, тела лежат в несколько слоев. Полагаем, что если следователи вскроют братскую могилу, будет установлено, что это не останки древних людей, не жертвы Гражданской войны и не староверы, уничтоженные войсками НКВД. На данный момент, уважаемые зрители, в пансионате Аргадонского лесничества отдыхают, помимо сити-менеджера Коровина Сергея Дмитриевича, губернатор области Морозов Василий Иванович, начальник ГУВД Олейник Григорий Алексеевич…

Он монотонно перечислял действующих лиц. С полумертвой физиономии истязуемого катился жирный пот. Он уже не шевелился, понял, чем закончится непослушание.

— Помимо вашего покорного слуги, в лесничество доставили двенадцать бездомных, но руки до них пока не дошли. Несчастные сидят в клетке. Регламент мероприятия был нарушен, следствие чего вы и можете сейчас наблюдать. Надеюсь, мы с вами еще встретимся, дорогие зрители.

Ксюша выключила камеру.

— Некогда заряжать аккумулятор, — прошептал Никита. — Сваливать нужно!

Но вместо того, чтобы срочно эвакуироваться, он погрузился в раздумья.

— Думаешь сложную думу? — подметила Ксюша. — Ну, давай еще один визит нанесем. Вроде тихо, люди не бегают. А этого гаденыша куда? — кивнула она на застывшую на шкафу фигуру.

— Никуда. Пусть сидит! — ответил Никита.

— Не выдержит, уснет, сорвется… — забеспокоилась Ксюша.

— Тоже неплохо, — пожал плечами Никита. — Мертвые не воруют. Улавливаете мысль, Сергей Дмитриевич? Вам сегодня крупно повезло, вас не убьют. Но очень скоро вас посадят — надеюсь, на всю оставшуюся жизнь. Вы должны сидеть тихо, не шевелиться, не мычать, не пытаться развязаться. Одно неловкое движение, и вы удавленник. Возможно, вам придется сидеть часов шесть или даже больше. Или меньше. Трудно предсказать. Люди проснутся, обнаружат, что вы не выходите из комнаты, будут стучать, взломают дверь. Как-то так. Вам придется стиснуть волю в кулак и верить в лучшее. Удачи, Сергей Дмитриевич.

Злоумышленники выбрались из комнаты и перетекли в параллельный коридор. С момента проникновения в пансионат прошло не более получаса. Искушение взломать ближайшую дверь было велико, и сопротивляться этому желанию было невозможно. Никита снова достал перочинный ножик и проделал манипуляцию с нехитрым замком. Очередные покои для высоких персон состояли из двух комнат. Первая была поскромнее. С кровати, стоящей в углу, что-то спрыгнуло, ахнуло осипшим голосом:

— Изыди…

— Ага, сейчас! — Никита «телепортировался», ударил в горло — и дьякон Никодим, верный адъютант настоятеля городского храма, захрипел непереводимые глаголы. Никита схватил его за грудки, чтобы не вел себя, как слон в посудной лавке, осторожно опустил на пол. Ударом в переносицу погрузил Никодима в глухую кому и пяткой затолкал под кровать. Натянул свисающий край простыни, чтобы не было заметно.

Тишину ничто не нарушало. Отец Лаврентий в соседних покоях храпел богатырским храпом. И снова Никита мониторил обстановку, составлял последовательность действий. Парочка подкрадывалась к батюшке, словно демоны, простирали к горлу пальцы. И вдруг застыли — по дому пронесся тревожный крик.

Сразу загудело, пришло в движение напичканное людьми двухэтажное строение. Топали служивые, хлопали двери.

— Не, ну, я так не играю… — надула губки Ксюша.

Видимо, противник обнаружил, что в зоне безопасности зияет большая черная дыра. И в этот драматический момент проснулся отец Лаврентий. Скинул одеяло, подпрыгнул, словно механический болванчик — борода колом, волосы дыбом.

— Какого Господа… — и рухнул, утонув в подушке, когда кулак влепился в скулу, как казенная печать в особо важный государственный документ.

— Нужно уходить, — как бы между прочим подметил Никита.

— Неужели? — изумилась Ксюша. — Какое ценное наблюдение. А этот подарок судьбы куда? — кивнула она на бесчувственное тело священнослужителя. — Неужели не удастся нам сегодня ночью погрузиться в лоно родной православной церкви? Жалко, черт побери… Не отдам! — она схватила обморочного батюшку за верхнюю конечность и поволокла с кровати.

— Слушай, сильная моя, ты никогда не мечтала родиться мальчиком? — спохватился Никита и помчался на цыпочках в обход кровати. Идея была безумная, но если женщина просит… Состояние отца Лаврентия сомнений не вызывало — глубокий «травматический» отруб. И весил он не так уж много, нормальный обмен веществ у человека. Поднатужившись, Никита взвалил безвольное тело на плечо и, пошатываясь, направился к двери.

— Ты что, родной? — ужаснулась девушка. — Я же не имела в виду вот так, буквально.

— Поздно, это ты во всем виновата, — просипел Никита. — Ладно, выбросить никогда не поздно. Ты права — добыча знатная. Это, конечно, не губернатор, не генерал Олейник, но свершений у агнца божьего — словно он на Дьявола работает, а не на его антипода. Действуем, Ксюша, не тормози, прокладывай дорогу. Стоп, простыню захвати, а лучше две.

Единственный положительный момент в сложившейся ситуации заключался в том, что тревога не подразумевала тотальной побудки. Бегали только охранники — бодрствующая и отдыхающая смены. Гостей не тревожили. Возможно, спохватились, что оставленный в лесу отряд не выходит на связь. Или посчитали людей в оцеплении у пансионата и кого-то не досчитались. Грохотали подошвы грузных башмаков, разорялся заспанный Олейник.

— Товарищ генерал-майор, Григорий Алексеевич! — из последних сил сохраняя достоинство, отбивался начальник охраны Крейцер. — Эти парни из наряда просто сбежали — они трусы, бросили службу и с оружием пустились в бега!

— Идиот! — рычал генерал. — Как они могли пуститься в бега, если ворота закрыты, и даже мышь не выскочит из этого гребаного урочища!

Но вот голоса затихли, оборвался топот на лестнице, и воцарилась хрупкая тишина. Две тени с ценным грузом поперек «седла» выскользнули из комнаты, перебежали в центральный коридор второго этажа. Сделали короткую остановку на лестничном пролете. Одна из теней вырвалась вперед, ушла за поворот и вскоре прошептала:

— Чисто, давай пулей… Они в гостиной и на улице…

Никита бросился вниз, вписался в поворот, стараясь не вслушиваться в бубнящие голоса, не замечать отблески света. Он уже протискивался в узкую дверь под лестницей, а Ксюша пыхтела, помогала в меру сил, но фактически мешалась — и только хорошее воспитание удерживало от дружеского рыка. Догадалась осветить ему дорогу, и пошло веселее. Посторонние в подвале отсутствовали, уместных упырей наличие подземелья пока не ассоциировалось с порталом между мирами. Гудящий генератор, извилистые тропы, заваленные мусором. План лабиринта отпечатался в голове — они практически не плутали. Шаткая лестница — вот-вот расползутся трухлявые перемычки. К ненависти к вурдалаку в церковной рясе, висящему на плече, уже примешивалось что-то личное. Он же не железный! Никита чуть не сорвался с этой клятой лестницы. Взобрался, уперся головой в закрытую крышку люка, принялся карябать ее, срывая ногти. Взял автомат в левую руку — на случай появления на сцене «случайных» персонажей. Слава удаче, наши в городе!

— Батюшки светы, вы что тут принесли в подоле? — ахнул Коваленко, отставляя крышку и перехватывая у Никиты ценный груз. — В натуре батюшка, вы, ей-богу, охренели, целого кардинала Ришелье добыли. А тут такой кипиш, я уж подумал грешным делом, что вас там тоже зацепило.

Отца Лаврентия бросили под фундамент, помогли выбраться девушке, отдышались. Коваленко бросился закрывать крышку, замаскировал ее поддоном. В округе было тихо, крики доносились с обратной стороны дома. Застыли, выставив стволы, чертова акустика. Мимо черной норы между баней и пансионатом, бряцая оружием, пробежали двое, и снова установилась тишина. Никита рискнул включить фонарик. Из проема, за которым находился дровяной и угольный склад, торчали ноги вырубленных охранников. Никита удивился, пересчитал конечности.

— Ничего не понимаю, Петро… Вроде четыре ноги было.

— А сейчас сколько? — встрепенулся Коваленко.

— Так восемь… — удивленно проговорил Никита.

— Делением размножаются? — предположила Ксюша.

— Ах, если бы, — вздохнул майор. — А что оставалось делать? Они хватились тех двоих, давай носиться вокруг дома — словно это не дом, а елка новогодняя, у меня аж голова закружилась. Двое в эту дыру решили забраться…

— Понятно, — усмехнулся Никита. — Надеюсь, ты хорошо над ними поработал, и в строй они до утра не вернутся? — он смутился. — Прости, что задаю риторические вопросы. Итак, товарищи, осталось на текущий момент решить одну-единственную задачу — выбраться из норы и пробежать тридцать метров до сарая. И чтобы ни одна живая душа не заметила.

Хмельные от возбуждения, полные адреналина, они одновременно выпрыгнули на пустырь и понеслись так, что ветер в ушах засвистел. И только влетели за сарай, только Никита сбросил с плеча опостылевшее туловище и сам свалился, как из-за пансионата вывернули трое. А им навстречу, от конюшен и «медсанбата», выбежали еще четверо…

Очередная серия разоблачающего фильма была отснята метрах в сорока от опушки, на северной стороне урочища. Предутренняя хмарь расползалась повсюду, накрапывал дождик. Температура опустилась до шести градусов по Цельсию. Порывы ветра будоражили кроны. Но под сенью деревьев ни дождь, ни ветер практически не ощущались, а возбужденные организмы пока не чувствовали холода. Удар был просчитан с математической точностью — челюсть батюшки не раскрошилась, а лишь слегка вывихнулась, благодаря чему теперь все звуки, издаваемые отцом Лаврентием, носили неповторимый самобытный характер. Он начал приходить в себя и тут почувствовал, как что-то потянуло за ноги, нос пробороздил кочку, и батюшка испытал божественное чувство отрыва от земли. Он забился в панике, начал извиваться, бить кулаками по воображаемой боксерской груше. Но все предусмотрительно отошли, а высшая сила продолжала издеваться над отцом Лаврентием. Оторвалась голова, он вцепился пальцами в дерн, мычал. Оторвались руки, батюшка не мог уже достать до земли, как ни надрывал жилы. Он путался в собственной бороде, та норовила забраться в рот, затыкала ноздри.

— Достаточно, коллега, — сказал Никита, и Коваленко принялся обматывать скрученную жгутом простыню вокруг ствола.

Не запечатлеть такое зрелище было невозможно — Ксюша включила камеру. Связанные и туго перекрученные простыни перебросили через толстую ветку осины. Один конец был в руках у Коваленко, на другом висел привязанный за голени батюшка в исподнем. Конструкция вызывала сомнения, но в принципе держалась. Буйные руки оставили на свободе. Поначалу он ими махал, силился дотянуться до земли, но когда кровь прилила к голове, активность пошла на спад, конечности повисли и теперь лишь слегка вибрировали.

— Я вас убью, мерзавцы… — шамкал, испытывая челюстные муки, отец Лаврентий. — Вы пожалеете, что родились на белый свет, изуверы. Господь свидетель, я вас убью!

— На вашем месте, отец Лаврентий, я был бы скромнее в планах на будущее, — вкрадчиво сказал Никита. — Вы еще не вникли, что тут происходит?

— А давайте дружно помочимся на него? — предложил Коваленко. — Пошловато, конечно, но… почему бы нет?

— И я? — удивилась Ксюша.

— А ты отвернешься.

— Еще чего, — фыркнула она. — Не буду я отворачиваться.

— Вот мент, он и в Африке мент, — проворчал Никита. — Коллега, учитесь быть тоньше в обращении с людьми. Мы же не фашисты какие-нибудь. Хотя, впрочем… — Никита задумался. Но не решился. — Нет, мы не фашисты.

— Господи Всесильный, да как-то вам не совестно-то? — прошамкал священник, тужась, как при запоре, и на всякий случай меняя тональность. — Кто вы такие, дети мои?

— В ответ на вашу жалобу сообщаем, отец Лаврентий. — Никита присел на корточки рядом с перевернутым священником. — Вы влипли, как в свежий бетон. Угадайте с трех букв, кто мы такие и что появится со дня на день в Интернете. И не спасет вас ваша свита — она далеко и занята другими делами. Вам неудобно, святой отец? Вы плохо выглядите, посинели, как Аватар. Терпите, гражданин Истопченко, терпите, это вам не пожертвования разворовывать.

— И почему мы не фашисты? — посетовал Коваленко, доставая из заплечного мешка консервную банку. Заработал перочинный нож, отлетела крышка. — Сгущенное молоко, — объяснил он в ответ на немой вопрос. — У нас с собою было.

— На сладкое потянуло? — удивился Никита.

— Не меня. Вот черт, — растерянно протянул майор. — Оно же жидкое! Оно реально жидкое, коллеги! Как обыкновенное молоко!

— Не может быть, — изумилась Ксюша и сунула нос в банку. — Действительно, какая прелесть. А на вкус?

— На вкус нормально, — почмокав, оценил Коваленко сомнительный продукт. — Но все равно, коллеги, ведь на банке русскими буквами написано: «Сгущенное молоко». Прочитайте, если не верите. Если это сгущенное, то каким оно было при жизни?

— Не переживай, — успокоил его Никита. — Вот закончим с коррупцией в стране, возьмемся за производителей продуктов питания, которые действительно распоясались. Подожди, — опомнился он, — а зачем тебе сгущенка?

— Хотел использовать по назначению — обмазать морду лица. — Коваленко присел на корточки и выплеснул содержимое банки на физиономию батюшки. Тот завыл, белая субстанция потекла по бороде, забилась в ноздри, залепила глаза — какая-то клейкая «сущность» в ней имелась.

— Ну, хорошо, пусть будет так, — согласился Никита. — Лучше бы, конечно, летом — муравьи, мошка, мухи собрались бы на угощение. Но ничего, сойдет для начала, знаю по себе, что какие-то насекомые в этом лесу еще сохранились.

Отец Лаврентий давился бракованной сгущенкой, а Коваленко, входящий в раж (он, видимо, вспомнил сложное дворовое детство), ножом кромсал ему бороду, в шахматном порядке выстригал пряди с макушки, а остальные озадаченно наблюдали, что это такое случилось с человеком?

— Этот урод по трассе несся в прошлом месяце, — объяснил, не отрываясь от работы, Коваленко. — Сбил троих, да так точно, что все трое в коме. Один из пострадавших — одноклассник моей дочери, хороший пацан, я знаю его родителей. Даже дела уголовного не завели мои коллеги…

«Мстители» хмуро помалкивали. Пьяный священник за рулем в современной России — это уже добрая национальная традиция.

— Виски прямые или косые? — спросил майор.

— Ты у кого спрашиваешь? — встрепенулась Ксюша. — Есть клиент, у него и спрашивай.

— Э, ладно, ничего не получается, какой-то стригущий лишай… Никакой из меня мастер. — Коваленко привстал, критически обозрел получившееся произведение искусства. Батюшка стонал, уже не в силах ругаться и умолять. Весь в сгущенке, порезах, клочках собственной растительности — какая-то пародия на перевернутого человека.

— Идея помочиться была гуманнее, — шепнула Ксюша на ухо Никите. — И что дальше, Петро? Совесть пришьем?

— Об исправлении речь не идет, — фыркнул Коваленко. — На фиг надо? Лечить геморрой — уже само по себе геморрой. А вот на предмет оскопить…

— Ну, не знаю, — с сомнением заметила Ксюша. — В человеке все должно быть.

Коваленко засмеялся — ожесточенно, злобно. Затем забрался в заросли крапивы, принялся вырывать голыми руками целые пучки.

— Похоже, намечается лечение травами, — задумчиво изрекла Ксюша. — Во всяком случае это лучше, чем кастрация без анестезии.

Щелкнуло лезвие, послышался надрывный звук вспарываемой ткани — и исподние штаны на отце Лаврентии распались пополам.

— Скажите, батюшка, у вас сегодня еще не было секса? — подбросил угля в топку Никита.

Святой отец завыл так, словно ему клизму не тем концом вставили. И захрипел, забился в судорогах, когда Коваленко принялся остервенело хлестать по голой заднице. Он извивался, как змея, раскачивался, слезы текли ручьем. Дрожала и прогибалась ветка, ставшая отцу Лаврентию Голгофой.

— Достаточно, коллега, — сказал Никита. — Сколько вы его ни порите, а за убийства, воровство и прочие деяния гражданина Истопченко все равно будет мало. Убийство — тоже мало. Идеальный вариант — вечные или по крайней мере продолжительные муки, но где нам взять столько крапивы? А ада он не боится, поскольку имеется серьезное опасение, что в Бога и прочие высшие силы отец Лаврентий не верит. Продолжаем наш репортаж. Следующий участник нашей выездной драмы — Его Преподобие отец Лаврентий, Игнатий Никифорович Истопченко, старший иерей, настоятель Вознесенского собора. Рукоположенный пресвитер, имеющий право совершать таинства крещения и миропомазания, именем Господа прощать грехи раскаявшимся грешникам, проводить святую Евхаристию, а также совершать таинства брака и соборования. Хорошая карьера, скоро наш герой примет священный сан епископа, подчинив себе, таким образом, всю Яровольскую епархию. И вот мы задумываемся — а существует ли хоть один из семи смертных грехов, хоть одна из десяти заповедей, к которым наш герой не имел бы отношения? Мы опустим разговор про «веру в единственного Бога» — в отношении к вам это просто смешно. Умолчим про «создание кумиров» и прочего идолопоклонничества, отвлекающего от веры. Проигнорируем упоминание имя Божьего понапрасну — эта заповедь не игнорируется только теми, кто действительно верит. И в выходные вы работаете — причем исключительно на собственное благополучие. Остановимся на шести последних заповедях, образующих основу Уголовного кодекса. Почитание родителей — это не ваше, ваши родители, Игнатий Никифорович, скончались в полной нищете в глухой деревне в Липецкой области четыре года назад. Умерли в один день. Последние пятнадцать лет вы о них даже не вспоминали, вычеркнули их из собственной жизни. А могли бы поддержать, перевезти в Яроволье — деньжат, поди, хватает. Вы стеснялись своих родителей, святой отец. Папа — алкоголик, мама — матерщинница с искусственным глазом. Родители даже не знали, как высоко вознесла карьера их отпрыска. Вы даже сто рублей на похороны не прислали. А заповедь «Не убий»? Неловко поминать, отец Лаврентий. Вы лично в этом урочище застрелили из ружья не меньше пятнадцати человек, причем временами входили в такой раж, что не могли остановиться. А странная смерть предыдущего настоятеля храма отца Владимира. Ну, не хотелось человеку по истечении «срока годности» покидать высокий пост. Сытный ужин в келье Кондратьевского монастыря, куда он прибыл по делам, оказался последним в его жизни. Его отравили убойной дозой мышьяка. Вы отвели беду подальше, пусть она случится далеко от вас. Но странно — на пузырьке от отравы, которую нашли на задворках монастыря в мусорном баке, обнаружились полустертые отпечатки ваших пальцев. Подмешивали зелье, естественно, не вы, но в руках вы эту ампулу предварительно держали. Ампулу разбили, следователю занесли немного денег… Все удивительно просто, и никакой ответственности, святой отец! Заповедь «Не прелюбодействуй» — а как же замужняя горничная санатория «Заря Яроволья», которую вы изнасиловали в извращенной форме, завязав ей руки? А наутро повторили акт. На мужа надавили, женщине пришлось уволиться. «Не укради»… Прошу меня простить, отец Лаврентий, но эту заповедь можно обсасывать часами. Вы крадете всегда и везде. Вы крали пожертвования на строительство храма в Чесовском районе. Вы присвоили практически всю сумму на возведение часовни в деревне Любавино — денег осталось лишь на забор, который стоит там до сих пор и оброс бурьяном. Вы вымогали деньги с дьякона Климентия — за рукоположение в чин протодьякона. Вы оставили без росписи собор Васильевского прихода — зато четыре миллиона положили в карман. Вы лично брали откат с директора фирмы «Спецавтоматика», выразившего желание оборудовать ценные иконостасы средствами сигнализации. Вы продали за полмиллиона рублей древнюю икону Пресвятой Девы Богородицы заезжим скупщикам, и нынче в храме Александра Невского, настоятель которого зависим от вашей милости, красуется качественная подделка. Сделка выгодная — фальшивка обошлась всего лишь в пятьдесят тысяч. Вы получили крупную взятку от директора цементного завода Евдокимова — за то, что поделились церковной землицей у Волчьего озера, облюбованной им для строительства коттеджа. Вы увели миллион рублей, выделенный из бюджета на ремонт трансформаторной подстанции у Вознесенского храма и прокладку кабелей. Контракт на проведение работ оказался фиктивным. В итоге работы провела за свой счет городская электросетевая компания. Вы получили на руки полтора миллиона рублей от нервного бизнесмена Кончаловского, устроившего пьяный погром у алтаря Вознесенского храма. Вы простили этого человека, он ошибся, оступился, и уже встал на путь исправления. За то какой гнев вы расточали с амвона в адрес тех глупеньких девушек, призвавших Богородицу в песенной форме прогнать какого-то человека. Вы требовали для них едва ли не смертной казни.

Никита отдышался, потрогал носком ботинка притихшее тело. Вроде шевелилось.

— Заповедь «Не лги» — а кто оклеветал протодьякона Димитрия, пытавшегося вывести вас на чистую воду? Он располагал опасной для вас информацией. Подбросили в его дом ребенка, ваши шакалы привезли из приюта сморенного снотворным мальчика, положили в кровать, пока соседка за забором отвлекала священника (она потом призналась в частной беседе), а потом вошел ОМОН. Резонансное дело, РПЦ активно борется с проходимцами в своих рядах… Далее «Не завидуй» — но зачем вы приказали сжечь особняк вашего соседа, удачливого предпринимателя Аверина? За то, что его супруга отказалась с вами спать? Или за то, что его дом, построенный на относительно честные деньги, выглядел круче вашего? Поговорим о смертных грехах, отец Лаврентий? Вы завистливы, как уже сказано, вы не терпите чужого статуса. Вы чрезмерно тщеславны, преувеличивая свои возможности и вступая в противоречия с величием Господа. О том, что ваши возможности весьма ограничены, свидетельствует тот факт, что в данный момент вы висите на дереве. Вы частенько впадаете в гнев, а однажды так отлупили дьячка Онуфрия, что беднягу увезли на «Скорой». А он всего лишь косо поставил свечку. Вы усердны в лености — даже ваша покойная супруга жаловалась, что вам лень вскопать за домом маленькую грядку. Вы алчны и готовы набивать свои карманы до полного абсурда. Зачем вам три дома, несколько квартир (вы их даже не сдаете в аренду) и внедорожник «Хаммер», которым вы ни разу не пользовались, поскольку предпочитаете красоваться перед людьми на убогой «Калине» Волжского автозавода? Эта «Калина» — смех, да и только, отец Лаврентий. Жизнь по принципу «введи нас в искушение, не избавь нас от лукавого»? Вы готовы набивать свое брюхо, пока не треснете. Вы страдаете не просто чревоугодием, а каким-то чревонеистовством. Это касается не только котлет и омаров, а любых соблазнов, дарованных Искусителем. В вас неистощимо желание плотских радостей — вы не брезгуете даже старшеклассницами, одну из которых, дочь работницы храма, приведшую по глупости ребенка на работу, вы поимели прямо в приделе на престоле для богослужений — ну, нашла на вас внезапная страсть при виде юной девы. Плачущей матери вы пригрозили, жертве изнасилования прочли благословение…

— Твою-то мать… — прошептал Коваленко. — Нет, я, конечно, знал, что это полный фуфлыжник.

— То ли еще будет, дружище, — усмехнулся Никита. — Он не зря тусуется в этой компании. На отца Лаврентия у наших героев большие планы. Когда он станет епископом и прижмет к ногтю мелкие епархии и приходы, сосать кровь и осуществлять контроль над паствой станет куда удобнее. Отец Лаврентий — это та еще спецслужба. Держу пари, что в средствах стесняться не будут. Не нами подмечено: когда религия обслуживает политику, рождается инквизиция. Еще один рычаг для контроля населения. А где-то наготове православные дружины, удары по вольнодумцам… Можешь выключать камеру, Ксюша. Потом смонтируем, как надо. Отец Лаврентий, вы слышите меня? — он брезгливо толкнул носком безжизненное туловище. — Мертвым притворяется, гад… Вас сегодня не убьют, отец Лаврентий, можете расслабиться. Но и не отпустят. Будете висеть, пока не придут ваши и не разрежут простыню. И нам плевать, когда это случится. Запись о событиях в урочище на днях появится в Интернете, и ваша личность займет в ней надлежащее место. С вашей карьерой и беззаботным существованием покончено, гражданин Истопченко. Держу пари, вас смоют в канализацию. И это правильно, поскольку факт вашего существования в этом мире глубоко ранит наши чувства и наносит тяжелые моральные страдания…

Самое интересное, что тропинку, по которой злоумышленники проникли в дом, так и не нашли! Трудно обнаружить то, что спрятано под носом. Были навалены груды мусора под фундаментом, какие-то поддоны, листы жести, но на них же не написано, что под ними люк. А тех, кто знал о проходе в подвал, на время охоты из пансионата удалили. Про подземелье, в принципе, вспомнили — туда спустилась группа вооруженных людей. Но заблудилась в лабиринтах троп и перегородок, увязла в мусоре и вернулась, доложив со всей ответственностью, что в подвале все спокойно. А Крейцер и Олейник в эту клоаку предпочли не спускаться. Растекался бледный рассвет. Опухшие гости сбредались в гостиную, кутались в пледы и полушубки. Обрюзгший Василий Иванович проводил раскопки в холодильнике, кляня безмозглых снабженцев и обещая всех уволить. Николай Аверьянович Глобарь начал утро со стаканчика доброго виски и дремал в кресле, обняв его обеими руками.

— Господи правый, я ужасно спала, — пожаловалась распухшая до неузнаваемости Кира Ильинична, забираясь с ногами в кресло и обматываясь пледом. — Сначала этот поп храпел, как ненормальный, стены тряслись, потом мне снились сцены ужаса.

— Вас изнасиловал снежный человек? — приоткрыл глаз Глобарь. — Так это же прекрасно… — и снова задремал.

— Поражаюсь вашему спокойствию, Николай Аверьянович и Василий Иванович, — проворчал всклокоченный сенатор Баркасов. — Неужели мы должны провести в этом аду еще один день?

— А вы расслабьтесь, — посоветовал Глобарь. — Вспомните, как прогуливали пары в институте.

— Я не учился в институте! — отрезал сенатор и густо покраснел. Раскопки были временно прекращены, и губернатор уставился на него с угрюмым недоумением. Согласно документам, хранящимся в отделе кадров областного Законодательного собрания, его председатель обладал дипломом Владивостокского филиала Ленинградского государственного инженерно-экономического университета. Ситуацию исправил хлопок входной двери. Вошел пышущий злобой генерал Олейник — при полной амуниции, с ножом и пистолетом на поясе, с коротким автоматом за спиной. Он угрюмо обозрел присутствующих, кого-то не досчитался, но предпочел не комментировать. Здесь не армия, каждый просыпается, когда ему угодно.

— Доброе утро, генерал? — приоткрыл один глаз Глобарь.

— Не дождетесь, — проворчал Григорий Алексеевич. — Утро хмурое и безрадостное. Две новости, Василий Иванович.

— Думаю, это связано с шабашем, что устроили под утро ваши люди, — немного побледнела Кира Ильинична. — Топали, как слоны, матерились, как грузчики…

— Начните с хорошей, — вздохнул губернатор, окончательно прекращая поиски в холодильнике.

— А кто сказал, что есть хорошая? — фыркнул Олейник. — Новость первая: на дровяном складе бани найдены четверо моих людей. Они, в принципе, живы, но с работы уволены по причине полной потери трудоспособности. Сначала мы потеряли двоих, принялись их искать, в итоге потеряли тех, которые искали…

— Это просто монстр какой-то, — передернул плечами сенатор. — Получается, он не спал, всю ночь ходил вокруг пансионата и отправлял на инвалидность ваших людей. Представляю, что начнется, если этот тип проберется в дом…

— Не проберется, — уверил генерал, удостаивая сенатора не самого ласкового взгляда в своем арсенале. — Новость вторая. Шесть человек, оставшихся в дозоре, получили приказ по-тихому прочесать ночной лес. В связи с головотяпством некоторых работников. — Григорий Алексеевич не стал заострять, — в положенное время с ними не связались. Позднее установили, что связь отсутствует. Дозоры пропали. Десять бойцов с рассветом углубились в лес. Пропавших нашли в шестистах метрах от опушки в западном направлении. Та же картина — охранники зверски избиты. Разговаривать может лишь один. Если верить его словам, они наткнулись на трех посторонних, вступили с ними в схватку, одного убили, а потом на них напал кто-то еще — разбросал и покалечил.

— Мама дорогая… — перепугалась Кира Ильинична и прижала дрожащие руки к груди.

— Имеем уравнение с тремя неизвестными? — крякнул побледневший сенатор.

— Полный бред, господа, — открыл оба глаза Глобарь. — Проникнуть в урочище посторонние не могли. Их лупил один Россохин, который, похоже, уже окончательно озверел. У вашего бойца, Григорий Алексеевич, просто крыша съехала. С такого действительно несложно двинуться.

— Дай-то бог… — как-то странно посмотрел на него Олейник. — Дай-то бог…

— Не понял, — насторожился Глобарь.

— А сами вы что по этому поводу думаете, Григорий Алексеевич? — раздвинул онемевшие губы губернатор. — Возможно ли такое, что полку Россохина прибыло?

— Не думаю, Василий Иванович, — неуверенно помотал головой генерал. — Дорожка здесь одна, проверено. Летательные аппараты десант не сбрасывал. Как показывает практика, Россохин способен справиться и с шестью. Вот только… впечатления свихнувшегося этот парень не производит.

— Сколько людей у вас осталось, Григорий Алексеевич? — поинтересовался губернатор.

— В строю — тридцать три, — ответил генерал.

— Да, блин, это целая армия! — взвизгнул Баркасов. — Чем вы занимаетесь, генерал? Будьте добры обеспечить нашу безопасность, если уж не хотите нас отсюда выпускать!

— Вы не в безопасности, Владимир Митрофанович? — ощерился Олейник. — Перестаньте ныть и визжать, без вас тошно! Сидите тут в тепле и покое, никто вас не трогает… — он снова пересчитал собравшихся. — Где эти?

— А вы догадайтесь, — хохотнул Глобарь. — Отец Лаврентий провел бессонную ночь в думах о Боге, а под утро закемарил. А этот гребаный сити-менеджер. Откуда я знаю, где ваш гребаный сити-менеджер? Любит поспать, сходите, постучите.

— Да пошли они, — проворчал Олейник.

— Можете бомжей вооружить, — хитро подмигнул ему Глобарь. — Наверняка они уже очнулись и требуют водки.

— Дайте им водки, Григорий Алексеевич, — мрачно пробубнил губернатор, глядя на своего заместителя по «полицейской части». — Не разоритесь. Пусть нажрутся и дрыхнут дальше. Ни в коем случае не убивать! Мало ли что.

Установилось тоскливое молчание.

— И сделайте, наконец, хоть что-нибудь! — треснул кулаком по холодильнику губернатор. — Не заставляйте меня вызывать подкрепление из города!

К девяти утра прекратился дождь, солнышко растолкало тучи. Стонал и изливался кровью импровизированный лазарет в сарае позади конюшни. Обнаружив, что полку пострадавших прибыло, доктор Таманцев чуть не впал в кому. Он обливался горючими слезами, умолял Господа простить его за все прегрешения. Перевязочных средств не хватало, врачевать многочисленные переломы было нечем. Люди лежали на полу, плотными рядами. Кто-то матерился, кто-то метался в беспамятстве. Вход пошло постельное белье, в сарай стаскивали все имеющиеся на складе одеяла, медикаменты. «Какого хрена мы тут шифруемся? — мрачно думал генерал, смотря на эту израненную и переломанную толпу. — Даже если ликвидируем Россохина, придется объяснять, откуда взялись все эти раненые… Ладно, что-нибудь придумаем».

Генерал не вытерпел и отдал приказ охране — разбудить и доставить в гостиную Коровина и отца Лаврентия. Им что тут, южный курорт?! Тут и началась вакханалия! Ни тот, ни другой на стук не отзывались. «Ломайте чертову дверь!» — прорычал Григорий Алексеевич, почувствовав неприятную дрожь в теле. Но дверь открылась, едва лишь по ней ударили. Взорам изумленной публики предстал совершенно измученный, белый, как лист бумаги, Сергей Дмитриевич Коровин, сидящий на шкафу под потолком. Он провел в неловкой позе, боясь пошевелиться, около шести часов. У него онемели и отнимались ягодицы. Но он держался из последних сил, на голом нерве. Когда ворвались люди, он уже терял связующие нити с миром, видения прыгали перед глазами. Ситуацию усугубил неловкий охранник — причем не посторонний, а телохранитель самого Коровина — он возмущенно заголосил, бросился снимать со шкафа сити-менеджера. Тот что-то мычал, умолял глазами. Сообразили поздно — когда под весом дополнительного тела затрещала подлая конструкция, и случилось то, о чем предупреждал Никита. Ножки шкафа подломились, бедняга повалился вперед, ободрав задницу, телохранитель не удержал — и человек-личинка, связанный вдоль и поперек, забился в нескольких сантиметрах от пола. Он задыхался в удавке, глаза выдавливались из орбит, а толпа, представленная тугодумающими персонами, хлопала глазами. Кто-то догадался подхватить висельника, приподняли за ноги. Подтащили стул, перерезали сетевой шнур. Сергей Дмитриевич выжил, но вследствие недостатка кислорода в голове, неимоверного напряжения, потрясения минувшей ночи, сего психикой произошли досадные изменения. Он не мог ничего рассказать, сколько ни просили, созерцал пространство водянистым взором и не реагировал на внешние раздражители. Его хотели оставить в комнате, потом сообразили, что в этом случае требуется нянька по уходу, а каждый штык на счету. «В лазарет его, пусть Таманцев осваивает профессию психиатра!» — приказал генерал, и клевреты потащили бесчувственное тело с глаз долой.

Истерика вспыхнула практически сразу — выходит, злоумышленник (не будем называть его имени) все же проник в дом. Ион действительно не один! Не по силам одному, пусть даже злому и способному, проделать такое! Кто его сообщники?! Кто на него работает?! Кира Ильинична, окружившая себя оробевшими телохранителями, орала громче всех, мол, что в этой клоаке она и часа не задержится, она уезжает! Ей вторил сенатор — с него тоже довольно! «Никто не уедет! — хватаясь за пистолет, кричал Олейник. — А если будут попытки, я своими руками пристрелю крыс, бегущих с корабля!» Неужели эти умственные калеки не понимают, что именно здесь и сейчас решается их судьба? Вылезет наружу информация — и тогда беги, не беги — концовка предсказуема, вся компания — отнюдь не в лучах славы!

Отца Лаврентия хватился Крейцер. На стук батюшка не отзывался, взломали дверь, извлекли из-под кровати бесчувственного дьякона, привели его в чувство ушатом холодной воды. «Нападающих было трое… — мямлил Никодим, погружаясь в очередной обморок. — Их точно было трое». Он поведал, что оказывал достойное сопротивление, сдержал, насколько мог, вражеский натиск, но силы были неравны, и он понятия не имеет, куда утащили батюшку и как злоумышленникам это удалось. Сомнительно, что у дьякона в момент «сопротивления» троилось в глазах. Безумцем он не выглядел, упрямо твердил про «трех ночных демонов», и выходило, что задачка с тремя неизвестными — никакой не абсурд!

В доме священника не было. «Задерживается прибытием! — надрывно гоготал хорошо поддавший Глобарь. — Где положишь, там и потеряешь!» «Измена! — билось в голове у генерала. — Подлая измена! Кто-то запустил злоумышленников в дом, да еще и ассистировал им!» Нехватка личного состава уже ощущалась. Основной упор генерал приказал делать на охрану ворот, чтобы не ушли ни свои, ни чужие. Туда поставили шесть лбов, непрерывно следящих друг за другом и окружающим пространством. Им было приказано стрелять на поражение, кто бы ни приблизился. Дюжина наиболее подготовленных бойцов прочесывала близлежащие окрестности, соблюдая меры предосторожности. Солнышко уже пригревало, когда прогремел клич: на северной стороне закрытой зоны метрах в пятидесяти от опушки замечен подвешенный за ноги человек. Охранники рассыпались цепью, окопались. Прибыл генерал Олейник со стратегическим резервом в десять человек. Покинули лесничество подавленные гости — губернатор Морозов, Глобарь, Кира Ильинична, председатель Заксобрания — им тоже стало интересно. Страшно, но интересно. Они теснились кучкой на пустыре, их прикрывали несколько телохранителей. А бойцы в авангарде уже подползали к подвешенному за ноги человеку. Он не подавал признаков жизни. Это определенно был отец Лаврентий, но признали его не сразу. Физиономия распухла от укусов насекомых, волосы частично выстрижены, залиты какой-то клейкой массой, штаны разорваны, обнажились пикантные части тела в рубцах и волдырях (в которых, собственно, не было ничего пикантного). Когда бойцы подкрались поближе, выяснилось, что человек жив — он конвульсивно подрагивал, тоненько стонал. Часть автоматчиков осталась прикрывать, остальные встали, двинулись перебежками. Перерезали простыню, но подхватили тело неловко — хрустнула лучевая кость в предплечье, едва не сломалась шея. Глаза у батюшки были открыты, но он не реагировал на меняющуюся обстановку. «Еще одна находка для психиатра», — со злостью подумал Олейник, когда двое бойцов протащили мимо него тело.

— К Таманцеву его, — процедил им в спину Григорий Алексеевич. — А будет возмущаться — пристрелить!

— Кого пристрелить, товарищ генерал-майор? — повернул к нему бледную физиономию не самый сообразительный боец.

— Всех! — взвился Григорий Алексеевич. — И сам застрелись, башка сонная!

Цепочка людей, оставшаяся в лесу, отползала, ломая строй.

— Куда собрались? — поднимаясь на корточки, прокричал Олейник. — Всем встать, и вперед — зачистить местность!

Охранники неохотно поднимались, передергивали затворы. Лес на этом участке был разреженным — до вороха лещины на севере было метров сорок. И только тронулись прочесывать местность, как из орешника разразилась яростная автоматная стрельба. Стреляли, похоже, двое — плотно, не жалея патронов. Подобных откровений ожидали меньше всего. Тому, кто вырвался вперед — небритому, злому, смешками под глазами — перебило оба колена, он повалился в гущу прелой листвы. Завертелся коллега справа — схлопотал несколько пуль в бедро. Тот, что слева, в страхе бросился назад, идеально подставив заднее место — его и рвали жгучие комочки свинца. Кто-то выл, хватаясь за плечо, кто-то рухнул на колено и явно тупил, таращась на фонтан крови, бьющий из предплечья. Завизжал, завертелся каруселью, когда очередные девять граммов пропороли внутреннюю часть бедра, едва не отхватив мужское достоинство…

В считаные секунды воцарился ад. Народ орал в исступлении. Меткость невидимых стрелков поражала. Уцелевшие зарывались в мокрую листву, отползали. Лишь немногие открыли ответный огонь, но стреляли беспорядочно, расточая боеприпас. Громко возмущался генерал Олейник на опушке. При первых же звуках стрельбы он повалился в канаву и расцарапал лицо, напоровшись на сучковатую ветку. Орали и ползали по траве высокие гости на другой стороне пустыря. Телохранители их прикрывали, но как-то без энтузиазма. Бежали от пансионата оставшиеся там охранники. Но тоже не проявляли прыти, надеялись, что вакханалия закончится, пока они добегут. Стрельба из орешника оборвалась так же внезапно, как началась.

— Вперед! — ревел и плевался землей Григорий Алексеевич. — Вперед, трусы! Порвать их!

Вставали и бежали к лесу те, что прибыли с ним на опушку. Поднимали головы охранники в лесу — счастливчики, избежавшие ранений. Встали злые, пристыженные, открыли ураганный огонь по лещине. И вот уже толпа — орущая, нервная — забрасывая лес свинцом, устремилась на штурм. Люди топтали кусты, обстреливали пространство вокруг себя. Едва своих не постреляли, вовремя опомнились. Бросились дальше, надеясь настичь негодяев, но те уже ушли. Люди метались между деревьями, перекликаясь исключительно матом. Остались две вмятины на косогоре и кучки стреляных гильз — здесь лежали таинственные автоматчики, нанесшие непоправимый урон и без того поредевшему воинству. Григорий Алексеевич пришел в себя, включил здравый смысл: преследовать преступников — значит нести дополнительные потери, распылять силы, а теперь уже буквально каждый человек на счету. Здравая мысль ударила в темечко: все сюда сбежались, дом уже несколько минут стоит без защиты!

— Все ко мне! — взревел он. — Забрать раненых, отходить к дому!

Прореженная кучка «высоких гостей» уже неслась к пансионату под прикрытием телохранителей. Впереди своих подчиненных, подбрасывая ноги, мчался губернатор Морозов. Ему на пятки наступал Глобарь, сообразивший, что дело принимает скверный оборот. Орала и заламывала руки Кира Ильинична. Ее тащило куда-то вбок, она ударилась плечом о генеральский джип, и тот заверещал, как будто она ЕМУ, а не себе сделала больно. Последним ковылял сенатор Баркасов, который был уже совершенно не в спортивной форме, хватающийся за сердце. Потери были ужасны. Часть бойцов осталась в оцеплении, остальные вытаскивали из леса раненых. Они кричали, корчились от боли. Все живы. Но какие из них теперь вояки — кровь рекой, перебитые конечности, простреленные плечи, ягодицы. Восемь человек в одночасье выбыли из строя. Григорий Алексеевич выл от злости, голова распухала, и приходилось проявлять титанические усилия, чтобы держать себя в руках.

Автоматчики пятились, прикрывая носильщиков. Но из леса уже не стреляли, представление закончилось. Григорий Алексеевич уходил последним, не оглядываясь, в полный рост. Он не был законченным трусом. А еще он был неглуп, понимал, что стрелять в него «мстителям» совершенно нет резона…

Здание оцепили по периметру, осмотрели все комнаты. Охрана снаружи баррикадировалась чем могла — подтаскивала ржавые бочки, наспех возводила брустверы из камней и обломков кирпича. Пансионат превращался в осажденную крепость. Хлопнула дверь, Григорий Алексеевич вздрогнул и оторвался от окна. В гостиную, не обращая внимания на присутствующих, вперился доктор Таманцев — бледный, как моль, всклокоченный, в перекошенных очках, в окровавленном грязно-белом халате, наброшенном поверх куртки. Вылитая находка для психиатра. Доктор никого не замечал, плевать, кто тут сидит — хоть сам президент! Его глаза смотрели в точку, координация движений хромала. Не хватало топора в руке, с которого бы стекала кровь. Все присутствующие невольно затаили дыхание, напряглись. Доктор доковылял до бара, забрался в него, забрал две литровые бутыли с виски и потащился обратно, по-прежнему ни на кого не глядя.

— Надеюсь, это нужно для того, чтобы протирать раны, Павел Евгеньевич? — сглотнув, поинтересовался генерал.

— Душу протирать, Григорий Алексеевич, душу… — еле слышно отозвался хирург. — А если что останется, то можно и раны.

Хлопнула дверь, люди погрузились в оцепенение.

— Кстати, в этом есть некий сакральный смысл… — прозрел будто помятый Глобарь и принялся выбираться из кресла, не спуская глаз с бара.

— Хватит бухать! — прорычал Григорий Алексеевич, и тот застыл, недоуменно заморгал. Немного подумал и опустился обратно.

— Ну, в туалет-то, надеюсь, можно? — слабым голосом простонал сенатор Баркасов. Он поднялся с кушетки, весь какой-то потемневший, подавленный, потащился, волоча ноги, к дальней двери. Его проводили хмурыми взглядами.

— Это просто клиническое безумие… — вяло шептала Кира Ильинична, прикрывая пледом свои выступающие части. Она уже не выглядела такой привлекательной, как вчера. Лицо осунулось, затянулось морщинами, землистыми пятнами, глаза ввалились в черепную коробку. — Господа, я больше не могу… Не будьте же зверьми, господа, дайте уехать — ну, пожалуйста… Ведь меня чуть не убили, я слышала, как рядом пролетела пуля.

— Прекращайте ныть, Кира Ильинична, — поморщился Олейник. — Можно подумать, вы одна тут исполнена душевными страданиями. Всем сейчас нелегко. Но я настаиваю — пока существует хоть малейшая надежда отвести от нас беду, никто из лесничества не уедет. Мы не знаем, чем вы будете заниматься в городе, когда туда попадете.

— Кстати, логично, — поддержал Глобарь. — Вы хитрая лисица, Кира Ильинична. В стремлении обезопасить себя вы можете вылить на остальных участников драмы ведра компромата. Или договориться со Следственным комитетом, сунув ему на лапу, и разоблачать будут всех, кроме вас, поскольку мы злодеи, а вы — белая и пушистая, по наивности попавшая в плохую компанию.

— Как вам не стыдно, Николай Аверьянович? — взвизгнула женщина. — Как вы можете обо мне такое подумать? Я порядочная дама! — она стала покрываться пунцовыми пятнами поверх землистых.

— Любой из здесь присутствующих сдаст других, лишь бы самому выбраться без подмоченной репутации и уголовного дела в кармане, — отмахнулся Глобарь.

— Николай Аверьянович, вы, по-моему, перебарщиваете, — поднял отяжелевшую голову Василий Иванович и смерил Глобаря брезгливым взглядом.

— Могу заткнуться, — пожал плечами Николай Аверьянович. — Но кто меня убедит, что я неправ?

— Хватит! — треснул кулаком по подлокотнику губернатор. — Мы можем говорить конструктивно?

— Пипец пришел, боярин… — пискнул Глобарь и замолчал.

— Стою перед соблазном треснуть вас по лбу, — проворчал генерал. — Могу не устоять. Да, мы будем говорить конструктивно, Василий Иванович. И заткните глотку этому шуту. Время подвести промежуточные итоги. Мы здесь находимся уже сутки. Потеряли половину личного состава, трясемся, как последние ничтожества. Придется объяснять причину физического и психического состояния Сергея Дмитриевича и отца Лаврентия. Ну, ладно, сейчас не до этого… — Григорий Алексеевич подался вперед, хищно оглядел аудиторию. — Имеются вопросы, господа? Если раньше диверсии организовывал исключительно Россохин, то теперь ситуация поменялась. Врагов, возможно, трое. Не исключаю, что одна из них — Левторович, слухи о смерти которой оказались преувеличены. Кто третий, неизвестно, но не секрет, что в городе у преступников оставались сообщники — по крайней мере один. Не исключаю также, — он повысил голос, — что, истязая наших партнеров, они использовали видеокамеру — это, собственно, их фирменная штучка. Глумление, издевательство, предъявление так называемых обвинений — и все это в обозримом будущем может быть выложено в Интернете.

Смертельно побледнел Василий Иванович, ему становилось трудно дышать.

— И совсем уж плохая новость, — добивал генерал. — Пройти через ворота сообщники к Россохину не могли. Наличие предателя допускаю, но это не могут быть ВСЕ. Значит, существует тайная тропа, о которой мы не знаем, а они знают. Это может быть замаскированный проход через скалы или, скажем, подземная нора. Искать ее бессмысленно — потеря времени и людей. Выходит, злоумышленники теперь в любое время могут покинуть урочище и в любое же время сюда вернуться. То есть теоретически они могут отправить гонца с камерой или с картой памяти в город.

— Не могут… — убитым голосом прошептала Кира Ильинична. — Вернее, теоретически-то могут. Но им ведь, наверное, нужны… все мы?

— Вы сохранили способность трезво мыслить, это радует, Кира Ильинична, — усмехнулся Олейник. — Действительно, очень важно знать психологию противника. Они не уйдут, пока не разберутся со всеми нами. Половина успеха — не по их части. И они прекрасно знают, что мы не выпускаем никого из урочища, что тоже им на руку.

— Так выпустите! — взвизгнула Кира Ильинична.

— Да не орите, припадочная наша, — скривился генерал. — Еще одна причина, почему они не пошлют гонца в город — их останется тогда слишком мало. А двадцать пять людей в нашем подчинении, способных держать оружие, это, что ни говори, сила. Она способна задавить если не умением, то массой. Господа… — в тоне генерала прорезались зловещие нотки, — мы с вами умные люди, мы хитры, изобретательны, изворотливы. Где наши немеркнущие иезуитские способности? Почему мы не можем разбить врага его же оружием — хитростью и коварством? Доколе мы будем трястись и валить обвинения друг на друга? Сидим тут, словно дембеля — все умеем, но ничего не делаем. А нужно лишь немного подумать!

— У вас есть план? — напрягся губернатор.

— Черновой, — кивнул генерал. — Бежать отсюда бессмысленно, плохо, что Кира Ильинична это не понимает. Сбежать мы можем элементарно, сели на машины — и по газам. Но что тогда будут делать злоумышленники? Обозлятся, что не дали им закончить работу, плюнут на все, выберутся окольными путями к цивилизации, и что-то мне подсказывает, что мы не сможем им помешать, обнародуют материалы, что у них уже имеются. А это полный крах для нас. Вернее, это полный крах для Коровина и отца Лаврентия, а для нас это лишь начало краха… Поэтому, как ни парадоксально звучит, наше присутствие здесь — надежда на безопасность в дальнейшем.

— Мы не бестолковые, Григорий Алексеевич, — нетерпеливо поморщился Глобарь. — Предлагаете-то вы что?

— Допускаю, что снаружи кто-то из злоумышленников уже контролирует дорогу. Не уверен, но допускаю. Нам это сыграет только на руку. Сбежать мы не можем, но почему бы не создать иллюзию бегства? В охране есть один парень по фамилии Некрасов, он моложе Василия Ивановича, но по комплекции — вылитый он. И даже лицом чем-то похож. Не напрягайтесь, Василий Иванович, вам никто не предлагает рисковать жизнью — разве что поделиться одеждой. Мы незаметно выводим наружу небольшой отряд, рассредоточиваем в лесу. Основные силы прочесывают урочище, палят во все стороны, демонстративно отвлекая внимание. Ублюдки насторожатся. А в это время губернатор с двумя телохранителями под шумок пытается улизнуть из урочища. Можно на машине, но лучше пешком. Держу пари, они заметят, их это возмутит, они помчатся в погоню. И в лесу вне урочища мы их накроем.

— М-м… — скептически замычал Глобарь. — А если не заметят?

— Придумайте что-нибудь лучше, — отрезал Олейник.

— Кстати, где сенатор? — вздрогнула Кира Ильинична. И все уставились на нее с нескрываемым раздражением. Потом действительно поняли — в компании зияет дыра, сенатора что-то долго нет.

— Вроде в сортир побежал, — нахмурился губернатор.

— Но только не по-большому, — фыркнул Глобарь. — Сутки уже толком не жрамши. Так, на унитаз помочиться пошел…

Григорий Алексеевич почувствовал подлый холодок ниже лопаток. Владимир Митрофанович отсутствовал уже больше десяти минут. Возможно, данная компания ему опротивела, и он посчитал ниже своего достоинства в ней находиться. Генерал поднялся, кожу на скулах свело. Он прекрасно помнил, что дом какое-то время находился без охраны. А стрелявших было двое… Нет, не может быть! Григорий Алексеевич резко встал с кресла, обнажив пистолет. Испуганно ойкнула Кира Ильинична. Широким шагом он пересек гостиную, выбрался в холл, где находилась лестница на второй этаж, дверь в бильярдную и в санузлы. Он взвел курок, включил свет в холле, принялся поочередно распахивать все двери. Сортиры были пустыми. Но этот тип мог убраться к себе в комнату. Григорий Алексеевич скачками понесся наверх, выпрыгнул в коридор. Икнул охранник, курсирующий по проходу. «Что он тут делает, бездельник хренов?! — пронеслось в голове генерала. — Боже, ты же сам его сюда поставил!» Он ворвался в один из коридоров, отходящих от центрального пятачка, пнул по двери. В комнате Владимира Митрофановича тоже не было. А также под кроватью, в душевой, за шторами. Он кипел от негодования и подлого страха. Рванул шпингалет, распахнул оконную раму — и чуть решетку не разбил лбом.

— Крейцер, мать твою, тревога!!!

Никита выключил этого типа с двух ударов — он выполз из подвала, затаился в темноте под лестницей. А тот даже не успел войти в сортир. Получил дверью по лбу, коленом под копчик, Никита схватил под мышки обмякшую тушу и поволок добычу в свою нору под лестницей. Пришлось попотеть, отец Лаврентий был полегче. Рассчитывать на помощь товарищей не приходилось, он прибыл сюда один, пока сообщники чинили вакханалию в лесу, отвлекая внимание охраны и сокращая ее поголовье. Пробраться в дом проторенной дорожкой оказалось несложно — когда разразилась пальба на северной стороне, всех караульных как ветром сдуло. Туша сенатора оказалась мясистой. Мало того, что каланча коломенская, так еще и не худышка! Он втащил его в подвал, бросил с лестницы и отдышался. С натягом прикрыл дверь, потом схватил сенатора за шиворот и поволок по лабиринтам сквозных помещений, памятуя об «уютном» каменном мешке в нескольких шагах от лестницы на волю…

Когда Баркасов пришел в себя, то обнаружил, что распят на массивной оконной раме, под углом приставленной к стене. Конечности на растопырку — не человек, а звезда. Руки и лодыжки прикручены к раме кусками проволоки. Яркий свет от закрепленного фонаря бил в лицо, невозможно смотреть, глаза слезились. Он задергался, хотел закричать, но что-то перекрыло свет, удар поддых — и дыхание перехватило, слезы брызнули из глаз. Подлый страх смял душонку.

— Спокойно, подсудимый, спокойно, — вкрадчиво вымолвил истязатель. — Раз уж попались, будьте добры терпеть. Но вы не волнуйтесь, у нас сегодня мало времени, мы скоро закончим.

И Владимир Митрофанович с изумлением почувствовал, как проволоку, притянувшую к раме левое запястье, начинают раскручивать.

— Да, пожалуйста, спасибо, освободите меня… — зашептал он. — Я все понял, я благоразумный человек… Я уже достаточно натерпелся, вы правильно делаете, от меня не будет проблем.

Звякнула проволока, упавшая на пол. Он облегченно вздохнул. Но руку по-прежнему что-то держало. И вдруг между пальцами стиснутого кулака протиснулось что-то острое, уперлось в ладонь. Было неприятно, но не больно. Поначалу он не понял. И тут злоумышленник мощным ударом ржавого молотка по гвоздю «сотке» прибил его руку к оконной раме. И почти одновременно зажал жертве рот. Чувствительный к любому виду боли, Владимир Митрофанович задыхался, тряс головой, извивался, как червь, но от этого становилось еще больнее. Это была невыносимая пытка!

— Будете кричать — перережу горло, — ласково предупредил злоумышленник, отнимая руку ото рта. И тут же принялся раскручивать проволоку на второй руке.

— Пожалуйста, не делайте этого… — доносился до Баркасова сквозь свист картечи в голове собственный умоляющий хрип. — Ну, пожалуйста, я все осознал… Помоги… — злоумышленник ударил его подушечкой ладони снизу вверх по челюсти. Сомкнулись зубы со щелчком, и Владимир Митрофанович сильно прикусил себе язык. Боль пронзила такая, словно нож вонзили в глотку. И снова впился гвоздь в ладонь — мощный удар по шляпке. Владимира Митрофановича будто подбросило вверх вместе с рамой. Он не потерял сознание, но лучше бы это сделал. Баркасов смутно помнил, как ему заклеили рот, потом злоумышленник нагнулся, открутил проволоку с правой ноги. Третий гвоздь оказался мощнее, да и кость на ноге была крепче — от каждого удара сенатора трясло, рвота текла изо рта. Когда мучитель взялся за последнюю ногу, он думал, что не выживет. Но выжил — он очень любил жизнь, настолько любил, что не представлял этот мир без себя! Какая, право, чушь — мир без сенатора Баркасова…

Сознание отступало. Но присутствие подсудимого для оглашения материалов дела и не требовалось. Работала видеокамера, установленная на ржавом верстаке. Боль в разбитых конечностях из острой превращалась в тупую. Голова распятого безвольно висела. Он плохо понимал, о чем тут говорят.

— Нет, Владимир Митрофанович, я не ирод, как вы подумали, не изувер какой-нибудь, — приглушенно вещал преступник. — Потерпите еще немного, и ваши мышцы придут в тонус. Впрочем, вру, не придут. Любите стрелять по людям, Владимир Митрофанович? Сколько вы уже настреляли ни в чем не повинных людей на этих азартных мероприятиях? А ведь мальчик-инвалид без руки, чью душу вы загубили на предпоследней охоте, тоже умолял вас не стрелять, не делать ему больно. Но вы отстрелили ему сначала руку, потом поочередно ноги, а когда он потерял сознание от потери крови, убили выстрелом в голову. Потом вы стали сомневаться, пристрелено ли ружье, заставили охрану привязать к дереву пойманного в лесу заключенного Багатинской колонии и стали целиться ему в лоб. Ружье оказалось прекрасно пристрелено, вы зря грешили на своих денщиков. Бог — он все видит, Владимир Митрофанович. И все возвращает сторицей. Кстати, я забыл представить нашим зрителям следующего гостя в нашей студии — Баркасов Владимир Митрофанович, председатель Законодательного собрания Яровольской области, депутат нескольких созывов, активный законотворец и примерный семьянин. Можно не хлопать. Ваша деловая активность поражает, Владимир Митрофанович. Область рукоплещет принимаемым вашим парламентом законам. Лично меня умилили принятые после недельных прений поправки в областной Закон «О налогах и особенностях налогообложения отдельных категорий налогоплательщиков в Яровольской области». Потрясающе, теперь ветераны боевых действий и многодетные семьи освобождаются от уплаты транспортного налога на автомобили мощностью до 150 лошадиных сил. Замечательно. Хоть кому-то пусть на тысячу рублей, но станет легче. Вот только жалко, что в связи с нехваткой средств в областном бюджете закон до лучших времен положили под сукно, и в ближайшие годы ветераны и многодетные семьи как платили, так и будут платить. В бюджете не хватает средств, Владимир Митрофанович? Вы с коллегами уже все украли? Ах, да, пришла осенняя пора, время, как говорится, пилить бюджет. Тем дай, этим дай, про себя не забудь, да чтобы еще и на нужды области хоть что-то осталось. Не секрет, Владимир Митрофанович, что из областного бюджета, который утверждает ваше Заксобрание, уже несколько лет целенаправленно вымываются деньги. И вы — в роли почетного тасовщика колоды. Не хотелось бы вас критиковать, но вы кладете в свои защечные мешки гораздо больше, чем можете проглотить. На социальные нужды денег просто не остается. Программа поддержки учителей остается мыльным пузырем. Фактически за последние полгода их реальная зарплата даже снизилась. Пенсии выплачиваются с задержкой — побойтесь бога, Владимир Митрофанович, мы же не в девяностые живем. Что вы там затеяли с председателем областного пенсионного фонда и «Первого благотворительного»? Игра в шесть жуликоватых рук? Да, мы понимаем, Владимир Митрофанович, что благотворительность в России — всего лишь небольшой налог на большое воровство, но зачем же пенсионеров обижать? Прокручивали бы какие-нибудь другие деньги… Вероятно, вам уже без разницы, откуда они берутся? Вокруг вас, как на даче — бабки, капуста, зелень. И портят человека не деньги, а время, верно? Ведь с каждым прожитым годом у вас остается все меньше времени, а столько еще хочется сделать. Что вы не поделили с господином Ситниковым — председателем комитета по бюджетной, финансово-экономической политике и собственности? Да так не поделили, что господин Ситников выпал сгоряча из окна на седьмом этаже здания областного парламента и разбился вдребезги? Вор у вора пилу украл? И что за разговор у вас там был с депутатом четвертого созыва неким Мурашкиным, о том, что этот тип вас уже достал, и надо бы все сделать тихо? Ничего себе тихо — господин Ситников орал во время падения так, словно его столкнули, свалился на крышу дорогого «БМВ» — прямо как в боевике категории «В», верещала сигнализация, в страхе разбегались люди…

Распятый слабел, кровь стекала с изувеченных конечностей. А мучитель продолжал вещать — явно на камеру. Рассказал о взятке министру экономики Южной Саксонии, едва не перекрывшему ручеек инвестиций в область — «ради способствования взаимопониманию и экономического сотрудничества». Ведь эти инвестиции (особенно в сфере продуктового рынка) — такая кормушка! Об убийстве неуправляемого руководителя профкома крупнейшего в регионе завода сельхозтехники — мужчину застрелили в лифте, когда он возвращался со слета профсоюзных работников, где был награжден медалью «За вклад в развитие области». А наутро в дом к безутешной вдове ввалились сотрудники экономического отдела и изъяли компьютер, в котором убиенный хранил компрометирующие Владимира Митрофановича материалы. Об участии, проявленном господином Баркасовым к судьбе собственного шофера, сбившего по пьяни целую семью и даже не возникшего в сводках ГИБДД. О членстве в преступном клане, контролирующем всю политическую и экономическую жизнь региона, о заказных убийствах, о миллиардных взятках и откатах, о зажиме любых попыток покритиковать областное начальство, и о судьбе тех, кто все же решился…

— Об этом можно и не говорить, Владимир Митрофанович, — завершил недолгую речь мучитель, — поскольку нет тяжелее греха, чем убийство беззащитных, осуществляемое с целью получения удовольствия. Но широкая аудитория должна иметь полное представление о вашей многогранной личности, в которой нет ни крохи положительного. Подумаешь, подделка подписей муниципальных депутатов, необходимых для регистрации на выборах — на фоне массовых убийств это даже не преступление. Хотите новость из недалекого будущего, Владимир Митрофанович? Вы станете инвалидом, вам будет трудно ходить, управлять руками. Гвозди ржавые, не исключаю заражение крови. Ивы уже не сможете никого убить — даже на зоне, куда вскоре переедете до конца вашей поганой жизни. Или думаете, инвалидов не пускают на зону? А засим мы с вами распрощаемся. Уже слышна тяжелая поступь людей, которые вас ищут…

Дом обшарили, простучали стены, проверили сохранность окон. И только после этого Олейник прозрел, что стоит проверить подвал. На этот раз подземное пространство осматривали тщательно, усиленным личным составом. И нашли! Злоумышленник к этому времени уже сбежал через люк и был далеко. «Немедленно заварить эту хрень!!!» — надрывался Олейник. Взорам потрясенных автоматчиков предстал распятый на оконной раме страдалец, потерявший много крови. В Библии о таком точно не напишут. Владимир Митрофанович был немногословен (мягко говоря), лишь когда из него гвоздодером стали вытаскивать гвозди, он что-то взбрыкнул и лишился чувств. Его извлекли из подвала — так уж вышло, что ногами вперед. Визжала, обливаясь слезами, Кира Ильинична, окаменел, наливаясь кровью, губернатор Василий Иванович. Поскучнел Глобарь, удалился в гостиную и выпил сногсшибательную дозу добротного ржаного виски. Доктор Таманцев, когда к нему в сарай доставили очередной кусок мяса, также был под градусом и встретил прибавление в «семействе» зловещим нервным хохотом…

Никто и не заметил в этой свистопляске, как Кира Ильинична, вытерев слезы, внезапно обрела суровый лик, выбралась на улицу и заговорщицки кивнула двум своим телохранителям. Те мялись у машины с расстроенными лицами. Эти парни были ей верны. Пятнадцать процентов их дохода составляло государственное жалованье, остальное платила Кира Ильинична из собственного кармана. Не сказать, что они отдали бы за нее свои жизни, но отдельные части тела — возможно. После этого она удалилась за угол, абодигарды, покосившись по сторонам, потянулись следом. Неизвестно, о чем шла речь в кулуарах, но через несколько минут телохранители вышли слегка побледневшие и отправились к воротам за скалами. Данный маневр остался незамеченным. Как, впрочем, и маневр Киры Ильиничны — она покопалась к сумочке, зажала в кулачке ключи от «Фольксвагена» и вальсирующей походкой стала смещаться к парковке. Постояв у машины, она подождала, пока пробегут по своим делам несколько взволнованных мужчин в камуфляже, потом сняла машину с сигнализации и забралась в салон. Перекрестившись, включила зажигание, посмотрела на часы. С момента отправки парней прошло пять минут. Пора! Она бесшумно вывела здоровый джип с парковки, но тут из дома кто-то вышел, закричал. И Кира Ильинична с перепуга утопила газ! Машина пошла юзом, зацепила внедорожник губернатора. Но справилась с управлением. Даже когда за спиной загремели выстрелы, она нашла в себе мужество продолжать движение. В кого стреляют, идиоты, в своих стреляют! От волнения она забыла пристегнуть ремень безопасности, зубы выбивали степ, тряслись руки. Машина выехала с парковки и понеслась по дороге. До поворота за скалой каких-то полтораста метров. Она от усердия закусила губу. Хорошо, вспомнила, что перед поворотом лучше сбавить скорость. Резко выжала тормоз — и тут автоматные очереди затрещали уже впереди. Страх разрывал на части, но Кира Ильинична работала на автопилоте. Она свернула за скалу, ушла от столкновения с массивным выступом, выровняла курс, поддала газу. Отлично, молодцы парни! Она торжествующе завопила. Ее телохранители подошли к охране ворот. А те остерегались лишь незнакомцев. Наставили автоматы, разоружили, один держал угрюмых мужиков под прицелом, другой открывал ворота. Кира Ильинична даже скорость не сбавляла. Победно вереща, она промчалась через КПП — парни, щедрая премия вам уже выписывается! А те, едва проехала хозяйка, сменили гнев на милость, положили автоматы на землю и виновато уставились на коллег — дескать, служба, приказы хозяев не обсуждаются. Охрана ворот поменяла трагические мины на суровые и хмуро уставилась на этих двоих. Не убивать же их из-за какой-то бабы? Впрочем, почему бы немного не вздуть?

А громоздкий джип с Кирой Ильиничной протарахтел по колдобистой грунтовке и вынесся к мостику через Барнаш. Берега реки заросли тальником, на южном берегу громоздился черный ельник, его прорезала размытая дождями дорога. Со всего разгона она влетела в лужу, брызги грязи залепили лобовое стекло. Бог их знает, где тут стеклоочистители! Ладно, не беда… Мостик приближался, она неслась к нему на всех газах. А когда запрыгали под колесами бревна наката, женщина опомнилась — такие хлипкие «инженерные» сооружения противопоказано проезжать на космической скорости. Сорвалась нога с педали. «Ищешь тормоз, дура? — разозлилась она на себя. — Посмотри в зеркало, он там!» Островская влетела на мост, запоздало отыскав нужную педаль. И вдруг качнулась утлая деревянная конструкция, аж дух захватило и в горле пересохло. Лучше бы не тормозила. Сориентироваться в ситуации, настроиться на нужный лад было непросто. Нет, ей не показалось, что мостик под машиной затрещал и как бы просел. Джип продолжал подпрыгивать на бревнах, добрался до середины, когда подломились опоры на правом берегу, врытые в грунт, и деревянная конструкция, никогда не вызывавшая нареканий у посетителей лесничества, начала заваливаться влево. Но этого не может быть! Кире Ильиничне стало дурно, ужас ударил в голову. Она машинально выжала газ и закрутила баранку вправо. Но ехать джипу уже было некуда. Все пути оказались отрезаны взбесившимся форс-мажором. Мостик прогибался, заваливался, вздыбилась правая сторона, через которую все же перевалилось переднее правое колесо. Ломались распорки, рассыпались и рушились в воду громоздкие бревна наката. Неумолимая сила швырнула машину в воду — глубина здесь была приличной, невзирая на малую ширину реки. А сверху на нее валились бревна, брусья каркаса, фрагменты переломанных перил. Тяжелый джип уходил под воду, а в салоне от дикого ужаса орала дурным голосом деморализованная женщина…

Этот мостик ни за что бы не свалился в воду (громыхай по нему хоть с космической скоростью), если бы кое-кто не подпилил опоры плотницкой ножовкой. Качнулись ветки тальника на правом берегу, и показался пожилой мужчина в брезентовом макинтоше и с капюшоном на голове. Мужчине было за семьдесят, но физических сил для подобных диверсий ему пока хватало. Сухощавое лицо изрыли оспины и морщины, острые скулы натянули бледную старческую кожу, но в глазах поблескивал мстительный огонек. Он с усмешкой следил, как погружается в воду неповоротливый внедорожник, как уносятся по течению бревна. От моста остался лишь завалившийся пролет на левом берегу и кучка невнятного хлама на правом. Мужчина насторожился, подтянул к себе старенькую охотничью двустволку — он явственно расслышал звук мотора. Из-за скал со стороны урочища к развалинам моста подкатил отливающий металликом внедорожник — и встал, как вкопанный, едва не загремев в провал. Захлопали двери, выскочили люди в камуфляже, задергали затворы автоматов. Обвалившийся мост поверг их в шок и трепет. Они не верили своим глазам. Переправа, судя по всему, «закрылась». Брода в этом месте не было. Он находился правее, но о его существовании знали далеко не все. Теперь НИКТО не мог покинуть урочище на автомобиле, какой бы степенью проходимости тот ни обладал. Только пешком, десятки километров по безлюдной местности — предварительно переправившись через Барнаш. Подтянутый субъект в ладно сидящей униформе, оценив размер катастрофы, отцепил от пояса рацию, сглотнул и поднес к губам. Пожилой мужчина на другом берегу отступил на полшага назад, чтобы ветки немного сомкнулись, поднял ружье, упер приклад в плечо и начал целиться. Но не решился спустить крючок, тень сомнения омрачила морщинистое чело. Соблазн был велик, но этим поступком он мог нанести вред людям, которые ему доверяли. Он опустил ружье, отступил еще дальше. А люди в измазанной униформе уже запрыгивали в свой джип, снова хлопали двери. Водитель задним ходом отъехал от обрыва, развернулся. Машина покатила обратно, подпрыгивая на ухабах, а старик задумчиво уставился на небольшой водоворот, возникший там, где утонул внедорожник. Он выбрался из зарослей, подобрал, нагнувшись, тяжелое и замысловатое металлическое изделие, похожее на медвежий капкан, и побрел к опушке — на тропу вдоль обрыва…

Когда под Кирой Ильиничной сомкнулись толщи воды, и все вокруг стало мутным, ужасно проблемным, она впала в тупую прострацию. Мир перевернулся, но как-то не доходило. И лишь когда потряс удар — крыша внедорожника упала на дно — она очнулась и вновь заголосила. Попыталась сориентироваться в пространстве — но здесь же ни черта не видно! «Ты сейчас помрешь!» — пронзила ужасная мысль. И женщина завертелась, как укушенная, ведь она не может умереть, мир мертвых — это для других, а она — избранная! Какое счастье, что она не пристегнулась! В закрытый салон уже просачивалась вода. Кира Ильинична извернулась, выгнула позвоночник и стала тужиться, чтобы открыть машину. Но дверь не открывалась — возможно, ее заклинило. Или давление воды с обратной стороны было избыточнее, чем ее усилия. Точно! Какие-то знания из курса начальной физики в голове сохранились. Нужно подождать, пока уравняется давление внутри и снаружи. Она открыла окно (аккумулятор, как ни странно, еще работал) и принялась протискиваться к полу, который в одночасье превратился в потолок. Она цеплялась за выступающие части панели, больно ранила свое ухоженное тело, задыхалась. А вода уже хлестала, наполняя салон — ледяная, зловонная. К черту дверь! Захлебываясь водой и страхом, она нырнула, отыскала на ощупь открытое окно, стала протискиваться через него, помогая себе бедрами…

Кира Ильинична вынырнула, бог знает, где, ее несло течением. Женщина истошно визжала, видя, как летят в глаза склонившиеся над водой заросли ивняка. Зацепилась за какую-то ветку, стала подтягиваться. Ветки хлестали по лицу, оно уже превратилось в сплошной кровоточащий нарыв. Она почувствовала дно и чуть не лишилась чувств.

Островская выползла на глинисто-каменистый берег, путаясь в траве, в побегах молодого тальника. Без сил, никакая, в разорванной куртке, со спутанными в колтун волосами. Выбираясь из машины, она потеряла свой элегантный сапог, а носок порвался, она была боса на одну ногу. Там же, когда слетела шапочка, она защемила волосы, и не было времени выпутываться, дернула головой так, что потемнело в глазах, и такое ощущение, что теперь она частично без скальпа…

Но она была живая, она выбралась, победила! До Киры Ильиничны совершенно не доходило, где она находится и почему она здесь. Деревья троились перед глазами, плясал ершистый подлесок. Она ползла, потом поднялась на корточки, сделала попытку принять вертикаль и завизжала, пропоров голую ступню сосновой шишкой. И тут она услышала, как за спиной размеренно похрустывает валежник. Кожа на затылке онемела, Кира Ильинична хотела закричать, но потеряла дар речи. Махровый страх пронзил от кончиков ушей до голой пятки. Она отставила эротичную попку, так и стояла на коленях, упираясь руками в землю. Нашлись еще какие-то силы, она повернула голову, едва не свернув себе шейные позвонки. И стала испускать квохчущие звуки, слезы потекли по израненным щекам. Со стороны реки к ней медленно приближалось НЕЧТО! Зрение подводило, она плохо различала предметы. Что-то приземистое, в длинном, скрывающем ноги, мешковатом балахоне, с остроконечным капюшоном на голове, фронтальный край которого практически полностью скрывал лицо. Там не было никакого лица! Сплошная пустота, демон, исчадие темного леса! Голова отключилась, от страха Кира Ильинична теряла рассудок. Этот тип был близко, он никуда не спешил — расстояние медленно, но неуклонно сокращалось. И тут она заметила, как он что-то поднимает. Ружье! Она завыла, засучила всем, что у нее еще оставалось, куда-то побрела, забыв про боль в пятке. Она уйдет… Нет, она убежит! И побежала — в просвет между деревьями. Но что это? Послышался хруст — теперь уже справа. Невнятный леший, находившийся сзади, оказался сбоку, она слышала, как он передергивает затвор. Он умеет телепортироваться?! Подступила новая волна ужаса, просто буря ужаса! Она побежала влево, там были кусты, она пробьется сквозь них! И вдруг этот тип метнулся, перекрыл дорогу — и замер. Качался перед глазами зловещий остроконечный капюшон. Она помчалась обратно, уперлась в поваленное дерево, развернулась на девяносто градусов. Показался еще один просвет между соснами. Создавалось впечатление, что именно в этот просвет заманивают Киру Ильиничну. Но осознать простую вещь ей было не дано. Снедаемая пещерной жутью, она заковыляла в этот просвет, вскарабкалась на покатый бугорок… И вдруг защелкнулось что-то на ноге, обутой в сапожок. От испепеляющей боли помутились остатки рассудка! Стальные клыки прорвали натуральную кожу, вонзились в кожу человеческую. Она свалилась, визжа, как поросенок…

Временами сознание возвращалось, потом откатывалось, как морской прибой. Боль была везде. Ее освободили от объятий медвежьего капкана, но жизнь от этого легче не становилась. Теперь ее привязывали к дереву! Сопротивляться не было сил, она лишь что-то бормотала, но слова носили бессвязный характер. Эта женская особь уже не относилась к разумным и мыслящим существам. Свесилась голова, выполз наружу синий язык. Она насилу приоткрыла один глаз… И снова лишилась чувств, когда в нее уперся желтозубый оскал кошмарного лесного создания… Существо вроде с кем-то разговаривало, но это осталось далеко за кадром.

— Петр, прием… — вещало существо дряблым старческим голосом. — Я поймал тут одну гадюку, вам, наверное, будет интересно. Это на правом берегу Барнаша, диктую координаты и ориентиры.

— Спасибо, Федор Тимофеевич… — доносилось сквозь треск помех. — Мы видели из леса, как она удирала. К вам придет Никита, мы уже показали ему проход под скалой. Он знает, как выйти к броду.

— Хорошо, давайте, жду… — ответил старик.

Кира Ильинична лишилась чувств. А пришла в себя, когда «поганых» лесных обитателей уже было двое, и они приглушенно переговаривались.

— Вы молодец, Федор Тимофеевич, огромное вам спасибо, но в следующий раз не надо так рисковать. Вы не слишком обидитесь, если скажу, что вы уже не молоды?

— Эх, сынок, сынок… — донесся старческий смешок, — не поверишь, но именно сегодня впервые за много лет я почувствовал себя молодым и полным здоровья. Знал бы ты, как долго я копил все это в себе. Ладно, разбирайся со своей зазнобой, не буду вам мешать, пойду к мосту, может, еще кого-нибудь принесет. А ты, как закончишь, выгребай обратно той же дорогой, не светись там рядом со мной.

Захрустели ветки, удалялось бормотание. Кира Ильинична расклеила слипшиеся губы, обвела пространство мутным взглядом. Она по-прежнему была привязана к дереву. Дышалось плохо, болели кости. На пеньке напротив что-то стояло, поблескивал красный огонек. На поваленном дереве восседал человек и опирался на ствол автомата. Она не видела его лица — картинка перед глазами превращалась в размазанное абстрактное полотно — но она прекрасно знала, кто это.

— Зачем? — прошептала она. — Почему я? Вы еще за это поплатитесь… Я вас всех в порошок сотру…

— Похвальный оптимизм и вера в будущее, Кира Ильинична, — похвалил Никита. — Но, боюсь, закончилось то время, когда вы стирали людей в порошок. Точнее, не боюсь, а очень рад. Мне жаль, мы не воюем с женщинами, и то, что я сижу перед вами, а вы привязаны к дереву, не делает меня счастливым человеком. Но ваше участие в нашем фильме было изначально предусмотрено, без него картина будет неполной. А еще мне придает решимости мысль, что за вашей хрупкой, женственной и, не побоюсь этого слова, сексуальной, личиной скрывается злобный и бессердечный суккуб, дьявол в женском обличье, пронизанный алчностью, тщеславием и бесконечным эгоизмом. Островская Кира Ильинична, председатель городского Совета, молодой интересный политик с устойчивым настоящим и перспективным будущим. Можно сказать, украшение нашего города…

— Вы сволочи… Вы тараканы… Вам уже конец… — женщина уронила голову.

— Намекаете, что скоро приедет ОМОН и будет бегать за нами с тапком? — предположил Никита. — Проходили, Кира Ильинична, неинтересно. А вот то, что ваше будущее из перспективного превращается в незавидное, увы, факт. Не помогут ни взятки, которые вы обожаете получать и не очень любите давать, ни вера в действенность так называемых правоохранительных органов. Нас сегодня меньше всего интересует ваша политическая карьера, ваши злоупотребления по работе и тому подобное. Надоело до чертиков. Никакой вы не самостоятельный политик — и даже тот факт, что вы эффектно смотритесь на трибуне горсовета, не делает вас таковым. Все решения вашего горсовета — это спущенные сверху директивы председателя Заксобрания, губернатора Морозова и их советников, отлично знающих, как пилить деньги, прятать их в офшоры и при этом делать замечательную мину. Вы пешка, мнящая себя ферзем и лелеющая каверзные планы на реванш. Но вы в обойме, и это вам льстит. Вы прекрасно понимаете, что город, невзирая на процветающий внешний вид (если не всматриваться в окраины), катится в тартарары и скоро станет городом-банкротом. Дефицит бюджета ужасный, но это не мешает тотальному воровству и изыманию из первоочередных программ львиных средств. Это понимают многие, но все под жестким прессингом. Постигла печальна участь прокурора Махмудова, собравшегося на сессии горсовета поставить вопрос ребром. Не вышло. Ребром поставили его машину — после того, как ее смял сбесившийся самосвал. Куда вы убежите, когда вскроются все порочащие вашу команду факты и зависнет дамоклов меч правосудия? Земной шар не такой уж бесконечный. Вопрос риторический, Кира Ильинична, вам уже не убежать. Вы — убийца, этот факт неоспорим. Вы не замечаете людей, и поэтому если на вашем пути возникает двуногая помеха, вы устраняете ее, не задумываясь. Возможно, из всех людей на свете вы испытываете чувства лишь к собственному сыну — ленивому, себялюбивому дитяти, достойно впитавшему гены матери. Вы приобрели понравившуюся ему квартиру в пентхаузе в новостройке. Квартира уже была куплена другой семьей — за нее в качестве аванса внесли половину суммы. Но это вас не остановило, ведь квартира понравилась именно ВАМ! Застройщику пришлось переделывать договор, вы пригрозили ему лишением лицензии. Про первую семью забыли, ее лишили всех преференций, деньги не вернули. Они пытались качать права, обращались в суд, пока в одну прекрасную ночь в их спальню не влетела дымовая шашка. У женщины была аллергия на дым, она погибла от удушья. Мужу предъявили абсурдные обвинения, что таким вот образом, подкупив каких-то бродяг, он избавился от собственной жены. Следователь, которому вы заплатили триста тысяч, охотно взялся за дело, доведя его до полного «логического» абсурда. Муж отправился на зону, так и не сумев доказать смехотворность обвинений. Детей отдали в приют. И все из-за того, что вам понравилась квартира. Потом сынуля устроил в ней вечеринку. Молодежь напилась, перекурила марихуаны, и ваш сынок, то ли по дурости, то ли от обиды за неласковое слово, сбросил с балкона последнего этажа высотки девятнадцатилетнюю девушку. При этом присутствовали двое свидетелей — не самые обкуренные и пьяные в этой компании. Но не беда, вы активно взялись за дело. Сыночек просто погорячился. Один из свидетелей переселился в клинику по лечению наркозависимых, где его за неделю превратили в человекоподобное растение. Другой упал с забора, сломал шею и до сих пор пребывает в коме. Обвинение в убийстве предъявили соседу, который якобы заходил на огонек, уединился с девушкой на балконе, а потом перелез в свою квартиру этажом ниже. Нормальный судья это дело не стал бы даже рассматривать. Но нормальных в этом городе не держат. Соседу дали восемнадцать лет, и пусть будет благодарен правосудию, что не пожизненно!.. А еще, возможно, вы питаете какие-то чувства к своему мужу, серенькому незаметному существу — преподавателю торговой академии. Он у вас в квартире вместо кота. В доме полный матриархат. Но вы вообще мужчин любите. В вашу бытность заместителем председателя горсовета был у вас в любовниках — красавец, мечта любой женщины с сильным кавказским акцентом. Вы наигрались с ним и бросили. А мужчина прикипел к вам душой, умолял одуматься, потом угрожал, обещал рассказать обо всем по секрету всему свету, особенно о ваших сексуальных пристрастиях, узнав о которых, удивился бы даже режиссер порнофильмов. Подобные скандалы при подъеме по «служебному лифту» вам были ни к чему. Красавчик упал с путепровода на проезжую часть, и собравшиеся автолюбители и автолюбительницы дружно чесали затылки: красивые мужчины на дороге не валяются, явно что-то случилось. И этим случаям нет числа, Кира Ильинична. Надоело, ей-богу, противно говорить об этом. Полбеды, когда подобные демонессы появляются на свет, но вот когда они занимают руководящие посты — это уже полный караул. Вы участвовали практически во всех мероприятиях с убийствами, проходящих в Аргадонском урочище. Вы любите ходить с ружьишком по лесу и стрелять в людей, которых даже за людей и не считаете. По имеющейся информации, вы собственноручно убили не меньше восьми человек, из которых четверо были мужчинами, трое — женщинами, и последний — ребенок, девочка-инвалид шестнадцати лет, у которой были плохо развиты ноги, иона пыталась закопаться в землю. Вы ее нашли и так смеялись, когда она просила вас не стрелять. Будьте вы прокляты, Кира Ильинична, видеть вас больше не могу. — Никита сплюнул, встал с дерева, выключил камеру, сунул в чехол и, не оглядываясь, зашагал прочь…

К черту эту глупую бабу! Потонула, да и положить на нее с прибором! Телохранителей Киры Ильиничны не трогать, они лишь делали свою работу. Ведь каждый человек сейчас особо ценен. С мостом сложнее, но в чем проблемы, когда под рукой имеется спутниковый телефон, которым никогда не поздно воспользоваться. Тьма отчаяния еще не накрыла генерала, желание исправить ситуацию, минимизировать потери стало острее. Девяносто процентов, что кто-то из злоумышленников постоянно держит под наблюдением здание пансионата, парковку и дорогу, ведущую к воротам. При этом ворота они контролировать не могут — там голые скалы, и местность простреливается. В три часа пополудни группа из шести человек, возглавляемая Крейцером, сделала финт ушами. Автоматчики по одному просочились за сарай, стоящий особняком напротив бани, и поползли по высокой траве в направлении дороги. Из леса их заметить не могли ни под каким углом. Далее они прокрались за кустами, а приближаясь по касательной к дороге, погрузились в канаву, пролегающую вдоль скалы. Уйдя за поворот, они поднялись в полный рост и побежали к воротам. Стражи шлагбаума выпустили их наружу. До выезда к реке было метров семьдесят. Крейцер понимал, что, невзирая на разбитый мост, злоумышленники могут контролировать и этот участок. Хорошо, что в силу скалистого рельефа ворота от реки не просматривались. Автоматчики пробежали по дороге метров тридцать, затем остановились и прижались к правой скале. Маленький отряд представлял собой «сборную солянку». В его состав входили двое «местных служащих», знакомых с особенностями ландшафта. Скалы в этом месте уже не выглядели монолитной грядой, они торчали, как попало, словно сталагмиты посреди пещеры. Автоматчики в цепочку по одному просачивались в узкую расщелину, и через несколько минут уже лежали за излучиной метрах в ста пятидесяти правее моста и пожирали глазами лес на правом берегу. О наличии брода на данном участке парни знали — частенько, пока не видело начальство, бегали за маслятами на тот берег. Излучина и высокие берега закрывали мост и дорогу. Автоматчики стали спускаться к воде, переправлялись на правый берег, задрав оружие. Потом, дрожа от холода, мокрые, как цуцики, проклиная свою профессию, втягивались в лес…

Примерно в это же время из здания пансионата вышел губернатор Морозов в надвинутой на глаза шапке, в плотной куртке с меховой опушкой полевого стандарта НАТО. Сильно сутулясь, вязко переступая с ноги на ногу, он направился к своей машине. Его прикрывали двое телохранителей и что-то пытались втолковать. Похоже, втолковали — губернатор развернулся и зашагал на дорогу. Возможно, он был пьян. Двое семенили рядом, озирались, вертели стволами во все стороны. Не сказать, что сцена была разыграна на «отлично», но некая убедительность в ней присутствовала. Троица добралась до ворот, которые раскрылись по первому требованию, перебралась на ту сторону, и губернатор ускорил шаг. Клевреты еле поспевали за ним. У обрыва, где красовались обломки моста, они заставили его присесть, пригнуть голову, асами осмотрелись и стали спускаться к воде, где валялись выброшенные на берег бревна наката. Через минуту три бревна с «нагрузкой» уже плыли на правый берег. Речушка была узкой, переправа много времени не заняла. Люди барахтались в кустах, телохранители вытащили грузную тушу губернатора («вольнонаемного» Некрасова ради убедительности обвязали подушками) на ровное место, и все трое побежали к дороге.

Они едва вошли под сень деревьев, как из кустов за левой обочиной гавкнула двустволка. Калибр у старого ружья был не слабый. Коленный сустав одного их охранников превратился в крошево. Автоматчик повалился на бок и потерял сознание от боли. Второй, позабыв про губернатора и свои прямые обязанности, метнулся за дерево, но вторая пуля догнала цель, разбила позвоночник чуть выше копчика и повалила состоявшегося инвалида в мох. Некрасов, выдуманный губернатор охнул, попятился. Ствол «Кипариса» выскочил из-под распахнувшейся куртки, стегнул очередью, но бывший лесник Федор Тимофеевич уже спрятался за дерево, переломил стволы и вставил два патрона. Некрасов судорожно менял рожок. Старик вскинул ружье, выпалил дуплетом. Туша повалилась на дорогу с простреленным плечом, оглушительно завыла. Старик перезарядил двустволку и, уперев приклад в плечо, вышел на дорогу. Охранники стонали, благоразумно не оказывая сопротивление, да и оружие они потеряли. Старик приблизился к грузному телу — оно корчилось посреди дороги и жалобно выло. Стволом двустволки Федор Тимофеевич ткнул в простреленное плечо, и человек взревел, как буйвол, задергался, перевернулся на спину и предстал во всей красе. Блуждали мутные глаза, небритая физиономия окрасилась пятнами. Грудь раненого тяжело вздымалась. Старик нахмурился, он знал, как выглядит губернатор всея области. Мысль пришла как нельзя кстати, он попятился, вскидывая ствол, цепкие глаза шарили по лесу. Перехватив ружье в правую руку, старик выхватил из кармана балахона рацию, включил ее.

— Петр, Никита, это не губернатор… — захрипел он. — Остановитесь, не двигайтесь дальше! Они хотели нас перехитрить! Возвращайтесь в урочище, я сам тут разберусь.

Но было поздно, шестерка автоматчиков во главе с Крейцером уже выдвигалась к дороге. Люди в камуфляже мелькали за деревьями, затрещали очереди. Старик присел, метнулся за дерево, и когда первый из бойцов выскочил на дорогу, сбил его, как кеглю, метким попаданием в бедро. Федор Тимофеевич бросился прочь — пожил он, конечно, немало, но так не хотелось умирать именно сегодня. Он был уже не мальчик, держался молодцом, но организму разве прикажешь? Это сорок лет назад он мог прыгать, как молодой козлик… Ну, ничего, он поборется! Стрельба за спиной нарастала, пули летели беспорядочно, но уже приближались к старику. Он слышал, как топают по лесу молодые бесстыжие гусаки, охватывают его полукругом. Старик чувствовал одышку, ноги подгибались. Большая криволапая осина выросла по курсу, за ней цепочка кустов, а за кустами извилистый овраг — он знал этот лес, как свою халупу на краю деревеньки. Метнулся за ствол криволапой осины, взяв ружье вертикально, словно часовой у Мавзолея. Сердце билось с перебоем, аритмия нарастала, отказывало дыхание. Он закрыл глаза, стало легче. Хрустнула ветка под ногами, кто-то приближался. Похоже, его потеряли — ну, ничего, бывает. Сейчас найдете, ироды царя небесного! Он осязал всеми органами чувств — вот этот отмороженный уже рядом, крадется в обход дерева, сипло дышит. Федор Тимофеевич ударил прикладом на звук — с необычайной силой для своего почтенного возраста. Приклад раскрошил нижнюю челюсть, отбросил несчастного. Ай да удаль молодецкая! Развернулось плечо, палец был уже на спуске, жахнул выстрел — и второй отмороженный, крадущийся правее первого, завизжал, когда пуля срезала часть виска, раскромсала кость и оторвала ухо. Кровь хлестала под напором, несчастный вертелся, зажимая простреленную голову. А Федор Тимофеевич проделал неслабый прыжок — то место, где он только что был, накрыло облако пуль — и побежал к кустам. Но стрельба уже была не такой интенсивной — количество стрелков сократилось вдвое. Он пробуравил кусты, выбежал к оврагу, упал на спину и вновь перезарядил ружье — последними патронами. Тоска обуяла старика, он увидел небо в просвете между деревьями. Сегодня оно, как по заказу — такое яркое, ни облачка… И все же он сделал в своей жизни что-то полезное, правильное, пусть немного и не согласующееся с буквой закона. Над ним тряслись кусты, пули обрывали ветки, стряхивали последние листья. Бегущие не знали, что он лежит. Не вставая, старик поднял ружье. Можно и не видеть цель, достаточно топота, прерывистого дыхания… Он выстрелил из обоих стволов — и испытал чувство глубокого удовлетворения, когда вскричал раненый, повалился ничком. Федор Тимофеевич отбросил двустволку, покатился к оврагу. Пропасть была уже под ним, он схватился за пучок травы, второй рукой — за жилистый корень, сполз с крутого склона. Видать, напрасно, он безмерно устал, сил уже не было…

Автоматчик, пробившийся сквозь кустарник, запоздало открыл для себя эту бездну. Он ахнул, резко затормозил, неловко притопнул — и глина под ногами поплыла, он замахал руками, не удержался и покатился по склону, визжа, как баба. Итоги финиша оказались плачевны, он в кровь разбил голову и обрел открытый перелом голяшки — раскуроченная кость прорвала штаны, вылезла наружу, хлестала кровь. Бедняга одуревал от сумасшедшей боли, в ужасе смотрел на свою ногу, и его рвало, как из брандспойта…

Уцелел лишь Крейцер, он знал, что случается с командирами, когда они возглавляют атаку. Потерявший форменную кепку, с ободранным лицом, он выбежал со «Стечкиным» коврагу, посмотрел вниз и поморщился. Какие потери, черт возьми! Старик, подволакивая ногу, удалялся прочь по пади оврага. Он сильно косолапил, держался за сердце. Крейцер прицелился — и выпустил в спину старику половину обоймы. Потом, держась за узловатые корни, спустился вниз, перевернул ногой мертвое тело. Федор Тимофеевич печально смотрел в небо, обнажились изъеденные кариесом зубы. Изо рта на небритые скулы стекала полоска крови. Персонаж для начальника охраны был незнакомый. Хотя… У Крейцера была идеальная память на лица. Он нахмурился, подался вперед, начал всматриваться в морщинистый лик покойника.

Остатки армии уже рвались на подмогу. Генерал Олейник вел с собой на звуки боя дюжину бойцов. Подгоняемые рыком генерала автоматчики прыгали в воду, хватались за бревна, форсировали водную преграду, чтобы с ходу вступить в бой. Но воевать уже было не с кем. Мокрые, как чушки, они блуждали по лесу, по дороге, периодически запинаясь о своих изувеченных коллег. Пылающий от бешенства генерал Олейник спустился в овраг, выстрелил пальцем в мертвое тело.

— А это что за перец?! — удивленно спросил он.

— Могу ошибаться, Григорий Алексеевич, но, похоже, этот старикашка когда-то работал в лесничестве. Во всяком случае, водном из личных дел я натыкался на похожее лицо, но тогда оно было моложе.

— Мне плевать, где он работал! — взревел генерал. — Объясни мне, Крейцер, какого хрена он здесь делает?! И где те ублюдки, которых мы хотели бы видеть на его месте?!

— Не могу знать, Григорий Алексеевич, — сглотнул Крейцер. Этот парень уже, похоже, чувствовал, что закат карьеры не за горами. — Вы бы хоть спасибо сказали, что я его подстрелил. Он пятерых, между прочим, инвалидами сделал. Только я и остался из всей группы…

— Ах, спасибо тебе огромное! — побагровел Григорий Алексеевич — и насилу заставил себя успокоиться. Потери чудовищные, а результат как был на нуле, так и остается. Уж теперь-то настоящие «мстители» сюда не сунутся!

— Хоть что-то, Григорий Алексеевич, — заметил Крейцер. — Этот старикашка не из параллельного мира ведь вылупился, верно? Либо он работал на наших врагов, либо… — Крейцер помешкал, но все же договорил, — либо как в анекдоте: пришел лесник и всех послал. Вы привели всю гвардию с собой, Григорий Алексеевич?

— Двенадцать штыков, — поморщился Олейник. — Пятеро остались на базе. Трое на воротах, двое в лесничестве — это люди Морозова, остатки вашей братии, хрен он их кому отдаст.

— Не густо, — покачал головой Крейцер и вдруг заволновался, вспомнив, что и он — человек Морозова. — Послушайте, Григорий Алексеевич, стоит признать, что нам опять накостыляли. Нужно забирать раненых и возвращаться в лесничество. Там ведь фактически оголенная оборона, им ничто не мешает захватить губернатора.

— Да я чихал на губернатора! — снова взвился Григорий Алексеевич, стал метаться, как загнанный волк, что-то бормоча под нос. Потом застыл — его лицо исказил нервный тик. — Ладно, Крейцер, убираемся отсюда, зови людей. Подожди… — генерал напрягся. — Спутниковый телефон у кого?

— У меня, Григорий Алексеевич… — Крейцер похлопал по поясному водонепроницаемому футляру. — Подозреваю, что парням на воротах — он, как корове седло.

— Ладно, — генерал шумно выдохнул. — Стереги и не вытаскивай…

— Товарищ генерал-майор! — вдруг прорезал чащу пронзительный крик. — Мы нашли Островскую — председателя горсовета! Она тут метрах в сорока, привязана к дереву. Выглядит не очень, но вроде дышит. Что с ней делать, товарищ генерал-майор?!

«Добить!» — чуть не выкрикнул генерал, но прикусил язык. Кровь отливала от лица. Выходит, добрались-таки до Киры Ильиничны. И утопление в реке не пошло ей на пользу.

— Ну и ну, Григорий Алексеевич… — потрясенно выставился на него Крейцер. — А ведь они работают, как по нотам.

— Заткнись… — прорычал генерал, раздирая немеющие мышцы лица. — Эй, там! — гаркнул он. — Отвязать эту чертову бабу и забрать с собой! А будет обузой — топите на хрен!

Ошибка была настолько непростительной, что хоть за голову хватайся! Матерящееся воинство, волокущее раненых товарищей и бесчувственную женщину, едва добралось до берега, когда попало под шквальный огонь «мстителей», взбешенных гибелью союзника. Их целью оказалось не лесничество, где окопался струхнувший губернатор, а последний боеспособный отряд во главе с начальником ГУВД. Стреляли с нескольких точек, идеально замаскировавшись. И снова, несмотря на личные счеты, они стремились не убить, а покалечить. Свинец от прицельных очередей накрыл мятущееся войско. Автоматчики бросали раненых, разбегались, падали с простреленными конечностями, вопили, истекали кровью. Кто-то отстреливался, но с нулевой эффективностью — просто не было времени зафиксировать мишень, прицелиться. Корчились израненные люди, кровь текла рекой. Кто-то кинулся к Барнашу, чтобы вплавь перебраться на другую сторону, но свалился в воду с перебитыми ногами. Только Крейцеру удался этот финт — он просто вкатился в воду и сразу же ушел на глубину. А вынырнул уже на середине, сделал несколько сильных гребков, обернулся на не стихающую вакханалию — снова нырнул…

Остальные не обладали столь завидной прытью. Падали последние раненые, вой над полем побоища царил такой, словно здесь кого-то искренне оплакивали. Генерал Олейник при первых же выстрелах упал на землю, рычал, постигая ошибку. Какой он раззява! Не зря ведь говорят, что ярость застилает разум. Раненый боец свалился рядом с ним на колени, Григорий Алексеевич схватил его за шиворот, повалил на себя, одновременно выхватывая пистолет. Стреляли из леса справа от моста, кажется, там были две огневые точки. И за опорами разрушенной переправы кто-то расположился. Значит, слева никого нет. Отстреливаться было бессмысленно. Он начал ползти, волоча перед собой подстреленного бойца. Тот пытался сопротивляться. Григорий Алексеевич бросил эту тушу — он же не Геракл. А стрельба не унималась, кто-то пробежал мимо, рассчитывая укрыться за бревном, но пуля сразила, и истекающее кровью тело повалилось на генерала. Да пропади ты пропадом! Он стряхнул его с себя, пополз к лесу, извиваясь ужом. Пули пропороли глину перед носом, пришлось сменить направление. Ноги плохо слушались, от страха дрожали поджилки. Кира Ильинична, радость ты наша! Женщина валялась неподалеку, сексуально разбросав конечности, глаза были закрыты, веки дрожали. Григорий Алексеевич схватил ее за шиворот, поднялся на дрожащих ногах, прикрывшись безжизненным телом — стреляйте, что же вы? Начал поступательными рывками смещаться к обрыву, часть которого сглаживалась, и можно было выбраться к лесу. А стрельба между тем оборвалась — достали всех, кто оказался в данной точке пространства. Только несуразная конструкция из двух тел смещалась к обрыву. Стрелки выжидали. Григорий Алексеевич уцепился левой рукой за дерн за обрывом, а женщину он теперь держал одной правой. И вдруг резко отвалил ее от себя, послал мускулистое тело на обрыв и покатился в высокую траву на опушке. Запоздало пролаяла очередь, отколола край обрыва. А генерал уже ввалился в лес, попал в россыпь молодой крапивы, катился по ней, обнял дерево, отдышался. Он не выронил пистолет, честь и хвала ему за это! Подтерлись, ублюдки?! Он поднялся на трясущихся ногах, побежал в просвет между деревьями…

Но очень быстро устал, перешел на шаг. Остановился, чтобы передохнуть. Сердце выскакивало из груди. Черта с два, его не догонят! Но вдруг прошуршало что-то за спиной. Григорий Алексеевич резко обернулся, выстрелил по кустам, в которых засек движение. Теперь уже справа — метнулось за дерево. Он произвел второй выстрел, переметнув ствол. Треснула кора, сбило ветку с дерева. Он прорычал что-то матерное, пустился бежать, тараня низко висящие ветки. Теперь он четко слышал, что за ним тоже бегут. Генерал снова обернулся, увидел, как тело метнулось из-за дерева за бугор. Он выстрелил дважды, взметнув глину и траву. Муть стояла перед глазами, страх забился молоточками под черепом. Он вновь пустился наутек, пролезал под стволами завалившихся деревьев, скатывался в ямы, выкарабкивался из них, используя все конечности и даже голову. Но его уже догоняли! Олейник явственно слышал топот за спиной. Встал, оскалил трясущийся рот, принялся выстреливать пулю за пулей по дуге. Никого! Но это бред, он точно слышал, что за ним бежали. Вокруг лишь сплошная тьма из черных деревьев и подлеска. Щелчок, закончились патроны! Он выбил пустую обойму, сунул в карман трясущуюся руку, выхватил кусок металла с десятью заряженными смертями, но тот сбежал из руки, упал в траву. Григорий Алексеевич рухнул на колени, принялся шарить непослушной ладонью. А от дерева уже кто-то оторвался, двигался на него, вскидывая автомат. Григорий Алексеевич заорал дурным голосом, прекратил поиски, кинулся прочь, уже не видя, куда бежит. Очередь прогремела над ухом. Ноги переплелись, он повалился в траву. Его схватили за шиворот, врезали по челюсти, по глазам, швырнули носом на корявый ствол, хрустнул хрящ. Затем его огрели по затылку «металлическим тупым предметом». Потом, возможно, били еще, но он уже не помнил…

Очнулся генерал от удара — шлепнули по щеке. Зрение возвращалось, сознание тоже — не так уж далеко оно удалилось. Григорий Алексеевич очень скверно себя чувствовал. Он не лежал, не сидел, а стоял на подгибающихся ногах. Впрочем, кто-то его держал за грудки, не давал упасть.

— Григорий Алексеевич, вы должны меня слушать очень внимательно, — проникновенно вещал мужской голос. — Проснитесь же, что вы спите, как на работе? Проснулись? Вот и отлично. Вы ни в коем случае не должны падать, держитесь вертикально, не переступайте ногами. За спиной у вас обрыв, если свалитесь, потом костей не соберут. Идти вперед тоже не рекомендую — мы будем вынуждены стрелять. А теперь — три пятнадцать — открывайте глаза!

Лучше бы он этого не делал. Его качало, он кое-как удерживал вертикаль. Ныла сломанная челюсть, трещал разбитый нос, из-за мощных синяков под глазами он почти ничего не видел. Смутно проявлялись очертания леса, три фигуры напротив… Он покосился на свои ступни, заваленные листвой, потом через плечо — и чуть не обмочился от страха. Бездна качалась, с интересом смотрела на него… Виднелся глубокий овраг, просто чудовищно глубокий, он даже не знал, что в окрестностях урочища есть такие глубокие овраги. Внизу протекал ручей, кто-то разбросал камни. Он затаил дыхание, невольно подался вперед, но застыл, услышав звук взводимого затвора. Начал балансировать, сохранил шаткое равновесие. Покосился влево. Несколько метров до наклонного дерева — оно сползло с обрыва и зависло под углом в сорок пять градусов. Можно прыгнуть на толстую ветвь… Но что потом? В икрах зарождалась судорога. Он снова посмотрел на своих палачей. Их фигуры и лица обретали резкость. Женщина в мешковатой куртке держала включенную видеокамеру. Напротив стоял мужчина с поднятой головой. Лицо его было такой же маской, как лицо Григория Алексеевича, но отдельные синяки уже начинали заживать. В глазах злодея горел победный огонек. Третий член банды сидел поодаль на пеньке. Григорий Алексеевич всмотрелся.

— Коваленко? — он насилу выговорил. — Черт, так это вы…

— Да, черт, это я, — согласился начальник отдела собственной безопасности. — Сожалею, что оказался не на вашей стороне, Григорий Алексеевич… Видимо, воспитание сказалось. Впрочем, чего уж об этом жалеть?

— Ты сука… — захрипел генерал. — Тебе конец… Ты ответишь за все…

— Вы позволите начать, Григорий Алексеевич? — вежливо сказал Никита. — Спасибо. Ну, что ж, в силу исторических обстоятельств, господин, коего мы имеем честь созерцать, занимает должность начальника Главного управления МВД по Яровольской области. Олейник Григорий Алексеевич. Генерал-майор. Заслуг — выше крыши. Множество наград, почетных грамот и благодарностей от высшего начальства. Бессменно на посту — уже почти три года. Большой специалист, окончил полицейскую академию…

— Академик, блин, — проворчал Коваленко.

— Поднял планку по раскрываемости преступлений, избавил город от уличной преступности, процветающей в Яроволье в девяностые и в начале нулевых, жестко разобрался с организованной преступностью… Отгадайте, кстати, загадку, Григорий Алексеевич — чем отличаются современные ОПГ от ОПГ девяностых годов? Правильно, в девяностые они не носили погоны. Вы фактически один — крестный отец, а заодно и мать организованной преступности в городе. Коммерсанты платят вам крупную дань, не согласные платить — сильно в этом раскаиваются, но иногда бывает поздно. При этом вы хорошо прикрыты, к вам не подобраться. А те, кто в силу должностей и компетенции могли бы это сделать, стараются выгнать из головы дурные мысли, поскольку связаны с вами посильнее сиамских близнецов. Прокуратура, судейский корпус, следователи из МВД и Следственного комитета… Помните всероссийскую перепись населения 2010 года? «Цыплят по осени посчитали», — как остроумно вы подметили. Под шумок вы приказали подать вам сведения на все коммерческие предприятия, биографию и личные данные их руководителей, и у кого какие грешки. Информация — сущий Клондайк. Даже делать ничего не надо — все помощники сделают. Впрочем, несколько раз вы лично принимали участие в допросах «подозреваемых». Разминались, так сказать. Гендиректору ООО «Гибралтар» Нечаеву вы выбили глаз, отчего он скончался на месте — просто человек отказался платить. Бухгалтеру закрытого акционерного общества «Буревестник» Глущенко вы так засадили в живот, что произошел разрыв аневризмы, сильное кровотечение, и как следствие — смерть. Это, кстати, была женщина, 57 лет. В протоколе так и написали — разрыв аневризмы. От сильного волнения, вызванного муками совести и нежеланием отвечать по закону за свои экономические преступления. Пытки и прочие виды физического и морального давления в полицейских отделениях Яроволья — такое же обыденное явление, как роспись в журнале. Имеется даже штат сотрудников — так называемые «гоблины», которые занимаются только тем, что выбивают признания из подозреваемых. О чем говорить, если даже в подвалах вашего главного управления оборудованы камеры и помещения, где экзекуторы пытают и избивают заключенных. Говорю не понаслышке, сам прошел через это. Те, кто выжил, стараются помалкивать, знают, что карающая длань закона достанет их везде. Дела на неугодных режиму лиц фабрикуются со скоростью печатного станка. Оппозиция раздавлена, их лидеры сидят за распространение наркотиков, за изготовление и сбыт фальшивых денежных знаков. При этом настоящих фальшивомонетчиков давненько не ловили, хотя по городу активно циркулируют липовые пятитысячные купюры. Про борьбу с наркобизнесом и вовсе молчу. Во дворе рядом с цирком несколько дней стоял внедорожник, парни чуть не в открытую торговали дурью. Мелкие дилеры выстраивались в очередь. Простые граждане оборвали телефоны участкового, наркоконтроля. Приходи и бери, никто не прячется, масса свидетелей. Но никто не пришел, а когда один из инициативных граждан пытался пробиться на прием к начальнику ОБНОНа, ему не только указали на дверь, мол, ходите тут, работать мешаете, но вечером еще и избили в подворотне. Стоит ли портить отношения с Глобарем Николаем Аверьяновичем, а ведь именно на его теневую империю работали парни в том джипе? Вы терпите этого человека — он может прикрыть там, где не прикроют официальные лица. Знаете, Григорий Алексеевич, у нас нет охоты перечислять ваши подвиги — все желающие могут с ними ознакомиться в специальном приложении к нашему видео. Нам до тошноты надоела ваша компания. Общаться с подобной мразью — выше всяких душевных сил. Вы несколько лет поставляете для охоты в Аргадонском лесничестве живой материал — людей, чье исчезновение останется без внимания правоохранительных органов. Вам плевать, кто они такие, хотят ли умирать и как, вообще, относятся к подобным затеям. Лишь бы бегали и громко плакали, глядя в лицо смерти. В мае месяце, во время одного из означенных мероприятий, когда вам надоело стаптывать подошвы, бегая по лесу, вы устроили с Василием Ивановичем состязание на меткость. Построили на северной опушке шестерых смертников, сами залегли за парковкой у пансионата и открыли огонь из АК. Условие — стрелять только одиночными. Каждому — один магазин. Вы выиграли, Григорий Алексеевич, со счетом четыре — два. И губернатор, скрепя сердце, заплатил вам проигранные десять тысяч долларов. И в дальнейшем наотрез отказался участвовать в подобных состязаниях, обвинив вас в жульничестве.

Никита двинулся вперед. В заплывших глазах генерала заметалась паника. Он напрягся, пятка едва не соскользнула с обрыва. Россохин подошел вплотную, пытливо посмотрел ему в глаза.

— По нашему глубокому разумению, Григорий Алексеевич, людей, подобных вам, на белом свете быть не должно. Вас следует удалять под корень — во избежание жертв среди мирного населения.

И не успел генерал возразить, как Никита схватил его за ворот и со всей силы ударил в живот. Олейник охнул, согнулся.

— Тупая травма живота… — задумчиво вымолвил Коваленко.

Генерал сделал попытку вцепиться в своего мучителя — если и падать, то вместе. Но Никита ударил по рукам, и те беспомощно повисли. Он больше не держал генерала за шиворот. Тот все понял по глазам.

— А теперь о высоком, — голосом диктора за кадром сказал Коваленко.

— Подожди, не бей… — простонал Олейник. Но последовал мощный удар, и генерала вырвало на собственные ноги. Он зашатался, в глазах метался ужас. Шагнул вперед, но это уже роли не играло, центр тяжести сместился за край. Он замахал руками, взвыл предсмертным воем, сорвалась нога, за ней вторая…

Никита с любопытством, перегнувшись через край, наблюдал за падением генеральского тела. А тот срывался с выступов, летел дальше, разверзлась черная пасть. Прошуршало что-то в траве, напряглась, завибрировала толстая ветка зависшего над обрывом дерева. К ней была привязана прочная веревка. Другой ее конец крепился к щиколотке генеральской ноги. Григорий Алексеевич об этом не знал — веревку завязали не туго, ступни завалило листвой. Он не долетел до дна какие-то метры — веревка натянулась, с пружинила ветка — генерала потащило обратно. Снова толчок, Григория Алексеевича закружило, он с разгона ударился об обрыв. Выдержала ветка, уцелела веревка. Не выдержал генерал. От удара выбило дух, и он повис над весело журчащим ручьем…

День затих. Уже смеркалось. В гостиной горел торшер над центральным журнальным столиком. Василий Иванович сидел в полумраке в углу, с этой позиции он контролировал обе двери. Вот уже несколько часов он пребывал в этом кресле — обрюзгший, раздавленный, оцепеневший, временами проверяя пистолет за пазухой — семизарядный «Вальтер». Он мог его выхватить на счет «один». На другом конце гостиной развалился на кушетке Глобарь. Он немало выпил за последние сутки, но не буянил, не острил, только мрачнел и, наконец, отключился. На фоне событий, о которых можно не говорить, Николай Аверьянович уверовал в фатализм. А Василий Иванович не ел, не пил, не спал, он прирос к этому креслу, и никто бы не догадался, что в голове у губернатора протекает бурная дискуссия. Первое «Я» смертным боем билось со вторым. Примерно час назад за окном послышались стоны — те из раненых на берегу Барнаша, кто еще не потерял способности ползать, плавать, держась за бревно, добрались до пансионата и ползли в «медчасть», надеясь, что там их хотя бы перевяжут. Этим людям больше некуда было податься. Василий Иванович старался не вслушиваться в их стоны. Протащились все, кто мог, стало тихо. За окном окончательно стемнело. В душе разверзалась огромная черная дыра…

Несколько минут назад с докладом заходил Крейцер. Он кашлял и чихал — хорошо покупался, спасая свою шкуру. Покосился на пузырящегося Глобаря.

— На воротах никого, Василий Иванович, — мрачно изрек Крейцер.

— В смысле? — похолодел губернатор.

— Сбежали, — пояснил начальник охраны.

— Но куда они могут сбежать? — не поверил Василий Иванович.

— Куда угодно, — пожал плечами Крейцер. — Лишь бы здесь не оставаться. В принципе, я их понимаю, Василий Иванович. Парни, конечно, держатся за свою работу, но инвалидов мы в любом случае увольняем без выходного пособия. Прогуляются пешком, глядишь, к утру дойдут до какой-нибудь деревни…

У губернатора сложилось ощущение, что Крейцер одобрял поступок этих трусов и предателей.

— Кто у нас остался? — проворчал Василий Иванович.

— Вы да я, — вздохнул Крейцер. — А еще Илья с Вадимом — вы предусмотрительно не разрешили Олейнику послать их в бой. Парни на улице за дверью — если что, прибегут по первому зову.

— Олейник не объявился? — без всякой надежды спросил Василий Иванович.

— Нет, — сказал Крейцер. — Распоряжения будут, Василий Иванович? Если не хотите запрашивать подмогу из Яроволья, может, есть смысл собрать всех, кто остался, форсировать реку и уходить куда подальше?

— Я подумаю, — ответствовал губернатор, закрывая глаза.

Крейцер удалился на второй этаж — искать в пустующих гостевых апартаментах что-нибудь от боли в горле. А Василий Иванович вновь провалился в оцепенение. Подмогу из города вызывать нельзя — это будет начало конца. Пойдут слухи, «недостоверная» информация, а тут еще несчастья со знаковыми городскими персонами. В общем, шила в мешке не утаишь, где-нибудь да вылезет. А если вспомнить про несколько десятков раненых под присмотром Таманцева, запертых на конюшне бомжей, которых проще убить, чем прокормить водкой… Уходить впятером — тоже не выход. На улице темно, страшно, рыщут злобные «мстители», да и куда он потом денет этих четверых?

Тоска давила, как стальной пресс. Невыносимо хотелось выпить, но он боялся. Он должен контролировать хоть что-то. Криво ухмыльнулся — вот так, наверное, и Гитлер в последние часы сидел в точке дремучей под землей, готовился к самому страшному…

И Василий Иванович решился. Даже полегчало. «Мстителей» уже не одолеть. Нечем. Последствия ужасны. Пусть не сразу зашевелятся компетентные органы, пока еще запрягут, согласуют все вопросы — мол, правильно ли они поняли поставленную задачу? Не будь даже в деле этих чертовых «мстителей», как объяснить наличие массы подстреленных людей, как объяснить случившееся с его партнерами? Объяснить-то как раз можно, но для этого требуется время и команда специалистов с воображением. А он один, ситуация подвешена, злобные силы на пороге. Да еще из этих подстреленных кто-нибудь да ляпнет лишнее следователю. Василий Иванович должен исчезнуть! То есть совсем, с концами. Пусть ищут пожарные, ищет полиция, его нигде не найдут. Да, упоение властью — великий наркотик, без власти ему будет трудно, но это разумная плата за то, чтобы остаться на свободе и при деньгах. Хватит этих дел, он уже не молод (хотя и полон сил), уедет на какой-нибудь островок, купит с потрохами этот островок. Деньги на счетах, здоровье при себе, семья без него уж как-нибудь потерпит…

Несколько минут он обмозговывал привлекательную идею. Сердце возбужденно застучало. Исчезай, Василий Иванович, исчезай! Вырвись из этой душной дыры, утром будешь далеко, поймаешь машину, идущую в соседнюю область, поменяешь личность, имя с фамилией. Твои деньги сокрушат любую стену! Не нужно дожидаться, пока вчерашние единомышленники пожертвуют тобой во имя собственного спокойствия…

Но бежать он должен один! Исчезать, так исчезать!

Заворочался, очнулся Глобарь, уставился мутным взором на тучный силуэт губернатора. Мерзко захихикал:

— Вы все сидите, Василий Иванович, боитесь? Правильно, бойтесь… — и зашептал со сдавленным придыханием. — Они слышат вас… Они везде…

Ну, какой мерзкий человек! Его трясло от одного вида этого ничтожества. Губернатор вытащил пистолет, взвел курок и направил твердой рукой на Глобаря. Тот всмотрелся.

— Василий Иванович, а что это вы делаете?.. Ба-а… Василий Иванович, а позвольте спросить, вы в своем, вообще-то, у… — он даже испугаться не успел.

Василий Иванович надавил на спусковой крючок. Треснуло так, что уши заложило. Глобаря подбросило, пуля продырявила грудь. Он изумленно вытаращил глаза, сполз с кушетки.

В «предбаннике» уже топали. Ворвались, тяжело дыша, верные телохранители Вадим и Илья, застыли на пороге, оторопело выставились на Глобаря, грудь которого неторопливо окрашивалась красным.

— Василий Иванович, что случилось? — тупо вымолвил Вадим.

— Это подлый предатель, сам признался, — процедил сквозь зубы Василий Иванович, невольно покосившись на потолок. Там что-то упало, хлопнула дверь — Крейцер выбежал в коридор. — Все в порядке, парни. Ну-ка, гляньте, он мертв?

Двое нерешительно вышли на середину комнаты, сгрудились над мертвецом.

— Да вроде мертв, Василий Иванович, — неуверенно сказал Вадим, судорожно сглатывая. — Послушайте, а что, вообще…

— Это хорошо, что мертв, — задумчиво вымолвил Василий Иванович. Он снова надавил на спуск. Вадим схватился за живот, повалился на пол. Отшатнулся Илья — и не сразу понял, что лучший выход — пристрелить работодателя.

— Василий Иванович… — промямлил он.

— Все хорошо, Илюша, все хорошо… — Василий Иванович дважды надавил на спусковой крючок. Автоматика работала идеально. И дульная энергия что надо. Телохранителя дважды подбросило, он завалился на кушетку — в компанию к Николаю Аверьяновичу.

Губернатор только и успел засунуть пистолет за пазуху.

— Василий Иванович, что за хрень?! — проорал Крейцер, врываясь с автоматом наперевес.

— Эй, эй, дружок, ты в меня-то не целься, — возмутился Василий Иванович. — Совсем уж не соображаешь…

— Простите, — стушевался начбез, опуская автомат и поворачиваясь лицом к беспорядку, спиной к хозяину. Вопросы теснились в голове, но у губернатора не было ответов. Он выхватил «Вальтер» и выпустил в отвернувшегося Крейцера последние четыре пули. Тот дергался, хрипел, не мог поверить, но последняя пуля, похоже, поразила сердце. Начбез свалился лицом в ковер. Бронежилетов ни на ком сегодня не было. Ехали охотиться на беззащитных существ, зачем тащить обузу?

— Вот и все, отговорила роща… — устало прошептал Василий Иванович. — Вот и остался ты, дружок, совсем один. Помимо кучки бомжей, толпы калек и пьяного Таманцева, которому лучше из своего сарая не выходить.

В доме царила оглушительная тишина. Василий Иванович грузно встал, поднял с пола «Кипарис». Негоже губернатору бегать с такими штуками, как какой-то «шестерке», ох, негоже… Он убедился, что все четверо мертвы, удовлетворенно кивнул. Пуля действует безотказно. Как пожар на списание материальных ценностей. Все, в дорогу. Нет, он не может идти по холодному лесу в таком виде, он должен переодеться. В апартаментах лежал «дежурный» баул, там имеется все необходимое. Губернатор чувствовал необычайную легкость в ногах. Словно помолодел на двадцать лет. Ну, ничего, он когда-нибудь еще вернется. Василий Иванович взбирался на второй этаж, прыгая через ступени. Ворвался в апартаменты, включил ночник, принялся вытрясать из баула вещи. Облачился во все удобное, теплое, рассовал по карманам документы, деньги, банковские карты, забрал «Кипарис» и вывалился в темный коридор…

Но сразу почувствовал, что что-то не так. В темноте кто-то был — не здесь, подальше, он смотрел на него, поджидал удобного момента, чтобы броситься… Удушливый страх охватил Василия Ивановича. Что это было? Паранойя? Он многого натерпелся, вот и глючит по-крупному. Но стало трудно дышать, сердце забилось неровным стуком. Он всеми фибрами, каждой клеточкой своего натруженного тела чувствовал реальную угрозу, исходящую из темноты. Души мертвых? Или… Кто-то другой? Задрожали поджилки, Василий Иванович присел, если будут стрелять, пусть пули свистят над головой…

Но все было тихо. Он затаил дыхание. И вдруг услышал шорох неподалеку. Неожиданно в голове будто что-то замкнуло. Он себя не контролировал, впал в исступление, заорал на надрывной баритональной ноте, чтобы самого себя подбодрить. Вскинул «Кипарис» и стал строчить по темноте, громко вопя: «А ну расходись, кому тут неймется!!!» Пули рикошетили от стен, жужжали, как пчелы. Он бросился на прорыв, продолжая стрелять. Где же лестница, черт возьми?! Вообще там горела тусклая лампочка, освещала ступени. Но сейчас там ничего не горело. Куда делась лампочка? Кто стырил? Он шарил по стене, нащупал косяк — нашел! Губернатор бросился через приступочку, и в этот момент ему поставили подножку. Туша губернатора покатилась по ступеням. Трещали кости, он бился головой, отбивал ребра. На площадке между маршами падение удалось остановить. Автомата при себе не было — выронил! Он поднялся, схватился за перила, чтобы бежать вниз, но острая боль обожгла грудную клетку — он, кажется, сломал ребро. Подкосились ноги, Василий Иванович свалился на пятую точку и заскользил вниз, словно с горки. Боль пульсировала во всем теле. Но снова он нашел в себе силы подняться, перевалился через порожек в гостиную. Дурная планировка в здании — чтобы выйти из дома, нужно непременно отметиться в гостиной. Но здесь тоже не горел свет! Больше того — окна были наглухо закрыты шторами. Он тыкался, как слепой котенок, из угла в угол, обрушил картину, вазу с сухими цветами, перевернул кресло, споткнулся о мертвое тело и повалился. И в этот момент совсем стало темно — кто-то вошел вслед за ним и прикрыл за собой дверь. Василий Иванович чуть не окочурился от пещерного страха. Боль парализовала, он не мог двигаться, он не мог даже ползти. Но он попробовал оттолкнуться от ножки буфета. И чуть не задохнулся. Как будто это сломанное ребро ему в горло вставили.

Свет фонаря ударил в лицо, озарил отвисшую челюсть, землистую кожу, обуянные жутью глаза. Незнакомец опустился перед ним на корточки и крепко-крепко, от всей души, дал по челюсти.

Когда губернатор очнулся, с ним производились странные манипуляции. Василий Иванович был без куртки, без свитера, водной майке. Его привязывали к другому человеку — лицом к лицу, это была не женщина (а кто?!), и от него исходил пока еще еле ощутимый, но уже неприятный запашок. Руки Василия Ивановича обнимали этого типа, отнять их было невозможно, веревки держали прочно, их физиономии практически касались друг друга. Почти срослись. Этот субъект был тоже в майке, и от него исходил не только запах, но и холодок…

Потом зажглись несколько фонарей, и волосы встали дыбом. Василий Иванович с ужасом обнаружил, что лежит в обнимку не с кем-нибудь, а с мертвым Глобарем и практически целует его. Отвернуть голову было невозможно!

Рвотный рефлекс тут же сработал, он давился своими выделениями, приступы сотрясали грузное тело. Губернатор пытался выпутаться, хотя бы отвернуться, но покойник был назойлив, не отпускал. Глаза его блестели, а запах чувствовался все явственнее.

— Последняя серия, господа, — с нажимом сказал безжалостный голос. — Перед нами высшее должностное лицо субъекта Российской Федерации, губернатор Яровольской области Морозов Василий Иванович. Несколько минут назад данное лицо собралось коренным образом изменить свою жизнь, по причине чего застрелило двух своих телохранителей, начальника службы безопасности Крейцера и некоего Глобаря Николая Аверьяновича — авторитетного господина, представляющего нашу область в криминальных, так сказать, кругах. С последним господином Василий Иванович и пребывает в тесном дружеском контакте… — говорящий сделал паузу, дав возможность оператору зафиксировать тела и широким планом — сомкнувшиеся лица, одно из которых продолжало сотрясать спазмы, а второму все было до лампочки. — Подобный поступок как нельзя лучше характеризует нашего героя. И можно уже не поминать многочисленные злоупотребления, масштабное воровство и мздоимство в окружении губернатора, самодурство и самоуправство, мошеннические схемы перекачки денежных средств, полный букет менее тяжких преступлений и нарушений. И даже то, что не кто иной, как Василий Иванович является главой преступного клана, опустошающего Яроволье — чему имеется множество убедительных доказательств, публикация которых состоится в ближайшее время. Василий Иванович является заказчиком многих громких и резонансных убийств. В частности, Ивана Степановича Лапшина — бывшего кандидата в губернаторы, чье назначение в Кремле, выражаясь вашим языком, было уже «на мази». Вы так переживали, что его обещания лучше ваших. Но у несчастного случился внезапный сердечный приступ (медсестру звали Зоей, а лекарство, введенное Ивану Степановичу, — отнюдь не сердечными каплями) — и кто-то в Кремлевской администрации вкрадчиво и убедительно посоветовал президенту оставить на должности господина Морозова, лучше других знающего, что делать с собственной областью. Вы заказали убийство Надежды Леонидовны Шверц — председателя областной счетной палаты, не успевшей обнародовать свои данные о действительном положении дел в области — в частности, о загадочном исчезновении львиной доли выделяемых государством дотационных средств. Вы самодур, батенька. Вы не терпите чужого мнения и окружаете себя лишь теми людьми, что преданно смотрят вам в рот. Вы не выносите критики — даже сетевые издания в этом городе много раз подумают, прежде чем опубликуют критические материалы в адрес власть предержащих. Многим памятны физические расправы над журналистами и загадочная смерть главного редактора портала «Новости Яроволья» Андрея Нефедова. Сколько человек вы застрелили на охотах в Аргадонском заповеднике? По нашим предположениям, не менее двух десятков. В феврале прошлого года сюда был доставлен ваш давний обидчик — корреспондент «Черной хроники» Гуревич. Убедительной информацией товарищ не владел, он просто… Ну, не любил он вас, Василий Иванович. Знал, какая вы сволочь, а доказательств не имел. Но вы испугались, пошли конем. Журналист пропал, арестовали пару алкашей — те якобы по пьяни утопили журналиста в реке — на почве личной «алкогольной» неприязни. На этом следствие и успокоилось. Журналиста доставили лично вам в заповедник. Отличный подарок. Вы гонялись за ним в компании своих архаровцев, отстреливая парню части тела. И лишь когда он с дубиной, уже на издыхании, пошел на вас, телохранитель его застрелил. При этом вы чуть не наложили в штаны, когда на вас набросился живой мертвец, помните? Вы не губернатор, Василий Иванович, вы просто гауляйтер какой-то. Ну, что ж, надеюсь, мы сорвали очередное выездное заседание вашего «капитула», в котором, помимо вас, участвовала вся преступная верхушка Яроволья: председатель Заксобрания Баркасов, сити-менеджер Коровин, председатель горсовета Островская, начальник ГУВД Олейник, настоятель Вознесенского храма Истопченко и уже упомянутый авторитетный бизнесмен Глобарь. И охота ваша, слава богу, сорвалась. А сейчас мы перейдем в конюшню, где до сих пор терзаются похмельем несостоявшиеся жертвы охоты, и в импровизированный госпиталь, где на доктора Таманцева, всецело посвященного в ваши игрища, взвалили несколько десятков охранников и телохранителей — будущих лиц с ограниченными возможностями. Мы постараемся запечатлеть их «просветленные» лица, чтобы они навсегда остались в памяти народной. Коллега, выключайте камеру.

От близости мертвеца Василий Иванович уже задыхался. Он не мог выдавить из себя что-то вразумительное, даже не пытался.

— Не будем трогать, — пробормотал Никита. — Пусть лежит, привыкает к объятиям смерти. Подозреваю, информация о том, кто именно убил господина Глобаря, крайне не понравится многим авторитетным товарищам. Люди, кто бы знал, как я безмерно устал… Послушайте, у кого-то здесь имелся спутниковый телефон. Не хотелось бы вызывать помощь этим засранцам, но, боюсь, придется.

— Нашел, — отозвался Коваленко. — Единственное средство связи находилось у господина Крейцера и почти не намокло…

«Помощь» прибыла лишь под утро — когда виновники жуткого тарарама были уже далеко. Саперы из воинской части, расквартированной в ближайшем райцентре, несколько часов возводили понтонный мост. Бегали офицеры, орали, что проще было бы отремонтировать разрушенный. На территорию Аргадонского заповедника въехала кавалькада карет «Скорой помощи». Водители хором матерились — они не знали, что их погонят за двести верст, в глушь, в «тайгу». Въезжали крытые грузовики, облепленные грязью, полицейские внедорожники, пара автобусов МЧС. Люди разбегались по надворным постройкам, звучали изумленные крики. На столике в гостиной обнаружили «докладную» записку, в которой лаконично объяснялось, что произошло в урочище, где можно найти Киру Ильиничну (ее уже нашли, пока сооружали переправу — бесчувственную, обмороженную, но живую), генерала Олейника и прочих участников драмы. В конце была приписка — подробности в Интернете. Записку прочитали вслух при всем скоплении народа — пока кто-то из высокопоставленных полицейских не догадался ее вырвать из руки «оратора» из МЧС. Отвязали губернатора — он пропитался трупным запахом, да и сам был каким-то пятнистым. Выпустили бомжей из загона — они не хотели выходить, орали, чтобы им принесли еще водки. Зрелище в «санчасти» повергло в шок даже бывалых. Тесная сараюшка, вонь, кровища, четыре десятка забинтованных стонущих тел (многие были на грани гангрены и полной отключки), и во главе этого великолепия — глупо хихикающий, залитый кровью с ног до головы доктор, у которого явно назревали проблемы с психикой…

Упомянутые проблемы были не только у доктора. Когда сложили рядом всех членов преступного сообщества (и даже Олейника извлекли из пропасти), у медиков от изумления глаза полезли на лоб. Такого количества высокопоставленных умалишенных на квадратный метр полезной площади они никогда не видели! Это были не люди, а какие-то злые растения с условными и безусловными рефлексами. Они кусались, пускали слезы, вели себя, как настоящие клинические невменяемые…

— Ну, не знаю, господа, не знаю, — пряча ухмылку в густые усы, пробормотал ведущий специалист 3-й городской больницы «Скорой помощи». — Тут не лечить, тут резать надо. Это что же такое с ними сотворили, что они полностью потеряли человеческий облик?

Эпилог

Машины проносились по трассе мимо щебеночного карьера. Люди на остановке пытались увернуться от брызг, костерили городских властей, замучивших проверками частных перевозчиков — те вообще в знак протеста перестали выпускать автобусы на линии. Моросил занудливый дождь, небо затянула беспросветная серость. Электронное табло над головой у автомобилистов извещало, что сегодня четвертое октября, время — четыре пополудни, температура — четыре по Цельсию. Весь мир безнадежно замер на цифре «четыре»…

В стороне от остановки, там, где разрешалась стоянка личного транспорта, мерзла серая «Тойота» из лохматых девяностых годов. Сквозь мутное стекло проступали очертания водителя. Похоже, он дремал. Из серой измороси проявились пожилые люди — мужчина и женщина. Они неторопливо подходили к остановке. Мужчина держал зонт, а женщина обхватила его за локоть двумя руками. Оба были одеты в простенькие плащи, голова пенсионерки была повязана платком. Они прошли за остановку, приблизились к серой «Тойоте». Мужчина постучал в стекло. Оно слегка опустилось.

— Не подбросите? — с просящими нотками произнес мужчина.

— Не такси, — отозвался водитель.

— Да и мы не совсем те, за кого себя выдаем, — рассмеялся мужчина. — Ладно, Петро, не выделывайся, пусти погреться.

— Вот черт, не ожидал… — оживился водитель, открывая заднюю дверь. С улыбкой смотрел, как двое «одуванчиков» забираются в салон. — Ну, вы даете, ребята…

— Методика отработана в одном из южных городков, — объяснила Ксюша, проверяя, не помялась ли от дождя «вторая кожа». — Нанотехнологии, черт возьми. Вот только Никита постоянно ведет себя так, словно ему тридцать — забывает, что у него артрит, радикулит, ревматизм и два дня до старческого маразма.

— Поехали. — Коваленко запустил мотор. — Я уж думал, что вы сегодня не придете, волноваться начал — как вы там в своей берлоге…

Машина, резво для своих преклонных лет, рванула с места и покатила по трассе. Замелькали многоэтажные дома в дымке моросящего дождя, остовы недостроенных акведуков.

— Хорошая машина, — похвалил Никита.

— Плохая машина, — возразил Коваленко. — Очень плохая машина. Мотор мироточит, стойки ни к черту. Вот дьявол… — он успел притормозить перед незаметным пешеходным переходом, который пересекала старушка-камикадзе, не смотрящая на дорогу. — Ненавижу ездить в такую погоду, — пожаловался Коваленко. — Ни хрена не видно, пешеходы маскируются под асфальт. Да и вообще… Пока вас ждал, ребята, сон увидел: машина не ломается, дороги повсюду ровные, пробок не бывает… — он снова чертыхнулся — что-то надоумило сбавить скорость на перекрестке, хотя горел зеленый. Как в воду глядел. По траверсу промчался разболтанный фургон, и пассажиры на заднем сиденье поежились — кабы не интуиция водителя… — Первое жизненное правило, — объявил Коваленко, подмигивая в зеркало над головой. — Никому не доверяй, особенно светофорам.

Он осторожно проехал перекресток, и машина покатила к выезду из города.

— Рассказывай, — сказал Никита. — А то заперли нас в этой норе — ни телевизора, ни Интернета.

— Зато живые, — хохотнул Петр. — На «Ю-Тубе» — полтора миллиона просмотров, видео тиражируется в социальных сетях, активно обсуждается. Власти злятся, что-то бормочут про фальсификацию с мистификацией. Умеете вы, ребята, порадовать передовое интернет-сообщество. В городе высадился десант столичных следователей — по моей информации, они не очень заинтересованы в получении взяток. Будем надеяться, что разберутся объективно — хоть в чем-то. Фигуранты валяются по больницам, физическое состояние плачевное, но угрозы для жизней нет. Душевное состояние практически всех вызывает серьезное опасение. Да и черт с ними, они уже никто… Власти замерли в тревожном ожидании. Исчезли несколько высокопоставленных чиновников — видимо, из тех, кто хорошо знал дорогу к Аргадонскому урочищу. Остальные притихли, — Коваленко снова рассмеялся. — Прошел слушок, что неподкупные следователи запускают программу «Доступное жулье»… Тело Федора Тимофеевича вывезли и похоронили за его домом на околице, — водитель помрачнел. — Олежку Мельникова мы с товарищем тоже забрали — вывезли на машине…

— Беспрепятственно пробрались в лесничество? — спросила, сглотнув, Ксюша.

— Лесничество заброшено, — объяснил Коваленко. — Там уже неделю никто не появляется. Какое, мол, лесничество? Все чиновники впервые о нем слышат. В пансионате роскошная обстановка, море всякого ликвидного добра — и никого нет, кто туда поедет, если в округе люди не живут? Позднее, конечно, прочухают, понаедут мародеры. Мы, если честно… — Коваленко смущенно кашлянул, — реквизировали содержимое тамошнего бара, не пропадать же добру. А если честно, ребята, до сих пор не могу прийти в себя. Надо же такое учудить. Вот воистину, что русскому бабахнет в трезвом уме и ясной памяти, то немцу и по пьяни не бабахнет…

— Ты тоже хорош, — напомнил Никита. — Зачем светился перед Олейником? Мог бы скромнее себя вести, помалкивать, чулок на голову надеть. А вдруг у Григория Алексеевича в голове прояснится, вспомнит тебя? Ты же вроде как соучастник тяжелого преступления, нет?

— Не прояснится, — самоуверенно заявил Коваленко. — Он башкой об обрыв шарахнулся, когда на веревке висел. Полный не адекват. Ничего не видит, никого не знает, кушает из трубочки. Ума не приложу, как такого судить?

Машина выехала из города и вскоре свернула с трассы, покатила по грунтовой дороге между унылых заводских корпусов. Кончилась индустриальная зона, потянулся частный сектор, пронеслась заброшенная подстанция, обмелевшее озеро. Бежали за окном облетевшие деревья и голые кустарники. На дамбе замаячила еще одна дорога — отрезок федеральной трассы, идущей прямо на Москву.

— Дерибасовская, леди и джентльмены! — объявил Коваленко, прижимая машину к обочине и резко тормозя. — С шиком хотели? Получайте. Сейчас спускаетесь к реке, увидите тропинку и идете по ней, никуда не сворачивая. Пройдете под мостом, повернете налево. Машина уже ждет. Серая «Газель», бортовой номер 412. Пароль не нужен. Бог даст, когда-нибудь свидимся.

— Спасибо, Петр, — поблагодарил Никита. — Ты отличный мужик. Вот бы все в полиции такими были.

— Это был бы какой-то ужас… — прошептала Ксюша. — Суровая благотворительная организация.

Мужчины рассмеялись. Обменялись рукопожатием.

— Ну, пока, Цирцея, — Коваленко улыбнулся погрустневшей Ксюше, которая в своем старушечьем обличье смотрелась очень трогательно.

— Почему Цирцея? — не поняла «старушка».

— Дочь Аполлона, — популярно объяснил Петр. — Превращала людей в свиней и дятлов.

— И мужа опоила зельем, — крякнул Никита.

— Но ты ведь не муж? — Коваленко лукаво подмигнул. — Ладно, ребята, ступайте своей дорогой. Но не забывайте, — он сделал серьезное лицо, — что дорога, по которой вы идете, вымощена благими намерениями.

— Мы знаем, — кивнул Никита. — Другими дорогами уже не ходим. Посмотрим, что у нее в конце. А вдруг не то, что ты подумал?

Мужчина с женщиной выскользнули из машины, пробежали по обочине до ближайшего отлогого спуска и вскоре растворились в жухлом разнотравье под обрывом…

Content

Кирилл Казанцев
Крысиная охота