Курт Воннегут

Сейчас вылетит птичка!

Дань уважения Леонарду Баскину, © 2000 Kurt Vonnegut/Origami Express, LLC

ПРЕДИСЛОВИЕ[1]

Сидни Офит

Перевод. Ю. Гольдберг, 2010

Читая сборник неопубликованных рассказов Курта Воннегута, я вспоминал о парадоксальных аспектах его личности. За всю историю литературы редкому писателю удавалось достичь в своих работах подобного сплава человеческой комедии с трагедией людской глупости — а уж тем более честно признать существование этого сплава в себе самом.

За годы нашей дружбы я не раз видел, что Курт страдает, однако он мужественно одолевал своих демонов, когда мы играли с ним в теннис и пинг-понг, сбегали на дневные киносеансы, шатались по городу, пировали в стейк-хаусах и французских ресторанах, смотрели по телевизору футбол и дважды в качестве гостей сидели в ложе на Мэдисон-сквер-гарден, болея за ньюйоркцев.

Присущий Курту мягкий, но одновременно язвительный юмор не покидал его на семейных торжествах, встречах писателей и во время нашей веселой болтовни с Морли Сейфером и Доном Фарбером, Джорджем Плимптоном и Дэном Уэйкфилдом, Уолтером Миллером и Трумэном Капоте, Кевином Бакли и Бетти Фридан. Думаю, не будет преувеличением сказать, что я, подобно другим друзьям Курта, воспринимал проведенное с ним время как ценный подарок, каким бы пустяковым ни был наш разговор. Часто мы ловили себя на том, что подражаем его веселой снисходительности по отношению к собственным причудам — и причудам остального мира.

Помимо юмора и благожелательной поддержки, которые он так щедро дарил друзьям, Курт Воннегут открывал мне свое мастерство рассказчика; его ироничные и иногда неожиданные наблюдения за людьми подчеркивали неоднозначность оценок того, что мы наблюдаем в жизни. Прогуливаясь по городской окраине после заупокойной службы по незамужней писательнице, всю свою жизнь посвятившей литературной критике, Курт сказал мне: «Ни детей. Ни книг. Мало друзей. — В его голосе сквозили сочувствие и боль. Потом он прибавил: — Похоже, она была не дура».

На праздновании восьмидесятилетия Курта бывший редактор журнала «Нью-Йорк-таймс бук ревю» Джон Леонард размышлял об опыте общения с Куртом и чтения его книг. «Воннегут, подобно Эйбу Линкольну и Марку Твену, большой весельчак, когда не хандрит, — заметил Леонард. — Он словно проводит какой-то невероятный прием джиу-джитсу, который кладет нас на лопатки».

Цирк добра и зла, фантазии и реальности, слез и смеха предоставляет Воннегуту отличную арену для его акробатических фокусов. Первый рассказ, «Конфидо», повествует о волшебном приборе, который способен стать собеседником, советчиком и утешителем для одиноких людей. Но — и в этом состоит оборотная сторона медали — Конфидо, читая мысли, с готовностью открывает слушателям худшие из их тайных обид, что приводит к болезненному недовольству жизнью. Автор ведет речь не только об опасностях психотерапии, когда пациент может слишком много узнать о себе самом, но и о серьезных нравственных последствиях надкусывания яблока с древа познания.

Курт положительно оценивал свое краткое знакомство с психотерапией, однако в этом сборнике часто звучат опасения, связанные с психиатрической практикой. Новелла «Сейчас вылетит птичка!» начинается с того, что рассказчик сидит в баре, рассуждая о человеке, которого ненавидит. «Позвольте помочь вам подумать об этом всерьез, — говорит ему сосед-бородач. — Все, что вам нужно, это спокойный и мудрый совет консультанта по убийствам…»

Странная история заканчивается старомодным неожиданным финалом в духе О. Генри, в который читателю верится с трудом, но разве можно устоять перед обаянием рассказчика, у которого безумный персонаж сообщает нам, что параноик — это «человек, который свихнулся наиболее умным способом, берущим начало в понимании того, что есть этот мир»? Это не просто прием джиу-джитсу. Это боевое искусство.

Другие примеры остроумия Курта и его искусства играть словами — это жесткие, но всегда исполненные юмора комментарии, которыми усеяны рассказы. «Глуз», название и тема одной из новелл, объясняется читателю внимательным, а иногда насмешливым рассказчиком как «глубочайшая задница». Затем нам сообщают, что выражение полезно «для описания неурядиц, возникших не по злому умыслу, а в результате административных сбоев в какой-либо большой и сложной организации».

Одним кратким предложением описывается погода в родном городе Курта Индианаполисе, который становится местом действия рассказа «Зеркальная зала». Несмотря на то, что первые слова предложения заставляют нас ждать красивого описания природы, в конце читатель вдруг видит, чувствует и слышит пронизывающий холод. «Осенний ветер, примериваясь к суровой зиме, закручивал смерчики из сажи и бумажных обрывков, не забывая тррррррррррррррррещать пластиковыми вертушками над стоянкой подержанных авто…» Двадцать четыре «р», по моим подсчетам. Вот они, звуковые эффекты прозы Курта Воннегута!

Один из немногих рассказов с несчастливым концом, «Милые маленькие человечки», позволяет увидеть то, что впоследствии будет привлекать читателей в Воннегуте как в романисте. В истории Курта отряд крошечных симпатичных человечков ростом с насекомое — полная противоположность огромным инопланетным чудищам из других фантастических произведений — прибывает к нам на корабле, формой и размерами напоминающем нож для разрезания бумаги. С этими испуганными существами и подружился продавец линолеума Лоуэлл Свифт. Но берегитесь! Способ, которым инопланетяне разрешат семейные затруднения Свифта, ужасен и непредсказуем. Непредсказуем! Хотя… Я должен был догадаться! Особенно если учесть, что главного героя зовут Свифт, а полая ручка ножа заполнена крайне чувствительными лилипутами.

Когда я спросил Курта, что, по его мнению, главное в писательском искусстве, которое он несколько лет преподавал в творческой мастерской университета Айовы, а также в Колумбийском университете и в Гарварде, он ответил: «Развитие. Каждая сцена, каждый диалог должны развивать повествование, а затем по возможности должна следовать неожиданная концовка». Элемент неожиданности также отражает парадоксальность мышления Курта. Когда все уже сказано и написано, непредвиденная развязка переворачивает рассказ с ног на голову и придает ему смысл.

Как рассказы Курта оказались «неопубликованными»? Вполне возможно, они не появились в печати потому, что по той или иной причине не удовлетворяли Курта. По свидетельству его сына Марка, а также литературных агентов и издателей, он постоянно исправлял и переписывал свои произведения. Несмотря на кажущуюся легкость и непринужденность стиля, Курт был искусным мастером, требовательным к себе и стремившимся к совершенству в каждом рассказе, каждом предложении, каждом слове. Я вспоминаю скомканные листы бумаги в мусорных корзинах его кабинетов в Бридж-гемптоне и на Восточной Сорок восьмой улице.

О том, к чему стремился Курт в своем творчестве, можно судить по одному из его правил сочинения беллетристики, которое он мне как-то привел: «Заставьте абсолютно незнакомого человека уделить вам время, но так, чтобы он или она не считали это время потраченным впустую».

Для Курта Воннегута сочинительство было своего рода духовной миссией, и в основе этих рассказов, несмотря на весь их юмор, зачастую лежит возмущение — моралью и политикой. Они также свидетельствуют о масштабе невероятного воображения Курта и о таланте, который в пятидесятых и в начале шестидесятых позволил ему кормить растущую семью, сочиняя рассказы для популярных («глянцевых») журналов.

Курт Воннегут-младший регулярно печатался в таких журналах, как «Сатердей ивнинг пост», «Кольерс», «Космополитен» и «Аргоси». Впоследствии, в предисловии к сборнику рассказов «Табакерка Багомбо», он напомнил читателям, что очень радовался этому сотрудничеству: «Я был в такой хорошей компании… Хемингуэй писал для „Эсквайра“, Ф. Скотт Фицджеральд для „Сатердей ивнинг пост“, Уильям Фолкнер для „Кольерс“, Джон Стейнбек для „Вуманс хоум компанион“!»

Хемингуэй! Фицджеральд! Фолкнер! Стейнбек! Воннегут! Их литературное наследие пережило крах многих журналов, которые выплачивали им щедрый гонорар — пословно или построчно — и знакомили с их произведениями сотни тысяч и даже миллионы читателей.

Отобранные для данного сборника рассказы Курта напоминают о развлекательной продукции той эпохи — они легко читаются, кажутся простыми и даже упрощенческими по технике изложения, пока читатель не задумается над словами автора. Это волшебный фонарь Курта, его Конфидо, который неустанно отображает причуды и загадки человеческого поведения, но с неизменной долей юмора и снисходительности.

Открытие этих образчиков винтажного Воннегута продемонстрировало, что легкость всегда была отличительной особенностью его стиля, подтвердило долговечность его таланта, стало подарком для всех нас — друзей и читателей, которые наслаждаются блистательным «джиу-джитсу» Курта Воннегута и его искусством.

СЕЙЧАС ВЫЛЕТИТ ПТИЧКА!

ПИСЬМО КУРТА ВОННЕГУТА-МЛ. УОЛТЕРУ МИЛЛЕРУ, 1951[2]

Перевод. Ю. Гольдберг, 2010

А/я 37

Алплаус, Нью-Йорк

11 февраля 1951

Дорогой Миллер.

Несколько разрозненных мыслей о том, что мне хотелось бы добавить к моему последнему письму. Речь пойдет о школе: школе живописи, школе поэзии, школе музыки, школе сочинительства. После войны я пару лет учился в магистратуре антропологического факультета Чикагского университета. Под впечатлением от яркого и невротического преподавателя по фамилии Слоткин я заинтересовался самим понятием школы (сейчас объясню, что я имею в виду) и решил писать диссертацию на эту тему. Я сочинил около сорока страниц о парижской школе кубизма, но затем преподаватели посоветовали мне выбрать тему, теснее связанную с антропологией. Мне достаточно твердо заявили (Слоткин промолчал), что нет ничего увлекательнее индейской Пляски духов 1894 г. Вскоре после этого у меня закончились деньги, я поступил на работу в «Дженерал электрик», и диссертация о Пляске духов (хоть и чертовски увлекательной) так и не продвинулась дальше предварительных выписок.

Однако замечание Слоткина о важности школы мне запомнилось и кажется теперь уместным по отношению к тебе, ко мне, Ноксу, Маккуэйду и всем остальным, чья литературная судьба нам небезразлична. Слоткин говорил: ни один человек, достигший величия в искусстве, не сделал это в одиночку: он был лучшим из тех, кто думал примерно так же. Это в высшей степени справедливо для кубистов, а Слоткин приводил убедительные доказательства применимости своего тезиса к Гёте, Торо, Хемингуэю и кому угодно.

Если это и не на 100 % справедливо, но все же интересно — и, возможно, полезно.

Школа, говорил Слоткин, дает человеку фантастический заряд мужества, который нужен, чтобы внести в культуру нечто новое. Она дает ему боевой дух, чувство солидарности, ресурсы многих мозгов и — возможно, самое главное — уверенную предвзятость. (Мое изложение сказанного Слоткином четыре года назад крайне субъективно — можно считать, что это мнение Воннегута, производное от Слоткина.) Что касается предвзятости: я убежден, что в искусстве ни черта не добьешься, если будешь проявлять мягкость и благоразумие, уважать все точки зрения, прощать все грехи.

Слоткин также говорил, что человек искусства волей-неволей принадлежит к какой-либо школе — хорошей или плохой. Я не знаю, к какой школе принадлежишь ты. Моя в данное время включает Литтаэура и Уилкинсона (моих агентов), а также Бергера — и больше никого. Поскольку никто другой меня не поддерживает, я пишу для них высококачественную глянцевую трескотню.

Уже пять недель я предоставлен сам себе. Переписал повесть, сочинил материал на подверстку и пару рассказов по пять тысяч слов. Вероятно, что-то удастся продать. Сегодня воскресенье, и уже начинают появляться вопросы: что я начну завтра? Кажется, я знаю ответ. А еще я знаю, что ответ неправильный. Я начну то, что удовлетворит «Литтаэур и Уилкинсон, инк.», «Бергера» и (дай-то Бог) «Мэтро-Голдвин-Майер».

Очевидная альтернатива — это, конечно, удовлетворить «Атлантик», «Харпер» или «Нью-Йоркер». Для этого нужно сочинить нечто модное, в стиле такого-то или такого-то, и я мог бы это сделать. Я сказал, мог бы. Это почти равносильно присоединению к одной из множества школ, возникших десять, двадцать, тридцать лет назад. Кайф состоит, как правило, в том, чтобы сбыть правдоподобную подделку. И разумеется, если ты печатаешься в «Атлантик», «Харпер» или «Нью-Йоркер», ты, черт побери, писатель, потому что все так говорят. Неважная конкуренция солидным чекам от глянцевых журналов. Не в силах устоять перед искушением, я выбираю деньги.

Итак, сказав все это, на каком свете я нахожусь? Если я не ошибаюсь, в Алплаусе, Нью-Йорк, с желанием где-нибудь найти вдохновение, уверенность, оригинальность и свежий взгляд. Как говорил Слоткин, все это коллективные продукты. Это вопрос поиска не мессии, а группы, которая его создаст — тяжелая работа, требующая много времени.

Если подобное где-то происходит (не в Париже, утверждает Теннесси Уильямс), я бы хотел к этому присоединиться. Готов отдать правую руку в обмен на вдохновение. Бог свидетель, писать есть о чем — и теперь явно больше, чем прежде. Однако на тебя надежды нет, на меня надежды нет, ни на кого надежды нет — так мне кажется.

Если Слоткин прав, смерть института дружбы, вероятно, означает смерть новых направлений в искусстве.

Это письмо — сентенциозная чушь, полная жалости к самому себе. Но именно такие письма характерны для писателей; и поскольку я уволился из «ДЭ», то если я не писатель, я никто.

Искренне твой,

Косноязычие, © 2004 Kurt Vonnegut/Origami Express, LLC

ненормальный.

Апрель, © 2004 Kurt Vonnegut/Origami Express, LLC

КОНФИДО[3]

Перевод. М. Загот, 2010

Лето тихо скончалось, и осень, учтивая душеприказчица, собиралась убрать жизнь под надежный замок — пока за ней не явится весна. Эта печальная и сентиментальная аллегория за окном вполне устраивала Эллен Бауэрс, которая рано утром в кухне своего домика готовила завтрак мужу, Генри. Был обычный вторник. Генри принимал холодный душ по другую сторону тонкой стены — и отчаянно фыркал, приплясывал и похлопывал себя по голому телу.

Эллен была жизнерадостная миниатюрная блондинка чуть за тридцать, и даже простецкий халатик ее не портил. Она любила жизнь почти всегда, но сейчас в этой любви преобладало некое чувство, напоминающее заключительные тремоло церковного органа. Сегодня утром ей открылось, что ее муж (хороший человек, что уже само по себе здорово) скоро станет богатым и знаменитым.

Ничего подобного она не ждала, ни о чем таком не помышляла; ее вполне устраивала та малость, какой она владела, да еще невинные приключения духа, например, размышления об осени, которые вообще давались даром. Генри никак нельзя было назвать удачливым дельцом — на этот счет в семье царила полная ясность.

Он тоже не требовал от жизни многого и обладал даром лудить, чинить, что-то мастерить — всевозможные материалы и механизмы в его руках оживали, как по мановению волшебной палочки. Правда, все его чудеса были мелкого масштаба, а работал он лаборантом в компании «Акусти-джем», которая занималась производством слуховых аппаратов. Хозяева ценили Генри, но высоко оплачивать его труд не собирались. Приличных доходов Эллен с Генри и не ждали и успокаивали себя тем, что получать деньги за игру в бирюльки — это вообще большая честь и даже роскошь. На том и сошлись.

Да вот только сошлись ли, размышляла Эллен, глядя на жестяную коробочку и провод с наушником, лежавшие перед ней на столе. Устройство напоминало обычный слуховой аппарат, но являло собой современное чудо, под стать Ниагарскому водопаду или сфинксу. Генри тайком соорудил его во время обеденных перерывов и вчера вечером принес домой. Незадолго до отхода ко сну Эллен посетило вдохновение, и она нарекла коробочку «Конфидо» — в этом слове уютно совмещались конфиденциальный разговор и кличка любимой собаки.

— Что человеку на самом деле нужно — почти больше еды? — с напускной скромностью спросил Генри, первый раз показывая жене свое изобретение. Несмотря на крупный рост и грубоватую внешность, обычно он бывал робок, словно обитатель леса, но тут в нем что-то изменилось, появилась какая-то искра, голос стал зычным. — Как думаешь?

— Счастье, Генри?

— Ясное дело, счастье. А где ключ к счастью?

— Вера в Господа? Ясное будущее, Генри? Здоровье, мой дорогой?

— Какое желание ты видишь в глазах любого прохожего на улице, куда ни посмотри?

— Ну, говори сам, Генри, я сдаюсь, — беспомощно вымолвила Эллен.

— Человеку нужен собеседник! Который его понимает! Вот и все. — Генри поднял со стола Конфидо и махнул им у себя над головой. — Это он и есть.

И вот сейчас, на следующее утро, Эллен отвернулась от окна и робко вставила наушник от Конфидо в ухо. Плоскую металлическую коробочку она прицепила под блузку, проводок упрятала в волосах. В ухе что-то застрекотало, зажужжало — будто рядом расположился назойливый комар.

Она застенчиво прокашлялась, хотя ничего говорить вслух не собиралась, просто, взвесив мысли, подумала:

— Какой ты приятный сюрприз, Конфидо.

— Если и есть человек, который заслуживает перемен к лучшему, так это ты, Эллен, — прошептал Конфидо ей в ухо. Голос был металлический и даже пронзительный — так звучит голос ребенка, когда тот говорит через расческу, обернутую папиросной бумагой. — Тебе столько пришлось перенести, должно и на твоем пути встретиться что-то хорошее.

— О-хххх, — подумала Эллен, в мыслях занижая чрезмерно высокую оценку. — Какие уж такие испытания выпали на мою долю? На самом деле путь был и приятный, и легкий.

— Это только с виду, — возразил Конфидо. — А ведь ты во многом себе отказывала.

— Ну, в чем уж таком…

— Ладно, ладно, — согласился Конфидо. — Я тебя понимаю. Но это ведь между нами, а такие вещи надо иногда доставать наружу. Полезно для здоровья. Домишко у вас дрянной, живете в тесноте, твоя душа от этого страдает, и тебе прекрасно это известно, бедная ты моя. И потом женщина ведь переживает, что ее муж начисто лишен честолюбия — значит, он ее не слишком любит. Если бы он только знал, каких сил тебе стоит всегда быть веселой, делать вид, будто все замечательно…

— Ну, подожди, — слабо воспротивилась Эллен.

— Бедняжка, твоему кораблю давно пора зайти в уютную гавань. Лучше поздно, чем никогда.

— Да я особенно и не противилась, — мысленно продолжала упорствовать Эллен. — Генри потому и счастлив, что его не мучает честолюбие, а если счастлив муж, значит, счастливы жена и дети.

— Все равно женщине никуда не деться от мысли, что любовь мужа измеряется его честолюбием, — заявил Конфидо. — Так что ты заслужила этот горшок золота на краю радуги.

— Тут я полностью согласна, — сказала Эллен.

— Я же на твоей стороне, — тепло произнес Конфидо.

В кухню уверенной походкой вошел Генри, грубоватое лицо порозовело от контакта с шершавым полотенцем. Он хорошо выспался и предстал перед женой в новом обличье: Генри-учредитель, Генри-предприниматель, готовый поднять себя к звездам за собственные подтяжки.

— Любезные господа! — заговорил он с воодушевлением. — Ставлю вас в известность, что через две недели я покидаю компанию «Акусти-джем», чтобы заняться собственным бизнесом и вести собственные исследования. Искренне ваш… — Он заключил Эллен в объятия и принялся раскачивать ее взад-вперед, держа в большущих руках. — Ага! Ты уже пошепталась с новым дружком, верно?

Эллен вспыхнула и быстро выключила Конфидо.

— Какая жуткая штуковина, Генри. Просто бросает в дрожь. Она слышит мои мысли и отвечает на них.

— Вот я и говорю — конец одиночеству! — сказал Генри.

— Прямо какое-то волшебство.

— Вся наша вселенная — волшебство, — торжественно заметил Генри. — Эйнштейн первый тебе об этом скажет. Я всего лишь наткнулся на фокус, который лежал и ждал: когда же меня кто-нибудь подберет? Открытия почти всегда делаются случайно, на этот раз счастливчиком оказался я — Генри Бауэрс.

Эллен захлопала в ладоши.

— Генри, об этом когда-нибудь кино снимут!

— А русские заявят, что первыми изобрели они. — Генри засмеялся. — Да на здоровье. Я буду великодушен. Пожалуйста — поделю рынок с ними. Миллиард долларов от продаж в Америке меня вполне устроит.

— Угу. — Эллен, забывшись от восторга, вдруг представила, что про ее знаменитого мужа сняли фильм, а исполнитель главной роли здорово смахивает на Авраама Линкольна. Взору ее предстал простодушный отмеченный Богом работяга, в поношенной одежде, он что-то мурлычет себе под нос и колдует над крошечным микрофоном, который позволит ему улавливать едва слышимые шумы в человеческом ухе. А на втором плане сидят коллеги, они играют в карты и посмеиваются над ним — вот, мол, нечего делать, вкалывает в свой обеденный перерыв. Потом он помещает микрофон себе в ухо, соединяет его с усилителем и громкоговорителем — и с удивлением слышит первый шепот Конфидо:

— Здесь, Генри, ты ничего не добьешься, — так сказал Конфидо в первой, не доведенной до ума версии. — В «Акусти-джем» могут пробиться только любители пудрить мозги да кататься за чужой счет. Ты каждый день делаешь дело — а зарплату повышают другим! Пора тебе поумнеть. Да ты в десять раз расторопнее любого в лаборатории! Это несправедливо.

Что Генри сделал дальше? Отсоединил микрофон от громкоговорителя и подключил его к слуховому аппарату. На наушнике закрепил микрофончик, чтобы было чем улавливать голосок, не важно, откуда доносящийся, а для усиления подключил слуховой аппарат. И вот в дрожащих руках Генри оказался Конфидо — лучший друг для всех и каждого, готовый к выходу на рынок.

— Это я без шуток, — заверил Эллен новый Генри. — Миллиард в чистом виде! Прибыль с одного Конфидо — шесть долларов. А теперь умножь на всех жителей США — мужчин, женщин и детей!

— Хотелось бы знать, откуда голос, — заметила Эллен. — А то как-то непонятно. — На миг ей стало слегка не по себе.

Генри отмахнулся от ее вопроса и сел завтракать.

— Уши как-то прицеплены к мозгам, — объяснил он с полным ртом. — Ну, это мы как-нибудь выясним. Сейчас главное, вывести Конфидо на рынок — и начать жить, а не просто существовать.

— Может, это мы? — спросила Эллен. — Голос — это мы сами?

Генри пожал плечами.

— Едва ли это голос Бога, навряд ли это «Голос Америки». Давай спросим у самого Конфидо? Я оставлю его дома, проведешь время в приятном обществе.

— Генри… разве мы с тобой просто существуем?

— Если верить Конфидо — да. — Генри поднялся и поцеловал жену.

— Скорее всего он прав, — рассеянно пробормотала она.

— А вот теперь, клянусь Богом, мы начнем жить! — воскликнул Генри. — Мы это вполне заслужили. Конфидо так и сказал.

В состоянии легкого транса Эллен накормила детей и отправила их в школу. Она на мгновение очнулась, когда ее восьмилетний сын Пол крикнул, едва вошел в набитый битком школьный автобус:

— Эй! Мой папа сказал, что теперь мы будем богаче Креза!

Автобусная дверь, лязгнув, захлопнулась за ним и его семилетней сестрой, и Эллен вернулась в состояние неопределенности. Она покачивалась в кресле-качалке возле кухонного стола, одолеваемая противоречивыми чувствами. В голове царил сумбур, единственным смотровым оконцем в мир был Конфидо, который расположился возле банки с джемом, в окружении не вымытой после завтрака посуды.

Зазвонил телефон. Генри только что добрался до работы.

— Как дела? — спросил он бодрым тоном.

— Как обычно. Я только что посадила детей в автобус.

— Я имею в виду, как идет первый день с Конфидо?

— Я его еще не включала, Генри.

— Ну, ты уж им займись. Поучаствуй в коммерческом проекте. К ужину надеюсь получить подробный отчет.

— Генри… ты с работы уже ушел?

— Нет еще, по одной простой причине — не добрался до пишущей машинки. — Он засмеялся. — Человек в моем положении не уходит просто так. Он должен написать заявление.

— Генри, может, стоит несколько дней подождать?

— Зачем? — поразился Генри. — Моя позиция — куй железо, пока горячо.

— На всякий случай, Генри. Я тебя прошу.

— А чего бояться? Наша штуковина работает как часы. Это будет похлеще телевидения с психоанализом, вместе взятых. А у них предприятие вполне доходное. Так что не беспокойся. — В голосе зазвучало легкое раздражение. — Включи Конфидо и ни о чем не беспокойся. Он для этого и создан.

— Просто хотелось бы знать о нем побольше.

— Ну да, ну да, — сказал Генри с несвойственным ему нетерпением. — Ладно, ладно, хорошо. До вечера.

Эллен повесила трубку в расстроенных чувствах — у мужа душевный подъем, а она со своими сомнениями. Рассердившись на себя, она тут же решила активно проявить преданность Генри и его изобретению — нацепила Конфидо, сунула в ухо наушник и занялась домашними делами.

«Кто ты все-таки такой? — подумала она. — Что вообще такое Конфидо?»

— Для тебя я — способ разбогатеть, — ответил Конфидо. Как поняла Эллен, ничего другого сообщать о себе он не собирался. В течение дня она задавала этот вопрос несколько раз, и всякий раз Конфидо от ответа уклонялся, обычно переводя разговор на деньги — мол, на них можно купить счастье, что бы кто ни говорил.

— Как сказал Кин Хаббард, — проверещал Конфидо, — бедность не порок, а зря.

Эллен хихикнула, хотя слышала эту цитату раньше.

— Послушай, ты… — начала она. Все ее споры с Конфидо носили исключительно безобидный характер. Говоря о вещах, которые Эллен казались неприятными и неуместными, Конфидо умел сделать так, что она против своей воли с ним отчасти соглашалась.

— Миссис Бауэрс, Эллен, — раздался голос с улицы. Это была миссис Финк, соседка Бауэрсов, ее подъездная дорожка шла как раз мимо бауэрсовской спальни. Сейчас миссис Финк остановила свою новую машину как раз у Эллен под окном.

Эллен перегнулась через подоконник.

— Ого, — воскликнула она. — Вы чудесно выглядите. Новое платье? Прекрасно подходит к вашему цвету лица. Многим женщинам оранжевое не идет.

— Идет только тем, у кого цвет лица — колбасный, — прокомментировал Конфидо.

— И прическа новая. Мне очень нравится. Для овального лица — то, что нужно.

— Как заплесневелая купальная шапочка, — уточнил Конфидо.

— Я еду в город — подумала, может, вам что-нибудь нужно? — осведомилась миссис Финк.

— Спасибо, вы очень любезны, — сказала Эллен.

— А мы-то думали, что она хотела похвастаться перед нами своей новой тачкой, новыми шмотками и новой укладкой, — добавил Конфидо.

— Я решила, надо привести себя в порядок — Джордж пригласил меня пообедать в «Бронзовом зале», — пояснила миссис Финк.

— Правильно, должен же человек хоть иногда отвлекаться от своей секретарши — пусть даже на собственную жену, — заметил Конфидо. — Надо временами брать отпуск друг от друга — это помогает сохранить и укрепить чувство.

— Вы не одна, дорогая? — спросила миссис Финк. — Я вас от чего-то отрываю?

— Что? — с отсутствующим видом пробормотала Эллен. — Не одна? Нет, я одна.

— Мне показалось, вы к кому-то или к чему-то прислушивались.

— Правда? — удивилась Эллен. — Странно. Это вы что-то такое вообразили.

— У нее воображение, как у тыквы, — вставил Конфидо.

— Ладно, я помчалась, — сказала миссис Финк, врубая мощный двигатель.

— Ничего странного, что вы пытаетесь удрать от себя, — сказал Конфидо. — Только от себя не убежишь, даже на «бьюике».

— Пока, — попрощалась Эллен. — Она очень милая, — мысленно сообщила она Конфидо. — Не знаю, зачем ты о ней столько гадостей наговорил.

— Ха-аа, — проворчал Конфидо. — Да весь смысл ее жизни: дать другим женщинам понять, что красная цена им — два цента.

— Хорошо, допустим даже, что это так, — примирительно сказала Эллен, — но у бедняжки за душой ничего другого нет, и вообще она безобидная.

— Безобидная? — переспросил Конфидо. — Она безобидная, ее мошенник муж тоже безобидный и тоже бедняжка, все вокруг безобидные. Вот ты пришла к этому великодушному выводу — а что остается себе? Какие мысли ты оставляешь для себя?

— Я больше не хочу тебя слушать, — сказала Эллен и потянулась к наушнику.

— Почему? — спросил Конфидо. — Мы же прекрасно проводим время. — Он хохотнул. — Слушай, вот уж эти старые ханжи и склочницы, вроде ее величества мадам Финк, лопнут от зависти, когда вам для разнообразия улыбнется удача. А? Увидят, что, в конце концов, победа приходит к честным и порядочным людям.

— К честным и порядочным?

— К вам с Генри, Господи Боже, — объяснил Конфидо. — Вот к кому. К кому же еще?

Рука Эллен прервала движение к наушнику. Потом снова поднялась, но уже без угрозы, а просто взять веник.

— А насчет мистера Финка и его секретарши — это грязные сплетни, — подумала она.

— Да? — поразился Конфидо. — Между прочим, дыма без огня…

— И никакой он не мошенник.

— Посмотри в эти бегающие, тусклые голубые глазки, на эти жирные губы, созданные для сигар, — говоришь, не мошенник?

— Ладно, — подумала Эллен. — Хватит. Ведь нет абсолютно никаких доказательств…

— В тихом омуте черти водятся, — сообщил Конфидо. Некоторое время он молчал. — Это я не только про Финков. Весь ваш квартал — тихий омут. Честное слово, кто-то должен обо всем этом книгу написать. Начать хотя бы с угла — Крамеры. Посмотришь на нее — тишайшее, благовоспитанное создание…

— Мама! Мама! — позвал ее сын несколько часов спустя. — Мама! Ты заболела? Мама!

— Теперь на очереди — Фицгиббонсы, — продолжал откровенничать Конфидо. — Этот бедненький, высохший коротышка-подкаблучник…

— Мама! — снова крикнул Пол.

— Ой! — воскликнула Эллен, открывая глаза. — Ты меня напугал. А почему вы не в школе? — Она сидела в кухонном кресле-качалке, слегка одурманенная.

— Так уже четвертый час, мама. А ты не знала?

— Господи, уже так поздно? День пролетел, а я и не заметила.

— Мама, а можно мне послушать? Можно, я послушаю Конфидо?

— Это не для детей, — возразила Эллен в легком замешательстве. — Так что нельзя. Конфидо — только для взрослых.

— А посмотреть на него можно?

Собрав волю в кулак, Эллен отцепила Конфидо от блузки, вынула наушник из уха и положила на стол.

— Вот, пожалуйста. Смотреть тут особенно не на что.

— Надо же, вот так просто лежит миллиард долларов, — негромко произнес Пол. — А с виду и не скажешь. Целый миллиард! — Он с большой степенью достоверности копировал вчерашнее поведение отца. — А мотоцикл мне купите?

— Всему свое время, Пол, — сказала Эллен.

— А почему ты до сих пор в халате? — поинтересовалась ее дочь.

— Как раз собиралась переодеться, — пояснила Эллен.

Она зашла в спальню — в голове все бурлило от подробностей скандала в семье соседей, о котором она что-то давно слышала, но сейчас Конфидо оживил воспоминания и украсил их живописными деталями, — и тут из кухни донеслись пронзительные вопли.

Она кинулась в кухню и застала там плачущую Сюзан, а рядом Пола — он покраснел, но вид у него был дерзкий. Из уха торчал наушник от Конфидо.

— Пол! — закричала Эллен.

— А мне плевать, — заявил Пол. — Я рад, что послушал. Теперь хоть знаю правду — знаю великую тайну.

— Он меня толкнул, — прорыдала Сюзан.

— А мне Конфидо велел, — сообщил Пол.

— Пол, — заговорила Эллен, охваченная ужасом, — о какой тайне ты говоришь? О какой тайне, милый?

— Я не твой сын, — сказал он угрюмо.

— Конечно, мой!

— Конфидо сказал, что не твой, — повторил Пол. — Он сказал, что я приемный. Что ты любишь только Сюзан, а мне достаются объедки.

— Пол, дорогой мой. Это просто неправда. Клянусь тебе. И я не представляю, что ты имеешь в виду под объедками…

— Конфидо говорит, что это как раз и есть правда, — упрямо повторил Пол.

Эллен оперлась о кухонный стол и потерла виски руками. Вдруг она подалась вперед и выхватила Конфидо из рук Пола.

— Дай сюда этого мерзавца! — велела она. Зажав Конфидо в руке, она решительно вышла на задний дворик.

— Эй! — вскричал Генри, отбивая лихую чечетку перед входной дверью. Шляпу он, в совершенно не свойственной ему манере, ловко швырнул в направлении вешалки. — Угадайте, кто пришел? Кормилец — вот кто!

В пролете кухонной двери появилась Эллен и улыбнулась ему вялой улыбкой.

— Здравствуй.

— Вот молодец, — поприветствовал жену Генри. — У меня для тебя отличные новости. Сегодня великий день! Я больше не работаю! Красота! Они готовы взять меня обратно, когда я только захочу, да вряд ли они такого счастья дождутся.

— Угу, — буркнула Эллен.

— На Бога надейся, а сам не плошай, — сказал Генри. — Перед тобой человек, свободный, как ветер.

— Ага, — хмыкнула Эллен.

Слева и справа от нее появились Пол и Сюзан и безрадостно уставились на отца.

— В чем дело? — спросил Генри. — Я куда пришел — в похоронное бюро?

— Мама его похоронила, папа, — хрипло объявил Пол. — Похоронила Конфидо.

— Правда похоронила, — добавила Сюзан, сама себе удивляясь. — Под гортензией.

— Генри, я не могла поступить иначе, — сказала Эллен в отчаянии, обнимая мужа обеими руками. — Либо он — либо мы.

Генри оттолкнул ее.

— Похоронила, — пробормотал он, покачивая головой. — Похоронила? Если не нравится — можно просто выключить.

Он медленно прошел через дом на задний дворик, домочадцы наблюдали за ним в оцепенении. Никого ни о чем не спрашивая, Генри направился прямо к могиле под кустами.

Он раскопал могилку, извлек на поверхность Конфидо, носовым платком стер с него грязь и сунул наушник в ухо — вскинул голову и стал слушать.

— Все нормально, все хорошо, — сказал он негромко. Потом повернулся к Эллен: — Что такое на тебя нашло?

— Что он сказал? — спросила Эллен. — Что он тебе сказал, Генри?

Он вздохнул, весь вид его говорил о жуткой усталости.

— Сказал, что если на нем не наживемся мы, потом это сделает кто-нибудь другой.

— Пусть наживаются, — согласилась Эллен.

— Но почему? — Генри с вызовом посмотрел на нее, однако его решимость быстро растворилась, и он отвел глаза в сторону.

— Если ты говорил с Конфидо, сам знаешь почему, — сказала Эллен. — Ведь знаешь?

Генри опустил глаза.

— А ведь как это можно продать! — пробормотал он. — Господи, как это можно продать!

— Генри, это прямая телефонная связь с худшим, что в нас есть, — сказала Эллен и разрыдалась. — Такую штуку нельзя давать никому, Генри, никому! Этот голосок и так звучит достаточно громко.

Над двором нависла осенняя тишина, приглушенная преющими листьями… ее нарушал только легкий шелест — это Генри что-то насвистывал сквозь зубы.

— Да, — сказал он наконец. — Знаю.

Он вынул Конфидо из уха и снова аккуратно положил в могилку. Пнул ногой землю, засыпая покойника.

— Что он сказал напоследок, папа? — спросил Пол. Генри печально ухмыльнулся.

— «Еще увидимся, дурачина. Еще увидимся».

ГЛУЗ[4]

Перевод. Ю. Гольдберг, 2010

Словечко «синопоба», сокращение от «ситуация нормальная — полный бардак», появилось во время Второй мировой войны и продолжает использоваться довольно широко. Родственное ему «глуз», возникшее примерно в то же время, теперь почти забыто. Оно означает «глубочайшая задница» и достойно лучшей судьбы. Особенно полезно оно для описания неурядиц, возникших не по злому умыслу, а в результате административных сбоев в какой-либо большой и сложной организации.

Так, например, Мелч Рохлер угодил в глуз, работая в «Дженерал фордж-энд-фаундри компани». Он знал это слово — услышал однажды, и сразу понял, что оно облегает его, точно эластичные нейлоновые плавки. Мелч сидел в глузе в Илиумском отделении компании, которое состояло из пятисот двадцати семи пронумерованных строений. К глузу он пришел классическим путем, то есть стал жертвой временных мер, которые превратились в постоянные.

Мелч Рохлер работал в отделе по связям с общественностью, все сотрудники которого размещались в Строении 22. Но когда Мелч устраивался на службу, в Строении 22 уже не осталось свободных мест, и Мелчу временно выделили стол в кабинете рядом с машинным помещением лифта под самой крышей Строения 181.

Строение 181 не имело никакого отношения к связям с общественностью. За исключением предоставленного самому себе Мелча, здание целиком и полностью принадлежало подразделению, занимавшемуся исследованием полупроводников. У Мелча был общий кабинет — и машинистка — с кристаллографом, доктором Ломаром Хорти. Мелч просидел там восемь лет, чужой для окружающих и призрак для тех, среди кого должен был находиться. Начальство не держало на него зла. О нем просто не вспоминали.

Мелч не увольнялся по простой и вполне уважительной причине — у него на руках была тяжело больная мать. Но за покорность глузу приходилось платить высокую цену. Мелча одолела апатия, он стал желчным и чрезвычайно замкнутым.

А потом, когда пошел девятый год работы Мелча в компании, а ему самому исполнилось двадцать девять, в дело вмешалась судьба. Она направила жир из кафетерия, расположенного в Строении 181, в шахту лифта. Жир скопился на подъемном механизме, воспламенился, и Строение 181 выгорело дотла.

Но в Строении 22, где должен был сидеть Мелч, по-прежнему не хватало места, и ему временно выделили кабинет в цоколе Строения 523, рядом с последней остановкой автобуса, курсировавшего по территории компании.

В Строении 523 располагался спортивный комплекс.

Одно достоинство у нового кабинета все-таки было: сотрудники посещали комплекс только в нерабочее время и по выходным, так что в служебные часы никто не плавал, не играл в боулинг, не танцевал и не закидывал мяч в баскетбольную корзину у Мелча над головой. Звуки веселья его не только отвлекали бы, но и дразнили, что было бы совсем невыносимо. Все эти годы у Мелча, ухаживавшего за больной матерью, не оставалось времени для развлечений.

Еще одна приятная перемена заключалась в том, что Мелч наконец-то стал начальником. В своем спортивном комплексе он был настолько изолирован от остальных, что не мог пользоваться услугами чужой машинистки. Ему теперь полагалась собственная.

Мелч сидел в своем новом кабинете, прислушиваясь к стуку капель из протекающего душа за стенкой, и ждал прихода новой барышни.

Было девять часов утра.

Мелч вздрогнул: наверху гулко хлопнула входная дверь. Наверное, в здание вошла новая машинистка, потому что больше ни у кого в мире не могло быть здесь никаких дел.

Мелчу не было нужды вести девушку через баскетбольную площадку, мимо дорожек для боулинга, потом вниз по металлической лестнице и дощатому настилу к своему кабинету. Сотрудники административно-хозяйственного отдела обозначили путь стрелками, на каждой из которых имелась надпись: «Отдел по связям с общественностью, сектор общих ответов».

Сектором общих ответов отдела по связям с общественностью на протяжении всей своей нелепой карьеры в компании был Мелч. Он отвечал на письма, адресованные просто «Дженерал фордж-энд-фаундри компани», которые логика не позволяла направить никакому конкретному подразделению. Половина таких писем были просто бессмысленными. Мелчу вменялось в обязанность вежливо отвечать даже на самые глупые и бессвязные письма, демонстрируя то, что неустанно демонстрировал отдел по связям с общественностью — у «Дженерал фордж-энд-фаундри компани» сердце большое, как целый мир.

Мелч услышал, как новая барышня осторожно спускается по лестнице. Вероятно, она не очень доверяла указателям. Ее шаги были нерешительными и временами слишком легкими, словно девушка шла на цыпочках.

Послышался скрип двери, на который тут же отозвалось какое-то жуткое, неестественное эхо, многократно отраженное эхо. Девушка свернула раньше времени и по ошибке открыла дверь в плавательный бассейн.

Отпущенная на свободу дверь с громким стуком захлопнулась.

Девушка снова пошла, теперь уже правильной дорогой. Деревянный настил скрипел и хлюпал у нее под ногами. Она постучала в дверь сектора общих ответов отдела по связям с общественностью.

Мелч открыл.

И замер, как громом пораженный. Ему улыбалась самая жизнерадостная и самая хорошенькая девушка из всех, каких он когда-либо видел. Новехонькая, свеже-отчеканненая особа женского пола никак не старше восемнадцати лет.

— Мистер Рохлер? — спросила она.

— Да? — сказал Мелч.

— Я Фрэнсин Пефко. — С очаровательной скромностью она склонила свою милую головку. — Вы мой новый начальник.

От смущения Мелч почти лишился дара речи, поскольку в секторе общих ответов такой девушке было явно не место. Мелч предполагал, что ему пришлют унылую и скучную женщину, работящую, но ограниченную, которая с мрачной покорностью смирится с никчемным начальником и убогой обстановкой. Он не принял в расчет перфокарточную машину отдела кадров, для которой девушка — просто девушка.

— Входите… входите, — растерянно пробормотал Мелч.

Фрэнсин вошла в жалкий тесный кабинет, по-прежнему улыбаясь, излучая оптимизм и здоровье. Она явно только что устроилась на работу в компанию, поскольку принесла с собой все брошюры, которые в первый день выдают новичкам.

И подобно многим девушкам в свой первый рабочий день, Фрэнсин оделась — по выражению одной из брошюр — чересчур нарядно. Каблуки ее туфель были слишком тонкими и высокими. Платье легкомысленное и дерзкое, с целым созвездием сверкающей бижутерии.

— Здесь мило, — сказала она.

— Правда? — удивился Мелч.

— Это мой стол? — спросила девушка.

— Да, — подтвердил Мелч. — Ваш.

Фрэнсин пружинисто опустилась на вращающийся стул, сдернула чехол с пишущей машинки, скользнула пальцами по клавишам.

— Я готова приступить к делу, как только вы скажете, мистер Рохлер, — сообщила она.

— Да… конечно, — кивнул Мелч.

Он боялся приступать к делу, потому что не находил способа представить свою работу в выгодном свете. Стоит им начать, и это юное существо поймет всю бесконечную никчемность самого Мелча и его служебных обязанностей.

— Это первая минута первого часа первого дня моей первой в жизни работы, — объявила Фрэнсин. Глаза ее сияли.

— Правда? — спросил Мелч.

— Да, — подтвердила Фрэнсин.

Потом, сама того не подозревая, Фрэнсин Пефко произнесла несколько слов, необыкновенная поэтичность которых потрясла Мелча. Эта фраза с безжалостностью великой поэзии напомнила Мелчу, что его главные опасения относительно Фрэнсин носят не производственный, а эротический характер.

Фрэнсин сказала вот что:

— Я пришла сюда прямо из «цветника».

Она имела в виду всего лишь центр приема и распределения, созданный компанией для новых сотрудниц и немедленно получивший название «цветник».

Однако воображению Мелча предстал благоуханный сад, где хорошенькие молодые женщины вроде Фрэнсин раскрываются на клумбах, как бутоны, тянут головки к солнцу, добиваясь внимания энергичных и успешных молодых людей. Такие прекрасные существа не могли иметь ничего общего с мужчиной, который давно и безнадежно сидел в глузе.

Мелч с беспокойством посмотрел на Фрэнсин. Она, такая свежая и желанная, только что из «цветника», совсем скоро обнаружит, насколько жалкая работа у ее начальника. А еще она поймет, что ее начальника не назовешь настоящим мужчиной.

Обычно по утрам рабочая нагрузка сектора общих ответов составляла примерно пятнадцать писем. В то утро, когда к работе приступила Фрэнсин Пефко, ответа ждали всего три письма.

Одно было от мужчины из психиатрической лечебницы. Он утверждал, что вычислил квадратуру круга. За это он хотел сто тысяч долларов и свободу. Второе письмо прислал десятилетний мальчик, желавший стать пилотом первой ракеты, которая полетит на Марс. В третьем письме женщина жаловалась, что не может отучить свою таксу лаять на пылесос компании «Дженерал фордж-энд-фаундри».

К десяти часам Мелч и Фрэнсин разделались со всеми тремя письмами. Фрэнсин подшила их в папку вместе с копиями вежливых ответов Мелча. В шкафу для хранения документов больше ничего не было. Все старые папки сектора общих ответов погибли при пожаре в Строении 181.

В работе наступило временное затишье.

Фрэнсин едва ли могла заняться чисткой пишущей машинки — новенький механизм и так сверкал. Мелчу было трудно с серьезным видом рыться в бумагах, поскольку у него на столе лежал всего один документ: краткое напоминание, что начальники должны решительно бороться с перерывами на кофе.

— Пока все? — спросила Фрэнсин.

— Да, — ответил Мелч. Он вглядывался в лицо девушки — не мелькнет ли на нем насмешливое выражение. Но ничего не заметил. — Вы… так уж вышло, что сегодня мало работы, — сказал он.

— Когда приходит почтальон? — спросила Фрэнсин.

— Почтовая служба не забирается в такую даль, — сказал Мелч. — Когда я утром иду на работу, а потом возвращаюсь с обеда, то беру наши письма в почтовом отделении компании.

— А, — произнесла Фрэнсин.

Протекающие головки душа за стенкой вдруг решили шумно вдохнуть. Потом их носовые ходы, похоже, прочистились, и стук капель возобновился.

— Наверное, у вас временами бывает много работы, мистер Рохлер? — с трепетом спросила Фрэнсин; перспектива кипучей деятельности вызывала у нее приятное волнение.

— Бывает довольно много, — подтвердил Мелч.

— А когда к нам приходят люди, что мы для них делаем? — поинтересовалась Фрэнсин.

— Люди? — не понял Мелч.

— Разве у нас не отдел по связям с общественностью? — удивилась Фрэнсин.

— Да… — сказал Мелч.

— И когда же приходят люди?

Фрэнсин окинула взглядом свой в высшей степени презентабельный наряд.

— Боюсь, люди так далеко не забираются.

Мелч чувствовал себя хозяином самой долгой и самой скучной вечеринки, которую только можно представить.

— О… — протянула Фрэнсин и посмотрела на окно комнаты. Из окна, находившегося в восьми футах над полом, открывался вид на изнанку конфетной обертки, лежащей в проходе между зданиями. — А как же люди, с которыми мы работаем? — спросила девушка. — Разве они не снуют весь день туда-сюда?

— Боюсь, мы больше ни с кем не работаем, мисс Пефко, — сказал Мелч.

— О… — произнесла Фрэнсин.

Сверху послышался устрашающий хлопок паропровода. Огромная батарея отопления в крошечном кабинете принялась шипеть и плеваться.

— Почему вы не читаете брошюры, мисс Пефко? — спросил Мелч. — Может, вам стоит с ними ознакомиться?

Фрэнсин кивнула, желая угодить начальнику. Потом немного подумала и начала улыбаться. Натянутая улыбка была первым признаком того, что Фрэнсин считает новое место работы не таким уж веселым. Читая брошюры, она слегка нахмурилась.

На стене тикали часы. Каждые тридцать секунд раздавался щелчок, и минутная стрелка почти незаметно сдвигалась. До обеда оставался час и пятьдесят одна минута.

— Ха, — фыркнула Фрэнсин, комментируя что-то из прочитанного.

— Прошу прощения? — сказал Мелч.

— Здесь каждую пятницу вечером устраиваются танцы — прямо в этом здании, — объяснила Фрэнсин, отрывая взгляд от брошюры. — Вот почему наверху все так разукрашено, — прибавила она.

Девушка имела в виду, что на баскетбольной площадке были развешены японские фонарики и серпантин. По всей вероятности, следующая вечеринка планировалась в деревенском стиле, потому что в углу стоял настоящий стог сена, а на стенах в художественном беспорядке висели тыквы, сельскохозяйственные орудия и снопы из кукурузных початков.

— Я люблю танцевать, — сообщила Фрэнсин.

— Угу, — промямлил Мелч. Он никогда не танцевал.

— Вы с женой много танцуете, мистер Рохлер? — спросила Фрэнсин.

— Я не женат, — сказал Мелч.

— О! — Фрэнсин зарделась и, поджав губы, снова уткнулась в брошюру. Когда краска сошла с ее щек, она подняла голову. — Вы играете в боулинг, мистер Рохлер?

— Нет, — тихим, напряженным голосом сказал Мелч. — Я не танцую. Я не играю в боулинг. Боюсь, я почти ничем не занимаюсь, кроме ухода за матерью, которая болеет уже много лет.

Мелч закрыл глаза. Укрывшись за пурпурной тьмой опущенных век, он размышлял о жестокости жизни — о том, что жертвы не зря называются жертвами. Заботясь о больной матери, он многого лишился.

Открывать глаза не хотелось, поскольку Мелч знал: то, что он увидит на лице Фрэнсин, ему не понравится. Он не сомневался, что на ангельском личике Фрэнсин будет написана самая жалкая из всех положительных оценок — уважение. А к уважению неизбежно примешается желание оказаться как можно дальше от этого неудачливого и скучного мужчины.

Чем больше Мелч думал о том, что увидит, открыв глаза, тем меньше ему хотелось их открывать. Часы на стене вновь щелкнули, и Мелч понял: еще тридцати секунд пристального взгляда мисс Пефко ему не выдержать.

— Мисс Пефко, — произнес он, не открывая глаз. — Не думаю, что вам здесь понравится.

— Что? — сказала Фрэнсин.

— Возвращайтесь в «цветник», мисс Пефко, — сказал Мелч. — Расскажите там о ненормальном, которого вы нашли в подвале Строения 523. Потребуйте нового назначения.

Мелч открыл глаза.

Лицо Фрэнсин было бледным и напряженным. Удивленная и испуганная, она едва заметно покачала головой.

— Вы… я вам не понравилась, мистер Рохлер? — спросила девушка.

— Дело совсем не в этом. — Мелч встал. — Просто уходите отсюда — ради собственного блага.

Фрэнсин тоже встала, продолжая качать головой.

— Тут не место для такой милой, умной, работящей и очаровательной девушки, как вы, — нервно сказал Мелч. — Останетесь здесь — сгниете!

— Сгнию? — повторила Фрэнсин.

— Как я, — сказал Мелч. Путаясь в словах, он изложил историю своей жизни в глузе. Потом, красный как рак и опустошенный, повернулся спиной к Фрэнсин. — Прощайте, мисс Пефко, — сказал он. — Был чрезвычайно рад с вами познакомиться.

Фрэнсин неуверенно кивнула. Она ничего не ответила. Часто моргая, собрала вещи и вышла.

Мелч снова сел за стол и закрыл лицо руками. Он прислушивался к удаляющимся шагам мисс Пефко и ждал громкого, гулкого хлопка входной двери, который скажет, что мисс Пефко навсегда ушла из его жизни.

Он все ждал и ждал буханья двери, пока не стало ясно, что Фрэнсин умудрилась выйти беззвучно.

А потом он услышал музыку.

Это была запись популярной песенки, дешевой и глупой, но многократное эхо в пустых помещениях Строения 523, накладываясь само на себя, сделало мелодию таинственной, фантастической и волшебной.

Мелч поднялся наверх, навстречу музыке. Он обнаружил ее источник — большой проигрыватель у стены гимнастического зала. Мелч слабо улыбнулся. Значит, музыка была маленьким прощальным подарком от Фрэнсин.

Он подождал, пока закончится пластинка, потом выключил проигрыватель. Вздохнул и обвел взглядом украшения и игрушки.

Если бы Мелч поднял взгляд до уровня балкона, то увидел бы, что Фрэнсин еще не ушла. Она сидела в кресле первого ряда, облокотившись на перила из труб.

Но Мелч не смотрел наверх. Думая, что в зале больше никого нет, он уныло попытался сделать несколько танцевальных па — без всякой надежды на успех.

И тут Фрэнсин заговорила:

— Помогло?

Мелч испуганно поднял голову.

— Помогло? — повторила она.

— Помогло? — переспросил Мелч.

— Музыка подняла вам настроение? — пояснила Фрэнсин.

Мелч обнаружил, что не знает, как ответить на этот вопрос.

Фрэнсин не стала дожидаться ответа.

— Я подумала, что музыка вас немного развеселит, — сказала она. Потом покачала головой. — Конечно, я не надеялась что-то изменить. Просто… — Девушка пожала плечами. — Понимаете… а вдруг она хоть немного поможет.

— Это… спасибо за заботу, — промямлил Мелч.

— Помогло? — спросила Фрэнсин.

Мелч задумался и дал честный ответ — неопределенный.

— Да… — сообщил он. — Я… думаю, помогло. Немного.

— Можно всегда включать музыку, — сказала Фрэнсин. — Здесь тонны пластинок. И я подумала, что музыка — это еще не все.

— Да? — сказал Мелч.

— Вы можете плавать, — заявила Фрэнсин.

— Плавать? — изумился Мелч.

— Именно, — подтвердила Фрэнсин. — Будете как голливудская кинозвезда в собственном бассейне.

Мелч улыбнулся ей — первый раз за время знакомства.

— Наверное, когда-нибудь я так и сделаю, — сказал он.

Фрэнсин перегнулась через перила.

— Почему когда-нибудь? — спросила она. — Если вам так грустно, почему бы не поплавать прямо сейчас?

— В рабочее время? — удивился Мелч.

— Но ведь вам теперь все равно нечего делать, правда? — сказала Фрэнсин.

— Нечего, — согласился Мелч.

— Тогда вперед, — сказала Фрэнсин.

— У меня нет плавок, — возразил Мелч.

— И не нужно, — сказала Фрэнсин. — Плавайте голышом. Я не буду подглядывать, мистер Рохлер. Останусь здесь. Вам понравится, мистер Рохлер. — Фрэнсин теперь демонстрировала Мелчу новые качества своего характера, о которых он еще не догадывался. Силу и твердость. — А может, вам не стоит плавать, мистер Рохлер, — саркастически прибавила она. — Может, вам так нравится быть несчастным, что вы ничего не станете менять.

Мелч стоял у края плавательного бассейна, смотрел на одиннадцать футов прохладной воды. Он был голый и сам себе казался костлявым и бледным. И еще он чувствовал себя последним дураком. Только последний дурак может пойти на поводу у восемнадцатилетней девушки, подчиняясь ее логике.

Гордость заставила Мелча повернуться спиной к бассейну. Он направился в раздевалку, но логика Фрэнсин вернула его обратно. Прохладная, глубокая вода, несомненно, была воплощением удовольствия и благополучия. Если он теперь откажется нырнуть в это хлорированное блаженство, тогда он и вправду презренное существо, человек, которому нравится быть несчастным.

Мелч прыгнул.

Прохладная, глубокая вода не подвела его. Она приятно взбодрила, смыла ощущение бледности и костлявости. Когда Мелч первый раз вынырнул на поверхность, его легкие распирала мешанина из смеха и криков. Он залаял, словно собака.

Звук Мелчу понравился, и он полаял еще немного. А потом услышал ответный лай, далекий и гораздо более тонкий. Фрэнсин услышала его и залаяла ему в ответ в вентиляционное отверстие.

— Помогло? — крикнула она.

— Да! — без стеснения и колебаний ответил Мелч.

— Как вода? — спросила Фрэнсин.

— Чудесно! — крикнул Мелч. — Нужно только решиться.

Мелч вновь поднялся в гимнастический зал первого этажа, полностью одетый, ощущая бодрость и силу. И вновь его вела музыка.

Фрэнсин, сбросив туфли, танцевала на баскетбольной площадке — серьезно, с уважением к грации, которой одарил ее Бог.

Послышались фабричные гудки — одни близко, другие далеко, но все они звучали печально.

— Обеденный перерыв, — сказал Мелч, выключая проигрыватель.

— Уже? — удивилась Фрэнсин. — Так быстро.

— Что-то странное случилось со временем, — подтвердил Мелч.

— Знаете, — сказала Фрэнсин, — если вы захотите, то сможете стать чемпионом компании по боулингу.

— В жизни не играл в боулинг, — признался Мелч.

— А теперь можете играть, — сказала Фрэнсин. — Сколько угодно. Вообще-то вы можете стать универсальным спортсменом, мистер Рохлер. Вы еще молодой.

— Наверное, — произнес Мелч.

— В углу я нашла целую груду гантелей, — сообщила Фрэнсин. — Если каждый день понемногу упражняться, то со временем вы станете сильным, как бык.

Взбодрившиеся мышцы Мелча приятно напряглись, желая стать сильными, как мышцы быка.

— Наверное, — повторил Мелч.

— Мистер Рохлер, — умоляюще произнесла Фрэнсин, — мне правда нужно возвращаться в «цветник»? Можно я останусь? Когда появится работа, я буду лучшим в мире секретарем.

— Хорошо, — согласился Мелч. — Оставайтесь.

— Спасибо, спасибо, спасибо, — пропела Фрэнсин. — Я думаю, это лучшее место работы во всей компании.

— Может быть, — удивленно протянул Мелч. — Я… вы не пообедаете со мной?

— Ой, сегодня не могу, мистер Рохлер, — сказала она. — Простите.

— Наверное, вас ждет молодой человек, — сказал Мелч; ему вновь стало грустно.

— Нет, — ответила Фрэнсин. — Мне нужно в магазин. Хочу купить себе купальный костюм.

— Думаю, мне он тоже не помешает.

Из здания они вышли вместе. Дверь захлопнулась за ними с оглушительным грохотом.

Оглянувшись на Строение 523, Мелч что-то тихо произнес.

— Вы что-то сказали, мистер Рохлер? — спросила Фрэнсин.

— Нет, — ответил Мелч.

На самом деле он сказал себе одно-единственное слово: «Рай».

Шнурки, © 1996 Kurt Vonnegut/Origami Express, LLC

КРИЧАТЬ О НЕЙ НА ВСЕХ ПЕРЕКРЕСТКАХ[5]

Перевод. E. Романова, 2010

Книгу я прочел. Полагаю, в Вермонте все ее прочли, узнав, что Город ханжей — это на самом деле Крокерc-фолз.

Книжка не такая уж и неприличная, в наши дни и похуже пишут. Но из-под пера женщины такой неприличной книги еще не выходило, это точно — потому, наверное, роман и снискал такой успех.

Однажды я познакомился с автором книги — Элси Стрэнг Морган. И с ее мужем, школьным учителем. Я продавал им противоураганные окна и алюминиевые ставни — спустя два месяца после выхода романа. Тогда я еще не прочел его, а на шумиху, которую подняли в прессе, внимания не обращал.

Они жили в огромном запущенном фермерском доме в пяти милях от Крокерс-фолз, то есть в пяти милях от тех людей, которых Элси в своей книге разделала под орех. Обычно я не забираюсь так далеко на юг — клиентов у нашей фирмы там немного. В тот день я возвращался с торгового совещания в Бостоне, увидел большой дом без ставней — вот и решил заглянуть на всякий случай.

Я понятия не имел, чей это дом.

Я постучал, и ко мне вышел молодой человек в халате поверх пижамы. Выглядел он так, словно не брился неделю и примерно столько же не вылезал из пижамы и халата — вид у них был очень обжитой. Глаза молодого человека горели. Передо мной был муж. Ланс Магнум из книги, великий любовник, — правда, в жизни он больше смахивал на великого ненавистника.

— Здравствуйте, — сказал я.

— Добрый день, — очень недобро ответил он.

— Я проезжал мимо и не мог не заметить, что на вашем прекрасном старом доме до сих пор нет противоураганных окон.

— Попробуйте еще раз.

— Простите? — не понял я.

— Попробуйте не заметить, что на нашем прекрасном старом доме нет противоураганных окон.

— Если вы установите такие окна, знаете, кто за них заплатит? — Это был риторический вопрос, я хотел сам на него ответить: заплатит за них местный торговец топливом, поскольку противоураганные ставни сэкономят вам уйму горючего! Но мистер Морган меня опередил:

— Конечно, знаю — моя жена, — ответил он. — В этом доме только она зарабатывает деньги. Наш добытчик!

— Хм, я не в курсе ваших семейных обстоятельств…

— Неужели? — переспросил он. — А все остальные в курсе. Вы не умеете читать?

— Умею, — ответил я.

— Тогда сбегайте в ближайший книжный, отстегните шесть долларов и прочтите о величайшем любовнике современности — обо мне! — крикнул он и хлопнул дверью.

Поначалу я пришел к выводу, что он спятил, и уже хотел уехать, когда на заднем дворе кто-то закричал. Наверное, я помешал ему убивать жену, и теперь он вернулся к своему занятию, подумал я.

Обежав дом, я увидел, что страшные звуки издает старый ржавый насос.

Впрочем, их могла издавать и женщина, потому что она заставляла кричать насос и, казалось, вот-вот закричит сама. Схватившись за рычаг обеими руками, она рыдала и давила на него всем телом. Вода лилась в переполненное ведро и хлестала на землю. Тогда я еще не знал, что передо мной Элси Стрэнг Морган. Элси Стрэнг Морган не хотелось воды. Ей хотелось тяжелой работы и шума.

Увидев меня, она замерла на месте. Откинула с лица волосы. То была Селеста, разумеется, главная героиня романа. Женщина, не знавшая любви до встречи с Лансом Магнумом, — хотя в жизни она выглядела так, словно опять забыла, что это такое.

— Вы кто? — спросила она. — Судебный пристав или продавец из «Роллс-ройса»?

— Ни то, ни другое, миссис, — ответил я.

— Тогда вы ошиблись адресом. К нам теперь заходит только две категории посетителей: одни хотят отсудить у меня миллион, другие думают, будто я мечтаю жить, как арабский шейх.

— Видите ли, я торгую высококачественным товаром, — заговорил я. — Но товар этот быстро окупается. Я уже говорил вашему мужу…

— Когда?

— Только что… он открыл мне дверь.

Она удивилась.

— Поздравляю!

— Простите?

— Вы первый человек, с которым он общался после увольнения из школы, — пояснила Элси.

— Очень жаль, что его уволили…

— Вы как будто первый раз об этом слышите.

— Видите ли, я не местный, — начал оправдываться я, — живу на севере штата.

— О его увольнении знают все — от Чикахомини до Бангкока, — сказала она и вновь зарыдала.

Теперь я твердо уверился, что спятили оба: и муж, и жена. А если у них есть дети, то и они наверняка съехали с катушек. Вряд ли здесь можно найти надежных плательщиков по кредиту за противоураганные окна. Хорошенько оглядевшись по сторонам, я усомнился, что в этом доме хватит денег на первый взнос. Во дворе я заметил несколько цыплят на три доллара, «шевроле» за пятьдесят долларов и выстиранную одежду на сушилке. Наряд Элси — синие джинсы, кеды и шерстяная рубашка — в общей сложности стоил не больше полутора долларов на благотворительной распродаже в пожарной части.

— Миссис, — сказал я, готовясь уходить, — я вам очень сочувствую и был бы рад помочь, честное слово. Вы знаете, со временем все наладится, и тогда я с удовольствием покажу вам настоящий «Роллс-ройс» на рынке противоураганных окон, наши великолепные рамы «Американ три-трак» из анодированного алюминия, с убирающимися ставнями — очень прочными и долговечными.

— Погодите! — крикнула она, когда я отвернулся.

— Слушаю, мэм.

Тут она схватила рычаг насоса и опять выжала из него душераздирающий крик.

Многие спрашивают меня, какая она в жизни: неужели и впрямь такая суровая и могучая, как на задней обложке книги? Не понимаю, из каких соображений она выбрала этот снимок — разве что ей хотелось, чтобы все считали ее дальнобойщиком. В жизни она гораздо привлекательней и женственней — ни капли не похожа на Джимми Хоффу[6].

Центр тяжести у нее низковат, что правда, то правда. Возможно, она чуть полновата, но многим мужчинам это нравится. Самое главное — это ее лицо. Милое, доброе, любящее лицо. В жизни Элси не выглядит так, словно напряженно пытается вспомнить, куда дела свою сигару.

На сей раз насос заверещал так громко, что на шум вышел ее муж. В руке у него была кварта пива.

— Оно уже полное! — крикнул он.

— Что? — не переставая качать, спросила она.

— Ведро полное!

— Плевать!

Тогда он взялся за рычаг и остановил жену.

— Ей нездоровится, — пояснил он мне.

— Да, я богата и знаменита, — кивнула Элси. — И у меня не все дома.

— Я бы на вашем месте поскорей отсюда убрался, — сказал ее муж. — Или посреди следующей книги вы окажетесь в постели с… да бог знает с кем!

— Не будет никакой следующей книги! — крикнула Элси. — И вообще ничего не будет! Я уезжаю отсюда — навсегда! — Она села в «шевроле» и врубила зажигание, но ничего не произошло. Аккумулятор разрядился.

Она тоже разрядилась: закрыла глаза и уронила голову на руль. Складывалось впечатление, что она хочет провести так вечность.

Прошло больше минуты, и ее муж заволновался. Он босиком подошел к автомобилю, и я сразу увидел, как он ее любит.

— Милая? — позвал он. — Сладкая моя?

Она не поднимала головы. Шевелились только ее губы:

— Позвони тому продавцу из «Роллс-ройса». Я хочу «Роллс-ройс». Прямо сейчас.

— Милая? — опять окликнул ее муж.

Она подняла руку.

— Хочу! — Вид у нее стал по-настоящему суровый. — Еще я хочу норковую шубу. Нет, две! Сотню платьев от Бергдорфа Гудмана! Кругосветное путешествие! И бриллиантовую диадему «Картье»! — Она вылезла из машины. Самочувствие ее, очевидно, улучшилось. — Что вы продаете? — спросила она меня.

— Противоураганные окна, — ответил я.

— Их тоже хочу! Противоураганные окна на весь дом!

— Мэм? — переспросил я.

— Вы больше ничего не продаете? На кухне лежит чек на сто шестьдесят тысяч долларов, а вы к нему даже не притронулись.

— Ну… я могу предложить вам противоураганные двери, душевые кабинки и жалюзи.

— Отлично! Беру все! — Она остановилась рядом с мужем и окинула его взглядом. — Может, твоя жизнь и кончена, — заявила она, — а моя только начинается! Может, твоей любви мне больше не видать — если ты вообще меня любил, — но зато у меня будет все, что можно купить за деньги, а это немало!

Она вошла в дом и так хлопнула дверью, что там треснуло стекло.

Ее муж подошел к ведру с водой и вылил в него кварту пива.

— Спиртное не помогает, — сказал он.

— Досадно.

— Что бы вы сделали на моем месте? — спросил он. — Как бы поступили?

— Наверное, рано или поздно совершил бы самоубийство, — ответил я. — Потому что в этом доме творится какое-то безумие. Человеческая психика долго такого не выдержит.

— Хотите сказать, мы ведем себя неразумно? — спросил он. — Что наши беды — надуманные? Да вы хоть на минутку представьте, какому испытанию подверглась наша семья!

— Как же я могу представить, если совсем вас не знаю?

Он не поверил собственным ушам.

— Не знаете? Вы не знаете, как меня зовут? — Он показал пальцем на дверь. — И ее имени тоже не знаете?

— Нет, — сознался я. — Но очень хотел бы, ведь она только что сделала мне самый большой заказ со времен гостиницы «Зеленая гора». Или она пошутила?

Теперь он смотрел на меня как на невероятно красивую диковинку, способную испариться в любую секунду.

— Я для вас — самый заурядный и обыкновенный человек? — уточнил он.

— Да. — Впрочем, это было не совсем так — после концерта, который они мне устроили.

— Заходите, заходите! — воскликнул он. — Чем вас угостить? Пивом? Кофе?

Меня устраивало что угодно. Ланс затолкал меня на кухню: я непременно должен был провести с ним этот день. Первый раз я видел человека, который так истосковался по обычной беседе. Примерно за полчаса мы обсудили все: от любви до литературы.

А потом пришла его жена: в полной боевой готовности к скандалу, самому большому скандалу в ее жизни.

— Я заказала «Роллс-ройс», — заявила она, — и новый аккумулятор для «шевроле». Когда его привезут, я уеду на «шевроле» в Нью-Йорк, а тебе останется «Роллс-ройс» — компенсация за моральный ущерб.

— Да ты с ума сошла, Элси…

— Сошла, но теперь вернулась. Хватит с меня этого безумия. Я начинаю жить!

— Что ж, бог в помощь.

— Рада, что ты нашел себе друга, — сказала Элси, поглядев на меня. — У меня, к сожалению, пока нет друзей, но в Нью-Йорке они появятся — это будут чудесные люди, которые не боятся принимать жизнь такой, какая она есть!

— Ты знаешь, кто этот человек? — спросил ее муж.

— Он хотел продать нам противоураганные окна, — ответила она, а потом обратилась ко мне: — Что ж, ты их продал, мальчик. Целый акр противоураганных окон — надеюсь, они защитят моего первого мужа от простуды. Чтобы покинуть этот жилище с чистой совестью, я должна убедиться, что оно абсолютно безопасно и пригодно для жизни человека, который не вылезает из пижамы.

— Элси, послушай… — начал Ланс. — Этот человек — одно из немногих живых существ на всем белом свете, которые еще не слышали ни про тебя, ни про меня, ни про книгу. Он еще видит в нас обычных людей, а не предмет насмешек, негодования, зависти, бесстыдных сплетен…

Элси Морган обдумала слова мужа. Чем дольше она думала, тем сильнее менялась. Из безумной женщины она превратилась в тихую волоокую домохозяйку.

— Как поживаете? — осведомилась она.

— Хорошо, спасибо, мэм.

— Вы, верно, подумали, что попали в сумасшедший дом.

— Ну что вы, мэм. — Ложь выбила меня из колеи, и я, не зная куда деть руки, схватился за стоявшую на столе сахарницу. Под ней оказался чек на сто шестьдесят тысяч долларов. Я не шучу, ей-богу: под треснувшей пятнадцатицентовой сахарницей лежал чек, который Элси получила за права на экранизацию романа.

От удивления я сшиб чашку и вылил на чек кофе.

Знаете, сколько человек кинулось его спасать?

Один.

Я.

Я вытащил чек из лужи и обтер, а Элси Стрэнг Морган и ее муж все это время безразлично глазели на меня, ничего не предпринимая. Чек — билет в новую жизнь, полную роскоши и развлечений — значил для них не больше, чем шанс выиграть индейку на деревенской лотерее.

— Вот, — сказал я, передавая чек мужу. — Спрячьте подальше.

— Еще чего! — Он скрестил руки на груди, отказываясь брать чек.

Тогда я протянул его Элси. Она тоже не захотела его взять.

— Отдайте в свой любимый благотворительный фонд, — сказала она. — То, что мне нужно, за деньги не купишь.

— А что тебе нужно, Элси? — спросил ее муж.

— Я хочу, чтобы все стало как раньше, — ответила она, мрачнея, — и как уже никогда не будет. Я снова хочу быть глупенькой, робкой, милой домохозяйкой. Женой школьного учителя, едва сводящего концы с концами. Я хочу опять любить своих соседей, и чтобы они тоже меня любили. Хочу радоваться всяким глупым пустякам — солнцу, подешевевшему мясу, трехдолларовой прибавке к жалованью моего мужа. — Она показала пальцем на окно. — Там сейчас весна. Ручаюсь, все женщины мира ей радуются — кроме меня.

А потом она рассказала про книгу. Рассказывая, она стояла у окна и смотрела на бесполезную весну за окном.

— Мужественный и искушенный жизнью герой романа уезжает из Нью-Йорка в крошечный вермонтский городок — преподавать английский в сельской школе.

— Это я, — пояснил муж. — Она назвала меня Лансом Магнумом вместо Лоренса Моргана, чтобы никто не узнал, а потом описала вплоть до шрамика на переносице. — Он взял из холодильника еще одну бутылку пива. — Понимаете, она сочиняла втихомолку. Я до последнего думал, будто она записывает всякую ерунду — рецепты тортов или еще что, — пока нам не принесли шесть авторских экземпляров ее изданной книги. Возвращаюсь я как-то с работы, а они лежат стопочкой на кухонном столе — шесть экземпляров «Города ханжей», автор — силы небесные! — Элси Стрэнг Морган! — Он сделал большой глоток пива и грохнул бутылкой об стол. — Вокруг разбросаны конфеты, а на стопке лежит шикарная алая роза.

— Герой книги, — сказала Элси Стрэнг Морган, выглядывая в окно, — влюбляется в простую деревенскую девушку, которая безвылазно живет в своем крошечном городке — только раз, еще в школе, они с классом ездили в Вашингтон на фестиваль цветущей вишни.

— Это ты, — сказал ее муж.

— Да, это я… была я. Взяв меня в жены, муж быстро понял, что моя наивность и застенчивость невыносимы.

— В книге? — уточнил я.

— В жизни, в книге — какая разница? — сказал муж. — Знаете, кто главный злодей?

— Нет.

— Жадный банкир по имени Уолкер Уильямс, — ответил за меня он. — А знаете, кто на самом деле заправляет Сберегательным банком Крокерс-фолз?

— Понятия не имею.

— Жадный банкир по имени Уильямс Уолкер! Боже правый, моей жене впору работать в ЦРУ — придумывать новые сверхсложные шифры!

— Ну прости, прости… — пробормотала Элси, но в ее голосе слышалось не только сожаление. Ее браку пришел конец. Всему пришел конец.

— Наверно, я должен сердиться на школьный совет — они все-таки меня уволили! Но я их не виню. Все четверо описаны в книге, да так, что ошибиться невозможно! А даже не будь их в романе, как можно позволить знаменитому сердцееду, беспощадному губителю женщин, и дальше наставлять молодежь? — Он встал за спиной у жены. — Элси Стрэнг Морган, что на тебя нашло? Что тобой двигало?

И вот как она ответила:

— Ты, — тихо проговорила она. — Мною двигал ты. Подумай, какой я была до встречи с тобой. Да я бы ни слова не написала из этой книги: подобные мысли просто не водились в моей голове. Конечно, я слышала про грязные тайны Крокерс-фолз, но меня они не заботили. Ничего вопиюще дурного я в них не видела.

Она повернулась к нему лицом.

— А потом в город явился ты, великий Ланс Магнум, и вскружил мне голову. Ты увидел, что в одном я слишком стеснительна, в другом — консервативна, а в третьем лицемерна. Ради твоей любви я изменилась.

Ты велел мне не бояться жить, и я перестала бояться. Ты велел мне разглядеть истинную сущность моих друзей и соседей — они подлые, жадные, недалекие, ограниченные, — и я увидела их истинную сущность.

Ты велел мне, — сказала жена своему мужу, — не стыдиться любви, а гордиться ею — кричать о ней на всех перекрестках.

И я кричала.

А книгу я написала, чтобы ты понял, как велика моя любовь и сколь многому ты меня научил.

А потом я начала ждать. Я ждала и ждала — хоть самого мизерного намека на то, что тебе все стало ясно, — сказала Элси Стрэнг Морган, — что эта книга не только моя, но и твоя. Я была матерью. Ты был отцом. А книга, с божьей помощью, стала нашим первенцем.

После этой речи я ушел.

Мне бы хотелось услышать, что сказал Ланс Магнум о страшном ребенке, которого прижила от него простая деревенская девушка, однако он попросил меня уйти.

На улице механик менял аккумулятор «шевроле». Тут я понял, что если кто-нибудь из них прыгнет в машину и укатит прочь, то скандальная любовная интрига между Лансом и Селестой закончится здесь и сейчас.

Поэтому я сказал механику, что произошла ошибка и нам вовсе не нужен аккумулятор.

Я от души рад своему поступку: когда я вернулся через два дня, Элси Стрэнг Морган и ее муж все еще были вместе и ворковали друг с другом, точно голубки. Они подписали договор на замену окон и дверей по всему дому — душевые кабинки продать не удалось, поскольку им еще не провели канализацию. Зато «Роллс-ройс» у них уже был.

Пока я замерял окна, муж Элси Стрэнг Морган принес мне кружку пива. Он был в новом костюме и гладко выбрит.

— Смотрю, вы признали отцовство, — заметил я.

— Если б не признал, — ответил он, — то был бы самым жутким ханжой в Городе ханжей. Какой отец откажется от своего ребенка?

Недавно я слышал, что она написала вторую книгу, и мне страшно ее открывать. Говорят, главный герой торгует противоураганными окнами. Он ходит по домам и делает замеры — а книга о том, что он видит внутри.

Хелен, © 1995 Kurt Vonnegut/Origami Express, LLC

ЗАКРЫТЫЙ КЛУБ ЭДА ЛУБИ[7]

Перевод. О. Василенко, 2010

Часть I

Когда-то Эд Луби работал телохранителем у Аль Капоне, затем сам занялся контрабандой спиртного и сделал на этом неплохие деньги. Когда сухой закон отменили, Эд Луби вернулся в родные места, в старинный промышленный городишко Илиум, где купил несколько предприятий, в том числе и ресторан. Ресторан получил название «У Эда Луби» и славился на всю округу. На красной входной двери сиял бронзовый дверной молоток.

Однажды вечером, в семь часов, Харви и Клэр Эллиот постучали молотком в красную дверь, потому что она была закрыта. Эллиоты приехали из соседнего городка в тридцати милях отсюда, чтобы отпраздновать четырнадцатую годовщину свадьбы. Все предыдущие годовщины они отмечали в ресторане Эда Луби.

Детьми супругов Эллиот Бог не обидел, счастья тоже хватало, а вот с деньгами было туговато. И все-таки раз в год они позволяли себе пошиковать: разодевшись по-праздничному, доставали из сахарницы заветные двадцать долларов, приезжали в ресторан «У Эда Луби» и сорили деньгами, точно короли.

В ресторане горел свет и играла музыка. Стоянка была забита машинами, и все они выглядели гораздо новее старенького «универсала» Эллиотов, который разваливался на ходу. Ресторан явно работал, но красная дверь не поддавалась.

Харви еще немного поколотил по ней дверным молотком, и вдруг дверь распахнулась. На пороге стоял сам Эд Луби — злобный старик, совсем лысый, маленький и тяжелый, словно пуля 45-го калибра.

Эд Луби был в ярости.

— Какого черта вы в дверь колотите? Хотите гостей переполошить? — проскрежетал он.

— Что? — не понял Харви.

Луби выругался и посмотрел на молоток.

— Снять его сейчас же к чертовой матери! Что за тупость — молоток на дверях! — Он повернулся к стоявшему за спиной громиле. — Сними его прямо сейчас!

— Есть, сэр, — ответил громила и отправился за отверткой.

— Извините, мистер Луби, — вежливо сказал озадаченный Харви, — что, собственно, происходит?

— Что происходит? — повторил Луби. — Это я должен у вас спросить, что, собственно, происходит. — Он по-прежнему рассматривал молоток, игнорируя Харви и Клэр. — Что это вам в голову втемяшилось? Хэллоуин наступил, что ли? Пора надеть дурацкие костюмы и барабанить в дверь частного заведения, пока все там с ума не сошли от грохота?

Шуточка насчет дурацких костюмов явно предназначалась для того, чтобы задеть Клэр, и стрела попала в цель. Клэр очень чувствительно реагировала на замечания о своей внешности: не потому, что выглядела смешно, а потому, что платье сшила сама, а шубку взяла напрокат. На самом деле Клэр выглядела просто замечательно. Замечательно для тех, кто умеет разглядеть красоту — красоту, тронутую жизненными невзгодами. Клэр была стройная, нежная и невероятно жизнерадостная. Годы, тревоги и работа всего лишь оставили на ее лице легкий отпечаток постоянной усталости.

Харви Эллиот не сразу отреагировал на шпильку: он все еще пребывал в праздничном настроении, все неурядицы и вся низость будней на время отодвинулись. Харви не собирался обращать внимание ни на что плохое. Он хотел одного — войти в ресторан, где звучит музыка, где подают еду и напитки.

— Дверь не открывалась, — объяснил Харви. — Извините, мистер Луби. Просто дверь заклинило.

— Дверь не заклинило, она была заперта, — ответил Луби.

— Вы… вы что, закрылись? — неуверенно спросил Харви.

— Теперь здесь закрытый клуб, — заявил Луби. — У всех членов клуба есть ключ. У вас есть ключ?

— Нет… — признался Харви. — А как… как нам его получить?

— Заполните заявление, заплатите сто долларов и ждите решения комиссии, — объяснил Эд Луби. — Это занимает недели две, иногда месяц.

— Сто долларов! — воскликнул Харви.

— Знаете, ребята, я не думаю, что вам у нас понравится, — сказал Луби.

— Но мы же всегда отмечали у вас годовщину свадьбы, вот уже четырнадцать лет… — Харви почувствовал, что краснеет.

— Ну да, я знаю. Я вас очень хорошо помню.

— В самом деле? — с надеждой спросил Харви.

Теперь Луби повернулся к ним самой мерзкой стороной.

— Так ведь у тебя же куры денег не клюют, — сказал он Харви. — Ты мне как-то двадцать пять-центов на чай дал. Мне, Луби, хозяину заведения, ты однажды дал целых двадцать пять центов. Разве можно забыть такого крутого парня?

Луби нетерпеливо взмахнул пухлой ручкой.

— Вы бы отошли с дороги, — обратился он к Харви и Клэр. — Пройти людям не даете. Не видите что ли, члены клуба хотят войти.

Харви и Клэр смиренно отступили назад.

К дверям величаво приблизились те самые члены клуба, которым они мешали пройти: муж и жена средних лет, пышнотелые, самодовольные, с лицами, неотличимыми друг от друга как два грошовых пирожка. Мужчина был одет в новый фрак. Зеленое вечернее платье и темная соболиная накидка делали женщину похожей на гусеницу.

— Добрый вечер, господин судья, — обратился к ним Луби. — Добрый вечер, миссис Уомплер.

Судья Уомплер держал в руке золотой ключ.

— А я-то надеялся им воспользоваться, — сказал судья.

— Пришлось открыть дверь для небольшого ремонта, — объяснил Луби.

— Понятно, — кивнул судья.

— Молоточек решили снять, — продолжал Луби. — А то приходят тут всякие, не хотят верить, что это закрытый клуб, и давай барабанить в дверь, всех гостей переполошили.

Судья и его супруга бросили на Харви и Клэр беглый взгляд, полный тошнотворного презрения.

— Так мы не первые прибыли? — спросил судья.

— Начальник полиции приехал час назад, — ответил Луби. — Доктор Уалдрон, Кэйт, Чарли, мэр — все уже в сборе.

— Прекрасно, — сказал судья и вошел вместе с женой в клуб.

Давешний громила, телохранитель Эда Луби, вернулся с отверткой.

— Эд, они все еще тебя достают? — спросил он и, не дожидаясь ответа, двинулся на Харви. — Давай-давай, малыш, проваливай.

— Харви, пойдем отсюда, — чуть не плача, попросила Клэр.

— Вот именно, проваливай! — заявил Луби. — Идите-ка лучше в дешевую забегаловку, там вам подадут на ужин отличный гамбургер за полтора доллара. А кофе хоть залейся, причем бесплатно. Оставьте им двадцать пять центов чаевых, и вас примут за миллионера.

Харви и Клэр вернулись к своей старенькой машине. Харви был так унижен и взбешен, что не осмеливался сесть за руль. Он сжал дрожащие руки в кулаки, мечтая придушить Эда Луби вместе с телохранителем.

Больше всего Харви донимала мысль о злосчастных чаевых.

— Четырнадцать лет назад… Наша первая годовщина. Тогда я дал этому паршивцу двадцать пять центов! И он до сих пор помнит!

— Он хозяин, имеет право сделать закрытый клуб, если хочет, — безразлично сказал Клэр.

Телохранитель Луби снял молоток и вместе с хозяином вошел внутрь, хлопнув большой красной дверью.

— Ну конечно, имеет! — бушевал Харви. — Разумеется, он имеет на это право! Но эта вонючая крыса не имеет права оскорблять людей!

— Да он просто больной, — сказала Клэр.

— Прекрасно! — Харви стукнул кулаками по приборной доске. — Больной, значит. Тогда давайте перестреляем всех таких больных, как Луби.

— Смотри, — сказала Клэр.

— На что? — спросил Харви. — Что я тут могу увидеть, от чего мне полегчает или, наоборот, еще сильнее затошнит?

— Просто посмотри на замечательных людей, которым повезло стать членами клуба.

Из такси вылезали двое в стельку пьяных пассажиров, мужчина и женщина. Пытаясь заплатить водителю, мужчина уронил мелочь и золотой ключ от дверей клуба. В поисках пропажи он встал на четвереньки. Его спутница, судя по виду, девица легкого поведения, прислонилась к машине, явно не в состоянии держаться на ногах без посторонней помощи.

Мужчина поднялся, с гордостью держа в руках ключ.

— Это ключ от самого дорогого клуба в Илиуме, — похвастался он водителю.

Собираясь заплатить, он обнаружил, что самая мелкая купюра в его кошелке — двадцать долларов. Сдачи у водителя не было.

— Подожди здесь, — велел пьянчужка. — Мы зайдем в клуб, и я разменяю.

Он подвел спутницу к дверям и попытался вставить ключ в замочную скважину. Все попытки были безуспешны.

— Сезам, откройся! — кричал он, смеялся и снова тыкал ключом.

— Какие славные люди входят в этот клуб, — сказала Клэр мужу. — Жаль, что мы туда не вхожи, верно?

Пьянчужка наконец попал ключом в замочную скважину и вместе с подругой буквально ввалился внутрь.

Через несколько секунд они вывалились обратно, погоняемые Эдом Луби и телохранителем.

— Вон! Вон! — кудахтал Эд Луби в темноте. — Где ты взял ключ?

Пьянчужка не ответил, и Эд Луби сгреб его за грудки и прижал к стене.

— Я тебя спрашиваю, где ты взял этот ключ?

— Гарри Варнум дал, — признался пьянчужка.

— Передай Гарри, что он больше не член клуба, — заявил Луби. — Если кто-нибудь даст свой ключ недоноску вроде тебя, из клуба он исключается.

Луби повернулся к спутнице пьянчужки.

— Не вздумай еще раз здесь появиться! Тебя я не впущу, даже если ты придешь под ручку с самим президентом. Я для того и превратил ресторан в закрытый клуб, чтобы свиньям вроде тебя вход был закрыт и мне не приходилось обслуживать… — И он назвал ее тем самым словом, которое описывало ее профессию.

— Бывают в жизни вещи и похуже, — ответила она.

— Например? — нахмурился Луби.

— Я-то никого не убивала. В отличие от некоторых.

Луби и глазом не моргнул.

— Ты хочешь побеседовать об этом с начальником полиции? — спросил он. — Или с мэром? А может, с судьей Уомплером? В этом городе убийц считают злостными преступниками. — Луби подошел к девице вплотную и смерил ее взглядом. — То же самое с крикунами и… — Он снова назвал ее по заслугам. — Меня от тебя тошнит.

И тут Луби с размаху дал ей пощечину. Он ударил девицу так сильно, что та покачнулась и беззвучно рухнула на землю.

Пьянчужка попятился от нее, от Луби, от громилы-телохранителя, даже не пытаясь помочь своей спутнице. Он просто хотел убраться подальше отсюда.

Зато Харви Эллиот выскочил из машины и помчался к Луби прежде, чем Клэр успела его остановить.

Харви врезал Эду Луби в живот — живот оказался твердым, как железная бочка.

Удовлетворение от удара стало последним, что запомнил Харви, — в себя он пришел уже в пассажирском сиденье. Машина стремительно мчалась вперед, за рулем сидела Клэр. Голова Харви бессильно лежала на плече жены, с которой он прожил четырнадцать лет.

На щеках Клэр еще не высохли слезы, но она больше не плакала. С мрачным и решительным видом Клэр на полной скорости гнала машину по грязным, неухоженным улочкам делового района Илиума. Редкие фонари горели тусклым светом. Машину то и дело потряхивало на рельсах заброшенных трамвайных путей. Большие часы в витрине ювелирного магазина давно остановились. На неоновых вывесках, одинаково маленьких и красных, горели слова «БАР», «ПИВО», «ЗАКУСОЧНАЯ» и «ТАКСИ».

— Куда мы едем? — спросил Харви.

— Ты очнулся! Как ты себя чувствуешь? — отозвалась Клэр.

— Не знаю, — ответил Харви.

— Посмотрел бы ты на себя.

— И что бы я увидел?

— Вся рубашка в крови. Твой выходной костюм безнадежно испорчен, — сказала Клэр. — Я ищу больницу.

Харви сел прямо, осторожно повел плечами и покрутил головой, пощупал затылок.

— Со мной все так плохо? — спросил он. — Мне нужно к врачу?

— Не знаю, — ответила Клэр.

— Ну… вроде ничего страшного, — успокоил ее Харви.

— Тебе-то, может, и не нужно к врачу, а вот ей — нужно.

— Кому ей? — удивился Харви.

— Этой девушке… женщине, — пояснила Клэр. — На заднем сиденье.

Преодолевая острую боль в шее, Харви оглянулся.

На разложенном заднем сиденье, укрытая мужским пальто и с детским комбинезончиком под головой, лежала та самая женщина, которую ударил Эд Луби. Там же сидел ее спутник. Именно ему и принадлежало пальто. От веселости не осталось и следа, пьянчужка выглядел серым и нездоровым. Судя по потухшему взгляду, разговаривать он был не в настроении.

— А эти двое как здесь оказались? — спросил Харви.

— А это нам подарочек от Эда Луби с дружками, — ответила Клэр.

Ее самообладание начинало давать трещину. На глаза вновь наворачивались слезы.

— Они зашвырнули тебя и женщину в машину. Сказали, что и меня тоже побьют, если я не уеду.

И тут Клэр не выдержала. Она затормозила у тротуара и разрыдалась. Харви принялся ее успокаивать и тут услышал, как задняя дверца открылась, потом захлопнулась — пьянчужка сбежал. Он забрал с собой пальто и, стоя на тротуаре, принялся одеваться.

— Эй, ты что делаешь? — крикнул ему Харви. — Вернись и помоги женщине!

— Приятель, ей моя помощь не нужна, — ответил тот. — Ей нужен гробовщик. Она умерла.

Вдалеке завыла сирена. Сверкая мигалками, приближалась полицейская машина.

— А вот и ваши друзья-полицейские, — сказал пьянчужка и растворился в темноте.

Патрульная машина затормозила прямо перед стареньким «универсалом» Эллиотов. Синяя мигалка вращалась, бросая жуткие отсветы на здания и улицу. Из машины вышли двое полицейских: каждый с пистолетом в одной руке и с фонариком в другой.

— Руки вверх! — приказал один из стражей порядка. — И без фокусов.

Харви и Клэр подняли руки вверх.

— Это вы безобразничали возле клуба Эда Луби? — На плечах спрашивающего красовались сержантские нашивки.

— Безобразничали? — удивился Харви.

— А ты, должно быть, тот самый парень, который ударил девку, — сказал сержант.

— Я? — Харви не поверил своим ушам.

— Она в машине, на заднем сиденье, — подтвердил другой полицейский.

Он открыл заднюю дверцу, посмотрел на женщину, приподнял ее белую руку, и та безвольно упала.

— Умерла, — сказал он.

— Мы везли ее в больницу, — объяснил Харви.

— И ты думаешь, что этим можно все исправить? — спросил сержант. — Врезал ей со всего маху, а потом отвез в больницу — и теперь все в порядке, так что ли?

— Я ее не бил! — запротестовал Харви. — Зачем бы мне ее бить?

— Она сказала что-то такое, что не понравилось твоей жене, — ответил сержант.

— Ее Луби ударил, — сказал Харви. — Это был Луби.

— Правдивая история, за исключением маленькой детали, — сказал сержант.

— Какой еще детали? — спросил Харви.

— Свидетелей, — объяснил сержант. — И каких свидетелей, приятель: мэр, начальник полиции, судья Уомплер с женой — все они видели, как ты ее ударил.

Харви и Клэр Эллиот отвезли в обшарпанный полицейский участок города Илиум.

Там у них сняли отпечатки пальцев, причем не дали ничего, чем можно вытереть чернила с рук. Эта унизительная процедура была проделана так четко и стремительно, что Харви и Клэр скорее удивились, чем возмутились.

Все происходило настолько быстро и выглядело настолько невероятно, что Харви и Клэр оставалось уповать лишь на одно — на детскую веру, что невинным людям бояться нечего.

Клэр повели на допрос.

— Что мне им сказать? — спросил она у Харви, прежде чем уйти.

— Правду! Скажи им правду! — ответил Харви и повернулся к сержанту, который их сюда доставил, а теперь остался охранять. — Можно мне воспользоваться телефоном?

— Адвокату позвонить? — поинтересовался сержант.

— Не нужен мне адвокат, — заявил Харви. — Я няне хочу позвонить, сказать, что мы немного задержимся.

— Немного задержитесь? — расхохотался сержант. Длинный шрам тянулся по его щеке, пересекая толстые губы и спускаясь вниз по подбородку. — Немного задержитесь? — повторил он. — Приятель, да ты теперь домой попадешь лет через двадцать, и то если повезет.

— Я не имею никакого отношения к смерти той женщины, — запротестовал Харви. — Меня выпустят отсюда через пять минут после приезда свидетелей. А если они ошиблись, если они и правда думают, будто видели, что я это сделал, то жену-то мою вы все равно можете отпустить.

— Парень, придется тебя немного просветить, — сказал сержант. — По закону твоя жена — сообщница в убийстве. Она вела машину, в которой вы скрылись с места преступления. Так что вы оба увязли по уши.

Харви сообщили, что он сможет звонить по телефону сколько влезет — после допроса у капитана. Его очередь на допрос пришла через час. Харви спросил, где Клэр, и получил ответ, что ее отправили в камеру.

— А без этого нельзя было обойтись? — спросил Харви.

— У нас тут забавные порядки, — ответил капитан. — Мы сажаем за решетку любого, кто имеет отношение к убийству.

Капитан был невысокого роста, плотный, с намечающейся лысиной. Харви показалось, что он уже где-то видел похожее лицо.

— Вас зовут Харви К. Эллиот? — спросил капитан.

— Да, — ответил Харви.

— Вы никогда раньше не привлекались за правонарушения?

— Никогда. Даже штрафов за неправильную парковку не получал.

— Это мы проверим, — сказал капитан.

— Очень надеюсь, — ответил Харви.

— Как я уже сказал вашей жене, вы поступили крайне глупо, пытаясь повесить убийство на Эда Луби. Не стоило выбирать для этого самого уважаемого человека в городе.

— При всем уважении к мистеру Луби… — начал Харви.

Капитан сердито оборвал его, стукнув кулаком по столу.

— Хватит! Я уже наслушался россказней вашей жены! Больше я этого слышать не желаю!

— А если я все-таки говорю правду? — возразил Харви.

— Думаете, мы не проверяли ваши слова? — парировал капитан.

— А что насчет того мужчины, который привел девушку? — спросил Харви. — Он вам расскажет, что случилось на самом деле. Вы не пытались его найти?

Капитан посмотрел на Харви со злобной жалостью.

— Не было никакого мужчины. Она приехала одна, на такси.

— Неправда! — воскликнул Харви. — Спросите таксиста. С ней был мужчина!

Капитан опять стукнул кулаком по столу.

— Поосторожнее в словах! Или вы обвиняете меня в том, что я говорю неправду? Мы уже поговорили с таксистом. Он клянется, что девушка приехала одна. У нас и так полно свидетелей, но таксист тоже подтверждает, что это вы ее ударили.

Зазвонил телефон. Капитан взял трубку, не сводя глаз с Харви.

— Капитан Луби слушает, — сказал он и махнул стоявшему за спиной Харви сержанту. — Уведи этого придурка отсюда. Меня от него тошнит. Запри его в подвале.

Сержант вывел Харви из кабинета и повел вниз по железной лестнице: арестованных держали в камерах в подвале.

Единственным источником света были две голые лампочки в коридоре. На мокром полулежал дощатый настил.

— Капитан приходится Эду Луби братом? — спросил Харви у сержанта.

— А что, есть закон, запрещающий полицейским иметь братьев?

— Клэр! — закричал Харви, надеясь выяснить, в какой камере держат жену.

— Парень, она не здесь, а наверху, — хмыкнул сержант.

— Я хочу ее видеть! — потребовал Харви. — Я хочу с ней поговорить! Я хочу убедиться, что с ней все в порядке!

— А не слишком ли много хочешь? — С этими словами сержант втолкнул Харви в узкую каморку и захлопнул дверь.

— У меня есть права! — закричал Харви.

Сержант рассмеялся.

— Конечно, приятель. У тебя есть право делать в камере все, что угодно, если только это не наносит ущерба государственной собственности.

Сержант ушел обратно наверх.

Кажется, в подвале больше никого не было. До слуха Харви доносился лишь звук шагов над головой. Харви вцепился в решетку двери, пытаясь по звуку определить, что происходит.

Протопали группы грузных мужчин — одна смена пришла, другая уходит, догадался Харви.

Простучали женские каблучки. Женщина шагала быстро и уверенно, на Клэр не похоже.

Где-то сдвинули тяжелую мебель. Что-то упало. Кто-то засмеялся. Несколько человек внезапно встали, как по команде, отодвинув стулья.

Харви понял, каково быть погребенным заживо.

— Эй! Там наверху! Помогите! — заорал он.

Ответ пришел из соседней камеры: кто-то сонно застонал.

— Кто здесь? — спросил Харви.

— Спи лучше, — с раздражением ответил сонный скрипучий голос.

— Да что же это за город такой! — возмутился Харви.

— Город как город, не хуже других, — отозвался голос. — У тебя есть друзья среди больших шишек?

— Нет, — признался Харви.

— Тогда это плохой город. Лучше ложись спать.

— Они держат мою жену наверху, — сказал Харви. — Я не знаю, что происходит. Я должен что-то предпринять!

— Ну давай, давай! — грустно хмыкнул голос.

— А вы знаете Эда Луби? — спросил Харви.

— В смысле, знаю ли я, кто он? Да кто ж его не знает. Или ты спрашиваешь, знаю ли я его лично? Думаешь, сидел бы я здесь, если б я был на короткой ноге с Эдом Луби? Тогда б сидел я сейчас у него в клубе, лопал здоровенный бифштекс за счет заведения, а фараону, который повязал меня, уже выбили бы мозги.

— Эд Луби такая важная персона? — не поверил Харви.

— Важная персона? — повторил голос. — Эд Луби? Ты что, никогда не слышал анекдот про психиатра, который попал на небеса?

— Нет, — признался Харви.

Голос рассказал ему бородатый анекдот с местным колоритом.

— Умер один психиатр и попал в рай. Святой Петр встречает его с распростертыми объятиями. Оказывается, у Господа проблемы с головой, его срочно нужно лечить. Психиатр спрашивает святого Петра про симптомы. А святой Петр шепчет ему на ухо: «Господь думает, что он — Эд Луби».

Над головой вновь простучали женские каблучки. Зазвонил телефон.

— Почему он обладает таким влиянием? — спросил Харви.

— Кроме Эда Луби в Илиуме ничего нет, понял? — объяснил голос. — Эд вернулся сюда во времена Великой депрессии с полными карманами денег, нажитых на торговле спиртным в Чикаго. В Илиуме все предприятия были закрыты и выставлены на продажу. Эд купил.

— Понятно… — До Харви стал доходить весь ужас его положения.

— И вот ведь какая забавная штука, — продолжал голос. — Те, кто ладит с Эдом, делает то, что он скажет, и говорит то, что ему хочется слышать, все они неплохо живут в Илиуме. Возьми хоть начальника полиции: у него зарплата восемь тысяч в год. В этом кресле он сидит уже пять лет. И так хорошо пристроил свои денежки, что полностью выплатил семьдесят тысяч долларов за дом, купил три машины, летний домик на Кейп-Код и тридцатифутовую яхту. Хотя, конечно, дела у него идут все же не так хорошо, как у брата Луби.

— У капитана? — спросил Харви.

— Капитан-то уж, конечно, все по-честному зарабатывает, — продолжал голос. — Именно он и командует полицией города. А еще ему принадлежит гостиница «Илиум», и служба такси. А еще радиостанция ВКЛЛ, дружеский голос Илиума. Кое-кто другой тоже неплохо поживает. Судья Уомплер, например, или мэр…

— Все понятно, — выдавил Харви.

— Да тут и понимать-то нечего, — хмыкнул голос.

— А разве у Луби нет противников? — спросил Харви.

— На том свете они, — ответил голос. — Давай лучше спать ложиться, ладно?

Через десять минут Харви снова отвели наверх. На сей раз с ним обращались вежливо, хотя конвоировал его тот же самый сержант. Только теперь он вел себя любезно, как будто ему было неловко за свое прежнее поведение.

Наверху их встретил капитан Луби, чьи манеры тоже изменились к лучшему. Капитан хотел предстать перед Харви озорным мальчишкой с золотым сердцем.

Капитан положил руку Харви на плечо, широко улыбнулся и сказал:

— Мистер Эллиот, мы сурово обошлись с вами, и мы это понимаем. Мне очень жаль, но и вы поймите, что иногда полицейским приходится быть суровыми — особенно при расследовании убийства.

— Ничего, — ответил Харви. — Хотя иногда вы сурово обходитесь не с тем, с кем надо.

Капитан Луби философски пожал плечами.

— Может быть, а может быть, и нет. Это пусть суд решает.

— Если до суда дойдет, — заметил Харви.

— Я думаю, вам лучше как можно скорее поговорить с адвокатом, — предложил капитан.

— Я тоже так думаю, — согласился Харви.

— Один из адвокатов сейчас как раз в участке, можете с ним поговорить, если хотите.

— Еще один брат Эда Луби? — поинтересовался Харви.

Капитан Луби сделал удивленное лицо, потом рассмеялся. Он хохотал во все горло.

— Неудивительно, что вы так подумали! Могу себе представить, как все это выглядит с вашей точки зрения.

— И как же? — спросил Харви.

— Вы попали в переделку в чужом городе, и вдруг создается впечатление, что всех окружающих зовут Луби! — Капитан снова засмеялся. — Нас, Луби, всего двое, я и мой брат. Тот адвокат нам не только не родственник, но и терпеть нас обоих не может. Теперь вам легче?

— Может быть, — осторожно ответил Харви.

— В каком смысле, может быть? — спросил капитан. — Так вы берете этого адвоката или нет?

— Сначала я хочу с ним поговорить, — заявил Харви.

— Скажи Леммингу, что у нас, кажется, есть для него клиент, — велел капитан сержанту.

— А еще я хочу, чтобы моя жена тоже присутствовала при разговоре.

— Ну разумеется! — сказал капитан. — Никаких возражений. Она сейчас будет здесь.

Адвокат по имени Фрэнк Лемминг появился гораздо быстрее, чем Клэр. В руке он держал потрепанный черный портфель, судя по виду, почти пустой, на котором большими буквами было написано имя адвоката. Низенький, толстенький Лемминг тоже выглядел потрепанным и страдал одышкой. Единственным внешним намеком на внутреннюю силу были громадные усы. Когда он заговорил, его голос оказался неожиданно глубоким, величавым и спокойным. Лемминг обратился к капитану Луби и сержанту с таким видом, будто это они попали в переделку, и спросил, не угрожали ли задержанному, не применяли ли силу.

Харви почувствовал себя гораздо увереннее.

— Джентльмены, будьте добры удалиться! — сказал Лемминг, иронически именуя полицейских джентльменами. — Я хочу поговорить со своим клиентом наедине.

Полицейские смиренно удалились.

— Вы настоящий глоток свежего воздуха! — сказал Харви.

— Первый раз слышу, чтобы меня так называли, — ответил Лемминг.

— Я уж подумал, что оказался прямо в фашистской Германии! — сказал Харви.

— Похоже, вы никогда раньше не попадали в полицию, — заметил Лемминг.

— Никогда! — подтвердил Харви.

— Все когда-нибудь случается впервые, — любезно сказал Лемминг. — В чем вас обвиняют?

— Разве вам не сказали? — удивился Харви.

— Мне просто сообщили, что в участке кому-то нужен адвокат, — объяснил Лемминг. — Я пришел сюда по другому делу. — Он сел, прислонив тощий портфель к ножке стула. — Так в чем вас обвиняют?

— Они… они говорят об убийстве, — признался Харви.

Лемминг удивился лишь на секунду.

— Эти идиоты, так называемая полиция Илиума, повсюду видят одни убийства. Каким орудием вы совершили убийство?

— Я никого не убивал! — запротестовал Харви.

— Хорошо, что полиция считает орудием убийства?

— Кулак, — сказал Харви.

— Вы подрались с кем-то, ударили его кулаком, и он умер? — предположил Лемминг.

— Я никого и пальцем не тронул! — вспыхнул Харви.

— Ну ладно, ладно, — примирительно сказал Лемминг.

— Вы тоже на их стороне? — спросил Харви. — Вы тоже часть всего этого кошмара?

Лемминг склонил голову набок.

— А нельзя ли поподробнее?

— Говорят, что все в Илиуме работают на Эда Луби, — объяснил Харви. — Наверное, и вы тоже.

— Я? — изумился Лемминг. — Шутить изволите? Вы ведь слышали, как я разговаривал с братом Луби. Я и с Эдом Луби разговаривал бы точно так же. Я их не боюсь.

— Ну, может, и так… — пробормотал Харви, всей душой надеясь, что адвокат говорит правду.

— Так вы меня нанимаете? — спросил Лемминг.

— А сколько это будет стоить? — поинтересовался Харви.

— Пятьдесят долларов для начала, — ответил Лемминг.

— Что, прямо сейчас?

— Видите ли, мои клиенты из той категории людей, которые либо платят сейчас же, либо не платят никогда.

— У меня при себе только двадцатка, — сказал Харви.

— Для начала сойдет. — Лемминг протянул руку.

Не успел он положить банкноту в бумажник, как женщина в полицейской форме, стуча каблуками, привела Клэр Эллиот.

Клэр была белее мела и не сказала ни слова, пока ее конвоир не вышла из комнаты. Когда Клэр наконец заговорила, голос у нее дрожал и срывался.

Харви обнял жену и попытался ее успокоить.

— У нас теперь есть адвокат, — сказал он. — Все будет хорошо. Он знает, что нужно делать.

— Я ему не верю! Я никому здесь не верю! — Клэр смотрела на мужа безумными глазами. — Харви, мне нужно поговорить с тобой наедине!

— Я подожду за дверью, — сказал Лемминг. — Позовите меня, когда я вам понадоблюсь.

Он вышел, оставив портфель в комнате.

— Тебе угрожали? — спросила Клэр у мужа, едва Лемминг вышел.

— Разговаривали со мной не очень-то вежливо, — ответил Харви.

— Они не угрожали тебя убить?

— Нет… — сказал Харви.

Клэр перешла на шепот.

— Кое-кто пригрозил убить меня — и тебя… — У нее перехватило горло. — И детей тоже… — едва выдавила она.

Харви взорвался.

— Кто?! — закричал он во все горло. — Кто тебе этим угрожал?

Клэр зажала ему рот ладонью, не давая говорить.

Харви убрал ее руку.

— Кто? — спросил он.

Клэр беззвучно прошептала, и он прочитал ответ по губам: «Капитан».

Она прижалась к мужу.

— Я тебя умоляю, потише, — прошептала она. — Нам нужно успокоиться и все обдумать. Нужно придумать новую версию.

— Новую версию чего? — удивился Харви.

— Новую версию событий. — Клэр покачала головой. — Нам нельзя говорить, как все было на самом деле.

— О Господи! — простонал Харви. — И это Америка?

— Я не знаю, Америка это или что, но мы должны придумать новую версию или… или произойдет что-то ужасное.

— Кое-что ужасное уже произошло! — заметил Харви.

— Может быть еще хуже, — ответила Клэр.

Харви отчаянно думал, закрыв глаза ладонями.

— Если они так упорно пытаются нас испугать, значит, им самим есть чего бояться, — сказал он. — Мы можем им чем-то здорово насолить.

— Каким образом? — вздохнула Клэр.

— Если будем говорить правду! Все очень просто, разве ты не видишь? Именно этого они и не хотят.

— Я никому не хочу насолить, — сказала Клэр. — Я всего лишь хочу выбраться отсюда. Поехать домой.

— Ладно, — сказал Харви. — У нас теперь есть адвокат. Уже неплохо для начала.

Харви позвал Лемминга. Тот вошел, потирая руки.

— Ну что, тайное совещание окончено? — весело спросил он.

— Да, — сказал Харви.

— Что ж, секреты — это здорово, но я бы вам посоветовал ничего не скрывать от своего адвоката.

— Харви!.. — предостерегающе начала Клэр.

— Он прав, — ответил Харви. — Разве ты не понимаешь? Он прав.

— Ваша жена предпочитает держать некоторые подробности в тайне? — спросил Лемминг.

— Ей угрожали. Она боится, — объяснил Харви.

— Кто угрожал? — спросил Лемминг.

— Не говори ему! — взмолилась Клэр.

— Мы вернемся к этому вопросу немного позже, — пообещал Харви. — Мистер Лемминг, дело в том, что я не совершал убийства, в котором меня обвиняют. Но я и моя жена видели, кто это сделал, и нас всячески запугивают, чтобы мы никому не рассказали правду.

— Харви! Не говори ему! — настаивала Клэр. — Не надо!

— Миссис Эллиот, я даю вам слово чести, что все рассказанное мне вами и вашим мужем останется между нами, — заверил ее Лемминг. «Слово чести» он произнес с гордостью, и вид у него при этом был весьма располагающий. — А теперь скажите мне, что случилось на самом деле.

— Убийство совершил Эд Луби, — заявил Харви.

— Простите, что вы сказали? — в недоумении переспросил Лемминг.

— Эд Луби убил ту девушку, — повторил Харви.

Лемминг, побледнев и мгновенно постарев, откинулся на спинку стула.

— Понятно… — Его голос потерял былую звучность и стал похож на шелест ветра в верхушках деревьев.

— Он очень влиятельный человек в городе, — сказал Харви. — Так говорят.

— Верно говорят, — кивнул Лемминг.

Харви принялся рассказывать, как именно Луби убил девушку, но Лемминг его оборвал.

— Что такое? В чем дело? — удивился Харви.

— Хороший вопрос, — слабо улыбнулся Лемминг. — Очень непростой вопрос.

— Вы все-таки на него работаете? — спросил Харви.

— Может, и так…

— Говорила же я тебе! — сказала Клэр, укоризненно глядя на мужа.

Лемминг достал бумажник, вынул оттуда двадцатидолларовую купюру и отдал ее обратно Харви.

— Вы отказываетесь нас защищать? — спросил Харви.

— Скажем так, — грустно начал Лемминг, — с этой минуты любой совет, который я вам даю, будет бесплатным. В этом деле я не стану выступать в качестве адвоката… И любой совет, который я могу вам дать, не особо связан с законами. — Он развел руками. — Вы ведь понимаете, я всего лишь мелкий адвокат. Если то, что вы говорите, правда…

— Это правда! — заявил Харви.

— Тогда вам нужен адвокат, который может сразиться с целым городом, — сказал Лемминг. — Потому что Эд Луби и есть этот город. Я выиграл немало дел в Илиуме, но ни одно из них никак не затрагивало интересы Эда Луби. — Лемминг поднялся. — Если то, что вы мне рассказали, правда, то это война.

— И что же мне теперь делать? — растерялся Харви.

— Я бы посоветовал вам, мистер Эллиот, в полной мере разделить опасения вашей жены, — кивнул Лемминг и выскочил за дверь.

Тут же вошел сержант, вывел Харви и Клэр из комнаты и привел в другое помещение, где им в лицо ударил ослепительный свет лампы. Из темноты зашелестели шепотки.

— Что происходит? — спросил Харви, обнимая Клэр за плечи.

— Говорите только тогда, когда вас спрашивают, — ответил голос капитана Луби.

— Я требую адвоката! — заявил Харви.

— У вас уже был адвокат, — сказал капитан. — Куда делся Лемминг?

— Он отказался нас защищать, — ответил Харви.

Кто-то хихикнул.

— Что тут смешного? — горько спросил Харви.

— Заткнись! — велел капитан Луби.

— Вам смешно? — обратился Харви к шепчущейся темноте. — Двух людей, никогда в жизни не нарушавших закон, обвиняют в убийстве женщины, которую они пытались спасти…

Из темноты вышел капитан Луби и показал Харви то, что держал в правой руке: кусок резины шириной дюйма четыре, восемь дюймов длиной и полдюйма толщиной.

— Эта штука делает умников еще умнее, — сказал капитан Луби, нежно приложив резину к щеке Харви. — Ты себе не представляешь, как больно она бьет. Я сам каждый раз удивляюсь. А теперь отошли друг от друга и встали прямо. Держите рот на замке и приготовьтесь выслушать свидетелей.

Когда мягкая резина коснулась его щеки, Харви решил бежать.

Капитан вновь растворился в шелестящей темноте, а решение Харви обрело маниакальную одержимость: он убежит во что бы то ни стало.

Из темноты раздался ясный горделивый голос. Мужчина назвался мэром Илиума и заявил, что видел, как Харви ударил девушку.

Жена мэра подтвердила его слова.

Харви не возражал. Он был слишком занят, вглядываясь в темноту за кругом света. Кто-то вошел в комнату — теперь понятно, где находится дверь. За дверью Харви разглядел вестибюль, а за вестибюлем — свободу.

Капитан Луби спрашивал судью Уомплера, видел ли он, как Харви ударил девушку.

— Да, — торжественно заявил толстяк. — И еще я видел, как его жена помогла ему скрыться с места преступления.

— Это они и есть, — вставила миссис Уомплер. — Ничего ужаснее я в жизни не видела. Никогда не забуду это зрелище.

Харви постарался разглядеть тех, кто сидел в первом ряду: именно через них нужно будет пробиться прежде всего. Разглядеть удалось только одного человека — ту самую женщину в полицейской форме, которая привела Клэр. Она вела стенограмму.

Харви решил, что через тридцать секунд он прорвется мимо нее.

Он начал отсчитывать секунды.

Часть II

Харви Эллиот стоял рядом с женой, в глаза им бил ослепительный свет. Харви ни разу в жизни не совершил ничего противозаконного. А сейчас он отсчитывал секунды до того мгновения, когда сбежит из тюрьмы, куда попал по обвинению в убийстве.

Харви слушал показания якобы свидетеля — того, кто на самом деле совершил это преступление. Откуда-то из темноты Эд Луби рассказывал, как все произошло. Время от времени брат Луби, капитан илиумской полиции, задавал наводящие вопросы.

— Три месяца назад, — начал Эд Луби, — я превратил ресторан в частный клуб, чтобы туда не могли войти нежелательные элементы. — Луби был экспертом по нежелательным элементам, он ведь когда-то работал на Аль Капоне. — Наверное, эти двое, — Луби имел в виду Харви и Клэр, — не слышали об этом или решили, что к ним это не относится. Как бы то ни было, они заявились в клуб сегодня вечером и, узнав, что не могут войти, сильно разозлились, стояли возле дверей и оскорбляли членов клуба.

— А раньше вы этих людей видели? — спросил капитан Луби.

— До того, как мое заведение стало закрытым клубом, эти двое приходили ко мне примерно раз в год. Я их хорошо запомнил, потому что мужчина всегда был сильно пьян. А в моем ресторане напивался еще больше и начинал безобразничать.

— Безобразничать? — переспросил капитан.

— Затевал драки, — объяснил Эд Луби. — И не только с мужчинами.

— А что случилось сегодня вечером? — спросил капитан.

— Эти двое слонялись возле дверей, не давали проходу членам клуба, — сказал Луби. — А дама вышла из такси, она приехала одна. Не знаю, что она собиралась делать. Наверное, рассчитывала подцепить кого-нибудь по дороге. В общем, ее не впустили внутрь, и теперь у входа в клуб слонялись уже трое. И они что-то не поделили.

Харви интересовало только одно: какой эффект возымела речь Луби на окружающих. Луби он видеть не мог, но чувствовал, что все на него смотрят, завороженные этим человеком.

И тогда Харви решил, что время пришло.

— Я не хочу, чтобы вы верили мне на слово, когда я расскажу о том, что произошло дальше, — продолжал Луби. — Потому что некоторые, кажется, утверждают, что это я ударил девушку.

— Другие свидетели уже дали показания, — доброжелательно вставил капитан. — Так что не переживайте, говорите то, что видели, а мы проверим ваши слова.

— В общем, дама, которая приехала на такси, назвала другую даму, вот эту…

— Миссис Эллиот, — подсказал капитан.

— Да, она назвала миссис Эллиот каким-то словом, которое миссис Эллиот не понравилось, и не успел я глазом моргнуть, как мистер Эллиот размахнулся и…

Харви Эллиот бросился из круга света в темноту. Он рванулся к дверям, за которыми ждала свобода.

Харви лежал под старым седаном на стоянке подержанных машин неподалеку от полицейского участка. В ушах гудело, в груди стучало. Со времени побега прошли целые столетия. Он без труда снес попавшихся на пути людей, мебель и двери, разбросав все препятствия, будто опавшие листья.

Прогремели выстрелы — как показалось Харви, над самым ухом.

Где-то в темноте звучали крики, но Харви лежал под машиной.

Из своего фантастического побега он запомнил только одну картинку — и теперь она стояла перед глазами: лицо женщины-полицейской, первого человека, стоявшего между ним и свободой. Харви отбросил ее в круг ослепительного света, и на ее лице отразились злость и изумление. Других лиц он не видел.

Судя по доносившимся до Харви звукам, его преследователи действовали глупо, небрежно и без всякого воодушевления. Когда Харви отдышался и пришел в себя, ему захотелось кричать и смеяться. В первом раунде он победил и собирался побеждать и дальше. Он обратится в полицию штата. Приведет полицейских в Илиум и освободит Клэр. Потом наймет лучшего адвоката, какого только можно найти, снимет с себя обвинения, отправит Луби за решетку и предъявит гнилому городишке под названием Илиум иск на миллион долларов.

Харви выглянул наружу. Преследователи удалялись, обвиняя друг друга, точно перессорившиеся дети. Харви выполз из-под машины, посидел, прислушиваясь, затем осторожно двинулся прочь, держась в тени. Он передвигался как разведчик на вражеской территории; теперь замусоренные улицы и тусклые фонари из врагов превратились в друзей. Прижимаясь спиной к закопченным стенам, ныряя в подворотни рассыпающихся зданий, Харви понял, что зло тоже было его другом. Перехитрить зло, избежать его хватки, спланировать его уничтожение — все это наполнило жизнь смыслом, сделав ее невероятно увлекательной.

Мимо прошелестела газета, кувыркаясь под ночным ветерком, словно тоже спешила покинуть Илиум.

Где-то грянул выстрел. Харви хотелось бы знать, в кого стреляли — или кого застрелили.

По дороге проезжали редкие машины. Пешеходов встречалось и того меньше. Двое оборванных влюбленных молча прошли в двух шагах, не заметив Харви. Спотыкающийся пьяница заметил Харви, пробормотал невнятные ругательства и побрел дальше.

Завыла сирена — потом еще одна и еще. Патрульные машины разъезжались во все стороны от полицейского участка, выдавая себя шумом и огнями — вот ведь идиоты. Недалеко от Харви одна машина, ревя сиренами и сверкая мигалками, заблокировала проезд под железнодорожными путями. Это был неглупый ход со стороны полиции, поскольку машина перекрыла путь, которым собирался воспользоваться Харви.

Эстакада высилась над головой Харви, точно Великая китайская стена. За ней лежало то, что он называл свободой. Харви хотелось думать, что свобода совсем близко, на расстоянии одного рывка. На самом деле по другую сторону эстакады все еще тянулись разбитые улицы Илиума, тускло освещенные фонарями. Надежда, настоящая надежда, лежала гораздо дальше — на много миль дальше, за скоростным шоссе, на свободной от зла территории, где действовала полиция штата.

Однако на данный момент Харви решил притвориться, будто ему осталось всего ничего: попасть на другую сторону эстакады.

Он осторожно подобрался к железнодорожным путям, прошел вдоль них, подальше от перекрытого полицией туннеля. Следующий туннель тоже оказался заблокирован полицейской машиной. Харви услышал разговор полицейских и узнал голос — это был капитан Луби.

— Не старайтесь взять его живым, — сказал капитан. — Живой он никому не нужен, даже самому себе. Сэкономьте деньги налогоплательщиков, стреляйте на поражение.

Послышался свисток локомотива.

И тут Харви заметил кульверт, пересекавший насыпь. Сначала ему показалось, что труба расположена слишком близко к капитану Луби, но когда капитан повел вокруг мощным фонариком, луч света выхватил из темноты канаву, подходившую к трубе. Канава шла через ровную площадку, заваленную бочками из-под солярки и прочим мусором.

Когда капитан Луби выключил фонарик, Харви прополз через площадку, бесшумно спустился в мелкую, грязную канаву и под ее прикрытием пошел к кульверту. Поезд медленно приближался, с лязгом и грохотом.

Дождавшись, пока он окажется прямо над головой и грохот достигнет максимума, Харви нырнул в трубу, не задумываясь о возможной засаде. На другой стороне он вылез наружу, поспешно вскарабкался по усыпанной золой насыпи и, цепляясь за ржавые ступеньки, вскочил на пустую платформу движущегося поезда.

Прошла целая вечность, прежде чем едва ползущий поезд вывез Харви Эллиота из Илиума и, кряхтя, поехал по бесконечной пустоши — через перелески и заброшенные поля.

Щурясь от бьющего в лицо ветра, Харви вглядывался в темноту в поисках огоньков и прочих признаков жизни — должен же где-то быть кусочек внешнего мира, который поможет спасти Клэр. На повороте Харви заметил огни: как будто целый карнавал посреди пустынной сельской местности. На самом деле это мигал красный сигнал на железнодорожном переезде и горели фары остановившейся на нем машины.

Как только платформа простучала по переезду, Харви спрыгнул с нее и откатился в сторону. На подгибающихся ногах он подошел к машине и разглядел, что за рулем сидит молодая женщина. Она смотрела на Харви с ужасом.

— Послушайте! Погодите! Пожалуйста! — взмолился Харви.

Женщина нажала на газ, и машина рванулась мимо Харви, через переезд, где только что прошел тормозной вагон. Из-под колес полетела зола, запорошив Харви глаза.

Когда он проморгался, задние фонари машины стремительно удалялись в ночь и, наконец, исчезли. Поезд тоже ушел. Красный сигнал на переезде погас.

Харви стоял в полном одиночестве посреди сельской местности, безмолвной и бесцветной, как арктическая пустыня. Нигде не видно ни огонька.

Локомотив уныло просвистел — где-то далеко.

Харви закрыл ладонями лицо. Щеки были мокрые и грязные. Он огляделся: вокруг безжизненная ночь. Припомнил весь кошмар в Илиуме. Вновь закрыл ладонями лицо: только оно и руки казались настоящими.

Он пошел по дороге. Ни одной машины ему больше не встретилось.

Харви устало шагал, понятия не имея, где он и куда идет. Иногда ему чудилось вдалеке оживленное шоссе: едва различимый шорох шин, отсветы фар, но слух и зрение его обманывали.

Наконец показался домик. Хотя в окнах было темно, внутри бормотало радио.

Харви постучал в дверь.

Кто-то зашевелился. Радио выключили.

Харви снова постучал. Стекло в двери было плохо закреплено и дребезжало от стука. Харви прижался носом к стеклу и разглядел красный огонек сигареты, освещавший краешек пепельницы, где она лежала.

Харви постучал в третий раз.

— Входите, — ответил мужской голос. — Не заперто.

Харви вошел.

— Дома есть кто-нибудь? — спросил он.

Свет гостю не включали. Кто бы ни пригласил его войти, сам он показываться на глаза не желал. Харви оглянулся по сторонам.

— Можно мне воспользоваться вашим телефоном? — спросил он.

— Стой где стоишь, — сказали за спиной. — У меня в руках двустволка, мистер Эллиот, и вы под прицелом. Только попробуйте дернуться, на кусочки разнесет.

Харви поднял руки вверх.

— Вы знаете мое имя?

— А это твое имя? — спросил голос.

— Да, — признался Харви.

— Ну-ну! — хмыкнули из темноты. — Надо же, сидел я себе, старый пень, остался один, без жены, без друзей, без детей. Последние дни уж собирался из этой двустволочки себе в лоб пулю пустить, а тут смотри какое представление! Чуть было не пропустил все самое интересное. Что доказывает…

— Что именно это доказывает? — спросил Харви.

— Никогда не знаешь, когда тебе повезет.

Под потолком вспыхнула люстра — прямо над головой Харви. Он поднял глаза, но оглядываться не стал, побоявшись получить пулю в спину. На люстре горела всего одна лампочка — две другие отсутствовали. Матовый абажур усеивали дохлые насекомые.

— Можете оглянуться, если хотите, — сказал голос. — Сами посмотрите, есть у меня ружье или нет, мистер Эллиот.

Харви медленно обернулся: перед ним стоял тощий старик с непристойно белыми и ровными искусственными зубами. В руках он и в самом деле держал ружье — громадную, ржавую древнюю двустволку. Узорные, изогнутые курки были взведены.

Видно было, что старик трусил, но еще и неимоверно гордился собой.

— Только без шуток, мистер Эллиот, — предупредил он. — И тогда мы поладим. Перед вами человек, который восемь раз поднимался в атаку во время Великой войны, так что не думайте, будто мне не хватит духу спустить курок. Для меня убить человека не в диковинку.

— Хорошо, никаких шуток, — согласился Харви.

— Мне уже приходилось убивать людей, — заявил старик. — Вы будете не первым и даже не десятым.

— Я вам верю, — сказал Харви. — А можно спросить, откуда вы знаете мое имя?

— По радио передали, — объяснил старик и кивнул на кресло с разодранной обшивкой и просевшими пружинами. — Присядьте-ка лучше, мистер Эллиот.

Харви послушно сел.

— Обо мне передавали по радио? — спросил он.

— Похоже на то, — ответил старик. — Наверное, и по телевизору тоже. Только у меня телевизора нет. Какой смысл покупать телевизор в моем-то возрасте? С меня и радио хватит.

— А что именно обо мне сказали по радио? — поинтересовался Харви.

— Что вы убили женщину и сбежали из тюрьмы, — сообщил старик. — И что за вас дадут тысячу долларов, за мертвого или живого. — Он подошел к телефону, держа Харви на мушке. — Повезло же вам, мистер Эллиот.

— В чем же мне повезло? — удивился Харви.

— Именно что повезло. Все в округе знают, что псих вырвался на свободу. По радио говорят «Закройте окна, заприте двери, выключите свет, не выходите на улицу и не впускайте в дом незнакомцев». Постучись вы почти в любой дом, и вас бы сначала пристрелили, а уж потом стали задавать вопросы. Так что вам повезло наткнуться на дом, где хозяина не так-то легко испугать. — Он снял телефонную трубку.

— Да я в жизни мухи не обидел! — заверил его Харви.

— По радио так и сказали, — кивнул старик. — И еще сказали, что сегодня вы просто спятили. — Он набрал номер оператора и попросил телефонистку соединить его с полицией Илиума.

— Подождите! — взмолился Харви.

— Хотите получить отсрочку, чтобы придумать, как меня убить? — спросил старик.

— Полиция штата! Позвоните в полицию штата!

Старик лукаво улыбнулся и покачал головой.

— Полиция штата награды за поимку не обещала.

* * *

Его соединили с полицейским участком Илиума, и старик рассказал им, где находится Харви. Пришлось долго объяснять, как сюда добраться: полицейским Илиума местность была незнакома, потому что находилась за пределами их территории.

— Он теперь тихий, — сказал старик. — Я его угомонил.

И это было правдой.

Харви почувствовал, как с него схлынуло напряжение жестокой борьбы. Эта расслабленность была почти смертельна.

— Надо же, какое забавное происшествие приключилось со стариком, который уже одной ногой в могиле, — хмыкнул хозяин дома. — Теперь я получу тысячу долларов, мой портрет напечатают в газете, и кто его знает, что еще будет…

— Хотите, я расскажу вам свою историю? — предложил Харви.

— Чтобы скоротать время? — дружелюбно поинтересовался старик. — Почему бы и нет? Только сиди, где сидишь, и не вздумай тронуться с места.

И тогда Харви Эллиот рассказал свою историю. Рассказал довольно неплохо и сам же свой рассказ выслушал. И удивился всему, что произошло — удивление, гнев и ужас вновь проникли в его душу.

— Поверьте мне, я говорю правду! — взмолился Харви. — Вызовите полицию штата!

Старик снисходительно улыбнулся.

— Поверить тебе и вызвать полицию, говоришь?

— Разве вы не знаете, что собой представляет Илиум? — спросил Харви.

— Знаю, пожалуй, — ответил старик. — Я там вырос — и мой отец, и отец моего отца тоже там выросли.

— А вы знаете, во что Эд Луби превратил город?

— Ну, так, доходят до меня отдельные слухи время от времени. Я знаю, что он построил новое крыло для больницы. Знаю, потому что довелось лично там побывать. Надо сказать, щедрый человек, этот мистер Луби.

— Вы говорите так после всего, что я вам рассказал? — удивился Харви.

— Мистер Эллиот, — с искренней симпатией произнес старик. — Боюсь, что вы не в состоянии решать, кто плохой, а кто хороший. Я знаю, о чем говорю, потому что и сам когда-то был психом.

— Я не псих! — запротестовал Харви.

— Я тоже так говорил, — сказал старик. — Только меня все равно отвезли в психушку. Я тоже много чего рассказывал — о том, что со мной сделали и что со мной собираются сделать злоумышленники. — Он покачал головой. — И я тоже во все это верил. Мистер Эллиот, я ведь в самом деле в это верил.

— Говорю же вам, я не псих! — не отступал Харви.

— А вот это пусть доктор решает, верно? — ответил старик. — Знаете, мистер Эллиот, когда меня выпустили из психушки? Сказать вам, когда мне разрешили пойти домой, вернуться к жене и детям?

— Когда? — спросил Харви, напрягая мускулы. Он уже понял, что придется бежать еще раз — еще раз прорваться мимо смерти и ускользнуть в ночь.

— Меня отпустили домой, когда я сам наконец понял, что никто не пытался меня убить, когда я понял, что все это выдумал. — Старик включил радио. — Давайте-ка музыку послушаем, пока полиция едет. Музыка всегда помогает.

Из радиоприемника послышалась дурацкая песенка о любви, потом передали новости: «Подразделения полиции Илиума сжимают кольцо вокруг Харви Эллиота, сбежавшего из тюрьмы маньяка, который сегодня вечером убил женщину возле престижного закрытого клуба в Илиуме. Тем не менее предупреждаем граждан, что не стоит ослаблять бдительность. Держите двери и окна запертыми и немедленно сообщайте о любых подозрительных субъектах. Эллиот очень опасен и изворотлив. Начальник полиции назвал Эллиота „бешеным псом“ и предупредил, что урезонивать его бесполезно. Руководство радиостанции предлагает награду в тысячу долларов за Эллиота, живого или мертвого. Вы слушаете радиостанцию ВКЛЛ, дружеский голос Илиума. Мы передаем новости и музыку круглые сутки для вашего удовольствия».

И тогда Харви бросился на старика.

Харви ударил по ружью, отбив его в сторону. Оба ствола выстрелили. Оглушительно громыхнуло, в стене дома появилась дыра.

Ошеломленный старик обмяк и не сопротивлялся, когда Харви забрал двустволку и выскочил на улицу через заднюю дверь.

Где-то вдали завывали сирены.

Харви бросился клесу, который начинался за домом, потом сообразил, что в лесу станет легкой добычей капитана Луби и его молодцов — то-то они повеселятся. Нужно придумать план похитрее.

Харви вернулся обратно к дороге и залег в канаве.

Перед домом старика лихо затормозили три патрульные машины. Переднее колесо одной из них проехало в трех ярдах от руки Харви.

Капитан Луби повел своих бравых молодцов к дому. Синие огни мигалок вызывали жуть.

Один полицейский остался снаружи: он сидел за рулем ближайшей к Харви машины и был полностью поглощен наблюдением за своими товарищами, направлявшимися к дому.

Харви тихонько выбрался из канавы, приставил разряженное ружье к затылку полицейского и тихонько его окликнул. Полицейский повернулся — ему в лицо смотрели два ржавых дула калибром с гаубицу.

Харви узнал полицейского. По его щеке тянулся длинный шрам — это был тот самый сержант, который арестовал его и Клэр.

Харви сел на заднее сиденье патрульной машины.

— Поехали, — приказал он, не повышая голос. — Трогайся медленно, фары не включай. Я ведь псих, помнишь? Если меня поймают, я сначала пристрелю тебя. Посмотрим, можешь ли ты бесшумно тронуться с места, а потом гнать на полной скорости.

Патрульная машина мчалась по скоростному шоссе. Беглецов никто не преследовал. Другие машины уступали им дорогу. Они направлялись к ближайшим казармам полиции штата.

Сержант, сидевший за рулем, много всякого повидал в жизни и делал то, что велел Харви. В то же время он давал понять, что не испугался, и позволял себе говорить все, что вздумается.

— Эллиот, что ты рассчитываешь в конце концов получить? — спросил сержант.

Харви поудобнее устроился на сиденье.

— Тут многие много чего получат, — мрачно ответил он.

— Ты думаешь, полиция штата обойдется с убийцей мягче, чем мы обошлись?

— Ты же знаешь, что я не убивал, — заявил Харви.

— Ну да, и из тюрьмы ты тоже не сбегал, и никого в заложники не брал, так ведь?

— Это мы еще посмотрим, — сказал Харви. — Посмотрим, что я делал и чего не делал. Видно будет, кто что наделал.

— Хочешь совет, Эллиот? — спросил сержант.

— Не хочу, — ответил Харви.

— На твоем месте я бы свалил из этой страны подальше, — не унимался сержант. — После всего, что ты натворил, приятель, тебе точно крышка.

У Харви опять разболелась голова. Боль пульсировала, рана на затылке пощипывала, будто снова открылась, сознание наплывало и уплывало.

— Сколько месяцев в году ты отдыхаешь во Флориде? — заговорил Харви, отчаянно цепляясь за уплывающее сознание. — У твоей жены есть норковая шуба и дом за шестьдесят тысяч долларов?

— Да ты и впрямь псих! — сказал сержант.

— Что, тебе не дают твою долю? — спросил Харви.

— Какую долю? — удивился сержант. — Я делаю свою работу. Мне за нее платят.

— В самом прогнившем городе в стране, — сказал Харви.

— А ты решил, что можешь это изменить? — засмеялся сержант.

Он снизил скорость, повернул и остановился возле новенького здания из ярко-желтого кирпича — казармы полиции штата. Машину мгновенно окружили вооруженные полицейские. Сержант, ухмыляясь, обернулся к Харви.

— Ну что, приятель, вот тебе твой рай. Давай выходи. Потолкуй с ангелочками.

Харви вытащили из машины, на запястьях защелкнули наручники, ноги тоже сковали. Его подхватили под руки, занесли в казарму и бесцеремонно бросили на нары. В камере пахло свежей краской.

Возле дверей собралась толпа желающих поглазеть на отпетого головореза.

И тут Харви потерял сознание.

* * *

— Нет, он не притворяется… — сказал чей-то голос из клубящегося перед глазами тумана. — Он получил сильный удар по затылку.

Харви открыл глаза: над ним склонился молодой человек, почти мальчик. Узкоплечий, серьезный, в очках, он казался совсем щуплым по сравнению с двумя мужчинами, стоявшими за его спиной — это были капитан Луби и сержант в форме полиции штата.

— День добрый, — сказал молодой человек, заметив, что Харви открыл глаза.

— Вы кто? — спросил Харви.

— Я доктор Митчелл, — ответил молодой человек. — Как вы себя чувствуете?

— Паршиво, — признался Харви.

— Неудивительно, — сказал доктор и повернулся к капитану Луби. — Вы не можете забрать его обратно в тюрьму. Его нужно отвезти в больницу Илиума. Ему надо сделать рентген, и он должен оставаться под наблюдением врача как минимум сутки.

Капитан Луби криво ухмыльнулся.

— Ну вот, налогоплательщики Илиума обязаны обеспечить ему курортные условия после той веселенькой ночки, которую он им устроил.

Харви сел. Тошнота накатывала волнами.

— Моя жена… что с моей женой?

— Чуть с ума не сошла после всего, что вы тут выкинули, — ответил капитан Луби. — А вы как думали, каково ей будет?

— Она все еще в тюрьме? — спросил Харви.

— Нет, конечно, — сказал капитан Луби. — Всех, кому не нравится наша тюрьма, мы тут же выпускаем на свободу — просто позволяем им уйти. Вы ведь и сами знаете. Вы в этом вопросе большой специалист.

— Я хочу, чтобы мою жену привезли сюда, — заявил Харви. — Для того я сюда и приехал… — Им овладела сонливость. — Чтобы забрать жену из Илиума, — пробормотал он.

— Почему вы хотите забрать жену из Илиума? — спросил доктор Митчелл.

— Доктор, если вы будете всех наших тюремных пташек спрашивать, чего они хотят, то на медицину у вас времени не останется, — пошутил капитан Луби.

Слегка раздраженный шуточкой, доктор Митчелл повторил вопрос.

— Доктор, а как называется эта болезнь, когда человек думает, что все против него сговорились? — спросил капитан Луби.

— Паранойя, — сухо ответил доктор Митчелл.

— Мы видели, как Эд Луби убил женщину, — сказал Харви. — И меня обвинили в убийстве. Они угрожали, что убьют нас, если мы расскажем правду. — Харви снова лег. Сознание стремительно уплывало. — Ради бога, кто-нибудь, помогите! — глухо пробормотал он и провалился в небытие.

Харви Эллиота отправили в больницу Илиума на «скорой помощи». Солнце уже показалось из-за горизонта. Харви понимал, что его везут в больницу, и знал, что уже светает: он слышал, как кто-то сказал, что восходит солнце.

Харви открыл глаза. На скамье рядом с его кушеткой сидели двое, покачиваясь в такт движению машины. Харви даже не попытался рассмотреть, кто эти двое. Когда умерла надежда, с ней умерло и любопытство. Кроме того, Харви был одурманен каким-то лекарством: он помнил, как юный доктор что-то ему вколол. Чтобы снять боль, как он сказал. Вместе с болью лекарство заглушило и все тревоги, подарив в утешение иллюзию, что все происходящее не имеет никакого значения.

Из разговора попутчиков Харви догадался, кто они.

— Вы, доктор, недавно к нам в город приехали? Не припомню, чтобы я раньше вас видел. — Это был голос капитана Луби.

— Я начал работать три месяца назад, — ответил доктор Митчелл.

— Тогда вам надо познакомиться с моим братом, — посоветовал капитан Луби. — Он может помочь вам пойти в гору. Он многим уже помог.

— Я об этом слышал, — сказал доктор Митчелл.

— Небольшая помощь от Эда еще никому не помешала, — продолжал капитан Луби.

— Ну разумеется, — согласился доктор Митчелл.

— Этот парень наделал глупостей, когда решил повесить убийство на Эда, — сказал капитан Луби.

— Да уж, оно и видно, — ответил доктор Митчелл.

— Почти все городские шишки у Эда в свидетелях, и все они опровергают историю этого придурка, — объяснил капитан Луби.

— Угу, — буркнул доктор Митчелл.

— Я вас как-нибудь познакомлю с Эдом, — предложил капитан Луби. — Я думаю, вы прекрасно поладите.

— Я весьма польщен, — ответил доктор Митчелл.

У подъезда больницы Харви Эллиота перенесли из кареты «скорой помощи» на больничную каталку. В приемном покое пришлось немного задержаться: как раз перед прибытием Харви в больницу доставили еще одного пациента. Впрочем, задержка оказалась недолгой, ибо пациент был уже мертв. Мертвый мужчина лежал точно на такой же каталке, что и Харви.

Харви его узнал: тот самый пьянчужка, который привез девицу в закрытый клуб Эда Луби вечность назад и который видел, что девушку убил Эд Луби.

Самый главный свидетель Харви был мертв.

— Что с ним произошло? — спросил капитан Луби у медсестры.

— Никто не знает, — ответила она. — Убит выстрелом в затылок. Его нашли в переулке позади автовокзала. — Она закрыла лицо погибшего простыней.

— Не повезло. — Капитан Луби повернулся к Харви. — В любом случае, Эллиот, тебе повезло куда больше, чем ему. Ты по крайней мере жив.

Харви Эллиота возили по всей больнице туда-сюда: ему сделали рентгеновский снимок черепа, сняли электроэнцефалограмму, врачи сосредоточенно осматривали его глаза, нос, уши и горло. Капитан Луби и доктор Митчелл повсюду следовали за каталкой, и Харви был вынужден признать, что капитан Луби недалек от истины, когда тот сказал:

— С ума сойти! Мы всю ночь бегали, пытаясь пристрелить этого парня, а теперь носимся с ним целый день, обеспечивая ему первоклассное лечение! Сумасшедший дом какой-то!

Укол притупил ощущение времени, но Харви все же понимал, что анализы и обследования продвигаются очень медленно, и кроме того, врачей вокруг становится все больше. Доктор Митчелл тоже смотрел на своего пациента с нарастающей тревогой. Подошли еще два врача, бегло осмотрели Харви и, отозвав доктора Митчелла в сторонку, принялись шепотом с ним совещаться.

Уборщик, возивший шваброй по полу в безнадежной попытке поддержать чистоту, прекратил свою бессмысленную деятельность и подошел поближе, чтобы поглазеть на пойманного преступника.

— Это он? — спросил уборщик у капитана Луби.

— Он самый, — ответил капитан Луби.

— Что-то не похож на отпетого головореза.

— Отпелся уже, — сказал капитан Луби.

— Понятно, — кивнул уборщик. — Это как на пластинке песенки заканчиваются. Он псих?

— Его счастье, если окажется психом, — пробурчал капитан Луби.

— Как это? — не понял уборщик.

— Если не псих, то сидеть ему на электрическом стуле, — пояснил капитан Луби.

— Эх, бедолага, — покачал головой уборщик. — Не хотел бы я оказаться на его месте.

Он вновь принялся возить шваброй, размазывая грязную воду по полу.

В дальнем конце коридора послышались громкие голоса. Харви равнодушно перевел взгляд на источник шума и увидел Эда Луби собственной персоной. Луби приближался: в сопровождении громилы-телохранителя и в компании своего верного друга, толстяка-судьи Уомплера.

Эд Луби, воплощенная элегантность, прежде всего озаботился чистотой своих модных туфель.

— Смотри, куда шваброй машешь, — проворчал он уборщику. — Эти туфли обошлись мне в пятьдесят долларов.

Он посмотрел на Харви сверху вниз.

— Ну надо же, а вот и сам непобедимый вояка, способный воевать один против целой армии.

Эд Луби поинтересовался у брата, может ли Харви разговаривать.

— Врачи мне сказали, что он все слышит, — ответил капитан Луби. — Только ничего не говорит.

Эд Луби посмотрел на судью Уомплера и улыбнулся.

— А по-моему, было бы неплохо, если б все были такими, как вы полагаете, господин судья?

Посовещавшись, врачи пришли к согласию и с хмурым видом вернулись к каталке, на которой лежал Харви.

Капитан Луби представил юного доктора Митчелла своему брату.

— Эд, вот новенький доктор, он в городе недавно, и взял, так сказать, мистера Эллиота под свое крыло.

— Я полагаю, это часть его клятвы. Не так ли, доктор? — спросил Эд Луби.

— Простите, я не совсем понял, что вы имеете в виду, — ответил доктор Митчелл.

— Ну как же, не важно, что собой представляет человек и какие преступления он совершил, врач все равно обязан сделать для пациента все возможное, верно?

— Верно, — согласился доктор Митчелл.

С двумя другими врачами Эд Луби был знаком, и они его тоже знали: неприязнь сторон была взаимной.

— А вы, наверное, помогаете доктору лечить этого пациента? — спросил у них Эд Луби.

— Именно так, — подтвердил один из них.

— Не будет ли кто-нибудь столь любезен объяснить мне, какая серьезная опасность угрожает здоровью этого парня? Я вижу, тут целый консилиум собрался, — проворчал капитан Луби.

— Очень сложный случай, — пояснил доктор Митчелл. — Чрезвычайно серьезный и деликатный случай.

— И что это значит? — поинтересовался Эд Луби.

— Видите ли, мы посоветовались и решили, что пациента следует немедленно прооперировать, в противном случае велика вероятность, что он умрет.

* * *

Харви помыли и обрили. Каталку вкатили через двойные двери в операционную, и в глаза Харви ударил ослепительный свет.

Братьев Луби в операционную не пустили: вокруг Харви стояли только врачи и медсестры — одетые в халаты, на закрытых масками лицах видны лишь глаза.

Харви помолился. Подумал о жене и детях. Сейчас дадут наркоз…

— Мистер Эллиот, вы меня слышите? — спросил доктор Митчелл.

— Да, — ответил Харви.

— Как вы себя чувствуете?

— Все в руках Божьих.

— Мистер Эллиот, на самом деле ваше состояние не так уж плохо, — сказал доктор Митчелл. — Мы не собираемся вас оперировать. Мы привезли вас сюда, чтобы защитить. — Стоявшие вокруг люди напряженно переглянулись. Доктор Митчелл объяснил причину напряженности: — Мистер Эллиот, мы пошли на риск. Мы не знаем, действительно ли вас нужно защищать. Будьте добры, расскажите нам, что произошло.

Харви заглянул в глаза каждому и едва заметно покачал головой.

— Нечего мне рассказывать.

— Вам нечего рассказать? — не поверил доктор Митчелл. — И вы говорите это после того, как мы пошли ради вас на серьезный риск?

— Все произошло так, как говорят Эд Луби и его брат — как они говорят, так и было, — заявил Харви. — Передайте Эду, что я наконец все понял. Будет так, как он сказал. Я больше не доставлю ему неприятностей.

— Мистер Эллиот, все здесь присутствующие предпочли бы видеть Эда Луби и его банду за решеткой, — сказал доктор Митчелл.

— Я вам не верю, — ответил Харви. — Я вообще больше никому не верю. — Он покачал головой. — К тому же я ничем не могу подтвердить свой рассказ. Все свидетели показывают в пользу Эда Луби. Единственный свидетель, на которого я рассчитывал, лежит мертвым в приемном покое.

Эта новость вызвала изумление.

— Вы знали этого человека? — спросил доктор Митчелл.

— Не важно, — ответил Харви. — Я больше ничего не скажу. Я и так слишком много сказал.

— Есть один способ подтвердить ваши слова. Для нас такого подтверждения будет достаточно. Если позволите, мы сделаем вам укол пентотала натрия, — предложил доктор Митчелл. — Вы знаете, что это такое?

— Нет, — сказал Харви.

— Это так называемая сыворотка правды, мистер Эллиот, — объяснил доктор Митчелл. — Она временно парализует контроль над рассудком. Вы заснете на несколько минут, потом мы вас разбудим, и вы не сможете солгать, даже если захотите.

— Допустим, я скажу вам правду, и вы мне поверите, и вы действительно хотите упрятать Эда Луби за решетку, но что могут поделать врачи? — спросил Харви.

— Честно говоря, немного, — признался доктор Митчелл. — Правда, врачей здесь всего четверо. Как я сказал Эду Луби, ваш случай очень серьезный, поэтому мы собрали серьезных людей, чтобы его рассмотреть. Вот этот джентльмен, — доктор Митчелл указал на одного из людей в халате и маске, — возглавляет ассоциацию юристов округа. Эти два джентльмена — следователи из полиции штата. Эти двое — агенты ФБР. Мы можем вам помочь. Разумеется, если вы говорили правду и согласны доказать нам, что это так.

Харви снова обвел взглядом собравшихся вокруг людей и протянул обнаженную руку.

— Колите! — сказал он.

Пентотал натрия вызвал неприятную сонливость. Голоса отдавались эхом. Харви рассказал, что произошло, и ответил на все вопросы. Потом вопросы закончились, а сонливость осталась.

— Давайте начнем с судьи Уомплера, — предложил кто-то.

Харви слышал, как звонили по телефону, отдавали приказ найти таксиста, который привез убитую девушку в клуб, взять его и доставить в больницу на допрос.

— Да-да, вы правильно поняли, я сказал, доставить в операционную! — сказал звонивший по телефону мужчина.

Харви не особо обрадовался происходящему, но потом он услышал действительно хорошие новости. Кто-то другой взял телефонную трубку и приказал немедленно доставить сюда жену Харви для выяснения правомерности содержания ее под стражей.

— Выясните, кто сейчас присматривает за детьми, — велел звонивший. — И ради бога, доведите до сведения газет и радиостанций, что этот парень вовсе не маньяк.

А потом Харви услышал, как в операционную вернулся кто-то и принес с собой пулю, извлеченную из мертвого свидетеля.

— Вот этой улике мы не позволим исчезнуть, — сказал вошедший. — Прекрасный образец! — Он поднял пулю к свету. — Можно без труда доказать, из какого оружия она вылетела — было бы оружие.

— Эд Луби слишком умен, чтобы лично стрелять в свидетелей, — сказал доктор Митчелл, который теперь явно наслаждался происходящим.

— Зато его телохранитель умом не отличается, — ответил кто-то. — Пожалуй, он довольно туп. Достаточно туп, чтобы оставить оружие при себе.

— Пуля тридцать восьмого калибра, — сказал тот, кто принес улику. — Они все еще ждут внизу?

— Надеются поспеть на похороны, — улыбнулся доктор Митчелл.

Когда сказали, что прибыл судья Уомплер, все снова натянули хирургические маски.

— Это… это что? — Судья Уомплер, испуганный и растерянный, озирался по сторонам. — Зачем меня сюда вызвали?

— Нам требуется ваша помощь в одной сложной операции, — объяснил доктор Митчелл.

— Да, сэр? — Судья Уомплер неуверенно улыбнулся. Улыбка вышла кривая.

— Нам известно, что вы и ваша жена стали свидетелями убийства, совершенного вчера вечером, — сказал доктор Митчелл.

— Да… — Многочисленные подбородки судьи мелко задрожали.

— Мы полагаем, что вы и ваша жена говорите не всю правду, — заявил доктор Митчелл. — И мы думаем, что у нас есть доказательства.

— Да как вы смеете разговаривать со мной таким тоном! — вознегодовал судья Уомплер.

— Я смею так с вами разговаривать, потому что с Эдом Луби и его братом покончено, — сказал доктор Митчелл. — Я смею, потому что в город приехали представители полиции штата. И они вырежут прогнившее сердце этого городишки. С вами разговаривают федеральные агенты и сотрудники полиции штата. Джентльмены, — доктор Митчелл обернулся к стоявшим позади людям, — снимите-ка маски, пусть досточтимый судья увидит, с кем имеет дело.

Маски были сняты. На лицах представителей закона читалось глубочайшее презрение к судье.

Казалось, Уомплер вот-вот расплачется.

— А теперь расскажите нам, что вы на самом деле видели вчера вечером, — приказал доктор Митчелл.

Судья Уомплер помедлил в нерешительности, потом свесил голову и прошептал:

— Ничего. Я был внутри. Я ничего не видел.

— И ваша жена тоже ничего не видела? — спросил доктор Митчелл.

— И она тоже ничего не видела, — признался судья.

— То есть вы не видели, как Эллиот ударил женщину? — настаивал доктор Митчелл.

— Нет, не видел.

— Зачем же вы соврали? — спросил доктор Митчелл.

— Я… я поверил Эду Луби… — прошептал Уомплер. — Он… он рассказал мне, что произошло, и я… я ему поверил.

— Вы по-прежнему верите словам Луби? — спросил доктор Митчелл.

— Я… я не знаю… — уныло протянул Уомплер.

— Судьей вам больше не бывать, — сказал доктор Митчелл. — Вы ведь это понимаете?

Уомплер кивнул.

— А человеком вы перестали быть давным-давно, — заметил доктор Митчелл. — Ладно, наденьте на него халат и маску. Пусть посмотрит, что будет дальше.

Судью Уомплера заставили облачиться в такой же наряд, как у всех остальных.

* * *

Из операционной позвонили карманному начальнику полиции и карманному мэру Илиума и велели немедленно прибыть в больницу, поскольку там происходит нечто очень важное. Звонил судья Уомплер, под строгим надзором представителей закона.

Еще до того, как явились мэр и начальник полиции, двое сотрудников полиции штата привели таксиста, который привез убитую в клуб Эда Луби. Увидев перед собой целый трибунал хирургов, таксист пришел в ужас и в смятении уставился на Харви, распростертого на операционном столе и все еще одурманенного уколом пентотала натрия.

Честь поговорить с таксистом предоставили судье Уомплеру: он мог более убедительно, чем кто бы то ни было, сообщить, что Эду Луби и капитану Луби пришел конец.

— Скажите правду, — дрожащим голосом произнес судья Уомплер.

И таксист сказал правду: он видел, как Эд Луби убил девушку.

— Наденьте халат и на него тоже, — велел доктор Митчелл.

Таксисту выдали халат и маску.

Затем пришла очередь мэра и начальника полиции, а после них — очередь Эда Луби, капитана Луби и громилы-телохранителя. Все трое вошли в операционную плечом к плечу. Они и пикнуть не успели, как их разоружили и надели наручники.

— Какого черта?! Что вы себе позволяете?! — взревел Эд Луби.

— Все кончено. Вот и все, — заявил доктор Митчелл. — Мы подумали, что вам пора об этом узнать.

— Эллиоту пришел конец? — спросил Эд Луби.

— Это вам пришел конец, мистер Луби, — ответил доктор Митчелл.

Эд Луби напыжился — и мгновенно сдулся от оглушительного грохота: выстрел в ведро, наполненное ватой, был произведен из пистолета тридцать восьмого калибра, изъятого у телохранителя Луби.

Луби растерянно смотрел, как эксперт достал пулю из ведра и подошел к столу, где стояли два микроскопа.

— Погодите минутку… — просипел Эд Луби — на большее его не хватило.

— Чего у нас хватает, так это времени, — сказал доктор Митчелл. — Никто никуда не торопится — если, конечно, вы, ваш брат или ваш телохранитель не спешите на какую-нибудь другую встречу.

— Вы вообще кто такие? — злобно спросил Эд Луби.

— Через минуту вы это узнаете, — пообещал доктор Митчелл. — А пока, я думаю, вам следует знать, что все присутствующие пришли к единому мнению: вам крышка.

— Да ну? — усмехнулся Луби. — Знаете, в этом городе у меня полно друзей.

— Джентльмены, пора снять маски, — сказал доктор Митчелл.

Все сняли маски.

Эд Луби увидел, что его дело совсем плохо.

Эксперт, сидевший за микроскопом, нарушил молчание.

— Они совпадают, — сказал он. — Отметины на пулях совпадают. Обе пули были выпущены из одного пистолета.

На мгновение Харви прорвался сквозь стеклянные стены забытья. От кафельных плиток операционной отразилось эхо — Харви Эллиот хохотал во все горло.

Харви Эллиот задремал, и его отвезли в отдельную палату отсыпаться после укола пентотала натрия.

В палате его ждала Клэр.

— Миссис Эллиот, с вашим мужем все в полном порядке, — заверил юный доктор Митчелл, сопровождавший Харви. — Ему просто нужно отдохнуть. Я думаю, вам тоже отдых не помешает.

— Боюсь, что я неделю заснуть не смогу, — пожаловалась Клэр.

— Могу дать вам лекарство, если хотите, — предложил доктор Митчелл.

— Может быть, потом, — ответила Клэр. — Попозже.

— К сожалению, нам пришлось обрить вашего мужа наголо, — извинился доктор Митчелл. — На тот момент у нас не было другого выхода.

— Такая сумасшедшая ночь… то есть сумасшедший день, — вздохнула Клэр. — Что произошло?

— Нечто очень важное, — ответил доктор Митчелл. — Благодаря некоторым отважным и честным людям.

— Благодаря вам, вы хотите сказать. Спасибо, — поблагодарила Клэр.

— Вообще-то я имел в виду вашего мужа, — возразил доктор Митчелл. — Что касается меня, то я получил массу удовольствия. Я узнал, как стать свободным и что нужно делать, чтобы оставаться свободным.

— И что же?

— Нужно бороться за справедливость, даже если видишь человека впервые в жизни, — сказал доктор Митчелл.

Харви Эллиоту наконец удалось открыть глаза.

— Клэр… — пробормотал он.

— Милый… — ответила она.

— Я тебя люблю, — сказал Харви.

— И это чистая правда, — заверил доктор Митчелл. — На случай, если вы когда-нибудь в этом сомневались.

ПЕСНЯ ДЛЯ СЕЛЬМЫ[8]

Перевод. О. Василенко, 2010

В школе Эла Шрёдера редко называли по имени, для всех он был просто Шрёдер. То есть не совсем просто Шрёдер: его фамилию выговаривали на немецкий лад, как будто он и есть тот знаменитый немец Шрёдер, который давно умер, хотя на самом деле Эл был стопроцентный американец, вскормленный на кукурузных хлопьях, и в свои шестнадцать очень даже жив.

Хельга Гросс, преподаватель немецкого, первой стала произносить его фамилию с немецким акцентом, и остальные учителя тут же поняли, что так и должно быть: это сразу выделяло Шрёдера среди остальных и напоминало, что он требует особого отношения. Для блага Шрёдера причина такого особого отношения тщательно скрывалась от всех учеников, включая и его самого.

Он был первым в истории школы настоящим гением. Невероятный IQ Шрёдера, как и IQ всех остальных учеников, хранился в строжайшей тайне: результаты тестов лежали в кабинете директора, в запертом шкафу с личными делами.

По мнению Джорджа М. Гельмгольца, дородного декана кафедры музыки и дирижера школьного оркестра, Шрёдер вполне мог стать столь же знаменитым, как Джон Филип Суза, автор национального марша «Звездно-полосатый навеки». Всего за три месяца Шрёдер научился так играть на кларнете, что стал первым кларнетистом, а к концу года уже освоил все инструменты в оркестре. С тех пор прошло два года, за которые Шрёдер успел написать почти сотню маршей.

Сегодня оркестр начинающих практиковался в чтении нот с листа, и в качестве упражнения Гельмгольц выбрал один из ранних маршей Шрёдера под названием «Приветствие Млечному Пути» в надежде, что энергичная мелодия захватит новичков и заставит их играть с энтузиазмом. Сам Шрёдер об этом своем произведении говорил, что от Земли до самой далекой звезды в Млечном Пути почти десять тысяч световых лет, а значит, привет ей нужно посылать очень громко и изо всех сил.

Начинающие музыканты воодушевленно блеяли, вопили, завывали и квакали, посылая привет далекой звезде, но, как это обычно и бывает, один за другим инструменты умолкали и наконец остался только барабанщик.

Бум-бум-бум! — грохотал барабан под ударами Большого Флойда Хайрса — самого большого, самого милого и самого глупого парня в школе. Пожалуй, Большой Флойд был еще и самым богатым, ведь со временем ему предстояло унаследовать папочкину сеть химчисток.

Бум-бум-бум! — колотил в барабан Большой Флойд.

Гельмгольц махнул палочкой, призывая барабанщика к молчанию.

— Спасибо, Флойд, — сказал он. — Твое усердие должно стать примером для всех остальных. А теперь мы начнем сначала — и пусть каждый из вас продолжает играть до конца, несмотря ни на что.

Только Гельмгольц поднял палочку, как в класс вошел школьный гений Шрёдер. Гельмгольц приветственно кивнул.

— Так, ребята, — сказал он оркестру начинающих, — а вот и сам композитор. Постарайтесь его не огорчить.

Оркестр вновь попытался послать привет звездам и вновь потерпел неудачу.

Бум-бум-бум! — грохотал барабан Большого Флойда — сам по себе, в ужасном одиночестве.

Гельмгольц извинился перед композитором, сидевшим в уголке на складном стуле.

— Извини, — сказал Гельмгольц. — Они всего второй раз его играют, сегодня впервые попробовали.

— Да ничего, я все понимаю, — ответил Шрёдер.

Он был неплохо сложен, но ростом не вышел, всего пять футов и три дюйма, и очень худощав. А лоб у него был выдающийся — высокий и уже изборожденный морщинами тяжелых дум. Элдред Крейн, декан кафедры английского языка, прозвал этот лоб «белыми скалами Дувра». Неизменная гениальность мысли придавала лбу Шрёдера тот самый вид, который лучше всего описал Хэл Бурбо, учитель химии. «Шрёдер, — однажды заметил Бурбо, — выглядит так, словно сосет очень кислый леденец. А когда леденец окончательно растает, Шрёдер всех прикончит». «Всех прикончит» было, конечно же, поэтическим преувеличением. Шрёдер никогда ни на кого и голос не повысил.

— Может, ты расскажешь ребятам, для чего ты написал этот марш, — предложил Гельмгольц.

— Не стану я ничего рассказывать, — ответил Шрёдер.

— Не станешь? — изумился Гельмгольц. Обычно Шрёдера не приходилось упрашивать, наоборот, он всегда с удовольствием говорил с музыкантами, веселил их и ободрял. — Не станешь рассказывать? — повторил Гельмгольц.

— Лучше им вообще этого не играть, — ответил Шрёдер.

— Ничего не понимаю, — растерялся Гельмгольц.

Шрёдер поднялся, и вид у него был очень усталый.

— Я не хочу, чтобы играли мою музыку, — сказал он. — Верните мне все ноты, если можно.

— Зачем тебе ноты? — спросил Гельмгольц.

— Я их сожгу, — заявил Шрёдер. — Это не музыка, а мусор, полная ерунда. — Он грустно улыбнулся. — Хватит с меня музыки, мистер Гельмгольц.

— Что значит «хватит»? — вскричал пораженный в самое сердце Гельмгольц. — Да ты шутишь!

Шрёдер пожал плечами.

— Не выйдет из меня музыканта. Теперь я понял. — Он слабо махнул рукой. — Я вас очень прошу больше не позорить меня, играя мои дурацкие, бездарные и наверняка смехотворные произведения.

Он попрощался и ушел.

После его ухода Гельмгольц, почти забыв про урок, ломал голову над невероятным и необъяснимым решением Шрёдера бросить музыку. После звонка Гельмгольц направился в столовую — время было обеденное. Погруженный в свои мысли, он не сразу заметил, что рядом шумно топает Большой Флойд Хайрс, тот самый непробиваемо тупой барабанщик. Большой Флойд оказался рядом отнюдь не случайно, а очень даже намеренно. Большой Флойд намеревался сообщить нечто очень важное, и от новизны задачи он весь пылал жаром, как паровоз. И так же пыхтел.

— Мистер Гельмгольц… — пропыхтел Большой Флойд.

— Да? — отозвался тот.

— Я… ну, я просто хотел вам сказать, что больше не буду лодырничать, — пропыхтел Большой Флойд.

— Вот и прекрасно, — ответил Гельмгольц. Он всегда поддерживал тех, кто старался изо всех сил, даже если, как в случае Флойда, проку от стараний никакого.

К изумлению Гельмгольца, Большой Флойд вручил ему собственноручно написанное произведение со словами:

— Посмотрите, если нетрудно, мистер Гельмгольц.

Записанная жирными черными нотами мелодия была очень короткой, но Флойду наверняка далась не легче, чем Пятая симфония Бетховену. У мелодии даже было название — «Песня для Сельмы». И слова тоже были:

Все цепи разорвал я.

Шутом быть перестал я.

Ведь от тебя узнал я,

Как стать тем, кем мечтал я.

Спасибо тебе, Сельма.

Я никогда не скажу тебе прощай.

Когда Гельмгольц оторвал взгляд от листка, поэт-композитор уже исчез.

За обедом в учительской столовой разгорелась оживленная дискуссия. Ее тема, в формулировке Хэла Бурбо с кафедры химии, звучала так: «Может ли хорошая новость о том, что Большой Флойд Хайрс решил стать музыкальным гением, уравновесить плохую новость о Шрёдере, который решил совсем уйти из музыки?»

Разумеется, дискуссия велась в шутку и лишь для того, чтобы подразнить Гельмгольца. В данном случае проблема не выходила за пределы оркестра, а оркестр все, кроме Гельмгольца, считали делом несерьезным, потому и веселились. Никто ведь еще не знал, что Шрёдер отчаялся добиться успеха и в остальных областях.

— С моей точки зрения, — говорил Бурбо, — если отстающий ученик решил серьезно заняться музыкой, а гений бросил музыку ради, например, химии, то нельзя сказать, что первый растет, а второй деградирует. В этом случае оба растут.

— Разумеется, — мягко ответил Гельмгольц, — и одаренный мальчик придумает еще один отравляющий газ, а туповатый — еще один популярный мотивчик.

В столовую вошел Эрнст Гропер, учитель физики. Обтекаемый, как торпеда, он отличался прямолинейностью, розовых очков не носил и не прощал неумения мыслить логически. Глядя, как он переставляет тарелки с подноса на стол, можно было подумать, что он с огромным удовольствием и совершенно добровольно подчиняется законам механики Ньютона — просто потому, что это такие замечательные законы.

— Вы уже слышали новость про Большого Флойда Хайрса? — спросил его Бурбо.

— Про этого ядреного физрика? — сказал в ответ Гропер.

— Про кого? — удивился Бурбо.

— Сегодня утром Большой Флойд заявил мне, что перестанет лениться и будет ядреным физриком, — пояснил Гропер. — Я думаю, он хотел сказать «ядерным физиком», хотя, возможно, имел в виду физрука.

Гропер взял лежавший на столе листок с «Песней для Сельмы», который Гельмгольц показывал остальным.

— А это что? — поинтересовался Гропер.

— Произведение Большого Флойда, — ответил Гельмгольц.

— Я вижу, он времени даром не теряет! — Гропер приподнял брови, разглядывая листок. — Сельма? Какая Сельма? Риттер, что ли? — спросил он, завязывая салфетку под подбородком.

— Именно о ней мы и подумали, — сказал Гельмгольц.

— Должно быть, и впрямь Сельма Риттер, — подтвердил Гропер. — Они с Большим Флойдом сидят за одним столом на лабораторных по физике. — Он закрыл глаза и потер переносицу. — Хорошенькая компания собралась за этим столом, — устало продолжил Гропер. — Шрёдер, Большой Флойд и Сельма Риттер.

— Так они втроем сидят? — задумчиво спросил Гельмгольц, пытаясь найти в происходящем какую-нибудь закономерность.

— Я подумал, что Шрёдер поможет подтянуть Большого Флойда и Сельму, — пояснил Гропер. — А ведь и впрямь подтянул! — с восхищением произнес он и вопросительно посмотрел на Гельмгольца. — Джордж, вы случайно не знаете, какой у Большого Флойда IQ?

— Да я понятия не имею, где вообще это можно узнать, — ответил Гельмгольц. — И не верю я во всякие IQ.

— В кабинете директора есть шкаф с секретными папками, — сказал Гропер. — Как-нибудь загляните в личное дело Шрёдера, такого вы еще точно не видели!

— А кто из них Сельма Риттер? — спросил Хэл Бурбо, разглядывая студенческую часть столовой сквозь стеклянную перегородку.

— Крохотная такая девчушка, — отозвался Гропер.

— Тихая, как мышь, и застенчивая, — добавил Элдред Крейн, декан кафедры английского языка. — Остальные ее не очень любят.

— Ну, Большой Флойд, похоже, жить без нее не может, — сказал Гропер. — Судя по всему, у них теперь любовь до гроба. Пожалуй, надо отсадить этих двоих от Шрёдера. Уж не знаю, как им это удается, но они явно вгоняют его в уныние.

— Что-то я не вижу там Сельму, — сказал Гельмгольц, всматриваясь в лица обедающих учеников. Шрёдера он увидел: одаренный мальчик сидел в одиночестве с видом унылой покорности судьбе. И Большой Флойд тоже сидел в одиночестве — грузный, молчаливый и с выражением непонятной надежды на лице. Он явно о чем-то усиленно думал: морщил лоб, хмурил брови и поднимал тяжелые мысленные гири.

— Сельмы нет в столовой, — повторил Гельмгольц.

— А, вспомнил! — сказал Элдред Крейн. — Сельма же обедает после всех, во время следующего урока.

— А что она делает во время обеда? — поинтересовался Г ельмгольц.

— Отвечает на телефонные звонки в кабинете директора, — объяснил Крейн. — Пока сотрудники обедают.

* * *

Извинившись перед коллегами, Гельмгольц направился в кабинет директора, чтобы поговорить с Сельмой Риттер. «Кабинет» на самом деле состоял из прихожей, зала заседаний, двух кабинетов и архива. Сначала Гельмгольцу показалось, что в кабинете никого нет: на коммутаторе безнадежно мигали лампочки и гудели сигналы. Затем он услышал слабый шорох в архиве, тихонько подошел к дверям и заглянул внутрь.

Сельма Риттер, стоя на коленях у открытого ящика картотеки, что-то писала в записной книжке. Гельмгольц не ужаснулся и не пришел к скоропалительному выводу, что Сельма заглянула куда-то, куда ей заглядывать не следовало: он просто не верил во всякие секреты. С точки зрения Гельмгольца, в школе ничего секретного быть не могло.

А вот Сельма его точки зрения на секретность не разделяла. Она сунула нос в не предназначенные для постороннего взгляда личные дела, где, помимо всего прочего, указывался коэффициент интеллекта каждого. Когда Гельмгольц застукал ее на месте преступления, она в буквальном смысле слова потеряла равновесие и, не устояв на коленях, рухнула на пол.

Гельмгольц помог ей подняться и при этом нечаянно бросил взгляд на листок, из которого делала выписки Сельма: на карточке, без всякой видимой системы, были написаны какие-то числа. Эти числа ничего не говорили Гельмгольцу, потому что он никогда карточками не пользовался, хотя и знал, что на них указан не только IQ, но и индекс общительности, развитие моторных навыков, вес, лидерский потенциал, рост, наиболее подходящие профессии, а также уровень способностей в шести различных областях деятельности: в школе имелась детально разработанная программа тестирования учеников. Кстати, довольно знаменитая программа — к ней охотно обращались за материалом соискатели докторской степени, поскольку архивы школы содержали данные за двадцать пять лет тестирования.

Чтобы узнать, что означают числа на карточке, Гельмгольцу пришлось бы использовать карту-ключ, в которой были пробиты в нужных местах отверстия и которая хранилась в сейфе директора. Наложив карту-ключ на личную карточку, Гельмгольц увидел бы, что означает каждое число. Впрочем, карта-ключ вовсе не требовалась для того, чтобы узнать, чью личную карточку переписывала Сельма Риттер: имя ученика было напечатано большими буквами в самом верху. Джордж М. Гельмгольц вздрогнул, прочитав это имя: «Гельмгольц, Дж. М.».

— Это что? — пробормотал Гельмгольц, вытаскивая карточку из картотеки. — Почему здесь стоит мое имя? Какое отношение это имеет ко мне?

Сельма разрыдалась.

— Ой, мистер Гельмгольц! — плакала она. — Я ведь не хотела ничего дурного! Пожалуйста, не говорите директору. Я больше не буду! Только ничего не говорите!

— А что тут говорить-то? — в полном недоумении спросил Гельмгольц.

— Я смотрела ваш IQ, — сказала Сельма. — Честно в этом признаюсь. Вы меня поймали. И, наверное, за это меня могут выгнать из школы. Но, мистер Гельмгольц, я ведь не просто так, у меня есть очень серьезная причина.

— Сельма, я понятия не имею, какой у меня IQ. В любом случае можешь смотреть на него сколько угодно, — ответил Гельмгольц.

Рыдания Сельмы немного стихли.

— Значит, рассказывать про меня директору вы не станете? — спросила она.

— А что ты такого страшного натворила? — удивился Гельмгольц. — Если кому-то интересен мой IQ, так я его на дверях своего кабинета напишу, чтобы все видели.

Сельма посмотрела на него выпученными глазами.

— Так вы не знаете свой IQ?

— Нет, — скромно ответил Гельмгольц. — Думаю, он ниже среднего.

Сельма показала на какое-то число на карточке.

— Вот, — сказала она. — Это ваш IQ, мистер Гельмгольц. — Она сделала шаг назад, словно ожидая, что Гельмгольц от удивления грохнется в обморок. — Вот это он и есть.

Гельмгольц вгляделся в число. Он наклонил голову, и под первым подбородком образовались многочисленные волны последующих. Сельма указала на число 183.

— Я ничего не знаю про IQ, — признался Гельмгольц. — Это много или мало?

Он попытался припомнить, когда его интеллектуальные способности тестировали в последний раз. Кажется, когда он сам учился в этой же школе.

— Мистер Гельмгольц, это очень, очень много! — заявила Сельма. — Неужели вы даже не подозреваете о своей гениальности?

— А что это вообще за карточка? — спросил Гельмгольц.

— Это ваша ученическая карточка, — ответила Сельма.

Гельмгольц хмуро смотрел на карточку, с нежностью вспоминая серьезного, толстенького коротышку, которым был когда-то: обидно, что того мальчика свели к каким-то цифрам.

— Сельма, даю тебе честное слово, что я не гений и никогда им не был. С чего ты вообще решила заглянуть в мою карточку?

— Вы ведь учитель Большого Флойда, — ответила Сельма. Произнеся имя Большого Флойда, она словно подросла на дюйм и вся засветилась, будто он ей лично принадлежал. — Я знаю, что вы тоже учились в нашей школе, поэтому и решила посмотреть. Хотела узнать, достаточно ли вы умны, чтобы понять, насколько одарен Большой Флойд.

Гельмгольц вопросительно посмотрел на нее, склонив голову набок.

— И насколько же Большой Флойд, по твоему мнению, одарен?

— Почему бы вам самому не посмотреть? — заявила Сельма. К ней вернулась потерянная было уверенность в себе. — Похоже, никому, кроме меня, это и в голову не пришло.

— Так ты и его карточку видела? — спросил Гельмгольц.

— Мне надоело слушать, как все называют Большого Флойда тупицей и восхваляют ум этого дурачка Элвина Шрёдера, — ответила Сельма. — Вот я и решила сама все проверить.

— Ну и как результаты проверки?

— Оказалось, что Элвин Шрёдер только делает вид, будто он такой весь из себя умный. А на самом деле тупица тупицей. И еще оказалось, что Большой Флойд вовсе не дурак. Он просто лентяй. А на самом деле он такой же гений, как и вы.

— Гм, — задумался Гельмгольц. — Ты им обоим так и сказала?

Сельма немного растерялась. Впрочем, она уже настолько глубоко увязла, что новое преступление вряд ли могло ужесточить приговор.

— Да… я им все рассказала, — кивнула она. — Для их же блага.

В тот день, с трех до четырех пополудни, Гельмгольц проводил занятия школьного хора. На этот раз голоса шестидесяти хористов были усилены роялем, духовым оркестром из трех труб, двух тромбонов и одной тубы, а также мелодичным звоном металлофона. Музыканты, рекрутированные на помощь хору, были срочно набраны после обеда: сидя в своем крохотном кабинете, Гельмгольц строил планы и отправлял гонцов, словно генерал на поле боя.

Когда настенные часы показали без одной минуты четыре, Гельмгольц движением пальцев зажал последний великолепный аккорд, исполняемый хором под музыкальное сопровождение. И когда Гельмгольц оборвал этот аккорд, все застыли в изумлении.

Они нашли то, что нужно.

Ничего прекраснее мир еще не слышал.

Последним замер ясный звон металлофона. Высокая нота растворилась в бесконечности, словно обещая, что будет вечно слышна любому, кто захочет как следует вслушаться.

— Да… это именно то, что нужно… — зачарованно прошептал Гельмгольц. — Дамы и господа, у меня нет слов, чтобы выразить вам мою искреннюю благодарность.

Прозвенел звонок: четыре часа дня.

Ровно в четыре часа, как и велел Гельмгольц, Шрёдер, Сельма и Большой Флойд вошли в музыкальный зал. Гельмгольц отвел всех троих в свой кабинет и закрыл дверь.

— Я думаю, вы знаете, зачем я попросил вас прийти, — сказал Гельмгольц.

— Я не знаю, — возразил Шрёдер.

— Это по поводу IQ, — пояснил Гельмгольц и рассказал о том, как застал Сельму в архиве.

Шрёдер равнодушно пожал плечами.

— Если кто-то из вас расскажет об этом хоть кому-нибудь, то Сельме здорово попадет, да и мне тоже, — сказал Гельмгольц. — Я ведь промолчал о том, что она натворила, и поэтому стал ее соучастником.

Сельма побледнела.

— Сельма, почему ты решила, что именно это число на карточке и есть IQ? — спросил Гельмгольц.

— Ну, я… я прочитала про IQ в библиотеке, — ответила Сельма. — Потом нашла свою карточку и посмотрела, какое число скорее всего означает мой IQ.

— Занятно, — сказал Гельмгольц. — Сразу видно, какая ты скромная девочка. Сельма, то число, которое ты приняла за коэффициент интеллекта, на самом деле означает твой вес. И когда ты посмотрела карточки всех остальных, то узнала лишь кто из нас тяжелее, а кто легче по весу. В моем случае ты выяснила, что когда-то я был очень толстым мальчиком. Большой Флойд и я вовсе не гении, а Шрёдер совсем не идиот.

Сельма ойкнула.

Вздох Большого Флойда прозвучал как свисток паровоза.

— Говорил же я тебе, что я тупица и никакой не гений, — уныло сказал он Сельме и показал на Шрёдера. — Это он гений. У него есть способности, есть мозги, чтобы добраться до звезд или куда там еще! Говорил же я тебе!

Большой Флойд зажал виски ладонями, будто пытаясь заставить мозг работать лучше.

— Эх! — тяжело вздохнул он. — Вот я дурак был, когда хотя бы на секунду поверил, будто у меня в голове что-то есть!

— Есть только один тест, который имеет значение, — сказал Гельмгольц. — Это тест жизни. Вот он-то и показывает, чего человек стоит. Это верно и для Шрёдера, и для Сельмы, и для тебя, Большой Флойд, и для меня — это верно для всех.

— Всегда видно заранее, из кого получится что-то путное, а из кого нет, — заявил Большой Флойд.

— Так уж и всегда? — усомнился Гельмгольц. — Я вот не могу предсказать это заранее. Жизнь не перестает преподносить мне сюрпризы.

— Просто представьте себе, какие сюрпризы в жизни ждут меня, а какие — его, — ответил Большой Флойд, кивая на Шрёдера.

— А представьте себе, какие сюрпризы ждут всех нас! — воскликнул Гельмгольц. — У меня просто дух захватывает!

Он открыл дверь кабинета, показывая, что разговор окончен.

Сельма, Большой Флойд и Шрёдер уныло вышли в музыкальный зал. Разговор с Гельмгольцем на подвиги не вдохновлял, напротив, как и большинство воспитательных бесед в школе, оставил пренеприятный осадок.

Когда Сельма, Большой Флойд и Шрёдер проходили мимо хористов и музыкантов, те встали. По сигналу Гельмгольца звонко запели духовые инструменты. Фанфары пригвоздили троицу к месту, заставив замереть в изумлении.

Трубы, тромбоны и туба продолжали выводить замысловатую мелодию. К ним присоединились рояль и металлофон: они бренчали, грохотали и триумфально звенели, словно церковные колокола, возвещающие великую победу.

Когда колокола и фанфары неохотно затихли, вступили шестьдесят хористов. Сначала они тихонько загудели, потом мелодия без слов стала возноситься все выше, пока не достигла предела, где и попыталась остаться, но духовые, рояль и металлофон заставляли голоса взлетать все выше и, преодолевая любые препятствия, стремиться к звездам.

Голоса взбирались все выше и выше, на невероятную высоту. Бессловесная мелодия взлетала вверх, словно обязуясь на самой вершине превратиться наконец в слова. В ней также слышалось обещание, что когда слова прозвучат, в них будет явлена великая мудрость.

Голоса достигли предела.

Они упорно пытались подняться еще выше, но их попытки были безуспешны.

И тогда, чудо из музыкальных чудес, вступило сопрано: оно не просто поднялось чуть выше остальных, оно взлетело высоко-высоко над ними и на этой недосягаемой высоте нашло слова.

«Все цепи разорвал я», — звенело сопрано чистым лучом света.

Рояль и металлофон изобразили звук разбиваемых цепей.

Хор в унисон простонал, удивляясь разбитым цепям.

«Шутом быть перестал я», — прогремел бас.

Трубы насмешливо прыснули, затем все духовые инструменты сыграли припев из «Шотландской застольной».

«Ведь от тебя узнал я, — пропел баритон, — Как стать тем, кем мечтал я».

Сопрано исполнило музыкальную фразу из «Однажды я найду тебя», следом хор исполнил фразу из «Этих глупостей», потом рояль сыграл «Из воспоминаний».

«Спасибо тебе, Сельма», — дружно пропели басы.

— Сельма? — повторила настоящая Сельма.

— Да, Сельма, — сказал ей Гельмгольц. — Эту песню Большой Флойд, наш хорошо известный гений, написал для тебя.

— Для меня? — изумилась Сельма.

— Тс! — сказал Гельмгольц.

«Я никогда…» — запело сопрано.

«Никогда, никогда, никогда, никогда, никогда, никогда, никогда, никогда», — запричитал хор.

«Не скажу…» — прогремели басы.

«Тебе…» — звонко вставило сопрано.

И тут все вместе, включая Гельмгольца, затянули финальную фразу, от которой волосы встали дыбом:

«Прощааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааай!»

Щелкнув пальцами, Гельмгольц оборвал пение.

По щекам Большого Флойда катились слезы.

— Не может быть, не может быть, — бормотал он. — Чья это аранжировка?

— Одного гения, — ответил Гельмгольц.

— Шрёдера? — спросил Большой Флойд.

— Нет, — запротестовал Шрёдер, — я…

— Сельма, тебе понравилось? — спросил Гельмгольц. Сельма Риттер не ответила. Она лежала в обмороке.

Близнецы, © 1996 Kurt Vonnegut/Origami Express, LLC

ЗЕРКАЛЬНАЯ ЗАЛА[9]

Перевод. А. Криволапов, 2010

Сразу за парковкой была школа игры на гитаре, потом площадка Фреда по торговле «превосходными подержанными машинами», за ней особняк гипнотизера и тут же ничейный участок с остатками фундамента рядом с похоронной конторой братьев Билер. Осенний ветер, примериваясь к суровой зиме, закручивал смерчики из сажи и бумажных обрывков, не забывая тррррррррррррррррещать пластиковыми вертушками над стоянкой подержанных авто.

Дело было в Индианаполисе — самом крупном в мире городе из тех, что расположены не на судоходных путях.

Два городских детектива направлялись к дому гипнотизера. Детективов звали Карни и Фольц. Молодой щеголь Карни и потрепанный жизнью Фольц. Карни взбежал по ступенькам гипнотизерова крыльца точно чечеточник; Фольц — хотя говорить предстояло именно ему — плелся далеко позади. Карни точно знал, что ему нужно — он, не сворачивая, шел к гипнотизеру. Внимание Фольца было рассеяно. Он подивился безобразной архитектуре двадцатикомнатного особняка гипнотизера, поднял мрачный взгляд на башню на углу. На башне непременно должна быть бальная зала. Такие залы всегда обнаруживаются в башнях особняков, покинутых богачами.

Наконец Фольц добрался до двери и позвонил. Единственным намеком на шарлатанство служила маленькая табличка рядом со звонком: «К. Холломон Уимс, гипнотическая терапия».

Открыл детективам сам Уимс — пятидесяти с лишним лет, низенький, широкоплечий и опрятный. Нос у гипнотизера был длинный, губы пухлые и красные, а лысина просто сверкала. В ничем не примечательных бледно-голубых глазах ничего не отражалось.

— Доктор Уимс? — с угрюмой вежливостью поинтересовался Фольц.

— «Доктор» Уимс? — переспросил Уимс. — Здесь нет никакого «доктора» Уимса. Только обычный «мистер» Уимс. Он перед вами.

— Я полагал, — заметил Фольц, — что род вашей деятельности подразумевает наличие врачебного диплома.

— Так случилось, — сказал Уимс, — что у меня два врачебных диплома: один я получил в Будапеште, второй — в Эдинбурге. — Он едва заметно улыбнулся. — Тем не менее я не использую обращение «доктор». Не хочу, чтобы меня принимали за терапевта. — Поежившись от сквозняка, Уимс предложил: — Может, пройдем внутрь?

Трое мужчин вошли в бывшую гостиную особняка, где теперь располагался кабинет гипнотизера. В обстановке не было ничего необычного. Функциональная мебель из серой эмалированной стали: стол, пара стульев, шкаф для папок и книжная полка. На стенах ни картин, ни дипломов в рамочках.

Уимс устроился за столом и предложил гостям присесть.

— Боюсь, стулья не слишком удобны, — извинился он.

— Где вы держите оборудование, мистер Уимс? — спросил Фольц.

— Какое оборудование? — ответил Уимс вопросом на вопрос.

Волосатые руки Фольца изобразили в воздухе нечто замысловатое.

— Ну, вы ведь гипнотизируете людей при помощи каких-то приспособлений? Что-то светящееся… ну… или еще что-то, на что они должны смотреть.

— Нет, — проговорил Уимс. — Единственное приспособление это я сам.

— Вы задергиваете шторы, когда кого-то гипнотизируете? — поинтересовался Фольц.

— Нет, — ответил Уимс.

Больше он ничего не сказал, только переводил взгляд с одного детектива на другого, ожидая продолжения.

— Мы из полиции, мистер Уимс. — Фольц показал ему удостоверение.

— Для меня это не новость, — кивнул Уимс.

— Вы ждали полицейских? — спросил Фольц.

— Я родился в Румынии, сэр, там человека с детства приучают ждать полиции.

— Может, у вас есть какие-то соображения относительно того, зачем мы пришли? — осведомился Фольц.

Уимс откинулся на спинку, разминая большие пальцы.

— В общих чертах… только в общих чертах, — сказал он. — Где бы я ни был, я всегда вызываю у обывателей смутные страхи. Рано или поздно они обращаются в полицию, чтобы та проверила, не практикую ли я черную магию.

— Не против рассказать нам, что именно вы практикуете? — продолжал Фольц.

— То, чем я занимаюсь, сэр, — кивнул Уимс, — не загадочней работы, которую выполняет плотник или любой другой честный труженик. Я оказываю услуги по избавлению от вредных привычек и беспочвенных страхов. — Он ткнул пальцем в сторону Карни, и тот отпрянул. — Вот вы, сэр, слишком много курите. Уделите мне две минуты вашего внимания, и вы больше никогда не закурите. Более того, никогда не захотите закурить.

Карни убрал изо рта сигарету.

— Я должен извиниться за кресло, на котором вы сидите, сэр, — сказал Уимс Карни. — Оно новехонькое, но со спинкой что-то не так. Слева внизу там шишка. Очень маленькая, но через некоторое время она начинает доставлять массу неудобств. Удивительно, что такой незначительный дефект способен причинить столь сильные страдания. Как ни странно, люди обычно жалуются на боль в шее и плечах, а не в районе поясницы.

— Со мной все в порядке, — сказал Карни.

— Отлично, — кивнул Уимс и снова повернулся к Фольцу. — Если, к примеру, человек боится огнестрельного оружия, а по долгу службы обязан иметь его при себе, я могу излечить его от этого страха с помощью гипноза. К слову сказать, если полицейский, к примеру, не очень хорошо стреляет, я при помощи гипноза могу укрепить руку и сделать любого отличным стрелком. Хотите попробовать? Если вы достанете пистолет и будете держать его как можно крепче…

Фольц доставать пистолет не стал.

— Существуют только две причины, по которым я извлекаю оружие из кобуры, — проговорил он. — Либо я хочу его почистить, либо собираюсь кого-нибудь пристрелить.

— Через минуту вы измените свое мнение, — сказал Уимс, взглянув на дорогие наручные часы. — Поверьте, я могу сделать так, что ваша рука будет крепкой, как тиски. — Он повернулся к Карни, который встал с кресла и теперь растирал шею. — Ах ты, господи! — Уимс покачал головой. — Я ведь предупреждал насчет кресла — придется его выбросить. Возьмите, пожалуйста, другое, а это отверните к стене, чтобы еще у кого-нибудь не затекла шея.

Карни взял другое кресло, а первое отвернул к стене. Голову он наклонил набок, поскольку шея одеревенела словно кочерга. Растирания не помогали.

— Я вас убедил? — спросил Уимс Фольца. — Вы теперь скажете моим соседям, что я не занимаюсь колдовством и не практикую без лицензии?

— С удовольствием сказал бы, — сказал Фольц, — но это не главная причина, по которой мы здесь.

— Да? — удивился Уимс.

— Да, сэр, — кивнул Фольц и достал из внутреннего кармана пиджака фотографию. — Мы хотели спросить вас, знакома ли вам эта женщина, и не знаете ли вы, где ее можно найти. Последнее место, где ее видели — ваше парадное.

Уимс, помедлив, взял фотографию, внимательно изучил.

— Миссис Мэри Стайлс Кантуэлл. Прекрасно помню. Вам нужны точные даты, когда она приходила на прием? — Он открыл картотеку, поискал карточку исчезнувшей женщины, наконец, достал ее. — Всего четыре посещения. Четырнадцатого, пятнадцатого, девятнадцатого и двадцать первого июля.

— От чего вы ее лечили? — поинтересовался Фольц.

— Вы не могли бы направить эту штуковину в какое-нибудь другое место? — попросил Уимс.

— Какую штуковину?

— Ваш пистолет, — сказал Уимс. — Он направлен прямо на меня.

Фольц опустил взгляд на свою правую руку и обнаружил, что в ней действительно зажат пистолет. Пистолет, направленный на Уимса. Фольц был смущен и растерян, тем не менее пистолет не убирал.

— Уберите, пожалуйста, — сказал Уимс.

Фольц убрал пистолет.

— Спасибо, — поблагодарил Уимс. — Правда ведь, нельзя сказать, что я не сотрудничаю с полицией?

— Нет, сэр, — сказал Фольц.

— Это все жара, — посетовал Уимс. — От жары нервы у всех ни к черту. Дурацкая здесь система отопления — в этой комнате свариться можно, а в остальных ни дать ни взять Северный полюс. Тут градусов девяносто[10], не меньше. Джентльмены, не желаете снять плащи?

Карни и Фольц сняли плащи.

— Снимайте и пиджаки, — сказал Уимс. — Температура под сотню, не меньше.

— У вас обоих голова раскалывается, — продолжал Уимс, — и я понимаю, как вам тяжело сосредоточиться. Тем не менее прошу подробно рассказать, в чем меня подозревают.

— Четыре женщины из посещавших ваши сеансы пропали без вести.

— Только четыре? — переспросил Уимс.

— Только четыре, — подтвердил Фольц.

— Их имена, будьте добры.

— Миссис Мэри Стайлс Кантуэлл, миссис Эсмеральда Койн, миссис Кэролайн Хью Тинкер и миссис Дженет Циммер.

Уимс записал на листке только фамилии.

— Кантуэлл, Койн, Ройс… вы сказали Селфридж?

— Селфридж? — переспросил Фольц. — Кто такая Селфридж?

— Никто, — ответил Уимс. — Селфридж теперь никто.

— Никто… — эхом откликнулся Фольц.

— И каковы же ваши соображения насчет всех этих женщин? — осведомился Уимс.

— Мы думаем, вы их убили, — сказал Фольц. — Все они — богатые вдовы. Все они забрали из банка все свои сбережения, после того как побывали у вас, и все они исчезли. Мы полагаем, их тела где-то в доме.

— Вам известно мое настоящее имя? — спросил Уимс.

— Нет, — сказал Фольц. — Но когда у нас будут ваши отпечатки, думаю, выяснится, что вас разыскивают.

— Я сэкономлю вам время, — проговорил Уимс. — Скажу мое настоящее имя. Мое настоящее имя, джентльмены, Румпельштильцхен. Поняли? Давайте произнесу по буквам. Р-у-м-п-е-л-ь-ш-т-и-л-ь-ц-х-е-н.

— Р-у-м-п-е-л-ь-ш-т-и-л-ь-ц-х-е-н, — повторил Фольц.

— Думаю, вам следует позвонить и немедленно доложить об этом начальству, — сказал Уимс, протягивая к Фольцу пустую руку. — Вот телефон.

Фольц сграбастал воздух, как будто это и в самом деле телефон. При помощи несуществующего телефона он позвонил капитану Финнерти и коротко доложил, что настоящее имя Уимса — Румпельштильцхен.

— Ну и что вам сказал капитан Финнерти? — осведомился Уимс.

— Не знаю, — проговорил Фольц.

— Не знаете? — недоверчиво переспросил Уимс. — Разве он не сказал вам, что я заставляю людей проходить через зеркало?

— Верно, — кивнул Фольц. — Именно это он мне и сказал.

— Вы меня разоблачили, — сказал Уимс. — Я Румпельштильцхен, и я гипнотизирую людей, чтобы они проходили сквозь зеркала, чтобы уходили из этой жизни в другую. Вы верите в это?

— Верю, — сказал Фольц.

— Ведь, если подумать, такое вполне возможно, верно? — продолжал Уимс.

— Верно, — сказал Фольц.

— Вы тоже в это верите? — Уимс повернулся к Карни.

Карни стоял, сгорбившись от невыносимой боли в шее, плечах и голове.

— Верю, — проговорил он.

— Это прекрасно объясняет, что произошло с женщинами, которых вы разыскиваете, — сообщил Уимс. — Поверьте, они отнюдь не мертвы. Они пришли ко мне, несчастные, разочарованные в жизни, и я отправил их по ту сторону зеркала посмотреть, как там обстоят дела. И всякий раз они выбирали зазеркалье, не желали возвращаться назад. Я обязательно покажу вам зеркала, сквозь которые они ушли, только скажите сначала, есть ли еще полицейские снаружи или на пути сюда.

— Нет, — ответил Фольц.

— Только вы двое? — настаивал Уимс.

— Да.

Уимс легонько хлопнул в ладоши.

— Что ж, тогда пойдемте, джентльмены, и я покажу вам зеркала.

Он открыл дверь кабинета и придержал ее для гостей. Уимс внимательно наблюдал, как они выходят в холл, и с удовлетворением кивнул, когда оба детектива задрожали, словно от жуткого холода.

— Я же говорил — здесь как на Северном полюсе, — сказал гипнотизер. — Лучше оденьтесь, хотя, боюсь, это не очень поможет.

Карни и Фольц натянули пиджаки и плащи, однако дрожать не перестали.

— Надо взобраться на три лестничных пролета, джентльмены, — сообщил Уимс. — Мы направляемся в бальную залу на верху дома. Зеркала там. Лифт, к сожалению, давно сломан.

Лифт был не только сломан, а и вообще отсутствовал. Лифт, обшивка стен, светильники — все, что можно было снять, унесли задолго до того, как в дом въехал Уимс. Тем не менее гипнотизер предлагал детективам, ступающим по обломкам штукатурки, восхититься убранством:

— Вот золотая комната, а это — голубая, — говорил он. — Белая кровать в форме лебедя в голубой комнате, говорят, когда-то принадлежала самой мадам де Помпадур, хотите верьте, хотите нет. Вы верите? — Гипнотизер повернулся к Фольцу.

— Вам этого не доказать, — ответил Фольц.

— Разве на этом свете можно быть в чем-то уверенным, а? — вздохнул Уимс.

Карни повторил слово в слово:

— Разве на этом свете можно быть в чем-то уверенным, а?

— Эта лестница ведет в бальную залу, — сказал Уимс.

Лестница была широкая. У основания сохранился постамент, на котором когда-то стояла скульптура. Прежние перила отсутствовали — лишь торчащая арматура указывала, где находились балясины. Теперь перилами служила прибитая к стене загнутыми гвоздями труба. Из голых ступеней торчали ковровые гвозди, на некоторых еще болтались остатки красного ворса.

— На реставрацию лестницы у меня ушла уйма средств, — сказал Уимс. — Перила я нашел в Италии. Скульптура четырнадцатого века изображает святую Екатерину Толедскую — ее я приобрел в поместье Уильяма Рэндольфа Хёрста. А ковер, по которому вы ступаете, джентльмены, был соткан по моим рисункам в иранском Кермане. Идешь как по пуховой перине, верно?

Карни и Фольц не отвечали, завороженные немыслимой роскошью, однако стали высоко задирать ноги, как будто и впрямь шагали по пуховой перине.

Уимс открыл дверь бальной залы — к слову сказать, вполне приличную. Впрочем, вид ее изрядно портила надпись белой краской. «Не входить!». На ручке висели двое плечиков для пальто, глухо звякнувшие, когда Уимс открывал и закрывал дверь.

Бальная зала на верхушке башни была круглая. По периметру ее зеркала в полный рост чередовались с окнами, застекленными освинцованным стеклом пурпурного, горчичного и зеленого цветов. Из обстановки тут были три кипы перевязанных, словно для продажи, газет, две секции от игрушечной железной дороги и латунное изголовье кровати.

Уимс не стал расхваливать убранство залы. Он сразу же предложил Фольцу и Карни обратить внимание на зеркала — они были абсолютно реальны. Отражение зеркал в зеркалах превращало каждое зеркало в дверь, ведущую в бесконечную анфиладу.

— Похоже на пульт управления на железнодорожном узле, верно? — сказал Уимс. — Только взгляните, сколько путей расходятся от нас, манят к себе. — Он неожиданно повернулся к Карни. — Какой путь влечет вас больше всего?

— Я… я не знаю, — пробормотал Карни.

— Тогда через пару минут я вам что-нибудь посоветую, — сказал Уимс. — Такие решения не принимают сгоряча, ведь если человек проходит через зеркало, он — ну, или она — радикально изменяется. Правша становится левшой и наоборот — это же элементарно. Но дело не только в этом, меняется и личность человека, а главное, его — ну, или ее — будущее.

— Женщины, которых мы разыскиваем, прошли через эти зеркала? — поинтересовался Фольц.

— И женщины, которых вы разыскиваете, и еще десяток других, кого вы пока не разыскиваете, — кивнул Уимс. — Они пришли ко мне, богатые вдовы с неясными желаниями, но без веры, надежды, без неотразимой красоты, без мечты, в конце концов. У каких только докторов и разномастных шарлатанов они не побывали, прежде чем обратиться ко мне. Бедняжки не питали надежды на исцеление, ибо не могли описать симптомов своего недуга. Лишь я один способен был дать им и то, и другое.

— И что вы им говорили? — спросил Фольц.

— Разве вы еще не поставили диагноз на основании моих слов? — удивился Уимс. — Ну конечно, больным оказалось их будущее. А от больного будущего, — он обвел рукой сотни иллюзорных дверей, — я знаю только одно лекарство! — Уимс вдруг принялся громко звать: — Миссис Кантуэлл! Мэри! Миссис Форбс. — И затих, прислушиваясь, словно ожидая ответа.

— Кто такая миссис Форбс? — поинтересовался Фольц.

— Так по ту сторону зеркала зовут Мэри Кантуэлл, — сказал Уимс.

— Когда люди проходят в зазеркалье, у них меняются имена? — спросил Фольц.

— Нет… необязательно, — ответил Уимс, — тем не менее многие решают вместе с новым будущим, новой личностью получить и новое имя. Что касается Мэри Кантуэлл, она вышла замуж за человека по имени Гордон Форбс через неделю после того, как прошла через зеркало. — Он улыбнулся. — Я был свидетелем на свадьбе и скажу без ложной скромности: я заслужил эту честь.

— Вы можете проходить туда и обратно, когда захотите? — спросил Фольц.

— Конечно. Самогипноз — самая простая и распространенная форма гипноза.

— Хотелось бы посмотреть, — предложил Фольц.

— Так я для этого и пытаюсь позвать Мэри или кого-нибудь еще, — сказал Уимс. — Эй! Вы меня слышите? — крикнул он зеркалам.

— Я тут подумал, может, вы сами пройдете сквозь зеркало?

— Такими вещами я занимаюсь только по особым случаям, — сказал Уимс. — Таким, как свадьба Мэри или, к примеру, годовщина пребывания в зазеркалье семьи Картеров.

— Какой семьи? — переспросил Фольц.

— Картеров. Джордж, Нэнси и детишки: Юнис и Роберт. — Уимс ткнул пальцем в зеркало позади себя. — Год и три месяца тому назад я отправил их всех на ту сторону.

— Я думал, вы специализируетесь на богатых вдовах, — заметил Фольц.

— А я думаю, это вы на них специализируетесь, — нахмурился Уимс. — Только о них и толкуете — о богатых вдовах.

— Значит, вы отправили в зазеркалье целую семью, — проговорил Фольц.

— Несколько семей, — кивнул Уимс. — Думаю, вам нужны точные цифры, но на память я не скажу — нужно заглянуть в регистрационную книгу.

— И у них было плохое, больное будущее, — продолжал Фольц, — у этих семей, которые вы… гм… отправили?

— По меркам этой стороны зеркала? Вовсе нет, — сказал Уимс. — Но на той стороне их ждало куда более счастливое будущее. К примеру, никакой опасности войн, да и жизнь там куда дешевле.

— Ага, — оживился Фольц. — А отправляясь на ту сторону, они оставляли все сбережения вам, верно?

— Вовсе нет, они забрали все с собой, за исключением моего гонорара — всего лишь сотня за голову.

— Жаль, что они не слышат, как вы их зовете, — заметил Фольц. — С удовольствием пообщался бы с кем-то из них, послушал о всяких чудесах, что творятся по ту сторону.

— Загляните в любое зеркало — видите, по какому длинному, запутанному коридору идет мой зов, — сказал Уимс.

— Боюсь, придется вам все-таки продемонстрировать нам способность проходить сквозь зеркала, — настаивал Фольц.

Уимс явно чувствовал себя не в своей тарелке.

— Я же сказал, я делаю это крайне редко.

— Боитесь, фокус не сработает? — осведомился Фольц.

— Еще как сработает, — сказал Уимс. — Я боюсь, как бы он не сработал слишком хорошо. Ведь если я попаду на ту сторону, мне сразу же захочется остаться там. Так всегда бывает.

Фольц расхохотался.

— Если на той стороне так чудесно, что держит вас здесь?

Уимс закрыл глаза, потер переносицу.

— То же самое, что делает вас отличным полицейским, — проговорил он и открыл глаза. — Чувство долга.

Он был совершенно серьезен.

— И какого же рода этот ваш долг? — издевательски осведомился Фольц. Он больше не выглядел одурманенным, безвольно подчиняющимся Уимсу.

Заметив это преображение, Уимс вдруг превратился в несчастного маленького человечка.

— Я остаюсь здесь, — безжизненным голосом проговорил он, — потому что больше никто не поможет людям попасть на другую сторону. — Он потряс головой. — Вы ведь не под гипнозом, верно? — спросил он.

— Черт побери, конечно, нет! — воскликнул Фольц. — И он тоже.

Карни расслабился, повел плечами и ухмыльнулся.

— Если вам станет от этого легче, — сказал Фольц, извлекая из кармана наручники, — сообщаю, что вас арестовывает парочка ваших собратьев-гипнотизеров. Потому нас и послали на это задание. Мы с Карни оба когда-то баловались гипнозом. Само собой, по сравнению с вами мы жалкие любители. Давайте, Уимс… Румпельштильцхен. Вытяните руки и будьте паинькой.

— Так, значит, это ловушка? — спросил Уимс.

— Она самая, — кивнул Фольц. — Мы хотели, чтобы вы разговорились — так оно и вышло. Осталась одна проблема — обнаружить тела. Что вы собирались сделать со мной и Карни? Заставить нас перестрелять друг друга?

— Нет, — просто ответил Уимс.

— Вот что я вам скажу, — нахмурился Фольц. — Мы серьезно относимся к гипнозу, поэтому не станем рисковать. За дверью находится еще один детектив.

Уимс по-прежнему не был паинькой и не протянул руки к наручникам.

— Я вам не верю, — заявил он.

— Фред! — позвал Фольц детектива, который караулил на лестнице. — Заходи, чтобы Румпельштильцхен в тебя поверил.

В залу вошел третий детектив — белокожий, круглолицый, коренастый молодой швед. Карни и Фольц приплясывали от возбуждения. Человек по имени Фред не разделял их радости. Он озабоченно озирался по сторонам, сжимая в руке пистолет.

— Пожалуйста, — попросил Уимс Фольца, — скажите ему, чтобы убрал пистолет.

— Убери пистолет, Фред, — сказал Фольц.

— Парни, с вами и правда все нормально? — поинтересовался Фред.

Карни и Фольц расхохотались.

— Ты тоже поверил, а? — веселился Фольц.

Фред не смеялся.

— Еще как поверил, — проговорил он и внимательно посмотрел на Карни и Фольца. Посмотрел отстраненно, словно на манекены в магазине.

Карни и Фольц и впрямь напоминали манекены — застывшие, восковые, с неживыми улыбками.

— Ради всего святого, — обратился Уимс к Фольцу, — скажите ему убрать пистолет.

— Ради всего святого, Фред, убери пистолет, — произнес Фольц.

Фред не стал убирать пистолет.

— Парни… похоже, вы сами не понимаете, что творите, — проговорил он.

— Помереть со смеху, — сказал Уимс.

Карни и Фольц разразились хохотом. Они хохотали и хохотали, пока не выбились из сил — животы у них болели, из вытаращенных глаз градом катились слезы, оба судорожно хватали воздух.

— Достаточно, — бросил Уимс, и Карни с Фольцем мгновенно замолкли, вновь превратившись в манекены.

— Они под гипнозом! — воскликнул Фред и попятился.

— Само собой, — подтвердил Уимс. — Пора бы понять, в какой дом вы попали. Здесь чувствуют, слышат и видят лишь то, что я пожелаю.

— Ну ладно, — неуверенно произнес Фред, — давайте, разбудите их.

— Поправьте галстук, — велел Уимс.

— Я сказал, разбудите их.

— Поправьте галстук.

Фред поправил галстук.

— Благодарю, — кивнул Уимс. — А теперь, боюсь, у меня для вас неутешительные новости — для всех вас. Надвигается торнадо, — сообщил он. — Ураган унесет вас прочь, если вы не прикуете себя наручниками к батарее парового отопления.

Три детектива, спотыкаясь от ужаса, бросились к батарее и приковали себя к ней наручниками.

— А теперь выбросьте ключи, иначе в вас ударит молния! — приказал Уимс.

Ключи полетели на другую сторону залы.

— Торнадо прошло стороной, — заявил Уимс. — Теперь вы в безопасности.

Три детектива разрыдались от облегчения.

— Соберитесь, джентльмены, — сказал Уимс. — У меня для вас важное сообщение.

Все трое жадно внимали каждому его слову.

— Я собираюсь покинуть вас, — продолжал Уимс. — Собственно говоря, я собираюсь покинуть этот мир. — Он подошел к зеркалу и постучал по нему костяшками пальцев. — Через минуту я пройду через это зеркало. Вы увидите, как я и мое отражение встретимся, соединимся и уменьшимся до размеров булавочной головки. Потом булавочная головка снова вырастет и превратится только в мое отражение. Затем вы увидите, как мое отражение удаляется от вас по длинному-длинному коридору. Вы сейчас видите коридор, по которому я пойду?

Трое детективов кивнули.

— При словах: «Черная магия» вы увидите, как я прохожу сквозь зеркало. Потом я скажу: «Белая магия» и появлюсь во всех зеркалах в этой зале. Вы станете стрелять по зеркалам, пока не перебьете все, до единого. А потом я скажу: «Прощайте, джентльмены», и вы застрелите друг друга.

Уимс неспешно направился к двери. Никто не смотрел на него — все не спускали глаз с зеркала.

— Черная магия, — мягко произнес Уимс.

— Вот он! — вскричал Фольц.

— Идет словно через двери! — воскликнул Карни.

— Спаси нас, Господи, — проговорил Фред.

Уимс вышел из бальной залы на лестницу и прикрыл дверь, оставив небольшую щель.

— Белая магия, — проговорил он.

— Вот он! — крикнул Фольц.

— Вокруг нас! — вторил ему Карни.

— Стреляйте! — завопил Фред.

Последовала вакханалия криков, выстрелов и звона разбитого стекла.

Уимс ждал тишины, которая наступит, когда будут разбиты все зеркала. Ждал минуты, чтобы сказать последнее «прости».

Слова прощания замерли у него на губах, когда пули прошили дверь, к которой он прислонился, и самого гипнотизера.

Умирающий Уимс опустился на лестницу, понимая, что сейчас безжизненным мешком покатится по ступенькам. Но его волновало не это. Уимс вспомнил — слишком поздно, — что на другой стороне двери в бальную залу тоже висело зеркало.

Не порти вечеринку, © 2006 Kurt Vonnegut/Origami Express, LLC

МИЛЫЕ МАЛЕНЬКИЕ ЧЕЛОВЕЧКИ[11]

Перевод. А. Криволапов, 2010

Стоял такой жаркий, сухой и ослепительный июль, что Лоуэллу Свифту казалось, будто каждый микроб в нем, каждый самый маленький грешок выгорели дотла. Свифт ехал на автобусе домой с работы — он торговал линолеумом в универсальном магазине. Сегодняшний день знаменовал седьмую годовщину его супружества с Мадлен. Между прочим, у Мадлен была машина. Нет, не так: она была владелицей автомобиля!

В длинной зеленой коробке под мышкой Свифт нес алые розы.

Автобус был битком, но всем женщинам нашлись сидячие места, так что совесть Лоуэлла ничто не тревожило. Он откинулся на спинку сиденья и погрузился в приятные мысли о жене, похрустывая костяшками пальцев.

Лоуэлл был высокий, стройный мужчина с тонкими песочными усиками и желанием походить на британского полковника. Со стороны казалось, этому его желанию соответствует все, разве что мундира не хватало. Со стороны Лоуэлл выглядел значительным и целеустремленным, а вот вблизи его подводили глаза печального попрошайки, потерянного, испуганного, назойливо-любезного. Он был неглуп, сравнительно здоров, но дошел до той черты, когда его положение главы семьи и главного добытчика растаяло как дым.

Мадлен однажды сказала, что он словно стоит на обочине жизни, не переставая улыбаться и говорить: «Простите», «После вас» и «Нет, благодарю».

Сама Мадлен торговала недвижимостью и зарабатывала куда больше, чем Лоуэлл. Временами она подшучивала над ним по этому поводу, а Лоуэлл в ответ лишь дружелюбно улыбался и говорил, что никогда, ни при каких обстоятельствах не заводил врагов, и что Господь изначально создал его — да и Мадлен — добрыми людьми.

Мадлен была женщина привлекательная, и Лоуэлл всю жизнь любил ее одну. Без Мадлен он бы просто потерялся. В иной день, возвращаясь домой на автобусе, Лоуэлл чувствовал себя скучным, усталым, бесполезным и очень боялся, что Мадлен бросит его — в то же время понимая таковое ее возможное желание.

Впрочем, нынешний день выдался не из таких. Лоуэлл чувствовал себя превосходно. Ведь помимо того, что сегодня была годовщина их с Мадлен свадьбы, день ознаменовался загадочным событием. Событием, насколько понимал Лоуэлл, ни к чему не ведущим, тем не менее он чувствовал себя героем небольшого приключения, которое они с Мадлен смогут с удовольствием посмаковать. Сегодня, когда Лоуэлл ждал автобус, кто-то метнул в него нож для разрезания бумаги.

Он решил, что нож метнули из проезжающего автомобиля или из офиса в здании через дорогу. Лоуэлл заметил его, лишь когда нож звякнул о тротуар рядом с острыми черными носами его ботинок. Он быстро оглянулся по сторонам, никого не увидел и с опаской поднял находку. Нож оказался теплым и неожиданно легким — голубовато-серебристый, овальный в сечении, модернового вида. Сделан нож был из цельного куска металла, явно полого внутри, одна сторона лезвия остро заточена, вторая тупая; маленький, похожий на жемчужину камешек посередине разграничивал лезвие и рукоятку.

Лоуэлл сразу же распознал, что это нож для разрезания бумаги, так как часто обращал внимание на подобные вещички в витрине магазина ножей по пути к автобусной остановке и обратно. Он поднял нож над головой и обвел взглядом окна автомобилей и офисов. Никто не выглянул в ответ, и в конце концов Лоуэлл положил нож в карман.

Он посмотрел в окно автобуса и понял, что уже подъезжает к спокойному, укрытому в тени вязов бульвару, где жили они с Мадлен. Здания по обе стороны бульвара хотя и были давно уже поделены на квартиры, снаружи оставались величественными особняками. Если бы не заработки Мадлен, они ни за что не смогли бы снимать жилье в таком месте.

Следующая остановка была его — рядом с особняком в колониальном стиле, украшенным колоннадой. Мадлен, должно быть, ждет, глядя в окно их апартаментов на четвертом этаже, там, где раньше располагалась бальная зала. Словно влюбленный старшеклассник, Лоуэлл нетерпеливо дернул шнур звонка и задрал голову, чтобы увидеть лицо жены в зарослях лоснящегося плюща, увившего фасад. Лица не было, и Лоуэлл решил, что Мадлен готовит праздничные коктейли.

«Лоуэлл! — сообщила записка у зеркала. — Я поехала решать проблему с недвижимостью Финлеттера. Скрести пальцы. Мадлен».

Криво улыбаясь, Лоуэлл положил розы на стол и скрестил пальцы.

В квартире было тихо, кругом царил беспорядок — Мадлен явно спешила. Лоуэлл поднял дневную газету, валявшуюся на полу рядом с банкой клея и альбомом для газетных вырезок, и прочел обрывочные пометки, которые Мадлен оставила повсюду. Пометки, не имеющие никакого отношения к торговле недвижимостью.

Из кармана у него донесся короткий звук — такой бывает при небрежном поцелуе, или когда открывают кофе в вакуумной упаковке.

Лоуэлл сунул руку в карман и извлек оттуда нож для разрезания бумаги. Маленький камешек посредине вывалился, оставив после себя круглую дырочку.

Лоуэлл положил нож на диванную подушку и пошарил в кармане в поисках потерянного украшения. А когда в конце концов обнаружил его, то расстроился: камешек оказался вовсе не жемчужиной, а тонкой полусферой из какого-то пластика.

Он снова взглянул на нож и передернулся от отвращения. Из дырки на месте камешка выползало черное насекомое четверть дюйма длиной. За ним еще одно, и еще, пока целых шесть не собралось в ямке на подушке, оставленной секунду назад локтем Лоуэлла. Движения насекомых были неловкими и заторможенными, словно они не могли прийти в себя. Вскоре они, судя по всему, уснули в убежище-ямке.

Лоуэлл взял с кофейного столика журнал, свернул его в трубку и приготовился прихлопнуть мерзких маленьких тварей, прежде чем они отложат яйца и заразят квартиру Мадлен.

И тут он понял, что насекомые — вовсе не насекомые, а трое мужчин и три женщины, пропорционально сложенные и одетые в блестящие черные обтягивающие трико.

На телефонном столике в прихожей Мадлен приклеила список телефонных номеров: номера ее офиса, ее босса Бада Стаффорда, ее адвоката, ее брокера, ее доктора, ее дантиста, ее парикмахера, полицейского участка, пожарной команды и универмага, в котором работал Лоуэлл.

Лоуэлл уже в десятый раз проводил пальцем по списку, пытаясь найти номер, по которому можно было бы рассказать о прибытии на Землю шести крошечных человечков ростом четверть дюйма.

Он подумал, как хорошо было бы, чтобы вернулась Мадлен.

Для начала он набрал номер полицейского участка.

— Седьмой участок. Сержант Кахун слушает.

Голос был грубый, и Лоуэлл ужаснулся образу Кахуна, представшему перед его мысленным взором: тучный, неповоротливый, плоскостопый громила, у которого в зеве каждой каморы служебного револьвера хватит места для пятидесяти маленьких человечков.

Лоуэлл вернул трубку на рычаг, не сказав Кахуну ни слова. Кахун не годился.

Все в этом мире вдруг стало казаться Лоуэллу несоразмерно грубым и большим. Он потянул на себя толстую телефонную книгу и открыл раздел «Правительство Соединенных Штатов».

Министерство сельского хозяйства… Министерство юстиции… Министерство финансов — неуклюжие гиганты. Лоуэлл беспомощно закрыл справочник.

Когда же вернется Мадлен?

Он бросил испуганный взгляд на подушку и увидел, что человечки, пробыв в неподвижности около получаса, понемногу начали шевелиться, изучая атласную лиловую почву под ногами и растительность, представленную бахромой. Вскоре их попытки были ограничены стеклянными стенами колпака от антикварных часов Мадлен, который Лоуэлл снял с каминной полки, чтобы накрыть человечков.

— Отважные, отчаянные маленькие дьяволята, — удивленно пробормотал Лоуэлл себе под нос. Он поздравил себя с тем, что способен спокойно, без паники относиться к маленьким человечкам. Он не запаниковал, не убил их и не стал звать на помощь.

Лоуэлл сильно сомневался, что у большинства людей хватило бы воображения признать тот факт, что человечки на самом деле исследователи с другой планеты, а то, что он принял за нож, не что иное, как космический корабль.

— Похоже, вы выбрали правильного парня, — пробормотал он, держась на безопасном расстоянии. — Но черт меня побери, если я знаю, что с вами делать. Если хоть кто-то пронюхает, вам крышка.

Лоуэлл легко представил себе всеобщую панику, озлобленные толпы, осаждающие дом.

Когда он начал неслышно подбираться к человечкам по ковру, чтобы получше их разглядеть, из стеклянного колпака донеслось постукивание — один мужчина кружил по периметру, в поисках выхода простукивая колпак каким-то инструментом. Остальные внимательно изучали крошку табака, извлеченную из-под бахромы.

Лоуэлл поднял колпак.

— Ну, привет, — мягко проговорил он.

Человечки заверещали — звук напоминал самые высокие ноты музыкального ящика — и рванулись к расщелине между подушкой и спинкой дивана.

— Нет, нет, нет, нет, — запротестовал Лоуэлл. — Не бойтесь, маленькие люди.

Он вытянул палец, чтобы остановить одну из женщин. К его ужасу, с пальца сорвалась искра и сбила женщину с ног, превратив в маленькую кучку размером с семечко вьюнка.

Остальные человечки скрылись из виду за подушкой.

— Господи, что я наделал! Что я наделал! — потрясенно прошептал Лоуэлл.

Он бросился к столу Мадлен, схватил лупу и через увеличительное стекло принялся рассматривать крошечное неподвижное тельце.

— Боже, боже, о боже… — бормотал он.

Лоуэлл расстроился еще больше, когда увидел, насколько женщина прекрасна. Чем-то неуловимым она напомнила ему девушку, которую он знал до Мадлен.

Веки крошечной женщины задрожали и открылись.

— Слава тебе, Господи!.. — проговорил Лоуэлл.

Женщина с ужасом смотрела на него.

— Ну что ж, — оживленно затараторил Лоуэлл, — так-то оно лучше. Я твой друг. Я не хочу причинить тебе зло. Бог свидетель, не хочу. — Он улыбнулся и потер руки. — Мы устроим банкет в земном стиле. Чего бы ты хотела? Что вы, маленькие люди, едите, а? Я поищу что-нибудь.

Он поспешил на кухню, где в беспорядке были свалены грязные тарелки и столовое серебро. Посмеиваясь, Лоуэлл завалил поднос в буквальном смысле горами еды, извлеченной из бутылок, мисок и жестянок, которые теперь казались ему огромными.

Насвистывая веселую мелодию, он принес поднос в гостиную и водрузил на кофейный столик. Крошечной женщины на подушке больше не было.

— Так-так, и куда же ты делась, а? — игриво воскликнул Лоуэлл. — Я знаю, знаю, где тебя найти, когда все будет готово. Ну же, у нас будет банкет, достойный королей и королев, не меньше.

Кончиком пальца он при помощи нескольких прикосновений вокруг центра тарелки оставил кучки арахисового масла, маргарина, рубленой ветчины, плавленого сыра, кетчупа, печеночного паштета, варенья и мокрого сахара. Внутри этого кольца Лоуэлл расположил отдельные капли молока, пива, воды и апельсинового сока.

Он поднял подушку.

— Выходите, иначе я все выброшу. Ну, где вы? Я найду, найду вас.

В углу дивана, где лежала подушка, обнаружились четвертак, десятицентовик, бумажная спичка и наклейка от сигары — этот сорт курил босс Мадлен.

— Вот вы где, — проговорил Лоуэлл. Из-под мусора торчало несколько пар крошечных ног.

Лоуэлл поднял монеты, явив миру шесть тесно прижавшихся друг к другу, дрожащих человечков. Он протянул к ним руку ладонью вверх.

— Ну же, залезайте. Я приготовил для вас сюрприз!

Человечки не двигались с места, и Лоуэллу пришлось подпихивать их к ладони кончиком карандаша. Пронеся человечков по воздуху, он сбросил их на тарелку, словно семена тмина.

— Представляю вам, — сказал он, — величайший шведский стол в истории.

Горки еды все как одна были выше маленьких гостей.

Через несколько минут человечки вновь набрались смелости и принялись исследовать новое окружение. Вскоре воздух возле блюда наполнился тонюсенькими криками восхищения: человечки открывали для себя одно праздничное блюдо за другим.

Лоуэлл через увеличительное стекло с восторгом наблюдал, как человечки, облизывая губы, смотрят на него с всепоглощающей благодарностью.

— Попробуйте пиво. Вы попробовали пиво? — беспокоился Лоуэлл.

Теперь, когда он говорил, крошечные человечки не визжали от ужаса, а слушали внимательно, пытаясь понять его слова.

Лоуэлл показал на янтарную капельку, и все шестеро послушно попробовали, безуспешно пытаясь скрыть отвращение.

— К этому надо привыкнуть, — сказал Лоуэлл. — Вы научитесь, вы…

Он умолк на полуслове. За окном послышался звук подъезжающей машины, и в тиши летнего вечера раздался голос Мадлен.

Когда Лоуэлл отвернулся от окна, успев увидеть, как Мадлен целует своего босса, человечки стояли коленопреклоненные и смотрели на него, затянув тоненькими голосками что-то эфемерно-благостное.

— Эй! — проговорил Лоуэлл. — Что тут творится? Ничего такого не произошло… ничего особенного. Послушайте, я обычный человек. Такой же обычный, как пыль под ногами. Не думаете же вы, что я…

Он расхохотался, такой дикой показалась ему сама идея.

Хор грянул сильнее — страстный, умоляющий, восхищенный.

— Послушайте, — сказал Лоуэлл, услышав шаги Мадлен по ступенькам, — вы должны спрятаться, пока я не решу, что с вами делать дальше.

Он быстро огляделся по сторонам и увидел нож, точнее, космический корабль. Положил его на тарелку и снова подогнал человечков карандашом.

— Полезайте-ка ненадолго обратно.

Человечки исчезли в отверстии, и Лоуэлл вставил перламутровую полусферу на место, как раз когда вошла Мадлен.

— Привет, — бодро произнесла она. Потом заметила тарелку. — Развлекаешься?

— Понемногу, — ответил Лоуэлл. — А ты?

— Ты тут словно мышей в гости принимал.

— Просто было одиноко, — сказал Лоуэлл.

Мадлен вспыхнула.

— Мне очень жаль, что так получилось с годовщиной, Лоуэлл.

— Ничего страшного.

— Я вспомнила об этом буквально за пару минут до прихода домой — и на меня словно тонну камней вывалили.

— Ты, главное, скажи, — дружелюбно произнес Лоуэлл, — удалось ли тебе заключить сделку?

— Да… да, удалось. — Она явно чувствовала себя неловко и едва смогла выдавить улыбку, заметив розы на столе в холле. — Как мило…

— Я надеялся, что они тебя порадуют.

— У тебя новый нож?

— Этот? Да, купил по пути домой.

— Он нам нужен?

— Просто захотелось. Ты против?

— Нет… вовсе нет. — Она с тревогой посмотрела на него. — Ты ведь видел нас, верно?

— Кого? Что?

— Ты видел, как я только что поцеловала Бада?

— Видел. Это ведь не значит, что мы разорены?

— Он сделал мне предложение, Лоуэлл.

— О! И ты сказала…

— Я согласилась.

— Даже и не представлял, что все так просто.

— Я люблю его, Лоуэлл. Я хочу за него замуж… тебе обязательно стучать этим ножом по ладони?

— Извини, я не заметил.

— Что теперь? — кротко произнесла Мадлен после долгого молчания.

— Думаю, почти все, что должно было быть сказано — сказано.

— Лоуэлл, мне ужасно жаль…

— Жаль меня? Ерунда! Да мне открылись целые новые миры. — Он медленно подошел к ней, обнял за плечи. — Правда, придется лишиться кое-чего привычного. Поцелуев. Как насчет прощального поцелуя, Мадлен?

— Лоуэлл, пожалуйста…

Она отвернула голову и попыталась мягко оттолкнуть его.

Он сильнее притянул ее к себе.

— Лоуэлл, нет! Давай прекратим это, Лоуэлл. Лоуэлл, мне больно. — Мадлен ударила его в грудь и вывернулась из объятий. — Это невыносимо! — с горечью выкрикнула она.

Космический корабль в руке Лоуэлла зажужжал и раскалился. Потом задрожал и выстрелил из его руки, сам по себе, прямо в сердце Мадлен.

Лоуэллу не нужно было искать номер полиции — Мадлен приклеила бумажку прямо на телефонный столик.

— Седьмой участок. Сержант Кахун слушает.

— Сержант, — сказал Лоуэлл, — я хочу сообщить о несчастном случае… о смерти.

— Убийство? — спросил Кахун.

— Даже не знаю, как и назвать. Я должен все объяснить.

Когда прибыла полиция, Лоуэлл невозмутимо поведал им всю историю, начиная с обнаружения космического корабля и до самого финала.

— Что ж, наверное, тут есть и доля моей вины, — сказал он. — Ведь человечки решили, что я Бог.

Дерево пытается мне что-то сказать, © 2006 Kurt Vonnegut/Origami Express, LLC

ПРИВЕТ, РЫЖИЙ[12]

Перевод. А. Криполапов, 2010

За большим черным разводным мостом садилось солнце. Мост с его гигантскими береговыми устоями и быками весил больше, чем весь поселок в устье реки. На вертящемся табурете в закусочной возле моста сидел Рыжий Майо, смотритель — он только сменился с дежурства.

Резкий скрип несмазанной опоры табурета нарушил тишину закусочной, когда Рыжий отвернулся от кофе и гамбургера на столе и бросил выжидающий взгляд на мост. Рыжий был грузным здоровяком двадцати восьми лет, с плоским, невыразительным лицом помощника мясника.

Щуплый буфетчик и еще трое мужчин смотрели на Рыжего с дружелюбным ожиданием, словно готовые в любую минуту расплыться в широких улыбках при первых признаках дружелюбия с его стороны.

Признаков дружелюбия не последовало. На мгновение встретившись с посетителями взглядом, Рыжий фыркнул и вернулся к еде. Взял столовые приборы, и бицепсы его заиграли под татуировками, под переплетенными символами жажды крови и любви — кинжалами и сердцами.

Буфетчик, подбадриваемый кивками троих сотоварищей, заговорил с изысканной вежливостью.

— Прошу прощения, сэр, — сказал он, — вы ведь Рыжий Майо?

— Он самый, — произнес Рыжий, не поднимая головы.

За всеобщим облегченным вздохом последовало счастливое бормотание: «Я не сомневался… Я думал, это… Так вот кто это…»

— Ты помнишь меня, Рыжий? — заговорил буфетчик. — Я Слим Корби.

— Да… помню, — бесцветным голосом произнес Рыжий.

— А меня? — с надеждой спросил мужчина постарше. — Джорджа Мотта?

— Привет, — проговорил Рыжий.

— Прими соболезнования по поводу твоих родителей, — сказал Мотт. — Они покинули нас уже очень давно, но я с тех пор тебя не видел. Хорошие были люди. Очень хорошие. — Заметив безразличие в глазах Рыжего, он помедлил. — Ты помнишь меня, Рыжий? Я Джордж Мотт.

— Помню, — сказал Рыжий. Он кивнул на двух оставшихся. — А это Гарри Чайлдс и Стэн Уэст.

«Он помнит… Конечно, помнит… Как Рыжий мог забыть…» — забормотал нервный хор, за которым последовали дальнейшие жесты радушия.

— Ну и ну, — воскликнул Слим, буфетчик, — а я и не думал, что когда-нибудь снова тебя увижу! Думал, ты уехал навсегда.

— Плохо думал, — сказал Рыжий. — Такое бывает.

— Сколько тебя не было, Рыжий? — продолжал Слим. — Восемь лет? Девять?

— Восемь.

— Ты по-прежнему в торговом флоте? — спросил Мотт.

— Я смотритель моста, — сказал Рыжий.

— Правда, и где же? — спросил Слим.

— Прямо перед тобой, — сказал Рыжий.

— Бог ты мой! Вы слышали? — воскликнул Слим. Он хотел было фамильярно хлопнуть Рыжего по плечу, но в последний момент передумал. — Рыжий у нас новый смотритель моста!

«Вернулся… Нашел хорошую работу… Разве не чудесно?..» — подхватил хор.

— Когда приступаешь? — поинтересовался Мотт.

— Приступил, — сказал Рыжий. — Уже два дня как.

Все были потрясены.

«Ничего не слышал об этом… И в голову не приходило посмотреть, кто тут… Уже два дня, а никто и не заметил…» — завел хор волынку.

— Я прохожу по мосту четырежды в день, — сказал Слим. — Ты мог бы хоть сказать «Привет!» или что-то в таком духе. Сам ведь знаешь, обычно человек воспринимает смотрителя моста просто как часть оборудования. Ты наверняка видел и меня, и Гарри, и Стэна, и мистера Мотта… да много кого — и не сказал ни слова?

— Не был готов, — проговорил Рыжий. — Сначала мне нужно было поговорить кое с кем еще.

— О! — сказал Слим. Он постарался придать лицу безразличное выражение, взглянул на товарищей в поисках поддержки, но те лишь пожали плечами.

Слим старался не показывать любопытства, и только движения пальцев выдавали его.

— Только вот этого не надо, — раздраженно произнес Рыжий.

— Чего «этого», Рыжий?

— Не делайте вид, будто не понимаете, о ком я!

— Клянусь Богом, не знаю, Рыжий, — запротестовал Слим. — Тебя так давно не было, где уж тут угадать, кого ты так сильно хочешь видеть.

«Люди приходят и уходят… Столько воды утекло под мостом… Все твои старые друзья уже повзрослели и остепенились…» — подхватил хор.

Рыжий угрюмо усмехнулся — ничего, мол, вы не понимаете.

— Это девушка, — проговорил он. — Я хочу видеть девушку.

— Оооооооооооооооооооооо! — Слим понимающе хохотнул. — Ах ты, старый пес, старый морской волчара. Вдруг потянуло по давним подругам, а?..

Рыжий посмотрел на него, и смешок замер у Слима на губах.

— Давайте развлекайтесь, — сердито произнес Рыжий. — Изображайте из себя тупиц. У вас есть целых пять минут до прихода Эдди Скаддера.

— Эдди?.. — озадаченно проговорил Слим.

Хор замолк, все четверо смотрели прямо перед собой. Рыжий уничтожил все их радушие, оставив взамен страх и замешательство.

Рыжий поджал губы.

— Не можете представить, с чего это Рыжему Майо вдруг понадобилось видеть Эдди Скаддера? — Он сорвался на фальцет, разъяренный простодушием визитеров. — Я и впрямь забыл, что у нас за поселок. Бог ты мой — да ведь здесь все до единого соглашаются говорить одну большую ложь и совсем скоро начинают верить в нее, как будто из Библии вычитали. — Он ударил кулаком по стойке. — Даже моя родня, мои плоть и кровь, и те ни словом не обмолвились в письмах.

Слим, оставшись без поддержки хора, оказался один на один с разъяренным Рыжим.

— Какая ложь? — дрожащим голосом поинтересовался он.

— Какая ложь, какая ложь? — передразнил Рыжий, изображая попугая. — Полли хочет кре-кер! Полли хочет кре-кер! Я в своих путешествиях повидал всякое, но только одна штука может сравниться с вами.

— Какая штука, Рыжий? — Слим говорил, словно безжизненный автомат.

— Да одна южноамериканская змея, знаешь ли. Она ворует детей. Украдет ребенка и воспитывает его, как будто он змея. Учит ползать и все такое. И остальные змеи тоже ведут себя с ним, как будто он змея.

Ему ответил хор: «Никогда не слышал о таком… Змея ворует детей?.. Да быть такого не может…»

— А мы спросим у Эдди, когда он придет, — сказал Рыжий. — Он всегда увлекался природой и всяким зверьем.

Он отвернулся и откусил от гамбургера, давая понять, что разговор окончен.

— Эдди опаздывает, — добавил он с набитым ртом. — Надеюсь, он получил мою записку.

Рыжий подумал о той, с кем отправил записку. Не переставая работать челюстями, опустив глаза, он вернулся мыслями на несколько часов раньше, ближе к полудню. Тогда Рыжему казалось, будто он управляет жизнью поселка из своей будки из стекла и стали, расположенной в шести футах над дорогой. Лишь облака и массивные противовесы моста были выше, чем Рыжий.

В управлении мостом при помощи рычага было чуть-чуть от игры, и вот при помощи этого чуть-чуть Рыжий и притворялся, будто он, словно Бог, управляет поселком. Ему нравилось представлять, что и он, и все, что его окружает, движется, а вода остается неподвижной. Девять лет Рыжий был матросом торгового флота, а смотрителем моста — всего два дня.

Услышав полуденный рев пожарной сирены, Рыжий оторвался от рычага и посмотрел в подзорную трубу на устричную хибару Эдди Скаддера внизу. Хибара на сваях, соединенная с болотистым солончаковым берегом двумя пружинящими досками, выглядела рахитичной и нелепой. Речное дно под ней представляло блестящий белый круг из устричных раковин.

Восьмилетняя дочь Эдди, Нэнси, вышла из хижины и принялась легонько подпрыгивать на досках, подставляя лицо солнечному свету. Потом вдруг замерла.

Рыжий согласился на эту работу, только чтобы иметь возможность наблюдать за ней. Он знал, почему Нэнси застыла — это была прелюдия к церемонии. Церемонии расчесывания сияющих рыжих волос.

Пальцы Рыжего заиграли на трубе, словно это кларнет.

— Привет, Рыжая, — прошептал он.

Нэнси расчесывала, и расчесывала, и расчесывала каскад рыжих волос. Глаза ее были закрыты, и, казалось, каждое движение наполняет ее терпко-сладостным экстазом.

Расчесывание утомило ее. Девочка прошла по соленой пойме и ступила на дорогу, ведущую к мосту. Каждый день ровно в полдень Нэнси пересекала мост, приходила в закусочную на другом конце и покупала горячий обед для себя и отца.

Рыжий с улыбкой наблюдал, как девочка идет по мосту.

Заметив его улыбку, она коснулась волос.

— Они на месте, — сказал Рыжий.

— Кто?

— Твои волосы, Рыжая.

— Я ведь вам вчера говорила, меня зовут не Рыжая. Я Нэнси.

— Как можно звать тебя иначе чем Рыжей?

— Это вас зовут Рыжим.

— Значит, я имею право передать тебе это имя, если захочу, — сказал Рыжий. — Не знаю никого, кто имел бы на это больше прав.

— Мне даже разговаривать с вами нельзя, — беззаботно проговорила девочка, словно дразня его своей благопристойностью.

В ней не было недоверия. В их встречах было что-то сказочное — где Рыжий представал не обычным незнакомцем, а гениальным волшебником, хозяином чудесного моста. Волшебником, который как будто знал о девочке больше, чем она сама.

— Разве я не говорил тебе, что тоже вырос в этом поселке, как и ты? — сказал Рыжий. — Не говорил, что ходил в школу с твоими мамой и папой? Ты не веришь мне?

— Верю, — кивнула Нэнси. — Но мамочка говорила мне, что маленькие девочки не должны разговаривать с людьми, если их друг другу не представили.

Рыжий не дал прозвучать в голосе саркастическим ноткам.

— Она была настоящая леди, верно? — сказал он. — Уж она знала, как должны себя вести маленькие мальчики и девочки. Да, сэр, она была просто золото — мухи не обидит.

— Все так говорят, — гордо проговорила Нэнси. — Не только мы с папочкой.

— С папочкой, а? — сказал Рыжий. Он передразнил ее. — Папочка, папочка, папочка… Эдди Скаддер мой большой папочка. — Он склонил голову набок. — Ты ведь не сказала ему, что я здесь, верно?

Нэнси вспыхнула.

— Я же дала честное слово!

Рыжий усмехнулся и покачал головой.

— Уверен, он здорово обрадуется, когда я словно с неба свалюсь после стольких лет.

— Когда мама еще не умерла, она говорила мне, что ни в коем случае нельзя нарушать честное слово, — сказала Нэнси.

Рыжий хмыкнул.

— Она была очень серьезная девушка, твоя мама. Когда мы учились в школе, другие девочки были не прочь немного поразвлечься, прежде чем остепениться. Только не Вайолет, нет, сэр. Я тогда отправился в первое плавание… а когда через год вернулся, она уже вышла замуж за Эдди, и у нее была ты. Но когда я увидел тебя в первый раз, никаких волос у тебя еще не было.

— Мне пора, я должна отнести папочке обед, — сказала Нэнси.

— Папочка, папочка, папочка, — проговорил Рыжий. — Папочке надо то, папочке нужно это. Здорово, должно быть, иметь такую милую и умную дочь. «Папочка, папочка…» Ты спросила папочку про рыжие волосы, как я говорил?

— Он сказал, такое обычно передается по наследству, но иногда просто берется ниоткуда, как у меня.

Ее рука потянулась к волосам.

— Они на месте, — сказал Рыжий.

— Кто?

— Твои волосы. Рыжая! — Он расхохотался. — Клянусь, случись что-нибудь с твоими волосами, и ты просто высохнешь, и тебя унесет ветерком. Берется ниоткуда, говоришь? Так тебе Эдди сказал? — Рыжий неторопливо кивнул. — Уж он-то знает. Эдди в свое время уж наверняка немало поразмышлял насчет рыжих волос. Вот возьми, например, мою семью: родись у меня вдруг ребенок не с рыжими волосами, все тут же начали бы судить-рядить. В нашей семье все рыжие испокон веку.

— Это очень интересно, — сказала Нэнси.

— И чем больше об этом думаешь, тем интересней, — кивнул Рыжий. — Ты, я да мой старик — единственные рыжие, когда-либо жившие в этом поселке. А теперь, когда мой старик умер, нас осталось двое.

Нэнси по-прежнему оставалась безмятежной.

— Ах, — сказала она, — до свидания.

— Пока, Рыжая.

Когда Нэнси ушла, Рыжий достал подзорную трубу и принялся разглядывать устричную лачугу Эдди. Через стекло он видел, как Эдди, серо-голубой в полумраке, чистит устриц. Эдди был маленький человечек с огромной, величественной, печально понурившейся головой. Головой юного Иова.

— Привет, — прошептал Рыжий. — Угадай-ка, кто пришел.

* * *

Когда Нэнси вышла из закусочной с увесистым, теплым бумажным мешком. Рыжий снова остановил ее.

— Слууууууушай, — протянул он, — может, ты, когда вырастешь, станешь медсестрой — уж больно ты хорошо присматриваешь за стариной Эдди. Жаль, не было у меня таких медсестер, когда я лежал в больнице.

Нэнси озабоченно нахмурилась.

— Вы лежали в больнице?

— Три месяца, Рыжая, в Ливерпуле, и рядом ни друга, ни родственника, чтобы навестить меня или хотя бы послать открытку. — Он погрустнел. — Забавно, Рыжая — я никогда не осознавал, как я одинок, пока не заболел. Пока не понял, что больше не видать мне моря. — Он облизнул губы. — Так вот все переменилось, Рыжая. — Он потрещал костяшками пальцев. — Мне вдруг очень захотелось иметь свой дом. И кого-то, чтобы заботился обо мне, составлял мне компанию — может, вон в том домике неподалеку. У меня ничего не было, Рыжая, кроме справки, которую мне выдал помощник капитана. А для человека с одной ногой она не стоит даже бумаги, на которой напечатана.

Нэнси была потрясена.

— У вас всего одна нога?

— Вчера я был сумасшедшим крутым парнем, которого каждый уважал. — Рыжий обвел рукой поселок. — А сегодня я старый, старый человек.

Нэнси кусала кулак, сопереживая ему.

— И у вас нет ни мамочки, ни какой-нибудь знакомой дамы, чтобы о вас заботиться? — Всей позой она словно предлагала ему услуги дочери, как будто это самая обычная вещь, свойственная любой хорошей девочке.

Рыжий покачал головой.

— Они все умерли, — сказал он. — Моя мать умерла, и единственная девушка, которую я любил, тоже умерла. А знакомые дамы — чего уж тут ждать, если любишь не их, а призрак.

Личико Нэнси скривилось — Рыжий открывал ей ужасы реальной жизни.

— Зачем же вы живете здесь, если так одиноки? Почему не там, внизу, где живут ваши старые друзья?

Рыжий поднял бровь.

— Старые друзья? Хороши друзья, которые даже не прислали мне открытку, не сообщили, что у ребенка Вайолет сияющие рыжие волосы. Даже мои старики ничего мне не сказали!

Ветер усилился, и за его шумом голос Нэнси прозвучал словно издалека.

— Папин обед остынет, — сказала она и двинулась прочь.

— Рыжая!

Она остановилась и коснулась волос, по-прежнему спиной к нему.

Как Рыжий жалел, что не видит ее лица.

— Скажи Эдди, что я хочу поговорить с ним, ладно? Скажи, что мы встретимся в закусочной, когда я закончу смену — минут в десять шестого.

— Хорошо, — проговорила Нэнси. Голос ее был чистым и спокойным.

— Честное слово?

— Честное слово, — сказала она и пошла прочь.

— Рыжая!

Рука девочки потянулась к волосам, но она не сбавила шаг.

Рыжий наблюдал за ней в подзорную трубу, но она знала, что он смотрит, и старалась идти так, чтобы не поворачиваться к нему лицом. А как только Нэнси вошла в устричную лачугу, на окне, выходящем на мост, задернули занавеску.

Оставшуюся часть дня в лачуге не было никакого движения, словно там никто и не жил. Только раз, перед закатом, на пороге показался Эдди. Он даже не взглянул на мост и тоже старался не показывать лицо.

Скрип вертящегося табурета вернул Рыжего к действительности. Он моргнул на заходящее солнце и увидел силуэт Эдди Скаддера. Тот шел по мосту — большеголовый, кривоногий, с маленьким бумажным пакетом в руке.

Рыжий повернулся спиной к двери, сунул руку в карман куртки, извлек оттуда пачку писем, положил на стойку перед собой и прижал письма пальцами, как картежник.

— А вот и наш герой, — проговорил он.

Никто не сказал ни слова.

Эдди вошел в закусочную без колебаний, коротко поприветствовал присутствующих — Рыжего в последнюю очередь.

— Привет, Рыжий. Нэнси сказала, ты хотел меня видеть.

— Это точно, — кивнул Рыжий. — Здесь никто и не догадывается зачем.

— Нэнси тоже не сразу сообразила. — В голосе Эдди не было и намека на возмущение.

— Но в конце концов просекла?

— Просекла, насколько это возможно для восьмилетней девочки, — сказал Эдди.

Он сел на табурет рядом с Рыжим и пристроил пакет на стойку около писем. Почерк на конвертах не оставил Эдди равнодушным, и ему стоило усилий скрыть удивление от Рыжего.

— Слим, налей мне, пожалуйста, кофе, — сказал он.

— Может, стоит поговорить один на один? — предложил Рыжий.

Невозмутимость Эдди несколько обескуражила его. Он помнил его как обычную деревенщину.

— Какая разница, — ответил Эдди. — Бог все равно все видит.

Неожиданного участия в происходящем Бога Рыжий тоже никак не ожидал. В мечтах на больничной койке все нити были в руках у него — нити, накрепко привязанные к праву человека любить плоть от плоти и кровь от крови его. В мечтах Рыжий был главным, и теперь почувствовал, что необходимо подчеркнуть важность своей миссии.

— Во-первых, — со значением проговорил он, — мне плевать, как к этому относится закон. Мое дело выше этого.

— Хорошо, — сказал Эдди. — Тогда нам нужно договориться. Я надеялся, что у нас получится.

— Значит, мы толкуем об одном и том же, — кивнул Рыжий. — Раз так, тогда я скажу прямо: я отец этого ребенка, не ты.

Эдди помешивал кофе — рука его не дрожала.

— Мы толкуем об одном и том же, — сказал он.

Слим и трое других в отчаянии уставились в окна.

Эдди все мешал и мешал ложечкой кофе.

— Продолжай, — безмятежно произнес он.

Рыжий был озадачен — все происходило куда быстрее, чем он себе представлял, и в то же время явно никуда не вело. Он сказал самые главные слова, ради которых все и затевалось, и ничего не изменилось — и, кажется, не собиралось меняться.

— Здесь все с тобой заодно, делают вид, будто ребенок твой, — раздраженно проговорил он.

— Они добрые соседи, — сказал Эдди.

Мозг Рыжего превратился в клубок вариантов, которые он еще не использовал, вариантов, которые теперь тоже никуда не вели.

— Я хотел бы провести анализы крови, чтобы точно установить, кто отец, — сказал он. — Ты не против?

— Неужели непременно нужно пускать кровь, чтобы мы поверили друг другу? — проговорил Эдди. — Я ведь сказал, что согласен с тобой. Ты ее отец. Все это знают. Как они могут не знать?

— Она сказала тебе, что я потерял ногу? — нервно спросил Рыжий.

— Да. Это впечатлило ее больше всего. Такие вещи очень впечатляют восьмилетних.

Рыжий посмотрел на свое отражение в блестящем кофейнике и увидел, что глаза его сделались влажными, а лицо залилось краской. Отражение подтвердило, что он говорил хорошо, а остальное — пустяки.

— Эдди, эта девочка моя, и я хочу ее забрать.

— Мне очень жаль, Рыжий, — сказал Эдди, — но ты ее не заберешь. — Его рука впервые дрогнула, и ложечка звякнула о край чашки. — Лучше бы тебе уйти.

— Думаешь, это пустяки? — воскликнул Рыжий. — Думаешь, человек может вот так вот отвернуться, словно от какой-то ерунды? Отвернуться от собственного ребенка и просто забыть?

— Поскольку я не отец, — сказал Эдди, — я могу только предполагать, что ты чувствуешь.

— Это шутка?

— Не для меня, — ровным тоном произнес Эдди.

— Хочешь таким способом сказать мне, что ты ей больше отец, чем я?

— Если я не сказал этого, значит, скажу, — проговорил Эдди. Рука его затряслась так, что пришлось положить ложечку и ухватиться за край стойки.

Рыжий видел, как Эдди испуган, видел, что его спокойствие и невозмутимость были притворством. Теперь Рыжий почувствовал свою силу, почувствовал, как все становится на свои места, почувствовал близость счастья и благополучия, о которых столько мечтал. Теперь он стал главным, у него было что сказать, и было для этого время.

То, что Эдди пытался блефовать, что пытался смутить его и почти преуспел, разъярило Рыжего, а на гребень этой ярости взлетела вся его ненависть к холодному и пустому миру. Все его существо теперь жаждало раздавить маленького человечка, сидящего перед ним.

— Это ребенок Вайолет и мой, — сказал он. — Она никогда не любила тебя.

— Я надеюсь, что любила, — кротко произнес Эдди.

— Она вышла за тебя, потому что думала, я никогда не вернусь. — Рыжий схватил верхнее письмо из стопки и помахал им у Эдди перед носом. — Она сама мне об этом писала — и в этом письме тоже — очень подробно писала!

Эдди не стал брать письмо.

— Это было очень давно, Рыжий. За такое время много чего может случиться.

— Я скажу тебе, чего не случилось! Она не перестала писать. И в каждом письме умоляла меня вернуться.

— Думаю, такие вещи продолжаются какое-то время.

— Какое-то время? — Рыжий быстро перелистал письма и положил одно перед Эдди. — Взгляни на дату. Просто взгляни на дату на этом письме.

— Не хочу, — сказал Эдди и поднялся с места.

— Ты боишься! — воскликнул Рыжий.

— Верно, боюсь. — Эдди закрыл глаза. — Уезжай, Рыжий. Пожалуйста, уезжай.

— Прости, Эдди, — сказал Рыжий, — но ничто не заставит меня уехать. Рыжий вернулся домой.

— Спаси тебя Господь, — проговорил Эдди и направился к двери.

— Ты забыл свой пакет, — сказал Рыжий. Нога его постукивала по полу.

— Это тебе, — ответил Эдди. — От Нэнси. Идея была ее, не моя. Бог свидетель, я бы остановил ее, если бы знал. — Он плакал.

Эдди вышел из закусочной и отправился по мосту в сгущающейся темноте.

Слим и трое других словно обратились в камень.

— Бог ты мой! — крикнул им Рыжий. — Это же моя плоть и кровь! Самое важное, что только есть на свете! Да что может заставить меня уехать?

Никто не ответил.

Ужасная усталость вдруг навалилась на Рыжего — последствие схватки. Он впился губами в тыльную сторону ладони, словно высасывая ранку.

— Слим, — проговорил он. — Что в этом пакете?

Слим открыл пакет и заглянул внутрь.

— Волосы, Рыжий, — сказал он. — Рыжие волосы.

Позвольте вас на танец, © 2004 Kurt Vonnegut/ Origami Express, LLC

КАПЕЛЬКА ЗА КАПЕЛЬКОЙ[13]

Перевод. М. Загот, 2010

И вот, Ларри больше нет.

Мы, холостяки — люди одинокие. Если бы не это дурацкое одиночество, вряд ли я стал бы другом Ларри Уитмена, баритона. Ну, может, не другом, а приятелем — в смысле, я проводил время в его обществе, а нравился он мне или нет, это вопрос отдельный. Я пришел к выводу, что с возрастом холостяки становятся все менее требовательными к людям, которых допускают в круг своего общения, — и, как и все остальное в их жизнях, друзья превращаются в привычку, в некую неизбежную данность. К примеру, Ларри был до жути тщеславен и полон самомнения, чего я терпеть не могу, но при этом не один год я его регулярно навещал. «Регулярно» в данном случае означает, что я навещал Ларри каждый вторник, под вечер, от пяти до шести. Холостяки — рабы своих привычек. Если меня спросят под присягой, где я был в пятницу вечером такого-то числа, надо просто прикинуть, где я собираюсь быть в следующую пятницу, — скорее всего в пятницу, о которой идет речь, я был именно там.

Здесь же следует заметить, что я ничего не имею против женщин, но холостяком остался по собственному желанию. Да, холостяки — люди одинокие, только я убежден: женатые одиноки в той же степени, но на них еще висят иждивенцы.

Говоря, что ничего не имею против женщин, я могу привести несколько имен, и, пожалуй, мое общение с Ларри наряду с привычкой объясняется именно их присутствием в его жизни. Некая Эдит Вранкен, дочь пивовара из Скенектеди, которой хотелось петь; Джейнис Гарни, дочь хозяина скобяной лавки из Индианаполиса, которой хотелось петь; Беатрикс Вернер, дочь инженера-консультанта из Милуоки, которой хотелось петь; и Эллен Спаркс, дочь оптовика-бакалейщика из Баффало, которой хотелось петь.

Этих симпатичных девиц — по одной, в упомянутой последовательности — я встретил в студии Ларри, которую правильнее назвать просто квартирой. К своему доходу оперного певца Ларри добавлял гонорары от уроков пения, которые он давал жаждущим петь богатым милашкам. При всей своей мягкости — просто подогретый пломбир! — Ларри был могучим здоровяком и напоминал дровосека с университетским образованием, если таковые встречаются в природе, или сержанта канадской конной полиции. Казалось, его громовым — а как же иначе! — голосом можно запросто стереть камень в порошок. Все его ученицы неизбежно в него влюблялись. Если спросите, как именно они его любили, я отвечу вопросом на вопрос: на какой именно стадии цикла? На первой Ларри был любим как отец. Потом его любили как благожелательного наставника, а уже совсем потом — как любовника. А потом происходил, по выражению Ларри и его друзей, выпуск, не имевший ничего общего со статусом новоиспеченной певицы, зато напрямую связанный с циклом привязанности. Ключом к выпуску становилось слетавшее с уст ученицы слово «брак».

Ларри был неким подобием Синей Бороды, можно сказать, эдаким везунчиком — пока фортуна не повернулась к нему спиной. Эдит, Джейнис, Беатрикс и Эллен — последняя группа выпускниц — любили и были поочередно любимы. И поочередно же были отправлены в отставку. Все они отличались завидной внешностью, но в местах, откуда они пожаловали, уже подрастала смена, и эти другие садились в поезда, самолеты и автомобили, чтобы прибыть в Нью-Йорк — им хотелось петь. Так что с пополнением проблем у Ларри не было. А раз так, не возникало и соблазна пойти на некий долгосрочный проект, например, брак.

Жизнь Ларри, как это часто бывает с холостяками, но в ярко выраженной степени, была расписана по минутам, и женщинам, как таковым, в этой жизни отводилось совсем мало времени. Время для очередной фаворитки он ограничивал, если быть точным, вечерами по понедельникам и вторникам. Уроки, ленч с друзьями, репетиции, парикмахер, два коктейля со мной — все делалось строго по графику, от которого он никогда не отклонялся больше чем на несколько минут. Студия его тоже была именно такой, какой он хотел ее видеть, то есть местом для всех его занятий, в ней было все, что ему требовалось, и наоборот — в ней не было ничего, с его точки зрения, лишнего. Возможно, в ранней молодости он и помышлял о женитьбе, но со временем женитьба стала невозможной. Если раньше у него и оставалось хоть сколько-то времени и пространства, куда втиснуть жену, теперь втискивать ее было абсолютно некуда.

— Привычка — вот в чем моя сила! — как-то заявил Ларри. — Они бы с радостью захомутали Ларри, так? И переделали его на свой лад, да? Прежде чем заманить меня в ловушку, меня надо выкурить из моей колеи, а это невозможно. Уж так я эту уютную колейку люблю. Привычка — Aes triplex.

— Это как? — спросил я.

— Aes triplex — тройная броня, — последовал ответ.

— А-а. — Куда лучше подошло бы выражение Aes Kleenex, бумажная броня, но в то время ни он, ни я этого не знали. То была полоса Эллен Спаркс, она совершала восхождение к вершине, на которой восседал Ларри — на смену свергнутой пару месяцев назад Беатрикс Вернер. Увы, от предшественниц Эллен мало чем отличалась.

Я сказал, что ничего не имею против женщин и привел в качестве примера студенток Ларри, включая Эллен. Да, я был не против — с безопасного расстояния. Когда Ларри, шествуя через очередной амурный цикл с фавориткой, переставал быть отцом и плавно переходил в более интимное качество, отцом становился я. Отцом, скажем прямо, анемичным и малоубедительным, но девушки доверяли мне свои тайны и испрашивали моего совета. Консультант из меня был еще тот, потому что ничего умнее, чем «да ладно, какого черта, молодость дается один раз», я придумать не мог.

Это же я сказал и Эллен Спаркс, умопомрачительной брюнетке, которую едва ли могли огорчить мысли о деньгах или нехватке таковых. Во время разговора голос у нее был вполне приятный, но стоило ей запеть… казалось, голосовые связки перебираются в носовые пазухи.

— Гундосый варганчик, — комментировал Ларри, — исполняющий итальянские арии с вайомингским акцентом. — Но продолжал с ней заниматься, потому что Эллен очень даже радовала глаз, не задерживала плату за уроки и даже не замечала, что Ларри менял стоимость занятия в зависимости от того, сколько ему в данный момент требовалось.

Я как-то спросил, с чего это ей взбрело в голову стать певицей, и она сказала, что опера — ее страсть. Этот ответ ей казался вполне уместным и достаточным. Видимо, Эллен просто хотелось вырваться из домашней тюрьмы и посорить денежками там, где ее никто не знает. Возможно, она сложила в шляпу бумажки с надписями: «музыка», «театр», «живопись» и так далее — и вытянула «оперу». При этом к своей миссии она подходила куда серьезнее многих. Например, одна девица на папенькины денежки сняла себе люкс и для расширения кругозора подписалась на несколько общественно-политических журналов. Каждый день она по часу с религиозным рвением подчеркивала в них все, что считала достойным внимания. Перьевой ручкой стоимостью тридцать долларов.

Итак, играя роль нью-йоркского отца Эллен, я выслушал ее заявление — как до этого ее предшественниц — о том, что она любит Ларри и что, как ей кажется, он отвечает ей взаимностью. Она говорила мне это с гордостью: как же, еще и полгода не прожила в Нью-Йорке, а на нее положил глаз такой знаменитый человек. Вкус победы был вдвойне приятен, потому что, как я понимал, в родных краях ее умственные способности оценивались весьма низко. Потом Эллен сбивчиво поведала мне о сокровенном: вечера за бокалом вина, мудреные беседы об искусстве.

— По понедельникам и вторникам? — спросил я.

Она встрепенулась.

— Вы что, подглядываете за мной?

Месяца через полтора она осторожно заговорила о женитьбе — кажется, Ларри вот-вот сделает ей предложение. Еще через неделю пришло время выпуска. Я как раз заглянул к Ларри выпить с ним мой вторничный коктейль — и увидел Эллен за рулем ее желтой машинки на другой стороне улицы. По осанке — она сидела ссутулившись и чуть откинувшись на спинку сиденья, демонстративно горделивая и в то же время совершенно потерянная, — я сразу все понял. Я решил, что лучше ее сейчас не трогать, — в конце концов, этой старой историей я был сыт по горло. Но она заметила меня и нажала на клаксон — да так, что у меня волосы встали дыбом.

— Эллен, привет. Закончился урок?

— Давайте смейтесь надо мной.

— И не думаю. Почему я должен над вами смеяться?

— Вы же его друг! — с горечью сказала она. — Мужчины! Вы все знали про других, да? Знали, чем у них все заканчивалось и чем все закончится у меня!

— Я знал, что многие студентки к нему были привязаны.

— А потом отвязаны. Но есть одна девушка, от которой ему не отвязаться.

— Эллен, он очень занятой человек.

— Он сказал, что его карьера — очень ревнивая любовница, — проговорила она осипшим голосом. — А мне куда деваться?

Мне тоже показалось, что фраза Ларри была не очень корректна.

— Эллен, может, оно и к лучшему. Вы заслуживаете кого-нибудь помоложе.

— Это подло. Я заслуживаю его.

— Даже если проявите глупое упрямство и захотите заполучить его — ничего не выйдет. Его жизнь настолько закаменела от привычек, что в ней просто нет места для жены. Легче заставить труппу «Метрополитен-оперы» петь в рекламных роликах.

— Я еще вернусь, — мрачно заявила она, включая зажигание.

Когда я вошел, Ларри стоял ко мне спиной. Он готовил коктейль.

— Слезы? — спросил он.

— Ни капелюшки, — ответил я.

— Вот и здорово, — заключил Ларри. Я не понял, что именно он имеет в виду. — Когда они льют слезы, я всякий раз чувствую себя подлецом. — Он воздел руки к небу. — Но что делать? Моя карьера — ревнивая любовница.

— Знаю. Она мне сказала. Равно как и Беатрикс. Равно как и Джейнис, и Эдит. — Я заметил, что список имен доставил ему удовольствие. — Кстати, Эллен сказала, что тебе от нее не отвязаться.

— Правда? Ну, это неразумно. Что ж, поглядим.

Еще в то время, когда Эллен была совершенно счастлива и рассчитывала через пару недель вывезти апробированную нью-йоркскую знаменитость в Баффало, я по-отцовски пригласил ее отобедать в свой любимый ресторан. Место ей понравилось, и после ее разрыва с Ларри я периодически на нее там натыкался. Обычно ее сопровождал кто-то, кого она, на наш с Ларри взгляд, вполне заслуживала — кто-то ближе к ее возрастной категории. Не только к возрастной: ее спутники, как и она сама, были какими-то добродушными пустышками, в итоге обеденный час проходил за вздохами, долгими паузами и общей туманной атмосферой, которую при желании можно принять за любовь. Уверен, что Эллен и ее очередной спутник пребывали в состоянии, которому можно посочувствовать: им нечего было сказать друг другу. С Ларри такой проблемы не возникало в принципе. Само собой разумелось, что беседу ведет он, а если он умолкал, наступившая тишина была призвана произвести особый эффект, она была прекрасна, и Эллен полагалось эту тишину запомнить и ни в коем случае не прерывать. Когда ее кавалеры погружались в изучение чека, Эллен, прекрасно понимая, что я за ней наблюдаю, начинала ерзать и бросать презрительные взгляды: мол, я знавала мужчин поинтереснее. Тут она была права.

В те разы, когда мы оказывались в ресторане одновременно, она не отвечала на мои кивки, и я — если честно, мне было абсолютно плевать — решил, что не хочет, не надо. Скорее всего она считала, что я — соучастник сговора, который организовал Ларри с целью ее унизить.

Со временем она перестала привечать молодых людей, ближе подходивших ей по возрасту, и отдала предпочтение обедам в одиночестве. Наконец, по совпадению, удивившему нас обоих, она обнаружилась за соседним со мной столиком и несколько раз кашлянула, прочищая свое белое горлышко.

Мне было неловко сидеть, уткнувшись в газету.

— Батюшки, кого мы видим, — произнес я.

— Как дела? — спросила она холодно. — Все посмеиваетесь?

— Просто умираю от хохота. Садизм, понимаете ли, на подъеме. Его уже легализовали в Нью-Джерси, на очереди — Индиана и Вайоминг.

Она кивнула.

— В тихом омуте черти водятся, — загадочно заявила она.

— Это вы обо мне, Эллен?

— О себе.

— Понял, — сказал я озадаченно. — Вы хотите сказать, что невооруженным глазом всю вашу глубину не разглядишь? Я согласен. — Это была правда. Поразительно, как мало можно было увидеть в Эллен — в интеллектуальном смысле — невооруженным глазом.

— Глазом Ларри, — уточнила она.

— Перестаньте, Эллен, вы уже наверняка про него забыли. Самовлюбленный эгоист и ходит в корсете, чтобы живот не вываливался.

Она остановила меня, воздев руки к небу.

— Не надо, лучше скажите мне про открытки и клаксон. Что он про это говорит?

— Открытки? Клаксон? — Я покачал головой. — Ни о том, ни о другом — ни слова.

— Натур, — сказала она. — Отлично, замечательно. Просто отл.

— Извините, но вы меня запу, к тому же у меня ва встр, — сказал я, поднимаясь.

— Что-что?

— Вы меня запутали, Эллен. Я бы постарался вникнуть, но у меня нет на это времени. У меня важная встреча. Удачи, дорогая.

У меня действительно была назначена встреча — со стоматологом. По завершении этого не самого приятного визита я понял, что хребет дня окончательно сломан, и решил навестить Ларри и выяснить, о каких открытках и клаксонах идет речь. Был вторник, четыре часа пополудни, и Ларри, понятное дело, сидел у парикмахера. Я вошел в парикмахерскую и плюхнулся в кресло рядом с ним. Лицо было в мыльной пене, но это безусловно был он, Ларри. Уже многие годы во вторник в четыре часа в этом кресле не сидел никто, кроме него.

— Пострижемся, — сказал я парикмахеру, после чего повернулся к Ларри: — Эллен Спаркс утверждает, что в тихом омуте водятся черти.

— М-мм? — вопросил Ларри сквозь слой пены. — Кто такая Эллен Спаркс?

— Твоя бывшая ученица. Помнишь? — Изображать потерю памяти — это был старый фокус Ларри и, насколько я понимаю, срабатывал он неплохо. — Она выпустилась два месяца назад.

— Всех выпускниц разве упомнишь? — сказал он. — Штучка из Баффало? Бакалейные товары оптом? Помню. Шампунь, пожалуйста, — обратился он к парикмахеру.

— Конечно, господин Уитмен. Естественно, следующим номером — шампунь.

— Она хочет знать про открытки и клаксон.

— Открытки и клаксон, — задумчиво повторил он. — Ни о чем не говорит. — Потом прищелкнул пальцами. — Да, да, конечно. Можешь сказать ей, что она меня абсолютно достала. Каждое утро в моем почтовом ящике лежит ее открытка.

— И что там?

— Скажи ей, что почту приносят, когда я ем яйца в мешочек. Я кладу почту перед собой — ее открытка лежит сверху. Доедаю яйца, хватаю открытку со свойственной мне страстью. Что происходит дальше? Я разрываю ее напополам, потом на четыре части, потом на шестнадцать — и бросаю этот маленький снежный ураган в корзину. Потом перехожу к кофе. Стало быть, о содержимом этих открыток я не имею ни малейшего понятия.

— А клаксон?

— Это еще хуже открыток. — Он засмеялся. — Женщина, которой пренебрегли, настоящее исчадие ада. И вот каждый день в половине третьего, когда я начинаю распеваться, что, как ты думаешь, происходит?

— Она пять минут подряд жмет на клаксон и выводит тебя из себя?

— На такую наглость она не способна. Но каждый день я слышу один короткий, почти неслышный сигнал клаксона, потом переключается передача — и это глупое дитя уезжает.

— Тебе это не мешает?

— Мешает? Я человек чувствительный, тут она права, однако она недооценила мое умение приспосабливаться. Пару дней мешало, а сейчас это тревожит меня не больше, чем шум поезда. Я даже не сразу понял, о чем ты спрашиваешь, о каких таких клаксонах.

— Ее глаза налиты кровью, — предупредил я.

— Ей бы эту кровь — на подпитку мозга, — заметил Ларри. — Кстати, что ты думаешь о моей новой студентке?

— Кристина? Будь она моей дочерью, я бы отправил ее учиться на сварщика. Она из тех, кого учителя в начальной школе раньше называли «слушателями». На уроке пения их задвигали подальше в угол и просили ножкой отбивать ритм, но ротики держать на замке.

— Она настроена на учебу, — решительно возразил Ларри. Ему не нравились намеки на то, что его интерес к студенткам выходит за чисто профессиональные рамки. Поэтому, можно сказать, в порядке самообороны, он агрессивно отстаивал творческие возможности своих подопечных. Например, отпускать колкости по поводу голоса Эллен он стал далеко не сразу — лишь когда созрел для того, чтобы заточить ее в глубокую темницу.

— Через десять лет Кристина сможет спеть про Мэри и овечку.

— Погоди, она еще тебя удивит.

— Сомневаюсь, а вот Эллен может удивить, — ответил я. Как-то мне не понравился облик Эллен, она словно намеревалась выпустить в жизнь какие-то пугающие, неудержимые силы. Впрочем, пока дальше дурацких открыток и клаксона дело не шло.

— Какая Эллен? — пробурчал Ларри из-под горячего полотенца.

У парикмахера зазвонил телефон. Парикмахер дернулся к трубке, но второго звонка не последовало. Он пожал плечами.

— Странно. В последнее время всякий раз, когда здесь сидит господин Уитмен, телефон проделывает такую штуку.

Телефон на моем прикроватном столике зазвонил.

— Это Ларри Уитмен!

— Сгинь и рассыпься, Ларри Уитмен!

Стрелки часов показывали два ночи.

— Вели этой девице прекратить, слышишь?

— Хорошо, с радостью, не сомневайся, — прогудел я спросонья. — Кто и что?

— Бакалея оптом, кто же еще? Штучка из Баффало. Слышишь меня? Пусть прекратит немедленно. Свет, черт бы драл этот свет!

Я уже начал класть трубку на рычаг, тайно надеясь, что смогу повредить Ларри барабанную перепонку — как вдруг проснулся и понял, что в восторге от услышанного. Неужели Эллен наконец применила свое секретное оружие? Вечером у Ларри был сольный концерт — и что, она выкинула какой-то номер при всем зрительном зале?

— Она ослепила тебя фонариком?

— Хуже! Когда в зале погасли огни, она осветила свое круглое лицо дурацким крохотным фонариком — знаешь, такие болтаются на цепочках для ключей, пока батарейка не выдохнется. И вот она сидела и ухмылялась из темноты, как размороженная смерть.

— И что, так и светила весь вечер? Странно, что ее не вышвырнули из зала.

— Светила, пока не поняла, что я ее заметил, а потом отключилась. А еще потом начала кашлять. О-о, этот кашель!

— Кто-нибудь кашляет всегда.

— Кашляет, да не так. Только я брал дыхание, чтобы начать следующий номер, тут она со своим кхе-кхе-кхе. Три раза, как по часам.

— Ладно, если увижу ее, обязательно скажу, чтоб прекратила, — согласился я. Новость о том, что Эллен развернула кампанию против Ларри, не оставила меня равнодушным, но рассчитывать на серьезный долгосрочный результат не приходилось. — Ладно, ты старый вояка, тебя такими штучками не собьешь, — успокоил я его без особого лукавства.

— Она хочет вывести меня из равновесия. Хочет, чтобы я потерял покой перед концертом в ратуше, — заявил он с горечью. Выступление в ратуше было для Ларри важнейшим событием года — кстати, его выступления там проходили с неизменным успехом. На этот счет сомнений нет — Ларри певец высочайшего класса. И вот Эллен запустила свою кампанию «фонарик-кашель» за два месяца до знаменательного события.

Через две недели после душераздирающего звонка Ларри я снова совпал с Эллен во время обеда. От нее, как и раньше, заметно веяло недружелюбием, она обращалась со мной так, будто я — ценный шпион, но доверять мне нельзя, и вообще я достоин презрения. У меня снова возникло тревожное ощущение некоей скрытой силы, словно должно произойти нечто грандиозное. На щеках ее гулял румянец, в движениях была какая-то загадка. После сдержанного обмена любезностям она спросила: говорил ли что-то Ларри насчет света?

— Говорил, и очень много, — заверил я, — после вашего первого выступления. Он был вне себя от ярости.

— А сейчас? — спросила она с живым интересом.

— Для вас, Эллен, новости плохие, для Ларри — хорошие. После третьего концерта он привык и прекрасным образом обрел спокойствие. Так что результат, боюсь, равен нулю. Может быть, хватит? Вы изрядно потрепали ему нервы, ведь так? Месть, вот все, на что вы можете рассчитывать — и вы ему уже отомстили. — Она совершила одну принципиальную ошибку, на которую мне указывать не хотелось. Дело в том, что все ее раздражители носили регулярный характер, были предсказуемыми, в итоге Ларри легко внес их в расписание своей жизни и просто от них отмахнулся.

Плохие новости она восприняла, не моргнув глазом. Скажи я, что ее кампания принесла оглушительный успех, и Ларри вот-вот сдастся — реакция была бы такой же.

— Месть — это детские игрушки, — сказала она.

— Ну, Эллен, вы должны обещать мне одно…

— Пожалуйста, — согласилась она. — Чем я хуже Ларри? Ведь обещать можно что угодно, абсолютно все, так?

— Эллен, обещайте мне не совершать никаких насильственных действий во время его концерта в ратуше.

— Слово скаута, — сказала она, улыбнувшись. — Это самое легкое обещание в моей жизни.

Вечером я воспроизвел эту загадочную беседу Ларри. Перед сном он хрустел крекерами и запивал их горячим молоком.

— Х-ммм, — отреагировал он с полным ртом. — Впервые в жизни она сказала что-то здравое. — Он презрительно пожал плечами. — Она выдохлась, эта Эллен Смарт.

— Эллен Спаркс, — поправил я.

— Да какая разница, главное, что скоро она сядет в поезд и отправится восвояси. Какая безвкусица! Честное слово. Странно, что она не стреляла в меня бумажными шариками через трубочку и не втыкала булавки в мою дверь.

Где-то на улице громыхнула крышка мусорного бака.

— Что за безобразие, — возмутился я. — Неужели надо поднимать такой шум?

— Какое безобразие?

— Мусорный бак.

— A-а. Если бы ты жил здесь, давно бы к этому привык. Не знаю, чьих тут рук дело, но этому мусорному баку дают под дых каждый вечер — когда я собираюсь ложиться спать.

* * *

Хранить большую тайну, особенно о чем-то, содеянном тобою лично, — сложная задача даже для людей, у которых мозги работают неплохо. А если они работают так себе, что тогда? Многие преступники попадают в тюрьму или кончают еще хуже именно по этой причине — не могут удержаться от хвастовства. Совершенное ими настолько чудесно, что должно вызывать всеобщее восхищение. Трудно поверить, что Эллен может что-то скрывать больше пяти минут. Между тем она держала язык за зубами полгода — именно столько времени прошло с момента их разрыва вплоть до концерта Ларри в ратуше.

Когда до концерта оставалось два дня, она посвятила меня в свои планы — во время нашей дежурной встречи за обедом. Причем облекла новость в такие формы, что лишь на следующий день, встретив Ларри, я понял, в чем был истинный смысл сказанного.

— Вы мне обещали, Эллен, — снова сказал я ей. — Во время послезавтрашнего концерта — никаких фокусов. Никакого шиканья, никаких бомб-вонючек, никаких вызовов в суд.

— Что за пошлости вы говорите.

— Прошу вас, дорогая. Этот концерт нужен не только Ларри, он нужен всем любителям музыки. Ратуша — не место для партизанских действий.

Впервые за несколько месяцев она выглядела совершенно спокойной, как человек, который только что завершил очень серьезную работу и вполне доволен результатом, — такое в наши дни встречается весьма редко. Обычно пунцовая от возбуждения и предвкушения чего-то таинственного, на сей раз Эллен была исполнена розово-кремовой безмятежности.

Она съела свой обед молча, ни словом не обмолвившись о Ларри. Да и мне нечего было ей сказать — я уже все сказал раньше. Она настойчиво напоминала о себе — клаксон, открытки, фонарик, покашливание, бог знает что еще, — но он совершенно о ней забыл. Жизнь его текла своей эгоистичной колеей и не желала ни о чем тревожиться.

И тут Эллен сообщила мне новость. Сразу стала ясна причина ее спокойствия. Такой сюжетный ход я даже какое-то время ждал, даже сам пытался соблазнить ее на нечто подобное. Я даже не удивился. Для сложившейся ситуации решение было совершенно очевидным, это решение родилось в мозгу, который и был всю жизнь настроен на очевидное.

— Жребий брошен, — рассудительно сказала она. И тут же добавила: — Пути назад нет.

Насчет брошенного жребия я с ней согласился, мол, оно и к лучшему. Мне казалось, что я правильно понял ее намерение. Правда, когда она поднялась, чтобы выйти из ресторана, я удостоился поцелуя в щеку — это меня слегка насторожило.

На следующий день в пять часов — время традиционного коктейля — я вошел в студию Ларри, но в гостиной его не обнаружил. Обычно к моему приходу он всегда был там, возился с напитками, элегантный в своей клетчатой шерстяной куртке (подарок поклонницы).

— Ларри!

Портьера на двери спальни раздвинулась, и оттуда нетвердой походкой, со скорбью в глазах вышел он. Вместо халата на нем была пелерина с алой подкладкой и золотым галуном — наряд из какой-то старой оперетты. Он рухнул в кресло, подобно раненому генералу, и закрыл лицо руками.

— Грипп! — воскликнул я.

— Какой-то неизвестный вирус, — мрачно объявил он. — Доктор ничего не нашел. Вообще ничего. Может быть, это начало третьей мировой войны — бактериологической.

— Может, тебе просто надо выспаться? — предположил я, как мне показалось, с надеждой в голосе.

— Выспаться? Ха-ха! Я всю ночь глаз не сомкнул. Горячее молоко, подушки под спину, овечья…

— Внизу гуляли?

Ларри вздохнул.

— Во всем квартале было тихо, как в морге. Это что-то внутри, я тебе точно говорю.

— Ну, если с аппетитом все в порядке…

— Ты, что, мучить меня пришел? Я так люблю завтракать, а тут впечатление было такое, будто я ем опилки.

— По крайней мере голос звучит хорошо, а ведь это самое главное, согласен?

— Сегодня на репетиции был полный провал, — признался он с тоской. — Я звучал неуверенно, скрипел, не попадал в ноты. Что-то не так, я был не готов, чувствовал себя беззащитным…

— Ну, выглядишь ты на миллион долларов. Парикмахер поработал…

— Этот парикмахер — мясник, халтурщик и…

— Он поработал на славу.

— Тогда почему у меня этого ощущения нет? — Он поднялся. — Все сегодня идет наперекосяк. Весь мой график рассыпался в пух и прах. А я ведь никогда, ни разу в жизни не тревожился перед концертом. Вот ни на столечко — и ни разу!

— Ну, — с сомнением в голосе заговорил я, — может, тебе помогут хорошие новости. Вчера за обедом я встретил Эллен Спаркс, и она сказала…

Ларри прищелкнул пальцами.

— Вот оно! Конечно! Это Эллен меня отравила. — Он заходил по гостиной взад-вперед. — Не до такой степени, чтобы я загнулся, но достаточно, чтобы сломить мой дух перед сегодняшним концертом. Все это время она хотела до меня добраться.

— Не отравила, — сказал я с улыбкой. Я надеялся болтовней отвлечь его от мрачных мыслей. Я умолк, внезапно поняв, сколь важное сообщение собираюсь сделать. — Ларри, — медленно произнес я, — вчера вечером Эллен уехала в Баффало.

— Скатертью дорожка!

— Больше не надо рвать открытки за завтраком, — сказал я как бы между прочим. Никакого результата. — Никаких гудков клаксона перед репетицией. — Результата снова нет. — Никто больше не будет звонить парикмахеру, никто больше не будет стучать крышкой бака перед сном.

Он схватил меня за руку и крепко встряхнул.

— Никто?

— Конечно! — Я не смог сдержать смех. — Она настолько внедрилась в твою жизнь, что ты и шага без ее сигнала сделать не можешь.

— Подрывница! — прохрипел Ларри. — Коварная кротиха, подкожное насекомое! — Он застучал пальцами по каминной полке. — Откажусь от своей привычки!

— От привычек, — поправил его я. — Когда-то пора начинать. Завтра готов?

— Завтра? — Он застонал. — Ах, завтра.

— В зале гаснет свет, и…

— Нет фонарика.

— Ты готовишься к первому номеру…

— Где же кашель? — вскричал он в отчаянии. — Я сгорю синим пламенем, как нефть в Техасе! — Дрожащей рукой он схватил телефонную трубку. — Девушка, соедините меня с Баффало. Как, говоришь, ее зовут?

— Спаркс, Эллен Спаркс.

Меня пригласили на их свадьбу, но я бы с большим удовольствием посетил публичную казнь. Я послал им вилку для солений из чистого серебра и мои соболезнования.

К моему изумлению, на следующий после свадьбы день Эллен подсела ко мне за обедом. Она была одна, с большим свертком.

— Что вы здесь делаете именно сегодня? — поинтересовался я.

— У меня медовый месяц, — заявила она игриво и заказала сандвич.

— Ага. А как насчет жениха?

— У него медовый месяц в студии.

— Понятно. — Я ничего не понял, но задавать дальнейшие вопросы было бы неделикатно.

— Сегодня я втиснула в его расписание два часа, — внесла ясность она. — И повесила в его шкаф одно платье.

— А завтра?

— Два с половиной часа — и пара обуви.

— Капелька за капелькой, песчинка за песчинкой, — продекламировал я. — Получаем берег моря, чудную картинку. — Я указал на сверток. — Это часть вашего приданого?

Она улыбнулась.

— В каком-то смысле. Это крышка от мусорного бака — она будет лежать рядом с кроватью.

Добрые известия, © 1994 Kurt Vonnegut/Origami Express, LLC

ИСКОПАЕМЫЕ МУРАВЬИ[14]

Перевод. М. Клеветенко, 2010

I

— Вот так глубина! — Осип Брозник, сжав поручень, вглядывался в гулкую тьму. После долгого подъема в гору он дышал с усилием, лысина вспотела.

— Да уж, глубина так глубина, — заметил его брат Петр, долговязый и нескладный юноша двадцати пяти лет, ежась в отсыревшей от тумана одежде. Петр хотел придумать замечание посолиднее, но не нашелся. Выработка и вправду впечатляла. Назойливый начальник шахты Боргоров утверждал, что ее пробили почти на тысячу метров на месте источника радиоактивной минеральной воды. То, что урана в шахте так и не обнаружили, ничуть не смущало Боргорова.

Петр с любопытством его разглядывал. На вид надменный сопляк, но шахтеры упоминали его имя со страхом и уважением. Люди опасливо шептались, что Боргоров — четвероюродный брат самого Сталина и далеко пойдет, а нынешняя трудовая повинность лишь ступень в его карьере.

Петра и его брата, ведущих русских мирмекологов, специально вызвали из Днепропетровского университета ради этой ямы, вернее, ради окаменелостей, которые в ней обнаружили. Мирмекология, объясняли братья бесконечному числу охранников, преграждавших им путь к цели, — отрасль науки, изучающая муравьев. Предположительно в яме скрыты богатые залежи ископаемых.

Петр столкнул вниз камень размером с голову, поежился и, фальшиво насвистывая, отошел в сторону. Ученый до сих пор переживал недавнее унижение: месяц назад его принудили публично отречься от собственного исследования Raptiformica sanguined, воинственных рабовладельцев, живущих под изгородью. Петр представил ученому сообществу свою работу — результат фундаментальных исследований и научного подхода, — а в ответ получил резкую отповедь из Москвы. Люди, неспособные отличить Raptiformica sanguinea от сороконожки, заклеймили его ренегатом, тяготеющим к низкопоклонству перед растленным Западом. Петр в сердцах сжимал и разжимал кулаки. Фактически ему пришлось извиняться, что его муравьи не желали вести себя так, как хотелось коммунистическим шишкам от науки.

— При грамотном руководстве, — разглагольствовал Боргоров, — люди способны достичь невозможного. Шахту прошли всего за месяц после того, как был получен приказ из Москвы. Кое-кто весьма высокопоставленный надеялся, что мы обнаружим уран, — добавил он таинственно.

— Теперь медаль получите, — рассеянно заметил Петр, ощупывая колючую проволоку, натянутую вокруг шахты. Моя репутация меня опережает, думал он. Вероятно, поэтому Боргоров избегал его взгляда, обращаясь только к Осипу: Осипу твердокаменному, надежному, идеологически непогрешимому; Осипу, который отговаривал Петра от публикации сомнительной статьи и сочинял за него опровержение. А теперь старший брат громко сравнивал шахту с пирамидами, висячими садами Вавилона и Колоссом Родосским.

Боргоров отвечал путано и невнятно, Осип ловил каждое слово, поддакивал, и Петр позволил глазам и мыслям побродить по удивительной новой стране. Под ними лежали Рудные горы, отделявшие Восточную Германию, оккупированную советскими войсками, от Чехословакии. Серые людские реки втекали и вытекали из шахт и штолен, выбитых в зеленеющих склонах: грязная красноглазая орда, добывающая уран…

— Когда будете смотреть окаменелости? — спросил Боргоров, вклиниваясь в мысли Петра. — Их уже заперли на ночь, но завтра в любое время. Образцы разложены по порядку.

— Что ж, — сказал Осип, — лучшую часть дня мы убили, чтобы сюда добраться, так что давайте приступим завтра.

— А вчера, позавчера и третьего дня просидели на жесткой скамье, дожидаясь пропусков, — устало сказал Петр и тут же спохватился: снова он говорил невпопад. Черные брови Боргорова взлетели, Осип смерил брата недовольным взглядом. Петр нарушил одно из главных правил Осипа: «Никогда ни на что не жалуйся».

Петр вздохнул. На полях сражений он тысячи раз доказывал свой патриотизм, а теперь его соотечественники видят в каждом его слове и жесте измену. Он виновато посмотрел на Осипа, прочтя в ответном взгляде старое доброе правило: «Улыбайся и не спорь».

— Меры предосторожности выше всяких похвал, — осклабился Петр. — Учитывая объем работы, просто удивительно, что им потребовалось для проверки всего три дня.

Он прищелкнул пальцами.

— Вот это эффективность труда!

— На какой глубине вы нашли окаменелости? — перебил Осип, резко меняя тему.

Брови Боргорова так и остались приподнятыми. Очевидно, Петру удалось еще больше упрочить свою ненадежную репутацию.

— Мы наткнулись на них в нижних слоях известняка, до того, как добрались до песчаника и гранита, — с недовольным видом отвечал Боргоров Осипу.

— Вероятно, середина мезозоя, — заметил Осип. — Мы надеялись, что вы обнаружили окаменелости ниже. — Он поднял руки. — Не поймите нас превратно. Мы счастливы, что вы нашли их, но мезозойские муравьи не так интересны, как их возможные предшественники.

— Никто и никогда не видел окаменелостей более ранних периодов, — подхватил Петр, из всех сил пытаясь исправить положение. Боргоров по-прежнему его игнорировал.

— Мезозойские муравьи практически неотличимы от нынешних, — вступил Осип, жестами исподтишка призывая Петра к молчанию. — Они существовали большими колониями, разделяясь на рабочих, солдат и так далее. Любой мирмеколог отдаст правую руку, чтобы узнать, как жили муравьи до образования колоний — как они стали такими, какими их знаем мы. Вот это было бы открытие!

— Очередной прорыв русских, — поддакнул Петр и снова не получил ответа. Он мрачно уставился на парочку живых муравьев, безуспешно тянувших в разные стороны издыхающего навозного жука.

— А вы их видели? — возразил Боргоров, помахав маленькой жестяной коробочкой перед носом Осипа, отщелкнул крышку ногтем. — Это, по-вашему, пустяки?

— Господи, — пробормотал Осип, осторожно принимая жестянку и держа ее на вытянутой руке, чтобы Петр разглядел отпечаток муравья в известняковой пластине.

Петр, охваченный исследовательским пылом, вмиг забыл о своих печалях.

— Почти три сантиметра длиной! Посмотри на благородную форму головы, Осип! Никогда не думал, что назову муравья красавцем! Возможно, именно большие мандибулы делают их уродливыми. — Он показал на место, где полагалось находиться мощным жвалам. — У этого экземпляра они почти не видны! Осип, это домезозойские муравьи!

Довольный Боргоров приосанился, расставил ноги, развел ручищи. Это диво появилось на свет из его шахты.

— Смотри, смотри, что тут за щепка рядом с ним? — воскликнул Петр. Вытащив из нагрудного кармана лупу, он навел ее на муравья и прищурился. Сглотнул. — Осип, — голос Петра дрогнул, — скажи, что ты видишь.

Осип пожал плечами.

— Какой-нибудь паразит или растение. — Он поднес пластину к лупе. — Возможно, кристалл или… — Осип побледнел. Дрожащими руками он передал лупу и окаменелость Боргорову.

— Товарищ, скажите, что вы видите.

— Я вижу, — пропыхтел покрасневший от натуги Боргоров, — я вижу… — он прокашлялся, — толстую палку.

— Да присмотритесь же! — хором воскликнули Петр и Осип.

— Ну, если подумать, эта штука напоминает — Господи прости! — напоминает…

Он запнулся и растерянно посмотрел на Осипа.

— Контрабас? Верно, товарищ? — спросил тот.

— Контрабас, — выдохнул Боргоров…

II

В дальнем конце барака на окраине шахтерского поселка, куда поместили Петра и Осипа, пьяные игроки ожесточенно резались в карты. Снаружи бушевала гроза. Братья, сидя на койках, без конца передавали друг другу бесценную окаменелость, гадая, какие сокровища принесет завтра утром Боргоров.

Петр ощупал матрац — солома, тонкий слой соломы в грязном белом мешке на голых досках. Он старался дышать ртом, не впуская спертый воздух в чувствительные ноздри.

— А если это детская игрушка, которую неведомым образом занесло в один пласт с муравьем? Когда-то здесь стояла игрушечная фабрика.

— Ты когда-нибудь видел игрушечный контрабас? Я уж не говорю о размере! Для такой работы нужен лучший ювелир на свете. Да и Боргоров клянется, что никто не смог бы проникнуть так глубоко, по крайней мере в последние двести миллионов лет.

— Стало быть, вывод один, — сказал Петр.

— Стало быть, так, — отозвался Осип и промокнул лоб алым носовым платком.

— Что может быть хуже этого свинарника? — произнес Петр.

Заметив, что один-два картежника оторвались от игры, Осип с силой пнул брата ногой.

— Свинарник, — рассмеялся какой-то человечек, отшвырнул карты, подошел к своей койке и выудил из-под матраца бутылку коньяку. — Выпьем, товарищ?

— Петр! — строго сказал Осип. — Мы кое-что забыли в деревне. Придется вернуться прямо сейчас.

Петр уныло поплелся за старшим братом под дождь. На улице Осип схватил Петра за локоть и втолкнул под хлипкий навес.

— Петр, братишка, когда же ты вырастешь? — Осип тяжело вздохнул и заломил руки. — Этот человек — из органов! — Он провел короткопалой ладонью по блестящей поверхности, откуда когда-то росли волосы.

— Свинарник и есть, — упрямо бросил Петр.

— Даже если и так! — всплеснул руками Осип. — Разумно ли сообщать об этом им? — Он положил брату руку на плечо. — После того нагоняя любое неосторожное слово навлечет на тебя ужасные бедствия. На нас обоих. — Осип вздрогнул. — Ужасные бедствия.

Окрестности осветила молния, и Петр успел разглядеть, что склоны все также бурлят ордами копателей.

— Может быть, мне вообще не стоит раскрывать рот?

— Я прошу только, чтобы ты следил за своими словами. Для твоего же блага, Петр. Подумай сам.

— Все, о чем ты запрещаешь говорить, правда. Как и статья, после которой мне пришлось каяться. — Петр подождал, пока затихнет громовая канонада. — Я не должен говорить правду?

Осип с опаской заглянул за угол, щурясь в темноту.

— Не всю правду, — прошептал он, — если хочешь выжить. — Осип засунул руки в карманы, втянул плечи. — Уступи, Петр. Учись терпеть. Другого пути нет.

Не сказав больше ни слова, братья вернулись в барак, к смраду и осуждающим взглядам, хлюпая насквозь промокшими ботинками.

— К большому сожалению, наши вещи заперты до утра, — громко объявил Осип.

Петр повесил на гвоздь пальто — капли застучали по жесткой койке, — стянул ботинки. Он двигался замедленно и неуклюже, придавленный жалостью и недоумением. Как молния, на миг осветившая серые толпы и изрытые шахтами склоны, этот разговор обнажил во всей неприглядной наготе ранимую дрожащую душу его брата. Осип казался Петру хрупкой фигуркой в водовороте, отчаянно цепляющейся за плот компромисса.

Петр опустил глаза на свои дрожащие пальцы.

«Другого пути нет», — сказал Осип. И был прав.

Осип натянул одеяло на голову, загородившись от света. Пытаясь прогнать горькие мысли, Петр погрузился в созерцание окаменелости. Внезапно белая пластина треснула в его сильных пальцах, разломившись на две части. Петр печально рассматривал разлом, гадая, как склеить половинки. Заметив крохотное серое пятно, вероятно, минеральное отложение, он лениво навел на него лупу.

— Осип!

Сонный брат высунулся из-под одеяла.

— Чего тебе, Петр?

— Смотри.

Осип целую минуту молча разглядывал пластину через лупу.

— Не знаю, смеяться, плакать или глаза таращить, — произнес он хрипло.

— Это то, что я думаю? — спросил Петр.

— Да, Петр, да, это книга, — кивнул Осип.

III

Осип и Петр без конца зевали, ежась в промозглой полутьме горного утра. Но даже после бессонной ночи их покрасневшие глаза горели возбуждением, любопытством, нетерпением. Боргоров, перекатываясь с пятки на мысок на толстых подошвах, бранил солдатика, возившегося с замком.

— Хорошо спали? — заботливо спросил Осипа Боргоров.

— Превосходно. Словно на облаке, — отвечал Осип.

— Я спал как убитый, — громко сказал Петр.

— Неужели? — ухмыльнулся Боргоров. — Это в свинарнике-то? — без улыбки добавил он.

Дверь отворилась, и двое неприметных рабочих-немцев начали выносить из сарая для инструментов ящики с осколками известняка. Петр заметил, что каждый ящик пронумерован и рабочие расставляют их по порядку вдоль линии, которую Боргоров прочертил в грязи подбитой железом пяткой.

— Вот, вся партия, — сказал Боргоров, показывая толстым пальцем. — Один, второй, третий. Первый, самый глубокий пласт — то, что было внутри известняка, остальное — над ним, в порядке возрастания номеров.

Начальник шахты стряхнул пыль с рук и довольно вздохнул, словно сам перетаскал все ящики.

— А теперь, если позволите, не буду мешать вам работать. — Он прищелкнул пальцами, и солдат погнал пленных немцев вниз по склону. Боргоров последовал за ними, подпрыгивая на ходу, чтобы попасть в ногу.

Петр и Осип кинулись к ящику с самыми древними образцами и вывалили их на землю. Выстроив по пирамидке из белых камней, они уселись рядом по-турецки и принялись увлеченно их сортировать. Гнетущий разговор прошлой ночи, политическая опала, в которую угодил Петр, пронизывающая сырость и завтрак из остывшей перловки, которую запивали холодным чаем, — все было забыто, сведено к простейшему знаменателю: их охватило общее для всех ученых чувство — сокрушающее любопытство, слепое и глухое ко всему, кроме того, что могло его утолить.

Неведомая катастрофа выхватила крупного муравья из жизненной рутины, заключив в каменную могилу, откуда спустя миллионы лет его извлекли рабочие Боргорова. Перед ошеломленными Осипом и Петром было свидетельство того, что некогда муравьи жили как свободные личности, чья культура могла соперничать с культурой новых дерзких хозяев Земли, людей.

— Что там? — спросил Петр.

— Я нашел еще несколько этих крупных красавцев, — отвечал Осип. — Кажется, им не слишком нравилось общество своих сородичей. Самая большая группа состоит из трех особей. Ты расколол еще что-нибудь?

— Нет, пока изучаю поверхности.

Петр перекатил камень размером с хороший арбуз и принялся разглядывать в лупу нижнюю часть.

— Постой, кажется, что-то есть.

Пальцы ощупывали куполообразную выпуклость, отличавшуюся по цвету от остального камня. Петр принялся кропотливо отбивать щебень вокруг. Наконец из камня возник дом, размером больше его кулака, чистый и светлый. Дом с окнами, дверями, камином и всем остальным.

— Осип… — Петр с трудом закончил фразу, ему изменял голос: — Осип, они жили в домах.

Петр стоял, в бессознательном акте почтения прижимая камень к груди.

Осип смотрел из-за плеча Петра, дыша ему в затылок.

— Красивый.

— Куда до него нашим, — сказал Петр.

— Петр, снова ты за свое! — воскликнул Осип, затравленно озираясь.

Омерзительное настоящее снова взяло верх. Ладони Петра вспотели от страха и отвращения. Камень вырвался из рук. Куполообразный дом со всем содержимым разлетелся на дюжины плоских осколков.

И снова братьев охватило непреодолимое любопытство. Стоя на коленях, они лихорадочно перебирали осколки. Более прочные предметы домашнего обихода пролежали, вмурованные в камень, целые эпохи и теперь снова оказались на свету. Отпечатки хрупкой мебели стерлись.

— Книги, десятки книг. — Петр вертел в руках осколок, пытаясь сосчитать уже знакомые квадратные пятнышки.

— А вот картины, могу поклясться! — воскликнул Осип.

— Они изобрели колесо! Посмотри на эту тележку, Осип! — От избытка чувств Петр рассмеялся.

— Осип, — задыхаясь, выдохнул он, — сознаешь ли ты, что мы совершили величайшее открытие в истории? Их культура нисколько не уступала нашей! Музыка! Живопись! Литература! Только вообрази!

— А еще они жили в домах на поверхности земли, с множеством комнат, светлых и просторных, — восторженно подхватил Осип. — Умели пользоваться огнем, готовили пищу. Что это, если не печь?

— За миллионы лет до первой гориллы, шимпанзе или орангутанга, да что там, до первой обезьяны, у муравьев было все!

Петр с восторгом всматривался в прошлое, сжавшееся в его фантазиях до размера фаланги пальца, — прошлое, когда жизнь текла достойно и красиво в просторном доме под куполом.

Далеко за полдень они завершили беглый осмотр камней в первом ящике. Ученые обнаружили пятьдесят три непохожих друг на друга дома: большие и маленькие, купола и кубы, и каждый нес отпечаток оригинальности и художественного вкуса. Дома находились на приличном расстоянии друг от друга, и редко в них жили больше трех муравьев — отца, матери и ребенка.

Осип улыбался глупой растерянной улыбкой.

— Петр, мы или пьяны, или спятили.

Он молча курил, время от времени качая головой.

— Ты заметил, как пролетело время? Мне казалось, прошло минут десять. Проголодался?

Петр нетерпеливо замотал головой и принялся за второй ящик, где лежали окаменелости, обнаруженные слоем выше. Его мучил вопрос: как великая цивилизация муравьев скатилась к нынешнему безрадостному и примитивному прозябанию?

— Кажется, мне везет, Осип, сразу десять особей, я могу разом накрыть их большим пальцем.

Перебирая камни, Петр снова и снова находил не меньше шести муравьев там, где раньше обнаруживал одного.

— Кажется, они начинают сбиваться в группы.

— А физические изменения есть?

Петр нахмурился в лупу.

— Нет, все как прежде, хотя постой, есть разница — челюсти увеличились, увеличились значительно. Теперь они стали похожи на современных муравьев-рабочих и муравьев-воинов.

Петр протянул камень брату.

— Э-ээ, и никаких книг, — заметил Осип. — Ты нашел книги?

Петр покачал головой, отсутствие книг его задевало, и он с удвоенным пылом перебирал камни.

— Муравьи по-прежнему живут в домах, но теперь они ломятся от людей. — Петр поперхнулся. — Ну, то есть муравьев.

Неожиданно он радостно вскрикнул:

— Смотри, Осип! Вот один без массивной челюсти, как те, что встречаются ниже уровнем!

Он вертел находку так и эдак, подставляя ее под свет.

— Сам по себе, Осип. В своем доме, со своей семьей, книгами и всем остальным! Часть муравьев разделилась на рабочих и воинов, часть осталась собою!

Осип разглядывал скопления муравьев в лупу.

— Тех, что в стае, не интересуют книги, — объявил он. — Но рядом с ними всегда можно найти картины.

На лице Осипа застыла недоуменная гримаса.

— Что за странное отклонение! Любители живописи эволюционировали в сторону от читателей.

— Любители сбиваться в толпу от любителей уединения, — задумчиво протянул Петр. — Муравьи с массивными жвалами от муравьев с едва заметными челюстями.

Петр перевел усталые глаза на сарай и залитый дождями портрет, с которого сверкали сталинские глаза. Затем — на кишащий людьми зев ближней шахты, над которым портрет по-отечески улыбался входящим и выходящим; на скопление рубероидных бараков, где портрет под стеклом проницательно щурился на омерзительные сортиры.

— Осип, — сказал Петр растерянно, — ставлю завтрашнюю пайку табаку, что их картины не что иное, как плакаты.

— Если так, — произнес Осип загадочно, — то наши прекрасные муравьи движутся к еще более высокой цивилизации. — Он стряхнул пыль с одежды. — Интересно, что в третьем ящике?

Петр обнаружил, что разглядывает камни из третьего ящика со страхом и отвращением.

— Смотри, Осип, — наконец выдавил он.

Осип пожал плечами.

— Давай.

Несколько минут он молча изучал образцы.

— Что ж, как и следовало ожидать, челюсти стали еще массивнее, а…

— А сборища многочисленнее, и никаких книг, а плакатов едва ли не столько же, сколько самих муравьев! — воскликнул Петр.

— Ты прав, — согласился Осип.

— А прекрасные особи без массивных челюстей исчезли, ты видишь, их нет, Осип? — прохрипел Петр.

— Успокойся, что толку убиваться над тем, что случилось тысячи тысяч лет назад, если не больше.

Осип задумчиво оттянул мочку уха.

— Очевидно, древний вид вымер.

Он поднял брови.

— Насколько мне известно, палеонтология не знает подобных прецедентов. Возможно, древние муравьи оказались восприимчивы к некой болезни, а их собратья с мощными челюстями выработали иммунитет. Как бы то ни было, первые исчезли стремительно. Естественный отбор во всей своей жестокости — выживают наиболее приспособленные.

— Приспособленцы, — со злостью выпалил Петр.

— Нет, постой, мы оба ошибаемся! Вот представитель старой гвардии. А вот еще один, и еще! Похоже, они тоже начали собираться в группы. Набились в один дом, словно спички в коробке.

Петр выхватил камень из рук Осипа, не желая верить. Шахтеры Боргорова раскололи муравьиное жилище поперек. Петр отбил камень с другой стороны дома. Осколки упали на землю.

— Теперь понятно, — произнес он тихо.

Дверь маленького строения охраняли семеро муравьев с массивными, словно косы, челюстями.

— Лагерь, исправительный лагерь, — сказал Петр.

При слове «лагерь» Осип, как любой русский, побледнел, но взял себя в руки, несколько раз судорожно вдохнув.

— А это что? Звезда? — решил он сменить неприятную тему.

Петр отсек от камня заинтересовавший Осипа осколок и передал брату. Фрагмент походил на розу. В центре отпечатался древний муравей, лепестками служили муравьи-рабочие и муравьи-воины, погрузившие и навеки похоронившие в теле одинокого представителя древней расы свои жвала.

— Вот тебе и стремительная эволюция, Осип, — сказал Петр. Он пристально всматривался в лицо брата, страстно желая, чтобы тот разделил его переживания, понял, как это открытие связано с их жизнью.

— Весьма странно, — невозмутимо заметил Осип.

Петр оглянулся. По тропинке карабкался Боргоров.

— Ничего странного, хватит притворяться, — сказал Петр. — То, что случилось с этими муравьями, происходит сейчас с нами.

— Тс! — отчаянно прошипел Осип.

— Мы — муравьи без челюстей. И нам конец. Мы не вписываемся в строй, в жизнь, управляемую одними инстинктами, во мраке и сырости муравейника, где не принято задавать вопросов.

Раскрасневшиеся братья молча ждали, пока Боргоров преодолеет последние десять метров.

— Хватит хмуриться, — заметил тот, выйдя из-за сарая, — неужели эти образцы так расстроили вас?

— Мы просто очень устали, — заискивающе улыбнулся Осип. — Окаменелости нас потрясли.

Петр бережно опустил осколок с крупным муравьем и отпечатавшимися в нем муравьями-убийцами в последнюю пирамидку.

— В этих кучах самые выдающиеся образцы из каждого слоя, — объяснил Петр, показывая на ряд каменистых холмиков. Его занимало, какой будет реакция Боргорова.

Не слушая возражений Осипа, Петр рассказал о двух типах муравьев, развившихся внутри вида, показал дома, книги и картины в нижних слоях, многочисленные сборища — в верхних. Затем, ни словом не обмолвившись о своем отношении к открытию, передал Боргорову лупу и отступил назад.

Начальник шахты несколько раз прошелся мимо куч из камней, поднимая образцы, цокая языком.

— Яснее и быть не может, не так ли? — наконец спросил он.

Петр и Осип замотали головами.

— Значит, как было дело, — начал Боргоров, подцепив барельеф, изображающий смертный бой древнего муравья с бесчисленными врагами. — Эти преступные муравьи — вроде того экземпляра, что в центре — капиталисты, которые эксплуатировали рабочих муравьев и беспощадно уничтожали их, как мы можем видеть, целыми десятками.

Он отложил печальный образец в сторону и взял в руки дом с запертыми внутри муравьями.

— Перед нами сборище преступных муравьев, замышляющих заговор против рабочих. К счастью, — он показал на муравьев-воинов за дверью, — их бдительность не позволила гнусным замыслам осуществиться.

— А это, — продолжил он бодро, подняв образец из другой кучи, где муравьи с массивными челюстями собрались возле дома муравья-одиночки, — рабочие проводят митинг гражданского возмущения и изгоняют угнетателей. Капиталисты, свергнутые, но помилованные простым народом, испорченные белоручки, неспособные выжить без рабского труда, только и знали, что предаваться праздным занятиям вроде живописи. Их порочная натура стала причиной вымирания.

Давая понять, что разговор окончен, довольный Боргоров сложил руки.

— Но события развивались в иной последовательности, — возразил Петр. — Цивилизация муравьев погибла, когда у некоторых особей отрасли челюсти, и они начали сбиваться в группы. Невозможно спорить с геологией.

— Значит, произошло смещение земной коры, и нижние слои стали верхними. — Голос Боргорова звучал, словно из-под льдины. — Логика на нашей стороне. События происходили именно в той последовательности, как я описал. Стало быть, имело место обратное напластование. Вы согласны? — Боргоров многозначительно посмотрел на Осипа.

— Какие могут быть сомнения, — сказал Осип.

— А вы? — резко обернулся Боргоров к Петру.

Петр судорожно выдохнул и сгорбился, приняв позу абсолютной покорности.

— Согласен, товарищ.

Затем виновато улыбнулся и повторил:

— Целиком и полностью.

Эпилог

— Господи, что за холодина! — воскликнул Петр, выпуская свой конец пилы и поворачиваясь спиной к студеному сибирскому ветру.

— Работать! Работать! — проорал охранник, закутанный с ног до головы, так, что походил на куль с торчащим из-под тряпья ружьем.

— Могло быть хуже, гораздо хуже, — сказал Осип, сжимавший другой конец пилы, и почесал заиндевевшие брови рукавом.

— Мне жаль, что ты попал сюда, Осип, — печально промолвил Петр. — Ведь это я стал спорить с Боргоровым. — Он подул на ладони. — Поэтому мы здесь.

— Перестань, — вздохнул Осип. — Не стоит об этом думать. Просто не думать, только и всего. Другого способа нет. Если бы это не было написано у нас на роду, нас бы тут не было.

Петр сжал в кармане осколок известняка, в котором отпечатался последний древний муравей, окруженный кольцом убийц. Единственная окаменелость, оставшаяся на поверхности земли. Боргоров заставил братьев написать подробный отчет, и все до единого образцы снова сбросили в бездонную яму, а Осипа и Петра сослали в Сибирь. Работа была сделана чисто, не подкопаешься.

Расчистив немного пустого пространства, Осип с умилением рассматривал обнажившуюся прогалину. Из крохотной норки осторожно показался муравей с яйцом, забегал кругами и снова юркнул во тьму земных недр.

— Что за способность к адаптации! — с завистью заметил Осип. — Вот это жизнь: рациональная, бездумная, основанная только на инстинктах. — Он чихнул. — После смерти я хотел бы переродиться муравьем. Современным муравьем, не капиталистом, — быстро добавил он.

— А ты уверен, что уже не переродился? — спросил Петр.

Осип не поддержал шутки.

— Людям есть чему учиться у муравьев, братишка.

— Они уже научились, Осип, — устало промолвил Петр. — Больше, чем им кажется.

СЛОВО ЧЕСТИ[15]

Перевод. М. Клеветенко, 2010

Чарли Хоуз возглавлял полицейский участок в деревушке на Кейп-Код. Летом под его началом служили четверо патрульных, зимой оставался один. А сейчас зима подходила к концу, единственный патрульный слег с гриппом, да и Чарли что-то расклеился. Только убийства ему и не хватало. Кто-то до смерти забил Эстель Фалмер, разбитную официанточку из «Синего дельфина».

Ее нашли на болоте в субботу; смерть, по словам судмедэксперта, наступила вечером в четверг.

Чарли Хоуз считал, что знает убийцу. Эрл Хедлунд. У Эрла достало бы подлости, да и мотив имелся. Однажды в «Синем дельфине» Эстель отшила его в таких выражениях, каких никто себе не позволял. Трогать Эрла считалось себе дороже, такой прикончит — не задумается.

И теперь Чарли хотел навестить Эрла для допроса. Жена собирала его в дорогу.

— Знал бы, что дойдет до убийства, — сказал Чарли, — ни за что бы не взялся за эту работу.

— С собакой осторожнее, — посоветовала жена, укутывая мужнину шею теплым кашне.

— Пес лает, но не кусает.

— Так и про Эрла говорят.

Пса размером с пони — помесь дога и волкодава — звали Сатаной. Эрл не был хозяином пса, но большую часть времени тот проводил рядом с домом, распугивая непрошеных гостей. Эрл прикармливал Сатану, получая задешево сторожевую собаку. Эти двое стоили друг друга: громогласные и готовые загрызть любого.

Стоял вечер субботы, и Чарли надеялся застать хозяина на месте. Впрочем, застать его было немудрено в любой день недели. Эрл получил хорошее наследство и работой себя не утруждал; при известной ловкости, бережливости и привычке следить за биржевыми котировками на жизнь ему хватало. Бурную деятельность Эрл развивал, когда приносили газеты: внимательно изучал финансовую колонку, чертил графики.

Собачий лай Чарли услышал еще на подъезде. Эрла не было. Дом оказался заперт, газеты на крыльце прижаты кирпичом, чтобы не разлетелись. Чарли пересчитал их. Четыре штуки, пятничная сверху, субботнюю еще не доставляли. По всему выходило, что Эрл, как бы ни злился на Эстель, не убивал ее. Его в тот день просто не было в деревне.

Разглядывая числа, Чарли обнаружил нечто интересное: не хватало газеты за четверг.

Собачий лай приближался, и очень быстро. Чарли решил, что пес учуял его запах, и внутренне собрался, стараясь не выдать страх. Полицейский разделял мнение деревенских насчет Сатаны. Пес безумен. Он еще не успел испробовать ни на ком свои клыки, но случись такое, загрызет жертву до смерти.

Затем Чарли увидел, на кого лаял пес. Сатана несся рядом с мальчишкой-велосипедистом, скаля пасть, вертя мордой, разрубая воздух зубами размером с хороший мясницкий тесак.

Мальчишка смотрел прямо перед собой, притворяясь, будто не замечает собаку. Таких храбрых людей Чарли встречать еще не доводилось. Звали героя Марк Кросби. Десятилетний Марк служил разносчиком газет.

— Марк, — начал полицейский. Пес со своими ужасными клыками тут же переключился на Чарли, изо всех сил стараясь добавить седых волос в его редеющую шевелюру. Если бы не стыд перед юным храбрецом, полицейский давно нырнул бы в машину.

— Не видал мистера Хедлунда?

— Не-a, сэр, — отвечал Марк, отдавая дань уважения полицейской форме, затем подсунул под кирпич субботнюю газету. — Его нет уже неделю, сэр.

Наконец, устав от этих упрямых храбрецов, Сатана с оглушительным стуком растянулся на крыльце, только время от времени лениво порыкивал.

— А куда он уехал, не знаешь?

— Не-a, сэр, — повторил Марк, — он не говорил и от доставки не отказался.

— Ты приносил газету в четверг?

Марка покоробило, что его другу полицейскому приходится спрашивать.

— А как же, таковы правила. Если газеты не забирают, но от доставки не отказываются, их приносят еще шесть дней. — Мальчишка кивнул. — Таковы правила, мистер Хоуз.

Серьезность, с которой Марк рассуждал о правилах, заставила полицейского вспомнить о том, как славно быть десятилетним. Жалко, что нельзя остаться таким навсегда, подумал Чарли. Если бы люди оставались десятилетними, возможно, у правил, приличий и здравого смысла был бы хоть мизерный шанс.

— А ты, ты уверен, что не пропустил четверг, Марк? — настаивал Чарли. — Никто тебя не осудит: мокрый снег, газеты все равно никто не забирал, длинный подъем, эта громадная псина не дает проходу.

Марк поднял правую руку.

— Даю слово, — произнес он, — что доставил газету в четверг.

Этого Чарли хватило с лихвой. Вопрос был решен раз и навсегда.

И вот, когда дело было закрыто, на дороге появился старый двухместный автомобиль Эрла Хедлунда. Ухмыляясь, тот вылез из машины, Сатана взвыл, подпрыгнул и облизал Эрлу ладонь.

Местный грубиян и задира, к тридцати пяти Эрл раздался вширь и полысел, но вызывающая ухмылка по-прежнему обещала неприятности любому. Ему никогда не удавалось обвести Чарли, и за это Эрл ненавидел полицейского.

Ухмылка стала шире, когда Чарли подошел к его машине и вытащил ключ зажигания.

— Что, Чарли, насмотрелся на копов в телевизоре? — спросил Эрл.

— Насмотрелся, — отвечал тот. И не соврал.

— Я бежать не собираюсь, — сказал Эрл. — Прочел в Провиденсе про бедняжку Эстель и решил, что ты захочешь меня увидеть. Поэтому и вернулся. Чтобы ты не забивал себе голову глупостями, будто это я ее прикончил.

— Спасибо, — буркнул Чарли.

— Я всю неделю провел у брата. Под присягой он подтвердит. Каждую минуту. — Эрл подмигнул. — Устраивает?

Чарли хорошо знал его братца-подонка. Избивать женщин тот не вышел ростом, поэтому практиковался на лежачих. Тем не менее суд наверняка прислушается к его словам.

Эрл присел на ступеньку, подцепил верхнюю газету в стопке и развернул на финансовых новостях. Затем вспомнил, что по субботам не печатают биржевых котировок. С досады Эрла перекосило.

— У тебя бывают посетители, Эрл? — спросил Чарли.

— Посетители? — насмешливо переспросил тот, не отрываясь от скудных финансовых новостей. — Сдались мне твои посетители!

— Ремонтники? Прохожие? Дети? — не унимался Чарли. — Охотники?

Вместо ответа Эрл презрительно фыркнул. Ему нравилось думать, что ни у кого не хватит духу сунуться к его дому.

— Все, что нуждается в починке, я чиню сам. А прохожие, дети, охотники и прочие дают деру при одном виде этого пса — мы тут не рады чужим.

— В таком случае кто забрал четверговую почту? — спросил Чарли.

На миг газета провисла в руках Эрла, затем он вновь расправил ее, притворяясь, будто финансовые новости интересуют его куда больше слов Чарли.

— Что за чушь ты несешь про четверговую почту?

Чарли объяснил, что за чушь он несет: если Эрл забрал газету в четверг, значит, он возвращался в Кейп-Код вечером, когда убили Эстель.

— Если ты был тут в четверг вечером, — сказал Чарли, — ты проглядел бы биржевую колонку.

Эрл отложил газету и окинул Марка тяжелым взглядом.

— Никакой газеты в четверг не было, потому что этот лентяй ее не донес.

— Он дал слово, что приносил газету, — возразил Чарли.

Эрл снова углубился в новости.

— Мальчишка не только лентяй, но и врун.

Чарли порадовался, что не прихватил оружие. Иначе он пристрелил бы Эрла Хедлунда на месте. Убийство вылетело у Чарли из головы. На его глазах совершалось преступление куда хуже — и у этого преступления не было имени, как не было против него закона.

Бедный Марк был сокрушен. Единственным утешением в этой долине плача было его честное слово, а Эрл смешал честь с грязью.

— Он дал слово! — выпалил Чарли.

Эрл, не поднимая глаз от газеты, грязно выругался.

— Мистер Хоуз… — начал Марк.

— Что, Марк? — спросил Чарли.

— У меня, у меня есть кое-что получше слова.

Чарли терялся в догадках. Заинтересовался и Эрл.

Псу и тому не терпелось узнать, что на свете может быть выше слова десятилетнего мальчишки.

А Марк сиял, уверенный, что докажет — хотя бы в пику Эрлу — свою правоту.

— В четверг я приболел, — сказал Марк, — поэтому газету принес мой отец.

Таким тоном мальчишка мог бы сказать, что газету доставил сам Господь.

Чарли Хоуз выдавил улыбку. Мальчишка только что лишил его единственной улики. Отец Марка, возможно, и был храбрецом, в своем роде, но только не тогда, когда дело касалось собак и Эрла Хедлунда, которых он всю жизнь обходил стороной.

Эрл Хедлунд грубо захохотал.

— Спасибо, Марк, — вздохнул Чарли, — спасибо за информацию. Можешь отправляться дальше по маршруту.

Полицейский не хотел вдаваться в подробности, однако Эрл собрался выжать из ситуации все.

— Парень, — обратился он к Марку, — мне неприятно говорить тебе об этом, но второго такого труса, как твой папаша, в деревне не сыскать.

Эрл отложил газету и выпрямился — пусть Марк видит, как выглядит настоящий мужчина.

— Заткнись, Эрл, — посоветовал Чарли.

— Заткнуться? Минуту назад сопляк чуть не усадил меня на электрический стул.

— На электрический стул? — изумился Марк. — Я только сказал, что газету доставил мой отец!

Свинячьи глазки Эрла заблестели. По этому блеску, а еще по тому, как подобрался Эрл, Чарли понял, перед ним — убийца. Эрл готов был придушить мальчишку, но присутствие Чарли связывало ему руки. И тогда он решил поступить не менее жестоко — уничтожить мальчишку словом.

— Возможно, твой папаша и наплел тебе, что доставил газету, — сказал Эрл, — но вот что я скажу: он не приблизился бы к этой собаке и за миллион, а ко мне — за все десять! — Он поднял правую руку. — Даю тебе честное слово, парень!

Однако даже этого ему было мало. Эрл пустился в пересказ историй о том, как отцу Марка в детстве случалось удирать со всех ног, хныкать и просить пощады, и как, став взрослым, он всегда уходил от опасности. И во всех историях опасность воплощали либо собака, либо Эрл Хедлунд.

— Слово скаута, честное слово, готов присягнуть на стопке Библий — да на чем угодно, — закончил Эрл, — что я говорю правду.

Марку оставалось только молча глотать слезы — то, чего он поклялся не делать никогда в жизни. Затем мальчишка взобрался на велосипед и покатил восвояси.

На сей раз пес не бросился ему вслед. Сатана понял, что загнать Марка — невелика честь.

— И ты убирайся, мерзавец, — буркнул Эрл.

Из-за Марка у Чарли так защемило сердце, что он прислонился к стене и на миг прикрыл глаза. Открыв их, он увидел в окне свое отражение: пожилого и усталого мужчину, состарившегося в попытках сделать мир таким, каким он видится десятилетним мальчишкам.

И тут Чарли заметил газету на кресле под окном, тщательно запертом изнутри. Прочел дату. Газета за четверг, открытая на финансовом развороте. Этого было достаточно, чтобы доказать: Эрл уехал в Провиденс ради алиби, а в четверг вернулся тайком и убил Эстель.

Впрочем, сейчас Чарли не заботили ни Эрл, ни Эстель. Он думал о Марке и его отце.

Эрл понял, что увидел Чарли сквозь стекло. Он вскочил и оскалил зубы. Рука сжала загривок пса, тоже готового к драке.

Чарли не принял вызов. Вместо этого полицейский забрался в патрульную машину.

— Никуда не уходи, — велел он Эрлу и поехал вниз.

Чарли нагнал мальчишку у поворота с холма.

— Марк! — крикнул он. — Твой отец доставил газету. Она там, в доме. Доставил, несмотря на мокрый снег, собаку, несмотря ни на что!

— Хорошо, — произнес Марк уныло — рана, нанесенная Эрлом, еще не затянулась. — А те вещи, которые мистер Хедлунд говорил об отце, ведь им не обязательно быть правдой, даже если он дал честное слово, а, мистер Хоуз?

У Чарли был выбор. Он мог солгать, назвав слова Эрла выдумкой. Мог сказать правду и надеяться, что Марк поймет: все эти россказни делают поступок его отца одной из славных страниц деревенской истории.

— Чистая правда, Марк, — сказал Чарли. — Твой отец таким уродился, а еще голубоглазым и рыжеволосым — не станешь же ты пенять ему за это? Нам с тобой не понять, каково это, испытывать столько страхов. И только большой храбрец может с ними жить. Представь на минуту, каким смельчаком показал себя твой отец, рискнув отвезти газету Эрлу Хедлунду, чтобы не нарушить правила.

Марк задумался и, наконец, кивнул, успокоившись. Его отец оказался тем, кем полагается быть отцу десятилетнего мальчишки — настоящим героем.

— А мистер Хедлунд… он и вправду убийца?

— Ради всего святого! — воскликнул Чарли и сжал виски ладонями, пытаясь заставить мозг работать быстрее. — Забудь ты про убийство!

Он развернул машину и рванул к дому Эрла. Того и след простыл. Исчез и пес. Оба ушли через лес.

Два часа спустя поисковый отряд обнаружил Эрла. Сатана загрыз его на пути к железной дороге. Коронер потребовал, чтобы все изложили свои версии, почему пес бросился на Эрла.

Лучшей оказалась версия Чарли. Чарли решил, что пес учуял запах страха, исходивший от Эрла, понял, что тот в бегах, — и напал на него.

— Эрл первый из людей не стал скрывать от пса свой страх, — сказал Чарли на следствии, — вот Сатана его и убил.

СЕЙЧАС ВЫЛЕТИТ ПТИЧКА![16]

Перевод. А. Криволапов, 2010

Как-то вечером в баре я весьма громко рассуждал об одном ненавистном мне человеке. Сидевший рядом бородатый господин в черном шерстяном костюме с галстуком-бабочкой дружелюбно произнес:

— А что ж вы его не убили?

— Я подумывал об этом, — сказал я, — не сомневайтесь.

— Позвольте помочь вам подумать об этом всерьез. — Бородач говорил низким, басистым голосом. У него был большой крючковатый нос и маленький, неприлично алый рот. — Вы смотрели на ситуацию сквозь красную дымку ненависти, а все, что вам нужно, это спокойный и мудрый совет консультанта по убийствам, который все для вас спланирует и при этом убережет от электрического стула.

— И где такого найти? — поинтересовался я.

— Уже нашли, — сказал бородач.

— Вы спятили!

— Точно, — согласился мой собеседник. — Всю жизнь по дурдомам. Именно поэтому мои услуги столь привлекательны. Вздумай я свидетельствовать против вас, ваш адвокат без труда установит, что я известный псих, да к тому же ранее судимый уголовный преступник.

— В чем же состояло ваше преступление?

— Пустяки, медицинская практика без лицензии.

— Значит, вас судили не за убийство?

— Не за убийство, — кивнул бородач. — Но это вовсе не значит, что я не убивал. Напротив, я убил почти всех, кто имел хоть малейшее отношение к тому, что меня лишили практики. — Он уставился в потолок, подсчитывая что-то в уме. — Двадцать два, двадцать три человека. Может, больше… Да, может, больше. Я убивал их в течение многих лет, а я ведь не каждый день просматриваю свежие газеты.

— Так вы что, во время убийств отключались, а на следующее утро просыпались и узнавали из газет, что прихлопнули очередную жертву?

— Нет, нет, нет, нет и нет, — сказал он. — Нет, нет, нет, нет, нет. Я убил целую тучу народа, уютно полеживая на тюремной койке. Я использовал метод под названием «кошка через стену». Метод, который рекомендую и вам.

— Это новый метод? — спросил я.

— Мне хотелось бы думать, что новый. — Бородач покачал головой. — Но он настолько прост, что невозможно поверить, будто я первый его придумал. В конце концов, убийство — древнее, очень древнее ремесло.

— Вы используете кошку? — спросил я.

— Только в качестве аналогии. Видите ли, — сказал он, — когда человек по той или иной причине швыряет кошку через стену, возникает интересная юридическая задача. Если кошка приземляется на прохожего и выцарапывает ему глаза, ответственен ли тот, кто бросил кошку?

— Безусловно, — ответил я.

— Отлично. А теперь возьмем другой случай: кошка ни на кого не падает, но спустя десять минут вцепляется в кого-нибудь когтями. Ответственен ли бросивший кошку?

— Нет, — сказал я.

— В этом и заключается высокое искусство безопасного убийства по методу «кошка через стену», — кивнул бородач.

— A-а, так вы используете бомбы с часовым механизмом?

— Нет, нет и нет! — Его явно удручало отсутствие у меня воображения.

— Медленные яды? Микробы?

— Да нет же! И можете не произносить свою следующую догадку — что-нибудь насчет наемных убийц из другого города. — Довольный собой, бородач откинулся на спинку. — Похоже, я действительно первооткрыватель.

— Сдаюсь, — вздохнул я.

— Прежде чем я расскажу вам, в чем секрет, позвольте моей жене вас сфотографировать.

Он ткнул пальцем в сторону кабинки.

Жена моего собеседника, костлявая тонкогубая женщина с растрепанными волосами и плохими зубами, сидела в кабинке перед нетронутым бокалом пива. Тоже явно не в себе, она наблюдала за нами с шизофренической пристальностью. На сиденье рядом с ней я заметил «Роллифлекс» со вспышкой. По сигналу мужа женщина подошла к нам и приготовила фотоаппарат.

— Сейчас вылетит птичка, — сказала она.

— Я не хочу, чтобы меня фотографировали! — запротестовал я.

— Улыбочку! — Она разрядила вспышку прямо мне в лицо.

Когда глаза снова привыкли к полутьме бара, я увидел, что жена бородача поспешно ретируется к дверям.

— Что за хрень?! — Я встал со стула.

— Успокойтесь. Сядьте, — сказал бородач. — Вас просто сфотографировали, вот и все.

— Что она собирается делать с пленкой?

— Проявит ее.

— А потом?

— Вставит в наш альбом. В нашу сокровищницу золотых воспоминаний.

— Это какой-то способ шантажа? — спросил я.

— Разве она сфотографировала вас за каким-то непристойным занятием? — поинтересовался он.

— Мне нужна эта фотография, — сказал я.

— Вы, надеюсь, не суеверны? — осведомился бородач.

— Суеверен?

— Некоторые верят, что когда человека фотографируют, аппарат забирает частичку его души.

— Я хочу знать, что происходит!

— Сядьте, и я расскажу вам.

— Сделайте милость, и побыстрее!

— Конечно, сделаю и, конечно, потороплюсь, друг мой, — сказал бородач. — Меня зовут Феликс Корадубян. Мое имя вам о чем-нибудь говорит?

— Нет.

— Я семь лет практиковал в этом городе психиатрию, — сообщил Корадубян. — В основном групповую психотерапию. Занятия проходили в круглой зеркальной зале особняка между магазином подержанных машин и похоронным бюро для цветных.

— Теперь припоминаю, — проговорил я.

— Прекрасно, — кивнул он. — Лучше, если вы не будете считать меня лжецом.

— Вас осудили за шарлатанство, — сказал я.

— Совершенно верно, — согласился Корадубян.

— Вы даже среднюю школу не окончили.

— Не стоит забывать, что Фрейд, и тот успехам в своей области обязан исключительно самообразованию. Фрейд говорил, что блестящая интуиция гораздо важнее учебы в медицинском колледже. — Корадубян сухо рассмеялся. Его маленький красный рот при этом определенно не выражал веселья, каким обычно сопровождается смех. — Когда меня арестовали, — продолжал он, — молодой репортер, который наверняка окончил школу, а может — о чудо из чудес! — и колледж, спросил меня, что такое параноик. Можете такое представить? Я имел дело с безумцами и почти безумцами этого города семь лет, а юный наглец, прослушавший на первом курсе занюханного колледжа пару лекций по психологии, решил, что может смутить меня подобным вопросом!

— И что же такое параноик? — спросил я.

— Искренне надеюсь, что это уважительный вопрос, заданный несведущим человеком в поисках истины, — насупился Корадубян.

— Конечно, — соврал я.

— Отлично! Начиная с этого момента ваше уважение ко мне будет расти гигантскими темпами.

— Конечно, — соврал я.

— Параноик, друг мой, это человек, который свихнулся наиболее умным способом, берущим начало в понимании того, что есть этот мир. Параноик верит, что существует гигантский тайный заговор с целью его уничтожить.

— Вы сами в это верите? — поинтересовался я.

— Дружище, меня ведь уничтожили! Бог мой, я зарабатывал шестьдесят тысяч долларов в год — шесть пациентов в час, пять долларов с носа, две тысячи часов в год. Я был богатым, гордым и счастливым человеком. А жалкая женщина, которая только что вас сфотографировала, была прекрасна, мудра и безмятежна.

— Плохо дело, — проговорил я.

— Куда уж хуже, друг мой, — кивнул бородач. — И не только для нас. Этот город болен, чертовски болен, в нем тысячи тысяч душевнобольных, о которых никто не заботится. Несчастные, одинокие люди, которые панически боятся докторов, — вот с кем я имел дело. Теперь никто им не помогает. — Он пожал плечами. — Что ж, будучи пойман за ловлей рыбы в ручьях человеческого несчастья, я вернулся к рыбалке в мутной воде.

— Вы передавали кому-нибудь свои записи? — спросил я.

— Я сжег их, — ответил Корадубян. — Оставил только список по-настоящему опасных параноиков, о которых знаю только я, — склонных к насилию безумцев, скрывающихся, если можно так выразиться, в городских джунглях. Прачка, телефонный мастер, помощник флориста, лифтер, и так далее, и тому подобное. — Он подмигнул. — Сто двадцать три имени в моем волшебном списке — все эти люди слышат голоса, думают, что их хотят убить, а когда они сильно испуганы, то готовы убивать сами.

Корадубян откинулся на спинку стула и просиял.

— Вижу, до вас начинает доходить, — сказал он. — Меня посадили, а я, когда вышел, купил фотоаппарат. Тот самый, которым вас сфотографировали. Мы с женой сделали снимки окружного прокурора, президента медицинской ассоциации графства, редактора газеты, которая требовала моего осуждения. Потом жена сфотографировала судью, присяжных, прокурора и всех свидетелей обвинения. Я обошел своих параноиков и извинился перед ними. Я сказал, что ошибался, когда убеждал их, будто никакого заговора против них нет. И сообщил, что раскрыл чудовищный заговор и сфотографировал заговорщиков. Я сказал, что они должны внимательно изучить фотографии, всегда быть начеку и иметь при себе оружие. И пообещал, что время от времени буду присылать им еще снимки.

Меня едва не затошнило от ужаса, когда я представил себе, что город кишит невинного вида параноиками, готовыми в любую секунду убить и скрыться.

— Эта… эта моя фотография… — упавшим голосом пробормотал я.

— Будет храниться в безопасном месте, — довольно закончил Корадубян, — при условии, что вы сохраните нашу беседу в тайне, а еще если вы дадите мне денег.

— Сколько? — спросил я.

— Я возьму все, что у вас есть при себе, — сказал Корадубян.

У меня при себе было двенадцать долларов. Я отдал их ему и спросил:

— Теперь я могу получить свою фотографию?

— Нет, — ответил он. — Мне очень жаль, но, боюсь, фотография останется у нас на неопределенный срок. Надо, знаете ли, на что-то жить.

Корадубян вздохнул и убрал деньги в бумажник.

— Постыдные, позорные времена, — пробормотал он. — Теперь и не скажешь, что я был когда-то уважаемым профессионалом…

Би-боп, © 2003 Kurt Vonnegut/Origami Express, LLC

КОРОЛЬ И КОРОЛЕВА ВСЕЛЕННОЙ[17]

Перевод. А. Абдуллин, 2010

Давайте на пару минут перенесемся в эпоху Великой депрессии, а точнее, в год тысяча девятьсот тридцать второй. Времена тогда были ужасные, но и хороших историй случалось немало.

В 1932-м Генри и Анне было по семнадцать лет от роду.

В семнадцать лет Генри и Анна любили друг друга, и любовь их была в высшей степени прекрасна. Молодые люди прекрасно знали, насколько прекрасно их отношения выглядят со стороны, и знали, насколько прекрасны они сами. В глазах родителей дети читали, как идеально они подходят друг другу и как идеально вписываются в общество, в котором родились и живут.

Генри, или Генри Дэвидсон Меррилл, был сыном президента Национального коммерческого банка; внуком покойного Джорджа Миллса Дэвидсона, бывшего мэром с 1916 по 1922 год. Также он приходился внуком доктору Росситеру Мерриллу, основателю детского крыла городской больницы…

Анна, или Анна Лоусон Гейлер, была дочерью президента частной газовой компании, внучкой покойного федерального судьи Франклина Пейса Гейлера. Также она приходилась внучкой Д. Дуайту Лоусону, архитектору, настоящему Кристоферу Рену из небольшого городка на Среднем Западе…

Репутация и состояние молодых людей были и оставались безупречными с момента их рождения. Любовь не требовала от влюбленных ничего сверх нежного внимания друг к другу, ухаживаний, добрых прогулок на яхте, теннисных партий или игры в гольф. Более глубокие аспекты любви влюбленных не касались, их разум оставался девственно чист, как у Винни-Пуха.

Жизнь для них протекала столь весело и несложно, была столь естественна и безоблачна.

Но вот однажды, поздней ночью Генри Дэвидсон Меррилл и Анна Лоусон Гейлер в истинно виннипуховском расположении духа, подразумевающем, что неприятные события случаются исключительно в жизни людей неприятных, шли по городскому парку. Одетые в вечерние наряды, они возвращались с танцев в спортивном клубе к гаражу, где Генри оставил машину.

Ночь выдалась темная, к тому же в парке слабенько светило всего несколько фонарей, далеко отстоящих друг от друга.

В парке случались убийства. Какого-то мужчину зарезали за десять центов, а убийца до сих пор разгуливал на свободе. Однако жертвой был грязный бродяга — такие буквально рождаются, чтобы их прирезали меньше чем за доллар.

Свой смокинг Генри воспринимал как безопасный пропуск через парк — костюм, столь отличный от нарядов местного люда, наверняка защищает от всякого непотребства.

Генри взглянул на Анну и нашел, что она, как и положено, утомлена — его розовая пышечка в голубом тюлевом платье, в маминых жемчугах и с букетом орхидей от самого Генри.

— Спать на скамейке в парке вовсе недурно, — громко выдала Анна. — Это даже забавно. Забавно жить бродягой.

Она взяла за руку Генри своей — уверенной, загорелой и по-дружески твердой рукой.

И не было в том, как их ладони соприкоснулись, ничего банально трепетного. Молодые люди выросли вместе, зная, что им суждено пожениться и состариться, и потому ничем — ни касанием, ни взглядом, ни словом, ни даже поцелуем — не сумели бы друг друга удивить.

— Зимой бродягой жить не очень забавно, — ответил Генри. Он подержал Анну за руку, а после без всякой трепетности высвободил свою ладонь.

— Зимой я бы перебралась во Флориду, — предложила вариант Анна. — Ночевала бы на пляжах и воровала апельсины.

— На одних апельсинах долго не протянешь, — отрезал Генри как настоящий мужчина, давая понять: о жестокости мира он знает куда больше.

— На апельсинах и рыбе. Я своровала бы крючков на десять центов из скобяной лавки, леску нашла бы на помойке, а грузило сделала из камня. Скажу как на духу, — добавила Анна, — это был бы рай. Из-за денег люди с ума посходили.

В самой середине парка стоял фонтан, а на краю его чаши сидело существо, похожее на горгулью. Но вот оно слезло с чащи и оказалось человеком. Мужчиной.

Ожив, фигура превратила парк в черную реку Стикс, а огни гаража — в Райские врата, далекие-предалекие.

Генри тут же поник плечами, ощутив себя неуклюжим мальчиком, надежности в котором не больше, чем в шаткой приставной лестнице. Собственная белая сорочка показалась ему маяком, влекущим воров и безумцев.

Он посмотрел на Анну — та обратилась в перепуганную курицу. Руки девушки метнулись к маминому ожерелью на шее. Орхидеи, казалось, сковали ее движения, словно тяжкие гири.

— Постойте… Прошу вас, постойте, — негромко просипел мужчина. Пьяно откашлявшись, он жестом попросил пару остановиться. — Ну пожалуйста… Всего на секунду.

В груди у Генри набухло тошнотворное возбуждение от предчувствия близкой драки, и он неопределенно поднял руки — то ли для удара, то ли изготовившись сдаться.

— Опустите руки, — попросил человек. — Я лишь хочу поговорить. Грабители уже давно спят, и по улицам в это время бродят только пьяницы, скитальцы и стихоплеты.

На нетвердых ногах он приблизился к Генри и Анне. Поднял руки, желая показать свою абсолютную безобидность. Низкорослый, костлявый, одежду он носил дешевую и мятую, словно старая газета.

Мужчина запрокинул голову, как бы подставляя хлипкую шею под удар и готовясь принять смерть от рук Генри.

— Здоровый юноша вроде вас, — вяло улыбнулся бродяга, — убьет меня двумя пальцами.

Похожий на черепашку, он пучил глаза, ожидая: поверят ему или нет.

Генри медленно опустил руки — опустил руки и бродяга.

— Чего вы хотите? — спросил Генри. — Денег?

— А вы разве их не хотите? Их хочет каждый. Бьюсь об заклад, и ваш старик не прочь их еще потранжирить. — Мужчина хихикнул и передразнил Генри: — Чего вы хотите? Денег?

— Мой отец не богат, — ответил Генри.

— Мои жемчужины не настоящие, — совсем неподобающим своему положению тоном отрывисто пролепетала Анна.

— О, смею думать, они вполне себе настоящие, — ответил незнакомец и слегка наклонился к Генри. — А ваш отец вполне богат. Лет эдак на тысячу ему денег, может статься, не хватит, но сотен на пять — очень даже.

Он покачнулся. Его подвижное лицо отразило быструю смену чувств: сначала стыд, презрение, каприз и, наконец, великую скорбь. Скорбь была у него на лице, когда он представился:

— Стэнли Карпински, так меня звать. Не надо мне ваших денег и жемчугов. С вами я хочу лишь поговорить.

Генри обнаружил, что не может избавиться от Карпински, не может не принять его руки. Для Генри Дэвидсона Меррилла Стэнли Карпински сделался человеком драгоценным, кем-то вроде маленького божества парка, сверхъестественного существа, которое умеет заглянуть в тень и видит, что кроется за каждым кустом или деревом.

Казалось, Карпински, и только Карпински, может безопасно провести Генри с Анной сквозь парк.

Ужас Анны превратился в истерическую дружелюбность, и когда Генри пожал Карпински руку, девушка воскликнула в ночь:

— Боже мой! Мы уж было подумали, что вы грабитель или еще кто!

Она рассмеялась.

Карпински, окончательно уверившись, что ему доверяют, внимательно оглядел наряды новых знакомых.

— Король и королева вселенной — вот как она вас назовет, — сказал он. — Ей-богу, так и назовет!

— Простите? — не понял Генри.

— Моя матушка именовала бы вас так, — пояснил Карпински. — Увидит вас и решит, что прекраснее вас никого не встречала. Моя матушка — маленькая полячка, всю жизнь мыла полы. Ей даже не хватало времени встать с четверенек, чтобы выучить как следует английский язык. Вас она приняла бы за ангелов. — Карпински поднял голову и вскинул брови. — Не пройдете ли со мной и не позволите ли ей взглянуть на вас?

Вслед за страхом пришла вялость и безвольность, которая позволила Генри и Анне принять необычное приглашение Карпински. И не просто принять, но принять с охотой и огоньком.

— Ваша мать? — пролепетала Анна. — С большим… нет, с огромным удовольствием повидаем ее.

— Конечно… А где она? — спросил Генри.

— Всего в квартале отсюда, — сказал Карпински. — Пойдем к ней. Она посмотрит на вас, и можете идти куда угодно сей же момент. Это займет у нас минут десять.

— Согласен, — ответил Генри.

— Ведите, — сказала Анна. — Как забавно.

Карпински еще какое-то время смотрел на пару. Потом достал из кармана папиросу, согнутую почти под прямым углом, и, даже не выпрямив ее, закурил.

— Идем, — сказал он резко и отбросил спичку. Генри и Анна последовали за ним быстрым шагом, а Карпински уводил их прочь от огней гаража — в сторону боковой улочки, освещенной едва ли лучше самого парка.

Генри и Анна шли за Карпински след в след. Из-за необычайности его просьбы, из-за темноты парка им казалось, будто их несет сквозь темный вакуум космоса прямо к Луне.

Достигнув самого края парка, необычная процессия пересекла улицу. Та казалась мрачным тоннелем, ведущим сквозь кошмар и связующим две точки света, уюта и безопасной реальности.

Город был очень тих. Вдалеке проскрипел по ржавым рельсам пустой трамвай, вагоновожатый прозвенел в треснутый колокольчик, и в ответ ему прогудел клаксонами автомобиль.

В конце квартала показался патрульный. Он взглянул на Генри, Анну и Карпински, и в его взгляде Генри и Анна ощутили гарантию безопасности. Они даже на миг растерялись, но все же продолжили путь, твердо вознамерившись испытать приключение до конца.

И двигал ими вовсе не страх, но радостное возбуждение. Генри Дэвидсону Мерриллу и Анне Лоусон Гейлер наконец выдался неожиданный, ошеломительный, поразительный, опасный и романтический шанс прожить жизнь как им хочется.

Навстречу показался темнокожий старик, что-то бубнящий себе под нос. Опершись о стену дома и не прекращая бормотать, он проводил троицу взглядом.

Генри и Анна открыто и прямо посмотрели ему в лицо. Сейчас они сами были обитателями ночи.

А потом Карпински открыл дверь, за которой сразу же начиналась лестница. На одной из ступенек, лицом к входящим, была прибита табличка: «Стэнли Карпински, магистр естественных наук, специалист по промышленной химии. Четвертый этаж».

Глядя, как Генри и Анна читают табличку, Карпински преисполнился силы — словно бы протрезвел, принял вид уважаемого, серьезного человека, магистра естественных наук, о котором и сообщала табличка. Пригладив волосы, он оправил пальто.

До сего момента Генри и Анна полагали его стариком. Однако похудел и высох Карпински вовсе не от прожитых лет — просто он совсем о себе не заботился.

Карпински было всего лишь под тридцать.

— Следуйте за мной, — попросил он.

Стены лестничного колодца были обшиты облупившимися фанерными листами, пропахшими капустой. Дом оказался старым зданием, поделенным на жилые комнатки.

В таких грязных, небезопасных домах Генри и Анне бывать не приходилось.

Когда Карпински поднялся до третьего этажа, открылась дверь.

— Джордж… Ты, что ли? — очень невежливым тоном поинтересовались изнутри, и в коридор осторожно вышла крупная, похожая на тупое животное, женщина. Грязными руками она прижимала к бокам полы халата. — О, сумасшедший ученый… И опять нализался.

— Приветствую, миссис Перти, — ответил Карпински, заслоняя собой Генри и Анну.

— Ты моего Джорджа не видел?

— Нет.

Женщина криво усмехнулась.

— Мильон не заработал еще?

— Нет… Еще нет, миссис Перти, — сказал Карпински.

— Ну, поторопился бы, что ли, — посоветовала миссис Перти, — а то мать твоя больна и содержать тебя больше не может.

— Скоро уже, — спокойно ответил Карпински, отступая в сторону и давая миссис Перти разглядеть Генри и Анну. — Это мои добрые друзья, миссис Перти. И им очень интересна моя работа.

Миссис Перти словно громом прибило.

— Они шли с танцев в спортивном клубе. Узнали, что матушка моя очень больна, и решили заглянуть к нам — рассказать, как все важные люди на танцах обсуждают мои эксперименты.

Миссис Перти раскрыла рот и тут же захлопнула, не издав и звука.

Обернувшись к Генри и Анне, миссис Перти превратилась для них в зеркало — показала паре их собственные отражения. Такими, какими они сами себя прежде ни разу не видели и увидеть не ожидали: невероятно могущественными. Да, они живут и будут жить гораздо комфортнее, имеют и будут иметь удовольствия куда дороже, нежели доступны большинству людей, однако им прежде и в голову не приходило, что они могут быть куда могущественней.

Благоговению миссис Перти имелось лишь одно объяснение: женщина благоговела перед их силой.

— Приятно… Приятно познакомиться, — проговорила она, не сводя с пары взгляда. — Доброй ночи вам.

На том она отступила к себе в комнату и захлопнула дверь.

Дом и лаборатория Стэнли Карпински, специалиста по промышленной химии, представляла собой одну-единственную, продуваемую ветром чердачную комнату, нутром похожую на ствол дробовика. С обоих торцевых концов комнаты имелось по узенькому окошку, дрожащему в слабенькой раме.

Потолок был деревянный, образованный скатом крыши. Имелись полки, прибитые к стене прямо между оголенными распорками. На них стояли скудные пищевые запасы, микроскоп, книги, емкости с реагентами, пробирки и колбы…

Ровно посередине комнаты располагался стол темно-красного дерева с ножками в виде львиных лап. На столе стояла лампа под абажуром. Это и был лабораторный стол Стэнли Карпински, заставленный сложной системой кольцевых штативов, колб и стеклянных трубок.

— Говорите шепотом, — попросил Карпински, зажигая свет над столом. Прижав палец к губам, он многозначительно кивнул в сторону кровати у самого ската крыши. Кровать была настолько утоплена в тени, что не укажи на нее Карпински, Генри с Анной ее вовсе бы не заметили.

На кровати спала мать химика.

Женщина не пошевелилась. Дышала она медленно и каждый раз, выдыхая, словно бы говорила: «Вы-ыыы».

Карпински коснулся аппарата на столе со смесью любви и ненависти.

— Об этом, — прошептал химик, — в спортивном клубе сегодня все и говорили. Все — акулы финансов и промышленности — не имели других тем для разговоров. — Он вопросительно поднял брови. — А ваш отец, — обратился Карпински к Генри, — уверял, что оно поможет мне разбогатеть, ведь так?

Генри выдавил улыбку.

— Скажите, что да, — подсказал Карпински.

Генри и Анна не ответили из опасений вовлечь своих отцов в невыгодное предприятие.

— Да разве вы не видите, что это? — вопросил Карпински. Широко раскрыв глаза, он походил на фокусника. — Разве для вас это не очевидно?!

Переглянувшись, Генри и Анна покачали головами.

— Это то, что помогло сбыться мечтам моих отца и матери. То, что сделало богатым их сына. Подумайте, ведь они были нищими в чужой стране, даже не умели читать и писать на вашем языке. Но они тяжело трудились на земле обетованной. Каждый сбереженный цент вложили в образование своего сына. Они отправили его не только в школу, но после и в колледж! А потом — в магистратуру! И вот посмотрите, разбогател ли он?!

Чересчур юные и неискушенные Генри и Анна не распознали тона Карпински, не восприняли ужасной сатиры. Напротив, на его аппарат они взирали серьезно, готовые поверить, что он и правда поможет сколотить состояние.

Карпински какое-то время смотрел на них, ожидая реакции. И вдруг разрыдался. Хотел было схватить аппарат и швырнуть его о пол, но в последний миг опомнился — удержал одну руку другой.

— Мне что, по слогам повторить? — зашептал он. — Мой отец угробил себя на работе, чтобы обеспечить мне будущее; теперь и мать умирает по той же причине. А я — при своем образовании и степенях — не могу даже посудомоем устроиться!

Он снова потянулся к своему аппарату — вновь готовый разбить его.

— Вот это? — с тоской в голосе произнес Карпински и покачал головой. — Не уверен. Оно может оказаться и всем, и ничем. Нужны годы и тысячи долларов, чтобы проверить. — Он отвернулся в сторону кровати. — У моей матушки нет этих лет, чтобы увидеть, как я достигну успеха. Она и нескольких дней не протянет. Завтра ей ложиться в больницу на операцию, и врачи говорят: поправиться шансов немного.

Женщина вдруг проснулась. Не двигаясь, она позвала своего сына по имени.

— Так что сегодня пан или пропал, — произнес Карпински. — Стойте тут и смотрите на аппарат с восхищением, словно ничего прекраснее в жизни не видели. Матушке я скажу, что вы миллионеры и пришли купить его у меня за целое состояние!

Он опустился у кровати на колени и на польском радостно сообщил матери добрую весть.

Генри с Анной подошли к аппарату, застенчиво уронив руки вдоль бедер.

Мать Карпински тем временем села на кровати и громко заговорила.

Генри лучезарно улыбнулся, глядя на аппарат.

— Какая прелесть, правда? — сказал он.

— О да… Я согласна с тобой, — ответила Анна.

— Улыбайся! — велел Генри.

— Что?

— Улыбайся… Изображай радость! — Генри впервые командовал Анной.

Пораженная, она все-таки улыбнулась.

— Он гений, — сказал Генри. — Изобрел такую вещь.

— Он с ней разбогатеет, — добавила Анна.

— Матушка должна им гордиться.

— Она хочет поговорить с вами, — сказал Карпински.

Генри с Анной приблизились к изножью кровати, на которой молча, но излучая радостный свет, сидела мать химика.

Карпински тоже светился, светился сумасшедшей радостью. Его обман окупается с лихвой! И невероятным образом. Мать получила долгожданную награду за годы чудовищных лишений. Радость, которую она испытала в ту минуту, со скоростью света полетела обратно в прошлое, озаряя собой каждый миг тяжкой доли.

— Представьтесь ей, — попросил Карпински. — Настоящих имен можете не называть, разницы нет.

Генри поклонился:

— Генри Дэвидсон Меррилл, — представился он.

— Анна Лоусон Гейлер, — назвалась Анна.

Они постыдились называться подложным именами. В конце концов они совершили по-настоящему прекрасный поступок. Первый, достойный внимания Неба.

Карпински уложил матушку, вновь повторяя для нее глухим голосом радостную новость.

Она закрыла глаза.

Генри и Анна, сияя от счастья, на цыпочках отошли от кровати в сторону двери.

И тут в комнату ворвались полицейские.

Их было трое — один с пистолетом, двое — с дубинками. Они схватили Карпински.

Сразу же вслед за полицией вошли отцы Генри и Анны. Они буквально обезумели от страха за своих чад, как если бы с детьми случилось или может случиться нечто ужасное. Родители сообщили в полицию, что детей похитили.

Мать Карпински села на кровати. Последнее, что она увидела в жизни, был ее сын в руках у полиции. Застонав, она испустила дух.

* * *

Минут десять спустя Генри, Анна и Карпински уже не были частью одного действия, они даже не находились более в одной комнате или же, говоря поэтически, в одной и той же вселенной.

Карпински вместе с полицейскими безуспешно пытался вернуть к жизни свою матушку. Изумленный Генри покинул дом, а пораженный и напуганный отец шел следом, умоляя остановиться и выслушать его. Анна ударилась в слезы и ни о чем более думать не могла. Отец легко вывел ее на улицу к поджидавшему авто.

Шесть часов спустя Генри все еще шел. К тому времени он добрался до окраины города. Наступил рассвет. Генри сотворил любопытные вещи со своим вечерним нарядом: выбросил черный галстук, запонки и пуговицы. Закатал рукава сорочки и сорвал с себя накрахмаленную манишку, чтобы сорочка смотрелась как обычная рубашка, расстегнутая у горла. Некогда блестящие черные туфли приобрели цвет городской грязи.

Выглядел Генри как молодой бомж, которым и решил стать. В скором времени его подобрала патрульная машина и отвезла домой. Генри никого не желал слушать, ни с кем не желал общаться по-человечески. Ребенком он быть перестал, и речь его напоминала речь грубого мужика.

Анна плакала, пока не уснула, а после — почти в то же время, когда домой привезли Генри, — она пробудилась, чтобы вновь разрыдаться.

В комнату лился бледный, будто снятое молоко, свет утренних сумерек. И в этом свете Анне было видение, в котором явилась книга. Имя на обложке принадлежало самой Анне, и говорилось в книге о скудости души, трусости и лицемерии богачей.

На ум пришли первые несколько строк: «В то время царила депрессия. Люди нищали, падали духом, но кое-кто все же ходил на танцы в спортивный клуб». Анне полегчало, и она снова заснула.

Примерно в то же время, когда Анна вновь погрузилась в сон, у себя в чердачной комнате Стэнли Карпински открыл окно и часть за частью выбросил аппарат. Затем в окно отправились книга, микроскоп и прочее оборудование. Времени на это ушло немало, а некоторые вещи, падая на мостовую, гремели довольно сильно.

Наконец кто-то вызвал полицию, сообщив о психе, швыряющем из окна вещи. Полицейские прибыли, но, увидев, кто именно кидается вещами, ничего не сказали. Только подчистили за Карпински мостовую, смущенно и без слов.

Генри проспал до обеда, а когда поднялся, то вышел из дому, пока никто его не увидел. Мать — особа милая и изнеженная — услышала только, как завелась машина, и заскрипели по гравию покрышки. Генри уехал.

Вел он медленно и подчеркнуто осторожно. Казалось, надо выполнить одно очень важное дело, хоть Генри и не был уверен, в чем, собственно, это важное дело состоит. Однако важность не могла не сказаться на том, как он вел машину.

Когда Генри приехал к Анне, та уже завтракала. Служанка, впустившая Генри в дом, относилась к хозяйке, словно та — инвалид, однако девушка уплетала завтрак с завидным аппетитом и между делом умудрялась записывать что-то в школьную тетрадь.

А писала она свою книгу — и писала со злобой.

Напротив Анны за столом сидела мать, и творчество дочки — занятие столь непривычное — заставляло ее нервничать. То, как резко и дико скользил карандаш по бумаге, оскорбляло и тревожило мать. Она знала, о чем пишет дочь, ведь Анна давала ей почитать рукопись.

Приезду Генри мать Анны обрадовалась. Генри ей нравился, и она надеялась, что жених поможет изменить дурной настрой дочери.

— О, Генри, милый, — сказала она, — ты уже слышал добрые вести? Матушка тебе не передавала?

— Я не говорил с матерью, — сухо ответил Генри.

Поникнув, мать Анны произнесла:

— О… Этим утром я целых три раза созванивалась с твоей матушкой, и она говорит, что к тебе есть серьезный разговор — о том, что случилось.

— И-и… — протянул Генри. — В чем же хорошие новости, миссис Гейлер?

— Ему дали работу, — подала голос Анна. — Разве не превосходно?

Кислое выражение на ее лице говорило, впрочем, что новость все же не столь превосходная. А еще — что и сам Генри не столь уж и превосходен.

— Бедняга… с которым вы познакомились прошлой ночью… мистер Карпински… — залепетала мать Анны. — Получил работу. Замечательную работу. Ваш отец и отец Анны сегодня утром позвонили: сказали, что по их просьбе Эд Бачуолтер принял его в «Дельта кемикал». — Ее мягкие карие глаза увлажнились, словно бы умоляя Генри согласиться, дескать, нет в мире ничего такого, чего нельзя поправить одним махом. — Разве не замечательно, Генри?

— Я… Думаю, это лучше, чем ничего, — ответил Генри. Легче ему не стало.

Его безразличие сокрушило мать Анны.

— Ну что еще можно было для него сделать? — умоляюще вопросила она. — Чего еще, дети, вы хотите от нас? Нам и так плохо. Мы стараемся для бедного человека, и если бы в наших силах было помочь бедной женщине, мы бы и ей помогли. Ведь никто не знал, чем все обернется. Любой на нашем месте поступил бы именно так — когда творятся столь ужасные вещи! Похищения, убийства — бог знает что! — И она расплакалась. — Анна пишет роман о нас, словно мы какие-то преступники, а ты приходишь и даже не улыбнешься, какую бы весть тебе ни сообщили.

— Я не говорю, будто вы преступники, — возразила Анна.

— Но пишешь о нас вовсе не лестно. Тебя почитать, так твой отец, я, отец Генри и его мать, а еще Бачуолтеры и Райтсоны, и еще многие другие только порадовались, когда столь много людей осталось без работы. — Мать Анны покачала головой. — Но мне не радостно. Депрессия отвратительна, просто-напросто отвратительна. А что я могу поделать? — пронзительно сказала она.

— Книга не о тебе, — сказала Анна. — Она обо мне. И я в ней — самый дурной герой.

— Но ты замечательный человек! Очень замечательный, — защебетала мать, перестав плакать и улыбнувшись. Она задвигала локтями, словно мелкая пташка — крыльями. — Дети, давайте же вместе порадуемся! Ведь все будет хорошо! — Она обернулась к Генри. — Генри, ну улыбнись…

Генри знал, какой улыбки от него ждут — той самой, которой дитя улыбается, когда взрослые пытаются его утешить. Прежде он улыбнулся бы машинально, но только не сейчас.

Главное было показать Анне, что он — не узколобый кретин, каковым она, должно быть, его полагает. Не улыбнувшись, он добился кое-чего, однако следовало проявить себя более мужественно и решительно. И тут его осенило. Генри понял, какое неизвестное, но очень важное дело его беспокоит.

— Миссис Гейлер, — сказал Генри, — думаю, нам с Анной следует навестить мистера Карпински и выразить ему, как мы сожалеем о случившемся.

— Нет! — воскликнула мать Анны. Воскликнула резко и быстро. Даже чересчур резко и быстро, с паникой в голосе. — Я хочу сказать, — повела она руками в воздухе, словно бы что-то стирая, — об этом уже позаботились. Ваши отцы поговорили с ним. Попросили прощения, дали работу и… — Тут ее голос затих, словно она услышала себя со стороны.

Мать Анны поняла: она не может принять саму идею того, чтобы Генри и Анна повзрослели и взглянули в лицо трагедии. Она признавалась, что сама так до сих пор и не выросла, не научилась смотреть в лицо трагедии. Признавалась, что самое прекрасное, что можно купить за деньги — это детство длиною в жизнь…

Мать Анны отвернулась. Никак иначе она не могла сказать детям, мол, если считаете нужным, то ступайте и поговорите с Карпински.

Генри и Анна уехали.

Стэнли Карпински сидел у себя в комнате за столом с львиными ножками. Легонько прикусив большие пальцы рук, он смотрел на середину столешницы, где лежало то немногое, что не вылетело в окно на рассвете. Карпински спас главным образом книги в потрескавшихся переплетах.

На лестнице послышались шаги — поднимались двое. Дверь Карпински запирать не стал, так что стучаться пришедшим нужды не было. В дверном проеме появились Генри и Анна.

— Неужели? — поднялся Карпински из-за стола. — Король и королева вселенной. Большего сюрприза я ожидать просто не мог. Проходите.

Генри натянуто поклонился.

— Мы… Мы пришли сказать, что нам очень жаль.

Карпински поклонился в ответ.

— Большое спасибо вам.

— Нам очень жаль, — сказала Анна.

— Спасибо.

Последовала неловкая пауза. Генри с Анной не думали заранее, что говорить, приготовив лишь первые свои фразы. И все-таки ждали, наверное, мол, вот они пришли, и сейчас должно случиться нечто волшебное.

Карпински молчал, не находя слов. Из всех участников трагедии Генри и Анна были, пожалуй, самыми невинными и безликими.

— Ну что ж, — произнес наконец Карпински. — Может, кофе?

— Согласен, — ответил Генри.

Карпински отошел к газовой плитке, зажег ее и поставил на огонь чайник.

— А у меня теперь шикарная работа. Слышали, поди?

Ему неожиданное счастье радости доставило не больше, чем Генри и Анне.

Молодые люди не ответили.

Тогда Карпински обернулся и посмотрел на них, пытаясь понять, если выйдет, чего они ждут. И с великим трудом, поднявшись над собственной бедой, он догадался: эти двое соприкоснулись с жизнью и смертью, они потрясены до глубины души. И теперь им надо знать, к чему все это.

Порывшись в уме на предмет светлой идеи, Карпински к собственному удивлению обнаружил нечто действительно важное.

— Знаете, — заговорил он, — если бы нам удалось обмануть прошлой ночью мою матушку, я счел бы свой долг оплаченным и тем бы удовольствовался. Окончил бы жизнь на дне или даже наложил на себя руки. — Пожав плечами, он грустно улыбнулся. — Но теперь, если мне суждено платить по счетам, то следует верить, что матушка взирает на меня с Небес и видит, какого успеха я добился ради нее.

Слова эти прозвучали для Генри и Анны глубоко утешительно. Как и для самого Карпински.

Тремя днями позже Генри признался Анне в любви, и Анна призналась ему во взаимных чувствах. В любви друг другу они признавались и прежде, однако на сей раз эти признания не были пустыми словами. Молодые люди наконец поняли, что такое жизнь.

Продавец «саабов», © 2006 Kurt Vonnegut/Origami Express, LLC

ТЫ ВСЕГДА УМЕЛ ОБЪЯСНИТЬ[18]

Перевод. Н. Абдуллин, 2010

Клиника доктора Леонарда Абекяна располагалась в самой неблагополучной части Чикаго, за декоративным фасадом из стекла и желтого кирпича, на первом этаже бывшего узкого викторианского особняка, чей хребет щетинился громоотводами. Джо Каннингем, банковский кассир из пригорода Цинциннати, приехал к доктору Абекяну на такси. Ночь он провел в мотеле. А прибыл Джо Каннингем из самого Огайо, привлеченный успехами доктора в лечении бесплодия. Самому Джо было уже тридцать пять, однако он до сих пор не сумел зачать наследника.

Приемная нисколько не впечатляла: розовая штукатурка в мелкий бугорок, мебель — хромированные трубки и дерматин.

Моментально возникла мысль: доктор Абекян — дешевый проходимец. Атмосферой клиника не слишком отличалась от парикмахерской. Но Джо велел себе не думать таким образом и тут же подыскал объяснение: доктор Абекян чересчур поглощен делами и ему просто некогда заниматься украшением клиники.

В приемной не было ни регистратора за столом, ни медсестры. Только одинокий мальчик лет четырнадцати, держащий руку на перевязи. Джо еще больше насторожился. Он-то ожидал застать приемную, полную людей — таких же, как и он, бездетных, прибывших издалека, чтобы узнать мнение знаменитого доктора Абекяна. Узнать, в чем причина бесплодия.

— А… доктор у себя? — спросил Джо у мальчика.

— Позвоните, — ответил тот.

— Позвонить?

— Кнопка на столе.

На регистрационном столе и правда имелась кнопка вызова. Джо нажал ее, и где-то в глубине дома раздался звонок. Спустя мгновение в приемную выбежала растрепанная молодая женщина в белом халате. Она закрыла за собой дверь в заднюю часть дома, откуда доносился детский плач.

— Простите, — тут же извинилась женщина, — малыш нездоров. Приходится разрываться между ним и делами. Вам помочь?

— Вы миссис Абекян? — спросил Джо.

— Да.

— Вчера вечером я звонил, и мы с вами говорили.

— О да, — вспомнила она. — Вы записались на прием вместе с женой.

— Именно.

Женщина заглянула в регистрационный журнал.

— Мистер и миссис Джозеф Каннингем?

— Верно. Жена сейчас ходит по магазинам, но скоро будет. Я пойду к доктору первым.

— Вот и отлично. Пойдете следом за Питером. — Она кивнула в сторону мальчика с перевязанной рукой.

Стараясь не обращать внимания на крики младенца, миссис Абекян достала из стола бланк и вписала в шапку имя Джо.

— Простите, что приходится отвлекаться, — вновь извинилась она.

Джо смущенно улыбнулся.

— Для меня, — сказал он, — это самые прелестные звуки в мире.

Миссис Абекян устало рассмеялась.

— Значит, вы пришли по адресу. Еще наслушаетесь этой прелести.

— Сколько у вас детей?

— Четверо. Пока что.

— Вам очень повезло.

— Я и сама себя в том убеждаю.

— Понимаете ли, — сказал Джо, — у нас с супругой детей нет вообще.

— Мне так жаль…

— И потому мы записались на прием к вашему мужу.

— Понимаю.

— Из самого Огайо приехали.

— Огайо? — пораженно переспросила миссис Абекян. — То есть вы только-только перебрались в Чикаго из самого Огайо?

— Нет, живем мы по-прежнему в Огайо. Мы лишь приехали на прием к вашему супругу.

Видя удивление на лице миссис Абекян, Джо решил спросить:

— Неужели есть другой доктор Абекян?

— Нет, — возразила женщина и добавила — столь торопливо, столь осторожно и столь радостно, что Джо моментально понял: он нашел того самого доктора Абекяна: — Нет-нет… Он один такой. Вам нужен именно мой супруг.

— Говорят, он творит просто чудеса, если надо излечить от бесплодия, — поделился Джо.

— О да, да, да… Действительно, так и есть. А можно… Можно поинтересоваться, кто вам его рекомендовал?

— Моя жена много о нем слышала.

— Понимаю.

— Знаете, мы хотели лучшего, — сказал Джо, — и моя жена поспрашивала людей. Оказалось, самый лучший — ваш муж.

Женщина кивнула, слегка нахмурившись.

— Ага… — протянула она.

Тут из кабинета вышел доктор Абекян собственной персоной, ведя под руку унылую, древнюю старушенцию. Сам доктор был высок и на вид привлекателен, даже блестящ: ровные белые зубы, смуглая кожа. Больше всего он напоминал распорядителя ночного клуба, и в то же время было видно, что внешность эта обманчива. Джо, впрочем, ожидал увидеть человека несколько более консервативного вида.

— Должно быть что-то, что я приму, и мне станет легче, — говорила старушенция.

— Пока принимайте новые таблетки, — мягко посоветовал доктор. — Вдруг они — то, что вам нужно. Если нет, мы будем искать снова, снова и снова.

Потом он знаком велел мальчику со сломанной рукой проходить в кабинет.

— Леонард… — позвала жена.

— М-м?

— Этот мужчина, — указала на Джо миссис Абекян, — они с женой приехали к тебе из Огайо.

Сама того не желая, одной этой фразой она заставила Джо почувствовать, что он, приехав сюда, совершил большую-пребольшую ошибку.

— Огайо? — переспросил доктор с откровенным недоверием в голосе, выгнув густые темные брови. — Что, прямо из Огайо?

— Говорят, люди приезжали к вам на прием со всей страны.

— Кто вам такое сказал?

— Жена.

— Она меня знает?

— Нет, — ответил Джо. — Просто слышала о вас.

— От кого же?

— От других женщин.

— Мне… Мне, конечно, лестно, — смутился доктор Абекян. — Но как видите, — он обвел приемную длиннопалой рукой, — я всего лишь районный терапевт. Не специалист и притворяться таковым не пытаюсь. Не буду также врать, будто ко мне когда-либо кто-либо приезжал из других городов.

— Тогда прошу прощения, — извинился Джо. — Правда, не знаю, как так вышло.

— Значит, Огайо? — снова спросил доктор Абекян.

— Все верно.

— Цинциннати?

— Нет, — возразил Джо и назвал свой город.

— Не важно, даже если бы вы приехали ко мне из Цинциннати, смысла в вашем визите я бы все равно не нашел. Когда-то я учился в Цинциннати, на медицинском, но я там никогда не практиковал.

— Моя жена училась в Цинциннати на медсестру.

— Да? Серьезно? — спросил доктор, на секунду предположив, что нашел ответ. Впрочем, нашел неверно. — Но при этом она меня не знает?

— Нет.

Доктор Абекян пожал плечами.

— Значит, загадка остается загадкой. Ну а раз уж вы проделали такой путь… И если я могу вам чем-то помочь…

— Они хотят завести детей, — подсказала миссис Абекян. — Их семья бездетна.

— Вы, конечно же, перед тем, как сюда ехать, побывали у многих специалистов? — спросил доктор.

— Да нет, — ответил Джо.

— Ну, к семейному доктору вы уж точно ходили?

Джо покачал головой.

— Как, вы не обратились по своему вопросу к семейному доктору? — переспросил врач.

— Нет.

— Могу я спросить, почему?

— Лучше спросите у моей жены, когда она придет, — посоветовал Джо. — Я годами уламывал ее пойти к врачу, но она не просто отказалась — взяла с меня обещание самому не ходить.

— Вам убеждения не позволяют? — спросил врач. — Супруга — сторонница «Христианской науки»?[19]

— Нет-нет, — сказал Джо. — Я ведь говорил: она была медсестрой.

— Ах да, конечно… Забыл. И все же, — никак не мог взять в толк доктор Абекян, — она согласилась прийти на прием ко мне, узнав, что я выдающийся специалист?

— Верно.

— Поразительно, — тихо произнес доктор Абекян, массируя переносицу. — Ну что ж… Раз к терапевту вы еще не ходили, то я, возможно, сумею помочь.

— Бог свидетель, я на вас рассчитываю.

— Договорились, — подытожил врач. — Приму вас после Питера.

* * *

Когда юный Питер покинул кабинет врача, настала очередь Джо. На столе перед доктором Абекяном лежала раскрытая адресная книга.

— Я тут поискал, — начал объяснять доктор Абекян, — врача, чье имя напоминало бы мое. Специалиста, который занимается случаями, похожими на ваш.

— И как? — спросил Джо.

— Нашел некоего доктора Ааронса. Он много чего добился, используя психиатрический подход к делу. Имя немного похоже на мое.

— Послушайте, — терпеливо и серьезно заговорил Джо, — имя человека, к которому мы приехали и у которого собирались просить помощи — не Ааронс. Имя этого человека мы не могли перепутать ни с каким другим, потому что оно столь необычно. Жена сказала: надо ехать в Чикаго на прием к доктору Абекяну. А-БЕ-КЯ-НУ. И мы приехали в Чикаго, и отыскали доктора Абекяна — А-БЕ-КЯ-НА — в телефонной книге. И этот Абекян — А-БЕ-КЯН — живет здесь, и я к нему записался.

В острых, привлекательных чертах доктора Абекяна отразилось мучительное непонимание.

Он неопределенно хмыкнул.

— Говорите, этот Ааронс использует психиатрический подход? — продолжал Джо. Он уже начал раздеваться, обнажая коренастое тело. Человек он был крепкий, но медлительный.

— Разумеется, психиатрический подход бесполезен, — сказал доктор Абекян, — если имеются физические отклонения. — Он закурил сигарету. — Но я по-прежнему считаю, что это недоразумение как-то связано с Цинциннати.

— Я вот что скажу, — заявил Джо, — это не единственная странность, которая случилась за последнее время. Судя по тому, как события развиваются, нам с Барбарой и правда стоило записаться к доктору Ааронсу, будь он хоть трижды психиатр.

— Барбара? — оживился доктор Абекян.

— Что-что?

— Вы сказали, вашу жену зовут Барбара?

— Я сказал?

— Мне так послышалось.

Джо пожал плечами.

— Вот и еще одно странное обещание, данное мною жене, — сказал он. — Я не должен был называть ее имени.

— Ничего не понимаю…

— Я, черт возьми, тоже, — сказал Джо неожиданно усталым голосом. — Если б вы только знали, как сильно мы грызлись последние пару лет, через что мне пришлось пройти, прежде чем я уговорил жену показаться доктору и выяснить, можно ли как-то поправить дело…

Джо не договорил. Красный, как помидор, он продолжил раздеваться.

— И что, если бы я знал? — спросил доктор Абекян, чувствуя себя слегка неуютно.

— Вы бы поняли, почему я дал ей эти обещания, пусть они безумны и не имеют смысла. Она сказала: надо ехать в Чикаго, и вот мы здесь. Она просила не называть людям ее имени, но я прокололся, ведь так?

Доктор Абекян кивнул. Глаз слезился от табачного дыма во рту, но доктор не спешил выдыхать.

— Так… Какого черта! — выпалил Джо. — Какой смысл идти к врачу, если не можешь сказать всей правды?

Доктор Абекян ничего не ответил.

— Многие годы, — продолжил Джо, — мы с Барбарой жили счастливо, как только могут жить счастливо двое. Мне так казалось. Городок у нас замечательный, и люди там живут милые. И дом у нас замечательный, милый, большой — достался мне в наследство от папы. Работу я свою люблю и в деньгах мы никогда не нуждались.

Отвернувшись, доктор Абекян уставился в прямоугольный стеклоблок, который выходил на улицу.

— Но бездетность… — говорил Джо. — Мы ведь оба хотим детей, а болезнь запросто может нас разлучить. Вот так оно, доктор… Или так оно было. Знаете, моя жена ведь ни под каким предлогом не хочет показываться врачам. Все десять лет, что мы женаты! «Послушай, милая, — говорю я ей, — мне без разницы, кто из нас бесплоден, я или ты. Если ты, то хуже я о тебе думать не стану. Ты ко мне, надеюсь, отнесешься точно так же. Главное ведь — узнать, есть ли способ решить проблему».

— Вам и правда без разницы? — спросил доктор Абекян, не оборачиваясь.

— Я лишь говорю за себя. И для меня — да, без разницы. Любовь к жене превозможет все дурные случайности.

— Случайности? — переспросил врач. Он хотел было посмотреть в лицо Джо, но передумал.

— По-вашему, не так? Разве не случай решает, кому иметь детей, а кому — нет?

Джо подошел ближе к врачу, а заодно и к стеклоблоку — и с удивлением заметил в каждой ячейке каждой панели стеклоблока крохотный образ жены. Барбара как раз выбиралась из такси.

— Вот и моя благоверная, — сказал Джо.

— Знаю, — ответил доктор Абекян.

— Откуда?

— Можете одеваться, мистер Каннингем.

— Как одеваться? — удивился Джо. — Вы меня даже не осмотрели.

— И не надо, — сказал доктор Абекян. — Я и без осмотра могу сказать точно: до тех пор, пока вы женаты на этой женщине, детей у вас не будет. — И он посмотрел на Джо с пронзительной горечью в глазах. — Вы такой одаренный актер или впрямь ничего не знаете?

Джо подался назад.

— Я не знаю, что происходит, если вы об этом, — сказал он.

— Вы правильно пришли ко мне на прием, мистер Каннингем, — грустно улыбнулся доктор Абекян. — Сказав, что я не специалист, я очень сильно ошибся. В вашем конкретном случае специалиста лучше меня не сыскать.

В приемной защелкали острые каблучки Барбары. Она спросила кого-то, на месте ли доктор. Потом в задней части дома раздался звонок.

— Доктор у себя, — сказал врач и насмешливо поднял руки, как бы восхищаясь самим собой. — И готов к чему угодно.

Открылась дверь в задней части дома. Послышался детский плач — миссис Абекян по-прежнему носилась как угорелая.

Пройдя к двери, доктор Абекян выглянул в приемную, где стояли его жена и Барбара.

— Доктор у себя, миссис Каннингем, — позвал он. — И примет вас незамедлительно.

Барбара — невысокая брюнетка, разодетая в пух и прах — прошла в кабинет, глядя на все с превеликим любопытством.

— Вы так быстро осмотрели Джо?

— Чем быстрее, тем лучше, не правда ли? — напряженно сказал он, закрывая за ней дверь. — Я так понимаю, с мужем ты была не до конца честной?

Барбара кивнула.

— Понимаете ли, мы знаем друг друга, — обратился доктор Абекян к Джо.

Джо облизнул губы.

— Понятно.

— И теперь ты решила быть предельно откровенной? — снова заговорил с Барбарой врач. — Тебе помочь?

Барбара неопределенно пожала плечами.

— Доктору виднее, — ответила она.

Доктор Абекян закрыл глаза.

— Что ж, по мнению доктора, мистер Каннингем должен знать, что когда его жена училась на медсестру, она забеременела от меня. Было решено делать аборт, но операция прошла неудачно, и пациентка навсегда осталась стерильна.

Джо молчал. Смысл ситуации доходил до него очень не просто.

— Долго же ты тянула с признанием, — сказал доктор Абекян Барбаре. — И нервов потратила…

— Да, — пустым голосом ответила женщина.

— Ну и как, месть сладка?

— Я не мщу, — возразила Барбара и отошла к стеклоблоку, чтобы полюбоваться тысячами одинаковых картинок в его ячейках.

— Тогда зачем было тянуть и исхитряться?

— Ты всегда умел объяснить, почему все, что мы делаем, лучше для нас же самих. Как бы ни сложилась жизнь.

Примечания

1

Foreword by Sidney Offit

2

Letter from Kurt Vonnegut, Jr., to Walter J. Miller, 1951

3

Confido

4

FUBAR

5

Shout About It from the Housetops

6

Джеймс (Джимми) Хоффа (1913— дата смерти неизвестна) — американский профсоюзный лидер. — Примеч. пер.

7

Ed Luby’s Key Club

8

Song for Selma

9

Hall of Mirror’s

10

по Фаренгейту.

11

The Nice Little People

12

Hello, Red

13

Little Drops of Water

14

The Petrified Ants

15

The Honor of a Newsboy

16

Look at the Birdie

17

King and Queen of the Universe

18

The Good Explainer

19

«Христианская наука» — религиозное движение, созданное в США Мэри Бейкер Эдди (1821–1910). Его приверженцы отказываются от медицинской помощи и признают только духовное исцеление.

Content

Курт Воннегут
Сейчас вылетит птичка!

ПРЕДИСЛОВИЕ Сидни Офит Перевод. Ю. Гольдберг, 2010

СЕЙЧАС ВЫЛЕТИТ ПТИЧКА!

ПИСЬМО КУРТА ВОННЕГУТА-МЛ. УОЛТЕРУ МИЛЛЕРУ, 1951 Перевод. Ю. Гольдберг, 2010

КОНФИДО Перевод. М. Загот, 2010

ГЛУЗ Перевод. Ю. Гольдберг, 2010

КРИЧАТЬ О НЕЙ НА ВСЕХ ПЕРЕКРЕСТКАХ Перевод. E. Романова, 2010

ЗАКРЫТЫЙ КЛУБ ЭДА ЛУБИ Перевод. О. Василенко, 2010

ПЕСНЯ ДЛЯ СЕЛЬМЫ Перевод. О. Василенко, 2010

ЗЕРКАЛЬНАЯ ЗАЛА Перевод. А. Криволапов, 2010

МИЛЫЕ МАЛЕНЬКИЕ ЧЕЛОВЕЧКИ Перевод. А. Криволапов, 2010

ПРИВЕТ, РЫЖИЙ Перевод. А. Криполапов, 2010

КАПЕЛЬКА ЗА КАПЕЛЬКОЙ Перевод. М. Загот, 2010

ИСКОПАЕМЫЕ МУРАВЬИ Перевод. М. Клеветенко, 2010

СЛОВО ЧЕСТИ Перевод. М. Клеветенко, 2010

СЕЙЧАС ВЫЛЕТИТ ПТИЧКА! Перевод. А. Криволапов, 2010

КОРОЛЬ И КОРОЛЕВА ВСЕЛЕННОЙ Перевод. А. Абдуллин, 2010

ТЫ ВСЕГДА УМЕЛ ОБЪЯСНИТЬ Перевод. Н. Абдуллин, 2010

Примечания