Елена Ковалевская

Записки средневековой домохозяйки

Посвящается моей любимой бабушке.

С большущей благодарностью

Анне Кошелевой за разрешение,

Юлии Высоцкой за свободное время и терпение,

а также Евгению Казимирову

Часть 1

В новом мире

Кавалькада разряженных под старину молодых людей с гиканьем и свистом пронеслась мимо, заставив заскочить на один из сугробов, что были наметены по обочинам парковой аллеи. Мне захотелось крикнуть вслед: «Что же вы вытворяете?!» – однако я смолчала, любуясь статью их лошадей и богатством костюмов. Наверное, это чьи-то богатенькие детки, раз могут позволить себе такие развлечения.

Невесело хмыкнув, я слезла с сугроба и, приподняв длинную юбку, вытряхнула снег, попавший в голенища сапожек. Короткие замшевые сапоги на устойчивой подошве – хорошая обувь для зимних прогулок, однако совершенно неподходящая для лазанья по сугробам. К вечеру морозец усилился, и я уже начала жалеть, что поддалась необъяснимому порыву пойти домой с работы пешком через парк. Нужно было не позволять вечернему небу очаровывать себя, а сесть в автобус и проехать эти несчастные три остановки. И ничего бы со мной не случилось. Ну, подумаешь, пахнет соляркой и пропотевшей одеждой работяг-попутчиков?! Не померла бы…

Потопав, чтобы сбить остатки снега с обуви, я двинулась дальше по аллее.

А все-таки хороший сегодня выдался день! Мне дали небольшую премию, которую я тут же спустила. Ох, какое же было удивленное лицо у продавщицы в семенном магазине, когда я накупила всякой всячины аж на три тысячи! Я мечтательно прикрыла глаза в предвкушении, как все посажу, как все распланирую…

Полетел редкий-редкий снежок. Я подняла лицо к небу, чтобы узорчатые снежинки ложились мне на щеки. Ах, как же хорошо!

Однако стемнело очень быстро. Лишь свет от полной луны, еще не спрятавшейся за снежную тучу, освещал аллеи старого парка. Фонари не горели, потому что их так и не установили. У городских чиновников все руки не доходили выделить средства на освещение. Вернее, руки до средств доходили и перекладывали их в собственный чиновничий карман, а вот чтобы осветить аллеи… Тут уж дудки!

Перестав завороженно любоваться снегом, я глубоко вздохнула, набрав полную грудь морозного воздуха, и торопливо зашагала вперед. Вот показался знакомый поворот, еще немного и…

Позади послышался конский топот. Я невольно ускорила шаги. Похоже, богатенькие детки по парку уже второй круг нарезают.

Ох, как сейчас популярно увлечение Средневековьем! Всем сплошь и рядом охота поиграть в принцев и принцесс.

– Вот она, смотри! – раздался крик.

Я нервно оглянулась. Один из молодчиков, привстав на стременах, указывал на меня.

– Догоняй! – выкрикнул другой.

Я еще ускорилась, на всякий случай перехватив ручки у сумки покрепче. Стать игрушкой «золотой» молодежи, ошалевшей от морозного воздуха, мне не хотелось. Однако на бег срываться не стала: поймут, что напугана, – совсем удержу знать не будут.

Но куда там! Несколько секунд и меня уже окружили молодые мужчины, сидящие верхом на разгоряченных конях.

– Стой! Куда ж ты так спешишь?! – начал один.

– Куда торопишься, красавица?! – подхватил другой.

– Да не красавица она! – фыркнул третий. – Так, простенькая!

– Но не дурнушка!

– И одета прилично!

Я нервно переводила взгляд с одного на другого. Все симпатичные. Костюмы подобраны так продуманно, и прически эпохе соответствуют! Да куда там – украшения и те похожи!

– Вы что-то хотели?! – с отчетливо слышимым испугом в голосе спросила я и тут же недовольно поморщилась – таким нельзя показывать свою слабость. Чтобы хоть как-то сгладить впечатление, я повторила еще раз, но гораздо более жестко: – Что вы хотите?

– Всего лишь поговорить! – тут же выкрикнул кто-то.

Кони нервно плясали, порываясь сорваться с места; им претило стоять на одном месте.

– Ох, какая она смелая! – подхватил другой.

Пришлось побороть страх и решительно взглянуть им в лица. Молодчики ухмылялись, но не злобно, а скорее с легким любопытством, в глазах сквозила проказливость.

– Слушаю вас внимательно, – еще тверже произнесла я.

Страх потихоньку отступал. На подонков парни не походили, а значит, имелись все шансы с ними договориться.

– Не случилось бы – не поверил, что такое вообще возможно!.. А она ничего, – ухмыльнулся один из них, русоволосый парень с правильными чертами лица. Глаза его были то ли светло-серые, то ли голубые – при свете луны не разобрать. На левой скуле виднелся небольшой шрамик. – И бойкая!

Тут другой, чей конь стоял наиболее спокойно из всех, оперся на луку седла и, чуть подавшись вперед, стал внимательно разглядывать меня. Я в свою очередь принялась изучать его.

Тоже хорош! Лицо красивое, как у фотомодели, волосы черные, до плеч и слегка вьющиеся. Темно-синий короткий камзол, расшитый серебряной ниткой, из ворота которого выглядывал кружевной шейный платок. В тон камзолу берет с длинным пушистым пером, залихватски заломленный набок; в открытом ухе поблескивала каплевидная жемчужная сережка. Бархатные штаны заправлены в высокие светло-коричневые ботфорты.

– Отважная? – Он вопросительно вскинул соболиную бровь.

– А что, разве надо бояться? – тон в тон постаралась ответить я.

– Ого-о… – протянул еще кто-то. – А ведь у нас все получилось! – А потом захохотал.

Я быстро отыскала наглеца и уперла в него твердый взгляд. Тот – ярко-рыжий, с россыпью конопушек на носу и щеках, с удивительно голубыми глазами, казалось, что они аж светятся, – тут же подмигнул мне.

Молодые мужчины были как на подбор – все красивы, но индивидуальны. Ни один не похож на другого. Блондин, русый, темно-русый, рыжий, шатен, брюнет, пепельно-серый – семеро друзей.

Я все больше овладевала собой, испуг постепенно сменялся интересом. Зная, что лучшая защита – это нападение, пошла в атаку с вопросов:

– Лучше скажите, сколько такие костюмчики стоят? И коняшки?

– Какие же это коняшки?! – с легкой, явно напускной обидой переспросил рыжий.

– Да уж не слепая – вижу, что жеребцы породистые, выезженные и стоят бешеных денег, – отрезала резче, чем собиралась.

– Вот как?! – фыркнул он и вновь захохотал. – Значит, видишь?

– Тебе небось такие не по карману? – задал вопрос блондин. На удивление, только он среди друзей не веселился.

– Если бы захотела, позволила бы. А пока без надобности.

Мужчины разом замолчали, с сомнением глядя на меня.

– Правду говоришь? – недоверчиво переспросил черноволосый и уже холоднее добавил: – Тогда у тебя родители высокородные…

– Ничего не высокородные, – отмахнулась я, на автомате повторив непривычное слово, – но если бы отца попросила – купил бы.

Если бы я изъявила желание, отец нанял бы мне и лошадь, и платье купил хоть с восьмиметровым шлейфом. Ведь собирался же он моему бывшему на свадьбу джип подарить! Денег в семье после становления папиного бизнеса хватало.

– Не врет, – словно в подтверждение моих слов кивнул блондин.

– А серьги золотые, тонкой работы, – тут же заметил другой.

Сережки были прабабушкины, фамильные. Их еще в революцию и во время раскулачивания та прятала в сарае под настилом. А потом ее дочь, моя бабушка, по наследству передала их не маме, а сразу мне.

– Держится гордо…

– Взгляд твердый, прямой, а не в пол, как у крестьянки…

– Руки тонкие, явно тяжелой работы не знают…

– Эй! Вы что?! – не выдержав, я взвилась. – Я вам безъязыкая, чтобы вы обсуждали, словно меня здесь нет! Кто вам право дал так вести себя?!

– Юбка блестит, как парчовая, длиной почти в землю. Сапожки аккуратные, замшевые… – продолжали они, не обращая на мой гнев никакого внимания.

– Ридикюль, как у моей тетки, правда, только из кожи, а не из шелка или бархата…

Топнув ногой, чтобы они посмотрели на меня, я почти завопила:

– Как вы смеете?! Что вы себе позволяете?!

Но меня никто не слушал, по-прежнему удерживая конями в плотном кольце, возможности убежать не было.

– Хоть она мне и не по душе, но подходит… – задумчиво протянул шатен.

Его я прежде не разглядывала, но теперь…

Ох, как мне не понравился его взгляд! Какой-то оценивающий, взвешивающий. Словно он не на меня смотрел, а на выставленную на продажу вещь.

– У тебя муж есть? – тем временем спросил он.

– А тебе какое до этого дело?! – Сердце, сначала предательски вздрогнув, болезненно сжалось, а потом пустилось вскачь галопом.

– Хоть кольца на пальце нет, – спокойно заметил блондин. – И замужняя сразу ответила бы… А может, не стоит, раз тебе сразу по душе не пришлась?..

– Нет, я уже все решил! – махнул рукой шатен, словно отсекая ненужный спор.

– Ты уверен? – нахмурился черноволосый. – Мне кажется, ты не в настолько бедственном положении, чтобы устраивать такую авантюру. Может, все-таки Элиза? С ней хотя бы все понятно, а эта незнакомка…

– И чтоб я эту плаксу всю жизнь терпел? Чтобы я покорился дядькиной воле?! Отдал все ее папаше Горрану?! – взвыл тот, перебивая друзей. – Ни за что! Я лучше себе пулю в лоб пущу! На войну наемником пойду! Но никогда… слышишь?! Никогда не покорюсь ему!

На лицо шатена было противно смотреть, его настолько перекосило от злости, что лицо из симпатичного превратилось в отталкивающую маску.

– А взять безродную? Подумай, ведь это на всю жизнь! – продолжил увещевания черноволосый. – Такие дела спешно не делаются!

– Плевать! Пусть безродная! Пусть незнамо кто! Но только не по его воле! Никогда!

Он подал коня вперед, на меня. Я попятилась, хотя и понимала, что отступать особо некуда. И вдруг шатен наклонился и, схватив меня под мышки, одним рывком перекинул поперек седла. Воздух разом вышибло из легких.

Когда с трудом удалось вздохнуть, я что есть силы закричала:

– Отпустите меня! – Но тут же, поняв, что окружающим мужчинам наплевать на мой вопль, сменила пластинку: – Помогите! Спасите! Убивают! По-мо-ги-те-е-е!

Кислорода не хватало, лука седла давила в солнечное сплетение, отчего уже на втором шаге пущенного рысью коня перед глазами заплясали цветные пятна. Я продолжала звать на помощь, но безуспешно. Дышать становилось все трудней, и, пытаясь кричать, я невольно отправила себя в забытье.

Приходить в себя я начала оттого, что кто-то совал мне под нос ужасно воняющую гадость. Не совсем понимая, что делаю, и даже не открывая глаз, я попыталась оттолкнуть ее. Но тут же на ухо незнакомый голос зашептал:

– Тебе не нравится?

– Д-да… – попыталась вытолкнуть я из пересохшего горла. – Да…

– Тогда скажи громче, я не слышу.

К лицу вновь поднесли нечто жутко воняющее. И хотя сознание начало проясняться, я невольно попыталась отдернуть голову. Только-только прояснившаяся картинка перед глазами вновь затуманилась. Казалось, я смотрю на мир из невероятного далека сквозь плотную серую вуаль.

Вот вновь в поле зрения появилась рука, сжимавшая какой-то маленький флакончик. Вонь опять ударила в нос, да так сильно, что вызвала обратный эффект – я начала терять сознание.

– Уб… убе-ри… уберите…

– Не слышу, – вновь зашептали на ухо. – Ты хочешь, чтобы я это убрал?

– Д-да…

– Громче! – хлестнул шепот. – Скажи громко и отчетливо. Тогда я пойму.

Собрав всю волю в кулак, я постаралась как можно громче произнести:

– Да… Да!

Вонь тут же исчезла, а я попыталась понять, что происходит и где нахожусь. Словно сквозь вату, я услышала облегченные вздохи тех, кто окружал меня, а старческий голос довольно произнес: «Наконец-то! Продолжим, дети мои». Красиво зазвучали высокие детские голоса, выводящие славу Всевышнему.

Я постепенно приходила в себя. Оказалось, что я где-то стою, вернее, меня удерживают в вертикальном положении двое мужчин, ухватив за руки почти на уровне подмышек. На лицо действительно оказалась наброшена плотная вуаль серовато-беловатого цвета, и именно из-за нее я толком ничего не видела. Я уже хотела сдернуть ее с головы, как тот, что справа, перехватил мою руку и зашептал на ухо:

– Нельзя! Нельзя шевелиться! Сейчас все закончится и…

– Где я?..

Я попыталась спросить в голос, но под нос тут же подсунули воняющий флакончик. Мне резко стало дурно, сопротивляться сил не осталось.

В полузабытьи я пыталась понять, что же поют дети, что вообще происходит… Вдруг все резко стихло, и дребезжащий старческий голос отчетливо произнес:

– Вы вступили в брак, освященный богом, и теперь муж может законно поцеловать свою жену.

Я встрепенулась, попыталась вырваться, но не тут-то было, держали крепко. Передо мной появился мужчина, он протянул руки и поднял вуаль. С удивлением я узнала в нем того самого шатена.

– Вы?! – только и удалось выдохнуть мне, как он наклонился и властным, но чрезвычайно холодным поцелуем запечатал мне губы.

Вокруг радостно зааплодировали, что-то закричали, кажется поздравляли. Я же замерла под этим жутким и ужасно пугающим своим напором лобзанием и стояла ни жива ни мертва. Наконец он оторвался, жестко, если не сказать – жестоко, посмотрел мне в лицо.

– Теперь ты моя законная супруга, – с холодом в голосе, выделяя каждое слово, сказал он. – И слушаться будешь меня, как господина. Как своего бога. Поняла?

Казалось, я позабыла, как дышать. С расширившимися от изумления глазами, не совсем понимая, что же на самом деле произошло, я замерла, оцепенев под его взглядом.

– Поняла?! – еще раз хлестнул он вопросом.

На всякий случай я судорожно кивнула.

– Не слышу! Ты поняла?!

– Д-да…

– Молодец. – Он вальяжно, как барин собачку, похлопал меня по щеке. – Умничка. А теперь вопрос: как тебя зовут? Я хочу выяснить, кого получил.

От растерянности я не знала, что сказать. А шатен все больше хмурился и с неприязнью глядел на меня. Положение спас блондин, он подошел к нам и, похлопав шатена по плечу, негромко сказал:

– Кларенс, не здесь. Выяснить, кто она и откуда, теперь можно дома. Ваше бракосочетание все равно состоялось, вы уже не в силах ничего изменить.

Тот нехотя отступился, однако по его лицу с легкостью читалось: он все равно получит ответы на свои вопросы.

А я по-прежнему была в шоке. В голове царил полный сумбур, мысли мешались и путались. Но только две из них были более или менее связными: первая – его зовут Кларенс, и вторая – что происходит, где я?

Но на размышления времени не дали, шатен схватил меня за руку и потащил за собой к выходу. Теперь, когда у меня появилась возможность оглядеться, я повертела головой по сторонам и выяснила, что меня привезли в собор, где и произошла церемония. Здание напоминало мне храмы Западной Европы – такие же величественные, но подавляющие молящихся своим великолепием.

Я, как безвольная кукла, следовала за мужчиной, едва успевая переставлять ноги. Мне даже казалось: замешкайся я на секунду или запнись – и он волоком бы потащил меня за собой, настолько сильным был его напор. А прийти в себя, чтобы вырваться из железной хватки, а уж тем более начать выяснять, почему он смеет обращаться со мной подобным образом, просто не хватало времени. Происходящее до сих пор казалось каким-то завораживающим и жутковатым видением.

К тому же остальные шестеро мужчин – его друзья – следовали за нами по пятам. На их лицах то и дело проскальзывало недоумение, смешанное с напряжением. И от этого мне становилось все страшнее.

На улице было морозно. Едва мы оказались за дверями собора, меня начало потряхивать от озноба, хотя, может быть, и от нервов. Однако именно холод придал храбрости, я немедленно выдернула руку из цепкой хватки шатена.

Тот мгновенно остановился и недовольно уставился на меня. Его друзья тоже притормозили и встали полукругом за моей спиной. Я же, уперев руки в бока, с вызовом воззрилась на него.

– А теперь вы немедленно объясните мне, ЧТО здесь происходит?! – как можно более грозно начала я. Голос звенел от гнева.

Все происходящее мне уже давно не нравилось, я понимала, что, если и дальше безропотно плыть по течению, это ни к чему хорошему не приведет.

– Или что?! – вкрадчиво прошипел шатен.

Меня передернуло от звучания его голоса.

– Или я убираюсь отсюда! – вспылила я ему в лицо. – Мне надоел весь этот фарс! Или вы немедленно все рассказываете, или я…

– Или ты затыкаешься! – рявкнул шатен, перебивая. – Ты моя собственность, поняла?! – Он схватил меня за левую руку и, дернув на себя, потряс ею у меня перед лицом. На пальце прочно, как влитое, сидело широкое золотое кольцо с крупным сапфиром. – Ты моя собственность! – едва ли не по слогам повторил он. – МОЯ! И у тебя нет никаких прав! Ты говорить будешь, лишь когда Я тебе разрешу!

Я вновь освободила руку.

– Разбежался! – крикнула я. – Никто!.. Слышь?! Никто никогда не смел мне приказывать! Ни мать, ни отец! А теперь ты, неизвестно кто, смеешь… – Я начала стягивать с пальца кольцо. Оно поддавалось с трудом и шло очень туго. – Забирай свою побрякушку и проваливай отсюда!..

Но едва я сняла кольцо с пальца, шатен залепил мне оглушительную пощечину, сбивая с ног. Я рухнула на ступеньки перед храмом. Кольцо выпало из руки и покатилось вниз.

– Подними, – тут же холодно, как ни в чем не бывало произнес шатен.

Я сидела на ступеньках и, хлопая глазами, непонимающе смотрела на него. Меня еще никто никогда не бил, и теперь…

– Подними, – еще раз повторил он. – Живо!

Я поднесла руку к лицу и провела ладонью по губам. Пальцы окрасились кровью.

– Поднимай! – рявкнул он и замахнулся: – Ну?!

Ошеломленная, я неловко начала подниматься на ноги, но тут же новая пощечина швырнула меня вниз.

– Я не разрешал тебе вставать, – жестоко прокомментировал он свои действия. – На коленях. Ползи на коленях и поднимай.

Теперь, не на шутку перепугавшись, я, путаясь в длинной стеганой юбке, начала сползать ступенька за ступенькой вниз, где в снегу поблескивало золотое колечко. Оно сейчас мне казалось не кольцом, а оковами, виновными во всем, что творится.

Его удар не только оглушил меня, но и выбил способность здраво рассуждать. Словно издалека, я слышала осуждающие голоса мужчин, они просили прекратить, ведь девушка, то есть я, не знает их порядков.

– Кларенс, не стоит… – предостерегли его. Судя по голосу, это говорил черноволосый. – Вам же потом вместе всю…

– Эдгар, не учи меня, что делать со строптивой женой! Пусть привыкает к повиновению сразу же!

– Осторожней, – предупредил другой. Кажется, это был блондин. – Ты перегибаешь палку. Девушка не знает…

– Вот именно, она не знает, как себя вести, и перечит мне, – возразил Кларенс.

– Тогда ты зря все затеял… – вступил в разговор еще кто-то, однако Кларенс перебил его:

– Довольно! Я все решил и уже выполнил задуманное, это во-первых. А во-вторых, мне предстоит сегодня еще один серьезный разговор. С дядей! – Он неожиданно глумливо рассмеялся. – И куда как серьезней будет, чем первая размолвка с супругой. Кстати…

Тут он оглянулся на меня, я как раз только сползла на последнюю ступеньку и вытащила кольцо из снега. От обиды и унижения на глаза навернулись слезы, но я старалась сдерживать их, чтобы не показать мерзавцу, насколько мне плохо. Однако тому до этого не было никакого дела. Он шустро сбежал по ступенькам и, наклонившись, забрал кольцо, чтобы уже в следующий миг схватить меня за руку и рывком поставить на ноги. А потом, сжав ладонь излишне крепко, он с силой надел обручальное кольцо обратно на палец. Острая кромка содрала кожу, по ладошке капельками потекла кровь. Но мужчине было это безразлично. Он для пущей убедительности, а также чтобы сделать мне еще больнее, стиснул руку так крепко, что кольцо врезалось в соседние пальцы.

К ступеням подкатила карета, запряженная парой лошадей. Лакей в расшитой ливрее, что стоял на запятках, спрыгнул и, почтительно склонившись, открыл дверцу.

Кларенс подтолкнул меня к ней.

– Залезай, – угрожающе прошипел он на ухо.

Не смея ослушаться, я неловко стала забираться внутрь. На мгновение показалось, что я лезу в пасть к неведомому зверю, и если сяду на мягкое, обитое бархатом сиденье, то обратной дороги уже не будет.

Я немного замешкалась, и мощный толчок в спину тут же зашвырнул меня внутрь. Пока я пыталась усесться так, чтобы не рассыпать по полу содержимое моей раскрытой сумки (не знаю, как она здесь оказалась, наверное, Кларенс бросил ее сюда), он холодно попрощался с друзьями. Те скупо пожелали ему счастья, еще раз попросили быть помягче, раз уж он решился на такой шаг. На что мой мучитель порекомендовал им не лезть не в свое дело и, более не проронив ни звука, уселся рядом со мной. Лакей осторожно закрыл дверцу, почти сразу послышался свист, звонкий щелчок кнута и раздался хрипловатый голос возницы:

– Пошли!

Карета тронулась с места.

Меж нами воцарилась секундная тишина, но тут Кларенс с неудовольствием заметил на своей руке кровь. Увидев, что и моя ладонь испачкана, он достал платок из рукава и начал брезгливо вытирать пальцы.

– В следующий раз, жена моя, я попрошу тебя быть более аккуратной и менее испачканной. – Его голос был полон холодного презрения.

Я промолчала, уперев взгляд в носки собственных сапожек.

– Не слышу ответа! – тут же рыкнул он. Похоже, менять настроение в долю секунды от брезгливой черствости до безумной ярости было для него привычным делом. – Я не слышу полного и четкого ответа!

– Я поняла и в следующий раз буду более аккуратна, – кое-как выдавила я, больше из опасения новых побоев, нежели из желания подчиняться.

Однако в молчании Кларенса по-прежнему чувствовался немой вопрос.

– В следующий раз я буду более аккуратна и не доставлю вам неприятностей… – с показной покорностью повторила я и осторожно взглянула на сидящего рядом.

Кларенс, недовольно вздернув бровь, пристально смотрел на меня. И тогда я поняла, чего он от меня хочет.

Кое-как справившись с бунтующими чувствами, поскольку разум отказывался принять происходящее, я с трудом выдавила:

– М-муж мой…

Кларенс тут же удовлетворенно кивнул и, отвернувшись, уставился в темноту за окном, полностью игнорируя мое присутствие.

Я невидящим взглядом стала смотреть в другую сторону. В голове царила сумятица. Казалось, я спала, мне снился кошмар, а я все никак не могла проснуться. Творившееся здесь и сейчас походило на бред сумасшедшего! Меня трясло от произошедшего, к тому же крайне неприятно находиться рядом с человеком, который теперь стал…

Все случившееся было одной сплошной нелепостью. Я, жительница двадцать первого века – века технологий и войн, века борьбы за место под солнцем меж офисным планктоном… А тут кони, старинные одежды, раболепие и бесправие… Я кинула еще один осторожный взгляд в сторону сидящего рядом мужчины. Тот с видом властителя мира по-прежнему смотрел в окно. У меня болели разбитые в кровь губы и едва не сломанные железной хваткой пальцы, а тепло, исходящее от него в холоде кареты, доказывало, что все происходящее не сон.

В мою голову исподволь, тихо-тихо, я почти и не заметила как, с предательской осторожностью прокралась мысль, угнездилась там, проросла и теперь предстала предо мной во всей своей красе: все происходящее правда, и тот, кто сидит со мной рядом, ДЕЙСТВИТЕЛЬНО МОЙ МУЖ! И он законченная сволочь!

Карета ехала по заснеженным улицам города, а я с осторожным любопытством рассматривала проплывающую мимо панораму. Все кругом было точь-в-точь как в кинофильмах на историческом канале. Невысокие каменные домики с небольшими оконцами, узкие улочки, засыпанные снегом мостовые, прохожие… Прохожие, словно сошедшие с гравюр и картин позапрошлого века… Мужчины в камзолах и сюртуках, поверх которых наброшены плащи, ноги обтянуты узкими штанами. На головах лихо заломленные береты, шляпы. Женщинах в чепцах или шляпах, с длинными юбками, выглядывающими из-под зимних пальто или плащей и подолами подметающими мостовые. Те, кто побогаче одет, руки прятали в муфты… Не город, а нечто среднее между иллюстрациями к книгам «Анжелика» и «Гордость и предубеждение».

Теперь становилось ясно, почему в парке друзья «мужа» приняли меня за одну из их современниц. Зимой я носила расшитую бисером и шнуром дубленку с норковыми манжетами и воротником, поверх которой замысловато завязывала тонкую пуховую шаль. Ноги скрывала длинная стеганая юбка из блестящей ткани, чуть присборенная по подолу так, что она напоминала старинную (такую на каждом рынке у китайцев купить можно), аккуратная шапочка, точно так же расшитая бисером и отороченная норкой, довершала образ. А учитывая качество всех этих недорогих вещей, явно лучшее, чем позволял здешний уровень, то впечатление я произвела соответствующее.

В другой город я переехала от родителей два года назад. Больше не смогла выносить укоризненных взглядов отца, полагающего, что каждая приличная девушка обязательно должна выйти замуж до двадцати пяти лет, и печальных вздохов матери, считающей, что я совершила глупость, разорвав отношения с… с ним. До сих пор даже в мыслях я не желала произносить его имя, удостаивая лишь эпитета – «мой бывший».

Все произошло почти накануне свадьбы – уже и заявление подано, ресторан заказан, гости приглашены. А я… я как на крыльях летала. Я была счастлива и цвела, как роза. И за три недели до радостного события – бракосочетания – решила порадовать, устроить сюрприз. Лучше бы не устраивала и… Как же хорошо, что все так получилось. Если бы я не знала, сейчас мне было бы гораздо хуже.

Ключи от своей квартиры он не давал, все отшучивался, мол, невесту надо в дом приводить после свадьбы. Вот введу в дом, и тогда… Нет, конечно, я была у него, ночевала и все такое, но только по договоренности и с его согласия. И тут…

В автобусе, сунув нос в глянцевый журнал, я выхватила строчки из обычной для такой литературы статейки. Там говорилось, как сделать, чтобы чувства не остывали. И я, наивная, решилась.

В очередной раз побывав у него, я тихонько сняла с гвоздика дубликат ключей. А на следующий день, взяв отгул на фирме, где тогда работала, и закупив всякой всячины, чтобы устроить романтический ужин и не только, направилась к нему.

Неожиданным оказалось уже то, что входная дверь была закрыта лишь на один замок. Наверное, мне следовало бы остановиться, но… Ключ мягко провернулся, последовал тихий щелчок, и тяжелая дверь на хорошо смазанных петлях бесшумно распахнулась. Я, подхватив полные пакеты, зашла в прихожую, поставила их и уже начала расстегивать обувь, как услышала ликующий женский всхлип, за которым пару секунд спустя последовал восторженный мужской рык.

Я обмерла и почти перестала дышать. Знаю, что неправильно реагировать подобным образом – замирать как статуя, но именно это и позволило узнать мне, какая же сволочь мой будущий муженек.

Тишина длилась недолго, бурное дыхание утихло, и послышался томный женский голос:

– Все-таки ты женишься на этой замухрышке?

– А куда деваться, котик. Куда деваться… – послышался театрально печальный ответ. Это-то как раз отвечал ОН. – Я в долгах как в шелках, а ее папик имеет неслабый доход. Знаешь, что он пообещал подарить на свадьбу?..

– Ты мне уже раз тридцать сообщил…

Послышалась тихая возня, поцелуи, которые прервал звонкий шлепок.

– Котик, успокойся, ты меня совсем вымотала. Дай ему хотя бы оклематься…

Женщина захохотала. Потом послышались довольные постанывания, вздохи.

– Ну вот, – удовлетворенно произнесла женщина, – а ты говорил – нет сил, нет сил…

– Котик…

– Мур?

– Котик!

– Мур-мяу!

– Киса моя…

– Получай удовольствие, – отрезала она. – После свадьбы тебе такое не обломится. Твое бревно ни на что не способно, сам же говорил…

– Неужели ты бросишь меня?

– Я?! Да ни за что! Но первое время для приличия придется выждать…

– Приличия?! – Он расхохотался, так искренне, так заразительно. – Да иди ты! Пока это чучело будет на работе, мы всегда можем…

– Но она же поймет, что в доме была посторонняя…

– Эта недалекая?! Да она ничего не видит дальше своего носа и обожаемой работы! Ты бы видела эти серенькие волосики, как у школьницы-зануды, заправленные за уши, когда она вещает, что в очередной раз сделала в своем гадюшнике. Кому еще чего смогла доказать… Я как представлю, что это мне терпеть каждый вечер… Бр-р-р! К тому же мы первое время будем жить с ее предками. Эта-то квартира будет свободна. Мне же надо вроде как на работу уходить…

– А?..

– Я не сказал, что меня уволили. Ее папочка сразу бы место подыскал, работать бы заставил… Оно мне надо? Лучше уж перед таким геморроем, как брак по необходимости, отдохнуть всласть.

Послышался звук поцелуя.

А я, стоя в прихожей, ничего не соображала. На меня словно ушат ледяной воды вылили, и я теперь пыталась отдышаться. Хотя какой там воды?! Помоев!.. И те, наверное, были бы лучше…

Раздался едва слышный стук чьей-то двери в подъезде. Он-то и вывел меня из кататонии, в которую повергло происходящее в квартире. Оставив все пакеты в прихожей, бросив на них ключи, я осторожно затворила дверь и без оглядки бросилась прочь.

В тот день я бродила по улицам дотемна, а вечером, когда вернулась домой, сообщила родителям, что никакой свадьбы не будет, и что я долго думала и поняла, что вовсе не люблю его, и что… В общем, ничего не будет.

Воплей было много, много ругани и ссор. Отец кричал, что я позорю его. Мать уговаривала, увещевая, что это всего лишь волнение перед свадьбой. Но я оставалась непреклонна. А он на удивление спокойно принял все новости, ведь пакеты с едой, ароматическими свечами и кружевным бельем я бросила в его прихожей. Заявил лишь, что уважает мои желания, и раз я сомневаюсь в своих чувствах, то… Но он все же готов ждать, и если я передумаю…

Не знаю, как я тогда удержалась и не вцепилась ему в лицо!

Но с того дня в семье для меня наступил персональный ад. Родители, не зная, почему я разорвала отношения, то поносили меня на чем свет стоит, то начинали уговаривать в два голоса. Таскали его чуть ли не каждый вечер к нам домой в надежде, что я изменю свое решение. А этот гад мило улыбался, говорил, как меня любит, еще больше втираясь в доверие, и молчал. Как молчала и я.

Он знал, что я все знала, но отчего-то не боялся, что я расскажу родителям. Видимо, изучил достаточно хорошо, чтобы понять, что гордость для меня превыше всего.

И однажды я не выдержала давления. Лишь за сутки до отъезда сказав родителям, что уволилась со старой работы, я собрала все вещи и отбыла в другой город.

Потом по телефону еще было много слез, уговоров, но вот я уже два года жила без боязни того, что могу в любой момент встретить его на улице.

Со временем боль предательства притупилась, как потихоньку исчезли и ненужные чувства. Новая работа, на которую я устроилась, поглотила меня целиком. Коллективчик оказался тем еще серпентарием, и приходилось прикладывать немало усилий, чтобы просто удержаться на месте, а уж вырвать зарплату!.. Плюсом на новой работе было лишь то, что всех иногородних сотрудников обеспечивали общежитием. Кстати, от родительских денег я отказалась, предпочитая заботиться о себе сама. Ведь при каждом разговоре мне постоянно напоминали о прошлом и скрупулезно рассказывали, что Он по-прежнему один, что часто бывает у них, что отец даже взял его на работу… А между слов читалось, что если бы я – блудная дочь – вернулась, все бы решилось в тот же миг, с большой пользой для меня и к вящему счастью родителей.

Но мне было только лучше оттого, что приходилось отвоевывать каждый кусок хлеба. Мне даже нравилось, что в коллективе велась настолько непримиримая борьба за место, за… Да просто за то, чтобы с тобой считались!

За год работы я скопила немного денег и этой осенью стала обладательницей небольшого садового участка. И вот теперь с нетерпением ждала весны, чтобы наконец-то начать на нем возиться. Полученную премию в три тысячи я спустила на семена, чтобы засадить его по весне. Цветы, овощи, зелень, травы на специи…

Сколько себя помню, я всегда любила возиться с землей: сажать, пересаживать, что-то выращивать. Потом заготавливать, мариновать… Ко всему этому меня приучила в детстве бабушка. Она всегда что-нибудь придумывала по осени этакое! Мастерица была на все руки. Никого не знаю, у кого бы лучше получались соленые огурцы, чем у нее. Или лечо!

Я помню, как, стоило распечатать банку, ее съедали в тот же вечер. И пока бабушка была жива, я всегда ей помогала.

Когда ее не стало, дача пришла в упадок, и отец продал участок. Никогда у мамы не получалось такой вкуснятины, как у бабушки, и в итоге, пока я не выросла и не окончила школу, никаких заготовок в доме не делалось. Впрочем, даже когда я этим занялась, мама начала бурчать, что нам это совсем не нужно – дома же есть деньги, значит, все всегда можно купить. Что у отца хронический гастрит и панкреатит, ему вредно есть острое… В общем, родственнички, как всегда, били меня по рукам.

И теперь, вырвавшись от них, я решила пуститься во все тяжкие. Постоянно с большим удовольствием готовила, что-то мариновала… Правда, на работе это большой популярности не добавляло. Конечно, все, что я приносила, съедалось с большим удовольствием, в глаза меня хвалили, говорили, какая я мастерица. А вот за глаза!..

Я в первый же месяц работы узнала, что, хотя дамочки завидуют умению готовить, все же терпеть меня не могут. Что я скрытная тихоня, что мышь серая, но упертая, что… Эпитетов было много, главное же, что никто не называл меня бревном и не лез в личную жизнь, порываясь держать свечку, поскольку все считали, что у такого чучела, ходящего в мешковатых кофтах и длинных юбках, не красящегося и не носящего каблуки, ее в принципе быть не может.

За эти два года я погрузила некогда тревожащие душу чувства в анабиоз и зажила незаметно и размеренно, искренне радуясь, что жизнь моя именно такая.

Карета мягко повернула и остановилась перед крыльцом огромного особняка. Лакей тут же распахнул дверцу и опустил подножку. Кларенс выбрался первым и, не оглядываясь, заспешил по ступенькам вверх к терявшимся в полумраке за колоннадой дверям. Я осталась сидеть внутри, не зная, что же делать. Вдруг он выскочил ненадолго, а вернувшись, разозлится, что я покинула экипаж. Однако по изумленным глазам лакея, который по-прежнему стоял в полупоклоне, я поняла, что происходит что-то не то. Робко улыбнувшись, я пожала плечами.

– Не знаю, что делать, – смущенно пояснила ему. – Я как бы…

Сбившись окончательно, я замолчала, отчего лицо у прислужника вытянулось еще сильнее. Однако он не двигался, продолжая стоять в прежней позе.

Тогда, глубоко вздохнув для храбрости, я решилась:

– Вы не могли бы мне помочь? – Брови у лакея взметнулись до середины лба, но он хранил молчание. – Понимаете, я здесь впервые и не знаю, что делать, – начала я издалека, чтобы хоть как-то прояснить ситуацию. – Выходить мне или оставаться? Я боюсь, что Кларенс рассердится, если я без его ведома…

Когда я назвала шатена просто Кларенсом, поскольку ни фамилии, ни титула его не знала (то, что титул у него был, я давно догадалась), лакей поперхнулся, но прерывать меня не стал.

– …сделаю что-нибудь не то. Не могли бы вы мне подсказать – как быть, чтобы ничего не нарушить?

Мой монолог произвел на лакея неизгладимое впечатление. Он молчал, наверное, с полминуты, а когда я уже начала опасаться, что мне все придется делать самой, наконец-то чопорно произнес:

– Чтобы в дальнейшем избежать недоразумений, позвольте уточнить, кто вы?

– Я Анна. Я шла с работы домой и… – тут я сбилась, не представляя, что же сказать лакею, чтобы окончательно не шокировать его, а потом решила рассказать лишь самый главный факт: – Я теперь жена Кларенса. Вот, – и протянула ему руку, несколько испачканную засохшей кровью, на которой поблескивало в свете факелов золотое кольцо с сапфиром.

Я явственно различила, как лакей подавился воздухом. Он даже вынужден был откашляться, прежде чем заговорить.

– Миледи, прошу простить мою дерзость, но я бы посоветовал вам покинуть экипаж. – Тут он протянул руку, и я, опираясь на нее, спустилась на землю. – Далее, я бы порекомендовал проследовать вам внутрь, поскольку вы прибыли в дом герцога Коненталя, дяди вашего супруга – маркиза Мейнмора.

Лакей, так же держа меня за руку, плавно повлек к дверям. Я не сопротивлялась. Даже негодование, что новоиспеченный супруг кинул меня одну перед дверями дома, не соизволив сказать, куда мы приехали, оставила при себе. Лакей-то не виноват, что у него хозяин – полная скотина.

– А еще, миледи, я смею вас остеречь, что не стоит обращаться к слугам на «вы». Я всецело предан роду Мейнмор, однако другие слуги в особняке могут оказаться не столь усердными. Ваше поведение тогда может вызвать… эм… некоторые кривотолки.

Мы подошли вплотную к дверям. Я, сжимая в руках сумку, встала так, чтобы лакею сложно было открыть для меня дверь. Тот с удивлением посмотрел на меня, но ничего комментировать не стал. Тогда я, отбросив все опасения, что вдруг сделаю что-то не так, и осторожно подбирая слова, сказала:

– Раз вы… ты всецело предан душой роду Мейнмор, не мог бы и в дальнейшем иногда подсказывать мне, что следует делать? Я опасаюсь, что своим незнанием нанесу урон чести маркиза. А мне не хотелось бы…

Рука невольно потянулась к распухшим губам, но я в последний момент удержала ее. Однако для лакея мое неоконченное движение не осталось незамеченным. Взгляд его чуточку посуровел и одновременно как бы смягчился. В глубине глаз появилась отеческая теплота.

– Зовите меня Шарль, миледи. Если я буду рядом, я постараюсь помочь вам чем смогу. А сейчас я бы вновь порекомендовал вам не задерживаться у двери. На улице холодно, вы можете озябнуть и простудиться. Да и… маркиз Мейнмор не любит, когда кто-нибудь задерживается или, упаси бог, хоть чем-то задерживает его.

Я тут же отстранилась. Шарль услужливо распахнул дверь и повел меня в глубь огромного холла.

Из неприметной дверцы высыпали три горничные, одетые в простые коричневые платья с глухим воротом, в длинные белые передники и такие же белые чепцы. Девушки дружно поклонились мне и, тихо перешептываясь, исчезли в коридоре. А из полутьмы коридора навстречу нам величественно выплыл дворецкий. Облаченный в расшитую позументом ливрею, он выглядел столь важным, словно был если не Господом Богом, то его наместником на земле. Шарль тут же перегнулся в поклоне, правда, не столь низком, как перед Кларенсом или передо мной, но столь же учтивом.

– Миледи Кларенс Мейнмор, – негромко, но отчетливо представил он меня.

Дворецкий если и был удивлен, то никак не показал этого: выражение его лица осталось ровным и беспристрастным. Едва доложив, кто я, Шарль тут же развернулся и направился к выходу, а я же как потерянная осталась стоять посреди этого необъятного и показавшегося жутко неуютным холла.

Дворецкий не меньше минуты пристально изучал меня, потом, видимо сделав для себя какие-то выводы, обронил:

– Миледи, прошу за мной, – и, развернувшись гордо, как флагманский фрегат, повел дальше в глубь дома.

Мне ничего не оставалось, как последовать за ним. Чувствовала я себя преотвратно: страх и опасение ушли, оставив взамен ощущение потерянности и мерзкий осадок в душе от пережитого унижения. Но сильнее всего давило чувство, что домой не вернуться, что не удастся все забыть как кошмарный сон, что настоящее теперь здесь, а обратно не попасть, как бы я ни старалась.

Мы дошли до парадной мраморной лестницы с фигурной позолоченной балюстрадой, ведущей на второй этаж, и дворецкий начал уже было подниматься, как навстречу нам стремительно спустился Кларенс.

Увидев меня, он остановился и, скривившись, словно откусив от незрелого лимона, выдал:

– Я думал, вы уже привели себя в порядок. Предстоит важный разговор, а вы выглядите неподобающе.

Решив никак не реагировать на его слова, я стояла молча и смотрела на него и как бы сквозь него. Я уже несколько оправилась от случившегося перед храмом и, по размышлении, решила действовать непротивлением. Мало ли что ему взбредет после, а пока не буду злить его. Лучше выждать, не накаляя обстановку, разобраться в происходящем и вот уже тогда… Что будет тогда, я пока еще не представляла, но знала четко – поломать себя не позволю. Да, я буду сгибаться под напором судьбы, но все равно выстою, выживу и выкарабкаюсь из сложившейся ситуации. В конце концов, я почти что офисный планктон, а войны и подковерные игры, которые ведутся в таких вот тихих омутах, интриги, плетущиеся, чтобы подсидеть друг друга и урвать лишний рубль к зарплате, гораздо сложнее и беспощадней, нежели чем были в эпоху Ришелье и Мазарини.

Таким образом успокаивая и настраивая себя, я смолчала и ничего не ответила на явную издевку моего «любимого супруга». Тот, видимо, не дождавшись требуемой реакции, продолжил:

– Вы долго копались. При подобном непослушании в следующий раз вы рискуете остаться без ужина. А пока с вас будет довольно того, что в этом виде вы проследуете за мной.

Действуя по наитию, я чуть присела и, склонив голову, учтиво произнесла:

– Как вам будет угодно, милорд.

Это удивило его.

– А вы быстро учитесь, – удовлетворенно протянул он и, развернувшись, вновь начал подниматься. Мне пришлось поспешить за ним.

Кларенс стремительно провел меня по великолепным коридорам дома, устланным узорчатыми коврами, через анфиладу комнат, обставленных так, что можно было подумать, что это дворцовые покои какого-нибудь императора, и наконец остановился перед закрытыми дверями. Перед ними навытяжку в сверкающей ливрее стоял лакей.

– Дядя у себя? – спросил Кларенс, и в его голосе я с удивлением различила едва сдерживаемое волнение. Похоже, тот, кто находился за дверьми, беспокоил его, а может быть, даже пугал.

Пока я делала выводы, лакей открыл одну из створок и провозгласил, что к его светлости маркиз Мейнмор.

Кларенс схватил меня за руку и, будто опасаясь, что сбегу, волоком затащил следом за собой. Мы оказались в кабинете, где за огромным резным столом сидел склонившись пожилой мужчина и что-то сосредоточенно писал. Лица его было не разглядеть, зато я могла прекрасно рассмотреть большую залысину на макушке, оставшиеся же седые волосы собраны в хвост, элегантно повязанный черной лентой. Одет он был в темно-зеленый камзол, расшитый позументом и украшенный посверкивающими в свете масляной лампы драгоценными камнями.

– Подожди немного, – не поднимая головы, попросил он. – Я должен закончить депешу.

Кларенс хотел что-то ответить, но сдержался и был вынужден ждать, пока тот допишет.

Лишь отложив перо в сторону, мужчина поднял голову. Лицо его оказалось одутловатым, цвет имело несколько желтушный, веки набрякли, а под глазами повисли солидные мешки. Если бы его глаза не излучали такую уверенность и силу, то всем своим видом он походил бы на старого мопса.

Мужчина, в свою очередь, окинул взглядом Кларенса, а потом принялся пристально изучать меня. По грозному сопению супруга я поняла, что тот очень недоволен тем, как все складывается, однако возражать не смеет.

А взгляд старика пронзал насквозь, и если бы не двухлетняя закалка моей директрисы, которая смотрела так на всех сотрудников фирмы каждый день, я бы не выдержала и отвела глаза. А так я стойко встретила его взгляд. Только внимательно изучив меня, его светлость переключил внимание на Кларенса.

– Итак, ты хотел меня видеть? – холодно поинтересовался он.

– Совершенно верно, дядюшка. – В голосе маркиза сквозил неприкрытый сарказм. Слово «дядюшка» он произнес особенно желчно. Однако на того это не произвело никакого впечатления. – И не только видеть, но и поговорить.

Его светлость откинулся в кресле, всем своим видом демонстрируя пренебрежение к теме предстоящей беседы. Я внимательно наблюдала за ними, стараясь не упустить деталей. Скорее всего, сейчас пойдет разговор о причине столь поспешной женитьбе Кларенса, а значит, обо мне и моей дальнейшей судьбе.

И, словно подтверждая мои мысли, старик произнес:

– То есть разговор у нас с тобой пойдет вот об этой юной особе, которую ты даже не удосужился представить и предложить ей более комфортные условия? Похоже, ты прямо с порога привел ее ко мне.

– Вы невероятно прозорливы, ваша светлость. Разговор у нас пойдет и о ней в том числе. Но в первую очередь он все же пойдет о моем наследстве.

– Вот как?! – вскинул бровь пожилой мужчина. Похоже, не то последние слова Кларенса развеселили его, не то тема, которую он затронул, была настолько избита, что всем давно приелась. – Что же случилось на сей раз, что ты просто будешь вынужден вступить в права наследования?

– А то, что я наконец-то женился, дядя. И теперь в полной мере, согласно завещанию отца, могу распоряжаться всей собственностью рода Мейнмор, всеми капиталами, вексельными бумагами и прочими мелочами, которыми до этого вы предпочитали заниматься сами.

Повисла гнетущая тишина, его светлость в задумчивости постукивал пальцами по столу, а Кларенс с нескрываемым злорадством пожирал его глазами, словно упивался своей победой.

– Вообще-то в завещании твоего отца сказано, что…

– Я знаю, что сказано в завещании моего отца, – перебил его мой супруг. – Помню наизусть, слово в слово. Но, зная, что вы мне не поверите, на всякий случай захватил с собой список с оного. Вот! – Он торопливо запустил руку за пазуху, нащупал и извлек сложенный вчетверо лист. – Читаю дословно: «Я, маркиз Стефан Мейнмор, будучи в светлом уме…» Так, не важно… не важно… Ага, вот! «…мой сын вступит в законные права наследования после свадьбы. Любая его титулованная избранница, которая впоследствии станет его супругой перед богом и людьми, должна быть одобрена его светлостью герцогом Коненталем…» Я все верно прочел? Не так ли, дядюшка?

– Верно, – нехотя кивнул пожилой мужчина. – Только с чего ты взял, что я одобрил или одобрю эту девушку?

Кларенс картинно расхохотался и даже пару раз хлопнул в ладоши.

– Браво, дядюшка! Браво! Вы, как всегда, неподражаемы! – И тут же, перейдя на серьезный тон, продолжил: – Вы, видимо, невнимательно слушали. Так, ничего, я повторю еще раз: «любая титулованная избранница»! А кто сказал вам, что моя избранница титулованная?! А-а?! Где написано, что я могу вступить в брак только с титулованной? Ты! – Он бесцеремонно указал на меня пальцем. – У тебя есть титул?

Ошеломленная стремительно развивавшимися в кабинете событиями, я не смогла ответить и лишь помотала головой.

– Не слышу! – тут же рявкнул Кларенс. – Отвечать!

– Не ори, не на плацу, – мгновенно осадил его герцог.

– Она моя жена, – мгновенно переходя на вкрадчивый тон, обратился к его светлости маркиз. – Поэтому что хочу, то и делаю. Как хочу, так и приказываю. – И уже мне: – Ну?!

В те мгновения, пока Кларенс обращался к дяде, я справилась с испугом и теперь смогла более или менее твердо ответить:

– Нет. Ни мои родители, ни я не имеем титула.

– Вот! – тут же торжествующе выкрикнул мой супруг. – Она не титулованная, а я женат! Теперь уяснили?!

Герцог схватился за голову.

– Дурень! Ой, дурень! – простонал он. – Что же ты натворил?! Все поколения предков, их честное имя смешал с грязью! Растоптал всю родословную!.. – И, подняв на него глаза, умоляюще спросил: – Как же ты мог, Кларенс? Как же ты решился?!

– Да вот все как-то благодаря вам! – продолжал тот ломать комедию. – Это вы мне не оставили выхода.

Казалось, за пару мгновений герцог постарел на десяток лет.

– Ладно ты, Кларенс, а куда твои друзья смотрели? Как они допустили такую глупость? Как Эдгар тебе позволил? И Арман? Ведь он в вашей компании самый рассудительный!

Кларенс вновь расхохотался:

– И что?! Рассудительный, но до крайности простодушный! Все мои дружки с легкостью поверили в мои стенания, что я только и мечтаю зажить семейной жизнью! Обмануть их не составило труда! Я загадал желание, мы прокатились по старому парку в полнолуние… И – о чудо! Все получилось! Вот я и женат!

Несколько мгновений герцог переваривал услышанное, а потом, справившись с потрясением, вымолвил:

– То есть как это в парке? Ты хочешь сказать, что девушка пришла к нам из другого мира?! И вы – повенчанные душами?!

– Я не хочу это сказать, я говорю именно это! – торжествующе припечатал мой супруг.

– Господи боже мой! – ошарашенно выдохнул его светлость, а потом принялся увещевать: – Одумайся, племянник, одумайся! Еще не поздно объявить брак недействительным! Или сделать так, чтобы его вообще не было. Девушку в следующее полнолуние отправим в парк, и ей, возможно, удастся выбраться обратно…

– И чтобы вы вновь безраздельно могли управляться с моими капиталами?! – вскинулся Кларенс. – Да я лучше себе пулю в лоб пущу, чем выполню предложенное вами! Кстати! На тот случай, если вы все же попытаетесь провернуть все по-своему, то знайте – я попросил архиепископа собора Святого Эрнана вписать акт о заключении брака в церковную книгу и огласить оный завтра на всех службах города!

– Кларенс! – предостерегающе выкрикнул герцог, но тот словно его не слышал.

– Поздно, дядя! У вас ничего не выйдет! Признайте, что эта партия за мной и я разгромил вас наголову?! Теперь вам придется подвинуться с теплого, насиженного местечка! Уж я об этом позабочусь!..

– А о девушке ты подумал? Каково ей оказаться в совершенно чужой обстановке? – Его светлость попытался вклиниться в монолог и достучаться до разума племянника.

– Зачем?! – неподдельно удивился тот.

– Тебе же с ней всю жизнь жить! – как младенцу, начал объяснять герцог, но Кларенс прервал его, расхохотавшись, как сумасшедший.

– Всю жи… жизнь?! – кое-как проговорил он сквозь хохот. – Ка… Какая жизнь?! Вы… вы о чем?! Довольно будет пары лет и…

– Кларенс, опомнись! Ведь вы душами венчаны! Что ты несешь?!

– Что я несу?! – Смена настроений супруга начинала пугать меня все больше и больше. – Она кто? Да никто! Я даже не знаю, как ее зовут… Ты! – он вновь указал на меня пальцем. – Твое имя?

– Анна, – безропотно ответила я.

– Анна… Анне… – покатал он слово на языке. – Непривычно звучит. Будешь Аннель. Так вот, дядюшка, перед вам моя супруга маркиза Кларенс Мейнмор, в девичестве Аннель… А не важно! Моя супруга, и точка.

– А что ты будешь делать, племянник, как дальше жить? Твоя новоиспеченная жена не представлена ко двору, у нее нет титула и знатного происхождения. А тебе с ней жить до самой смерти.

– И что, дядя? И что?! Вы все верно сказали – до смерти. Но почему вы считаете, что до моей смерти, а не до ее? Что, будучи вдовцом, я не смогу жениться во второй раз?

– Какой же ты подлец, Кларенс! – свистящим шепотом выдохнул потрясенный герцог. – Подлец…

– Ну что вы, дядюшка, вы мне снова льстите, – вновь начал ломать комедию тот. – Или неужели вы подумали, что я собственноручно новоиспеченную супругу отправлю на тот свет? Как вы могли о таком даже помыслить?

– Но…

– У моей супруги слабое здоровье, и через две недели после свадьбы она поедет поправлять его в усадьбу Адольдаг в графстве Ковенпорт. Но, увы, там ей не станет лучше, и, скажем, года через два она скончается от чахотки. Насколько я помню, в тех условиях, в том состоянии, в котором находится усадьба, дольше она не протянет. А если и протянет… Ну что ж, на третий год мне повезет точно!

Воцарилась оглушительная тишина. Герцог, казалось, забыл, как дышать, а я молчала, пока не совсем понимая, на что меня только что обрекли. Паниковать было рано, поскольку я не знала, что меня ждет. Если травить не станут и если… Как говорится – если нет, то мы еще покрутимся!..

– Нет, ты не подлец, Кларенс, – наконец выдавил из себя его светлость. – Ты негодяй! Я никогда не позволю…

– Не позволите что? – изогнул бровь тот. – Жена – моя собственность, что я прикажу, то она и обязана будет выполнить. Или я чего-то не понимаю в современных законах? А может быть, они со вчерашнего дня сильно изменились? Так просветите меня…

– Кларенс…

– Да, дядюшка, я весь внимание.

– Давай обсудим все позже. Твоя супруга, наверное, уже плохо себя чувствует. Ты привел ее в мой кабинет в теплой… одежде и…

Мне действительно давно было жарко, но я не стала привлекать к себе внимания. Я внимательно слушала их перепалку, выуживая крупицы информации относительно будущего, которое меня ждало. Это сейчас было гораздо важнее.

– Я не отпускаю ее. Пусть стоит тут, – отрезал Кларенс. – Она знает, что будет, если ослушается.

– О, я уже вижу, что девочка пыталась, – покачал головой герцог, мельком взглянув на мои припухшие губы. – И ты поступил как всегда. Чуть что – и сразу бьешь наотмашь.

– Все верно, дядюшка, вы, как никто другой, знаете меня. Так вот, знайте еще – ровно через две недели Аннель, маркиза Мейнмор, отбудет в усадьбу Адольдаг поправлять свое слабое здоровье. А если вы или кто бы то ни было посмеет воспрепятствовать этому или, более того, помочь получше устроиться ей на новом месте, то, поверьте, я в долгу не останусь. Как маркиз Мейнмор и полноправный наследник, я обещаю вам это. Аннель – моя жена, а значит, я решу, в каком объеме ее снарядить для дороги и житья в усадьбе. Теперь же оставлю вас. Думаю, вы просто жаждете поговорить с моей новоиспеченной супругой.

– Кларенс, а разве тебе?.. – Казалось, изумление герцога в этот вечер достигло предела.

– Неужели вы думаете, что мне на самом деле интересно, кто она и откуда? – фыркнул тот. – Да мне глубоко безразличны все ее желания и чаяния. Главное, что теперь я полноправный маркиз, а она через две недели… Ну, не буду утомлять вас повтором вышесказанного.

– Кларенс! Она же твоя супруга!

– Да? – Было понятно, что племянник уже вовсю издевается над дядей. – И что?! Если вы надеетесь, что по своей горячности я затащу ее в койку, а она потом понесет… то зря! Я к ней даже пальцем не прикоснусь. Я хорошенько рассмотрел ее и понял: супруга мне противна!

– Так зачем же ты женился?! – не выдержав, взревел тот.

– Потому что мой драгоценный папаша, не без участия вас и моей матери, составил такое завещание! Жена мне не нужна! Мне нужны деньги. И нынче я их получил! Так что моя супруга едет в Адольдаг ровно через две недели, и точка!

И с этими словами Кларенс вышел за дверь. Я же, неловко переминаясь с ноги на ногу, осталась стоять в кабинете у герцога.

Тихо и уютно потрескивало пламя в камине, огоньки играли на позолоченной резьбе, покрывавшей мягкую мебель. Пол застилал ковер, а окна по ночному времени были закрыты плотными бархатными портьерами.

– Не стой, присаживайся, – вдруг обратился ко мне герцог. – И снимай свою…

– Дубленку, – подсказала я.

– Да, да, – кивнул герцог, соглашаясь, – именно ее. Разговор у нас будет долгий.

Я положила сумку на одно из кресел, размотала шаль и сняла дубленку.

– Понимаете, – попыталась начать я, не совсем представляя себе, что и как буду объяснять, но герцог перебил меня:

– Я знаю, что ты пришла издалека. Подобные тебе появлялись у нас уже не раз, так что известием о других мирах меня не удивить. – Я навострила ушки, но герцог разочаровал меня: – Поэтому рассказывай все смело.

Вот так, только собралась узнать хоть какую-то информацию, а тут предлагают рассказывать мне.

Пришлось подчиниться и исполнить желание его светлости. Я скупо поведала о моем мире, немного прошлась по своей жизни. Герцог слушал внимательно, не перебивая. Когда же я дошла до происшествия в парке, он попросил меня как можно подробнее рассказать о том, как все происходило. Я в деталях передала встречу с моим будущим мужем и его друзьями, даже в точности описала их одежду.

– Значит, их было семеро, – задумчиво покачал головой его светлость после продолжительной паузы, когда я закончила рассказ. – Черный, белый, серый, рыжий, каштановый, светлый и русый…

Я удивленно распахнула глаза – о цвете волос я пока ни слова не говорила. Верно считав эмоции на моем лице, герцог пояснил:

– Чтобы добыть свою судьбу в старом парке, семерым друзьям нужно быть несходными цветом, статью и душой… Так говорится в книгах. – Он покачал головой и тихонечко пробормотал себе под нос: – И еще одного рядом не было… Но эти мерзавцы подготовились заранее… Тогда бродяга… Ох, Кларенс, Кларенс, божий любимчик, проскочил! – И уже громче, для меня, добавил: – Выходит, племянник соблазнился легендой о судьбе и решил попытать счастья.

– Если бы он соблазнился легендой, то после не обращался бы со мной, как с бесправной скотиной, – заметила я. – Здесь не легенда сыграла решающую роль, а деньги. Он сам в этом признался.

Его светлость недовольно дернул щекой, и я замолчала.

Минуты потекли в тишине, герцог напряженно продолжал размышлять о чем-то. Лишь поленья в камине потрескивали, нарушая окружившее нас безмолвие.

– Мне жаль, что ты оказалась в такой ситуации, – наконец произнес его светлость.

– А уж мне-то как жаль… – со вздохом протянула я и добавила: – Но, боюсь, я еще не до конца поняла, насколько все серьезно, – и, тут же беря быка за рога, спросила: – Ваша све… кгхм. Герцог… Простите мне незнание этикета – я думаю, он будет отличаться от правил поведения моего мира…

– Называй меня ваша светлость или герцог, можешь даже Коненталь, но когда рядом никого нет, даже слуг, – подсказал он мне.

– Ваша светлость, вы не могли бы мне поподробнее объяснить особенность положения, в котором я оказалась, и, если можно, указать на шансы, которыми бы я смогла воспользоваться, чтобы выбраться из него?

Сидя на самом краешке кресла, выпрямив спину и сложив руки на коленях, я всем своим видом старалась продемонстрировать хорошие манеры, которые почерпнула из чтения книг авторов той эпохи.

Герцог довольно фыркнул:

– Хороший вопрос, девочка… Я подумал вот что и тебе скажу: как мне ни больно это признавать, но в сложившихся обстоятельствах шансов у тебя практически никаких. Если за эти две недели ты не убедишь Кларенса оставить тебя в столице, то… – Он беспомощно развел руками. – По законам королевства, женщина пользуется всего лишь теми свободами, которые дозволяет ей супруг. Наибольшей независимостью обладают, конечно же, вдовы… Однако, если тебя хотя бы заподозрят, что ты помогла супругу… тебя повесят. Поэтому предостерегаю тебя сразу – даже не думай.

– Я не… – попыталась возразить я, поскольку до сих в пор мне и в голову не приходило подобное.

– Насколько я понял из короткого рассказа о твоем мире, нравы у вас куда как свободнее. Даже существует такая пошлость, как расторжение брака, – пояснил ход своих размышлений герцог. – Поэтому повторю еще раз: даже не думай.

Он поднялся из-за стола и, заложив руки за спину, принялся расхаживать по кабинету.

– Конечно, с одной стороны, очень плохо, что ты неблагородных кровей. По нашим законам, вступить в брак с кем-то из низкого сословия – это нанести несмываемое пятно на репутацию всего рода. С другой – ты иномирянка, этакая диковинная игрушка, которую будут чураться не столь сильно, ведь любопытство – могучее чувство. Также из рук вон плохо, что ты не знаешь всех тонкостей великосветского обращения… Как бы ты ни пыталась, – тут он бросил на меня внимательный взгляд, – а это сразу заметно. Например, сейчас ты стараешься сидеть как подобает, однако плечи у тебя непозволительно опущены, а подбородок, наоборот, поднят излишне высоко и независимо… Да-а-а!.. Кларенс выбрал наилучший вариант для женитьбы… А это вновь нас возвращает к вопросу, как теперь быть… – задумчиво протянул он и замолчал на пару минут, а потом, встряхнувшись, отчего стал еще больше напоминать старого мопса, отрезал: – Ладно, не об этом сейчас речь. Ты спрашиваешь, что делать тебе? Я отвечаю – уговаривать Кларенса. Всячески ублажать его, пытаться любыми способами угождать. Пусть он поймет, что оставить тебя здесь – гораздо лучшая идея, чем отправлять в несусветную глушь.

– И как, по-вашему, я должна это сделать? – осторожно поинтересовалась я.

Идея герцога мне совершенно не понравилась, но все же следовало рассмотреть все возможные варианты. В конце концов, речь сейчас шла о моем будущем, а значит, необходимо было не рубить сгоряча, а все как следует обдумать.

Его светлость остановился и пристально посмотрел на меня.

– То время, из которого ты пришла, в книгах ни разу не упоминалось, поэтому мне сложно объяснить все, чтобы тебе сразу стало понятно. Обычно из парка появлялись женщины, реже мужчины, в одеждах, похожих на наши, и таких же нравов. Конечно, пару раз были уж совсем невероятные случаи! Но, слава богу, те разы пришедшие оказались мужчинами и смогли прижиться, при этом немало сделав для нашей страны и мира. Но мы вернемся к женщинам. Из какой бы эпохи они ни приходили – сложения все были более или менее одинакового и, следовательно, предназначение свое исполняли. Не совсем понимая, куда он клонит, я внимательно слушала все рассуждения.

– Ты знаешь, какое основное предназначение для женщины во все времена? – тем временем задал вопрос герцог.

Я уклончиво качнула головой, так, чтобы мой ответ не мог означать точно «да» или «нет».

– Рожать детей, – как маленькой, пояснил он мне. – Думаю, ты прекрасно осведомлена, откуда они берутся. Вот и… – Тут он все же не выдержал, постарался скрыть смущение за кашлем и, лишь откашлявшись, продолжил: – Скажу лишь, что наибольшая мужская слабость – это женщины. Постарайся хотя бы таким образом «уговорить» Кларенса.

Слова герцога отзвучали, и в кабинете вновь воцарилась тишина, лишь огромное полено в камине тихонечко треснуло и развалилось, прогорая. Я же, замерев, сидела и пыталась сдержать рвущиеся наружу чувства. В душе все клокотало и требовало немедленной мести. Гадливость накатывала волнами, и казалось, что я вновь, как два года назад, стою в прихожей под дверью и слушаю, как шепчутся…

Я тряхнула головой, чтобы прогнать наваждение. Быть приживалкой, подстилкой?! Знать, что в любой момент об тебя могут вытереть ноги, и терпеть это изо дня в день?! Немыслимо!.. Не-е-ет… Хорошо читать в книге, сидя на диване, как героиня терпела, а после к ней пришла великая любовь. А когда подобное случилось на самом деле и тебе вот прямо сейчас предлагают стать той самой героиней из низкосортного романа?! Да ни за что! Непротивление – это одно, а вот спать с ним – совершенно иное. Лишь от одной мысли, что я могу увидеть над собой лицо Кларенса или, не дай бог, он попробует прикоснуться, в дрожь бросает!..

Поэтому, покачав головой и стараясь говорить ровно и сдержанно, я произнесла:

– Ваше предложение для меня абсолютно неприемлемо. У меня есть иной вариант?

– Тогда только поездка в Адольдаг, если Кларенс внезапно не передумает, – с показной печалью выдохнул герцог.

Я на мгновение задумалась, прокручивая в голове разговор его светлости с племянником.

– Вы предлагали маркизу объявить брак недействительным и в следующее полнолуние отправить меня домой. Возможно это сделать без его согласия? Получилось бы очень удачно – раз нет меня, нет и скандала.

На что герцог лишь едва заметно дернул подбородком в отрицании.

– Нет, увы, это невозможно, – странно смутившись, ответил герцог. – Я… я ошибся, не совсем верно сказал тогда. И к тому же ты многого не понимаешь.

– Так расскажите мне! – не выдержала я. – Я не ребенок и во многих вопросах, благодаря образованию, полученному в своем мире, разбираюсь почти наравне с вами.

На самом деле я кривила душой, технологии моего мира опережали развитие этого. Во всяком случае, то, что я успела увидеть, не убедило меня в обратном. Но мне незачем превозносить себя над герцогом, ставить себя выше его, кичиться умом. Он мужчина, воспитанный в реалиях своего мира, а значит, никогда не примет и тем более не признает, что женщина во многих вопросах может разбираться лучше его. Наживать врага в его лице мне не хотелось.

– Объясните, я постараюсь понять.

Его светлость с сомнением глянул на меня, словно проверял, говорю ли я правду, а может быть, оценивал мои умственные способности, но все же начал рассказывать:

– С давних времен бытует такая легенда: тот, кто нуждается в своей второй половинке и хочет обрести истинное счастье, должен в полнолуние собрать своих друзей, которые бы были несходны цветом, статью и душой, и, задобрив ночное светило, прогуляться в старом парке. Паломничество молодых отчаянных сорвиголов в полнолуние в парк не ослабевает, но редко кому удается получить то, что хочет. Не чаще чем пару раз за век случается чудо, и к взывающему приходит его судьба. Так вот, ты стала судьбой Кларенса.

– Хороша судьба! – хмыкнула я осторожно. – Отчего-то меня никто не спросил, хочу ли я такой… – Герцог хмуро глянул на меня. – Простите, ваша светлость, – тут же поспешила извиниться я. – Я больше не посмею прервать вас. Просто в моем мире люди гораздо непосредственнее выражают эмоции, нежели у вас.

– Животные инстинкты преобладают?

– Предпочитаем непокалеченную психику… – не удержалась я от шпильки и тут же опустила голову, снова извиняясь.

– Кхгм… Интересная теория, – сухо обронил герцог. – В нашем мире она не приживется.

– Непременно учту, ваша светлость, и больше ни разу не упомяну о ней.

Ох уж эти условности, закованные в ненужный корсет норм и догматов великосветского общества!

– Хорошо. Ты все схватываешь на лету. Так на чем я остановился?.. Ах да!.. Ты судьба Кларенса, и только он может решить – отпускать тебя или нет. А его реакцию ты видела. К тому же, чтобы уйти обратно, необходимо, чтобы те люди, кто присутствовал при твоем появлении, были там же, еще кое-какие условия, но при этом никто не даст гарантии, что все получится. А если имел место сговор, не думаю, что они согласятся… – Герцог мог не продолжать, и так все становилось понятно. – К тому же вы уже повенчаны. Следовательно, даже если ты уйдешь обратно, Кларенс уже никогда не сможет жениться вновь, ведь никто не будет знать, жива ты или мертва.

– Может, объявить брак недействительным? Ведь мы с ним не…

– Архиепископ собора Святого Эрнана, его преосвященство Фергюс Темилин, – мой заклятый враг. Он не упустит возможности досадить мне или моим родственникам. Кларенс все рассчитал идеально. К тому же сбежавшая жена – это такое несмываемое пятно на чести рода… Нет, однозначно нет! Никаких возвращений.

– Значит, в Адольдаг, – выдохнула я, как бы подводя черту под своей судьбой.

Уж лучше я неизвестно куда уеду, чем с таким мужем жить стану. Мне сегодня за глаза хватило, а если такое каждый день происходить будет?! Ну уж дудки!

– Не спеши, – осадил меня герцог. – Подумай еще. Ведь не каждой девушке выпадает в жизни удача стать маркизой. Сейчас ты устала и не можешь рассуждать здраво. Бейкбор распорядился, чтобы миссис Бейкбор отдала приказание и тебе приготовили комнату. С утра мы с тобой поговорим снова. Я расскажу, как обстоят дела в Адольдаге, а потом ты как следует подумаешь еще раз. Хорошо?

Я кивнула. А что мне еще оставалось делать? Упираться и кричать, что я предпочту полуразрушенное имение койке Кларенса? Да в лучшем случае меня бы посчитали вульгарной и несдержанной, а в худшем – сумасшедшей и заперли бы где-нибудь, предварительно накачав лауданумом[1], или, проще говоря, чем-нибудь наркотическим. Поэтому я, как послушная девочка, встала, неловко сделала книксен[2] и, подхватив вещи, пошла к двери. Словно по мановению волшебной палочки, та распахнулась, а в коридоре меня уже ждала горничная с зажженной лампой, готовая сопроводить в спальню.

Проснулась я оттого, что в комнате был кто-то посторонний. Рывком приподнявшись на кровати, я увидела симпатичную девушку лет шестнадцати-восемнадцати. Она раздвигала тяжелые портьеры.

– Доброе утро, миледи. – Девушка тут же оставила свое занятие и, присев в книксене, представилась: – Я Меган и буду прислуживать вам, пока вы находитесь в доме герцога Коненталя.

После она выпрямилась и вновь принялась за работу. Девушка оказалась одета в темное длинное, до пят, платье с чуть завышенной талией и с белым воротничком под горло. Рукава были довольно широкими, на запястьях перехваченные белыми манжетам. Весь образ довершал простой белый чепец на голове.

– Миссис Бейкбор просила предупредить вас, что завтрак будет подан через час. Герцог Коненталь ждет вас к столу, – коротко сообщила она, когда со шторами было покончено.

Комнату озарил свет восходящего солнца, и Меган принялась растапливать камин. Я решила, что пора вставать. Неловко сдвинувшись к краю кровати, поскольку перина проминалась подо мной, создавая чрезвычайные трудности, уже было опустила ноги, как девушка, бросив свое занятие, поспешила отереть руки и подать тапки. Она поставила их так, что мне осталось лишь обуться, а потом, метнувшись к креслу, подхватила длиннополый халат и, держа его на вытянутых руках, помогла надеть.

Я не стала возражать и отказываться от помощи, хотя подобное обращение с людьми мне претило. Я была здесь чужой и бездумно ломать устоявшиеся порядки не посмела, а поэтому просто плыла по течению.

Меган тем временем, поставив на туалетный столик большой фаянсовый таз, налила из кувшина немного воды, исходящей паром в прохладном воздухе, и выжидательно застыла рядом. Вот тут я заколебалась…

Женщины в мое время не мыслят утро без чистки зубов, нанесения на лицо специального средства для умывания, потом смягчения его питательным кремом… А здесь? Что я должна была делать здесь? Есть ли тут зубная щетка, зубная паста?.. Бог с ними, с прочими умывальными принадлежностями, но где я эти-то возьму?

Однако девушка, поняв мои затруднения, ни слова не говоря, подала два продолговатых резных футляра, в которых я обнаружила щетку и зубной порошок.

Пока я умывалась, Меган исправно прислуживала мне. Ощущение постоянного внимательного взгляда постороннего человека напрягало, но я стоически вытерпела. А когда закончила, девушка так же молча убрала за мной и вернулась к растопке камина. Я же, не зная, что же делать дальше, стала рассеянно смотреть в окно.

В голове кружились мысли, обрывки воспоминаний. Вчера, когда меня проводили в комнату, на кресле уже лежал тот самый халат и ночное белье – белая ночная рубашка до пят с кучей кружев и не менее ажурный, покрытый оборками чепец. На небольшом столике перед креслом стоял поднос с чайником, чашкой чая и ломтем хлеба с намазанным паштетом. Только увидев его, я поняла, насколько сильно проголодалась.

Едва служанка оставила меня одну, я принялась за поздний ужин, а заодно стала разглядывать обстановку. Огромная кровать с резными столбиками и балдахином занимала большую часть комнаты, а в ногах у постели стояла пара изящных пуфиков. В углу находилось помпезное кресло, обитое бархатом, а возле него – элегантный кофейный столик. У стены, если смотреть от двери влево, был высокий комод для белья и туалетный столик. Резная этажерка со статуэтками и картины на стенах завершали роскошную обстановку.

Поев, я натянула дурацкую ночнушку, больше напоминавшую палатку, нежели одежду для сна, и, отложив в сторону чепец, легла в постель.

А что еще оставалось делать? Нет, у меня, конечно же, была надежда, что, когда я проснусь, выяснится, что все произошедшее – дурной сон. Но вот я проснулась… и ничего не поменялось.

Из-за мыслей, а порой и паники, что накатывала на меня волнами, я долго не могла заснуть, все ворочалась, пытаясь устроиться поудобнее. И казалось, мне наконец удалось провалиться в зыбкий сон, как в комнате уже появилась Меган. Так что теперь от недосыпа голова была тяжелой, снова хотелось лечь спать, но меня за столом ждал герцог.

– Миледи, вы будете принимать ванну? – вывел меня из задумчивости голос девушки.

Я оглянулась. Та стояла, сложив руки перед собой, и внимательно смотрела на меня, но не в упор, а искоса, словно бы опасаясь.

– А сколько у меня времени? Я не опоздаю? Думаю, герцогу не понравится, если я вовремя не появлюсь…

– Миледи, позвольте? – В ее голосе послышался вопрос. Я кивнула. – Опаздывать ни в коем случае нельзя. Если вы задержитесь, вас не пустят в столовую. Это распоряжение касается всех присутствующих в доме.

– Меган, тогда подскажи мне, как лучше поступить?

– Если вы выбрали платье еще вчера, то вам хватит времени на принятие ванны, а если будете думать над нарядом… – робко начала девушка.

– Думаю, тебе сообщили, что у меня с собой нет ни платьев, ни прочего багажа, – уведомила я ее.

Меган мгновенно присела в книксене.

– Простите меня, миледи. – В ее голосе послышалось смятение. – Я думала, вы знаете…

И, метнувшись к большому шкафу, распахнула дверцы: там висели пышные белые юбки, под которыми стояли громоздкие коробки. Девушка поспешно начала вытаскивать их одну за другой.

И вот спустя несколько минут на кровати были разложены восемь пышных белых юбок, пара корсетов и четыре разных по цвету платья. А Меган все извлекала из шкафа чулки, панталоны, сорочки…

– Стой, стой! Остановись! – поспешила воскликнуть я. – Что это? И чье это?!

– Это… – девушка спуталась. – В этой комнате останавливаются гостьи. И когда их наряд испорчен или пострадал из-за непогоды, они переодеваются…

– То есть это кто-то носил до меня?

– Нет… Да… – Девушка окончательно смешалась. – Когда была жива миледи… супруга герцога Коненталя, она приказала держать эту комнату специально. Миледи очень любила принимать гостей, но также любила пикники, а на них всякое случалось. Я понимаю, что все вещи давно вышли из моды… – И замолчала.

– Я надену свои, – отрезала я.

Я понимала, что нужно приспосабливаться, но… напяливать все вот это?! Затягиваться в корсет?! От этого увольте!

Однажды я повелась и купила на Новый год блузку с корсетными вставками. Поначалу она показалась мне удобной, но вечер шел, все ели и пили… Под конец я прокляла все на свете из-за своего решения надеть ее на вечер с застольем! Я носила ее всего один раз, а потом она так и осталась валяться в шкафу. А теперь мне предлагали для завтрака затянуть корсет, и не относительно удобный, с пластиковыми вставками, а настоящее орудие пыток! К тому же единственным связующим звеном с моим миром оставались мои вещи, мой внешний вид. И теперь вот так отбросить все разом я не могла.

– Миледи?!

– Его светлость все поймет, – твердо ответила я.

Меган не посмела возразить.

Девушка молча подала мои вещи и принялась убирать обратно в шкаф все, что достала, а я начала переодеваться.

Девушка еще раз предложила мне свои услуги, когда я стала причесываться, но и здесь я отказалась. Какой смысл мне причесываться изысканно? Я не хотела походить на женщин этого мира не потому, что была такой упрямой. Вовсе нет…

На самом деле я считала: чтобы лучше адаптироваться в мире, нужно как можно больше походить на его жителей. Такую истину я вынесла из многочисленных книг. И пусть они были фэнтезийными и фантастическими, однако их авторы на полном серьезе моделировали ситуации, пытались прочувствовать их. Помню, читала Роберта Асприна с его «мошенниками и разведчиками времени», там это так красочно было описано!.. И теперь… Да я просто-напросто боялась, что понравлюсь Кларенсу в новом виде, что он передумает и не отправит в усадьбу, а оставит при себе, сделает постельной утехой! Вот чего я опасалась! И поэтому я с таким упорством цеплялась за прежний облик, столь отличающийся от принятого здесь эталона красоты. Я и волосы специально прибрала, чтобы казаться как можно менее привлекательной! Еще вчера на дамских портретах, украшающих стены, я рассмотрела на головах сложные и объемные прически с открытым лбом. И теперь в противоположность им собрала волосы в низкий хвост, прилизав их так, чтоб ни единой волосинки не выбивалось, а на глаза отпустила низкую челку, а еще на всякий случай сняла серьги, чтобы не подчеркивать шею. Блузку не стала заправлять под юбку, а выпустила ее поверх, на плечи накинула шаль и вот таким чучелом решила спуститься к завтраку. А что? Одежда мешковатая, прическа зализанная – то есть мышь серая обыкновенная при полном параде. Да по сравнению со мной Меган в одежде служанки казалась красавицей и верхом изящества…

В общем, я выглядела так, как требовалось на данный момент.

Меган повела меня в столовую. Я шла следом за ней и по пути рассматривала обстановку в особняке. Кругом было красиво, величественно и, на мой взгляд, чересчур помпезно. В отделке помещений в основном преобладали темные тона: бордовый, пурпурный, коричневый, фиолетовый; и золото, золото, золото. Позолота кругом: рамы картин, расшитые золотыми нитями бордовые бархатные портьеры, тисненные золотом темно-лиловые обои, вензеля на дверях, лепнина на потолке, люстры, вазы, перила… И все это в своей массе подавляло, заставляло чувствовать себя мелкой и ничтожной по сравнению с окружающим великолепием. Я, конечно же, старалась не показывать вида, но тем не менее обстановка угнетала меня, заставляя сгибаться перед грядущими трудностями.

Но вот, пройдя длинными коридорами и последовавшей за ними небольшой анфиладой комнат, мы оказались в гостиной перед закрытыми дверями, которые вели в столовую. Меган, сделав книксен, удалилась, а я осталась стоять в одиночестве. Впрочем, одна я пребывала недолго.

Вскоре раздались гулкие шаги, и в комнату стремительно вошел Кларенс. Свои каштановые, переливающиеся медью на утреннем солнце волосы он небрежно стянул в недлинный, завитый на конце хвост. Муж был облачен в темно-синий парчовый камзол, расшитый серебряным узором по полам, из рукавов с большими манжетами выглядывали пышные кружевные рукава тончайшей белоснежной рубашки. Под камзол был поддет длиннополый жилет с серебряными, с крупными жемчужинами, пуговицами. На ногах у него вместо привычных моему глазу брюк оказались плотно сидящие бриджи длиной до колена – в голове тут же всплыло старинное слово «кюлоты», – ниже белоснежные шелковые чулки, а все это довершали туфли на небольшом плоском каблуке и с массивными пряжками.

Заметив, что я стою у окна, Кларенс окинул меня внимательным взглядом, словно впервые увидел, а потом презрительно скривил губы:

– Да уж, не ожидал, что вы такая… невзрачная! Вчера я еще понадеялся, что мне показалось, однако теперь явственно вижу – не ошибся. Сегодня в своем наряде вы еще отвратительнее, чем вчера.

Однако вместо того, чтобы обидеться или расстроиться, я лишь испытала удовлетворение – мой трюк с «обратным» переодеванием удался. Впрочем, это никак не отразилось на моем лице. Не дождавшись от меня каких бы то ни было эмоций, супруг продолжил свои нападки:

– Вы даже не потрудились к утру привести себя в порядок. И сейчас больше похожи… – Тут он картинно отступил на шаг и, сложив руки на груди, еще более нарочито принялся разглядывать меня. – Я даже затрудняюсь сказать, на кого вы больше похожи в своих одеждах… Мышь или?.. Пожалуй, больше на подзаборную кошку. Да, да… Именно на нее. Такая же тощая, без фигуры. Такая же серая и… – тут он особо желчно усмехнулся, – прилизанная, словно из подворотни с помоями вылезла.

Но его слова не достигали цели. Во-первых, я сама себя никогда не считала красавицей, и поэтому сравнение с мышью и прочей живностью особо не задевало. А если в этом мире самое обыкновенное и невзрачное животное – кошка, то почему бы и нет. Пусть уподобляет ей. А во-вторых, я сама пыталась достигнуть подобного эффекта. Чего ж после обижаться?

Однако какая-то внутренняя шпилька, которая периодически не давала мне жить спокойно, кольнула в этот раз, и я на его слова пожала плечами и выдала:

– Знаете, милорд, я тоже мужа себе не выбирала. Вы поставили меня перед фактом, и вот… Как случилось, так и случилось.

После моей фразы Кларенс едва не взбесился, он прекрасно понял значение слова «тоже»; им я приравняла его к себе, а значит, к подзаборному коту. Он подскочил ко мне и уже замахнулся, однако руки не опустил, только с угрозой замер напротив.

Я же стояла и внешне спокойно смотрела на него. Шок после вчерашнего уже прошел. Я поняла, что значит получить пощечину, и перестала бояться ее. А еще я понимала, что, пока нахожусь в доме у герцога, со мной ничего особо страшного не случится, ведь хозяин здесь не Кларенс, а его светлость.

– Милорд, я и так покорна вашей воле. Чего же вы от меня еще хотите? – произнесла я настолько ровным и спокойным тоном, что после этого Кларенс с занесенной для удара рукой стал выглядеть глупо.

Он ожег меня ненавидящим взглядом и выдохнул в лицо:

– Не видеть вас вообще! Я… я понял… что терпеть вас не могу. Вы мне противны!

Я чуть было не ответила ему, что наши чувства взаимны, но в последний момент осеклась. Вдруг, если я отвечу, Кларенс, чтобы сделать еще хуже, набросится на меня или что-нибудь в том же духе? Физически он сильней меня, и на самом деле, если дело дойдет до серьезного рукоприкладства, я ничего не смогу ему противопоставить. Поэтому на его слова я еще раз недоуменно пожала плечами, мол, ваше право, а мне все равно.

– Я не желаю лицезреть вас за столом. Ни за завтраком, ни за обедом, ни за ужином, – не унимался Кларенс. – Никогда! Поэтому сейчас вы немедленно разворачиваетесь и идете к себе…

Но я возразила, прервав его:

– Я тоже не хочу сидеть за общим столом. Однако это не мое желание, а вашего дядюшки – герцога Коненталя. – И с некоторой мстительностью добавила: – Насколько я поняла, его желание для всех обитателей этого дома – закон, который следует соблюдать неукоснительно. Поправьте меня, если я ошиблась.

– Совершенно верно, – вдруг раздалось от дверей.

Я обернулась. В гостиную входил его светлость герцог Коненталь. Он был разодет гораздо более вычурно, нежели его племянник. Во всяком случае, серебряная вышивка на камзоле оказалась гораздо богаче, чем у Кларенса, да и сверкающие алмазы и сапфиры ни в какое сравнение не шли с жемчугом на пуговицах. За герцогом спокойно следовал еще один молодой человек, приблизительно одного возраста с Кларенсом, однако превосходящий его во всем. Не то чтобы он был более красив или физически развит. Вовсе нет. Если отстраненно посмотреть на моего супруга – он был чудо как хорош. Не мужчина, а девичья мечта. Высокий рост, широкие плечи, карие глаза весьма красивого и глубокого оттенка, волевой подбородок и чуть вьющиеся густые каштановые волосы. И все это было бы великолепно, если не знать, насколько большой сволочью он оказался.

А молодой человек?.. Он был просто уверен в себе и абсолютно спокоен. Вот и все. Внешность так себе, не особо запоминающаяся. Мускулатура? Да поди разберись, как он сложен, если на нем точно так же надет свободно сидящий камзол, под которым могло скрываться все, что угодно.

Насколько я помнила, на земле в эпоху, которой соответствовали одежды местной знати, и мужчины и женщины носили корсеты. Если здесь у женщин он являлся обязательным предметом гардероба (его носила даже прислуга; я это поняла по тому, как Меган неловко сгибалась, растапливая камин), то и у мужчин, скорее всего, тоже.

Однако при кажущейся его обычности что-то заставляло меня смотреть на него, что-то… С усилием оторвав от спутника взгляд, я вновь обратила свое внимание к герцогу.

– Доброе утро, ваша светлость, – поздоровалась я, неловко сделав книксен.

Герцог хотел что-то ответить, но в его речь бесцеремонно вклинился Кларенс:

– Дядя, как вы могли пригласить ЭТО к столу?! – указывая на меня, возопил он.

– В моем доме за столом уже давно нет молодых женщин, являющихся частью нашей семьи. Я счел, что Аннель скрасит время, проведенное за столом.

– Скрасит?! – взвился тот. – Подобное не может скрашивать! Все, на что способны такие дурнушки, – это портить аппетит.

– Кларенс… – предупреждающе протянул его светлость.

– Я не собираюсь сидеть за завтраком, когда эта в таком виде… – не унимался тот.

– Кларенс! – не выдержал герцог. – Это, или эта, как ты изволишь выражаться, – твоя жена! Ты сам ее выбрал. Сам решил свою судьбу!

– Я понадеялся, что у нее хватит приличия переодеться утром и не выглядеть как пугало, – продолжал скандалить супруг. – Не собираюсь портить себе аппетит, созерцая ее весь завтрак. Поэтому оставляю вас. Я отправляюсь с друзьями… скажем, на охоту, а когда вернусь – не знаю. Может, завтра, а может, и через неделю.

– Не смей! – выкрикнул его светлость, видя, как племянник развернулся и уже собрался уходить. – После объявления о твоем бракосочетании уже к обеду дом будет полон гостей. Кто будет принимать их?! Подумай о приличиях!

– Приличиях?! – обернулся Кларенс. – Приличия – это когда за столом женщина радует глаз, а не портит одним своим видом аппетит. Вы возжелали, чтобы она присутствовала, вот и справляйтесь теперь сами. Можете ее даже гостям показать. Именно в таком виде. Думаю, после ни у кого не возникнет вопросов, почему я сослал молодую супругу в Адольдаг. Более того, мне еще посочувствуют, что она так долго помирать будет!

– Кларенс! Ты в своем уме?!

Но тот, не слушая предупреждающего рыка герцога, подошел ко мне и, ухватив за подбородок, заставил смотреть прямо ему в глаза.

– А вас, душа моя, предупреждаю первый и последний раз: если еще хоть однажды я увижу вас в подобном наряде – сорву его прилюдно и в том, что останется, погоню переодеваться в приличные одежды. И при этом буду зол. Очень зол… Надеюсь, вы поняли меня?

– Прекрасно, милорд. – Я дернула подбородком в сторону, высвобождаясь из цепких пальцев.

Маркиз еще раз презрительно глянул на меня и стремительно покинул гостиную.

– Аннель, с тобой все в порядке? – встревоженно спросил герцог, едва Кларенс исчез за дверью.

– В полном, ваша светлость. Благодарю вас за беспокойство, – ровно ответила я.

И хотя сердце стучало часто-часто, я старалась выглядеть так, словно ничего не произошло. Выливать на окружающих бурю терзающих меня эмоций я сочла излишним. Я уже поняла, что открытые переживания в обществе не приветствуются, здесь больше почитают степенность и сдержанность. И если Кларенсу, как маркизу и мужчине, проявление эмоций сходило с рук, то мне бы подобного не простили.

Герцог пристально глядел на меня, словно не веря, что я не переживаю. Однако я лишь приветливо улыбнулась и, словно ничего не произошло, посмотрела на него.

По разгладившимся на лбу морщинам и повеселевшему выражению глаз я поняла, что это понравилось его светлости. Он обернулся и шевельнул рукой. Вперед вышел стоявший до сих пор в стороне мужчина.

– Аннель, хочу представить тебе моего сына – Себастьяна, по титулу учтивости маркиза Коненталь, наследника герцогского титула Коненталь.

– Очень приятно, милорд, – как послушная девочка, поздоровалась я.

Мужчина лишь склонил голову и, ни слова не говоря, отступил назад. А его светлость тем временем подошел ко мне и, взяв за руку, повел к закрытым дверям. Те, как по мановению волшебной палочки, распахнулись (оказалось, что с той стороны стояли лакеи, затянутые в шитые галуном ливреи), и мы прошествовали в столовую. Один из них отодвинул стул герцогу, другой – мне. Усаживаясь, Коненталь словно бы невзначай небрежно заметил:

– Аннель, действительно, почему ты не переоделась в платья, что были у тебя в шкафу в комнате? Неужели Меган тебе их не показала? В таком случае мне придется наказать ее за нерасторопность…

Понимая, что из-за моего упрямства и попытки отвадить от себя Кларенса может пострадать невинный и к тому же подневольный человек, я быстро нашлась с ответом:

– Я не стала надевать их, поскольку не знала, можно ли мне сделать это. Я не спросила у вас разрешения.

Вот так. Получите, распишитесь! Вот какая я хорошая, какая правильная и скромная. И тем не менее делающая все по-своему…

– Я даю тебе его, – милостиво кивнул герцог, принимая мои слова за чистую монету. – Будь добра уже к обеду выглядеть привычно нашему взгляду. Иначе это может вызвать ненужное любопытство среди приходящих в дом людей и слуг. К тому же твои нынешние одежды излишне откровенны: юбка не имеет достаточной длины, а… Как это у вас называется?

– Блузка, – подсказала я.

– Да, да… Она самая, – продолжил герцог. – Она излишне прозрачна. И хотя ты предусмотрительно накинула на плечи шаль, но все равно сквозь ткань видно… – Тут он небрежно пошевелил рукой, словно не одобрял слов «нижнее белье».

Я удивленно посмотрела сначала на мужчину, а потом перевела взгляд на свою грудь. Чего он там нескромного-то нашел?! Серая блузка из креп с застегнутым воротничком под горло… А-а-а! Понятно! Немного видно кружева у майки… То есть их дамочки в тугих платьях грудь из декольте вываливают, скрывая ею же белье, и это считается нормальным и приличным, а тут он у меня кружавчики исподнего рассмотрел?! Вот!.. Вот!.. Пуританин!

Естественно, я свой возглас оставила при себе. Лишь смиренно опустила глазки в тарелку и якобы смущенно проблеяла:

– Обязательно, ваша светлость. Благодарю вас. Вы так добры…

Герцог прямо-таки расцвел и махнул рукой, чтобы лакеи начали подавать блюда. Завтрак проходил в молчании, лишь его светлость порой вставлял пару фраз. У меня было время подумать. А заботила меня одна-единственная мысль: «Ну и как теперь прикажете уродовать себя, чтобы Кларенс, не дай бог, не полез?!»

После продолжительного по времени завтрака я направилась обратно в свою комнату. Чтобы я нечаянно не заплутала в обширном особняке, в провожатые мне дали одного из лакеев. Уже когда поднимались из-за стола, напоследок герцог сказал, что после ужина желает обсудить мою дальнейшую судьбу.

– Думаю, нам следует обговорить все моменты, чтобы ты приняла правильное решение, – изрек он, подходя к двери. За ним молчаливой тенью следовал сын.

– Как вам будет угодно, ваша светлость, – кивнула я.

– И еще, – герцог вновь оглянулся. – Поскольку в ближайшие две недели ожидается большое число визитов знакомых и друзей, желающих поздравить вас с Кларенсом, я распоряжусь, чтобы к тебе прислали портниху, а ей в помощь вторую камеристку матери Кларенса. Несмотря на то что вдовствующая маркиза Мейнмор сейчас на водах, мисс Регер живет в доме. Она поможет тебе освоиться.

«Не-ет!» – едва не выкрикнула я, но кое-как сдержалась. Только помощницы его мамаши мне не хватало! А потом пришла еще одна несколько запоздалая мысль: «О господи, теперь у меня еще и свекровь есть!»

– Ваша светлость, не стоит ради такого пустяка утруждать столько людей, – попыталась отвертеться я.

Если сейчас они из меня сделают куклу, на которую польстится Кларенс, как тогда быть?!

– Это не пустяки, девочка, – нахмурившись, возразил герцог. – Положение в обществе и соответствующий оному внешний вид очень важны.

– О ваша светлость! Вы столько для меня уже сделали, и теперь я просто не смею еще больше занимать ваше время, – попробовала я зайти с другого боку. – Мне крайне неловко, что вы, герцог Коненталь, а не супруг вынуждены заботиться о моих нуждах. Я, право, не смею принять…

– Кларенс – шалопай, – отмахнулся враз подобревший герцог. – Он никогда не сделает для тебя то, что обязан порядочный супруг. Потому этим займусь я. Он мой племянник, и если так или иначе пострадает его честь, то пострадает и моя. Все-таки я первый канцлер, и подобное при дворе недопустимо. Так что даже не возражай. Однако очень приятно, что ты столь трепетно относишься к моим заботам. Знай, я ценю это! – И вышел из комнаты.

Его сын кинул на прощанье на меня чрезвычайно внимательный, но абсолютно лишенный каких бы то ни было чувств взгляд и последовал за отцом.

Я молча смотрела им вслед. Мне хотелось воскликнуть: «Вот черт!» – или хотя бы топнуть ногой, однако ничего этого позволить себе я не могла. Здесь желали видеть образ благочестивой и правильной девочки, его и следовало придерживаться.

И вот теперь, угрюмее тучи, я следовала за лакеем обратно в спальню.

Когда дверь закрылась и я осталась одна, то уселась в кресло с ногами и, расстегнув воротник блузки, как было привычно, принялась размышлять.

Сперва герцог был недоволен выбором Кларенса, теперь почему-то всеми руками ухватился за предоставленную возможность слепить из меня куклу, которая будет послушна его воле и, не позоря титула, неяркой марионеткой станет вращаться в обществе. Неужели ему хочется, чтобы я хотя бы как-то прикрывала своей благопристойностью все выходки племянничка? Этакая образцовая спокойная малышка, которая без скандала и всего прочего принесла бы наследника, а потом принялась бы его воспитывать в нужных для герцога устоях? Вот только меня это все совершенно не устраивало. Я не была намерена прикрывать то, что вытворял Кларенс. Если честно, я вовсе не собиралась становиться его супругой.

Сейчас моя основная задача – выкрутиться из сложившегося положения. В идеале надо бы выяснить, а не соврал ли мне герцог? Вдруг мне удастся вернуться домой? Мне совершенно наплевать, что стало бы потом с Кларенсом и со всеми прочими, если бы вдруг это произошло. У меня в сложившейся ситуации девиз один – своя рубашка ближе к телу.

Итак, примем за основу такой план. Первое: выяснить, возможно ли вернуться и как это сделать. Второе: если это невозможно, то раз и навсегда отвадить от себя Кларенса. Пусть сейчас он говорит, что видеть меня не может, а за дальнейшее никто не поручится.

Меня больше всего пугало, что, если герцогу при помощи камеристки и портного удастся сляпать из меня нечто, по местным меркам, пристойное, вдруг Кларенс передумает ссылать меня и оставит подле себя? Вот что окажется самым ужасным!

Если это произойдет, то раньше или позже, сломив мое сопротивление, пусть даже физическим способом, он сделает меня полноценной супругой. То есть, говоря попросту, переспит со мной. И потом будет…

Ой, мамочки! В этом мире и медицина, поди, на уровне семнадцатого-восемнадцатого веков нашей Земли. Ни тебе анестезии, антибиотиков, кустарные способы лечения подагры слабительным и расстройство желудка пилюлями с тяжелыми металлами.

Так что никаких детей однозначно! Мне помереть раньше времени никак не хочется. Да и прочих контактов в смысле интима – избегать как огня. А то как подцеплю что-нибудь… От таких мыслей аж мороз по коже.

Значит, третьим, и обязательным пунктом – смыться из особняка для начала в Адольдаг, прижиться там, неспешно узнать местные традиции и правила поведения, а потом тихо сделать ноги и осесть где-нибудь в дальнем уголке государства в виде небогатой вдовушки, вечно скорбящей по безвременно усопшему супругу.

Такими будут основные пункты плана, а с мелочами типа достоверной легенды и документов стану разбираться по мере возможностей.

Обдумать дальше сложившуюся ситуацию мне не дали. В дверь постучали, и в комнату вплыла степенная, с холодным взглядом, строгая дама в темном платье с большим кружевным воротником, застегнутым у горла овальной камеей. Волосы ее были убраны в строгую, но элегантную прическу, а в ушах покачивались маленькие сережки в виде перламутровых капелек. За ней, как собачонка на поводке, семенила Меган.

– Доброе утро, миледи. Я мисс Регер, – представилась она. – Клара Регер. Его светлость герцог Коненталь передал, что вам требуется моя помощь с облачением. Также он просил, чтобы я помогла вам освоиться со всем необходимым, что положено супруге маркиза Мейнмора.

Говорила она все это таким непререкаемым тоном, что я поняла – сколько бы я ни сопротивлялась и что бы ни предпринимала, все будет сделано так, чтобы его светлость остался доволен. Поэтому я вынуждена была вздохнуть и поприветствовать мою наставницу-надзирательницу:

– Здравствуйте, мисс Регер. Я благодарна герцогу, что он проявляет столь большую заботу обо мне.

Однако Клара словно не услышала. Окинув меня промораживающим до самых костей взглядом, она сухо попросила:

– Миледи, выйдите на середину комнаты. Я должна посмотреть на вас, дабы определить, что из уже имеющихся нарядов и белья подойдет.

Я поднялась из кресла и начала снимать вещи. Мисс Регер не спускала с меня глаз, подмечая каждую деталь. Когда я разделась до колготок и майки, она подошла ко мне с лентой наподобие сантиметра и принялась снимать мерки. Все действо происходило в молчании, разве что иногда женщина позволяла себе более протяжный и глубокий вздох. Что он означал, удовлетворение или, наоборот, недовольство, я не знала, лишь чувствовала ее пренебрежительное отношение ко мне, словно бы я совершила что-то непристойное.

Когда со снятием мерок было покончено, мисс Регер обернулась к Меган и недовольно вскинула бровь.

– Ты еще ничего не разложила? – бесстрастно спросила она.

Девушка, которая до этого с интересом разглядывала мои вещи, побледнела и кинулась к шкафу, а мисс Регер вновь переключила свое внимание на меня.

– Миледи, прошу простить за последующие слова, – холодно начала она, – но это пожелание его светлости герцога Коненталя. Я бы рекомендовала вам убрать подальше свои вещи и в дальнейшем носить лишь то, что пристало маркизе Мейнмор.

С этими словами она взяла с кровати панталоны, сорочку и чулки с подвязками и подала их мне.

– Пройдите, пожалуйста, за ширму, – она указала мне на расписное сооружение, стоявшее у стены, которое я приняла за затканное шелком панно, – и переоденьтесь, а потом я помогу вам облачаться дальше.

Меган, оставив распаковку вещей, проскользнула между мной и мисс Регер и поспешила отставить ширму от стены.

Мне пришлось выполнить просьбу-приказание. С сорочкой, чулками и подвязками я разобралась довольно быстро, благо видела, как и что делали героини в исторических фильмах, а вот с панталонами пришлось повозиться. Поскольку резинка в этом мире отсутствовала как факт, то панталоны, во-первых, состояли из двух половинок, крепящихся на поясе завязочками, а во-вторых, меж штанинами была дырка. Когда я это обнаружила, то поперхнулась.

– Мисс Регер, – позвала я ее, стоя за ширмой. – Вот это, – тут я протянула панталоны, – порвано.

Женщина подошла, забрала у меня сей предмет гардероба и внимательно осмотрела.

– Вы ошибаетесь, все совершенно цело, – последовал ее ответ.

– Но вот тут?! – И я продемонстрировала несоединенную промежность белья.

Теперь наступила очередь поперхнуться мисс Регер.

– А как вы будете справлять… – Тут она запнулась. – Когда вам захочется по естественным надобностям?!

– Снимать, – лаконично ответила ей.

– И расшнуровывать при этом корсет? – сухо уточнила она.

– Я не собираюсь его надевать, – отрезала я.

– Это неприлично! – тут же взвилась мисс Регер. – Только падшие женщины их не носят!.. Вы не можете даже помыслить о подобном!

– А чего мне утягивать?! – не выдержала я. – Кости?!

Учитывая, что мой нормальный вес давно не превышал сорока шести килограммов при росте метр шестьдесят пять, то толстушкой назвать меня было сложно. А если я втягивала живот, то вообще отчетливо проступали ребра, и их можно было использовать как стиральную доску.

Я вышла из-за ширмы, предварительно сняв сорочку, и продемонстрировала объем талии.

Когда мисс Регер увидела мое нижнее белье – обыкновенные трусики без кружев и лифчик, – она заверещала. Вопль «бесстыдница» был наиболее мягким из всего ее арсенала. Лишь кое-как отдышавшись, женщина смогла произнести:

– Снимите и сожгите это немедленно! Так выглядеть жене маркиза не подобает!

– Но это же удобно, – ошарашенно выдохнула я. – У нас так все ходят.

– Бесстыдство! – твердила, как заклинание, та. – Вас отправят в дом терпимости! Побьют камнями! Вы опозорите своего супруга и герцога!

– Так не видно же! Под платьем кто увидит?!

Но та твердила, как заведенная, чтобы я немедленно все сняла и уничтожила. В итоге, чтобы хоть как-то отвязаться от нее, я влезла в допотопный гардероб, а про себя решила, что при первом же удобном случае надену свое белье обратно. Не хватало мне еще простудить… Ну, в общем, то самое.

Штаны с дыркой – это надо же?!

В итоге не без эксцессов на меня водрузили дурацкие образчики средневекового белья, а потом попытались затянуть корсет.

Ага, сейчас! Куда там! Во-первых, я говорила чистую правду, что кости утягивать нет смысла, ибо это кости, без жировой прослойки. А во-вторых, все корсеты, рассчитанные на нормальных женщин, болтались на мне, как на вешалке. Уже и крючки были перестегнуты на последние петли, и шнуры затянуты до упора, а все одно в груди мне было свободно, а на талии лишь едва прилегало. Измучившись вконец, мисс Регер милостиво разрешила не надевать его, раз уж он не по фигуре, а вместо него поверх сорочки нацепила корсаж для девочки, который странным образом затесался во взрослые вещи.

А потом на меня с помощью Меган мисс Регер начала цеплять все остальное. Поверх корсажа – две нижние юбки, за ними верхнюю сорочку, после подкладочки на бедра, чтобы платье смотрелось пышней, еще две верхние юбки, простеганный корсаж поверху (поскольку первый корсаж зачли как корсет) и только сверху натянули платье. Когда с переодеванием было покончено, я почувствовала себя капустой, неспособной даже толком пошевелиться!

Я сделала пару пробных шагов по комнате. Боже, как неудобно! Такое чувство, что на меня не платье надели, а старую, тяжелую и невероятно тесную цигейковую шубу. Во всяком случае, мне было жарко, как в шубе, и весило все мое одеяние соответственно.

– Теперь займемся прической! – скомандовала мисс Регер и усадила меня на пуфик перед зеркалом.

Последовали полтора часа пыток, пока мои непослушные волосы кое-как собрали, разделили на прямой пробор на две стороны, спрятав туда непослушную челку, и спереди уложили так, чтобы прикрывать уши, а после завели назад. Оставшиеся свободными пряди завязали в хвост, потом завили его буклями на затылке и закололи все это множеством шпилек и гребней.

После такой экзекуции голова моя раскалывалась, а в висках стучало.

Однако мисс Регер, отступив назад, довольно оглядела дело рук своих и вынесла вердикт:

– А вы прелестны для молодой леди двадцати лет! Думаю, герцог окажется невероятно рад, что вы теперь стали похожи на настоящую миледи Кларенс Мейнмор. Да и маркиз тоже будет счастлив обнаружить, сколь очаровательна его супруга.

– Мне двадцать шесть, мисс Регер, – с гордостью произнесла я, вставая. – И через несколько месяцев исполнится двадцать семь.

– О-о-о! Это чрезвычайно много! – Женщина помрачнела. Ее лоб избороздили морщинки, однако она тут же просветлела лицом. – А вы никому не говорите. Не стоит упоминать ваш возраст, миледи. Осмелюсь предположить, что и герцог порекомендует вам сделать то же самое. Забудьте свой возраст как легкое недоразумение. Теперь у вас начинается новая жизнь, и ее следует писать с новой страницы, только желанными для вас датами и событиями.

Я едва не скривилась. Конечно же, свадьба с Кларенсом была в ней самым желанным событием! Я аж прямо извелась вся в ожидании!

А мисс Регер, заставив Меган убрать непонадобившиеся одежды, собралась уходить, но напоследок решила «осчастливить» меня:

– Не волнуйтесь, мадам, я распоряжусь, чтобы вам заказали корсет по вашим меркам, я сняла их. А платье, достойное первого выхода в свет в качестве супруги маркиза Мейнмора, будет пошито уже к концу этой недели. Его светлость герцог Коненталь распорядился, и на это уже выделены средства. Думаю, ваше долгое ожидание будет оправдано, – и вышла.

– Горю от нетерпения, – с неприкрытым сарказмом буркнула я, когда дверь за Кларой закрылась. – Прямо исстрадалась вся!

Меган не удержалась и прыснула в ладошку. Я посмотрела на нее: девушка, стараясь удержать смех, складывала белье на полки. Я невольно улыбнулась ей в ответ.

– Нет, ну действительно, – неловко пожала я плечами; платье не позволяло мне сделать даже этого. – Жду не дождусь, когда толпа неизвестных людей будет смотреть на меня, как на диковинную зверушку, а потом льстиво станет желать мне счастливой жизни с супругом.

– Миледи, а вы совсем-совсем не любите милорда? – робко спросила Меган.

Она, ужасно смущаясь, очень робко и осторожно смотрела на меня. В ее глазах читалось затаенное любопытство.

– Совсем, – кивнула я. – Думаю, ты уже знаешь, что я пришла из иного мира. – Девушка едва заметно качнула головой, соглашаясь. – И своего супруга увидела, лишь когда он совершил ритуал в парке.

– А как же любовь с первого взгляда? – Меган казалось невероятным, что я сразу же не влюбилась в аристократа. – Ведь милорд маркиз, он… он такой!

– Он очень грубый и жестокий человек, – возразила я. – Полюбить такого очень сложно. К тому же для любви нужно время.

– Правда?

– Истинная, – подтвердила я. – В моем мире это многие знают. И знают, что ее разрушить легко, а сберечь очень трудно.

– А какой он, ваш мир? – Девушка задала вопрос осторожно и очень тихо, так, что я едва его услышала.

Она стояла возле стены и, сложив руки на переднике, взирала на меня, как на ангела, спустившегося с неба, – такой восторг светился в ее глазах.

– Тогда садись, рассказ будет очень долгим.

– Но, миледи, – запротестовала Меган. – Мне, как служанке, ни в коем случае нельзя сидеть в присутствии господ.

– Сперва закрой дверь, чтобы никто не вломился сюда без разрешения, а потом садись – я расскажу.

Мы проговорили часа три. Меган поначалу стеснялась, скованная предрассудками своего мира, но постепенно раскрепостилась, и на второй час мы уже болтали как хорошие знакомые. Она рассказала немного о мире, в который я попала. Как я и предполагала, он во многом походил на Западную Европу конца восемнадцатого – начала девятнадцатого века, кое-что было развито так же хорошо, а кое-что нет. Двигателем прогресса в этом мире, как ни странно, оказались попаданцы. Они, обладая отличающимися взглядами и представлениями о мире, пытались наладить жизнь так, как привыкли. Правда, в основном здесь оказывались женщины, ведь собрать семерых друзей мужчинам гораздо проще (свободы у них больше), чтобы проехаться в парке в полнолуние, однако порой случалось, что и леди рисковали, и тогда приходили мужчины. Если попадание сюда дам влекло за собой смену модных веяний или каких-то бытовых мелочей, то мужчины в основном занимались прогрессорством. И тогда происходил скачок в развитии чего-либо. Аборигены подхватывали новаторские идеи, кое-что меняли, кое-что дорабатывали и таким образом «изобретали». Правда, мужчины попадали сюда уж очень редко.

Однако прогресс в этом мире шагнул не особенно далеко, если судить по меркам двадцать первого века. Порох был только дымный (это я так поняла по описанию Меган). Когда они стреляли из своих пистолей, то клубы дыма окутывали стрелявших. Однако станки на пару, похоже, уже были, а вот до двигателя внутреннего сгорания народ так и не дошел… Хотя, опять-таки из короткого рассказа, понять точно было сложно: если что-то не упоминалось, то не значит, что этого еще не было.

Зато я подробно расспросила про отношения между мужчинами и женщинами, поскольку это беспокоило меня в первую очередь. Как я и подозревала, отношение к женщине-аристократке было здесь как к бесправной красивой кукле, которой следовало услаждать взор мужа, украшать салон и рожать детей. А к простолюдинке, если она замужем, относились как к собственности мужа, которая должна была при этом работать наравне с ним. За незамужних же девушек нес ответственность отец или братья, но могла и мать, если была вдовой. Самыми свободными и имеющими хоть какие-то права являлись вдовы. Именно они могли распоряжаться семейными деньгами, если супруг завещал им это и не имелось ближайших родственников мужского пола.

Меж господами и слугами отношения тоже были далеко не идеальными – последние здесь не имели никаких прав. Девушки и парни, находясь в услужении в господском доме, не могли выходить замуж и жениться. А если бы они это сделали, то их тут же ждало бы увольнение. Однако если супружеская пара поступала на работу по хорошим рекомендациям, то они не должны были заводить детей; а если таковые уже имелись, не разрешалось им оставаться вместе с родителями. У многих слуг дети, конечно же, были, но они проживали в деревне с родственниками, а родители лишь отсылали деньги им на прокорм и могли пару раз в год, взяв выходной, съездить их навестить. В общем, в положении прислуги положительного имелось мало: они работали с утра до ночи, ничего не могли себе позволить, а все поощрения возможны были только по доброте хозяина.

Меган осторожно поведала мне, почему мой титулованный супруг живет в доме своего дяди. Оказалось, его дед был записным ловеласом и отчаянным мотом, спустившим все состояние, нажитое предками, еще до сорока лет. А потом, окончательно погрязнув в долгах, попытался отбить у фортуны последний шанс – решил, что сам будет участвовать наездником в лошадиных скачках. На заезде он сломал себе шею, свалившись с лошади, когда та преодолевала барьер, и оставил супругу – бабку маркиза – с малолетним ребенком на руках. Та, недолго думая, пошла в дом к своему родному брату, отцу теперешнего герцога Коненталя, и тот помог ей в жизни и в воспитании отпрыска – отца Кларенса. Новый маркиз всю жизнь, вопреки наследственности, скопидомничал, пытаясь привести благосостояние рода в порядок. Он даже женился на богатой, но не знатной и совершенно некрасивой женщине, однако это не особо спасло положение, ведь кредиторы, которые, как акулы, кружили вокруг него всю жизнь, наконец-то начали получать обратно свои деньги, планомерно опустошая едва наполнявшуюся мошну.

В духе жизни в постоянной экономии и в стремлении побыстрее расплатиться с долгами он пытался воспитывать и сына, однако перегнул палку и получил обратный эффект: проснулась плохая кровушка – сын пошел в деда, то есть вырос транжирой и бабником, спускающим все наличные на девиц. Отец, понимая, что ждет род Мейнмор, на смертном одре написал такое завещание, чтобы сын не смог вольно распоряжаться состоянием до свадьбы. А после оной, когда невесту бы одобрил герцог Коненталь, деньгами бы уже распоряжался предприимчивый тесть, потому как Кларенсу нельзя было доверить даже медную монету. Лишь после этого рассказа я окончательно поняла, почему мой супруг решил искать жену подобным образом.

Теперь и в стремлении герцога уговорить меня жить с Кларенсом начал проглядывать совершенно другой подтекст. Неужели он не желал выпускать из рук управление имуществом? Так вроде бы имущество все перезаложено три раза…

Ладно, так или иначе, я постараюсь узнать из разговора с его светлостью, чего же именно он от меня хочет и к чему стремится.

За болтовней с Меган я благополучно пропустила второй завтрак, и незаметно настало время обеда. Позвонил колокол, возвещая об этом.

– Ой! – встрепенулась девушка. – Вы будете спускаться в столовую или вам подавать сюда?

Мне так не хотелось идти в эту огромную, помпезно обставленную комнату по длинным и неуютным коридорам, что я на всякий случай решила уточнить:

– А спускаться обязательно?

– Его светлость герцог Коненталь сейчас во дворце, и ваш супруг тоже отсутствует. Так что решать вам.

– Давай сюда, – решила я. – А у тебя когда обед?

Меган замялась.

– Ну?!

– Вообще-то, – нерешительно начала она. – Я… Мой обед прошел, так что… – И замолчала.

– Ясно, – выдохнула я, поджимая губы, и после недолгого размышления решила: – В общем, так. Обед подашь сюда, но при этом скажешь, что госпожа отдыхала и пропустила время второго завтрака, а теперь сильно проголодалась. Принесешь двойную порцию и поешь у меня.

– Миледи, я не могу!.. – начала отнекиваться девушка, округлив глаза не то от испуга, не то от удивления.

– Давай, давай! Не спорь! – повысила я голос, пользуясь господским положением. – Я ж не знала, что ты обед пропускаешь. Хотя бы сказала мне. А то сидишь как ни в чем не бывало, а я местных распорядков не знаю…

– Спасибо!!!

Меган кинулась ко мне и начала целовать руку.

– Что ты! Что ты! – Я отступила назад. – Что ты делаешь?! Не надо!

Девушка отступила.

– Если у вас здесь такие жесткие правила, едва ли не рабство, то это вовсе не значит, что я стану их придерживаться, – начала я строго. – Я тебе уже рассказывала, как бывает в моем мире, как я воспитана… Я понимаю, что в присутствии герцога и других господ тебе придется соблюдать условности, но, когда ты наедине со мной, раболепствовать не следует. Поняла?

Девушка просияла и, обронив: «Я мигом принесу!» – убежала на кухню.

Я, оставшись одна, еще раз невольно вспомнила ее счастливое выражение лица, поняла, что, кажется, нашла в этом мире хотя бы одну благодарную душу и, возможно, друга.

Сказав дяде, что собирается на охоту, на самом деле Кларенс никуда не поехал. Вернее, поехал, но не туда. Встречаться с друзьями, которые собирались провести выходные в загородном именье Армана, маркиза Тровелли, не хотелось. Конечно же, гнать волков по заснеженным полям и перелескам так чудесно, но друзья вряд ли бы поняли, заявись он без молодой супруги, тем более после того, что он им наговорил. Всеми правдами и неправдами Кларенс уговаривал их согласиться на авантюру в парке. Врал им, что только и мечтает зажить счастливой семейной жизнью с какой-нибудь тихой, милой девушкой. Что ждет не дождется, когда у него будут свои дети, и все в том же духе. И лишь коварный дядька стоит у него на пути, сватая ему Элизу Монтгонер, всем известную занудную девицу-перестарку двадцати семи лет от роду, не вышедшую до сих пор замуж. Может быть, девушку кто-нибудь бы и взял, благо приданое было огромное, если бы не одно большое «но» – ее папаша, Горран, маркиз Монтгонер, который даже после свадьбы не выпустил бы из рук вожжи управления дочкиными капиталами. В итоге охотников, согласных на такое, среди аристократов не нашлось. А дядюшка в престарелом маркизе как раз приискал удачную кандидатуру для племянника. Только вот отчего-то самого племянника спросить забыл.

Может быть, впоследствии от безысходности Кларенс согласился бы на такую партию, однако на его жизненном пути появилась некая леди, к которой он воспылал страстью. Страстью небывалой, невероятной, поглощающей его, сжигающей изнутри. Эта леди оказалась старшей сводной сестрой его друга, более полгода назад приехавшей в столицу к брату. Она покорила Кларенса своей красотой, дерзкими речами, страстным нравом жительниц Ветона. Она была горяча во всем: огненная копна вьющихся волос, белоснежная кожа, обжигающий взор, пламенный темперамент. Кларенс по ней с ума сходил, бредил ею. Подобные женщины ему до сих пор не попадались. Сдержанные до ледяного безразличия столичные леди, снулые рыбины из соседского Соувена, бесцеремонные жительницы республики Омании, готовые дерзить своим мужьям по делу и без дела… Все они не привлекали маркиза, тогда как Вивьен… Она стала его воздухом, его смыслом жизни. Именно к ней он примчался, сбежав от новоявленной супруги.

Однако любимая не была рада его видеть. Она приняла его в гостиной и поприветствовала довольно прохладно.

– Ви?! – весьма удивленный этим, вскинул брови Кларенс.

– Ты вчера женился, а уже сегодня примчался ко мне, – пояснила женщина свое поведение, неспешно вставая и опершись о каминную полку.

– И что?! – вновь не понял маркиз. – Мы же вместе с тобой придумали выход из ситуации, в которую меня поставило отцовское завещание. Это ты вспомнила про старинную легенду, рассказала мне о ней… Это же полностью твоя идея, чтобы я женился!

Женщина прикусила губу в замешательстве.

«Не вышло! – в смятении подумалось ей. – А как чудесно все должно было получиться!»

Она надеялась, что, заполучив новую игрушку, Кларенс на время отстанет от нее, перестав сковывать своей болезненной страстью по рукам и ногам. Он так мешал ей, так препятствовал. Поначалу, едва она прибыла ко двору и познакомилась с ним, он казался ей решением всех проблем, но по прошествии полугода она поняла, что жестоко ошиблась. И вот уже пару месяцев маркиз и вовсе стал обузой. Она даже умудрилась втравить его в опасную авантюру, но, как назло, вмешался его всемогущий родственник. Видимо, ей придется еще что-нибудь предпринять, дабы Кларенс отдалился от нее, а пока… пока придется терпеть. В противном случае он может запросто все разрушить.

Пока она размышляла, маркиз, усевшись в изящное кресло, с видимым удовольствием разглагольствовал:

– …И я придумал шикарную идею. А почему, подумалось мне, я должен жить с этой молью всю жизнь?! Дорогая, ведь я уже говорил тебе, что женился на чрезвычайно невыразительной девице? Она и внешностью, и характером совершеннейшая моль. Серость невероятная. Не чета тебе! Ты у меня огонь, пламя…

– Да, да, я помню, ты именно так ее и назвал, – поспешила уверить его Вивьен, пока голова окончательно не разболелась от нудных объяснений. Он уже несколько минут твердил, что понял, насколько ошибся, когда разглядел супругу при свете дня. – Однако для окружающих вы молодожены, как бы ты к ней ни относился. Давай хотя бы для приличия ты первое время сделаешь вид, что проводишь время с ней. Ты представляешь, какие обвинения могут посыпаться, если ты уже на следующий день оставил ее ради меня? Кларенс, ты же знаешь, что последнее время при дворе клеветники так и норовят обвинить меня во всех смертных грехах…

– Дорогая, не волнуйся! Поэтому я тебе и говорю, что мне в голову пришла шикарная идея! Я, упирая на слабое здоровье супруги, отправлю ее в разрушенное именье. Там она быстро подорвет здоровье окончательно, и после ее скорой смерти мы с тобой уже законно сможем быть вместе. И вообще, Ви, давай оставим эту идиотскую тему о моей супруге! Она мне нужна была лишь для того, чтобы получить доступ к деньгам. Ты лучше посмотри, что я тебе принес!

С этими словами маркиз достал из кармана большой, примерно в длину ладони, квадратный футляр и, раскрыв, протянул женщине. Там на шелковой подкладке лежало невероятной красоты и, естественно, стоимости рубиновое колье с парой изящных серег к нему.

Вивьен мгновенно смилостивилась и одарила мужчину обворожительной улыбкой, а затем и страстным поцелуем. После того как она стала для своей семьи отрезанным ломтем, деньги ей всегда были нужны. И драгоценностями от любовников она не брезговала тоже.

Увидев меня перед ужином, его светлость герцог Коненталь воскликнул:

– О Аннель! Ты чудо как хороша! Выглядишь как истинная леди!

Я, скромно опустив глаза в пол, присела в книксене и замерла. Герцог подошел ко мне и, взяв за руку, помог встать.

– Дорогая моя, я был уверен, что в одеждах, достойных истинной леди, ты будешь невероятно хороша!

Его светлость сиял, как начищенная медная лампа.

– Я убежден: после того как Кларенс увидит тебя вновь, он изменит свое решение.

Сердце у меня екнуло, а в желудке образовался ледяной ком. С трудом подбирая слова, я выговорила:

– Ваша светлость, благодарю за столь лестную оценку. Однако все же меня снедают опасения…

Но он так и не дал мне выразить сомнения:

– Глупости, моя дорогая! Глупости! Все твои опасения напрасны. Едва Кларенс увидит, насколько мила его супруга, он и думать забудет, что пытался отправить тебя в далекое имение!

Герцог, подхватив меня под руку, повел в столовую.

– Теперь я убежден, что там, в парке, Кларенс встретил свою судьбу!

Его светлость вел себя неестественно, я даже украдкой потерла глаза, чтобы скинуть наваждение, но на его лице был написан такой восторг, что я поняла – мне не кажется. В его голосе отчетливо слышалась такая наигранность и чрезмерная бравада, что я поняла: герцог спит и видит, как бы подложить меня под Кларенса. Вот только зачем? Почему он так хочет, чтобы я и маркиз были вместе?

Мы сели за стол. Как и в прошлый раз, нас было трое: непрестанно говорящий мне комплименты герцог, я – объект его дифирамбов и его молчаливый сын, который лишь пару раз удостоил меня равнодушным, но чрезвычайно внимательным взглядом.

Когда подали третью перемену блюд – жаркое из гуся с картофельной запеканкой, его светлость, всплеснув руками еще жизнерадостней, хотя казалось, что дальше уже некуда – уж очень он отличался от того старика, что беседовал со мной вчера в кабинете, – довольно возвестил:

– Решено! По поводу вашего бракосочетания и заодно чтобы ввести тебя в высший свет, через неделю я устрою пышный бал, на который приглашу премьер-министра. Это будет такое торжество, по сравнению с которым прочие приемы померкнут!

– Отец, ты прекрасно знаешь, что не стоит афишировать появление… – попытался вставить слово Себастьян, но герцог тут же раздраженно замахал руками:

– Нет! Нет! Решено, я все сделаю так, как задумал. И не спорь со мной!

– Отец, ты же знаешь положение дел. Не нужно… – попытался еще раз возразить отцу тот, но герцог цыкнул на сына, на этот раз куда более грозно.

По той горячности, с которой его светлость осадил Себастьяна, я окончательно уверилась – дело нечисто. Герцог что-то затеял и с моей невольной помощью собирается это провернуть. Но вот что? Ломать голову было бесполезно, однако я прекрасно понимала, что мне, как в поговорке, то ли пытаются подложить свинью, то ли подпихнуть кота в мешке.

– Аннель, – меж тем его светлость вновь обратился ко мне, – тебе необходимо блистать на приеме, затмить всех присутствующих на нем леди. Мисс Регер уже доложила мне, что тебе шьется новое платье. Так вот я распоряжусь, чтобы тебе заказали еще пять. Ты довольна?

– Ваша светлость?! – Я едва не подавилась кусочком мяса.

– Ну, ну… Не стоит благодарить меня, – не давая вставить и слова, отмахнулся герцог. – Я же вижу, что ты, как и любая другая женщина, расцветаешь, когда дарят подарки.

– Но к чему такие траты?! – наконец смогла произнести я, сделав пару глотков вина, чтобы протолкнуть злополучный кусок, так некстати завязший в зубах. – Супруг приказал мне через две недели отправиться в Адольдаг, и я намереваюсь выполнить его повеление.

– Аннель, к чему ты вспоминаешь такие глупости?! – всплеснул руками герцог, однако возмущение вышло весьма наигранным. – Едва Кларенс увидит тебя, он забудет обо всем.

– Ваша светлость, думаю, у моего мужа были причины отправить меня столь далеко.

Конечно, мои доводы уже начинали отдавать сумасшествием, поскольку ни одна нормальная женщина не согласилась бы на добровольную ссылку. Однако что мне оставалось?! Мне требовалось в обязательном порядке уехать из особняка герцога. Тем более что я теперь четко знала, почему на мне женился Кларенс. Впрочем, герцог тоже знал, однако стремился вывернуть все так, словно я и маркиз были идеальной влюбленной парой.

Я начала уже опасаться его напора, вернее, того, что скрывалось под ним. Я очень хорошо понимала, что его светлость пытается сыграть со мной втемную и сделать так, чтобы Кларенс заинтересовался мной…

– Ерунда! Полнейшая ерунда! – не слушая, возразил герцог.

– Но прием?!

– Это будет мой вам подарок на свадьбу!

– А Кларенс?..

– Подарок! – еще раз твердо повторил герцог. – И прекратим на этом. Аннель, я совсем отказываюсь понимать тебя?! Создается такое впечатление, что ты сама стремишься в полуразрушенную усадьбу, тогда как, по здравом рассуждении, должна делать все, чтобы остаться рядом с супругом. Я не узнаю тебя, такую рассудительную, такую здравомыслящую.

Я притихла, ведь его светлость далеко не идиот, чтобы не сообразить, куда я клоню. И поэтому начала выкручиваться:

– Ваша светлость, не поймите меня превратно, однако я, как покорная жена, не могу действовать против воли моего мужа. Вы же мне сами об этом говорили.

– Ерунда, дорогая моя, – возразил герцог. – Ты женщина, а значит, хитринка в душе есть, и, следовательно, если приложишь хотя бы минимальные усилия, сможешь добиться его расположения. Не становись похожей на тех дурочек, которые идут на поводу у мимолетной прихоти супруга. Ты его вторая половинка, хранительница очага, а значит…

Что там значит, я слушать уже не стала, поскольку думала над предыдущей фразой герцога «идти на поводу». Похоже, обнажился первый слой – с получением наследства Кларенсом дядюшка больше не имеет влияния на племянника и теперь тщится получить его через меня.

– И к тому же… Аннель, вы слушаете меня?

– Да, ваша светлость, очень внимательно.

– Так вот, к тому же, Аннель, ты женщина, иномирянка, а значит, не способна постичь всех сложностей и тонкостей нашей жизни. – Я едва вновь не подавилась, похоже, за размышлениями я что-то упустила. – К тому же я намного старше и знаю, в чем более всего нуждается мой племянник. А ты всего лишь молодая жена и должна стремиться угождать супругу и при этом не забывать про его выгоду, даже если он ее пока не понимает. Поэтому я устраиваю по случаю вашего бракосочетания грандиозный прием, а твоя обязанность как молодой жены – покорить на нем всех. И больше это я обсуждать не намерен. Понятно?

– Так точно, ваша светлость…

– Что?

– Я все поняла и склоняю голову перед вашей мудростью, – едва ли не сквозь зубы прошипела я.

Ох, как бы мне хотелось запустить одним из салатников герцогу в голову!

– И еще: я скажу мисс Регер, чтобы она занималась с тобой каждый день этикетом и прочими вещами, что полагается знать молодой леди, до самого приема.

А вот теперь мне захотелось расколотить о его голову еще и пару ваз. Неужели я думала, что уважаю этого хитрого, лицемерного?! Да у них вся семейка – сплошной серпентарий!

Ну ничего! Будет еще и на моей улице праздник, когда на ней перевернется «КамАЗ» с пряниками! Я еще добьюсь своего.

Слуга налил бренди в рюмки и тихонечко вышел, затворив за собой двери.

– Отец, ты не можешь устраивать прием! – отрезал Себастьян, едва они с герцогом остались в кабинете одни.

– Не говори ерунды. – Тот раздраженно отмахнулся от слов сына, усаживаясь в свое кресло. Наигранный оптимизм, который он изображал перед Аннель, исчез, не оставив следа, и теперь он был абсолютно серьезен. – Ты даже половины не знаешь и не понимаешь того, что знаю я. Поэтому доверься мне. Прием будет, и точка.

– Отец, ты не можешь так поступить. Девушка пришла к нам из другого мира…

– Очень кстати пришла из другого мира, – вставил его светлость.

– А по-моему, весьма некстати, – возразил Себастьян, опускаясь в кресло напротив отца. Теперь их разделял стол. – Сейчас, когда Соувен всеми возможными способами давит на нас, когда мы каждый день ждем с их стороны провокации, когда они ищут… Неважно! Именно сейчас самый неудачный момент. По-хорошему, следовало бы спрятать Аннель в глухой деревне, даже не извещая мир, что она появилась.

– Не говори ерунды! – вспылил герцог. – Ты понятия не имеешь, как повезло Кларенсу, что у него появилась Аннель! Они… Их считают повенчанными душами. Ты только вдумайся – повенчанные душами! Для нас это совершенно меняет всю ситуацию! Мы сможем вывернуть все так… В общем, это к делу не относится, однако запомни: для Кларенса появление Аннель – большая удача, которой следует воспользоваться.

Себастьян лишь скрипнул зубами от раздражения и отпил глоток бренди. Отчего-то его ужасно злило происходящее. Как политик, он понимал, что затеянный отцом прием – форменное сумасшествие. Он злился, осознавая, сколько всего может произойти, если представить Аннель высшему свету. Но достучаться до отца он не мог. Видимо, тот знал что-то серьезное, но не желал рассказать. Однако при этом Себастьян отдавал себе отчет, что злиться из-за возможных проблем глупо. Но что-то в этой ситуации его сильно раздражало.

– Тогда я вынужден буду доложить королю, – как последний аргумент в споре предупреждающе произнес Себастьян.

– Говори, – скривился герцог. – Только не забывай, что Аннель не королевская бабка. И что его величество, обладая всей полнотой власти, не может мне запретить устраивать праздник по поводу свадьбы племянника.

Всю неделю, пока мой «благоверный супруг» отсутствовал, целыми днями меня мучили мисс Регер и мистер Муари. Клара пыталась научить меня, как правильно вести себя за столом, как правильно ходить, сидеть, улыбаться… Да она даже дышать меня учила, когда принесли это пыточное сооружение под названием «корсет»! Единственным его плюсом являлось то, что мне гораздо легче теперь стало держать спину прямо, а в остальном… От ношения корсета я приобрела лишь сплошные неприятности в виде потертостей, головокружения, если я по привычке пыталась вздохнуть полной грудью, и невозможности нормально поесть. Если бы не Меган, приносившая мне закуски перед сном, я бы похудела еще сильнее.

Мистер Муари оказался учителем танцев, специально приглашенным его светлостью, дабы я смогла станцевать на балу хотя бы полонез, открывающий бал, и вальс как наиболее страстный танец из всех. Он нещадно гонял меня, заставляя танцевать по три-четыре часа кряду. А если учесть, что здешние платья особым удобством не отличались, все действо превращалось в изощренную пытку.

Но если мисс Регер и мистер Муари занимали все мое время от рассвета и до ужина, то после оного меня терзал герцог Коненталь. Он начинал со мной беседу о пространных вещах, а потом плавно и, как он считал, незаметно переводил ее в другое русло, а именно о его разлюбезном Кларенсе. После таких положительных продолжительных рассказов, даже если б я была без памяти влюблена в супруга, то возненавидела бы его. Сколько дифирамбов герцог изливал на маркиза, сколько комплиментов ему расточал… Тот, наверное, столько не слышал про себя с пеленок.

Я с ровным выражением лица вынуждена была сидеть и слушать все эти словоизлияния, тогда как мне в этот момент хотелось бы покопаться в библиотеке для ответа на единственный вопрос: как мне вернуться назад? Вечером же, после того как герцог отпускал меня, у меня хватало сил лишь подняться к себе наверх, съесть принесенное Меган и рухнуть в кровать.

Правда, в беседах с герцогом попутно я пыталась хоть что-то узнать об имении, куда в любом случае уеду, если не найду способа вернуться. Но на мои вопросы про Адольдаг его светлость только отмахивался и говорил, чтобы я выбросила все глупости из головы. Если я стану следовать его указаниям, то все будет замечательно.

И вот наступил день, которого герцог Коненталь ждал с таким нетерпением, а я с содроганием. Не знаю, каким образом его светлость узнал, что племянник вернется с охоты, или где он обретался, именно сегодня, однако еще со вчерашнего вечера устроил суету без меры.

Кларенс возвратился к обеду. Узнав, что сегодня будет прием, он попытался было вновь улизнуть, однако был отловлен дядюшкой, и они, запершись в кабинете, беседовали о чем-то часа три. Порой их разговор прерывался гневными выкриками, угрозами и прочими непристойными вещами, которые благонравные аристократы в общении между собой допускать никак не могли. Чем дело закончилось, я так и не узнала, поскольку мисс Регер отослала Меган с кухни ко мне, чтобы та начала готовить ванну. Девушка так и не дослушала рассказ лакея, и я осталась в неведении.

Вечером, когда после суровых пыток утяжки в корсет и навьючивания кучи нижних юбок и сорочек меня наконец-то облачили в сшитое под руководством мисс Регер платье, в комнату пришел его светлость, дабы убедиться, что все в порядке. Увидев меня, бледную от волнения (это он посчитал, что от волнения, а я-то знала, что от нехватки воздуха из-за этого дурацкого корсета), он радостно заулыбался, прямо-таки посветлел лицом.

– Дорогая моя, ты чудесно выглядишь! Обворожительно! – заворковал он, а потом забрал у камердинера, стоящего в коридоре, большой футляр и положил его на трюмо. – Аннель, я думаю, что это колье, которое раньше принадлежало моей дражайшей супруге, как нельзя лучше подойдет к платью.

Мисс Регер, до этого молчаливой тенью стоявшая у стены, метнулась и, раскрыв футляр, извлекла оттуда пару великолепнейших серег с крупными полупрозрачными голубоватыми опалами, обрамленными аквамаринами. А потом и замысловатое ожерелье точно с такими же камнями, вспыхивающими в свете каминного пламени алыми и бордовыми искрами. Оно удивительно шло к платью из бледно-бледно-голубого шелка, по которому вились розовато-золотистые искусно вышитые цветущие вишневые веточки. Когда мисс Регер застегнула колье на шее, а я сама вдела в уши серьги, его светлость довольно отступил назад.

– Вот теперь я понимаю, что значит самая восхитительная леди! – Он оглянулся на мисс Регер, которая с удовлетворенным видом взирала на дело рук своих. – Сопроводите миледи вниз в малую гостиную к десяти часам вечера.

– Как прикажете, – почтительно присела камеристка.

– А пока составьте Аннель компанию, ведь до начала приема еще полтора часа. Она так волнуется. – И с этими словами герцог покинул нас.

А я вовсе не волновалась, я злилась, что никак не смогла воспрепятствовать этому дурацкому маскараду, где из меня пытались наскоро слепить послушную леди, которая не должна никогда раздражаться, всегда быть милой и едва заметно улыбаться, дабы у окружающих не складывалось впечатления, что она несчастна или чем-то расстроена.

Больше всего на свете сейчас мне хотелось сбежать куда-нибудь. И если бы мисс Регер не сидела рядом со мной как надзирательница, то я бы так и сделала.

Камеристка, застыв молчаливым изваянием, смотрела на каминное пламя, а я пыталась справиться со своими нервами самостоятельно. У Клары не было никаких иллюзий по моему поводу. Она, как женщина, насквозь видела все и, думаю, давно разгадала, что я не похожа на глупенькую дебютантку в первом сезоне. Однако она, преданная сердцем и душой родам Коненталь и Мейнмор, не испытывала сомнений, как ей следует поступать, и потому стерегла меня, точно собака на привязи.

Чтобы и в самом деле не разнервничаться и не разозлиться окончательно (а то ведь могла бы не удержаться и устроить скандал прямо на приеме), я, подойдя к зеркалу, принялась разглядывать свое отражение. От той, прежней, меня практически ничего не осталось, разве что глаза, смотрящие на мир недоверчиво и с опаской. А вот все остальное принадлежало уже совершенно другому человеку: сложная прическа, делающая лицо у же, лоб выше, шею длиннее, а линию плеч плавней. Едва уловимый голубоватый с золотым рисунком цвет платья оттенял бледную, незагорелую кожу, делая ее на вид бархатистей и нежней. И от этого глаза смотрелись едва ли не на пол-лица, губы горели розовой розой, а обыкновенные русые волосы заиграли золотистыми прядками. Благодаря опалам и прозрачно-голубым аквамаринам в серьгах и колье невыразительный цвет глаз вдруг оказался голубым, а весь внешний облик дышал весенней свежестью и красотой раннего утра. И неужели вот это все достанется Кларенсу – этому наглому, жестокому и бесцеремонному типу?! Да ни за что! Я после этого себя не то что уважать перестану. Я с этим жить дальше не смогу!

– Миледи, вам пора.

Оказалось, что мисс Регер уже стоит возле двери и ждет меня. Я глубоко вздохнула, как перед прыжком в воду, и, расправив плечи, шагнула вперед.

Мы двумя тенями заскользили по коридорам. В доме слышался шум толпы, кто-то смеялся, легким фоном звучала музыка, звенели бокалы, шуршали наряды. Робко прошмыгивали слуги с пустыми подносами.

Мисс Регер привела меня в небольшую гостиную, обставленную целиком в голубых тонах. Обивка диванов и кресел, подушки, скатерти на столиках… даже панели на стенах и те были голубого цвета с бледно-голубым рисунком.

– Подождите здесь, – камеристка указала мне на один из диванчиков, а сама, молча развернувшись, вышла и, затворив за собой двери, оставила в одиночестве.

Мои нервы были как натянутая струна, казалось, тронь, и зазвенят. Сердце стучало с сумасшедшей скоростью. Оставаться одной не было никакой возможности. Я уже собралась было встать и незаметно уйти, как в тишине коридоров (звуки приема сюда не долетали) послышались шаги и голоса. Двое спорили. Не узнать их было нельзя – Кларенс и герцог Коненталь.

– И зачем вы заставляете показывать эту ведьму гостям?! – яростно продолжал маркиз.

– Кларенс, не смей! Аннель – очаровательная молодая леди. После того что ты натворил, ты просто обязан представить ее свету! – вспылил его светлость.

– Я ничего не…

Но тот, не дав договорить, перебил его:

– Даже не смей перечить мне! Я и так делаю что могу, а ты все усугубляешь положение. Тебе сейчас нельзя оставаться…

Кларенс не выдержал в свою очередь:

– Я сказал уже, что не…

– А я сказал, поедешь! – зарычал герцог. – Только посмей не сделать! Вдовствующая маркиза, ваша мать…

– Не смейте впутывать ее сюда! Эта безумная старуха!..

– Как ты говоришь о собственной матери?!

– Она моя мать, а значит, как хочу, так и называю! И вы тоже ничего…

– Ты поедешь в любом случае!

– Нет!

– Мы еще посмотрим…

С этими словами они отворили двери и увидели меня, замершую посредине комнаты. Если герцог задержался у порога, словно любуясь созданным шедевром, то Кларенс влетел в гостиную, но, не разглядев в полутьме комнаты моего лица и не узнав, галантно склонился передо мной:

– Добрый вечер, леди. Простите, что мы не представлены как положено, но позвольте поинтересоваться, что здесь делает в одиночестве столь очаровательное создание? Такой пленительный цветок во мраке дома?..

От дверей раздался кашель: это герцог, не выдержав, пытался скрыть распиравший его смех.

Кларенс недовольно оглянулся на него, а потом, словно осененный догадкой, внимательней присмотрелся ко мне.

– Черт возьми… – протянул он не то удовлетворенно, не то в восхищении.

Мне захотелось залепить ему пощечину, но я, стараясь сохранить на лице безмятежность, стояла неподвижно. Тогда мой супруг обошел вокруг меня, осматривая и оценивая, как лошадь на торгу. Он цокал языком, издавал возгласы удовлетворения и наконец, когда медленно обошел меня пару раз, выдал:

– Пойдет! – а потом, обратившись к герцогу, завершил фразу: – Насчет вашего предложения я подумаю. Во всяком случае, теперь оно выглядит не так печально, и, возможно, я все же устрою медовый месяц.

Маркиз подал мне руку, и я, с трудом удержав негодующий вопль из-за последней фразы, с некоторой брезгливостью и осторожностью, словно змеи касалась, оперлась на него. И мы пошли в бальный зал.

По пути Кларенс то и дело бросал на меня заинтересованные взгляды. Порой на его лице проскальзывала настолько плотоядная улыбка, что мне хотелось немедленно вырваться и убежать как можно дальше. Однако я сдерживала порывы, потому что, во-первых, позади нас как надзиратель шел герцог Коненталь, а во-вторых, я прекрасно помнила, что любое неповиновение может закончиться рукоприкладством. А оказать достойного сопротивления, скованная корсетом и тесным платьем, я не смогу. Вот поэтому я стоически все стерпела.

Наконец мы пришли, из-за закрытых дверей слышались голоса, веселый смех собравшихся, музыка. Его светлость отдал приказ дворецкому, замершему навытяжку неподалеку. Тот распахнул двери и громким голосом возвестил:

– Маркиз Мейнмор и маркиза Мейнмор!

На мгновение все стихли, и мы как по команде плавно ступили в бальный зал. На меня тут же обратилось не менее сотни взглядов, казалось, они давили, оценивали, взвешивали, осуждали, определяли, достойна или нет… Во все концы залы побежали сдержанные шепотки, дамы, прикрываясь веерами, шушукались одна с другой, тихонечко хихикали, мужчины же, оценивающе выгнув бровь, переводили взгляды с меня на Кларенса и обратно.

Грянула музыка. На мгновение я оторопела, но потом узнала по первым тактам полонез. Маркиз, отстранившись и взяв мою руку для танца, как полагается, двинулся первым, я, с секундной задержкой, последовала за ним.

Умом я не понимала, что происходит, однако тело помнило вбитые в подкорку за неделю шаги, и я двигалась вслед за Кларенсом на автомате. Когда прошла треть танца и я освоилась, то смогла аккуратно осмотреться вокруг. Оказалось, заинтересованных взоров поубавилось, а за нами уже выстроились пары, и гости теперь переглядывались, переговаривались между собой. Все двигались легко и непринужденно, поскольку подобные танцы для них были привычным делом, а мне же приходилось постоянно держать в голове кучу вещей одновременно: какое следующее па, плечи и спину прямо, выражение на лице сохранять веселое и любезное…

Под конец у меня уже губы сводило от улыбки и дрожали ноги, но я старалась не подавать вида. И когда танец, такой плавный и спокойный, закончился, я едва сдержала рвущийся наружу возглас облегчения. Но тут все испортил Кларенс. Он наклонился и поцеловал мне руку, при этом не отрывая от меня горящего взгляда, словно был влюблен в меня без памяти. И со стороны это так и могло показаться, однако я знала, что все не так, отчего было особо гадко.

К нам тут же кто-то подошел. Присмотревшись, я узнала брюнета с серьгой в ухе. Кажется, его звали Эдвард?.. Эдгар?.. Да, Эдгар.

– Дружище! – Он восторженно хлопнул Кларенса по спине. – Ты счастливчик! Я так рад, что меж вами все наладилось! Я не поверил, когда увидел вас в дверях! В парке ты откопал настоящую жемчужину! Сейчас тебе завидуют все женатые и все холостяки в округе!

Кларенс, приобняв меня за талию, жестом собственника чуть прижал к себе.

– О да! За какую-то неделю Аннель превратилась из серого воробушка в райскую птичку! – И, посмотрев на меня, добавил: – Правда, дорогая? Ты счастлива?

Поскольку другой рукой он по-прежнему держал мою ладошку, то, незаметно для всех, предупреждающе сжал пальцы, доставив легкий дискомфорт. Супруг давал понять, что, если я неправильно отвечу, мне будет гораздо больнее.

– Да, милорд. Я так рада и благодарна небесам, что стала вашей супругой…

– Вот видишь?! – Это Кларенс вновь обратил внимание на своего друга. Я же почувствовала, что его хватка ослабла как на талии, так и в руке. – А ты почему…

Но дальше я не слушала их разговор, предпочитая осторожно оглядеться.

Зала, где я училась танцевать с мистером Муари, теперь блистала и сверкала. Ее украсили бесчисленными вазами с цветами, поменяли портьеры с темно-бордовых на легкомысленные бело-золотистые. По краю у стен появилось множество диванчиков, кресел и стульев, на которых сейчас сидели матроны и почтенные джентльмены. Их отпрыски стайками вились тут же. И если вокруг девушек собирался кружок кавалеров, то вокруг красавцев вились молодые леди, явно уже находящиеся в браке. И все это сообщество блистало, переливалось и сверкало драгоценными камнями и дорогими тканями. На миг мне даже удалось почувствовать себя Золушкой, впервые попавшей на бал, но Кларенс неожиданно особо громко рассмеялся, стиснул меня чуть сильней, и впечатление растаяло без следа.

– …Арман, – продолжал он говорить блондину. Я совершенно не заметила, как тот подошел. Выражение его лица было точно таким же отчужденно-холодным, как в парке. – Думаю, назавтра нам придется отложить нашу партию. Я буду несколько занят. – И, хохотнув, добавил: – На моем месте ни один бы из вас не устоял!

– Кла-аренс! – покачав головой и с укором глядя на друга, протянул Эдгар, по-прежнему стоящий рядом.

– Помнится мне, когда кто-то только что женился на своей миссис л’Оверколь, говорил нечто подобное, – возразил тот. Эдгар едва заметно порозовел:

– Мы были одни и…

– Мне нечего стесняться своей супруги. Правда, дорогая?

Я опустила глаза в пол и сделала вид, что смущена:

– Милорд…

На самом деле он мог выражаться как угодно, даже площадная брань меня бы нисколько не смутила. Образование я имела строительное, а работала проектировщиком инженерных сетей, и трудилась не только в конторе, но и выезжала на авторский надзор. А там та-акое можно было услышать от начальника участка, когда его заставляешь перемонтировать половину системы, что ни одно заковыристое выражение аристократа не сравнится с теми перлами и советом – куда именно мне следовало бы пойти и что сделать. И никакого уважения к слабому полу.

Заиграли вальс. Кларенс тут же подхватил меня и потащил на середину залы. Я выдохнула сквозь сжатые зубы и постаралась придать своему лицу благостное выражение. Мы, как молодожены, танцевали в самом центре, и на нас были обращены все взгляды. И если Кларенс мог не особо следить за выражением своего лица (с одной стороны, у него это было вбито с детства, с другой – он мужчина, ему дозволительно больше), то мне приходилось прилагать все усилия, чтобы соответствовать представлению о леди.

На секунду подумалось: зачем я все это делаю, зачем стараюсь? Ведь мне нет никакого дела до этих людей. Мне абсолютно наплевать на Кларенса, на его дядю… Мне все равно, какое мнение составят обо мне окружающие, ведь я всей душой хотела оказаться как можно дальше отсюда…

– Улыбайтесь, черт бы вас побрал! – тут же рыкнул мой супруг. – Не корчите гримасу, словно уксус пьете! Если вы меня сейчас опозорите…

Я с трудом справилась со своим лицом и растянула губы в улыбке.

– Я не очень хорошо знаю танец, – осторожно пролепетала я, стараясь сохранить улыбку, хотя в этот момент она и правда больше походила на гримасу.

– Экая вы неумеха! – фыркнул он. – Следуйте за мной, и все будет нормально.

– Милорд, я всеми силами стараюсь угодить вам.

– Но не угождаете.

Ритм все ускорялся, круговорот пар вращался все сильнее. В тесном корсете и от излишне быстрого темпа я начала задыхаться.

– Милорд… после этого танца… я бы хотела отдохнуть… – с придыханием попросила его.

– Хорошо.

– И прошу вас… если возможно… отведите меня к вашему дядюшке. Возле… возле него я смогу посидеть… и перевести дух.

Музыка закончилась, и Кларенс резко остановился. Схватив меня за руку, он, как на буксире, повел меня сквозь толпу расходящихся пар. Я, пытаясь удержать на лице улыбку и едва не спотыкаясь, следовала за ним. Подошва балетных туфель была кожаной, и я бы точно поскользнулась на мраморном полу и упала, если б маркиз хоть на секунду замедлил шаг. Но он не делал этого.

– Аннель устала, она посидит рядом с вами. – Кларенс толчком усадил меня на свободный стул рядом с его светлостью.

Пожилой джентльмен по левую руку от герцога удивленно взирал на происходящее. А мой супруг развернулся и, даже не выказав герцогу Коненталю и пожилому джентльмену никакого почтения, смешался с толпой.

Возникла неловкая пауза, пока его светлость не справился с собой и не принялся расспрашивать меня о приеме. Я, пытаясь выровнять сбившееся дыхание, начала отвечать.

Завязался разговор на отвлеченные темы. К нам присоединился пожилой джентльмен, оказавшийся графом Пенсери. Потом подошел еще кто-то, меня представляли всем…

Мелькали лица, сменялись люди. Народ подходил к герцогу для того, чтобы выразить восхищение приемом, а на самом деле поглазеть на меня – на иномирянку. Всем было ужасно любопытно, какая же я. Джентльмены интересовались, есть ли во мне что-то особенное, чего нет в дамах их мира, а те, в свою очередь, ревностно разглядывали меня – вдруг я окажу какое-нибудь мистически необъяснимое влияние на их спутников. Вдруг украду их любовь или совершу еще какую-нибудь непростительную вещь?..

Весь вечер я чувствовала себя как на выставке, с меня не спускали заинтересованных глаз. Скулы уже давно сводило от улыбки, а голова нещадно болела от ароматов духов присутствующих леди, которые смешивались с запахом цветов и прогорающего масла ламп. В итоге мне стало дурно.

Пару раз кто-то попытался пригласить меня танцевать, но я твердо отклоняла предложение, также на выручку приходил герцог. За это я была ему благодарна. А Кларенс больше ко мне не приближался, развлекаясь где-то в толпе гостей.

И вот уже несколько минут я сидела спокойно в одиночестве у дальней стены и втайне мечтала, как прямо сейчас возьму и незаметно уйду отсюда. Однако юные дебютантки и их мамаши, не спускавшие с меня глаз, никак не позволяли этого сделать, и поэтому мечты оставались только мечтами.

– Держите.

Я вздрогнула и подняла взгляд. Передо мной стоял Себастьян и протягивал бокал с пуншем.

– Вам это сейчас просто необходимо, – продолжил он участливо.

– Спасибо, – искренне поблагодарила я.

Напиток приятно остудил горло, и мне стало легче. Себастьян замер возле меня молчаливой тенью и спокойно смотрел, как я пью. От такого пристального внимания я ощутила раздражение. На щеках вспыхнул румянец.

– Смею заверить вас, что, когда пью, на голове рога у меня не вырастают, – гораздо резче, чем позволяли приличия, заметила я.

– Я это вижу, – по-прежнему спокойно согласился он. – Однако у вас бледность с лица пропала. А то создавалось ощущение, что еще немного, и вы сольетесь со стеной.

Стены в бальной зале были из белого мрамора, и сын герцога прозрачно на это намекал.

Чтобы скрыть неловкость, я сделала еще пару глотков.

– А почему вы не танцуете? – наконец придумала я вопрос, поскольку пауза в разговоре затянулась непозволительно долго. Отчего-то рядом с ним я почувствовала напряжение.

Матроны, сидевшие в отдалении, наконец-то разглядев, кто остановился подле меня, зашушукались. Я вновь поднесла бокал к губам, сделав вид, что пью. Но Себастьян, проигнорировав мой вопрос, забрал у меня бокал и, со словами: «Вам это больше нужно, чем мне», взял меня за руку и заставил встать.

– Что вы?! – попыталась вырваться я, но не тут-то было, мою ладонь никто не выпустил.

– Пойдемте, – ровно сказал он, хотя его слова больше походили на приказ. – Не стоит сидеть под столь пристальным вниманием этих престарелых куриц. – И повлек за собой.

В это время заиграли вальс, но на этот раз мелодия была неспешной. Себастьян, держа меня за одну руку, другой взял мою ладонь и твердым и уверенным движением положил на свое плечо. Я уже хотела возмутиться, но он сдержанно отрезал, почему-то обратившись ко мне в третьем лице:

– Миледи Мейнмор не стоит весь вечер сидеть в стороне. А раз других танцев она пока не знает и если супруг не обращает на нее внимания, то моя обязанность, как сына хозяина дома, сделать это за него. Я соблюдаю приличия, не более.

И мы двинулись в первом па. Себастьян вел уверенно и гораздо более спокойно, чем Кларенс. Я могла бездумно следовать за ним, подчиняясь движению музыки, и ни о чем не беспокоиться. Все время, пока звучал вальс, мы танцевали молча. Но почему-то от этого было так хорошо, так легко, что я, почти растворившись в музыке, стала одним целым с партнером.

Когда танец закончился, Себастьян так же спокойно отвел меня к диванчику, на который переместился его отец, и, раскланявшись, ушел по своим делам. Меня вновь вовлекли в беседу.

Потом был ужин и снова танцы. За ужином нас с Кларенсом посадили рядом, но он едва замечал меня, уделяя все время соседке за столом – рыжеволосой развязной девице, отдаленно напоминавшей мне кого-то, но вот кого – я так и не смогла припомнить. Это было неприлично, но меня абсолютно устраивало, поскольку его внимание до сих пор выходило боком. А так, несмотря на тугой корсет, я даже смогла проглотить хотя бы немного салата и дичи.

После ужина дворецкий объявил, что всех приглашают в залу, и началась вторая часть вечера. Поскольку уже шел третий час ночи, мне невероятно хотелось спать, однако гости не выказывали никаких признаков усталости и продолжали веселиться. Почти полвечера в основном я провела с герцогом Коненталем. Иногда компанию мне составлял граф Пенсери, но большую часть вечера я скоротала одиночестве.

Неожиданно под конец приема я рассвирепела. Во мне неудержимой волной начала подниматься злость. Хотелось встать и сделать что-то такое, чтобы всем сразу стало тошно. Однако что? И поэтому я терпела. Терпела и злилась все больше.

Ко мне подошел Кларенс.

– Чем обязана?! – желчно спросила я, когда он остановился рядом.

– Не время устраивать истерики, – отрезал он, грубо вздергивая меня, как марионетку, на ноги. – Нас ждет герцог. Ему приспичило что-то объявить! – И потащил за собой.

Он выволок меня на середину залы, где нас уже дожидался герцог Коненталь. Его лицо светилось радостью, как электрическая лампочка, если бы таковые здесь были.

– Дорогие мои! – начал он, прижав руки к груди. – Я безумно счастлив, что мой драгоценный племянник нашел свою судьбу, пусть и настолько особым, но оттого еще более романтическим образом! И не зная, как выразить свою безмерную радость, я собрал здесь вас, чтобы поделиться своим счастьем со всем светом. Я поздравляю новобрачных, желаю им счастливых дней, прекрасных минут и всего того, что обычно желают влюбленным друг в друга молодым людям. – В толпе, что собралась вокруг, послышались понимающие смешки, кто-то заулыбался. А герцог тем временем продолжал: – И дарю им поездку к морю, в Валиаццу, самый романтический город нашей страны, чтобы они целых три месяца могли наслаждаться обществом друг друга!

Все зааплодировали. Герцог полез обниматься сначала с племянником. Стоя рядом, я расслышала:

– Я тебе этого не прощу, – прорычал Кларенс, стараясь сохранить на лице довольную улыбку.

– Только попробуй не поехать, – послышалось от его светлости в ответ. – Тебя же на виселице могут вздернуть, если докажут…

– Не твоя забота!..

И настала моя очередь. Герцог, видимо не подозревая, что я услышала их обмен любезностями с племянником, на ушко желал мне счастья и всего прочего. А я в душе пожелала ему сгореть в аду, удерживая на лице все ту же приклеенную улыбку, когда благодарила за доброту.

А нам все аплодировали. Когда герцог отцепился, Кларенс схватил меня за руку и потащил прочь из залы. Я сопротивляться не стала. Несмотря на то что мне совершенно не хотелось оставаться с ним наедине, гораздо в большей степени я жаждала уйти от гостей.

А Кларенс тараном пропер по коридорам до моей спальни, пинком ноги открыл дверь и, шикнув на побледневшую Меган: «Пошла вон», втолкнул меня в комнату. Девушка метнулась прочь, оставляя нас.

– Ну что, дорогая супруга, – с нехорошей ухмылкой произнес он, – наконец-то мы с вами одни. А вы похорошели, моя радость, сильно похорошели, – продолжил он, начав расстегивать камзол. – Даже не ожидал! Ну что ж, тем приятней. Я даже пару раз вполне смогу вас утешить. А то что это за свадьба без брачной ночи?

Я как бы невзначай попятилась к камину. Кларенс наступал, а я отступала. Однако страха не было, меня захлестывал холодный гнев, оставляя совершенную ясность рассудка. Маркиз, не замечая моих маневров, не отрывал от меня похотливого взгляда. Он был уверен, что я, как и прежде, послушна, вся в его власти. А я же действовала, словно все рассчитала и спланировала заранее. Да, до этого я склонялась перед его напором, но теперь наступил предел моей возможности терпеть.

Во мне еще на балу проснулась злость, и она, разгораясь все сильнее и ярче, помогла сопротивляться натиску. Обычно я тихая, робкая и спокойная девушка, но имеющая чувство собственного достоинства, и вывалять себя в грязи я не позволю. Отступить перед фигляром, который пытался весь вечер изображать из себя незнамо что, наплевав как на свою репутацию, так и на репутацию родственников?! Да никогда!

Довольно…

Я спиной вперед сместилась к самой каминной полке, где на подставке стояли кочерги. Кларенс, так и не поняв, зачем я туда отошла, уже скинул камзол на кровать, а теперь взялся развязывать замысловатый шейный платок, на время оторвав от меня похотливый взгляд.

А я, совершенно спокойно оглядев кочерги, выбрала из них самую массивную и начала примерять к руке. Сначала помотала ею, как клюшкой для гольфа, потом примерилась получше, словно в руках держала бейсбольную биту.

Послышался треск рвущейся ткани. Платье, не выдержав подобного обращения, поползло под мышками и на спине. Шелк стал расходиться в швах, давая мне необходимую свободу движений.

Мой супруг, оставив в покое непослушный узел шейного платка, поднял на меня удивленный взгляд. Не знаю, что было написано у меня на лице, но Кларенс несколько побледнел и попятился.

А я все с тем же яростным спокойствием, держа по-прежнему кочергу двумя руками, словно бейсбольную биту, так же неспешно и, главное, молча пошла на него. Не знаю, что мне придало такую невероятную силу. Возможно, холодный гнев, но…

Я замахнулась, и первый кроватный столбик, за который я держалась, когда затягивали корсет, переломившись с треском, рухнул на кровать. А кочерга в моих руках даже не погнулась.

– Прикоснешься хоть пальцем, – с замогильным холодом в голосе начала я, – покалечу! Зубы в платочек собирать будешь! – И продолжила наступать на супруга.

Четыре коротких шага, и еще один взмах. Второй кроватный столбик, сломавшись, отлетел к его ногам. Следующим на моем пути был Кларенс.

– Психованная! Истеричка! – крикнул он и, не выдержав, попятился. – Да я тебя…

– Покалечу! – все тем же голосом пообещала я. Наверное, в этот момент я действительно бы переломала ему кости, если б он сунулся.

Не знаю почему, но то ли у Кларенса не было настолько острого желания заполучить меня, то ли волна угрозы, исходившая от меня, оказалась настолько сильной, что он не пожелал связываться. А может, действительно поверил, что я выполню обещание, и начал отступать обратно к двери.

– Я хотел тебя облагодетельствовать, – продолжил вещать он, пятясь и не спуская с меня настороженного взгляда. – Своей настоящей женой сделать, но, похоже, ты сама не желаешь, не понимаешь своего счастья. Вивьен напрасно уговаривала быть милостивым к тебе! Ты чокнутая!..

– Видала я твою «благодетель» в гробу и белых тапках, – выдохнула я, наступая.

От звука голоса, которым были произнесены слова, Кларенс вздрогнул.

– У-учти, ты сама выбрала! – начал угрожать он. – Вот отправлю тебя в Адольдаг завтра же и…

– С удовольствием! – На пути под ноги мне попался сломанный кроватный столбик, и я пинком отправила его к двери. – Только вещи забрать не забудь, – и ловким движением концом кочерги подцепила камзол и швырнула в него.

Маркиз, не растерявшись, поймал его одной рукой.

В отстраненном неверии, что вытворяю и говорю все это сама, а не кто-то другой, я, так и не выпустив кочерги из рук, добавила:

– Тогда уж и кольцо забери.

Кларенс, уже находясь в коридоре, где в испуганном удивлении застыл слуга, зло вымолвил:

– Оставь себе. Нужно же мне будет хоть по чему-нибудь опознать тело, когда прибуду за ним в усадьбу.

Стоя на расстоянии, все той же кочергой я подцепила дверь и закрыла ее. И только после бросилась к ней, чтобы провернуть защелку на замке. И лишь когда та клацнула, я выронила свое оружие и, прижавшись спиной к двери, тихонечко расплакалась от облегчения.

Я смогла избежать супружеской постели. А теперь наилучшим способом и дальше избегать ее казался путь в Адольдаг – в неизвестность, в которую я готова была пойти с радостью и надеждой на лучшее.

Часть 2

Усадьба

Санный путь, казавшийся таким однообразным из-за монотонно-белых просторов полей с серыми и бурыми полосками лесов на горизонте, весьма утомлял. Для начала марта погода стояла вполне обычной, как в Средней полосе России. Днем держалась оттепель, а ночью прихватывал морозец. Дорога была ровная, ходкая, и пегие лошаденки, что тянули крытые сани и обоз спутников, решившихся ехать со мной в изгнание, резво трусили по накатанной колее. Лишь молодчики Кларенса, отправленные в сопровождение, чертыхались, когда их породистые кони поскальзывались на дороге и срывались с тряской рысцы в галоп.

Я покинула особняк герцога Коненталя не на следующий день, как пообещал мой супруг, а только через день. Причем задержка была вызвана им же самим. Дабы удостовериться, что я точно доберусь до усадьбы, а не затеряюсь где-нибудь на просторах королевства или сопредельных с ним государств, он занялся поиском сопровождающих. А я за день, на который был отсрочено исполнение «приговора», успела и поговорить с герцогом, и поругаться с… Но все по порядку.

Утром в положенное время Меган пришла раздвинуть шторы и растопить камин, но после, когда я уже собралась было подняться с постели, вместо того чтобы подать халат, замерла в нерешительности.

– Что-то случилось? – осторожно уточнила я.

– И да, и нет… – уклончиво ответила девушка.

– Тебе попало из-за вчерашнего? Из-за меня? – осененная нехорошей догадкой, спросила я.

Меган отрицательно замотала головой, и у меня отлегло от сердца. Я уже начала опасаться, что из-за того, что девушка стала свидетельницей, как Кларенс притащил меня в комнату, ее могли наказать.

– Так расскажи, – попросила я мягко, – а то я в толк не возьму, чего ты от меня хочешь.

Неожиданно для меня служанка рухнула на колени и, сцепив руки, словно для молитвы, запричитала:

– Прошу, не бросайте меня здесь! Возьмите с собой! Меня же здесь ничего хорошего не ждет… Прошу!..

– Стой! Погоди! – Я откинула пуховое одеяло и выбралась из постели. – Как так – взять с собой?..

– Уже все слуги знают, что вас завтра отправляют в Адольдаг… – начала она.

Но я перебила ее:

– Сегодня.

– Завтра, – отрицательно мотнула головой девушка. – Милорд маркиз сначала кричал, что сегодня с утра, а потом отменил свое приказание. Он сказал, что опасается вашего бегства и должен найти людей, которые бы проконтролировали ваш путь, а потом забрали бы у вас лошадей, дабы вы не смогли выехать из усадьбы.

– Вот оно как… – протянула я в задумчивости. – Ну да ладно. Тем лучше. Я хоть что-то успею сделать! – И тут, обратив внимание, что Меган все еще стоит на коленях, потребовала: – Нечего подолом пол протирать, чай, не казенный… Я имею в виду подол.

Девушка поднялась, однако мольба из ее глаз так и не исчезла.

– Миледи, прошу, возьмите меня с собой, – начала она, но я, ухмыльнувшись, продолжила за нее:

– «Я вам еще пригожусь». Так, что ли?

– Да, да, – закивала Меган.

Я покачала головой:

– Дорогая моя, я еду в неизвестность, а значит, не могу… просто прав не имею тащить за собой людей. Причем тех, за кого буду в ответе.

– Миледи, ну возьмите! Вы правда не пожалеете! К тому же я не одна буду! А мужские руки вам пригодятся. Правда, правда!

Скептически вздернув бровь и не сводя с Меган взгляда, я потянулась за халатом. Та, заметив мое движение, метнулась и успела подать мне его первой.

– А ну-ка давай с этого места поподробнее! – потребовала я, завязывая пояс и усаживаясь в кресло с ногами. Камин еще не прогрел комнату, и по полу тянуло сквозняком.

Девушка в смущении потупила взор, но потом, после моего ободрения, сначала сбивчиво, а затем все увереннее начала рассказ.

Выходило, что Меган в свои семнадцать лет (а по меркам этого мира, вполне взрослая девушка и невеста на выданье) встречалась с парнем. Тот с совершенно серьезными намерениями собирался на ней жениться. Однако согласно правилам, установленным в господских домах для слуг, не мог этого сделать. Ведь если бы они обвенчались, то сразу же вынуждены были бы покинуть особняк. Ее парень служил здесь же, у герцога, только в конюших, и ему был двадцать один год – по словам Меган, вполне зрелый возраст для заключения брака и создания семьи.

У меня с веяниями моего времени сложилось несколько иное мнение, но я предпочла оставить его при себе, ведь когда-то и у нас девушки восемнадцати лет считались перестарками, а в возрасте сорока – старухами.

Вот и получалось следующее: оба служили здесь, отношения им становилось все труднее скрывать, так что, как только бы их обнаружили, обоих ждало увольнение. А остаться без медного гроша в кармане не хотелось.

Однако после рассказа Меган о моем мире она понадеялась, что, когда маркиз сошлет меня в Адольдаг, она поедет со мной. Там у них появится хоть какой-то шанс на будущее, несмотря на любые невзгоды.

– Но я ведь действительно не знаю, что меня там ждет, – как последний аргумент для спора повторила я в очередной раз. – Пойми ты! У меня нет денег, чтобы вам заплатить… Да чего там! У меня нет средств даже на еду!

– Миледи, я буду работать! Изо всех сил буду работать! И Питер тоже! Он очень работящий, поверьте! – принялась умолять девушка.

– Я верю, верю, – попыталась успокоить ее я. – Но и ты меня пойми, я ж ничего не смогу вам гарантировать!

– Вы позволите быть нам вместе! – горячо возразила она. – Мы сможем, не таясь, обвенчаться в церкви и быть мужем и женой перед богом и людьми!

– А Питер… Ну он точно захочет на тебе жениться? – на всякий случай уточнила я.

А то мало ли… Меган – девушка молодая, несколько наивная, еще верит в искренние чувства, а парень, может, только попользоваться решил?

– Если желаете, то можете поговорить с ним после завтрака. Я тайком проведу его к вам в комнату, и вы обо всем подробно его расспросите.

– Меган, Меган… – Девушка уже почти сломила мое сопротивление. Однако оставался еще один щекотливый момент… – Но после свадьбы у вас же могут появиться дети. Ты об этом подумала? Как ты будешь растить их в той глуши без нормального питания, одежды? Я даже не знаю, есть ли там целая крыша над головой…

– Ах, миледи, – неожиданно девушка махнула рукой и рассмеялась. – Если вы о том, что я забеременею, то не беспокойтесь. Мы с Питером очень осторожны! Во-первых, мы тщательно следим за днями, как учила меня повивальная бабка, а во-вторых, у меня специальная трава есть. Я ее пью, когда приходит положенное время для женских недомоганий, и детей нет. Правда, она жутко горькая… но что поделать.

Я смутилась от девичьей непосредственности. М-да, вот и попыталась осторожно выяснить! Оказывается, молодежь знает не меньше нас, рожденных в век высоких технологий. И из того, что они уже спят, следует, что ее парень и в самом деле хочет на ней жениться, а не поиграть в любовь, а потом, когда девушка забрюхатит, – бросить.

– Пожалуйста, помогите нам! Я не хочу жить так, в господском доме, словно мы чужие друг другу, – взмолилась Меган, видя мою нерешительность. – И я устала жить в грехе! Пожалуйста!

– А как же герцог? Вы ведь на него работаете? – привела я последний довод. – Вдруг он вас не отпустит?

– Отпустит, отпустит! – начала уверять меня девушка. – Таких, как мы, у него тринадцать на дюжину! И желающих поступить на работу еще больше. И к тому же отпускать нас будет мистер Бейкбор – дворецкий. Это он ведает наймом и увольнением всех слуг в доме.

– Ну смотри! – пригрозила я напоследок. – А то вдруг тебя не отпустят, но при этом ты на свою голову проблемы получишь!

– Не волнуйтесь, – заверила она меня. – Даже если нас выгонят, мы все равно с вами поедем!

– А кормить-то я вас как должна?! – не выдержала я такой беспечности.

– У меня кое-какие накопления есть. И у Питера есть. На первых порах хватит.

После ее слов у меня дар речи пропал. До сего момента я четко не представляла, что будет после того, как покину особняк герцога. А теперь… Да и теперь не особо четко.

Вчера, после того как Кларенс «ушел», я выплакалась и, полностью обессиленная, упала спать. И вот с утра, пока я еще ничего не успела обдумать, Меган огорошила меня просьбой.

– Ну, хорошо, – уклончиво начала я. – Допустим, я согласна, что ты со своим будущим мужем поедешь со мной в заброшенную усадьбу… – И, увидев, как ее лицо просияло, поспешила добавить: – Я сказала – только допустим…

Но девушка больше не стала слушать и затараторила:

– Миледи, вы не пожалеете! Совсем, совсем! Вы не пожалеете, что мы все поедем с вами!..

Я поперхнулась: слово «все» показалось для меня очень подозрительным.

– То есть как это «все»? Кто это «все»? – еще с большим подозрением уточнила я и, увидев, как Меган зарделась оттого, что я поймала ее на слове, пожестче добавила: – Рассказывай как на духу! Ну?! Чего ты еще удумала?!

Девушка помолчала немного, а потом, вздохнув, начала говорить. Оказалось, все донельзя просто. После того памятного разговора о моем мире Меган с ошарашенным видом ходила пару дней, а на третий, не выдержав, за поздним ужином на кухне поведала слугам, с которыми общалась, то, что узнала от меня. Они посудачили о непохожести воспитания и прочих странностях, и на том бы дело и кончилось, если бы я начала вести себя как настоящая госпожа, а не как иномирянка, которая не принимала устоев высшего общества.

Когда девушка не успевала поесть, замотавшись с каким-нибудь поручением мисс Регер, я избавлялась от камеристки под любым надуманным предлогом и требовала принести побольше еды мне в комнату. Таким нехитрым способом я подкармливала служанку. Попутно мы, конечно же, много болтали, девушка проникалась ко мне доверием, а когда услышала, как я нечаянно обмолвилась, что собираюсь делать в усадьбе, решила для себя, как дальше быть.

В господском доме дел ей, конечно же, хватало, однако выбиться в личные горничные для титулованной госпожи ей вряд ли бы удалось. А к господину, что было гораздо проще, не хотелось – тот мог начать интересоваться молоденькой девушкой. Но тут, на счастье, появилась я, и ее, как более или менее свободную, временно приставили к моей особе, а когда бы я уехала, ее вернули бы обратно в простые прислуги… И вот тут Меган углядела для себя шанс. Пусть призрачный, но шанс.

Пообщавшись со мной еще пару дней, девушка только убедилась в правильности своего решения и, когда маркиз, как пробка из бутылки, вылетел из спальни не без помощи кочерги (а об этом все слуги уже знали через пятнадцать минут после случившегося), определилась окончательно. Даже если у меня ничего не получится или со мной случится то, чего так страстно желает супруг, я не откажу ей в рекомендательном письме, и она сможет устроиться на работу в очень приличный и солидный дом.

Так рассуждая, сегодня с утра Меган направилась ко мне.

И вот теперь я поняла, что означала фраза «поедут ВСЕ». Предварительно Меган уговорилась с лакеем и его женой-посудомойкой, что они тоже поедут со мной в неизвестность. Тем более что неизвестностью для них Адольдаг как раз таки и не являлся! Лакей, а им оказался не кто иной, как Шарль, провожавший меня от экипажа до дома, или, как звала его Меган, мистер Порриман, ездил туда в позапрошлом году с управляющим.

Управляющий, тот еще шельмец, после посещения Адольдага расписал в красках перед господами плачевное состояние как самой усадьбы, так и прилегающих к ней строений. Живописал в самых мрачных красках крайнюю запущенность сада, наверное, с час распинаясь о кошмаре, что творится во владениях. А потом мастерски подсунул отчет, в котором говорилось, что на восстановление усадьбы потребуются огромные средства и что, мол, вообще проще усадьбу продать, нежели приводить в божеский вид.

Если бы на тот момент имуществом распоряжался Кларенс, то он бы не преминул именно так и сделать, но герцог, отлично знавший, что стоимость земли в тех местах неуклонно растет, лишь покачал головой, зашвырнув писульки управляющего подальше.

– Если дело обстоит именно так, как вы говорите, – сказал тогда его светлость, – то проще будет подождать еще пару-тройку лет, пока все окончательно доразвалится, а потом продать участок как дикие земли. А пока я буду держать его как залоговый капитал.

Неизвестно, зачем соврал и для кого старался управляющий, его, кстати, через пару месяцев после той поездки уволили, но на самом деле усадьба представляла собой вполне сносное строение, в котором требовались только крепкие мужские руки да неустанный труд. Правда, господа об этом так и не узнали, а как обстоят дела на самом деле, мистер Порриман разъяснять им не стал. По его мнению, до уровня, приличествующего господскому дому, было далеко, но вот жить и не заболеть при этом чахоткой вполне можно. И вот только теперь он сообщил об этом Меган, с пеной у рта расписывавшей прелести общения со мной и милости хозяйской руки. Девушка, в свою очередь, рассказала им о моей обмолвке…

Так и было решено: уезжая со мной, Меган заполучала вполне законного мужа и возможность жить с ним открыто в браке (вот хитрюга, просчитала мою доброту!), а мистеру и миссис Порриман предоставлялась возможность сменить работу и получить при этом человеческое обхождение со слугами, а не быть молчаливыми рабами. Кроме того, Порриманы понадеялись захватить с собой троих сыновей, проживающих в деревне. Мальчишкам требовался жесткий мужской контроль, который отец, работая в далеком герцогском доме, обеспечить не мог. Парнишки-погодки не имели приличной работы, дабы прокормить себя, и родители опасались, что без должного надзора (в деревне за ними смотрела только старая бабка) те пойдут по нехорошей дорожке. А в Адольдаге, на вольной природе, где детям, естественно, найдется дело, заодно за ними будет обеспечен и родительский пригляд.

– Так это сколько же со мной человек поедет?! – выдохнула я, шокированная донельзя. Я планировала ехать в одиночестве в неизвестность, а получалось, что со мной отправлялось…

– Восемь, – бодро ответила Меган.

Она уже поняла, что из меня можно веревки вить, и пользовалась этим вовсю.

– То есть как это?.. – осторожно уточнила я. По моим подсчетам, выходила другая цифра.

– Ну, с нами поедет еще и Агна… – Девушка для приличия отвела глаза, однако довольной улыбки скрыть не смогла.

– А это кто?

– Еще одна горничная. Ее маркизов камердинер домогается. Такой же! Под стать хозяину! Он буквально на днях ее ссильничал, и Агна боится, что такое еще повторится.

– Ясно, – выдохнула я, вскидывая глаза к потолку. – Вот только как мы поедем? И что я должна сказать насчет вас маркизу и герцогу? Я понимаю, если бы вас было двое. Но восемь?..

– Трое сыновей не счет, – заметила Меган.

– Ну хорошо, пятеро. Но это сути дела не меняет.

– Поэтому я попрошу вас, миледи, поговорите с герцогом Коненталем. Мистер Бейкбор отпустит нас всех, но на чем нам ехать вслед за вами, мы не знаем.

Я пообещала все сделать. Теперь мне гораздо проще и спокойней будет отправиться в имение, нежели раньше.

Уже переодевшись и собравшись спуститься в столовую, я в последний момент решила позавтракать в спальне. Я опасалась, что напоследок Кларенс еще что-нибудь выкинет. Вчерашние «проводы» он мне никогда не простит.

Кстати, снесенные столбики, уходя, Меган забрала с собой. Когда сегодня с утра я посмотрела на них еще раз, то просто диву далась, как смогла их сломать?! Не иначе как от большой злости или от испуга.

Однако поесть мне нормально не дали. Только Меган налила чай, как в комнату постучался камердинер его светлости и передал, что герцог желает беседовать со мной после завтрака у него в кабинете. Пришлось подтвердить ему, что обязательно приду.

– Ну, началось! – выдохнула я, едва за слугой закрылась дверь. – Сейчас герцог будет полоскать мне мозги часа два…

– Простите? – удивленно отозвалась Меган со своего места. Я приучила ее, что, пока я ем, она не стоит у меня над душой, как принято, а сидит напротив и завтракает второй раз. – Как это понять – полоскать мозги? На самом деле?!

Я едва не расхохоталась. Языковые, вернее, смысловые барьеры наконец-то дали о себе знать. В обществе Меган я расслабилась, перестав каждый миг контролировать свою речь, и вот теперь случилось недопонимание. Когда я говорила на правильном языке, никаких сложностей не было (я уже перестала задаваться вопросом – почему свободно общаюсь с местными, ведь теоретически языковой барьер должен был бы появиться), а вот когда невольно стала сдабривать лексикон сленговыми выражениями, они возникли мгновенно.

– Вовсе нет! – отмахнулась я. – Идиоматические выражения, не бери в голову!

– Иди… что? Не брать что?.. – еще больше растерялась девушка.

– Не обращай внимания, – попыталась я сказать по-иному.

– А… – отозвалась она и уже потянулась к вазочке с печеньем, как в дверь снова постучали.

Меган тут же отставила свою чашку в сторону и накрыла ее салфеткой, будто вовсе и не сидела со мной.

– Да? – спросила я, когда следы завтрака на второго человека были уничтожены.

– Это камердинер маркиза Мейнмора, – раздалось в ответ.

Меган открыла дверь, и перед нами предстал хлыщеватого вида мужчина, уже немолодой, с залысинами и несколько набрякшими веками. Окинув меня презрительным взглядом, словно его статус слуги был гораздо выше, чем мой, он, сцеживая сквозь зубы слово за словом, надменно выдал:

– Маркиз Мейнмор требует, чтобы вы после завтрака прошли в его комнату. Он желает поговорить…

– После завтрака я буду очень занята, – отрезала я. Говорить с этим подобием супруга мне совершенно не хотелось, как и с самим супругом.

– Маркиз Мейнмор сказал, что не потерпит возражений. И если вы не явитесь к нему добровольно, то я должен буду привести вас силой.

Я аж задохнулась от возмущения.

– Маркиз Мейнмор перетопчется! – выдала я, когда обрела способность говорить.

Ну ничего себе приказики!

Меня ужасно разозлили слова личного камердинера. Маркиз оказался в своем репертуаре! Слуга сбился, похоже, он не ожидал отпора с моей стороны, а я тем временем продолжила:

– После завтрака я приглашена в кабинет к его светлости герцогу Коненталю. – И не без мстительности добавила: – Слово которого в этом доме закон. – А потом, вовсе не подумав о последствиях, встала, взяла со стойки у камина ту самую кочергу и через Меган передала ее камердинеру. – Маркиз перебьется. А если он запамятовал, на чем именно мы прервались вчера вечером, то можете передать ему данный предмет. Он должен напомнить.

Слуга побагровел, однако принял из рук девушки кочергу и, больше ни слова не говоря, направился обратно.

Меган закрыла дверь, а я, потрясенная, села обратно. Завтрак, начавшийся в приподнятом настроении и разговорах, дальше пошел в молчании. В полной тишине бежали минуты (Меган, стараясь мне не мешать, быстренько доедала), а я с ужасом начинала понимать, что же натворила.

Зачем я разозлила Кларенса еще сильней? Неужели я так расхрабрилась оттого, что узнала, что поеду не одна?! Или, может быть, понадеялась, что в доме герцога он мне ничего не сможет сделать?! Так это смотря насколько сильно он будет разъярен…

Поняв, что сделанного не воротишь и слова не вернуть назад, я решила хоть как-нибудь исправить положение.

– Меган, можешь сначала доесть, а уберешь после! – Отставив чашку и отложив недоеденную булочку с маслом, я порывисто встала и, накинув шаль на плечи, направилась к двери.

После завтрака, едва супругу передадут кочергу, он взбесится, будто его осы всем гнездом покусали, и рванет ко мне в комнату. Пусть меня там не будет, иначе все закончится плачевно, то есть очередным избиением. Уж лучше я прикроюсь визитом к герцогу, чем буду сидеть и ждать, пока супруг заявится в невменяемом состоянии.

Так я рассуждала, спеша на встречу к Коненталю.

А дальше все полетело кувырком. Едва я уселась на стул, а напротив, через стол, расположился его светлость, как в дверь влетел взбешенный Кларенс. Его лицо было красным от гнева, а жилы на шее вздулись. Казалось, вот-вот его хватит апоплексический удар. Он потрясал над головой той самой кочергой. Я до смерти перепугалась, увидев супруга настолько разъяренным.

Метнувшись за стол к его светлости и упав на колени, я в поисках защиты прижалась к ручке его кресла. Кларенс кинулся за мной следом и, не совсем понимая, что творит, замахнулся кочергой. Однако на пути у него находилась вовсе не я, сжавшаяся у ног в плотный комочек, а герцог, и в последний момент тот все же успел перехватить руку племянника.

– Ты что творишь?! – Его громкий голос несколько привел Кларенса в чувство, однако этого оказалось недостаточно.

– Эта!.. Эта!.. – попытался что-то объяснить супруг, но безуспешно – гнев не позволял ему говорить. – Су-у-ука!.. Она!..

Маркиза колотило от злости. А мне стало до жути страшно.

– Она!.. Дрянь!.. Она… Убью суку! – орал супруг. Похоже, в голове у него что-то перемкнуло.

На крики в кабинет заглянул лакей. Заметив его, я стала звать на помощь:

– Спасите!..

Двери распахнулись, в кабинет ворвались уже два лакея и начали оттаскивать Кларенса от его светлости. Естественно, тот попытался сопротивляться, но справиться с двумя дюжими мужиками не смог.

– Выведите маркиза на улицу, пусть охладится! – приказал Коненталь, оправляя одежду.

И лишь когда Кларенса, по-прежнему изрыгающего проклятья в мой адрес, вытащили на улицу, я покинула свое убежище.

Меня до сих пор трясло от страха. На глаза навернулись слезы. Я уселась на самый краешек дивана, что стоял у дальней стены, и попыталась хоть как-то успокоиться. Мысли судорожно метались в голове. Господи, ну зачем я нахамила камердинеру?! Теперь Кларенс не успокоится, пока не отомстит мне. Нужно как-то обезопасить себя… Но как?

Тем временем его светлость, несколько отдышавшись, подошел к столику и, плеснув в стакан бренди, направился ко мне. Усевшись рядом, герцог подал стакан, но руки у меня так дрожали, что ему пришлось помогать.

Лишь сделав пару глотков и выждав, пока обжигающая жидкость упадет в желудок, я судорожно вздохнула. А еще нужно как-то объяснить герцогу, что произошло вчера… Но как? Сказать правду? Тогда совсем окажусь виноватой. Ведь это я воспротивилась воле супруга, это я разозлила его, и я… Боже, насколько же бесправна женщина в этом мире!

Естественно, поступить так я не могла, ведь не самоубийца же! Значит, нужно что-нибудь соврать. Только что? Как все объяснить, но так, чтобы при этом меня не уличили во лжи?!

Лишь после пары глотков для храбрости я рискнула попробовать выкрутиться:

– Вчера я не смогла… – начала я, но сбилась. – Я не… – И снова замолчала, а потом, внезапно осененная догадкой, продолжила совершенно в ином ключе: – Это я во всем виновата! Я знаю, что должна была… Я не смогла… Я правда старалась, как вы мне говорили…

– Выпей еще, – герцог сунул мне под нос стакан и, по-прежнему помогая, заставил проглотить остатки.

Я благодарно кивнула и допила, а герцог, все это время сидевший рядом, даже заботливо забрал его из рук и поставил на столик, стоявший возле дивана.

В голове практически сразу начало шуметь, а я, подстегиваемая винными парами и желанием сбежать от Кларенса как можно скорее, попыталась изложить события так, чтобы те оправдывали меня.

– Это я во всем виновата, – со вздохом повторила я. – Вчера, после поздравлений и вашего прекрасного подарка, милорд повлек меня в спальню. Памятуя, о чем вы мне говорили всю неделю, обдумав все и поняв, что вы абсолютно правы, я… я решила уговорить Кларенса оставить меня рядом с собой. Помня о ваших наставлениях, которые вы дали еще в самый первый день, я была полна решимости стать маркизу настоящей женой… Но… – Тут я на всякий случай всхлипнула, словно мне ужасно трудно об этом говорить. – Я не смогла…

Герцог отечески похлопал меня по сложенным на коленях ладоням:

– Ну, ну, девочка… Рассказывай…

Я нервно сглотнула. Ложь вроде бы выходила весьма правдоподобной, и я рискнула врать дальше, но так, чтобы при этом ничего не было понятно:

– Сначала все было хорошо… Маркиз… Он… Потом он стал чрезвычайно груб, порвал то красивое платье, что вы специально заказали к приему… Я испугалась… Стала просить… Но… Он начал… Я схватилась за кровать, а она… Ох! Я не могу… – Решив подбавить правдоподобности, попыталась заплакать и даже выдавила пару слезинок, но на этом дело встало. Пришлось изобразить, что я пытаюсь сдерживаться. – Я перепугалась, отбежала к камину… Маркиз наступал… Он… Я так испугалась… – И неожиданно для самой себя (похоже, бренди оказалось чрезвычайно крепким) я рухнула на колени у ног его светлости и, взмолившись, сжала его руки в своих: – Поверьте мне! Умоляю, поверьте! Я только защищалась! Мне было жутко страшно! – А потом подумала: если помирать, так пьяной и с музыкой, и стала врать уже напропалую: – Кларенс – он как зверь! Он страшный!..

Герцог с сомнением смотрел на меня.

– Сегодня, когда я побоялась спуститься в столовую и когда ваш камердинер сказал, что вы ждете меня у себя… Слуга маркиза явился ко мне и… Я честно сказала ему!.. Поверьте, я сказала ему, что буду говорить с вами после завтрака!.. Сказала, что вы ждете меня!.. А мне не поверили… Мне сказали, чтобы я немедленно шла к маркизу или меня доставят силой… Но я знала, что вы ждете меня! И пошла к вам! И вы видите, что произошло! Вы сами были тому свидетелем!.. – И, спрятав лицо в ладонях старика, запричитала: – Я боюсь его! Я так боюсь…

Герцог сначала нерешительно, а потом все более уверенно принялся гладить меня по голове, словно маленькую девочку утешал. А я поплакала еще немного (вернее, поизображала, что плачу, потому что от бренди меня развозило все сильней), а потом, подняв на старика раскрасневшееся лицо, произнесла:

– Это все так ужасно…

– Я постараюсь переубедить Кларенса, – начал было тот, но я с испугом прервала его:

– Нет! Нет! Прошу, ваша светлость! Смиренно прошу, только не это! Я боюсь его! Я опасаюсь ему перечить!.. Не надо!

– Аннель, вы замужем, – попытался втолковать мне герцог, – и это на всю жизнь. Так что чем раньше меж вами все наладится, тем…

– А может быть, не сейчас?! Может быть, потом, со временем, когда Кларенс успокоится и перестанет воспринимать меня как врага, передумает и вернет обратно… – начала я юлить и изворачиваться, а то, чего доброго, такая забота возвратит меня к тому, с чего начинали, то есть непосредственно в руки к супругу. – А пока, прошу, не надо! Мне проще будет уехать в разрушенную усадьбу и переждать его гнев, чем… Я не знаю, чем заслужила такую ненависть с его стороны! Я старалась… Я хотела всем сердцем стать настоящей маркизой, но… Ваша светлость, я поеду в Адольдаг, как велит мне мой супруг. Я не знаю, как буду там существовать, не знаю, что буду делать, но исполню все, что от меня потребует Кларенс, и буду жить там, пока не вызову его милость к себе.

Черты лица герцога потихоньку разглаживались. Не знаю, купился ли он на мою топорную ложь или продумывал что-то свое, но вдруг поняла, что он сейчас мне что-нибудь предложит.

– Если ты так настроена, дитя мое, – начал он. – Если не хочешь, чтобы я еще раз поговорил с племянником…

– Нет! Прошу! Не надо!

– Ну, хорошо, хорошо, – примирительно продолжил Коненталь, – я помогу тебе. Не знаю, озаботился ли Кларенс о твоей жизни в усадьбе… Хотя что я говорю! Конечно же, нет… Так вот, я скажу Бейкбору, чтобы он отобрал слуг, которые поехали бы с тобой.

– Спасибо, спасибо! – горячее зашептала я, прижавшись лбом к его ладоням. – Вы мой спаситель! Вы…

– И дам тебе сто марок золотом.

Я ахнула, вскинув на него потрясенный взгляд (хоть я и не знала точной стоимости денег, но из рассказов Меган кое-что выяснила и теперь могла понять, что это будет весьма внушительная сумма). Его светлость тепло улыбнулся мне в ответ:

– Если будешь экономно тратить только на себя, то вполне продержишься до того момента, когда Кларенс передумает. Однако ему ты ничего не скажешь. Поняла?

– О да, ваша светлость! Я так вам благодарна!.. Я…

Немного смутившись, герцог проворчал:

– Веди себя как положено маркизе, Аннель, – упрекнул меня он. – Встань с колен.

Я поднялась и замерла в нерешительности, а герцог заметил это и спросил:

– Что-нибудь еще? – Я молча кивнула. – Ну же! Говори, – подбодрил меня он.

– Ваша светлость, я могу просить вас?

– Конечно.

– Ваша светлость, я за эти дни так привязалась к Меган, что хотела бы… Ваша светлость, я могу взять ее с собой в усадьбу?

– О, какие пустяки! – махнул рукой герцог. Он явно ждал запросов покруче. – Конечно, можешь! Я даже позволю из отобранных Бейкбором людей выбрать, кого бы ты хотела с собой взять.

– Ваша светлость, я так благодарна! Так благодарна!

Поднявшись с дивана, я присела в реверансе, выказывая глубокое почтение.

– Раз так все обернулось – ступай, – отпустил меня Коненталь. – Тебе требуется приготовиться к дальней дороге. Надеюсь, тебе хватит времени и ты успеешь…

– Я всеми силами буду стараться, ваша светлость! – пообещала я, еще раз приседая.

Вернувшись к себе в комнату, я первым делом обрадовала Меган, что у меня получилось уговорить герцога дать мне с собой в усадьбу слуг. Теперь дело оставалось за ней. Ей необходимо было устроить все так, чтобы дворецкий отобрал для усадьбы именно тех, кого нужно. Девушка заверила меня, что у нее все схвачено и если не она, то мистер Порриман обязательно договорится с Бейкбором. А потом мы начали сборы, которые оказались неожиданно долгими, несмотря на отсутствие имущества. В дорогу я решила поехать в своих вещах, оставив из местных нарядов только платье, да и то без корсета.

Поскольку герцог отдал мне в безраздельное пользование гардероб, обнаруженный в шкафу, Меган начала упаковывать его, не пропуская ни одной тряпочки.

– Все, все пригодится, – бормотала себе под нос девушка, утрамбовывая в саквояж найденную большеразмерную сорочку. – Это ж надо такую красоту испортить… – ворчала она, дойдя до разорванного бального платья и складывая его в коробку рядышком с целыми. – Но ничего, ничего… Подол-то целый! Вот если?.. Ничего, я еще найду ему применение…

А я сунула нос в свою сумку. Вынимая из нее вещи, я словно к дому прикасалась. На глаза невольно навернулись слезы. Вот маникюрный набор, минимальный набор косметики, флешка… Зачем она мне теперь? Здесь ее даже вставить некуда. И судя по развитию технологий, здесь еще лет сто пятьдесят, а то и двести будет некуда…

Вот сотовый. Уже разрядился или?..

Я нажала на кнопочку, и запиликала знакомая мелодия запуска Nokia. Экран загорелся, однако сеть так и не была обнаружена. Я не удивилась. Полистав функции, я дошла до радио и в абсурдной надежде попыталась поймать хоть какую-нибудь волну. Естественно, ничего не удалось, лишь белый шум слышался из динамиков. Тогда я добралась до папки с музыкой и запустила песни одну за другой. Закрыв глаза и не замечая бегущих из-под век слез, я слушала их, пока телефон не начал предупреждающе мурлыкать, что зарядка скоро закончится. А потом, когда энергии осталось лишь самую чуточку, я поставила последнюю, самую любимую, лирическую. Я слушала ее, пока телефон окончательно не умер.

Меган присела рядом и не сводила с меня потрясенного взгляда.

И с последними аккордами, когда экран погас уже насовсем, девушка ошеломленно прошептала:

– Должно быть, ваш мир прекрасен, раз в нем есть такая музыка…

Я ничего не сказала в ответ, лишь слезы еще сильней побежали.

Тогда Меган тихонечко встала и, вынув ключ из кармана передника, пошла к выходу.

– Я оставлю вас, миледи, – едва слышно сказала она и, затворив дверь, с той стороны заперла ее.

Я ничего не имела против. Сейчас я была не готова кого-либо видеть.

Думаю, идею закрыть меня в комнате девушке послало провидение. Буквально через несколько секунд в коридоре послышался стук каблуков, и раздраженный донельзя голос Кларенса произнес:

– Где эта стерва?!

– Не знаю, милорд, – ответила ему Меган. – Миледи пришла, распорядилась, чтобы я упаковала ее вещи, и ушла.

– Не ври мне!

– Я не смею, милорд! Она отдала приказание и куда-то ушла. А я лишь должна собрать одежды…

– Не смей упаковывать ни одной тряпки, не принадлежащей ей!

– Как прикажете, милорд! Все исполню точь-в-точь!

С той стороны дернули дверь, но, убедившись, что она закрыта, оставили в покое.

– Найду гадину – лично придушу! – пообещал мой супруг.

А потом послышался удаляющийся перестук каблуков, и коридор погрузился в тишину.

Кларенс ворвался в кабинет к герцогу со словами:

– Она еще у вас?!

– Во-первых, кто именно? – жестко осадил его светлость, отрывая взгляд от бумаг, разложенных перед ним на столе. – Изволь называть всех своими именами. А во-вторых, не смей входить сюда подобным образом и во взвинченном состоянии. Ты маркиз, и тебе не приличествует…

– Оставьте свои нотации! – рявкнул в ответ мужчина. – Вы прекрасно поняли, про кого я веду речь! Так я еще раз спрашиваю, где эта стерва?!

– Я не буду разговаривать с тобой, пока ты в подобном тоне отзываешься о своей супруге. Позволь тебе напомнить, что это не я, а именно ты привел ее в дом, сделав маркизой без моего на то согласия. Теперь изволь отвечать за последствия! Она твоя жена, Кларенс, и ты должен понимать…

– Я ничего не должен! – взвился тот. – Это вы подтолкнули меня к поискам невесты и браку!

– Я не отправлял вас, семерых дуралеев…

– Зато именно вы с папашей не оставили мне выхода!

– Ах ты, щенок! – Герцог не выдержал и, опираясь на руки, приподнялся из-за стола. – Ты самостоятельно ввязался в авантюру, нашел себе жену!.. Ладно, оставим в покое твою супругу и посмотрим на всю ситуацию в целом…

– Я не собираюсь с вами об этом разговаривать!

– Сядь и слушай! Иначе…

– Иначе что?!

– Не заставляй меня подключать все рычаги давления! – неожиданно холодно и спокойно пригрозил герцог.

– У вас их нет, – огрызнулся Кларенс, однако все же уселся в кресло, стоявшее в стороне от стола. – Теперь, когда я владею всеми капиталами рода Мейнмор…

– Ты хотел сказать – всеми долгами, – сухо напомнил герцог. – Смею напомнить, что пока под мое поручительство отсрочены платежи по векселям, однако если ты настаиваешь и желаешь единолично разбираться…

Он вышел из-за стола и замер напротив сидящего племянника.

– Я давно хочу поговорить с тобой о сложившейся ситуации.

– Внимательно вас слушаю, – скривился Кларенс, даже не попытавшись встать.

– Сейчас мы будем говорить с тобой не об Аннель, не о браке с ней – я не буду лезть в твои семейные дела, со своей женой разбирайся сам. Я желаю поговорить с тобой обо всем том, что произошло ранее.

Кларенс скривился еще сильней, на его скулах заходили желваки, словно он изо всех сил пытался сдержаться, однако ему это не удавалось.

– Даже не трогайте Вивьен! – предупредил он. – Даже не смейте думать, что…

– Кларенс, ты прекрасно должен понимать, что эта женщина практически пария при дворе.

– Она сводная сестра будущего консорта!

– Вот именно, сводная! Но бог с ней, что сводная… После того, что она вытворяет… Кларенс, ты должен остерегаться ее как чумы! Зачем ты во все это ввязался?! Трастовый фонд Верингофов… Ты с ума сошел?! Господи, да когда я это узнал, со мной чуть удар не случился! Кларенс, ты…

– Не учите меня жить! – огрызнулся тот.

– Не учить жить?! – не выдержав, герцог повысил голос. – Ты ввязался в такую аферу! Потратил деньги… Ты их проиграл! Кларенс, ты их проиграл! Ты понимаешь, что ты натворил?! И даже если я постараюсь все как можно дольше скрывать, через год, максимум полтора грянет королевская проверка. Министр финансов по распоряжению короля отправит своих подчиненных проверить…

– Я выкручусь.

– Как?!

– Не ваша забота.

– А по-моему, как раз моя, – отрезал герцог. – Именно мне полагалось уже доложить о случившемся его величеству! То, что ты натворил не без подсказки Вивьен, пустившись во все тяжкие… Кларенс, ты должен понимать, что, несмотря на родство, несмотря на твою дружбу с принцем, будущим консортом, и на то, что он просто беззаветно любит свою сестру, что бы та ни вытворяла… ей ничего не простят! Она все равно ответит за все свои дела. Ты не должен был лезть к Верингофам. Вы не должны были! Никогда.

– Теперь-то уже поздно! – Маркиз вскочил из кресла и встал напротив дяди. – Я сделал это! Сделал!..

– Ну хорошо, сделал, – согласился герцог. – Но давай посмотрим на ситуацию под другим углом. Чтобы заполучить наследство, неделю назад ты обвенчался с Аннель. Несмотря на то что она не родовита, не обладает никакими капиталами, даже в этом случае еще не поздно повернуть дело в свою пользу. Может быть, даже хорошо, что ты недавно обвенчался с ней. Мы можем с тобой хоть что-то извлечь из случившегося! – принялся убеждать племянника его светлость. – Сейчас у тебя еще есть прекрасная возможность выпутаться из ситуации, пока о ней никто не знает, и свалить все на других.

– На кого? – подозрительно уточнил Кларенс, но герцог Коненталь, словно его не слыша, продолжил:

– Вот смотри, я вам с супругой предоставил возможность провести медовый месяц у моря. Даже не один, а целых три. Так уезжай, прошу тебя, уезжай! А там, глядишь, тебе понравится, и ты задержишься до полугода. За это время все более или менее уляжется. Я этому поспособствую. Возможно, удастся перевалить вину за случившееся на Вивьен. Я знаю, что доказательств мало, однако если потянуть…

– Нет! Нет! – Племянник словно взбесился, и, чтобы удержать его на месте, герцогу пришлось ухватить его за плечи:

– Кларенс, послушай…

– Даже не смейте думать про такое! Я никогда…

– Кларенс, ты роешь себе могилу! – Его светлость попытался встряхнуть его. – Уезжай с Аннель! Не отправляй ее в усадьбу, а уезжай! Девочка старается стать тебе настоящей женой…

– Женой?! – Маркиз, скинув дядины руки, отступил на пару шагов назад. – Вот мы и дошли до того, откуда начали! Эта стерва выгнала меня из своей спальни кочергой! Опозорила при слугах! Я ей этого никогда не прощу! Лично придушу!.. Хотя нет… Я ее сначала заставлю умолять!..

– Кларенс, уймись! Девочка перепугалась! Возможно, ты был слишком горяч?!

– Горяч?! Зато теперь я холоден как лед! Я на коленках заставлю ее ползти до Адольдага! Видимо, урока на ступеньках ей не хватило!.. Ну что ж, теперь она у меня хорошо его запомнит! На всю жизнь! Свою короткую и мучительную жизнь! Так унизить меня!

– Кларенс! Подумай о деньгах Верингофов! Уезжай с Аннель, а эта пария пусть сама разбирается с тем, что натворила. Пусть Вивьен расхлебывает…

– Нет! Вивьен моя, и я ее не оставлю!..

– Твоя и еще всего гвардейского полка! Вчера, после того как она отсюда уехала, – я уж молчу, что ты посмел пригласить ее сюда и усадить рядом с собой!.. Так вот, уехав от нас, она загуляла с тремя…

– Вы лжете!

– Да вот депеша, доставленная с утра!

Герцог кинулся к столу и схватил одну из бумаг, чтобы сунуть племяннику.

– Мне, как первому канцлеру, доложили, что ночью они вытворяли! Побили королевскую оранжерею! На глазах у всех, прямо у фонтана творили разврат… Кларенс, одумайся!

– Вы лжете! Ваши депеши предназначены, чтобы очернить. Хотя… – Отступив от герцога еще дальше, он расхохотался. – Как жаль, что меня не было там! Уж я бы доказал!..

– Кларенс!..

Но тот, не слушая, уже выскочил за дверь.

Меган вернулась с подносом, уставленным кучей всяких вазочек со сладостями, и с большим фарфоровым чайником. К этому времени я уже пришла в себя и готова была действовать дальше. Мы с Меган попили чаю, и я приступила к дальнейшему разбору вещей, но уже без прежних сентиментальных переживаний. Я пересмотрела объемный пакет с семенами, что купила непосредственно в тот день, как оказалась здесь, разобралась с остальным содержимым сумки. А девушка тем временем упаковала все, до чего смогла дотянуться, что хотя бы отдаленно можно было назвать моим. Ее запасливости я поражалась чрезвычайно. Она напоминала мне того хохла из поговорки, который «все до себе».

– Знаете что, миледи… – Меган разогнулась и, уперев руки в бока, по-хозяйски оглядела составленные посреди комнаты коробки и сложенные в кресле три саквояжа, а потом в задумчивости произнесла: – Я думаю, вам нужно взять с собой побольше пустого багажа.

– Зачем? – удивилась я.

– Ну, миледи, вы прямо как дитя… – протянула она несколько разочарованно, но тут же осеклась и извинилась: – Простите великодушно! Я без умысла ляпнула…

– Ничего страшного, – отмахнулась я, понимая, что во многих вещах в этом мире разбираюсь как младенец. – Ты мне лучше объясни, что ты имеешь в виду, предлагая такое.

Немного помявшись, девушка начала:

– Вам же маркиз денег на содержание дал? Так?

– Герцог.

– Не вижу особой разницы, – отмахнулась она. – Главное, что они у вас есть. Так вот, Шарль… мистер Порриман мне сказал, что в той области, где расположена усадьба, даже в пяти днях пути ни одного городка не сыщешь, чтобы путевый рынок был. Поэтому в дороге нам необходимо будет сделать закупки… Ведь жить же поначалу нам как-то надо? А там не город, чтобы раз – и сбегал до бакалейной лавки. Так вот, мы сделаем эти закупки, а куда их положим? И на чем повезем? Ведь неразумно же потом свои же деньги тратить на короба и на тягловую силу. Лучше уж сразу все это у герцога взять. Думаю, он не обеднеет от одного лишнего возка. Правда ведь?

Я только покачала головой от этой девичьей предусмотрительности. Вот хитрюга растет! В будущем ей быть экономкой большого имения, и никак иначе.

На удивление, весь день Кларенс меня не беспокоил. Кажется, его вообще в особняке не было. Я все гадала – неужели смогла так разозлить его, что от гнева он сбежал куда-нибудь проветриться?! Вообще-то это было маловероятно, однако произошло все именно так.

Утром появились четверо недовольных всадников в мундирах и объявили мне в приказном тоне, что они направлены из гвардейского полка ее высочества, дабы сопроводить меня до места, а потом вернуть всех лошадей и сани, что доставят меня туда. Я лишь скрипнула зубами, но ничего не сказала.

Мой муженек думает, что предусмотрел все? Но посмотрим, кто кого переиграет и в итоге выйдет победителем!

И вот уже третий день мы были в пути. Монотонный пейзаж не радовал глаз. Мы с Меган сидели в первых санях, прижавшись друг к другу как можно тесней, чтобы сберечь тепло. Ее будущий супруг, изредка бросавший на нее скрытые, как он сам думал, взгляды, полные обожания, правил лошадьми. Во вторых санях ехали миссис Порриман – или миз Кейт, как ее звали девушки, – и Агна, девушка лет двадцати, застенчивая и робкая брюнетка с блестящими волосами, убранными в простой узел. Миз Кейт сидела впереди, ловко управляясь с вожжами. В третьем возке верхом на тюках устроились трое парнишек – дети Порриманов, а на облучке, естественно, сидел сам мистер Порриман. Вчера мы заехали в деревню к бабке, чтобы забрать их, а заодно заночевать в трактире. И вот сегодня неспешно катили дальше на северо-запад, к окраинам королевства.

На четвертый день пути Меган начала толкать меня в бок и шипеть, чтобы я потребовала у наших конвоиров завернуть в Тосмут – крупный купеческий город, мол, там будут приемлемые цены на товары. Но вышло так, что за меня это сделал мистер Порриман. Он обратился к гвардейцам с просьбой, однако в ответ получил грубый отказ. Похоже, мой муженек науськал их так сильно, что те решили нигде не задерживаться дольше чем на ночь. Когда в момент отъезда наши конвоиры увидели, что я буду не одна, а со слугами, сильно возмутились, и лишь вмешательство герцога спасло всех. А теперь они не давали нам никуда заехать.

– Миледи, надо что-то придумать, – сдавленно на ухо зашептала Меган, когда после обеденного отдыха мы вновь тронулись в дорогу.

Я задумалась. Обычно в сложных ситуациях я действовала стихийно, как, например, было с кочергой и «выплакиванием» слуг у герцога. А нынче, как назло, в голове не было ни одной идеи.

– Вам надо заболеть, – вновь зашептала Меган, поняв, что от меня в этот раз толкового ответа не дождаться.

– Вот так, с ходу?! Они ж не поверят, – так же тихо ответила я.

– Сразу и не надо. Начинайте потихонечку изображать из себя умирающую. Главное, чтобы к вечеру вы даже идти не могли. Под таким предлогом мы заставим этих… Ух, шельмы! Мы заставим их заехать в Тосмут, скажем, что вас доктору показать надо, и все такое.

– Так доктор сразу поймет, что я здорова.

– А вы так заболейте, чтобы он не понял, – упрямо ответила девушка.

И я начала размышлять. Интересно, чем у них местные состоятельные дамочки болеют, раз докторов к ним таскают? Простуды и все прочее отпадает, а то еще взаправду заболею – а тут медицина никакая. Надо что-то безопасное, такое, чтобы…

– Меган! – позвала я девушку. Она обернулась и вопросительно посмотрела на меня. – У вас барышни нервными расстройствами страдают?

– Нервически, что ль?! – переспросила она и, получив кивок, продолжила: – А как же! Вдругорядь с какой-нибудь личной служанкой поговоришь, а у нее барышня то занедужила от неразделенной любви, то просто хандрит, когда на улице дождь. А прислуга, бедная, с ног сбивается.

Ага, ясно! Вот и идея. Один раз я подобное со слезами провернула, почему и здесь не попробовать? Ведь логичней всего, когда муж жену выпроваживает… И я начала.

Сперва я сидела печальная, словно ничего меня в жизни не интересует. Взгляд пустой, рассеянный. Потом слезу пустила. Правда, для этого Меган пришлось лука у Порриманов из их личных запасов попросить, но в итоге получилось отлично. Сколько себя помнила, как только лук разрежу – слезы градом, из носа течет… И так минут пятнадцать, пока не умоюсь. И потом лицо отекшее, словно полчаса белугой ревела.

Вечером Меган с взволнованным видом начала что-то втолковывать гвардейцам. Они поначалу от нее отмахивались, однако ко мне стали повнимательней присматриваться, а когда к деревеньке подъезжать стали, где собирались остановиться на ночь, так и вовсе глаз спускать перестали. А я вовсю делала вид, будто безутешна. Ну прямо мировая трагедия разом приключилась! А когда нужно было из саней идти к трактиру, то совсем меня развезло, словно ноги не держали. В итоге меня в комнату на руках Питер затаскивал.

А под ночь мы устроили шоу. Чтобы изображать сохнущую по мужу и безвинно обиженную женщину, мне пришлось всхлипывать пару часов, причем так, чтобы наши сопровождающие, которых миз Кейт и Агна под разными предлогами наверх таскали, слышали все это.

Потом я вроде бы как затихла, а когда гвардейцы улеглись спать, аккурат за стенкой, выступление продолжилось. Чего мы только с Меган и Агной не устраивали! Посуду щербатую поколотили, которую Агна выкупила за три медных гроша у трактирщика и протащила тайком в комнату, показательные истерические вопли с уговорами длительностью часа на три закатили.

Мы с девушками сидели на кровати, завернувшись в пледы, и я вопила и стонала, что сил моих нет, хочу к нему и жизнь мне не мила и тому подобное. А девушки вроде как уговаривали меня, что все будет хорошо, причем тоже далеко не шепотом.

В итоге наутро что мы, что наши конвоиры были жутко невыспавшимися. Зато их обработка у Меган прошла как нельзя лучше. Не знаю, что она там им плела, однако, едва меня свели под руки вниз, всю зареванную (лук навсегда!), мужчины, ни слова не говоря, повернули коней, и мы к обеду были в Тосмуте.

Город оказался относительно большим. Почему я говорю относительно? Для меня, жительницы двадцать первого века, город численностью в двести тысяч – маленький районный центр, а для Меган и всех остальных те же двести казались небывалой величиной.

Тосмут не был окружен стеной, я даже не поняла толком, когда мы въехали в него. Сначала тянулись жалкие лачуги, потом дома получше, и, когда начались двухэтажные постройки и улицы с тротуарами, а на домах появились вывески, я поняла, что мы на месте.

Я бы с огромным удовольствием вертела головой по сторонам, если бы могла себе позволить, а так мне приходилось разыгрывать истеричку и если не рыдать, то как минимум хлюпать носом и не реагировать на окружающее.

Наши конвоиры, явно знакомые с городом, дотащили нас до приличной гостиницы (все забываю сказать, что перед отъездом герцог передал им денег, якобы от Кларенса, чтобы платить за постой, пока мы будем добираться до места). Вытаскивание меня, любимой, естественно, повторилось. Меган, завывая не хуже пароходной сирены, вызывала дополнительный переполох… Это она якобы так утешала меня, а на самом деле оттягивала большую часть внимания на себя. Не могла же я все время реветь, даже с помощью лука?! Запах уже начал витать ореолом вокруг, и наши конвоиры вскоре могли задаться ненужным вопросом. А держать их в напряжении нужно было постоянно. А ну как повернут и пустятся в дорогу?!

Но вот, слава богу, все завершилось: мы расселились – меня в одну комнату с Меган и Агной, чтобы они за миледи присматривали, – а гвардейцы рванули за врачом.

Девочки, конечно же, сразу начали готовить меня к главному действию: «Обмани дохтура», как назвала этот балаган Агна. Переодевшись в ночнушку, я принялась щипать себя за щеки, чтобы они слегка припухли и покраснели. Меган побежала на кухню за луком, а Агна принялась за распаковку окна, которое тщательно запечатали на зиму, ведь луковый запах как-то потом выветрить надо.

Мы уже почти закончили приготовления (едва я начала резать лук, слезы потоком хлынули из глаз), как в двери постучали. На секунду мы замерли, а потом словно по команде метнулись все по своим местам. Я нырнула в разобранную Агной постель. Меган кинулась к распахнутому окну, чтобы скинуть с подоконника вниз разделочную доску с луком и затворить ставни. А Агна, лицо которой приняло скорбно-заботливое выражение, подошла к двери, чтобы открыть.

Стук повторился. Меган еще раз окинула взором комнату, чтобы убедиться, что все в порядке, и дала команду Агне. Та распахнула дверь.

На пороге оказался невысокий лысоватый толстячок в смешном пенсне, которое, впрочем, его не спасало – он подслеповато щурился. Доктор был облачен в потертый камзол, явно узковатые ему кюлоты и сероватые чулки, носившие следы неоднократных штопок. На плечах у него был плащ, который он тут же скинул в подставленные руки Агны. За его спиной маячил один из наших конвоиров. Видимо, лично решил пронаблюдать и услышать диагноз.

– Так вы наша больная? – несколько невнятно начал он, приближаясь к кровати, на которой я лежала с безучастным видом. – Ну что ж, посмотрим, посмотрим…

Он уселся на пуфик, заботливо подставленный Меган, взял мою безвольно лежащую поверх одеяла руку и принялся нащупывать пульс.

Естественно, я только внешне выглядела спокойно, а вот внутренне… Я ж не йог, способный контролировать ритмы сердца, а оно-то у меня стучало лихорадочно, выделывая кульбиты. Доктора это озадачило. Он внимательно осмотрел мое несколько опухшее лицо, заплаканные глаза и еще раз внимательно посчитал пульс. Результаты вновь сошлись.

– Что беспокоит миссис…

– Миледи Кларенс Мейнмор, – подсказала Меган.

Оказалось, она стояла у него за спиной и не спускала с доктора напряженного взгляда.

– О-о-о! – взволнованно выдохнул тот. Похоже, он не ожидал, что его позовут к столь высокородной пациентке. – Прошу прощения, миледи! – Врач нервно поерзал на пуфике. – Я прошу, поделитесь, что…

Я собралась с духом и как можно правдоподобнее постаралась разрыдаться, но вышло нечто среднее между воплем и ревом:

– Он отослал меня-а-а!.. Он меня не люби-и-ит!.. Я… Я-а-а… А он… Ох…

И, повернувшись, уткнулась в подушку, чтобы хоть как-то задавить внезапно накативший смех.

Не знаю отчего, но неожиданно меня начало распирать от хохота. Я старалась сдержать его, однако некоторые всхлипы прорывались наружу, а плечи вздрагивали.

– Ну-ну, миледи… – Я почувствовала на спине успокаивающую руку доктора.

Но тут как разъяренная фурия подлетела Меган и оторвала от меня мужчину. Слава богу, тот счел, что я рыдаю.

– Посмотрите, что вы наделали! Мы только кое-как успокоили ее! А вы?! Миледи, миледи, – тут же заворковала она возле меня, обежав кровать и подойдя с другой стороны, но, увидев мои смеющиеся глаза, еще больше покрасневшее лицо и закушенную от хохота губу, все мгновенно поняла. – Миледи, успокойтесь, – продолжила уговаривать она, не спеша отрывать меня от подушки, и просто гладила по плечу. – Все будет хорошо… Все замечательно… Мы с вами лишь съездим туда, посмотрим, что там происходит, а потом сразу-сразу вернемся обратно. Вот увидите, как только мы приедем, ваш супруг все поймет и пошлет за вами… И любить вас будет пуще прежнего… – И тут же зло бросила доктору: – Вы что, не видите, что у миледи нервы?! Спросили бы все у меня. Я ее камеристка.

Я наконец-то справилась со смехом и смогла оторваться от подушки. Сделав вид, что более или менее успокоилась и выбилась из сил, я безвольно перекатилась на бок, чтобы из-под полуопущенных ресниц наблюдать за доктором.

Лицо у того, надо сказать, было растерянным, похоже, до этого ему не попадались пациенты такого высокого полета и такие дерзкие камеристки.

А тем временем Меган вновь как пуля обежала кровать и, ухватив доктора за руку, потащила к окну. Я проследила за ними взглядом, как вдруг заметила, что на подоконнике… О боже! Там, на подоконнике, мы забыли половину луковицы! Если доктор ее сейчас заметит… А Меган, как назло, тянет его именно к этому из двух окон в комнате.

«Надо что-то сделать!» – мелькнула мысль, и я начала изображать, что задыхаюсь.

Взгляды всех присутствующих тут же обратились ко мне. Ближе всех ко мне была Агна. Она добежала первой и уже склонилась, как я поднялась к ней и, будто бы стремясь распахнуть себе ворот ночнушки, прошипела:

– Лук на подоконнике! – а потом громче, со стоном, добавила для всех: – Окно… Окно…

Началась некоторая сумятица. Доктор, не врубившись, что происходит, ринулся назад, Меган за ним, а Агна как раз устремилась на их место. Они на пару секунд застряли в узком проходе у изножия кровати, но тут Агна проскочила и, незаметно захватив лук одной рукой, другой распахнула настежь неплотно затворенные рамы.

Я с облегченным вздохом откинулась на подушки – вроде как успокоилась. А доктор наконец-то добрался до меня, потрогал вспотевший от испуга лоб, пощупал лихорадочный пульс. Едва он закончил, его в сторону вновь оттащила Меган, теперь уже предусмотрительно к двери, и начала что-то тихо втолковывать, периодически указывая на меня и строя при этом скорбные рожицы.

Минут пять они о чем-то поговорили. Вернее, говорила одна девушка, а доктор задавал ей какие-то короткие вопросы. Я же все это время старалась лежать с безучастным видом. А потом доктор направился ко мне.

Достав стетоскоп, он в распахнутый ворот принялся прослушивать меня вовсе без всяких указаний, то есть не говоря, дышать мне или, наоборот, не дышать. Потом еще раз пощупал мой лоб, проверил пульс, посмотрел в глаза…

– Я пропишу миледи лауданум. Давайте ей в указанной дозировке два раза в день. Он ей поможет.

И тут подал голос наш конвоир, до этого молчаливо стоящий столбом в стороне:

– А когда мы сможем продолжить путь?

– Думаю, денька через два-три. Миледи полегчает, и тогда без вреда для ее здоровья сможете смело ехать, – ответил доктор.

– А если с вредом для здоровья? – угрюмо уточнил гвардеец.

Доктор вскинул на него поверх пенсне удивленные глаза:

– Тогда я вам не гарантирую, что нервические припадки у миледи прекратятся. Боюсь, они даже усилятся.

Когда я увидела, как после этих слов вздрогнул здоровяк, то едва не издала торжествующий крик. У нас все получилось! Меган и Агна едва заметно кивнули друг другу. Глаза их светились затаенной радостью.

А доктор тем временем отдал рецепт конвоиру и, подхватив чемоданчик, который он, заходя, поставил на комод у двери, покинул комнату. Гвардеец еще раз окинул нас угрюмым взглядом и тоже вышел, закрыв за собой дверь.

Когда мы остались втроем, то все же шепотом издали ликующий вопль. У нас вышло обмануть охрану и выиграть время на закупку нужных вещей для ссылки в усадьбу.

На следующее утро я, Меган и миссис Порриман отправились на базар. Агну оставили вместо меня в зависимости от ситуации изображать больную или следить за больной.

А получилось так. В тот же день через пару часов наш конвоир притащил из аптеки бутылочку темного стекла. Меган прямо перед ним демонстративно намешала мне лекарство, а потом пошла поить. Я вяло побрыкалась со словами: «Оставьте! Ах, оставьте!» – но потом вроде как выпила и быстренько заснула. Гвардейцы, не смея заходить в комнату к благородной леди, пронаблюдали от дверей и, довольные, ушли по своим делам. А мы, естественно, отправились по своим.

Первым делом мы прикупили женские мелочи. Я, наплевав на рекомендации герцога «тратить исключительно на себя», приобрела два свертка бельевого полотна, сверток шерстяной материи на платья и верхнюю одежду, сверток фланели, сверток немаркого серого сатина, полсвертка плотного драпа. Зачем я все это делала? А потому что, когда я спросила спутниц, где тут магазин или лавка, чтобы я смогла купить удобную одежду, чтобы жить и работать в усадьбе, они удивленно посмотрели на меня и сказали, что мы, мол, все шьем сами, а знатным леди – модистки!..

Да чего говорить – в этом мире только-только изобрели швейную машинку, она была весьма большой, неудобной и стоила исключительно дорого! Пришлось покупать также неслабый набор игл в придачу и прочих необходимых мелочей для рукоделия. А тот набор бальных платьев, которым меня наградил его светлость… У меня даже слов для них не было! В общем, пусть лежат себе в стороне, в коробках. Куда надевать в захолустье кружево и шелка, кринолин и утяжку в талии сантиметров на десять, я не представляла.

Потом мы пошли на рынок, где я придирчиво осмотрела все, что продается из овощей длительного хранения, особенно которые пригодны для посадки. Картофель в этом мире был, и я благополучно приобрела два мешка семенной картошки, ее мне пообещали принести в гостиницу. Я также прикупила полмешка мелкого лука, вроде семейного[3], он, в отличие от обычного, мог долго храниться, не портясь. Ох, как Меган кривилась, когда я брала его, головки все мелкие, не больше перепелиного яичка, а вот миз Кейт, наоборот, смотрела на все мои действа положительно.

Когда я узнала, сколько стоят деньги в этом мире и сколько дал мне герцог, то оценила его щедрость. Оказалось, на двадцать золотых марок вполне безбедно могла прожить семья лавочников средней руки или многодетная семья крестьян. И еще на следующий год осталось бы! Но я все равно решила экономить! Мало ли на что понадобятся деньги?! Да и на побег, экстренный или запланированный, неплохо бы отложить.

Еще я купила чеснок, горох, фасоль, бобов немного, еще кое-что по мелочи. И, наконец, я дотащила всех до сапожных рядов. Конечно, обувь там тачали на заказ, но я уговорила нескольких мастеров показать те заказы, которые так и не забрали, и подобрала себе по ноге удобные осенние и зимние ботинки. Правда, последние были на мальчика, но, во-первых, под длинным подолом кто увидит, а во-вторых… Да они гораздо удобнее в носке в деревне, чем модельные на каблучке, которые запихали мне в дорогу. Также я подобрала сапоги для Меган, для миз Кейт и еще договорилась, что завтра подойду с Агной и мальчишками, чтобы и тем подобрали что-нибудь по ноге.

Как мы пробирались обратно, груженные пакетами и свертками, это отдельный рассказ. Нас едва не поймали наши конвоиры. Одному из них срочно приспичило на двор, но все обошлось. Первой шла глазастая Меган, она-то и успела дать нам команду «не высовываться». А еще повезло, что все ткани мы сторговали в одной лавке и нам их за несколько дополнительных медных монет должны были доставить в гостиницу с черного хода где-то через час после заката.

Вечером, когда вся гостиница улеглась спать, в моей комнате собрался совет. На нем присутствовали все, кроме мальчишек Порриманов – те, наверное, уже смотрели десятый сон. Мне же необходимо было из первых рук узнать, как обстоят дела в имении, что меня ждет по приезде, какой прием? Ведь, худо-бедно, кто-то же за ним следил, да и деревня с жителями должна при нем иметься. Значит, надо узнать, как у деревенских дела обстоят… Вопросов было много: на какие-то из них мог ответить мистер Порриман, как единственный из нас, там побывавший, а какие-то предстояло решать вместе.

Обсуждали долго и много. Время перевалило уже за полночь, когда более или менее определились. Мы составили список вещей, которые дополнительно требовалось купить, и я выдала деньги мистеру Порриману. Во-первых, ему, как мужчине, вход во многие места был разрешен, тогда как мне, женщине, – заказан. А во-вторых, он в местных реалиях гораздо лучше разбирался, и мне лезть, переиначивая что-то на свой манер, было бы глупо. Пока я буду опираться на его опыт, а там, как говорится, посмотрим.

На следующий день в гостинице оставили недовольную Меган. Уж очень сильно девушке хотелось поучаствовать в «приусадебных» покупках, но Агне требовалась нормальная обувь для деревни, а не тонкие туфельки для ходьбы по дому.

С утра я устроила показательное выступление из пары битых тарелок, вопля: «Сил нет, люблю я его!», и стенания: «Оставьте меня все, я грустить и плакать буду». Меня как бы напоили опийной настойкой, а потом мы все дружно расползлись по городу, чтобы купить как можно больше из того, что нам требовалось по списку.

Итогом нашего двухдневного хождения стали битком набитые тюки и коробки, которые до этого были полупустыми, сани, наполовину заложенные необходимым, и наполненный доверху возок, на котором ехали мальчишки.

Гвардейцы же все то время, пока мы ходили по городу, предпочитали проводить время по трактирам, пропивая герцогские денежки, которые тот выдал на ночлег в гостиницах и трактирах поприличней.

Конечно, пару раз они проверяли меня, но им в первый день открывала Агна, во второй – Меган, показывали в щелку двери куклу, смастеренную из одеяла, чепца и ночнушки, шептали сдавленно: «Миледи спит» – и так же тихо затворяли двери.

Поскольку два дня мы бегали по рынкам, как савраски без узды, и успели приобрести большую часть необходимого (то, что не купили, просто найти не смогли), то на третий день решили не оставаться.

Поутру я, отоспавшаяся и довольная… вернее, такая я была в душе, а внешне набеленная, с синевой под глазами (белила для лица и пепел из камина, умело наложенные перед зеркалом, создали нужный эффект немочи и бледности), спустилась, молча поела со всеми за столом. Гвардейцы, видя мою «поправку», затягивать со сборами не стали, радостно загрузили всех по местам, и уже часам к десяти мы были в дороге.

Замедлившийся ход нагруженных саней удачно скрыла оттепель, наступившая, пока мы прочесывали рынки в Тосмуте. И теперь мы неуклонно приближались к месту ссылки – усадьбе Адольдаг.

Спустя неделю после выезда из столицы мы наконец-то добрались. Не скажу, что была нескончаемо рада окончанию пути, но неспешная езда на таком непривычном виде транспорта, как впряженная лошадь, да еще по морозцу, вымотала. Устала я в основном от озноба, что начинал продирать уже через пару часов после посадки в сани. От него не спасали ни теплые пледы, в которые укутывались по пояс, ни наброшенные на плечи шали. Сырой воздух приближающейся весны не оставлял шансов надолго сохранить тепло.

Вдалеке показалась деревня. Однако на таком большом расстоянии невозможно было разглядеть, какова она: обширна ли, богата, а может, наоборот, маленькая да бедная. Видно было лишь темную полоску строений с вьющимися дымками топящихся очагов на серо-белом безмолвии подтаявшего снега.

Гвардейцы, никуда не сворачивая, мчали к усадьбе, что медленно наплывала на нас мрачными неопрятными пятнами запущенного сада и угрюмого скособочившегося дома. В первый раз за все время у меня промелькнула предательская мысль, что следовало оставаться в доме герцога и попытаться как-то смириться с жизнью с Кларенсом, но я тут же задавила ее в зародыше, не дав обрести полноту или получить хоть какой-нибудь отклик в душе. Закусив губу, чтобы не выдать предательской дрожи, я, не отводя глаз, смотрела на приближение к месту своей «ссылки».

Дом стоял на небольшом возвышении, и мне были прекрасно видны его окна, криво заколоченные досками в центральной части, местами просевшая крыша, отчего некогда высокий и гордый дом теперь выглядел плюгавым и каким-то пришибленным. Левый флигель покосился на одну сторону настолько, что глазом строителя я определила: если восстанавливать, начинать придется с фундамента. Похоже, грунт просел, а от этого или фундамент лопнул, или… Осмотр покажет. А вот правый флигель был еще ничего, и хотя большинство окон закрывали ставни, а то и попросту деревянные щиты, в нескольких все же посверкивали стекла в рамах со свинцовыми переплетами. Покосившийся дверной проем, явно прорубленный на месте еще одного окна, улыбался миру щербатой дверью.

Едва наши конвоиры первыми подкатили к флигелю, тут же из двери, открыв ее со скрипом, показался замшелый старичок. Приложив ладонь ко лбу козырьком и опираясь на сучковатую палку, он с большим удивлением смотрел на наше прибытие.

Гвардейцы молча спрыгнули со своих скакунов и резво начали снимать упряжь с впряженных в сани лошадей, когда во флигеле заинтересовались, отчего старичок истуканом застыл в дверях, и выглянули посмотреть… бабушка с фигурой бочонком: грудь, талия и бедра – все одного размера, позади нее, приподнявшись на цыпочки, стояла молодая женщина с изможденным лицом, а сопливый мальчишка лет пяти с любопытством смотрел из-за ее подола.

Гвардейцы уже успели распрячь лошадей, прицепили за поводья их к своим коням и, взлетев в седла, умчались прочь. А мы, растерянные, так и остались сидеть в санях, брошенных на дороге прямо перед входом.

– День добрый, – несколько растерянно поприветствовала я взиравших на нас людей.

– Добрый, – не то согласился, не то поприветствовал меня старичок. Он, подслеповато щуря глаза, почти выцветшие от возраста, внимательно разглядывал меня. – А вы, простите, кто будете?

– Ваша хозяйка, миледи Кларенс Мейнмор, – выглядывая из-за моего плеча, представила меня Меган.

Повисла секундная пауза, а потом бабушка уронила глиняный кувшин, который держала в руках.

– О хти ж! – воскликнула она, когда молоко из кувшина забрызгало ее потертые овечьи чуни и белым пятном растеклось на пороге.

Не знаю уж, кому адресовалось ее «Ох ти ж!», моему внезапному прибытию или разлитому молоку, но в нем отразилась вся гамма чувств, которые охватили нынешних жильцов усадьбы.

Пауза затягивалась, словно по Гоголю, когда в пьесе после фразы «К нам едет ревизор» все актеры замирали. Мы не знали, как реагировать, а жильцы усадьбы все не могли оправиться от шока.

И тут Меган осторожно отодвинула меня в сторону и со словами прямо как из анекдота: «Чего стоим?! Кого ждем?!» – начала выбираться из саней.

Это и разрушило хрупкий лед молчания.

Питер соскочил с передка и помог ей спуститься, потом замер, ожидая, когда вылезу я. Семейство Порриман и Агна тоже стали активно выбираться наружу. Мальчишки так и вовсе быстрее всех соскочили со своего возка и уже нарезали вокруг пару кругов, стремясь рассмотреть все и сразу.

Местные жители тоже выпали из ступора: старичок заковылял ко мне, чтобы представиться. Бабушка нырнула внутрь, прихватив с собой мальчишку, а женщина пошла к нам. Возникла небольшая сутолока и путаница.

Но вот наконец, когда я оказалась на твердой земле, вернее на снегу, и ко мне смог добраться дедушка, все более или менее определилось.

– Миледи! – Дедушка даже не пытался поклониться – дальше было уже некуда, его и так пополам согнуло. – Я здешний смотритель усадьбы, Курмст Гивел. К вашим услугам, миледи.

Я ободряюще, можно даже сказать покровительственно, положила ладонь на его руку, которой он опирался на палку:

– Очень рада с вами познакомиться.

– Прошу в дом, – вежливо, как и полагается хорошему слуге, предложил он, услужливо пропуская меня вперед.

Но тут за спиной послышалось:

– Она к нам надолго?! – Голос был женским, тон – гневным, но при этом все произносилось шепотом, в расчете, что я не расслышу. – Или они как всегда? Приехали, посмотрели, как все разваливается, и умчались прочь веселиться и развлекаться?! А вдруг они решили все продать, а нас выкинуть на улицу?!

Мистер Гивел зашикал, пытаясь осадить женщину.

Но я все услышала и мгновенно догадалась, чего именно она опасается…

Стремясь не выдать, что меня задели ее слова, ведь я совсем не знала о том, что творится в усадьбе, однако уже приняла сказанное на свой счет, я спокойно развернулась и, стараясь говорить как можно ровнее, попыталась ответить на все вопросы сразу:

– Да. Вовсе нет. Пока я здесь, ее продавать никто не собирается.

Женщина опешила, сбившись с намеченной линии разговора, а я обратилась к мистеру Гивелу:

– Может, все-таки пройдем в дом? Я в дороге слегка озябла, и мне хотелось бы погреться у очага, – и вновь направилась к двери.

За спиной я услышала сдавленный шепот старика, который принялся выговаривать женщине:

– Дейдра, ты что, совсем спятила?! Это же маркиза Мейнмор! Наша хозяйка! А ты…

– Да хоть сама королева Флоренс Пришедшая! – зашипела она в ответ. – Мало они горя нам принесли?!

Я сделала вид, что не слышу их разговора. Неспешно пройдя пару десятков шагов, взошла по самодельному крыльцу, сколоченному из грубо отесанных досок, и уже взялась за ручку двери, как вновь обернулась назад, к спорящим старику и женщине.

Мне так не хотелось с первого дня наживать здесь врагов, и поэтому я с мягкой улыбкой спросила еще раз:

– Может, мы пройдем в дом?

– О миледи! – Старик заторопился ко мне. – Вы еще спрашиваете! Безусловно! Это же ваш дом, ваша усадьба!

Он догнал меня на самом пороге и, открыв дверь, первой пропустил внутрь. Напоследок я бросила взгляд на женщину, которая, сжав губы и нахмурив брови, враждебно смотрела мне вслед.

Переступив порог дома, я ощутила спертый воздух помещения, где кухня и спальня были объединены. Когда глаза привыкли к царившему полумраку, я начала осматриваться. Комнатушка оказалась весьма тесной и холодной, и, похоже, чтобы хоть как-то сохранить в ней тепло, ее редко проветривали. По правую руку от входа располагался огромный камин, практически во всю стену, однако огонь в нем едва теплился в уголке. Внутри висели какие-то цепи и крюки. Неподалеку я увидела самодельную двухъярусную кровать, застеленную лоскутными одеялами, в нише, что образовывали кровать и камин, за занавеской, видимо, находились полки или шкаф. У противоположной от камина стены, между двумя дверями, ныне заколоченными досками, возвышался комод. И если корпус его был в хорошем состоянии, то ножки оказались сделанными наспех, из четырех чурбачков, подставленных под него. Рядом стояли колченогий стул и два табурета. А посреди комнаты находился массивный стол, вмонтированный в каменный пол или возведенный прямо на нем. Приглядевшись повнимательнее, я догадалась, что это не что иное, как чугунная кухонная плита, которую накрыли деревянной столешницей.

И тогда я поняла, что эти люди жили на бывшей усадебной кухне, а огромный камин когда-то, в пору величия имения, также являлся лишь частью кухни и разжигался для приготовления блюд.

Пока я рассматривала их жилье, старик, несмотря на свою немощность, подтащил единственный стул к камину.

– Прошу, – указал он на него.

Мне было неудобно, что я заставила старого человека суетиться, однако, понимая, что он делает это от чистого сердца, я присела на стул и протянула озябшие руки к огню.

Наступила неловкая пауза.

На улице мои спутники разгружали вещи и припасы из саней. Парнишки бегали вокруг них и радостно голосили. Мальчик, перестав прятаться за бабушку, которая после моего появления в комнате замерла у стола и теперь выжидающе смотрела на меня, подскочил к окну и, прижав нос к стеклу, пытался разглядеть, что же делают сорванцы Порриманов.

Раздавались уверенные команды Меган, слышалось ворчание Шарля…

Неожиданно дверь распахнулась и в комнату решительно зашла Дейдра. Увидев меня, сидящую у камина, она резко остановилась, словно запнулась о невидимое препятствие, и тоже замерла неподвижно, как и бабушка. Однако в отличие от выжидательного взгляда пожилой женщины взор Дейдры горел злым огнем.

Дальше молчать было просто невыносимо, и я попыталась разрядить атмосферу.

– Мистер Гивел, – обратилась я к старику. Похоже, именно он был главой всего этого семейства. – Не могли бы вы мне рассказать, как ваши дела? Как вы живете здесь? Мне крайне любопытно и даже важно знать, как идут дела в усадьбе.

Но не успел он и рта раскрыть, как Дейдра не выдержала и уже в голос, едва не срываясь в слезы, выпалила:

– К чему ваши учтивые вопросы?! Вы… вы все равно скоро уедете к мужу. И снова… будете купаться в роскоши, когда мы… Вы знаете, что он виноват? Что по его вине Генри сейчас?! Ах, если бы не эти кони!.. – И, закрыв лицо руками, расплакалась.

– Дейдра!.. – раздался хриплый мужской голос из-за занавески, за которой, я думала, были скрыты шкаф или полки. – Придержи язык… – Тут мужчина закашлялся. – Отодвинь, я хочу посмотреть.

Женщина, быстро смахнув слезы, бросилась в угол и отдернула занавесь. Мне неудобно было смотреть искоса, я встала и… Хорошо, что рядом стоял стул, я смогла опереться о спинку.

Передо мной на кровати лежал изможденный мужчина. Лицо его было обезображено, нос свернут набок, а щека обожжена так, что теперь кожа казалась сплошным рубцом. Левая рука, что лежала поверх одеяла, тоже выглядела обожженной культей. На пальцы, стянутые и спекшиеся в трехпалую конечность, я не могла смотреть без содрогания. Вдобавок она явно была переломана и неправильно срослась.

– Я хочу увидеть миледи, – прохрипел он и попытался приподняться, чтобы сесть.

Дейдра стала помогать ему, и я увидела, что у него не только обожжена щека, но и глаз затянут пленкой бельма.

Женщина тащила его на себя, но ее сил явно было недостаточно. И тогда я, взяв стул, подошла к его кровати и села рядом с ним.

– Как это с вами произошло? – осторожно спросила я. – Отчего?

Мужчина улыбнулся, и обожженная половина его лица перекосилась.

– У вашего супруга в прошлом году поздней осенью загорелась конюшня. Разве вы не знали?

Я отрицательно покачала головой.

– Я являюсь маркизой Мейнмор не более трех недель. Какие события происходили до этого, увы, я не знаю.

– Тогда знайте. Когда я выводил лошадей, на меня упала балка. Я обгорел… – Тут мужчина закашлялся. – Одного скакуна все же не удалось спасти, он погиб в огне. Маркиз Мейнмор сказал, что это я во всем виноват, и выгнал меня, полуживого, на улицу. Мы с моей женой Дейдрой вернулись к родителям и Мартину… Вернее, это Дейдра привезла меня чуть живого…

– У маркиза нет сострадания, – прошептала та, но ее муж лишь сказал:

– Дейдра… – И женщина замолчала. А он как ни в чем не бывало обратился ко мне: – Миледи, я утолил ваше любопытство?

Покраснев, я неуверенно кивнула.

– Тогда, миледи, – продолжил он, – могу ли я просить рассказать нам, что вас привело в такую даль от столицы и супруга? Как я понял с ваших слов, медовый месяц еще не закончился. Что же вы здесь делаете? И что собираетесь делать?

– Что собираюсь?.. – протянула я с кривой улыбкой. – Жить я здесь собираюсь.

После моих слов в комнате повисла оглушительная тишина. А я, словно не замечая, продолжила:

– Видите ли, не вас одних выбросили. Теперь маркиз ссылает сюда всех ненужных, всех, кто так или иначе ему неугоден. Так что я приехала в усадьбу жить. Вернее, выживать, и, надеюсь, успешно.

Жители усадьбы, потрясенные, молча переваривали услышанное. Я тоже не спешила более ничего комментировать.

А на улице наконец-то закончили разбирать сани. Приоткрыв дверь, в помещение просунула голову Меган и жизнерадостным голосом поинтересовалась:

– Припасы куда заносить? А вещи куда складывать?

Деловая суета поглотила нас с головой до самого вечера. Мужчины таскали вещи, заносили припасы, складывали тюки – в общем, тащили в тепло все то, что мы приобрели в Тосмуте. Женщины пытались хоть как-то разместиться и устроить спальные места на предстоящую ночь. Я же, не участвуя в общей суматохе (по привычке я тоже взялась помогать, но Меган зашикала на меня, что, мол, это не господские обязанности), прихватила в проводники мистера Гивела и пошла осматривать сад и окрестности. Нужно было оглядеться и понять, куда это меня на сей раз угораздило попасть, хотя правильнее все же было говорить – сослаться. Но я напрочь отказывалась воспринимать эту ситуацию в таком виде. Здесь я чувствовала себя гораздо свободнее, чем в герцогском особняке, а главное, намного спокойнее. Я могла не ожидать, что кто-то каждую ночь может ворваться ко мне в спальню с намерением исполнить супружеский долг. Здесь пока и спальня-то была одна на всех, она же и кухня. Однако в ближайшее время я намеревалась попытаться исправить сложившееся положение. Немыслимо, чтобы столько людей ютилось в одной комнатушке, площадь которой вряд ли превышала шестнадцать квадратных метров. Назавтра я решила прихватить с собой мистера Порримана как консультанта и мистера Гивела как проводника и уже более предметно осмотреть дом. Я заранее предполагала, что при протекающей крыше деревянным перекрытиям пришел конец. Однако все же стоило убедиться в этом лично.

Сад оказался запущенным, разросшиеся плодовые деревья, кустарники все переплелись меж собой. Из сугробов торчали будылья, высохшая трава, бурьян… Что же конкретно находилось в саду, сейчас разобрать оказалось невозможно.

Большего, к сожалению, я осмотреть не успела – солнце еще по-зимнему рано скрылось за горизонтом, и нам пришлось возвращаться. К тому же мистер Гивел хоть и не показывал, что его утомила наша «прогулка», однако начал двигаться медленнее и все чаще останавливался, чтобы отдышаться.

Когда мы шли обратно с другой стороны дома, я обнаружила большущую теплицу, вернее, то, что от нее осталось. За зиму снега намело высоко, и из-под него торчала только крыша, местами посверкивая стеклами, затянутыми сверху плетями не то хмеля, не то дикого винограда. В памяти я сделала зарубку, что после того, как разберусь с домом, следует обратить внимание на нее.

К тому времени мои спутники уже кое-как разместились. Вещи и тюки были сложены у стены под окошком. Миз Кейт, достав кое-что из припасов, принялась готовить ужин. Миссис Гивел вовсю ей помогала. Агна и Меган, как самые проворные, пытались соорудить постели так, чтобы все улеглись на кроватях, поскольку на полу спать было немыслимо – по ногам нещадно тянуло, и любой, улегшись там, уже наутро встал бы простывшим. Дейдра в общей круговерти участия не принимала. Она, недовольно поджав губы, устраивала супруга на кровати поудобней. Сегодня ей предстояло спать с ним, и она не хотела причинить неудобства. А тот, полусидя, с неожиданным удовольствием взирал на всеобщую суету.

Когда я пришла, гам немного поутих, даже мальчишки начали разговаривать тише, однако через каких-то полчаса все вернулось на круги своя.

Заняться мне опять ничем не позволили. Едва я захотела расставить посуду на столе к ужину, Меган, бросив помогать Агне, метнулась и начала все делать за меня, причем так проворно, что я вынуждена была отступиться. Посидев без дела минут пять, я решила сунуться к кухаркам, но и здесь мне ненавязчиво дали от ворот поворот.

В конце концов, когда я вместо Меган решила пособить Агне заправить простыни, а та, смутившись, как бы ненароком начала оттеснять меня, я не выдержала и взвилась:

– Так! – рявкнула я, уперев руки в бока. Все оставили свои занятия и удивленно посмотрели на меня. А я, набрав полную грудь воздуха, продолжила: – Слушаем меня внимательно! Больше повторять не буду! Если я принялась за какое-то дело, то не надо бросаться ко мне и перехватывать его. Это там, в герцогском доме, я была маркизой, а здесь мы все более или менее в равных условиях. И мои руки, – я подняла их и покрутила перед собой, как бы демонстрируя, – такие же руки, как и ваши. По-моему, в той ситуации, в которой мы все оказались, они лишними не будут. У всех работы хватает, и нет смысла оставлять свою и бросаться ко мне, если вдруг мне нужно что-то сделать. Когда мне будет нужна помощь, я попрошу, а так… – Я перевела дух и закончила свою речь: – Да, я здесь хозяйка, но при этом не беспомощная леди, чтобы не справиться с элементарными вещами…

– Но, миледи, нельзя же… – попыталась возразить Меган, но я повернулась и посмотрела на нее в упор:

– Ты до этого заправляла кровати? Вот и занимайся ими. А я поставлю на стол посуду. Ужин уже почти готов, и нечего тратить несколько драгоценных минут, прежде чем мы дождемся, пока кто-нибудь освободится и сделает это. Вон уже дети полчаса как на еду смотрят голодными глазами! – И, не выдержав немого изумления слуг, скомканно завершила: – Я маркиза, и я так желаю! И точка!

Дни потянулись за днями, и все они были наполнены делами и суетой. Меня приняли как хозяйку все, включая и Дейдру. Женщина понемногу отмякла, видя, как под моим руководством спорятся дела. Кстати, меня с моей же легкой руки стали звать не «миледи», как было положено, а именно «хозяйка». Сначала за глаза, а потом и открыто. Если кто-то окликал «Хозяйка!», значит, искали только меня, кому-то понадобился совет или решение.

Во все дела без исключения я не лезла, оставив миз Кейт на откуп кухню. Единственное, только распорядилась, какие из запасов не трогать – они станут посевным материалом. А вот дом, вернее его состояние и ремонт, я контролировала жестко. Поначалу мужчины скептически относились к моим распоряжениям, и если считали, что я не вижу, делали такое выражение лица «собака лает, ветер носит, а караван идет», то впоследствии… Я с детства всегда была смекалистой и, сколько себя помню, любила наблюдать, как отец что-то чинит или ремонтирует. Оттого я на строительный факультет и пошла, тогда весьма непопулярный в институте, хотя со своими проходными баллами смогла бы попасть на экономический – престижный.

Так вот впоследствии мужчины уже более внимательно стали прислушиваться ко мне, а потом и вовсе совета начали спрашивать. Здесь мне в очередной раз удалось найти приложение моим способностям.

Первым делом мы открыли еще одну комнату, что примыкала с той стороны камина. Оказалось, что она под завязку забита старой мебелью. Однако мы ее разгрузили, кое-что из обстановки сразу использовали, другое отложили на починку, а третье, сильно пораженное жучком-древоточцем, сожгли как дрова в том же камине. Теперь у нас образовались две вполне теплые комнаты, в одной из них спали мужчины, в другой – женщины. Правда, из окон поначалу сквозило, пока я не вспомнила кое-что из институтской науки и советского быта. Я сгоняла Питера в деревню, чтобы тот выпросил у местного гончара или печника немного жирной глины. Потом добавила в нее нутряного жира, размешала и тем, что получилось, тонко-тонко промазала там, где стекло входило в раму. Во второй комнате окна оказались не в свинцовых переплетах, как в кухне, а в деревянных, правда, тоже с мелкой разрезкой, а небольшие стекла, кроме как гвоздиками, ничем к рамам не крепились. И естественно, что в щели свободно сквозил холодный воздух. Пришлось замазывать все поверх. Потом я отобрала у Дейдры изношенную простыню, взамен выдав ей отрез нового полотна, приступила к работе по заклейке щелей в рамах матерчатыми полосами на мыло. Поначалу женщины с немалым удивлением взирали на мои действия, но потом поняли, в чем суть, и мы дружно закончили это дело уже через пару часов.

Долгими вечерами при свете одной-единственной лампы (земляное масло для нее, как называли его местные, а если переводить на понятный мне язык, плохо очищенный керосин, стоило дороговато), для яркости окружив ее наполненными водой бокалами и фужерами из господской посуды, брошенной здесь же в усадьбе, мы шили. У нас имелись две важные задачи: первым делом одеть меня, поскольку шелковые платья, что подарил герцог, не годились для деревни, а вторым – приготовить всем постельные принадлежности.

Для начала мне сшили из шерстяной ткани юбку в пол и пару блузок, поверх которых я надевала жилетку. Так было гораздо удобнее, нежели кроить платье целиком. А потом решили, когда все уже будут обеспечены постелями, сшить мне хотя бы еще одну смену верхней одежды.

День удлинялся, и дел находилось все больше. Я с мистером Порриманом обследовала дом и с радостью выяснила, что перекрытия в порядке. Дерево, что пошло на них, оказалось лиственницей. В нескольких комнатах под чехлами сохранилась мебель, и я распорядилась, чтобы до оттепелей ее перенесли под непротекающую крышу. Сейчас мы ютились всего в двух комнатах, но летом я планировала расширить наше жилище. Нам же нужно будет чем-то обставляться!

И вот в один прекрасный день мы наконец добрались до теплицы. Естественно, она оказалась в плачевном состоянии, но, на наше счастье, все ее проблемы решались довольно легко. Половина стекол только потрескалась, другую половину, я решила, буду вставлять заново, забрав их из окон нежилых комнат усадьбы. Я заставила мужчин аккуратно вытащить рамы, предварительно достав стекла, и перенести в дом, чтобы уже там, в тепле, отремонтировать. Поначалу они втихую возмущались, но когда я вечером вынула из сумки пакетики с семенами и выложила перед ними…

Конечно, у всех сперва был шок. Яркие принты, красивые фото, чтобы покупатели не смогли оторвать от них взгляд. Такого здешние еще никогда не видели.

– Вот теперь я верю, что наша хозяйка не отсюда, как королева Флоренс Пришедшая, – выдохнула Дейдра, с упоением разглядывая пакетик с семенами турецкой гвоздики. – Они как живые! Такая красота!

Мои домочадцы (слугами их называть у меня уже язык не поворачивался) передавали друг дружке из рук в руки яркие пакетики и с интересом, граничащим с мистическим восторгом, рассматривали.

– А это редич? – спросила меня Меган, указывая пальчиком на картинку, на которой красовался ярко-красный пучок этого овоща.

– Редис, – поправила я ее.

– Редич, – упорно повторила девушка. – У нас называют его так.

И это словно послужило сигналом: мне тут же все начали показывать пакетики с картинками и спрашивать, как у меня в мире зовется тот или иной овощ, травка или цветы, что изображены на них. Некоторые названия были несколько искажены, но в произношении однозначно угадывался смысл – базилик оказался базилем, эстрагон – тарагоном. А некоторые не изменились: морковь осталась морковью, свекла – свеклой, капуста – капустой… Правда, с брокколи вышло забавно – ее тут считали цветком и использовали для украшения клумб. В некотором роде оно так и было, а то, что ее можно есть, – не знали.

Порой мне казалось, что мне все знакомо в этом мире, однако в другой момент преподносился такой сюрприз!.. Если одно воспринималось как само собой разумеющееся, то другое могло устроить такие выверты, что и не предсказать. Как та же капуста и баклажаны… Они, например, здесь были очень маленькие и невероятно горькие, и их применяли как лекарство для очистки организма. Перец, тот, что сладкий, использовался только как специя – паприка. Его сушили, измельчали, а просто так не ели… А вот сельдерей как раз только по второму назначению употребляли. Как афродизиак.

Какие пунцовые лица у женщин стали, когда я спокойно подтвердила, что и его буду сажать!

Поначалу я даже не поняла, чего они завозмущались. Правда, потом, когда я пояснила, что его ради листьев выращивать буду, поскольку они являются ароматной специей, а не ради корней (тут я соврала, поскольку в малых количествах и не каждый день корень тоже лишь овощ, а вовсе не виагра), все же успокоились, но нет-нет да косились в сторону мужчин.

Так мы перебрали все пакетики, что я тогда накупила. А было их под сотню. Конечно, цветов там оказалось предостаточно, но и прочего хватало. В своем мире я, как сумасбродная дамочка, впервые получившая бразды правления, собиралась попробовать все это на своей даче, а вышло, что буду пробовать здесь.

Мои домочадцы опознали почти все растения, изображенные на пакетиках. Разве что стручковая фасоль вызвала легкое недоумение, пока я не пояснила, что это, да несколько цветов – виолы и петунии. Нет, они, конечно же, видели похожие, но не настолько большие и не столь разнообразной окраски, которой добилась современная селекция. Единственным растением, которое оказалось им незнакомо абсолютно, оказался помидор. Меган предположила, что это яблоки, но после крайне эмоционального разъяснения мистера Гивела, сдобрившего свою речь яркими эпитетами об уме девушки, на чем именно те растут, смутилась и оставила свою идею. Дейдра (которая до возвращения в Адольдаг служила горничной во вдовьем доме маркизы Мейнмор) сказала, что они очень похожи на плоды пасленового деревца, только очень большие. Мол, такие в комнатах у миледи стояли. И мне пришлось развеивать эти предположения и пытаться на пальцах объяснить, что же именно это за овощ и чем он отличается от тех, что росли в горшочках у свекрови.

Через четверть часа бурных дискуссий я выдохлась и только пообещала, что они всё увидят своими глазами, главное только – теплицу починить.

Мужчины под моим руководством сначала расчистили теплицу от снега, потом восстановили деревянный каркас, куда должны быть вставлены рамы, и местами поправили каменную кладку, на которую эти самые каркасные брусья опирались. Я заставила разобрать торцевую стену и переложить ее ближе к середине. На теплицу прежних размеров у нас бы стекол не хватало, а если ее площадь уменьшить где-то наполовину, то вполне доставало. В тепле мужчины застеклили рамы, точно так же промазав самодельной замазкой из глины, и водрузили на место.

За всеми занятиями, когда дни были полностью загружены работой, мы не заметили, как пришла весна. Когда с крыш застучала капель, а на утоптанном снегу появились первые робкие проталины, я поняла, что следует поторапливаться.

Обшарив подвалы дома, где, кроме большущих пустых винных бочек, больше ничего не было, я потребовала, чтобы несколько из них мужчины подняли наверх. Не без помощи такой-то матери и прочих ругательств, которые те изрекали, когда думали, что я их не слышу, они все же вытащили их на свет.

Следующее приказание вовсе возмутило их, но ослушаться они не посмели. Я заставила набить эти бочки доверху снегом. По-моему, радость от этой работы испытали только парнишки Порриманов и малолетний Мартин. Сколько визгу было, сколько воплей, когда они начали возиться во влажном снегу… Женщинам пришлось даже покричать на них и осадить, поскольку от их помощи выходило больше насыпанного снега возле бочек, а не в них.

Пока детвора делала свое дело, я загнала мужчин в теплицу. Солнце светило так ярко, что под его лучами не только снег под стеклами превращался в лужицы, но и начала оттаивать земля. Мы стали готовить землю под посадки. Время поджимало. Первые семена уже сидели в ящиках, стоящих на подоконниках и на стеллажах, сколоченных на скорую руку, а некоторые даже проклюнулись, и у них вовсю развивались первые семядольные листики.

Неожиданно нашими делами заинтересовался муж Дейдры, Генри Гивел. Он уже начал потихоньку вставать и выходить на свежий воздух. Надсадный кашель, что мучил его, пока он лежал, ушел из обожженных легких, оставив после себя лишь небольшую хрипоту, и мужчина начал расхаживаться. Однажды в ясный денек, когда солнечные зайчики принялись скакать на прозрачных от растаявшей воды сосульках, он, опираясь на костыли, дохромал до теплицы. В этот момент Питер, согнувшись в три погибели, через низенькую дверь выволакивал прошлогодний сухостой.

– Ночами все померзнет, – хрипловато сообщил Генри, глядя, как парень, пыхтя и отдуваясь, пытается за раз вытащить большую охапку.

В это время я стояла снаружи и соображала, какие же ветки следует спилить у окружающих теплицу деревьев, чтобы они не застилали солнце. При этом надо было сохранить плодоносящие.

– Думаешь? – рассеянно произнесла я, понимая, что без консультации мистера Гивела никак не обойтись. Он великолепно разбирался в садоводстве, так что следовало посоветоваться именно с ним.

– Ночи у нас не все туманные, порой проясняется, и по ночам ударяет крепкий морозец… – Генри прервался, говорить без перерыва ему было еще тяжеловато. Оторвавшись от своих дум, я с любопытством посмотрела на него. – Камень не спасет, у вас в теплице стекла много.

Я поняла, про что он. Несмотря на то что стенки до половины в теплице сложены из камня, вторая их половина и крыша были сплошь стеклянными. Мне и самой в голову мельком приходили подобные мысли, но за делами я забыла о них.

– И что ты предлагаешь? – поинтересовалась я.

– Переносную печь, – лаконично ответил Генри. – Когда надо – топим, когда нет, то нет. Раньше от общего камина труба к теплице вела, еще мой дед рассказывал. Когда усадьбу бросили, она со временем засыпалась. Теперь уж не найти.

Немного подумав, я согласно кивнула.

– Только, боюсь, есть один момент, – начала я. Идея мистера Гивела мне понравилась, однако в ней оставался небольшой изъян. – Нельзя огонь без присмотра оставлять. Пойдет что не так, и мы без урожая останемся.

– Так я по ночам мало сплю. Могу подежурить, – предложил мужчина.

Но мне пришлось отвергнуть его предложение.

– В твоем состоянии никак нельзя простывать. Ты еще не оправился.

– Тогда вечером протопить и рано-рано утром, – не растерялся Генри. – Если я не встану, так кого-нибудь из мальчишек послать. По утрам… – Тут он закашлялся, все же долгий разговор был ему не по силам. – По утрам самый морозец. Тогда и надо подогревать.

– Еще подумаем, – уклончиво ответила я, опасаясь заставлять ребят по ночам заниматься таким опасным делом, как присмотр за огнем.

Старшему сыну Порриманов было четырнадцать. В принципе парнишка уже взрослый, особенно по местным меркам, но я отчего-то не могла вот так решиться и отринуть все привычки прежней жизни, где дети такого возраста – все еще обыкновенные дети. А не как здесь – порой в двенадцать уже единственный кормилец в семье.

Мы потихоньку выправляли хозяйство. Ящики с рассадой уже перекочевали в теплицу, и теперь, радуясь солнышку (в доме было темновато), те росли, наверстывая упущенное. Наступил конец марта, земля почти очистилась от снега. Только еще в густой тени он лежал ноздреватыми буграми, с боками, покрытыми черной сажевой окантовкой.

Единственное, что омрачало весенние события, так это неприятности с деревенскими. Слух, что маркиза теперь живет в доме вместе со слугами, быстро облетел всю округу. И на меня стали ходить смотреть, как на диковинную зверушку.

С самого утра стайки ребятишек подкрадывались к нашему дому, заглядывали в окна, а когда их спугивал кто-нибудь из мужчин, облепляли полуразваленный самодельный плетень, огораживающий двор; завидев меня, со всей детской непосредственностью тыкали пальцами, галдели и смеялись. И хотя я ничем не выделялась среди моих девушек, но в лицо меня уже знали, и стоило мне только заняться каким-нибудь делом во дворе, как они вытягивали шеи и принимались галдеть еще сильней.

Но детвора оказалась не самой большой неприятностью – хоть шума от них и много, зато вреда не было. Неожиданной проблемой стали взрослые парни. Они приходили к дому по вечерам, как заканчивались их дневные дела… Вот это выросло в проблему. И если честно, я не за себя опасалась, а за девушек. Я понимала, что меня-то пальцем не тронут. Я это чувствовала по движениям парней, некоторой скованности, а вот их… Не дай бог, прихватят кого или прижмут?! Они уже и с Агной пытались заигрывать, и с Меган, тем самым задирая Питера.

Но последней каплей моего терпения стало следующее происшествие. Я отправила Меган в деревню за молоком. Но девушка вернулась с полупустым бидоном, весьма встрепанная и разозленная. Выяснилось, что парочка каких-то бойких охламонов прицепилась к ней и начала приставать.

Услышав ее сбивчивый рассказ, Питер подхватился и поспешил в деревню. Через пару часов он вернулся, но с заплывшим глазом. Мне, как хозяйке, пришлось его отчитать. И все бы ничего, если бы следом не заявилось уже с десяток деревенских, возглавляемых той самой парой парней. У одного из них был нос свернут набок, а у другого – не меньший, чем у Питера, красочный синяк на лице.

Тогда с помощью мистера Гивела-старшего – его весьма уважали в деревне – и мистера Порримана мне удалось прогнать их, но я решила не пускать дело и дальше на самотек. Наверняка деревенские парни затаили злобу на Питера и еще больше не будут давать прохода Меган и Агне. А еще я боялась, что в отместку они надумают побить теплицу. А этого допустить никак нельзя!

Пришлось направиться к деревенскому пресвитеру, благо, говорили, он совсем недавно вернулся из поездки. Я оделась понаряднее, чем обычно ходила по усадьбе, но тем не менее весьма скромно, я бы даже сказала – нравственно, если бы это слово можно было употребить по отношению к внешнему виду. Девушки быстро сшили мне приталенный жакет к новой, едва законченной юбке, на блузку приделали кружева, споротые с того самого платья, что я порвала, когда бросалась на Кларенса с кочергой. Поверх для солидности я надела свою расшитую дубленку и на голову накинула тонкую пуховую шаль ради тепла и чтобы не мять прическу.

В общем, я была сама добропорядочность и очарование, когда в сопровождении мистера Порримана как лакея и Агны как дуэньи пошла в гости.

Дом отца Митчелла был виден издалека и весьма отличался от домов других жителей, даже старосты: двухэтажное, сложенное из природного камня здание, покрытое черепичной крышей. На окнах висели занавески, а двор перед входом оказался выложен брусчаткой. Когда мистер Порриман постучал в дверь, нам открыл слуга – вышколенный и весьма опрятный юноша. Узнав, кто пожаловал, он низко склонился передо мной и пригласил войти.

В прихожей он принял мою дубленку, которую помогла снять Агна. Я накинула на плечи шаль – ведь такую красоту стоило продемонстрировать, оренбургских пуховых платков здесь никогда не видели, и последовала за слугой в гостиную.

Двое мужчин в церковном облачении, сидящие в креслах. Справа у камина расположился священник лет пятидесяти, сухощавый, когда-то черноволосый и неожиданно смуглокожий, с пронзительными черными глазами и носом с горбинкой. Если судить по земным меркам, то я бы сказала, он очень походил на итальянца. Весь его внешний вид: осанка, поворот головы – источал горделивость и чувство собственного достоинства. Сидевший слева белокожий мужчина, с невыразительным лицом и тоже наполовину седой, лет сорока, весьма походил на уроженца здешних мест. Похоже, как раз он и был отцом Митчеллом.

Юноша представил меня.

– Какая честь, миледи! Какая честь для моего скромного дома и прихода! – воскликнул второй мужчина, поднимаясь.

Я не ошиблась в своих выводах – светлокожий действительно оказался местным пресвитером.

– Прошу простить меня, что за все то время, пока вы находитесь в усадьбе, так и не зашел к вам. Но я был в отъезде и… – Тут же, оборвав себя на полуслове, склонил голову в сторону темноволосого церковника, который по-прежнему сидел в кресле и с любопытством смотрел на меня. – Ваше преосвященство, позвольте представить вам маркизу Мейнмор! – И уже обратился ко мне: – Миледи, его преосвященство епископ-коадъютор[4] Фердинанд Тумбони.

Епископ едва заметно склонил голову, а мне же пришлось сделать неглубокий реверанс:

– Ваше преосвященство!

После того как все были представлены друг другу, пресвитер подошел ко мне и, предложив руку, подвел к небольшому диванчику, стоявшему у стены, как раз напротив епископского кресла.

– Торенс, подай чаю! – распорядился он, а после начал непринужденную беседу про погоду.

Подали чай, и пресвитер, как радушный хозяин, начал разливать его. Беседа все так же плавно текла ни о чем. Епископ особо в разговор не вступал и, когда отец Митчелл обращался к нему, отделывался лишь ничего не значащими фразами.

Я спохватилась, поняв, что понапрасну теряю время. Попыталась плавно перевести разговор на деревенские нужды, но тут мне все смешал епископ.

– Вас муж сюда сразу после свадьбы отправил? – напрямик спросил он, не спуская с меня своего пронзительного взгляда.

Я смутилась. Уже начав привыкать к условностям мира, где никто никогда таких вещей не спрашивает прямо, теперь я немного растерялась и не знала, как ответить.

– Ваше преосвященство?..

– В столице, когда я уезжал, только об этом и говорили. Все гадали, отчего и почему. Даже ставки делали, что именно может оказаться правдой.

– Ставки? – пролепетала я.

Не знаю отчего, но мне стало весьма неприятно на душе. Не удержавшись, я вздрогнула, словно по мне паучок пробежал.

– Ставки, – подтвердил епископ. Мне даже на миг показалось, что ему доставила удовольствие моя оторопь, но в следующую секунду это ощущение прошло, и осталось лишь впечатление, что ему любопытно. – Вы для маркиза посланы судьбой. Вы гость в нашем мире. Особы, несдержанные на язык, утверждают, что вы настолько не понравились супругу, что он в страхе отослал вас. Другие, кто видел, склоняются к мысли, что у вас есть физические недостатки. И лишь немногие винят самого маркиза, утверждая, что он без каких бы то ни было причин решил избавиться от вас, пойдя наперекор решению Всевышнего.

Последний выверт в его рассуждении так поразил меня, что, видимо, это отразилось на моем лице.

– Да, да, – заверил меня епископ, – я считаю, что Всевышний решает наши судьбы, а значит, в его воле было ваше появление. Итак, прошу, удовлетворите мое любопытство.

Повисла пауза, и я пыталась собраться с мыслями. Мне совершенно не нравилась бесцеремонность епископа. Зачем ему это знать? В его речах мне чудился подвох. И я решила воспользоваться принципом одесситов отвечать вопросом на вопрос:

– Простите ваше преосвященство, но зачем вам знать это? Я исполняю волю супруга и считаю, что только он вправе давать ответ. – И, чтобы сгладить фразу, слегка улыбнулась: мол, не все от меня зависит.

Но епископа это не проняло. Он лишь покачал головой и продолжил гнуть свою линию:

– И все же я настаиваю.

Но я замолчала, не зная, как же дальше выкручиваться. И тогда епископ, истолковав мое молчание по-своему, стал заверять меня:

– Если вы опасаетесь, что я узнаю, что маркиз женился на вас, лишь бы получить доступ к наследству, то не беспокойтесь, об этом в курсе весь высший свет. Еще его батюшка, покойный маркиз Мейнмор, оповестил всех о своей воле, дабы сын не смог опротестовать завещание. Меня же интересует, нет ли у вас каких-нибудь телесных изъянов или болезней, не являетесь ли вы идолопоклонницей или посвященной какому-нибудь другому богопротивному существу. Вы уже месяц как были отправлены сюда и около двух находитесь в нашем мире, но еще ни разу не были в церкви. Не считая венчания, конечно. Но и там, говорят, вам стало дурно. Епископат начал интересоваться вами, дитя мое.

Последняя фраза многозначительно повисла в воздухе. А меня продрал мороз по коже. Я как-то совсем упустила из виду, что церковники могут являться очень серьезной проблемой в этом мире. Неужели?.. О нет, только чего-нибудь вроде инквизиции мне не хватало! И тогда я решилась говорить, ничего не скрывая.

Первым делом я пересказала историю своего попадания в этот мир, потом самый первый разговор с Кларенсом и герцогом Коненталем, аккуратно опустив попытку супруга сделать меня полноценной женой и сказав, что, несмотря на прием, подаренный нам его светлостью, меня все же сослали. Потом я заверила, что физически ничем не отличаюсь от других людей и, если будет необходимость, готова, чтобы врач или иная дама осмотрели меня. А напоследок я расстегнула верхнюю пуговицу у жакета, потом у блузки и достала из ворота крестик на цепочке.

– Вот, ваше преосвященство, – я показала ему на ладошке, впрочем, не снимая его с шеи. – Я крещеная, – и попыталась хоть как-нибудь объяснить принцип христианства.

Естественно, я знала столько же, сколько и среднестатистический обыватель в моем мире. Однако требовалось заверить епископа, что я не придерживаюсь опасных чрезвычайно ортодоксальных взглядов и не являюсь тем, кто, по мнению церкви, подлежит истреблению. И я что-то лепетала про веру, про скромность, про всепрощение и понимание, про терпение и милосердие.

Под конец моего монолога его преосвященство Фердинанд Тумбони поднялся из кресла и, поднеся к глазам лорнет, принялся внимательно рассматривать крестик.

– Ну что ж, – сказал он удовлетворенно, выпрямляясь и опуская лорнет, наверное, целую минуту спустя, показавшуюся мне едва ли не часом. – Судя по распятию, вы являетесь дочерью истинной церкви.

Отцепив от пояса сутаны четки, он, держа крест за ножку, осенил меня знамением и протянул мне. Я наклонилась и поцеловала сначала крест, а потом и епископскую руку, что сжимала его. По разгладившимся морщинкам в уголках епископских глаз я поняла, что сделала все правильно.

– Ну что ж, дочь моя, я выполнил миссию, на меня возложенную, – произнес он, возвращаясь обратно в кресло.

Спрятав обратно крестик, я застегнула пуговицы на воротнике и вопросительно посмотрела на его преосвященство. И он неспешно, взвешивая каждое слово, сообщил:

– О вашем появлении стало известно королю, и он заинтересовался. Как коадъютор, я был обязан узнать, что с вами не так, дабы в случае, если интерес его величества не угаснет, вы своим появлением не смогли бы повредить монаршей особе. Возможно, король захочет услышать рассказ о вашем мире или узнать, какие новшества вы можете предложить… Многие из приходящих к нам принесли достаточно пользы. Так будьте готовы, что его величество может захотеть увидеть вас.

Наверное, с минуту я переваривала услышанное, а потом все же осторожно уточнила:

– И когда этот момент наступит?

Мне никак не хотелось возвращаться в столицу: там были Кларенс и герцог. И в следующий раз они так просто могут меня не отпустить. Отбиться кочергой от супруга удалось лишь однажды, после он меня ею же едва не убил.

Епископ развел руками:

– Как пожелает его величество. Может быть, в следующем месяце, а может… – Он, как хороший актер, выдержал драматическую паузу, – через пару лет. На все его воля. – Я уже задумалась над следующим вопросом, когда епископ добавил: – Но если вы чем-нибудь привлечете внимание его величества еще раз, помимо скандала с внезапной женитьбой и отъездом, то этот момент может наступить довольно скоро.

В ответ я лишь немного наклонила голову, взяв слова на заметку, а более ничего не сочла нужным добавить. Теперь мне следовало решить те проблемы, из-за которых я сюда пришла. Решив больше не выстраивать беседу в высоком стиле и не накручивать словесные круги еще час, я сказала напрямую:

– Святой отец, я пришла сегодня не только чтобы встретиться с вами, но и с просьбой.

– Миледи, все, что в моих силах… – с готовностью откликнулся тот.

– У моих людей… слуг возникли некоторые трудности с жителями деревни. – Я изложила суть своей проблемы и под конец добавила: – Я понимаю излишнее любопытство у детей, но взрослые люди?.. Мои служанки опасаются ходить в деревню, тамошние парни проявляют излишнее рвение, дабы с ними… скажем так – познакомиться.

– О миледи, поверьте, это лишь недоразумение… – попытался было утешить меня пресвитер, но замолчал, увидев, как я скептически вздернула бровь.

И я пояснила:

– Вчера меж моим конюхом и парнями из деревни произошла драка. Потом местные и вовсе пришли к дверям усадьбы с намерением отомстить. Куда это годится?! А случилось все из-за того, что парень вступился за свою невесту. Святой отец, как духовный наставник паствы, подскажите, что предпринять с моей стороны, чтобы подобного не повторялось?

Отец Митчелл подумал еще немного, а потом его лицо довольно засияло:

– Миледи, прежде всего вашему конюху и вашей служанке следует обвенчаться в деревенской церкви, раз уж они помолвлены. Это принесет нам двойную пользу: во-первых, соединятся любящие сердца, а во-вторых, свадьба – это событие общественное и радостное, а ничто не объединяет людей больше, чем совместное веселье.

Теперь настала моя очередь задумываться. Я не ожидала, что лишь упоминание о помолвке может вот так быстренько отправить Меган под венец. Я не без некоторых эгоистических соображений надеялась, что это событие произойдет попозже, но, видимо…

– Святой отец, прежде всего мне необходимо обговорить это предложение с молодыми людьми. Не могу же я приказать им сыграть свадьбу…

Пресвитер удивленно посмотрел на меня через лорнет. На его лице явственно читалось выражение «а почему нет?». Но я предпочла проигнорировать его.

– Вдруг они планировали обвенчаться осенью, а я стану их торопить?.. Есть ли еще какие-нибудь другие варианты, помимо этого?

– Вам необходимо со всеми дворовыми слугами ходить в церковь на проповедь каждое воскресенье, – предложил другой вариант пресвитер. – Воскресные службы – это своего рода обязательное и чрезвычайно важное событие. Ведь мы просто обязаны думать о спасении души не только своей, но и тех людей, которые нас окружают. Но все же лучше еще и свадьбу сыграть.

– Я подумаю, – уклончиво ответила я.

Потом разговор перешел на посторонние темы. Мы вновь коснулись погоды, потом плавно перешли на сельское хозяйство. Отец Митчелл поведал мне о проблемах деревни, рассказал, что в прошлом году мой супруг повысил арендную плату и арендаторам пришлось постараться, чтобы собрать оную. Поведал о некоторых жителях.

А я мотала на ус. Делала заметки в памяти, что у мисс Пибоди можно разжиться неплохими цыплятами, у мистера Кормака – купить поросенка на откорм. У четы Дориван аж пять буренок и единственный бык на всю деревню, а значит, вот где можно будет достать назем[5] для удобрения огорода. Я и золу-то своим из очага велела ссыпать и хранить в коробе в сарае. Нечего такое замечательное удобрение на ветер выбрасывать.

Мы с пресвитером разговорились было о посадках и цветоводстве, но я бросила взгляд в сторону его преосвященства Тумбони и заметила отсутствующее выражение на лице. Как воспитанный человек, он не посмел прервать даму, но при этом было заметно, что ему скучно до зевоты. Поэтому, быстренько закруглив разговор, я заверила пресвитера, что обязательно буду на следующей воскресной службе, и, пространно повторив кардиналу, что обязательно подумаю, чем бы смогла заинтересовать его величество, распрощалась и отправилась обратно в усадьбу.

И вновь дни потекли за днями, одно дело сменялось другим, объем работы все увеличивался. Весна уже властвовала над природой. На деревьях сформировались почки, давно пошло сокодвижение, земля начала оттаивать под ярким ласковым солнышком. На южных склонах холмов показалась первая зелень. Надо было поторапливаться.

Мы взялись за расчистку сада. Трудились, не разгибаясь, от зари и до заката. Всю кухню, то есть готовку, мы оставили на миссис Гивел, или бабушку Фани, как прозвали ее дети. Понемногу ей помогал Генри. Он уже чувствовал себя хорошо, только все еще быстро уставал. Конечно же, он не выполнял женскую работу, но принести полведра воды или пару-другую поленьев ему было вполне по силам. Всех же остальных я загнала в сад. «В сад. Все в сад!» – повторяла я каждое утро. Конечно, никто из домочадцев не знал, откуда взялось это выражение, но для них оно приобрело свое значение.

Мистер Гивел оказался незаменимым помощником, вернее, советчиком в садовых делах. В ранней молодости он работал садовником, потом стал смотрителем усадьбы, и теперь все его знания пригодились. Он подсказывал мне, что и где вырезать, откуда убрать лишнее и как подрезать, ведь первым делом требовалось привести в порядок деревья и кустарники. Плодоносящих растений было много, но добраться до них, выкорчевав густые поросли… Эх! Это не баран чихнул!

За те три недели стахановского труда, что я устроила своим домочадцам, все вымотались, устали, а главное, катастрофически не высыпались. Едва солнце всплывало над горизонтом, я первой себя выдергивала из постели и поднимала всех. Поначалу Меган еще пыталась опередить меня, но потом спасовала, ведь я будила ее первой. Из-за нехватки кроватей мы с девушкой спали вместе, и, естественно, сперва я тормошила того, до кого могла дотянуться рукой.

Но порой, когда и моя ответственность пасовала и я была не в состоянии вылезти из-под одеяла, нас будил Генри. Он все же вменил себе в обязанность смотреть по ночам за теплицей. Если по утрам падали заморозки, он растапливал старую металлическую печурку и следил за огнем. Единственным днем, что отличался от всех остальных, было воскресенье. Тогда я позволяла поспать подольше, и с утра мы все отправлялись на девятичасовую воскресную службу.

Ох, как на нас глазели деревенские, когда мы пришли первый раз! То-то шепота было до службы и обсуждений после. Но уже на третий раз все успокоились, и жизнь потекла в прежнем русле. Отец Митчелл оказался прав – стоило мне начать делать как все, и деревенские приняли меня «за свою», перестав цепляться к моим людям. Еще отдельное спасибо пресвитеру я должна была сказать за то, что он не стал настаивать на немедленном венчании Меган с Питером, просто объявил на первой службе об их помолвке перед «Богом и людьми», а саму свадьбу решили перенести на осень. Тогда и погулять можно будет спокойно, и на столы что поставить найдется.

А сейчас я гнала своих на работы. Нужно было успеть многое. Природа ждать не станет, и время не замедлит свой бег. Стоит только немного замешкаться, и упустим будущий урожай. Эти несчастные три недели в апреле решали абсолютно все. От тяжелой работы я похудела, хотя куда еще больше было – не знаю, щеки ввалились, а вещи повисли мешком. Но я не могла остановиться, ведь нужно было подавать пример. Естественно, я не лезла в самое тяжелое, но ведь женский мелкий труд порой не легче, чем мужской. Обрезка вишневых порослей – казалось бы, вот несложная работа! А если эта вишня затянула едва ли не половину сада?! Да уже к середине дня натруженные пальцы примитивный секатор не держат. А к вечеру и вовсе не гнутся.

Мужчинам тоже приходилось несладко! Поди-ка покорчуй эти самые вишневые корни, когда ни «раундапа», ни «торнадо»[6] в этом мире еще не изобрели. И при этом я же не давала все грести под одну гребенку – вишня там или не вишня. Под руководством мистера Гивела мы огородили побеги на саженцы, чтобы впоследствии можно было возродить сад.

Когда-то усадьба славилась своими посадками, но теперь за более чем четверть века запустения все пришло в страшный упадок! Слава богу, что многое сохранилось, хоть и в полудиком состоянии. Теперь нам предстояло все это окультурить.

К работе мы даже детей припрягли, заставив вытаскивать сушняк, обрезанные ветки и прочий мелкий мусор. Спиленные стволы деревьев мужчины выволакивали сами. А попилить было чего! Старые высохшие яблони, груши… Да чего перечислять!.. Я с дрожью вспоминаю тот малинник, который, сплетя все на свете, измельчал так, что его уже не было смысла оставлять! А до чего ж он оказался колючим!..

Но хорошо, что мы его сунулись чистить. За ним, вернее, там, где он охватывал небольшую проплешину, оказались чудесные молоденькие кустики черной смородины. Однако единственный путь к ним лежал через тот самый пресловутый малинник.

В общем, работа кипела, и никто не отлынивал. Как хорошая хозяйка, я каждый вечер благодарила всех, обсуждала то или иное направление наших дальнейших действий и давала понять, что труд любого из моих людей не остался незамеченным. И это возвращалось мне сторицей.

Вернувшись в столицу из приграничного с Соувеном Бермунга, Себастьян первым делом поспешил к королю с докладом, а после заскочил к его личному духовнику, епископу-коадъютору Фердинанду Тумбони. Епископ был в курсе всех политических дел и выступал помощником и личным представителем его величества в тайных дипломатических миссиях. Вскорости его преосвященству предстояла новая миссия – визит в Рейвель к председателю промышленной гильдии с выгодным предложением от государя. Выгода, однако, была не сиюминутная, а с дальним прицелом, поэтому председателя и главу фабрикантов нужно было еще уговорить, а сделать это лучше, чем Тумбони, никто бы не смог.

Епископ находился в своих покоях во дворце. Когда слуга проводил к нему Себастьяна, тот в сумерках сидел перед камином, в задумчивости глядя на огонь, при этом неосознанным движением медленно перебирал четки одну за другой.

– Добрый вечер, – поприветствовал маркиз Коненталь.

Тумбони вздрогнул, но, узнав Себастьяна, улыбнулся:

– А, мой друг, вы уже вернулись?! И как там у нас дела на границе? Соувен по-прежнему настороже? Только и ждет подвоха?

– Хуже, – мрачно ответил маркиз. – Мы ждем подвоха с его стороны. Они уже пару раз пытались устроить провокацию, но полковник Арчестер крепко держит своих людей.

– Все настолько плохо? – мигом посерьезнев, уточнил епископ.

– Нет, не настолько, – выдохнул мужчина и выжидательно замер у кресла.

– Прошу прощения, друг мой! – тут же повинился его преосвященство. – Я совсем забыл правила приличия и веду себя как нерадивый хозяин. Присаживайтесь! – И, повысив голос, приказал: – Магнус, подай подогретого вина маркизу! – и вновь тише добавил: – Апрельские вечера в этом году так холодны…

Когда все было исполнено, Себастьян удобно расположился перед камином в соседнем кресле. В быстро сгущающейся темноте огонь выхватывал лишь фрагменты фигур.

Наконец слуга оставил их одних, и епископ смог спросить:

– Так что происходит на границе?

– Соувен ищет малейшую зацепку, чтобы устроить драку за Ветонский залив. Мы им этого не позволяем, сдерживаем. А те в открытую пока напасть не рискуют, не имея поддержки. Я знаю, что советник соувенского короля уже направил послов в Андор и Мулор, к своим прежним союзникам, но, на наше счастье, те пока не договорились.

– То есть время у нас есть? – уточнил его преосвященство.

– Есть. Приблизительно до следующей весны, – сделав глоток пахнущего корицей и гвоздикой глинтвейна, подтвердил Себастьян. – Ну а к весне, думаю, мы все успеем. Просто должны успеть.

– Я постараюсь договориться с председателем гильдии как можно скорее.

На что маркиз лишь покачал головой:

– Промышленники больше всего на свете любят деньги. А больше денег – только быстро полученную прибыль.

– Я буду молиться Господу, чтобы все сложилось хорошо, – со всей серьезностью заверил его епископ.

Они еще немного помолчали, маркиз допил вино и отставил серебряный бокал на столик. Ему не хотелось, чтобы Тумбони понял, что его ужасно интересует одна тема, вернее, не тема, а…

– Ваше преосвященство, вы ездили по поручению епископата? Видели супругу моего кузена?

– Милое дитя, – отозвался тот, поднимая взгляд на маркиза. – Непосредственное, милое дитя чужого мира, которое изо всех сил пытается походить на нас с вами, но пока ей это плохо удается. А если вас интересует, способна ли она причинить вред королю, могу сказать однозначно – нет. А вот насчет всего остального… Я, право слово, сомневаюсь, что женщина, думающая только о лютиках и цветочках, может знать, что нам необходимо.

– Но королевская бабка…

– Королевская бабка была женщиной иного склада. Не думаю, что кто-то из ее современников видел, как она сажала розы или фиалки.

– Но попробовать стоит? – Неожиданно в своем голосе Себастьян уловил затаенную надежду. Хотя какая, к черту, надежда?! Откуда, отчего?! Поэтому, прокашлявшись, он продолжил: – Я имею в виду, попытаться все-таки стоит. Может быть, эта леди принесет такое, о чем мы и мечтать не могли?

– На все воля Господа, – философски ответил епископ. – Когда поедем в Рейвель, можно свернуть с дороги и через Истерс… В общем, мы можем заглянуть к леди Мейнмор.

– Отец за нее волнуется, – едва не начал оправдываться Себастьян за неожиданно вспыхнувшую радость, как только его преосвященство сказал, что не возражает против визита.

Герцог Коненталь действительно волновался за Аннель. Хотя, по правде сказать, больше из-за того, что Аннель не живет с кузеном. Себастьяну, с его постоянными разъездами, не с руки было спрашивать, отчего же отец так хлопочет за Кларенса. Ему было жаль девушку, отправленную неизвестно куда с горсткой слуг. Ни в чем не повинная, ничего не знающая о мире, она вынуждена была уехать в глушь и теперь пытаться там выжить. Как бы он рад был воспрепятствовать сумасбродству Кларенса!

Но, увы, как всегда, на пути возникло очередное «но» – государственная политика, и как верноподданный и государственный служащий он прежде всего должен был блюсти интересы государства. Сейчас ей не время появиться при дворе. Сотрудники тайной канцелярии так и не вычислили шпиона, внедрившегося в ближнее королевское окружение, не смогли предотвратить утечку важной информации. А если сейчас при дворе появилась бы еще и Аннель?.. Нет, это было бы недопустимо. Отец со своим приемом и так чуть все не испортил… Уж если король просил скрывать ее местонахождение, чтобы о девушке как можно меньше людей знали при дворе, то так тому и следовало быть. К тому же пресвитер присматривает за ней… Однако, в отличие от кузена, он не собирался лишать девушку всего, а даже наоборот, когда заедет в усадьбу, кое-чем помочь ей. А вот просьбу отца выполнять не намеревался. Герцог требовал, чтобы Себастьян отправлялся в усадьбу и во что бы то ни стало вернул Аннель обратно в столицу. Но у Себастьяна на происходящее были совершенно иные взгляды: максимум, что он сделает, – это для очистки совести озвучить эту просьбу девушке, а уж она пусть сама решает, как быть.

Наступил май, окунувший нас в щебет прилетевших птиц и в первую листву. А еще он принес новую работу. Едва мы расчистили сад, посадили картошку и в делах вроде бы появился просвет, как я заставила мужчин переделывать в птичник старый сарай. С мисс Пибоди мы договорились, что я возьму цыплят, которых специально высидят ее наседки. Я, в свою очередь, пообещала, что в начале лета позволю собрать ей корзину жимолости в саду, а по осени отдам деньгами оставшуюся часть. Мальчишек я вновь приставила к работе – к разборке зелени в саду. Мистер Гивел рассказал им, что и как выглядит, и они теперь должны были опознать всходившее растение: если это сорняк – выдрать, а если полезное – отметить колышком. Конечно, поначалу с их стороны не обошлось без мухлежа, но когда отец проучил всех троих хворостиной – дело пошло на лад.

Мы же с женщинами занялись первыми посадками и пересадками из теплицы. Я все-таки не удержалась и позволила себе устроить небольшой цветник и облагородить дорогу к дому. В теплице я посеяла виолы, низкорослую гвоздику, бархатцы, цинерарию, рудбекию, люпины. В грунт вдоль дороги высевала алиссум, за ним вторым ярусом – годецию двух цветов – красную и белую. Потом, когда все зацветет, будет смотреться шикарно. Декоративную перламутровую календулу я расположила перед невысоким забором, в полутени она растет просто замечательно. Перед домом не удержалась и посадила платикодон – фиолетовый и белый, в контрасте они должны выглядеть чудесно! А еще… Ох! От чего я только не смогла удержаться! Однолетние георгины, низкорослые астры, многолетняя гипсофила белая и розовая. Выпестовала такую капризную армерию. А еще высоким цветочным забором из дельфиниума скрыла подходы к «задумчивой» деревянной будочке, которая издалека так неприлично хорошо просматривалась, а аквилегию, или водосбор, посадила с теневой стороны перед крыльцом.

И, конечно же, мы занимались «съедобными» посадками. Перед тем как чинить курятник, мужчины перекапывали нам расчищенный участок, а мы уже формировали грядки. Пока еще по ночам было холодновато, и мы высевали только морковь, редиску, петрушку, сельдерей. Сажали лук – семейный и обычный (его за небольшую цену удалось купить у деревенских). Немного позже собирались посеять базилик трех сортов и салаты четырех видов. А после надо было бы, по-хорошему, и капусту высаживать… И когда все успеть?

Чтобы хоть как-то успокоить себя и окружающих, я говорила, что вот-вот ударный труд закончится. Хотя в глубине души прекрасно понимала, что ничего он не закончится. Едва мужчины сделают птичник – заставлю благоустраивать их сарайчик для двух поросят, о которых я тоже заранее договорилась с мистером Кормаком. А мы, женщины, начнем сажать помидоры, перец и баклажаны и, когда полностью освободим теплицу от посадок, посадим в ней огурцы. Детей я погоню на первую прополку. Между делом все это хозяйство поливать надо будет. И с колодцем что-то решать. Он настолько заилился, что его бы, по-хорошему, вычистить, а значит, надо будет договариваться с деревенскими умельцами! А за это придется платить: натурой отдавать, то есть продуктами, или деньгами. Лучше бы продуктами и по осени, но деревенские, конечно же, предпочтут деньги. А где их столько взять?

Те сто золотых, над которыми я тряслась, как скряга над последней серебрушкой, потихоньку таяли. Пришлось потратиться, когда мы только приехали сюда, а потом и здесь. Есть надо? Надо. А у нас с собой запасов не на целый же год было. Прибавилось еще четыре рта, поэтому мне пришлось дозакупать картофель и лук на посадку, да и просто продуктов «на покушать». Плюс надо было хотя бы по воскресеньям кормить народ мясом. Хотя мясом – это громко сказано! Брали кусок мяса или какую-нибудь полузаморенную курицу, варили из нее бульон, доставали и пускали на второе. Но когда пришло тепло, то я перестала покупать и это. Весна – никто не режет скотину, птицу не бьют… В итоге в еде сплошь овощи да крупы. Я уже вспомнила кучу рецептов со студенческой бытности, когда мои подруги по институту жили в общаге и разносолов у них не водилось.

Ох, а еще баню бы срубить! Как я мечтала нормально помыться, а не трястись от озноба в тазике перед камином. Ведь в такой лоханке и не помыться толком, и грязь не оттереть. А голову вымыть вообще сплошное мучение! Мыло да уксус – вот все, чем я могла заменить привычные мне шампунь и кондиционер. Надо бы для волос крапивы насушить и березовых листьев… Только проблема получалась – берез здесь не было. Буки, клены, вязы были, а берез нет. Но крапивы требовалось насушить точно, а то от мыла волосы торчали во все стороны и выглядели словно солома. Укус хоть смягчал их, но ненамного.

В особняке у герцога Меган приносила мне готовую смесь из кислого молока и яиц, взбитых с еще чем-то там. Здесь же приходилось обходиться самым простым. Молоко не успевало скисать – его выпивали… На такую глупость, как мытье головы, его никто не употреблял. Яйца, естественно, тоже. Только щелок, хозяйственное мыло и уксус – вот все радости моих нынешних рыльно-мыльных принадлежностей. Но ладно, что есть, то есть. Вот еще немного, и надо мальчишек отправлять рвать крапиву по всей округе. Заодно потом и зеленый супчик из нее сварим.

Дела, заботы. Все заботы да дела… Деревенские обозом в город стали собираться, надо будет с ними мистера и миссис Порриман послать. Они у меня самые опытные – так выдам им остатки денег, пусть в городе купят сахару (благо здесь уже знали способ получения его едва ли не в промышленных масштабах), перца горошком, гвоздики, лаврового листа, пчелиного воска, пергамента… Боже, мне кажется, список всего, что нам требовалось, можно было составлять на рулоне обоев мелким почерком, и то места бы не хватило. А уж денег и подавно!..

Когда-то я мечтала из кучки золотых зажилить для себя хоть немножечко на будущее, но, видно, не судьба. От меня зависят люди, да и мне, честно говоря, хочется жить в более комфортных условиях, нежели в развалюхе, так что нечего сидеть на этих самых деньгах, как собака на сене. Я готовилась растрясти последнее и в ближайшие дни, как деревенские раскачаются, отправить Порриманов в город.

Май заканчивался. Народ завершил посадки, привел свои хозяйства после зимы в порядок и наконец-то созрел для совместной поездки в город. Те, у кого были лошади, предоставили их, зато я могла подкинуть аж три возка. Несмотря на то что мы прибыли сюда ранней весной, то есть на санях, местные умельцы шустро перекинули их на колеса, благо конструкция позволяла (рессор изначально никто не предусматривал), и отправились в путь еще вчера.

Была уже середина дня, когда я рубила курам лебеду. Поутру, пока солнце еще не палило нещадно, я заставила мальчишек полоть дальние грядки, а сама, вооружившись топором, рубила на чурбаке большие стебли пополам и складывала в корзину, чтобы после бросить ее в курятник – пусть молодняк порадуется.

Корзина уже была почти полной, но у моих ног лежала еще приличная куча, когда я в очередной раз занесла топор над неповинной травой. И вдруг раздался истошный вопль: «Едут!» Естественно, я промахнулась, хорошо, что хоть по ноге не попала! Чертыхнувшись и помянув про себя «в бога-душу-мать», я отложила топор в сторону и поспешила к дороге. В голове билась только одна мысль: «Случилось что-то нехорошее, раз они вернулись с полпути».

Из-за поворота выскочил босоногий деревенский постреленок. Это он кричал и на бегу махал руками, указывая назад, себе за спину. Завидев меня, он замахал еще отчаяннее и еще громче заголосил:

– Хозяйка! Еду-ут! Хозя-айка!..

Я остановилась и, заслонив рукой глаза от яркого солнца, стала ожидать худшего. Мальчишка домчался до меня и теперь, согнувшись и уперев руки в колени, задыхаясь, пытался что-то пояснить. Но из его несвязной речи можно было только разобрать: там, едут, много, богатый – и более ничего. Это взволновало меня еще сильнее.

Замерев посреди дороги, как памятник самой себе, я ждала. И верно, не прошло и полминуты, как из-за холма показалась кавалькада из пяти всадников и экипажа. У меня нехорошо екнуло в груди, а в горле пересохло. Какой еще напасти не хватало?! Кто это к нам пожаловал?

А всадники неслись, не снижая скорости. Побоявшись, что нас с мальчишкой просто затопчут, я ухватила его за руку и оттащила к обочине. Вот уже лица можно было разглядеть и одежды. Впереди ехали двое в гвардейских мундирах. Их бы я ни с чем не спутала – пока сюда добирались, насмотрелась на них вдосталь, ведь наши конвоиры как раз из гвардейцев и были. Следом еще двое, одеждой попроще, но рожи та-акие спесивые-е-е… Точно личные слуги какого-нибудь вельможи. Рядом с экипажем ехал последний – пятый – мужчина. Из-за яркого солнца он надвинул на глаза шляпу так, что лица не было видно, и, чуть ссутулившись, беседовал с тем, кто сидел в экипаже.

Внутренне подобравшись, я осталась на месте, хотя очень сильно хотелось пуститься наутек. То, что это едут к нам, я поняла сразу же, едва они показались из-за холма. Там, за ним, дорога раздваивалась, и наезженная колея вела дальше в Истрес, а полузаросшая – к усадьбе.

Заметив меня, замершую в ожидании, один из гвардейцев, пришпорив коня, поспешил подъехать поближе.

– Эй, селянка! Эта дорога ведет к усадьбе Адольдаг? – прокричал он.

Я молча махнула рукой по направлению к дому.

– А маркиза там? – уже тише спросил он, резко останавливая скакуна рядом. Тот едва на дыбы не встал, но я даже не подумала отшатнуться. Уж очень нехорошо взволновали его слова.

– Может, там, а может – нет, – пожала я плечами.

Говорить прямо и откровенно мне никак не хотелось. Но, видя, как вытянулось его лицо и сжалась рука, свободная от поводьев, пришлось добавить:

– Может, она в саду гуляет, а может, и в деревню к отцу Митчеллу пошла.

А что я еще могла сказать?! Вот, мол, друг мой любезный, перед тобой маркиза в образе селянки – загорелая лицом и руками, в разношенных башмаках, ныне больше похожих на тапки, в потертой юбке и простой блузке с открытым воротом и с платком на голове, повязанном, как у украинских баб, кончиками кверху. Когда на улице не меньше тридцати градусов жары, утягиваться, как придурочной барыне, в корсет, чтобы потом весь день в обмороке лежать, не хотелось. Работа-то на месте стоит – ее делать надо.

Гвардеец важно кивнул и, махнув рукой своим «давайте туда», пришпорил скакуна. Кавалькада поравнялась со мной и проследовала дальше. Я быстренько окинула всех взглядом в надежде узнать, кто это пожаловал. В экипаже я увидела его преосвященство епископа-коадъютора Фердинанда Тумбони. Он, опершись на дверцу, смотрел через открытое окошко на дорогу. На меня он даже внимания не обратил. Четверо всадников мне тоже были незнакомы, а вот пятый…

О черт!.. Лучше бы я ушла. Пятым, беседующим с епископом, оказался не кто иной, как Себастьян – герцогский сын собственной персоной! Не знаю, зачем его сюда занесло, но…

Кавалькада уже проехала мимо, а я попятилась в заросли у дороги, чтобы оттуда, сделав крюк, незаметно попасть в дом. Но, как назло, в последний момент взгляд Себастьяна скользнул в мою сторону. В его глазах мелькнуло узнавание, и он рывком обернулся и пристально всмотрелся в меня.

Не знаю, что на меня накатило, но неожиданно я улыбнулась и прижала палец к губам. Мужчина сначала неуверенно, а потом, все же сообразив, кивнул и как ни в чем не бывало продолжил разговор с епископом.

Я же, шепнув мальчишке, чтобы живо нашел в саду Меган, подобрала длинную юбку повыше и что есть силы припустила через кусты и задний двор к дому.

Конечно, я не успела обогнать гостей. Они уже спешились и теперь, прохаживаясь по двору, разглядывали мои клумбы и косились в сторону огородных насаждений. Перед ними, опершись на палку, стоял мистер Гивел и что-то рассказывал. Из сада, вытирая руки о длинный коричневый фартук с карманами, спешила Меган. За ней с корзиной в руках торопилась Агна. Завидев меня, прячущуюся за раскидистым вязом, Меган понятливо кивнула и, шепнув что-то на ушко Агне, не снижая скорости, рванула в дом. Агна же с корзиной направилась ко мне.

– Миледи, вы корзину на плечо и… – начала было девушка, но я, шепнув ей: «Да, знаю!», выхватила принесенное.

Агна тут же развернулась и пошла к дому, а я, взвалив на плечо полупустую корзину так, чтобы скрыть лицо, пристроилась вслед. Понятливый мистер Гивел, заметив меня с девушкой, как бы невзначай потянул гостей к дальней клумбе. А я незаметно прошмыгнула внутрь.

Не знаю, провели ли остальных прибывших наши маневры, однако, когда я уже почти вошла в дом, все, кроме Себастьяна смотрели на посадки, в особенности на помидоры, тогда как он, не отрывая глаз, наблюдал за мной.

В доме Меган уже суетилась вовсю. Бабушка Фани пыталась на скорую руку соорудить какую-нибудь постряпушку вроде тех же оладушков и одновременно поставить чайник, тогда как девушка стремилась успеть все остальное – достать мои парадно-выходные одежды, вытащить единственную расшитую скатерть, что мы успели сделать за весну, вынуть посуду для чаепития, маленькую баночку с чаем, которую я тщательно берегла. Но, завидев меня, девушка оставила все и, подхватив небольшой таз в углу, потащила его в женскую спальню. Я тут же поставила корзину к стене, зачерпнула из бочки воды большим ковшом и поспешила за ней.

Пока я умывалась и хоть как-то пыталась оттереть руки от травяной зелени, Меган судорожно перебирала мой гардероб.

– Блузку давай, – бросила я, отфыркиваясь от воды. – И ту юбку, в которой я в церковь хожу.

– Но это ведь маркиз… – попыталась возразить она, но я ее оборвала:

– Раз для церкви подходит, значит, и для маркиза пойдет. Если он хотел помпезной встречи – предупреждать надо было хотя бы за неделю.

Меня быстро облачили, и, пока девушка, склонившись, зашнуровывала ботиночки, я яростно расчесывала волосы. В красивую прическу, которую полагается носить леди, собирать их было некогда. Я лишь сделала прямой пробор, подхватила пряди на висках и над ушами и, подняв их наверх, скрутила вместе. Затем заколола это все зажимом, а оставшиеся волосы завернула ракушкой и быстренько заколола шпильками.

– Шляпу давай! – распорядилась я.

Памятуя, чего наврала гвардейцу, я решила поддержать приличествующую своему статусу версию. Быстро подвязав единственную соломенную шляпку под подбородком, я схватила из вазочки букетик цветов и поспешила в кухню.

Пару недель назад я заставила мужчин разгрести еще одно помещение, чтобы привести его в порядок. Буквально вчера мы устроили там мужскую спальню. А то не дело, когда в кухне и спальня и едальня одновременно!.. Так вот, в этой комнате одно окно выходило на противоположную сторону флигеля. Им-то я и решила воспользоваться.

Прошмыгнув по кухне так, чтобы меня не заметили, я распахнула в мужской спальне окно и, подставив табуретку, вылезла. Юбка задралась, блузка немного выбилась из пояса, но это все ерунда. Быстро приведя себя в порядок, я спешным шагом вырулила на тропинку, ведущую в обход флигеля, и как ни в чем не бывало появилась с главной дороги.

Едва завидев гостей, я сделала вид, что невероятно удивлена, и поспешила к ним. Первым меня заметил епископ.

Со словами «О, миледи, ну вот наконец-то и вы!» он направился навстречу. Я тепло поприветствовала его. Говоря все приличествующие моменту слова радости, я тем временем краем глаза наблюдала за Себастьяном. Удалось ли мне его провести или нет?

Похоже, что нет. Несмотря на непроницаемо благостное выражение лица, глаза его лукаво посверкивали.

Ничего не значащие любезности потекли рекой. Епископ нахваливал мои цветники, исподволь расспрашивал про посадки, все пытаясь узнать, кто это сделал, и одновременно подмечал, как хорошо я руковожу слугами.

Я кивала, соглашалась, говорила, какие мои люди трудолюбивые, а сама уже нервно начинала посматривать на дом. Ну, где же там обещанный стол? Это в саду я могла ходить хоть пятнадцать часов кряду и говорить «посмотрите налево, посмотрите направо», а во флигеле всего три жилые комнаты – там не погуляешь, экскурсию не устроишь. Отчего-то не хотелось ударить в грязь лицом перед его преосвященством и Себастьяном. Наверное, даже больше перед Себастьяном, ведь епископ уже знал, в каких условиях я живу, тогда как сын герцога… Вероятно, для него будет немалым потрясением увидеть ту убогость, что нас окружает. Наверняка он станет меня жалеть, снисходительно относиться. А я жалости по отношению к себе терпеть не могу. Даже больше – ненавижу. Поэтому меня и волнует отношение герцогского сына… Да, именно поэтому!

И для себя именно таким образом разобравшись в нелепых и неожиданно нахлынувших эмоциях, я стала присматривать за Себастьяном.

А тот, после того как внимательно оглядел меня переодетую, полностью потеряв интерес, ходил вдоль клумб и о чем-то иногда спрашивал мистера Гивела, который ковылял за ним, опираясь на трость.

Наконец-то из дверей высунулась Меган и кивнула. Я поняла, что можно приглашать гостей в дом.

– Ваше преосвященство, милорд, – чуть повысив голос, начала я, – прошу, пойдемте пить чай. Вы, наверное, притомились в дороге, да и погода сегодня весьма жаркая. Так что прошу, – и сделала приглашающий жест.

Я понимала, что несу чушь, после того как намеренно пятнадцать минут у крыльца живописала им местные достопримечательности, но нужно было держать марку благородной леди.

Себастьян и епископ Тумбони отреагировали весьма живо. Гвардейцы тоже было дернулись, но тут же сникли, когда увидели в распахнутом окне Агну с подносом, на котором стояли большие глиняные кружки с травяным отваром и лежал нарезанный ломтями хлеб с маслом.

Я провела маркиза и его преосвященство через кухню в мужскую спальню, которая стараниями женщин сейчас превратилась в подобие гостиной. С диванчика, где спали мальчишки, убрали постель, две кровати застелили, придав им вид софы, а куда прочие дели, я не знала. Зато посреди комнаты теперь стоял стол, накрытый белой скатертью, и с тремя стульями. На столе уже стояла чайная посуда и та самая пустая вазочка, из которой я вытащила цветы, что до сих пор держала в руке. Недолго думая, я водрузила их обратно, любовно расправила, сделав вид, что тяжелее, чем подобные, делами вообще не занимаюсь. А потом, как радушная хозяйка, вновь пригласила гостей к столу.

Меган внесла на большом блюде горячие оладьи, и я начала разливать чай.

– Вы живете в чудесном месте, – заговорил епископ, чтобы прервать затянувшуюся паузу. – И хотя ваше жилище скромно…

– Но ведь место действительно чудесное, правда? – улыбнулась я, чтобы его преосвященство не попал в неловкое положение из-за своей последней фразы.

– Да, да, – тут же согласился он. – Места действительно чудные.

– А могу я полюбопытствовать, что привело вас сюда? – спросила я, подавая ему креманку, в которую вместо десерта положили мед.

Наступило неловкое молчание, которое Себастьян тут же поспешил нарушить:

– Его светлость, герцог Коненталь… мой отец… – Он откашлялся и продолжил: – Настоятельно просил навестить вас. А поскольку наш путь лежал практически в эту сторону, то нам с его преосвященством ничего не стоило завернуть к вам. – И, обратившись за помощью к епископу, уточнил: – Ведь верно?

Тот принужденно кивнул.

– Это так чудесно, что его светлость проявляет заботу обо мне. – Я вежливо улыбнулась, понимая при этом, что мужчины чего-то явно недоговаривают. Оч-чень интересно, зачем их понесло в наши края?.. – Герцог Коненталь – такой чуткий человек, – продолжала я, теперь подкладывая его преосвященству оладьи на тарелку. – Он оказывает мне поддержку с самого появления в вашем мире. Я так ему благодарна.

– Кстати, о вашем появлении. – Перехватывая инициативу в разговоре, епископ выразительно поднял нож, которым разрезал оладушек. – Я хочу предупредить вас, что его величество все еще желает встречи с вами.

– О! – Это все, что удалось произнести мне.

– Думаю, на новогодние праздники вас представят ко двору. Так что готовьтесь. Потом вы встретитесь с его величеством.

– Но…

– Безусловно, мы переговорим с вами обо всем перед этим знаменательным событием. – Речь его светлости журчала беспрерывно, не давая мне возможности вставить хоть слово. – Вы расскажете о жизни в своем мире, поведаете некоторые забавные истории… Бабушка нашего короля – Флоренс Пришедшая – тоже была одной из вас. В детстве он слышал от нее много историй, и теперь ему очень любопытно сравнить.

– Ох, – выдохнула я и, видя, что епископ подносит чашку с чаем, чтобы сделать глоток, попыталась вставить хоть пару фраз в возникшую паузу: – А может, его величество запамятует и забудет о такой скромной персоне, как я?

– Это вряд ли, – снисходительно заметил Тумбони. – С теми событиями, что нынче происходят при дворе благодаря… – Тут он неожиданно закашлялся. – Сейчас очень интересуются модными веяниями. А пришедшие из старого парка всегда представляют собой что-то новое и неизвестное.

Неожиданная смена в разговоре четче слов сказала мне, что епископ и Себастьян явно не хотят, чтобы я знала больше положенного. А может быть, они проговорились о чем-то, что мне не нужно было знать?..

– Так что мой вам совет, – продолжал он. – Удивите его величество чем-нибудь. Заинтересуйте! – И тут же поправился: – Я имею в виду – удивление в хорошем смысле этого слова.

– О, я поняла, ваше преосвященство… – протянула я. А что еще оставалось делать?..

Потом разговор перешел на нейтральные темы, и, как я ни пыталась узнать, что же Себастьян делает вместе с епископом, мне этого так и не удалось. Что епископ, что Себастьян, как опытные собеседники, с легкостью уходили от моих осторожных вопросов. Причем так успешно, что я даже не узнала, куда именно они отправляются.

Когда чай был допит, его преосвященство засобирался к отцу Митчеллу, именно у него он собирался остановиться на ночь. Я не возражала, мне и Себастьяна с гвардейцами вполне хватит. Судя по спокойному виду, по тому, как явно он не собирался вставать, он решил ночевать у нас. И теперь я судорожно думала, как же его разместить. Он, как сын герцога, привык к комфорту, к удобствам. К отдельной комнате, где не спят рядышком четверо взрослых мужчин и четверо шумных детей. Хотя…

А вот нечего было без предупреждения приезжать! Пусть теперь на общих основаниях! Пусть слушает храп и еще некоторые старческие звуки, которые издает мистер Гивел, сопение развеселой четверки сорванцов и вдыхает все ароматы, появляющиеся после тяжелого трудового дня. Несмотря на то что я гоняла мужчин мыться каждый день, когда они собирались вместе и раздевались, некоторый специфический запашок все равно присутствовал.

Когда я представила себе это, то с трудом удержалась от смеха. М-да… Вот лицо будет у Себастьяна!..

Проводив его преосвященство до экипажа (с ним отправились его слуга и один из гвардейцев), мы с Себастьяном остановились возле крыльца.

– Вы надолго к нам? – вежливо спросила я на всякий случай; и хотя епископ говорил, что завтра они собираются в путь, но мало ли…

– Завтра снова в дорогу, – порадовал меня тот. – А сегодня, увы, мне придется вас стеснить.

– Ничего страшного. Ваше пребывание нас нисколько не стеснит! – соврала я, почему-то заранее предвкушая вытянувшееся лицо маркиза, когда тот увидит, что будет спать вместе со всеми. – Только, боюсь, вам у нас будет некомфортно. Мало места, и все такое.

Но Себастьян лишь отмахнулся:

– Пустяки. Я не рассчитывал на многое…

Я с трудом проглотила шпильку, едва удержавшись от колкости. Хотя чего мне это стоило!.. Нет, ну каков наглец?! Не рассчитывал он на многое! Гляди-ка! Вот положить бы тебя в той развалине, в которую я сюда приехала! Тогда я посмотрела бы!

Я уже начала заводиться, но неожиданно последующими словами Себастьян умудрился пригасить мое возмущение:

– Я думал, что вся усадьба весьма в плачевном состоянии, и если по части дома видно насколько, то там, где вы приложили свою нежную ручку… Я отдаю должное вам и вашему труду.

И, неожиданно взяв мою ладонь, поцеловал. Я тут же вырвала руку и недовольно воззрилась на него. А Себастьян как ни в чем не бывало продолжил задавать вопросы:

– Вы не только руководите, но и участвуете в наведении красоты в доме и возле?

Я молчала, в упор глядя на него. Не совсем понимая, куда же он клонит, я предпочла предоставить ему возможность развивать свой монолог далее.

Это несколько смутило Себастьяна. На миг он замешкался, а потом пояснил:

– У вас руки в травяной зелени.

Я посмотрела на ладони. Из складок так и не вымылся до конца растительный сок. Неожиданно для себя я спрятала руки за спину, словно меня поймали на чем-то постыдном, а когда осознала, что сделала, – покраснела.

Увидев, как я залилась румянцем, мужчина вкрадчиво спросил:

– Скажите, а это на дороге были вы или не вы? В первый момент я растерялся, когда мне показалось, что маркиза может вот так, по-простому… А спустя несколько минут вы появились как благородная леди с прогулки. Так это были вы?

Я дернулась, точно от удара. Не знаю почему, но мне стало неприятно. До того момента, как я повстречала кортеж на дороге, меня не очень-то волновало, что я выгляжу как селянка. И деревенские, и мои люди уже привыкли к чудачествам хозяйки и не придавали этому значения. Ведь в церковь я ходила в положенном виде, соблюдала все правила приличия как в одежде, так и в поведении. Но сейчас…

– Я не понимаю, о чем вы говорите, – жестче, чем следовало бы, ответила я и, тут же вспомнив, что лучшая защита – это нападение, начала напирать: – Хотя вам-то, собственно, какое дело, как выглядят мои люди? Кто у меня здесь ходит и в каком виде? Руки, видите ли, мои ему не нравятся?! А я что, должна сидеть прохлаждаться в тени, когда остальные от зари до зари надрываются?! Может быть, у вас там, в столице, барышням и положено сидеть, как каменным изваяниям, да только у нас здесь, в деревне, – это слово я выделила особенно желчно, – сколько потопаешь, столько и полопаешь! И если я занимаюсь посадкой растений, то…

– Миледи, я не имел в виду ничего дурного! – начал защищаться Себастьян. Он в шутку даже руки вперед выставил, словно я собиралась кинуться на него. Я же поняла, что стою, уперев кулаки в бока, как склочная торговка.

Ничего себе я разошлась!.. Приняв приличествующую женщине благородного сословия позу и поджав губы с досады, я двинулась по дорожке в сад. Это же надо – ни с того ни с сего так завестись?! Ладно бы он мне гадостей наговорил, так нет же, всего лишь попытался выяснить правду… Наверное, я слишком устала, больше, конечно, физически, чем морально, но хроническое недосыпание стало сказываться. А тут еще перед епископом пришлось два часа разыгрывать из себя «благородну мадаму», следящую за каждым неосторожным словом. И в итоге нервы натянулись, как струна, что даже малейший намек воспринимался словно оскорбление. Да, именно поэтому, а не из-за того, что я предстала перед маркизом в невыгодном свете.

– Миледи, постойте! – окликнул меня Себастьян.

Я обернулась. Мужчина неспешно шел за мной.

– Простите, если я чем-то вас обидел. Поверьте, я не со зла и не от желания вас расстроить. Миледи, прошу, уделите мне еще некоторое время.

Мне пришлось нехотя кивнуть. Правила хорошего тона не позволяют леди отказываться, если ее просит джентльмен. А тем более родственник – с какой-то затаенной мстительностью напомнила я себе.

– Давайте прогуляемся по саду, и я все расскажу вам, – меж тем продолжил Себастьян, поравнявшись со мной. И, видя мое сомнение, добавил: – Если хотите, вы можете взять с собой вашу служанку.

– Зачем? – совершенно искренне удивилась я.

– Вдруг вы опасаетесь оставаться со мной наедине, – без тени иронии ответил он.

Похоже, Себастьян принял мои странные действия за опасение находиться в его обществе одной. Видимо, настоящим леди так и полагалось делать, но…

– А надо? – спросила я.

Нахлынувшее нервное напряжение потихонечку отпускало.

– Что – надо? – не понял мужчина.

Он даже с шага сбился и, остановившись, изумленно посмотрел на меня. Я тоже вынуждена была замереть на месте.

– Мне нужно вас опасаться?

Себастьян не ответил, лишь посмотрел на меня, как на неразумное дитя, отчего я смутилась, и предложил руку. Я осторожно оперлась на нее, и мы пошли.

– У вас чудесный сад. – Похоже, маркиз решил зайти издалека. – Цветы великолепные, я таких еще нигде не встречал. Да и…

Я перестала его слушать. Светская болтовня надоела мне, еще когда пили чай с епископом. И теперь невольно мыслями я унеслась в будущее. Вот уже июнь на носу, скоро пойдут ягоды: первой – жимолость, за ней, пару недель спустя, клубника. И хотя ее немного, на небольшой урожай можно все же рассчитывать. Так незаметно и июль настанет. Там на подходе малина со смородиной, огурчики тем временем поспеют. Ох, дел-то сколько предстоит!..

– …не так ли, миледи? – оторвал меня от размышлений голос Себастьяна.

Я оторвала взгляд от тропинки и внимательно посмотрела ему в глаза. Солнце уже садилось, освещая его со спины, отчего казалось, что его темно-серые глаза как-то по-особому сияли.

– Если честно, милорд, то я не поняла ни слова из того, что вы мне сказали, – смущенно призналась я. – День был трудным, неделя еще не легче. У меня совсем нет сил, чтобы уделять время пустым разговорам.

– Вы очень стойкая женщина, – улыбнулся мужчина, и эта улыбка смягчила его черты. – Отправиться сюда, без надежды на поддержку…

Он взял мою руку в ладони и еще раз поцеловал. Сейчас я не стала ее выдергивать и лишь ждала продолжения.

– Вам, должно быть, невероятно тяжело. Да и не дело это, такой хрупкой женщине…

– А если сразу сказать правду и не добираться обходными путями? – спросила я прямо. Политес за вечер меня утомил.

Себастьян вздернул бровь, словно говоря: «Вот вы какая?»

– Миледи, отец действительно предлагает вам вернуться обратно в столицу. Он просил меня вам это передать. – И, видя, что я собираюсь ответить, поспешил добавить: – Все-таки подумайте. Обратно я могу отправиться через Клаймор и, повернув в Истерсе, заехать за вами. Столь тяжелые условия для жизни и…

– Милорд, скажите, вы настолько верный сын своего отца? – перебила я вопросом его монолог.

Себастьян окончательно сбился и замолчал на некоторое время. Я тоже не спешила продолжать.

– Вы непостижимы… – наконец выдохнул он, качая головой. – Почему вы спрашиваете?

Я передернула плечами, словно по мне пробежал паук.

– Просто я устала от того, что все ваше семейство так и норовит проехать мне по ушам моим муженьком!

Высвободив руку из его ладони, я пошла прочь. Неожиданное раздражение вновь накатило волной. Нет чтобы другое сказать, так он вновь про Кларенса. Надоело! Сейчас он уговаривать начнет, потом в герцогский особняк зазывать… Так и под супруга подложат!

За спиной раздались торопливые шаги. Себастьян быстро догнал меня.

– Миледи, постойте! Я не совсем понял, что значит «проехать по ушам»?..

– Надоедать, – коротко перевела я, вовсе не собираясь останавливаться.

В конце концов, мне надо еще яблони проверить и кусты жимолости в дальнем конце сада. Вот сейчас и сделаю, а заодно, пока дойду, нервы успокою.

– Миледи, подождите! Отец действительно беспокоится за вас!

– О себе он больше беспокоится, а не обо мне, – пробурчала я себе под нос, но, кажется, Себастьян не услышал. Впрочем, и хорошо, что не услышал: я была чрезвычайно резка в разговорах для леди.

– Миледи, остановитесь…

– Можно подумать, я от вас убегаю! – бросила я резко. – Мне нужно проверить ягоду. Идите рядом, и мы поговорим. – И, предупреждая его дальнейшие речи, попросила: – Только давайте без экивоков, говорите прямо и по существу. А то меня начинает утомлять, как вы и ваш отец нахваливаете Кларенса, словно он девица, а не я.

– Хорошо, миледи, – согласился Себастьян. – Только прошу, учтите, это отец его нахваливает, а не я. И это отец просит вас вернуться в столицу к своему мужу.

– А вы? – я пытливо взглянула на него.

– Что – я? – не понял мужчина.

– Вы о чем будете просить?

– Я буду?!

– Ну не я же! – не выдержала я. – Только не надо разыгрывать из себя святую невинность, не понимая, о чем я вас спрашиваю! Каждый из вас: вы, ваш отец или епископ – преследует свои цели. Вашему отцу нужно, чтобы я вернулась к муженьку. Епископу – чтобы я была представлена королю, хотя, убей бог, не понимаю, для чего это нужно! Остались только вы. Только ваших стремлений и чаяний я не знаю. Вот теперь я слушаю, что лично ВЫ от меня хотите!

Себастьян выслушал мою отповедь с удивленным видом.

– Вам не откажешь в уме, – хмыкнул он. – Но поверьте, лично мне хотеть от вас… То есть… – Тут он сбился, нервно кашлянул и, неожиданно занервничав, попытался выкрутиться: – О черт!.. Простите, миледи, я неверно выразился. Лично я хочу, чтобы все шло своим чередом. Понимаете?

– Нет, – мотнула я головой. – Прошу, выражайте свои мысли почетче.

– Почетче?! – неожиданно вздохнул мужчина, собираясь с мыслями. – Если говорить прямо – то я желал бы, чтобы вы оставались здесь. Отец, конечно, хочет обратного, но…

– Давайте без «но»! – рассудительно предложила я. – Вы по каким-то причинам желаете, чтобы я безвылазно сидела в этой глуши?

– Да, – коротко согласился Себастьян. – Простите меня за такие слова, но да.

Сделав вид, что глубоко задумалась, я тем временем поглядывала на кусты, росшие по обе стороны от тропинки. Первые ягодки на кустах уже начали буреть, еще немного, и на солнечной стороне можно будет пощипать немного… Интересно, а ему-то что за корысть, что я буду в усадьбе?! С Кларенсом чего-то не поделил, или?..

– В принципе это совпадает с моими намерениями, – наконец произнесла я и с удивлением услышала, как маркиз с облегчением выдохнул. – Я совсем не горю желанием попасть в объятья к моему дражайшему супругу. – И, обернувшись к Себастьяну, поинтересовалась: – Вот скажите, а Кларенс за все это время хоть раз вспомнил обо мне? Я спрашиваю только из женского любопытства.

Тот криво усмехнулся:

– Думаю, вы догадываетесь, что нет.

– Ну надо же! Какие у нас взаимные чувства! Вот представьте себе, я тоже ни разу не вспоминала о нем!

– Знаете, а вам не идет быть желчной, – заметил мужчина. – Вы не такая.

Но отчего-то я вспылила. Мне почему-то постоянно хотелось злиться на маркиза.

– А какая я? Рабочая лошадь?!

Себастьян отступил на полшага и окинул меня, словно картину, внимательным взглядом.

– Все-таки там, на дороге, это были вы! – утвердительно произнес он.

– И что?! – вызывающе возразила я. – А вы бы что, предпочли в корсете огород полоть? Или, может быть, кур кормить?

– И вам не идет злость.

Теперь Себастьян сложил руки на груди и, не отрываясь, смотрел на меня.

– Будьте сами собой, Аннель. Вы так милы, когда улыбаетесь.

Я прикрыла глаза, чтобы собраться с духом. Так, спокойно!.. Сегодня почему-то меня так и тянет на него наорать.

– Мы сейчас не обсуждаем, что мне идет, а что нет, – стараясь четко проговаривать каждое слово, произнесла я. – Мы сейчас выясняем, что вы ждете от меня. Вы хотите, чтобы я оставалась здесь. Так и я хочу того же. При этом возвращаться к мужу я не намерена ни за какие коврижки. Прямо так можете и передать герцогу. А епископу… – Я развела руками. – Тут, боюсь, я не властна чего-либо желать. Так?

– Так, – согласился Себастьян. – В связи с некоторыми событиями при дворе его величество желает видеть вас. Вы ему интересны, ведь вы, как и его бабка, попали к нам из другого мира. Но из-за большой занятости время для аудиенций у вас будет не раньше зимы, чтобы, не нарушая дворцового протокола, король смог бы увидеть вас в новогодние праздники или сразу после них. И это уже не обсуждается.

– Понятно, – вздохнула я. Время вольного житья ограничено до зимы. – А с Кларенсом тогда встречаться обязательно?

– Если только пожелаете, – ответил Себастьян. – Впрочем, если захотите, вас из дворца отвезут обратно в усадьбу.

В ответ я снова печально вздохнула. Как же! Вернут они!.. Думаю, сейчас Себастьян готов пообещать что угодно, лишь бы я вела себя благоразумно. А может быть… А вдруг он говорит правду? Ведь сейчас он не хочет, чтобы я возвращалась в столицу к мужу.

– Да, я потом хочу вернуться сюда. Мне претит находиться в столице.

– Что ж, так тому и быть, – согласился Себастьян, а затем, расстегнув камзол, достал из потайных карманов пару увесистых мешочков и вручил их мне. – Держите. Вот пятьсот золотых монет, дабы вы смогли продержаться до зимы.

– Это чрезвычайно много! – поспешила возразить я.

– Берите, берите! – настойчиво произнес маркиз. – Не экономя, если найдете мастеровых людей, то до дождей сможете восстановить весь флигель. Хоть прозимуете спокойно, а там видно будет…

– Но… – еще раз попыталась возразить я, но мужчина отрезал:

– Даже не смейте! Глядя на все, что вы УЖЕ сделали, я верю, что с деньгами восстановление нормального жилища для вас не станет проблемой. Вы не сдаетесь, несмотря на поставленные перед вами преграды… – И, резко перестав восхвалять мои достоинства, свернул разговор. Похоже, для маркиза так менять тему – норма. – Уже темнеет. Надеюсь, вы насмотрелись на ягоды? – Я вынуждена была согласиться. – Тогда пойдемте, а то, чего доброго, ваши люди начнут нас с факелами и дрекольем искать. Дреколье они припасут, разумеется, для меня. – И галантно предложил мне руку для обратной дороги.

Домой мы шли молча.

Ночевали как обычно: мальчики – налево, девочки – направо. Себастьяна, несмотря на то что он герцогский сын, я положила вместе с остальными мужчинами, благо постель мистера Порримана была свободна. Гвардеец и лакей разместились там же.

С утра, сразу после завтрака, мы неожиданно тепло попрощались, и Себастьян направился в деревню за епископом, чтобы уже вместе продолжить путь. О вчерашнем разговоре мы даже не упомянули, словно его и не было.

Часть 3

Хозяйка

Порриманы вернулись через несколько дней, загруженные под самую завязку. Они умудрились купить по списку все и даже немного больше. Миссис Порриман хоть и разводила руками виновато, мол, не смогла сберечь хоть чуточку денег, но в душе весьма была довольна всеми приобретениями. Окончательно она успокоилась, лишь когда я на ушко сообщила ей о визите герцогского сына и деньгах, что он мне дал. Правда, рассказала я не только ей, но и Меган, только вот сумму несколько занизила, во избежание неприятностей. Женщины, конечно, не болтушки, но мало ли чего где обронят при детях, а те уже понесут – не остановишь, ведь детский язык хоть и без злого умысла, но без костей.

Миз Кейт подробно доложилась мне, что и как она покупала, как выбирала… Я слушала ее до полуночи, поражаясь про себя ее щепетильности и той тщательности, с которой она все делала. По итогам их поездки я стала обладательницей большого количества горшочков под заготовки и варенье, трех десятков небольших бочонков под соленья и маринады и даже двух дюжин дорогостоящих стеклянных банок, которые только-только стали появляться в продаже. Все они еще были, конечно же, разнокалиберные, с разными горлышками и объемами, но я мигом сообразила, как их использовать без привычных металлических крышек и закаточной машинки.

И потянулись дни… Но теперь эти дни были наполнены ожиданием и верой в лучшее. Настроение держалось приподнятым, и все мы будто ждали, что еще чуточку, и для всех наступит счастье.

Всему этому способствовало, конечно же, наличие денег и те изменения, которые мы собирались совершить в усадьбе. Во-первых, началась долгожданная стройка. Я смогла нанять рабочих и приступить к ремонту других комнат во флигеле. Теперь у нас была реальная возможность к осени переселиться из двух помещений в отдельную комнату для каждой семьи. А во-вторых, летом наш сад, в который мы вложили столько труда и усилий, стал приносить первые плоды.

Мы начали заготовку зелени. Все удивлялись, почему я не разрешала под страхом смертной казни выдернуть укроп или первые ростки мяты, ведь ее в большинстве своем многие считали за сорняк, растущий на ухоженных грядках. Но потом, когда растения достигли оптимальной высоты, я с тем же упорством заставила домочадцев их выпалывать и сушить, и все догадались, зачем я так сделала. Это была зелень для домашней приправы. Ведь она всегда самая ароматная и к тому же самая дешевая.

А потом подоспела жимолость. К тому времени мы оборудовали летнюю кухню и все остальные заготовки делали на улице, а не в удушающе жаркой комнате, где от плиты и камина просто не продохнуть.

Чего только мы с жимолостью не делали! И сушили на жарком сквознячке, и варили из нее ароматное варенье, и заставляли детей кушать ее каждый день, так что они даже возненавидели эту ягоду. А что было делать, урожай-то оказался огромный! И я по своей привычке «шоб не пропало» собиралась переработать все.

Варенье из жимолости особых изысков не требовало, оно само по себе было хорошо, в чистом виде, так сказать. Но, чтобы не добавлять гигантское количество сахара и варить не один к одному, а два к одному и чтобы при этом оно не закисло, мне пришлось изрядно поломать голову. Однако я вспомнила кое-что, и все вышло на славу.

И когда я чуть было не погребла себя в этом строительно-заготовочном угаре на благо общества, у нас объявился сосед.

Однажды днем, когда мы с женщинами отдыхали в тени беседки и пили чай со свежим вареньем, в гости пожаловал отец Митчелл, но не один, а с неким джентльменом весьма приятной наружности, даже очень приятной! Мужчина был красив истинно мужской красотой: высокий, статный и даже грациозный. Прямой взгляд серых, можно даже сказать стальных, глаз взирал на мир твердо, но в их глубине мерцали шаловливые искорки. Пепельно-русые волосы, вьющиеся крупной волной, были собраны в хвост, повязанный черной лентой. Отлично пошитый камзол с обшлагами в скромном позументе, как подобает истинному джентльмену, а не позеру, сидел на нем идеально, начищенные до блеска сапоги сверкали, а сногсшибательно элегантный вид завершала по-военному прямая осанка.

Даже Меган, влюбленная в Питера – а уж это я знала четко, хоть девушка старалась не демонстрировать своих чувств, – потрясенно вздохнула.

Оказалось, что в деревню с визитом вежливости к пресвитеру пожаловал баронет Джонатан Эйрли. Баронет, будучи третьим сыном графа Эйрли, тогда еще вовсе не баронет, не без помощи батюшки купил офицерский патент на чин лейтенанта и отправился служить в армию его величества. Дослужившись до капитана и доказав свою преданность короне аж в двух военных кампаниях, после ранения, получив при этом ненаследный титул баронета, подал в отставку и, вновь не без помощи отца, приобрел имение. Оно оказалось неподалеку, всего лишь в трех часах пути, и хоть раньше пустовало, но все же было в отличном состоянии. На землях, что продавались, стояло несколько деревень.

Таким образом, сделав отличнейшее капиталовложение, баронет решил осесть в этих местах и остепениться.

– Но каково же было мое удивление, – протянул он, делая глоток ароматного садового чая, – когда в беседе со святым отцом я узнал, что поблизости, буквально в нескольких часах езды от меня, живет прекрасная леди.

Я сдержанно улыбнулась. Конечно же, я ни капельки не верила в искренность его комплиментов, но все же мне было приятно. После того инцидента с Себастьяном, когда я предстала на дороге в виде чумазой крестьянской девки, я все же начала соблюдать некоторые правила в одежде, положенные для леди. Конечно, строго я их не придерживалась, но тем не менее выглядела гораздо лучше, чем в тот раз. На мне была легкая летняя блуза с открытым воротом и вышитыми по его краю полевыми цветами и легкая юбка с очень широким поясом, который достигал почти до груди и заменял мне одновременно как жилетку, так и корсет. Волосы были заплетены сложной косой наподобие венца, что придавало мне более строгий и, я бы даже сказала, торжественный вид.

– Я выбрал эти места из-за ровного климата, да и земли пока здесь имеют невысокую стоимость, но весьма устойчиво, я бы даже сказал, стабильно повышаются в цене год от года. И поэтому я прямо с границы, не заезжая в столицу, чтобы не потратиться, направился сюда, – меж тем продолжал баронет, поощренный моей улыбкой. – А вам как нравятся эти места?

– Очарована ими, – стала отвечать я, тщательно подбирая слова. Не говорить же мне ему правду. – Я даже рада, что уехала из столицы. Здесь так спокойно, все настраивает на неспешный лад. И люди тут чудесные. А святой отец… – Тут я сделала вежливый жест в сторону пресвитера, который подчищал вторую порцию жимолостного варенья из креманки. Он поднял на меня лучащийся довольством взгляд и улыбнулся. – Просто спас меня, когда я приехала.

– Полно вам! – взмахнул он ложечкой. – Вы преувеличиваете! Это было лишь легкое недоразумение. Деревенский люд всегда несколько настороженно относится к чужакам. Знаете, когда я только прибыл сюда, они тоже с опаской относились ко мне, даже на проповеди не очень-то ходили. Зато потом!.. Люди они действительно чудесные и всегда помогут.

– О-о-о! Так вот почему у меня никак не наладятся отношения со старостами и арендаторами, – заметил баронет. – Наверное, мне следует так же, как и миледи, обратиться к пресвитеру?

– О да! Церковь – это скрепляющая людей сила, и не стоит ее недооценивать, – согласился отец Митчелл.

Я поддерживала ни к чему не обязывающий разговор, а сама тем временем краем глаза присматривалась к новому гостю. Если отец Митчелл часто наезжал к нам и к его визитам я уже привыкла как к чему-то само собой разумеющемуся, то баронет Эйрли для меня пока был загадочной персоной.

Оказалось, что гость тоже украдкой разглядывал меня, и нет-нет, да наши «взгляды исподтишка» пересекались. И я неожиданно поймала себя на том, что испытываю некоторую неловкость, а еще немного, и меня бросит в краску. Надо отдать должное чести баронета: он даже вида не подал, что заметил мое смущение и легкие заминки при ответах.

А еще я потихоньку начала принимать местные реалии, порой даже верила, что женщина все-таки не лошадь, сама не знающая, что она может, а слабое существо, которому без поддержки окружающих просто не выжить в сложном мире. Хотя, сталкиваясь с решением очередного вопроса, я махом выкидывала эту глупость из головы и начинала действовать. Но все равно порой так приятно было почувствовать себя слабой, чтобы кто-нибудь о тебе заботился. Ну хотя бы чуточку.

И вдруг такое проявление такта! Никто не вперяется взглядом, словно у меня на голове рога растут. Мне было так приятно.

Мы беседовали еще долго, пока не начало темнеть. Отец Митчелл с удовольствием наелся варенья, мы с Джонатаном – он позволил называть его попросту – побеседовали о нюансах ведения хозяйства в усадьбе и имении, поделились немногими воспоминаниями о столице. Оказалось, что Джонатан тоже по роду своей прежней деятельность был далек от блеска столичной жизни и вовсе не тяготел к нему.

Потом мы тепло распрощались. Баронет Эйрли получил от меня разрешение приезжать, когда ему захочется. Правда, мне тут же пришлось заверить отца Митчелла, что и его я жду в любое время, дабы угостить очередной новинкой из моих заготовок, ведь пресвитер, отрекшись от многих мирских удовольствий, так и не смог отказать себе в одном – отведать чего-нибудь нового и необычного.

В спальне царил полумрак, из-за опущенных штор даже царила легкая духота, но лежащим на большой кровати было все равно. Вернее, лежал только один он, а она сидела на нем верхом. Ее длинные рыжие вьющиеся волосы достигали поясницы и, когда она откидывала голову назад, касались белоснежных ягодиц.

– Ви, не поступай так со мной больше… – умоляюще протянул он.

В ответ женщина засмеялась и, прогнувшись, в очередной раз откинула голову назад и приподняла волосы руками. Упругие темные пряди цвета меди так красиво контрастировали с ее молочно-белой кожей.

– Ви?..

Она рассмеялась вновь, теперь принужденно. Ее смех, отдающий легким безумством и оттого так будоражащий воображение и подстегивающий без того безудержное желание лежащего под ней мужчины, разорвал тишину спальни.

Не выдержав, мужчина рванулся к ней:

– Вивьен, черт тебя подери! Ты слышишь, что я тебе говорю?!

Он схватил ее за волосы на макушке, заставляя выпрямиться. Но та, как кошка, податливая ласковой руке, плавным движением поднялась и, прижавшись к его груди, запустила шаловливые пальчики в его каштановую гриву.

– Слышу, – зашептала она, едва касаясь его губ своими губами. – Слышу… Но я свободная женщина, а значит, делаю все, что хочу…

– Тогда почему Хольгрим, этот старый пень?!

Мужчина сжал руку в кулак, сильно, можно даже сказать, болезненно дергая ее волосы на затылке. Но женщина, казалось, даже не заметила этого, разве что чуть подалась назад.

– Посмотри, какое ожерелье… – так же томно прошептала она, касаясь массивного золотого украшения, отягощавшего ее шею и так нелепо смотревшегося на белоснежной коже. – Да ради него одного стоило…

– Черт бы тебя побрал, Вивьен!!! – выкрикнул мужчина и в негодовании скинул женщину с себя.

Та, не стесняясь своей наготы, откатилась в сторону и довольно потянулась на шелковых простынях. Мужчина же, вскочив, резкими движениями, выдающими его злость, начал собирать разбросанные по комнате вещи. Одновременно с этим он продолжал ей выговаривать:

– Я смирился с твоими причудами! Принял, что ты не станешь моей! Получил наследство, как ты хотела! Стерпел твои развлечения!.. Но теперь ты переходишь все мыслимые границы! Неужели тебе мало того, что я тебе дал?! Я потратил на тебя почти все!

Женщина перевернулась на живот и, устроив подбородок на сложенных одна на другую ладошках, внимательно наблюдала за мужчиной. Но когда тот упомянул о тратах, раздраженно бросила:

– Я тебе не шлюха, Кларенс, чтобы продаваться за деньги! Теперь свою жену будешь за золото покупать!..

– Тогда это что?! – Он резко бросился к ней и, нащупав в распущенных волосах на шее ожерелье, дернул на себя.

Женщина взвизгнула и подалась вперед, однако мягкий металл не выдержал, одно из звеньев разорвалось, и в его руках осталась безвкусная, кричащая драгоценность.

– Подарок! – выкрикнула ему в лицо Вивьен.

– Подарок?! – Кларенс подкинул ожерелье на руке, словно взвешивая, а потом со всей силы швырнул его о стену. – Я мало тебе дарю?!

Вивьен вскочила на ноги и, обнаженная, уперев руки в бока, с вызовом смотрела на него:

– Я свободная женщина и…

Мужчина подскочил к ней и схватил рукой за горло, заставляя отклониться назад.

– Ты моя женщина! – угрожающе прорычал он.

Вопреки здравому смыслу и сложившейся ситуации, Вивьен довольно усмехнулась:

– Вот за это ты мне и нравишься…

Железная хватка стала нежной. Более смуглая рука на молочной коже… Он ласково провел большим пальцем по бьющейся жилке. Она замурлыкала, а потом, рванувшись вперед, жадно припала к его губам. Последовал жаркий поцелуй, завершившийся внезапным болезненным укусом.

– Вот так! – утвердительно выдохнула она в его приоткрытый рот.

Сглотнув, мужчина прошептал:

– Не смей больше спать…

– Не смей указывать… – последовало в ответ.

Кларенс оттолкнул ее от себя и начал спешно одеваться. Когда осталось лишь завязать шейный платок и надеть камзол, он произнес:

– Надеюсь, ты все же одумаешься и перестанешь вытворять черт знает что! – А потом рывком влез в камзол и молча покинул спальню, напоследок громко хлопнув дверью.

Едва его шаги стихли в коридоре, напускная бравада улетучилась. Женщина передернула плечами, словно замерзла, и пошла к окну. По-прежнему не одеваясь, она раздвинула шторы, и в комнату заглянуло уже неяркое по вечеру солнышко. Оглянувшись по сторонам в поисках драгоценности, Вивьен заметила на полу блеснувшие камни, подошла и подняла смятое мужской рукой ожерелье.

– Такую вещь испортил… – равнодушно протянула она, положив искалеченную драгоценность на туалетный столик.

А Хольгрим действительно старый пень. Да к тому же еще потный и жирный, но он так нужен! Как бы она ни желала избавиться от Кларенса, но он пока оставался ей необходим. Все ее дела требовали больших затрат, а деньги, кроме как от него, взять было негде. Хотя нет, конечно, можно попросить у Германа, увеличивая свой долг, а вот этого ей как раз не хотелось больше всего на свете. Лучше уж любовников растрясать, тем более что с маркизом Мейнмором так все хорошо вышло.

Хотя Кларенс не такой уж и неприятный. Как он хорош, когда злится! Особенно в тот самый момент, когда…

Она откинула тягостные размышления о задании и, зажмурившись, довольно потянулась, подняв руки и привстав при этом на цыпочки.

Боже, как же хорошо, когда просто можно жить, не заботясь ни о чем! Когда-нибудь у нее все получится и она станет свободной. Когда-нибудь, но не сейчас…

Женщина опустилась на пол и, подхватив халат с кресла, накинула его на плечи.

Ладно, подумаем, какие карты имеем на руках: Френсис – будущий консорт – ее сводный брат, а она всего лишь сводная сестра – это козырь. А любовник, содержащий ее, – Кларенс – это уже битая карта, потому что его средства на исходе, – все спустил на подарки и развлечения. Да и кредиторы, узнав, что он все-таки стал наследником, активизировались, спеша урвать свой кусок. Значит, Кларенсу даем отбой. Большущий просчет с ее стороны, что своими выходками она закрыла доступ во дворец. А все те дурные гвардейцы! И чего они за ней поперлись? Вели себя как спятившие, потащили ее в королевскую оранжерею… Но ладно, что было, то было, поздно сожалеть.

Однако в скором времени ей удастся компенсировать эту потерю. За ней решил приударить Хольгрим – главный советник его величества по торговым делам. Когда он станет ее любовником, перед ней вновь откроются все двери. Значит, нужно избавляться от Кларенса поскорее.

Недели сменялись неделями, один урожай другим. За жимолостью пошла клубника, но с ней мы разделались быстро. Как я жалела, что в этом мире не существовало морозильных камер! Ведь тогда можно было бы заморозить все это. И если жимолость достаточно обобрать, пересыпать немного сахаром и в контейнере поставить в морозилку, то клубнику можно было взбить миксером с сахаром и в тех же контейнерах… М-м-м! Как же вкусна свежая ягода зимой! От себя могу добавить одно: из всех мороженых ягод жимолость – королева, она нисколечко не теряет во вкусе, как, например, та же смородина, но… Ах, почему же в этом мире не изобрели морозильные камеры?!

Клубнику тоже пришлось пускать на варенье, а еще я решила попробовать поставить домашнее вино. И теперь оно бродило в герметичных емкостях с отводом газов через трубочку, опущенную в крынку с водой.

После клубники подоспела черная и красная смородина. И если урожай красной был так-сяк и я его тоже решила перевести на вино, то от черной аж ветки на кустах гнулись! Пришлось перегонять ее на пятиминутное желированное варенье. Что же может быть проще?!

Все это время, пока шли ягодные заготовки, нас пару раз в неделю, а порой и чаще посещали святой отец и баронет. И если поначалу они приезжали вместе, то уже пару недель как баронет стал наведываться один. Он выдержал все возможные приличия, дабы не скомпрометировать даму, и теперь мог позволить себе являться единолично.

Когда он приезжал, мы с ним просто гуляли по саду, пили чай (баронет преподнес мне приличный запас первосортного чая) или сидели в беседке и говорили о чем-нибудь. Постепенно мы сдружились, и я даже пару раз была в его доме.

Надо сказать, его особняк оказался не чета моему флигелю, где я только наводила порядок. У него дом был в хорошем состоянии, с качественной, неброской отделкой, добротной теплицей и даже небольшой оранжереей, доставшейся ему от прежних владельцев.

Уж не знаю, как относился ко мне Джонатан и чего ждал, показывая мне свои владения (ведь он прекрасно понимал, что женщина может стать маркизой, только состоя в браке), но я сама воспринимала его лишь как хорошего друга. Нет, конечно, он делал осторожные попытки сближения, но, видя мою сдержанность, тут же отступал. Порой, после таких вот ненавязчивых поползновений, я даже корила себя за то, что не уступила…

Нет, а чего ждать-то?! Ни одной близкой души в этом мире, и опереться не на кого. Все сама да сама. Конечно, мои домочадцы поддерживали меня во всем, но решения-то принимала я! А мне так хотелось почувствовать себя женщиной: хрупкой, любимой. Чтобы кто-нибудь обо мне заботился, заслонил от всех трудностей. А Джонатан вполне подходил на эту роль, пусть даже временную.

И хоть что-то внутри меня предостерегало от опрометчивого шага, словно нашептывало «подожди, все еще будет», я, как рассудительное дитя двадцать первого века, жила не чувствами, а разумом, не велениями сердца, а логическими рассуждениями. И сейчас больше, чем быть любимой, мне хотелось, чтобы со мной рядом именно находился сильный мужчина. И такой рядом как раз был.

– Ваша светлость, говорят, у вашего племянника прекрасная супруга. Духовник его величества после встречи просто очарован ею.

Это произнес полный, даже излишне полный мужчина невысокого роста, про которого можно было бы сказать, если бы такое позволительно было произносить в обществе, что его проще перепрыгнуть, чем обойти. На красном лице больше всего обращал на себя внимание мясистый нос, покрытый красными жилами, маленькие глазки почти утопли в пухлых, запятнанных такой же сеткой жилок щеках. Плешь на макушке обрамляли седые волосы, по-прежнему обильно растущие за ушами и на затылке, по последней моде собранные в хвост. А зеленый, малахитового цвета камзол, в который был облачен мужчина, делал его похожим на раздувшуюся жабу. Расшитый золотом и крупными выпуклыми камнями, он еще более довершал это поразительное сходство, напоминая бородавки земноводного. Последним штрихом к портрету этого человека было то, что он сильно потел и непрестанно вытирал мокрый лоб расшитым кружевным платком.

Именно таков был главный советник его величества по торговым делам Марвел Хольгрим, граф Стоувер.

– Так что я бы посоветовал вашему племяннику вернуть ее в столицу, – продолжал говорить Хольгрим. – Поверьте мне, после этого он остепенится, ведь ничто не успокаивает мужчину так, как наличие рядом прекрасной супруги, – проникновенно вещал мужчина-жаб. – Все выходки, дебош, что он устроил у меня под окнами в министерстве… Я понимаю, горячая кровь, молодость, отсутствие супруги рядом, чтобы успокоить жгучее желание. Но… – И вдруг, оглянувшись по сторонам, шепотом добавил: – Вы уверены, что ваш племянник в здравом рассудке?

– Да как вы смеете?! – не выдержал герцог Коненталь.

Он и так-то не терпел этого напыщенного, разожравшегося и, по слухам, подворовывающего из казны наглеца, которого, впрочем, так и не смогли поймать за руку, а теперь, после грязных намеков, пятнающих честь его семьи и родственников, больше сдержаться не смог.

– Ох, простите, но я лишь забочусь о здоровье вашего племянника! – тут же пошел на попятную Хольгрим. – Недавно он вон что учудил у меня под окнами! Обвинял невесть в чем! Сквернословил, бил стекла… Пришлось звать охрану и выпроваживать его силой! А вы мне говорите, что я смею… Ваш племянник – одно сплошное беспокойство! – И заискивающим тоном продолжил: – Не лучше ли будет, если он уедет на лето и осень к супруге? Раз уж она у него занедужила. Или, может быть, захватив ее, они вместе отдохнут на водах? Там, говорят, так хорошо лечат нервическое.

Герцог был вынужден проглотить эту пилюлю молча. Если посмотреть отстраненно – Хольгрим прав на сто процентов. Кларенс в последнее время вел себя ужасно. Дорвавшись до скромных наследных капиталов, он уже умудрился почти все промотать. Скачки, бега, игральные салоны, где за вечер спускались десятки тысяч… А Вивьен? Эта девица была у герцога на особом счету. Потому что те же счета, копии которых ему приносили из ювелирных лавок, заставили бы понервничать и более крепких духом, нежели он, подорвавший свое здоровье на посту первого канцлера. Да если бы не Кларенс и его выходки, которые необходимо было прикрывать раз за разом, он бы давно попросил отставки.

Меж тем Хольгрим раскланялся, попрощавшись и пожелав всего самого наилучшего, и отправился по своим делам. А герцог заторопился домой.

Настроение у него, и до того бывшее не на высоте, после разговора с Хольгримом стало хуже некуда. Ему постоянно пеняли за Кларенса, обращали внимание на безобразное поведение племянника.

Кларенс и так не был идеалом для подражания, но когда около года назад познакомился с Вивьен… его словно подменили. Герцог понимал, что Кларенс влюблен в эту девицу настолько, что даже готов за нее жизнь отдать, а она… Она вертела им, как хотела, а сама тем временем вытворяла, что ей вздумается. А думалось ей… Порой складывалось впечатление, что она вообще не думает, а порой… Кто-то очень хитрый ее руками вел свою игру. Но вот только какую? Вот что хотелось бы знать его светлости.

– Дорогая! Я же могу вас называть «дорогая»? Ну почему вы сегодня со мной так холодны? Порой у меня опускаются руки и не остается никакой надежды хотя бы на малейшую взаимность.

– Джонатан, вы для меня были и остаетесь самым преданным и добрым другом.

Мы разговаривали с баронетом в тенистой беседке. Дейдра давно уже убрала чайную посуду, и теперь мы просто беседовали. По блеску в глазах мужчины, когда он приехал, я поняла, что сегодня что-нибудь обязательно произойдет. И вот в итоге…

Джонатан пересел ко мне поближе, придвинулся, завладел моей ладонью и начал задавать вопросы.

Нет, конечно же, я понимала, что раньше или позже это произойдет. Могу даже сказать больше: я не только допускала такое развитие событий, но порой и подталкивала к этому. Баронет – мужчина видный, не обремененный спутницей жизни. Если у него и была любовница, так только из его деревенских или прислуги, ведь против мужской природы не попрешь. А тут он добрых полтора месяца упорно ухаживал за мной, был неизменно любезен, даже помог на ярмарке, которая проводилась в самой крупной его деревне, купить мне два пони в хозяйство. Тут даже дура смогла бы понять, к чему все идет. А дурой я не была, но… Черт возьми! Что-то внутри меня сопротивлялось; едва приближаясь к опасной грани, я ощущала, как у меня обрубало все чувственные порывы, и вновь давала обратный ход. Порой я даже себя уговаривала: баронет – мужчина красивый и весьма обходительный. Так какого мне рожна надо?! Но нет, чуть ближе к койке, и во мне все отмирало.

– О-о, Аннель! И если вы считаете меня просто другом, то мое сердце… – Он приложил мою ладонь, которую по-прежнему держал, к своей груди. – Послушайте, как оно бьется!

На мгновение я оторопела.

– Джонатан, вы ли это? – произнесла я, когда смогла говорить. – До этого момента я считала вас довольно взрослым мужчиной, с отсутствием романтических порывов, так свойственных едва вышедшим в свет юнцам.

Баронет выпрямился, его взгляд утратил влюбленную поволоку, однако моей руки он так и не отпустил.

– Тогда, Аннель, вы, как никто другой, должны понимать меня. Я уже вышедший в отставку боевой офицер, покоривший немало сердец юных девушек и молодых дам, но вы… Аннель, вы необычны, вы притягательны и прекрасны. Я еще не встречал такой женщины, как вы. Если поначалу я счел вас милой соседкой и не более, которая на время уехала от супруга в эту глушь и все ждет, когда тот прибудет за ней и увезет к блеску столичной жизни, теперь я думаю о вас иначе. Вы не из тех ветрениц, которые предпочитают заниматься хозяйством только для вида, а в основном проводят время на никчемных балах. Вы настоящая, живая! Не глупая фарфоровая кукла, какими заполнены салоны столицы. Вы иная. И так незаметно вы прокрались в мое сердце… Я даже сам не понял, когда вы завладели им, Аннель! Не отвергайте меня, дайте мне хотя бы шанс, хоть малую надежду! Я понимаю, что меж нами всегда будет стоять ваш супруг, за которого вы вышли и с которым должны прожить всю жизнь, но прошу вас… Нет, я умоляю вас, хотя бы не убивайте надежду во мне! Для меня этого будет вполне довольно.

– Ох, Джонатан, – вздохнула я, а мужчина принял это за приглашение.

Он потянулся ко мне, нежно коснулся губами щеки и, тут же не теряя времени, закрыл мой рот жарким поцелуем. Я, помедлив, ответила и… и ничего не почувствовала: ни трепета в груди, ни круженья головы. В общем, поцеловалась как со столбом.

Видимо, мужчина ощутил это и отступил.

– Но учтите, я не сдамся, – предупредил он и, отпустив мою руку, встал со скамьи.

– Я и не сомневаюсь. – Я постаралась улыбнуться настолько ласково, насколько сейчас была способна, чтобы сгладить ситуацию.

Мы вместе прошли до его двуколки, и, поцеловав меня в щечку на прощание, Джонатан уехал. Я же осталась смотреть ему вслед.

Тихо тинькали птицы, даже кузнечики, казалось, и те умерили свой пыл и звенели не так яростно, как это делали после полудня.

– Все-таки вы позволили этому хлыщу больше, чем следовало? – раздался осуждающий голос Дейдры у меня за спиной.

Я обернулась. Женщина в простом платье, с повязанным поверх него длинным белым фартуком, в легких башмачках, сложив руки на груди, неодобрительно смотрела вслед двуколке.

– Неужто в любви признался?

Дейдра, как всегда, была верна себе: в каждом заезжем аристократе, даже имеющем невеликий титул, видела врага.

– Признался, – подтвердила я. Отрицать очевидное было бесполезно. – Но почему-то мне он не по сердцу.

– Ну это вы пока говорите, а потом как вскружит вам голову!.. – словно умудренная опытом старушка, вздохнула женщина. – Но полно воду в ступе толочь. У Меган уже все готово, и бабушка Фани перемыла все огурцы, теперь только вас дожидаются. А то пока этот смазливец от вас отвяжется… Пойдемте, все одно только вы рецепт знаете и только сами пробуете рассол.

И это было правдой. Несмотря на рецептуру, я предпочитала еще и попробовать рассол перед заливкой огурцов. Чтобы они получились вкусными, нужно, чтобы он по-особому щипал язык и чуточку горчил от соли, но в то же время сахар чувствовался…

Мы неспешно подошли к летней кухне, где за большим, накрытым чистой скатертью столом колдовали Меган и бабушка Фани, миз Кейт же сегодня занималась ужином, но вот-вот должна была присоединиться к нам.

Я, как и женщины, повязала передник и начала священнодействовать. Меган уже ошпарила дубовые бочоночки кипятком и, положив на дно половину листа хрена и зонтик укропа, плотненько укладывала в них вымытые и вымоченные перед этим в воде огурчики. Потом разрезала пополам пару средних зубчиков чеснока и бросила туда, кинула пару горошин душистого перца и три штучки черного, тоже горошком, и пару гвоздичек, а сверху накрыла все смородиновым листом и даже сделала пару заливок.

А я начала колдовать над рассолом. Я всегда солила по бабушкиному рецепту, который можно было охарактеризовать одной магической фразой – «три к двум». То есть три столовые ложки без горки соли и две сахара. Я любила, чтобы огурчики были в меру, чуть солонее малосольных, причем такие, чтобы их хотелось есть без остановки.

Его светлость герцог Коненталь возвращался домой в отвратительном настроении. Всю дорогу в экипаже он размышлял, чем же мог заинтересовать его племянник этого прохвоста Хольгрима. Но вдруг его осенило. А может, его заинтересовала Вивьен, и Хольгрим лишь желает удалить Кларенса от этой?.. Нет, не с его воспитанием так говорить о женщинах, но здесь следует все называть своими именами. От этой ненормальной потаскухи, которой едва ли не половина двора под юбки заглянула, причем от лакеев до маркизов.

И еще у его светлости назревал очередной разговор с племянником. Пока Себастьян в отъезде по делам короны и сопровождает его преосвященство епископа Тумбони (неизвестно, по каким делам они направились, его величество не изволил намекнуть даже ему – первому канцлеру и отцу), на Кларенса вообще управы не стало. Он все же опасался Себастьяна из-за должности и полномочий, коими тот обладал. Сын не пошел по его стопам, а свернул на иной, менее почетный и более опасный путь, но от того еще более важный для государства. А теперь, когда Себастьян в отъезде, Кларенс вовсе удержу не знал… О последней выходке племянника герцог слышал краем уха, ему даже толком не доложили. Видимо, расстраивать не захотели из-за возраста… Ох-хо-хо! Как же он постарел… Ведь в его должности возраст не важен, важна ясность ума и… репутация, которую Кларенс-то как раз и пятнает.

Его величество поручил герцогу запуск фабрик, принадлежащих короне… Уму непостижимо, зачем королю это?! Никогда под монаршей волей не находились фабрики. Это всегда было делом купечества или нуворишей из промышленной гильдии. А здесь королевские!.. И их запуск возложен на него. Все это так странно и непонятно, но весьма ответственно. А тут Кларенс со своими выходками треплет нервы!

Герцог уже не надеялся, что однажды тот образумится. Племянник оказался лишь никчемным пустоцветом, прожигающим жизнь. Так ладно бы просто прожигающим! Он вляпался в такую историю!!!

Единственная надежда вытащить племянника из этой ситуации теперь – Аннель. Она, конечно, надежда маленькая, поскольку редкая женщина может удержать своего мужа от опрометчивых поступков. К тому же племянник весьма своеволен и горяч. Но и Аннель хитра! Как она ловко сбежала в это имение. Ведь он узнал, что произошло на самом деле, только по прошествии двух месяцев, после случайной беседы с личным камердинером, который, в свою очередь, разведал от слуг. Но теперь он знает цену своей невестке. Теперь он попробует через нее найти управу на Кларенса, попытается уговорить ее. Наконец, подстроить все так, чтобы заставить сделать то, чего не удалось ему добиться зимой. Главное – занять этого шалопая и удалить из столицы на несколько месяцев. А Аннель пусть как хочет, так и выкручивается. В конце концов, титул маркизы дорогого стоит. Бедное житье в полуразваленном, не приспособленном для существования доме, да еще вместе со слугами, должно было пообломать ее спесь.

Герцог потребовал от сына, чтобы тот, невзирая ни на какие протесты, привез девушку в столицу.

Сейчас основной проблемой оставались Кларенс и его «подруга». Заняв племянника супругой, герцог надеялся выдворить его из столицы. И, пока Кларенс не вернулся, успеть всю вину за трастовый фонд Верингофов переложить на Вивьен. А там по обстоятельствам. Если удастся, то посадить ее в тюрьму для государственных преступников за растрату, а в самом мягком случае выслать обратно на родину, в этот забытый богом, но такой важный стратегически Ветон.

Меж тем экипаж подкатил к крыльцу фамильного особняка. Вышколенный лакей в ладно сидящей ливрее распахнул дверцу и согнулся в выверенном десятилетием поклоне, даже не показывая, что ему жарко на сумасшедшем июльском солнце.

Герцог, отдуваясь и обмахивая себя платком, с трудом выбрался из экипажа и, опираясь на резную трость с золотым набалдашником, стал подниматься по ступеням. У гостеприимно распахнутой двери в прохладе дома его уже ждал дворецкий.

– Ваша светлость, – начал докладывать он, – принесли несколько писем из канцелярии, одно пришло от графа Гринстоу, поступило несколько приглашений на ужин, а также одно письмо для маркиза Мейнмора.

– От кого оно, Бейкбор? – тяжело роняя слова, спросил его светлость.

– Аноним, ваша светлость.

– Подай сюда.

Дворецкий безропотно протянул герцогу неподписанный, довольно тонкий конверт. Тот внимательно осмотрел его – конверт был из простой, но весьма хорошего качества бумаги, без подписи и вензелей отправителя. Единственная надпись украшала его – «Маркизу Мейнмору».

Даже не задумываясь, герцог взял с подноса, на котором Бейкбор держал другие письма, нож для бумаг и резким движением вскрыл конверт. Оттуда выпал один-единственный листок. Дворецкий, несмотря на возраст, тут же согнулся, поймал его в полете и, не заглядывая, что же там написано, тут же протянул обратно его светлости. Герцог отставил лист на вытянутой руке и, подслеповато сощурившись, принялся читать.

По мере изучения текста лицо его багровело, а глаза под набрякшими веками начали метать молнии.

– Мерзавец, – прошипел его светлость, – самый настоящий мерзавец! – И, скомкав листок в руке, поспешно направился к лестнице, которая вела к апартаментам Мейнморов. Но, не дойдя до нее пары шагов, остановился и обернулся к дворецкому, который как изваяние застыл на пороге. – Кларенс дома? – хрипло, с придыханием из-за спешки спросил он.

– Да, ваша светлость.

– Корреспонденцию ко мне в кабинет.

– Как прикажете, ваша светлость.

После этих слов герцог поспешил подняться по лестнице, а дворецкий с по-прежнему идеально прямой спиной направился на половину герцога Коненталя.

Его светлость торопился по длинным коридорам, движимый единственной мыслью, и мысль эта была далеко не миролюбива. После всех сегодняшних событий у него осталось только одно желание – придушить Кларенса за все его выходки, а особенно за то, что он связался с этой девицей.

Горничные, встречавшиеся на пути метавшему громы герцогу, затравленно шарахались в стороны и еще долго смотрели вслед, не рискуя сойти с места.

Кларенс находился у себя в апартаментах. Лежа на софе в гостиной в распахнутой на груди рубашке и бриджах и закинув ноги на ручку, с ленивым интересом просматривал какую-то книгу. Услышав шаги и стук трости, он даже не соизволил подняться и принять более приличествующую для беседы позу, а лишь повернул голову на звук.

– Дядя? – спросил он, на мгновение оторвавшись от книги и снова уткнувшись в нее, словно она была ему жутко интересна. – Чем обязан?

– Встань! – рявкнул герцог. Небрежный внешний вид племянника оказался последней каплей, переполнившей чашу его терпения.

– Мы с вами не на плацу, – холодно заметил Кларенс, даже не думая менять положения. – Не вы ли как-то меня упрекали в солдафонстве, а теперь ведете себя точно так же.

– Еще пара слов в подобном тоне, и я самого тебя в солдаты отправлю! – зарычал тот. – Отпущу кредитные вожжи, и ты у меня в долговой яме сгниешь или в пехоте последним золотарем служить будешь!

– Фу, – скривился маркиз, однако поднялся и даже придал своему облачению менее расхристанный вид. – Если вы настаиваете…

– Настаиваю?! Да я требую, чтобы ты вел себя прилично! Я устал, что мне все кому не лень пеняют на твое поведение! О твоих выходках только и говорят столичные сплетники! Недавно духовник его величества епископ Тумбони говорил мне, как он в королевской часовне, прямо перед тем как туда должен был прийти на моленье сам король, застал тебя с этой развратной девицей, где вы занимались…

– Не смейте называть Вивьен развратной! – взвился Кларенс, не выдержав.

– Так вы занимались не чем иным, как развратом! – еще сильнее напустился на него герцог. – А сегодня Хольгрим посмел озаботиться вопросом твоего умственного здоровья и позволил себе заметить, что ты ведешь себя неподобающе! Да мне уже перестали докладывать, что ты вытворяешь, дабы не расстраивать!..

– Кто посмел озаботиться?! – как-то нехорошо спросил Кларенс. – Хольгрим?! Эта старая жирная свинья, которая тянет руки к моей…

– О-о-о! Я так и знал! Советник торгашей все же залез к ней под юбку! То-то он так желал спровадить тебя в деревню! Но хоть в одном он прав!

– Я раздавлю Хольгрима, как навозного жука! – рычал Кларенс. Лицо его приобрело дурную красноту, а жилы на шее вздулись.

Зато его дядя неожиданно успокоился. Он окончательно понял, что главный советник его величества по торговым делам всего лишь хотел заполучить эту девицу к себе в любовницы и таким неловким способом пытался устранить соперника. Впрочем, все бы ничего, если б не это злополучное письмо, которое он по-прежнему сжимал в руке.

– Никого ты не раздавишь, – холодно ответил герцог и, проковыляв к креслу, тяжело опустился в него.

– Еще посмотрим! – продолжил угрожать маркиз.

Теперь он походил на разъяренного тигра в клетке, который мечтал вырваться на свободу, но его сдерживали прутья – его дядя. И с ним ему, увы, еще приходилось считаться.

– Посмотрим… – уже несколько неувереннее повторил Кларенс.

– Ничего ты смотреть не будешь, – спокойно возразил тот. – Ты немедленно начинаешь собирать вещи и завтра же с утра отправляешься за своей супругой. Можешь в ногах у нее валяться, как угодно прощения просить, но чтобы к началу августа ты доставил ее в столицу. А после, как я и хотел, вы отправитесь в свадебное путешествие к морю, в Валиаццу, а потом оттуда в предгорья Соусенда, в эту глушь, где проведете не менее полугода.

По мере того как дядя высказывал свои требования, к маркизу вновь возвращалась уверенность.

– А больше вы ничего не хотите?! – с издевкой поинтересовался он.

– Еще я хочу, чтобы к тому моменту твоя супруга забеременела!.. Если тебе это вообще удастся…

– Вам надо, вот вы и старайтесь! Я надеюсь, что к сегодняшнему дню она уже начала чахнуть и мне осталось ждать немного. Так что с полутрупами возиться я не намерен, дорогой мой дядюшка!

– Ах, ты не намерен?!

Несмотря на жару, царившую на улице, в гостиной, казалось, даже стало прохладней от стужи, прозвучавшей в голосе герцога. Кларенс вздрогнул в преддверии нехороших вестей.

– Тогда я отдаю тебя на растерзание всем дедовым кредиторам, раз ты теперь у нас ПОЛНОПРАВНЫЙ маркиз Мейнмор, а также назначаю расследование по пропаже части векселей и залоговых бумаг из всем известного негосударственного трастового фонда. А еще я лишаю тебя прав проживания в моем особняке, и с завтрашнего дня ты можешь ночевать хоть под забором. С утра я приостановлю выплату по содержанию подаренных мною же конюшен, конфискую всех жеребцов, поскольку они были куплены на мои деньги и на документах стоит мое имя, как лица, оплатившего их. Отберу у тебя два ландо и экипаж. И не рассчитывай на материны драгоценности. Зная тебя, одну часть она положила в сейф в банк на мое имя, а другую отдала на хранение мне, и они являются залоговым капиталом – то есть стоят столько, сколько ты мне должен.

– Если вы начнете расследование, то погубите и свою репутацию, – уже совсем неуверенно попытался возразить Кларенс.

Перспектива, нарисованная ему герцогом, откровенно говоря, пугала. Он не ожидал, что настолько много задолжал.

– Ты мне ее уже погубил, – мрачно заметил Коненталь и швырнул в племянника смятый листок. – Так что поздно опасаться…

Кларенс никак не отреагировал на бумажку, упавшую у его ног.

– А что я получу, если все же уеду из столицы?

Сейчас его интересовала только выгода. В том положении, в котором он оказался, оставалось лишь торговаться, то есть продать себя подороже.

– Я оставлю все в прежнем состоянии, сохраню все подарки и заплачу часть дедовых долгов.

– Все долги!

– Часть, – отрезал герцог.

– Какую? – быстро поинтересовался маркиз.

– Треть – вполне немалая сумма от суммы всего долга. Ты должен быть и за это благодарен.

Кларенс задумался. Ему ужасно не хотелось уезжать из столицы, равно как и тащить сюда эту пришлую особу, которую он использовал, чтобы получить наследство. Да ему и видеть-то ее постную физиономию не хотелось, не то что заделывать ребенка! Хотя в тот раз на балу она показалась ему ничего, вполне сносной, хоть и тощей, в отличие от привычных красоток. А тяжелая жизнь в усадьбе, наверное, превратила ее в совершеннейшее пугало.

Ах, как все хорошо он продумал! И теперь дядя требует!.. Черт бы его побрал с долгами! Вот сдох бы он и его разлюбезный сынуля, от взгляда которого порой мороз по коже продирает, и тогда бы все деньги достались ему… А может, стоит над этим подумать?..

– Не слышу ответа, Кларенс?! Что ты решил? – вырвал его из раздумий вопрос дяди, заданный ледяным тоном.

– Хорошо. Я поеду за ней завтра же.

– Вот и отлично! – немного повеселел герцог. – Сейчас я оставлю все по-прежнему, а когда родится твой первенец – уплачу треть долга.

С этими словами его светлость, опираясь на трость, с трудом встал и направился к выходу. А взгляд Кларенса наконец-то упал на тот самый злополучный лист, который и вызвал сегодняшнюю бурю. Резкими движениями, словно мог этим отомстить бумаге за случившееся, он развернул листок и принялся читать. Но что бы там бы ни было написано, то, что произвело неизгладимое впечатление на герцога, совсем не задело маркиза. Он недовольно, как ненужную бумажку, отшвырнул письмо и, зло прошипев: «Бредни все это, не посмеют! А Хольгрим не посмеет тянуть к ней лапы», подхватил камзол и вылетел прочь из гостиной, а потом и из особняка.

Спустя какое-то время дверь в гостиную маркиза отворилась, и зашел мужчина хлыщеватого вида, но уже немолодой, с залысинами и несколько набрякшими веками. Обведя взглядом комнату, он подошел к диванчику и закрыл небрежно брошенную маркизом книгу, потом наклонился и поднял с пола смятый листок. Расправив его, он начал читать:

«Милорд, хочу уведомить вас, что знаю, кто именно виновен в непрозвучавшем деле с некими бумагами, которыми вы намеренно завладели, а потом имели возможность проиграть, сделав неудачную ставку в игорном доме в Чатстоуне. А также еще желаю добавить, что мне известно, что ваш родственник, преступив границы своих должностных полномочий, не огласил вашу причастность к вышеуказанному инциденту. На основании всего вышеперечисленного я прошу вас немедленно покинуть город, в противном случае я дам огласку данным сведениям».

Перечитав текст пару раз и наконец-то продравшись сквозь смысл высокопарных слов, камердинер милорда Мейнмора довольно ухмыльнулся. Будет у него тайное письмецо на черный день. Не ровен час, погонит его светлость милорда, и окажется слуга вместе с ним на улице. А так у него будет хоть какой-то прибыток при увольнении, который можно получить хоть с того же герцога, хоть с маркиза.

Жизнь на деревенских просторах налаживалась. За мной ухаживал пусть и не любимый, но весьма приятный не только внешне, но и галантный в обхождении мужчина. И хотя где-то в глубине души я понимала, что ситуация временная, но думать об этом совершенно не хотела. Я старалась проводить с ним побольше времени.

Тяжелая жизнь, какой она была, когда мы приехали сюда, осталась в прошлом. Да, работать приходилось, но теперь жилы никто не рвал, а может, уже привыкли, но у меня появилось время на себя, на какие-то свои нужды. Джонатан привез мне пару книг в духе романов сестер Бронте, и я с удовольствием их прочла.

По вечерам мы с женщинами шили, и у меня теперь была пара летних платьев, пусть не таких красивых, как принято в столице, но не менее изящных. И, переодевшись к вечеру, я могла позволить себе отправляться с Джонатаном на прогулки в его двуколке или неспешно бродить с ним по тропинкам, бегущим по весьма живописным холмам.

Ах, как они были красивы на закате! Садящееся солнце золотило небосклон, и разнотравье приобретало совершенно невероятные оттенки. Нежной розовой дымкой в ложбинах цвел клевер, тысячелистник вдоль тропинок пах одуряющее, а кузнечики звенели так громко, что порой даже заглушали собеседника. Воздух был чист и напоен множеством ароматов. От этого хотелось дышать полной грудью, так, чтобы закружилась голова. Чтобы все заботы остались где-то там далеко, а может быть, уплыли от меня в эту бескрайнюю небесную лазурь, подернутую перистыми облаками. Хотелось не думать о завтрашнем дне, не беспокоиться, что где-то там есть ненавистный супруг и его дядя со своими хитрыми замыслами. Мне хотелось быть здесь и сейчас.

– Аннель, вам удобно? – раздался ласковый голос. Я лежала и мечтательно смотрела в небо.

Нехотя повернув голову, я взглянула на сидящего рядом на одеяле Джонатана. Он внимательно смотрел на меня. Я вновь вернулась к созерцанию небес.

Он уговорил меня отправиться на пикник, и сегодня ближе к вечеру, когда солнце уже не так немилосердно пекло, мы, взяв корзинку со всякой снедью, прогулялись до ближайшей рощицы на холме.

– Вполне, – выдохнула я.

– Может, вам подложить под голову мой камзол? – предложил он. – Погода весьма располагает, а он все равно лежит без дела… И простите меня, что не предусмотрел и не взял маленькую подушечку.

– Все в порядке, Джонатан, – рассеянно протянула я.

Мне было так хорошо, что даже не хотелось говорить. Но мужчина, как истинный джентльмен, аккуратно свернул камзол в подобие подушки и наклонился ко мне. Приподняв меня за плечи одной рукой, другой тем временем положил камзол на одеяло.

– Думаю, так вам будет гораздо лучше, – тихо произнес он.

Я ухватилась за его сильное плечо, чтобы было удобнее. Наши лица оказались так близко, что на щеке чувствовалось его дыхание. Еще миг, и Джонатан осторожно, словно боясь спугнуть, потянулся ко мне. Я выдохнула, и он накрыл своими губами мои…

Поцелуй казался нежным и долгим. Джонатан не напирал, но и не давал одуматься. Он целовал. И от ласкового соприкосновения губ слегка кружилась голова, хотелось… Просто чего-то хотелось.

Чтобы было удобнее, я положила вторую руку ему на плечо, и это словно послужило для него разрешением. Он немного крепче, но бережнее сжал меня в своих объятиях, а поцелуй из осторожного превратился в упоительный.

– Аннель, – прошептал он мне в припухшие от поцелуя губы, – я…

– Ш-ш-ш… – Я осторожно коснулась его щеки. – Не говорите ничего…

Тогда он вновь потянулся ко мне, но я чуть отклонила голову в сторону.

– Здесь не место… И не время, Джонатан.

– Но я не теряю надежды. Помните об этом.

Его дыхание всколыхнуло на лбу прядку волос, выбившуюся из прически.

– О да, Джонатан. Я помню.

Он нежно поцеловал меня в висок, еще немного задержав в объятьях, а потом опустил обратно на одеяло.

Я прерывисто вздохнула. Оказалось, я сдерживала дыхание, пока баронет меня обнимал. В столь же прерывистом вздохе Джонатана мне послышалось легкое разочарование, и он вытянулся на одеяле, положив голову подле моей руки. Ну что ж, на то он и мужчина, чтобы хотеть большего… а я – женщина, чтобы остановить, когда пожелаю.

Я запустила пальчики в его шелковистые волосы и принялась ласково перебирать их, играть прядками. На короткий миг он накрыл мою ладонь своей и, поднеся к губам, поцеловал, а после, довольный, вернул обратно.

Всю дорогу в экипаже Кларенс рвал и метал. Мало того, что дядя заставляет его отправляться за этой молеподобной супругой, так еще и Вивьен! О-о-о! Она ведь обещала, что больше не станет даже пытаться встретиться с Хольгримом!.. Говорила, что будет только с ним!.. Обещала! А выходит, что эта жаба Хольгрим дядиными руками пытается убрать его с пути?! Не выйдет! У него ничего не получится! Он не позволит Вивьен даже думать о нем! Он ей устроит! Да он придушит ее! Чтобы умоляла, чтобы на коленях ползала и клялась, что никогда не посмеет ни с одним Хольгримом, ни с одним гвардейцем, ни с… Ни с кем, кроме него!

Раздался свист, и экипаж начал останавливаться. Взбешенный Кларенс уже высунулся в окно, чтобы задать трепку нерадивому вознице, но увидел, что рядом с его экипажем катит открытое ландо, в котором сидит Эдгар, граф л’Оверколь со своей супругой – милейшей Жозефин, или, как он ее ласково называл, Жозефой, а напротив них не кто иной, как Арман, маркиз Тровелли.

– Добрый день! – приветственно помахал Кларенсу Эдгар. – Ты чего спешишь как на пожар? Случилось что-нибудь ужасное? Неужели вновь конюшня?

Правила приличия требовали ответить, и Кларенс, скрипя зубами, попытался отговориться от друзей:

– Так… Кое-что спешное…

Но тут в разговор решила вмешаться милая Жозефа:

– Милорд, тогда зимой я была ужасно огорчена, что из-за своего положения не смогла появиться у вас на приеме и не познакомилась с вашей супругой. Эдгар рассказывал мне, как она прелестна и обходительна, и я даже начала задумываться, а не разонравилась ли ему… – Граф попытался что-то возразить, но супруга легонько хлопнула его веером по руке и рассмеялась: – Дорогой, ты же знаешь, что я шучу! – И, вновь обратившись к Кларенсу, продолжила: – А как я сожалела, когда узнала, что маркиза занемогла и удалилась в деревню, дабы поправить здоровье! Надеюсь, ей уже лучше и она скоро присоединится к нам?

Кларенса перекосило.

– Не знаю… Нет… – попытался что-то выдавить из себя он, но, так и не справившись с норовом, в итоге рявкнул: – Да я понятия не имею, что с ней! И знать не хочу! Понятно?!

Друзья опешили, а леди л’Оверколь вовсе побледнела и часто-часто замахала веером, чтобы отогнать резко подступившую дурноту.

Увидев супругу в таком состоянии, Эдгар заволновался не на шутку. Он достал из корзинки, что стояла на сиденье рядом с Арманом, небольшую фляжку и серебряный бокальчик. Налив в него бурой жидкости, он протянул Жозефе. Женщина безропотно выпила лекарство.

Лишь когда супруге немного полегчало, мужчина перевел не предвещавший ничего хорошего взгляд на Кларенса.

– Милорд, – чопорно произнес он. – Я прошу вас проехать с нами в… скажем, в парк, дабы меж нами наконец-то состоялся давно назревающий разговор. Я считаю, что далее его откладывать уже нельзя.

Холодный взгляд Армана, так же недобро смотревшего на маркиза, только подтверждал слова друга.

Жозефа попыталась что-то возразить, и Эдгар тут же поспешил заверить ее:

– Дорогая, мы всего лишь переговорим меж собой. Не волнуйся, дуэли не будет.

– Ты обещаешь? – слабым голосом спросила женщина.

Эдгар лишь наклонился к ней и запечатлел на губах легкий поцелуй, а потом выбрался из ландо.

– Будешь ждать нас на главной аллее парка Харингтон, – приказал он напоследок своему лакею, сидящему на козлах. – Только езжай по теневой стороне, а то леди нездоровится на такой жаре. – И обратился к Арману: – Ты со мной?

Тот даже не соизволил ответить, только поцеловал руку леди л’Оверколь и выбрался из ландо.

Кларенс, по-прежнему сидя в своем экипаже, несколько пришел в себя от гнева. Сообразив, что только что натворил, и поняв, что с ним никто больше шутить не собирается, он побледнел.

Эдгар распахнул дверцу экипажа и первым забрался внутрь, Арман не отставал. Задержавшись на подножке и приказав лакею: «Поедешь медленно к парку Харингтон… Пошел!» – нырнул следом.

Кларенс пытался унять нервную дрожь, напротив него устроились бывшие… уже бывшие друзья.

– Да не трясись ты так, – наконец не выдержал Эдгар. – Никто тебя протыкать не собирается. Хотя следовало бы!

Кларенс после этих слов постарался сдержать облегченный вздох. Эдгар был чемпионом королевского клуба и лучшим поединщиком на саблях в городе. Он неизменно выходил победителем из рубки на черте.

– Этот разговор назревал давно, Эдгар прав, – добавил Арман. В его голосе слышалась та же метель, которая словно оставила след в цвете его волос. – С начала зимы ты ведешь себя самым непонятным, я бы даже сказал, странным образом. Если ранее ты оправдывал все свои выходки тиранией дяди и невозможностью найти себе спутницу жизни – мы верили. И даже помогли тебе. Но теперь… Это ни в какие ворота не лезет, Кларенс!

– Твои отвратительные дебоши! Непонятные загулы с Вивьен! – продолжил за друга Эдгар. – И пусть она сестра Фрэнсиса – супруга ее высочества, однако это не дает ей никаких прав. Еще немного, и ее вышлют из страны. Так отчего ты тянешься за ней? Ты же говорил, что твоя любовь к ней уже в прошлом, и даже собирался устраивать свою жизнь?! А что в итоге? У тебя великолепная жена, вдобавок «назначенная судьбой»! Не каждому такое счастье дается. Но ты, вопреки разуму, продолжаешь вытворять черт-те что!

– Моя жена – это не ваше дело, – попытался вяло отрезать Кларенс.

– Не наше, – согласился Арман. – Но жениться, чтобы сразу же пуститься в загул?.. Нет, конечно же, такие случаи часто встречаются, если брак по расчету или жена дурна собой. Но здесь?! Ты же сам уверял нас, что Аннель тебе нравится и ты счастлив, что встретил ее…

– Меня совсем не волнуют твои отношения с супругой, – перебил друга Эдгар. – Меня возмущает то, как ты сегодня посмел ответить моей жене. Ты слышишь – МОЕЙ! Твоя репутация начинает бросать тень на нас – твоих друзей. Многие скоро начнут считать, что мы с тобой одного поля ягоды. А я никогда не опозорю славное имя графов л’Оверколь.

В экипаже воцарилось короткое молчание, во время которого Эдгар смотрел в окно. На скулах его играли желваки, словно он принимал нелегкое решение. Арман невидяще уставился в противоположную стену. Только бегающий взгляд Кларенса, который то останавливался на лицах друзей, то перескакивал куда угодно, лишь бы не видеть их, выдавал, что на короткое время в нем проснулась совесть.

– Несмотря на давнюю дружбу меж нами и нашими фамилиями, – тяжело роняя слова, начал Эдгар, – несмотря на то безмерное уважение, которое я испытываю к твоей матушке и дяде – герцогу Коненталю, тебе – маркизу Мейнмору – я отказываю от своего дома. – Грозная фраза прозвучала и, казалось, повисла в воздухе каменной глыбой. А граф продолжил: – Прошу, больше не наноси нам визитов и, в свою очередь, не приглашай к себе в дом. Мы не придем.

– Я поддерживаю графа л’Оверколя и, в свою очередь, сообщаю тебе, что и от дома Тровелли тебе тоже отказано, – подхватил Арман. – Однако это не касается твоей супруги. Она мне показалась весьма милой особой и может навещать нас с сестрой когда вздумает.

Кларенса начало трясти.

– Вы… Вы… – пытался членораздельно произнести он, однако ему это плохо удавалось. Но наконец, кое-как справившись с захлестнувшей его яростью, он смог выдавить: – Вы помешались на этой ублюдочной нищебродке, о которой я даже слышать не могу, не то что видеть! Скорее бы она сдохла в этом разваленном именье! Чтобы провалилась в ад и горела там вместе с моим папенькой, составившим такое завещание!

– Что ты несешь?! – только и смог вымолвить граф, пораженный его словами.

– Я не несу! Я просто мечтаю, чтобы она там поскорее сдохла! Ясно вам?!

Кларенс уже кричал, его снова обуяла ярость:

– И я никуда не поеду! Ноги моей там не будет! И плевать, что скажут по этому поводу старый маразматик и его добропорядочный, ходящий с вечно пресной рожей сын, который только и может, что прикрывать королевскую задницу от огрехов! И вы, заботливые друзья, способные на самом деле заботиться лишь только о себе, выметайтесь немедленно отсюда! Ноги моей не будет в ваших домах! Никогда! Слышите меня – никогда не будет!

Экипаж остановился. С ровными, ничего не выражающими лицами друзья покинули его.

– Гони в Степент-Холл! – выкрикнул Кларенс.

Возница взмахнул вожжами, визгливо крикнул: «И-й-и-ха-а!» Лошади ударили в галоп, и экипаж сорвался с места, унося с собой скандального маркиза.

– Мне совершенно не нравится, что творит Кларенс, – осторожно начал Арман. Они с Эдгаром медленно направились к распахнутым воротам парка, в который то и дело въезжали экипажи и ландо всех видов и отделки. – И мне не особо нравится, что я оказался к этому делу причастен, – продолжил он.

Граф согласно кивнул.

– Мне тоже не по себе оттого, что я виновен в несчастной судьбе этой девушки. Аннель ни в чем не виновата и ничем не заслужила такой жизни. Кларенс настоящий мерзавец, раз может творить такое. Мы мужчины, а значит, ответственны за жизнь своих жен. – Тут мужчина невольно улыбнулся, припомнив милую Жозефу, когда она баюкала малышку Кати. – Нельзя все оставлять в таком состоянии.

– И что ты предлагаешь?

– Думаю, что кто-то из нас должен отправиться в эту усадьбу и навестить бедную маркизу Мейнмор. Не думаю, что Кларенс позволяет ей жить в роскоши. Нужно хотя бы узнать, как ее здоровье на самом деле и можем ли мы помочь ей в ее бедственном положении.

– Мне не удастся, – тут же покачал головой Арман. – Сестру Клариссу пригласили на летний праздник в усадьбу Загроу, и на следующей неделе она едет туда. Я ее сопровождаю.

– Она метит заключить удачную партию? – улыбнулся Эдгар.

– У графа Загроу трое сыновей, и, несмотря на то что титул достанется только одному, другие двое тоже могут составить завидную партию. Граф им всегда поможет и обеспечит. К тому же все юноши неглупы и сделают хорошую карьеру при дворе. А Клариссе уже восемнадцать – она большая девочка, пора подумать и о браке.

– Я тоже не смогу покинуть столицу, – покачал головой граф л’Оверколь. – Жозефа до сих пор не может оправиться после рождения малышки Кати. Доктор рекомендовал ближе к осени свозить ее к морю… Я не могу оставить ее.

– Может, тогда попросить Натана и Мартина съездить к ней? Они не обременены женами и сестрами…

– У Мартина есть брат, – заметил Эдгар.

– Да, младший, – фыркнул Арман. – Только ему все равно, дома ли старший. Он еще вовсю сосет материнскую грудь. И говорят, что вторая жена барона Истбрука уже понесла следующего.

– Но…

– Нам до этого никакого дела нет, – закончил со смехом за графа друг. – Кормить такую прорву отпрысков – это исключительно личное дело барона Истбрука. А Мартин с удовольствием вырвется из дома, подальше от громко пищащего нового члена семьи. Он как раз недавно на это сетовал.

– А Натан? – спросил Эдгар. – Как он? Я у него не был уже давно… Я даже не видел его с того вечера, когда мы собрались верхами в парк.

– Зато он был у меня вчера и жаловался, что его замучила своими просьбами тетка. Родная сестра его матери вернулась с минеральных вод и теперь всех донимает рассказами, что она вот-вот помрет. Мое же мнение таково – она крепка, как добрый мерин, и не помрет еще четверть века как минимум, однако всех еще столько же времени будет доводить своими «предсмертными» стонами. Так что Натан тоже, думаю, не откажется.

– Когда сообщишь им? Ведь чем скорее мы…

– Да завтра же! Зачем таким орлам томиться в неволе?!

Мужчины зашли в парк, и теперь граф л’Оверколь выглядывал свое ландо.

– А ты не думаешь, что нам следует как-то помочь маркизе? – рассеянно предложил он, рассматривая экипажи.

Наконец его лицо просияло, он отыскал свой и супругу в нем, которая оживленно болтала с какими-то двумя дамами, прогуливающимися пешком и теперь стоящими возле распахнутой дверцы ландо. Дамы прятались под кружевными зонтиками и из-за жары усиленно обмахивались веерами.

– Можно, – согласился Арман. – Я смогу выделить полсотни без ущерба для себя.

– Тогда и я так же сделаю, – согласился Эдгар, направляясь к своему ландо.

Маркиз Тровелли поспешил следом.

Вивьен негодовала. Приказания, снова непонятные приказания, которые она должна была выполнить! Герман, старая су… О! С каким бы удовольствием она бы сейчас выцарапала ему глаза. Его снова не устроило то, что она сделала, то, что раскопала! Пусть бы сам ехал сюда и искал! Так нет же. Сидит в безопасности, штаны протирает и еще смеет ей выговаривать, что она ведет себя вызывающе: «Ви, моя девочка, умерь свой пыл. Ты чрезмерно обращаешь на себя внимание. Перестань провоцировать скандалы, стань незаметной и примерной, хотя бы на время…» Девочка моя! Как же!.. Гнида, так бы и удушила!

В стену полетела щетка для волос, а за ней одно за другим и все остальное, что стояло на туалетном столике. Лишь когда все предметы оказались на полу, женщина успокоилась и продолжила расшифровывать письмо.

Афера получилась на загляденье удачной: во-первых, Кларенс замаран заодно с герцогом, во-вторых, она осталась при хороших деньгах. Вот пусть теперь дядюшка отмывает свою родню, прикрываясь должностью первого канцлера, и тем самым увязает еще больше. А векселя, якобы проигранные Кларенсом, стали ее приятной наградой за те унижения, что она терпит от всех этих заносчивых индюков, от снобов и выскочек, что считают себя белой костью, хотя сами вышли из тех же свинопасов и торгашей углем. А-а-а! Чтоб они все в аду вечно горели!..

Дальше Герман выговаривал ей, что сведений недостаточно и нужно найти еще какую-то старую бумагу, оставленную якобы аж самой королевой Флоренс Пришедшей. Нужно достать это что-то совсем убийственное, чтобы сопредельные государства, так жаждущие заполучить удобные бухты Ветонского залива в свои загребущие ручонки, наплевали на союз двух старых родов и вновь потянулись к спорной земле.

Да какое ей дело, что нужно политиканам этих вшивых стран?! И что так важно для Германа, для паршивого, нудного?.. Несмотря на злость, которую она так тщательно лелеяла в себе, так пестовала ее, пришел все тот же застарелый страх, когда ее, совсем юную, как ненужную обузу, отправили в закрытый пансион, а там… Эти серые стены, эта убогая кормежка и учителя-надзиратели, беспрестанно твердящие, какой именно должна быть истинная леди. Эта холодность, жестокость и порки… А потом как лучик счастья – дядюшка Герман (именно так он тогда назвался). Он забрал ее с собой, показал хорошую жизнь, а вскорости, вернув обратно в пансион, так же ласково попросил кое-что узнать у одной из девочек, учениц пансиона, про ее отца. И когда она отказалась, он устроил… Да тогда порки, которые применяли учителя для воспитания сдержанности, показались ей раем…

Он ломал ее. Ломал, переделывая под себя, творил послушное орудие, которое должно беспрекословно выполнять все, что бы он ни приказывал. Теперь-то она понимала это, находясь уже в полной от него зависимости.

Потом выпуск из пансиона. Один дом, другой… Ее представили ко двору курфюрста Полишевни. И вроде старый маразматик ею даже заинтересовался, и тут же, как чертик из табакерки, появился Герман. И она увязла еще глубже. Сведения, украденные бумаги, подсунутое письмо…

Вивьен горько усмехнулась. Уже тогда Герман знал, что матушка, вышедшая за великого герцога Ветона и родившая ему сына (ведь недаром ее в шесть лет отправили в этот чертов пансион), собирается договориться и выдать Френсиса за наследницу, чтобы наконец-то объединить земли. И он сделал долгосрочный, но весьма верный ход.

А теперь… Да она никто, она…

Женщина едва не завыла от осознания своей беспомощности. Она скована Германом по рукам и ногам, и шанса вырваться из западни нет. Пока нет. Но она придумает и обязательно найдет выход. А пока нужно всего лишь потерпеть, подождать удобного момента и выполнить очередную «просьбу» урода Германа – советника соувенского государя.

В дверь затарабанили, практически срывая ее с петель. Вивьен на мгновение замерла, а потом начала судорожно запихивать расшифрованное письмо в секретер.

– Открой! Открой немедленно! – Она узнала голос Кларенса. – Я желаю знать, где он?!

– Принесла же нелегкая, – прошипела женщина, уже менее спешно складывая бумаги в потайной ящик. – Какого черта ему надо?!

– Вивьен, я требую – немедленно открой, или я вынесу эту дверь!

Не отрываясь от уборки, женщина произнесла сонным голосом:

– Дорогой, это ты?!

– Открой немедленно! – взвыл за дверью маркиз, и там же послышался второй голос – это был ее дворецкий мистер Гроу:

– Милорд, успокойтесь. Леди отдыхает и велела ее не беспокоить…

– Пошел к черту, старый пень! – закричал Кларенс, перебивая его, и удары в дверь возобновились. Еще немного – и защелка не выдержит.

Запихнув последний подозрительный клочок бумаги, женщина поспешно окинула взглядом комнату и, смяв кровать в доказательство того, что она спала, поспешила открыть дверь.

– Где он?! – Это первое, что выкрикнул маркиз, врываясь в спальню.

– Кто он? – ошарашенно произнесла Вивьен: она совершенно не понимала, чего хочет Кларенс.

Отшвырнув ее в сторону, тот начал метаться по комнате, выискивая мифического соперника. Все происходило точь-в-точь как в старых пьесах, которые их обязывали читать в пансионе.

Дворецкий застыл на пороге, не поднимая глаз на хозяйку. Та стояла в одной лишь нижней сорочке и полупрозрачном пеньюаре. Он попытался было направиться к Кларенсу, чтобы выдворить его, но Вивьен махнула рукой, останавливая.

– Так кого ты ищешь?! – высоко вздернув подбородок и сложив руки на груди, с вызовом спросила она. – Может быть, тебе помочь и мы поищем вместе?

Лишь окончательно убедившись, что, кроме них троих, в спальне никого нет, тот несколько успокоился.

– У меня к тебе серьезный разговор, – отрывисто бросил он, не спуская недоверчивого взгляда с длинных и плотных портьер.

– Может быть, ты выйдешь, я оденусь, и внизу, в гостиной?.. – попыталась предложить женщина, но Кларенс моментально взъярился:

– И чтобы он мог спокойно уйти, пока я сижу внизу?!

– Да кто ОН?! – не выдержала Вивьен. В последнее время в общении с Кларенсом ей приходилось прилагать все больше усилий, чтобы говорить ровно, а не выдворить его вон. – О ком ты все время твердишь?!

– Я… – Так ничего конкретного и не смог вымолвить маркиз. Из-за отсутствия соперника настрой на немедленное выяснение отношений угас.

– Тогда объясни спокойно: ради чего ты сюда ворвался, устроил все это представление? – продолжала напирать женщина. – И тогда я выслушаю тебя.

Взглянув на нее, словно только увидел, словно только что до него дошло, где он оказался, Кларенс глубоко вздохнул и, задержав дыхание, словно это помогало прояснить ему разум, произнес:

– У нас с тобой назрел серьезный разговор, но не при нем, – тут он кивком указал на дворецкого, замершего на пороге.

Вивьен поколебалась немного, решая, можно ли спокойно остаться с маркизом наедине или все же ей понадобится помощь, но наконец определилась:

– Мистер Гроу, покиньте нас.

Дворецкий, смущаясь, поднял вопросительный взгляд на хозяйку, но та кивком подтвердила свое распоряжение.

– Если леди понадобится, то я внизу, – произнес он, предупреждая таким образом Кларенса, что помощь у его хозяйки находится всегда близко, и только после этого удалился.

Заперев дверь за дворецким, Вивьен поглубже запахнулась в мало что скрывающий пеньюар, а после недовольно воззрилась на Кларенса:

– И ради чего ты все это устроил? Чтобы повеселить меня? Или встряхнуть? Так я отвечу: первое тебе не удалось, а вот второе – вполне.

Кларенс взъерошил волосы, окончательно растрепав их, и напоследок, проведя рукой по лицу, словно стряхивал что-то неприятное, выдохнул:

– Ну и денек сегодня! Сначала дядя устроил мне показательную порку, потом письмецо подкинули, а напоследок Эдгар с Арманом откололи такое! Ладно… – Тут он внимательно посмотрел женщине в глаза: – Вивьен, у меня один-единственный к тебе вопрос: с кем ты имеешь связь, кроме меня?

– Да что ты заладил, с кем да с кем?! – тут же взвилась женщина. – Я тебе уже сотню раз повторяла, что я свободная жен… – Но, увидев мгновенно перекосившееся лицо любовника, осеклась – в таком состоянии Кларенс был способен на все. – Господи! Да ни с кем, Кларенс! Слышишь меня?! Ни с кем!

– А Хольгрим? – тут же спросил тот.

– Я просто хотела тебя позлить! – мгновенно нашлась Вивьен и продолжила вдохновенно врать: – Он сунул мне эту побрякушку, надеясь расположить к себе. Я взяла… Отчего ж не взять? Но спать-то с ним я не собиралась! – Но, видя недоверчивое лицо мужчины, продолжила: – Это он хочет, чтобы я стала его любовницей, но я-то совершенно не хочу! А украшение что?! Я его продала – лишние деньги никогда не помешают.

Кларенс несколько расслабился:

– А гвардейцы?

– А что гвардейцы? – изумилась Вивьен. – Они были пьяны… Мы все были пьяны… О боже! Кларенс, я была пьяна и дурила! А они были настолько пьяны!.. Да у них бы не встал! Они на забор помочиться не могли, так их шатало! Мы лишь расколотили оранжерею!

– Но молва…

– А что молва?! Если я завтра скажу, что у твоего дядьки выросли рога и копыта, и половина двора все точь-в-точь повторит, то это же на самом деле не будет правдой?!

Кларенс облегченно выдохнул и уселся прямо на кровать.

Вивьен расслабилась – похоже, ей удалось заболтать этого сумасшедшего.

– Знаешь, а я все понял, – неожиданно вымолвил Кларенс. – Сегодня дядя сказал мне все это только для того, чтобы разлучить нас. Да, именно так, я уверен в этом. – И, неожиданно вытянув руку вперед, поймал женщину и дернул ее на себя.

Вивьен не удержалась на ногах и упала Кларенсу на грудь.

– Вот так-то лучше, – протянул он и, не давая ей больше вставить ни слова, закрыл губы жарким поцелуем.

– Ви, ты знаешь, а ведь у меня есть еще одна проблемка, – расслабленно произнес Кларенс, поглаживая пальцами женщину между лопаток.

Отзвуки сладостной бури прошли, но они продолжали наслаждаться прикосновениями друг к другу.

– Какая? – так же лениво спросила Вивьен.

Она лежала на животе, обняв подушку, и, прикрыв глаза, блаженствовала.

– Похоже, мне придется ехать за женой и возвращать ее обратно.

– Зачем тебе это нужно?

– Дядя заставляет. У него идея, чтобы я обрюхатил ее, проведя полгода вне столицы.

– Правда? – От удивления женщина даже слегка приподнялась. Неужели сбудется то, что ей хотелось?

– Да, он все трясется из-за этого дурацкого фонда… Думает, что если я уеду, то он по-тихому спустит все на тормозах…

Женщина перевернулась на спину и посмотрела на Кларенса.

– И ты выполнишь его требования? – спросила она.

– Не знаю, – пожал плечами тот. – Но он пообещал лишить меня содержания, выгнать из дому и спустить кредиторов.

– Он прямо так и пообещал? – уточнила Вивьен.

– Ну да, ворвался сегодня ко мне и устроил разнос. В итоге, как бы я ни не хотел, но, похоже, придется отправляться за этой ведьмой. А она знаешь какая невзрачная?..

Но Вивьен его больше не слушала, а лишь придавала лицу заинтересованное выражение. Его эмоционально окрашенный треп был абсолютно неважен. Главное то, что он отстанет от нее.

– …но я не поеду, – закончил фразу маркиз, мигом вырвав женщину из задумчивости.

– То есть как это? – мгновенно вскинулась она.

– Для меня все дядькины угрозы ничто! – отмахнулся Кларенс. – Главное, чтобы Хольгрим не смел тянуть к тебе свои грязные лапы!

После этих слов Вивьен едва не застонала. Столько трудов, и все насмарку!

А Кларенс продолжал:

– Мне даже шантажисты не помеха. Нас с тобой никто не сможет разлучить.

– Какие шантажисты? – не поняла та.

– Да принесли мне тут какое-то глупое письмо, пытались шантажировать, – пояснил мужчина. – Требовали, чтобы я покинул столицу… Не обращай внимания. На меня угрозы таких бумагомарак не действуют!

Вивьен вновь откинулась на подушки.

«Идиот! Какой же ты идиот! – хотелось крикнуть ей. – Любой мало-мальски вменяемый человек прежде всего должен спасать свою шкуру, а не разглагольствовать с глупым видом, лежа нагишом в кровати!»

Она так старалась, сочиняла это дурацкое послание, рассчитывая, чтобы оно попало в руки именно герцогу. Она надеялась, что, прочтя его, Коненталь все-таки сможет надавить на племянника и отослать его куда подальше. Вот тогда бы ей стало намного легче! А то своими безумными выходками Кларенс отпугивал от нее всех нужных людей, рушил все ее связи. Даже Марвел, уж на что толстокожий тип, но все еще сторонился ее.

– А может, тебе лучше уехать? – осторожно предложила Вивьен.

– Нет! – отрезал Кларенс, повышая тон. – Я не поддамся ни на чьи провокации. Я всегда буду подле тебя.

– Но где ты будешь тогда жить? – продолжила свои попытки женщина.

– Что-нибудь придумаю, – беспечно отмахнулся он.

Июль подходил к концу. Стояла необычайно жаркая погода, но дожди, словно по заказу льющие с постоянной периодичностью, спасали положение. Поспевало все. За ночь огурцов нарастало столько, что мы уже замучились их солить. Черную смородину снимали ведрами. Варенье, желе, вино… Да мы ее даже мариновали, чтобы потом зимой подать к мясу. Подходили перчики. Пошли первые раннеспелые помидорки. Мои поначалу опасались их есть, но, видя, как я трескаю их за обе щеки со сметаной и солью, осмелели и теперь еще и боролись со мной, кто снимет первую пробу с нового сорта.

Я научила бабушку Фани и миз Кейт готовить лагман, жаркое в томатной заливке, и… горячие бутерброды. Нельзя сказать, что я могу гордиться этим привнесенным блюдом в мир, но… что сделано, то сделано.

Я продолжала встречаться с Джонатаном, так и не позволяя ему большего. Порой бессонными ночами меня подмывало решиться на все, однако, когда дело почти доходило до конца, я его останавливала. В общем, дальше страстных поцелуев у нас так и не зашло.

Сегодня был особенно жаркий день. Я аж взмокла, поливая огород. Агна убежала к Дорриванам за сметаной, которая, как назло, кончилась, а поесть на обед пампушки хотелось именно с ней.

Я таскала лейку за лейкой, ноги все перемазались, вода плескала на подол, когда я вытаскивала ее из бочки, и юбку было уже хоть отжимай. Требовалось полить морковку, пока солнышко не сдвинулось и не попало на нее. Меган пыхтела за мной следом, едва успевая бегать туда-сюда. Питер уже выл, поворачивая колодезный ворот и выплескивая, наверное, тысячное по счету ведро за сегодня в бочки.

Работа кипела вовсю, когда к нам прибежала запыхавшаяся, но весьма бледная Агна.

– Ед… – попыталась сказать она. – Ед… Там… там… – Но у нее ничего не выходило.

– Себастьян? – спросила я.

Уж очень похоже проходило его появление в поместье, но девушка лишь отрицательно помотала головой.

– Епископ?

Снова отрицательный ответ. Лишь когда Питер вытащил новое ведро и она сделала несколько глотков воды, Агна смогла говорить.

– Хуже! – выдохнула она, утираясь. – Друзья милорда пожаловали.

– Кто? – не поверила Меган.

– Чьи друзья? – не поняла я.

– Да мужа вашего – маркиза Мейнмора, – ошарашила нас всех Агна. – Я к Дорриванам в ворота шасть, уже почти закрыла, но смотрю – что-то на дороге у тех всадников рожи больно знакомые. Пригляделась – мама родная! Так это же не кто иной, как сэр Мартин и сэр Натан.

– А ты откуда знаешь, что это они? Что именно друзья маркиза? – не поверила Меган.

– Да мне ли их не знать?! – вскинулась Агна. – Мне им даже как-то пришлось подавать блюда вместе с Дженкинсом. Я канапе заносила следом, а потом бисквиты. И очень всех хорошо рассмотрела.

– С кем, с кем?! – не поверила Меган.

– Дженкинс – лакей у нас такой был. Ты в доме два года всего работаешь, а я уже четыре. Так вот Дженкинс…

Но я перебила ее:

– Значит, ты точно уверена, что это Кларенсовы дружки?!

– Ну да, – кивнула девушка. – Двое из неразлучной семерки.

Мне сразу стало нехорошо. В груди неприятно екнуло, словно перед бедой.

– А что им здесь надо? – спросила я в надежде, что Агна хоть немного прояснит ситуацию.

На мою радость, девушка кивнула, но она – радость – была весьма преждевременна.

– К вам приехали. Они как раз дорогу у народа на улице спрашивали. А потом к святому отцу подались – как раз спешивались возле его дома. Ну, я нырнула мышкой под окно… У отца Митчелла как раз по жаре все окна открыты. Так они вашим здоровьем интересовались. Но до конца я дослушивать не стала – припустила сюда, только пятки засверкали.

– Ох, мамочки! – едва не взвыла я, хватаясь за голову. – Только этого мне не хватало! Где я их принимать буду? И где спать укладывать? Флигель-то так до конца и не достроен…

Но потом я похолодела, вспомнив пожелания Кларенса, когда он отправлял меня сюда. Я едва ли не с мольбой посмотрела на Меган. Но девушка точно так же была растеряна и, судя по закушенной губе и бледноте лица, вспомнила то же, что и я.

– В смерти вашей удостовериться приехали, – прошептала она.

Я судорожно кивнула.

– Не дождутся! – тут же с возвращающейся уверенностью ответила она.

– Но… – попыталась я что-то сказать, хотя сама не знала, что именно.

– Мы докажем им, что с вами все в порядке! – твердо заявила она.

– А может, не будем доказывать? – как-то неуверенно предложила Агна. – Помните, как мы тогда с гвардейцами?.. Они ведь взаправду были уверены, что миледи больна.

– Зачем нам это?! – возмутилась ее словам Меган. – Надо наоборот!..

– Так они тогда убедятся, что все идет как надо, и не будут беспокоить миледи, – стала оправдываться девушка. – А то скажут, что все хорошо, а потом сам маркиз сюда раз – и приедет…

После ее слов я едва не взвыла, потом резко взяла себя в руки и начала отдавать приказания:

– Так, слушаем внимательно!..

Нам хватило получаса, чтобы придать моей едва обставленной комнате вид комнаты умирающего человека. Во-первых, мы занавесили все окна плотными старыми шторами, чтобы создать сумрак. Во-вторых, заставили мужчин затащить в нее из других помещений кучу всякой мелкой мебели вроде стульев, положив их один на один. Сгрудили стол и кушетку, завесив все старыми тряпками и чехлами. Закрыли вновь открытые комнаты, какие-то замаскировали покрывалами, вроде ковры у нас на стенах такие, другие задвинули шкафами. Всем этим мы создали вид захламленного жилища, словно ничего и не делали по его улучшению. Во всяком случае, на первый взгляд именно такое должно было создаваться впечатление, а заодно следовало дать понять гостям, что тут останавливаться негде. Попутно благодаря перетаскиваниям все привели в такой беспорядок, что это только ухудшило вид жилья.

А потом девушки занялись мной. Отмывать мои грязные ноги было уже некогда, так что хотя бы лицу попытались придать болезненный вид. Не знаю, как они собирались этого добиться, но…

– Муки! – прокричала Меган.

– Сажи и золы! – вторила ей Агна.

В оставшееся время до визита гостей мне выбелили лицо, натерли под глазами и щеки серой золой, на голову водрузили невероятный ночной чепец, губы намазали маслом, а потом аккуратно присыпали той же золой. В итоге из меня получилось невероятно бледное пугало с растрескавшимися губами и запавшими щеками и глазами.

– Вам бы только гримерами в Голливуде работать, – пробормотала я, разглядывая свое отражение в ручное зеркальце.

Только любоваться на себя мне долго никто не дал. Примчался взмыленный младший сын Порриманов, поставленный на карауле.

– Уже в воротах! – замахал он.

Меня, в чем была, прямо с мокрым подолом, только фартук грязный стащили, запихнули в кровать, и едва успели укрыть по самую шею, как во входную дверь вежливо постучали.

– Миледи, вы только посильнее кашляйте, когда они к вам войдут, – предупредила меня напоследок Меган и вышмыгнула из комнаты. Я осталась в одиночестве потеть под стеганым одеялом.

Все, что мне оставалось, это лежать, надеяться, что «грим» не потечет от жары, и подслушивать.

Похоже, дверь открыла Меган и завела незатейливый разговор с выяснением, кто такие благородные господа и что они желают от хозяйки, которая изволит отдыхать. Представление ею было разыграно мастерски. Я порой даже думала, что ей бы в театре работать – такой талант пропадает. Потом, после беседы с приезжими, она зашмыгнула обратно в комнату и громко, явно для находящихся по ту сторону двери, поинтересовалась:

– Миледи, вы уже встали? – И тут же шепотом: – Покашляйте.

Я честно попыталась, но вышло не особо. Очень сложно кашлять, будучи совершенно здоровой.

Меган скривилась и стала делать отчаянные жесты и гримасы, чтобы я повторила погромче, но это у нее вышло так потешно, что я едва не расхохоталась. Зато от усилий сдержать смех я подавилась и действительно раскашлялась. Девушка довольно показала мне большой палец, а после, открыв дверь, пригласила посетителей в комнату.

С яркого света в полумрак вошли двое мужчин, внимательно вглядываясь в окружающее. Лишь притерпевшись к освещению, они увидели стоящую у противоположной стены кровать. Сделав пару шагов по направлению ко мне, они внезапно сморщились и с опаской остановились. Я не поняла, почему это произошло, но старательно продолжала разыгрывать умирающую.

– Что с миледи? – осторожно уточнил один из них, русоволосый парень с правильными чертами лица, у которого под левым глазом был небольшой шрамик. Я узнала его: он тогда был в парке вместе с Кларенсом.

– О! – драматически заломила руки Меган. – Миледи давно нездоровится. Еще с зимы. – И шепотом специально для них добавила: – Чахнет. Похоже, чахотка у нее.

Я поняла, что нужно подать какие-то признаки жизни. Поэтому я пошевелилась и слабеющим голосом поинтересовалась:

– Меган, кто пришел? – и напоследок закашлялась. Одеяло предательски начало сползать.

– Это друзья милорда, – пояснила девушка и обратилась к мужчинам: – Вы можете подойти, поговорить с ней, а то так далеко ей трудно общаться. – И уже в сторону: – Хотя я бы не советовала. Заразная она.

Естественно, мужчины даже с места не двинулись, а я, вцепившись изнутри в одеяло – ручки-то после поливки у меня были не совсем чистые, – вновь постаралась правдоподобно закашляться. Вышло не очень. Одеяло продолжило предательски сползать.

Услышав мой неправдоподобный кашель, Меган тут же нашлась:

– Ох, совсем из сил выбилась бедняжка. Всю ночь так кашляла, так кашляла! И кровь уже горлом идет…

И тут в комнате появился новый персонаж:

– Что здесь происходит?!

Это вошел отец Митчелл. За его спиной я разглядела потрясенное лицо Джонатана.

– Святой отец! – тут же нашлась Меган. – Похоже, сегодня вы зря пришли. Она еще жива. Отпевать не нужно, но, возможно, завтра…

Никогда в жизни я не видела настолько шокированного человека! Лицо пресвитера вытянулось, а рот приоткрылся из-за того, что челюсть самым натуральным образом отвисла. Джонатан точь-в-точь походил выражением лица на пресвитера.

Друзья Кларенса, естественно, обернулись, чтобы посмотреть на пришедших, а я в это время уселась на кровати и принялась семафорить отцу Митчеллу и Джонатану, чтобы они не выдавали меня и вообще хранили молчание. Одеяло рухнуло на пол, и я судорожно склонилась за ним. На шум начали оборачиваться друзья Кларенса, но Меган, стоявшая ко мне боком, увидела мои кульбиты и вцепилась ближайшему в рукав.

– Это святой отец Митчелл, – указала она на пресвитера, – он с самого начала болезни поддерживает миледи, навещает ее и даже проводит в последний путь.

Естественно, мужчинам пришлось и дальше смотреть в ту же сторону.

– А это сосед по имению, баронет Эйрли, – продолжала Меган. – Он тоже навещает миледи… – И без какого бы то ни было логического перехода поинтересовалась: – О! А вы же останетесь у нас с ночевкой? Тогда, возможно, вы подежурите у постели миледи?.. Или…

Будь благословен Джонатан, который в этот момент предложил:

– Господа могут остановиться у меня. Мое поместье в приличном состоянии, и у меня найдется пара гостевых комнат.

Пока друзья Кларенса благодарили баронета, я наконец-то справилась с бунтующим одеялом и улеглась как ни в чем не бывало. При этом все мои манипуляции были прекрасно видны пресвитеру и Джонатану, но незаметны стоящим спиной мужчинам.

Потом все внимание вновь обратилось на меня. Мужчины сочувствующе повздыхали, однако с места так и не сдвинулись, потом один неожиданно достал из-за пазухи кошель и протянул Меган:

– На нужды миледи… ну вы сами знаете какие… – смущенно произнес другой, симпатичный, внешне чем-то напоминающий Себастьяна, разве что кость была у него потоньше и сложение более изящное.

Меган мгновенно сунула кошель в карман на переднике, а потом, указав на дверь, произнесла:

– Миледи весьма слаба, ее сильно утомляют посетители.

И тут я поняла, что, если я хоть что-то не объясню Джонатану и святому отцу, они по неведению расстроят мне весь замысел!

– Святой отец, – пробормотала я, – прошу… Баронет…

Меган, умница, сообразила:

– Миледи просит, чтобы баронет и святой отец подошли к ней, а вы… Пойдемте на воздух, благородные господа. Вы с дороги. Я налью вам чудесного морса из свежих ягод.

Поскольку в комнате было невероятно душно и мужчины уже истекали потом, они радостно согласились.

Когда мы остались втроем, я с облегчением откинула одеяло.

– Какого черта?! Прошу прощения, святой отец, – не выдержал Джонатан. – Аннель, что это за представление?! Я чуть в обморок не хлопнулся, увидев вас, похожую на труп! Хотя я боевой офицер и повидал всякое, но… – Он поперхнулся. – Господи, да чем у вас так гадостно пахнет?!.

– Джонатан, отец Митчелл, прошу вас! – взмолилась я, вставая с постели. У пресвитера, когда он увидел меня, вот так загримированную, но в совершенно обыденной одежде, брови на лоб полезли от удивления. – Не выдавайте меня! Святой отец, я понимаю, что вы не можете обманывать, но, пожалуйста, не говорите ничего. Обещаю! Едва они уедут, я вам все объясню. Но если сейчас изобличить мою ложь, то меня ждет именно такая участь, которую я тут разыгрывала.

Святой отец подумал, но нехотя кивнул.

– Лгать я не стану, ты права, дочь моя, однако промолчу. Но ты…

– Я расскажу, обещаю! Ничего страшного от вашего молчания не случится. Им вы просто спасете меня. А вас, Джонатан, я прошу лишь об одном: напустите побольше тумана и… постарайтесь, чтобы эти люди как можно скорее уехали. Они друзья моего супруга, который прислал их сюда, чтобы убедиться, при смерти ли я. Я лишь разрешила поверить им в это.

Джонатан, в отличие от пресвитера, согласился сразу, и они покинули комнату. Я же осталась сидеть на постели и гадать, можно уже смывать весь этот боевой раскрас или еще нет.

Друзья Кларенса вскоре уехали в сопровождении Джонатана, а я смогла выйти из комнаты на свежий воздух и умыться. Пресвитер сидел в беседке, пил чай и, похоже, жаждал моего рассказа. Пришлось спешно привести себя в порядок, а потом, попросив у него соблюдать тайну, словно я была на исповеди, рассказала правду об отношениях с моим супругом и о том, что он хотел от меня на самом деле.

– За такие деяния Господь наказывает людей, – покачал головой отец Митчелл. – Раньше я считал разводы богопротивным делом и одобрял, что они запрещены в нашем государстве. А после описания вашей ситуации… Да… Я вряд ли буду столь же убежден. – И в глубокой задумчивости покинул усадьбу.

Я вернулась в комнату и… едва не задохнулась от отвратного запаха.

– Кто разлил по полу протухшую цветочную воду из вазы?! Как я теперь в этой комнате спать буду?! – взвыла я, выскакивая наружу.

– Зато они к вам ближе не сунулись, – заявила довольная Меган. – Здорово я придумала, ведь правда же?!

С Джонатаном я объяснилась на следующий день, когда дружки супруга уехали восвояси.

Его светлость герцог Коненталь схватился за сердце, когда главный казначей лорд Аберель предоставил наградные списки офицеров, участвовавших в Обвальдской битве. Всех их, около полутора сотен человек, следовало наградить из специально учрежденного негосударственного трастового фонда Верингофов. И пусть Кларенс похитил только часть средств, где-то треть, однако урон, нанесенный фонду, оказывался невосполним. А тут предстояла такая огромная выплата!

На следующий день, когда пришло требование от короля предъявить отчетность о деятельности фонда, герцогу стало совсем плохо, и он слег. Два дня доктора не отходили от его постели, опасаясь апоплексического удара, но все обошлось.

Когда на следующую неделю после долгого отсутствия Кларенс как ни в чем не бывало заявился домой, Коненталь даже спрашивать не стал, почему тот не поехал за женой. На это у него попросту не хватило душевных сил.

А еще через неделю, когда склоки на тему фонда достигли апогея и его светлость всерьез стал задумываться об отставке, в дом явились друзья племянника, но с визитом не к Кларенсу, а к самому Коненталю. Не в силах удивляться, герцог принял их.

К нему в кабинет зашли Мартин Истбрук и Натан Коель. Мартин, русоволосый парень, а Натан, чем-то отдаленно напоминающий его сына Себастьяна, были ребятами замечательными, и герцог знал их с детства.

Сначала он расспросил про их родителей и только потом поинтересовался, что же привело к нему молодых людей. И от того, что они поведали, герцогу вновь стало плохо.

Еще пару дней спустя, когда его светлость смог спускаться из комнаты, он наконец-то поймал Кларенса.

– Ты знаешь, что твоя супруга больна?! – спросил он.

На что тот весьма зло ответил:

– Да неужели?! То есть я скоро стану вдовцом? Вот счастье-то… Венок ей, что ли, на могилку прислать заранее?..

И тогда герцог не выдержал. Махнув на племянника и его несчастную супругу рукой и выдав через помощников свое высочайшее разрешение на расследование растраты в фонде, подал в отставку по состоянию здоровья.

Себастьян возвращался в столицу. Дела у его преосвященства епископа Тумбони вроде бы сдвинулись с места, промышленники согласились встретиться с ним в полном составе. Находиться в Рейвеле Себастьяну уже не было никакого смысла, все зависящее от него он выполнил, поднял все связи, поручил кучу дел агентам и теперь со спокойной совестью ехал домой. Погода была чудесной, дорога ровной, а сопровождающие его гвардейцы переговаривались между собой, порой подтрунивая друг над другом. Вроде все было хорошо, можно даже сказать, отлично, однако что-то нет-нет, да порой тревожило Себастьяна. В принципе, если подумать, он мог бы себе ответить, а точнее, признаться, но как раз до сути докапываться не хотелось.

Когда планировалась поездка его преосвященства в Рейвель и отец, узнав о ней, попросил сына заехать на обратном пути и силой забрать Аннель из усадьбы, уже тогда Себастьян стал ощущать незначительное беспокойство. А теперь, после того как он все переиначил (конечно же, выполняя только волю короля) и, захватив весьма внушительную сумму из своих денег, направился в усадьбу по дороге в Рейвель, все окончательно смешалось.

Даже не верилось в то, что смогла сотворить Аннель в запущенной усадьбе, хоть Себастьян и увидел все собственными глазами. Девушка вложила столько сил, столько старания… Даже нелепый наряд, в котором он в первый раз заметил ее на дороге, лишь подчеркивал ее стремления. Ни одна из известных ему леди не стала бы вот так надрываться от зари до зари наравне со слугами, имея при этом в кармане почти сто монет золотом. Да чего там?! Ни одна известная леди не отказалась бы от предложения отца. Те бы, поняв, что нужно герцогу, выторговали бы у него для себя еще какие-нибудь блага и отправились бы с Кларенсом на моря. А Аннель не поехала.

И теперь Себастьян возвращался домой и все думал, заехать вновь на денек-другой в усадьбу или нет? С одной стороны, он узнает, что еще сумела сотворить эта предприимчивая леди, а с другой – опять-таки выполнит поручение его величества и присмотрит за ней. И может, даже… Нет, только поручение его величества, только оно толкает его в Адольдаг, а не что-либо другое.

Одолеваемый подобными мыслями, когда до усадьбы оставалось рукой подать, маркиз распрощался с гвардейцами сопровождения. Приказав им отправляться обратно в столицу с депешей, сам он свернул на проселочную дорогу и пустил жеребца быстрой рысью.

Суматоха после визита друзей Кларенса наконец-то улеглась, однако мне еще долго пришлось объяснять отцу Митчеллу, а в особенности Джонатану, почему я так сделала.

– Аннель, не может же быть, чтобы ваш супруг был такой уж тиран! – все повторял пресвитер, словно я не рассказывала ему, что да как.

В ответ я всего лишь разводила руками.

– Вы ведь вступили в брак перед Богом и людьми! – продолжал святой отец. – Ведь вы же по своей воле… Он же по своей воле…

– Вы же прекрасно слышали, что говорил тогда епископ Тумбони. Брак этот…

Джонатан же допытывался о несколько иных вещах:

– Вы совсем не любите его, Аннель? Ни капельки?

– Нет, – качала я головой, повторяя, наверное, в сотый раз.

– Значит, ваше сердце свободно?

– О да, Джонатан, оно свободно… даже и по сей день.

Однако, как всегда, последних слов баронет предпочел не услышать. Он все плотнее осаждал меня, а я уже готовилась сдаться. Джонатан – порядочный человек и, я подозревала, будет отличным любовником. Будучи в этих делах не совсем новичком, опыта я большого не имела. Прежде у меня был всего один мужчина, за которого я по глупости едва не выскочила замуж… До сих пор рада, что не выскочила!

Все мои домочадцы ничего мне про наши встречи и прогулки не говорили, однако неодобрения ни у кого, кроме Дейдры, я не замечала. Меган, несмотря на Питера, так и вовсе тоскливо вздыхала, глядя на баронета, как поклонница, которая вздыхает, рассматривая постер любимой звезды.

Наступила середина августа. По утрам становилось холоднее, помидоры поспевали вовсю, а огурцы, наоборот, отходили. Я скоро планировала начать заготовку лечо, икры и всего прочего, для чего требовался томатный сок или паста. Ну а пока было свободное время, и я проводила его с Джонатаном.

И вот сегодня мы пили чай в доме (на улице был уж очень неприятный и промозглый ветер, обещавший затяжной дождь), все куда-то разошлись, дети унеслись по каким-то своим делам в деревню, и мы остались в доме практически одни. Лишь на заднем дворе старший мистер Гивел палил небольшой костерок, и от этого через неплотно прикрытые оконные рамы тянуло дымком.

Джонатан отставил чашку с недопитым чаем, встал и решительно подошел ко мне. Я в удивлении подняла глаза. Он так же молча протянул мне руку. Я приняла ее. А потом все закружилось в вихре событий… Он поднял меня на ноги, крепко прижал к себе. Пряди на виске всколыхнулись от его бурного дыхания.

– Аннель, не мучайте меня больше! Прошу! – горячо зашептал он, не отпуская меня. Его пальцы блуждали по спине, даже сквозь плотную ткань платья и сорочку я очень отчетливо ощущала его прикосновения. От чувственных касаний по коже пробегали жаркие волны. – Я мужчина… Простите меня, если сможете, за такие слова, но я мужчина! И я не в силах испытывать больше такую страсть и не иметь возможности ее утолить! В последнее время я вижу, что и вы ко мне неравнодушны… Аннель?!

В его голосе звучали и жар обещаний, и мольба исстрадавшегося, и я не выдержала. Забыв об осторожности, забыв обо всем, я решилась.

Отклонившись назад, я подняла на него глаза, а он в них все прочел.

– Аннель! – только и смог прошептать он и припал к моим губам.

Поцелуй закружил нас обоих. Я все же потеряла голову и как утопающий вцепилась в отвороты камзола Джонатана, одновременно чувствуя, что под рубашкой как сумасшедшее бьется его сердце, а кожа невероятно горяча. Оторвавшись от него на миг, я судорожно вздохнула, а потом потянулась вновь и, чуточку прикусив за нижнюю губу, продолжила поцелуй. Джонатан не то зарычал, не то застонал, но его ладони, оставляющие огненный след на моей спине, заскользили еще чувственнее, еще плотнее прижали меня к нему.

– Аннель… – прохрипел он, на секундочку оторвавшись от моих губ. – В спальню?..

Я смогла лишь махнуть рукой по направлению к ней, язык мне уже не повиновался. Джонатан подхватил меня на руки и…

– Я бы не советовал вам делать этого! – приморозил нас к месту ледяной голос.

Я задохнулась, узнав его владельца, а Джонатан не растерялся. Так и не опустив меня на пол, он мгновенно вернул себе самообладание и холодно поинтересовался:

– А вы, собственно, кто? И какое вам дело до того, что происходит меж нами?

Однако Себастьян – а это был именно он, в заляпанных грязью дорожных ботфортах, какой-то пропыленный и измотанный не только внешне, но и где-то глубоко внутри, – не ответил. Он лишь внимательно смотрел на меня, как бы спрашивая о чем-то.

Щеки обожгло жаром, я поняла, что покраснела.

– Немедленно отвечайте, кто вы такой?! И по какому праву вы врываетесь в частное владение?! – продолжал спрашивать Джонатан, так и не получив ответа.

– У меня на это есть все права, – ответил Себастьян, отрывая взгляд от моего лица и переводя его на Джонатана. – В свою очередь, я хотел бы поинтересоваться, что ВЫ здесь делаете и кто, собственно, ВЫ такой?

Джонатан вздрогнул, словно его осенило.

– Аннель, это ваш муж? – осторожно прошептал он, однако по-прежнему на пол так и не опускал.

Я лишь отрицательно мотнула головой и уткнулась ему в плечо, пряча от стыда лицо. Боже! Как же мне было стыдно, как нелепо все получилось… У меня даже голос перехватило, и оставалось объясняться только жестами.

– Я его родственник, – сухо проинформировал баронета Себастьян, догадавшись, о чем тот меня спрашивал. – Маркиз Коненталь, кузен ее супруга.

Тогда Джонатан демонстративно перехватил меня поудобнее.

– Тогда какие у вас могут быть к нам претензии? – с вызовом спросил он. – Думаю, вы прекрасно осведомлены об отношениях меж супругами…

– Вы так и не представились, – холодно заметил Себастьян.

– Баронет Эйрли, третий сын графа Эйрли, капитан в отставке, – вынужден был произнести Джонатан.

– Капитан Эйрли… – как-то задумчиво протянул Себастьян. – А не тот ли капитан Эйрли, про которого в его полку ходили легенды, что он не пропускал ни одной юбки? И, насколько мне помнится, у него даже была дуэль с майором Мердоком из-за его жены, которую он застукал в собственной кровати с этим наглым капитаном?

Джонатан смутился. Мне стало еще более неловко, и я попыталась сползти с его рук. Он тут же поставил меня на ноги, однако от себя не отпустил, а прижал к своему боку.

– Вы прекрасно осведомлены, – сжав зубы, процедил Джонатан.

– Зато вы, похоже, не очень, раз имеете наглость ухлестывать за этой леди, – резко ответил Себастьян. – Если бы вы были осведомлены, то не стали бы даже на расстояние пушечного выстрела приближаться к жене маркиза Мейнмора, невестке герцога Коненталя – первого канцлера короля.

Если эти слова и произвели впечатление на Джонатана, то этого он не показал.

– А теперь отпустите миледи и отойдите от нее, – продолжал Себастьян, опершись о дверной косяк, где и стоял до этого на протяжении всего разговора.

– Выйдем и продолжим беседу во дворе? – угрюмо предложил Джонатан, нехотя усаживая меня обратно на диван. Я сама находилась в полуобморочном состоянии и пока не была способна предпринять хоть что-нибудь.

Но Себастьян, нехорошо ухмыльнувшись, лишь покачал головой:

– С вами, боевым офицером, победившим на дуэли и уложившим почти на два месяца на больничную койку майора Мердока, который выигрывает один сабельный поединок из трех у самого Эдгара л’Оверколя? Я пока еще в своем уме. И думаю, мы обойдемся без поединка за красивую леди, поскольку сама леди сейчас немного поразмышляет и укажет вам на дверь. Ведь так, Аннель?

Услышав последние слова Себастьяна, я возмутилась до глубины души, и этот гнев дал мне силы сказать:

– Джонатан, прошу извинить меня, но мы объяснимся с вами позже. А теперь оставьте нас, мне следует перемолвиться несколькими словами с кузеном.

Джонатан угрюмо взглянул на Себастьяна, потом подошел ко мне, поцеловал на прощание руку и вышел.

– Ждите меня здесь! – не терпящим возражения тоном приказал Себастьян и вышел следом.

Уж не знаю, сколько они и о чем говорили, но это дало мне возможность прийти в себя. А придя в себя, я начала злиться. Очень сильно злиться!

Когда Себастьян вернулся, то я накинулась на него с порога:

– Как вы посмели?! Какое право вы вообще имели врываться сюда?! Я вас спрашиваю?!

– Аннель, этот мужчина недостоин вас… – попытался сказать Себастьян. Но я не позволила ему этого.

– Недостоин?! – взвыла я. – Наверное, это мне решать, достоин он меня или нет! Это не вам с ним целоваться, а мне! И значит, я буду…

– Аннель, вы слышите меня? Он не пропускает ни единой юбки!.. – попробовал достучаться до моего разума Себастьян.

Но я уже закусила удила:

– И что?! Да, может, меня устраивает, что он такой?! Может, мне нужен именно такой мужчина! Или вы думаете, что я клиническая идиотка и поверила в слова про неземную любовь?!

– Аннель! Я вовсе не имею в виду…

– А тогда что вы имеете, врываясь сюда в самый неподходящий момент?! Да еще смея высказывать мне все это?! Я свободная женщина и вовсе не считаю, что мне следует как-то отчитываться перед вами или вашим отцом! Кто дал вам право разрушать мою жизнь?! Переворачивать все с ног на голову?! Едва я успокоюсь, налажу хоть что-нибудь, почувствую себя хотя бы немного желанной, пусть и временно, вы приходите и снова все ломаете! Я вам не игрушка! Не кукла, которой поиграли и бросили! Я живой человек!..

– Аннель. Не забывайте, прежде всего вы маркиза, жена…

– Жена?! – закричала я. – Да пошли вы к чертовой матери со своим Кларенсом! – И неожиданно для самой себя схватила вазу со стола и запустила ею в Себастьяна.

Тот, конечно же, увернулся, но вид у него был несколько ошарашенный. Ваза вдребезги разбилась о стену, а я потянулась за следующим предметом – чашкой с еще не остывшим чаем.

– Не бейте посуду. У вас ее и так немного, – предупредил Себастьян, выставив руки вперед.

Однако ему это не помогло, чашка отправилась следом за вазой. Потом полетело блюдце, вазочка с вареньем кляксой впечаталась в стену за его головой. Лишь когда я увидела, как по свежепокрашенной, причем мною же, стене сползают вишни, оставляя потеки сиропа, я несколько взяла себя в руки.

Себастьян тоже понял это и перестал походить на кота, готового в любой момент задать стрекача. Он даже сделал несколько шагов по направлению ко мне. Но черт его дернул произнести:

– Аннель, Джонатан – заядлый бабник и недостоин вас. А вы должны вести себя прилично и не позорить род Мейнмор.

– Позорить?! – прошипела я, как змея. – А Кларенс, значит, не позорит, ему, значит, все можно?! Можно присылать сюда своих дружков, дабы убедиться, сдыхаю я или нет? Можно отправлять меня к черту на рога, когда не нужна, а потом, когда захотелось, тащить обратно?!

– Аннель, вы, кажется, сами выбрали добровольную ссылку! – Себастьян попытался вставить свой контраргумент на мои доводы.

– А вы бы предпочли, чтобы я стала его подстилкой?! – взвилась я окончательно и, скрутив фигу, показала ее Себастьяну: – Вот вам!

Но он то ли не понял значения жеста, то ли предпочел не реагировать, а продолжил увещевать:

– Аннель, на данный момент свою долю выбрали вы сами. Я же с вами согласился и не отправил вас в столицу тогда, весной. Но теперь, если вы не перестанете встречаться с капитаном Эйрли, я вынужден буду сделать это. Я требую, чтобы вы прекратили любые отношения с Эйрли, или… Или я отправлю вас в столицу к своему отцу! Если потребуется, то даже силой.

Я замерла как громом пораженная. Все, чего я добилась, все, на что было положено столько сил, сейчас пойдет прахом?..

– Господи, да что же вы за люди?! – с надрывом выдохнула я. – Чего же вы так любите издеваться надо мной?! Чего же я сделала настолько страшное, перед кем виновата, что вы со мной так поступаете?!

Одинокая слеза скатилась по щеке, следом за ней другая… А потом я поняла, что уже сижу на диване и рыдаю. Мне было горько и противно, словно всю помоями облили. Я понимала, что все, во что я вновь поверила, к чему стремилась, теперь разрушено! Разрушено совсем и навсегда!.. И мне придется, склонив голову, возвращаться обратно и терпеть… терпеть… терпеть…

Но сквозь неудержимые слезы я поняла, что кто-то берет меня на руки, опускает к себе на колени и прижимает так крепко, что мне едва хватает возможности вздохнуть.

Рыдания превратились в горький плач, и я начала выговариваться:

– За что… За что меня так… Я ведь… не дура, все понимаю… Он не любил меня, но… я не могла больше… Мне так хотелось тепла… Хоть немножечко ласки, пусть не настоящей… Он ласковый… В чем я виновата… Почему?.. Я так устала от… от всего этого, от непомерного труда… от ответственности… за мной люди… А я одна, и… некому помочь!.. А он был рядом… А вы?! Вы все рушите!.. Отбираете…

Кто-то взял лицо в теплые ладони и заставил посмотреть вверх. Проморгавшись от слез, я увидела перед собой темно-серые глаза Себастьяна и… поняла, что это он усадил меня к себе на колени.

– Аннель, никто ничего не собирается разрушать, – как маленькому ребенку, стал говорить мне он. – И никто сию же секунду не собирается везти вас в столицу, если вы не будете делать глупостей. А ваша самая большая глупость – это попытка завязать любовь с капитаном Эйрли. Поэтому сейчас вы мне пообещаете, что больше не будете с ним встречаться, и никто никуда не поедет. Пока.

– А как вы узнаете, встречаюсь я с ним или нет? – сдерживая рвущиеся наружу всхлипы, спросила я. – И что значит «пока»?

– Ох, Аннель! – Он неожиданно прижал мою голову к груди, и я невольно вдохнула его запах. От него слегка пахло пылью, полынью и немного дымом костра. – Поверьте мне, я все узнаю. На то я и исполнитель воли его величества. Всегда есть множество глаз и ушей, которые невольно увидят или услышат… Но я не буду следить за вами. Я просто останусь в усадьбе ровно настолько, пока вы не выкинете эту глупость из своей очаровательной головки. Пока я не буду уверен, что капитану Эйрли и в страшном сне не привидится явиться к вам в гости… Поверьте, мне на это возможностей хватит. – Эти слова были произнесены совершенно другим, очень жестким тоном, а потом он как ни в чем не бывало продолжил: – А пока – это значит, что поздней осенью или в начале зимы я или епископ Тумбони явимся за вами, и вы поедете в столицу к его величеству.

– В столицу ехать обязательно? – осторожно спросила я, совершенно не желая шевелиться от усталости и по-прежнему прижимаясь к груди Себастьяна. – Может, его величество передумает?

– Обязательно, – ответил он. – Его величество не может передумать.

– Да что же вы за человек-то такой, – невольно всхлипнула я, – что ставите желание короля превыше любого… может быть, даже своего?!

– Я всего лишь… тайный посыльный его величества. Я исполняю его личные поручения. И… если потребуется, я пожертвую всем ради… его желаний. Поверьте мне, Аннель, его величество на то и его величество, что просто так желать не будет. А значит, вы поедете. И давайте закончим на этом наш нелегкий разговор.

Он, словно ставя точку, поцеловал меня в макушку, а потом, так и не спуская с рук, отнес в спальню, словно заранее знал, где она находится. Там он посадил меня на кровать, напоследок провел кончиками пальцев по щеке и заставил посмотреть на себя, приподняв за подбородок.

– День оказался тяжелый, вам бы сейчас следовало отдохнуть. Поспите, и вам станет легче. О себе я позабочусь сам. Спите.

А после вышел, просто прикрыв за собой дверь.

С Джонатаном я виделась еще пару раз, но урывками. Себастьян словно нутром чуял и оказывался в нужном месте в нужное время почти сразу же. Однако нам все же удалось поговорить.

Первый раз, специально отправившись прогуляться по холмам, отговорившись плохим настроением и намерением развеять его, я встретилась с Джонатаном в той самой рощице, куда мы ходили на пикник.

Едва увидев, баронет бросился ко мне и принялся страстно целовать. Я поначалу ответила, но потом опомнилась.

– У нас мало времени, – зашептала я, уклоняясь от его лобзаний.

Тогда Джонатан крепко прижал меня к себе и протяжно вздохнул.

– Он запретил вам, да?

Я лишь молча кивнула.

– Тогда я подожду, и, когда он уедет…

– Ничего не получится, Джонатан, – покачала я головой, отстраняясь. – Во-первых, он уедет, но не так быстро… Он сам так сказал. А во-вторых… Если я не прекращу встречи с тобой, он увезет меня в столицу. А я этого не переживу!

Джонатан, похоже, принял эти слова на свой счет и вновь стиснул меня в объятьях.

– Но зато потом!..

– Джонатан! – едва не выкрикнула я. – Ты не понял! Я в любом случае должна перестать видеться с тобой! И до того, как он уедет, и после!

Увы, я отчего-то верила словам Себастьяна и знала, что, если не послушаюсь его, мне будет только хуже.

– Аннель, не стоит так бояться, – начал уверять меня Джонатан. – Я всегда смогу защитить вас! Вы же сами слышали, что он даже не рискует вызвать меня на поединок…

Но я уже не слушала его, мне стало ужасно неуютно, словно спину буравил чей-то тяжелый взгляд. Я нервно обернулась.

Так и есть, по холму по направлению к нам верхом на своем жеребце ехал Себастьян.

– Я должна идти, – тут же заторопилась я и стала ускользать из объятий баронета.

Джонатан посмотрел вдаль и, тоже заметив всадника, нехотя выпустил меня.

Не знаю, видел ли нас Себастьян (мы стояли немного подальше в лесочке, за невысоким кустарником, тогда как открытое пространство из-за него просматривалось как на ладони), но я предпочла ретироваться.

Махнув рукой на прощание Джонатану, я уже собиралась припустить через рощицу, как он остановил меня и, коротко прикоснувшись к губам, поспешил удалиться сам. Я смотрела ему вслед, пока его фигура не затерялась среди листвы, а потом нервно оглянулась, выискивая глазами Себастьяна. А он, точно гончая, бегущая по следу, ехал прямиком к рощице.

В попытке оправдать свое присутствие здесь я огляделась по сторонам. Кругом обильно краснели ягоды шиповника. Не особо разбираясь, я кинулась к первому же кусту и поспешно стала собирать их.

Когда Себастьян спешился и, привязав коня к дереву, подошел ко мне, я успела уже покрыть ягодами дно небольшой корзинки. Мужчина спокойно подошел, внимательно посмотрел на меня, но ничего не сказал. Потом заглянул в корзинку, где лежали как спелые, так и наполовину созревшие ягоды.

– Думаю, для чая на сегодня вам хватит, а если понадобится еще – пошлите Дейдру. Она соберет. – И, взяв меня за руку, настойчиво повлек из рощи.

Почти всю дорогу мы молчали. Я, надувшаяся, словно мышь на крупу, ехала на коне, а Себастьян, взяв под уздцы, молча вел его в поводу. Он предпочел не комментировать случившееся.

Однако под конец я не выдержала.

– Себастьян, вы не имеете права что-либо решать за меня, – наконец выдала я, когда уже была не в состоянии справиться с мыслями и раздражением, которое вызвал его поступок.

Но маркиз ничего не ответил.

– Я взрослый человек, воспитанный в другом мире, и это мое право – желать быть с кем-то. – В ответ снова молчание. – И я не хотела Кларенса в мужья. Понятно?! Я вообще не считаю его мужем! Для меня его нет, не существует! И я хочу, чтобы все остальные думали… нет, знали, что его нет, он для меня никто! Вам понятно это?! Понятно?! Вообще, вы слышите меня?!

Себастьян лишь покрепче сжал зубы, так, что желваки на скулах вспухли, да стиснул поводья в кулаке.

– Вы не должны были сюда являться. Ясно вам?! И это не ваше дело, какие отношения меня связывают с баронетом Эйрли! Ни вы, ни Кларенс не имеете права решать что бы то ни было в моей жизни! Только я сама! А у вас этих прав нет!.. – И, не выдержав, закричала: – Вы слышите меня или нет?! Вам ясно, что я говорю?! Или тоже считаете меня пустым местом?! Вы!..

Мужчина резко развернулся, принуждая жеребца оставаться на месте.

– Я прекрасно все слышу, – чеканя каждое слово, ответил он. – Я все понял из ваших слов. Вы взрослая женщина, это я знаю. И вы вольны решать некоторые вещи – об этом я прекрасно осведомлен. И то, что вы терпеть не можете Кларенса, то, что не желали стать его женой, то, что он вам не муж, по сути… Я все это знаю! Знаю, черт возьми! Знаю, что он хочет избавиться от вас так же страстно, как и вы от него. Да, я тоже был бы счастлив, если бы… – Он усилием воли оборвал фразу и продолжил гораздо более спокойно: – Но факты – непреложная вещь, и их, увы, не изменить. Вы супруга маркиза Мейнмора, а баронет Эйрли вам не пара. И закончим на этом разговор.

Домой я вернулась ужасно злая и сразу же заперлась в своей комнате. А Себастьян после обеда куда-то пропал и заявился лишь под вечер. Я из принципа ни о чем не стала спрашивать. Я вообще перестала с ним разговаривать.

Через две недели мне вновь удалось увидеться с Джонатаном. Не то чтобы я на самом деле хотела его видеть, и я даже в какой-то степени была рада, что меж нами ничего не произошло, но мое упрямство заставляло искать встречи с ним. Мне – и посмели запретить?! Да сейчас! Я была невероятно зла на Себастьяна и пыталась ему отомстить таким образом.

Мы встретились с баронетом в церкви, когда я среди недели направилась к отцу Митчеллу, но по дороге, не ожидая сама от себя, завернула к ней. У ворот стояла двуколка Джонатана. Увидев ее, я поспешила зайти внутрь.

В полумраке церкви мужчина молился. Обернувшись на шорох платья, он увидел меня. Сначала его глаза просияли, но потом он словно одумался и спокойным жестом предложил мне сесть рядом. Я опустилась на скамью.

Мы некоторое время молчали, пока баронет не заговорил первым:

– Аннель, провидение выше нас и не позволяет нам быть вместе. – И замолчал, ожидая, что я скажу на это; но я решила не отвечать. – Вы самая чудесная женщина, которую я когда-либо встречал. Самая рассудительная и… самая незабываемая.

И тут словно кто-то дернул меня за язык:

– Но вы же со многими встречались! И неужели я такая уж и незабываемая?

Он абсолютно серьезно посмотрел на меня, потом неожиданно улыбнулся и совершенно иным тоном, мгновенно отключив чувственный накал, произнес:

– Любая женщина чудесна, и ни одну из вас нельзя забывать. А вы к тому же еще и весьма умная. Другая бы рыдала или вытворяла еще что, но вы… Я поражаюсь вам! Порой такое чувство, что вы воспитывались в совершенно другом месте или вам совершенно не столько лет, на сколько вы выглядите… О, не оскорбляйтесь! Я пытался сказать комплимент, но он получился весьма неуклюжим. Вы необычайно мудры.

Я лишь склонила голову набок, призывая его продолжать, и, поколебавшись, Джонатан снова заговорил:

– Ваш кузен приходил ко мне после нашей встречи в роще. У нас с ним состоялся… мужской разговор, и он дал мне весьма четко понять, чтобы я оставил вас в покое. Знаете… Мне пришлось проникнуться. И еще он намекал на что-то странное с вашим отъездом… На вашу значимость… Не знаю, что он имел в виду – я сразу после увольнения приехал в поместье. Отец устроил все так, чтобы я не успел оказаться в столице, и поэтому я не в курсе произошедшего. Но думаю, это и неважно… важно лишь… что вы думаете обо мне.

Я помолчала.

– Вы замечательный, Джонатан. Галантный и обходительный кавалер. И если бы все сложилось по-иному, мы провели бы с вами незабываемое время. Я в этом уверена. Но не судьба.

– Значит, я не разбил вам сердце? – как-то облегченно уточнил он.

– Не успели, – покачала головой я. – У нас с вами просто не хватило времени. Возможно, будь его больше, все бы сложилось иначе, но…

– Сложилось так, как сложилось, – закончил он за меня и, взяв руку, поцеловал. – Прощайте, Аннель, и пусть Господь вас хранит.

– И вас, – выдохнула я.

Но неожиданно Джонатан устремился ко мне и впился в губы сводящим с ума поцелуем. Я, не сдерживаясь, ответила.

– На прощанье, – прошептал он, оторвавшись от меня.

– На прощание, – так же тихо повторила я и провела пальцами по его лицу. На левой скуле я нащупала уплотнение, а поверх него засохшие корочки. Похоже, здесь было содрано. Или?.. – Что это? – спросила я.

– Ерунда! – улыбнулся он. – Неудачно входил в темную комнату. – И, еще раз крепко поцеловав меня, добавил: – Все, ступайте.

Я поднялась и, не оборачиваясь, пошла к выходу. Больше мы с ним не виделись.

А Себастьян задержался у нас надолго. Поначалу он делил комнату с Питером, а когда в сентябре мы справили грандиозную свадьбу Меган, переселился в небольшой закуток, больше похожий на чулан, нежели на комнату. Для венчания я отдала невесте одно из своих платьев, подаренных мне герцогом. Она была так хороша!

Веселились всей деревней, а потом счастливо провожали молодых… до нашего же дома.

Когда жизнь вошла в прежнюю колею и потянулись обычные будни, мы вернулись к прежней работе – заготовке на зиму, обустройству флигеля. А еще я надеялась, что мне удастся сбежать между приездом его преосвященства епископа Тумбони и отъездом Себастьяна. Я поняла, что они от меня не отступятся и все же увезут обратно в столицу. Однако маркиз прочно засел в Адольдаге. То ли все не верил, что я перестала видеться с Джонатаном, или тому была иная причина, но он наравне с моими домашними трудился, ел, спал… В общем, он жил той же жизнью, что и мы.

Я злилась на него долго. Отчего – даже не знаю. Похоже, из принципа. Так и норовила сказать ему какую-нибудь гадость. Но, надо отдать ему должное, он стоически терпел все мои выходки и попытки спровоцировать конфликт. Лишь единожды он не выдержал и, когда я бросила нечто язвительное по отношению к нему, как истинный джентльмен, предложил мне прогуляться, чтобы на свежем воздухе обговорить проблему.

День был пасмурным, и уже по-осеннему тянуло сыростью от земли. Листва на деревьях стала наливаться первым золотом и багрянцем, а трава поникла, перестав радовать глаз своей зеленью. И лишь бархатцы на клумбе да алиссум по-прежнему услаждали взор яркостью цветов.

Мы долго шли молча, я поначалу хотела его как-нибудь задеть, уколоть, но потом расслабилась и просто стала наслаждаться прогулкой. Себастьян, видимо, это понял и лишь сказал:

– Аннель, давайте не будем переходить границы, дозволенные меж друзьями. Боюсь, ни вы, ни я потом себе этого не простим. Я не прощу себе… – И осторожно взял меня за руку.

Я тихонько стиснула ладошку в знак согласия, не совсем понимая, что же, собственно, он имел в виду. А мужчина лишь тяжело вздохнул и повернул на тропинку, ведущую к дому.

А уже буквально через неделю прибыл взмыленный гонец, сунул Себастьяну какое-то письмо, и на следующий день тот уехал.

И только тогда я поняла, как мне его не хватает. Не хватает его привычного присутствия где-то рядом, его молчаливого одобрения или легкой улыбки. Но потом мои мысли заняли другие хлопоты – я начала основательно готовиться к побегу из усадьбы.

Себастьян вернулся домой совершенно вымотанный. Едва он приехал в столицу, король потребовал его немедленно на аудиенцию и расспрашивал битых два часа, а потом еще и начальник запросил отчетности. А ведь он не мальчишка, и даже начальник ему не совсем начальник, а скорее напарник в делах. У них разные обязанности, но должность одна, однако маркиз должен был держать его в курсе постоянно.

Но Себастьян позволил себе манкировать обязанностями и просидел в усадьбе аж полтора месяца, дожидаясь непонятно чего. Вернее, он знал, почему там находился, но это никак нельзя было назвать служебными делами, ведь личные интересы никогда не равнялись интересам короны и государства.

А теперь, едва переступив порог особняка, он узнал, что отец занедужил и слег. Маркизу услужливо сообщил дворецкий, что доктора выбились из сил, пытаясь поднять герцога на ноги, даже лейб-медик его величества приходил, дабы лично осмотреть больного. Но и он, и другие доктора лишь развели руками, сказав, что это все нервы и нужны лишь время и покой, чтобы его светлость поднялся.

Поэтому, даже не переодеваясь с дороги, Себастьян поспешил к отцу.

– Где ты был? – Это первое, что он услышал, входя в отцовскую спальню. – Ты отписал мне из Клаймора, что скоро будешь, и пропал. От тебя ни вестей, ни…

– В канцелярии знали, где я, – ответил Себастьян.

– В этой твоей тайной канцелярии, где ты второе лицо тайного советника, никто и слова без разрешения не скажет… Даже не подумает! – Насколько позволяли силы, герцог приподнялся на постели. Себастьян поспешил к отцу и, поправив под его спиной подушку, помог устроиться повыше. А герцог, отдышавшись, продолжил выговаривать: – Я все-таки твой отец и имею право знать, где ты пропадал!.. Ты знаешь, что Аннель при смерти?!

– То есть как это при смерти?! – отшатнулся Себастьян. У него аж горло перехватило от известия.

– Мартин Истбрук и Натан Коель ездили к ней в конце июля. Она слегла! От нее только тень осталась! А теперь, наверное, уже и все…

Но Себастьян облегченно выдохнул:

– Они что-то путают. Я уезжал от нее две недели тому назад, так она была живее всех живых, даже мальчишек по двору веником гоняла!..

Герцог пристально посмотрел на сына, но увидел, что тот абсолютно честен с ним.

– Да, возможно, путают, – облегченно выдохнул он, просветлев, хотя продлилось это недолго – на его лицо тут же набежала тень. – Тогда почему ты не привез ее в столицу?! Я же сказал тебе, что ее обязательно нужно было доставить…

Но Себастьян, мигом догадавшись, куда отец клонит, поднял на него тяжелый взгляд. Ему сразу же сообщили о фонде Верингофов, едва он переступил порог канцелярии.

– Почему ты мне не сказал, что Кларенс причастен к растратам в фонде? Не сказал, что пропали векселя на предъявителя? Тебе же первому должны были про это доложить.

Герцог задохнулся от негодования, и Себастьян протянул стакан с водой, чтобы его немного отпустило.

– Не смей мне указывать… – прохрипел герцог, когда вновь смог говорить. – Ты мой сын и знай свое место…

– Сейчас я должен говорить с тобой не как сын, а как второе лицо советника тайной канцелярии, как раз и занимающейся такими щекотливыми делами…

Но герцог скривился:

– Окстись… Кларенс – твой брат. Родная кровь. Я должен был защитить его.

– То есть ты собирался защитить его от королевского прокурора, пытаясь приворожить женой и выслать из столицы?

– Вот именно, – ворчливо заметил герцог. – Кларенс не знает всей правды о повенчанных душами. Так или иначе, но хотя бы на время у них что-то могло получиться.

Но Себастьян предпочел не услышать слов отца, уж слишком сильно они задевали его.

– Когда произошла растрата в фонде? – сухо уточнил он.

– Как раз перед его свадьбой с Аннель, – пояснил герцог. – Поэтому-то я и разыграл все это представление с приемом и публичным объявлением о медовом месяце в Валиацце и прочих глупостях. Я надеялся, что он погонится за новой юбкой и я смогу его выслать куда подальше. А сам бы постарался во всем обвинить эту ненормальную Вивьен. Хоть прямых доказательств против нее нет, но она там тоже поучаствовала.

– Вивьен оставь в покое, – отрезал Себастьян. – Эта леди тебе не по зубам. Ею занимаются мои люди. И кража из фонда, если это ее рук дело, наименьшее из зол… – Себастьян вздохнул. Только недавно выяснилось, КТО ИМЕННО является шпионом Соувена и, естественно, на кого именно этот шпион работает. – Отец, отец… если бы ты сообщил мне с самого начала, все бы пошло по-другому! – И, рубанув рукой воздух, устало опустился в кресло. – Поэтому Вивьен даже не трогай! Даже не смотри в ее сторону. На нее, как на наживку, мы ловим рыбку покрупнее.

– Но Аннель все равно нужно привезти в город! – продолжил настаивать его светлость.

– Зачем?! – удивился сын. – Ты же сам дал добро на расследование.

– Дать-то дал, но все еще не оставляю надежды, что король сжалится над моими сединами и не станет судить поспешно. А Кларенс тем временем с молодой женой окажется далеко за пределами столицы. И если еще Аннель, вопреки легенде, удастся забеременеть, то…

– Нет! – рявкнул Себастьян, больше не в силах слушать отца.

– Вот еще глупости ты говоришь! – отмахнулся герцог, игнорируя возмущение сына. – Да ей, можно сказать, повезло, что дурень Кларенс поверил, будто бы она его судьба! И она тоже должна радоваться. А то была бы женой какого-нибудь бродяги и сидела бы в продуваемой всеми ветрами каморке с орущим дитем на руках! А так хотя бы маркиза… – Его светлость поерзал, устраиваясь на подушках поудобнее, и продолжил наставительным тоном: – Вы же считаете себя умными, старших не слушаете… Думаете, что знаете, как вам своей жизнью управлять, а на самом деле без подсказки стариков трем свиньям корму разлить не сможете!.. – Себастьян не стал перебивать отца, чувствуя, что сейчас он услышит что-то важное. – Знали бы все досконально, так толпы молодых парней и девиц на выданье не болтались бы каждое полнолуние по парку, желая обрести счастье. Только желать-то вы все желаете, а о последствиях не задумываетесь. Не думаете, что коли судьбу призываете, то потом ни с кем другим, кроме призванного, судьба-то не сложится и отпрысков, кроме как от того человека, не будет. Ну да ладно… Ведь как написано в легенде? «Семь друзей, несходных цветом, статью и душой, и один, – он выделил это слово особо, – должен загадать желание». Так почему вы считаете, что один из них?! Ох, дети, дети… Один – это сторонний человек, не связанный узами дружбы с этими семью. Так что Аннель повезло, что она попалась Кларенсу. Или Кларенсу повезло… Тут как посмотреть. Порода-то у Мейнморов гнилая насквозь, а так авось Аннель встретит свою судьбу в столице, наставит рогов Кларенсу и понесет. Она девушка умная, болтать о таком не должна, а племяннику деваться некуда будет, все равно дите его признают. Заодно Терца, мамаша его, к такому событию раскошелится…

– То есть выходит, что Аннель – судьба другого человека? – ошарашенно уточнил Себастьян.

– Тебя это никоим образом не должно волновать! – отрезал герцог. – Она по своей воле стала маркизой, вот пусть теперь и пьет чашу несчастья до дна с человеком, не предназначенным ей. Тебе-то какое дело, как ее жизнь дальше сложится?.. Главное сейчас – честь рода Мейнмор и нашего, а вот народится ли кто у Кларенса с Аннель или нет… По мне, лучше нет. Все равно титул дальше семьи не уйдет. А Аннель… Раз решила погнаться за богатством, так пусть теперь и расхлебывает все беды, что на нее впоследствии свалятся.

– Но она не соглашалась! – возразил Себастьян, возмутившись отцовским цинизмом. – Ее без сознания, силой привезли в храм. Кажется, даже опоили и силой же заставили…

– Ты так говоришь, словно там был, – отмахнулся от его слов отец. – Больше слушай чужие россказни! В жизни не поверю, что она не знала, за кого замуж выходит, и что перед этим не подумала! Да любая девица потом, чтобы обелить себя, и не такое поведает. Как поняла, какой муженек достался, когда он ей по сусалам за неосторожное слово съездил, сразу на попятную пошла.

– Я там был и видел все собственными глазами, – возразил Себастьян. – В этот вечер я лично присматривал за принцем. Мы тогда еще только начали разбираться, кем является на самом деле его сестра… – Тут он осекся, поняв, что сказал лишнее, и перевел взгляд на отца.

Тот с посеревшими губами, ни жив ни мертв, лежал в постели и, кажется, даже не дышал.

Себастьян спешно вскочил и, выглянув в коридор, потребовал:

– Доктора! Срочно пошлите кого-нибудь за доктором!

Но, уже вернувшись, услышал слабое:

– Нет… Никого звать не надо…

– Отец, молчи. Тебе нельзя…

– Не зови… – настойчиво прохрипел его светлость. Себастьяну ничего не оставалось, как выполнить волю отца. – И дверь закрой, – последовала новая просьба.

– Но, может…

– Там капли на столе, налей и дай мне. Отпустит, – так же тихо продолжил распоряжаться герцог.

Маркиз выполнил все, как велено, и подал отцу стакан. Его светлость выпил, и постепенно на его лицо стали возвращаться краски.

– Теперь закрой дверь, – вновь довольно слабым голосом, но уже более требовательно приказал герцог. – Никто не должен слышать, что я собираюсь спросить у тебя. И сядь поближе.

Себастьян передвинул свой стул к изголовью и даже наклонился вперед, чтобы лучше было слышно.

– Отец, я не думаю, – попытался было возразить он, но герцог оборвал его:

– Слушай и молчи!.. Нет, сначала ответь мне на несколько вопросов. – Себастьян кивнул – если хочет, то пускай задает. – В тот вечер в парке, когда появилась Аннель, ты следил за принцем? – утвердительно спросил он.

– Да.

– Ты один следил за принцем? – продолжил допытываться его светлость.

– Естественно, нет.

– Хорошо, – облегченно выдохнул герцог, немного расслабившись, но тут Себастьян продолжил:

– За парком приглядывали люди, но внутрь они не входили. Мы оцепили его, а в самом парке были я и… Ну, в общем, еще один.

Его светлость, проявив неожиданную для больного силу, вцепился сыну в руку.

– Он был далеко от кавалькады?! Или близко?! Ну же!!! – в страшном нетерпении уточнил он.

Себастьян пожал плечами. Странные, чтобы не сказать страстные, вопросы отца настораживали и нехорошо холодили в груди.

– Я был в одном конце парка, а… он, в общем, был в противоположном, – осторожно ответил он.

– Ты… ты видел, как появилась Аннель? – сбивчиво уточнил герцог, но, не давая ответить, тут же высказал предположение: – Или ты увидел ее сразу с Кларенсом?!

– Видел, – односложно произнес Себастьян, стараясь отвечать отцу так, чтобы как можно меньше волновать его. – Я видел, как она шла по аллее, а потом ее окружили всадники.

– О господи!.. – едва слышно простонал его светлость, будто все силы разом оставили его.

Себастьян бросился было к дверям, но герцог замахал рукой.

– Не ходи, не ходи… – прошелестел он, – лучше иди сюда, нам надо закончить разговор.

Себастьян нехотя повиновался.

– Достань там, в бюро… книга. Достань книгу… – продолжал тихо приказывать герцог.

Себастьян открыл бюро и вытащил небольшую, переплетенную в кожу книжицу, заполненную корявым, похожим на детский, почерком.

– Там, где закладка, прочти… Внимательно прочти… – продолжал настаивать отец. И, когда сын открыл на нужной странице, еще тише выдохнул: – Не думал, что все обернется так…

Себастьян, осторожно посматривая на отца, не стало ли тому хуже, заскользил глазами по строчкам.

– Но… но это же всем известная история Флоренс Пришедшей, бабки нашего короля! – с удивлением протянул он. – Я не совсем понимаю…

– А ты читай, внимательно читай! – неожиданно для сына прикрикнул герцог. – Это не та версия, что рассказывают влюбленным юнцам! Это то, что на самом деле происходит с теми, кто готов призвать свою судьбу!

Все в хрониках писали, какой мы были красивой парой, как красиво любили, как дополняли друг друга. Но хронисты, как всегда, врут. Мы не были красивой парой, мы были посмешищем, нелепыми уродцами при дворе, немощный король и королева гренадерского роста, которая таскала его на руках. Короля уже мало кто помнит, разве что по парадным портретам, где его изображали преувеличено мужественным и красивым, а меня стройной и миловидной… Так пусть все сторонние так и запомнят, а я же хочу, чтобы мои потомки помнили, какой на самом деле была Флоренс Пришедшая, как меня здесь назвали или как там – Флоренс из Оклахомы.

Его величество Даниэль Первый родился весьма слабым и болезненным ребенком. Но поскольку у короля Филиппа Четвертого он был единственным наследником мужского пола (восемь дочерей наследницами считать не хотелось), его выхаживали всем двором и всем двором оберегали в дальнейшем. Однако не уберегли. В шесть лет мальчик упал с пони и повредил спину, вследствие чего его здоровье еще сильнее пошатнулось, а потом лейб-медики заметили, что ребенок как-то неправильно растет. Уже к девяти годам у несчастного сформировался горб, что отнюдь не добавило ему особой популярности при дворе и среди подданных. Однако Даниэль был ребенком сообразительным и, несмотря на увечье, часами изучал науки, постигал методы управления государством и уже к девятнадцати годам стал опорой и помощником своему венценосному отцу.

Его сестры-принцессы были выданы замуж за принцев и курфюрстов соседствующих стран, и его величество король Филипп счел, что обеспечил спокойное правление своему сыну, однако все вышло не совсем так.

Со временем вожжи, натянутые сильной и уверенной королевской рукой, начали ослабевать – Филипп Четвертый постарел, его влияние на сопредельные государства упало, а сын, сколько бы он ни помогал отцу, из-за собственной непопулярности не то что в сопредельных государствах, но даже и у собственного народа так и не смог восстановить это равновесие. И когда король внезапно отбыл в мир иной, то наспех коронованный принц понял, что не удержит долго власть в своих руках, если за его спиной не будет опоры – человека, которому он сможет довериться всей душой без остатка.

Король Даниэль стал подыскивать себе супругу. Однако начало происходить нечто странное: неожиданно принцессы, ранее стремившиеся заключить союз, воротили нос, другие, наоборот, преувеличенно навязывались в супруги. И после череды покушений и заговора, раскрытого советниками короля (тогда много голов полетело даже из ближнего окружения монарха), выяснилось, что государи добрососедских стран, мужья родных сестер Даниэля, ждут не дождутся, чтобы при помощи своих супруг если не присоединить его государство, то хотя бы занять чужой трон, раз свой чрезвычайно расшатался.

Среди венценосных особ нет родственных связей и чувств – родство забывается, едва чадо выходит из-под опеки родителя и отбывает в чужую страну. А чужое, наоборот, сразу же становится своим.

Так случилось и здесь. Даниэль понял, что, женившись на одной из принцесс, он ничего не приобретет – ни поддержки, ни понимания, в лучшем случае лишь затаенную насмешку, а в худшем – яд в бокал или подушку на лицо среди ночи.

Заставив копаться своих библиотекарей в королевских архивах, он нашел то, что передавалось как сказка, как старинная легенда, на что решались самые отчаянные сорвиголовы или молодые дуралеи. Он отыскал точное описание, как вызвать судьбу из другого мира. Долго изучая текст, сравнивая потом его со старыми хрониками, король наконец-то решился.

Собрав семь друзей, несходных цветом, статью и душой, в лунную ночь он отправился в старый парк и…

Она появилась потная, грязная, в насквозь пропыленных одеждах. На лице у нее была повязана странная косынка, закрывающая рот и нос и оставляющая открытыми лишь глаза, на голове – шляпа с большими полями, рубашка в потных разводах, распахнутый жилет, штаны и тяжелые сапоги с загнутыми носами на ногах. Он чуть было с ужасом не подумал, что это мужчина, если бы не могучая грудь, стремящаяся вырваться на свободу из-под рубашки. И самое удивительное – девушка была большой. Очень большой!

Она шла, удивлено оглядываясь по сторонам, рассматривая все вокруг. И, дойдя до группы всадников, остановилась, стянула с лица косынку и в совершенно невоспитанной манере смачно сплюнула себе под ноги.

– Адово пекло! – странно перекатывая слова, словно у нее был полный рот каши, недовольно рявкнула она. – Какого черта здесь происходит?! И кто вы, черт бы вас побрал, такие?!

Такой была Флоренс, пришедшая по воле короля Даниэля в этот мир.

Я всегда была крупной девочкой. Мать с трудом разродилась мной, и повитуха все удивлялась, как, такая большая, я смогла появиться на свет. Впрочем, ничего поразительного в моем размере не было – отец, погонщик скота Билли из Эдмонта, тоже был немалых размеров, ему даже прозвище соответствующее дали – Медведь Билли. Году эдак в тысяча восемьсот девяностом отец решил получить участок земли и стать обладателем ранчо. Мы – я, отец, мать, четверо моих братьев и трое сестер – даже стали участниками Земельных Гонок. Мы вырвали себе участок, где братья с отцом и построили дом. Я же уже в четырнадцать лет могла в драке уделать соседских парнишек, а в пятнадцать и вовсе предпочла не топтаться в доме с матерью и сестрами, а помогать отцу.

Ранчо разрасталось, требовались рабочие руки, неважно – женские они или мужские, главное, чтобы лассо могли кидать и молодого бычка удерживать.

Так что только имя, данное мне матерью, я носила нежное, во всем же остальном была под стать мужчине.

Двор был в шоке, подданные – в ужасе, что такую девицу его величество намерен взять в супруги и сделать королевой. Однако Даниэль не слушал чужого мнения, напрочь игнорировал тревожные шепотки советников, а все больше времени проводил с «посланной судьбой». Девушка, тоже поначалу косо смотревшая в сторону горбатого и слабого короля, постепенно увлеклась им, пообтесалась немного, усвоила хорошие манеры, начала говорить правильно, не перемежая слов руганью. Они все больше времени начали проводить вдвоем, гулять, общаться. И когда окружающие поняли, что намерения короля на самом деле серьезны и дело действительно идет к свадьбе, на его величество было совершено очередное покушение, причем его же министрами.

Ночью, когда дворец затих, заговорщики осторожно прошли в королевские покои. Стражи у королевских дверей не проронили ни звука – их давно купили, а лакеи услужливо распахнули створки…

Король не спал. Вернее, он уже должен был бы лечь, но задержался из-за Флоренс. Она все никак не могла уразуметь, как же вычислить дробь (естественно, никто не знал, что будущая королева безграмотна, и его величество только начал учить ее письму и счету), и попросила Даниэля еще раз объяснить. Он уже взмок, терпеливо растолковывая девушке одно и то же. Она украдкой давно утирала пот со лба, а мясистые, натруженные с детства, не чуждые тяжелой работе пальцы подрагивали сильнее, чем нужно, сжимая перо. Некрасивые кляксы одна за другой усаживались на бумагу, а Флоренс, прикусив губу, все пыталась понять, почему же одна треть больше, чем две седьмых. Ведь семь же больше трех и два больше одного. Так почему?!

Даниэль, еще сильнее скособочившись, нависал над девушкой, рисовал ей круги, отрезал сектора, объяснял на примере яблочного пирога, а сам тем временем украдкой прикасался к темным шелковистым волосам, к плечам, пышущим жизнью и весной. И сам не замечал, что усердная ученица невольно начала откидываться назад, чтобы быть ближе.

Молодые люди совсем не обратили внимания, как тихо распахнулась дверь и как насупленные мужчины в сопровождении четверых дюжих солдат вошли внутрь. Но когда, услышав бряцание оружия, король вскинулся и понял все мгновенно, Флоренс не сразу сообразила, что происходит.

Министры, увидев нареченных вместе, скривились и даже, не утруждая себя объяснением, отдали приказ:

– Обоих!..

– Беги, – только и успел прошептать Даниэль на ухо Флоренс, как дальше события начали разворачиваться совершенно неожиданным образом.

Оттолкнув от себя короля, девушка вскочила и невероятно могучим движением швырнула стул, на котором сидела, в выдвинувшихся на них солдат. Потом выхватила что-то из кошеля на поясе и направила на заговорщиков. Жутко загрохотало, словно выстрелили подряд несколько мушкетов, а мужчины один за другим стали валиться на пол. Но гремело недолго. Лишь четыре раза дернулись руки у девушки, четверо упали на пол, но один из министров и солдат остались живы и невредимы. А больше шума от странного предмета не было, он лишь сухо щелкал. Победно ухмыльнулся министр, отдавая приказ солдату:

– Добей, или тебя вздернут! – В голосе его слышалось ликование, ведь он понял, что девице угрожать ему больше нечем.

Солдат двинулся к королю, намереваясь обойти девушку, как…

Флоренс и дальше не растерялась. Не раз участвуя в потасовках, когда ковбои с соседних ранчо пытались угнать их скот, она метким броском чернильницы в голову отправила в нокаут наглого министра, а потом кинулась на так ничего и не понявшего солдата.

Возня на полу продлилась недолго. И, несмотря на то что девушку сковывало платье, правда тут же расползшееся по швам, она просто задушила в своих медвежьих объятьях последнего из заговорщиков.

На шум уже торопились слуги, лакеи и охрана, но каково же было их удивление, когда они увидели невредимого короля, потирающего ушибленное плечо, и шестерых мужчин на полу, одного из которых мертвой хваткой сжимала монаршья невеста.

Этот случай стал поворотным моментом, еще больше укрепив чувства молодых людей друг к другу. Они уже больше не скрывали их. Пошли разговоры о свадьбе, портные начали шить невесте платье, как тут разразилась новая трагедия. Нареченная короля пропала – в одно утро ее просто не оказалось в спальне. Уже к вечеру, обыскав весь дворец и его окрестности, опросив слуг, выяснили: девушку увезли в неизвестном направлении.

Противники начали довольно потирать руки: все, ее никогда не найдут. Те, кто не желал свадьбы монарха на иномирянке, постарались на славу. Государи соседних стран возликовали – король рискнул связать себя с пришлой и теперь проиграл, так или иначе, но страна достанется им на растерзание.

А молодой король стал наполовину седым. Невзирая на больную спину, он приказал снарядить отряд и, возглавив его лично, отправился на поиски.

История умалчивает, чем руководствовался Даниэль, к чему прислушивался, но он, как собака, взявшая след, по прямой нити тянул всех в одном направлении. Иногда резко его менял, но все с той же уверенностью продвигался вперед. И пару недель спустя, когда лишь силой воли и веревками он мог удерживать себя в седле, подъехал с отрядом к заброшенным выселкам.

– Обыскать! – хрипло приказал он и принялся развязывать путы, что помогали ему держаться на лошади.

Гвардейцы из отряда начали прочесывать местность. Послышался звон клинков, одинокий выстрел. Король лихорадочно заторопился. Сердце звало его в заброшенный дом. Невзирая на опасность, несмотря на то что мог в любую секунду погибнуть сам, он рвался внутрь.

Верный капрал, что неотлучно был при монархе, первым поспешил туда, куда стремился король.

Когда его величество на нетвердых ногах добрался до распахнутой двери, его взору предстала следующая картина: один мертвый похититель, истекающий кровью, но весьма довольный капрал, и измученная, осунувшаяся, с синяками на лице Флоренс, которая, даже связанная, продолжала удерживать второго похитителя, попросту навалившись на него всей своей массой.

Королевскую свадьбу сыграли очень быстро. А после с благословения церкви Флоренс помазали на трон, дав ей имя – королева Флоренс Пришедшая. Венценосная пара жила счастливо, через год у них родился ребенок, будущий наследник трона – Филипп Пятый, а еще через два – девочка, принцесса Гвендолин. Супруги старались не расставаться и с трепетом и нежностью, несмотря на свою непохожесть, любили друг друга всю жизнь. Даже пятнадцать лет спустя, когда Даниэль заболел и у него отказали ноги, к тому времени ставшая не только еще больше, но и еще сильней Флоренс стала лично переносить короля на кровать, никому не доверив ухода за ним. Она даже, как могла, продлевала ему жизнь, лично проверяла все микстуры и пилюли, которыми пичкали короля лейб-медики. А попутно железной рукой, а то и вовремя вспоминавшимся крепким словцом вправляла мозги не в меру распоясавшимся министрам и канцлерам.

Даниэль умер, когда сыну исполнилось семнадцать. Юный король вынужден был взойти на трон раньше срока. Однако мать оказывала ему всестороннюю поддержку. Стоя за троном, она, теперь навсегда облаченная в траур, скорбящая по умершей любви, когда было необходимо, стальной волей сдерживала наглецов и подхалимов, которые пытались затуманить разум юному монарху.

Филипп Пятый правил мудро, и Флоренс всегда, как могла, поддерживала сына. А когда у него родился наследник – нынешний король Даниэль Второй, названный в честь деда, – она, шестидесятипятилетняя вдовствующая королева, взялась за воспитание внука.

С ним она проводила все свои дни до самой кончины. К старости она еще больше погрузнела, раздалась, но душа ее осталась такой же доброй и любящей.

«Семь друзей, не сходных цветом, статью и душой, а один должен загадать желание. Тогда будет призван суженый тебе судьбой из другого мира. И вспыхнет меж «призванными» великая любовь, и повенчаются они душами» – так гласит легенда. А история короля и королевы, таких непохожих, пусть станет вам наукой. Легенда о призванных судьбой, повенчанных душами есть не красивая сказка, а поучение. Ведь если ты решился на призыв, то знай: кто бы ни пришел, какой бы ни пришел – он и будет именно тем, кто тебе сужден. Красивый иль уродец, хромой или горбатый, статный или сутулый, искренний или подхалим, плохой или хороший, добрый, а может быть, горький пьяница – такова судьба. А она у каждого своя. Не всем на свете жить счастливо с красавцами или красавицами, а возможно, придется и горя хлебнуть. Ведь это судьба. Ее порой злым роком кличут.

Единственное, что у «призванных» будет не отнять, так это любовь, великую, всепоглощающую любовь, какими бы они оба ни были. Но у этой любви есть и обратная сторона – не устроит тебя призванный, и ты будешь готов отказаться от него или от нее, то знай: после у тебя судьбы не будет. Никакой. Ни с кем, кроме «призванного», ты уже не будешь счастлив, ни с кем не сложится будущее, а лишь беды повалятся одна за другой.

Так что будь осторожен, решивший позвать ЕЕ: судьба, она порой счастливая – легкая, как пух, а порой – тяжелая, как камни. Подумай. Хорошенько подумай, готов ли ты вынести все тяготы?! Может, проще прожить так, не ведая, не зная, но вполне хорошо и свободно?! Размышляй, решившийся, хорошо размышляй, прежде чем сделать свой шаг.

Так говорит вам она – Флоренс из Оклахомы, рассказывает то, о чем просил написать ее любимый… до сих пор нежно любимый, но уже покойный супруг.

Отложив фолиант, Себастьян долго молчал, осмысливая прочитанное. Несмотря на то что он по долгу своей службы постоянно имел дело с чрезвычайно секретными документами, выходило, что всей правды он не знал.

– И получается, что судьба – это… – осторожно начал он, когда тишина стала совсем невыносимой, и замолчал.

За окном уже стемнело, и холодный ноябрьский ветер стучался в окно.

– Судьба – это не только счастье, – хрипло закончил за него отец. – Порой судьбой может стать пьяница, с которым ты проведешь остаток жизни, будешь любить его или ее до безумия и ничего с этим поделать не сможешь. А может, твоя «судьба» проткнет тебя вилами, и ты, умирая, будешь продолжать любить его или ее…

– Или как у Флоренс и Даниэля… – тихо возразил Себастьян.

– Может быть, и так, – согласился герцог. – Только судьба на всю жизнь одна, и другой не будет.

– Я считал, что королевская бабка только в старости такая стала…

– Если бы не ее мощь, то короля бы… То нашего государства не было бы. Половины бы точно.

– Его величество отважился и…

Но его светлость перебил сына:

– Но сейчас мы говорим не о делах минувших дней, а о тебе. О чем ты думал, когда появилась Аннель?.. – И тут же остановил: – Только вспомни. Хорошенечко вспомни! Может, еще есть надежда?! Может?..

– Да не помню я! – не сдержался Себастьян. Сердце билось в груди как сумасшедшее, а руки подрагивали. В таком волнении он себя не помнил от роду. – К тому времени я уже замерз как собака и хотел только одного – согреться. Я думал, что эти… эти оболтусы просто покататься поехали! Мне донесли, что там у кого-то из друзей состоится встреча с информатором, передающим бумаги государственной важности на сторону. Вот я и вынужден был околачиваться неподалеку! Карди сидел у ворот, а я как привязанный ползал за ними по сугробам. А когда я, подслушав, узнал, зачем они пожаловали! Да я со злости чуть на стену не полез! И мне хотелось только одного – в тепло, домой! И чтобы эти безмозглые тупицы, вершители судеб – чтоб их разорвало! – остались с носом! Чтобы не досталась им тихая, спокойная, настоящая!.. Спасительница от одиночества, как окрестил ее Арман! Вот что я хотел! Но что я при этом думал?.. Уж извини, отец, – не помню!

– Вот это ты и думал, – выдохнул герцог. – Об этом ты так страстно и мечтал… Только в жены – тихая, спокойная… и, как ты сказал, настоящая – досталась не тебе, а твоему кузену… Не думал я, что эта напасть коснется нас, моего рода… моего сына… моего наследника…

Себастьян скрипнул зубами.

– Отец, не хочешь ли ты сказать?.. – осторожно начал он, хотя в душе уже все давно кричало, что это правда.

– Ты только что прочел записки, сделанные лично рукой ее величества Флоренс Пришедшей, историю ее жизни и саму легенду. И до сих пор не понял?.. – поднял на него усталые глаза герцог. – Ты всегда был умным, сынок, а теперь неожиданно поглупел. Ты же должен был понять, что Аннель – твоя судьба, суженая.

– Но она жена Кларенса! – все же не сдержавшись, выкрикнул он.

– В том-то и дело, – криво усмехнулся отец. – Меж тобой и твоей судьбой теперь стоит Кларенс и всегда будет стоять. До самой смерти кого-то из вас троих.

– Но…

– Что «но»?! – едва не вскричал герцог, но надсадно закашлялся. – Что «но»?! – уже тише повторил он, когда Себастьян в очередной раз помог ему напиться. – Ты понимаешь, что, кроме как с ней, у тебя не будет наследников? Не будет детей, понимаешь?! Продолжателей рода Коненталь не будет… Ни с одной другой женщиной, как бы ты ни старался. Женщины и дети будут гибнуть при родах, жены – оступаться и сбрасывать плод. Дети – погибать в младенчестве. Это судьба, понимаешь?! Судьба! А в твоем случае рок! Ты понимаешь это?!

– Отец, успокойся, – уже стараясь не обращать внимания на горькие слова, попытался унять герцога Себастьян. Он не мог допустить, чтобы от волнения отцу стало еще хуже.

Но тот, не сдаваясь, вцепился в камзол сына и тянул его на себя, не переставая повторять при этом:

– Ради тебя, сын, ради твоего счастья я пойду на все! Поверь мне! Я все сделаю, чтобы ты был счастлив, чтобы у тебя были дети!..

– Отец, мы не можем!.. Давай поговорим об этом попозже! – принялся умолять его Себастьян, но герцог не сдавался:

– Нет, Себастьян, я не допущу! Ты должен быть с Аннель!

– Ты на что меня толкаешь, отец?! – не выдержав страстного монолога родителя, выпалил Себастьян. – Ты предлагаешь мне соблазнить чужую жену?! Супругу кузена?!

– Да хоть бы и так! – вторил ему герцог. – Ты не сможешь устоять… Вы оба не сможете устоять! Ты читал, но так ничего и не понял… Любовь меж призванными судьбой разгорается постепенно, исподволь. Потом вы не сможете жить друг без друга, дышать не сможете… Вы будете стремиться быть вместе всей душой. Вы чувствовать друг друга будете на расстоянии! Неужели ты не читал, как Даниэль отыскал Флоренс?! Так же и ты… Вот скажи мне, скажи, что ты сейчас чувствуешь к Аннель? Просто ответь… Даже самому себе…

Но тут в комнату постучали, и Себастьян с облегчением выдохнул и, освободившись от рук отца, поспешил отворить дверь спальни. На пороге стоял доктор Мюррей. Указав на отца и объяснив, что у того вновь начался приступ, Себастьян неохотно покинул комнату, оставив герцога на попечение мистера Мюррея и личного камердинера.

То, что рассказал отец, перевернуло его мир с ног на голову. До сих пор он старался не отдавать себе отчета в том, что делает, считая, что поступает низко. Влюбиться в жену собственного брата, что может быть хуже?! А теперь, после разговора, он с ужасом осознал, что все это было предопределено в тот самый роковой день.

В голове разом возникла куча вопросов, десяток противоречивых эмоций рвался из груди… И в одну секунду хотелось думать, что его вспыхнувшее в усадьбе чувство к Аннель, которое он пытался скрывать не только от нее, но и от себя, это наваждение, в котором, как оказывается, он был не волен… А уже в следующую он понимал, что, какими бы эти чувства ни были – наведенными, предопределенными судьбой, – они есть, и от них невозможно будет избавиться. Достаточно вспомнить тот момент, когда он увидел, как капитан Эйрли целует девушку, норовя увлечь в спальню. Как тогда потемнело в глазах: он готов был разорвать соперника на месте и лишь с великим трудом сдержался.

В первый раз в жизни Себастьян не знал, что делать: бороться до конца, поправ законы морали и общества, или смириться, видя любимого человека с другим? Да ладно бы с тем, кто так же безответно любил бы ее. Так нет же, с тем, кто беззастенчиво издевался над невинной, не способной ничего противопоставить в ответ женщиной… И все это казалось сумасшествием, сводящим с ума абсурдом.

Когда Себастьян покинул отцовскую комнату, он уже не увидел, как захлопотал над герцогом доктор, капающий ему новое лекарство. Не видел, как отец, разом постарев на добрый десяток лет, откинулся на подушки и, глотая горькую микстуру, решал все для себя. Что ради сына герцог готов был на все: взойти на эшафот, лишь бы сын… был счастлив. А Кларенс? Ох, Кларенс, Кларенс, непутевый племянник. Теперь еще одной герцогской задачей будет сделать так, чтобы Кларенс не коснулся Аннель даже пальцем.

Часть 4

Снова в столицу

Едва Себастьян покинул усадьбу, зарядили дожди. Хмурое осеннее небо казалось настолько низким, что чудилось, будто бы чернильные облака царапают макушки самых высоких деревьев. Я рассказала своим домочадцам, что собираюсь предпринять. Мое заявление, что я хочу сбежать от Мейнморов и Коненталей, вызвало бурю обсуждений. И если молодежь в лице Меган и Агны поддерживала меня, то старшее поколение скептически качало головой. Они осуждали меня, повторяя одно: Господь завещал терпеть.

А у меня на этот счет было совершенно другое мнение. Терпеть я не хотела, быть игрушкой в чужих руках тоже и не собиралась сидеть и ждать, когда же меня привезут к ненавистному супругу. В итоге после бурных дебатов я решила, что в сопровождении Меган и Питера отправляюсь в неизвестность, а все остальные останутся в поместье ждать от меня известий, чтобы после, когда мы хотя бы немного устроимся, последовать за нами.

На самом деле я, конечно же, сомневалась, что Порриманы сорвутся из Адольдага. Они и так сильно рисковали, отправляясь сюда, а теперь, когда непонятно, смогу ли я отыскать крышу над головой… У них трое детей, и это все решало. А вот молодежь!.. Они не были обременены отпрысками и могли решиться на авантюру, тем более что я заранее раздала им рекомендательные письма на открытую дату, и даже если наша авантюра не увенчается успехом, они неплохо смогут устроиться сами.

Но едва мы приняли решение, возмутилась Агна – она не желала бросать меня и готова была служить кем угодно, лишь бы быть подле. В итоге я решила взять ее как камеристку и компаньонку.

Но все наши планы испортила погода. Дожди лили, не переставая, уже третью неделю. И если бы в первые две мы, загрузив повозку, на пони выехали из усадьбы, то на третью уже рисковали увязнуть на дороге по ступицы. Давно все было собрано, а дождливая пелена затянула все холмы и, словно цепная собака, сторожила нас в Адольдаге, не давая и шагу ступить за его пределы.

Начало ноября встретило нас ясными утрами, и я воспрянула духом. Еще капельку, еще чуть-чуть, и можно будет тронуться в путь. По ночам уже ударял морозец и землю прихватывало ледком.

И вот ранним утром, пока подмерзшая грязь почти не расползалась под колесами и копытами пони, мы тронулись в путь. Пони катил тележку, наполненную самым необходимым, чтобы выжить в первое время, а мы вчетвером шли рядом с ней пешком, дружно перемешивая дорожную грязь, так и норовившую налипнуть на длинные подолы юбок.

Проводником у нас стал Питер: во-первых, как единственный мужчина среди трех женщин, а во-вторых – и это самое главное, – как единственный из нас, повидавший разные города. В юности ему пришлось постранствовать полтора года, и он более или менее знал, куда можно поехать.

На ночь остановились в небольшой деревушке в трактирчике (несмотря на то что Адольдаг считался весьма глухим местом, в полудне пути верхом или дне пешком находился большой тракт, и все деревеньки вдоль него как раз и кормились за счет дороги). Чтобы не оставлять явных следов, я представилась вдовой отставного секунд-лейтенанта сухопутных войск его величества и сняла одну комнату на всех. Мы еще не знали, куда направимся, и пока лишь планировали добраться до Тосмута, где проведем несколько дней, а потом двинемся по торговому тракту куда-нибудь еще.

Отдохнув в Тосмуте и восстановив силы, мы решили двигаться дальше, но уже теперь на запад. Мы закладывали петли позаковыристее и в населенные пункты входили то вчетвером, то парами, каждый раз представляясь по-разному. То Питер был разорившимся лавочником, вынужденным таскать за собой двух родственниц – сестру жены и свою тетку, то Агна была смущенной девушкой, которую из жалости не бросили слуги разорившегося родителя. Потом я стала дочерью помершего священника, на место которого прислали нового из епископата, а меня попросили вон… Мы изощрялись, насколько позволяла фантазия, чтобы окружающие поверили в нашу легенду.

И вот в итоге, три недели спустя как вышли из Адольдага, мы добрались до крупного торгового города Стейфоршира, славившегося своими рынками, на которых возможно было купить почти все. И вот в этом шумном, суетном и многолюдном месте мы и решили переждать пару месяцев, чтобы, продав пони и обзаведясь дополнительными деньгами, сесть в дилижанс и отправиться сначала на восток, в один из крупных портов. Там за гроши сплавиться на баржах с углежогами южнее, а потом уехать оттуда, еще раз поменяв пару маршрутов в крупных городах, и осесть на побережье в тихом местечке.

В Стейфоршире, в рабочем квартале, где жили работяги и начинающие подниматься по социальной лестнице эмигранты, Питер снял небольшую, узкую, как чулок, квартирку с кухней на первом этаже, в которой помещались только длинный стол и печь, и с двумя продуваемыми ветрами спальнями на втором. Пони продали уже на следующий день, чтобы внести арендную плату за месяц вперед. Питер через день устроился на работу, а Агна и Меган подались в горничные к торговцу средней руки (рекомендации я им обеспечила), а вот я осталась на хозяйстве. Конечно, я тоже сперва порывалась пойти работать, но тут же выяснилось, я ничего не могу делать так, чтобы не выдать себя через пару же часов. Чуждость и отличия в поведении выдавали меня с головой сразу же. И если мои действия, пока я была маркизой и хозяйкой усадьбы, считались чудачеством и так не бросались в глаза, то, когда я попыталась изобразить из себя девушку из низкого социального слоя, становилось понятно сразу, что со мной что-то не так. Прежде всего меня выдавала свобода в движениях, свобода во взгляде, не тот наклон головы, не так хожу, не так держу руки, даже не так дышу. То, что неосознанно считывалось людьми, живущими в этом мире, воспитанными в реалиях этого мира, выдавало меня с головой.

Поэтому мне ничего не оставалось, как заняться домашним хозяйством да рукоделием и поджидать всех с работы уже с горячей едой.

– О боже! Как я устала! – простонала Меган, прогибаясь в спине.

Девушка вернулась сегодня позже остальных. Питер уже начал беспокоиться и порывался было пойти ее искать, но тут его жена пришла сама.

– Миссис О’Коган – эта глупая гусыня – ничего, кроме общества таких же вульгарных подруг, не видела, а мнит себя королевой! Узнала, что я у миледи в камеристках была, и давай на меня лишнюю работу навешивать. Нет чтобы денег прибавить?! Так жалко! А помогать ее тупой камеристке, делая за нее всю работу, – так это пожалуйста! То ей не так и это не эдак!..

Но тут Питер подошел и прервал возмущенные словоизлияния супруги, обняв и прижав ее к себе. Меган тут же затихла, довольно уткнувшись носом в кафтан мужа.

А я почувствовала себя виноватой. Все работают, деньги приносят, а я одна дома прохлаждаюсь, даже на базар за продуктами не хожу. Питер отсоветовал мне это делать, мотивируя тем, что могу заблудиться, что обвесят или обсчитают. Я пока не стала его разубеждать, но… Сколько себя знала, в городах я не плутала никогда. Это в лесу, едва опушка скрывалась из виду, я теряла направление, а вот в городе, даже среди одинаковых домов в спальных микрорайонах, – никогда.

– Давайте все к столу! – Чтобы заглушить чувство вины, начала я суетиться.

На стол тут же выставила горячее – картошку, тушенную со шкварками, еще теплый хлеб, горшочек с лечо (я захватила несколько штук из усадьбы), сыр, нарезанное тонкими полосками соленое сало. Еда была хоть и немудреной, но сытной.

Меган подскочила мне помогать, но я тут же усадила ее на место:

– Нечего! Ты весь день крутилась, а я дома была. Забудь на время, кто есть кто.

Однако, пока я не накрыла на стол и не взяла в руки ложку, никто не приступил к еде – все ждали меня как хозяйку.

Разговор потек неспешно, каждый рассказывал, что произошло за день, делился новостями. В итоге засиделись мы до позднего вечера. Мне даже пришлось на всех прикрикнуть и начать разгонять спать. А когда со стола все было убрано, посуда перемыта, мы с Агной стали укладываться. Я расстилала постель, а девушка, заплетя свои длинные волосы в косу, переодевалась в ночнушку.

– Миледи, если вам что-то из покупок необходимо – вы мне скажите, – вдруг предложила она. – Я завтра для господского дома на базар пойду, заодно и нам могу прикупить немного. Масла там или еще чего… Вы обязательно скажите. Мне вменили в обязанность каждый день за свежими продуктами ходить, так я и для нас могу.

– Ничего не надо, – махнула я рукой и тут же заторопила ее: – А ну марш в кровать, а то простудишься еще! С ума сошла – на полу босой стоять!

Девушка юркнула под одеяло, а я, скинув шаль, потушила лампу и последовала за ней. Спать вдвоем на одной кровати было гораздо теплее.

Я проснулась от стука двери. За окном было еще темно, небосвод даже не начал сереть. Протянув руку, я убедилась, что Агна исчезла. Такая темень – а все уже ушли на работу… Грустно вздохнув, я, повернувшись на бок, устроилась поудобнее. Подремлю еще пару часиков, и за дела, тем более что запланировано их у меня предостаточно. Сегодня я собиралась сделать пробную вылазку на рынок за продуктами. А то не дело это – живем уже в городе больше недели, а я так за порог и ни ногой – точно страдающая агорафобией…

Когда рассвело и по дому уже можно было передвигаться без свечки, я встала и занялась первоочередными делами – помыла посуду, оставленную после завтрака домочадцами, замесила тесто на хлеб, промыла замоченную на ночь фасоль, вновь сменив воду, прибралась немного. А потом, когда время стало приближаться к полудню, оделась потеплей и отправилась на базар.

Едва я вышла из рабочего квартала, который в дневное время словно вымирал, и оказалась на рыночной площади, меня оглушили гам и многоголосица. Кто-то кричал, кого-то окликал, зазывалы надрывались, стараясь перещеголять друг друга, покупатели торговались. После пустых улиц квартала сутолока казалась невероятной. Пока я замерла, прижавшись к стене дома и стараясь унять неожиданно подкатившее волнение, меня несколько раз успели задеть и даже один раз толкнуть, еще сильнее прижимая к стенке.

Я никогда не боялась толпы: бывала в Москве, не нервничала в переполненном метро, когда все единой лавиной спешат вниз и вверх, но здесь… Все было по-другому, толпа чужеродная, не такая, к какой я привыкла у себя.

Там, дома, все спешили, у одних была цель добраться куда-то как можно скорее, у других – преодолеть людской поток. В общем, ощущалась какая-то единая направленность, стремление. А здесь?!

Нет, конечно же, здесь у людей тоже было стремление, они тоже спешили, но спешили по-иному! Только сейчас, одиноко стоя у стены какого-то дома, я окончательно поняла, что попала в другой мир. Вернее, понимать-то я это понимала и раньше, но не ощущала полностью. Я словно бы играла в какую-то затянувшуюся игру с устоявшимися правилами, которые нарушать не следовало. Будто в кино, когда актеры рядятся в старинные платья, включается камера, и вроде верится, что это на самом деле, а по факту остается ощущение, что еще немного, и невидимый режиссер крикнет «Стоп!». И вот только теперь, когда я стояла тут одна, без верных слуг под боком, я поняла, что это ЧУЖОЙ мир. Титул маркизы, окружение, словно невидимые стены, отгораживали меня от полного осознания, а теперь они исчезли, и я оказалась в «здесь и сейчас».

На миг мне нестерпимо захотелось вернуться обратно в снятую квартирку и запереться – спрятаться от мира, от его инакости, но я поборола это желание. Бойся не бойся, а жить надо.

И, задавив последнюю предательскую мысль, что если бы я оказалась изначально в таком вот положении, то сломалась бы и не выжила, я отлипла от стены и шагнула на мостовую.

Поначалу люди задевали меня, но потом я приноровилась и влилась в толпу. Кого-то огибала, где-то притормаживала, а потом, наоборот, ускорялась, чтобы быстрее проскочить, пока наконец не вышла к рядам. Первое впечатление от них, вернее ощущение, – это вонь: запах свежих продуктов смешивался с тяжелым духом подпорченных вчерашних, отчего он становился нестерпимым. И все это торговцы пытались сунуть чуть ли не под нос, лишь бы сбыть товар с рук. Я стала ходить по рядам, оглядывая выложенное. Мне сильно хотелось сделать рубленых котлет или потушить рагу, а может быть, бигос. Для этого пришлось бы, конечно, раскошелиться, но… Как говорят, охота пуще неволи! И я решилась.

Присмотрев неплохую говяжью лопатку и свиные ребрышки, я рискнула поторговаться. Однако тетка, продававшая мясо, то ли почувствовала интерес, то ли еще как-то поняла, что мне нужно именно это, и наотрез отказалась снижать цену, бойко возразив, что такое мясо достойно только королевских особ, а не простолюдинки. Я недовольно поджала губы – на озвученную сумму я не рассчитывала. Поэтому пришлось отойти. Я поприценялась еще в нескольких местах, однако ассортимент не удовлетворил: то мясо оказывалось с душком, то заветренное, а то и вовсе норовили подсунуть в мякоти здоровенную костомажину – коленный сустав или позвоночник. Правда, попутно я все же купила капусты, моркови, лука – в общем, всего, что требовалось для готовки. Оставалось мясо. Я все же решилась снова пойти к той самой торговке и попытаться еще раз сбить цену. Но та, едва завидев, ткнула в меня пальцем и выкрикнула:

– Даже не думай! Не буду я деньгу терять! Давай, давай, раскошеливайся! – И зашевелила пальцами, словно монеты перебирала.

Кто-то из окружающих хмыкнул, стоящие рядом с торговкой ее сотоварки разухмылялись. Видимо, поняли, что я все же буду покупать. И хотя все это мне ужасно не понравилось, я решилась.

Увы, к тому моменту медь уже была потрачена, в кошельке оставалась пара серебряных монет и одна золотая, которую я прихватила на всякий случай. И тут, к своему ужасу, я поняла, что не знаю, сколько в серебре будет та сумма медью, которую торговка назвала за мясо! Питер не раз объяснял мне, но я так до конца и не запомнила, а нужно было что-то срочно предпринимать. И вот я замерла перед прилавком, мучительно пытаясь вспомнить и подсчитать…

Приняв мою нерешительность за скаредность, торговка нахмурилась:

– Милочка, так ты берешь или нет? Не стой! Прилавок не загораживай! Или… – Тут ее, видимо, осенило: – А может, у тебя и вовсе таких денег нет? Может, ты воровка?

Я не на шутку испугалась.

– Все у меня есть! – поспешно ответила я и полезла за пазуху, чтобы достать кошель с деньгами.

Торговка тем временем недоверчиво глядела на мои действия. Однако, когда в ладошке у меня заблестел серебряный кругляш, радостно заулыбалась.

– Только этого мало, милая! – весело сообщила мне она.

Я уже хотела потянуться за второй монетой, но тут же остановилась.

– Разве? – хитро прищурилась я. – По-моему, это вы еще мне сдачу должны дать!

– Тебе сдачу?! – взвилась бабища. – Да ты мне еще восемь медных и два гроша отдать обязана! Ах ты, хапуга! Я тебе да по такой ничтожной цене продать должна?! Да я!..

Видимо, все же что-то выдавало меня, что-то подсказывало в моем поведении, что мне можно грозить всеми карами и вытрясти лишние деньги. Я уж подумала было отступиться, но в последний момент с тяжелым вздохом запустила руку за второй монетой.

Торговка сразу же успокоилась.

– Ничего, милая! – протянула она, заворачивая мясо в сухие листья лопуха. – Ты или брюху в следующий раз не потакай, или привыкай так платить… Парное мясцо оно ж деньжищ стоит!.. – И пальцами, перемазанными в животной крови, быстро отсчитала мне горсть пузатых медных монет.

Я уложила покупки в корзину и, кривясь от их веса набок, принялась выбираться с базара. В глубине души я была горда собой – вот она я, молодец, сама управилась, сама все сумела без помощи Меган и Агны, без которых на самом деле до сих пор и разумного-то шага вне усадьбы сделать не могла.

Так, задумавшись и особо не смотря по сторонам, я выбралась с круглой базарной площади и остановилась перед каким-то тупичком. Принявшись оглядываться, я надеялась увидеть ту улицу, которая вывела меня из рабочего квартала сюда, но из-за небольшого роста мне ничего не было видно. Шляпы мужчин, высокие чепцы женщин не позволяли толком даже разглядеть, что там дальше.

Страх робко начал подкрадываться к сердцу, но я тряхнула головой, прогоняя его. Неужели мне, жительнице двадцать первого века, пугаться?! И я, закусив губу, начала двигаться по тротуару вокруг площади. Так или иначе, я увижу нужную мне улицу, узнаю знакомые очертания домов. Конечно, при этом, подходя к каждой улице или переулку, я внимательно оглядывалась, ища известные ориентиры, но пока их, увы, не находила.

Вот на миг я замерла у неприметного переулка, перекинула тяжелую корзину из одной руки в другую и уже собралась двигаться дальше, как меня сильно толкнули. Едва не потеряв равновесие, я устояла и собралась было возмутиться, как, не давая опомниться, меня подхватили под руки и потащили в глубь домов два каких-то дуболома.

– Как вы смеете! – взвизгнула я, но один ткнул мне что-то в бок и, обдавая смрадом никогда не чищенных зубов и перегаром, бросил:

– Молчи, цыпочка, а то на ленты порежу! И пикнуть не успеешь!

Я тут же дернулась в другую сторону, однако другой бугай щербато ухмыльнулся и весомо подтвердил:

– Он порежет.

И, не давая ни секунды опомниться, вновь потащили меня в глубь переулка.

Через десяток-другой шагов я сообразила, что, если и дальше буду вести себя как покорная овца, ничего хорошего меня не ждет. И поэтому, упершись со всей силы ногами в мостовую, я попыталась их остановить и тем временем заголосила:

– Помогите! Полиция! Помогите!

Питер говорил, что в этом мире есть стражи, которые присматривают за порядком в городе, что есть в этом мире полицейские, констебли, которые занимаются воришками, ловят преступников, что… Вот их-то я и пыталась позвать, а если не позвать, то хоть как-то напугать дуболомов.

Конечно! У меня сразу же все получилось!

Один из них мгновенно несильно стукнул мне по голове:

– Рот закрой, а то на язык укорочу.

– Мы тут сами полиция, – добавил второй.

Я завизжала, насколько хватало воздуха в легких. Что могут двое мужчин уголовного вида сделать с одинокой девушкой в темной подворотне, я знала еще в своем мире и в этом никак не горела желанием проверять!

Второй тут же попытался оглушить меня, но я принялась извиваться, не переставая визжать при этом, как будто меня уже резали. Тогда первый, разжав хватку, подцепил меня за отвороты дубленки и хорошенечко стукнул спиной о стену ближайшего дома, да так и не выпустил, держа на весу. Я даже носками сапог до земли не доставала!

– Еще раз вякнешь – прирежу! – уже не на шутку разозлившись, сообщил он, дыша мне прямо в лицо. – Поняла?! – И еще раз легонечко пристукнул.

Я лязгнула зубами и от неожиданности прикусила язык.

Тут второй, перестав рыться в корзинке, которую отобрал сразу же, едва меня втолкнули в переулок, поднял на меня свой мутный взгляд:

– Деньги гони.

– К-к-какие? – заикаясь, переспросила я. – Я потратила…

– Монеты давай, – подхватил первый с прежней угрозой в голосе. – Сама не отдашь – вырезать начну! Ну?! – И для пущей важности, чтобы их угрозы как можно лучше дошли, встряхнул меня, так и не поставив на землю.

– Нет у меня… Я все выданные мне деньги потратила! Хозяйка… – попыталась поюлить я.

Тут второй бугай пакостно ухмыльнулся:

– Заливай больше! Никому ты не служишь! Повадки у тебя не те!.. Небось благородная дочурка из дома от папаши с женишком сбежала… Потому деньги гони! Ну?!

И словно в подтверждение своих слов вытащил из рукава устрашающего вида тесак.

Ужас сковал меня так, что даже язык отнялся. Я смогла только что-то нечленораздельно промычать, и то очень-очень тихо.

Приняв мой страх за согласие, первый опустил меня на землю, но рук так и не убрал. Второй же, подступив еще ближе, упер мне свой тесак в грудь и чуток подвернул, с удивительной легкостью прокалывая кожу дубленки.

Трясущимися руками я полезла за пазуху и достала кошелек. Он тут же, словно по волшебству, перекочевал к ним. На огрубевшую ладонь выкатился золотой кругляш.

– Ух ты! – выдохнул первый, а второй попросту восхищенно присвистнул.

– Еще у тебя есть?

Я в отчаянии замотала головой.

– А если потрясти?..

Уже почти не понимая толком от страха, что делаю, я достала из кармана всю медь, что отсчитала мне торговка, и протянула им.

– А еще?! – вновь потребовал второй, выгребая мелочь.

От боязни я невольно заплакала, слезы полились из глаз прозрачными ручейками.

– Тогда, может, собой рассчитаешься? – предложил первый, ухмыляясь, и, отведя тесак напарника в сторону, рванул отворот дубленки.

У меня ноги подкосились, я начала обессиленно сползать вниз по стене. Но бугай мне этого не позволил. Вздернув меня вверх, он потянулся губами к моей шее.

Не знаю, что придало мне сил, но в последний момент я дернулась, метнувшись в сторону, вырвалась из бандитской хватки и что было мочи припустила по переулку. Не оглядываясь, я неслась сломя голову до поворота и, лишь когда свернула за угол, поняла, что слышу вслед заливистый издевательский свист – так кошек шугают в подворотне. Однако останавливаться не стала и, пока не закололо в боку, я бежала вдоль какой-то улицы, а потом встала и обессиленно расплакалась.

Не помню, как я добралась до нашей квартиры. Я шла по улицам, шла и, кажется, плакала. Но никто меня не останавливал, лишь косились в мою сторону, а люди, одетые побогаче, и вовсе переходили на другую сторону улицы, словно не желали идти со мной по одному тротуару. Все случившееся меня сильно потрясло, казалось, даже в голове помутилось от произошедшего, а может быть, удары об стенку так подействовали. Однако в один момент я поймала себя на том, что прохожу мимо знакомой двери. Мне даже пришлось вернуться и несколько секунд посмотреть на нее, прежде чем я поняла, что именно здесь мы живем.

Я принялась судорожно охлопывать себя по бокам в поисках ключа. Благо я не положила его в кошелек, как хотела, а сунула в карман, пришитый к дубленке изнутри. Все еще подрагивающими руками я кое-как вставила его в замочную скважину и, поднажав плечом на створку, с трудом провернула и открыла.

Войдя, я первым делом заперлась на ключ и задвинула засов, а потом шагнула к столу, да так и застыла посредине кухни.

Постепенно ко мне начал возвращаться разум. В доме пахло кислым тестом (оно так сильно разгулялось, что давно вывалилось из кастрюли), в дымоходе свистело, выдувая последние остатки тепла. Слезы вновь было закапали, но я сердитым жестом утерла их и от этого окончательно ожила. Сама виновата, сама и расхлебывать буду!

Повесив дубленку на вешалку при входе, я закатала рукава платья, повязала фартук и принялась растапливать печь. Если не сделать этого сейчас, то к вечеру у нас зуб на зуб попадать не будет, а потом дом до ночи не прогреется. Я начала вычищать золу, но задумалась ни о чем и замерла на некоторое время, и если бы последняя пара угольков, еще рдевших в печи, не треснула, наверное, так бы и сидела, уставившись в никуда. Наконец, перемазавшись в саже, я растопила печь, вымыла руки и принялась за тесто. Оно, слава богу, не успело перекиснуть, однако на вторую выгулку его отправлять было уже нельзя. После, когда печь разгорелась и со стороны духовки пошел жар, я поставила выпечку. Потом принялась за ужин. Его из чего-то следовало готовить. Только вот из чего? Кроме фасоли-то, теперь ничего не было…

В очередной раз утерев непрошеные слезы, которые так и стремились пролиться из глаз, я начала соображать, что бы такого сделать.

В дверь постучали. Я вздрогнула и воззрилась на нее, как кролик на удава. Постучали вновь, на этот раз сильнее.

– Это я! Меган, – наконец раздалось с той стороны, и я отмерла.

Быстренько утерев все еще влажные после фасоли руки, я поспешила открыть. Но едва я распахнула дверь и девушка увидела меня, как всплеснула руками и быстро затолкала меня обратно. Только закрыв дверь и прижавшись к ней спиной, она спросила:

– Миледи, что случилось?! На вас лица нет…

Эти слова послужили пуском, после которого на свет вырвались слезы, которые я до того пыталась сдерживать.

Плача навзрыд, не совсем связно я попыталась рассказать, что же случилось, но лишь некоторое время спустя, когда Меган налила мне полный стакан воды и заставила выпить мелкими глотками, я смогла ей все поведать.

– Меги, я все понимаю, я сама виновата, – пыталась высказать я за нее то, что выражали ее глаза. На самом же деле девушка не произнесла даже слова укоризны, лишь сидела рядом и гладила по вздрагивающей спине. – Меги, дорогая моя, я все знаю! Я дура, что не послушала вас с Агной и Питера… Я… Я сама виновата во всем, что случилось! Только я! Но пойми… Вы работаете, а я сижу дома… Как кукла! Да что же это за жизнь такая?! – И вновь всхлипнула.

– Не волнуйтесь, не переживайте, – попыталась успокоить меня девушка. – Поплачьте, и будет. Деньги им все равно впрок не пойдут. А мы… Мы вас научим всему. И как за покупками ходить, чтобы не обсчитали, и как торговаться… Вы ж у нас как дитя малое. За вами пока глаз да глаз нужен. Но вот погодите, пройдет время, и у вас все получится. Правда-правда!

Я кивала, соглашаясь. Прекрасно понимала, что девушка права, но тем не менее продолжала плакать. Чем больше она пыталась меня приободрить, тем сильнее лились слезы из глаз. Но наконец и они иссякли.

В кухне вкусно запахло печевом.

– Вы сидите, – предупредила Меган и, подхватившись, начала доставать из духовки подрумянившиеся караваи и несладкие булки. – Сидите, сидите, – приговаривала она, дуя на обожженные пальцы, но без помощи лопатки продолжая снимать с листов хлеб. – Вы сегодня перенервничали. Вон какая оказия произошла. Но ничего. Завтра отоспитесь, и все забудется…

Она разговаривала со мной, как с маленькой, и не ждала никакой помощи. Но оно было и правильно – из меня помощник сейчас был, как из бутылки молоток.

Быстро темнело. Меган хлопотала на кухне, а я рассеянно наблюдала за ней. Мне уже было не так плохо морально, сколько становилось плохо физически. Мне казалось, что я попала под асфальтовый каток и он переехал меня туда-сюда пару раз. Я прекрасно понимала, что это последствия пережитого стресса, и поэтому всеми силами пыталась остаться внизу, а не пойти в кровать, как того требовал организм. На самом деле я просто боялась оказаться одна. Чего доброго, я могла вновь начать плакать.

В дверь снова постучали. Я вздрогнула, словно меня током ударило. Но это всего-навсего оказалась Агна, а за ее спиной стоял Питер. Видимо, они встретились по дороге. Меган ничего с порога говорить им не стала, лишь предупредила, чтобы ко мне не кидались, а потом отвела поодиночке наверх и рассказала все.

Питер ничего мне выговаривать, конечно же, не стал, но по его напряженным плечам я поняла, что он осуждает мой поступок. Агна лишь горохом скатилась вниз после беседы с Меган и, подскочив ко мне, просто обняла.

Я начала было плакать, но, поймав неожиданно теплый взгляд Питера, лишь всхлипнула, подавив слезы.

– Все нормально, – непослушными губами проговорила я. – Впредь умнее буду и стану слушать, что мне говорят…

– Миледи, я вовсе не… – начал оправдываться парень, но в дверь в очередной раз постучали.

– Да что ж это такое?! – не выдержав, всплеснула руками Меган и пошла открывать.

– Не надо, – тут же робко попросила я. – А вдруг… вдруг там они?.. – И тут же, смутившись и поняв, что сказала глупость, высвободилась из объятий Агны и махнула рукой замершей перед дверью девушке: – Не слушай меня, открывай. Они же не знают, где я живу…

На что Меган лишь пожала плечами и, откинув засов, отворила дверь.

Когда я увидела, кто, щурясь от света, шагнул из темноты к нам на порог, мои нервы не выдержали последнего за этот день испытания и сдали. Я поняла, что самым неожиданным образом проваливаюсь в обморок.

– Мой ангел, думаю, нам придется расстаться.

Женщина в просторном пеньюаре, сидящая у его ног на пуфике, в панике вскинула глаза:

– Почему??? Ты собрался жениться? И…

Но он лишь отрицательно качнул головой и мягко произнес:

– Вовсе нет. Но так будет лучше. И для тебя, и для меня, – и, наклонившись, прижал палец к ее губам: – Ш-ш-ш… Мой ангел, тише…

Конечно же, он собирался заводить семью, но потом. Как все аристократы, он намеревался однажды жениться на хорошенькой дебютантке, выбрав ее из нескольких претенденток. Она была бы знатного, довольно древнего рода, мила, воспитанна и образованна. Она рожала бы ему детей… Но это все было бы потом!

Он распланировал себе жизнь и четко следовал этому плану. Сейчас на первом месте была карьера, еще пяток лет как минимум он собирался заниматься делами, потом перевелся бы на гражданскую, а может, во дворцовую службу. Стал бы ходить в клубы для джентльменов, и только уже тогда… А тут… Жена кузена спутала все карты.

Да! Она именно жена! Чужая жена!..

Себастьян терпеть не мог, когда молодые повесы волочились за замужними дамами. Сам он никогда не приветствовал адюльтеры. Дебютантки и девицы на выданье всегда были неприкосновенны, а чужие жены… Если другие себе позволяли подобное, то он никогда. И дело было не в его репутации, не в том, что секретный агент его величества обязан блюсти честь, и не в том, чтобы не замарать фамилию. Вовсе нет, ему просто претило сбивать чужих жен с пути истинного. Однако жить монахом он, естественно, не желал. Для этого у него была Анжел, его нежная Анжел, которой он снял этот особняк на приличной улице – на Париссон-сквер. И к ней он, не скрываясь, как и полагалось мужчине его положения – то есть холостому, не связанному брачными узами, – ехал в любой момент, когда бы ни вздумалось.

Для Анжел в положении содержанки не было ничего неприличного. Многие холостые аристократы так делали, и это не считалось из ряда вон выходящим. Гораздо непристойнее было ухлестывать за чужой женой.

А Анжел… Анжел была мила, нежна, образованна, а главное, понятлива. Она никогда ничего не просила, хотя он готов был выполнить любое ее желание (конечно, в разумных пределах). Он дарил ей украшения, платья, возил на прогулки и даже в театр, смело показывая публике, правда, если там не присутствовал отец – некоторые правила все же приходилось соблюдать. С другой стороны, девушке ничего не оставалось, кроме как быть содержанкой…

Он поморщился… И хоть не он виноват в том, как сложилась ее судьба, что ей, такой нежной, с волной белокурых волос до талии, такой хрупкой – оба ее запястья он мог обхватить одной ладонью – и оказавшейся в итоге такой страстной… Порой он чувствовал себя виноватым, что все сложилось именно так.

Себастьян нашел ее в борделе, куда девушка угодила совсем недавно. Там он, скрывшись под маской, разыскивал одного подлеца и, чтобы скоротать время внизу, пока тот не соизволит выйти, потребовал себе девушку для беседы. Ему предложили Анжел. Оказалось, ее уже начали обрабатывать, но она пока не стала продажной, алчной… Не стала той «дамой», что безраздельно властвовали в подобных заведениях.

Его прежняя содержанка как раз решила выйти замуж и, испросив разрешения, уехала с каким-то купцом в провинцию. Он был свободен.

Увидев подавленный страх, который все еще плескался в глубине голубых глаз, Себастьян, до этого вовсе не предполагавший ничего подобного, предложил ей переехать к нему. После беседы девушка согласилась.

Выплатив хозяйке борделя приличную сумму, он перевез Анжел на Париссон-сквер и вот уже четыре года постоянно приезжал сюда.

И вот теперь!.. Теперь все изменилось. Он полюбил супругу своего кузена. А Анжел, его нежный ангел, вызывала сейчас лишь равнодушие и пустоту.

От этой мысли Себастьян стиснул руку в кулак и тут же разжал, поскольку понял, что, задумавшись, дернул сидящую у его ног Анжел за волосы. Та невольно вскрикнула, а на глаза навернулись слезы…

– Прости, – прошептал он, наклоняясь и целуя ее волосы. – Прости, мой ангел…

И тут же некстати перед глазами всплыла картинка, как он около двух месяцев назад вот так же успокаивал плачущую женщину…

Когда Себастьян собрался уходить и даже взялся за ручку, он вдруг замер перед дверью и, обернувшись, сказал:

– Я не хочу, чтобы ты волновалась, мой ангел. Не беспокойся о своем будущем. Этот дом я выкупил и теперь перепишу на тебя. Ты будешь его хозяйкой.

Девушка, стоявшая на последней ступеньке, пошатнулась и, чтобы удержать равновесие, двумя руками схватилась за перила, но промолчала. Она прекрасно знала, что Себастьян не любил, когда его прерывали, она все-все знала о нем! Знала, как он улыбается, как он потягивается по утрам. Знала, что он не терпит истерик. Знала… знала… знала… И поэтому молчала и улыбалась, даже сквозь слезы.

– Я положу тебе содержание, и, даже если ты пожелаешь потом связать свою судьбу с другим мужчиной, оно останется твоим, – меж тем продолжал он. – Это будут твои деньги, твое состояние. Тысячи в год тебе довольно?

И на этот раз Анжел смолчала, даже не кивнула. Она не совсем понимала, что же такое говорит Себастьян. Она лишь слышала в его словах, что ОН УХОДИТ!..

– И я добавлю тебе в облигациях еще… – рассуждал он дальше, хотя в душе отчего-то чувствовал себя последним мерзавцем. И оттого пытался искупить свое поведение деньгами.

Не выдержав больше, он повернул ручку и распахнул дверь, еще задержался на пару мгновений и все же оглянулся напоследок. На нижней ступеньке по-прежнему стояла Анжел – его ангел, улыбалась, посылала ему воздушные поцелуи и при этом безмолвно плакала.

Дни пролетали за днями в хлопотах и делах, и для стороннего наблюдателя казалось, что в жизни маркиза все осталось по-прежнему, но… Но Себастьян-то знал, что на самом деле для него все изменилось раз и навсегда.

Он, на пару недель презрев государственные дела, самым тщательным образом изучал архивы, внимательно перечитывал и добывал новые сведения о появлении и жизни Флоренс Пришедшей. Благо должность позволяла ему сделать это без особого труда. И чем больше он читал, чем глубже изучал все произошедшее, тем сильнее мрачнел. То, что молодежь его времени считала лишь небольшим развлечением, на самом деле оказалось чрезвычайно серьезным. Чувства, любовь… Именно эти вещи, не поддающиеся логическому объяснению, но имеющие такую неограниченную власть над каждым живущим на свете, правили всем. Именно они вершили судьбы мира, меняли облик государств, убивали сотни и воскрешали тысячи. И, казалось бы, люди, решающие все про свою жизнь, выбирающие, оценивающие… С чувствами… С чувствами они порой не могли совладать, как со стихией.

Он вспоминал, прокручивал в голове появление Аннель и так, и эдак. Пытался отыскать хоть какую-нибудь подсказку в текстах, но все было тщетно. Он нигде не встречал ситуации, даже отдаленно похожей на ту, в которой они оказались. А в душе боролись противоречивые чувства: любовь с нормами морали, желание собственника-мужчины с невозможностью претендовать на то, что уже давно принадлежит другому. И еще больше его метания усугубляло задание короля.

Его величество Даниэль Второй поручил Себастьяну весьма тайное, специфическое и оттого еще более серьезное задание. И одним из его пунктов, если можно так выразиться, была появившаяся в парке Аннель.

Чтобы не привлекать внимания шпионов соседних государств, ее не представили ко двору, она не беседовала с королем или кем-то из его советников. Если отложить собственные эмоции и заинтересованность в сторону, то все произошедшее с девушкой как нельзя лучше подходило для отвода глаз. Правда, отец с его приемом чуть все не испортил, однако последствия удалось сгладить, переключив общественное внимание на сестрицу будущего консорта и трех гвардейцев, которым было приказано вытворять что угодно, лишь бы их выходка была как можно ярче и как можно дольше обсуждалась при дворе. Положа руку на сердце и не кривя душой, если бы он действовал только в интересах короны, то девушку следовало точно так же выдать за кого-нибудь, кто отослал бы ее с глаз долой и подальше из столицы в какую-нибудь глушь. И там вдалеке продержать ее год-другой. Пусть копается себе, цветочки разводит. И когда все забудут, кто она и откуда, когда даже самые заядлые сплетники перестанут обмусоливать появление, ее следовало бы доставить к королю. Но, увы, так сделать уже не получится. Во-первых, Соувен еще более активно начал стягивать силы к границе, и провокации с его стороны участились, а во-вторых, его шпионы активизировались, и переиграть их можно было, лишь действуя на опережение. Поэтому Аннель следовало поскорее доставить в столицу, чтобы она могла побеседовать с нужными людьми. Для отвода глаз Себастьяну требовался повод, и он нашел его еще в усадьбе, заметив страсть Аннель к кулинарным изыскам. Таким нехитрым и вполне правдоподобным способом он надеялся обосновать ее появление при дворе и поводить еще какое-то время за нос Вивьен и всех прочих шпионов Германа Фоглера – советника по тайным делам его величества Людовика Седьмого, государя Соувена. А самому тем временем подобраться поближе и ухватить эту гадину за… за мягкое место, или, во всяком случае, укоротить ему руки, а то уж что-то слишком много он знает в последнее время, даже такое, что обсуждается тайком в кабинетах королевских министров и канцлеров. Было бы очень интересно выяснить, каким образом ему удается добыть информацию.

Партия была многоходовая, и если один шаг сулил проигрыш, то другой – выигрыш. А время… А что ж время?! И на нем можно неплохо сыграть!

Единственное, что хоть как-то преображало будни, избавляя их от серой безнадежности, так это обещание врачей, что отец обязательно поправится, просто ему нужно дать время для восстановления. К тому же Кларенс в особняке почти не показывался, лишь иногда появлялся почти под утро и, отоспавшись пару-тройку часов, куда-то пропадал вновь. Благо в его отсутствие Себастьян был избавлен от жгучего чувства ревности, замешенной на злости, что вспыхивала в груди каждый раз, когда он видел опухшего с перепоя кузена. А у того появились новые друзья – знатностью пониже и с весьма подпорченной репутацией. Да и весь свой лоск он подрастерял, став больше похожим на шулера-неудачника, пристрастившегося к рюмке, нежели на аристократа в двенадцатом колене.

Вивьен, не выдержав постоянных истерик и непредсказуемых перепадов настроения, окончательно указала Кларенсу на дверь. Он, конечно же, пробовал подластиться к ней, чтобы пустила его обратно, однако все попытки оказались тщетны. Теперь соувенская шпионка постоянно находилась в обществе Марвела Хольгрима, графа Стоувера. Посещала светские рауты, балы, оперу…

По правде сказать, то, что Вивьен сменила кузена в качестве любовника на главного советника его величества по торговым делам, тоже не могло не радовать. Все нынешние выходки Кларенса, его запои и дебоши не шли ни в какое сравнение с делами, которые он проворачивал, когда был с Вивьен.

Наступала студеная пора. Осень давно сдала свои позиции, и конец ноября принадлежал зиме больше, нежели осени, лишь по календарю ей властвовать оставалось еще пару дней.

В последнюю неделю Себастьян чувствовал себя до невозможности отвратительно. Нет, он не заболел, просто на душе было чрезвычайно гадко, будто бы сотня кошек скребла там разом, и ему хотелось как можно скорее куда-нибудь уехать. Однако дела по-прежнему держали его в столице. Он списывал свое состояние на тот злополучный разговор с отцом, на все случившееся и пытался как-то привести свои мысли и настроение в порядок, сделать подвластными рассудку, но, похоже, ему это плохо удавалось. Даже в кабинете у его величества, когда Себастьян отчитывался о проделанной работе, тот заметил:

– Что-то, друг мой, вы неважно выглядите. Может быть, поделитесь, что гнетет вас?

Просьба короля равносильна приказу, и волей-неволей Себастьян вынужден был ответить, хотя, конечно же, не всю правду.

– Здоровье отца и возмутительное поведение кузена печалят меня, – склонив голову, с тяжелым вздохом сказал он. – Кларенс безответственно, совершенно не заботясь о своей чести и достоинстве, ведет себя. Это подтачивает здоровье отца и…

– Полно! – отмахнулся король. – Я не стану приказывать разбираться с трастовым фондом и даже запрещу предпринимать что-либо по отношению к вашему кузену. Хотя, на мой взгляд, следовало бы высечь его, как непослушных детей секут розгами. Если бы не советник соувенского короля, наверное, я бы повелел сделать это, но да ладно… Лучше скажите, что с пороховыми домами?

– Граф Пенсери и баронет Теркони сделали почти все. В Глоссеншире, Истерсе и Дорбиле дома готовы к пуску. Остались лишь минимально необходимые приготовления.

– А чертежи?

– Механики давно разобрались, почему первые образцы не работали так, как нужно. Они уже выпустили пробную партию, которая успешно прошла проверку в пятом гренадерском полку. Офицеры отчитались о невиданной ими доселе мощи и скорострельности данного оружия, о его высокой поражающей способности. И первый и второй… кхгм, образцы оказались весьма и весьма… впечатляющи. Единственное, что отметили негативного, – всех солдат, что будут пользоваться новым оружием, придется переучивать. Новое оружие приходится по-иному заряжать – с казенной части, прицеливаться, да и многие по привычке, несмотря на малый вес, пытаются образец номер два поставить на сошку… Но думаю, это поправимо. Вся наша затея – это необычайный прорыв…

– Который обошелся короне чрезвычайно дорого – одни только плавильни еще при жизни отца нам чего стоили?! – перебил король воодушевившегося собственной речью Себастьяна. – С другой стороны, мы не могли больше затягивать! Теоретически еще наш отец мог все сделать, но тогда бы нас смели объединившиеся Андор, Мулор и Соувен, а мы, истощенные промышленной гонкой, даже пикнуть бы не смогли. Но сейчас, полвека спустя… Мы даже начинаем радоваться, что в Андоре, да простит нас Господь, затяжная засуха и голодные крестьянские бунты. А в Мулоре железной рукой из-за спины внука правит тетка Гвендолин – чтоб она еще десяток-другой пожила. Так что сейчас самое время. Правда, министры еще бы не затевали очередную возню с законодательством и не испортили… Ну да ладно, тогда мы найдем, чем их успокоить и занять еще на какое-то время.

Король задумался, а Себастьян застыл молча у камина, не смея нарушать тишину.

– То, что завещала моя бабка, мы освоили, – заговорил государь четверть часа спустя. – Но пройдет несколько лет, и мы потеряем преимущество в вооружении. – И тут же вскинул ладонь, словно прерывая даже не думавшего возражать Себастьяна. – Все равно максимум через месяц-другой, как бы мы ни береглись, на стол соувенского собрата ляжет первый выкраденный образчик. Потом они разберутся, что к чему и… Государству нужен запас знания! Чтобы у нас было в запасе то, до чего наши соседи не додумаются хотя бы еще лет десять.

– Десять? – недоверчиво переспросил Себастьян.

– Ну, хорошо, хорошо, – отмахнулся король. – Пять. Хотя бы пять лет. А мы за это время… Мне нужна жена твоего кузена.

– Вы думаете, что она, как и ее величество Флоренс, разбирается?..

– Я ничего не думаю по этому поводу. По этому поводу пусть думает наш главный механик и инженер барон Ковали. Недаром же я ему титул пожаловал… Я хочу побеседовать с ней, а после… после с ней пусть общается Ковали. Даже если она не знает о том, что нам требуется в первую очередь, она может знать, а может и уметь многое другое. Вот пусть Ковали и выжимает из нее все.

Желание короля следует рассматривать как приказ, надлежащий безотлагательно выполнить. И Себастьяну ничего не оставалось, как отправляться за Аннель в деревню. Конечно же, ему не очень хотелось выполнять это лично, но вариантов не было. Епископ Тумбони до сих пор не вернулся из Рейвеля. Он как доверенное лицо его величества договаривался с крупными промышленниками. Казна уже без ущерба и заметных дыр в бюджете не могла покрывать такие траты на вооружение. А никого другого посылать не хотелось. Еще неизвестно, как отреагирует Аннель на появление посторонних в усадьбе. Он специально встретился с Мартином Истбруком и Натаном Коелем, так они на полном серьезе поведали душещипательный рассказ о своем визите. Они были стопроцентно убеждены, что Аннель больна чахоткой, и так искренне уверяли Себастьяна в этом, что он поверил бы им, если бы тогда сам не приехал в усадьбу в августе и не видел бы вполне здоровую и относительно довольную жизнью девушку. И теперь он опасался, что еще кого-нибудь, ранее незнакомого с ней, эта смекалистая леди сможет обвести вокруг пальца. А в том, что Аннель смекалиста и умна, он убедился давно.

Если быть честным с собой, то ехать не хотелось лишь по одной причине – он боялся, что Аннель влюбится в него так же, как он влюбился в нее. Если бы тогда он знал о легенде, то не сидел бы безвылазно полтора месяца в усадьбе. Он-то сам ладно, его чувства – это только его чувства. А она?! Что ей потом делать со всем этим?

От таких мыслей Себастьян совсем загрустил. Он до последнего момента собирался отправить своего помощника, однако под конец не выдержал и в сопровождении личного камердинера, дюжего малого, не склонного к откровенностям, лакея и пары гвардейцев, с которыми он всегда отправлялся в опасные путешествия, выехал в Адольдаг.

Зима уже вступила в свои права, и хотя снега легло не так много, всего лишь по колено, передвигаться было трудновато. Санный путь укатали лишь на самых крупных трактах, тогда как небольшие обходные дороги по-прежнему находились под пушистым белоснежным покрывалом. От этого путь был неспешным и даже ленивым, словно Себастьян подсознательно оттягивал момент встречи. Да и не по всем дорогам, пригодным для верховой езды, могли пройти сани. Сейчас они пустые (лишь на козлах сидел лакей) ехали следом за всадниками. Себастьян подозревал, что Аннель вряд ли умеет держаться в седле, и решил не подвергать девушку ненужному риску.

На четвертый день пути, когда они остановились в трактире на ночь, один из гвардейцев подсел поближе к маркизу и осторожно начал:

– Милорд, кажется, третьего дня мы напрасно свернули с тракта. Еще вчера я заметил, что сильно забираем на запад. Этаким делом мы и в Тосмут не попадем, оставив его по левую руку. Сейчас мы с вами в Суере, то есть уже западнее… – И, оборвав фразу на полуслове, лишь добавил: – Вы ничего не подумайте, но если нам нужно к усадьбе, то мы совсем не туда направляемся.

Себастьян, а именно он возглавлял кавалькаду, в безмерном удивлении поднял глаза на гвардейца. До него только сейчас дошло, что он вел людей в совершенно другую сторону.

– Черт возьми, Пауль! – выдохнул он. – Ты прав!..

Себастьян никак не мог объяснить свое поведение – вроде ехал себе и ехал, куда собирался. Он был погружен в думы о будущем и не обращал внимания на свои действия, ведь все вроде было как всегда. И тут раз – словно пелена с глаз упала!

Начать с того, что столицу он покинул не по самой удобной дороге, дальше – больше… Получалось как в детских сказках – будто бы какой колдун или злой дух голову ему морочил.

– Утром выезжаем на восточную дорогу и через Тосмут на тракт в Истерс, – распорядился он, на что гвардеец лишь удовлетворенно кивнул.

Поутру, когда все были уже в седлах и осталось лишь дать шенкеля коням, как Себастьяна вновь накрыло, и он едва удержал себя, чтобы не отдать дурной приказ – на юго-запад в Стейфоршир. От напряжения и желания сдержать себя ему даже пришлось прикусить ладонь, затянутую по зимнему времени в теплую кожаную перчатку.

Уже когда они выехали за городскую черту и свернули на большой тракт, все тот же Пауль осадил своего жеребца и прокричал удаляющемуся маркизу:

– Милорд, так мы все-таки в Крэймер едем?! Так вы сразу скажите…

Себастьян рывком натянул вожжи так, что бедное животное от неожиданности встало на дыбы. Едва не вылетев из седла, мужчина помотал головой из стороны в сторону, словно собака, отряхивающаяся от воды, а потом вовсе наклонился и, схватив горсть снега, утер лицо.

– Милорд, с вами все в порядке? – уточнил Томас, его камердинер. Даже его, молчуна – а он мог не говорить неделями, – проняло, и он забеспокоился о хозяине.

– Нет, – уже честно ответил Себастьян. – Хотя я и не знаю отчего.

– Милорд! – тут подъехал Пауль. – Мы куда все же направляемся? Вы твердите одно, а сами правите в другое место. Если это тайна, так вы так и скажите. И мы больше спрашивать не будем, а если надо, так еще и подтвердим чего…

– Мы. Едем. В Адольдаг! – проговаривая так, чтобы каждую букву было слышно, произнес он. – И нам нужно только туда. И никакой тайны в этом нет.

Пауль пожал плечами.

– Угу, – кивнул он. – Пусть так. Однако и вы творите не совсем то, о чем говорите. И пусть все молчат и лишь я нет… Едва мы выехали из столицы – вы сам не свой. Вас будто бы подменили. Глаза с поволокой, словно маковым отваром опоили. Речи рассудительные, а поступаете так, словно вами черт руководит. А порой под нос бурчать себе что-то начинаете. За вами отродясь подобного не водилось, а тут…

Себастьян удивленно посмотрел в лица своих спутников. Те вполне серьезно глядели на него, подтверждая правдивость слов гвардейца. Молчание затягивалось.

Наконец маркиз не выдержал:

– Раз со мной творится непонятное, вы езжайте первыми, а я за вами следом.

– А если чертовщина не прекратится? – уточнил Пауль. – Что тогда?

– Тогда поедем в Стейфоршир! – отрезал Себастьян, лишь бы педантичный гвардеец отстал от него. Хотя сам он сильно сомневался, что теперь свернет не туда. Ему нужно было только в Адольдаг.

До самого вечера ничего необычного не происходило. И Себастьян уже начал думать, что временное помутнение рассудка прошло. Что все виноваты эти хлопоты и заботы, тягостные мысли об Аннель. А ведь как бы он ни анализировал, как бы ни пытался все разложить по полочкам и определить для себя – как же быть, ничего не выходило, кроме единственного вывода: если бы она не была женой Кларенса, то он был бы не против, чтобы она стала его женой. Да – строптивая, да – чрезвычайно своевольная, в отличие от женщин, к которым он привык, но, может быть, в этом-то и прелесть. Покорная, во всем соглашающаяся жена в конце концов надоест, а ведь ее нельзя сменить, как любовницу.

Еще тогда на балу он заметил, насколько она необычна, но рассудительна. Большую часть вечера она провела с отцом и его близким другом – графом Пенсери, предусмотрительно держась подальше от Кларенса. Себастьяну даже стало жаль ее, и, не удержавшись, он пригласил девушку потанцевать. Несмотря на то что танцевать она еще толком не умела, двигалась легко и грациозно. А усадьба?! Во что превратилась она после того, как Аннель все взяла в свои умелые ручки?! А ее слуги? Они ей доверяли безгранично и полностью. Готовы были выполнить любую ее просьбу. А какая преданность! Даже на его порой невинные вопросы тщательно подбирали слова для ответа, чтобы не сказать больше, чем нужно…

– Да стой ты! – вывел его из раздумья неожиданно сиплый голос Пауля – похоже, он сорвал его.

Себастьян обернулся и, обомлев, натянул поводья. Конь остановился, тяжело поводя взмыленными боками. Он находился посреди поля, покрытого снегом, и единственным следом, что был на нем, оказался след его жеребца. Пауль на таком же взмыленном коне доскакал до него. Сплюнув тягучую слюну на снег, он утерся рукавом и, задыхаясь, спросил:

– Милорд, вы уже пришли в себя?!

– Я… – Все, что смог произнести Себастьян, а потом лишь судорожно кивнул. Язык отказывался повиноваться ему.

Он помнил, как, перестроившись, они поехали по дороге, потом привал, потом вновь путь. Оставалась еще пара часов, и должна была показаться деревня, в которой они собирались заночевать, как… крик Пауля, и он уже тут.

Уставший Пауль, а было видно, что этот здоровяк-гвардеец с трудом держится в седле, лишь матернулся на такой ответ и, отобрав у Себастьяна поводья, повел в поводу его жеребца обратно.

Выбирались они с полей больше часа. Пока Пауль не отдышался – он молчал, а когда смог говорить, невзирая на титулованность, начал костерить Себастьяна во все лопатки. Если бы волосы маркиза не были собраны в хвост, они бы, наверное, дыбом встали от услышанного. Оказалось, неожиданно, не говоря никому ни слова, он бросил коня в галоп прямо через чистое поле. Поначалу все опешили, потом пустились следом, окликая. Но когда поняли, что все их попытки бесполезны, ехать вслед за ним вызвался один Пауль, а остальные решили возвращаться по дороге обратно. Погоня продолжалась полтора часа. За это время они успели отмахать немалое расстояние. Последние полчаса Пауль уже не пытался догнать, лишь кричал ему вслед, призывая остановиться, или просто материл по батюшке и по матушке, надеясь, что аристократическая гордость взыграет и Себастьян развернется, чтобы надавать наглецу по морде.

– А почему обратно-то… – только и смог выдавить он, когда Пауль отвел душу.

– Так вы обратно стрекача и задали! Только не по дороге. Тракт петлю изрядную делает, так вы, похоже, прямками решили срезать. Теперь весь день пути коту под хвост! Как были в Суере, так там и заночуем. То-то удивится трактирщик, когда мы к нему на ночь глядя завалимся!

– Пауль, а куда я путь держал? – осторожно уточнил Себастьян. Он уже всерьез начал опасаться за свое душевное здоровье. Говорят, именно так порой проявляется сумасшествие…

– Дак уж известно куда – в этот ваш Стейфоршир! Вы ж пару раз обернулись и рявкнули на меня. Уж на что я далеко был, и то расслышал. Вы туда так рветесь, словно от этого жизнь зависит или какое государственное дело… – И, немного смутившись, добавил: – Так, может, ну его, это имение? Подождет ваша маркиза, никуда не денется. Сидела почти год, так, может, посидит еще? Неделей больше, неделей меньше – какая разница. Мне бабка рассказывала – если душа так требует в какое-либо место отправиться, так и следует сделать. Говорят, так святая Маргарита до места своего исцеления дошла. Бабка ее очень почитала и все мне ее житие пересказывала… Так вот у вас очень похоже.

Себастьян дернулся, аж едва с седла не свалился.

– Пауль, я что, так похож на святого?! – выдохнул он.

– Вы-то, конечно же, нет. Я вам так совет давал. Может, все же съездите в этот распроклятущий Стейфоршир? А уже потом в усадьбу?..

В его памяти услужливо всплыли благополучно забытые строки и отчаянный шепот отца: «Вы будете стремиться быть вместе всей душой. Вы чувствовать друг друга будете на расстоянии…»

От неожиданного прозрения Себастьян вздрогнул так, что едва не рухнул с седла. Это что же выходит?! Его так накрывает оттого, что он всего лишь думает об Аннель?! А если она не в Адольдаге?! От таких мыслей его еще больше затрясло, и он даже не мог сразу сообразить – от страха или от ярости. Ведь она нужна его величеству, нужна государству! В конце концов, она нужна ему! В усадьбе с ней ничего плохого произойти не могло. Там она маркиза и… Господи, куда, а главное, зачем она собралась?

А дальше все было гораздо легче и проще. Едва Себастьян направил кавалькаду в нужную сторону, приступы беспамятства перестали накатывать. Как только он перестал сопротивляться, так все нормализовалось, и лишь по вечерам легкий червячок беспокойства донимал его, напоминая, что следовало бы двигаться дальше, а не отдыхать, но удерживать себя в рамках было уже нетрудно.

Чем ближе они подъезжали к Стейфорширу, тем меньше становилось беспокойство Себастьяна, но тем больше в душе разгоралась злость на поступок Аннель. Сколько он ни размышлял, но так и не смог понять, зачем она покинула усадьбу. Зачем подвергла себя такому риску? Для чего?..

– Маркиз, мы еще долго перед этой дверью будем стоять? – как всегда желчно, поинтересовался Пауль, едва Себастьян задумчиво замер перед ничем не примечательной дверью.

Ни слова не говоря, тот постучал. За дверью послышались голоса… Щелкнула задвижка, и дверь распахнулась настежь. На пороге как изваяние замерла камеристка Аннель. Сомнений больше не осталось – она тоже здесь. Осторожно отодвинув девушку с дороги, Себастьян шагнул из темноты. В душе волной поднялся гнев, с порога он едва не начал отповедь, как все слова застряли в горле. Аннель с припухшим от слез лицом повернулась к нему. Ее глаза в страхе расширились, когда она поняла, кого видит, а потом Аннель прерывисто вздохнула и плавно начала оседать вниз.

Все, что оставалось Себастьяну, – это рвануть вперед и успеть подхватить падающую девушку на руки.

Мне казалось, что на меня кто-то внимательно смотрит, и это словно зуд под кожей вызывало. Мне захотелось узнать, кто это, однако глаза удалось открыть не сразу – голова была тяжелой, а все тело, наоборот, ватным. Как сквозь туман начали всплывать воспоминания сегодняшнего дня: мой поход на базар, грабители, приехавший…

Вот тут я рывком села и осмотрелась вокруг. Оказалось, что я лежала в кровати у себя в комнате, рядом на постели, чуть склонившись надо мной, сидел не кто иной, как Себастьян. От моего резкого движения, чтобы не стукнуться носами, мужчина быстро подался назад и попытался придать своему лицу незаинтересованное выражение. Он что, собирался?..

– Наконец-то вы очнулись, – несколько хрипловато констатировал Себастьян, сбивая меня с мысли. В голосе сквозило смущение, словно его поймали на недозволенном. И, чтобы исправить положение, тут же уже гораздо язвительнее добавил: – Думаю, все же не стоило так нервничать при моем появлении.

Но я пропустила его явно саркастическую фразу мимо ушей. На языке вертелся один-единственный вопрос:

– Как вы меня нашли?! – Мой голос оказался тоже хриплым, поскольку спросила я тихо, едва ли не шепотом.

– Если мне нужно, я могу многое, – уклончиво ответил он. – Лучше скажите, зачем вы сбежали?

– Никто не сбегал! – тут же вскинулась я.

– Да? – мигом завелся Себастьян. Его вздернутая бровь и то, сколько язвительности он вложил в такое короткое слово, указывали, что он мне не поверил. – А что это тогда, по вашему мнению, было?

– Деловая поездка! – нашлась я тут же.

– И только поэтому вы были заплаканы, а когда я появился, вовсе упали в обморок?

– Неудачная сделка!

– Неужели?! – Иронии в его тоне прибавилось на порядок. – И позвольте тогда спросить, что же это за сделка была такая?

– Не ваше дело! – все больше распалялась я. – Я… я…

– Вы?.. Вы?.. – поощрительно продолжил он, но тут до меня дошло, что я как идиотка загнала себя в угол и теперь нужно было как-то выкручиваться, продолжая отрицать очевидное.

– Вообще, какое право вы имеете допрашивать меня?! – Лучшая защита все же нападение. И я пошла в атаку: – Кто вам право такое дал?! И что вы вообще здесь делаете и что вам от меня нужно?!

Наш разговор все так же проходил на полутонах, и мой напор был не настолько грозен, каким ему следовало бы быть, однако тон отчего-то повышать не хотелось, и мы по-прежнему препирались шепотом.

– Столько вопросов, и ни одного ответа на мой, – покачал головой Себастьян.

Весь его внешний вид говорил, что теперь наш необычный спор его забавляет.

– А я и не собиралась отвечать, поскольку это совершенно не ваше дело! Вы… Вы мне не муж, чтобы я перед вами отчитывалась! – нашла я последний аргумент. – А вот я, – тут я невежливо ткнула ему пальцем в грудь, – поскольку это меня касается, вправе требовать ответа на свои вопросы! И первый из них таков: что вам от меня нужно?

– Вы про «делаете» забыли, – услужливо напомнил Себастьян, осторожно завладевая моей ладонью.

От возмущения я задохнулась, а он, вмиг скинув свою напускную веселость, продолжил, так и не отпустив моей руки:

– Вас желает видеть его величество, и я прибыл сюда, чтобы доставить вас ко двору. Это сразу ответ на оба ваши вопроса.

– Но я не желаю!.. – возмущенно начала я, пытаясь вырвать свою руку из такой нежной, но железной хватки. Поняв мои намерения, Себастьян разжал ладонь и покачал головой. Похоже, наш разговор совсем перестал забавлять его.

– Вы не можете что-либо желать или не желать, когда желает король. И если необходимо, чтобы я доставил вас к нему, я это сделаю.

– Зачем? – удивилась я. – Зачем я королю?! Что от меня требуется? И почему я… – И тут меня осенило: – Я не поеду! В столице Кларенс! Я не хочу его видеть! Он опять начнет домогаться… И вообще!..

Но все мое негодование Себастьян отмел в сторону.

– После того как вы встретитесь с королем, думаю, претензий со стороны Кларенса больше не будет. Вас поселят во дворце и…

Вот тут я взревела белугой, поскольку после таких слов я сделала один-единственный вывод:

– Я не буду спать с королем!..

Себастьян опешил, даже поперхнулся, пытаясь что-то сказать, но, пока не отдышался, ни слова не произнес. Я же все это время как разъяренная фурия смотрела на него.

– А кто вам сказал, что я?.. – начал он, при этом его лицо приобретало все более и более удивленное выражение, а брови ползли вверх, образовывая две идеальные дуги. – Да если бы у меня хоть мысль подобная закралась… Да… Но… Господи! Да леди Иннес приказала бы меня пристрелить! И была бы в своем праве!

Меня несколько отпустило.

– А что я могла подумать после ваших слов?! – все еще возмущенно начала оправдываться я. – И кто такая леди Иннес?

– Леди Иннес, – начал просвещать меня Себастьян, – бессменная фаворитка короля вот уже пятнадцать лет. После того как королева умерла родами, эта женщина… Ее наследная принцесса второй матерью считает!

– Я не разбираюсь во всей этой околодворцовой мишуре, – успокаиваясь, продолжила я. – И вообще, вы могли бы напрямую сказать – зачем я нужна королю, а не устраивать сердечный приступ! И если у него есть дама, которая ему… составляет компанию по ночам, могли бы…

– Больше никогда не говорите так о леди Иннес! – неожиданно холодно ответил Себастьян. – Даже в мыслях! – Я опешила, а он добавил мягче: – Если, конечно, не желаете лишиться головы. Леди не только, как вы изволили выразиться, составляет компанию, она знатная дама, в отличие от вас – получившей титул при замужестве, и опытный политик. Поэтому поостерегитесь в следующий раз называть ее так.

В его словах сквозило столько угрозы, что я невольно поежилась.

Себастьян замолчал, поднялся с кровати и принялся прохаживаться по комнате. Я за его передвижениями следила, как кролик за удавом.

– Одно дело – говорить подобное при мне, другое… – как бы про себя сказал Себастьян и, развернувшись, в упор посмотрел на меня: – На все ваши вопросы я отвечу, когда мы будем уже в пути, а пока вам придется удовлетвориться этим.

– То есть выбора у меня нет и ехать придется однозначно? – констатировала я своим вопросом.

– Да, – односложно подтвердил Себастьян. – Выбора у вас нет. Хотите или нет, и даже если будете сопротивляться, мне придется…

– Если не хотите, чтобы я сопротивлялась, – ухватилась я за последнее слово, – и не устраивала сцен на каждой остановке, дайте мне гарантии, что ни Кларенс, ни ваш отец не станут принуждать меня с ним жить.

Мне требовалась хоть какая-то защита от этих двоих. Я по-прежнему боялась, что, едва появлюсь в столице, герцог станет вновь подкладывать меня под своего племянничка, а тот, чего доброго, не добившись желаемого, начнет поднимать на меня руку.

– Насчет Кларенса я обещать не могу, хотя, если вы будете проживать во дворце, там он вас не достанет. Ему запретили появляться при дворе в связи с его неблаговидным поведением. А вот насчет отца я могу вам с твердой уверенностью сказать – он не станет пытаться свести вас. – И, как-то грустно усмехнувшись, добавил: – Пожалуй, он даже препятствовать будет тому, чтобы вы с Кларенсом виделись. Надеюсь, теперь вы удовлетворены и сюрпризов с вашей стороны не предвидится?

Я только кивнула, а потом не удержалась и еще раз повторила вопрос, который донимал меня больше всего:

– Так как же вы все-таки меня нашли? Или… – Тут меня посетила нехорошая мысль. – Подсказал кто-нибудь из слуг?

Но Себастьян лишь вновь усмехнулся:

– Нет, они ни в чем не виноваты и даже простого слова мне не говорят, всецело преданные вам. Просто у меня свои методы. – И, так и оставив меня в неведенье, вышел из комнаты. Я поднялась с кровати и поспешила следом.

Ужин проходил в напряженной обстановке. Агна и Меган смотрели на Себастьяна и его спутников волками и порой излишне резко отвечали Питеру, словно он был в сговоре с остальными мужчинами. Мои нервы тоже были словно натянутая струна, и пристальные взгляды визитеров я ощущала всей кожей. Вернее, взгляды одного – Себастьяна, ведь только он так внимательно наблюдал за мной. Только он неотрывно провожал меня взглядом, когда я вставала и отходила от стола, чтобы помочь девушкам. Наконец я не выдержала и, невзирая на посторонних, рявкнула:

– Да не сбегу я! Хватит следить за мной!

На что этот наглец лишь изогнул бровь, словно ничего не происходило, а я сама себе все это напридумывала. А мне в этот миг так захотелось расколотить об его голову последний горшочек с лечо, что я бережно сохраняла всю дорогу, а теперь доставала к столу.

Доедали в полной тишине. Разве что, когда Себастьян с опаской посмотрел на лечо, я резко бросила:

– Не отравлено, – не поднимая на него взгляда. – А впрочем, не хотите – не ешьте, нам больше достанется!

Словно подтверждая мои слова, Питер уверенно положил лечо себе в тарелку и принялся уплетать с картофелем и вареной фасолью со шкварками. Переглянувшись, Себастьян и его спутники взяли по небольшой ложке каждый, а едва распробовав, поспешили за добавкой.

Лишь в самом конце, когда мы с девушками начали убирать со стола (посуды после ужина на девять человек было испачкано много), маркиз, прислонившись к перилам лестницы, что вела на второй этаж, заметил:

– Я знаю, под каким соусом можно будет подать ваш визит ко двору.

– Рада за вас! – огрызнулась я. Меня постоянно подмывало говорить ему гадости.

– Вы бы лучше порадовались за себя, – подхватил мое начинание и продолжил пикировку он. И, тут же сменив тон, уточнил: – Вы сможете еще раз приготовить то интересное кушанье, что подавали сегодня?

– Это было последнее из того, что я захватила с собой, – мстительно ответила я. – И приготовить я его смогу не раньше, чем поспеет новый урожай помидоров!

– Жаль… – разочарованно протянул Себастьян, но тут же вновь воодушевился: – Но помнится мне, когда я был у вас в усадьбе, вы радовали нас невероятнейшими по вкусноте блюдами…

Но я лишь дернула плечом и буркнула:

– Не подлизывайтесь, вам это не поможет.

– А что поможет? – кажется, вполне искренне спросил мужчина. – Что мне сможет помочь, чтобы путь к его величеству не был для вас таким печальным?

– Забудьте, где именно я нахожусь, – озвучила я первую же пришедшую на ум мысль.

– А помимо этого? – сразу же поскучнел Себастьян.

– Помимо?! – неожиданно разъярилась я. – Помимо этого, забудьте, что я вообще существую! Представьте, что меня нет и никогда не было!

Лицо Себастьяна застыло. Несколько минут он справлялся с собой, а потом, ни к кому не обращаясь, ответил:

– Я бы рад был исполнить ваше желание, но уже не властен что-либо изменить. – И, тряхнув головой, словно отгоняя непрошеные мысли, завершил разговор в ином ключе: – Готовьтесь, завтра выезжаем.

Вот так закончилась моя свобода – даже не начавшись. Теперь я, надутая на весь белый свет как мышь на крупу, ехала в санях обратно в столицу. Такие же невеселые, прижавшись по бокам, ехали мои девушки. Меган и Агна поддерживали меня, хотя злиться на маркиза им было не за что.

Поначалу Себастьян еще пытался подступиться ко мне, как-то развеселить, но после пары особо желчных пикировок, когда я за словом в карман не лезла, он отстал и лишь внимательно продолжал изучать меня издали. На мои вопросы, наполненные скрытым сарказмом и ядовитым подтекстом, он не отвечал, просто переводил разговор на другую тему или вообще игнорировал. На третий день пути я даже начала себя корить за подобное поведение (Меган молчала, из Агны тоже слова не вытянуть, а ехать было необычайно скучно), однако стоило мне открыть рот, как гадость произносилась сама собой. И от этого атмосфера становилась еще более напряженной. Меня уже начала одолевать паранойя – казалось, я всей кожей чувствовала взгляд Себастьяна, которым тот провожал меня каждый раз. Или это только мне чудилось, а на самом деле он вовсе не смотрел на меня и даже стоял спиной, а я при этом безошибочно могла сказать, в какой стороне он находится, за какой стенкой, в каком помещении (например, в трактире). Меня это уже откровенно начало бесить, и на вечер четвертого дня, когда мы в очередной раз остановились на ночлег, я была зла на весь мир, а еще больше на саму себя. Ну что это за дурь?! Что за сумасшествие?! Вела себя как… Да я не знаю, как кто! Наверное, как неврастеничка. Дергалась беспрестанно, вздрагивала, оборачивалась, при этом меня постоянно преследовала навязчивая идея…

Не выдержав, я попыталась проанализировать, что же происходит. Раскладывала так и этак и наконец для себя приняла за истину – мне никак не хотелось возвращаться в столицу. И прежде всего из-за Кларенса. Чего греха таить – я его опасалась. Опасалась насилия с его стороны в любой форме – от морального до физического. Просто боялась, что однажды протекция короля закончится и… я попаду ему в лапы. Поэтому я себя так накручивала. Я так надеялась сбежать от него, но на самом деле, увы, не смогла. А на Себастьяна я рычала лишь оттого, что он стал невольным исполнителем моего брачного приговора. Да, да, именно поэтому. А вовсе не потому, что, как полная идиотка, ждала от маркиза избавления от собственного мужа. Он не рыцарь на белом коне, спасающий девицу от злодея. На самом деле он лишь исполнял волю короля, а я ни за что ни про что на него окрысилась… Да-да, только поэтому!

И, навязав самой себе такое объяснение, я поспешила разыскать Себастьбяна, чтобы извиниться.

Оказалось, он сидел внизу в компании своих слуг и гвардейца. Я остановилась на нижней ступеньке лестницы, что вела со второго – жилого – этажа в общую залу, и замерла, не зная, как подойти.

Поломав голову немного в нерешительности и поизучав носки своих ботинок на предмет чего-нибудь интересного, а на самом деле попросту оттягивая время, я наконец-то сделала последний шаг и… тут же уперлась в кого-то.

Я вздрогнула от неожиданности, отшатнулась назад, однако мне этого не позволили. Подняв удивленные глаза вверх, я увидела, что за локти меня держит не кто иной, как Себастьян.

– И-и-извините, – заикаясь и неожиданно смутившись от произошедшего, произнесла я, но он лишь мягко улыбнулся:

– Ничего страшного. Я так понимаю, что вы искали меня? – И, сделав едва заметную паузу, продолжил: – А может быть, пожелали чаю и…

– Искала вас, – по-прежнему робея, выдавила я, не совсем понимая, что же на меня нашло. С какой радости я краснею и мямлю, как робкая школьница?!

Эта мысль и отрезвила меня. Я вздохнула и произнесла гораздо увереннее:

– Да, я искала вас. И чай тоже. Но вас в первую очередь.

На такую резкую смену манеры разговора мужчина лишь с любопытством выгнул бровь. И тут я поняла – что́ меня бесит!!! Вот эта чертова бровь, которую он так манерно изгибает, когда сомневается, когда его мысли, взгляд и… Так, стоп! Ведь эдак я ему снова в глотку вцеплюсь, а я лишь поговорить хотела.

Глубоко вздохнув и немного приведя свои мысли в порядок, я продолжила:

– У меня к вам есть пара вопросов. Где бы нам было удобнее побеседовать? Здесь или?..

– А какова тема ваших вопросов? – издалека начал он.

– Визит ко двору и…

– Тогда пройдемте в комнату. Желательно, чтобы нас никто не слышал. – И, неожиданно развернув меня на сто восемьдесят градусов, осторожно подтолкнул под локоток наверх. Не сдержав возмущенного фырка, я начала подниматься.

Пока я на лестнице раздумывала, как завязать разговор с Себастьяном, в мою комнату заглянула Агна и начала приводить мое дорожное платье в божеский вид (слуг поселили в других комнатах – финансы теперь позволяли). Пока мы ехали в санях, я одевалась так, чтобы было теплее (простывать при уровне местной медицины мне никак не хотелось), то есть надевала юбку, жилет, вязаную кофту сверху, напоминая при этом больше селянку, чем леди. И если для глухих селений и придорожных трактиров и так бы сошло, то завтра мы должны были остановиться в большом городе, чтобы передохнуть пару дней. И мне следовало выглядеть приличнее.

Себастьян предупредил меня об этом еще утром. Я едва не прикусила себе язык, лишь бы суметь удержаться и не отбрить его за такой прозрачный намек на мой непотребный внешний вид, и только секунд тридцать спустя, отдышавшись и успокоившись, сквозь зубы отблагодарила его. Ведь не предупредил бы он меня – эффект был бы еще хуже. Это я чувствовала. А еще я чувствовала, что в его присутствии превращаюсь в склочную бабу…

Пока я занимала себя такими мыслями, Себастьян попросил Агну покинуть комнату, и мы остались наедине. Ни слова не говоря, мужчина подошел к двери, запер ее на ключ, а потом с таинственным видом повернулся ко мне:

– То, что вы сейчас увидите, о чем услышите, и даже то, что произойдет, должно остаться в абсолютной тайне.

– Хорошо, – кивнула я, заинтригованная.

А Себастьян осторожно начал расстегивать камзол. Не знаю, как в первое мгновение у меня глаза от удивления на лоб не полезли! Наверное, только чудом. А мужчина с сосредоточенным видом неспешно вынимал из петли одну пуговицу за другой. Нет, я, конечно же, видела мужчин, скажем так, «аля-натюрель». Мой бывший скотина в этом плане был очень и очень даже ничего, и не думаю, что для себя я открыла бы что-нибудь новое, но…

Все эти мысли пронеслись за долю секунды в голове, пока маркиз расправлялся с застежками. А потом мне стало стыдно.

Стыдно потому, что Себастьян всего-навсего достал оружие. Правда, держал он его не так, как положено, а странно, положив на ладонь, как дорогую вещь.

«И это все?!» – первым делом захотелось брякнуть мне, потом было удивление – что с этим стволом не так, раз его нужно держать как шкатулку или сувенир, а затем… Я попыталась сохранить невозмутимое лицо, как у сфинкса. Ну, во всяком случае, я надеялась, что оно было именно таким.

– Судя по отсутствию удивления на лице, вам знаком сей предмет? – удовлетворенно начал Себастьян. От него исходило такое облегчение, словно сбылись все его чаяния или он выиграл в лотерею миллион и только что узнал об этом.

– Это пистолет… Ой… револьвер! – тут же поправилась я.

Вечно я путала пистолет и револьвер, а еще ведь есть наган там всякий, маузер… Вернее, вид оружия не путала, а названия запросто, поскольку никогда особо им не интересовалась. Мне было все равно, какое оно, есть или нет, лишь бы не было направлено на меня.

– Значит, знаком, – зачем-то повторил Себастьян и протянул его мне. – Чудесно! Просто чудесно!

– А что в этом такого чудесного? – осторожно уточнила я, подходя поближе, чтобы рассмотреть револьвер. При этом убрала руки за спину, чтобы ненароком не коснуться. – Надеюсь, он не заряжен? Вообще-то довольно опасно носить за пазухой такую вещь в заряженном состоянии…

Видя мое нежелание прикасаться к оружию, довольный Себастьян ловко вскинул револьвер и даже провернул его на пальце, словно лихой ковбой.

– И надеюсь, вы держите его на предохранителе, – продолжила я.

Себастьян на миг замер, а потом ловко вложил револьвер в кобуру, которая, как оказалось, незаметно висела сбоку под камзолом.

– На предо… на чем? – не поняв, переспросил он.

– На предохранителе, – терпеливо повторила я. Может, я была сильно взволнована и протараторила? – Знаете, это такая вещь, которая не позволит оружию внезапно выстрелить… – Но, увидев, как удовлетворение, написанное крупными буквами на его лице, оттенило легкое недоумение, я заверещала как резаная: – То есть вы хотите сказать, что оно было не на предохранителе?! Что оно в любой момент могло выстрелить?! В меня или даже в вас?!

– Но я же не нажал на курок, – удивленный моей реакцией, начал оправдываться Себастьян.

– Что?! – Теперь я завывала не хуже пароходной сирены. – Да вы вообще соображаете, что вы творите?! – От запоздало настигшего страха я начала метаться по комнате. – У вас вообще мозги есть?! Это же надо додуматься вытворить такое?! На пальце он покрутил?! У виска бы себе покрутил или еще лучше башкой о стенку побился! Нет! Пулю в лоб пустил, чтобы наверняка, и не трепал мне нервы!

Себастьян опешил от подобной реакции, вернее, от ее проявления. Так повышать голос на него себе никто не позволял. И даже когда отец отчитывал его, это происходило менее эмоционально.

– Аннель, успокойтесь, – попытался остудить меня он, но не тут-то было. Я всегда нервничала при виде огнестрельного оружия, боялась его. Даже когда мне его предлагали подержать, я отказывалась наотрез или требовала, чтобы его при мне разрядили, проверяла отсутствие патронов и только тогда могла прикоснуться. Пальцем. Одним.

– Да я спокойна! Я так спокойна!.. – И, неожиданно замерев на месте, обвинительно указала на него: – Вы идиот, Себастьян. Полный идиот, который рискует чужими жизнями! Вы хоть понимаете, что могли в любой момент выстрелить в меня или в себя?!

– Хорошо, я идиот, – примирительно согласился он. – Но не могли бы вы не кричать на всю гостиницу, а то сейчас сюда люди сбегутся. Еще дверь начнут ломать, подумают, что я вас домогаюсь…

Я задохнулась от возмущения, подавилась воздухом, закашлявшись… и растеряла весь свой пыл. А потом, окончательно успокоившись и отдышавшись, вспомнила, зачем вообще приволокла его наверх.

– Себастьян, теперь, после этого мальчишеского спектакля, в котором вы потрясли слабую барышню вашим крутым и могучим стволом, скажите наконец, ради чего тащите меня к королю?

Однако теперь бурно реагировать настала очередь Себастьяна. Неожиданно щеки его заалели, он смущенно кашлянул в сжатый кулак, отчего-то с трудом сглотнул и пробормотал себе под нос:

– Видимо, это языковые различия… Да, наверное…

– Что? – не поняла я. – В смысле – языковые различия? В чем?

Себастьян покраснел еще больше.

– Вам плохо? – с подозрением спросила я.

Не совсем понимая, что происходит с собеседником, я уже опасалась расспрашивать о чем-либо дальше. Вдруг опять револьвером перед носом размахивать начнет?

– Вы сказали слово такое… – как-то излишне осторожно начал он.

– Какое? – еще с большим подозрением спросила я.

– С-с-ствол, – наконец выдавил он, при этом почему-то смущаясь.

– А что? – не поняла я. – Слово как слово. Ствол, револьвер, оружие, огнестрел, волына… Ой! – поспешила поправиться я. – Последнее слово лучше не употребляйте, так только бандиты в кино говорят… – И тут же поинтересовалась с подозрением: – А вы что подумали?

Себастьян облегченно выдохнул:

– Ничего, просто я не соотнес с тем, что оружейный ствол и само оружие можно вот так называть…

– А-а-а, – протянула я, словно что-то поняла, а на самом деле для себя в памяти сделала заметку, что надо быть поосторожней в вольном общении. А то так брякну что-нибудь, на мой взгляд, невинное, а окружающих инфаркт с тремя миокардами хватит.

– Так все-таки зачем меня хочет видеть король? – Раз мы разобрались со странностями в словах, я вновь попыталась задать интересующий меня вопрос.

Себастьян посмотрел на меня, как на ребенка, который выдал невероятную глупость.

– Так об оружии и будет спрашивать, – растолковывая всем понятную истину, произнес он.

– Что?! – От неожиданности я взвизгнула фальцетом. – О чем?!

– Вы же узнали револьвер, причем, похоже, он вам отлично известен. И вы даже о придо… предохранителе сказали. Вот и королю расскажете, вернее, одному человеку при короле, как предохранитель этот устроен, куда его ставить надо…

– Себастьян! – взвыла я, перекрывая его слова. – Вы что, смеетесь надо мной?! Вы… вы не в своем уме?! Да? – От обилия эмоций я даже заикаться начала.

– Но вы же сказали…

– Что я сказала?! Общеизвестные вещи??? Я сказала, ЧТО это, но не сказала, КАК это сделано! Так вот – я понятия не имею КАК! У нас револьвер видел каждый школьник. Любой пацан во дворе скажет, для чего он, но лишь единицы, профессионалы знают, КАК его произвести! – попыталась я донести до его сознания. Но, видя явный скепсис, не выдержала и, схватив за руку, потащила к окну.

Себастьян послушно пошел за мной.

– Вы видите звезды? – указала я рукой в окно.

На городок уже опустилась ночь, и сквозь стекло прекрасно был виден темно-синий бархат небес, усыпанный бесчисленным количеством звезд.

– И? – не понимая, спросил он.

– Так вот, я знаю, что это звезды, – продолжила объяснять я, но таким тоном, словно рядом со мной находился больной синдромом Дауна. – А кто их создал, как они возникли, отчего и когда угаснут – понятия не имею. У нас только единицы из ученых… астрономов, – тут же поправилась я (а то вдруг еще вопросы полезет задавать), – знают, когда и отчего. И то предположительно. Теперь ясно?

Я обернулась, Себастьян смотрел на меня, а вовсе не на звезды.

– Вы поняли?! – еще жестче спросила я. – Или еще объяснить. Более доходчиво?

Себастьян, не отрывая взгляда, покачал головой, а потом, взяв мою ладонь в свою, потянул меня обратно к дивану.

– Бабка Даниэля Второго, королева Флоренс Пришедшая, знала об оружии много. Она утверждала, что о нем у вас знают все. И взрослые, и дети. А ваше время позже ее, значит, вы знаете больше… Поэтому отсюда и такой вывод.

– Королева была из моего мира? – уточнила я. Себастьян кивнул. – А из какого времени?

– Эм… – Тут он растерялся. – Я несколько путаюсь в вашем летосчислении… – И, подумав, закончил: – Нет, не могу сказать. Но, может быть, это вам подскажет?

Он вновь полез за пазуху и достал револьвер.

– Он выполнен один к одному с оружия самой королевы. Со всеми нюансами и гравировкой. Так сказать, первый опытный образец.

Я принялась внимательно его разглядывать, так и не взяв в руки. Обычный, совершенно обычный металлический корпус, рукоятка такая, книзу расширенная, деревянная.

– Переверните, пожалуйста.

А вот когда я стала рассматривать другую сторону, все прояснилось. Под барабаном шла надпись, какие-то мелкие циферки, а вот у основания рукояти стоял оттиск: буквы «си-оу-эль-тэ» и цифры 1883.[7] Вот они-то мне все и рассказали.

Я нервно хихикнула и задала последний вопрос, чтобы убедиться в своей правоте:

– А вы не в курсе, из какой страны к вам попала королевская бабка?

– Оклаухома, кажется, а что?

Я откинулась на спинку дивана.

– Господи, Себастьян, ну вы даете! О боже! – И начала смеяться так, что даже слезы потекли по щекам, а сквозь смех попыталась объяснить причину своего веселья: – Дикий Запад! Ох-ха-ха… Дикий!.. Да они пос… в туалет не ходили без кольта! Без штанов могли выскочить, но не без ствола! Ох-ха… Ой, мамочки… – Я уже держалась за живот. – А теперь вы сочли… Ой, не могу!.. Это надо же!..

Себастьян не выдержал, встал и, взяв со стола кувшин с водой, налил в бокал.

– Выпейте и успокойтесь, – холодно сказал он. – Я не вижу ничего смешного там, где видите его вы. Я подданный другой страны… Другого мира. И, естественно, я не могу знать историю вашего мира так подробно, – слово «вашего» он выделил особенно, – в отличие от своего.

Я отпила пару глотков, и смех потихоньку начал отпускать.

– Извините, – все еще вздрагивая, первым делом произнесла я. – Великодушно простите. Вы действительно не можете знать… Ой!.. – Пришлось сделать еще пару глотков, чтобы окончательно успокоиться. – Честно, извините, пожалуйста. Я не специально назвала вас так. Но на Диком Западе на самом деле все знали про оружие, однако про современное им оружие. Тогда там жили одни бандиты, старатели… они золото искали, и лихие люди, – начала вспоминать я, но, кроме смутного курса школьной истории да кинофильма «Человек с бульвара Капуцинов» с Андреем Мироновым в главной роли, в голову ничего не шло.

Про салуны и бордели я вовсе решила умолчать, а то вдруг напридумывают себе потом чего-нибудь, а мне расхлебывай.

– Там все стреляли друг в друга… Шерифы, ковбои, охотники за головами… Смутное время, короче, и сплошное беззаконие. Там все спали в обнимку с оружием, – закруглила свою сумбурную речь я. – У нас совсем не так. У нас оружие только у военных, у милиции… ОМОНа какого-нибудь. Или у бандитов. А у простых граждан нет. Конечно, есть фанаты, что с закрытыми глазами автомат разберут и соберут, но я не фанат. Совсем. И об оружии знаю только то, что говорят из телевизора.

После моих слов Себастьян ненадолго подвис.

– Афтомад?.. Телефи… Тефели… – наконец попытался произнести он, а я поняла, что язык мой – враг мой и что я вляпалась по полной!

Нужно было срочно как-то исправлять положение. Мысли заметались, перескакивая с одного на другое, пока меня не осенило.

– Не мучайтесь, Себастьян, – уверенно произнесла я, хотя никакой уверенности на самом деле не испытывала. – Даже не пытайтесь произнести эти слова, вам все равно от них никакого прока. – А потом, приняв загадочный вид и выдержав театральную паузу точно по Станиславскому, я торжественно попросила: – Только давайте сначала договоримся: все, что я скажу сейчас, что покажу, останется между нами и не будет разглашено. Даже королю.

– Королю я обязан доложить, – нахмурившись, произнес он.

– Поверьте мне, – начала я вкрадчиво, а сама как бы невзначай при этом коснулась пальчиками его руки, играя жестами на доверие. – То, что я вам сейчас расскажу, не понадобится ни королю, ни его потомкам, наверное, еще лет двести… А может быть, никогда. Позже, когда меня выслушаете, вы сами так решите, а пока просто поверьте на слово и пообещайте – никому. Прошу! – И чуточку подалась вперед грудью.

Движение получилось именно таким, каким нужно: чуточку интимным и чрезвычайно женственным. А поскольку у аристократов где-то в спинном мозге засело – если женщина нежно просит, то по правилам хорошего тона это нужно исполнить, Себастьян кивнул, соглашаясь.

Я тут же подхватилась, открыла сундук, в котором возила свои вещи, и принялась вынимать их. Сначала наружу показались платья, подаренные герцогом, потом нижнее белье. За спиной раздался сдавленный возглас и неровное дыхание, однако я, никак не прореагировав, наклонилась еще глубже и, почти занырнув в сундук по пояс, продолжила копаться в нем. А что при этом испытывал Себастьян, разглядывая мой тыл, мне было все равно. Во всяком случае, я так мстительно думала!

Сумка обнаружилась на самом дне, и я, потрясая ею, как завоеватель драгоценной добычей, вернулась обратно на диван.

– Вот! – гордо произнесла я и высыпала на платье все, что в ней было сложено.

А сложено, как оказалось, было немало. Я принялась обратно запихивать косметику, у которой, наверное, уже вышел срок годности, потом бумажные салфетки, записную книжку, засохшие до каменного состояния конфеты, прочую ненужную мелочь, пока не отгребла футляр с телефоном.

– Вот, смотрите, – повторила я еще раз. – Вы такое видели?

Себастьян, естественно, покачал головой.

– Необычайно изящная вещь… – удивленно протянул он. – А для чего она?

– Это телефон, чтобы разговаривать с людьми, находящимися от тебя далеко.

– И как им пользоваться? – тут же заинтересовался он.

– Да никак! – пожала я плечами. – У вас никак. Для того чтобы поговорить по телефону, нужен хотя бы еще один такой, а также необходимо поставить вышку, на нее ретранслятор, потом выслать на орбиту спутник и… А чтобы выслать на орбиту вашей планеты спутник, нужно изобрести космический корабль, микроэлектронику, развить химию, физику, открыть редкоземельные, а может быть, радиоактивные металлы, построить огромное количество заводов, которые начнут производить все необходимое для построения спутника, космического корабля и телефона… Ой, еще забыла – нужно научиться добывать и перерабатывать нефть в пластик, получить из нефти горючее, сжижать кислород, ведь, кажется, на нем летают космические корабли и… Я забыла назвать еще кучу всяких вещей, которые нужно сделать, чтобы два человека просто могли поговорить по таким телефонам. Во-о-от.

Сказать, что после моего рассказа Себастьян опешил, – значит ничего не сказать. Он даже не подвис, он впал в ступор. В кататонический.

Минуты текли за минутами, мы сидели молча. Я наслаждалась тишиной, а маркиз переваривал услышанное.

– Заводы, говорите… – наконец пробормотал он и, тут же встряхнувшись и скинув с себя ворох информации, которая почти раздавила его, задал самый верный вопрос, за который, пожалуй, я бы могла его расцеловать. Наверное: – А на сколько лет ваше время позже времени королевы Флоренс Пришедшей?

Я прикинула.

– Если оттиск на револьвере тысяча восемьсот восемьдесят третьего года, а у меня две тысячи одиннадцатый, то… Сто двадцать лет. Не менее.

– И за эти сто двадцать лет вы смогли достичь столь многого? – удивился он. – Вы же говорили о двух сотнях…

– Так я же говорила про вас! – принялась выкручиваться я. – У вас сейчас, по нашему летосчислению, почти… Это сложно сказать. Могу сказать с уверенностью – вы даже от времени королевской бабки почти на век отстаете. А местами и более. Вам сначала ее время догнать надо. Электричество, например, открыть.

– Мы ведем работы в этом направлении, – сухо проинформировал меня Себастьян. – Только я о них вам сообщить не могу, это государственная тайна.

– Что крутите два колесика и между токоотводами проскакивает разряд? – произнесла я с иронией, не сумев удержаться.

– Мы продвинулись дальше, – надулся Себастьян. Похоже, я нащупала его слабое место – скорее всего, далеко от лейденской банки они не ушли.

– Что вы уже построили плотину, установили гидроэлектростанцию и протянули километры проводов?! – В мой тон закрался излишний сарказм, и я поспешила исправить положение. – Извините, – совершенно искренне произнесла я. – Я не хотела вас обидеть или как-то оскорбить. Просто для меня ваш мир – прошлое, которое отстает от моего как минимум на пару веков. У нас машины, самолеты!.. Господи, да мы людей в космос отправляем! Делаем телескопами съемки дальних галактик. И медицина у нас другая, – продолжила я, распаляясь. – Пусть рак мы до конца вылечить не можем, но сердце, печень, почки пересаживаем, чтобы больной дальше жить мог. Зрение восстанавливаем. Я… я могу позвонить по компьютеру… только не спрашивайте сейчас, что это такое. В общем, я могу поговорить с человеком, который находится на другом континенте. Причем даже увидеть его. У нас женщина – это свободный человек, а не чья-то собственность. Да я сама зарабатывала и жила себе спокойно!.. – Смахнув с глаз предательские слезы, я продолжила сравнивать миры: – У вас же медицина – жуть сплошная! Знахарство! Ни антибиотиков, ни антисептиков. Йода и того нет! Никакого прогресса! Вон вы пистолеты одни научились делать, а остальное? У вас гигантских заводов нет. Связи тоже нет. Вы гонцов гоняете, вместо того чтобы просто позвонить или отправить сообщение. Ничего этого нет! Так что для меня ваш мир – Средневековье. Самое настоящее Средневековье. Вот так.

Мы вновь замолчали. Я пыталась сдержать слезы, в горле встал ком и не давал говорить. Себастьян в полной растерянности взял у меня телефон и начал крутить, рассматривая. По незнанию он или куда-то нажал, или что-то сдвинул, но задняя крышка отскочила, и из него вывалилась батарейка.

– О, простите меня! – воскликнул он. Его голос был полон неподдельного раскаяния. – Я сломал вашу штучку…

На что я лишь взяла батарейку и вставила ее обратно.

– Ничего страшного, – выдавила я. Хотя… Чего теперь трястись-то уж, все равно розетки здесь еще лет сто не предвидится. И при помощи маникюрного набора вскрыла телефон, обнажив плату с микросхемами. – Вот, смотрите, – показала я распотрошенное нутро Себастьяну. – Если вы сможете воспроизвести это, значит, сможете сделать то, о чем я вам рассказывала.

Он осторожно кончиком ногтя задел пайку, царапнул дорожку.

– Какое все мелкое… – растерянно протянул он.

– Угу, мелкое, – кивнула я. – Зато в памяти у него может храниться библиотека на десять тысяч томов.

– Десять тысяч?! – Кажется, мысли у Себастьяна вновь зашкалили.

– А может, и пятнадцать, – мстительно добавила я и, подняв на него полный тоски взгляд, спросила: – Ну как, будете посвящать короля во все это?

Себастьян в растерянности замер, сначала вроде бы качнул головой в согласии, затем его подбородок пошел в сторону, а под конец он все же выдохнул:

– Не уверен. Надо подумать. Надо будет очень крепко подумать. Король – очень здравомыслящий человек, однако такое… Я подумаю, Аннель. Честно.

И, все так же находясь в глубокой растерянности, он наклонился ко мне, едва заметно коснулся губами щеки, словно для него это было привычным делом, а потом встал и так же в молчании покинул комнату.

Вивьен хотелось основательно что-нибудь расколотить. Даже нет, прибить кого-нибудь! И чтобы этим кем-нибудь был не кто иной, как Герман. С каким бы удовольствием она вцепилась ему в глаза. Вот так всадила бы длинные ногти и… Но, к сожалению, он был далеко, а перед ней лежало лишь письмо от него, которое она только что расшифровала. Герман вновь требовал, чтобы она достала какие-то бумаги, относящиеся к временам королевской бабки, а зачем и для чего – не сообщал. Мало ему было сведений, что она выкачала из Хольгрима?! Мало и тех, что узнала через Кларенса?! Так и эти еще подавай?! Этот старый сморчок ставил перед ней почти невыполнимую задачу – хотел, чтобы она стащила бумаги. А какие бумаги, откуда и как?!

Не сдержавшись, женщина запустила в стену серебряной пудреницей. Облако мельчайшей розоватой пыли, словно невиданная пыльца, заискрилось в солнечных лучах.

– Дьявол! – рыкнула она и швырнула следом еще и щетку для волос.

Лишь когда злость немного улеглась, Вивьен принялась размышлять здраво. Как помнится, всеми делами, как-то загадочно связанными с королевской семьей, занимался сынок герцога Коненталя, первого канцлера, ныне по-тихому ушедшего в отставку. Почему он ушел с поста, она догадывалась, вернее, даже знала. Это с ее подачи Кларенс влез в авантюру… Но ладно, это дела прошлого, теперь надо бы решить, как ей поступать дальше. Подобраться к Себастьяну не имелось никакой возможности – уж слишком ушлым типом он был, во-первых, а во-вторых, его, как Кларенса, не соблазнишь женским телом. В общем, лично соваться к маркизу не было смысла, следовало действовать обходными путями. А самый ближайший обходной путь один – невменяемый Кларенс. Только через него она смогла бы пробраться к ним домой.

Ох, как ей не хотелось вновь связываться с ним! Нет, конечно же, в постели с ним Вивьен очень нравилось, он был резок, напорист… можно сказать – груб. Но вот его истерики и необоснованные подозрения портили все. С его непредсказуемыми выходками выстраивать отношения становилось чрезвычайно сложно, и куда его занесет в следующую секунду, было невозможно угадать. Но, похоже, придется вернуться к этому полоумному и, водя его за нос, как-нибудь пытаться выяснить про документы, с которыми работал Себастьян. Она потом что-нибудь обязательно придумает, узнает или подслушает, а пока надо сделать первый шаг – встретиться с Кларенсом.

Дом, где снимал комнаты маркиз Мейнмор, не отличался особым шиком. Надо сказать, что он вообще ничем не отличался, разве что застарелой вонью кислой капусты да селедочного рассола. Да и сам дом находился не на фешенебельной улице, не в самом дорогом районе столицы.

Вивьен, приподняв полы дорогого дорожного платья, осторожно ступала по скрипящим ступеням, при этом опасаясь коснуться одеждой лестничных перил. Вокруг все было настолько заскорузлым, настолько засаленным и даже на вид липким, что одна мысль, что она заденет здесь что-то хотя бы перчаткой, вызывала дрожь.

Наконец, пройдя по длинному коридору доходного дома, она остановилась перед дверью и постучала концом трости с залитым в нее свинцом (идти в такой район совершенно безоружной было бы верхом глупости). Сначала ничего не происходило, и ей пришлось стучать настойчивей, пока за дверью не раздался знакомый, несколько хрипловатый со сна голос. Женщина недовольно поморщилась, а потом как по волшебству на ее глаза навернулись слезы, лицо приняло скорбное и какое-то виноватое выражение, а румяные щечки вмиг побледнели.

Дверь рывком распахнулась, и перед Вивьен предстал Кларенс. Он был в измятой одежде, словно спал в ней последние несколько дней, лицо его было небритым, а изо рта ужасно несло перегаром, однако Вивьен даже не подала вида, что ей неприятно. Всем своим видом она выражала такую горечь, что любой другой тут же кинулся бы ее жалеть. Любой другой, но не полупьяный Кларенс.

– Шлюха! – выплюнул он одно слово и уже собрался закрыть дверь, но Вивьен, как профессиональная актриса, ударилась в слезы и горько зарыдала.

Однако сквозь те же слезы ей удалось четко произнести:

– Нам необходимо поговорить…

– Нам не о чем с тобой разговаривать, – покачиваясь на нетвердых ногах, отрезал тот.

– Трастовый фонд, – еще горше прорыдала женщина, и тогда, скривившись, мужчина вынужден был уступить.

Едва Вивьен зашла и едва за ее спиной закрылась дверь, как она пала на колени и, обняв Кларенса за ноги, зарыдала еще сильнее.

– Прости меня, прости… прости… – слышалось только сквозь рыдания.

Но когда мужчина со словами «Поздно! Ты шлюха!» оттолкнул ее, она, сгорбившись, разрыдалась еще сильнее, хотя, казалось, больше уже некуда, и при этом запричитала:

– Он меня заставил!.. Он меня… шантажировал… Он пугал… Пугал, что отдаст тебя под суд… А я… Я так тебя люблю… – Тут она подняла на него свое заплаканное личико, свои полные слез голубые глаза. – Он грозился, что, если я не отдамся ему, если не буду с ним, он уничтожит тебя… Я не могла поступить по-другому… Я боялась за тебя… Прости меня, Кларенс!.. Прости!.. – И, рухнув на пол, продолжила плакать.

Наконец до его затуманенных алкоголем мозгов дошло, о чем же таком говорит женщина, на лице мелькнуло понимание… Он шагнул, с трудом наклонился и, подняв ее за плечи на ноги, выдохнул:

– Кто он?!

В лицо Вивьен ударила невероятная вонь давно не чищенных зубов, смешанная со смрадом дешевого вина, но она, даже не поморщившись, произнесла лишь одно слово:

– Хольгрим.

Кларенс стиснул пальцы, не замечая, что причиняет ей боль. Впрочем, для исполнения задуманного Вивьен готова была терпеть и не такое.

– Я убью его! – пообещал мужчина.

– Нет, Кларенс! Нет! – начала вырываться она. Сцена разыгрывалась великолепно, никто бы и не подумал, что все эти эмоции ненастоящие. – Он страшный человек! Он сказал, что, если с ним хоть что-нибудь случится, его люди доставят все доказательства твоей виновности королевскому прокурору! Я не могу так рисковать тобой! Ни за что! Кларенс, пойми, – она перехватила его ладони и прижала к своей груди, поднятой туго стянутым корсетом и оттого смотревшейся так аппетитно, – я не могу рисковать твоей свободой! Ты для меня все – моя жизнь, мое дыхание!.. Я никогда себе не прощу, если с тобой что-нибудь случится!.. Я… Я падшая женщина, любимый… – Тут она смахнула кончиком пальца одинокую слезу, покатившуюся по щеке. – Про меня судачат злые языки… Пусть судачат! Главное… Главное, чтобы ты был счастлив! Я не могу смотреть, как ты страдаешь, как мучаешься из-за нашей разлуки… Прости меня! Прости, что причинила тебе столько страданий! Но он вынудил меня…

– Я… – Кларенс попытался вставить хоть слово в этот страстный монолог, но Вивьен прижала пальчики, затянутые в перчатку, к его губам:

– Ничего не говори, просто слушай! Я лишь хочу, чтобы ты знал! Знал, что я ни в чем не виновата, и не переживал из-за меня. Я… Я как-нибудь… Однажды я надоем Хольгриму, и он оставит меня… А может… Может, я узнаю, где он хранит бумаги, и заберу их у него! И тогда… Тогда мы будем вместе, любимый! Да! Я так и сделаю! Я всеми силами буду пытаться выяснить, где он хранит компромат… А пока… – Женщина подалась вперед и, на миг прижавшись к его груди, снова подняла голову и заглянула в мутные с перепоя глаза. – Кларенс, я хочу, чтобы ты перестал вести себя так… Мы… Мы не должны показывать Хольгриму, что нас все еще связывают чувства. Пусть… Пусть он насладится триумфом, пусть поверит, что победил! И тогда… Тогда мне будет гораздо легче сделать тебя свободным. Кларенс, прошу тебя… Нет, умоляю! Давай вести себя так, словно ничего не происходит, чтобы все было, как до знакомства со мной… У тебя жена… Сделай вид, что ты решил остепениться, а я буду с Хольгримом и дальше. – Тут мужчина напрягся, и Вивьен заспешила: – Так мы обманем всех! И твоего дядю, и твоего кузена… А главное, мы обманем Хольгрима, и я добуду тебе свободу!

– Я не смогу так, – прохрипел Кларенс. Похоже, он наконец-то начал трезветь и окончательно понял, что же говорит ему Вивьен. – Без тебя…

– Мы будем встречаться украдкой, – тут же заверила его женщина. – Мы будем подавать друг другу тайные знаки… Когда удастся – останемся наедине… Но Хольгрим следит за мной! Я отговорилась, что поехала к модистке. Кларенс… О мой любимый Кларенс! Время так быстро бежит!.. Я должна идти, но… – Тут она приподнялась на цыпочки и без тени брезгливости коснулась его растрескавшихся губ. – Напоследок прошу тебя: возвращайся домой, сделай вид, что все в порядке, что ты решил жить семейной жизнью. Дядя примет тебя. И тогда… Тогда нам даже легче будет встретиться! Хольгрим таскает меня за собой везде. Я должна везде с ним ходить. И на приемы, и в оперу… А там мы сможем видеться, хотя бы украдкой! Для меня это будет такое счастье! И…

– Я люблю тебя, Вивьен! – Кларенс с силой поцеловал ее.

– Я тоже, – прошептала она, высвобождаясь. – И ради нашей любви заклинаю!.. А теперь я должна бежать! – И, вырвавшись из его объятий, улизнула за дверь.

Каблучки дробно простучали по скрипучей лестнице, но перед самой входной дверью замерли. Женщина достала из кошелька, что висел на поясе, кружевной платок, с брезгливым выражением лица отерла губы и, приняв веселый, а главное, довольный вид, выскочила на улицу.

Перед дверями ее ждала карета. Едва она ступила на мостовую, дверца распахнулась, и из нее выглянул полный, невысокого роста мужчина, краснощекий, с мясистым, покрытым красными прожилками носом, с остатками седых волос на ушах и затылке.

– Дорогая, ну что?! Ты забрала у него письма?

– Конечно, милый, – мурлыкнула женщина. – Они у меня все здесь, – и похлопала по боку платья, где едва слышно зашуршало. – Вечером мы сожжем их с тобой в камине. – А после того, как уселась в карету и та тронулась с места, продолжила: – Наконец-то я свободна, Хольгрим! Наконец-то! Этот мерзавец мог шантажировать меня и… Но я заставила его отдать мне их!

– Как это?! – подозрительно вскинулся мужчина.

– Сказала, что, если он их не отдаст, я пожалуюсь тебе. И он тут же мне их вернул.

– Вернул?! – скептически переспросил тот.

– А ты сомневаешься?! – И Вивьен полезла под юбки. Она достала из потайного кармана заранее припасенные старые любовные письма, что адресовала когда-то Кларенсу, но предусмотрительно уже давно забрала. – Нашел с чем сравнивать! Ты – главный советник его величества по торговым делам – Марвел Хольгрим, граф Стоувер! Или он, сын разорившегося маркиза, племянник ушедшего с поста канцлера?.. Которого, между прочим, говорят, сняли не просто так. – Глаза графа тут же загорелись в предвкушении. – Он никто против тебя. Это естественно, что он отдал их мне.

– О Вивьен!.. – протянул польщенный Хольгрим. – Ты свет очей моих! Моя нимфа! Моя обольстительница! – Женщина кокетливо хихикнула и подставила щеку для поцелуя. Однако мужчина проигнорировал призыв и припал лобзанием к ее белоснежной шейке. – Моя королева!

– О да, мой фавн! – приняла игру та. – Мой неутомимый фавн! – И граф начал торопливо распускать шнуровку на ее платье.

После разговора меж нами установилось перемирие. Себастьян, видимо, понял, насколько различаются наши миры, а я решила не напрягаться, цепляясь по пустякам. Мои нервы и так были не в порядке, так что расшатывать их, ругаясь с ним, было глупо. Пожалуй, даже глупо вдвойне, ведь Себастьян единственный относился ко мне нормально и при этом имел немалый вес в верхах. Так что, увы, как бы мне ни хотелось сбросить напряжение скандалом, я старалась этого не делать. А нервничала я по двум причинам: встреча с королем и с супругом. В то, что Себастьян сможет меня оградить от него, я не верила.

Я уже почти год жила в этом мире и худо-бедно успела узнать его реалии. Так вот, Себастьян лукавил, и у Кларенса была куча возможностей. А нервы из-за встречи с королем… Ну что я могла ему рассказать?! Как построить канализацию во дворце? Или ватерклозет? Похоже, у них все это уже было. По специальности я проектировщик инженерных сетей и могла предложить только то, в чем хорошо разбиралась. Прочее же…

Прошлое вспоминалось с большой тоской. Если бы кто мне сейчас предложил: сделай что-то, и ты вернешься обратно. Господи, да я бы из кожи вылезла, но постаралась выполнить. Но к чему мечты, если они беспочвенны? Гораздо важнее настоящее. А положение вещей в настоящем было не очень. И оттого я была невеселой, а нервы мои – натянутыми струнами. Я излишне резко реагировала на Себастьяна, вздрагивала, когда он подъезжал ближе, даже когда смотрел в мою сторону, и то напрягалась.

Впрочем, после пары бессонных ночей, проведенных за размышлениями, я поняла, что он действительно мог стать моим единственным защитником. Себастьян отличался невероятной порядочностью и честностью. Если он давал слово, то держал его в любом случае. Надо сказать, весьма редкая вещь для дипломата или королевского посланника такого уровня. Поэтому я старалась вести с ним себя сдержанно, улыбалась по возможности в ответ на его осторожные и невинные шутки, в общем, хоть как-то налаживала отношения.

Проведя две недели в пути, мы вернулись в столицу. Я уже подзабыла, как она выглядит, и поэтому с интересом рассматривала заснеженные улицы, дам и кавалеров, спешащих прохожих, экипажи.

Себастьян, не заезжая в герцогский особняк, направился прямиком к королевскому дворцу, но, естественно, не к парадному входу, а к одному из множества черных. Оказывается, там нас уже ждал человек в расшитой золотом ливрее, в наброшенном на плечи меховом плаще. И едва Себастьян спешился, он поклонился и коротко отрапортовал:

– Вас уже давно ждут. Милорд, вас велено проводить, едва вы появитесь во дворце, а с леди его величество желает встретиться завтра.

– Замечательно, Фредерик, – довольно улыбнулся Себастьян. – Я попрошу, проследи, чтобы миледи поселили…

– Уже все готово, – перебил его мужчина. – Отданы все необходимые распоряжения, в том числе приготовлены и покои для ее камеристок. Я так понимаю, личных слуг всего двое?

– Есть еще лакей, – ответил Себастьян, – супруг одной из камеристок.

– Я распоряжусь, – тут же сориентировался тот. – А теперь прошу, – и, отступив, указал на вход.

Я, напряженная, кое-как вылезла из саней и на подгибающихся от волнения ногах пошла к двери. За мной последовали не менее ошарашенные девушки и Питер. И, похоже, в такое состояние их привело даже не знание, что мы приехали во дворец и будем здесь жить, а то, что их вот так просто, всего лишь одним словом, сделали личными слугами маркизы. Ведь быть слугой в полуразвалившейся усадьбе и во дворце – далеко не одно и то же.

Меня охватила робость, и было немного страшновато, ведь мы находились в королевском дворце. Версаль, Павловский, Петергоф, Букингемский… В них я могла бы попасть, будучи на экскурсии, а тут?! Я буду жить во дворце?! Ох ты господи боже мой!..

Я невольно сдвинулась в сторону, поближе к Себастьяну, словно искала защиты. А он, лишь глянув на меня, предложил руку, и я с благодарностью уцепилась за нее. Впрочем, долго находиться «под защитой» мне не дали, буквально через три коридора Себастьян снял мою руку со сгиба локтя и, поцеловав, вынужден был отпустить.

– Дальше наши пути расходятся, – вежливо начал он, – но если вам что-нибудь понадобится, найдете Фредерика, и он передаст мне.

Вдруг я поняла, что остаюсь здесь совсем одна. В смысле – совсем одна, среди совершенно незнакомых мне людей (девушки не в счет, они здесь никого тоже не знали).

– Прошу, – я осторожно коснулась его руки, – не оставляйте меня! Я… Я… Прошу, не бросайте меня здесь! Я… Я же совсем ничего не знаю! Себастьян, я…

Кажется, он все понял без слов. Пристально посмотрев мне в глаза, он вновь взял мою руку в свои и, поднеся к губам, поцеловал.

– Не волнуйтесь так, все будет замечательно. Хотя, если вы желаете, я буду навещать вас.

Я благодарно улыбнулась.

– А теперь не бойтесь и ступайте. Мне тоже нельзя задерживаться, король ждет. – И с этими словами он направился по коридору, ведущему в противоположную сторону.

Мы же вслед за провожатым вынуждены были свернуть направо.

Мужчина уверенно вел нас куда-то по переходам, через анфиладу комнат, по галерее с забранными разноцветными витражами окнами. И кругом была роскошь, помпезность и… красота! Все окружающее выглядело настолько прекрасным, что я и представить себе не могла, что во всем этом можно жить. Ну, пусть не жить, но находиться каждый день среди этих картин, ваз, мраморных и золоченых статуй, тисненных золотом панелей, расшитых шелковых шпалер, невероятно скользкого, натертого до блеска паркета, резной, обитой шелком и бархатом мебели… Что все вокруг – это не музей, не государственные ценности!

Я, стараясь не показывать, что сильно потрясена, рассматривала все украдкой, а девушки и Питер вовсе откровенно крутили головами по сторонам. Фредерик, видимо заметив наш интерес, чуть замедлил шаг и позволил насладиться окружающим великолепием.

Навстречу нам попадались люди: элегантно одетые кавалеры, разряженные в пух и прах дамы. Одни из них делали вид, что не замечают нас, другие, наоборот, с интересом, а порой и чересчур внимательно изучали нас. Кто-то здоровался с Фредериком, кто-то раскланивался, иные вовсе задирали нос, словно проходили мимо чего-то дурно пахнущего.

Спустя, наверное, четверть часа ходьбы по очередному очень длинному коридору с множеством дверей, где нам чаще, чем где-либо, стали встречаться придворные, мы наконец-то дошли. Остановившись у одной из дверей, Фредерик подергал за шнурок, что висел сбоку у косяка, и дверь почти сразу же открылась. Перед нами предстала статная дама лет около сорока, в темном, но богато украшенном платье, с ожерельем из крупных агатов и черного янтаря. На руках у нее были черные митенки, а пальцы унизаны перстнями все с тем же агатом и янтарем.

– Вдовствующая графиня Норис, – представил нам ее Фредерик. Дама сделала едва заметный книксен. – Маркиза Мейнмор, прошу любить и жаловать.

– Миледи, – кивнула мне графиня, – его величество попросил меня позаботиться о вас, пока вы будете осваиваться при дворе.

– Благодарю вас, – с достоинством ответила я.

А что еще мне оставалось делать? Только не терять лица.

Фредерик сдал меня с рук на руки и поспешно удалился, а графиня принялась показывать мне комнаты. Оказалось, что меня поселили в роскошных апартаментах из трех комнат – одной спальни и двух гостиных, стены в которых покрывал небесно-голубой ситец с вытканными на нем белоснежными цветами. Помещения были обставлены резной мебелью из бука с обивкой из нежно-голубого со светло-золотистыми полосами плотного шелка, на полу лежали узорчатые, также светлых тонов ковры, а интерьер довершали бело-голубые портьеры на окнах.

Я подошла к окну и отодвинула портьеру: меня поселили на втором этаже, и огромное французское окно из гостиной вело на небольшой балкончик, с которого открывался прекрасный вид на заснеженный парк.

Оглянувшись и посмотрев на графиню, я произнесла:

– Здесь чудесно!

Но она на это лишь сухо кивнула и внимательно оглядела меня.

– Завтра вас представят его величеству. Пусть в приватной обстановке, но… У вас есть достойный наряд?

У меня возникло ощущение, что это со мной уже происходило, словно я перенеслась на год тому назад и оказалась перед пронзительным взором мисс Регер. Но я тут же отогнала это ощущение и спокойно ответила:

– У меня есть четыре платья. Не знаю, подойдут ли они, но… Меган, покажи.

Девушка, расторопно скинув Агне на подставленные руки свой полушубок, поспешила к сундукам, которые стояли у порога, и начала доставать одно за другим еще ни разу не надеванные шелковые наряды, которыми меня одарил перед отправкой в Адольдаг герцог Коненталь.

Но леди Норис внимательно осмотрела их и лишь покачала головой.

– Возможно, для визита в литературный салон или в качестве домашних платьев они подошли бы, но… Это же королевский дворец, и здесь все особенное. – И, увидев мое смятение, тут же поспешила успокоить: – Не волнуйтесь, его величество уже дал приказание на этот счет. Через час прибудет портной с помощницами, и уже завтра к утру у вас будет платье для приема. – Чуть помедлив, она уточнила: – А фамильные украшения, гарнитуры у вас есть? – Я лишь отрицательно качнула головой, и тогда леди Норис махнула рукой, словно ничего необычного не произошло: – Ну и ничего страшного! Мы вам подберем что-нибудь из готового.

От этих слов мне стало грустно и тревожно. Оставалось лишь надеяться, что сейчас Себастьян побеседует с королем и объяснит ему настоящее положение дел. И что через час не придет портной, а завтра же нас отправят восвояси, то есть в Адольдаг, где я буду мирно жить, пока в очередной раз про меня все не забудут и я не смогу получше подготовиться и сбежать.

Однако мои ожидания не оправдались. Уже через час, когда я приняла ванну, переодевшись, сидела перед большим камином вполстены и собиралась почитать найденную в покоях книжицу, двери распахнулись и в комнату с шумом ввалился настолько полный мужчина, что пуговицы на жилете едва сдерживали напор чрева. Его седые вьющиеся волосы торчали во все стороны, а на носу пуговкой едва держалось золотое пенсне. За ним следовали две женщины и четверо дюжих лакеев с отрезами тканей.

– Миледи! – неожиданно звонко провозгласил толстячок и, подлетев ко мне, протянул руку. – О миледи!

Я, осторожно опершись кончиками пальцев, поднялась на ноги, а мужчина, оказавшийся ниже меня ростом, положил мне на ладонь другую руку, поднес к лицу и поцеловал запястье с тыльной стороны.

– Такая грация, такое изящество! – Продолжив ворковать, он двумя мясистыми пальцами обхватил кисть. – Вы посмотрите, какая тоненькая?! – обратился он к вошедшим следом и бесцеремонно продемонстрировал мою руку, словно я была безвольной куклой. Однако тут же смутился и рассыпался в тысяче извинений.

Мужчина был невероятно суетлив и подвижен. Постоянно что-то говорил, делал. Перемещался из одного конца комнаты в другой, так что порой в круговороте ускользал от моего взгляда. Однако все его помощники, вернее, помощницы – те самые женщины – не терялись в этом рукотворном хаосе. Они спокойно в отличие от своего патрона это я обозвала его патроном, а он представился как мистер Патерэн – командовали лакеям сложить ткани, достали из принесенных с собой ридикюлей карандаши, бумагу, тканевые сантиметры – все, что было необходимо для немедленного снятия мерок.

А мистер Патерэн продолжал суетиться, словно бы специально порождая беспорядок, тащил меня то поближе к окну, чтобы внимательнее рассмотреть, то к камину, дескать, надо выяснить, как же я буду выглядеть при зажженных свечах и открытом огне. В итоге уже через пять минут я потеряла всякое соображение и как безвольная кукла выполняла то, что он говорил.

Очнулась лишь тогда, когда одна из женщин подошла ко мне и весьма спокойно попросила разрешения снять мерки. Я послушно замерла. А мистер Патерэн схватил разложенные на кушетке в строгом порядке отрезы и начал их разматывать, прикладывать к себе, словно выбирал их именно для себя, то отставлял на вытянутых руках, а то и вовсе, не замечая разматывающейся ткани, волочил отрез до нужного источника света. И при этом он ни на минуту не замолкал. Что-то бубнил себе под нос, а потом, неожиданно бросив ткань в том месте, где находился, кидался за следующим отрезом.

Откровенно говоря, я уже ничего не понимала. Мне этот толстячок напоминал эпатажного современника не совсем правильной ориентации, ну или, на худой конец, весьма жеманного типа, который пытался изобразить представителя богемы.

Мистер Патерэн точно так же что-то бравурно восклицал, обращался к своим помощницам «милочка» и «сладкая», а к лакеям – «мой хороший». Однако тут же из его щебетания выяснилось, что одна из девушек его дочь, а вторая не то младшая сестра, не то дальняя родственница. Под конец я вовсе отключилась и перестала слушать, лишь стояла и ждала, когда же окончится все действо.

И неожиданно, когда старшая помощница продиктовала младшей последнюю цифру, толстячок замахал руками: «Живенько! Живенько! У нас еще так много дел!» – и, так толком не показав тканей, не приложив ко мне хотя бы одну из них, сгрудил их, размотанные, на послушно подставленные руки лакеев и поспешил вон из комнат.

– И что это было? – удивленно произнесла я, когда дверь захлопнулась и мы остались с Меган и Агной втроем.

– Мистер Порте… Пантер… – попыталась произнести Агна, но Меган неожиданно всплеснула руками и прижала их к горящим щекам.

– Это мистер Патерэн!!! – сказала она с таким значением, словно он был как минимум королем, а максимум… Господом Богом! – Величайший портной! Да все благородные леди мечтают хотя бы скопировать его творения! Он! Он!.. Ох! Его наряды!.. – И замолчала, захлебнувшись от восторга.

– Все ясно, похоже, мне придется носить непонятное творение безумного гения а-ля я у мамы дурочка, – сухо сказала я, чтобы хоть как-то остудить девичий восторг.

Меган тут же выпала из восторженного транса и возмутилась:

– Как вы можете такое говорить?! Да он! Да он!.. Вы просто пока не понимаете, как вам повезло!

– Угу, – хмыкнула я себе под нос. – Если бы!..

А уже буквально ночью, когда я собиралась ложиться спать, прибежал взмыленный обувщик и, лишь уточнив: «Леди предпочитает высокий каблук или?» – а в ответ получив: «Невысокий и устойчивый», – спешно снял мерки для туфелек и убежал.

Себастьян торопился к его величеству. На протяжении всего пути он отчаянно ломал голову, прикидывая, стоит или нет нарушать слово. С одной стороны, он никак не мог не доложить королю о знаниях, вернее, о незнаниях Аннель о вещах в ее мире, с другой стороны, он же дал слово, и теперь оно связывало его сильнее всяких пут. До разговора с его величеством оставались считаные минуты, а он так и не решил, как поступить.

Погруженный в размышления, он почти не обратил внимания, как поспешно секретарь доложил королю о его приходе, насколько быстро распахнулись двери и с каким любопытством и нетерпением король поднял на него свой взор.

– Ваше величество, – Себастьян согнулся в поклоне.

– Полно, полно, – замахал руками король, откладывая документы, которые он изучал, в папку. – Ты приехал? Привез?

– Да, ваше величество, – послушно ответил Себастьян.

Однако король, лишь обозначив лукавую усмешку уголками губ, вопросительно уточнил:

– Но?

– Но? – не понял Себастьян.

– Ваш вид, маркиз, как бы вы ни старались утаить, все же выражает, что далее меня ждет нечто неутешительное. И я желаю знать, что именно.

– Вы, как всегда, проницательны, ваше величество, – вздохнул Себастьян. Король был отличным физиономистом и по малейшим жестам и едва заметной мимике считывал все, что стремился скрыть собеседник. – Я буду вынужден огорчить вас – маркиза ничего не знает об интересующем нас образце… – И тут же поспешил поправиться: – Вернее, я неточно выразился. Маркиза узнала револьвер, сразу же пояснила мне его назначение, но поспешила уверить, что не знает, как его изготавливают. И… выяснилось, что она из времени позже того, откуда появилась ваша венценосная родственница, примерно на сто двадцать лет. С ее слов, мир сильно изменился, достиг небывалого прогресса, однако лишь избранные люди знают все особенности…

– Себастьян, Себастьян, – покачал головой король, внезапно переходя на дружескую манеру общения. – Неужели ты думаешь, что эта юная девочка нужна мне только из-за оружия, которым мы можем победить нашего противника в случае войны? Главное – прогресс. Прогресс для нашего государства. Быть впереди всех, и не только в оружии, но и в прочих науках и торговле… Главное – знания. Раз уж нам так повезло, что через старый парк к нам изредка приходят из того мира, то мы должны использовать это. Ты сказал, на сто двадцать лет?

– Приблизительно, но, может быть, и больше…

– Представь себе, сколько она всего может знать?!

– Но… – попытался было возразить Себастьян, помня о данном слове, но король лишь отмахнулся, заставляя его замолчать.

– Твоя подопечная сама не ведает о своих познаниях. Поверь мне. Бабка воспитывала меня, и уж я-то понимаю… – Он откинулся на кресле и с затаенной грустью произнес: – Она не раз повторяла: «Мы сами не знаем, сколько всего знаем…» И она была права. Будучи женщиной… Хотя этого тебе знать не надо…

Себастьян невольно кашлянул, а король, встрепенувшись, внимательно посмотрел на него.

– Что, отец показал том, изъятый им из королевской библиотеки? – Маркиз недоверчиво поднял взор на своего сюзерена. – Знаю, знаю, что он… Пусть и дальше у вас хранится. Так вот, бабка, будучи женщиной малограмотной, немало пользы принесла нам. Она указала направления, по которым мы смогли ориентироваться и с гораздо большей пользой создавать… Не мне тебе говорить, что все построенные нашим отцом и мной фабрики и заводы имеют двоякое назначение. Там, где выпускают ткани, могут при малом изменении выпускать и корабельные канаты… А пули? Половину мы льем привычные для дульнозарядного оружия, а другие для… Так что не говори мне, что твоя милая маркиза ни в чем не разбирается. Разбирается, только сама не догадывается об этом.

– Я восхищен вашей дальновидностью, – только и осталось произнести Себастьяну. Оказалось, что ему не пришлось нарушать данного слова. Король догадался обо всем сам. Но как же быть с теми телефи… телефо… То есть те предметы, которые нужно запустить в небо, чтобы они заработали? – Но, возможно, их техника так далеко ушла от нашей, что…

– Не беда! – вновь отмахнулся король. – На это у нас есть Ковали и его люди. Главное, не КАК, главное, ЧТО надо изобрести, а прочее… До чего не додумаемся мы, додумаются наши дети, а может, и внуки. Вон сколько бились над порохом, чтобы он не дымил? В моей юности еще придумать не могли. И вот наконец-то вышло! Так что не беспокойся, маркиза в наших надежных руках…

– Спасибо, ваше величество, – искренне поблагодарил Себастьян. – Я безмерно рад!

И он понял, что сказал истинную правду. От души у него отлегло.

– А что у нее там с супругом? Они ведь повенчанные душами, долго-то в разлуке находиться не смогут… Не знаю уж, как ты уговорил отослать ее подальше, но… Он, наверное, уже совсем извелся? Помню, как бабка мне о встрече с дедом рассказывала!.. Все потом плакала… Так что скажешь, приглашать маркиза или пусть чуточку еще в разлуке побудут? Так, поди, он рваться начнет или маркиза, чего доброго? Ну, что молчишь?

Пока король произносил все это, Себастьяна прошиб холодный пот. Он не хотел, чтобы кто-нибудь, кроме отца, знал, кто на самом деле является парой Аннель, но представить ее рядом с Кларенсом?! Его душа в узел заворачивалась, и в груди все сжималось!

Себастьян пытался взять себя в руки и сохранить невозмутимость, но король внезапно подался вперед, чуть прищурился и, встав из-за стола, подошел вплотную.

– Друг мой, да на тебе лица нет! – воскликнул он несколько секунд спустя. – А ну-ка рассказывай!

Приказ есть приказ. И Себастьян нехотя, выдавливая из себя слово за словом, вынужден был поведать, в какую передрягу он и Аннель угодили.

– Дела… – покачал головой король, когда маркиз закончил свой невеселый рассказ. – Замужем за другим… Церковью венчанны… Плохо. – И, поразмышляв, выдал окончательный вердикт: – Тут и я тебе помочь не могу, разве только приказать не допускать нелюбимого супруга до маркизы. Хотя… – Его величество на миг задумался, а после уточнил: – Вижу, что тебе невыносима даже мысль, чтоб с ней рядом другой был?

Себастьян лишь покрепче стиснул зубы, но вынужден был признать, что это правда.

– Ну что ж! – Король пристукнул ладонями по подлокотнику кресла, в которое уселся, когда Себастьян начал свое повествование. – Выход есть, но не самый лучший. Мы считали, что девушка – нареченная маркиза Мейнмора, и не торопились с расспросами, думали, что время неограничено. Тогда нам важнее всего было узнать, кто в ближайшем окружении шпионит на Соувен, и пришедшую из другого мира просто опасно было показывать при дворе. Советники соувенского государя могли захотеть заполучить ее, а значит, и ее знания себе. А вышло, что она предназначена тебе… Ну что ж, раз вы обречены не быть вместе людскими законами и даже божьими, то придется тебе ее отпустить, но… но не раньше, чем через год-полтора. Нам столько всего нужно узнать. Ведь мы и так год потеряли, пока выясняли, кто шпион…

Однако Себастьян, похоже, его уже не слышал.

– Как отпустить? – не совсем понимая, о чем ведет речь сюзерен, переспросил он.

– А так! – твердо повторил король. – Это мало где сказано, но когда единые душами не могут быть вместе, то призвавший может отпустить свою половинку.

Себастьян застыл, не веря своим ушам, а его величество продолжал рассказывать тайное:

– Ты уже счастлив не будешь, зато тот, кого отпускают, еще может обрести семью, а главное – детей.

– И что для этого надо? – неожиданно хрипло спросил маркиз.

Руки его задрожали, а сердце, казалось, стучало как сумасшедшее где-то в горле.

– Просто привести половинку в парк, всей душой пожелать ей счастья и сказать: «Я тебя отпускаю».

– И все?

– И все, – развел руками король. – А ты что хотел, ритуалов и грома с молниями? Поговаривают, что даже семь друзей необязательно… У каждого своя половинка в этом мире ходит, и только у редких в том… Ну не буду же я из-за этого толпы людей по ночам в полнолуние через парк прогонять?! Да и ни к чему это все… Знание, оно же разное бывает, а ну как поведает…

Когда Себастьян покидал королевский кабинет, его душу раздирали противоречивые чувства. С одной стороны, он успокоился, имея уверение короля, что кузена к Аннель не допустят, с другой стороны… Его величество взял с него обещание, что маркиз в течение года и словом не обмолвится девушке, что та может вернуться домой. В том были интересы короны. А Себастьян взял на себя, наверное, самую тяжелую ношу, которую нес когда-либо, – хранить молчание, видя, как любимый человек несчастен и постоянно мечтает вернуться обратно.

Утром я позволила себе некоторое время понежиться в постели. Зимнее солнце неспешно поднималось из-за горизонта, осторожно заливая заснеженные аллеи дворцового парка жемчужно-серым. Небо, отражая в себе перламутр просторов, также не спешило становиться пронзительно-голубым и до головокружения высоким, каким оно обычно бывает в зимний день, когда морозец игриво пощипывает щечки придворных кокеток и серебрит усы бравых кавалеров инеем от дыхания.

Лишь сладко потянувшись и с большим удовольствием на миг нырнув с головой под одеяло напоследок, я позволила себе подняться с постели. Сегодня был ужасно ответственный день, от которого в дальнейшем зависела моя жизнь.

Поздно позавтракав, я устроилась перед камином с книгой дожидаться, когда принесут наряд, в коем я должна буду предстать перед королем.

Часам к двум двери распахнулись, и в гостиную с шумом ворвался мистер Патерэн, а следом за ним несколько дам, две из которых мне уже были знакомы, и четверо лакеев со свертками и огромными коробками в руках.

– Это сюда! – принялся командовать мистер Патерэн. – Да, да, душечка! Вот сюда, к окну! Мне нужен свет солнца, искрящийся на снегу! – И уже через секунду кричал: – Нет! Нет! Не туда! Я же объяснял! Это ни в коем случае нельзя складывать таким образом! Да! Да! Только по отдельности, но ни в коем случае не одно на другое! Вы же все помнете!

Я вновь потерялась в этой суете и пришла в себя, лишь когда одна из дам усадила меня на стул к окну и принялась сооружать на голове прическу невероятной сложности. Только спустя час, что показался мне вечностью, меня освободили, чтобы передать в руки гению портняжного искусства.

А он сотворил платье в нехарактерном для этого времени года сочетании золотисто-рыжего цвета осенней листвы и зелени бутылочного стекла. Тонкий шелк и плотная тафта, газ и густое золотистое шитье по нему, полное отсутствие кружева. Все это красиво, невесомо и одновременно осязаемо… Однако я была абсолютно не уверена, что это мне пойдет. Решив не разочаровывать мистера Патерэна, я поохала, поахала, в душе уже махнув рукой на предстоящую примерку – все равно буду похожа на мышь, завернутую в яркую оберточную бумагу.

Меня шустренько утянули в корсет так, что я даже дышать начала через раз, напялили кучу юбок, а потом так же оперативно, не зацепив прически, упаковали в принесенное платье. И я наконец-то посмотрелась в зеркало.

Ну… В принципе ничего, не мышь, конечно… Но… Моль в пачке… Вот точное сравнение. Сложная прическа на голове, закрытые золотым шитьем плечи, смотрящиеся несоразмерно большими, узкая талия, пышная юбка… Возможно, здесь так принято и считается красивым…

Я уже собиралась смолчать и даже вымученно улыбнулась, когда мистер Патерэн издал негодующий вопль, похожий больше на боевой клич мартовского кота, когда те гоняют соперников по крыше, чем, собственно, лишь подтвердил мои сомнения.

– О боже! Нет! Что вы наделали! Что, я вас спрашиваю! Да обрушатся небеса на ваши глупые головы! Вы же видите, что это не тот типаж! Видите?! – И, схватив стул, стоящий у стены, с грозным видом потащил в мою сторону.

Установив стул рядом, он взгромоздился на него и, с трудом балансируя на довольно высоких каблуках, запустил обе руки мне в прическу, пребольно дергая за волосы. Гребни и заколки полетели во все стороны, часовой труд парикмахерши был уничтожен в мгновение ока.

Оставив меня растрепанной, он с важным видом слез со стула и отошел на десяток шагов, чтобы внимательно рассмотреть получившееся.

– Не тот типаж! – недовольно махнул он рукой после небольшой паузы. – Не пойму, что не так! – И крепко задумался, застыв в эффектной позе роденовского мыслителя. Иногда он шептал: – Лицо уроженок Алисона… Хотя нет, скулы у тех помягче… Хотя, опять-таки, и подбородок у тех поквадратней… Нет… Не то… Эдендорф?.. Нет… Все не то… Иной мир… Иной типаж…

Я же только грустно вздохнула, неловко обозначила пожатие плечами – в корсете не повольничаешь, потом неловко склонилась и, подобрав один из гребней, пошла к зеркалу. Нужно было что-то делать, как-то исправлять. Я уже поняла, что никакого феерического явления королевской чете не получится, осталось лишь создать более или менее приличный вид.

Однако увиденное в зеркале неожиданно меня приятно удивило. Распущенные волосы, не стянутые больше в нечто прилизанное, компенсировали обильное шитье на плечах. Золото и зелень благодаря остаткам загара и, как оказалось, выгоревшим за лето волосам были к лицу.

«А если?!» – подумалось мне, ведь особо терять уже было нечего… И я принялась за дело сама. Прежде всего, избавившись от самой пышной нижней юбки и совершенно ненужного корсажа, натянула на плечи полупрозрачное золотое шитье, чтобы оно легло на них легкой вуалью. Охлопала рукава, убрав излишнюю пышность, и ослабила манжеты, чтобы они закрыли руку длиной в две трети, а не крепились над локтем. Волосы расчесала, а пышную копну подхватила и завела назад, закрепив парой больших гребней. Вот теперь это смотрелось вполне нормально, хоть и не так, как хотелось бы, но… Но на безрыбье, как говорится, и рак рыба.

Однако, увидев мои старания, мистер Патерэн мячиком подскочил с пуфика, на котором размышлял, и, издав восторженный вопль, согнал всех в комнату.

Захлебываясь от переполнявших его чувств, он начал:

– Вот! Смотрите! Смотрите!!! Так! Именно так! Какое чувство натуры, какое!.. Да, именно так!.. – И, подскочив ко мне, принялся что-то поправлять. Однако при этом продолжал выкрикивать довольно бессмысленные фразы: – А вот сюда?! И вот тут! А если?.. Ну что же вы все стоите?! Живо! Живо!

Все тут же завертелось в мгновение ока. Его подчиненные, как-то понимая неопределенные восклицания, принялись прямо на мне перешивать платье. Меня, предварительно обув в новехонькие, несколько тесноватые туфельки нежно-оранжевого цвета и изукрашенные яшмовыми пуговицами в бронзовой оправе, водрузили на невысокую деревянную скамеечку и начали на ходу подрезать, подгибать и что-то приметывать.

В итоге через полчаса сумасшедшего переделывания платья меня вновь вытряхнули из него и утащили дошивать в гостиную, а я осталась скучать в своей комнате в нижнем белье.

Наряд закончили через пару часов. Я успела даже перекусить, прежде чем меня вновь принялись упаковывать в него. Теперь платье смотрелось на мне совершенно иначе: зеленая, цвета бутылочного стекла, тафта, переливавшаяся на ярком свету золотистыми искрами, служила верхом – словно футляром, из-под которого выглядывала золотисто-оранжевая основа, так же переливающаяся перламутром в свете дня. Золотистое шитье по плечам еще больше усиливало это сходство. Оно, резными краями касаясь основания шеи, делало платье похожим на цветок, сердцевиной которого была я.

Мистер Патерэн все же был мастером, даже гением своего дела. Из моих скромных попыток придать себе хоть какое-то изящество он в итоге сотворил шедевр.

Осталось лишь собрать волосы в прическу и… Но выяснилось, что времени до приема осталось чрезвычайно мало, и создать на моей голове что-либо приличное не представлялось возможным. И тогда мистер Патерэн распорядился небрежно подколоть волнистые локоны гребнями, украшенными янтарем, а несколько прядок у лица завили упругими спиральками. Последним штрихом стали большие длинные серьги с желтым янтарем и ожерелье из таких же отполированных плоских солнечных камней.

– Леди Осень! – провозгласил мистер Патерэн, когда все было завершено.

Все дружно зааплодировали. И было непонятно, кому рукоплещут, мне или гению моды.

Я посмотрела на себя в зеркало и осталась довольна. Выглядела я необычайно хорошо, даже лицо, покрытое трудовым, или, как его еще называют, рабским, загаром от работы в саду, хоть и побелевшее за холодное время года, словно светилось изнутри, и смуглость придавала мне определенный шарм. Правда…

– Меган, подай сумку, – скомандовала я, и девушка, метнувшись к шкафу, принесла мне оную.

Я запустила руку в косметичку, чтобы нанести заключительные штрихи, потому как мне не хватало именно макияжа.

Конечно, за год коричневая тушь и гигиеническая помада испортились, ведь в усадьбе мне не для кого было краситься, да и забыла я как-то про них, а вот маленькая коробочка с тенями и коричневый карандаш для глаз должны быть в нормальном состоянии.

По жизни я предпочитала не делать макияж. За компьютером от постоянного напряжения начинали слезиться глаза, и порой я, задумавшись, могла потереть их. А в последние два года краситься стало вовсе незачем, однако минимальный набор косметики я носила в сумочке.

В общем, я рискнула еще немного поколдовать над собой и под внимательными взорами присутствующих приступила. Мистер Патерэн подошел едва ли не вплотную и встал за спиной, подглядывая через зеркало, что же я делаю.

Смущенно улыбнувшись, я аккуратно подвела уголки глаз и поправила карандашом брови, а кисточкой нанесла бежевые, с перламутровым отливом тени на веки. С краю, в уголках, чуть растушевала коричневые и зеленоватые краски, с сожалением отметив, что при постоянном использовании надолго теней мне не хватит. А потом поверх еще раз подновила подводку в самом уголке. Вроде бы на лице ничего не изменилось, однако мистер Патерэн, едва я закончила, аккуратно взял меня за подбородок и повернул к окну.

– Браво! Чудо… Чудесно! Нет… нет… Божественно! Вдохновенно! Глаза… какими выразительными стали глаза… О да! – И теперь уже он начал хлопать.

Я невольно зарделась. Но ликование тут же пришлось прервать – в комнату зашел лакей и предупредил, что до приема у его величества осталось полчаса.

Мне сунули в руки веер, а мистер Патерэн, не слушая никаких возражений, решил лично сопроводить меня до королевских апартаментов. Взяв за руку, он с гордым видом создателя бессмертного произведения вывел меня из покоев и продолжил шествие по коридору.

Встречавшиеся на пути придворные расступались и замирали у стен, внимательно рассматривая меня. Еще бы! С такой помпой и напыщенностью, а главное, с кортежем из сторонних наблюдателей и помощников портного даже проход обыкновенной болонки стал бы событием! А тут целая попаданка!..

Уже подходя к королевским покоям (я определила это по повышенной плотности придворных на квадратный метр коридора и обилию лакеев у дверей), мы повстречали Себастьяна. Тот куда-то отчаянно торопился.

– Милорд! – поспешила окликнуть я его.

Маркиз на мгновение сбился с шага, обернулся и замер.

– Аннель?! – удивленный донельзя, наконец вымолвил он после продолжительной паузы.

Я вымученно улыбнулась, и мужчина направился ко мне, чтобы запечатлеть на руке поцелуй. Но едва он склонился, я поспешила прошептать:

– Прошу, избавьте меня от… от всего этого представления… Прошу!

– Миледи, вы божественно прекрасны! – громко сказал он для всех и для меня гораздо тише добавил: – Патерэн устроил показ очередного шедевра?

– Да…

– Я провожу вас! – вновь громко продолжил Себастьян и, забрав мою вторую руку из ставших в мгновение ока цепкими пальчиков портного, положил ее на сгиб своего локтя и немедленно повлек за собой.

Галерея, через которую меня повел Себатьян, оказалась довольно длинной. Я даже начала беспокоиться, а не опоздаю ли к королю, но спутник мой был совершенно безмятежен, разве что бросал на меня пристальные взгляды.

Наконец я не выдержала:

– Что во мне не так? – осторожно прошептала я.

– Все так, – так же едва слышно ответил мне Себастьян. – Но вы настолько обворожительны, что я не в силах поверить, что рядом со мной не ангел, сошедший с небес, или грация с полотен алисонских мастеров прошлых веков.

– Тогда, может быть, вас ущипнуть, чтобы вы мне поверили?

Но Себастьян лишь улыбнулся. Тогда я, насколько хватило сил, сжала его руку.

– Так верите? Верите, что я все та же селянка, что встретила вас первый раз у усадьбы на обочине дороги?!

– Чего у вас не отнять, так это невероятного упрямства, – отозвался он. – Другая бы млела от комплиментов, что вам наговорили сегодня, да купалась в лучах неожиданно свалившейся на нее популярности. А вы же, чтобы доказать невероятный пустяк, склонны вспоминать самые сложные, можно даже сказать, не совсем приятные моменты из своей жизни. Я несколько теряюсь от вашего поведения. – И вдруг, остановившись перед одной из дверей, на миг крепко прижал мою ладонь к своей руке и произнес: – Мы пришли, Аннель. Только об одном прошу вас – не вспоминайте какие-нибудь гадости, когда его величество решит сделать вам комплимент.

И, отняв руку, поднес мою ладонь к губам и осторожно поцеловал.

– Вам пора.

Тут же одна из створок двери распахнулась, и невероятно напыщенный лакей в расшитой позументом ливрее торжественно провозгласил:

– Миледи Мейнмор, его величество Дериан Второй ожидают вас!

Себастьян подтолкнул меня, и я вынуждена была сделать шаг вперед.

В просторном зале, ярко освещенном, несмотря на близость вечера, находилось несколько человек. Не рискнув осматриваться, я почти вслепую сделала три положенных шага от двери и замерла в глубоком реверансе.

– Поднимите к нам свое личико, дитя, – раздалось повелительное, и лишь тогда я позволила себе оторвать взгляд от узорчатого ковра на полу.

Перед камином размером едва ли не во всю стену в шикарных, весьма похожих на троны креслах сидели трое. Два человека стояли чуть сбоку от кресел, а в отдалении у стены расположился еще один за пюпитром. Все окружающие были разодеты в пух и прах: наряды расшиты каменьями и жемчугами, пальцы унизаны перстнями, даже в ушах у мужчин прозрачными алмазными каплями поблескивали серьги. Разве что стоявший за пюпитром оказался облачен в весьма скромные одежды. В центральном кресле сидел наиболее старший из всей троицы мужчина, и я поняла, что, скорее всего, именно он король.

– Действительно, необычное лицо, – словно соглашаясь с ранее неслышимым высказыванием, произнесла дама, стоявшая ближе всего к креслам.

Я с легкостью определила, что ей было хорошо за сорок, но выглядела она чрезвычайно хорошо для этого возраста.

– Но она не похожа на нашу бабку, – полуутвердительно произнес мужчина в центральном кресле, и я получила подтверждение – вот он, государь.

Оставаться в полусогнутом состоянии, когда к тому же колени и ступни находятся в весьма неустойчивом положении, становилось все труднее. Еще немного, и я могу шлепнуться этим необычным личиком прямо в ковер. Но, на мое счастье, буквально тут же было сказано:

– Подойдите ближе.

Я с затаенным облегчением распрямилась и сделала еще три шага по направлению к креслам. Леди Норис не один час провела за наставлениями мне, как правильно подходить, что отвечать, как двигаться… да едва ли не тому, как следует дышать перед королем, тоже научила.

Не поднимая прямого взгляда на сидящих, я постаралась рассмотреть, что же меня окружает. Обстановка оказалась богатой, можно даже сказать, чрезвычайно богатой. Обтянутые шелком стеновые панели, позолоченная лепнина, парчовые портьеры и вуаль на окнах. Ковер во всю комнату, и кругом резная, опять-таки позолоченная, мебель. Если особняк герцога Коненталя казался мне великолепным, то сейчас это слово приобрело новый смысл.

Тут сидящая по правую руку от короля девушка в ярко-алом наряде, который своим цветом так выгодно подчеркивал ее уложенные в сложнейшую прическу блестящие темно-каштановые волосы, наклонилась к королю и, спрятавшись за веером, начала что-то тихо говорить. Я же была вынуждена смиренно стоять, опустив глаза долу, и не шевелиться.

Для себя я поняла, что девушка – единственная дочь его величества, принцесса Маргарет. Следовательно, сидящий слева от короля – ее супруг…

Я осторожно перевела взгляд, на миг мазнув по лицу принца, и… и едва не упала от удивления и испуга. В кресле сидел не кто иной, как один из семерки моего муженька. Тот смешливый, с ярко-рыжими вихрами, с россыпью конопушек на носу и щеках, с удивительно голубыми глазами. Казалось, даже сейчас в них таился смех, словно еще немного, и он вновь засмеется звонко и заразительно. Неужели он, будучи мужем наследной принцессы, принимал участие в столь… столь низком действе?! Неужели он не знал, как решил обойтись со мной Кларенс?!

Его величество вновь обратил на меня внимание, а я наконец-то смогла рассмотреть, как же выглядит сам король. В общем-то, ничего необычного, уже седой, несколько полноватый мужчина с правильным овалом лица и прямым носом. Разве что румянец на подернутых морщинками щеках говорил о крепком здоровье, да полноватые и красные губы намекали, что его величество все еще пылал страстью к… к жизни. Его пронзительные карие глаза из-под кустистых бровей смотрели на меня внимательно.

– Можете приблизиться еще, – произнес он и, когда я незамедлительно сделала очередные три шага, продолжил: – А теперь поведайте нам о себе.

Я еще раз, как положено, присела в реверансе, но уже не в таком низком, как первый, и, осторожно подбирая слова, начала рассказывать, кто я и откуда, из какого времени, не забыв при этом сообщить, что разница меж моим временем и временем бабки нынешнего монарха составляет более ста двадцати лет.

Конечно, рассказ получился довольно скомканным и поверхностным. Но как много можно рассказать людям, незнакомым со многими привычными для меня вещами, за какие-то полчаса? Однако я была рада, что время первой аудиенции ограничено. Стоять на протяжении более чем получаса, не шевелясь, в тяжелом платье, в еще не разношенных туфельках – удовольствие сомнительное. Однако на приеме у короля всем особам некоролевской крови полагалось находиться на ногах, а об удобстве посетителей никто позаботиться не соизволил. Вот теперь я на своей шкуре испытала, что чувствовали караульные у Мавзолея. Правда, мне хоть говорить пришлось. Или это, наоборот, делало задачу еще труднее? В горле давно пересохло. Еще немного, и я, чего доброго, подкашливать начну…

– А чем вы занимались в своем мире? – неожиданно уточнила у меня дама, стоявшая ближе всего к креслам. Я уже поняла, что это была та самая леди Иннес – постоянная фаворитка короля.

– Работала в строительстве…

– Где?! – явно не ожидая подобного ответа, едва не воскликнула та.

– Работала в строительстве, – безропотно повторила я, сначала не совсем поняв, что же ее так удивило, а потом, примерив каждое слово по отдельности, да еще на женщину здешнего мира, поспешила пояснить: – Я чертила на бумаге и поясняла, как именно нужно делать. Я проектировала. Но сама на стройке не работала.

Леди Иннес посмотрела на меня с нескрываемым любопытством. Правда, оно было несколько иного свойства, словно разглядывала чрезвычайно экзотическую зверушку, которою не знаешь, то ли погладить и умилиться, то ли испугаться.

– Вы были проектантом? – уточнил король.

В основном он направлял весь разговор, а прочие члены королевской семьи и приближенные лишь изредка вставляли реплики.

– Да, ваше величество, – я сделала короткий реверанс, где-то в подсознании отмечая, что уже не прочь даже таким варварским способом размять ноги.

– Чудесно, – едва ли не промурлыкал король. – Тогда завтра после обеда мы ждем вас и побеседуем уже предметнее.

И едва отзвучало последнее слово, я услышала, как дверь распахнулась, в комнату ступил кто-то из придворных. Для меня это послужило командой, и я, как учила леди Норис, начала кланяться и, пятясь, отступать к дверям. Оставалось надеяться, что задним фасадом я не впечатаюсь в двери или еще куда. А то вот конфуз будет!

Но все обошлось. Оказавшись в галерее за закрытой дверью в королевские апартаменты, я облегченно вздохнула и первым же делом скинула с измученных ног туфельки. Оставшись в одних шелковых чулках, не сдерживая стона блаженства, я опустилась на полную стопу.

Вот это кайф, когда горящим натруженным ступням холодный паркетный пол приносит такое долгожданное облегчение!

Когда я оказалась способна воспринимать окружающее, то заметила замерших возле дверей лакеев. Они, скосив любопытные глаза, с трудом удерживали положенное каменное выражение на лицах.

– Вот так вот, – я демонстративно развела руками в стороны, а потом, ни капельки не смущаясь, нагнулась и подобрала откинутую в сторону обувь. – Порой и пыточный сапожок будет приятнее, чем свежий шедевр обувщика, – пояснила я и, так и не рискнув надеть туфли обратно на измученные ноги, босиком пошла прочь от дверей по галерее.

На следующий день встреча с королем проходила уже более скромно. Меня никто не наряжал как куклу, не мучил прическами. Попросту пригласив через неприметную дверцу войти в кабинет и усадив на стул, без соблюдения протокола, со мной повели настоящую беседу.

Поначалу спрашивал его величество, а потом подключился невзрачный человек, вновь стоявший за пюпитром. Он оказался неким бароном Ковали, самым главным изобретателем. Леди Иннес сидела в стороне и лишь молча слушала.

Поначалу я отвечала робко, но потом раздухарилась, вошла, так сказать, в раж и, уже не особо выбирая слова, начала делиться воспоминаниями. Перво-наперво меня стали расспрашивать о моей работе. Пришлось рассказать, чем я занималась, что специализация у меня водопроводно-канализационная.

– Если хотите, я вам ватерклозет спроектирую и ванную… – в итоге предложила я, но тут же поправилась: – Правда, у вас они и так уже в богатых домах есть…

И замолчала. Но тут подал голос Ковали:

– Миледи, а вы можете просто рассказать нам что-нибудь?

– Что-нибудь – это что? – уточнила я и тут же поспешила предупредить: – Учтите, про оружие я ничего не знаю.

– Расскажите об одном своем дне, – предложил тот.

– О каком именно?

– О любом, – по-прежнему ровным тоном попросил барон.

Я перевела взгляд на короля и после его одобрительного кивка (а тут без его одобрения никуда, монарх – первое лицо во всем) начала:

– Допустим, это был выходной день. Я вставала утром, шла на кухоньку и варила себе кофе. С наслаждением его выпивала, задерживалась на час у телевизора, а потом или готовкой занималась, или уборкой. Могла книжку сесть почитать или в магазин пойти… Так день и проходил. Я ж говорю, ничего особенного в моей жизни не было.

В наступившей тишине я услышала, как вздохнул Ковали, а потом, странно сосредоточившись, произнес:

– Вот вы сказали «на час задерживалась у телефисора». Что это есть за вещь или предмет? Зачем возле него задерживаться на час?

– Телевизора, – поправила я на автомате. – Передачи я по нему смотрела. Ой, только не просите рассказать, как он устроен! Я понятия не имею – это раз, а во-вторых, вашей промышленности до него еще развиваться и развиваться. Вы для начала радио изобретите.

– Радио?

И тут я поняла, что брякнула о том, о чем можно было бы и умолчать. Я была так далека от физики еще в школьное время, а теперь они, поди, ждут, что я подробненько расскажу, как его, родимое, сделать. Придется их разочаровать.

– Радио – это приемник, передающий голоса людей на расстоянии. Только я тоже не знаю, как оно работает. Что-то с волновыми процессами из физики связано… А может, я путаю… Поймите, люди моего времени пользуются огромным количеством вещей, о процессе производства которых не имеют даже понятия. И для меня они будут совершенно обычным явлением, тогда как для вас – едва ли не волшебством.

Его величество и барон обратились в слух.

– Например, машины, телевизоры, телефоны, факсы, компьютеры, самолеты, космические ракеты… Ой, да я еще много о чем знаю, то есть о назначении этих вещей, но как их сделать – даже не подозреваю!

– А нам и не нужно знать, как они сделаны, – попытался успокоить меня Ковали. – Главное – знать, в каком направлении стоит искать, чтобы их изобрести заново.

Но в ответ я лишь покачала головой:

– Но только не в сфере высоких технологий, а все, что я вам перечислила, именно оттуда. У вас элементарно знаний не хватает, даже чтоб двинуться в нужном направлении.

Тогда король озвучил свою следующую просьбу:

– Тогда расскажите о времени после того, как королева Флоренс попала к нам. Мне всегда было ужасно интересно, что же у вас происходило дальше. Прежнюю историю мне бабушка рассказывала… Мы потом сравним воспоминания… А пока поведайте хотя бы бегло.

– Как пожелаете, – послушно ответила я, с удовольствием отходя от щекотливых тем.

Правда, не думаю, что некоторое время спустя мой рассказ оставался таким уж «удовольствием». Поначалу он воспринимался как занимательная история: конец девятнадцатого века, начало двадцатого – великая Британская империя, «Титаник», подъем Америки, Российская империя. А потом присутствующие мигом поскучнели, поскольку повествование пошло о Первой мировой войне, о революции у нас, Великой депрессии в Америке. Далее еще более страшное. Для нас – самое страшное. Нет той семьи, которой бы не коснулась Великая Отечественная война. Брестская крепость, Курская дуга, Сталинград, блокада Ленинграда… Названий оказалось много, и в памяти Родины все они запечатлелись шрамами потерь.

Пробрало всех, даже невозмутимого Ковали. «С нашей стороны погибло приблизительно двадцать шесть с половиной миллионов, а с учетом потерь всех сторон – около пятидесяти» – это сообщение вызвало даже не шок, а ужас пополам с нежеланием верить, что такое на самом деле могло происходить. Про концлагеря – печи Бухенвальда, газовые камеры Дахау – я даже заикаться не стала. Чтобы здесь люди даже не знали, что такое могло существовать. Не приведи господь, такое еще когда-нибудь повторится!

Когда я рассказывала о победе в мае сорок пятого, за окном уже было темно. В горле давно саднило, я, уже не спрашивая разрешения, прикладывалась к стакану с морсом, но продолжала. А меня слушали завороженно, практически со священным трепетом. Наконец, когда я закашлялась, окончательно надсадив связки, леди Иннес хрипло попросила:

– Довольно… Я больше спокойно спать не смогу…

– Я вам это рассказала как предупреждение, чтобы у вас не повторили таких же ошибок, – попыталась оправдаться я, будто совершила что-то нехорошее.

– Ошибки… Да… – Король нехотя поднялся из кресла. – Если такое повторить, это будут страшные ошибки. Но действительно довольно. Теперь я понимаю, откуда в вас несгибаемая воля. Маркиз Коненталь рассказал нам, чего вы смогли достичь в усадьбе… Думаю, мы продолжим в следующий раз.

Это послужило сигналом, я поднялась и на нетвердых ногах покинула королевскую приемную. Увы, для меня память о прошлом тоже была не самой легкой ношей. А уж ворошить ее!.. Только теперь я начала понимать, что жизнь во дворце будет вовсе не столь радужная, как мне хотелось бы.

После этого визита к королю меня не беспокоили целых три дня: то ли приходили в себя, то ли были заняты, однако и мне нужно было хоть как-то отойти от рассказа о войне. Мне две ночи подряд снились то кадры из фильмов, то будто бы я сама в сражении каком-то участвовала. Но через пару дней стало полегче.

А вообще, как извлечь из меня сведения, придумал все тот же Ковали. Не то чтобы я не хотела рассказывать, просто не знала, что именно их интересует. Что-то они уже изобрели, а что-то нет. Да и рассказать подробно я могла не о многом – только по специальности или о быте.

Так вот Ковали придумал, как именно, а его величество оказался двумя руками за подобное изложение. Наступал вечер, я шла в кабинет к его величеству, где по желанию, кроме короля, бывали то ее высочество принцесса Маргарет, то будущий консорт – его высочество Френсис. А уж леди Иннес всегда находилась рядом с его величеством.

Моей главной обязанностью было рассказывать сказки. В смысле, не обыкновенные сказки для детей, а фильмы, истории из жизни, прочитанное в книгах. Причем если его величество с большим удовольствием слушал рассказы о войне, голливудские киношки без элементов фантастики – в общем, все то, что относилось к прошлому и реальности, то ее высочество предпочитала, чтобы я пересказывала дамские романы из серии «Шарм», произведения сестер Бронте и прочие слезливые мелодрамы. «Унесенные ветром» мне пришлось повторять три раза, пока сидящие рядом стенографисты не записали. А еще ее увлекали наши стихи, песни, романсы. В общем, вот так, день за днем, к вечеру я направлялась то к королю, а если он был занят, к их высочествам, ну а днем меня эксплуатировал Ковали.

А происходило это так: я рассказывала что-нибудь королю, а он слушал, запоминал интересующие вещи, а после уже задавал точные вопросы, извлекая из меня всю необходимую информацию.

Так, например, получилось, когда я рассказала его величеству о кинофильме «На безымянной высоте». Уже на следующий день Ковали прилетел ко мне и вцепился как клещ с вопросами: «Что такое снайпер и что такое оптика?»

И как я ни пыталась отнекиваться, что, мол, все может оказаться выдумками и преувеличением сценариста, он заставил меня не только рассказать, но и показать в меру моего разумения, что играла Виктория Толстоганова.

Задумчиво глядя на меня, лежащую на ковре за подушками после объяснения, зачем рыть окопы (тоже мне нашли спеца), он протянул:

– Проверим… Все равно до такого у нас пока никто не додумался. Егеря у нас, конечно же, есть, но чтобы так…

– Так, так, – покивала я, вставая из импровизированного окопа. – В принципе они еще по двое ходят, но это уже современная вариация, – и тут же себя едва по губам не хлопнула, потому что Ковали сделал стойку, как пес, почуявший лисицу.

В итоге вечером в королевском кабинете я пересказывала американский фильм про двух снайперов, ползавших, кажется, где-то по лесам в Мексике.

Среди придворных пошли слухи о странной девушке, живущей во дворце и каждый вечер беседующей с королем. Они судачили, строили предположения одно нелепее другого, спорили, подстегиваемые любопытством, пытались узнать о таинственной незнакомке. Чтобы избежать дальнейших недоразумений, а также пресечь возможное разглашение истинной цели пребывания ее во дворце, придворным во всеуслышание было объявлено, что король будет вкушать блюда иноземной кухни.

И тут у меня начались новые заморочки (другим словом я уже это и назвать-то не могла). Придворный повар, а также личные повара высокородных аристократов устремились ко мне и наперебой стали просить новых рецептов.

Пришлось напрячь мозги и вспомнить, что же такого экзотического, помимо маринованных помидоров, я смогу предложить его величеству. А выяснилось, что вспомнить могу я многое – салаты и горячее, торты и пирожки… Одни блюда русской кухни чего только стоили! У поваров едва глаза на лоб не полезли, когда я объяснила, что такое сметана. Оказывается, они – темные – даже и не знали, что если снять сливки с молока и заквасить их, то выйдет ужасно вкусная штука. Про соус типа майонеза или бальзамический уксус им давно было известно, а вот до сметаны не додумались. О ней я на ушко просветила королевского повара. А уж когда заикнулась о тушеной квашеной капусте с абрикосами!.. Я даже описать не могу, как высоко подпрыгнули его брови от удивления. О том, что можно тушить мясо с фруктами, они тоже, видите ли, знали, а овощи с фруктами, да еще и квашеные! Квашеная капуста… М-м-м-м!.. Как говорят, хороша закуска – квашена капустка: поставить не стыдно, и съедят – не жалко! Во-от… Блины… А сырники? А оладьи?! Да любая домохозяйка на просторах Родины могла этот список продолжать до бесконечности.

В итоге из меня выжали кучу новых рецептов! Тьму-тьмущую… Хотя вру, не тьму, конечно, но достаточно, чтобы месяца три без перерыва на завтрак, обед и ужин королевскую чету новым блюдом удивлять. А вот сама я в готовку лезть не стала. Поначалу заикнулась было, но Меган же меня нечаянно и осадила: мол, если задумает какой лиходей власть в государстве поменять, то лучших рук, чем мои, и придумать невозможно. Блюдо неизвестное, и вкус у него новый… А потом поди докажи с дыбы королевским палачам, что ничего подобного не делала. Кто ж меня, чужую-то, слушать будет?!

Все постепенно улеглось: местные красотки начали щеголять с первым подобием земного макияжа на лицах, а личные повара богатеев устраивали охоту с мордобитием за рецептами друг у друга. Так пролетел месяц. Я не роптала, не возражала и не пыталась вырваться из дворца. Не пыталась потому, что опасалась мужа. Леди Норис донесла мне, что он, неожиданно отбросив загулы и дебоши, вернулся в семейное лоно. Говорят, даже пару раз пытался встретиться со мной, но его не пустили во дворец, памятуя, как еще совсем недавно он себя вел.

Леди Норис так же любезно сообщила мне, что мой супруг через нее пробовал передать послание, но она отказалась, так как не имела указаний с моей стороны. Я лишь поблагодарила ее и попросила и впредь поступать подобным образом. Уж чего-чего, а примирения с Кларенсом я не желала. И Себастьян, как назло, куда-то запропастился. Поначалу, пока я привыкала к новому месту жительства, он часто навещал меня, но последние две недели как в воду канул. А его я очень хотела бы видеть. Рядом с ним я чувствовала себя как за каменной стеной, он казался мне каким-то родным и близким. И теперь, когда его со мной не было, я скучала и хотела встретиться вновь.

Порой перед сном в мечтах, улетая далеко и возводя на песке воздушные замки, я позволяла себе надеяться на нечто большее, нежели просто доброе дружеское отношение с его стороны. Но после, поутру, приходилось себя одергивать, возвращая на грешную землю, чтобы не вообразить лишнее.

Я уже начала волноваться, что он пропал, но единственное, что смогла предпринять, дабы разузнать о нем, – это робко осведомиться у Ковали и в королевской канцелярии. Однако так ничего и не добилась – «королевские дела», отвечали мне.

Но теперь это все было так далеко и казалось такой мелочью!.. Я уже который день сходила с ума от тоски. Я страшно хотела домой. Пока я была в доме у герцога, в усадьбе или пыталась скрыться в Стейфоршире, я не тосковала так сильно. Да, мне хотелось обратно, но стремление выжить во что бы то ни стало, быть опорой для своих людей не позволяло грустить подолгу. Да я сама себе не позволяла расклеиться! А теперь, когда все вроде бы наладилось, неожиданно сломалась. Причиной этому стали рассказы королю, воспоминания о моем мире, которые изо дня в день я вынуждена была изливать на слушателей.

И я не выдержала. Было невероятно мучительно вспоминать о моем мире, при этом прекрасно понимая, что больше я туда никогда не вернусь. Жизнь в королевском дворце стала казаться для меня адом с постоянной непрекращающейся агонией воспоминаний, палачом в котором была я сама.

Я начала ненавидеть утро за то, что просыпалась, а ночи за то, что никак не могла уснуть. Я боялась снов о прошлом. А мне снились работа, мой бывший или родители. Я приходила к ним, а они меня не видели. Когда пыталась остаться, меня вырывало и уносило куда-то в черноту. В итоге я просыпалась совершенно разбитая и в слезах.

А мелодрамы для ее высочества и вовсе доконали мои расшатанные нервы. И теперь, когда меня никто не видел, я плакала. Слезы помимо моей воли катились из глаз. В голове постоянно крутились мысли о прошлом, о моем мире. Преследовали картинки из текстов, которые я переписывала ее высочеству, строки из стихов. Последней каплей стал «Жестокий романс». Принцесса осталась в восторге, а мне хотелось превратиться в Ларису Дмитриевну, чтобы для меня наконец-то все закончилось. А вчера и вовсе возникло непреодолимое желание взять револьвер и…

А им не терпелось знать, знать, знать!.. И они третировали меня этим, терзали, убивали. Я больше не могла терпеть. Тоска со страшной силой рвала грудь. А еще последняя просьба короля: «Расскажите о своем детстве…» Вчера я чрезвычайно была близка к убийству, хотя и не знаю, кого именно. Руки дрожали, ком встал в горле и, кажется, не прошел до сих пор, но я смогла и рассказала, и голос не дрожал… О господи, да когда же прекратятся эти пытки?! Сколько я еще продержусь?..

Мне уже не хотелось ничего, даже забыться не получалось. Я желала лишь одного – чтобы все закончилось.

Придвинув кресло к большому окну и закинув за его спинку штору, чтобы хоть как-то отгородиться от чужих глаз, я сидела и тихонько плакала. Мне уже было все равно. Вот так бы нажать курок, раз – и…

– Аннель? – раздался знакомый голос. Еще неделю назад я была бы безумно счастлива его видеть, но слишком поздно. Мне так горько, так больно…

Я быстро скорчилась в кресле, поджав под себя ноги, чтобы из-за высокой спинки меня не было заметно. Не сейчас. Не сегодня. А может быть, никогда…

Сейчас с кристальной ясностью я вдруг поняла, какой же все-таки была дурой, предаваясь еще неделю назад глупым мечтаниям. Я всего лишь попаданка, не имеющая возможности вернуться обратно. Я обычная серая мышь, которая волею судьбы…

– Аннель? – Теперь мое имя прозвучало требовательно.

«Уходи! – хотелось крикнуть мне, но я промолчала. – А то я, глупая, нафантазирую себе, а потом, когда пойму… Нет. Уж лучше разом, пусть будет больно сейчас!»

На всякий случай я даже глаза зажмурила, чтобы не видеть, почти дышать перестала. Но шелест вуали подсказал мне, что мольбы остались неуслышанными.

– Господи, да что с вами?!

Я открыла глаза, чтобы увидеть перед собой взволнованное лицо Себастьяна.

– Вам плохо, у вас что-нибудь болит?

Но я лишь покачала головой.

– Вас обидели?

В ответ снова молчаливое «нет», а чтобы не видеть его больше, я опять закрыла глаза. Тогда мужчина, ухватив под мышки, осторожно вынул меня из кресла и, поставив на ноги, легонько встряхнул.

– Да не молчите же! Не пугайте меня! Что такого ужасного произошло, что вы плачете?! – В его голосе звучало неподдельное волнение.

Я вновь предпочла смолчать и, открыв глаза, полные слез, отвела взгляд к окну.

– Меган забила тревогу. Меня выдернули из… Да неважно! Аннель, что с вами?! – И, словно осененный нехорошей догадкой, хрипло спросил: – Кларенс? Он?..

– Он здесь ни при чем, – пришлось ответить мне. – Во дворце я в безопасности.

– Тогда что? – И, удерживая за спину, словно куклу, одной рукой, второй коснувшись подбородка, заставил взглянуть на него. – Ответьте, что произошло? Аннель, вы похудели, вы… Вы выглядите изможденной. Аннель, родная…

Это было произнесено так ласково, так участливо, что я не выдержала и, высвободив подбородок, уткнулась ему в грудь и горько зарыдала.

Поначалу Себастьян ничего не говорил, только прижал меня покрепче к себе, потом, когда слезы начали утихать, стал нашептывать что-то милое.

Выплакавшись, я судорожно вздохнула напоследок, а потом подняла лицо и заглянула ему в глаза.

– Видимо, вам нравится плакать у меня на груди. – Он осторожно утер слезы со щек.

– Видимо, – осторожно согласилась я.

Все глупые мысли о том, чтобы больше не видеть его, вылетели из головы. Я просто стояла и смотрела, не отрываясь.

Себастьян ожег меня каким-то завораживающе долгим взглядом, словно пытался в глубине души разглядеть что-то, понятное лишь ему одному.

– Так что с вами произошло? – едва слышно вновь спросил он. – Я перепугался, что случилось страшное…

– Я домой хочу… – прошептала я тихо в ответ. – Я так сильно хочу домой… Я… – И горячие слезы вновь потели по щекам. – Я бы что угодно отдала, лишь бы иметь возможность вернуться… Себастьян, вы даже не представляете, как это ужасно! У меня уже сил нет…

– О господи! – едва не взвыл мужчина в ответ на мои бесхитростные слова и стиснул в объятиях так крепко, что я даже шевельнуться не могла. Да, собственно говоря, и не хотела.

Прижавшись щекой к его камзолу, я молча роняла слезы, хотя они уже не были наполнены той тоской, что еще несколько минут назад владела мной. Казалось, с появлением Себастьяна грусть уменьшилась и уже было не так горько и одиноко.

– О боже, Аннель! О боже, боже… – горячо зашептал он, целуя мои волосы. – Господи боже, если б я мог! Если бы я мог!.. – И еще крепче прижал меня к себе.

Не знаю, сколько мы так простояли, может, минуту, а может, час. Себастьян нежно прижимался щекой к моим волосам, то отрывался, чтобы в следующее мгновение нежно коснуться губами. А я, так и не уловив смысла его слов, прильнула к нему и впитывала его силу, уверенность и ласку.

Когда объятья немного ослабли, я вновь решилась посмотреть на Себастьяна.

– Ах, Аннель, Аннель, Аннель… – как заклинание, тихо прошептал он и, словно боясь спугнуть, осторожно поцеловал в висок.

И это нежное касание отогнало все мысли, что угнетали меня долгие дни. Вопреки предостерегающему от такого шага разуму я подалась к нему, чтобы легкое прикосновение превратилось в осязаемую ласку. Пусть только сейчас, пусть… Неважно…

Мне хотелось лишь нежности и участия.

А Себастьян, словно услышав мои размышления, тихонько коснулся скулы, потом щеки, а за ней краешка губ. Повернув голову, я первой превратила нежную игру в настоящий поцелуй. Просто потому что… Других мыслей не было.

– Аннель, это неправильно, – с трудом оторвавшись спустя какое-то время, хрипло пробормотал Себастьян.

Он дышал часто-часто, словно выброшенный на берег после шторма. А вцепился в меня так крепко и так сильно, что мне было немного больно от его объятий. Однако я не возражала: именно сейчас от его железной хватки я почувствовала себя живой. Состояние было таким забытым, таким непривычным, что…

– Аннель, я… – попытался что-то сказать он, но я, опасаясь, что услышу сейчас слова сожаления, высвободилась и с силой прижала ладонь к его губам, словно бы запечатывая.

– Если сейчас начнете извиняться, то учтите, я не стерплю подобного унижения!

Он попытался что-то сказать, но я не дала и продолжила:

– Даже не смейте говорить мне подобные гадости. Не обижайте меня. Мне и так уже хватило с лихвой!

Губы под ладонью дрогнул, будто целуя, а может, пытаясь произнести слово, и я отняла руку.

– Тогда разрешите спросить, чем я смогу вам помочь? Как?

Я на мгновение задумалась, собираясь с мыслями.

– Переговорите с его величеством и высочествами, пусть позволят отдохнуть. Хотя бы капельку. В противном случае я сломаюсь. Я почти уже сломалась, и…

– Обещаю! – горячо заверил Себастьян. – Я обязательно все исполню.

Он еще раз внимательно посмотрел в мои глаза, словно что-то искал, но, похоже, так и не найдя, разомкнул объятия.

– Аннель, я обещаю, что все сделаю. Прошу вас, отдыхайте, гуляйте, но только не грустите! А я выполню все, что в моих силах.

И уже было направился к двери, как меня что-то подтолкнуло произнести затаенное:

– Тогда не оставляйте меня одну, – прошептала я, удивляясь своей наглости… а может, и смелости.

– Но я…

– Не оставляйте! – уже осознанно с жаром заявила я и совсем тихо добавила: – Я прошу вас.

И Себастьян сорвался с места, чтобы вновь крепко прижать меня к себе. А я, высвободив руку из объятий, нежно коснулась его щеки, очерчивая контур лица, провела по нижней губе, за что в ответ получила шутейный чмок в пальчик. Невольно улыбнувшись, я привстала на цыпочки и потянулась к губам.

– Аннель… – хрипловато произнес Себастьян.

Вымолвив лишь одно имя, он умудрился предостеречь, что я играю с огнем, и… заставил желать его еще сильней. И я решила хоть раз внять не разуму, а сердцу.

Поцелуй был настолько упоительным, что я отдалась на волю чувств. Лишь когда голова начала кружиться от сводящей с ума ласки, я нехотя оторвалась и прерывисто вздохнула.

– Аннель… – Себастьян вновь прошептал мое имя, но теперь в его голосе звучала страсть. – Мы…

– Нет, – всхлипнула я, – давай забудем… – Он напрягся, а я продолжила: – Забудем, что есть кто-то еще… что мы кому-то должны и обязаны…

А больше я ничего не сказала. Не успела. Теперь я ощущала его жаркие прикосновения, которые, казалось, оставляли огненный след на моей спине. Искала его губы, чтобы вернуть сладость, которую он мне дарил. Стремилась дотронуться до его груди и почувствовать сводящее с ума биение сердца. Хотела быть с ним одним целым, чтобы вместе дышать, жить, любить…

Не прерывая поцелуя, Себастьян поднял меня на руки…

А спустя какое-то время я поняла, что мы уже находимся в спальне, стесняющие движения платье и камзол отброшены прочь, а шелковая юбка белопенным облаком лежит у моих ног. Мужская рубашка тоже небрежно перекинута через кресло…

Его кожа такая горячая, а сердце стучит так сильно, что, не удержавшись, я осторожно касаюсь ее губами.

Смущение и безрассудство бурлят в крови и пьянят сильнее самого крепкого вина. Смущение все усиливается, когда длинный шнур запутывается и корсет становится преградой меж нами, но тут же исчезает, растворяется, едва препятствие преодолено. Остаются чулки и…

А Себастьян…

– Себ, нет! – выдыхаю я, а потом начинаю хихикать. – Щекотно же!..

– Правда? – мурлычет он, а голос такой соблазнительный.

Едва заметная щетина на его щеках касается ставшей враз чувствительной… О боже! Я не ожидала, что будет так… остро и так упоительно!..

Глаза в глаза, прохлада простыней и страстный шепот в тишине…

– Себ, я…

– Ш-ш-ш… – Он нежно прижимает палец к моим губам. Движение такое призывное, что я понимаю – мне ничего не остается, только как потянуться к нему и поцеловать.

Страстное дыхание опаляет кожу, все сжимается в восторге от обладания, и хочется продлить наслаждение до бесконечности…

– Жарко, – шепчу ему и тут же пытаюсь сдуть так некстати прилипший к разгоряченному лбу локон. А он лишь усмехается и, едва касаясь кожи, убирает его, чтобы после поцеловать то место, потом висок, ушко, шею… плечико…

Блаженная усталость и приятная тяжесть объятий…

– Аннель…

Но теперь уже у меня не остается сил говорить. Я прерываю его, закрыв губы поцелуем, а после довольно вытягиваюсь и, положив голову на грудь, покрепче прижимаюсь к боку.

Себастьян одной рукой обнимает меня и начинает перебирать пряди моих волос, порой едва ощутимой лаской касаясь шеи. Впервые за много дней мне настолько хорошо и спокойно, что я расслабляюсь и незаметно для себя засыпаю.

Уже под утро меня разбудил поцелуй, а я, улыбнувшись, пылко ответила.

Лишь когда забрезжил рассвет и зимнее солнце нехотя всплыло над горизонтом, я, утомленная, смежила веки, а Себастьян, нежно поцеловав меня в висок, поспешил исчезнуть в тиши дворцовых коридоров.

Не знаю, удалось ли мне скрыть следы бурно проведенной ночи от Меган и Агны, хотя я старалась как могла, однако стереть с лица мечтательную улыбку была уже не в силах. Поняв, что влюбилась до безрассудства, я не жалела о произошедшем и не задумывалась о будущем. Мне не хотелось разрушать то хрупкое счастье, что поселилось в сердце.

Сидя перед французским окном в гостиной, я завтракала. Солнечный свет превращал снежинки в бриллианты, а по-зимнему высокое небо уже начало приобретать синеву дня. Но я мало обращала внимание на природное великолепие, окидывая рассеянным взором просторы заснеженного парка. Пока было утро, я позволила себе еще немножко повитать в облаках и ни о чем не думать. То, что произошло сегодня… Этого уже никто не сможет у меня отнять. Нет такой силы, чтобы разрушила и забрала, чтобы я перестала чувствовать то, что испытывала сейчас.

– Миледи! – раздался от дверей голос леди Норис.

Я нехотя обернулась.

Несмотря на спокойный внешний вид и сдержанность движений, что всегда были присущи вдовствующей графине, мне показалось, что она встревожена.

– Миледи, вы знаете, что уже четыре дня, как в столицу вернулась леди Мейнмор? – спросила она с порога.

– Правда? – протянула я, еще не совсем понимая, что меня так смутило в ее словах.

– Истинная! – с готовностью подтвердила леди Норис. – Леди Мейнмор та еще женщина! Если бы вы с ней встретились, то тоже бы взволновались.

– Встретилась? – растерянно переспросила я. – С леди Мейнмор?!

– Ну да, – энергично кивнула вдовствующая графиня. – С вашей свекровью.

Часть 5

Судьба

Леди Норис удалилась, оставив меня одну. А я… я, замерев, невидящим взором уставилась в окно. Меня колотило, и волнами накатывала паника.

«Господи, за что?!» – лишь один вопрос бился в мыслях, и на него не находилось ответа. Еще несколько часов назад мне казалось, что все прекрасно, что проблемы уже позади. Я отбросила условности этого мира, отринула собственные страхи, чтобы обрести подобие свободы и хотя бы на время стать счастливой, но… но этот мир вновь настиг меня, поймав в цепкие объятия.

Я напрочь забыла, что у меня есть свекровь! И теперь не знала, что меня ждет, что будет со мной… с нами. Я чувствовала себя, как приговоренный к казни, которому еще не объявили срок исполнения.

К обеду мне кое-как удалось взять себя в руки, а к пятичасовому чаю я уже было определилась, что первым делом должна предпринять по поводу появления в городе свекрови, как в гостиную, чуть прихрамывая, ворвалась женщина, сама росточка невысокого, но зато вширь такая, что проще перепрыгнуть, чем обойти. Она была облачена во все черное, лишь на шее длинная, в три ряда, нитка темного жемчуга разбавляла монотонность одежд, и волосы, видно уже седые, были окрашены хной, да так густо, что пылали, словно цветки рыжей эшшольции в пору цветения.

Она влетела, как эсминец в небольшую бухту, и замерла, пристально разглядывая меня. В полной растерянности я поднялась и поприветствовала незнакомку.

– Словно чистокровная аристократка в десятом поколении, – лишь в ответ покачала головой она. – И малахольная такая же.

– С кем имею честь? – холодно поинтересовалась я, хотя меня уже посетила нехорошая догадка.

У дверей замаячила леди Норис с извиняющимся взглядом, так что понять, кто ворвался, было нетрудно.

– Ну-ну, милочка! Не стоит так официально, тем более между родственниками, – покачала головой женщина, не спуская с меня пронзительного взгляда. – Вижу, что характер у тебя есть и кровь не жидкая водица… Но в ногах правды нет. Садись. И я тоже сяду, чай, мои ноги не чужие, чтобы их оттаптывать. Да и побаливают к тому же.

Я вынужденно села.

– Вот и ладненько, – ободряюще улыбнулась леди Мейнмор. – Прикажи слугам подать второй прибор и пусть к чаю что-нибудь посущественнее добавят. А то ты уж больно худа. А где худоба, там нет здоровья.

Леди Норис просигналила мне, что все сделает, и удалилась, а я осталась наедине со свекровью.

– Думаю, представляться уже нет необходимости, – сказала женщина, устраиваясь в кресле и подкладывая себе под спину узорчатую подушку так, чтобы в сидячем положении одна нога осталась выпрямленной. И, перехватив мой вопросительный взгляд, пояснила: – Колено, чтоб его! И чего только не делала, чтобы не болело. И по дохтурам ездила, и на воды, ан все нет. Как упала однажды, так и беспокоит.

Влетела Меган с подносом, быстро расставила чайные приборы, дополнительную вазочку с печеньем, медом и тарелку с оладьями (дворцовый повар решил вновь меня побаловать за то, что поведала ему на днях рецепт холодца и хреновины). И, бросив предупреждающий взгляд, мол, если что, я за дверью, удалилась.

– Наша же, из дома, – не то уточнила, не то подтвердила свекровь. – И служит верно. Это похвально.

Я, как хозяйка, молча налила чаю, жестами спросила, чего добавить – меда или молока, и протянула женщине. Та с благодарностью приняла.

– Так на чем мы, бишь, остановились? – спросила она, пристраивая блюдце поудобнее на ладони, чтобы, не дотягиваясь до стола, пить чай. И тут же сама себе ответила: – Представляться не буду, ты, девочка, и так уже все поняла. Опять-таки по глазам вижу.

Я все еще молчала, предпочитая слушать женщину. Ничего вразумительного сейчас я сказать бы все равно не смогла, разве что выругаться или сорваться в слезы. Ее появление по-прежнему оставалось для меня большим шоком.

А женщина, словно не замечая моей холодной сдержанности, продолжала:

– Я как узнала, что Кларенс женился, сначала ушам не поверила, а как расспросила поподробнее – поняла: мы с тобой сойдемся. Я ведь тоже не высокородная, из купцов, крупных негоциантов. И хотя всем политесам с детства обучена, предпочитаю вот так, по-простому и напрямик, а не вытанцовывать вокруг да около. И еще я не удивлена, что ты с моим бездельником не живешь. Я, будучи молодой, тоже не особо охотно за его папашу шла, но уж больно мой отец на том настаивал. Говорил: «Терциана, такой шанс дается один раз в жизни, маркизы к купцам не каждый день сватаются. И пусть он обнищавший, зато ты высокородной станешь». Вот я и согласилась на свою голову. И лет пять жалела, что отца послушалась, пока вот он у меня где не стал! – Она продемонстрировала пухлую ручку, сжатую в кулак. – И хоть для всех он был маркизом, мужчиной, а без моего согласия грошика медного потратить не мог. А все потому, что порода у них гнилая. И как бы мой супружник ни старался ее побороть, а все одно та из него лезла, а уж на сыночке и вовсе разгулялась. Так что своим нежеланием ты меня не удивила. Даже более скажу – порадовала, поскольку показала, что сила воли в тебе есть и стержень внутренний имеется.

И, тоже замолчав, принялась неспешно прихлебывать чай.

А я ничего не стала отвечать на ее исповедь. В такой душевный стриптиз я не верила, уж слишком нарочитый он был, слишком показательный. Однако продолжать молчать было невежливо.

– И что вы хотите, чтобы я сделала? – с трудом справившись с эмоциями, спросила я.

Мне ужасно хотелось прекратить этот бессмысленный разговор, но для начала следовало выяснить, что скрывается за ее наигранной простотой.

– Сразу в корень смотришь, – удовлетворенно качнула головой свекровь. – Значит, далеко пойдешь. А я тебе сделку предлагаю. Я мать, а ты жена. Меж собой нам копья ломать не след – толку от этого ноль, а пользы и вовсе не будет.

– Какую сделку? – уточнила я, хотя от этих слов внутри нехорошо екнуло.

– Не спеши, – снова качнула головой та. – Ты выслушай сначала, а потом суть предложения узнаешь.

Я вынужденно согласилась. А свекровь тем временем отпила еще немного остывшего чая и неспешно начала:

– Дед моего муженька спустил все до грошика, да еще до третьего колена все перезаложил, так что, когда он помер, кредиторы слетелись, как стервятники на падаль. Ты думаешь, что мой муженек сам сватался? Куда там! Его мать с моим отцом договаривалась, а уж потом и я с ней. И уж как я в узде мужа держала, как сына учила, а все ж таки кровь не водица… Хоть при жизни супруга долгов и поубавилось, но не до конца. Осталось еще довольно, чтобы и внуки моих внуков отдавали. Но это опять-таки если мы с тобой захотим. Ты думаешь, все мое приданое муженьку досталось? И что теперь им один Кларенс владеет? Не тут-то было. Деньги у меня есть, и немалые. И через нужных лиц я их на торговых делах все прибавляю. Да захоти я, так давно бы уже с долгами Мейнморов рассчиталась. Только оно мне надо? Кларенс беспутный – дедова порода на нем ярче всего проявилась. Зачем я ему жизнь упрощать стану? И не смотри на меня так! Пусть мне он и сын, но сын от нелюбимого мужа, с которым я всю жизнь себе перековеркала. Был бы путевым, пошел бы в моего отца, так я бы в нем души не чаяла, а так… И завещание тоже моих рук дело. Зря я, что ли, мужа столько науськивала? Не хочу в беспутные руки путевое отдавать, нелегкими трудами оно нажито.

Свекровь допила остатки чая в чашке, и я забрала ее из рук.

– Так вот что я хочу предложить, моя хорошая, – продолжила она. – Я вижу, что ты сына не любишь, да это не беда, даже хорошо, любовь делает человека слепым да глупым. Поэтому сходись с моим дуралеем, потерпи, пока не родишь от него дитятю, а уж после пусть идет Кларенс на все четыре стороны. А мы наследника или наследницу воспитаем. Пусть, пока жив сынуля, он пытается с долгами рода рассчитаться, а мы – если внук или внучка… что хуже… путные получатся – потом, после смерти оного, долги-то и погасим.

От таких слов я едва не подавилась и нашлась ответить только:

– Вы жестоки.

– Жизнь жестока, девочка. Или ты хочешь сказать, что Кларенс тебя не силою взял? Сама лаской пошла? – И, прочтя все по лицу, подтвердила: – Вот то-то же! Я тебя с ответом торопить не буду. Такие вещи с кондачка не решаются. Но ты думай, что я тебе предложила. Лучшего варианта и ожидать нельзя. Будешь всю жизнь в достатке жить и спокойная. Или ты думаешь, долго сможешь в королевском дворце скрываться? А?! Пройдет интерес у короля, и он выдворит тебя. А от Кларенса, пока один из вас жив, тебе не избавиться. У нас не пропащая республиканская Омания, где мужья с женами сходятся да расходятся, как дворовые собаки. У нас брак один и до смерти кого-нибудь из супругов. У нас как у лебедей, а не у беспородных дворняг. Так что деваться тебе особо некуда. Да и плата будет невелика – потерпеть в койке мужика год-другой. Все бабы терпят, и ты потерпишь. А как родишь наследника, так и наша воля возьмет. Так что ты думай, решай. А чтобы тебе легче думалось – я завтра званый ужин устраиваю. Там ты на моего сынулю-дурошлепа внимательнее посмотришь… Все ж он красив, не уродец какой. И красотой, и статью, и гнилым нутром в деда пошел. Так что, думаю, лицо особо воротить не придется. А на ужин я тебя жду. Я уже с королем договорилась – попробуй не явиться. Уж шибко ему связи с промышленниками из Рейвеля нужны, а главой всему там мой отец. Так что сама понимаешь… Жду я тебя с ответом.

И, не позволив возразить, с трудом поднялась из кресла и поковыляла к двери.

Вивьен уселась на край большой кровати и уныло посмотрела на храпящего коротышку. Господи, как он был ей неприятен. Да куда там! Он был ей противен, но она запрещала себе думать об этом. В ее деле не до брезгливости. От брезгливости Герман отучил ее давным-давно. Главным была информация. А по части информации советник его величества по торговым делам незаменим. Правда, в последнее время его как-то подозрительно оттерли от дел, но пока отношения с ним еще оправдывали себя. Ах, если бы все можно было решить единым махом, избавиться от задания и от Кларенса, который уже откровенно тяготил. Даже женитьба не заставила его отвлечься. Вот спал бы со своей женой, а ее оставил в покое?! Так нет же! Однако самой большой мечтой у Вивьен было избавиться от незримого ошейника, который когда-то застегнул на ней Герман. Вот кого бы она удавила в первую очередь, если б смогла! Но она не могла. Не была вольна в своем желании.

Ладно, чего без толку сожалеть! Нужно решить проблему – выполнить задание, разыскать бумагу старой королевы. Хольгрим проболтался, что со всеми королевскими документами работает не кто иной, как Себастьян, и старыми архивами занимается тоже он. Она уже сделала первые шаги и навела мосты через Кларенса: уговорила его вернуться домой, даже попытаться помириться с супругой, мол, давай делать вид, что мы друг другу безразличны. Тем самым она пыталась попасть в особняк к Коненталям, но пока ничего не выходило. Да еще Кларенса все труднее становилось водить за нос. Вернее, за нос-то он водился, верил в то, что она ему говорила, только действовал все импульсивней и настойчивей. Излишне часто искал с ней встреч, показывал характер, вновь устраивал ей сцены ревности… Так и норовил все испортить.

В общем, нужно было как можно скорее решить эти проблемы, так некстати связавшиеся в тугой узел.

И вот появился шанс. Слабенький, но шанс подобраться к Себастьяну и хоть что-нибудь узнать, а может, и порыться в его вещах. С курорта приехала мать Кларенса. С ней лично Вивьен не была знакома, да и не пыталась, но вот то, что женщина о ней ничего не знала, могло сыграть на руку. Вдовствующая маркиза Мейнмор решила устроить ужин с большим количеством гостей по своем возвращении. И, как сказали, она уже встретилась со своей невесткой и даже осталась довольна ею. А еще Вивьен вчера услышала, что сын Коненталя неравнодушен к супруге Кларенса. Причем, похоже, его чувства серьезны. Вот от этого Вивьен лишь злорадно усмехнулась – поделом им всем! Живут, жируют, а она?! Пусть теперь сопли на кулак помотают!

Храп прекратился.

– Моя нимфа встала? – проскрипел старик, приоткрыв щелочки глаз.

– О да, мой фавн! – тут же перешла на воркование женщина.

– И чем моя нимфа сегодня хочет заняться?

– Нимфа хочет, чтобы ты получил приглашение на один из сегодняшних званых обедов.

– К кому? – по-прежнему сонно поинтересовался Хольгрим.

– К Коненталям. С лечений вернулась леди Мейнмор, она созывает обед. Там будет весь цвет знати.

– Там будет Кларенс, – заметил старик, вмиг проснувшись от такой просьбы.

– Дурашка, ну как ты не понимаешь?! – потянулась к нему Вивьен. – Я хочу показать им всем, доказать всему свету и ему в частности, что я с тобой! Что я только твоя! – И страстно поцеловала его в губы.

– Тебе ни в чем нет отказа, – витиевато согласился Хольгрим, когда женщина прервала жаркие лобзания. – Я получу приглашение к леди Мейнмор. Еще до обеда!

Впервые в жизни Себастьян не знал, как быть. В том, что случилось позавчера, он винил только себя, и если бы смог прожить тот день заново, то… то он все равно повторил бы произошедшее. Это было выше его: выше чести, выше слова и разумения! Аннель, такая беззащитная, нежная, но такая страстная, что при одном воспоминании он чувствовал жар в груди, а голова кружилась от упоения! И что теперь делать, как выпутаться из ситуации, в которую угодили, он не знал.

А вчера вечером король усложнил все еще больше. Слушая бравурный доклад о том, как в государстве хорошо, как успешно поднята промышленность, сколького они побочно достигли, развивая всего лишь производство оружия, государь невпопад заметил:

– А все ж таки было бы хорошо, если бы ты умудрился сделать так, чтобы в конечном счете маркиза Мейнмор стала маркизой и будущей герцогиней Коненталь.

От неожиданности Себастьян поперхнулся, а потом, обретя дар речи, осторожно спросил:

– И каким образом вы предлагаете мне этого добиться? Я со смиренным нетерпением ожидаю подсказки вашего величества.

– Да уж не знаю! – сварливо ответил король. – Но все же лучшего варианта не придумать, если бы ты умудрился каким-нибудь образом разрешить вопрос в свою пользу. Тогда все бы было ладно: и государству удобство, и тебе счастье. А то не дело, когда один из верных моих людей так и не станет опорой государства в будущих поколениях. Только сразу тебя предупреждаю – никаких дуэлей и убийств под покровом ночи. Не хватало, чтобы противники возвели тебя на эшафот. Мне и так хватает проблем с архиепископом Темелином и с верховным королевским прокурором лордом Брогерстом. Они мне знаешь уже где со своей оппозицией?! Вот они мне уже где! – и король чиркнул ребром ладони себе по горлу. – И ведь спелись два мерзавца. И не сковырнешь. За одного церковь заступается, другой родовитостью в двадцатом колене давит. Почитай, один из самых первых родов со времен Анри Завоевателя. Так что решай проблему, и желательно спешно. А то тут с утра вдовствующая маркиза Мейнмор на штурм пошла, Аннели для своего сына – твоего кузена – добивается. А мне ей отказать очень трудно. С учетом того, как идут переговоры в Рейвеле, где верный нам Тумбони никак не может добиться согласия от Пацция Бардаса – ее папаши, сам понимаешь, что я вынужден буду выбрать. Так что сроку даю тебе пару месяцев, но не дольше.

И утром в подтверждение слов короля его тетка – вдовствующая маркиза Мейнмор – приглашала его с парой, если таковая имеется, на званый обед по поводу ее возвращения с вод. К приглашению прилагалось недлинное письмо, в котором она просила Себастьяна поговорить с братом, как сугубо положительного джентльмена подать пример и направить того на путь истинный, а именно задуматься о семье и отпрысках. После этих известий Себастьяну действительно захотелось кое-кого убить, однако он понимал, что это не выход.

На ужин в дом герцога я ехала, как на заклание. Наверное, даже бы на эшафот с большим энтузиазмом пошла, нежели чем на встречу с муженьком. Особо принаряжаться я для такого случая не стала, надела самое скромное из творений Патерэна. Жемчужно-серое платье, узенькое колье с дымчатыми опалами и мелким жемчугом, да и прическу собрала не особо пышную. Оглядевшись перед выходом, я бы, пожалуй, и не узнала себя. За время пребывания здесь я уже полностью освоилась с этикетом, с одеждой и корсетом – не путалась больше в длинных юбках, даже вела себя как местные девушки. Я уже отвыкла смотреть на собеседника прямо: если это был мужчина, наблюдала лишь боковым зрением, отвыкла смеяться, улыбаться, при этом не прикрыв губы веером, отставлять локти в стороны, сутулиться, закидывать ногу на ногу и сидеть в креслах и на диванах полностью, а не присаживаясь лишь на самый краешек. Так незаметно для себя я превратилась в местную леди. И все это меня не радовало. Совсем не радовало.

Карета остановилась перед крыльцом, лакей подал руку, и я, опершись на нее, спустилась. Особняк за это время ничуть не изменился. Он был прежним, как и той зимой, когда я впервые оказалась тут.

Поправив на плечах меховую накидку, отороченную песцом, я уверенным шагом, не выдающим моего состояния, направилась к парадному входу. У дверей в жаровнях полыхал огонь, разгоняя сгущающиеся сумерки, двое лакеев в парадных ливреях замерли по стойке «смирно». Лишь когда я приблизилась, один распахнул дверь, и я очутилась в холле. Все было по-прежнему и тут, однако я уже не была прежней. Кто-то из прислуги торопливо принял у меня накидку, а я, лишь бросив беглый взгляд в зеркало, двинулась вперед. Дворецкий поспешил мне навстречу.

– Добрый вечер, Бейкбор, – поприветствовала я. Имя вылетело как чертик из табакерки.

Мужчина согнулся в почтительном поклоне.

– Прошу за мной, миледи, – указал он на распахнутые в зал двери.

Там уже раздавались веселые голоса, кто-то из дам позволил себе легкий смех, выдававший непринужденную атмосферу. Все шло своим чередом.

Когда я появилась на пороге, все на мгновение стихло, позволив Бейкбору провозгласить, кто предстал перед собравшимися, а мне произнести:

– Добрый вечер, господа, – и как ни в чем не бывало направиться к герцогу Коненталю. Его, как главу дома, следовало поприветствовать первым.

Однако глазами я искала другого человека. И как бы внешне я ни была невозмутима, от осознания, что сейчас вновь увижу его, что посмотрю в глаза, в груди все трепетало. Из головы вылетело, что здесь и сейчас присутствует мой ненавистный супруг и его деспотичная мать ждет ответа на свое предложение. Я забыла обо всех. Главное – встреча с ним!

Себастьян находился подле отца и вел непринужденную беседу с каким-то напыщенным индюком. Я приблизилась и поздоровалась. Надеюсь, с виду я казалась спокойной, потому как внутри… Сердце стучало как сумасшедшее, пальцы дрожали, а атмосфера, казалось, наэлектризовалась так, что еще минута, и меж нами искры проскакивать начнут! Я не видела ничего вокруг, лишь его глаза, которые так же, не отрываясь, смотрели на меня. И в них чудилось ответное чувство.

Но нет, молния не проскочила меж нами. Плавно, словно так всегда и делала, я завела светский, ничего не значащий разговор. Герцог подключился мгновенно и начал выпытывать, как мне живется во дворце. Я вымученно улыбнулась и вынужденно переключила внимание на него, однако время от времени посматривала на Себастьяна, перехватывая точно такие же горящие взгляды.

А судьба, будто продолжая издеваться, явила миру новое действующее лицо. В зале появилась свекровь и, как фрегат под полными парусами, прямиком направилась ко мне. Пришлось вежливо поприветствовать и уделить ей львиную долю своего внимания. Глаз на Себастьяна я поднять уже не решалась, не стала дразнить неуступчивую фортуну.

После короткого приветствия женщина попыталась получить ответ на предложенную сделку, но в разговор очень кстати вмешался герцог и утащил меня к каким-то важным старикам, среди которых оказался уже виденный мной на достопамятном балу по случаю свадьбы граф Пенсери.

Я облегченно выдохнула, обрадовавшись временной отсрочке. Давать положительный ответ свекрови я не собиралась ни под каким видом. Ее напористость вызывала во мне лишь раздражение, которое с трудом удавалось сдерживать.

Наконец всех пригласили к столу. Рассаживались мы по ранжиру, согласно карточкам, установленным возле тарелок. Я оказалась второй по левую руку от герцога, напротив меня сидел Кларенс, а первым рядом с отцом – Себастьян. С супругом я старалась даже не встречаться взглядами. Мне было неприятно видеть его, и лишь нежное, но такое ободряющее касание руки Себастьяна под столом помогало сдерживаться и реагировать, как будто бы ничего не происходило.

Однако мое соседство рядом с другим совершенно не радовало свекровь. Когда все только начали рассаживаться, она было направила меня к месту рядом с Кларенсом, но на стул уже плюхнулась какая-то девица, застенчиво строящая глазки Себастьяну, усевшемуся напротив. Леди Мейнмор пришлось оставить все как есть.

Впрочем, не я одна была не рада встрече. Супруг тоже воротил от меня взгляд, рассматривая кого-то на дальнем от нас конце стола. Кого – мне не было видно, эта особа сидела по мою сторону через пятнадцать человек. Впрочем, меня это особо не волновало. Главное, что рядом со мной находился Себастьян.

Обед начался в молчании, потом после первых глотков вина под руководством свекрови завязался светский разговор, в котором я предпочла не участвовать.

Все шло своим чередом. Я наслаждалась краткой близостью с неожиданно ставшим самым дорогим человеком на свете. Иногда Себастьян наклонялся к отцу, они о чем-то шептались, но я не интересовалась, о чем именно. Лишь бы он был рядышком и этот ужин никогда не кончался, тогда мне бы не пришлось давать ответ леди Мейнмор.

К званому ужину Себастьян спустился в полном смятении чувств. Происходящее у него ассоциировалось с изощренной пыткой. Едва он переступил порог отчего дома, словоохотливая тетка поведала, что надеется восстановить мир между сыном и его женой, и даже радостно сообщила, что девушка проявила согласие в этом вопросе. Боль ножом полоснула по сердцу, но мужчина тут же отмел с негодованием слова маркизы. Уж во что, во что, а в согласие Аннель он не верил. Кончики пальцев еще ощущали бархат ее кожи и ответную дрожь тела… Нет, Аннель не согласилась бы! Однако за теткиными словами что-то крылось. Но вот что?!

Словно по наитию, перед самым ужином он заглянул в столовую, где слуги накрывали на стол, и обнаружил первый тетушкин шаг. Она намеревалась усадить Аннель и Кларенса рядом.

Невзирая на удивленные взгляды прислуги, Себастьян поменял карточки сидящих напротив. Теперь его соседкой по столу должна была стать Аннель, а у Кларенса – некая девица Монмарти, дочь лорда Монмарти, известного политического деятеля и постоянного посла в Соувене.

Потом при рассаживании гостей произошла лишь небольшая заминка, которую Себастьян быстро и ненавязчиво разрешил. И он уж было порадовался удачному началу и понадеялся, что и дальше все пройдет гладко, но тут же вздрогнул от неожиданности, заметив сидящего в конце стола в ряду гостей Марвела Хольгрима, графа Стоувера.

В нехорошей догадке он приподнялся, чтобы посмотреть, кто же напротив, и не обманулся в своих подозрениях – там виднелась ярко-рыжая голова Вивьен. От дурных предчувствий похолодело в груди.

Когда подали первую перемену блюд и тетка как ни в чем не бывало завела пустяшный разговор о погоде, Себастьян тихонечко наклонился к отцу и спросил:

– Что у нас в доме делают Хольгрим и эта шпионка?

– Шпионка? – вскинулся герцог. Отойдя от дел, он многое упустил из последних известий.

– Ш-ш-ш, – шикнул на него сын. – Тише! Да, шпионка. Ты их пригласил?

– Что ты! – возмутился тот. – Эта девица не раз набивалась на встречу или прием, но я недвусмысленно дал понять, что не приму ее ни под каким видом. Похоже, это Терциана позвала их.

– Зачем? Ведь эта девица…

– Не забывай, что, когда все развернулось, она была в отъезде. Она не знает о роли Вивьен в жизни ее сына. Когда я увидел эту парочку входящей в двери столовой, выгонять их было уже поздно. – И, чтобы окончательно осадить сына, его светлость добавил: – Скандал нам не нужен.

– Тогда попроси кого-нибудь из слуг присмотреть за ними. Очень уж подозрительно, что эти двое оказались здесь сегодня.

– Обязательно.

Кларенс не желал этого ужина, не хотел встречи с той, которую навязал себе по глупости. Это он сам, своими руками, убил свое будущее, отказавшись от женщины, которую так любил. Да, да, пусть это она – Вивьен – уговорила его жениться, дабы он смог распоряжаться собственным наследством и избавиться от дядькиной опеки. Это она придумала план, что он, женившись, получит деньги, а когда избавится от жены, они смогут без помех быть вместе. Это она нашла дыру в завещании, чтобы он мог получить деньги без одобрения герцога.

Но, черт возьми, его курица-супруга поломала все, не пожелав подыхать в поместье! И это она сейчас сидела напротив! Моль, мышь серая! Да если сравнить ее и Вивьен?! Хотя что сравнивать?! Волосы любимой как пожар, как пламя. Да она и горяча, и, словно огонь, обжигает ее любовь. А кожа белая-белая и прозрачная, аж жилки видно…

А эта унылая курица?! Волос серый, платье серое, морда темная! Да, да, морда! Не лицо. И взгляд невыразительный… Плесень!

Так он себя накручивал, а сам все смотрел и смотрел на драгоценную женщину. Это она ради него смогла прийти сюда, ради их любви. И сегодня они встретятся, обязательно встретятся! И поговорят. Пусть у них не будет ночи любви, но будет сладкий миг!..

Кларенса даже в жар бросило, когда он представил их вдвоем. И чтобы хоть как-то погасить волнение, безумный жар желания в крови, он сделал большой глоток вина из бокала.

Вивьен молила всех богов, о которых только слышала. Только бы ей повезло сегодня, только бы повезло! Прибывшие послы из Соувена передали ей записку от Германа. А тот требовал до отбытия посольства отдать одному из дипломатов искомый документ. Только вот какой документ, что в нем должно быть?! Этого она не знала.

Вот поэтому она так отчаянно молилась всем богам, при этом делая вид, что чрезвычайно довольна Хольгримом сегодня. Но на всякий случай, когда тот не видел, строила глазки Кларенсу. А то по какой еще причине, кроме как постельной (двадцать минут максимум потерять можно, дольше все равно не продлится), она сможет попасть в господские покои. И Кларенс пьет удачно много в этот вечер. Господи боже, помоги же ей, чтобы все получилось!

К пятой перемене блюд я все еще не поняла, что же именно ела. От волнений все изысканные яства казались на один вкус. Зато как никогда остро сквозь многочисленные юбки и корсет я чувствовала легчайшие прикосновения находящегося рядом Себастьяна и, казалось, кожей ощущала его мимолетный ласковый взгляд.

Но вот подали сладкое, ужин подходил к концу. Еще немного, и мы все пойдем в салонные комнаты, где в одной будет играть небольшой камерный оркестр, в другой поставлены столики для игры в вист или ломбер, далее комната, где словоохотливые кумушки усядутся и станут перемывать кости нынешней молодежи.

Все так и случилось. Герцог подал сигнал, кавалеры помогли дамам подняться и сопроводили до салона. Я оперлась на руку Себастьяна и двинулась рядом.

Ему удалось лишь шепнуть на ухо:

– Аннель, все будет замечательно. – И он вынужден был, усадив меня в кресло и едва заметно пожав холодную ладошку, оставить в компании дам.

Ах, как бы мне хотелось верить его словам, но предчувствия твердили об обратном.

Вивьен для отвода глаз пришлось сесть и сыграть одну партию на двоих с Хольгримом, прежде чем она смогла заняться непосредственно тем, зачем сюда явилась. Благо Хольгрима позвал граф Пенсери, и они разговорились. Вивьен тут же отложила карты в сторону, извинилась, сославшись на желание послушать скрипичную партию, ведь музыкант в камерном оркестре так чудесно играл, и удалилась.

Но она спешила не музыкой наслаждаться. Она хотела, пока никто не хватился, осмотреть господские комнаты. Выхода не было, приходилось искать вслепую. Время поджимало.

Себастьян нехотя оставил Аннель и отправился развлекать ничего не значащими сплетнями гостей. Господи, как бы он желал остаться вместе с ней, а еще лучше увести ее куда-нибудь и спрятать от всех, чтобы никто не нашел. Чтобы больше никто не смел ее обижать, не тревожил постоянными расспросами и не мучил воспоминаниями.

Однако все это было частью государственной политики, направленной на укрепление военной и экономической мощи страны. Только вот интересы отдельных людей в ней, как всегда, не учитывались. Аннель за месяц столько всего успела поведать, что… похоже, девушка даже сама не догадывалась, что случайными словами натолкнула светлую голову Ковали на изобретения невероятных вещей. Так что теперь целый отдельный сверхсекретный инженерный корпус трудился над разработками в области волновой физики, электричества, военных новинок… А уж на скольких добровольцах они оттачивали новую военно-полевую тактику?! Прочее даже не учитывалось. Уже никто не обращал внимания, что девушка своими знаниями и рецептами разнообразила королевский стол. Что при помощи всех этих новинок они утерли нос внезапно нагрянувшему посольству из Соувена. Да если бы главному повару позволили, он бы день и ночь не вылезал из ее покоев, чтобы вызнать новый рецепт. И все бы ничего, только политические деятели не считались с желаниями девушки.

Вечер тянулся невыносимо медленно, а кошки по-прежнему скребли на душе. Себастьяна снедало дурное предчувствие: что-то должно было произойти. И, как итог – это случилось.

Не успел он дорассказать курьезный случай, приключившийся с лордом Найджелом на скачках в Соутгемпшире, как дворецкий подошел и тихо сообщил, что к нему срочно пожаловали.

Делать было нечего, пришлось оставить гостей и, перепоручив их отцу, только-только отошедшему от болезни, спуститься. Увы, на более молодого родственника это занятие переложить было нельзя – едва гости покинули столовую, Кларенс направился к бару и начал накачиваться портвейном, а сейчас и вовсе куда-то подевался.

Внизу Себастьяна ждал Фредерик, его помощник. Мужчина тяжело дышал, его одежда оказалась промокшей и вся в саже, а сапоги, несмотря на зимнее время, покрывал слой грязи, лицо тоже было в сажевых разводах.

– Что случилось? – воскликнул Себастьян.

– Только не здесь, – осторожно предупредил помощник. – Давайте поговорим там, где нас никто не смог бы услышать.

– Прошу в мой кабинет.

Мужчины торопливо поднялись наверх, и только после того, как за ними закрылась дверь, а Себастьян лично налил рюмку крепкого бренди и заставил выпить, Фредерик начал:

– Милорд, у нас большие проблемы. Сегодня вечером на фабрике, когда я принимал первую партию, в ней был обнаружен одинаковый брак. Не знаю отчего, но боек не пробивает капсюль и… револьверы негодны. Не знаю, где закралась неточность, вроде все делали по чертежам, скопированным с королевской бумаги. Сам Ковали проверял их не раз, производство проверял, но… Но это еще не все. Случился пожар в кабинете, где мы храним документы… Я как раз только оттуда. Я подозреваю… Нет, я уверен, что это тщательно спланированная диверсия, причем тем, кто работает на фабрике и имеет доступ к чертежам. Пожар мы потушили, часть документации удалось спасти. Но… Король хотел продемонстрировать оружие из этой партии соувенским послам, желал нанести своеобразный упреждающий удар… Мы не можем так опозориться.

Себастьян все выслушал молча, даже не сделал ни одного замечания. Только желваки вспухли на скулах, оттого что он до скрипа стиснул зубы.

– Ковали повез жену к матери, ей скоро рожать, – наконец после продолжительного молчания произнес маркиз. – Проверить правильность документа с ходу может только он, и ключи от сейфа, где хранятся копии, перечерченные с оригинала, тоже только у него. А барон должен вернуться лишь послезавтра. Ладно, похоже, нам придется мчаться в королевский дворец, чтобы взять оригинал.

– Милорд, так ведь ночь на дворе! – возразил Фредерик. – Леди Иннес уже спать будет, не след ее будить.

– Леди Иннес в первую очередь политик, а уже потом женщина. Она прекрасно поймет наши нужды… Хотя ты прав. Давай-ка сначала мы с тобой отправимся на фабрику, а уже после, если я сам ничего не пойму, поедем во дворец. В конце концов, у меня есть самый первый образец револьвера. Сейчас я переоденусь… – Подойдя к двери, Себастьян распахнул ее и громко крикнул: – Эй, кто-нибудь?! Горячего грога сюда! И сменную одежду! – И, обернувшись к Фредерику, закончил: – Жди меня здесь, я быстро.

Вивьен вжалась в стену за дверью и молилась, чтобы Себастьян не закрыл ее. Иначе он увидит спрятавшуюся у стены женщину.

А где-то глубоко внутри она ликовала. Ей удалось! Ей наконец-то удалось узнать, где находятся эти загадочные бумаги! Оказалось все до элементарного просто! Они находятся у любовницы короля! И она…

О боже! Нужно поспешить! Для экстренного побега из столицы у нее все давно заготовлено, осталось найти документ, и можно исчезать. Планы дворцовых переходов и все потайные места Герману каким-то чудом раскопали еще ее предшественницы, такие же благородные девицы из пансионов. Как помнится, тайников в покоях любовницы не так уж и много. А король сегодня явно с ней. В обед он вернулся с охоты, на которую потащил все тех же послов из Соувена. Леди Иннес будет ночевать в покоях у короля! Как все чудесно складывается!

Кларенс накачивал себя, выпивая рюмку за рюмкой. Едва закончился обед, ненавистная мать сообщила, что, дескать, он обязан помириться со своей женой, очаровать ее. В противном случае она пригрозила, что посоветует Акуле Норманну – одному из кредиторов, самому настырному и самому безжалостному, – дать добро на взыскание долгов, что, в свою очередь, грозило ему долговой тюрьмой.

Кларенс скрипнул зубами от бешенства. С каким удовольствием он удавил бы эту стерву собственными руками, не будь она его матерью!

Уже в помутнении, когда алкоголь завладел его разумом, он увидел, что Вивьен пропала из салонных комнат, и он понял – это его шанс. Да, это его шанс! Женщина дала понять, что ждет его. Его любовь, его Вивьен, она жаждет его! И он идет к ней!

Покачиваясь, Кларенс направился во флигель, туда, где находились жилые комнаты, чтобы отыскать возлюбленную. И она не заставила себя долго ждать, уже в голубой комнате, перед библиотекой и кабинетом, он наткнулся на нее.

– Моя любовь! – прохрипел он, жадно обнимая женщину, а потом, не давая ей вымолвить и слова, залепил губы поцелуем и довольно проворно для пьяного начал задирать юбки, чтобы добраться до ножки, затянутой в шелковый чулочек.

– Не здесь! Не здесь! – возмутилась Вивьен, кое-как оттолкнув его.

Женщина видела, что Кларенс пьян и не контролирует себя. От него следовало как можно скорее отвязаться. Но здесь этого делать было никак нельзя. Если грубо его спровадить, то он, чего доброго, может начать голосить на всю округу, тем самым поставив крест на ее планах. И, не видя другого выхода, она решила увести его в одну из комнат и уже там попытаться вразумить, а может быть, вовсе оглушить да оставить.

– Я тебе должна кое-что сказать! Кларенс, ты меня слышишь?! Это чрезвычайно важно! Мы должны поговорить, чтобы нас не услышали! Ну же! – Ничего более умного в голову ей сейчас не приходило.

Кларенс, уступив женскому натиску, позволил затащить себя в первую попавшуюся дверь, и они оказались в комнате его матери. Но едва они остались вдвоем, мужчина вновь попытался приласкать любимую.

Однако Вивьен, с силой оттолкнув его, бросилась к столику с напитками и, схватив графин с вином, выплеснула ему в лицо. Это живо привело его в чувство.

Маркиз утерся.

– Зачем? – удивленно прохрипел он.

– Да послушай же меня! – попыталась достучаться до него женщина. – Мы в опасности!

– В опасности? – тупо повторил он.

– Да! Ты понимаешь меня или нет?!

Тогда, чтобы хоть немного протрезветь, мужчина, пошатываясь, добрел до туалетного столика и, склонившись над тазом для умывания, вылил себе на голову кувшин воды. В его глазах появилась осмысленность.

– Слушаю, – наконец сообщил он.

И Вивьен принялась нести то, что первым пришло на ум:

– Любимый мой, родной, мы с тобой в жуткой опасности! Твоя жена хочет с тобой развестись!

– У нас нет разводов, – тут же резонно заметил Кларенс. Даже будучи пьян, насчет таких вещей он соображал неплохо.

– Ты не понимаешь! Твоя жена уговорила архиепископа собора Святого Эрнана огласить, что ваш брак фиктивный! Твой дядька спит и видит, как бы заполучить деньги обратно в руки. А твоя мать!.. Она ненавидит тебя, Кларенс! Они все, все против нас! Они не хотят, чтобы ты когда-нибудь был со мной! Они намереваются объявить брак недействительным и больше не позволят тебе жениться. Нам придется всегда встречаться лишь тайно…

– Но что в этом плохого? – не понял Кларенс.

И Вивьен ненадолго замолчала, прикусив губу в поисках подходящего ответа.

– Я честная женщина! – наконец нашлась она. – Я хочу жить с тобой, я хочу от тебя детей!

– А Хольгрим? – подозрительно уточнил маркиз.

– Я уже узнала, где он держит компромат, и сегодня ночью я изыму бумаги. Я обману его, мы вместе поедем к нему в кабинет во дворце, он хранит их там. Дорогой, мы уже завтра сможем быть вместе. Но только прошу, не дай им всем объявить о разрыве брака. Иначе мы никогда не сможем стать мужем и женой! А виной всему Себастьян! Это он во всем виноват! Ты знаешь, что он влюблен в твою жену? Они… Да они спят вместе! Строят тебе рога, насмехаются над тобой! Кларенс, об одном прошу – не допусти! Иначе нам не быть счастливыми!

– Я решу эту проблему, – пьяно кивнул мужчина и, пошатываясь, пошел к двери.

Винные пары, отступив на какое-то время, вновь помутили его разум.

Едва дверь за ним захлопнулась, Вивьен презрительно бросила:

– Пьяный идиот! – Но тут же, оглядевшись, попыталась сориентироваться: – И где это мы? Ага, господские покои! – И, взглянув на портрет, висящий на стене, определила: – Комната маркизы. Здесь делать нечего.

Осторожно выскользнув за двери, женщина огляделась, нет ли слуг, а потом, поминутно прислушиваясь, вдруг кто придет, стала проверять комнаты.

В некоторых быстрый и поверхностный обыск ничего не дал, зато в других… В одном из секретеров она обнаружила за потайной дверцей переписку с иностранным послом, потом нашла какие-то счета, личные документы. А в кабинете герцогского сынка разжилась не то заметками, не то перепиской – разобраться можно позже, – спрятанными в бюро под фальшивой панелью, и неплохим именным кортиком, отлично подошедшим к руке.

Вдруг снизу послышались громкие голоса, ругань, и Вивьен поняла, что нужно спешно уходить. Громче всех голосил Кларенс, а значит, ничего хорошего ее не ждало. Ей ни в коем случае нельзя было попадаться ему на глаза, он ведь спьяну что-нибудь лишнее сболтнет, а то и вовсе так вцепится, что не сбежишь… Единственное, что искренне радовало, – она больше его никогда не увидит!

Спустившись по боковой лестнице, где обычно ходила только прислуга, женщина обогнула главный холл и заглянула в комнаты, где Хольгрим играл в карты. Не чинясь, Вивьен подошла к нему и, не обращая внимания на окружающих, на то, что ее может кто-нибудь услышать, наклонилась и томно зашептала ему на ухо:

– Я хочу, чтобы ты сегодня ночью взял меня прямо в кабинете на рабочем столе! Это так сексуально! – И, вытащив вспыхнувшего желанием мужчину из-за стола, потянула к выходу.

Карету подали быстро, и уже через пять минут они мчались во дворец.

Я скромно сидела в сторонке, стараясь не замечать плотоядных взглядов свекрови. Она уже пару раз прозрачно намекнула мне, что ожидает только положительного ответа. А я делала вид, что не понимаю ее, оттягивая неизбежный разговор. Отвечать согласием я, естественно, не собиралась, но все же следовало это сделать максимально корректно – все-таки она мать Кларенса и имеет на него влияние.

Я уже набралась наглости и храбрости, чтобы ответить ей, и будь что будет, как в комнату ворвался мой супруг. Он был в абсолютно невменяемом состоянии. Дыша винными парами, он навис надо мной и взревел:

– Сбежать от меня хочешь, стерва?!

В первое мгновение я отшатнулась, но тут же взяла себя в руки и постаралась как можно более спокойно произнести:

– Милорд, давайте отложим наш разговор. Ваша матушка пригласила на ужин…

Но, не дав закончить, Кларенс схватил меня за руку и вздернул на ноги.

– Мне плевать, что задумала эта мымра! – рявкнул он.

От таких слов и от тона, которым они были произнесены, гости всполошились. Некоторым женщинам сделалось дурно, и они начали усиленно обмахиваться веерами. А Кларенс, не обращая внимания на всеобщее осуждение и робкие попытки мужчин вмешаться, продолжил:

– Сидеть! Моя жена, что хочу, то и делаю! – И, больше не слушая возражений, потянул меня за собой.

– Милорд, что вы?! Одумайтесь! – попробовала воззвать я к его разуму, но было бесполезно. Кларенс пер тараном прочь из салонных комнат.

Я, упершись ногами в пол, попыталась остановить его, начала бороться, но куда там! В муже проснулась какая-то невероятная сила, и он, с легкостью сломив сопротивление, просто поволок меня за собой.

Тогда, наплевав на приличия, я стала просить о помощи:

– Помогите, пожалуйста! Прошу, помогите хоть кто-нибудь! Он же пьян! Он сейчас убьет меня!

Кто-то из джентльменов бросился было к нам, но Кларенс вытащил из-за пояса пистоль и наставил на гостя.

– Если кто-нибудь сунется – пристрелю, – заплетающимся языком пообещал он.

Все замерли на месте, а муж, воспользовавшись заминкой, дернул меня за руку так, что я по инерции пролетела несколько шагов и оказалась в холле. Я попробовала разжать его хватку, чтобы высвободить руку и сбежать. Но он так крепко держал меня, что я уже не чувствовала пальцев на руке. Тогда я попыталась садануть его коленом в пах, но, запутавшись в юбках, не смогла этого сделать. Зато мои безуспешные усилия так разозлили Кларенса, что, отшвырнув пистолет в сторону, он ударил меня по лицу.

В голове зазвенело, а сознание на миг померкло. А муж, схватив меня рукой за волосы, заставил согнуться и едва ли не волоком потащил за собой.

– Помогите! – вновь стала кричать я, но тут же получила ощутимый тычок коленом в ребра.

А уже в следующее мгновение он развернул меня и вновь вкатил оплеуху. В глазах помутилось окончательно, и я поняла, что еще немного, и потеряю сознание.

Тогда, собравшись с силами, я прохрипела:

– За что? Что я такого сделала?..

– Сбежать, сука, захотела! – зло выдохнул он мне в лицо. – Ну, я тебе сбегу! – И тут же развернув меня, дотащил до лестницы, ведущей наверх, и швырнул животом на перила.

Удар выбил воздух из легких, а перед глазами поплыли разноцветные круги. Однако сдаваться так просто я не собиралась. Оттолкнувшись от перил, я силилась выпрямиться, но тут Кларенс набросился на меня сзади и, завалив обратно, начал задирать юбки.

Я начала лягаться, одновременно пытаясь достучаться до него:

– Я ничего не хотела! Это какой-то абсурд! Вам наврали!..

– Заткнись, сука! – рявкнул он и со всей силы ударил по затылку.

Сознание окончательно помутилось. Как сквозь вату, я услышала треск рвущейся ткани, холодный воздух коснулся ног… Я с ужасом поняла, что сейчас меня изнасилуют, а я ничего не смогу этому противопоставить!

Я по-прежнему тщилась лягнуть его, но силы были не равны. Получив новый болезненный удар по ребрам, я задохнулась. А за ударом последовал шлепок по ягодице, и послышалось похабное: «Сзади ты ничего!»

Вдруг какая-то сила оторвала от меня Кларенса. Послышались звуки борьбы, гневные выкрики. Я беспомощно сползла вниз на ступеньки и скорчилась у перил. Сквозь пелену слез ничего не было видно.

Раздалась ругань. Кларенс заорал, что он ненавидит нас, что он нас всех убьет, а эту суку – как он обозвал меня, – которую дерет любой, кому не лень, только не муж, – он убьет точно. Себастьян, а это оказался именно он (его дорогой сердцу голос я бы узнала из тысячи), пообещал проделать с ним то же самое, если он меня еще хоть пальцем коснется.

Вновь послышались звуки драки, а я наконец-то обрела способность видеть, чтобы в последний момент узреть, как в холл влетают гости и как пытаются растащить мужчин. Однако, прежде чем их успели разнять, Себастьян извернулся и, саданув кулаком в челюсть, отправил Кларенса в нокаут.

От запоздало окатившего волной страха я прижала ладошки к губам, а когда отняла, поняла, что супруг разбил их в кровь, что из носа тоже капало, а щека начала болеть.

Находящегося в беспамятстве Кларенса по приказу герцога слуги скрутили и потащили куда-то в комнаты. А Себастьян, наконец-то высвободившись из цепких рук, устремился ко мне.

Опустившись передо мной на колени, он осторожно отвел ладошки от лица, чтобы взглянуть на то, что натворил мой муж.

– Аннель, родная моя!..

А я лишь обессиленно расплакалась, уткнувшись ему в грудь. Тогда маркиз, подняв меня на руки, куда-то понес.

Я вновь начала замечать все вокруг, когда меня опустили на что-то мягкое.

– Я вызову служанок, и тебя приведут в порядок…

Но я вцепилась в Себастьяна мертвой хваткой.

– Где мы? – спросила я со страхом.

– У тебя в комнате. – Он попытался осторожно разжать пальцы, но я лишь еще сильнее вцепилась в него.

– Не оставляй, я прошу! Не здесь! Нет!..

– Аннель, мне необходимо…

Однако от страха я мало что соображала.

– Нет! Не здесь! Я боюсь, пожалуйста!

Тогда Себастьян вновь поднял меня на руки и перенес в другую комнату, расположенную в самом конце коридора.

– А здесь устроит? – ласково спросил он, вновь опуская меня на кровать.

Я огляделась. Темные тона, преобладавшие в убранстве спальни, в обивке мебели и портьерах, делали ее уютной и какой-то умиротворяющей.

– Ты в моей комнате, – пояснил Себастьян. – Поверь, тут тебя никто не тронет.

Я облегченно откинулась на подушки, а он достал ключ из кармана.

– Вот, держи. Один будет у меня, а второй у тебя. Больше без твоего ведома сюда никто не сможет войти. – Я кивнула, завороженно глядя на него. – Когда придет доктор…

– Не надо! – вновь запротестовала я.

– Но…

– У меня ничего не сломано, лишь ушибы. Пожалуйста, пусть никто не заходит!

Мужчина подумал немного и нехотя согласился:

– Хорошо, пусть пока будет по-твоему, – и, быстро смочив водой из кувшина полотенце, отер мне лицо от крови. А потом, наклонившись, осторожно поцеловал краешек губ и коснулся носа. – Прости, но сейчас я должен торопиться… Я…

– Иди, – я мягко толкнула его в грудь. – Здесь со мной ничего не случится.

На короткое мгновение Себастьян прижал мою ладошку к себе.

– От этого зависит благополучие короны, – зачем-то сказал он, хотя мне не требовалось никаких пояснений. Просто так он бы не спешил.

– Иди, – повторила я еще раз, но теперь гораздо более уверенным тоном, и Себастьян, напоследок нежно прикоснувшись губами к моему виску, вышел из комнаты.

В замке повернулся ключ, и я осталась в одиночестве.

Так и не раздеваясь, я свернулась в клубок, поначалу заплакала, а потом, крепко прижав одну из двух больших подушек к животу, уткнулась в нее носом. Пахло мужчиной, мускусом и немного табаком, а еще чем-то родным и невероятно знакомым. Вдыхая его запах, я провалилась в сон.

Фабрика находилась за городом, на территории заброшенного имения. Но король приказал его выкупить у владельцев и построил там первые цеха по производству огнестрельного оружия. И вот теперь разросшееся до огромных, по местным меркам, масштабов производство занимало всю площадь и было обнесено по периметру высоким забором с вышками и часовыми на них.

Себастьян с Фредериком, не останавливаясь, нещадно гнали коней, пока не достигли фабрики. Даже сейчас глухой ночью за периметром было неспокойно: везде горели огни, метались люди. Едко несло гарью и специфическим запахом взорвавшегося пороха.

Часовые на воротах их узнали и пропустили без разговоров. Пока мужчины пытались сориентироваться в творящемся хаосе, какой-то пробегающий мимо работник, покрытый копотью с ног до головы, увидев их, остановился и прокричал:

– Огонь подобрался к зарядному сараю! Давай туда!

Лишь по хриплому надсаженному голосу Себастьян признал в нем главного мастера.

– Мастер Клуд, что происходит? – попытался выяснить Себастьян.

Они с помощником спешились и, повязав поводья за ближайший столб, заторопились за работником. Уже на бегу тот рассказал:

– Кто-то оставил тлеть трут у пороховых изб. Во всех нашли, только в одной не успели. Там так жахнуло!!! Сейчас тушим и поливаем другие избы, чтобы от жара не рвануло сырье в них. А еще, как назло, рядом едва ли не стена к стене зарядный сарай да оружейная! А в нем уже по ящикам все готовое лежит! – И, больше не поясняя, махнул в сторону, где за каменными стенами сборочных корпусов полыхал пожар. – Давай туда!

Невзирая на титулы и чины, Себастьян встал в цепочку, которую организовали рабочие, и начал передавать ведра с водой.

Раздавались команды, мимо пробежало несколько человек с баграми, чтобы попробовать растащить горящее здание на бревна. Гневно заржали кони… Себастьян обернулся, чтобы посмотреть, что происходит, и увидел, как кто-то, отвязав конец поводьев, заставляет жеребцов сдать задом и встать в оглобли. На телеге уже стояла огромная бочка, а через распахнутые настежь ворота было видно, как несколько добровольцев рубят на озерце лед, чтобы добыть воду.

Вдруг раздался предупреждающий крик. Группа рабочих кинулась прочь от горящего здания. Мастера отрывистыми приказами погнали рабочих прочь. А в следующую минуту раздался оглушительный взрыв!

Ночь запомнилась криками, заревом пожарищ и едкой вонью новой взорвавшейся пороховой избы. Камнями и щепами от ее стен убило с десяток рабочих и покалечило около полусотни, а взрывом раскидало складскую стену, разворотив ящики с продукцией.

Часам к трем основной пожар удалось потушить, и теперь рабочие под руководством мастеров ликвидировали его последние очаги, а донельзя уставшие старшие мастера, механики и чертежники собрались в комнате, где прорабатывались чертежи, обсудить случившееся.

Себастьян, так же, как все, покрытый копотью и мокрый от колодезной воды, опершись на стол локтями, угрюмо взирал на сидящих рядом. В голове крутилось только одна мысль: все произошедшее – это хорошо подготовленная и спланированная диверсия. Кем именно – с этим ему после предстояло разбираться, а сейчас нужно было решать, что же делать дальше. Сегодня лишь самоотверженный слаженный труд сотен людей помог отстоять фабрику.

– Спасибо, – первое, что произнес Себастьян сорванным от крика голосом. – От всего сердца говорю вам спасибо! Если бы не вы… – Он запнулся. Высокопарные слова произносить не хотелось, а простые отчего-то не шли на ум. – Если бы не вы… – уже тише добавил он и обвел взглядом уставшие лица. – Благодаря вам мы уже выиграли еще не начавшуюся войну.

– Что выиграли-то?! – послышался хриплый голос из глубины комнаты – к свету вышел мастер Клуд. Его седая шевелюра зияла пропалинами, а одежда местами пообгорела; пока тушили пожар, он всегда руководил на самых опасных участках. – Хрена мы выиграли! Оне ж не стреляют ни х… хгхм! Не стреляют совсем! Брак. Что ж мы энтим соувенским крысюкам-то покажем?! От склада, где ружья, одна груда бревен, там еще разбираться, что почем, надо! Может, что-то удастся спасти… И чертежей нет, одни обглодыши горелые.

Себастьян извлек из кармана чудом не выпавший револьвер.

– Вот рабочий экземпляр. Я им не раз пользовался, – произнес он, кладя его на стол. – Разберетесь?

Мастер Клуд поднес его к свету лампы, подслеповато сощурив глаза.

– А что ж не разобраться-то? По винтикам разберем, все сравним… По винтикам можно разобрать-то, поди?

– Можно, – кивнул Себастьян. – Только прошу, успейте к сроку.

Но мастер лишь покачал головой.

Себастьян, потерев виски, словно у него раскалывалась голова, задумчиво спросил:

– Сколько дополнительно дней вам надо?

Мастер Клуд, закатив глаза к потолку, принялся невнятно себе под нос что-то перечислять:

– Ежели это – первое, а потом это… А тут и… Слышь-ка, Арно, а ежели на полдня у тебя?..

– Не пойдет, – с полуслова поняв все, буркнул крепыш, сидевший на краешке стола позади всех. – Если я на полдня сокращу… Нет, тогда все похерим!

– А… – Осторожно потер обгоревшую макушку мастер Клуд, а потом, махнув рукой, определился: – Супротив того сроку, что вы мне назначили, надо еще два дня. Пущай его величество как угодно послов завлекает. Если они хотят что-то путное увидеть – два дня еще надо. А с ружьями мы что-нибудь придумаем.

Себастьян хотел было возразить, но тут же, тяжко вздохнув, согласился:

– Я передам его величеству. Надеюсь, мы что-нибудь придумаем. И… мастер Клуд, только прошу – не подведите.

– Самолично все проверю! – твердо пообещал тот.

После импровизированного собрания Себастьян вновь оседлал своего жеребца и, оставив Фредерика утрясать детали на фабрике, поспешил в королевский дворец.

Вивьен с трудом сдерживала нетерпение. Ей хотелось как можно скорее оказаться в покоях королевской фаворитки и извлечь из тайника документ, который она так долго разыскивала. Но нужно было проявить еще капельку терпения, ведь она пока не попала во дворец, не отвлекла внимание Хольгрима, не… не… не… Она ненавидела эти «не» до зубовного скрежета, однако в самый последний момент, когда оказалась так близко от цели, ей необходимо было быть осторожной.

Поэтому она хихикала с любовником, изображая хмель, при этом не забывая потихоньку подпаивать его.

Хохочущего и обнимающего любовницу графа Стоувера гвардейцы задерживать не посмели и пропустили в личные апартаменты, которые полагались всем подданным, проживающим во дворце (по настоянию Вивьен Хольгрим с прошлого месяца переехал из родного дома). Там женщина, немного приласкав его, «угостила» вином с подмешанным к нему снотворным, а после убедила распаленного желанием любовника пойти в его рабочий кабинет и продолжить начатое там. Снотворное как раз должно будет подействовать, когда они окажутся на месте.

Отпуская шутки фривольного содержания и беззастенчиво лобызаясь, они вошли в приемную, а после попали в кабинет Хольгрима. Там Вивьен, изобразив страсть, оперлась на стол и начала игриво подбирать юбки, а раскрасневшийся и взмокший от вожделения Хольгрим уже стянул с себя сюртук с жилетом и взялся развязывать кюлоты, как внезапный сон сморил его прямо там, где он стоял. Вивьен, мигом посерьезнев, ловко затянула шнуровку на платье, оправила фривольно задранное платье и, брезгливо поддав на прощанье носком туфли храпящее на ковре тело, вышла из кабинета в приемную. Там она удобно расположилась на небольшом диванчике у стены и принялась терпеливо ждать, пока последние лакеи покинут коридоры, а оставшиеся на своих постах утомятся и их сморит сон.

Она не боялась, что опостылевший любовник очнется не ко времени, снотворное должно действовать еще долго. Главное – как можно тише и незаметней добраться до королевских бумаг.

И вот часы пробили три часа ночи, в галереях и переходах лампы давно были погашены, и лишь редкий лакей, бдительно дремлющий на удобной кушетке в коридоре, не гасил рядом с собой свечу. Вивьен, осторожно кравшаяся вдоль стены, натыкаясь на них, старалась обойти другим коридором, но пару раз ей все же пришлось, предварительно разувшись и высоко задрав юбки, чтобы не шуметь, проскальзывать по стеночке прямо под носом у дворцовой челяди. Весьма упрощало дело то, что леди Иннес ночевала сегодня в королевской спальне и вся дворня, следуя за монаршими особами, толпилась там.

Так Вивьен проскользнула почти до цели, но остановилась, не зная, как быть дальше: рядом с дверями, сидя на кушетке у небольшого столика с напитками, бдели двое лакеев. Они оказались последней преградой между ней и вожделенной бумагой. Лихорадочно обдумав, что же сделать, женщина отошла за угол и начала готовиться. Растрепав волосы и вновь расслабив шнуровку на платье, она спустила его на плечи так, чтобы выставить на всеобщее обозрение белоснежную грудь. Выдернув лямку нижней рубашки, чтобы создать еще более расхристанный вид, и заткнув за пояс подол платья, чтобы показать чулок и подвязку, державшую его, она делано-пьяным зигзагом пошла на приступ.

Лакеи вскинулись на звук, но, увидев перед собой нетрезвую женщину, несколько расслабились. А Вивьен, добредя до них, соблазнительно промурлыкала:

– Мальчики, какие же вы хорошенькие!.. Как я вас всех люблю… – И словно неосознанным жестом провела ладонью по обнаженной груди, поиграв при этом пальчиками с соском.

Лакеев бросило в пот. Стремясь закрепить результат, Вивьен потянулась к одному из них и, словно бы не удержавшись на ногах, оперлась о его грудь, но соскользнула по гладкому шелку камзола до талии, а потом и ниже, чтобы убедиться, что клиент движется в нужном направлении. Пока все выходило именно так, как она рассчитывала: мужчины повелись на ее уловку.

– Я хочу вас двух, сразу… – сладострастно продолжила шептать она.

Лакеи напряглись, но тут же расслабились.

– Эта блудница сейчас со Стоувером, а раньше с маркизом якшалась… – вспомнил один из них.

– Эта она с тремя гвардейцами разом? – уточнил другой.

Первый согласно кивнул.

Мужчины заулыбались, окончательно уяснив, кто перед ними. Один нетерпеливой рукой взялся расстегивать ливрею, другого Вивьен потянула к себе и, заставив наклонить голову, страстно поцеловала для затравки, а потом, опершись спиной о столик, запустила руку ему в штаны. Второй, видя, какие ласки достаются его напарнику, постарался как можно скорее стянуть одежду, но застрял в узких рукавах. И тут Вивьен, поняв, что это ее шанс, не переставая ласкать одного, поманила пальчиком второго и через секунду, как он приблизился, впилась в губы поцелуем. А сама тут же за спиной на столике нащупала тяжелый хрустальный графин и неловко саданула по касательной в висок того, которого только что целовала, и уже посерьезней приложила второго с полуспущенными штанами по затылку, чтобы на следующем замахе вернуться к первому и оглоушить окончательно.

Когда мужчины упали, Вивьен нагнулась, на всякий случай щедро добавила еще раз по головам и только после осмотрелась.

Во дворце было по-прежнему тихо. Женщина облегченно выдохнула и, стряхнув с платья винные капли, поставила графин обратно, едва ли не силой заставив себя разжать дрожащие пальцы на горлышке. Ее колотила нервная дрожь. Просто невероятно, что ей удалось вытворить такое!

Но переживать было некогда: наскоро вытерев руки и вздернув платье обратно на плечи, Вивьен торопливо вынула шпильку из волос и принялась копаться в дверном замке.

Томительно текли секунды, отсчитывающие бесполезные старания, но вот послышался тихий щелчок, потом другой, и женщина поняла, что она добилась-таки своего. Тихонько скрипнув, дверь распахнулась, и Вивьен осторожно проскользнула внутрь.

Поиски были не слишком долгими. Планы с расположением потайных мест оказались точны, и Вивьен, почти не копаясь в бумагах, обнаружила старые потертые листы с королевским вензелем сверху, с текстом и какими-то замысловатыми чертежами, подписанными невероятно корявыми буквами. На всякий случай женщина сравнила почерк и убедилась – ни один на остальных бумагах не напоминает те каракули. Но главное, она обнаружила криво поставленную дату шестидесятилетней давности, означавшую, что именно эти листы она искала.

Быстренько придав себе более или менее пристойный вид, женщина запихала документы за корсаж и выскользнула обратно в коридор. Теперь оставалось лишь благополучно уйти из дворца, а завтра ее уже никто не найдет.

Однако этой мечте не суждено было сбыться. Едва она прошла галерею и уже собиралась в соседнем коридоре нырнуть в потайную дверцу для прислуги, как на повороте наткнулась на своего бывшего любовника.

– Кларенс?! – потрясенная, выдавила она кое-как. – Ты что здесь делаешь?

– Эт-то я у тебя х-хотел бы спрсить! – едва справившись с непослушными губами, выдал тот. – Я очнулся!.. А ты уехала… Ты же обещ-щ-щала!.. Я прследил за тобой!

Мужчина был в невменяемом состоянии. Даже на расстоянии ощущалось, как сильно от него разило спиртным. Похоже, все события вечера в его голове перепутались, и он, очнувшись после нокаута, поспешил за любовницей во дворец.

– Я… я… я забирала документы у Хольгрима. Да, я забирала компромат на тебя! – наконец-то нашлась женщина.

– В спальн… спальне любовницы кроля… короля… – с трудом проговорил тот. Иронией в его словах и не пахло. Наоборот, Кларенс был серьезен, как бывают серьезны лишь пьяные. – Я все видел! Ты ворвка! – Он обличительно ткнул в нее пальцем. – Верни то, что взла!

– Кларенс, ты не понимаешь… – попыталась возразить Вивьен, но тот отмахнулся от ее слов:

– Ты шлюха и вровка! Я видел тебя! Видел тебя и тех… тех наглцов! Ты… Как ты мгла? Ты шлюха! Я сейчас позову всех и расскажу, что ты вровка! – И громко заголосил: – Эй, кто-нибудь! Эй…

– Кларенс, Кларенс, прошу, – попыталась умилостивить его Вивьен. – Тише, тише… Ты же ничего не понял… Я должна была так поступить… Кларенс…

– Я все видел! Ты бла с ними! Ты вровка!.. Ты… ты испол… использовала мня! Да! Ты всех использовала! Использовала Хлгрима… Мня! Всех использовала. Всех! Я видел! Хлгрим отравлен, лакеи мртвы! Это ты! Это все ты! Эй, кто-нибудь?!

– Кларенс, я никого не убивала, все живы…

– Млчи! – рявкнул он и еще громче завопил: – Слуги!..

И тут нервы у Вивьен не выдержали. От осознания, что еще немного, и ее схватят, не смея больше рисковать, она нащупала в потайном кармане клинок, так удачно прихваченный из герцогского дома, и, метнувшись к бывшему любовнику, отчаянным рыком всадила ему в грудь кортик по самую рукоять.

Кларес удивленно попытался что-то сказать, но раздался лишь булькающий звук. Изо рта полилась темная кровь, он зашатался, а затем изломанной куклой повалился на пол.

Женщину затрясло. Она несколько секунд не веря смотрела на дело рук своих, а когда из-под головы упавшего начало растекаться пятно, показавшееся в лунном свете черной кляксой, она не выдержала и, не оглядываясь, со всех ног побежала к дверце для слуг.

Невероятно устав за кажущуюся бесконечной ночь, Себастьян кинул поводья какому-то лакею и кратчайшим путем – для слуг – поспешил в королевские апартаменты.

Крутая лестница, выделывая немыслимые спирали и повороты, оказалась настолько тяжела для подъема, что, утомившись на пожаре, мужчина вынужден был остановиться на широкой площадке перед очередным крутым витком и перевести дух. Но едва он отдышался и уже собрался двигаться дальше, как тишину вспорол дробный стук каблучков. Кто-то явно в спешке спускался по кованой лестнице. Себастьян отступил чуть назад, в темноту, куда не падал тусклый свет лампы, и затаился.

Он почти не удивился, когда на него вылетела взъерошенная Вивьен. Она, глядя лишь под ноги, чтобы не споткнуться, выскочила на площадку и уже хотела было понестись дальше, как Себастьян схватил ее за кисть и, резко крутанув, развернул и прижал к себе спиной. Удерживая женщину поперек бурно вздымающейся от дыхания груди, он тихо задал вопрос на ушко:

– И куда мы так торопимся?

Вивьен тут же признала по голосу Себастьяна. Пытаясь освободиться, она рванулась, потом расслабилась, чтобы в следующее мгновение вновь дернуться в сторону. По метаниям было понятно, что она не ожидала встречи с мужчиной и явно не знала, что еще предпринять.

– Ну так как? – поинтересовался Себастьян, по-прежнему прижимая ее к себе.

– Я… Я убегаю от Хольгрима, – попыталась отвертеться она.

– Правда?.. – с иронией протянул Себастьян и предложил: – А если еще подумать? – И для ускорения эффекта еще сильнее притиснул к себе одной рукой, а другой начал охлопывать, проверяя на предмет скрытого оружия или еще чего.

В тиши лестницы, наполненной лишь бурным женским дыханием, отчетливо послышался хруст бумаги. Вивьен обмерла от страха.

– Значит, от Хольгрима… – как-то многозначительно протянул Себастьян. – А там тогда что? – И, нисколько не смущаясь, запустил руку за корсаж платья.

Женщина заметалась, силясь вырваться, но Себастьян держал ее крепко. Даже сквозь плотную ткань платья и корсет он чувствовал, как в сумасшедшем ритме стучит ее сердце.

– Пусти! Пусти! – пыталась вырваться Вивьен, но, несмотря на все ее метания, мужчина уверенно вытянул из декольте сложенные вчетверо королевские документы.

Себастьян опознал их сразу и удивленно присвистнул:

– Ничего себе! Так вот, оказывается, за чем охотилась наша госпожа шпионка?! Интересно, ты вытащила их все? – И, встряхнув, чтобы развернуть, попытался просмотреть, все ли на месте.

Себастьян по-прежнему держал ее одной рукой, да к тому же отвлекся, и женщина не преминула этим воспользоваться. На мгновенье обмякнув, она соскользнула вниз, чтобы в следующую секунду вцепиться зубами ему в руку. Себастьян, не отпуская ее запястья, оттолкнул, чтобы оторвать от себя. По руке, в которую впилась Вивьен, тонкими струйками текла кровь. Женщина ударилась спиной о перила, но, словно не замечая боли, на миг исказившей лицо, резко выбросила ногу вперед и вверх. Удар острым носком туфельки пришелся мужчине прямиком в пах. Себастьян, не ожидавший такого подлого приема, разжал от боли руку, и Вивьен этим мгновенно воспользовалась. Даже на секунду не задерживаясь, чтобы подобрать бумаги, она козой перескочила скрючившегося от боли мужчину и помчалась вниз.

Когда Себастьян обрел способность слышать, на лестнице давно воцарилась тишина. Поняв, что пускаться в погоню глупо, да и не сможет он в таком состоянии, сжав зубы от боли, на корточках, он подобрал рассыпавшиеся по площадке чертежи, а потом, по-прежнему не выпрямляясь, утиными шажками стал подниматься наверх, чтобы тихонечко известить его величество и охрану уже о двух происшествиях. Поднимать на дыбы сразу всех и устраивать переполох он не стал – во дворце так некстати находилось большое посольство из «дружественного» Соувена. А поскольку Вивьен как раз работала на одного из советников этого государства (Себастьян уже знал, на кого именно), им бы это доставило дополнительное удовольствие, а то и вызвало бы ненужные расспросы или, того хуже, подтолкнуло бы к нежелательным для его государя выводам.

Поэтому Себастьян, стараясь не торопиться, перешел по коридору, ведущему с лестницы для слуг на другую лесенку, поднялся и, открыв дверцу, вышел в приемной его величества.

Там на страже стояли четверо гвардейцев. Они мгновенно вскинули оружие, беря Себастьяна на мушку, но тут же опустили револьверы, узнав его. Чтобы не уронить достоинства в глазах гвардейцев, Себастьян, стиснув зубы, с трудом выпрямился и, стараясь не горбиться, прошел во внутренние королевские покои, где в предбаннике у стены на кушетке дремал один из камердинеров.

Себастьян разбудил его, осторожно коснувшись плеча. Мужчина вскинулся и мутными со сна глазами уставился на маркиза.

– Мне срочно нужно к королю, – тихо проговорил Себастьян.

– Но его величество… – попытался возразить тот, но маркиз лишь покачал головой:

– Утром уже будет поздно.

Тогда камердинер поднялся и, стараясь ступать как можно тише, прошел через кабинет в спальню его величества. А Себастьян, едва тот скрылся за дверью, с облегчением согнулся пополам, приняв прежнюю позу, в которой передвигался по лестнице.

Вот в таком положении его и застал король.

– Что стряслось? – Это были первые слова, что произнес его величество.

Он, кутаясь в длинный шелковый халат, сонно щурил глаза на свет свечей.

– Диверсия на фабрике. С пожаром уже справились. И вот… – Себастьян лишь протянул бумаги королю.

Тот взял, но даже разглядывать не стал, поскольку сразу узнал документы, подписанные рукой его бабки.

– Кто? – хмуро спросил его величество.

Себастьян перед ответом попытался принять более приличествующую позу, на что государь лишь отмахнулся, мол, не стоит, и тот, по-прежнему не выпрямляясь, начал рассказывать сперва о Вивьен, а после о пожаре.

– …А вот кто устроил взрывы, пока установить не удалось. Но я там Фредерика оставил, надеюсь, он узнает. Так что посольству из Соувена нам показывать пока нечего. Не раньше чем через неделю им удастся довести до ума испорченную партию, и лишь только тогда мы сможем провести показательные стрельбы.

– Послов придется еще помариновать… – скривился король. – А они мне и так все нервы вытрепали. Ладно, еще засветло завалю заботами нового канцлера, пусть голову поломает. Он верен нам, так что эту тайну ему знать можно. А по поводу девицы… Эм… Бенжамен, – обратился он к замершему у стены камердинеру. – Так вот, Бенжамен, ты девицу Вивьен Клерво, сводную сестру мужа моей дочери, видел? – Тот кивнул. – Хорошо помнишь? Описать сможешь? – Камердинер вновь кивнул. – Так вот, бегом в тайную канцелярию, и чтобы к утру ее арестовали. Все ее связи мы выявили, продолжать шпионские игры смысла не имеет.

Камердинер поспешил прочь из приемной, чтобы выполнить приказ. А когда Себастьян и его величество остались одни, король сочувственно спросил:

– Это она тебя так?

Маркиз лишь скривился.

– Я думал, ее просто завербовали. А оказывается, она ученая: и как правильно из захвата выскальзывать, и как действовать в необычных для нормальной девицы случаях… Похоже, вся ее любвеобильность и женская слабость – лишь ширма, прикрытие. А на самом деле она опытная шпионка. Нужно спешно, но по-тихому отправить людей осмотреть покои леди Иннес. Я ее бегло обыскал – при ней, кроме этих бумаг, ничего не было, но мало ли.

– Тогда распорядись, – приказал король, – а потом…

Но Себастьян вскинулся:

– Ваше величество, я хотел бы у вас попросить…

– Говори.

– Мой кузен Кларенс, муж Аннель, напился и избил ее. Его скрутили, но боюсь, к утру он протрезвеет, и как бы не случилось еще более страшного. Я…

– Да иди уж! – мгновенно все поняв, разрешил король и, спрятав улыбку, добавил: – Влюбленный! – Себастьян смутился. – Иди! Только… – Маркиз вопросительно посмотрел на его величество. – Мы с леди Иннес и моя дочь с мужем на неделю уедем в Шроп: как раз послов ожиданием помучаем, и я обещание отдохнуть, данное моим девочкам, немного выполню. Так что обо всем докладывай новому первому канцлеру. А теперь иди уж, герой-любовник! Только перед уходом вели кому-нибудь из гвардейцев зайти сюда.

Себастьян осторожно спустился по лесенке и, взяв жеребца под уздцы, пешком отправился домой.

Уже светало, когда он наконец добрался до особняка. Самостоятельно поставив коня в стойло, он, никем не замеченный, поднялся к себе в комнату. Аннель все еще спала, свернувшись клубочком и уткнувшись носом в подушку. Скула у нее по-прежнему была припухшей, а на щеке еще виднелись следы до конца не оттертой крови. У Себастьяна защемило в груди. Господи, почему же он не успел вовремя, не защитил ее?!

Он было протянул руку, чтобы убрать от лица локон, но так и не коснулся, не хотел нечаянно разбудить. Ах, если бы он только мог быть с ней вместе!

Только теперь до конца Себастьян понял, насколько же сильные чувства испытывал король к своей жене – Флоренс Пришедшей. До этого он симпатизировал женщинам, испытывал к ним привязанность и даже считал, что любил, но, как оказалось, это не было любовью. Ради них он не собирался пойти на любые жертвы, он даже бы не подумал поступиться честью или рискнуть головой. А здесь?! Он был готов мир перевернуть, если б смог! Но он не мог. Не мог приказать принять закон о разводе, не мог вызвать на дуэль… Хотя нет, как раз на дуэль мог! И сделает это, несмотря на запрет его величества. Он больше не позволит Кларенсу истязать Аннель. То, что он увидел сегодня… Бешенство вновь застилало ему глаза, едва он только вспоминал произошедшее! Если бы не гости и слуги, он прибил бы его на месте. Хотя после случившегося он это и так сделает!

Стараясь не шуметь, он потихонечку прошел в гардеробную, чтобы сменить грязную одежду. А когда вернулся, девушка уже сонно хлопала глазами, явно не понимая, где очутилась.

«Доброе утро», – первое, что услышала я, как только проснулась и начала озираться по сторонам.

Я вздрогнула, увидела выходящего из двери гардеробной Себастьяна, и… и на меня нахлынули воспоминания о вчерашнем вечере.

– Где?.. – В панике я едва не подскочила с кровати, но, увидев мягкую улыбку мужчины, успокоилась.

– Все хорошо, и ты у меня в спальне, – меж тем поспешил добавить он, чтобы окончательно успокоить меня. – И не волнуйся, кроме нас, о том, что ты здесь ночевала, никто не будет знать. Твоя репутация не пострадает.

– При чем здесь репутация? – не поняла я, приподнимаясь на кровати. – Я опасаюсь, что Кларенс прознает, где я, и примчится…

Мало ли что могло еще взбрести в голову моему спятившему супругу?! Он мог ворваться сюда и начать… Хотя нет, Себастьян ему, конечно же, не позволит, но быть участницей даже словесной перепалки я не желала. Я бы этого просто не выдержала.

– Не примчится, – заверил меня Себастьян.

Он присел на краешек постели, осторожно отвел пряди волос от лица, одновременно очерчивая его овал, а потом, наклонившись, едва ощутимо поцеловал меня в кончик носа.

– Все будет хорошо, – как заклинание, повторил он, не отрывая от меня взгляда. – Я обещаю тебе, отныне все будет хорошо и никто и никогда не посмеет тебя коснуться.

– И даже ты? – попыталась поддеть я, улыбнувшись, но губу дернуло от боли так, что пришлось лишь криво ухмыльнуться.

– Я составлю исключение, – тихо, но чувственно прошептал Себастьян. – И чтобы ты до конца поняла почему, мне кое-что нужно тебе рассказать.

Думая, что он продолжает любовную игру, я подняла полный нежности взгляд, но оказалось, что Себастьян был чрезвычайно серьезен.

– Мне необходимо так много рассказать: и о тебе, и о Кларенсе, и о легенде про повенчанных душами, из-за которой ты пострадала, – начал он, словно бы исповедуясь. – Но, прежде чем я начну, мне хотелось попросить об одном: поверь, все, что я сейчас расскажу, – настоящая правда, а то, что говорил мой отец или кто-либо еще, – нет. Сама легенда иная, нежели все привыкли считать, и в твоем… нет, пожалуй, следует сказать – в нашем случае…

Но ему не дали договорить. Раздался громкий стук в дверь – от неожиданности мы вздрогнули, а через несколько секунд послышались торопливые шаги в гардеробной, и в комнату влетел камердинер.

– Милорд, вашего кузена, маркиза Мейнмора, сегодня ночью нашли мертвым во дворце! – выпалил он на одном дыхании, не заметив меня в тени кроватного занавеса, а рассмотрев, тихо охнул и, опустив голову, отступил в гардеробную, а потом оттуда торопливо добавил: – Мои извинения и соболезнования миледи.

От такого известия Себастьян невольно стиснул мою руку, но тут же отпустил, в мгновение ока вернув себе самообладание.

– Отцу и вдовствующей маркизе об этом уже сообщили? – спросил он замершего вне моего поля видимости слугу.

– Думаю, уже да, милорд, – ответил тот. – Бейкбор поспешил к его светлости. Но это еще не все.

Себастьян вопросительно посмотрел на него.

– Гвардейцы, что принесли тело, требуют вас. Они… Они имеют ордер, подписанный королевским прокурором, о взятии вас под стражу. Вас обвиняют в убийстве маркиза Мейнмора.

Себастьян замер как громом пораженный, а я вздрогнула и выкрикнула одно-единственное слово:

– Нет!

Когда слуга удалился, маркиз начал было успокаивать меня, но я лишь отмахнулась от его тактичных заверений, что после смерти Кларенса жизнь не кончится. Можно сказать, что после его смерти она начиналась для меня заново!

Я пребывала в шоке от обвинений, которые выдвинуты против Себастьяна. Такое глупое, неимоверное, дурацкое, нелепое… Нет! Этого не может быть!

Вцепившись в его камзол, я боялась разжать руки, будто бы, если сделаю это, его отнимут у меня, что… Нет! Этого не может быть!

– Аннель, Аннель, прошу тебя, – попытался уверить меня Себастьян. – Я сейчас спущусь и разберусь со всем. Поверь, в тот вечер больше я Кларенса не видел. Я не убивал его.

– Я верю!.. – кивала я в ответ, по-прежнему не разжимая рук.

Однако Себастьян, все же сломив мое упрямство, сумел отцепить меня и, попросив остаться в комнате, уже собрался выйти, как я вскочила с кровати и собралась следом за ним.

– Аннель, твоя репутация пострадает… – предостерегающе начал он, но я лишь отмахнулась:

– К черту репутацию!

Тогда Себастьян попытался достучаться до меня по-иному:

– А платье?

Я спала одетой, и оно пребывало даже в более плачевном состоянии, нежели вчера. Придать ему пристойный вид было уже невозможно. Однако я лишь вновь мотнула растрепанной головой:

– К черту платье!

– Аннель…

– Нет, мы спускаемся вместе! И ни слова больше!

Видя мою непреклонность, Себастьян лишь тяжело вздохнул и, открыв дверь, пропустил меня вперед.

Внизу, в холле, нас ждал дворецкий, несколько людей из прислужников жались к стенам, а посреди на носилках, опущенных прямо на пол, лежал Кларенс. Сейчас его лицо было безмятежным и спокойным. Смерть стерла уродовавший его гнев. У его ног в черных одеждах в безмолвии оцепенела вдовствующая маркиза, герцог, прижав руки к груди, замер, словно бы не верил в то, что видел перед собой. У дверей застыли двое гвардейцев с полагающимися по случаю скорбными выражениями на лицах. Видимо, они принесли печальную весть и доставили тело в особняк.

Лишь одна фигура вызывала диссонанс со всеми остальными. У дверей с деловым видом расхаживал человек, одетый в штатское: одну руку он держал в кармане, а другой бодро отмахивал в такт шагам. Едва завидев меня с Себастьяном, он поспешил к лестнице, одновременно при этом запуская руку в карман и извлекая нечто продолговатое, обернутое в ткань.

– Вы узнаете это? – спросил он, подойдя почти вплотную и освобождая от ткани рукоять кортика.

– Да, это олений нож, подаренный мне его величеством, – ровным голосом ответил Себастьян, а я, бросив на него косой взгляд, поняла, он едва себя сдерживает – желваки так и ходили на скулах.

И я поняла: нас всех ждут неприятности.

А мужчина, ни слова не говоря, развернул клинок дальше, продемонстрировав кровавые пятна на ткани и засохшую кровь на лезвии.

– Этим оружием сегодня ночью ударом в грудь был заколот маркиз Мейнмор. Поскольку это оружие принадлежит вам и похожего человека видели у королевских конюшен, верховный королевский прокурор лорд Брогерст приказал арестовать вас по подозрению в убийстве кузена. Тем более что были свидетели, видевшие, как накануне вы имели… эм… вы подрались с маркизом Мейнмором из-за его супруги, и вас пришлось разнимать.

– Все не так… – попыталась влезть я, но была остановлена Себастьяном. Тот вскинул руку, призывая к молчанию.

– Позвольте мне захватить с собой необходимые вещи, – с видимым спокойствием произнес он.

– Прошу, – широким жестом указал мужчина.

Себастьян кончиками пальцев как бы невзначай коснулся моей спины, мол, не вмешивайся и оставайся здесь, и только тогда поспешил подняться.

Мы все так и остались внизу, не нарушая молчания.

Лишь когда гвардейцы с мужчиной в штатском увели Себастьяна, а дверь за ними закрыл дворецкий, тишину нарушила вдовствующая леди Мейнмор. Она подняла на меня тяжелый, полный холодного презрения взгляд и, словно выплевывая слова, произнесла:

– Я считала тебя умней. А ты оказалась обычной влюбленной дурой, поставившей не на того мужика. Теперь можешь начинать сожалеть об этом.

Но я смело встретила ее ненависть.

– Я бы сожалела, если бы приняла ваше предложение. А пока не о чем, – и, гордо выпрямив спину, развернулась и начала подниматься по лестнице в свою комнату. Более в этом доме опасаться мне было некого.

Достав из шкафа первое попавшееся платье, я вызвала служанку и с ее помощью торопливо переоделась, кое-как прибрала голову, а после поспешила к его светлости. Нужно было что-то предпринять, чтобы спасти Себастьяна. Обвинение было абсурдным до невозможности! Я знала, что он не убивал Кларенса, чувствовала это всем сердцем.

Камердинер не хотел пускать меня и даже преградил дорогу, но достало одного взгляда, чтобы он уступил и, отойдя на шаг в сторону, распахнул двери.

Его светлость, и до этого выглядевший неважно, ныне лежал в постели, а возле него суетился доктор. Он тоже попытался возмутиться моему вторжению, но герцог лишь махнул рукой, дозволяя, и я присела на краешек кровати.

– Ваша светлость, скажите, что мне необходимо сделать, и я сделаю, – начала я с горячностью. – Может быть, обратиться к его величеству? Подать прошение или еще что? Если нужно, я сама отправлюсь во дворец и добьюсь аудиенции. Благо мне получить ее довольно просто.

– Я все уже сделал, – тихо проговорил Коненталь, ободряюще похлопав меня по руке, – только его величество в отъезде и будет не раньше чем через неделю.

– Но?! – вскинулась я.

– Ты не волнуйся, его сможет осудить только суд королевской скамьи, а это долгий процесс…

– Он же не виноват! – едва не вскричала я.

А герцог лишь тепло, по-отечески улыбнулся.

– Ты это уже знаешь, – утвердительно произнес он. – Значит, легенда сбывается…

– Ваша светлость, но нужно же!.. – попыталась достучаться до него я, мало что понимая из его невразумительных речей.

– Все будет хорошо. Поверь. Ты во многом не смыслишь и, как женщина, не должна смыслить, это непосильный груз для твоей юной головки, – по-прежнему тихо заверил меня герцог. – А теперь ступай, мне нужно отдохнуть…

Раздосадованная бездействием герцога и возмущенная его пренебрежением к женскому уму, я нехотя поднялась. Конечно же, я понимала, что герцог Коненталь в таком состоянии не способен что-либо предпринять, но я-то была на ногах! Меня не стоило сбрасывать со счетов! Я могла пойти к королю, что-то сделать, главное – сказать, что именно. А герцог, как назло, считал, что женщина ни на что не способна, и ничего не поручил.

Напоследок я попыталась еще раз воззвать к его разуму, но доктор выгнал меня, закрыв дверь перед моим носом. В бессилии я стиснула кулаки и замерла в коридоре, пытаясь совладать с собой. И тут, словно холодный душ, в чувство меня привели раздавшиеся за спиной слова:

– Потаскуха! Хоть бы приличия соблюла – оделась в траур!

Я обернулась. Невдалеке стояла свекровь и холодно взирала на меня. Весь ее вид источал презрение, а страданий убитой горем матери не было и в помине.

– Выкажи уважение к усопшему!

– Уважение? – выгнула я бровь – щека тут же отозвалась болезненным подергиванием. – Что-то ваш сын его мне весьма своеобразно выказывал! Или, может быть, пройти поближе к свету, чтобы синяки виднее было?

– Он мало тебя бил, раз ты под другого полезла! Науку послушания получше вколачивать следовало.

– Эту науку в сына вам тоже вколотить не удалось, – колкостью на колкость ответила я. Похоже, после смерти сына я для свекрови стала врагом номер один. – При смерти такого мужа мне не в траур следует облачаться, а в карнавальные одежды.

– Шлюха и тварь неблагодарная! – От таких слов свекровь напрочь растеряла достоинство и самообладание.

– Зато не лицемерка, как некоторые, – дернула я плечом и, развернувшись, пошла прочь.

Нужно было что-то делать, как-то помочь Себастьяну оправдаться, и я старалась изо всех сил. За два дня я умудрилась прорваться во дворец на прием к первому канцлеру, раза три трясла Ковали, подбивая, чтобы он отправил весточку королю, но все без толку. Мне казалось, всем было совершенно безразлично, что Себастьяна арестовали и посадили в тюрьму. Даже его отцу – герцогу Коненталю – и то наплевать.

На третий день мытарств, почти выбившись из сил и отчаявшись добиться хоть какого-нибудь результата (надо сказать, в тюрьму к Себастьяну меня тоже не пустили), в полном отчаянии я засела в герцогской библиотеке с намерением проштудировать книги по юриспруденции, чтобы понять, отчего же все так спокойны. Но даже не успела толком начать читать, как, прервав мои сосредоточенные усилия продраться сквозь казуистические фразы, в комнату вплыла свекровь. Я решила проигнорировать ее появление, но та, нимало не смущаясь, без приветствия довольно произнесла:

– Я дождалась. Завтра твоего полюбовника сам лорд Брогерст станет судить, – и, более ничего не добавляя, словно одна фамилия лорда должна была все прояснить, как торжествующий победу над врагом, вышла с гордо поднятой головой.

Чтобы сдержать рвущийся из груди крик, я закусила губу и, лишь отдышавшись и придя в себя, поспешила к герцогу в комнату. Однако он вновь не сказал мне ничего вразумительного, лишь туманно ответил, что дело будет рассматривать суд королевской скамьи, и попросил не волноваться понапрасну.

Но как я могла не волноваться?! Как не переживать?! Мир в очередной раз перевернулся с ног на голову, отняв все, что стало дорогим. Едва я поняла, что люблю Себастьяна всем сердцем, его забрали. Однако на сей раз я решила, что не сдамся, что буду бороться до конца.

И вот на следующий день, облачившись во все черное, чтобы не вызвать излишних кривотолков, нахлобучив на голову глубокий капор и набросив на лицо плотную вуаль (припухлость с лица сошла, но синяки еще были видны, проступая на коже желто-зелеными уродливыми пятнами), я в сопровождении герцога и свекрови отправилась на первое судебное заседание.

Всю дорогу в карете до здания суда мы хранили напряженное молчание. Леди Мейнмор всем своим видом изливала холодное презрение. Герцог, откинувшись на спинку сиденья, от слабости прикрыл глаза и, игнорируя атмосферу, царившую в карете, уснул. А я, сжав пальцы крепко-крепко, так, что они даже занемели, старалась внешне сохранять невозмутимое спокойствие, хотя внутри тряслась от нервного напряжения.

Но, как все на свете, поездка подошла к концу, и мы прибыли. Я выглянула в окно – здание суда в пасмурный зимний день показалось мне особенно зловещим. Его высокие колонны из серого мрамора, державшие своды, и резные фигуры строгих судей на фризе символизировали для меня грядущие беды. Сдерживая подступающие слезы, я, едва не спотыкаясь, стала подниматься вслед за свекровью. Та черной гарпией возмездия ковыляла на пару шагов впереди. А герцога, чтобы не утомлять подъемом, по ступенькам наверх внесли лакеи.

Не поднимая головы, скрывая под вуалью лицо, я вошла в зал суда и опустилась на скамью в первом ряду, опять-таки рядом с герцогом и вдовствующей маркизой. Правда, его светлость ободряюще похлопал меня по руке, но…

В моей голове рисовались ужасы предстоящего суда. В этом мире не было ни дактилоскопии, ни приборов, способных установить точное время смерти. Думаю, даже о вскрытии в этом мире еще не шла речь! Я ожидала самого худшего.

Себастьян с особой тщательностью повязывал шейный платок, готовясь выйти в зал суда на предварительное слушанье. Сегодня ему зададут лишь основные вопросы, королевский прокурор, так ненавидящий отца, попытается отомстить, стараясь выдавить немедленное признание, но это мелочи. На такие глупости он, маркиз, досконально знакомый с судопроизводством, не купится. Обвинение Брогерста шито белыми нитками и развалится при детальном разбирательстве. В том, что оно так и случится, маркиз был убежден. Правда, после того как начнется подробное слушанье, все заседания будут проходить закрытыми – ведь нельзя же вытаскивать на всеобщее обозрение шпионские игры и тщательно оберегаемую государственную тайну. А пока… Пока пусть Брогерст наслаждается моментом. Вернется его величество, будут озвучены факты диверсии на фабрике, кража документов Вивьен, вот тогда и посмотрим.

В том, что Кларенса скорее всего убила Вивьен, Себастьян не сомневался. Уж слишком она была взвинчена, слишком взволнована, когда сбегала из дворца. К тому же тем же вечером женщина была на ужине в доме, а при ее деятельности – шпионаже – могла запросто стянуть оружие из кабинета. Да ей ничего не стоило подслушать разговор с Фредериком! Здесь все было просто и складывалось как дважды два.

Гораздо сильнее его интересовали два вопроса: кто подстроил диверсию на фабрике и куда подевалась Вивьен? Сыскари из тайной канцелярии перевернули город вверх дном, но никаких следов шпионки не обнаружили. Она как в воду канула.

За отца Себастьян тоже не переживал: тот знал все нюансы и подводные камни в судейском деле. Герцог будет спокоен и станет терпеливо дожидаться, когда его заклятый враг – верховный королевский прокурор – усядется в лужу. Только Аннель… Он надеялся, что отец все же сообразит, что она, как пришедшая из другого мира, не знает особенностей судопроизводства, и он расскажет ей все подробно.

Ему уже доложили, что девушка умудрилась поднять всех на ноги. Она добралась даже до первого канцлера, убеждая его немедленно начать действовать, и тот, встревоженный, пожаловал к нему в камеру. Надо сказать, согласно его положению и статусу в очень удобную камеру.

Когда Себастьян еще раз в подробностях пересказал все обстоятельства дела, лорд Эжен похлопал его по плечу и, ухмыльнувшись, фыркнул:

– Вижу, что все не настолько серьезно. И Брогерст решил отличиться и затеял скоропалительный показательный процесс, пока короля нет в городе. Если бы его величество не уехал, он не то что не стал бы так спешно устраивать громкое и вдобавок открытое судебное дело, он даже не рискнул бы ордер об аресте подписать. Так что потерпи до возвращения его величества. Не стоит сейчас упирать на свою должность и требовать, чтобы тебя выпустили, это лишь распалит Брогерста, и тот еще больше привлечет внимание общественности к этому делу. А нам огласки не надо. Так что пусть этот мозгляк пока похваляется, все равно ему дадут окорот, едва король приедет. Тем более в деле шпионы замешаны… Сейчас главное – с Соувеном разобраться, произошедшие взрывы – явно их рук дело.

На том они тогда и порешили.

В двери повернулся ключ, и, напрочь игнорируя протокол проведения дела, в комнатку, где обвиняемые находились до суда, зашел не кто иной, как лорд Брогерст. Его водянистые глаза, больше похожие на рыбьи, с презрением взирали на мир поверх пенсне, а отвислые щеки, напоминавшие бульдожьи, делали выражение лица еще более презрительным и надменным.

Уже переодетый в мантию и напяливший на лысину завитой судейский парик, он внимательным взглядом окинул маркиза, а потом отрывисто произнес:

– Рекомендую вам, молодой человек, сознаться во всем сразу! У меня множество свидетелей, видевших вашу ссору, ваше оружие служит доказательством…

– Радуйтесь, пока можете, – ухмыльнувшись, посоветовал ему Себастьян, – ведь вы еще многого не знаете…

От сдерживаемой злости щека прокурора дернулась, а пенсне едва не съехало с мясистого носа.

– Вы тоже многого не знаете! – Наклонившись поближе к сидевшему на скамье маркизу, он просипел эти слова ему в лицо. – Поэтому предупреждаю: если вы не сознаетесь, я предам огласке эту бумагу!

Но Себастьян лишь с издевкой изогнул бровь. Это подействовало на прокурора, как красная тряпка на быка, и он, брызгая слюной, продолжил угрожать:

– Вчера некто Стюарт Уинтроп – бывший камердинер барона Мейнмора – за сходную цену предложил весьма интересную бумагу. Вот список с нее, – и сунул в руки удивленному маркизу записку.

Тот развернул ее и пробежался глазами по строчкам: «Милорд, хочу уведомить вас, что знаю, кто именно виновен в непрозвучавшем деле с некими бумагами, которыми вы намеренно завладели, а потом имели возможность проиграть, сделав неудачную ставку в игорном доме в Чатстоуне. А также еще желаю добавить, что мне известно, что ваш родственник, преступив границы своих должностных полномочий, не огласил вашу причастность к вышеуказанному инциденту. На основании всего вышеперечисленного я прошу вас немедленно покинуть город, в противном случае я дам огласку данным сведениям».

– Так вот, – с видимым удовольствием растягивая слова, произнес прокурор, едва Себастьян прочел написанное, – если вы не признаете свою вину в убийстве маркиза Мейнмора, я смешаю с грязью род Коненталь и вашего отца в частности!

Себастьян в негодовании было скрипнул зубами, но, мигом овладев собой, урезонил лучащегося довольством обвинителя:

– Отец уже не канцлер, в случае чего переживет и это. Брогерст, вы в очередной раз двумя ногами вляпываетесь в навозную кучу, называемую политикой, так что не спешите радоваться. Когда мне разрешат рассказать, что я знаю, вам уже будет не так весело.

– За вас говорит ваша самонадеянность! – не поверил ему прокурор. – Максимум, я дам вам время на размышление до следующего слушания. Но все же рекомендую немедленно…

– Рекомендовать вы своей жене будете, а не тайной канцелярии, – уже находясь в сильном раздражении, оборвал его Себастьян.

Он понятия не имел, что Кларенса шантажировали, и уж никак не ожидал, что сведения о пропаже бумаг из трастового фонда станут известны третьим лицам. Это несколько выбило его из колеи, однако ни в коей мере не заставило сдать свои позиции. Обвинение в убийстве Кларенса было нелепым и лишь замедляло расследование. Но оставалось подождать еще три дня, и он выйдет на свободу. А пока…

– Идите в зал суда, – посоветовал маркиз взбешенному прокурору. Тот как рыба, выброшенная на берег, разевал рот, но так и не находил достойного ответа на грубость. – Вас уже заждались.

Сменив цвет лица с пунцового на бледный от нахлынувшей ярости, Брогерст, процедив лишь: «Вы еще пожалеете!» – спешно удалился из комнатки.

А спустя какое-то время вошли два гвардейца и, встав по обеим сторонам, повели самого Себастьяна в зал заседаний.

Вивьен, вцепившись в борт корабля так, что побелели пальцы, всматривалась в бирюзовую морскую даль. До последнего момента женщина опасалась, что ее узнают, настигнут в порту и арестуют. Но вот корабль отчалил к далеким берегам Новой Артионы. Вроде все обошлось, и можно было облегченно выдохнуть.

Последние дни промелькнули как в тумане. После того как она выскочила из спальни с вожделенными документами, все запомнилось отдельными кусками и фрагментами. Вот Кларенс с перекошенным лицом зовет слуг, а уже в следующую минуту она пытается заставить его замолчать. Кровь… Какая-то сумасшедшая встреча с герцогским сынком, а потом бег, бег, бег…

На всякий случай у нее давно был готов план экстренного побега, но не рассчитанный на то, что придется долго скрываться. Она предполагала бежать максимум до границы с Соувеном, а там пересечь ее, и все – безопасность. Теперь же, потеряв документы, она не могла вернуться к Герману, он бы ей этого никогда не простил. И тогда Вивьен решилась бежать ото всех.

Вернувшись к себе, женщина обрезала роскошные рыжие кудри, наскоро перекрасила их басмой, придав волосам тусклый каштановый цвет, подкладочками под щеки изменила овал лица, а после, схватив лишь один саквояж, навсегда покинула дом.

В спешном порядке, превратив себя в пугало, она выехала из столицы с балаганными артистами, а потом настолько быстро, как смогла, добралась в Оманию. Там у какого-то подпольного менялы женщина по грабительским расценкам обменяла украденные Кларенсом векселя на предъявителя, а после поспешила в порт.

И вот теперь еще раз, изменив внешность – волосы острижены еще короче и перекрашены в жгучий черный цвет, – она под видом убитой горем вдовы покидала континент. В единственном саквояже лежали деньги, которых должно хватить на несколько лет жизни, а в вещах были зашиты надаренные любовниками драгоценности.

Не веря своему счастью, Вивьен еще раз вздохнула полной грудью и наконец-то осознала, что свободна. Больше не будет Германа и его заданий, не будет шпионских игр и противных любовников. Теперь не нужно изображать из себя прелестницу, когда от ухажера с души воротит. Все осталось позади раз и навсегда! Теперь она Аделла, скромная вдова из Омании, отправляющаяся к новым берегам за лучшей долей. А прошлого с его угрюмыми пансионами, шпионажем и напоследок с убийством никогда не было.

Помощник объявил, что выходит судья. Все встали. Потом он огласил, какое дело слушается, кто обвиняемый, произносил еще что-то… Однако я плохо понимала, что говорилось: язык казался для меня чужим, и, слыша каждое слово по отдельности, я не понимала смысла речей. Руки дрожали, а сердце стучало в груди, разгоняя кровь тяжелыми толчками. А едва вывели Себастьяна, весь мир, и без того подернутый пеленой, сузился до его лица, прочее же перестало существовать. Я видела лишь его одного.

Заметив меня, сидящую на скамье, он лишь прикрыл глаза, давая понять, что, мол, все в порядке, а потом переключил свое внимание на судью и присяжных.

Со своего места поднялся прокурор… Я лишь через несколько минут поняла, что это обвинитель, хотя тот назвался сразу. Он начал говорить, и его слова одно за другим проникали в мое сознание, создавая чудовищную картину преступления. Моего Себастьяна обвиняли. Обвиняли в смерти Кларенса! А я… Я, словно погруженная в жуткий транс, отказывалась понимать, принимать и верить. Мне хотелось кричать, протестовать, вопить… Казалось, что еще немного, и я разорву их всех, сумею погрести под сводами этого зала, выпустив ярость на волю. Меня трясло, а из глаз катились непрошеные слезы. Я никак не могла совладать с собой.

На миг, будто издеваясь, сознание прояснилось, чтобы я смогла услышать, что от моего Себастьяна требуют сказать, где был той ночью, а он лишь таинственно заверяет, что не имеет возможности. А этот ненавистный прокурор отвечает, что раз не может, то, значит, именно он убил маркиза Мейнмора…

Свекровь рядом удовлетворенно фыркнула и подняла на меня светящийся торжеством взгляд. А я… Я, не совсем понимая, что делаю, вскочила на ноги и, вопреки всем правилам, бросилась в проход, чтобы прорваться вперед к перилам, отделявшим меня от Себастьяна.

– Леди Мейнмор! Миледи! – крикнули, пытаясь остановить меня.

Кто-то схватил меня за руку, но я вырвалась.

– Леди желает что-то сказать? – прозвучал издевательский голос прокурора.

А я дрожащими пальцами развязала ленты, удерживающие на голове чепец, и сорвала его, выставляя на обозрение сходящие синяки. По залу прокатился взволнованный шепот. Все начали обсуждать мой вид.

– Желает! – твердо ответила я, хотя на самом деле еще не знала, что собираюсь произнести. Не понимала, что вообще делаю и что будет потом, но…

Судья хотел было возмутиться, но, подумав, махнул молоточком, призывая зал к тишине, и дал свое высочайшее разрешение.

– Я… Я… – неуверенно начала я, но, неожиданно поймав потрясенный взгляд Себастьяна, мгновенно поняла, что именно скажу. Не отрывая от него взора и будто черпая силу из его глаз, я продолжила, чеканя каждое слово: – После того как мой супруг, маркиз Мейнмор, избивал меня на глазах у всех гостей, маркиз Коненталь вступился. Он защитил меня, а после… после отнес в свою спальню и успокоил. – Зал взорвался, но я, неожиданно с легкостью перекрывая невообразимый гул, продолжила: – Мы вышли из спальни лишь утром, когда личный камердинер сообщил нам, что доставили тело супруга. Всю ночь маркиз Коненталь провел со мной, а значит, никак не мог убить Кларенса.

– Шлюха! – раздался неистовый крик свекрови. – Грязная шлюха!

– Аннель, зачем?! – не веря своим ушам, потрясенно прошептал Себастьян. Стоял невероятный шум, и его слова я угадала лишь по движению губ.

Зрители повскакивали со своих мест, засвистели, заулюлюкали. Зал заседаний бушевал. Вдовствующая маркиза надрывалась, поливая меня отборной бранью. Прокурор бесновался, пытаясь доказать всем, что я сумасшедшая и моим словам нельзя верить. И лишь побледневший Себастьян молча смотрел на меня.

Наконец, когда под угрозой удаления присутствующих гвалт стих и все расселись по местам, ко мне обратился сам судья:

– Леди, вы готовы подтвердить свои слова? Может, от горя вы повредились рассудком? Поймите, вы же навлекаете на себя…

Но я не стала его слушать дальше.

– Я чем угодно готова поклясться, что провела эту ночь в спальне маркиза Коненталя. И это утро мы встретили вместе с ним. – Я произносила слова раздельно и громко, чтобы каждый находящийся в зале суда их мог расслышать. – И от горя я рассудком не повредилась. Я не переживаю из-за смерти мужа. Он так избил меня последний раз, что не оставил к себе даже простого человеческого сострадания!

– А чем вы там занимались?! – вдруг ядовито выкрикнул кто-то из зала.

Я резко обернулась, отыскивая наглеца. Но бесполезно, мне виделись лишь ухмыляющиеся рожи, перекошенные любопытством и жаждой грязных сплетен.

– Маркиз рассказывал о детстве моего супруга! – так нагло, как только могла, ответила я. – Всю ночь так подробно и основательно рассказывал!..

– А сколько раз? – издеваясь, поинтересовался кто-то другой.

– Вам столько не смочь! Чреслами слабоваты!

Зал вновь взорвался криками. Кто-то смеялся, глумясь надо мной, кто-то орал похабное, но мне было все равно. К чему честь, к чему репутация, если человек, которого ты любишь, будет повешен за то, чего не совершал?! Когда на весах жизнь любимого и твоя честь?! Для меня подобной дилеммы не существовало. Да я бы мир перевернула, лишь бы он жил, дышал, был где-то рядом, хотя бы на этой планете…

Судья вновь принялся успокаивать зал, а я, подобрав брошенный у ног чепец, кинулась прочь из зало. Уже никто ни в чем не обвинит Себастьяна. Никто и ни в чем! Женская репутация – самое дорогое в этом мире, самая ценная разменная монета, которая для меня, воспитанной в другом, не более чем пустой звук! Здесь ее считают целым состоянием, но к чему она, если рядом не будет того, кто сердцу так дорог?! Неужели я стала бы лелеять свою честь и видеть, как осуждают его, когда лишь одним словом, одним заверением могла бы спасти?!

Нервно рассмеявшись своим мыслям, отчего лакеи, стоящие перед выходом из здания суда, шарахнулись в стороны, а я сама из последних сил открыла себе двери и выбежала на свежий морозный воздух.

Вечерело. Плотные облака уже не застили небо, и далекая синева, будто ободряющий знак, проглядывала на горизонте.

Лишь вдохнув полной грудью и немного приведя мысли в порядок, я огляделась в поисках средства передвижения. Заметив на противоположной стороне площади экипаж, я призывно замахала чепцом. Когда возница остановил свой несколько обшарпаный транспорт у подножия лестницы, я приказала: «К особняку герцога Коненталя! Гони!» – и проворно забралась внутрь. Щелкнули вожжи, мы тронулись.

Я, откинувшись на спинку, бездумно смотрела в окно на проплывающую улицу. В голове было пусто, на душе тоже. Я ни о чем не жалела, ничего не ждала. Я сделала то, что должна была, и этого довольно.

Вот распахнулись узорчатые ворота, экипаж, сделав полукруг, остановился перед крыльцом. Сдернув с руки агатовый браслет, я распахнула дверцу и соскочила с подножки.

– Это вам за скорость, – сунула я ошарашенному вознице и заторопилась вверх по ступенькам ко входу.

Мыслей по-прежнему не было.

Особняк встретил меня пустотой. Стараясь не задерживаться, я поспешила к себе в комнату. Мне отчего-то хотелось спрятаться, а может быть, забыться. Произошедшее оставило неприятный осадок, избавиться от которого казалось уже невозможным. Но, когда я почти поднялась на второй этаж, меня окликнули:

– Аннель!

Этот голос я бы узнала и во сне. Я обернулась и остановилась, замерев на верхней ступеньке. Мужчина вихрем пересек холл и, застыв у подножия лестницы на такое бесконечное мгновение, пытливо взглянул на меня.

– Зачем?! – прошептал он сначала, а потом, обретя голос, повторил: – Аннель, зачем?! Зачем ты это сделала?!

Я, оторопев, машинально повторила за ним:

– Зачем?..

Для меня все было предельно ясно, так просто и понятно…

– Что же ты натворила?! – продолжал он. – Ты погубила себя!

– И что? – тихим шепотом переспросила я. – Это что-то меняет?

– Да это меняет все! – не выдержав моей непонятливости, вскричал Себастьян. – Ты убила себя в глазах общества! Ты же теперь для них пария!

– Зато ты свободен, – едва слышно отозвалась я.

– Аннель, так нельзя! Ты понимаешь?! Нельзя! – взбежав вверх, он схватил меня за плечи и встряхнул. – Надеюсь, ты понимаешь, что я, как джентльмен, должен жениться на тебе, чтобы избавить от публичного осмеяния?! Теперь я просто обязан буду сочетаться с тобой браком!..

– Обязан?.. – Губы мгновенно сковало холодом. Казалось, он шел изнутри, из самой души, которая только что превратилась в ледяную пустыню.

– Я не позволю, чтобы кто-то посмел называть тебя падшей женщиной! Завтра же я получу разрешение и…

Не таких слов я ждала сейчас. Я надеялась… Нет, я думала, что он тоже любит меня, что наши чувства взаимны, а для него это все оказалось обязанностью?! Долгом чести?! А может, королевским приказом… И только это заставляет общаться со мной?!

Не выдержав, я с силой оттолкнула Себастьяна, и ему, чтобы не упасть, пришлось ухватиться за перила. А я крикнула:

– Мне ничего не надо! Слышишь?! Мне от вас всех ничего не надо!

Себастьян попытался вновь остановить меня, но я, стремясь оказаться как можно дальше, черной птицей слетела вниз. Нервы были на пределе от всего произошедшего сегодня. Мне было так больно, так невыносимо больно от его речей, что я тоже стала бить словами наотмашь. Я начала убивать ими:

– Я только-только оказалась развеселой вдовой, и неужели ты думаешь, что стремлюсь снова выскочить замуж?! Да я никогда больше не пойду под венец!..

– Аннель, твоя честь?! Ты что, не понимаешь?! – вновь попытался достучаться до меня Себастьян.

Осторожно, шаг за шагом он спускался.

– Честь?! – едва не взвыла я. – А зачем она теперь?! Что мне с ней делать?! – На мгновение я обняла себя, будто стремясь защититься, но тут же раскинула руки в стороны. – Да плевала я на нее! На всю вашу чопорность и пуританство! На все ваши правила! Репутация?! Да подавитесь вы своей репутацией!

– Аннель, так нельзя…

– Нельзя?! Почему нельзя?! – Казалось, что еще немного, и я сойду с ума. Хотя лучше уж сойти… – Мне теперь все можно, все! Слышишь?! Все!!! И мне никто не указ. Я дитя другого мира и наплевала на ваши предрассудки!..

– Но теперь ты живешь здесь…

– И мне все равно наплевать! – с горячностью продолжила я. Любовь, истекая кровью, не желала умереть и оставить меня в покое. – Господи, да я ненавижу ваш мир! До глубины души ненавижу все его условности! И если бы я только могла вернуться обратно… Боже, если бы я только могла, я бы ни секунды не задержалась! Даже бы думать не стала, а сбежала бы отсюда так быстро, как смогла! Я ненавижу ваш мир, ненавижу вас…

Слезы предательски блеснули, защипав глаза, а потом двумя струйками побежали по щекам.

Себастьян наконец спустился и попытался было прижать меня к себе, но я оттолкнула его:

– Не прикасайтесь ко мне! Вы… вы… Даже не смейте!..

– Аннель, я не понимаю тебя… – растерялся он.

А я истерически рассмеялась, отступая от него еще дальше.

– Вас, Себастьян, вас! – поправила я его, переходя с «ты» на «вы». Боль отвергнутого сердца разъедала душу не хуже кислоты. – Видите ли, я теперь женщина с плохой репутацией, а вы мне ничего не должны! И ничего не обязаны! Как же я ненавижу вас за это…

Желваки на его лице затвердели, на миг превратив в холодную маску. Повисло ледяное молчание. Мужчина что-то для себя решал.

– Хорошо, – наконец скупо выдохнул он. – Пойдем.

– Куда?! – недоверчиво попятилась я.

Таким Себастьяна я еще не видела. Отстраненный и какой-то неживой, он пугал меня до дрожи в коленях.

– Поехали! – Мужчина стегнул приказом и, в два шага нагнав меня, ухватил за руку и повлек за собой.

Пришлось подчиниться.

Ни слова не говоря, у дверей он набросил мне на плечи меховую накидку и, выведя на улицу, заставил сесть в тот же экипаж, на котором я сюда приехала, а сам устроился рядом.

– В старый парк! – приказал он отрывисто.

Дорога проходила в молчании. Мне было ужасно больно, слезы душили, но я старалась сдержать их усилием воли. Хотелось как-то исправить случившееся, как-то объяснить, но на память мгновенно приходило – «должен», и внутри вновь все замирало. Уже два раза в жизни я оказывалась в ситуации, когда мной пользовались как вещью – брали замуж как придаток к материальному благосостоянию. Мне не хотелось верить, что и Себастьян таков, но стоило вспомнить – «обязан», и слова умирали, так и не родившись. Я пыталась что-то сказать, но доставало лишь короткого взгляда на его заледенелый профиль, чтобы мгновенно растерять все, что собиралась сказать.

За окном закружился легкий снежок. Солнце опустилось за горизонт, погрузив природу в серую мглу зимнего вечера.

Наконец мы остановились.

По-прежнему в тишине Себастьян вышел и подал мне руку. Опираясь, я осторожно ступила на подножку, а потом, подобрав юбки, покинула экипаж.

– Зачем? – прошептала я и, растеряв все остатки самообладания, стала опасливо озираться по сторонам.

Оказалось, мы стояли возле какой-то кованой ограды, и старые погнутые ворота были угрожающе распахнуты. За решетками в свете взошедшей луны, навевая страх, черными контурами кривились деревья.

Мужчина, крепко взяв меня за руку, повел за собой вглубь сквозь распахнутые ворота.

– Где мы? – уже не скрывая страха, спросила я.

– В старом парке, – скупо ответил он, а мое сердце тревожно сжалось от нехороших предчувствий.

Дорожки толком не были расчищены, местами большие сучья преграждали дорогу, и приходилось обходить их. Луна, как прожектор, щедро лила свой зыбкий свет на запущенный парк.

Но вот на небольшой площади, где сходилось несколько аллей, мы остановились. Уже новый вопрос был готов сорваться с уст, как вдруг Себастьян так резко развернул меня к себе, что, крутанувшись на месте, я почти упала в его объятья. А мужчина на миг крепко-крепко прижал меня к себе, а потом, так же неожиданно отпустив, склонился и поцеловал. Я ничего не поняла, даже не успела как-то прореагировать, как он, сделав шаг назад, оставил стоять в потрясении.

– Знай! – хрипло начал он. – Я хочу, чтобы ты знала… Я никого так не любил и уже никогда не полюблю. А теперь ступай. Я отпускаю тебя!

Луна светила ему со спины, не позволяя разглядеть лица, и превращала происходящее в сюрреалистическую картину.

– Что? – не поняла я. На миг мне показалось, что я ослышалась, что… Но Себастьян прикрикнул:

– Ступай! Ну же! – В его голосе было столько муки. – После я уже не смогу отпустить тебя!.. Уходи к себе в мир! Иди!..

Все так просто?! Не веря, я развернулась и сделала осторожный шаг вперед, потом другой…

Я двигалась как сомнамбула, не соображая, что делаю, что вообще происходит. Но казалось, с каждым моим шагом мир покрывался рябью, что-то менялось…

Неужели, пройдя сейчас до конца аллеи, я попаду домой?! Я вновь окажусь в своем времени? Увижу родителей?..

Где-то вдалеке послышался автомобильный гудок. От непривычки я вздрогнула, нервно вздохнула, чуть ускорив шаг.

Я вновь стану свободной? Не будет глупых условностей, правил, требований? Я смогу вновь пойти на работу? Увижу коллег, знакомые презрительные ухмылки, холодные серые стены общежития? Позвоню родителям, буду слушать их уговоры вернуться назад…

В нос ударило запахом бензина и чего-то такого знакомого… Кажется, так пахнет горелая резина.

Я вновь стану собой, буду проводить дни в надежде, что кто-то придет, кого-то встречу… Я обрету самостоятельность, чтобы потом давиться ею и, укладываясь по вечерам в постель, знать, что, кроме родителей, никому не нужна. Да и то я – непутевая дочь, пропавшая на целый год, и смею перечить… Буду ложиться спать и плакать от охватывающего душу одиночества.

– Макс, – раздался крик за деревьями, – едрен-батон, пивас кончился! Пошли…

Уже жить и не помнить, каково это дотрагиваться до кого-то, прижиматься к чьей-то сильной груди. Сама, все сама, изо дня в день, из года в год… Смогу забыть, что кто-то может поцеловать. Вычеркну из памяти любовь, заменив ее на бесконечную пустоту ожидания…

Я замерла, так и не сделав следующего шага.

Впереди уже виднелась расчищенная аллея и фонари. Кажется, в этот год власти сподобились начать их установку. Ко мне все сильнее прорывался городской шум, окутывая ревом моторов и оголтелыми рекламными выкриками из репродукторов на остановке. В воздухе отчетливо пахло выхлопами и «ароматами» точек быстрого питания.

Томительно текли секунды, а я так и не решалась сделать следующий шаг. Я не решалась вернуться.

Наконец, не выдержав, я обернулась. Луна на миг скрылась за облаком, но почему-то, только когда ее свет исчез, я смогла отчетливо разглядеть Себастьяна. Он стоял на том конце аллеи и просто смотрел мне вслед.

Он там, позади, и я его больше никогда не увижу. А впереди моя прежняя жизнь, в которой я никому не нужна. Где я и себе-то не нужна…

Родители?.. Наверное, они уже оплакали свою непутевую дочь, сгинувшую по глупости… А если я вернусь?..

Прошел год, мое место на работе давно занял другой человек. Придется переехать обратно в отчий дом, где теперь после исчезновения меня станут опекать еще сильнее. Я никому не смогу рассказать, где была, иначе упрячут в психушку. Значит, придется разыгрывать амнезию… Тоже ждет лечение в месте не менее приятном, чем психиатрическая клиника.

А здесь? Здесь куча условностей и женщина – бесправное существо, обладающее только теми свободами, которые дозволяет ей муж. Муж… Человек, который любит и которого я люблю до беспамятства. Теперь мне не грозит участь безвольной подстилки. Себастьян не станет… Я сердцем чувствовала, что он не будет тираном. Ведь бывает же так, что знаешь человека всего ничего, а кажется, что уже всю жизнь…

Там меня ждет родительская тюрьма, а здесь публичная анафема… Там я буду одна или с тем, кого мне навяжут родственники, а здесь с любимым…

Раздумий больше не было, я решила все.

Развернувшись, я опрометью кинулась назад, к одиноко стоящему Себастьяну. Морозный воздух разрывал легкие, ноги заплетались в длинных юбках, и я даже упала, запутавшись в них. Но тут же поднялась и, задрав повыше, вновь припустила к нему.

Аллея показалась бесконечной, и ноги успели налиться свинцом, прежде чем я, задыхаясь, влетела в его объятья.

– Слышишь, никогда… Никогда больше так не делай… Не… – пыталась выдохнуть я, но меня прервали.

Себастьян припал к моим губам, а сам при этом… Он словно ощупывал меня, еще до конца не поверив в произошедшее. И лишь когда я, изнемогая от нехватки воздуха, уклонилась, он прижал меня к себе и, нежно поцеловав в висок, прошептал на ухо:

– Мы венчаемся завтра же! Я дольше не смогу ждать!

Я, прогнувшись в поясе, откинулась в кольце его рук и спросила, прямо глядя в серые глаза:

– Разве так скоро будет прилично? Мы можем и так…

– Для нас все прилично! – отрезал он, в глазах его плясали искорки неподдельного счастья. – И нам все можно!

– Но?..

– Дорогая моя женщина, хотя бы раз просто поверь мне, – прошептал он, вновь прижимая меня к себе, – нам можно все, и никто не посмеет сказать против. И дольше, чем до завтра, я ждать не намерен… не буду просто! Ты моя, моя вторая половинка, моя судьба и…

– А если честно?! – не выдержав вновь, подала я голос.

– Если честно, то я боюсь, что, если мы отложим венчание хотя бы на день, произойдет еще что-нибудь и помешает нам… И в конце концов, я не хочу пробираться к тебе в спальню украдкой. Я хочу входить в нее спокойно, как муж.

– То есть только тебе будет можно?! – наигранно надулась я, хотя сама как глупая девчонка млела от счастья, слушая, как в сумасшедшем ритме бьется его сердце.

– Аннель, тебе нравится меня дразнить? – мгновенно догадался он, на что я лишь молча закивала, елозя ухом по его груди.

Тогда Себастьян, замолчав на мгновение, со звенящей в голосе торжественностью, спросил:

– Ответь, завтра ты выйдешь за меня замуж?

– Да!

Эпилог

Семь лет спустя…

Май стоял чудесный. Листва давно окутала изумрудной зеленью деревья, в воздухе ощущался едва уловимый аромат сирени, а последний яблоневый цвет облетал, кружась и укладываясь белоснежными пятнышками на парковые тропинки. Небо было невероятно высоким с разбросанными по нему кудрявыми шапками облаков, и если всматриваться в него долго, то казалось, что проваливаешься в эту бесконечную синь. Дышалось легко, а зябкий ветерок даже обострял ощущения, заставляя двигаться чуточку быстрее.

– Мама, мама, посмотри, я лягуфку нафол! Иди фюда!

Я оглянулась в поисках сына.

Тот, стоя возле пруда, упоенно тыкал во что-то подобранной с земли палкой. Похоже, очередной земноводной снова доставалось. Я прибавила шаг, чтобы оттащить этого естествоиспытателя подальше от воды, не хватало, чтобы еще простудился. Мне и зимы достало, когда эти сорванцы на два носа сопли пузырями пускали, заразившись один от другого.

– Александер! – крикнула я, призывая старшего. – Александер?! Уведи брата от пруда! Я кому говорю?! Николас, отойди оттуда!

– Мама, но тут фе лягуфка?! – чуть шепеляво возмутился младший. Глаза его стремительно наполнились влагой. В свои три года он с легкостью переходил от счастья к слезам.

Мне оставалось еще немного дойти до него, когда с важным видом к пруду вышел Александер. Он, копируя деда, сложил руки за спиной и размеренным шагом приближался к брату.

– Плакса! – протянул он.

На что Николас, мгновенно перестав реветь, воинственно замахнулся на брата. Я поняла, что еще немного, и все перерастет в очередную драку. Господи, мальчишки…

– А ну-ка прекратили! – прикрикнула я на них и отобрала у младшего палку. – Алекс, еще раз услышу, что ты обзываешь брата, – обратилась я к старшему, – накажу!

– Но, мама?!

В свои шесть лет старший сын вовсю подражал деду – своему кумиру – и старался выглядеть столь же степенным и рассудительным, не осознавая, что вызывает этим на лицах взрослых невольные улыбки.

Вот уже семь лет как я стала маркизой Коненталь, мой муж Себастьян Коненталь по-прежнему был маркизом по титулу учтивости. А его светлость герцог Коненталь, маркиз Мейнмор и прочая, прочая, был жив и здравствовал, с удовольствием возясь с внуками.

Когда я решила остаться, то думала, что еще долго ничего не уляжется: о нас будут сплетничать, а то и вовсе указывать пальцем, однако Себастьян умудрился утрясти все разом. Едва в обществе узнали, что мы являемся венчанными душами, как все стихло и от приглашений на светские рауты не стало отбоя. Все охали, ахали и восторженно восклицали, упиваясь нашей историей и почему-то называя влюбленной парой, так похожей на короля Дериана и королеву Флоренс.

Правда, потом мужу пришлось кое-что объяснять мне! Он долго пытался отмолчаться, пока я его не прижала к стенке и не выпытала, что же означают эти два магических слова. Я, конечно же, припоминала, что в самый первый день моего появления герцог упоминал какую-то легенду, но после первой же выходки Кларенса перестала придавать ей значение. И тут на тебе!

Только будучи замужем второй раз… Да куда там… После нескольких месяцев весьма счастливого брака я узнала, что мы, оказывается, были предназначены друг для друга с самого начала. Себастьян опасался мне сообщать об этом, дескать, я могла подумать, что была обречена на любовь и все такое. В тот вечер я, не стесняясь, обозвала его дураком, причем в клинической форме, покрутила пальцем у виска и сказала:

– Это не обреченность, дорогой мой муженек, а судьба! А если кто-то думает иначе, то в спальню в ближайшую неделю может не соваться!

Больше недоразумений не было.

В убийстве Кларенса обвинили некую Вивьен. Вернулся с отдыха его величество с семьей и тут же приказал провести расследование. Были допрошены лакеи, которых оглушила эта хитроумная дамочка, чтобы прорваться к королевским бумагам, потом граф Стоувер. Его величество еще кое-что припомнил, вызвал прокурора к себе на ковер… Уж не знаю, что он ему говорил и приказывал – Себастьян как-то обронил, что все связано было с новым оружием, – но дело закрыли. Кстати, ту дамочку так и не нашли. Кажется, она до сих пор объявлена в розыск, но сомневаюсь, что при их архаичных методах ее когда-нибудь удастся найти.

Себастьян после того раскрыл огромную шпионскую сеть – за что получил особую государственную награду. Оказалось, министр соседнего государства, вступив в сговор с управляющими пансионов для благородных девиц, компрометировал оных, а потом принуждал к шпионажу против родины. Разоблаченным несчастным ничего не сделали, зато в верхах были сняты с должностей несколько человек, да те управляющие сложили головы за государственную измену. Говорят, тот министр после международного скандала пустил себе пулю в лоб, но меня это уже не интересовало. Я тогда была беременна в первый раз, и меня волновали отнюдь не политические интриги.

Последующие семь лет брака оказались столь же счастливыми, как и первый месяц. Вот что значит предназначение! Себастьян был моей второй половинкой, а я – его.

– Леди, возьмите шаль и накиньте на плечи! – Ко мне вовсю спешила Меган. – Милорд будет ругаться, если узнает, что вы подвергаете себя опасности!

Девушка за эти годы расцвела, превратившись пусть не в писаную красавицу, но в чертовски симпатичную молодую женщину.

– Какой опасности?! – возмутилась я.

– Это вы потом сами милорду доказывать будете, а мне как-то не с руки, – отмахнулась та, набрасывая на меня узорчатую вязаную накидку, скрывшую меня едва ли не до пят.

Я вынуждена была поправить ее, подобрав повыше, чтобы не испачкать концы о влажную траву.

– И впереди, впереди прикройте! – не унималась Меган, но тут же, увидев вооруженного новой палкой Николаса, бросилась к мальчику и принялась отвлекать разговорами.

Я же кинула взгляд на Алекса. Тот, забыв про напускную важность, уже присоединился к стайке мальчишек, которые под присмотром гувернанток запускали бумажного змея над гладью пруда.

Многие из девушек были одеты в современные платья, и лишь самых бедных еще утягивали старомодные корсеты. Хотя называть местные платья современными у меня порой язык не поворачивался. Как мне назвать платья в стиле ампир – новомодными?! Хотя тут я лукавлю – это с моей подачи они вошли в моду… Ну, хорошо, не с моей, а с легкой руки ее высочества. Принцесса, оказавшись в положении, перестала утягивать себя до синевы в это орудие пытки, а выглядеть-то хотела по-прежнему модной. Она пригласила меня к себе и… Не мудрствуя лукаво, я решила последовать развитию земной моды. В итоге поменялся не только женский, но и мужской гардероб. Этим я горжусь особо! Исчезли дурацкие камзолы и кюлоты, на их месте появились брюки, сюртуки, а для балов даже фраки со сложными галстуками. А вот женскую моду пришлось повернуть вспять, а может, и вперед, отказавшись от утяжки талии, просто-напросто завысив ее. Эта деталь пришлась по вкусу как принцессе, так и прочим дамам, не обладающим фигурами граций.

Да и я, чего уж скрывать, тоже радовалась таким переменам. Теперь можно было почти пять, а то и шесть месяцев, будучи беременной, ходить в гости и гулять в многолюдном парке. Вот и сейчас, опасаясь, что меня может продуть, когда простывать никак нельзя, Меган принесла шаль. В августе у нас родится еще один ребенок. Доктор говорит, что, судя по форме живота, должна быть девочка. Во всяком случае, я и Себастьян очень на это надеемся.

Рожать третий раз я уже нисколечко не боялась. Это в первый я нервничала едва ли не до обмороков, опасаясь, как все пройдет, а теперь особо не беспокоилась. Доктор Коул, принимавший у меня все предыдущие роды, был надежным врачом, так что волнения излишни.

Единственное жалко, что этим летом я не вывезу мальчишек в Адольдаг – просто не рискну отправиться в путешествие в тряском экипаже. Придется им оставаться в столице, разве что с отцом на пару недель съездят, а больше не получится. Хотя Себастьян – отличный отец, но даже он не в состоянии справиться с их неуемной энергией. Да и я не хочу дольше, чем на этот срок, расставаться с ними.

Усадьбу мы отстроили в первый же год, как поженились. Теперь там шикарный загородный дом с великолепным садом и кучей приусадебных зданий, а также с домиком для гостей, где порой так чудесно уединяться. И теперь каждое лето с детьми я проводила там, копаясь в саду, занимаясь посадками и заготовками. Себастьян почти на два месяца забрасывал свою важную работу и присоединялся к нам, рыбача, купаясь и загорая с мальчишками на берегу местной мелкой речушки, пока я с бабушкой Фани и Дейдрой проводила время у плиты за варкой очередной порции душистого варенья. По вечерам на веранде мы с домочадцами садились пить чай, и я, окунувшись с головой в довольство и летнюю негу, чувствовала себя этакой беззаботной дачницей, угодившей в прошлое, или, как еще шутя я называла себя, средневековой домохозяйкой, у которой счастье – это ее семья.

Я чрезвычайно рада, что муж после рождения первого сына оставил свою опасную должность… вернее, не совсем оставил, он как был, так и есть второе лицо советника в тайной канцелярии, но уже самолично не мотается по стране. Теперь за него это делают другие, а он руководит. Так что я могу быть спокойна за него. А спокойствие сейчас для меня много значит!..

Улыбнувшись, я прижала ладонь к животу. Малышка уже толкается. Не знаю, как ее назовем, но… Герцог опять вывалится с каким-нибудь жутко старинным, овеянным славой и легендами, но непроизносимым именем, а я буду настаивать, чтобы было похоже на то, как в моем мире. Так, кстати, имена сыновьям и давали: Александер от Саши и Николас – от Николая. Ладно, поживем – увидим! Все равно последнее слово будет за мужем. Ну, почти…

Правда, в прошлом месяце нам немного бывшая свекровь помотала нервы, но это уже воспринималось как неизбежное зло, как неурочный дождь во время уборки урожая. Она пару раз в год наезжала к нам, чтобы чего-нибудь вытребовать или просто кровь попортить, но не более. Когда она узнала, что мы с Себастьяном венчанные душами, то поняла, что ее план иметь внуков был провальным с самого начала, но тем не менее не упускала возможности как-либо поддеть меня.

Хотя в последний приезд я заметила, что она довольно много времени уделила Александеру. Вряд ли она вынашивала план мести – настроить сына против матери: ей уже, как и любой женщине в возрасте, больше хотелось растить внуков, чем жаждать крови. Да и я была не против, чтобы у мальчиков однажды появилась бабушка. Чем черт не шутит?! Она же далеко не глупая женщина, раз на протяжении стольких лет умудрилась удерживать мужа в узде, утаивая от него приумножаемый капитал. Так что для мальчишек такая бабушка была бы в самый раз.

Моя жизнь, несмотря на то, что зачастую дни были наполнены заботой о близких, не свелась к трем «к»: то есть Kinder, Küche, Kirche, а была весьма насыщенной. Во-первых, Ковали нет-нет да и обращался с каким-нибудь вопросом. Конечно, теперь его интерес был уже не столь бурным, и каждый день он меня не допытывал о новинках, но раз в месяц заглядывал к нам точно. Кстати, я подружилась с его женой – милейшей женщиной с таким же пытливым умом, как у мужа. Порой она давала весьма дельные советы. Во-вторых, с ее высочеством у нас сложились весьма дружеские отношения, и я иногда рассказывала кое-какие эпизоды или интересные моменты из моей прежней жизни, а она интерпретировала их согласно веянию времени и культуры и применяла. Во всяком случае, теперь женщины обладали гораздо большей свободой, нежели семь лет назад. Да и в быту и медицине удалось кое-что изменить в лучшую сторону. Начальное образование подтянуть… А ведь было и в-третьих, в-четвертых и в-пятых, а порой – в-шестых…

Оставалось еще немного времени, и мы отправимся домой. Младшего надо будет уложить спать, а Алекса, если не уснет рядом с братом, отправить заниматься музыкой. Откровенно говоря, я не хотела мучить мальчишку разучиванием гамм, но герцог с мужем в два голоса настаивали, что джентльмена нужно воспитывать с малых лет. Ох уж эти предрассудки! По мне бы, пусть с мальчишками по двору мяч гонял – все полезней, нежели бряцание по клавишам в душной комнате. С одной стороны, они аристократы бог знает в каком поколении, и им виднее. Но, с другой стороны, я – мать, я лучше знаю! Вернее, сердцем чувствую…

– Леди, Николас промочил ноги! – Я обернулась: ко мне спешила Меган с сыном на руках. – Я его не удержала, и он все же умудрился залезть в пруд. А вода там холоднючая! Надо немедленно везти домой. Я сейчас кликну Питера и…

Меган неугомонна и, как всегда, семь дыр на одном месте вертит. Не успела мне все сказать, а уже унеслась с довольно восседающим на руках мальчишкой к экипажу. Я окликнула Алекса, тот с большой неохотой оторвался от игры с ребятишками и, расстроенный, цепляя ногу за ногу, поплелся со мной рядом. Чтобы хоть как-то утешить его, пришлось пообещать, что в воскресенье отец возьмет его на прогулку одного, тогда как я останусь с Николасом. Довольный, мальчишка побежал вперед, к воротам парка. А я шла следом за ним, даже не скрывая невольно расползающуюся на губах улыбку.

Сегодня Себастьян обещал быть дома с обеда, и мы сможем, когда мальчишки утихнут, просто побыть вдвоем, попить чай, поболтать о том о сем. Я буду смотреть в его серые глаза и улыбаться, а он, начав рассуждать о чем-нибудь, вдруг прервется на полуслове, встанет, подойдет ко мне и обнимет со спины, положив руки на живот. А потом станет шептать на ушко всякие нежности.

За все время, что мы вместе, я ни разу не пожалела, что однажды, поддавшись очарованию вечернего неба, решила пойти с работы пешком домой через зимний парк. И знаю, что не пожалею никогда.

Примечания

1

Лауданум – в Средневековье название любого успокаивающего средства, обычно содержавшего опий. Впоследствии лауданумом называли спиртовую настойку опия, которая широко применялась как успокаивающее, снотворное и обезболивающее средство вплоть до начала XIX века.

2

Книксен – поклон с приседанием как знак приветствия или почтения со стороны девочек и девиц.

3

Семейный лук, он же лук-шалот, – раннеспелый сорт универсального использования. Сухие чешуи – желто-коричневые с фиолетовым оттенком, сочные – белые. Луковица округлая, плотная, массой 18–22 г, трех-четырехзачатковая. Вкус полуострый. Листья нежные, сочные, долго не грубеющие. Болезнями не поражается.

4

Коадъютор, епископ-коадъютор – титулярный епископ (то есть имеющий сан епископа, но не являющийся ординарием епархии), назначаемый в определенную епархию для осуществления епископских функций наряду с епархиальным епископом с правом наследования епископской кафедры. Необходимость назначения епископа-коадъютора возникает, когда по ряду причин епархиальный епископ не в состоянии справляться со всеми функциями, которые входят в круг обязанностей главы епархии.

5

Назем – то же, что и навоз; перепревший навоз, которым уже можно удобрять без опасности «сжечь» растения.

6

Раундап (аналоги – Алаз, Зеро, Глисол, Торнадо) – универсальное гербицидное, полностью безопасное средство для борьбы с любыми сорняками. При правильном применении не представляет опасности для человека и окружающей среды.

7

На самом деле модель, что показывают Аннель, – кольт-миротворец. Стрелять могли из него только мужчины или очень сильные женщины. Курок тугой. Просто так из него не выстрелишь, и Себастьян ничем не рисковал, выполняя свой трюк.

Content

Елена Ковалевская
Записки средневековой домохозяйки

Часть 1 В новом мире

Часть 2 Усадьба

Часть 3 Хозяйка

Часть 4 Снова в столицу

Часть 5 Судьба

Эпилог Семь лет спустя…

Примечания