Розалинда Лейкер

Серебряное прикосновение

ГЛАВА 1

Серебряный наперсток — единственная вещь, которую ей оставили в память о матери. Эстер Нидем сидела в углу комнаты на табуретке и отчужденно наблюдала, как ее сводные братья и сестры шарили по дому.

На похороны заявилась целая толпа малознакомых родственников, детей мистера Нидема, отца Эстер, от первых двух браков, которые теперь, словно стервятники, тащили из дома все, что попадалось им под руку. Видимо, никому из них даже в голову не приходило, что дочь мистера Нидема от его последнего, третьего брака, тоже имеет права на свою часть наследства. Но Эстер была слишком гордой и независимой, чтобы просить о чем-либо, тем более что никто не принял бы во внимание ее возможные протесты.

Все исчезало буквально на глазах, даже фарфоровые безделушки, которые — Эстер знала это наверняка, — были в свое время частью приданого ее матери. В огромные деревянные ящики, привезенные этой сворой кузенов, была погружена и коллекция настоев лекарственных трав, в которых мать Эстер очень хорошо разбиралась. Она гордилась своей небольшой «аптечкой» — набором разноцветных бутылочек с эликсирами, микстурами и настоями. Причем все рецепты и инструкции по применению этих лекарств мать Эстер держала в памяти, ничего не доверяя бумаге, поэтому на бутылках даже не было наклеек с названиями. Что толку теперь от этой «аптеки», если никто не знает, как ею пользоваться?

А серебряный наперсток был обнаружен в коробке с нитками и шитьем, принадлежавшей Энн Нидем. Эта коробка оказалась никому не нужной, и, несмотря на свою жадность, родственники сообща решили, что ее можно оставить Эстер. Для бедняжки это было настоящее сокровище. Одним из самых ранних воспоминаний ее детства были руки матери и на ее пальце — этот серебряный наперсток. Он сверкал, как яркая звездочка, и маленькая Эстер постоянно пыталась схватить его. Поэтому для нее это был особый предмет, не просто изделие из драгоценного металла, а нечто гораздо более значимое.

— Эстер, что ты собираешься теперь делать? спросил Джек Нидем, глядя на нее с сожалением.

Из всех «наследников» Джек был единственным, кто не пытался ничего стянуть из дома, да и то потому, что всегда был подкаблучником и по привычке предоставил эту миссию своей супруге, которой, как правило, беспрекословно повиновался.

На румяном лице Джека Нидема появилось выражение сострадания, когда он присел на корточки, чтобы заглянуть ей в глаза, разбухшие от слез.

— Жена приходского священника предложила мне работу по хозяйству у них в доме. Думаю, что я соглашусь и перееду к ним.

Казалось, Эстер была даже рада, что ей не придется попадать в зависимость от кого-либо из присутствующих.

Джек неодобрительно покачал головой.

— Нет уж, не думаю, что из этого выйдет что-нибудь путное. Поскольку я теперь глава семьи, то не могу позволить отпрыску фамилии Нидем жить «на птичьих правах» у чужих людей. Ты поедешь с нами. Марта будет очень рада. В нашем доме достаточно комнат, чтобы разместить молодую девушку.

Всхлипнув, Эстер порывисто обняла Джека, обхватив его руками за шею, и уткнулась лицом в его плечо.

Джек никогда не забывал об Эстер и ее матери, тепло и внимательно к ним относился. Он частенько приходил навещать их, если оказывался где-нибудь поблизости. Кроме того, Джек являлся не с пустыми руками, о чем, разумеется, не догадывалась его жена Марта. Кусок бекона, пакетик муки были по-настоящему ценными дарами для семьи Эстер, которая постоянно бедствовала.

Джек был добрым и щедрым человеком. Он дарил Эстер ленты для волос, заколки, шпильки и тому подобные безделушки, купленные на ярмарке. Он всегда симпатизировал Эстер и теперь не мог бросить ее на произвол судьбы. При одной мысли об этом кровь стыла у него в жилах.

По комнате пронесся вздох облегчения: родственники дождались наконец-то, что кто-то из присутствующих предложил взять на себя заботу о сироте. Никому из них не хотелось этого делать. Много лет назад дети старика Нидема не одобрили женитьбы отца на матери Эстер.

Она была чуть ли не в два раза моложе его, но сумела стать радостью и утешением Нидема на закате дней. Энн была совершенно безвредным существом, она старательно и с любовью ухаживала за мужем до самой его смерти. Когда родилась Эстер, все семейство, кроме, пожалуй, Джека, отнеслось к этому равнодушно. Поэтому теперь родня была очень довольна, что избавилась от обузы в виде Эстер. Только Марта, жена Джека, явно была разочарована и даже возмущена таким поступком мужа.

— Вы не раскаетесь в том, что берете меня к себе, — пылко пообещала Эстер, — я буду работать не покладая рук.

— Разумеется, — резко ответила Марта, — забирай свои пожитки, пора ехать. Я хочу добраться до Лондона, пока не стемнеет. В сумерках путешествовать небезопасно.

Все стали прощаться и расходиться. Джек забрал шкатулку со швейными принадлежностями и наперстком — наследством Эстер — и положил ее вместе с остальным багажом в дорожную карету, а затем сходил к приходскому священнику и объяснил ему, что планы Эстер изменились, и что она уезжает с ним.

Эстер сняла с вешалки дорожное пальто и набросила его на плечи. Пришел момент отъезда, расставания с родным домом, и Эстер с трудом сдерживала рыдания, вспоминая, как счастливы здесь были она и мама. Смахнув набежавшую слезу, Эстер наспех собрала свою одежду, уложила ее в большой баул с широкими кожаными ручками. Потом достала из укромного уголка длинный сверток, подхватила его под мышку, взяла другой рукой баул и потихоньку двинулась к выходу. Никто не спросил Эстер, что она несет в свертке. Он был грязноватым и обшарпанным на вид, поэтому совершенно не привлекал внимания, чему Эстер была очень рада. Она не могла рассказать никому, даже Джеку, о самом сокровенном, о тайне, которую она хранила в душе. В свертке лежали лучшие из ее картин. Эстер никогда и никому не говорила о том, что умеет рисовать, но втайне полагала, что это у нее неплохо получается. И мысль о том, что придется отвечать на возможные расспросы о содержимом свертка и выставить свои работы на всеобщее обозрение, повергала ее в ужас. Однако ничего подобного не случилось.

— Я готова, — сказала Эстер, спускаясь в прихожую.

— Очень вовремя, — язвительно ответила Марта и грубо подтолкнула ее к выходу.

У Марты и Джека не было детей, за что она всегда благодарила Создателя, так как была начисто лишена материнских чувств, присущих женщинам. А теперь на нее как снег на голову свалилась ответственность и новые обязанности, с чем ей не приходилось еще сталкиваться.

Марта все свое время посвящала таверне: дебет — кредит, расход — приход, шуточки с завсегдатаями пивной… Она давно освоилась со своей ролью: бойкая, цветущая хозяйка с острым язычком обеспечивает широкую известность заведению, равно как и хорошо приготовленная пища и высококачественное пиво. А Джек… Джек всегда был простачком, слишком снисходительным к должникам и слишком мягким, слабохарактерным, чтобы быть настоящим хозяином лучшей таверны в Стрэнде. Однако иногда Джек становился упрямым как осел, если ему в голову приходила какая-нибудь идея-фикс. Поэтому Марта и не стала оспаривать решение мужа взять к себе в дом Эстер, да еще в присутствии посторонних, так как прекрасно понимала, что это было совершенно бессмысленно. В такие моменты она невольно испытывала уважение к Джеку.

Марта заняла переднее сидение в карете, Джек усадил Эстер на заднем, заваленном багажом, и подумал, как сильно изменилась эта девочка. Это уже была совсем не та Эстер, которую он знал прежде. Бледное, осунувшееся личико, на котором резкими пятнами проступили веснушки, огромные серые глаза, наполненные горечью утраты, отяжелевшие и распухшие от слез веки, мокрые слипшиеся ресницы… Джеку пришла в голову дикая мысль, а не подменили ли девушку злые духи или волшебники? Та ли это Эстер Нидем — живая, веселая хохотушка, с которой он виделся раньше? «Она должна поправиться. Она обязательно выздоровеет, придет в себя. И я обязан помочь ей в этом», думал Джек.

— Тебе будет хорошо с нами, Эстер, — несмело сказал он, задумчиво потирая подбородок, как бы пытаясь убедить в этом самого себя. — Все будет в порядке. Ты не бойся.

— Джек, мы поедем сегодня домой в конце концов или нет? — немедленно отозвалась Марта с переднего сидения кареты.

Джек со вздохом уселся рядом с ней, взял в руки поводья, щелкнул кнутом. Послышался скрип колес, и повозка медленно поползла по дороге. Эстер, сидя в уголке между сваленной в кучу мебелью и другими пожитками из ее дома, наблюдала через небольшое окошко, как коттедж, в котором она прожила всю свою жизнь, медленно уплывает от нее все дальше и дальше. Эстер оставляла все, что было для нее так дорого: знакомый до боли чистый, широкий пейзаж вокруг дома, птиц, которые ее совсем не боялись и брали еду из рук, залетая прямо к ней в комнату через открытое окно; небольшой лесок, в котором Эстер знала наизусть каждую тропинку и куда часто приходила делать наброски и эскизы. Особенно нравилась ей лужайка, заросшая сиренево-голубыми колокольчиками…

Навсегда распрощалась Эстер с полянками и лугами, на которых весной буйно разрастался золотистый первоцвет и лютики, а по утрам косые лучи солнца зажигали разноцветными огнями мириады капелек росы на траве. Эстер вспомнила кладбище, свежую могилу матери, вспомнила, как положила букетик диких полевых цветов в гроб… Острая боль этих воспоминаний, казалось, разрывала ее изнутри, невозможно было вынести такую муку. Детство, безмятежная юность — все кануло в прошлое. Эстер переезжала в Лондон. Она не помнила ничего об этом городе, хотя и жила там некоторое время с матерью, когда была совсем маленькой. К тому времени родители Энн Нидем уже умерли, а ее единственный родной брат пропал без вести в море. Таким образом, у Энн и маленькой Эстер не осталось никого из родных.

Странные, противоречивые чувства возникали в душе Эстер при мыслях о Лондоне. Огромный город, множество людей… Сможет ли она найти себя, не затеряться в этой многоликой толпе? Эстер молода, сильна, не боится никакой, даже самой тяжелой работы. И непременно сдержит слово, данное Джеку, — будет трудиться изо всех сил.

С тех пор, как стало очевидным, что Энн Нидем обречена, Эстер жила, а вернее, существовала в каком-то странном оцепенении души, время будто остановилось для нее. Эстер ничего не чувствовала, словно все эмоции и переживания были заморожены. И теперь, увидев башни, крыши и купола соборов Лондона, она будто очнулась от долгого сна, в ее душе возникла целая гамма чувств и переживаний.

Карета миновала рыночную площадь Ислингтон, проехала мимо Чартер Хаус, пересекла Смитфилд и въехала в ворота Ньюгейт Старого Лондонского Вала. Далее за зданием тюрьмы карета повернула к Ладгейт Хилл и въехала в Стрэнд.

Эстер, которая приникла к окну кареты с того самого момента, как они въехали на шумные, заполненные людьми улицы Лондона, впервые увидела громаду нового, недавно отстроенного Собора Святого Павла. Его грандиозный купол сиял на солнце, словно гигантская жемчужина. Эстер подумала, что теперь это, вероятно, одно из самых высоких зданий в городе.

Она буквально пришла в ужас от шума, гама и зловония, наполнявшего улицы. Ее поразили бесчисленное множество карет, повозок, экипажей, портшезов, нескончаемые потоки пешеходов. Над входами в магазины пестрели ярко раскрашенные вывески. Возле каждой цирюльни был врыт столбик, расписанный красными и белыми полосами — цветами крови и белоснежной марли, которой перевязывают раны. Тут и там раздавались крики уличных торговцев, разносящих корзины с вишней, апельсинами и другими фруктами; женщины ловко пробирались сквозь толпу, неся на головах подносы с выпечкой, мужчины сгибались под тяжестью корзин с рыбой, мидиями, моллюсками.

Когда Джек, Марта и Эстер добрались наконец до дома, сумерки уже сгустились. На Стрэнде зажгли фонари и светильники, подвешенные к стенам домов на толстые железные цепи. В сыром туманном мареве казалось, что кто-то собрал сотню маленьких лун, разложил их по металлическим решетчатым корзинкам и развесил на улице.

— Ну, вот и приехали, — объявила Марта, довольная тем, что без приключений добралась до дому.

Эстер вышла из кареты и увидела высокое здание с остроконечной крышей, отделанное черными деревянными балками. Возле входа красовалась зеленая вывеска, на которой был изображен тетерев и выведено название гостиницы и таверны. Все окна в доме были ярко освещены.

Джек повернул лошадей в небольшую арку возле главного входа, и они оказались на внутреннем дворе, вымощенном булыжником. Он предназначался специально для повозок и экипажей постояльцев гостиницы. Со двора в таверну вел еще один вход, который был гораздо просторнее и удобнее, чем с улицы.

Грум тут же занялся лошадьми, два носильщика в вельветовых куртках принялись выгружать багаж. Джек достал из кареты баул и сверток Эстер, вручил их ей, и та быстро последовала за Мартой в дом.

Войдя внутрь, Эстер будто оказалась в совершенно другом мире. Было ужасно душно, воздух был перенасыщен запахами табака, свечного воска, крепкого пива. И если улица показалась Эстер слишком шумной, то здесь было просто невыносимо от грохота, звона и стука, причем все это сливалось в единый гул. Из пивной доносились громкие голоса, взрывы хохота, из обеденных залов слышалось звякание посуды, сновали туда-сюда служанки с подносами, заставленными тарелками и бутылками. Они разносили ужин тем, кто заказал его в номер.

Эстер прошла вслед за Мартой на кухню, где воздух был насыщен запахами разделанной птицы, полусырого мяса, к тому же в кухне было невыносимо жарко, и у нее закружилась голова. Марта начала проверять содержимое кастрюль и сковородок, а тем временем все, кто находился в этот момент на кухне, принялись разглядывать Эстер. Ее представили как сводную сестру хозяина заведения, и это явно заинтересовало прислугу, кухарок, горничных и всех остальных обитателей дома. Даже мальчишки-поварята прервали свою работу и с любопытством рассматривали Эстер.

Закончив проверку на кухне, Марта повела Эстер наверх в спальню. Поднимаясь по лестнице, она резким тоном, не оборачиваясь, разъясняла:

— У нас с Джеком своя гостиная наверху. Там же находятся и спальни. Этажом выше — еще одна гостиная и спальни. Женская прислуга размещается в мансардах, мужчины — на самом верхнем этаже над конюшнями. Так как ты, Эстер, являешься членом нашей семьи, я отвожу тебе небольшую комнату возле нашей с Джеком спальни. Питаться ты будешь с нами за одним столом, но на этом твои привилегии здесь заканчиваются. Мы все работаем с утра до позднего вечера, а иногда и всю ночь, если вдруг приезжают поздние постояльцы, которых надо накормить и обслужить. Тебе придется вставать в пять утра каждый день, а вот когда ты будешь ложиться спать — неизвестно… Вот твоя комната.

Марта распахнула дверь перед Эстер.

Комнатка была крошечной, и наклонный потолок делал ее еще более тесной. Из мебели там стояла узенькая кровать да колченогий табурет. В углу был умывальник, в стену вбито несколько крючьев для одежды. Эстер не стала жаловаться. Пусть такая, но все же это была ее личная комната, которую не нужно ни с кем делить. К тому же она подумала, что днем из окошка комнатенки, должно быть, открывается прекрасный вид на все-все лондонские крыши.

— Мне здесь нравится, — искренне сказала Эстер.

— Плевать я хотела на то, нравится тебе здесь или нет, — грубо ответила Марта, — ты приехала в Хиткок работать, а не высказывать свои суждения о комнатах и прочем. — Тон, с которым Марта произносила эти слова, был резким и даже жестоким.

— Так вот, ты здесь, чтобы работать. За это у тебя будет крыша над головой, еда, одежда. Тебе также придется подчиняться правилам поведения в этом доме, установленным мною. Для твоей же пользы и благополучия.

Марта наставительно покачала пальцем перед Эстер.

— Тебе категорически запрещается заходить в пивную, слоняться по неосвещенным коридорам и соваться в гостиные номеров, занятых джентльменами. Не разрешается болтаться по улицам без сопровождающих, если только я тебя не пошлю выполнить какое-нибудь поручение. Видала я таких наивных деревенских простушек вроде тебя, которые… В общем, я не хочу, чтобы от тебя исходил хоть малейший риск для доброго имени семьи Нидем.

Лицо Эстер потемнело от гнева. Марта, увидев это, скривила губы, но продолжила говорить:

— Можете не смотреть на меня так, мисс. Блюсти себя в деревне — это пустяки по сравнению с тем, как трудно это сделать в городе, где на каждом шагу девушку подстерегают дьявольские соблазны. И запомни хорошенько, что я тебе сказала. Будешь вести себя неподобающим образом или перечить мне — трудно тебе придется!

И Марта направилась к выходу, но возле двери обернулась:

— Спускайся вниз ужинать, как только распакуешь свои вещи. Завтра утром получишь все указания по работе.

Эстер положила на кровать свои свертки и принялась развязывать и распутывать узлы. Ей показалось очень странным, что несмотря на грубость и жестокосердность Марты, несмотря, на эту убогую комнатушку, в душе у нее в первый раз за долгие-долгие недели грусти и отчаяния проснулась надежда. Эстер подумала, что как бы ни старалась Марта подавить и унизить ее, все же в этом городе есть масса возможностей самостоятельно строить свою жизнь.

Прошла неделя, за ней месяц. Как и предсказывала Марта, у Эстер не было ни минуты свободного времени.

Ей приходилось браться буквально за все: она вытирала пыль, скоблила полы, мыла посуду в таком неимоверном количестве, что иногда ей начинало казаться, будто весь Лондон к вечеру приходит пропустить стаканчик-другой исключительно в Хиткок. Ежедневно Эстер вычищала подсвечники, стоявшие на столах в холле, и каждое утро меняла в них свечи, так как их оставляли гореть на всю ночь — на случай позднего возвращения постояльцев. Эстер убирала в комнатах, меняла постельное белье и относила горы грязных простыней и наволочек в прачечную на заднем дворе таверны. Иногда ей приходилось проводить в прачечной целый день. Она помогала стирать и кипятить белье, полоскать, отжимать, проглаживать.

Дни, когда Марта шла за покупками на рынок и брала ее с собой, были для Эстер настоящим праздником. Неся корзину со снедью, она во все глаза смотрела по сторонам, радостно удивляясь красоте и сверканию витрин богатых магазинов, разглядывала роскошно разодетых дам и джентльменов, улыбалась мальчишкам-газетчикам, которые пытались всучить ей свежий номер.

В эти моменты Эстер было невыносимо жаль, что она так и не научилась к своим двадцати годам читать и писать. Неграмотность среди бедняков была вполне обычным явлением. За учение нужно было платить, но далеко не все могли себе это позволить, а благотворительных школ было слишком мало, чтобы научить всех желающих. Иногда богатые джентльмены или леди устраивали частные уроки для детей в провинциях. Эстер помнила, что ходила на несколько таких уроков у себя в деревне, но из этого ничего не вышло. Она почему-то путала буквы, особенно схожие по написанию: «н» и «п», «и» и «к», «б» и «в», а коротенькие слова вроде «то» и «тот» доводили маленькую Эстер до отчаяния, хотя она была гораздо сообразительнее, чем многие из ее подружек. Кончилось все это тем, что угрюмая женщина, учившая их, высмеяла Эстер, обозвав ее «тупицей», и в Эстер угнездился такой стыд за свою глупость, что иногда после ненавистных занятий ее рвало у церковной стены.

С того злополучного дня Эстер стала замкнутой, нелюдимой, у нее случались приступы хандры и отчаяния, а иногда и бешенства. В один прекрасный день Эстер пропала, ее искали двое суток и когда, наконец, нашли, учительница, естественно, заявила, что больше не пустит девочку на свои уроки. И Эстер принялась искать утешение, в чем могла: в рисовании, прогулках по лесу, в играх с птицами, которых она обожала и смогла приручить до такой степени, что они ее совсем перестали бояться, залетали к ней в комнату и брали крошки с ладоней.

Эстер чувствовала, что здесь, в шумном городе, в новой для нее обстановке ей больше всего не хватает именно птиц. И хотя во двор гостиницы всегда слеталось множество воробьев, голубей и пара-тройка щеглов, это были не те робкие лесные птахи, которые слетались к окну Эстер и доставляли ей столько радости и веселья. Птицы были изображены практически на всех рисунках и эскизах Эстер, и она частенько вспоминала своих жаворонков, овсянок, чибисов и дятлов, оставшихся далеко-далеко отсюда, в леске возле ее родного коттеджа.

В садике возле их дома протекал голубой прозрачный ручей, прямо рядом с кустиками лекарственных трав, посаженных ее матерью. Энн Нидем тщательно следила за своими травами, любила готовить из них разные настои и микстуры. Что теперь стало с этим садиком? Зарос ли он сорняками, или новые владельцы дома все же берегут его и ухаживают за ним?.. Каждый раз при этих воспоминаниях Эстер захлестывала волна тоски по родным местам, и каждый раз она всеми силами пыталась отогнать ее, но безуспешно.

Марта не могла пожаловаться на Эстер, но продолжала чувствовать себя обиженной, поэтому постоянно раздражалась и придиралась к ней. Помимо этого, она ясно видела, что Эстер растет и взрослеет. С момента ее появления в Хиткоке Эстер поняла, что к ней возвращается прежняя жизнерадостность, бодрость. Иногда она проявляла силу воли, скрытый темперамент и характер, что очень беспокоило Марту, но тем не менее Эстер всегда исключительно добросовестно выполняла любую работу. «Я уже все сделала», — часто отвечала она Марте, когда та спрашивала, почему она не моет котлы, не разбирает белье или не чистит посуду. Марту очень раздражала юношеская сила, выносливость и жизнелюбие Эстер. Ведь сама она уже очень быстро уставала, ощущая боль в пояснице и в ногах. А Эстер расцветала прямо на глазах. Черты лица ее изменились, брови и ресницы потемнели, кожа приобрела благородный матово-бледный оттенок и стала гладкой как алебастр. Рыжие волосы Эстер стали более густыми; в них появились темно-каштановые пряди, красиво оттенявшие тонкое лицо. Она как будто даже чуть подросла, выпрямилась, фигура ее приобрела изящные очертания и формы. Джек, который справедливо полагал, что молодая девушка должна быть хорошо одета, не жалел денег на наряды для Эстер, чем постоянно злил жену. Все платья очень хорошо сидели на ее ладной фигурке, чего никак нельзя было сказать о Марте — ее одежда уже не могла скрыть и лишь подчеркивала изъяны стареющего тела.

Пожалуй, впервые Марта стала задумываться над тем, что она давно уже не молода и не привлекательна, и что пудрой и красками все труднее скрывать свои годы. Раздражение потихоньку переросло в жгучую зависть к юному очарованию Эстер, а потом и в ненависть к молоденькой родственнице.

Несмотря на строгий запрет Марты выходить на улицу одной, Эстер все же сумела достаточно хорошо изучить Лондон. Во-первых, Марта иногда брала ее с собой на рынок, во-вторых, иногда давала ей мелкие поручения, которые Эстер выполняла в городе. У Марты часто не хватало времени успевать всюду, поэтому Эстер каждый раз использовала возможность выйти одной на улицу под разными предлогами.

Большая часть Старого Лондона, которая сильно пострадала во время Большого Пожара, была отстроена заново. Город расширялся, появились новые длинные улицы, парки, площади, возведенные в великолепном архитектурном стиле. И на фоне этих новых районов особенно неприглядно выделялись трущобы, старые грязные переулки, где тысячи людей прозябали в нищете. Их беды, нечеловеческий образ жизни были как бы «обратной стороной Луны» — отражением растущего богатства и благосостояния другого круга людей, где ростбиф — «голубая мечта» каждого нищего бродяги, — был не более чем каждодневным и уже порядком поднадоевшим блюдом, где доходы от коммерческих махинаций росли как на дрожжах, где сорили деньгами и обделывали делишки не на одну тысячу фунтов стерлингов.

Жизнь Эстер протекала тихо, спокойно, в работе. Особых событий не происходило, поэтому посещение выставки представляло собой чуть ли не приключение для Эстер, которая, в общем-то, вела затворнический образ жизни.

Одним из завсегдатаев таверны Хиткок был известный ювелир по фамилии Харвуд. Это был высокий, несколько грузный мужчина средних лет, производящий впечатление солидного, преуспевающего джентльмена, каковым он и являлся на самом деле. Харвуд считался едва ли не лучшим ювелиром в Лондоне, он имел большое влияние в Почетном Обществе Ювелиров, история которого насчитывала уже семь веков. Жесткие правила и нерушимые традиции, установленные этим Обществом, обеспечивали высокий стандарт и отменное качество изделий из золота и серебра, производимых лондонскими мастерами.

Харвуд имел обыкновение приглашать к обеду в Хиткок своих коллег и друзей — ювелиров, дельцов, коммерсантов, специализирующихся на торговле в этой сфере, — чтобы совместно обсудить проблемы и заключить взаимовыгодные сделки. Частенько Харвуд и его супруга после театрального представления заходили в Хиткок с веселой компанией друзей. Они засиживались допоздна в одном из обеденных залов, и Марта самолично обслуживала их или же посылала самых расторопных и ловких служанок. С недавних пор Харвуд стал приводить с собой дочь, Каролину. Она была единственным ребенком в семье и «светом в окне» для папаши. Каролине было столько же лет, сколько и Эстер, и ей уже позволяли посещать театры и ходить на вечеринки с родителями.

Однажды вечером, когда за столом сидела чисто мужская компания и уже была заключена очень выгодная сделка, Харвуд, раскрасневшийся и вспотевший от обилия съеденного и выпитого, пригласил Джека и Марту посетить выставку ювелирных изделий, где среди экспонатов были и вещи из его мастерской.

— Мне очень понравилось все, что вы нам подавали сегодня за ужином. Вина великолепны, а стол — произведение кулинарного искусства. Поистине, это лучшее, чем ты, Джек, и вы, Марта, можете гордиться. Теперь моя очередь показать вам лучшее из того, что делаю я. И поверьте, мои изделия вполне могут сравниться с вашими фаршированными голубями или грибным пирогом.

И Харвуд от души рассмеялся своей собственной шутке. Это говорило о том, что вечер прошел успешно, что он очень доволен ужином, и что настроение у него отличное.

Будучи от природы человеком добродушным, Харвуд всегда щедро расплачивался с хозяевами заведения, не мелочился, не проверял представленные ему счета. Все те, кого он приводил в Хиткок, непременно становились завсегдатаями таверны, приводили туда своих друзей, а те — своих, и так далее. Поэтому Хиткок был широко известным и популярным заведением среди обеспеченных джентльменов.

— Это большая честь для нас, сэр, — с глубоким поклоном ответил Джек, а Марта сделала неловкий реверанс.

В позах обоих чувствовалась какая-то рабская благодарность. Марта всегда была уверена в том, что Джек смог бы лизать башмаки своему патрону, преклонив колени, если бы это прибавило кругленькую сумму к их капиталу или увеличило бы товарооборот заведения. Она внутренне презирала эту склонность мужа, но сейчас была очень польщена приглашением Харвуда.

— Мы непременно будем на выставке, сэр, — церемонно ответила Марта и, слегка порозовев, вновь сделала реверанс.

Однако случилось так, что в день, предназначенный для посещения, она сильно простудилась и слегла. Не могло быть и речи о том, чтобы Марта куда-нибудь вышла или вообще встала с постели. Джек, который интересовался выставкой примерно так же, как петух — жемчужным зерном, все же понимал, что обязан пойти. И пригласил Эстер.

— Если ты, конечно, хочешь, то можешь пойти со мной, — сказал он ей, — нам не обязательно долго торчать там. Нужно просто «отметиться», чтобы я с чистой совестью мог сказать Харвуду, что я там был.

Зал Почетного Общества Ювелиров располагался в высоком здании с узкими готическими окнами и огромной парадной дверью. Внутри зал был отделан резными панелями из ценных пород дерева. Сотни свечей горели в стеклянных канделябрах с подвесками, и тонкие языки их пламени отражались на отполированных до зеркального блеска деревянных поверхностях.

В этом зале происходили торжественные регистрации личных знаков-отметок молодых ювелиров, которые, пройдя семилетний путь учебы у мастеров, отныне приобретали право работать самостоятельно и помечать изделия личным клеймом. Такие знаки назывались «пробами».

Молодые мастера со дня их торжественного официального «признания» могли основывать свои собственные мастерские или продолжать работать со своими бывшими хозяевами. Им также даровались особые привилегии, на которые не могли рассчитывать простые подмастерья. Ремесло ювелира считалось тогда самой почетной и «эстетичной» из всех мужских профессий.

— Ах, да не волнуйся ты! — прошипел Джек Эстер, сам ощущая неловкость и страх, входя в огромный роскошный зал.

Вдоль стен были расставлены стенды с золотыми и серебряными изделиями, а между ними стояли лакеи в ливреях и торжественно кланялись гостям.

Эстер чувствовала себя так, будто попала в сказку. Все присутствующие щеголяли дорогими нарядами, дамы были в шелках и кружевах, парче и бархате. Но когда Эстер увидела экспонаты, все окружающее великолепие померкло перед ними.

Там были золотые и серебряные предметы такой красоты, что Эстер на секунду даже зажмурила глаза, не привыкшие к ослепительному сиянию драгоценных металлов. Все экспонаты располагались на задрапированных темным бархатом стендах, шелковые витые шнуры обозначали границу приближения к ним.

Эстер и Джек увидели кухонную утварь, сделанную из самых дорогостоящих и самых красивых металлов на свете — золота и серебра. Все это сверкало, переливалось разноцветными огнями.

— Пресвятая Богородица! — воскликнул Джек. — За это, наверное, нельзя расплатиться и всеми деньгами мира!

У Эстер просто пропал дар речи. Она, конечно, и раньше видела дорогие ювелирные изделия, ценную церковную утварь, но только в витринах магазинов, где между ней и вещами всегда было стекло. Здесь же ничто не скрывало сияния и игру света на великолепных изделиях, созданных руками замечательных мастеров. Солнечный свет широким потоком лился из окон, и от этого экспонаты становились еще более прекрасными.

Джек начал вертеть головой во все стороны, отыскивая стенд с вещами из мастерской Харвуда. Он намеревался быстренько просмотреть их и уйти, но Эстер потянула его за рукав:

— Дядя, давайте посмотрим все! — умоляюще зашептала она.

Джек достал из кармана часы на золотой цепочке и взглянул на них.

— Я не могу здесь оставаться больше пяти минут. Марте очень плохо, и она не сможет сегодня стоять за стойкой бара. Поэтому я должен идти. А ты, если хочешь, можешь оставаться здесь столько, сколько пожелаешь.

— Дядя, пожалуйста, можно я побуду здесь еще немного?

— Ну, хорошо, хорошо. Только смотри, никому не рассказывай, что я оставил тебя здесь одну.

Он подмигнул Эстер, и та подмигнула ему в ответ. Она прекрасно понимала, что говоря «никому», дядя прежде всего имеет в виду Марту.

Джек оставил ее возле стенда с изделиями Харвуда. В центре его композиции был чайный сервиз, расставленный на столике из розового дерева. В то время хороший чай был дорогим удовольствием, поэтому чашечки изящной восьмиугольной формы Харвуд сделал совсем маленькими, размером почти с кофейные. Зеркальные серебряные бока заварного чайника такой же необычной формы отражали молочник, сахарницу и полоскательницу, которые его окружали. Здесь же на маленьком подносе лежали серебряные чайные ложки, стояла корзинка для печенья и сладостей с витой крученой ручкой, и позолоченная коробочка для хранения самого чая, на крышке которой был выгравирован цветок. Коробочка эта закрывалась на замок, так как в некоторых домах нерадивые слуги имели обыкновение красть драгоценный чай у хозяев.

Эстер посчастливилось несколько раз в жизни попробовать настоящий чай. Марта постоянно держала немного чая в гостинице, потому что некоторые постояльцы могли себе позволить заказать этот дорогостоящий напиток. И Эстер милостиво разрешалось допивать остатки чая, конечно, когда они имелись. Эстер нравился этот, как ей казалось, изысканного вкуса напиток, и при виде драгоценного чайного сервиза ей пришла в голову мысль, что если заваривать и разливать чай в такую вот посуду, он будет во много раз вкуснее.

Возле сервиза располагался волшебной красоты сосуд для вина с высокой куполообразной крышкой и ручками в виде львов, сидящих на задних лапах. Напротив стоял кубок, покрытый золотыми пластинками, который, по мнению Эстер, подошел бы только для лорда-мэра Лондона.

Она принялась бродить от стенда к стенду. Супницы и чашки для шоколада, подсвечники и огромные канделябры, которыми украшали длинные обеденные столы, табакерки, солонки, щипцы для колки орехов — все это было неземной красоты, и все это лежало на стендах перед Эстер.

Выйдя, наконец, из зала, она с трудом могла дышать от пережитых впечатлений. Ах, если бы она была мужчиной! Для нее не существовало бы вопроса, кем быть. И хотя женщины тоже могли стать ювелирами, и работы двух из них она только что видела на выставке, Эстер полагала, что скорее всего они были дочерьми ювелиров, которые могли обучить их всем премудростям ремесла. У обычной девушки не было никакой реальной возможности приобрести эту профессию.

Вернувшись в Хиткок, Эстер прошла наверх к себе в спальню и достала из шкатулки старый серебряный наперсток. Она смотрела на него уже совершенно другими глазами. Эстер вдруг почувствовала гордость оттого, что у нее тоже есть вещь из драгоценного и прекрасного металла, из которого делают такие замечательные предметы, какие она видела сегодня на выставке в Зале Почетного Общества Ювелиров.

На шестнадцатый день после Рождества Эстер было позволено обслуживать посетителей бара таверны. И хотя Марта была категорически против этого, Джек настоял на своем решении, зная, что хорошенькая девичья мордашка может привлечь больше клиентов в заведение.

— Эстер уже достаточно взрослая, чтобы следить за своим поведением. К тому же в моем присутствии никто не посмеет ее и пальцем тронуть.

Однако скандал все же случился, чем Марта была разгневана до крайности. Однажды в отсутствие Джека Эстер пришлось в целях самозащиты посадить синяк под глаз одному джентльмену, в другой раз она дала пинка старикашке, который оказался членом Лондонского Городского Совета. Оба эти случая вызвали толки и сплетни, так как Джек, словно безумный, выкинул обоих из бара на улицу за оскорбление, нанесенное его сводной сестре.

Подобно слепцу, он не видел или не желал видеть, что смеющиеся серые глаза Эстер, ее стройная фигура и божественная грация — все это, естественно, провоцирует противоположный пол на активные действия. Марта же пыталась убедить себя в том, что ей следует усилить контроль за Эстер, так как она все еще расценивала свою юную родственницу как «крест», который она обязана нести. А поскольку Марта была не из тех, кто старается переложить ответственность на других, проблемы с Эстер, да и с Джеком, очень раздражали и волновали ее.

Эстер, несмотря ни на что, нравилась ее новая работа.

Она рассматривала ее как «продвижение по службе», причем случилось это, по ее мнению, очень вовремя. Раньше Эстер не пускали буквально дальше кухни, где она помогала готовить, и за три последних месяца научилась так ловко печь пироги со свининой, которыми славился Хиткок, что Марта даже решила, будто у Эстер особый талант выпекать пироги и пирожные, а та начала опасаться, как бы ее не обрекли на всю жизнь торчать возле плиты. Но тут вдруг все изменилось. Она стала прислуживать в баре, где всегда весело, где смеются, шутят, рассказывают забавные истории.

За четыре года, что Эстер уже прожила в Хиткоке, она немного привыкла к сальным шуточкам посыльных, привозивших в таверну пиво, грумов и их помощников, а также к комментариям в свой адрес со стороны клиентов и постояльцев гостиницы, которые иногда просто пугали Эстер своим бесстыдством.

Ей щедро давали чаевые, правда, Эстер знала, что это не одобряется. Иногда ей даже перепадала шестипенсовая серебряная монета. Впервые у Эстер появились карманные деньги. Джек, который, как обычно, думал, что у Эстер «все в порядке», даже представить себе не мог, как важны для нее эти деньги. Ведь Эстер всегда приходилось рассчитывать лишь на скудные подачки от Марты, а в магазинах так много прекрасных вещей!

Первый раз чаевые в виде одного шиллинга дал ей сержант Гренадерского полка Его Величества. Монета была совсем новенькая, сияющая, с профилем нового короля Георга Второго. Такую Эстер еще не видела и восхищенно воскликнула:

— Совсем новая! И как блестит!

Сержант торопливо спрятал монету ей в руку, видимо, не желая привлекать внимания посторонних к своей излишней щедрости. По закону и Уставу ему следовало бы потратить эти деньги на обмундирование.

— Купи себе что-нибудь, — радостно сказал он Эстер, — и принеси мне еще кружечку темного. Да побыстрее, так же, как ты это делала раньше.

Эстер поняла, что сержант уже был изрядно пьян.

На следующий день она купила себе альбом для рисунков, краски и другие принадлежности для занятий живописью.

Эстер очень волновалась, что утратила навык рисования, так как долгое время вообще не бралась за кисть и краски. Но, к ее удивлению, этого не случилось. Словно бы и не было этих долгих месяцев без любимого занятия — все вспомнилось само собой. Ее первой работой в Лондоне стал набросок птичьей стаи, пролетающей над городскими крышами.

Жизнь в таверне шла своим чередом. Обыденная повседневность, рутина, изредка прерываемая ссорами, скандалами, кулачными боями на заднем дворе. Один раз Эстер стала свидетельницей дуэли на шпагах, устроенной двумя джентльменами. Они были настолько пьяны, что едва стояли на ногах и, к счастью для обоих, все обошлось без малейших царапин.

Марта постоянно и очень внимательно наблюдала за Эстер, поэтому у той практически не было шансов завязать романтические отношения с кем-либо, к тому же Эстер еще не встретила никого, кто возбудил бы в ней хоть малейший интерес. Единственное, о чем она всегда жалела, это о недостатке свободного времени. С другой стороны, она научилась использовать каждую минуту и даже секунду перерыва для своих занятий, извлекать из нее максимум пользы. Находясь в городе, она наблюдала так много сюжетов для своих эскизов, столько интересных пейзажей и сцен городской жизни, что у нее просто не хватало времени перенести все это на бумагу.

Эстер все еще держала в тайне свое увлечение, не желая делить его ни с кем. Только Энн, покойная мать Эстер, знала о ее страсти. Возможно, способности Эстер к живописи были как бы спровоцированы к появлению на свет той давней неудачной попыткой научиться грамоте… Но как бы там ни было, Эстер каждый день тщательно проверяла сохранность своих принадлежностей для рисования, припрятывала их в укромные уголки и доставала только в том случае, когда была уверена, что ее никто не застанет.

Во дворе рядом с кухней был один очень укромный уголок, где Эстер могла спрятаться и где всегда можно было определить, что кто-нибудь идет. Она запирала на ключ маленькую дверь черного хода, который вел на кухню. С другой стороны небольшую площадку заслоняла балюстрада лестницы. Эстер очень любила проводить там редкие минуты отдыха. В полном одиночестве она предавалась счастливым воспоминаниям о родном доме, придумывала сюжеты будущих рисунков — лебеди на озере или корабль в открытом море…

Как-то раз она сидела в своем потайном уголке и рисовала дворового кота, его забавную вечно сонную мордочку. Кот слонялся по двору позади кухни. Его полосатая шерстка в лучах заходящего солнца была как бы золотистого цвета, который трудно передать с помощью карандашей и красок на бумаге, и Эстер полностью сосредоточилась и погрузилась в работу.

В тот вечер было жарко, и она, будучи уверенной в том, что ее никто не увидит, слегка ослабила шнуровку корсета, подняла юбку, обнажив колени (так ей было удобнее сидеть) и сняла с головы белый чепец, который надевала каждый день, выходя на работу.

Что-то заставило ее отвлечься от рисунка и поднять голову. Что именно, она так и не поняла. Возможно, в тот вечер в раскаленном солнцем воздухе витали особые флюиды, устанавливающие незаметное глазу притяжение между мужчиной и женщиной…

Перед Эстер стоял высокий, стройный, широкоплечий юноша. Длинные светлые волосы его были перехвачены сзади черной лентой. Он, как зачарованный, не мигая, смотрел на Эстер. Она, в свою очередь, была настолько изумлена его неожиданным появлением, что в течение нескольких секунд молча и пристально рассматривала его симпатичное лицо с тонким аристократическим носом, изящным, как у женщины, подбородком и резко очерченным ртом.

Юноша был одет в изрядно поношенный костюм и стоптанные башмаки. Такую одежду обычно носят бедные подмастерья или рабочие. Эстер подумала, что ему, должно быть, не больше девятнадцати. Особенно ее поразили глаза молодого человека. Они были ярко-голубыми, как воды Темзы в солнечный день, и взгляд этих глаз поражал своей глубиной и грустной задумчивостью.

Эстер не заметила, как рисунок соскользнул с ее коленей. Только когда его деревянная рамка громко стукнулась о булыжники, которыми был вымощен двор, она словно очнулась и резко поднялась со ступеней, одним рывком поправив корсет и одернув юбку. Юноша встрепенулся от неожиданности.

— Вы кто? Что вам здесь надо? Для гостей есть парадный вход.

Голос Эстер звучал напряженно и несколько громче, чем обычно.

— Я зашел во двор с улицы. Хотел сократить путь, — мягко ответил незнакомец. — Мой хозяин прислал меня к мистеру Нидему забрать его цепочку для часов. Он сказал, что ее нужно починить. Так что не думайте, что я незваный гость. Может, мне стоит воспользоваться парадной?

— Нет, подождите, — твердо ответила Эстер, — я скажу Джеку, что вы пришли.

И она побежала вверх по лестнице к задней дверце кухни.

— Постойте, леди! — позвал он ее, поднимаясь на одну ступеньку.

— Да? — обернулась Эстер.

Серьезное выражение лица юноши вдруг уступило место обаятельной белозубой улыбке.

— Я даже не спросил вашего имени, а вы не знаете моего, — сказал он.

— Меня зовут Эстер Нидем.

— Вы дочь хозяина?

— Нет, я его сводная сестра. А вы?

Почему-то он улыбнулся еще шире, и Эстер поняла вдруг, что этот юноша, должно быть, очень хороший, добрый и воспитанный человек, совершенно лишенный жестокости и вульгарности.

— Я Джон Бэйтмен.

Эстер глубоко вздохнула. Она неожиданно почувствовала, что узкий корсет сдавливает ей грудь и затрудняет дыхание. Джон Бэйтмен. Имя прозвучало для нее как музыка, как звон драгоценного хрустального бокала. Эстер подумала, что Джон сказал свое имя для того, чтобы она его запомнила, а вовсе не для того, чтобы сообщить Джеку о посетителе. Сердце ее куда-то провалилось, перед глазами все поплыло. Такого она еще никогда не испытывала в своей жизни, к тому же обстоятельства их случайной встречи были довольно необычными.

Из его слов Эстер поняла, что Джон скорее всего ученик ювелира. Хиткок часто посещали разного рода подмастерья, причем они имели обыкновение собираться в маленькой пивной вместе с кучерами, прислугой и тому подобной публикой. Все их вечеринки заканчивались пьяной потасовкой, и Джек выкидывал всю компанию на улицу. Но Джон Бэйтмен был совершенно не похож на этих неотесанных грубиянов.

Натягивая на голову свой белый чепец и заправляя под него волосы, Эстер размышляла о том, что Джон наверняка никогда не принимает участия в таких вечеринках с разным сбродом. Она разгладила фартук, убедилась, что в одежде ее все в порядке, и вошла в таверну. Джека нигде не было видно.

— А где же дядя? — спросила она Марту, занятую бухгалтерскими подсчетами в конторе.

— Вышел, — кратко ответила та, не отрываясь от толстого гроссбуха и царапая что-то карандашом на чистом листе. Марта считала недостойным пускаться в какие-либо объяснения перед Эстер.

— Там пришел посыльный от ювелира за его цепочкой для часов.

— Понятия не имею, где может быть Джек. Хотя я слышала, что он действительно назначил эту встречу.

Марта окунула перо в чернильницу.

— В любом случае, я сейчас слишком занята, чтобы искать эту цепочку, так что можешь сказать посыльному, что завтра сама принесешь ее в мастерскую мистера Харвуда.

Марта так и не подняла глаз на Эстер, поэтому не заметила искру радости, мелькнувшую в ее взгляде.

— Хорошо, я скажу ему.

Спускаясь вниз, Эстер пританцовывала на ходу от счастья. Только что у нее появилась удачная возможность вновь встретиться с Джоном Бэйтменом, продолжить это необычное знакомство. И уж она постарается завтра вручить цепочку лично ему. Эстер не раз сталкивалась с мистером Харвудом и была уверена, что и работать, и общаться с ним очень трудно.

Выскочив во двор, залитый солнечным светом, она вдруг остановилась как вкопанная. Джон внимательно рассматривал ее рисунок, держа его на вытянутой руке.

— Это мое! — воскликнула Эстер и ринулась вниз по лестнице, словно хотела с боем вырвать у Джона свой рисунок. Тот внимательно посмотрел на нее. Глаза его сузились, в них появилось загадочное выражение.

— Вы очень талантливы, — сказал Джон, — это замечательная работа! Я полагаю, рисовать вы учились сами?

Эстер, едва оправившись от шока, поняла наконец смысл сказанных им слов, и затрепетала от радости. Ему понравился ее рисунок! Это было похоже на благословение Господне. Словно живительный бальзам пролился на душу Эстер, смывая все ее сомнения и страхи, которые она испытывала при мысли о том, что другие могут осмеять ее искусство. Несмотря на то, что покойная мать Эстер всегда хвалила ее рисунки, все же это воспринималось как неотъемлемая часть материнской любви.

— Да, меня никто не учил, — наконец ответила Эстер, — мне всегда нравилось рисовать эскизы, но в последнее время совершенно некогда.

— Ах, как жаль! — покачал головой Джон и с неохотой вернул Эстер ее рисунок.

— Вы принесли цепочку? — спросил он ее.

— Нет. Джека нет дома, а его жена не знает, где может находиться его цепочка. Мне приказали завтра принести ее вам в мастерскую мистера Харвуда.

Эстер заметила, что Джон вновь улыбнулся, будто тоже очень обрадовался, что снова встретится с ней.

— А вы знаете, где находится мастерская? — спросил он. — Нет? Это совсем недалеко, и идти туда очень просто.

И Джон подробно описал Эстер, как найти мастерскую. Она находилась неподалеку от собора Святого Гилберта, в Криплгейт. Традиционный для ювелирных мастерских район Лондона.

— А цепочку вы сами будете ремонтировать? — спросила Эстер.

— Думаю, да.

— Ну, тогда в мастерской я попрошу позвать вас.

Джон утвердительно кивнул головой и внимательно посмотрел на Эстер своими ярко-голубыми глазами.

— Попросите позвать меня, мисс Нидем. А теперь я вынужден попрощаться с вами. Я должен возвращаться назад. Всего доброго.

— До свидания, мистер Бэйтмен.

Эстер смотрела, как Джон Бэйтмен идет через двор к воротам. Возле самого выхода он остановился, оглянулся и помахал ей рукой на прощание. Ворота со скрипом закрылись за ним, и Эстер еще долго стояла там, не в силах уйти, погрузившись в счастливые, радужные мечты, пока Марта не закричала ей, высунувшись из окна, чтобы Эстер немедленно возвращалась домой.

Весь вечер она боялась, что мистер Харвуд заявится в таверну поужинать, и тогда Джек сам отдаст ему цепочку. Но, к счастью, Харвуд так и не появился в Хиткоке, и Эстер, улучив момент, когда Джек убирался в баре после закрытия, рассказала ему о визите Джона Бэйтмена.

— Я знаю этого парня, — ответил Джек, переворачивая стулья вверх ножками, размещая их на столах и смахивая с них пыль.

— Джон Бэйтмен — лучший и старший ученик Харвуда. Родом он из Стаффордшира, из прекрасной семьи, но, к сожалению, беден как церковная мышь. Грустная история: юный, благородный джентльмен, вынужденный влачить жалкое существование из-за того, что его прапрадедушки пустили, по ветру все семейные капиталы. Отец и мать Джона умерли совсем молодыми, и он остался на попечении деда, который смог кое-как заплатить за его учебу в Вестминстерской Школе, а потом пристроил его в мастерскую Харвуда. Это был предел его возможностей. Дед Джона сделал для него все, что мог, сам прозябая в нищете на склоне жизни.

Джек, будучи типичным услужливо-болтливым хозяином таверны, знал все про всех в округе, благодаря беседам с многочисленными клиентами и завсегдатаями бара. Поэтому Эстер за несколько минут разговора узнала практически все о жизни Джона Бэйтмена.

— Вам все это рассказал мистер Харвуд? — спросила она.

Ей просто не верилось, что мастер, именитый ювелир, почитаемый и уважаемый всеми, широко известный в городе, может опуститься до обсуждения личной жизни какого-то подмастерья и распускать сплетни в баре, потягивая пиво.

— Да, мистер Харвуд рассказал мне о нем. С полгода назад, когда его дочь обручилась с молодым Бэйтменом.

— Обручилась! — невольно воскликнула Эстер и резко обернулась, уставившись на Джека. Лицо ее исказилось от разочарования.

Она ведь не раз видела Каролину Харвуд на вечеринках в Хиткоке и не могла не отметить, что девушка эта довольно привлекательна и весьма элегантна. Но помимо этого дочь Харвуда была еще и прекрасно образована, начитана и воспитана. Когда ей исполнилось семь лет, в дом стали приходить репетиторы и учителя, которые обучали различным наукам до достижения ею семнадцати лет. Более того, говорили, что Каролина Харвуд прекрасно играет на двух или даже на трех музыкальных инструментах.

Эстер вспомнила, как мысленно жалела Каролину за то, что ей дали «книжное» образование, лишив возможности научиться ювелирному мастерству. Теперь же ей приходилось жалеть себя за полное отсутствие благородных манер и культуры, без чего соперничать с Каролиной за право быть рядом с Джоном Бэйтменом было просто невозможно.

Джек не заметил, как Эстер неожиданно помрачнела и машинально, в задумчивости уже в сотый раз протирала стойку бара.

— Ну, вообще-то, официальной помолвки еще не было. Ее и не может быть, пока Бэйтмен не пройдет полный курс обучения и не получит регистрацию своей пробы в Почетном Обществе Ювелиров… Ты, Эстер, ступай-ка завтра к Харвуду с моей цепочкой пораньше утром, пока не так много работы.

Эстер рассеянно, с отсутствующим видом сложила тряпку и с досадой сказала:

— Интересно, неужели мистер Харвуд считает Бэйтмена подходящей парой своей дочери?

Джек, в отличие от Эстер, был начисто лишен сентиментальности, поэтому он и не заметил ее волнения.

— Дело в том, что у Бэйтмена особый дар, что называется, от Бога. Парень — просто прирожденный ювелир, и Харвуд возлагает на него особые надежды. Он хочет, чтобы Бэйтмен в свое время занял его место в мастерской. Ведь у самого Харвуда нет сыновей, поэтому вполне естественно, что он видит в будущем зяте достойного продолжателя своего дела и наследника.

Тут до Джека наконец дошло, что Эстер уже Бог знает сколько времени стоит возле стойки бара и возит по ней тряпкой. Джек нахмурился и спросил ее:

— Ты что же, так и будешь стоять там? Ведь уже давно все вытерто!

Эстер даже подпрыгнула от неожиданности, так как была полностью погружена в свои мысли. Она пожелала дяде спокойной ночи и пошла наверх в свою спальню.

Чуть позже, перед тем, как лечь спать, Эстер немного успокоилась, думая о Джоне. В конце концов, так ли уж это страшно — недостаток образования? Она всегда сможет избежать разговоров о прочитанных книгах и тому подобных вещах, сохраняя таким образом в тайне свою неграмотность. Она не умеет играть на лютне или на клавесине? Ну и что? Зато у нее прекрасный голос и слух, она легко, с первого раза, запоминает и может повторить любую мелодию. «А что касается будущего Джона, уже спланированного его потенциальным тестем, — размышляла Эстер, — то вряд ли это понравится самому Бэйтмену. Он ведь самостоятельный человек. С его-то талантом и мастерством он наверняка захочет открыть свое собственное дело и сам добьется успеха, не ставя себя в зависимость ни от кого». Если бы Эстер была на его месте, она именно так и поступила бы.

И, наконец, главное — Эстер была почти уверена, что Джон Бэйтмен никогда не смотрел на Каролину Харвуд так, как смотрел на нее сегодня, словно Эстер была Венерой, поднимающейся ему навстречу из пены морской. Такой взгляд и такое оцепенение у мужчин при виде женщины бывает чрезвычайно редко и говорит о многом.

ГЛАВА 2

На следующее утро, придя в мастерскую, Джон стал ждать, когда появится Эстер. Здравый смысл говорил ему, что вряд ли она придет раньше чем через час, но в то же время он чувствовал, что, видимо, здравый смысл решил покинуть его в тот самый момент, когда накануне вечером он вошел во двор гостиницы Хиткок и увидел Эстер, делавшую зарисовки. Образ ее вновь и вновь появлялся у Джона перед глазами: Эстер сидит на ступеньке, не замечая беспорядка в одежде, ее длинные золотистые волосы кажутся легким светящимся облаком в лучах закатного солнца, на фоне красной кирпичной стены. Милое, невинное и наивное создание…

Джон не мог избавиться от этого видения: приспустившийся вырез, открывший затененную ложбинку между грудями, длинная красивая нога среди белых оборок, тонкие щиколотки, которые он мог бы охватить большим и указательным пальцами. Он вспоминал, как она подняла голову и взглянула на него, как между ними сразу же вспыхнула искра желания, стоило только им посмотреть друг другу в глаза. Джон чувствовал, что Эстер передался его импульс восхищения и любви и пробудил в ней ответные чувства. Все слова, сказанные ими тогда друг другу, были ничто по сравнению с немым разговором взглядов и жестов. Поэтому Джону не терпелось снова увидеть Эстер и поговорить с ней.

В то утро он надел чистую сорочку, которую, однако, уже успел порядком запачкать, так как работа в ювелирной мастерской довольно грязная. Там постоянно что-то плавили, паяли, шлифовали. Каждый вечер пол тщательно выметали, и весь мусор, прежде чем выбросить, пропускали через сито, чтобы собрать мельчайшие гранулы драгоценного металла. Их традиционно называли старинным французским словом «лемель». Крошечные крупинки золота и серебра сыпались на пол из-под инструментов и с фартуков рабочих, привязанных широкими ремнями к скамеечкам в мастерской. К концу рабочего дня, когда пол был тщательно выметен, возле двери мастерской обязательно появлялся хоть один желающий купить мешок с мусором в надежде отыскать там золотую или серебряную пыль.

Скамейки и столы, за которыми работали мастера и подмастерья, были размещены возле окон, чтобы изделия обрабатывались при хорошем освещении. К столам также были прикреплены небольшие подсвечники, и рабочий всегда мог зажечь свечу, если это было необходимо.

Скамейка Джона Бэйтмена находилась в самом дальнем углу мастерской. Он любил работать, сидя в своем углу, где ему было очень удобно, где все необходимые инструменты лежали под рукой.

Приспособления, которыми пользовались все мастера, как, например, небольшая наковальня, где драгоценным металлам придавали нужную форму, молотки, тигли для плавки, тиски и многое другое, — все это было расставлено вдоль стен мастерской или же в строгом порядке развешано на них.

В пол были врыты три деревянных столбика, к которым прикреплялся кокиль. Делалось это для того, чтобы предмет можно было закрепить неподвижно в процессе его обработки, и чтобы кокиль не качался.

Такой вот изношенный, с многочисленными вмятинами столбик становился иногда важным и значимым предметом в семье ювелиров, почти как набор инструментов, передаваемый по наследству от отца к сыну.

В самом темном углу мастерской обычно находился горн, растапливаемый древесным углем. В темноте было хорошо видно, как металл постепенно нагревался, краснел, становясь мягким и податливым…

Мастерская Харвуда занимала весь первый этаж его дома, жилые комнаты находились наверху. У Харвуда было тридцать наемных рабочих и три ученика, помимо полдюжины прислуги. Стать учеником у такого мастера и работать в процветающей ювелирной мастерской считалось большой удачей, и Джон прекрасно понимал, что если постараться, то его может ожидать обеспеченное будущее.

В то утро Джон продолжал работу над очень интересной вещицей. Три дня тому назад он начал отделку кружки для пива из тончайших серебряных пластин, припаянных одна к другой, с витой ручкой и куполообразной крышкой. Хотя на изготовление пивной кружки обычно отводилось максимум два дня, над этой Джон работал уже четвертые сутки. Особо тонкая изысканная отделка требовала дополнительного времени.

Обрабатывая кружку, Джон пытался спокойно и логично разобраться в том, почему, ему так хочется вновь увидеть Эстер. Он старался «рационализировать» свои эмоции и приписывал это строгим, почти аскетическим правилам, устанавливаемым хозяевами для своих учеников: категорически запрещалось выпивать, браниться, играть в азартные игры. Даже женитьба не поощрялась. И не было ничего удивительного в том, что такая красивая девушка как Эстер понравилась молодому, здоровому и сильному юноше, каковым являлся Джон.

И если бы только между ним и Каролиной существовали более теплые, более естественные отношения, присущие молодым людям, Джон, может быть, и не был бы столь чувствительным к красоте и обаянию других особ женского пола. По натуре своей он был серьезным, спокойным, никто и никогда не мог бы упрекнуть его в ветрености или легкомыслии… Джон думал о том, что ему хватило бы пальцев на одной руке, чтобы сосчитать все знаки внимания, которые когда-либо оказывала ему Каролина. Причиной этому был ее папаша. С тех пор как Каролина рассказала ему о своих отношениях с Джоном, в их семье тут же были установлены новые запреты, которые связывали молодую парочку по рукам и ногам. Не могло быть и речи о том, чтобы устраивать свидания в мастерской, а Джону и Каролине особенно нравилось проводить время вместе в одном из ее укромных уголков. Теперь Джона приглашали наверх в апартаменты Харвуда, которые прежде были для него «запретной зоной», как и для всех остальных подмастерьев. Два раза в месяц по воскресеньям Джон обязательно обедал вместе со всей семьей Харвудов, сидя с ними за одним столом рядом с Каролиной. Перед тем, как пригласить его в первый раз, Харвуд позвал Джона к себе в кабинет, где у них состоялся следующий разговор:

— Насколько я понимаю, — начал Харвуд, — ты и моя дочь влюбились друг в друга.

— Да, это так, сэр, — отвечал Джон.

— Хорошо. Но знай, что до того, как ты официально утвердишь свою пробу в Почетном Обществе Ювелиров, я даже и не вспомню о ваших отношениях. И о своих намерениях в отношении моей дочери ты сможешь говорить только после того, как станешь настоящим мастером. Понятно?

— Да, сэр. Я с нетерпением жду этого момента, сэр.

На этом их разговор завершился. Харвуд ясно дал понять Джону, что одобряет его намерения и не будет ему препятствовать.

Каждый раз после очередного воскресного обеда Джон и Каролина беседовали, сидя в уголке столовой. Они старались не обращать внимания на то, что за ними пристально наблюдают. Вообще Джон и Каролина были похожими людьми. У них полностью совпадал круг интересов, потому им доставляло огромное удовольствие разговаривать друг с другом. Как правило, мать Каролины прерывала их беседу, обращаясь к дочери с просьбой поиграть на клавесине, в особенности, если на обеде присутствовали гости.

Иногда семейство Харвудов приглашало Джона составить им компанию на прогулке. Он брал Каролину под руку, и они степенно шли впереди родителей.

Время от времени Джону приходила в голову мысль о том, что для развития их отношений было бы гораздо лучше, если бы Каролина подольше сохраняла в тайне от отца их любовь. Но она всегда была очень близка с родителями и, конечно, не смогла долго таить в себе этот секрет.

После обедов с семейством Харвудов Джон возвращался к себе в комнату, находившуюся в полуподвальном помещении прямо под мастерской. Помимо него в комнате жили еще двое учеников Харвуда — Том Николсон и Робин Памфрет. Спали они на тюфяках, набитых соломой, а питались скудной пищей, которую им три раза в день приносили с кухни.

Джон никогда не жаловался на условия, в которых ему приходилось жить, потому что они были общепринятыми для учеников и подмастерьев, и по сравнению с многими, которым приходилось зачастую спать на полу прямо под рабочими столами в мастерской, Джон и его товарищи жили вполне сносно.

Их главной проблемой всегда были деньги. Харвуд платил ученикам очень мало, однако предоставлял им достаточно свободного времени. И в отличие от Тома и Робина, которые имели обыкновение слоняться по городу, галдеть и шуметь, проводя таким образом все свои свободные часы, Джон оставался дома и читал. Как только его дед присылал внуку немного денег, он тут же откладывал несколько пенсов специально на книги, предпочитая урезать себя в еде и одежде, а потом прочесывал все книжные лотки и киоски на рынке, не забывая при этом прикупить и пару свечей для вечернего и ночного чтения.

Полностью сосредоточившись на работе, Джон не услышал, как сзади к нему подошел Робин и хлопнул его по плечу. Джон от неожиданности вздрогнул.

— Тебя хочет видеть какая-то молодая леди. Говорит, что принесла цепочку и должна вручить ее лично тебе в руки.

Джон кивнул головой, поднялся со скамейки и развязал фартук. Затем медленно стянул его с себя и повесил на крючок, вбитый в стену возле его рабочего стола, изо всех сил пытаясь подавить в себе всплеск волнения. «Сегодня все будет по-другому, не так, как вчера, — убеждал себя он, — я должен быть готов к этому».

Эстер ждала его в прихожей, возле двери в контору, где находилась огромная лестница, ведущая наверх в апартаменты Харвуда. Эстер была поражена ее размерами, массивностью и богатством отделки. Ступеньки были начищены воском до зеркального блеска, перила, покрытые медными пластинами, сияли. Наверху Эстер увидела высокую дверь, также отделанную медью. Она была слегка приоткрыта, и за ней виднелась целая галерея золотых и серебряных вещей, сделанных самим Харвудом.

На стене подножия лестницы висело огромное зеркало в позолоченной раме, к которой с двух сторон были прикреплены подсвечники. Эстер внимательно оглядела в нем свое отражение.

В тот день на ней было серое миткалевое платье в полоску и шелковый плиссированный фартук, ношение которого считалось очень модным даже среди дам из высшего света. Волосы ее были тщательно уложены в аккуратные пряди и забраны наверх под изящный кружевной чепец с широкими лентами цвета мимозы.

Выглядела Эстер прекрасно и осталась вполне довольной своим внешним видом. Она терпеливо ждала Джона, бережно сжимая в руке белый льняной сверток с цепочкой.

Дверь распахнулась, и появился Джон. Он увидел Эстер, и взгляд его мгновенно рассеял все ее сомнения о том, как пройдет их встреча. Ее волнения, страхи сразу же исчезли, как только она посмотрела ему в глаза и прочла в них восхищение и восторг.

— Мисс Нидем! — воскликнул он. — Я надеюсь, вы без труда и быстро нашли дорогу сюда.

— Да, это было нетрудно.

Эстер восторженно оглядела прихожую.

— Как здесь красиво! Вам, должно быть, очень повезло, что вы работаете здесь.

— Согласен. Здесь у меня есть все возможности, чтобы стать настоящим мастером.

— А с чем вам нравится больше всего работать?

— С серебром. Изделия из серебра могут быть такими же красивыми, как и из золота.

— Какие вещи вы делаете?

— Подносы, кофейники, кружки для пива и пунша. Ложки, вилки, и еще много всего. Заказов у нас более чем достаточно, и мы часто не успеваем справляться со всеми. Я с удовольствием показал бы вам мастерскую, но, к сожалению, это категорически запрещено.

Эстер кивнула головой.

— Я понимаю. Было бы неблагоразумно разрешать всем подряд заходить туда, где так много драгоценного металла. У нас в таверне Джек так же тщательно охраняет винные погреба. Кстати, он просил узнать, как долго его цепочка будет находиться в ремонте.

Эстер осторожно развернула материю и протянула Джону золотую цепочку. Тот внимательно исследовал повреждения.

— Времени потребуется немного, хотя я сейчас порядком занят. Здесь просто выпало одно звено, вот и все.

И, неожиданно для себя, сам не зная почему, он объявил:

— Я сам принесу ее вам, как только она будет готова.

Эстер почувствовала, как учащенно забилось ее сердце и как у нее перехватило дыхание от волнения.

— Я передам это дяде.

И весело добавила:

— Только не надейтесь вновь увидеть, как я рисую. Это бывает очень редко. Обычно я обслуживаю столики в баре.

— Я обязательно найду вас там, — ответил Джон.

Эст ер было очень приятно услышать это от него, хотя она и предполагала, что именно так он и сделает. Эстер исправилась к двери, и Джон поспешил открыть ее перед ней. Первый раз в жизни мужчина ухаживал за ней таким образом… Она остановилась на пороге и улыбнулась:

— До скорого свидания, мистер Бэйтмен.

Всю дорогу домой Эстер бежала, подпрыгивая от радости. У нее не было ни малейшего сомнения в том, что к ней пришла настоящая большая любовь. Ей хотелось петь, а не говорить, танцевать, а не просто ходить. Эстер вдруг ощутила жгучее желание оказаться у себя в деревне, в лесу, наполненном птичьим пением, на поляне, залитой солнечным светом.

Никогда еще улицы Лондона не казались ей такими хмурыми и неприглядными, как в тот день.

Эстер не ожидала увидеть Джона раньше чем через несколько дней. Ведь ему потребуется время, чтобы починить цепочку, и не исключено, что Харвуд даст ему какой-нибудь еще срочный заказ. И когда Эстер уже начала ждать его прихода со дня на день, она вдруг с ужасом заметила, как Джек достает из кармашка своего темно-красного жилета часы на той самой цепочке.

— Когда вам ее вернули? — невольно вырвался у Эстер вопрос.

— Вчера вечером, — ответил Джек. — Мистер Харвуд заходил выпить кружечку пива и отдал мне уже отремонтированную цепочку.

Эстер догадалась, что это произошло, когда она разносила ужин по номерам и, естественно, не заметила мистера Харвуда. Сказав самой себе, что это лишь временное разочарование, и что Джон в любом случае еще придет, чтобы увидеться с ней, Эстер подхватила четыре кружки, наполненные до краев элем, и понесла их «умирающим от жажды» завсегдатаям пивной.

Прошло две недели, прежде чем Джон снова появился в Хиткоке. На этот раз он надел свой единственный хороший кафтан из толстого коричневого сукна с накладными карманами, белую сорочку, жилет светло-коричневого цвета и черные бриджи.

Узнав о том, что ему не придется нести цепочку от часов в Хиткок, Джон решил, что все это, пожалуй, даже к лучшему, иначе он обязательно бы наделал глупостей в присутствии Эстер. Поразмышляв немного о своем случайном знакомстве с этой девушкой, Джон решил, что ничего хорошего из их встреч не выйдет. Он ощущал почти физическую тягу к ней, но тем не менее считал, что это не может изменить его чувств к Каролине. Их последнее воскресное послеобеденное свидание прошло замечательно, потому что родители Каролины на несколько минут оставили их вдвоем, и Джон смог несколько раз поцеловать

свою возлюбленную. Он чувствовал, как Каролина буквально таяла в его объятиях, дрожа от возбуждения. Все, казалось, шло как нельзя лучше. Но теперь Джон стоял перед домом Эстер, одетый в свое лучшее платье, и пытался найти разумное объяснение своему поступку. Зачем он вообще пришел сюда, какая неведомая сила влекла его и Хиткок?

Так ничего и не придумав, Джон решительно толкнул входную дверь и оказался в прихожей, из которой прошел прямо в бар.

Эстер не сразу заметила его. В баре было полно народу, к тому же в воздухе висело плотное сизое облако табачного дыма, словно зимний туман над рекой. Джон сел за столик возле стены и принялся ждать, когда она, наконец, подойдет к нему. При этом он старался напустить на себя как можно более равнодушный и скучающий вид.

Джон мог позволить себе заказать лишь небольшой стакан пива, но его появление здесь давало ему возможность поговорить с Эстер, может быть, даже назначить ей свидание после того, как она закончит работу.

На Эстер был традиционный белый хлопковый чепец, как и у других служанок в баре. Несколько прядей золотисто-рыжих волос, выбившиеся из-под чепца, падали ей на шею. Принимая заказы, она улыбалась, иногда смеялась чьей-нибудь остроте. В такие моменты Эстер казалась Джону олицетворением жизнерадостности и веселья. Господи, ну как он мог так долго не видеть ее?

Когда, наконец, Эстер заметила его, брови ее удивленно поползли вверх, а щеки порозовели от удовольствия. Но она не подошла к его столику сию же секунду, как ожидал Джон, а вернулась к стойке бара. Мгновение спустя она уже ставила перед ним кружку с пенистым пивом и тарелку с мясным пирогом, таким горячим, что Джон чуть не обжег пальцы.

— Это бесплатно, — быстро сказала Эстер. — Ешьте, а то вы, видно, сильно проголодались.

И она убежала обратно к стойке.

Джон усмехнулся и принялся за пирог и пиво. Сочная мясная начинка и золотистая поджаристая корочка показались ему гораздо вкуснее, чем все воскресные обеды Харвуда, вместе взятые. Покончив с последним куском, он кончиками пальцев собрал все крошки с оловянной тарелки. В этот момент к его столику подбежала Эстер и присела рядом с ним на скамейку.

— Я не могу сидеть здесь с вами долго. В субботу по вечерам у нас всегда очень много народу, и нет ни минутки свободного времени.

— Я могу подождать, пока вы закончите все дела.

Эстер неуверенно покачала головой.

— Это будет очень поздно. А я думала, что ученики мастеров даже в субботний вечер должны оставаться дома. Разве не так?

— Это правда, но мои товарищи, тоже подмастерья, всегда откроют мне решетку калитки, как бы поздно я ни вернулся. И я смогу войти в дом незамеченным.

Глаза Эстер озорно засверкали.

— Мистер Бэйтмен, от вас я меньше всего ожидала, что вы способны нарушать законы.

Джон нахмурился.

— Почему вы так говорите?

Эстер изучающе смотрела на него, склонив голову набок.

— Не знаю, — ответила она, — просто у меня сложилось такое впечатление.

А про себя она подумала, что в этом юноше чувствуется серьезность мыслей и надежность. Эстер не могла забыть того задумчивого выражения, которое постоянно было на его лице, пожалуй, только если он не улыбался своей доброй, ослепительно белозубой улыбкой, так понравившейся Эстер в первый день их встречи.

— Нет-нет, я вовсе не смеюсь над вами, — она поспешила успокоить его, — мне это даже очень нравится. И я очень ценю то, что сегодня, в субботу вечером, вы пришли повидать меня.

Джон посмотрел ей прямо в глаза.

— Мне приятно это слышать, — ответил он.

Эстер тихонько коснулась его руки.

— Я подам вам знак, как только освобожусь и смогу выйти. После этого сразу же идите на задний двор и ждите меня там. У нас будет несколько минут, чтобы побыть вместе и поговорить.

И Эстер снова убежала к стойке бара принимать заказы. Джон допил пиво и стал обдумывать слова, сказанные ему Эстер.

Он всегда отличался спокойным, уравновешенным характером. Беззаконие, насилие и жестокость всегда претили ему. Он терпеть не мог петушиных боев, стравливания медведей и тому подобные развлечения и зрелища, когда беззащитных животных жестоко истязали на потеху толпе. Джон всегда обходил стороной площадь возле Ньюгейтской тюрьмы, потому что там обычно собиралась масса людей поглазеть на казни через повешение. Джону вполне хватило один раз посмотреть на это, когда он был зажат толпой, словно тисками, и никак не мог выбраться.

Тем не менее никто не мог назвать его слабаком, поскольку подобно множеству спокойных людей, которых трудно вывести из себя, гнев Джона был ужасен, если кому-нибудь удавалось по-настоящему рассердить его. К тому же, в такие моменты он становился невероятно упрямым, и ничто не могло поколебать его принципы или изменить мнение.

Вероятно, такой характер сложился у Джона под влиянием обстоятельств. Он всегда предпочитал «мирное сосуществование». Оставшись в раннем детстве без родителей, Джон провел отрочество в деревне с дедом, который вел тишайший образ жизни — рыбалка, прогулки пешком и верхом на лошади. И книги. Старый разваливающийся дом, в котором обитали дед и внук, хранил в себе огромное количество книг. И пусть в нем не было слуг, пусть им с дедом приходилось питаться на кухне, сидя за длиннющим столом, вокруг которого бродили куры, Джон был уверен, что ни у кого не было детства и отрочества счастливее, чем у него. Дед сумел научить Джона спокойствию, выдержке, присутствию духа и житейской мудрости. Мальчик повзрослел гораздо раньше своих сверстников, и в этом было его преимущество.

Следуя традициям семьи и идя по стопам своего отца, Джон поступил в Вестминстерскую Школу. С этого момента жизнь превратилась для него в сплошной кошмар, и продолжался он до тех пор, пока с помощью кулаков Джон не уложил несколько особо ретивых «молодых бычков» и тем самым доказал свое право на существование. Что же касается его решения стать ювелиром, то когда из семейной шкатулки последние несколько золотых пошли па уплату за учебу Джона, в Стаффордшире его деду пришлось продавать охотничьих собак и скаковых лошадей, и жить на эти гроши. Старик оказался на грани нищеты, и Джон счел бы себя предателем по отношению к нему и к их общему безоблачному прошлому, если бы стал валять дурака и небрежно относиться к учебе. Потому-то он и не принимал участия во всех сумасбродных выходках и эскападах, которыми славились лондонские студенты и подмастерья. Молодым людям, будни которых полны разного рода ограничениями и запретами, свойственно бурное времяпровождение в свободные от учебы и работы часы. Но Джон был совсем не такой, он предпочитал вести спокойный образ жизни, и его идея незаметно проникнуть обратно в мастерскую была совершенно ему несвойственной и очень рискованной. Такой поступок говорил об особом отношении Джона к Эстер, о том, как много значила для него их встреча, если он решился на столь сумасбродный поступок.

Эстер подошла к одному из столиков и собрала пустые кружки. Это был их условный знак, говоривший о том, что она уже может выйти во двор и встретиться с ним. Джон тут же поднялся из-за стола и вышел через боковую дверь на улицу, которая вела на задний двор гостиницы.

Шагнув в темноту узкой улочки, он невольно сжал кулаки и приготовился в любой момент отразить нападение. Но никто не прятался в тени арок и закоулков, лишь несколько крыс с отвратительным писком бросились врассыпную у него из-под ног.

Джон отворил калитку, ведущую на задний двор таверны. Скрипуче завизжали несмазанные петли ворот. На вымощенной булыжником площадке лежали золотые квадраты света, лившегося из окон гостиницы. Он быстро пересек двор и присел на ступеньку лестницы, той самой, на которой увидел Эстер в первый день их знакомства, когда она рисовала. Почти стазу же дверца наверху лестницы открылась, и появилась Эстер. Она быстро сбежала вниз по ступенькам.

— Я подумала, что было бы несправедливо заставлять вас ждать слишком долго. Одна из горничных подменит меня в баре, пока я не вернусь. Если хотите, мы можем встретиться завтра. По воскресеньям после обеда я всегда свободна.

— Мне очень бы хотелось этого, но боюсь, что завтра это невозможно.

Джон с тоской подумал о предстоящем обеде в кругу семьи Харвуда.

— Может быть, в следующее воскресенье? — робко спросил он.

Эстер опустила голову и принялась теребить руками фартук. Она хотела, чтобы Джон не заметил ее разочарования. Потом она снова подняла глаза и посмотрела прямо ему в лицо:

— Мы могли бы прогуляться вдоль реки? Мне там очень нравится.

И они договорились о времени и месте встречи. Эстер предполагала, что у них будет около трех часов свободного времени.

— У вас в Хиткоке очень много работы, не так ли? — спросил Джон, думая, что Эстер, вероятно, устает даже больше, чем он.

— Да, очень много. Но я настолько привыкла, что уже не замечаю этого, просто все делается как бы само собой.

Эстер вкратце рассказала Джону о том, как и почему она переехала в Хиткок, что входит в ее главные обязанности здесь. Он очень обрадовался, когда узнал, что Эстер, так же как и он, провела детство в деревне. Помимо чисто физического притяжения друг к другу, которое ощущали они оба, любовь к природе, к родным местам роднила, объединяла их. На этом можно было строить дальнейшие отношения.

Эстер пора было уходить. Она встала со ступенек, Джон также поспешно поднялся. Они стояли близко друг к другу, лицом к лицу… Джону захотелось поцеловать Эстер еще тогда, в первый день их знакомства, и сейчас, когда обстоятельства благоприятствовали, он осторожно притянул ее к себе, не будучи уверенным в том, какая последует с ее стороны реакция. Но к вящему удивлению Джона, Эстер тут же привстала на цыпочки, дотронулась прохладными ладонями до его лица и мягко поцеловала его в губы. Это длилось всего секунду, лишь на одно мгновение ее грудь коснулась его груди, кружева широкой юбки Эстер обвили его ноги. Лишь на одно мгновение…

Эстер взбежала вверх по лестнице и скрылась за дверью. Джон улыбнулся, радостно хлопнул ладонью о каменные перила балюстрады и вышел со двора на улицу.

Всю дорогу до дома он почти бежал, подпрыгивая от счастья. Ночь была теплая, а небо — ясным и звездным…

Марта сидела в спальне перед туалетным столиком с зеркалом и с каким-то ожесточением расчесывала свои волосы черепаховым гребнем. Джек уже лежал в постели, перед тем аккуратно взбив подушки.

— Что это за парень, с которым Эстер сегодня сидела за столиком в баре? — спросила Марта. — Она ведь знает, что это запрещено.

Джек, который к тому моменту был уже невероятно утомлен сумасшедшим субботним вечером, подумал про себя, что от Марты, как всегда, ничего не скроешь.

— А может быть, у нее есть возлюбленный? — ответил он. — Пора бы уже. За ней тут многие увиваются.

— В таком случае ты обязан разузнать о нем все. Этот молодой человек вполне прилично выглядит, но сразу видно, что он недостаточно богат, чтобы ухаживать за твоей сестрой.

Джека покоробил явный сарказм, звучавший в голосе Марты, который был явно направлен на его теплое, искренне братское отношение к Эстер.

Джек давно уже перестал задавать себе вопрос, почему он в свое время решил жениться на Марте, сказав себе «горбатого могила исправит». Время от времени он заставлял себя вспоминать о том, что и у Марты есть хорошие черты характера. Это в особенности требовалось ему тогда, когда ее придирки и ворчание становились невыносимыми. Раньше, по молодости, Джек в таких случаях просто лупил ее, сажал ей синяки под глазами, а один раз даже выбил зуб, чего Марта не могла ему простить до сих пор. Постепенно она научилась различать ту зыбкую грань, которую переходить не следует, и искусно использовала свою интуицию в перепалках с мужем.

Джек неодобрительно хмыкнул.

— Эстер сама скажет мне, когда ей нужно будет получить мое одобрение и благословить ее. А сейчас погаси свечи. Ты прекрасно знаешь, что я не могу заснуть при свете.

Утром Джек забыл об этом инциденте. Марта же, напротив, решила следить за каждым шагом Эстер. Она поняла, что девушка влюблена. Несмотря на то, что сама она давно уже забыла, что это за чувство.

Обед в кругу семьи Харвудов проходил как обычно. Джон появился в столовой, как только часы пробили два пополудни. Каролина и ее родители поздоровались с ним.

Каролина была небольшого роста, и ей приходилось слегка откидывать назад свою кудрявую темноволосую головку, чтобы смотреть на Джона. Нежный спокойный взгляд ее карих глаз никогда не выдавал ни сильной воли, ни самообладания и стойкого характера, которым была наделена от природы эта девушка. Постоянно уверенная в себе, выдержанная, она привычно тепло улыбалась Джону.

— Надеюсь, у тебя все в порядке, Джон.

Вежливо ответив Каролине, он вдруг почувствовал какое-то облегчение. Ее присутствие словно отрезвляло его. Все сразу становилось на свои места, а Джон любил спокойствие и порядок. Он пытался убедить себя в том, что чувственность, которую пробуждала в нем Эстер, угаснет, как только он перестанет с ней видеться. Ничто не могло сравниться с обществом Каролины — умной, воспитанной, понимающей непростой характер Джона и его гордость.

— Папа говорил мне, что ты сейчас очень занят специальным заказом. Золотое изделие для подарка Председателю Почетного Общества Ювелиров по случаю его ухода в отставку, — заговорила Каролина, — а я даже не видела эскиза. Что это будет?

Джон ожидал подобного вопроса и достал из внутреннего кармана куртки копию эскиза. Разгладив лист на столе, он и Каролина склонились над ним.

— Как видишь, — сказал Джон, — это круглый поднос на четырех небольших ножках.

Он водил пальцем по рисунку.

— А здесь будет гравировка. Цветок «Гордость Лондона».

— Замечательно! Это была твоя идея?

— Да, предложение было мое, — признался Джон, довольный ее похвалой. Вообще энтузиазм Каролины по поводу его работ всегда очень воодушевлял его.

— А что будет в центре?

— Святой Дунстан.

— Ах да, покровитель ювелиров! Лучше нельзя было и придумать.

— И проба Общества с девизом «Justitia Virtutum Regina».

Каролина восхитилась.

— Это будет изумительная, чудесная вещь!

— Я сделаю все, что в моих силах.

— Ты всегда работаешь только так, — гордо прошептала Каролина, отходя от стола и давая возможность другим посмотреть на эскиз.

Из-за большого количества гостей на обеде Джон не смог поговорить с Каролиной наедине. Поэтому он сразу же забыл о ничем не примечательном воскресенье, как только на следующее утро приступил к выполнению почетного заказа. Стоило Джону взять в руки золотой диск, как он забывал обо всем и целиком погружался в работу.

Диск был из мягкого золота особого сорта. Иногда ею называли «белое» или «чистое». Этому металлу можно было придавать любую форму с помощью специального молотка. Джон начал с того, что подравнял диск до нужных размеров и зачистил края, чтобы предотвратить появление возможных разломов и царапин. Затем он наметил центр — пространство, которое должно было оставаться плоским, а потом с помощью небольшого молоточка стал выбивать кромку подноса, медленно вращая его по часовой стрелке. Постепенно из-под искусных рук мастера стал появляться резной обод блюда…

Прошла неделя, вновь наступило воскресенье. Джон был вполне доволен тем, как продвигается работа. Подходя к таверне Хиткок, он едва открыл калитку двора, как Эстер выбежала ему навстречу. Она не хотела, чтобы кто-нибудь знал об их встречах до тех пор, пока Джон и Каролина не разберутся в своих отношениях. В противном случае Эстер поставит в неловкое положение Джека, да и мистера Харвуда, не говоря уже о самом Джоне.

— А вот и я! — воскликнула она, широко разводя руки в стороны.

Джон посмотрел на нее, на ее радостное личико, обрамленное золотистыми волосами, и забыл обо всем на свете. О Каролине, о мастерской, о подносе.

Он поспешил ей навстречу и, подойдя поближе, взял ее за руку.

— Эстер! Я никогда еще не встречал такой красивой девушки, как вы, поверьте мне.

Она верила.

— Давайте не будем терять ни минуты, Джон! — сказала она. — Пойдемте к реке! По-моему, сегодня весь Лондон будет путешествовать по Темзе на лодках.

И они пошли к реке, взявшись за руки, беседуя, узнавая все больше и больше друг о друге. Они то вдруг принимались бежать, весело и звонко смеясь, то вдруг замедляли шаг, неторопливо двигаясь к берегам Темзы.

Наконец Джон и Эстер добрались до реки. Темза была главным подъездным путем к городу, его водной артерией, источником его жизни. По ней постоянно ходили корабли с высокими мачтами и разноцветными флагами, прибывавшие со всех концов света.

На набережной они повернули на восток и пошли по течению реки к Лондонскому мосту, который в те времена был единственным в городе. Возле него постоянно кружился рой из тысяч маленьких лодчонок, перевозящих желающих с одного берега Темзы на другой. Пройдя чуть дальше, можно было увидеть Тауэр и остроконечные крыши множества старых домиков, окружающих мрачное здание бывшей темницы для благородных узников.

Эстер взобралась на невысокий парапет набережной, чтобы получше рассмотреть панораму реки. Больше всего ей нравилось любоваться позолоченными, богато украшенными баржами преуспевающих компаний. Особенно любила Эстер корабль Почетного Общества Ювелиров, которого в тот день на реке не было, и баржу Фармацевтической Компании, раскрашенную в рубиново-красный и золотистый цвета. Корабли, лодки, баржи создавали в гавани Темзы почти венецианский пейзаж. На каждом судне красовался герб компании, которой оно принадлежит, мачты были украшены разноцветными флагами, гребцы одеты в багровые, желтые, лиловые или ярко-голубые ливреи. Все вместе это разноцветье придавало Темзе карнавальный вид.

— А ты когда-нибудь хотел уехать далеко-далеко отсюда, в чужие края? — мечтательно спросила Эстер.

— Когда я был маленьким, мне очень хотелось стать моряком. Я прочитал столько книг о чудищах морских глубин и тайнах древних земель, что мне не терпелось скорее увидеть все это своими глазами.

— А почему ты передумал?

— Как-то раз дед дал мне почитать книгу о сокровищах инков, и с тех пор у меня появилась мечта научиться работать с драгоценными металлами.

Эстер не хотела продолжать разговор о чтении и книгах и переменила тему:

— А что ты будешь делать после того, как станешь настоящим, независимым мастером?

Если бы Джону задали этот вопрос несколько дней назад, он, не задумываясь, ответил бы, что останется с мастером Харвудом, у которого в мастерской были идеальные возможности развивать и совершенствовать свои навыки, а перспектива работы — блестящей. Более того, это было бы очень приятно для Каролины… Но теперь вся его размеренная, спокойная, расписанная на будущее жизнь оказалась под угрозой развала из-за этой удивительной девушки, которая стоит сейчас перед ним и вопросительно смотрит ему прямо в глаза. Легкий ветерок, дующий с залива, треплет ее рыжие волосы и обвивает шею кружевом лент. Внезапно Джон почувствовал прилив физического желания к ней, прилив такой силы, что он едва смог с ним справиться. Отвернувшись от Эстер и уставившись на водную гладь реки, он сердито и резко, резче чем следовало бы, ответил:

— У меня еще вполне достаточно времени, чтобы подумать. Хорошие мастера-ювелиры не остаются без работы.

И тут же рассердился сам на себя за свою невоздержанность. Эстер почувствовала, что своим вопросом смутила его, а ей очень не хотелось омрачать такой замечательный день. Она спрыгнула с парапета, осторожно взяла Джона за руку и оптимистично сказала:

— Я знаю наверняка одну вещь. Когда-нибудь ты станешь самым известным и самым искусным ювелиром в Лондоне.

— Только в Лондоне? — слегка поддразнил ее Джон и вновь улыбнулся своей доброй, подкупающей улыбкой.

— Разумеется, нет! О тебе будут говорить по всему свету, от Китая до колоний в Америке!

— Почему ты так в этом уверена?

Джону нравилось добродушно подшучивать над Эстер.

— Ты ведь еще ни разу не видела моих изделий.

— А мне и не нужно их видеть. Я и так это знаю.

Эстер поняла, что ей удалось рассеять то хмурое облачко, которое затуманило было их светлый день, и обрадовалась, что сумела улучшить настроение Джона.

— Мне кажется, что сегодня, здесь, на берегах Темзы, я вдруг обрела «второе зрение», — важно заявила она и рассмеялась вместе с ним.

Они продолжили свою прогулку по набережной, идя рука об руку и наслаждаясь обществом друг друга.

С того дня Джон и Эстер стали встречаться чаще. Если у Джона выдавалась свободная минутка, он приходил в Хиткок по вечерам. Эстер сидела с ним в своем укромном уголке позади кухни, и они подолгу болтали. Джон, очень осторожно, не называя имени Каролины, рассказал Эстер о воскресных обедах с Харвудами. Эстер, в свою очередь, намекнула ему, что знала об их отношениях и о том, что их считали женихом и невестой. А после этого ни Джон, ни Эстер старались не вспоминать и не говорить об этом.

Чтобы избежать нежелательной встречи со своим хозяином, Джон предпочитал не заходить в большой бар Хиткок. Эстер всегда удавалось заскочить ненадолго в маленькую пивную таверны и посидеть с Джоном за одним столиком, поговорить. Джек и Марта в это время были обычно очень заняты, и Джон подолгу мог держать свою возлюбленную за руку, не опасаясь, что кто-нибудь увидит их.

Поначалу прислуга стала болтать о частых отлучках Эстер из бара, служанки и горничные хихикали, завидев ее, однако Эстер не стала придавать этому значения. Она могла поручиться, что ни Джек, ни Марта не узнают о том, что происходит, так как Эстер хоть и была родственницей хозяина таверны, но одновременно и прислугой в этом доме, а слуги никогда не выдают своих…

Джон часто вспоминал их первое настоящее свидание, прогулку по берегу реки, и решил, что с того дня в его жизни начался новый этап. Этап мучительный для его души и сознания. Обеды по воскресеньям стали невыносимы. Джон подолгу сидел за столом с отсутствующим взглядом, часто терял нить разговора, невпопад отвечал на вопросы. Время от времени он вдруг решал «все бросить» и полагаться на волю случая, дожидаясь, что решение придет само собой. С одной стороны, образ Каролины все еще присутствовал в его сознании, и Джон по-прежнему думал о ней как о будущей супруге. Несмотря на то, что в разговорах он никогда и ничего не утверждал категорически и не обещал ей, однако все же чувствовал себя связанным обязательством, пусть не сказанным вслух, но предполагаемым окружающими. Да, Джон понимал, что увяз по уши в семействе Харвудов!

С другой стороны, у него была Эстер. С каждым днем эта девушка влекла его все сильнее и сильнее, заполняя его разум, вызывая в нем такие мечты и желания, на которые Каролина никогда не вдохновляла его. Холостяцкая пословица «одна — для тела, одна — для души» никак не подходила ему в этом случае. Эстер, честная и порядочная, добрая девушка с щедрым сердцем, всегда вела себя с большим достоинством и вызывала всеобщее уважение. Джону и в голову не могла прийти мысль о том, чтобы просто соблазнить ее. Но противоречивость всей ситуации была в следующем. Эстер вызывала столь нежные чувства, смешанные с вожделением обладать ею, что Джону пришлось признаться самому себе во влюбленности. Влюбленности серьезной, какой он никогда не испытывал и не будет испытывать к Каролине.

С каждой новой встречей Джону становилось все труднее и труднее сдерживать в себе рвущиеся наружу слова любви к Эстер. Он знал, что девушка прекрасно понимает его состояние и каждый раз надеется, что Джон все же произнесет эти слова, в особенности после их поцелуев, во время которых она так искренне и чувственно прижималась к нему и изгибалась от страсти в его объятиях. Но Джон каждый раз заталкивал эти слова внутрь, в последний момент призывая на помощь рассудок. А он говорил Джону, что стоит только ему сказать это, как оба они, Джон и Эстер, могут быть ввергнуты в такую пропасть, из которой невозможно выбраться…

Как-то субботним днем они прогуливались по Пэлл-Мэлл. Как и везде в стране, в Лондоне бедный люд имел свободный доступ во все общественные места наравне с богатыми, а на Пэлл-Мэлл располагались самые дорогие и модные магазины в городе. Поэтому Эстер особенно любила ходить по этой улице. В тот день погода была прохладной, поэтому состоятельная публика была одета в плащи и накидки. Эстер с восторгом рассматривала меха, украшения из перьев и бархатные пальто богатых дам. Вдруг с потемневшего неба закапали тяжелые крупные капли дождя. Эстер и Джон, как, впрочем, и все остальные, бросились искать укрытие, и не нашли ничего лучшего, чем могучий развесистый дуб, под которым они случайно оказались совсем одни. Прижавшись друг к другу и одновременно к шершавой коре дерева, Джон и Эстер молча стояли, пережидая ливень.

Он снял с себя плащ и натянул его на плечи Эстер. Она подняла голову и внимательно посмотрела на него. И тут, глядя на ее мокрое от дождевых капель лицо, влажные рыжие волосы, Джон не выдержал и сказал те самые слова, которые вырвались наконец из его измученного сердца:

— Я люблю тебя! Я люблю тебя, Эстер, и буду любить всю жизнь!

Она побледнела от волнения.

— Я тоже люблю тебя, Джон, — прошептала она в ответ, — люблю со дня нашей первой встречи.

Джон обнял Эстер еще крепче, она обвила руками его шею, и они поцеловались. Так, как не целовались еще никогда, не обращая внимания на обрушивающиеся с неба потоки воды.

В тот же самый день Марта, которая подслушивала у дверей кухни, выяснила наконец-то имя человека, с которым встречалась Эстер. И сразу же побежала к Джеку.

— Нет, этого нельзя допустить! — с порога заявила она. — Ты обязан положить конец этим шашням, и немедленно! Иначе мы потеряем Харвуда, а с ним и лучшую клиентуру!

— Это почему же? — удивился Джек.

— Господи, иногда ты становишься просто тупицей! Харвуду не понравится, это уж как пить дать, что твоя сестрица гуляет с парнем, обрученным с его дочерью. Ты только представь себе, что может случиться, если мастер Харвуд перестанет ходить к нам! И если рассердится на тебя! Ты ведь сам как-то раз сказал, что не хотел бы иметь его в числе своих врагов.

Джек старался понять и принять благоразумие рассуждений Марты, и в то же время с тревогой думал об Эстер. Поэтому вечером позвал ее для серьезного разговора. Эстер была к нему готова. Она знала, что рано или поздно, но ей придется отвечать, поэтому говорила с Джеком прямо и решительно.

— Да, я встречаюсь с Джоном Бэйтменом. И что теперь? Вы его прогоните только потому, что Харвуды могут предъявить ему какие-то претензии? Вы же сами говорили, что официально ничего решено не было.

— Сейчас не об этом. Я не позволю никому играть твоими чувствами, если мужчина связан обязательствами с другой, официально или неофициально! Эстер, ты должна прекратить эти встречи. Из них ничего хорошего не выйдет.

Джек явно был раздражен такой неловкой ситуацией.

— В Лондоне полно молодых людей, и ты не должна водить дружбу с Бэйтменом! Я говорю это тебе совершенно серьезно! Ты больше не увидишь его!

Однако Эстер не остановили слова Джека, и она снова пошла на свидание со своим возлюбленным, как они и договаривались. И все ему рассказала.

Они сидели на деревянной скамеечке на берегу реки. Небо было покрыто свинцово-серыми, низкими тучами. Холодный осенний ветер гонял по улицам опавшую листву.

— Случилось то, чего я и боялась, — говорила Эстер. — До тех пор, пока ты не освободишься от данных тобой Харвудам обязательств, Джек будет против наших встреч. Ты рассказал обо мне Каролине?

В первый раз за время их знакомства было произнесено открыто имя Каролины. До этого оба пытались забыть о ней, вычеркнуть ее из жизни своей любовью.

— Нет, еще нет, — хрипло ответил Джон.

Он сидел, сгорбившись, опершись локтями о колени, нервно потирая руки.

— Это, знаешь ли, не так просто.

Эстер расстроилась, что Джон упустил шанс рассказать все Каролине во время их воскресного обеда.

— Может быть, будет лучше если мы перестанем некоторое время встречаться, — решила она исподволь проверить его чувства.

— Нет! — вскричал Джон и схватил ее ладони. — Я не знаю, не могу сказать, сколько пройдет времени, пока все образуется. Как я смогу прожить два, три месяца, может даже полгода, не видя тебя?

— Полгода! Да ты в своем уме? — воскликнула Эстер, вырывая у него свои руки.

Напряжение в их разговоре все увеличивалось. Джон почувствовал себя загнанным в угол и попытался возмутиться.

— Все, о чем я тебя прошу, это немного терпения!

— Ты хочешь, чтобы я полгода ходила по лезвию бритвы?

— Пожалуйста, не пытайся свалить на меня ответственность за то, сколько времени на это понадобится.

Джон был буквально доведен до отчаяния и остро чувствовал свою вину, поэтому приготовился выдвинуть Эстер встречные обвинения.

— Я ведь сказал «полгода» не в буквальном смысле.

Лицо Эстер порозовело от гнева. Внезапно она почувствовала приступ ревности к Каролине. Глаза ее заметали молнии.

— Буквально или не буквально, но в любом случае тебе следовало бы говорить о днях, а не месяцах!

— Как тебе заблагорассудится.

Джон сделал попытку подавить в себе первый росток ярости, уже пробивающийся наружу. Ему всегда становилось страшно, когда он чувствовал это, поскольку очень не любил себя в эти редкие, но бурные моменты злобы и гнева.

Эстер, однако, не успокоилась.

— Это не мне заблагорассудилось считать, а тебе! Все, что от тебя требуется — это сказать Каролине, чтобы она освободила тебя от негласных обязательств, связывающих вас! Ни одна уважающая себя женщина не захочет удерживать возле себя, а тем более выходить замуж за мужчину, который больше не любит ее!

Слова Эстер будто разрывали ему душу, и он, не выдержав боли, закричал:

— Ты ничего не понимаешь! В их обществе браки заключаются по расчету, а любовь — приложение к нему! Я обязан ждать до тех пор, пока Каролина сама не отвергнет меня. Это вопрос чести…

— Чести! — вскричала Эстер и резко поднялась со скамейки, гордо выпрямившись. Что же ты не говоришь о чести по отношению ко мне?

Джон вскочил как ужаленный. Лицо его побелело.

— Мне не следовало бы говорить тебе о любви, пока я не стал свободным!

Признав, наконец, свою вину, он ощутил, как кровь в его венах закипает от ярости. Джон знал, что еще чуть-чуть — и он не сможет управлять собой.

— Да, это была моя большая ошибка!

— Ах, ты уже жалеешь? — воскликнула Эстер, не в силах удерживаться от оскорблений, будучи сама униженной. — Я, может быть, тоже жалею! Теперь я вижу, что ошибалась в тебе во всех отношениях! Ты все еще влюблен в Каролину, и гораздо сильнее, чем пытаешься убедить меня!

У Джона окончательно лопнуло терпение, он уже не контролировал себя.

— А что с того, если это действительно так? Что? Каролина не изменилась, она по-прежнему остается той самой девушкой, чьей внешностью, манерами, культурой поведения и образованностью я всегда восхищался!

Это уже было слишком. Пусть в приступе гнева, не отдавая себе отчет в словах, но Джон не мог более сильно обидеть и оскорбить Эстер.

— Ну, и оставайся с ней! — взбешенно прокричала она, делая шаг назад. — Это как раз то, чего ты хотел больше всего и всегда, только сам себе не решаешься признаться в этом. Для тебя я, а не она, всегда была на втором плане! Теперь женись на Каролине! До конца твоих дней она будет рядом с тобой, а я не желаю тебя больше видеть!

Джон заорал ей в ответ:

— Пусть будет так, как ты сама решила!

Эстер побежала от него прочь, и он даже не взглянул ей вслед, а развернулся и пошел в другую сторону.

В тот вечер он вместе с Томом и Робином в первый раз в жизни напился до бесчувствия, и друзьям пришлось волоком тащить его в мастерскую.

На следующий день рано утром Джон, чтобы избавиться от жестокого похмелья, вышел во двор и подставил голову под струю ледяной воды из водокачки. Только после этого он ощутил себя более или менее готовым к работе, хотя лицо его было мертвенно-бледным, руки мелко тряслись, и невероятно болела голова.

Заняв свое место в мастерской, Джон, к своему неподдельному ужасу, узнал, что заданием на тот день было обработать серебряную чашу с помощью специального молотка. Заготовку надевали на стальную болванку и отливали ее до нужной формы, а потом отбивали молотком. Каждый удар его отзывался острейшей болью в голове Джона, и он был даже рад, когда ему сказали, что мистер Харвуд ждет его в своем кабинете. Джон не очень-то волновался перед этой встречей, так как Том и Робин оба заверили его в том, что ни одна живая душа в доме не видела его вчера пьяным. Он предполагал, что Харвуд хочет дать ему какой-нибудь специальный заказ. Тот серебряный поднос, приготовленный Джоном для подарка, имел большой успех.

Стивен Харвуд ходил взад-вперед по своему кабинету, заложив руки за спину. Он ждал Джона и думал о происшедшем.

Накануне вечером, после спектакля в театре, Харвуд с компанией друзей пришел по обыкновению поужинать в Хиткок. После ужина, когда он подписывал счет, миссис Нидем отозвала его в сторонку и кое-что нашептала в ухо. Выслушав ее с невозмутимым видом, Харвуд кивнул и поблагодарил за предупреждение. Он дал понять миссис Нидем, что не сердится ни на нее, ни на ее супруга, ведь они были совершенно ни при чем…

— А, это ты, Бэйтмен, — сказал он Джону, когда тот появился в дверях.

Обычно Харвуд звал его по имени, особенно на воскресных обедах, но здесь, у себя в конторе, он предпочел более официальное обращение.

Харвуд опустился в свое кресло, положил локти на стол и сцепил пальцы. Повисла неловкая пауза. Харвуд подумал, что молодому ученику полезно будет дать немного времени, чтобы он поволновался, гадая, зачем его вызвал хозяин.

Сначала Джон решил, что Харвуду все-таки стало известно о его попойке накануне. Но он совершенно не беспокоился, так как за шесть лет его пребывания в мастерской это был первый и единственный случай, когда Джон напился, и Харвуд не станет выгонять его за это.

— Сэр?

— Приходит время, когда ученику следует напомнить об определенных правилах, которые должны лежать в основе его поведения, а также в основе его договора с хозяином. Если эти правила грубо нарушаются, в этом случае наказания недостаточно. Такого ученика изгоняют из мастерской, и он теряет безвозвратно все шансы стать настоящим мастером.

— Я знаю, что это может случиться.

Харвуд, нахмурившись, смотрел Джону прямо в глаза.

— Ты хороший мастер. С самого начала ты проявил незаурядные способности и талант к ювелирному делу и шаг за шагом совершенствовал свои навыки. И у меня никогда не было причин пожаловаться на тебя. Известно, что я не из тех, кто раздает похвалы просто так, без причины, поэтому я хочу, чтобы ты понял всю важность того, что было сказано.

Харвуд, наклонился вперед и вытянул руки на столе. На пальцах его сверкали драгоценные золотые перстни, горели разноцветными огнями камни.

— У тебя настоящий талант и великолепные руки. Было бы большой глупостью с твоей стороны ставить под угрозу будущее, гоняясь за служанками в таверне.

Вот этого Джон никак не ожидал услышать. Глаза его сузились, в лице появилось напряжение. Мысль о недавней ссоре с Эстер словно острым ножом пронзила его сознание. Джон вспомнил всю нелепость и глупость их недоброго расставания. Как всегда после вспышки гнева, он чувствовал истощение, какую-то пустоту внутри. Помимо этого, Джон еще не вполне оправился от вчерашнего, и отвратительный эффект похмелья все еще присутствовал и накладывался на горечь потери Эстер.

— Беготня за служанками уже закончена, — хмуро заявил он.

Харвуд облегченно вздохнул и откинулся назад в своем кресле. Он, разумеется, не знал о ссоре Джона и Эстер, поэтому воспринял ответ собеседника так, что его предупреждение возымело быстрый эффект на Джона. Харвуд сам был когда-то молодым и прекрасно помнил, как ему долгое время не удавалось побыть наедине со своей будущей супругой, когда они только-только обручились, и как он расстраивался из-за этого. Вполне естественно, что молодой Харвуд искал утешения «на стороне», точь-в-точь как сейчас Джон Бэйтмен. Однако в этом случае его «приключения» стали известны хозяину и владельцам таверны, а это уже неприлично. Родственники этой служанки попросили его, Харвуда, вмешаться… Подумать только! Они, конечно, знают, что если девчонка теряет голову, с ней может возникнуть много проблем, и, очевидно, Джон еще не сталкивался с этим. Нужно ему это прояснить.

Харвуд был благодарен миссис Нидем. Она прекрасно сознавала, что он заплатит любую цену, лишь бы оградить свою дочь от всяческих слухов и сплетен. И теперь, тщательно подбирая слова, ему удалось подчинить своей воле молодого ученика.

Это и послужило причиной его глубокого убеждения в том, что Джон Бэйтмен достаточно мягок и податлив, чтобы следовать указаниям будущего тестя и руководствоваться в своих действиях его волей, что со временем ученик укрепит и продолжит дело самого Харвуда, прочную основу которого он в свое время создал. Разумеется, Каролина могла бы сделать гораздо лучшую партию, если бы речь шла лишь о «денежном мешке», но этот подмастерье со временем будет иметь большой вес в обществе, когда станет независимым мастером. К тому же, Бэйтмен был из благородной семьи… Тем не менее, ученик есть ученик, и его нельзя было отпустить безнаказанно, без всякого замечания.

— В таком случае, мне больше нечего сказать тебе. Считаю инцидент исчерпанным.

Джон почувствовал огромное облегчение.

— Да, минуточку! — остановил его Харвуд. — Я только что вспомнил, что в цехе вытяжки проволоки не хватает одного человека. Так что бросай сейчас все дела и займи место там, вплоть до моих дальнейших распоряжений.

Харвуд заметил, что его последние слова произвели на Джона такое впечатление, будто ему дали пощечину. Однако он промолчал.

— Иди, Бэйтмен. Ты свободен.

Джон, собирая инструменты и аккуратно заворачивая незаконченную серебряную чашу, думал о том, что вряд ли в его жизни был более скверный и неудачный день. Вчерашнее похмелье, ссора с Эстер и теперь еще и работа, которой он занимался сто лет назад, когда только пришел в мастерскую, и к которой меньше всего хотел возвращаться. Ему была совершенно неинтересна эта область ювелирного дела.

Метод вытяжки нитей состоял в следующем: серебряные пластинки, покрытые золотом, протягивали через ряд фильер, в которых отверстия располагались ступенчато, по степени уменьшения диаметра. Таким образом получали тончайшую проволоку, использовавшуюся для изделий с серебряным или золотым кружевом. Драгоценные нити использовались также для вышивки и отделки платьев Королевского гардероба, производства тканей для него же, и для отделки униформы высших чинов Армии Его Величества.

Вытяжка нитей — процесс очень шумный. Вращались с громким стуком колеса, шкивы, глухо бухали молотки и кувалды. Работа эта требовала больших физических усилий, и неудивительно, что высококвалифицированные мастера по Вытяжке нитей получали доступ в Почетное Общество Кузнецов.

Заняв свое место за одним из шкивов, Джон длинно и громко выругался, но легче ему от этого не стало. Из-за обычного шума в цеху его никто не услышал.

В конце дня Джон все чаще и чаще возвращался в мыслях к тому, как теперь сложится его дальнейшая жизнь без Эстер. Сидя на постели, сжав голову руками, Джон пытался сосредоточиться и все как следует продумать. Он отказался от приглашения Тома и Робина сходить с ними в кабак и «взбодриться». Ему нужна была трезвость в голове, ясность мысли, чтобы оценить все случившееся и попытаться найти выход или же пути к самоуспокоению.

Раньше Джон не мог представить себе, что они с Эстер расстанутся навсегда. Теперь он был полностью свободен, и эта мысль доставляла ему такие мучения, что Джон даже застонал вслух. Предстоял еще разговор с Каролиной, и ему надо было высказать сомнения по поводу их будущей супружеской жизни. Джон не вполне понимал, зачем он должен это делать, но знал наверняка, что должен.

В воскресенье Каролина, встретив его наверху возле лестницы, сразу же заметила, что он как-то очень изменился. Со всей обостренной чувствительностью и интуицией влюбленной женщины, Каролина могла с уверенностью сказать, что несколько недель назад появилось нечто или некто, вставший между ней и Джоном, что-то явно отвлекало его от нее. Иногда она ощущала себя неловко, а точнее сказать, боялась потерять Джона. Каролине казалось, что он в любой момент скажет ей те самые слова, которые повергнут ее в пустоту и одиночество.

Вот и опять с ним явно что-то стряслось! Во взгляде нет задумчивости, на губах не играет обычная рассеянная улыбка. Выражение суровости и решительности на лице Джона взволновали ее почти так же, как и все те признаки, указывавшие на то, что он влюбился в другую. Каролина удивилась, а потом обрадовалась, решив, что теперь они вместе справятся со всеми проблемами.

— Мне нужно поговорить с тобой. Наедине, — неожиданно произнес Джон.

Каролина знала, что за ними наблюдают из гостиной, и отрицательно покачала головой. Джон схватил ее за руку и крепко сжал ее, как бы подчеркивая важность своей просьбы.

— Ну хорошо, только боюсь, что сегодня ничего не выйдет. Как-нибудь я постараюсь это устроить завтра.

На следующее утро, когда Харвуд отлучился из дома, Каролина спустилась в его кабинет и послала за Джоном. Тот неохотно вошел в контору и был безмерно удивлен, увидев в кабинете хозяина Каролину.

— Какой приятный сюрприз!

— У нас есть возможность поговорить наедине, как ты хотел.

Каролина очаровательно улыбалась, ничем не выдавая своего волнения и тревоги. Она догадывалась о том, что хочет ей сказать Джон, и попыталась использовать преимущество в их беседе, заговорив первой.

— Позволь мне начать разговор.

— Пожалуйста, — ответил Джон, присаживаясь на краешек стола.

Каролина не стала садиться. Она стояла возле окна, на, некотором отдалении от него, нервно играя своими узкими и тонкими пальцами.

— Джон, тебе остался год и два месяца до окончания учебы, — начала говорить она твердым тоном, — и я предлагаю тебе следующее. Как только ты станешь настоящим, официально признанным мастером, мы сможем все начать сначала — и узнавать, и любить друг друга. Эти воскресные ритуалы наложили какой-то неестественный отпечаток на наши отношения. Я даже не побоюсь сказать, что мы потеряли друг друга.

Выражение глубокого облегчения и радости появилось на лице Джона. Это подтвердило самые страшные подозрения Каролины.

— То, что ты сейчас сказала — прекрасный пример нашего глубокого взаимопонимания. Вспомни, как часто мы совершенно одинаково думали об одних и тех же вещах.

— Значит, ты согласен все начать сначала? — быстро спросила Каролина и, не дав ему ответить, продолжила:

— Когда ты станешь свободным, мой отец уже будет не вправе контролировать твою жизнь, даже если ты останешься у него работать по найму. И для нас все будет иначе.

Джон открыл было рот, чтобы что-то сказать в ответ, но Каролина жестом остановила его.

— Позволь мне сказать еще об одном. Я прошу тебя освободить меня от всех прошлых обязательств, так как я собираюсь сделать то же самое. Только так мы сможем окончательно разобраться в наших отношениях.

Джон изумленно смотрел на Каролину. Да, эта девушка продемонстрировала мудрость и незаурядную дальновидность, что еще раз подтверждало исключительность ее личности.

— Я согласен с тобой во всем, без исключений. За последние несколько недель со мною многое случилось. И теперь я должен, обязан сказать тебе, что в настоящий момент не вижу ничего, что может связать нас в будущем, как связывало нас в прошлом.

У Каролины хватило сил не разрыдаться от горя. Усилием воли она заставила себя сохранять спокойствие.

— Так или иначе, но это, пожалуй, единственное решение нашей проблемы.

Внутри у нее все разрывалось на части от тоски и горя. Каролине становилось дурно от мысли, что она, вероятно, совершает жестокую ошибку, отпуская Джона, но пытаться удерживать его старыми узами было равносильно тому, чтобы уничтожить все и всяческие чувства, которые он еще питал к ней. А так Каролина, по крайней мере, использовала последний отчаянный шанс.

— Прошлое не вспоминаем, а будущее сложится само. Согласен?

— Согласен.

Чувство свободы охватило Джона, радостное, ликующее чувство. Каролина прочла это в его глазах и решила, что сделала совершенно правильный ход.

Для Джона его последующие встречи с Каролиной стали необычайно приятными. Они встречались как добрые старые друзья. Воскресные обеды у Харвудов проходили теперь в интересной, оживленной беседе, ведь ничто более не сковывало Джона.

Он вернулся на свое место в мастерской и вновь принялся за любимую работу. И все было бы прекрасно, если бы не потеря Эстер, мысль о которой преследовала Джона постоянно, изо дня в день. Ему казалось, что в его жизни кто-то пробил брешь, и рана, зияющая в его душе, с каждым днем болела все сильнее и сильнее, а вовсе не заживала. Эстер не шла у него из головы. Даже за работой, сидя на своем месте в мастерской, Джон не забывал о ней. Зная о ее гордости и независимости, он часто со страхом думал о том, позволит ли она ему снова войти в свою жизнь. Иногда Джон пытался мыслить рационально и хотел убедить себя в том, что разрыв с Эстер пошел ему на пользу. В конце концов, спустя несколько недель мучений и колебаний, Джон написал Эстер письмо:

«Моя дорогая Эстер!

Хотя я и не знаю, что ты испытываешь ко мне после всего случившегося, я пишу, чтобы сказать, что мое отношение к тебе нисколько не изменилось, изменились лишь обстоятельства. Все преграды, которые стояли между нами, разрушены. И я люблю тебя по-прежнему, как и любил. Я сгораю от желания снова увидеть тебя. Дай мне знать, где и когда я смог бы это сделать. Я хотел бы лично принести тебе извинения за грубость моих слов, сказанных в гневе во время нашей последней встречи. Сожалею об этом и сожалел уже много раз.

Джон».

Робин отнес это письмо в Хиткок, передав его носильщику, чтобы не привлекать внимания Джека и Марты Нидем.

Анализируя все, что произошло, Джон догадывался, что именно один из них рассказал Харвуду о его отношениях с Эстер. И, вероятно, сразу после ссоры. Теперь, по крайней мере, он может быть уверенным в том, что Эстер знает: он все еще любит ее, несмотря ни на что. Джон был почему-то уверен, что Эстер напишет ему ответ, и стал ждать его с надеждой в сердце.

А Эстер, которая день за днем ждала Джона и в отчаянии уже перестала надеяться, что когда-нибудь он придет к ней, не заметила этого письма. И если бы и заметила, то просто-напросто прошла бы мимо, ведь она не могла прочесть даже собственного имени.

Письмо попало в руки Марты, когда она сортировала почту в конторе. Ничтоже сумняшеся, она взломала печать, вскрыла конверт и прочла записку. А потом зажгла маленькую свечу, стоявшую на столе, и поднесла краешек письма к пламени. Бумага свернулась и так быстро сгорела, что Марта опалила кончики пальцев.

ГЛАВА 3

Всю зиму Эстер чахла прямо на глазах и довела себя до такого плачевного состояния, что даже Джек, обычно не отличавшийся наблюдательностью, заметил это. Не получив от Эстер никакого вразумительного ответа на свои вопросы, он обратился к Марте:

— Что с ней происходит? Она прямо тает день ото дня.

Марта, которая в этот момент расставляла бутылки с вином по полкам, состроила недовольную гримасу. Сама она могла просто валиться с ног от усталости, а Джек едва ли замечал это. Но когда дело касалось Эстер, тут он становился чересчур внимательным. Марта решила, что он стал относиться к Эстер как к родной дочери, которой у него никогда не было.

— Да у нее просто «зимняя» хворь, вот и все, — резко ответила она и со стуком поставила бутылки на стойку.

Когда-то давно Марта была очарована элегантным мужчиной с интересной внешностью по имени Джек Нидем, ее будущим мужем. Со временем Джек сильно изменился, и внешне, и внутренне. Лицо его обрюзгло и покраснело от постоянных возлияний пива и эля, в нем появилось что-то бычье. Джек растерял всю свою галантность, погрубел и совсем перестал оказывать внимание жене. Вот и сейчас он даже и не подумал о том, чтобы помочь Марте поднять или забрать у нее тяжелые винные бутылки.

Марта подумала о том, как хорошо, что Джек ничего не знает о сожженном письме и о ее неблаговидной роли но всей истории с Эстер.

— Мы все так или иначе подвержены зимней апатии. С наступлением весны ей станет лучше, вот увидишь.

Увидев, что не очень-то убедила мужа, Марта добавила:

— Я посоветую ей принимать лекарства из трав, которые она сама же и готовит. Эстер много знает об этом. Например, она недавно вылечила одну прачку от кашля своей микстурой, а кухарке облегчила боли от ревматизма каким-то втиранием.

Джек продолжал наблюдать за Эстер. Когда пришла весна, ему стало казаться, что состояние ее улучшилось, но все же до конца она не выздоровела. Джек решил, что Марта за все эти годы просто «заездила» Эстер, и это губительно сказалось на ее здоровье, поэтому он принялся размышлять над тем, кто из его братьев или сестер мог бы взять Эстер ненадолго к себе и устроить ей небольшие каникулы. Однако одна за другой отпали все кандидатуры. Джек понял, что никто из родни не захочет принять Эстер по своей воле, только под его нажимом, а такое отношение не пойдет на пользу девочке. Вывод напрашивался сам собой: Эстер необходимо предоставить больше свободного времени, чтобы она смогла снова прийти в себя.

— Теперь у тебя будут два полных выходных в месяц вместо одного, — объявил ей Джек, не сказав ни слова Марте. — Ты можешь выходить на улицу и гулять, сколько захочешь. Я хочу, чтобы к тебе вновь вернулось прежнее хорошее настроение.

— Спасибо, дядя! — ответила Эстер и истерически разрыдалась. Джек знал, что когда его доброе отношение к Эстер вызывает ее слезы, это указывает на плачевное состояние его юной племянницы.

Джек обнял ее и погладил по волосам, как маленькую.

— Ну-ну, не надо плакать! Улыбнись!

Эстер слабо улыбнулась, и Джек остался доволен, думая, что у нее опять по-прежнему все в порядке.

На самом деле Эстер ничуть не стало лучше. С тех пор, как она заставила себя признать, что Джон остановил свой выбор на Каролине и никогда не вернется к ней, ее ни на минуту не покидала ужасная, всепоглощающая внутренняя тоска и боль, рвущая душу на части.

Марта изо всех сил старалась ограничить свободу Эстер, но Джек не позволял ей этого делать.

— От нее не будет никакой пользы ни тебе, ни мне, ни хозяйству, если Эстер будет продолжать оставаться в таком состоянии. Оставь ее в покое, хотя бы ненадолго. Я уверен, это все, что ей сейчас нужно.

Эстер, у которой теперь было больше свободного времени, залечивала душевные раны по-своему. В погожие дни она ходила в Сент-Джеймс Парк и рисовала птиц, перелетающих с дерева на дерево и прыгающих по ветвям и траве вокруг нее. Ненадолго она забывала о своем горе, отвлекалась от повседневных забот.

Когда выдавался свободный вечер, Эстер встречалась со своими подругами, которых приобрела за годы жизни в Лондоне. В основном это были дочки владельцев магазинов, торговцев, живших в районе Стрэнда. Вместе с ними Эстер стала ходить на танцевальные вечера, проходившие в парках под открытым небом. В Лондоне было семьдесят парков и садов, и плата за вход была вполне доступной даже для простых рабочих, если они, конечно, не были обременены большой семьей или не имели пристрастия к выпивке.

Всякий раз, выходя из таверны и направляясь в парк, Эстер втайне надеялась увидеть Джона. Несмотря на то, что Лондон был огромным и самым населенным городом Европы, все же она ждала и верила, что в один прекрасный день встретится с Джоном лицом к лицу. Эстер одновременно ждала и боялась этого дня, зная, что их встреча может вновь пробудить все полузабытые чувства и выбить ее из колеи. В течение долгих зимних недель она не раз размышляла о том, что смысл ее жизни потерян, и что ей незачем больше продолжать свое бессмысленное существование. В такие моменты Эстер хотелось умереть. Ведь она искренне любила Джона, со всей страстью и нежностью, на которую была способна, и если уж ей не суждено выйти за него замуж, то она не выйдет ни за кого другого. Поэтому все молодые люди, которые пытались ухаживать за Эстер, наталкивались на резкий отпор с ее стороны.

Однажды теплым июньским вечером Эстер в компании своих подруг гуляла в парке Купер. Это был один из самых старых парков в городе — популярное место отдыха горожан. В парке стояло множество киосков с прохладительными напитками, имелся павильон для больших представлений и настоящий театр. Туда приходили люди со всего Лондона, причем здесь стирались все классовые и кастовые грани общества. В парке обычно царила пикантная атмосфера веселого сумасбродства, представители высших слоев общества, благородные дворяне прохаживались туда-сюда вдоль ярко раскрашенных фонарей плечом к плечу с рабочими с городских окраин.

В тот вечер Эстер провожал некий Алан Маршал. Он был братом одной из ее подруг и уже был обручен с девушкой, которая жила в провинции, в графстве Корнуолл.

Это означало, что Эстер могла спокойно прогуливаться с Аланом, не беспокоясь о том, что придется давать отчет или объясняться перед кем-либо. Они часто ходили вдвоем гулять и развлекаться. Между Эстер и Аланом было много общего: оба они тосковали по «своим половинкам» в жизни, поэтому часто делились друг с другом самыми сокровенными тайнами и секретами.

— Сегодня вечером я собираюсь танцевать до упаду, — заявила Эстер, как только они вошли в парк.

Звуки музыки плыли в теплом вечернем воздухе.

— Не будем терять время, — улыбнулся Алан, ведя Эстер по ярко освещенной аллее к ротонде, где обычно устраивались танцы.

Издалека она была похожа на большой фонарь, переливающийся всеми цветами радуги. Подходя ближе, постепенно можно было разглядеть деревянный помост, купол матерчатого шатра над ним, служивший потолком, и маленькие разноцветные фонарики, подвешенные к нему изнутри.

Танцы были в разгаре. Звучала веселая деревенская музыка, задававшая ритм танцующим парам. Скрипачи размахивали смычками в такт мелодии. Алан взял Эстер за руку и повел ее вверх по ступенькам па помост, где они вступили в круг танцующих. Эстер была легкой на подъем и прекрасно двигалась, впрочем, как и Алан. Они закружились в вихре веселого танца, легкий ветерок раздувал колоколом ее юбки, трепал широкие ленты на чепце. В следующем танце они несколько раз меняли партнеров, пары сходились и расходились, вновь принимались кружиться в такт музыке. Спустя примерно час, когда Эстер и Алан, смеясь, выписывали сложные па в кругу еще четырех пар, она вдруг заметила, что с верхнего балкона ротонды, переполненного зрителями, на нее смотрит Джон Бэйтмен. Буквально секунду спустя, пока ей пришлось следить за движениями Алана, она вновь подняла голову, но Джона на балконе уже не было.

— Что случилось? — спросил ее Алан, когда стихли последние ноты музыки.

Эстер за эту минуту словно подменили. Она явно была чем-то расстроена или взволнована.

— Я увидела здесь кое-кого, с кем мы встречались раньше… Пожалуйста, проводи меня. Я хочу домой.

У Алана был покладистый, сговорчивый характер, и он не стал возражать Эстер, видя, что она явно не в себе. Поэтому они направились к выходу с площадки, а точнее, к небольшой лестнице, и Эстер увидела, что у ее подножия стоит Джон и, судя по всему, ждет, когда она спустится. Эстер схватила Алана за руку и, не спуская глаз с Джона, сказала своему спутнику:

— Возвращайся назад к остальным, Алан. Спасибо, что ты сегодня привел меня сюда. Не волнуйся, со мной все будет в порядке.

— Ну, если ты так уверена…

Конечно, Эстер не могла быть полностью в этом уверена. Просто ей было необходимо снова встретиться и поговорить с Джоном. Наедине.

Эстер кивнула Алану, и тот отошел назад.

Спускаясь по лестнице, преодолевая последние ступеньки, остававшиеся между ней и Джоном, Эстер шла словно по льду, который с хрустом ломался и крошился вокруг нее. Подойдя вплотную к нему, она почувствовала, что сердце ее проваливается в какую-то холодную пустоту.

— Я рад снова видеть тебя, Эстер.

Довольно обычное начало беседы. Она мысленно поблагодарила за это Джона. Он сильно изменился за те несколько месяцев их разлуки. Стал выше ростом, шире в плечах. Или ей это только казалось? В нем не осталось ничего мальчишеского. Перед Эстер стоял взрослый, серьезный мужчина. Ей пришлось делать гигантское усилие над собой, чтобы говорить спокойным, ровным голосом.

— Надеюсь, у тебя все хорошо?

— Как никогда лучше. Пройдемся немного? Мне хотелось бы поговорить с тобой.

Эстер кивнула. Они потихоньку пошли по аллее, и она будто со стороны слушала, как сама произносит глупые фразы о том, какая приятная мягкая погода сегодня вечером, и что завтра наверняка будет солнечный день… Не зная, что бы еще такое сказать, она в отчаянии стала восхищаться розовыми кустами, которые росли вдоль дороги и как раз были в цвету.

Тропинка, по которой шли Джон и Эстер, была одной из тех, что в огромном количестве пересекают парк вдоль и поперек. Каждая из этих дорожек вела к террасам, крытым беседкам или небольшим гротам, в которых стояли скамеечки. Недаром Купер Парк иногда называли «Купидоновым» Парком.

Джон кратко отвечал на все ее реплики, лишь время от времени бросая в ее сторону долгий задумчивый взгляд. Эстер чувствовала себя так, словно гуляла с совершенно незнакомым ей человеком. Она поняла, что теперь их разделяет огромная, невидимая глазу пропасть.

Возникла неловкая пауза в разговоре. Джон и Эстер одновременно решили прервать ее.

— Как твоя работа? — спросила она.

— Почему ты не ответила на мое письмо? — спросил он.

Оба резко остановились и взглянули друг на друга.

— Я не получала от тебя никакого письма! — воскликнула Эстер.

— Что же произошло, в таком случае? — удивился Джон. — Они его просто выбросили, что ли?

Эстер покачала головой в недоумении.

— А когда ты его написал?

— Неделю спустя после нашей ссоры, о которой я, кстати сказать, до сих пор жалею.

Эстер отвернулась и снова зашагала по тропинке, боясь смотреть Джону в лицо.

— Я тоже виновата. Тогда я не смогла сдержаться. Нам следовало бы признать, что между нами стоит преграда, которую мы не в силах преодолеть. И просто остаться друзьями.

— Я не смог, никогда бы не смог примириться с тем, что мы с тобой были бы не более чем просто друзья, — быстро сказал Джон.

Эстер залилась краской и почувствовала, как у нее начинают гореть щеки. Его последние слова были отголоском прошлого и никак не принадлежали сегодняшней случайной встрече. Она решила пропустить их мимо ушей.

— А зачем ты мне написал это письмо? Чтобы принести свои извинения?

— И это тоже, но больше всего я хотел сообщить тебе, что отношения между мной и Каролиной изменились, хотя я все еще два раза в месяц по воскресеньям обедаю с Харвудами. Каролина предпочла, чтобы мы стали встречаться как друзья, не более. Я ей очень благодарен за это. Таким образом, я освободился от всех обязательств по отношению к ней. Вот что я хотел сообщить тебе, Эстер. Поэтому и написал письмо.

Она слушала Джона с волнением и интересом. Продолжающиеся воскресные обеды в семье Харвудов наталкивали Эстер на мысль, что хозяин Джона вряд ли знал об изменениях отношений своего ученика и дочери. Более того, для Эстер было очевидным, что у Каролины нет никого кроме Джона, в противном случае тот, другой, занял бы его место за воскресным обеденным столом. Все это казалось довольно странным. Джон, по-видимому, говорил откровенно, но Эстер решила, что все же стоит вести себя жестко и решительно.

— А зачем мне это было знать?

— Просто я надеялся, что мы сможем забыть о нашей ссоре и начать все сначала. Я это предлагаю тебе и сейчас.

Эстер даже не замедлила шага. Она вдруг ощутила необходимость двигаться, продолжать идти, чтобы выиграть немного времени. Оно ей было крайне необходимо— чтобы подумать, простить и понять Джона, вновь поверить ему и, кроме того, как-то справиться с захлестнувшей ее бурей радости, ликования, переполнявшей ее сердце. Эстер почувствовала, что пробудилась от тяжелого, долгого и страшного сна. И, словно бабочка, только вылупившаяся из кокона, была слишком слаба, чтобы расправить крылья.

— Послушай, давай еще немного просто погуляем, — предложила Эстер, — у нас еще будет достаточно времени для разговора.

Джон по застенчивому и нерешительному тону ее понял, какой ответ он может получить на свое предложение, и тут же захотел обнять Эстер, но вовремя понял, что для этого было еще слишком рано, и сдержался.

Он не случайно выбрал именно эту тропинку. Джон знал, что она ведет в один из самых укромных уголков парка, где Эстер и он смогут остаться совсем одни, и никто их не потревожит. Они удалялись все дальше и дальше от танцевальной ротонды, музыка постепенно стихала, приглушаемая густой листвой деревьев…

Свернув с тропинки, они побрели наугад сквозь низкорослый кустарник. Джон бережно отводил ветви от Эстер. Воздух был напоен ароматами цветущих розовых кустов, свежей зелени и вечерней влаги.

Наконец они подошли к небольшой беседке, увитой плющом.

Они стояли и молча смотрели друг на друга. Лунный свет падал на бледное и прекрасное лицо Эстер, придавая коже нежный серебристый оттенок.

— Эстер, — наконец выдохнул Джон, — каждый день, прожитый без тебя, казался мне годом. Ты всегда была и будешь смыслом моей жизни.

— А ты — моей, — ответила она.

Глаза Эстер сияли, губы слегка приоткрылись. Казалось, она едва могла дышать от волнения.

— Все самое плохое для нас уже позади, в прошлом, ведь так? — спросил Джон.

— Да, мы пережили самое несчастливое время.

— Любовь моя! — воскликнул он, и губы их слились и долгом поцелуе, который вряд ли смог погасить горячую волну страсти, захлестнувшую их в тот момент.

Оказавшись в объятиях друг друга после долгих месяцев разлуки, они, естественно, подошли вплотную к той стадии отношений и физического влечения между женщиной и мужчиной, когда возврата уже быть не может.

Джон поднял Эстер на руки, а потом уложил ее на влажную траву. Он осыпал поцелуями ее лицо, шею, волосы, развязывая ленты и расстегивая крючки и пуговички на ее платье. Эстер, застонав, выгнулась дугой и задрожала от прилива страсти и желания.

Никогда в жизни, ни с одной женщиной Джон еще не испытывал ничего подобного. Крепко сжимая Эстер в объятиях, он изливал всю свою нежность, страсть и томление. Это был всплеск истинной любви, любви двух сливающихся в экстазе тел и душ…

Некоторое время спустя они оба молча лежали на траве. Молча, потому что понимали друг друга без слов. Джон был буквально пьян от любви, у него кружилась голова.

Эстер лежала рядом, уткнувшись в его плечо. Джон увидел, что в ее темно-рыжих волосах запутались розовые лепестки. Он нежно погладил ее по голове, смахивая с волос разноцветные листочки.

Потом они долго целовались, отдыхали, наслаждаясь сладким и свежим вечерним воздухом, снова целовались.

— Ах, если бы мы могли остаться здесь навсегда! — мечтательно прошептала Эстер.

Джон мягко погладил ее по щеке.

— Мне все равно, где быть, только бы оставаться с тобой. Только с тобой.

— Наверное, есть где-то и для нас небеса обетованные, — ответила Эстер, глубоко и возбужденно дыша.

— Скажи, что ты всегда будешь моей, Эстер. Как сегодня, — попросил ее Джон, глубоко тронутый искренностью и чистотой ее помыслов.

— Всегда, Джон. Обещаю тебе. Пока смерть не разлучит нас, — горячо заверила его Эстер.

Прежде чем уйти из беседки, Джон сорвал с куста розу темно-красного цвета и протянул ее Эстер. Та смущенно взяла цветок и бережно несла его всю дорогу домой. Джон проводил ее почти до порога. Почти — потому что Эстер боялась, что их смогут увидеть Джек или Марта. Поэтому последние несколько ярдов до Хиткока она преодолела самостоятельно.

Возвращаясь в мастерскую, Джон беспрестанно думал об Эстер, о вечере, проведенном в Купер Парке и о том, какое это было счастье, какая удача, что в тот вечер Том и Робин уговорили-таки его выйти прогуляться; если бы этого не произошло, они вновь могли бы разминуться.

Неприятно кольнула мысль о том, что он не принял никаких мер предосторожности, — занимаясь любовью с Эстер. В тот момент Джон словно лишился рассудка. Хотя все вокруг утверждали, будто «в первый раз у женщины ничего быть не может». Как бы там ни было, в другой раз ему следует быть осторожнее, чтобы своей небрежностью не причинить вреда Эстер.

Она спрятала свою розу между двумя листами для рисования, а в качестве пресса положила сверху коробку со швейными принадлежностями. Эстер не хотела ставить цветок в воду, ведь тогда он проживет всего лишь два-три дня, пока не опадут все лепестки, а ей так хотелось сохранить свою розу навсегда.

Прежнее хорошее настроение, вернувшееся к Эстер, и ее бодрость вскоре повлекли за собой самые неожиданные последствия. Марта постоянно старалась придраться к чему-нибудь, чтобы лишить Эстер дополнительных выходных, подаренных ей Джеком. Однажды, услышав, как Эстер напевает что-то себе под нос, протирая кружки, Марта решила, что момент для разговора вполне подходящий.

— Поешь, милочка? Значит, у тебя опять все в порядке. И нет причин, чтобы отлынивать от работы. Так что с этого момента у тебя прежний распорядок дня, как и у всех слуг. И никаких лишних выходных.

И Марта удовлетворенно хмыкнула, вспомнив, как Джек говорил на днях, что его сестренка отлично выглядит и полностью поправилась.

Эстер разозлилась. Ей захотелось в ответ бросить Марте обвинение в том, что она украла ее письмо от Джона, так как больше это сделать было некому. Однако Эстер вовремя прикусила язычок. Ни за что ей нельзя было даже намекать Марте или Джеку, что она снова стала встречаться с Бэйтменом.

Она вопросительно взглянула на Джека в надежде, что он отменит решение Марты, но Джек спокойно продолжал набивать табаком трубку, будто ничего не слышал н не видел.

Встречи с Джоном стали намного короче. К тому же Эстер приходилось устраивать их как можно дальше от Хиткока, а это еще больше сокращало время их и без того коротких свиданий. Джон и Эстер украдкой виделись в парках, на набережной или в садике возле небольшой таверны, где их никто не мог узнать. Побыть наедине им не удавалось совсем. Потом, по счастливой случайности, выходной Эстер выпал на то воскресенье, когда Джону не надо было идти на обед с Харвудами, и он договорился с девушкой Робина, что ее отец возьмет Джона и Эстер в деревню, куда тот ездил раз в неделю по выходным купить яйца и молочные продукты для своего ларька.

— А как мы будем возвращаться назад? — спросила Эстер Джона, сидя рядом с ним на заднем сидении повозки.

— Перед тем, как вернуться в город, наш знакомый всегда ужинает со своей сестрой в деревне. Там он нас встретит и захватит обратно, я уже договорился.

Эстер была безмерно счастлива снова побывать за городом. Деревня в Хэмпстеде, куда они приехали, очень походила на ее родные места, и Эстер много и увлеченно рассказывала Джону о своем детстве и отрочестве, проведенном вдали от Лондона.

Вдвоем они долго бродили по лугам, поросшим лютиками и ромашками, по тенистым перелескам, и, наконец, вышли к ручью. Здесь, на вершине небольшого холма, под раскидистым дубом Эстер и Джон устроили небольшой пикник на двоих. Она открыла корзинку, которую ей дала кухарка в Хиткоке, и вынула оттуда хлеб, сыр, тонко нарезанные ломтики ветчины, банку солений, кекс с тмином, несколько апельсинов и большой кувшин с пивом.

После обеда Джон немного подремал, положив голову на колени Эстер. Та с любовью и нежностью смотрела на него, осторожно убирая склонявшиеся к его лицу травинки и отгоняя насекомых.

Проснувшись, Джон помог ей убрать всю посуду обратно в корзинку, и они вновь пошли бродить по округе, пока не набрели на огромное поле, где росла высокая, по пояс, трава, высушенная солнцем и пожелтевшая. Она скрыла их обнаженные тела, когда они занимались любовью, медленно, наслаждаясь каждым моментом, каждым переживанием. Слезы катились из глаз Эстер, слезы восторга и любви к Джону, а он покрывал ее влажное лицо горячими поцелуями.

Когда они возвратились в деревню, солнце уже клонилось к закату. Их повозка уже была нагружена доверху разнообразной снедью, а сам хозяин допивал последнюю кружку пива со своим зятем.

Джон и Эстер уселись на заднем сидении. Оба были довольны и счастливы. День прошел великолепно, не был испорчен ничем, и Эстер даже забыла о своей маленькой, очень маленькой проблеме, которая беспокоила ее последние две недели.

Неожиданный поворот событий помешал их следующей встрече. В последний момент Эстер не смогла выйти из дома, так как одна из служанок заболела. На следующий день еще несколько человек из прислуги и сам Джек слегли в постель от какой-то инфекции. Эстер предложила Джону, что в случае, если она не появится на свидании, Джон пошлет в таверну Тома или Робина за информацией, так как ни Джек, ни Марта не знали их в лицо. Эстер объяснила это тем, что не хочет, чтобы письма Джона пропадали, как пропало то, самое первое и единственное, и с помощью этой маленькой хитрости ей удалось избежать признания в своей неграмотности.

Для Эстер было большим облегчением, когда в баре один из молодых людей представился ей Робином. Эстер объяснила ему ситуацию с болезнями в таверне.

— Я даже не знаю, когда снова смогу увидеть Джона.

— Не волнуйтесь, — успокаивающе ответил ей Робин, — я буду заходить к вам регулярно, и вы сообщите мне, когда вновь сможете назначить Джону свидание.

Их следующая встреча состоялась недалеко от магазина тканей на Ломбард Стрит. Джон с разбега крепко обнял Эстер, прижал ее к себе, а она радостно уткнулась ему и плечо, смеясь и плача от счастья, что наконец-то снова встретилась со своим возлюбленным. Он крепко поцеловал ее.

— Я так скучал по тебе, так волновался, что ты тоже можешь заболеть! — воскликнул Джон.

— Можем мы посидеть где-нибудь и поговорить? — спросила Эстер, воодушевленная его трогательной заботой. — Мне нужно тебе кое-что сказать.

Джон похлопал себя по карману и гордо заявил:

— Вчера получил немного денег от деда. Пойдем в кофейню. Посидим там, поговорим, а заодно и попьем кофе.

В кофейне, которая располагалась возле галантерейной лавки, было довольно людно. Заведение называлось «Ллойдс», и здесь в основном собирались торгово-финансовые агенты и представители страховых компаний. Как и большинство таких кафе, большой зал его был разделен на кабинки, чтобы людям было удобнее разговаривать и обсуждать свои проблемы. Идеальное местечко для беседы на личные и деловые темы.

Джон и Эстер уселись за столик в одну из таких кабинок и заказали по чашечке кофе.

— Итак, что ты хотела мне сообщить? — радостно спросил Джон.

Эстер подумала, каким счастливым выглядит еще ничего не подозревающий ее возлюбленный, как горд он тем, что у него есть немного денег, и что он может угостить свою девушку кофе.

Она сделала глоток из крошечной чашечки, глубоко вздохнула, собралась с силами и произнесла:

— У меня будет ребенок.

Несколько секунд Джон молчал, уставившись на нее. Улыбка исчезла с его лица, будто кто-то стер ее, как стирают пыль влажной тряпкой. В отчаянии Эстер наблюдала, как меняется выражение его лица, от растерянного до сурового, даже злого. Глаза Джона странно засверкали.

— Не может этого быть! — воскликнул он.

Его реакция оказалась гораздо хуже, чем ожидала Эстер. Но ей нужно было продолжать говорить, поэтому она еще раз собралась с духом и стала объяснять:

— Сомнений быть не может. Я сначала сама не хотела в это верить и пыталась найти много причин, чтобы хоть как-то объяснить свое нынешнее состояние.

Губы Эстер мелко задрожали, в ее голосе зазвенела какая-то трагическая невинность.

— Я не знала, что это может быть с первого раза. Ну, тогда, в Купер Парке…

Лицо Джона из бледного превратилось в серо-землистое. Он отчаянно замотал головой, отказываясь что-либо понимать.

— Слушай, а может, на тебе сказалась эта инфекция, которая была у вас в таверне? Так ведь бывает?

— Меня по утрам тошнит, все признаки налицо. Между прочим, никто ни о чем не догадывается, так как одним из симптомов этого заразного заболевания была тошнота. В противном случае женщины давно бы догадались.

Джон, до которого, наконец, полностью дошел смысл слов, сказанных Эстер, сидел мрачнее тучи.

— Проклятье! Из всех бед и несчастий, которые только могли случиться, это самое ужасное!

И он уронил голову на руки, застонав от отчаяния.

Эстер смотрела на него, не отрываясь, и пыталась понять, что происходит теперь в его душе. Долгие годы учебы, тяжелой работы, стремлений к вершинам мастерства — все это пойдет прахом, если о ее беременности станет известно хозяину Джона. Поэтому Эстер не видела выхода в поспешном бракосочетании, так как для подмастерья женитьба влекла за собой такое же наказание, как и в случае, если бы он просто бросил беременную от него девушку. Однако она все же надеялась, что Джон скажет: «Мы поженимся, как только я стану мастером». Раньше она даже была готова к тому, чтобы скрыть свою беременность от него до этого момента. А теперь Эстер вдруг вспомнила, что во всех разговорах он никогда не произносил слов «жениться» или «свадьба», даже не намекал на это. Он говорил «всегда» или «навсегда», и, видимо, Эстер интерпретировала эти слова по-своему. Как же она ошибалась! Теперь, наконец, все встало на свои места. И все происходящее между ними старо как мир.

— Ну, хорошо, — жестко сказала Эстер, чувствуя, как слова застревают у нее в горле. — Выход есть всегда. Со всем этим можно покончить, и никто ничего не узнает. Я слышала, как наши кухарки говорили об одной женщине…

Казалось, Джон ее совсем не слушал. Он так и не поднял головы и продолжал стонать. Эстер вдруг зажала ладонью рот, чтобы остановить поток жалких угроз, готовый вырваться из нее наружу, и выскочила из-за столика. В обычном монотонном шуме кофейни Джон не расслышал звук отодвигаемого стула, и в течение нескольких секунд не осознавал, что Эстер ушла.

Она пулей выскочила из кафе и помчалась по улице. Слезы заливали ее лицо, острая боль от удушья пронзила легкие. Ужаснее всего было чувствовать себя со своей бедой в полном одиночестве, да еще напоследок обнаружить, что Джон никогда не любил ее по-настоящему, чтобы поддержать и успокоить в ту минуту, когда она наиболее в этом нуждалась.

Из-за своего горя Эстер не видела ничего перед собой, натыкалась на прохожих. Некоторые кричали ей вслед грубости, другие толкали в спину. Переходя улицу, она совершенно не глядела по сторонам и один раз чуть не попала под копыта лошади, впряженной в карету. Оглушенная руганью и криками, Эстер скользнула на тротуар и в изнеможении прислонилась к кирпичной стене дома, закрыв заплаканное лицо руками от бесцеремонно разглядывающих ее прохожих.

Она не слышала шума шагов бежавшего за ней человека.

— Какого черта ты вот так носишься? — зазвучал рядом голос Джона Бэйтмена. — Я едва успевал за тобой и видел, как ты чуть не погибла под копытами этой дурацкой лошади! Ты не ушиблась?

Эстер не ответила. Тогда Джон сжал ее запястья, резким движением опустил ее руки вниз, схватил за волосы и притянул ее лицо к своему.

— Ну, слава Богу! А то я думал, что потеряю тебя в такой толчее.

Она грубым резким движением высвободила свои руки и заявила:

— Невелика потеря. Ты уже потерял меня. Там, в кофейне.

И когда она попыталась двинуться дальше, Джон схватил ее за плечи и толкнул к стене. Низко наклонившись к лицу Эстер, он процедил сквозь зубы:

— Это мой ребенок, точно так же, как и твой, и ты только что чуть не убила его. Ты понимаешь? Я даже и слышать не желаю о том, чтобы ты рисковала своим здоровьем и своей жизнью, доверив ее одной из этих ужасных женщин!

И Джон нежно, но крепко, утешающе обнял Эстер. Она истерично вздрагивала в его объятиях.

— Почему ты говорил со мной так, будто тебе все равно? Почему ты позволил мне так подумать?

— Просто ты застала меня врасплох со своей новостью. Конечно, мне не все равно. Плохо же ты обо мне думаешь! Ах, как неудачно, что это случилось как раз тогда, когда мне осталось сделать последний шаг, и я стану мастером!

— Ты что же, думаешь, что я не знаю, как тебя накажут, если все это всплывет наружу? — отчаянно воскликнула Эстер, отстраняясь от него.

— Ну, пожалуйста, не начинай все сначала. Решим как-нибудь и эту проблему, — уже совершенно спокойно заверил ее Джон.

Заметив, что они находятся совсем рядом с небольшой площадью и сквером, он бережно взял Эстер под руку и повел ее туда, усадил на каменную скамеечку под каштановым деревом.

— Мы должны пожениться. И придется это сделать раньше, чем мы намеревались, — объявил Джон.

— Но этого нельзя сделать, пока ты не закончишь свою учебу и не станешь мастером, — ответила Эстер, вытирая слезы.

— Тогда наш ребенок будет с младенчества носить клеймо «бастарда», и до конца своих дней ему не избавиться от этого, даже если мы поженимся сразу после его или ее рождения. Такого нельзя допустить.

Джон присел рядом с Эстер на скамейку, немного ссутулившись, и положил руки на колени. Он напряженно думал, пытаясь найти выход.

— Если бы мы только смогли утаить все это от Харвуда до того, как я получу свободу действий! Это было бы идеально. Возможно, ты могла бы уехать из Хиткока в деревню или куда-нибудь еще. И мы поженились бы в сельской церкви, куда не доходят новости и сплетни из Лондона.

— Нет, так не пойдет. Ведь мне придется уезжать тайком, а Джек меня из-под земли достанет, я уверена. И тогда уже все наверняка раскроется.

Эстер помолчала.

— Есть, правда, еще один выход.

— Какой?

— Женитьба во Флит. Там даже не спрашивают имен у брачующихся.

В их ситуации это было единственное приемлемое решение. Флит — это долговая тюрьма. И среди заключенных там обязательно находилась пара-тройка священников, которые всегда были готовы соединить узами законного брака Святой Церкви кого угодно, лишь бы им оплатили. Они соглашались даже на чисто символическую плату, так как в их плачевной ситуации любые деньги были хороши. Наиболее предприимчивые из них умудрялись через кого-то распространять объявления о своих услугах по Лондону. Разумеется, никто не спрашивал у этих служителей церкви письменного подтверждения, что они имеют право совершать обряд венчания, поэтому долговая тюрьма Флит стала местом очень популярным среди пар беглецов, а также двоеженцев, аферистов, мошенников и других негодяев, использовавших заключение брака в корыстных целях. Туда приводили девушек, которых выдавали замуж насильно, предварительно накачав их наркотиками. Поэтому ни один добропорядочный гражданин, мужчина или женщина, не считали брак, заключенный во Флит, действительно законным, и Эстер совершенно не удивилась, когда Джон резко развернулся и с негодованием посмотрел на нее.

— Я знаю, знаю, что Флит — злачное место, и мы с тобой ни за что на свете не пошли бы туда, но в теперешней ситуации это единственный выход. Наш ребенок родится в законном браке, а о нашей женитьбе мы никому не скажем, пока ты не получишь свободу и не станешь самостоятельным мастером.

Джон сурово нахмурил брови.

— Ты что, хочешь, чтобы я позволил тебе пережить такой позор? Ведь когда станет заметна беременность и никто не будет знать, что ты замужем… Нет! Давай подумаем, что еще можно предпринять.

— Ничего.

Эстер была непреклонна.

— И не волнуйся за меня. Это мое личное дело, и сколько бы Марта ни брюзжала, Джек никогда не выгонит меня из дома.

Она понимала, что выиграла очень тяжелый бой, и была полна решимости стоять на своем до последнего.

— Подумай над этим, — посоветовала она Джону, — и не забывай о том, что мне ровным счетом все равно, кто и что будет говорить или думать обо мне в течение нескольких месяцев. В тот день, когда твоя проба «Дж. Б.» будет официально зарегистрирована в зале Почетного Общества Ювелиров, я поднимусь на крышу самого высокого дома в Лондоне и закричу оттуда, что я — миссис Джон Бэйтмен. Ну, как звучит?

И Эстер улыбнулась.

— Дорогая! — восхищенно ответил ей Джон. — Ты — единственная в целом свете, такой женщины, как ты, нет нигде в мире!

— Ну, и?

— Все решено, — твердо заявил он.

Эстер не стала больше убеждать его, так как была уверена: вскоре он и сам поймет, что она права.

День бракосочетания был назначен на субботу последней недели сентября. Эстер была уже на третьем месяце беременности, и до сих пор никто не заметил этого, даже Марта, от которой обычно ничего нельзя было скрыть.

В день свадьбы Эстер надела свое лучшее муслиновое платье с пелериной и широкополую шляпу, отделанную голубыми лентами. Самое сложное было выскользнуть незамеченной из таверны. Если бы ее увидела Марта, то наверняка начала бы спрашивать, что это Эстер вырядилась в такое время суток. Поэтому ей пришлось выжидать, пока Марта не удалится в контору. К счастью, у Эстер в запасе было достаточно времени, чтобы явиться к воротам тюрьмы Флит вовремя.

Это было мрачное, пугающее место, где заключенные должны были еще и платить тюремщикам за пищу и воду. Те, у кого не было родных или близких, зачастую умирали за решеткой от голода.

Джон уже ждал ее. Он был одет в свое выходное платье, которое его особенно красило. На воротник плаща он приколол белый цветок, а в руках держал маленький букетик, который, должно быть, купил у цветочниц, специально торгующих возле ворот Флит, поджидая молодые парочки. Эстер забрала у Джона букет и благодарно улыбнулась:

— Как это мило с твоей стороны.

Он улыбнулся в ответ:

— Ты чудесно выглядишь, Эстер.

Они взялись за руки и прошли внутрь тюремного здания через огромные ворота, открытые им сторожем. И сразу же оказались перед надзирателем, сидевшим за столом в маленькой комнатке.

— Протестанты? Католики? — спросил он скучающим тоном.

— Мы принадлежим к англиканской церкви, — ответил Джон.

— Ну и ладно. Пройдите через внутренний двор. Там подождите.

На внутреннем дворе пахло отбросами и помоями. Со всех сторон он был окружен блеклыми облезлыми стенами тюремного здания с маленькими зарешеченными окошками. По площадке слонялись еще несколько надзирателей. Как только Джон и Эстер достигли середины двора, в окнах появилось множество лиц, и вслед им понеслись крики, свист, издевательские просьбы подать милостыню. Эстер в ужасе схватилась еще крепче за ладонь Джона. Перед ними открылась маленькая дверца, и из нее выскочили с десяток священников-протестантов, раздавая на ходу друг другу пинки, тычки, ставя подножки, отпихивая друг друга. Их цель была как можно быстрее первым добраться до противоположного угла двора, огороженного цепью, чтобы быть выбранным для совершения бракосочетания. Большинство священников были в оборванных стихарях, на некоторых болтались едва прикрывающие тело лохмотья. И все они отчаянно ругались и спорили, кто будет совершать обряд венчания.

— Подожди здесь, — сказал Джон и направился к этой толпе, освобождая таким образом Эстер от решения задачи выбрать священника из этого загнанного в угол несчастного сброда. Она увидела, как Джон указал на низенького толстяка, которого оттерли назад, и еще двух для выполнения обязанностей свидетелей.

Эта странная небольшая процессия направилась в сторону Эстер. Священники, несмотря на свой жалкий вид, сразу же приосанились, на их лицах появилось благопристойное выражение.

Джон расплатился с толстяком пачкой табака и выдал по четвертинке свидетелям. Священник раскрыл засаленный молитвенник, и церемония началась.

— Мы собрались сегодня здесь, перед лицом Твоим, Господи, чтобы соединить узами священного брака этого мужчину и эту женщину…

Временами слова его было невозможно расслышать из-за непрекращающегося жуткого гвалта, свиста, шума. А когда зловоние тюремных камер перебивало нежный аромат букета цветов, который она держала в руках, Эстер чуть не падала в обморок. Однако, когда наступил момент молодым давать обет верности, Джон и Эстер посмотрели друг другу в глаза, и окружающая действительность померкла, исчезла для них. Джон надел ей кольцо на палец, и не имело никакого значения, что оно не было золотым. Ведь этим кольцом Джон признавал Эстер своей супругой.

Церемония завершилась. Джон был слишком щепетильным, чтобы целовать Эстер прилюдно, на глазах тюремного отребья, под вопли, свист и крики. Поэтому он дождался момента, когда они снова вошли в ту небольшую комнатку, где сидел надзиратель. Священник и оба свидетеля прошли туда вместе с ними, чтобы документально зарегистрировать брак.

— Ну, хватит, целоваться потом будете, — заявил им тюремщик, — подойдите сюда и распишитесь в брачном свидетельстве.

И он развернул перед ними на столе лист бумаги.

Джон поставил на нем свою подпись. Потом обмакнул перо в чернильницу и протянул его Эстер. Та застыла, словно изваяние, не в силах преодолеть охвативший ее панический ужас. Эстер совершенно забыла, что здесь от нее потребуется расписаться! Теперь-то Джон точно узнает, что она неграмотная! Лицо ее залила краска стыда. Эстер хотелось провалиться сквозь землю. Все вокруг стояли и ждали. И смотрели на нее.

— Я … — голос Эстер зазвенел на высокой ноте и сломался.

Тогда Джон вложил ручку в ее дрожащие пальцы и сказал ей особым, понимающим тоном:

— Дорогая супруга, разреши мне показать, где поставить крестик.

И Эстер поставила крестик напротив его подписи, сделав рядом небольшую кляксу. Эти маленькие чернильные пятна всегда будут напоминать ей о том, как Джон великодушно и деликатно повел себя, не выказывая неудовольствия или разочарования.

После этого свидетели также расписались на документе. Брачное свидетельство присыпали песком, чтобы высушить чернила, свернули, вручили Эстер. Она убрала его в специальный мешочек, думая о том, что эта бумага для них с Джоном более ценна, нежели все сокровища Королевской семьи, хранящиеся в Тауэре.

Выйдя за ворота тюрьмы Флит, Эстер и Джон расстались. Он — чтобы вернуться в мастерскую и продолжать притворяться холостяком подмастерьем. Она — чтобы вернуться в таверну и продолжать скрывать как можно дольше свою беременность. Они договорились о том, что некоторое время не будут встречаться вообще, если только им не представится исключительно благоприятный н безопасный случай. Но ни Джон, ни Эстер не питали особых надежд на такие обстоятельства.

Они долго еще держали друг друга за руки, не в силах расстаться. Потом они долго смотрели друг другу вслед, пока поток пешеходов не заслонил их удаляющиеся фигуры…

По дороге домой Эстер сняла нарядную ленту с букета цветов, подаренных ей Джоном, и убрала ее в карман. Надо было, чтобы букет выглядел как самый обыкновенный, а не свадебный. Она также сняла новые ленты со шляпы, наконец, медленно и неохотно стянула с пальца обручальное кольцо и тоже убрала его в карман.

Когда Эстер вернулась в таверну, никто не догадался, что ее выходной день прошел совершенно иначе, чем все остальные.

ГЛАВА 4

Эстер смогла хранить свой секрет еще месяц. Пышные юбки и крахмальные фартуки были хорошей маскировкой ее полнеющей талии. Однако Эстер знала, что помимо этого с ней происходят другие изменения, которые невозможно было скрыть: грудь увеличивалась буквально каждый день, и как она ни затягивала ее полосками полотна, скрыть это не удавалось. Кроме того, на лице появились характерные пятна, похожие на веснушки. Несколько раз она замечала на себе подозрительные взгляды Марты, хотя та ничего ей пока не говорила.

Эстер была очень рада тому, что чувствует себя вполне нормально, ведь ей приходилось работать больше, чем когда-либо. Марта будто пыталась заставить ее компенсировать то свободное время, когда Джек предоставил ей два выходных вместо одного. Ей совсем некогда было думать и мечтать о Джоне, но Эстер решила, что это даже к лучшему. Ведь они не могли встречаться, и ей было бы, наверное, гораздо хуже, если бы у нее было время предаваться размышлениям и воспоминаниям.

Перед сном Эстер запиралась в своей спальне, шила одежду своему будущему малышу и прятала готовые распашонки и пеленки в нижний ящик комода.

На заднем дворе возле прачечной была небольшая пристройка, служившая купальней для прислуги. Однажды, когда Эстер пошла туда вымыться и уже смывала мыльную пену с тела и волос, стоя в большой кадке с теплой водой, дверца в прачечную, обычно запертая на ключ, резко распахнулась, и в купальню ворвалась Марта. Она оглядела располневшую фигуру Эстер, ее увеличившийся живот, и заорала:

— Я так и знала! Ах ты, мерзкая шлюха! Немедленно одевайся и иди наверх, в нашу гостиную! Джек хочет поговорить с тобой.

Несмотря на такое бессовестное вторжение Марты и на скандал, учиненный ею, Эстер почему-то чувствовала себя гораздо спокойнее, чем предполагала еще до того, как была раскрыта ее тайна. Заправив все еще влажные волосы под чепец и закрепив их булавками, Эстер натянула на себя платье и фартук и направилась в дом. Поднимаясь по лестнице, она намеренно гордо выпрямилась и высоко подняла голову.

Джек уже ждал ее. Он схватил Эстер за плечо и вытолкнул на середину комнаты. Марта сидела в кресле возле окна.

— Кто он? — загремел Джек. Лицо его было перекошено от ярости. — Как его имя? Я с него шкуру спущу за то, что он надругался над тобой!

— Не могу представить себе, что это было изнасилование, — язвительно вставила Марта.

Джек вполоборота прорычал ей:

— Заткнись, когда тебя не спрашивают! Я видел достаточно распутников и негодяев, которые приходят сюда, и знаю все их штучки и трюки, которые они проделывают, чтобы растлить невинную девушку!

Он снова посмотрел на Эстер. Глаза его гневно сверкали, огромные красные ладони сжимались в кулаки, словно он уже сейчас был готов избить до смерти обидчика и соблазнителя Эстер.

— Ну, говори! Я клянусь, что размажу его по стене, и он уже никогда и ни с кем не сможет сыграть такую шутку!

— Джек, я сейчас не готова сказать тебе что-либо.

Он в изумлении открыл рот, не в силах поверить своим ушам.

— Что ты сказала?

— Ну, уж нет! — опять встряла Марта, поднимаясь с кресла. — Твой позор, твое бесчестье — это и наш позор гоже! Отвечай немедленно своему брату!

— Я не буду ничего говорить, — твердо ответила Эстер и крепко сжала губы.

— Может быть, ты вообще не знаешь, кто отец твоего ребенка? Так?

Эстер не удостоила Марту ответом, бросив в ее сторону презрительный взгляд. Джек сделал знак жене, чтобы она замолчала, и придвинулся поближе к Эстер.

— Ты ведь покрываешь преступника. Зачем? Если он не собирается поступить как честный человек и жениться на тебе, то ты — настоящая дура, что позволяешь ему просто так скрыться.

Голос Джека звучал грубовато-убеждающе.

— Позволь мне разобраться с ним. Он заслуживает наказания.

Видя, что Эстер не собирается ничего говорить ему, Джек потерял терпение и заорал:

— Хочешь, чтобы я вышвырнул тебя на улицу? Хочешь рожать своего ребенка под забором?

Эстер и бровью не повела, но щеки ее побледнели.

— Дядя Джек, ты волен принимать решения, так же как и я. Ты можешь сколько угодно допрашивать меня, но я все равно не скажу тебе имени отца моего ребенка. Могу лишь заверить тебя, что я это делала добровольно.

Джек чуть не ударил ее. Он занес над ней кулак, но рука его дрогнула и бессильно опустилась вниз. В душе его любовь к Эстер боролась с гневом и горечью позора.

Марта с недовольным видом наблюдала всю эту сцену. Джек никогда не раздумывал, прежде чем ударить ее, свою жену… Она шагнула вперед и дернула его за рукав.

— Спроси ее, может быть, ее любовник — женатый мужчина? Наверное, в этом все дело.

Джек пристально посмотрел в глаза Эстер.

— Ну? Что скажешь?

Эстер облегченно вздохнула.

— Да, он женат, — ответила она, отводя таким образом любую тень подозрения от Джона. — Это все, что я могу сказать. Больше ничего говорить не буду.

Джек тяжело перевел дух.

— В конце концов, ты — моя сестра, и здесь твой дом. И несмотря на угрозу полностью потерять свою достойную репутацию, я не могу тебя выгнать. Но твои слова убеждают меня еще больше в том, что я обязан найти мужчину, который является виновником твоего теперешнего состояния. И он не избежит ответственности, а уж тем более, не скроется от меня. Ты знаешь, что у меня неплохие связи в определенных кругах.

И, отпихнув Эстер, Джек выскочил вон из комнаты, громко хлопнув дверью.

Эстер оглянулась на Марту. Та смотрела на нее с каким-то злобным, садистским удовольствием, отчего ей стало страшно.

— Ну, что, переживаешь? — начала говорить Марта, — И правильно делаешь. Ты знаешь Джека не хуже, чем я. Уж если он вцепился во что-нибудь, то не выпустит, сколько бы времени ему ни потребовалось для достижения своей цели. Твой загадочный любовник получит хорошую взбучку, и гораздо раньше, чем ты думаешь. Это я тебе говорю наверняка.

Эстер решила не обращать внимания на ее издевательский тон и спросила:

— Что-нибудь еще хотите сказать?

— Хочу. Когда тебе рожать?

— Через пять месяцев.

— Так вот. С этого момента ты будешь работать только в кухне и прачечной. Ходить по черной лестнице. Никто из постояльцев гостиницы или посетителей бара не должен тебя видеть. На улицу ты не выйдешь. Никогда еще фамилия Нидем не была так опозорена, и я постараюсь скрывать это бесчестье как можно дольше. На свое благо и на благо Джека. Кстати, когда родится ребенок, для него здесь места не будет. Поэтому его нужно будет отдать кому-нибудь, но об этом мы поговорим позже.

— Все? — холодно спросила Эстер. Она-то знала, что никто не сможет разлучить ее с ребенком, как только Джон будет официально признан самостоятельным мастером.

— Пока все. А теперь пошла вон, с глаз моих долой, грязная сучка!

В кухне и прачечной работа была особенно тяжелой. Эстер приходилось прилагать вдвое, втрое больше сил, чтобы справиться с ней, поэтому по вечерам она валилась па постель совершенно изможденная. По мере того, как срок ее беременности увеличивался, Эстер все быстрее и быстрее уставала.

Часто она думала о том, что Джек наверняка пытается найти виновника среди богатых завсегдатаев таверны или в той компании молодых людей, с которыми Эстер общалась до возобновления отношений с Джоном. И она вновь и вновь благодарила Провидение за то, что никто ничего не знал об их примирении и встречах.

В начале января Марта, наконец, высказала Джеку свои подозрения, которые уже давно не давали ей покоя.

— А ты не думаешь, что Эстер опять сошлась с Джоном Бэйтменом? — спросила она его как-то раз.

Джек в этот момент был один в баре и пристраивал к стойке новый бочонок эля.

— Но она ведь сказала, что эго женатый мужчина, — ответил он, вытирая руки.

— Она могла соврать, чтобы направить тебя по ложному следу. Не забывай, что ты тогда загнал ее в угол.

Джек с минуту поразмышлял, а затем отрицательно покачал головой:

— Я предупреждал Эстер, чтобы она оставила в покое молодого Бэйтмена, и положил конец их встречам.

— Это ты так думаешь, — насмешливо ответила Марта, намеренно делая ударение на «ты» и «думаешь». — Как это часто бывает, она продолжала встречаться с ним после вашего разговора. Именно об этом я напрямую говорила с Харвудом, и он поблагодарил меня. Не сомневаюсь, что Харвуд приказал Джону покончить с этой историей.

Джек откровенно удивился тому, что его супруга предприняла подобный шаг без его ведома, а потом пожал плечами:

— Ну, тогда об этом можно вообще забыть. Ни один мало-мальски соображающий подмастерье не станет рисковать своим положением за месяц-другой до окончания учебы. Тем более после такого предупреждения.

Марта продолжала настаивать.

— А представь себе, что Эстер и этот юноша влюбились друг в друга до потери рассудка. Что, если они просто не смогли расстаться? Ты-то должен знать, насколько глупыми иногда бывают молодые люди.

Джек нахмурился.

— Но я с тех пор не замечал, чтобы этот парень появлялся здесь. К тому же я и видел-то его всего раз в жизни. Тогда, в баре, когда Эстер сидела рядом с ним и разговаривала. Напомни мне, как он выглядит.

— Ну, высокий, широкоплечий, стройный, светлые волосы, симпатичный…

Марта испуганно замолчала, увидев, как лицо Джека приобретает багрово-фиолетовый цвет, говорящий о наполняющей его ярости. Его огромный кулак обрушился на стойку бара, зазвенели потревоженные бокалы и бутылки.

— Черт возьми! С этим парнем ее видели недавно возле Тауэрского моста. Почему ты мне раньше о нем не говорила?

— Потому что ты не сказал, что следишь за ней. Откуда мне было знать? И вообще, что ты теперь намерен предпринять?

Джек отбросил в сторону тряпку, которой вытирал руки.

— Я собираюсь идти прямо к Харвуду и поговорить с ним до того, как об этом узнает Эстер. Я сам вытяну из Бэйтмена всю правду, и она уже не сможет выгораживать его!

Ворвавшись в контору, Джек схватил свой плащ, а Марта поспешно достала его лучшую шляпу, взволнованная такой несвойственной мужу активностью.

— Не забывай, что вина Бэйтмена еще не доказана, — посоветовала она Джеку.

Тот выхватил шляпу у нее из рук и напялил ее на голову.

— Если он невиновен, то мы с тобой ничего не теряем. А если виновен, то этот Бэйтмен проклянет день, когда впервые увидел мою сестру!

Оставшись одна в кабинете мужа, Марта, глядя в окно, наблюдала, как Эстер несет огромную корзину грязного белья в прачечную. Как только она скрылась за дверью, Марта вышла из конторы и направилась в спальню Эстер. Там она плотно закрыла за собой дверь и внимательно оглядела комнату. Марта была уверена, что где-то здесь она обязательно найдет доказательство связи Эстер с Джоном Бэйтменом, на случай, если Джек вернется от Харвуда ни с чем. Разумеется, она не ожидала найти любовные письма, так как знала о неграмотности Эстер. Но она помнила, что юные девушки любят хранить сувениры, небольшие мелочи, принятые в качестве подарков от возлюбленного, поэтому надеялась найти предмет или вещицу с инициалами, или что-нибудь в этом роде.

Марта начала тщательные поиски. Это был далеко не первый случай, когда она вторгалась в комнату Эстер и перебирала ее вещи. Последний раз Марте было достаточно открыть ящик комода и найти в нем стопку детского белья, чтобы все самые черные подозрения ее подтвердились. Тогда-то она и придумала план разоблачения Эстер в купальне.

На полочке лежал черный кожаный тубус, в котором Эстер хранила свои рисунки. Марта открыла его и вытряхнула содержимое на постель в надежде отыскать портрет мужчины. Однако там были только эскизы птиц, деревьев, цветов, да несколько старых, пожелтевших страниц из книги с изображением различных лекарственных трав и указаниями, как их использовать для приготовления настоев и микстур. Марта нашла высохший цветок розы, вложенный между двумя ящиками, но это не давало ей ровным счетом ничего. Она даже встала на табуретку и заглянула за полог кровати, отодвинула занавески, чтобы убедиться, что за ними ничего нет. Там не было даже пыли. Эстер всегда тщательно убирала свое жилище.

Слезая с табуретки, Марта вдруг каблуком наткнулась на половицу, под которой явно была пустота. Поразмышляв немного, она опустилась на колени и приподняла ее. «Тайник» был пуст, но это не охладило ее пыл. Она принялась методично и последовательно простукивать все половицы в комнате…

Притащив в прачечную корзину с грязным бельем, Эстер вдруг вспомнила, что еще накануне собиралась простирнуть и свое белье вместе с очередной партией из гостиницы. Мальчишка-помощник уже разводил огонь под большим медным котлом, и Эстер, оставив корзину под его присмотром, вернулась в таверну. Ничего не подозревая, она открыла дверь в свою спальню и увидела там Марту, которая, стоя на коленях возле открытой половицы, изучала свидетельство о браке Эстер и Джона.

— Что вы здесь делаете? — ошеломленно спросила Эстер. — Как посмели вы трогать мои вещи?

И она ринулась вперед, пытаясь отнять у Марты документ. Та поднялась с коленей и быстро спрятала бумагу за спину.

— Почему ты не сказала, что вы поженились? — зашипела она на Эстер. — Ведь этим ты спасла бы своего брата от унижения и позора!

Эстер подняла с пола небольшой мешочек, который хранил ее обручальное кольцо и из которого Марта вытащила свидетельство о браке.

— Сколько можно совать нос в чужие дела? — с невыразимым презрением сказала она. — Ну почему, почему вы не оставите меня и Джона в покое? Мы договорились пока никому не говорить о нашем браке. И это был единственный способ сохранить все в тайне.

Марта пренебрежительно швырнула лист бумаги на постель.

— А почему ты думаешь, что я не умею держать язык за зубами, когда это нужно? — язвительно спросила она.

Эстер вскинула голову и неуверенно, с опаской взглянула на Марту.

— Вы действительно никому не скажете обо мне и Джоне, пока он не закончит учебу?

Марту забавляло сначала обнадеживать, а потом вновь расстраивать Эстер, поэтому она злорадно объявила:

— Теперь уже я ничего не могу поделать. Четверть часа тому назад мы с Джеком наконец-то догадались, что твой любовник — Джон Бэйтмен. И теперь Джек уже, наверное, на полпути к дому Харвуда. Ему не терпится поговорить с ним обо всем этом!

Вскрикнув от этой ужасной новости, Эстер поспешно сунула свой мешочек в карман фартука и сдернула с крючка накидку.

— Я должна остановить его!

— Ты его не догонишь.

— Я постараюсь.

Эстер закутала шею шарфом.

— Господи, только бы найти возможность задержать его! А может, мистера Харвуда нет дома? Ведь все, что мне нужно, это несколько минут, чтобы убедить Джека выслушать меня!

Марта проследовала за ней на лестничную площадку и смотрела, как Эстер торопливо спускается вниз. Она покачала головой, подумав, что при таком темпе ходьбы, который могла позволить себе Эстер в ее положении, Джек, вероятно, вернется домой до того, как она дойдет до мастерской Харвуда.

Джон сидел на своем рабочем месте и занимался украшением церковного серебряного блюда для пожертвований. Он держал резец почти вертикально между большим, указательным и средним пальцами левой руки, а правой сжимал молоток. Этим молотком Джон аккуратно, с точно рассчитанной силой стучал по резцу. Инструмент постепенно наносил изящный рисунок по краю блюда.

Неожиданно его сосредоточенную работу прервали. Мастер Харвуд желал видеть Джона немедленно. Он снял с себя кожаный фартук, надел на сорочку жилет, чтобы выглядеть солиднее, и пошел в контору.

Когда Джон постучался в дверь кабинета, голос Харвуда приказал ему войти. И он сразу же понял, что случилось нечто ужасное, как только увидел Джека Нидема, сидящего в кресле рядом с хозяином. Он догадался обо всем, что ему сейчас будут говорить. Джек, с выражением сильнейшего гнева на лице, вскочил с кресла и угрожающе двинулся к Джону, но Харвуд сделал ему знак, чтобы тот вернулся на место. Джек повиновался, что-то бормоча себе под нос.

— Бэйтмен, — серьезно заговорил Харвуд, — против тебя выдвинуто чрезвычайно тяжелое обвинение. Я надеюсь услышать, что оно абсолютно беспочвенно, однако предупреждаю, что не потерплю лжи. Говори правду и только правду. Тебе понятно?

— Да, сэр.

Джон догадался, что последует за этим. Будущее его повисло на волоске, и волосок этот был готов вот-вот оборваться.

— Я должен был напомнить тебе, когда мы говорили о правилах поведения для подмастерьев, что внебрачная связь сурово карается. Ты меня понимаешь?

У Джона не было выбора. Он крепко сжал челюсти, собираясь с силами, а потом заявил:

— Я — отец ее ребенка.

Казалось, что слова его эхом откликаются в этом огромном кабинете. У Джека Нидема вновь угрожающе засветились глаза, и он вновь привстал со стула, но Харвуд заставил его сесть. Выражение лица хозяина стало каким-то диким и враждебным.

— Из того, что мне сказали, я делаю вывод, что ты, Бэйтмен, бросил девушку. Это верно?

Джон ощутил, как злость заполняет его. Злость на случайный поворот обстоятельств, заставивший Эстер нарушить обет молчания, данный ими друг другу.

— Эстер — моя жена. Три месяца назад мы обвенчались во Флит.

Оба его собеседника были сначала поражены, но последующая реакция их сильно отличалась. Джек, видимо, сразу же смягчился и до некоторой степени успокоился, а вот Харвуд, услышав эти слова, заговорил дальше в том холодном, угрожающем тоне, который, как уже знал Джон, не предвещал ничего хорошего.

— Бэйтмен, для мистера Нидема это меняет дело.

И, обращаясь к Джеку, добавил:

— Извините, но я вынужден порекомендовать вам вернуться в Хиткок немедленно. Со своим новым зятем вы еще успеете побеседовать. В настоящий момент мне необходимо продолжить разговор с Бэйтменом с глазу на глаз. Он пока еще мой ученик.

Джеку Нидему ничего не оставалось делать, кроме как уйти. Он встал, неуверенно посмотрел на Джона, поклонился Харвуду.

— Я надеюсь, что эта история не повлияет на ваше доброе отношение к моему заведению, и что вы…

— Всего хорошего, Нидем.

— Э-э-э… До свиданья, сэр.

Как только дверь за Нидемом закрылась, Харвуд дал волю своему возмущению:

— Бэйтмен, ты не только ослушался меня, но и обманул мою дочь! Ты злоупотребил моим гостеприимством, ты, уже будучи женатым, продолжал играть чувствами моей девочки, ее привязанностью к тебе, заставив ее поверить, что у тебя к ней честные, искренние намерения! Что ты можешь сказать в свое оправдание?

— Каролина не питает иллюзий в отношении меня. Мы просто друзья, и я очень ценю ее дружбу.

— Черта с два ты ее ценишь! По крайней мере, теперь всему этому конец, и Каролине будет только на пользу, что она избавилась от тебя!

Харвуд вскочил и, отшвырнув стул, подошел к бюро. Он извлек из него документ, в котором Джон узнал контракт о его учебе в мастерской.

— Но мне ведь осталось совсем чуть-чуть доучиться! — воскликнул Джон.

Харвуд развернул лист бумаги и взглянул на него.

— Точнее, три месяца, две недели и один день, — сказал он и медленно разорвал документ на две половины.

— Нет! — протестующе крикнул Джон.

Харвуд швырнул ему половину листа.

— Своей женитьбой ты сам навсегда лишил себя права стать настоящим мастером! И я обещаю тебе, что прослежу за уничтожением всех записей и документов, в которых упоминается твоя учеба в моей мастерской. Более того, я сам, лично занесу твою фамилию в «черный список» по мастерским, и тебя не примут ни в одну в этом городе! А теперь собирай свои пожитки и убирайся из моего дома, пока я тебя не вышвырнул отсюда своими руками!

До этого момента Джон никогда не испытывал ненависти к кому-нибудь. Даже в такой момент он мог признать, и признал, что, в конечном счете, сам виноват во всем. Однако он не мог вынести оскорблений и дополнительных наказаний, наложенных на него, так как считал их грубой несправедливостью и даже местью властного, влиятельного человека более слабому, зависящему от него. Поэтому Джон, в котором неожиданно для него самого проснулось благородство происхождения, с гордостью и глубочайшим достоинством поклонился противнику, всем своим видом показывая, что честь его совершенно не пострадала от грубости и невежества оппонента, и удалился с гордо поднятой головой.

Когда он проходил через мастерскую, всем, кто лишь раз взглянул на него, становилось ясно, что случилось несчастье. Подойдя к своему месту, Джон открыл коробку для инструментов и принялся укладывать в нее все свои принадлежности для работы.

Личный инструментарий всегда был священным для каждого рабочего, его передавали по наследству преемникам. В свое время набор инструментов для ювелирного дела был подарен Джону его дедом, когда он только начинал свою учебу в мастерской. И, как у всякого талантливого ремесленника, инструменты стали частью его рук, продолжением его пальцев, источником его мастерства… Теперь Джон на всю жизнь останется обыкновенным наемным рабочим, каких тысячи и тысячи. Он сможет зарегистрировать свою пробу только в том случае, если накопит достаточно денег для основания собственной большой мастерской. Престиж независимого мастера он потерял навсегда. И ради чего? Ради всплеска страсти к девушке, которой он всегда смог бы обладать в любой момент, месяцем-другим позже… Джон подумал, что почти не помнит, как выглядит Эстер. Ведь они не виделись уже почти три месяца…

— Старик действительно выгнал тебя? — поинтересовался Робин, который, увидев сборы Джона, подошел к нему и в недоумении наблюдал за происходящим.

— За что? Что случилось?

— Ему стало известно, что я женат.

— Как? — Робин даже присвистнул от удивления и пошел вместе с Джоном в их комнату.

— Кто твоя жена? Эстер Нидем? Когда это вы успели пожениться?

Джон вкратце рассказал ему всю историю, пока запихивал свою одежду в чемодан.

— Знаешь что, возвращайся-ка ты на свое место, а то и тебе влетит, — посоветовал Джон Робину, — я только хотел тебя попросить вот о чем. Я сейчас не могу забрать все свои книги, их слишком много. Не мог бы ты принести все, что останется, по адресу, который я тебе вскоре сообщу?

— С удовольствием, дружище.

И Робин торжественно пожал руку Джону.

— Мы с Томом желаем тебе удачи. Спасибо за все.

Джон взял под мышку коробку с инструментами, другой рукой подхватил чемодан и проследовал через мастерскую к выходу. Все молча смотрели ему вслед. Том, который не мог оставить свое рабочее место, понимающе и многозначительно кивнул Джону. Кто-то открыл перед ним дверь. Выйдя из мастерской, он направился в главный холл, вместо того, чтобы воспользоваться боковым выходом на улицу. Постояв немного в огромной прихожей, Джон решил, что сообщит обо всем Каролине чуть позже. Он напишет ей письмо. Пока же пусть остается в неведении, так будет лучше для нее.

Несмотря на договор с Эстер о том, что никто не должен знать об их браке, он давно рассказал все Каролине. Джон считал, что непорядочно, бесчестно скрывать это от нее и позволять ей все еще надеяться, что между ней и Джоном могут восстановиться прежние отношения. Каролина приняла это известие с удивительной стойкостью и без тени мстительных намерений, что, в общем-то, было ей не свойственно. Однако Джон был уверен, что Каролина сохранит его секрет. Все же она была неординарной женщиной и по-настоящему любила его.

Еще одно письмо, которое Джону придется написать, и которое принесет горькое разочарование его адресату— письмо деду. Ему придется сообщить, что после всего того, что он принес в жертву для обеспечения будущего внука, с его карьерой покончено навсегда.

Джон подошел к выходу, поставил коробку с инструментами на пол и открыл дверь. Затем он вынес коробку за порог и поставил ее на первую ступеньку лестницы, но не успел он закрыть за собой дверь, как его окликнула Каролина. Джон обернулся. Она быстро сбежала по лестнице и бросилась к нему. Во взгляде ее была грусть и отчаяние.

— Я только что обо всем узнала. Дорогой! У меня такое чувство, что это я виновата во всем. Мне надо было бы найти дом в деревне, недалеко от Лондона, где твоя жена могла бы немного пожить. Тогда никто ни о чем не узнал бы раньше времени.

Джон взял ее за руку и ласково посмотрел на нее.

— Теперь уже поздно об этом думать. И, кто знает, может быть, все вышло бы точно так же. Как говорится, «шила в мешке не утаишь».

— Что ты теперь будешь делать? Куда пойдешь?

— Найду себе работу где-нибудь.

— Я буду очень скучать по тебе, Джон! — воскликнула Каролина, прижавшись к его груди.

— Я тоже, — ответил он и погладил ее по голове.

— Может быть, мы время от времени будем видеться?

— Конечно. Я не собираюсь никуда уезжать из Лондона.

Каролина обняла Джона за шею и крепко поцеловала в губы на прощание. Потом всхлипнула, резко отвернулась от него и побежала обратно в дом, громко хлопая дверями.

Джон вздохнул и вновь поднял свой ящик с инструментами. Спустившись по лестнице на тротуар, он повернул направо и увидел беременную женщину, которая едва держалась на ногах от усталости и тяжело дышала, прислонившись к железной ограде возле дома.

— Эстер! — воскликнул он, едва узнав ее.

На Эстер был уродливый серый чепец, который обычно носят прачки, и который скрывал ее ярко-рыжие волосы. Расплывшееся лицо было покрыто темными пятнами, руками она придерживала вздувшийся живот. Эстер стала неуклюжей и громоздкой. Неожиданно Джон вспомнил, как она выглядела во время их последней встречи, в день бракосочетания, и подумал, что сейчас он смотрит на нее словно сквозь призму кривого зеркала.

— Джек узнал обо всем, — объяснила Эстер, едва справляясь с острой болью в боку. Она не отступала всю дорогу и сильно затрудняла ее движение.

Когда Эстер увидела Джона, выходящего из дома Харвуда, она собрала остатки сил и пробежала последние несколько ярдов, но, заметив его багаж, поняла, что опоздала. Поэтому теперь пыталась хоть как-то утешить его.

— Я надеялась прибежать сюда пораньше и сказать Джеку, что мы женаты, но было уже поздно.

Губы ее задрожали от подступивших к горлу рыданий.

Джон и Эстер стояли и смотрели друг на друга как чужие. Он даже не поставил свою коробку и чемодан на тротуар. Эстер закрыла глаза и отвернулась, вцепившись в прутья ограды, чтобы не упасть.

— Прости меня, — сказала она.

— Винить некого, и уж тем более тебя, — ответил Джон, опуская наконец свой багаж на землю. — Сядь вот на чемодан и отдохни. Ты что, бежала всю дорогу от Хиткока? Зачем? Тебе это вредно.

Бережно поддерживая ее под руку, он помог ей сесть.

— Когда ты немного отдохнешь, я провожу тебя назад.

Эстер вскинула голову.

— Я не собираюсь возвращаться в таверну! Мое место рядом с тобой, — заявила она и, пошарив в кармашке фартука, вытащила оттуда свое обручальное кольцо и одела его на палец.

Увидев это, Джон ощутил себя загнанным в угол. Сначала он пытался убедить Эстер вернуться в гостиницу:

— Но ведь для твоего же здоровья будет лучше, если до рождения ребенка ты поживешь в Хиткоке. У меня нет работы, нет крыши над головой, а в кармане несколько шиллингов. Может так случиться, что мне придется ночевать под открытым небом несколько суток. А то и недель.

Эстер озадаченно посмотрела на него.

— Почему? С твоим образованием, воспитанием ты можешь найти любую работу. В банке, в страховых компаниях, в коммерции. Да где угодно! Ты сам это знаешь лучше меня.

Джон отчужденно взглянул на нее. Он был потрясен тем, что Эстер его совершенно не понимает. Даже Каролина, которая хотя и задавала вопросы, но все же прекрасно сознавала, что Джон никогда и ни за что не бросит свое ремесло.

— Прежде всего для работы в таких заведениях нужны рекомендательные письма, а у меня их нет. Потом, и никогда не брошу свое ремесло. Оно — часть меня самого. Я жил, буду жить и умру мастером по драгоценным металлам. И никто не убедит меня заняться чем-нибудь еще.

Таким образом Джон как бы предупреждал Эстер, чтобы она даже и не пыталась спорить. Та поняла и приняла это.

Эстер очень хорошо знала, что сейчас борется за свое существование в этом мире. Если она позволит Джону уйти, то они могут никогда больше не встретиться.

— Я — твоя жена. И я собираюсь всегда быть рядом с тобой. Если нам придется ночевать в парке — пусть, мне все равно, если ты будешь рядом. Но знаешь, я смогла скопить немного денег, которые помогут нам иметь крышу над головой, пока ты не найдешь работу.

И тут же Эстер поняла, что сделала еще одну ошибку. На лице Джона сразу появилось высокомерно-презрительное выражение, свойственное людям из высших кругов общества. Раньше Эстер не видела Джона в таком состоянии.

— Ты что, думаешь, что я позволю себе и тебе найти жилище, за которое я не смогу сам заплатить?

— Но ведь я — твоя жена. Все, что у меня есть твое. Ты всегда можешь думать, что эта маленькая сумма денег — мое приданое. Ведь больше у меня ничего нет.

К ее глубочайшему облегчению Джон, вроде бы, мог принять такое объяснение и задумался.

Боль в боку немного утихла, и Эстер улыбнулась.

— Мне уже лучше. Давай теперь подумаем о ночлеге. А как только найдем подходящее место, вернемся в Хиткок, и я заберу свои вещи.

Джон был все еще очень расстроен, чтобы поддаваться ее оптимизму, слишком отдален от нее, чтобы сократить это расстояние несколькими теплыми словами. Присутствие Эстер давило на него, и он все еще вспоминал о потерянном месте в мастерской, которое теперь казалось ему сладкой, недостижимой мечтой.

— Ну, пошли, раз ты уже готова, — резко сказал Джон, не желая, впрочем, обижать Эстер таким грубым тоном.

Вскоре они нашли себе комнату в доме на одной из кривых трущобных улочек недалеко от Лондонского Городского Вала. Комната была под самым потолком этого старого, облезлого, покосившегося домишки, выстроенного еще во времена Тюдоров и чудом уцелевшего во время Большого Пожара. Вдоль тротуара текла вонючая сточная канава, заполненная гниющим мусором, выбрасываемым жильцами прямо через окна наружу.

В комнате был полуразвалившийся камин, в углу валялась куча грязной соломы, оставленная прежними жильцами. Эстер и виду не показала, что расстроена перспективой проживания в таких убогих условиях. Она решительно выбросила в коридор солому, отпихнула в сторону сломанный стул и сказала:

— Кусок мыла, немного воды, щетка и метла — и все здесь будет в полном порядке. Проверь, пожалуйста, крепкий ли здесь замок на двери, не хотелось бы мне, чтобы у тебя украли инструменты, пока мы ходим за вещами.

Замок, разумеется, был сломан. Джон принялся его чинить, и Эстер отправилась в Хиткок одна.

Как всегда, в таверне царила полуденная суета. Марта с озабоченным видом проверяла, все ли в порядке в обеденных залах, поэтому не заметила прихода Эстер. Джек, напротив, поджидал ее и сразу же потащил в контору, где задал один-единственный вопрос:

— Ну почему ты не сказала, что вы заключили законный брак?

Джек явно был обижен недоверием Эстер и ее обманом. Он не знал, что она в любом случае не могла рассказать ему о своем замужестве, несмотря на то, что искренне любила брата. К тому же, вряд ли Джек смог бы скрывать это от Марты, а уж ей Эстер ни за что бы не доверила своей тайны.

— Знаешь, дядя, давай поговорим об этом в следующий раз. У нас еще будет время, — ответила Эстер, — а сейчас ты очень занят, да и мне надо возвращаться. Мы с Джоном сняли комнату.

Рассказав Джеку о том, как их найти, и ответив на несколько его мелких вопросов, Эстер попросила:

— Когда ты привез меня сюда, часть мебели моей мамы оказалась в Хиткоке. Можно я возьму ее? Все равно она так и пролежала в кладовке все эти годы.

— Я сейчас прикажу спустить ее вниз и положить в повозку.

После того, как Эстер закончила сборы, все ее вещи были уложены в повозку. Джек подарил ей несколько безделушек в качестве свадебного подарка и прибавил пять гиней «на приданое». Эстер взяла еще кусок мыла, ведро, метлу, уложила все это рядом с мебелью и уселась рядом с кучером. Тот взмахнул кнутом, и лошади потащили повозку прочь со двора Хиткок.

Как только Эстер вернулась в свой новый дом, Джон ушел на поиски работы. Он должен был сделать это до того, как Харвуд успеет внести его имя в «черный список». Джон изрядно потрудился в ее отсутствие. Он очистил комнату от мусора и грязной соломы, затопил камин, поставил на огонь котел воды и сложил возле камина небольшую кучку обломков стула, щепок и другого деревянного мусора, который можно было бы использовать как топливо.

Эстер засучила рукава и принялась мыть стены, скоблить пол и вытирать пыль.

Поздно вечером, когда Джон вернулся, он буквально застыл на пороге в изумлении. Пока его не было, эта убогая комнатенка сильно изменилась. Все сияло чистотой. В одном углу расположился небольшой кухонный шкафчик с фарфоровыми тарелками на полках и два маленьких буфета. Посередине Эстер поместила стол со стульями. Другой угол комнаты заняла кровать, застеленная красным покрывалом. Толстый ковер покрыл пол. И на столе уже был накрыт горячий ужин.

— Слушай, мне кажется, я ошибся адресом! — восхищенно произнес Джон.

Эстер подошла к нему и помогла снять тяжелое зимнее пальто. Она успела вымыться и переодеться после того, как привела в порядок комнату и приготовила ужин, поэтому очень устала, но все же нашла в себе силы одеть новое чистое платье, скрадывавшее ее располневшую фигуру, нарядный белый фартук. Она даже сделала прическу.

— Нашел что-нибудь? — взволнованно спросила она Джона.

Он утвердительно кивнул в ответ.

— В мастерской некоего Фелайна, на Роуз Стрит. Это в Ковент Гардене. У него большой цех по производству кружек для пива и пунша, подносов, супниц и другой посуды.

— Чудесно!

— Знаешь, я был с ним откровенен. Может, он и не стал бы брать меня на работу, если бы не наплыв заказов. Он сказал, что если я столько времени учился у Харвуда, то вполне могу справляться с работой, которая ему нужна. Конечно, пока я не покажу себя в деле, платить он будет меньше, чем другим рабочим. Но я полагаю, это вполне справедливо.

— Ну, это недолго продлится, — уверенно сказала Эстер. — А сейчас садись ужинать. Все давно готово.

Джон был изрядно голоден, поэтому оценил по достоинству простой, но вкусный ужин, приготовленный ею.

Атмосфера между ними несколько разрядилась, когда после ужина они стали разговаривать о своей дальнейшей жизни, хотя оба все еще ощущали небольшую дистанцию, в особенности, когда обсуждали свое финансовое положение. Каждый фартинг, заработанный Джоном, будет на счету, тем более что платить ему будут немного. Поэтому Эстер придется изворачиваться и быть очень изобретательной, чтобы нормально кормить себя и мужа на столь малые деньги.

— Знаешь, если нужно, то я смогу сварить кашу «из топора», — шутливо похвасталась Эстер, но Джона ее шутка ничуть не развеселила, а даже огорчила, так как была слишком близка к истине.

— Те пять гиней, которые ты получила от брата, мы прибережем «на черный день», — сказал он, отрываясь от подсчетов. — Я, наверное, даже положу их на хранение в банк. Пусть ничтожные, но это будут проценты.

Эстер предпочла бы на эти деньги заполнить свои буфеты продуктами и купить Джону новые башмаки, но не стала высказывать вслух свои мысли. Пусть это будет знак согласия с ее стороны, а не знак противоречия.

Перед тем, как лечь спать, Эстер вдруг стало мучительно стыдно за свою расплывшуюся талию и вздутый живот. Ей казалось, что она никогда не забудет, с каким ужасом и отчуждением Джон смотрел на нее, стоящую возле дома Харвудов и вцепившуюся в решетку ограды. Эстер решила, что беременность изуродовала ее, и она потеряла всякую привлекательность для мужа. Ведь за весь этот долгий день он не только не поцеловал, но даже и не обнял Эстер. Кроме того, ей вдруг пришло в голову, что за месяцы их разлуки Каролина сумела вновь завоевать прежние позиции в отношении Джона. А тот поцелуй, который она подарила ему на прощание и который Эстер видела через окно дома, вполне мог служить свидетельством глубокого чувства между ними…

Эстер тяжело вздохнула и решила про себя, что как бы ни сложилось их с Джоном будущее, все же этот брак был заключен из-за ее беременности, и неизвестно еще, женился бы Джон на ней когда-нибудь, если бы не их будущий ребенок.

Джон разделся и лег в постель первым. Он исподволь наблюдал за Эстер. Когда она заметила это, то смущенно отвернулась и попросила:

— Пожалуйста, погаси свечу.

Джон задул свечу, но розовый свет тлеющих в камине углей оказался гораздо сильнее, чем предполагала Эстер. Она быстро сняла с себя нижние юбки и натянула ночную сорочку, но все же Джон успел увидеть молочную белизну со спины и плеч, удивительную прозрачность кожи и красоту бедер.

Эстер вынула шпильки из прически и стала медленно расчесывать густые рыжие волосы. Джон подумал, что делает она это чрезвычайно соблазнительно, наверное, сама об этом не подозревая.

Когда Эстер подошла к постели, Джон раскрыл ей свои объятия. Она опустила полог над кроватью и легла рядом с ним.

— Нельзя, — прошептала она.

— Я знаю, — мягко ответил ей Джон. — Я просто хочу обнять тебя, прижать тебя к себе. Четыре долгих месяца ты была совсем одинока, терпела Бог знает какие унижения, оскорбления и издевки. Обещаю тебе, что больше ты никогда не будешь одна. Я всегда буду рядом, чтобы защитить тебя и дать все, что смогу — тебе и нашему ребенку.

Эстер немного утешили его слова, но ей хотелось слышать от него это вновь и вновь.

— Я буду хорошей женой, — ответила она.

— Да, конечно. Прости меня. Прости мое глупое, странное поведение сегодня утром. Это был самый ужасный день в моей жизни. Я чуть не сошел с ума. Прости еще раз, если я обидел тебя.

Эстер повернулась к нему лицом.

— Все уже позади. Не думай о прошлом, думай о будущем.

— Я люблю тебя, Эстер.

Джон понял, что всегда любил только ее. Даже тогда, когда все обстоятельства должны были бы настроить его против этой любви. И если даже Каролина все еще чем-то привлекала его, связывала его, то это была настолько ничтожная и слабая связь, что Джону не стоит даже и думать об этом, а Эстер — знать о ней.

Он крепко прижал ее к себе и нежно поцеловал в губы, а потом вдруг отпрянул, воскликнув:

— Я почувствовал, как стучится наш ребенок!

— Он все время бьется внутри меня, — тихо засмеялась Эстер.

— Значит, это мальчик?

— Наверное. Очень уж крепкие у него кулачки.

— Можно мне посмотреть на твой живот? — спросил Джон.

Эстер замялась и еле слышно прошептала:

— Ну, если тебе действительно хочется…

Джон сел на постели и откинул полог. Потом поднял ночную сорочку Эстер и осторожно положил руку ей на живот.

— Он сильный, — с восхищением произнес Джон, почувствовав биение жизни под своей ладонью.

— Видишь, — слегка поддразнила его Эстер, — теперь ты тоже думаешь, что у нас будет мальчик.

— Вне всякого сомнения.

И Джон еще раз поцеловал ее.

Засыпая в его объятиях, Эстер думала, что должна будет как-то компенсировать Джону его поломанную карьеру, безнадежное, с точки зрения богатства и денег, будущее. Ведь Джон уже никогда не сможет стать независимым мастером. И еще она постарается возместить ему потерю того, что он мог бы иметь, если бы она не вторглась в его жизнь и не встала бы между ним и Каролиной…

Джон проработал у Фелайна в мастерской три недели, пока к хозяину не пришла бумага от Харвуда. Фелайн рассчитался с Джоном и сказал ему:

— Прости, Бэйтмен, мне очень не хочется отпускать тебя. Но Харвуд в свое время оказал мне услугу, и я не могу игнорировать его пожелания. Могу обещать тебе, что дам отличные рекомендательные письма. Возможно, они будут тебе небесполезны.

Однако, несмотря на рекомендации, Джона не принимали на работу ни в одной ювелирной мастерской, куда бы он ни приходил. Либо не находилось свободных мест, либо там уже получили указания от Харвуда. Наконец, после долгих мытарств, он смог найти место в цеху вытяжки проволоки одной из мастерских. Это была как раз та область ювелирного дела, которую он совсем не любил. Хотя это занятие считалось очень красивым, так как блестящие тонкие золотые и серебряные волокна наматывались на специальные катушки, которые своей формой напоминали женскую фигуру, и казалось, что они покрыты золотыми и серебряными тканями…

В отличие от Фелайна новый хозяин Джона незамедлительно воспользовался его плачевным состоянием бывшего подмастерья, выгнанного учителем, и установил ему смехотворно маленькую заработную плату. Однажды вечером в гости к Эстер и Джону заглянули его друзья — Том и Робин. Они принесли Джону его книги. Эстер приготовила вкусный ужин, и все прекрасно провели время в тот вечер. Джон был очень рад повидать своих старых друзей, но все же почувствовал облегчение, когда они, наконец, ушли. Он понимал, как мало общего осталось между ним, женатым мужчиной с огромным грузом обязанностей и ответственности, и его друзьями — свободными, бесшабашными пареньками, стремящимися и идущими к вершинам ювелирного мастерства, чего Джону уже никогда не достичь.

Проводив Тома и Робина, Джон вернулся в комнату и увидел, это Эстер задумчиво созерцает гору книг, наваленных посередине комнаты. Как ни крути, а места для них не находилось.

— А почему бы нам не продать все это? — практично предложила она.

Эстер всегда было довольно трудно поддерживать чистоту и порядок в комнате. В ней быстро накапливалась пыль, слетавшаяся из огромных щелей под потолком. А тут еще целая гора книг!

— Джон, если ты их все прочел, они ведь уже не нужны, так?

— Конечно, нужны! — сердито ответил тот, наугад выхватив из этой огромной кучи два тома.

Это было словно вновь увидеть старых дорогих друзей. Эстер невозможно было объяснить такого чувства, она ведь не умела читать и не понимала всей прелести чтения. Джон неожиданно и с грустью подумал об этом обстоятельстве. Жаль, что такой живой и цепкий ум, каким обладала Эстер, был лишен возможности развиваться посредством чтения. «Как-нибудь позже я сам займусь ее обучением, — подумал Джон, — но не сейчас, когда ее голова занята только будущим ребенком».

Эстер же, услышав его резкий и сердитый ответ, обиженно поджала губы и занялась уборкой уже чистой посуды в буфет. Она поняла, что книги для Джона были тем же, чем для нее — рисование. Эстер удивилась про себя, насколько быстро и четко брак высветил все их несоответствия и противоречия. То, что обычно не замечаешь за мишурой ухаживания. Простецкое воспитание, полученное Эстер от матери, совершенно не сочеталось с интеллектуальным образованием Джона. Оказывается, недостаточно простой ласки, заботы и послушания для того, чтобы быть полностью счастливыми вместе. Она обязана найти способ подтянуть хоть немного свой образ мышления до его уровня. В противном случае образ Каролины еще долго не будет давать покоя их семье.

В начале марта, как раз в день рождения Эстер, она накрывала на стол к завтраку. Поставив тарелки с хлебом и сыром, Эстер неожиданно и резко согнулась пополам от резкой боли внизу живота, будто кто-то вонзил внутрь нож и поворачивал его там.

Эстер рухнула на первый попавшийся стул и криво улыбнулась Джону, который перестал есть и испуганно уставился на нее.

— Ты зайди, пожалуйста, к акушерке по дороге на работу, — попросила она его.

— Но я не могу бросить тебя одну в такой день!

— Ты должен идти на работу. Не будь глупцом. В запасе еще несколько часов. Со мной все будет в порядке.

Для Джона это был самый длинный рабочий день, который когда-либо у него бывал. Придя домой, он обнаружил, что акушерка заперла дверь изнутри, и из-за нее раздавались крики Эстер, которая уже была на последней стадии родов.

Джон в волнении бегал туда-сюда по коридору, слушая леденящие душу вопли и ощущая свою полную беспомощность. Наконец из-за двери послышался плач младенца. Но и тогда его не сразу пустили в комнату. Акушерка объявила, что родился мальчик, и что к роженице пока входить нельзя…

Три недели спустя ребенка крестили в Церкви Всех Святых. Эстер захотела назвать сына Джоном, и счастливый отец согласился, чтобы порадовать ее, однако настоял на том, чтобы прибавить второе имя — имя своего деда. Так появился на свет Джон-Джозеф, которого со временем стали называть ласково Джосс. Так это имя за ним и осталось.

ГЛАВА 5

До рождения сына Эстер вполне устраивало ее жилище. Это было лучшее, что они могли позволить себе, поэтому и старались не обращать внимания на мелкие кражи и другие неприятности, происходящие по соседству. В других таких же трущобах было гораздо хуже — там случались убийства, поножовщина, а уж простые драки вообще были в порядке вещей. В таких «осиных гнездах» жильцы просто боялись лишний раз выходить из своих комнат.

На улице, где жили Джон и Эстер, было относительно тихо. По крайней мере, сторожа, обеспечивающие порядок, не боялись ходить поодиночке и в ночное время каждый час выкрикивали «Все спокойно!».

У Эстер была хорошая соседка — одинокая средних лет женщина. Она жила в комнате напротив, и Эстер частенько заходила к ней в гости. Но с рождением ребенка все изменилось. Прежде всего, Эстер боялась, что Джосс может подхватить какую-нибудь инфекцию и заболеть. Воздух в доме и окрестностях был далеко не чистым, и сколько бы Эстер ни мыла свою комнату, атмосферу поменять она не могла.

Привыкшая к чистоте просторного Стрэнда, здесь при выходе на улицу Эстер была вынуждена одевать высокие деревянные башмаки, чтобы не запачкать юбки. Улочка была такая узенькая, что жители домов, стоящих на противоположных сторонах, вполне могли бы обмениваться рукопожатиями, высовываясь из открытых окон. Тротуар заполняли кучи гниющих отбросов. Летом, если дул хоть слабенький ветерок, уже было невозможно держать окна открытыми. Иногда зловоние заполняло и коридоры дома, потому что некоторые его обитатели выкидывали за дверь комнат столько же мусора, сколько летело за окна на улицу.

Со дня их приезда Эстер регулярно наполняла специальные мисочки ароматической смесью из высушенных листьев и лепестков растений и расставляла их на буфете, каминной полке и возле постели, чтобы в комнате пахло свежестью и цветами. Всякий раз, отправляясь с маленьким Джоссом в парк на прогулку, Эстер собирала дикие маргаритки, сладкую гвоздику и ромашки, и добавляла к ним опавшие лепестки роз. Затем она высушивала их, туда же добавляла немного деревянной стружки и крошку стеблей лаванды. Лаванду можно было купить за гроши у уличных торговцев, так же как и розмарин, тмин, бальзамы из шалфея и лимона, ягоды можжевельника. Эстер делала различные смеси из этих трав, вспомнив то, чему когда-то давно учила ее мать, и верила, надеялась, что это поможет очистить воздух и оградить малыша от болезней.

Кроме этого, постоянной головной болью Эстер были деньги. Джон не брал себе ни фартинга из своей нищенской зарплаты, и Эстер часто становилось очень стыдно, когда она в отчаянии срывалась и говорила мужу грубости. Такое случалось, если Эстер не могла купить достаточно еды, понимала, что их семье грозит голод, и медленно сходила с ума от этой мысли. Или же если заболевал Джосс и изводил ее своим плачем.

И хотя Джон терпеливо сносил все ее нервные срывы, Эстер видела, что это очень утомляет и раздражает его. Иногда ей хотелось, чтобы Джон наорал на нее в ответ, давая таким образом право раздуть скандал еще больше и отвести душу, но он никогда не делал этого. Эстер и не подозревала раньше, что со спокойным миролюбивым мужчиной подчас бывает так тяжело жить. Единственный раз, когда она видела Джона в разгневанном состоянии, был очень давно, во время их первой и единственной ссоры из-за Каролины, тогда, еще до беременности Эстер, после которой они чуть не потеряли друг друга. И ей очень не хотелось, чтобы подобная сцена повторилась.

Как-то раз Джон услышал, что вроде бы освободилось место рабочего во второразрядной мастерской Уайтчепел. И когда он туда обратился, то понял, что это как раз то место, которое ему нужно. Слишком маленькой и незначительной была эта мастерская, чтобы туда присылать «черный список» с его фамилией. С одной стороны, Джон сразу увидел, что работа там ведется не в том стиле и не по тем стандартам качества, к которым он привык в больших мастерских. Сам хозяин — раздражительный, ворчливый старикашка, практически не появлялся в цехе, где производили солонки, табакерки и тому подобную мелочь. Зарплата, которую хозяин предложил Джону, была на шиллинг меньше, чем та, что он получал на вытяжке проволоки. Джон долго обсуждал этот вопрос с Эстер и колебался, соглашаться или не соглашаться на это место.

— Мне кажется, нужно попробовать, — убеждала его Эстер, думая про себя, что вот уже скоро Джосса можно будет отнять от груди, и тогда она сможет начать работать сама, как только найдет подходящее место.

— Для тебя это может быть хороший шанс. Всегда лучше начинать карьеру, имея настоящую работу по специальности. А о запрете Харвуда со временем забудут. Если не везде, то где-нибудь — точно.

— Я так и думал, что ты это скажешь, — с гордостью ответил Джон.

Много раз он мечтал о том, чтобы взять Эстер и Джосса и отвезти их в Стаффордшир к деду, который был бы просто счастлив познакомиться с ними, однако его хозяин не давал ему ни выходных, ни отпуска. Исключение делалось лишь в случае смерти кого-нибудь из родственников. К счастью, Джон поддерживал постоянную переписку с дедом. И даже довольно большие почтовые расходы не являлись препятствием для него, так как оплачивали они их пополам.

Наконец-то малыша Джосса перестали кормить грудью. Эстер сразу стала наводить справки о возможной работе, и однажды зимним вечером изложила свои планы Джону.

Он сидел возле пылающего камина с трубкой в зубах, а Эстер тут же, напротив него, в кресле, штопала его чулки.

— Я знаю, что Джек всегда возьмет меня обратно на работу в Хиткок, — начала она издалека, — но Марта будет против, а я не хочу доставлять ей удовольствие отказать мне в месте. Говорят, в «Ред Лайон» есть вакансия горничной. Это совсем недалеко отсюда, а зарплата должна быть неплохой. К тому же еще чаевые… Миссис Берлей — будет присматривать за Джоссом, пока я буду на работе.

Джон опустил трубку и с улыбкой покачал головой.

— Нет, ты не можешь этого сделать. Смелая идея, но ее даже обдумывать не стоит.

— Почему? — спросила Эстер, быстро взглянув на него и сразу же опустив глаза на шитье.

Она искренне надеялась, что ей удастся уговорить Джона. Поэтому она и выбрала подходящий, как ей казалось, момент для разговора. Но после таких слов Эстер вдруг почувствовала неуверенность и слабость своих доводов.

— Ты же знаешь, что на твою зарплату мы еле-еле сводим концы с концами.

Это был не слишком тактичный способ выразить свою постоянную заботу о деньгах, но все же эта боль долгое время зрела внутри Эстер, и теперь скопившееся напряжение спровоцировало поток тяжелых, неоправданных слов.

— А если я тоже стану зарабатывать, то мы сможем все изменить в жизни. Что ты имеешь против?

Ответ Джона прозвучал так, будто он вообще не понимал, о чем идет речь.

— Ты ведь моя жена, дорогая.

Эстер не нужно было напоминать об этом. Их интимная жизнь всегда была полна радости и удовольствия для обоих. Эстер вспоминала, что на первых порах своего знакомства с Джоном она и подозревать не могла в таком серьезном, спокойном юноше бурю страстей.

— «Ред Лайон» совсем недалеко, к тому же это преуспевающее заведение, там всегда многолюдно. Я там буду в полной безопасности, если тебя волнует именно эго.

— Не уверен. Дело не в твоей безопасности. Жены мужчин семьи Бэйтмен никогда не работали. Они занимались только домом, детьми. Даже когда финансовое положение фамилии изменилось к худшему.

Игла, двигавшаяся размеренным шагом вдоль натянутой на деревянную подставку ткани, вдруг неожиданно замерла, потом ткнулась в твердую поверхность и резко натянула нить. Эстер, услышав эти слова Джона, даже сбилась с ритма.

— В деревне легче жить в благородной бедности, где к саду можно выращивать какие угодно овощи и фрукты, где делают запасы солонины на зиму, покупая дешевейшее мясо по осени, когда забивают скот. Я все это знаю из своего личного опыта. В Лондоне все по-другому. Здесь полно семей, где мужья позволяют женам приносить в дом дополнительные деньги, потому что они честно заработанные. А самые счастливые, удачливые женщины — это те, которые сумели сделать свою карьеру, как та женщина-фармацевт, у которой своя аптека на Сент-Мартин Лейн. И еще женщины-ювелиры, имеющие в распоряжении свои мастерские. А что говорить о владелицах магазинов и таверн, кружевных ателье, меховых ателье? Как, например, вдовы с детьми на руках могли бы прокормить их и выжить сами, если бы не продолжали дела своих мужей, по закону вступив во владение их мастерскими и цехами? И не говори мне ничего о женщинах семьи Бэйтмен. Все они были рождены благородными леди, а я — нет.

— Для меня ты тоже леди. Самая настоящая.

В любой другой момент, услышав подобные слова, Эстер сразу же растаяла бы, перебралась бы к Джону на колени, чтобы поцеловать его, и закончилось бы все это любовью прямо на полу комнаты. Но в тот вечер Эстер была рассержена, причем злость ее медленно закипала, как металл в горне, и этот процесс уже нельзя было остановить.

Игла с ниткой быстро двигалась по ткани, штопая дырку.

— Это ничего не меняет. Если ты не хочешь, чтобы я работала в таверне, я поищу что-нибудь другое. Всегда можно найти место в пекарне, прачечной, швейных мастерских. В Хиткоке меня этому прекрасно обучили.

Эстер словно навязывала ему этот компромисс и уже была готова взорваться, если он опять отвергнет ее предложение.

— Знаешь, все-таки я эгоист, — объявил Джон, выбивая трубку об угол кирпичной стенки камина. — Брошу курить, и нам не придется тратить деньги на табак.

Такое самопожертвование привело Эстер в ярость. Она резко вскинула голову и отбросила шитье на пол.

— Эти жалкие несколько пенсов, что ты тратишь на табак два-три раза в неделю! Они что, смогут накормить, одеть и обуть нас?

Джон изменился в лице.

— А твои заработки? Они смогут накормить, одеть и обуть?

— Да! Смогут!

— И какой ценой мы будем иметь эти дополнительные деньги? Джосс на попечении совершенно чужих людей, а ты? Твое положение будет почти что рабское.

— Миссис Берлей — добрая, хорошая женщина, она наша соседка, и я вполне могу доверить ей Джосса.

— Можешь. Но я не позволю тебе этого делать.

Джон вдруг со страхом понял, что внутри у него опять зреет всплеск бездумной, неконтролируемой ярости. Зреет помимо его воли.

Эстер возмущенно всплеснула руками.

— Ради всего святого, перестань строить из себя благородного! От этого и происходят все наши беды. Я знаю, что это дается с рождением, и что ты это впитал с молоком матери, и что тебе трудно отказаться от своих привычек. Но нужно быть практичным. Мы — семья бедняков с ребенком на руках, и живем не в загородной резиденции с кучей прислуги!

— Вот этого мне говорить не надо! — наконец сорвался Джон.

Нервный стресс, с трудом сдерживаемый им в течение последних месяцев, выплеснулся наружу.

— Ты, конечно, сделала тут маленький рай посреди адского тумана, но неужели ты думаешь, что я не мечтаю о лучшем доме для тебя и Джосса? Я ненавижу эту помойку!

Джон вскочил и стал в ярости потрясать кулаками, словно обращаясь к стенам и потолку.

— Меня тошнит, тошнит от этой развалюхи, от каждодневных пьяных скандалов и драк у соседей! Я считаю это оскорблением — жить в окружении разного бандитского сброда, проституток, занимающихся своим ремеслом прямо у нас под окнами, ежеминутно слышать грязную брань, которая в этой крысиной дыре стала обычным средством общения!

— Великолепно! Грандиозно! — закричала ему в ответ Эстер, тоже вскакивая со стула.

Джосс, разбуженный громкими криками родителей, издал длинный басовитый вопль из своей колыбели.

— И тем не менее ты не позволишь мне помочь облегчить нашу участь, пока она сама не решит измениться к лучшему!

Джон резко обернулся.

— Когда-то ты говорила, что с гордостью будешь носить имя Бэйтменов. Видимо, твое мнение сильно изменилось с тех пор, как я потерял возможность достичь всего, чего так хотел!

— Нет! Это не так! Ты несправедлив!

— Ну, тогда примирись с тем, что я не могу позволить своей супруге работать в забегаловке. Можешь ругаться сколько угодно, но я не желаю ломать традиции, в которых был воспитан, и сам, слышишь, сам, один буду нести ответственность за тебя и за нашего сына!

Эстер стало казаться, что она бьется головой о невидимую стену, разделяющую их, и никак не может пробить ее. Поэтому она язвительно заметила:

— Мне кажется, ты забыл, что не имел ничего против моей работы в Хиткоке, когда мы только поженились. Тогда я точно так же была твоей женой, как и сейчас.

Лицо Джона побагровело, в глазах зажглись недобрые огоньки.

— Это была твоя неудача, беда! И пусть я допустил это один раз, больше этого не будет! Обещаю тебе, что скоро у нас будет больше денег!

И Джон пулей вылетел из комнаты. Через секунду Эстер услышала, как за ним хлопнула входная дверь. Джосс уже всерьез расплакался, и она подошла к его колыбели, взяла сына на руки и принялась укачивать.

Напевая Джоссу песенку, Эстер думала, что Джон опять забыл одеть пальто, а ночь-то холодная, и что Джосс теперь долго не заснет, и куда это мог направиться Джон на ночь глядя?

Уложив вновь заснувшего малыша в колыбель, Эстер немного успокоилась и призадумалась. Куда мог пойти Джон в такое время? Бросив свое высокопарное обещание, он словно удалился выполнять какую-то особую миссию…

Она подняла его недоштопанный чулок с пола, но не стала заканчивать работу, так как слишком разнервничалась.

Прошел час, за ним другой, а Джон так и не появился.

В ту ночь погода была скверной, дул сильный холодный ветер, который заставлял стонать и скрипеть старый, разваливающийся домишко.

Эстер не отходила от окна. Сторож на улице прокричал десять вечера. Она переоделась в ночную сорочку, приготовила постель и вновь принялась смотреть в окно.

Джон вернулся домой около полуночи. Он показался ей каким-то одичавшим, усталым и чужим.

— Можешь не беспокоиться о нашем финансовом положении. Пока, — сказал он Эстер совершенно бесцветным голосом, — я был у одного знакомого, который согласился взять меня к себе в мастерскую.

— Но ты ведь не бросил ювелирное дело? — взволнованно спросила его Эстер.

Что-то в нем явно указывало на серьезные перемены, произошедшие за время его отсутствия, и это не на шутку взволновало Эстер.

— Представь себе, нет. А сейчас я хочу спать. Уже очень поздно.

В ту ночь и еще несколько ночей после Джон и Эстер не были близки. Они спали в одной постели, отвернувшись друг от друга, будто чужие. Но вскоре, поняв всю нелепость такого положения, стали пытаться восстановить прежние отношения.

— Прости меня, Эстер, — говорил Джон, — теперь я думаю, что ты была права во всем, меня преследует мысль о том, что я фактически бросил тебя на целых четыре месяца после нашего венчания. Тебе пришлось работать, будучи в положении, но я должен был бы быть рядом с тобой. Я виноват, виноват в том, что не сразу осознал всей ответственности быть женатым мужчиной. Если бы только можно было повернуть время вспять! Я клянусь, что никогда не расстался бы с тобой, выйдя за ворота Флит.

— Да я не виню тебя, это же было мое решение, — отвечала ему Эстер, нежно гладя его лицо и волосы.

Все стало как прежде. Ни Джон, ни Эстер не вспоминали о причине ссоры, да и о самой ссоре. Джон ни слова не говорил о своей новой работе, но денег стал приносить в два раза больше, чем прежде. И хотя Эстер была рада, что сможет купить некоторые необходимые для Джосса вещи, к радости ее примешивалось смутное чувство тревоги, что деньги эти были «грязными», полученными нечестным путем. Когда-то Джон рассказывал ей, что среди ювелиров тоже есть мошенники, которые обделывали разные сомнительные делишки, скупая и тут же переплавляя краденые вещи, продавая втридорога изделия с низким содержанием золота и серебра, обманом уклонялись от налогов, и проделывали еще много разных трюков, к которым никогда не прибегали уважающие себя мастера. И Эстер непременно заподозрила бы Джона в проведении таких сомнительных сделок, если бы не знала его достаточно хорошо и не была бы уверена в нем. Однако что-то определенно было не так с его новой работой.

В первый раз она стала думать об этом, стирая его сорочки. По установленному ею порядку Джон каждый день надевал чистую сорочку, и раньше, когда Эстер опускала его грязные рубашки в деревянное корыто с мыльным раствором, она ощущала запах пота, а теперь от них исходил какой-то непонятный кислый, почти химический запах, происхождение которого Эстер никак не могла определить. На все ее расспросы о том, с чем ему теперь приходится работать, Джон отвечал рассеянно, невпопад, или не отвечал совсем. Эстер заметила также, что пальцы его покрылись странными пятнами, и он никак не мог отмыть их или оттереть.

Однажды, покупая на рынке овощи, Эстер увидела на соседнем прилавке гору дешевой металлической посуды, украшенной орнаментом, имитирующим золотую отделку. Догадка сверкнула в ее сознании. Вот оно что! Скорее всего, Джон теперь занимается золочением! Все сразу встало на свои места. И запах от сорочек, и пятна на пальцах.

Золочение было самой «грязной» и самой вредной для здоровья работой. Эстер знала, в каких условиях это делается, поэтому до того разволновалась, что чуть не потеряла сознание. Выронив пучок лука-порея, который она собиралась купить. Эстер резко развернулась, перехватила Джосса на другую руку и бросилась бежать.

Джон много рассказывал ей о ювелирном деле, поэтому она знала практически все, включая и процесс золочения. Тонкие пластины металла расплавлялись, а затем в тот же тигель добавляли три-четыре части ртути на одну часть золота. Получалась амальгамная, маслообразная смесь. И эту смесь пальцами наносили на рабочую поверхность, а потом выпаривали ртуть. На изделии оставался слой золота. После этого изделие чистили и полировали.

Ртутные испарения губительно действовали на легкие. Понятно, что очень мало мастеров по золочению жили долго. Большинство умирали молодыми от страшных легочных болезней. И Джон пошел на это, потому что Эстер вынудила его.

Она увидела вывеску «Чарльз Хардкасл. Золочение и полировка». Здесь было новое место работы Джона. Из труб мастерской валил черный ядовитый дым. Эстер села на скамью неподалеку и стала ждать полудня. В двенадцать часов дня рабочие выходили из цеха на свежий воздух, отдохнуть и поесть.

Увидев толпу этих несчастных, она почувствовала, как сердце ее разрывается от боли и жалости. Многих душил приступ кашля, лица были бледные, похожие на обтянутые кожей черепа. Казалось, дни этих людей были сочтены. Среди них попадались и женщины. Более или менее нормально выглядели вновь поступившие в мастерскую, среди них Эстер увидела Джона. Он также узнал ее и быстро подошел к ней.

— Господи, Джон, только не это! — воскликнула Эстер.

— Иди домой, — ответил ей Джон, не прикасаясь к сыну, словно боясь заразить его.

— Пойдем вместе! Не возвращайся в эту адскую дыру!

— Поговорим об этом вечером.

Джон присоединился к группе рабочих, и Эстер ничего не оставалось, кроме как вернуться с Джоссом домой.

Перерыв закончился. Джон набрал свежего воздуха в легкие. Пора было возвращаться на работу.

Для получения изделий с тонкой золотой пленкой не существовало лучшего способа, чем «ртутный». Кроме того, серебряные коробочки, чашки, корзинки и мисочки, покрытые изнутри слоем золота, выглядели весьма изящно, пользовались большим спросом, но мало кто из покупателей знал, какой ценой появляются на свет эти красивые безделушки.

Джон одел на голову специальный кожаный шлем с дыхательной трубкой, которая была отведена через плечо за спину. Так рабочие не вдыхали напрямую, по крайней мере, худшие испарения. Шлем был тяжелый, неудобный, но Джон и его товарищи могли считать себя счастливчиками, что их обеспечили этим приспособлением. В других местах он видел, как некоторые рабочие сами пытались соорудить что-то вроде защитных коробок, чтобы хоть как-то обезопасить свое здоровье и продлить срок жизни. В общем, Джон был даже рад, что оказался именно в этой мастерской. Единственное, чего он не мог предположить, это то, что Эстер догадается о его новой работе и сможет найти его.

В тот же вечер она искренне пыталась убедить Джона бросить это занятие, но он не послушал ее.

— Платят там хорошо, — упрямо отвечал он, — и нам нужны эти деньги.

За ужином он заметил, что Эстер как будто потеряла аппетит. Она не притронулась ни к чему и рассеянно двигала кусочки овощей по тарелке.

— Платят там хорошо, потому что работа очень вредная и опасная, — настаивала она.

— Согласен. Но ничего не случится, если я некоторое время поработаю там, — ответил Джон, беря кусок хлеба с блюда.

— Но ведь каждый час, каждая минута, проведенная там — смертельна!

В эту секунду Джон поперхнулся и закашлялся. Эстер, уверенная в том, что его легкие уже заражены, побледнела и уронила вилку. Джон сделал глоток эля из кружки и восстановил — дыхание.

— Если в течение полугода не подвернется ничего лучшего, я вернусь к своей прежней работе. За полгода мы сможем скопить хоть чуть-чуть денег.

Эстер была довольна уже тем, что Джон вообще согласился бросить эту ужасную работу, пусть даже через полгода. А вскоре, месяц спустя, дела их совсем пошли на лад, когда к ним в гости пришел Робин. Он только что зарегистрировал свою пробу, стал мастером и принес Бэйтменам хорошие новости.

— Знаете, я собираюсь работать у одного очень преуспевающего ювелира, Бартона. Это в Холборне, недалеко от таверны Кросс Кейз, там есть вакансия рабочего. Я поговорил с хозяином о тебе, он дал положительный ответ. Если тебе интересно это предложение, приходи туда завтра утром к семи часам.

— Разумеется, приду! — благодарно воскликнул Джон. — Я ведь несколько раз встречался с Бартоном и его семьей у Харвуда. Может быть, он уже забыл мое имя, но я уверен, он обязательно вспомнит меня, как только увидит… Послушай, Робин, но ведь тогда он и вспомнит, что Харвуд меня прогнал и «проклял»?

— Не волнуйся. Он уже ничего не помнит. И давно порвал «черный список» Харвуда с твоим именем. Они, видишь ли, рассорились по каким-то своим делам, и теперь семьи Бартона и Харвуда враждуют.

— Как бы там ни было, завтра в семь утра я буду в мастерской в Холборн. Спасибо тебе, дружище.

В тот вечер, когда Джон вернулся домой после своего первого дня работы в мастерской Бартона, Эстер открыла ему дверь и от удивления застыла на пороге. Джон улыбался той самой счастливой улыбкой, словно школьник, у которого наконец-то начались каникулы.

— Эстер! — воскликнул он. — Какая это замечательная мастерская! И какие там делают вещи! Пока я выполняю простые операции, но скоро перейду на лучшее место, уверен!

Эстер бросилась к нему в объятия, и он с нежностью погладил ее плечи и руки.

— Я так рада! — прошептала она.

Все случилось так, как и предполагал Джон. Вскоре он был признан рабочим с навыками высочайшей квалификации, и ему стали доверять творческую работу, которая требовала также таланта и вдохновения. Джон зарабатывал двадцать четыре шиллинга в неделю, и они с Эстер начали потихоньку откладывать деньги. И когда, казалось, все обернулось как нельзя лучше и дела их семьи пошли в гору, однажды вечером Джон произнес фразу, от которой Эстер стало не по себе, и которая разбудила в ней старые страхи и опасения.

— Между прочим, — заявил Джон, — сегодня к нам в мастерскую опять приходила Каролина. Она стала часто появляться у Бартонов.

Эстер сразу же заволновалась. Ей не понравилась интонация, с которой Джон произнес эти слова, но она не подала виду, продолжая разыскивать катушку ниток в своей коробке.

— Я думала, что эти семьи теперь не поддерживают дружеских отношений.

— Несмотря на вражду родителей, дочери остались близкими подругами.

— Кто это тебе сказал? Робин?

— Нет, я слышал это от самой Каролины.

У Эстер душа ушла в пятки.

— Ты разговаривал с ней?

— Да, сегодня в первый раз, хотя до этого и видел ее неоднократно у хозяина. А сегодня утром она разговаривала с Робином и увидела меня.

— Раньше ты мне не говорил, что виделся с ней.

— Просто забыл.

Джон открыл газету, которую теперь мог покупать раз в неделю, и углубился в чтение, закончив, таким образом, разговор. Эстер, продевая нитку в иголку, обнаружила, что у нее от волнения сильно дрожат пальцы…

Однажды вечером Джон вернулся из мастерской очень поздно. Эстер приготовила тушеную баранину — одно из самых любимых блюд Джона. Мясо слегка пригорело.

— Меня задержали, объяснил Джон, умывая лицо и руки теплой водой. — Я уже собирался идти домой, но в дверях столкнулся с Каролиной. Мы немного прошлись вместе. Она хотела, чтобы я рассказал ей о работе у Бартона, так как слышала уже много хвалебных отзывов обо мне.

Эстер до крови прикусила губу, изо всех сил сдерживая рвущееся наружу возмущение, и сжала ручку ковша с такой силой, что пальцы ее побелели. Враг вторгся в их счастливую семейную жизнь. Да, Каролина очень умно выбрала момент, чтобы восстановить порванные отношения с Джоном. Их браку с Эстер почти уже исполнилось два года, и Каролина, как и многие, знала, что первый всплеск романтической страсти уже утих. А мужчины всегда так падки на лесть, в особенности из уст молоденькой симпатичной девушки! Хотя Эстер и не думала, что Каролина заранее планировала посещение мастерской Бартона, чтобы повидаться с Робином и как бы невзначай столкнуться с Джоном. Скорее всего, дочь Бартона обронила в разговоре с ней, что Бэйтмен теперь работает у них.

— Надеюсь, мясо не очень пригорело, — напряженно произнесла Эстер.

Джон заверил ее, что мясо превосходное, и, казалось, очень обрадовался, что она не стала придираться к его объяснениям.

Неделю спустя он принес домой маленькую пушистую игрушечную обезьянку, которую Каролина передала для Джосса. Малыш забавлялся с ней часами, она стала его любимой игрушкой. Только это удерживало Эстер от того, чтобы бросить ее в камин… После того дня Джон больше не вспоминал о Каролине. Когда он возвращался домой поздно, то всегда объяснял это необходимостью срочно закончить работу. Эстер была уверена, что Каролина вовсе не стала реже посещать Холборн, и скрытность Джона в отношении ее визитов волновала Эстер гораздо больше, чем все его возможные рассказы о дочери Харвуда. Однажды, не выдержав, она напрямик спросила Джона, виделся ли он с Каролиной в последнее время. Тот на мгновение опешил, и Эстер показалось, что своим вопросом она застала его врасплох.

— Да, виделся. Мы всегда беседуем, когда она приходит в мастерскую. Знаешь, ее отец очень болен. У него был сердечный приступ.

В следующий раз она спросила:

— Ты не слышал, как здоровье мистера Харвуда?

Джон даже не поднял глаз от газеты.

— Вроде бы выздоровел, однако Каролина считает, что он уже никогда не вернется в свое прежнее состояние.

Единственным утешением Эстер было то, что любящее отношение Джона к ней не менялось, к тому же они состояли в законном браке. Но даже эта, казалось бы, более чем прочная связь оказалась под угрозой, когда во время одной из воскресных проповедей в Церкви Всех Святых настоятель призвал аннулировать все браки, заключенные во Флит, и положить конец этой, как он выразился, «богомерзкой пародии на священную церемонию бракосочетания».

— Браки, заключенные в тюрьме Флит, — издевательство над святым таинством Церкви, и их необходимо объявить недействительными, — говорил он.

Эстер пришла домой задумчиво-расстроенная.

— Послушай, — спросила она Джона, — а могут объявить недействительными браки Флит?

Джон играл в этот момент с сыном «в лошадки», оба веселились от души, поэтому он ответил немного рассеянно:

— В газете кое-что было об этом, но я лично не думаю, что так может действительно случиться.

— А вдруг случится? — настаивала Эстер. — Тогда как? Мы не будем считаться мужем и женой?

Джосс с пыхтением нахлобучил на голову Джона его шляпу и наконец натянул ее до самых глаз. Джон запрокинул голову вверх и весело поглядел из-под полей шляпы на Эстер.

— Ну, тогда я опять стану холостяком и смогу выбирать подружку из всех девушек Лондона.

— Джон, ты все еще любишь меня?

Вопрос прозвучал крайне глупо, да и он не был готов на него отвечать серьезно, но Эстер искренне хотелось еще раз убедиться в его чувствах.

— Да кому я нужен, кроме тебя? — пошутил Джон и, к вящему удовольствию Джосса, встал на четвереньки и пробежался по комнате, взбрыкивая как настоящий конь.

— Нужен. Я знаю одну девушку, — упрямо продолжала Эстер, — которая будет очень рада заполучить тебя.

В ту ночь, лежа в постели в объятиях Джона, она прошептала ему:

— Давай снова поженимся.

Он нежно поцеловал ее в шею.

— Дорогая, уж если мы с тобой не муж и жена, то я не знаю, кого тогда можно считать супругами…

— Но если наш брак станет недействительным?

Джон приподнялся на локте и посмотрел Эстер прямо в глаза.

— Тебя это действительно беспокоит? Хорошо. Лично я считаю, что рано или поздно Церковь запретит заключение браков во Флит, но подумай сама, имеет ли смысл объявлять незаконными все уже существующие браки, которые там заключались? Представь только, что десятки тысяч людей превратятся в незаконнорожденных. Гораздо проще оставить все как есть.

— Я хочу снова обвенчаться с тобой. В Церкви Святого Бартоломью, возле Бишопсгейт, — объявила Эстер, пропуская мимо ушей его доводы, — там венчались мои родители.

Джон тяжело вздохнул и откинулся на подушки.

— Я тебя очень прошу, не заставляй меня снова проходить этот ритуал, — умоляюще сказал он, — это совершенно необязательно. Если ситуация действительно обернется так, что браки Флит объявят вне закона, у нас будет масса времени, чтобы подумать над этим и запланировать еще одно венчание.

— Ну а что, если вердикт о незаконности браков примут завтра?

— Не примут.

— Но могут, — никак не могла успокоиться Эстер. — Правда, Джон, я уже не чувствую себя замужней женщиной.

Джон отказался серьезно воспринимать эти опасения. Да и терпение его было на пределе из-за того, что Эстер вновь и вновь возвращается к этому.

— Глупости это все. Чепуха. Хватит разговоров о повторном венчании. Прими во внимание хотя бы чисто практические трудности. Прежде всего. Церковь Святого Бартоломью не в нашем приходе, и чтобы обвенчаться там, мне нужно будет переехать в Бишопсгейт и жить там какое-то время.

— Можешь пожить у Робина. Он как раз там и обитает.

— Ты что, выгоняешь меня?

— Но тебе ведь нужно просто ночевать там.

— Нет.

— Джон…

— Нет! Дьявол, зачем ты так настаиваешь?

Эстер прикрыла ему глаза ладонью.

— Я умру, если потеряю тебя.

Губы ее задрожали, она была готова расплакаться.

— Ты мне не веришь?

Джон был очень раздражен.

— В таком случае, ты совсем не знаешь меня, если думаешь, что я могу бросить законную супругу и своего ребенка. Эстер, будь благоразумной. Выбрось из головы все эти глупые подозрения.

Эстер изо всех сил старалась не думать об этом, но мысль о новом венчании настолько засела у нее в голове, что она подчас не могла размышлять ни о чем другом.

Однажды Джон вернулся домой и увидел на столе письмо, адресованное ему. Оно было написано незнакомым почерком, но обратный адрес указывал на Стаффордшир, поместье его деда. Джон страшно волновался, когда вскрывал конверт. По выражению его лица Эстер поняла, что произошло несчастье. Она подошла к Джону и взяла его за руку.

— Что-то с дедушкой?

— Он умирает. Я должен ехать туда.

Джон отсутствовал почти две недели. Он прислал Эстер письмо, которое ей прочитал Робин. Старик умер на следующий день после приезда Джона. Похоронив его, он теперь занимался продажей дома и другого имущества.

Вернувшись домой, Джон объявил Эстер, что унаследовал все движимое и недвижимое имущество деда и землю. Несмотря на то, что все это находилось в плачевном состоянии, продажа принесла им довольно кругленькую сумму, которую уже можно было считать заделом на будущее.

Джон распорядился, чтобы часть мебели, принадлежавшая нескольким поколениям семьи Бэйтменов, хранилась в доме до тех пор, пока он не приобретет жилище, в котором можно было бы расположить ее.

— Наконец-то мы сможем переехать! — с облегчением говорила Эстер.

— Нет, не сейчас, — отвечал ей Джон, — я долго думал о нашем будущем, после того, как прочел завещание. Теперь у меня есть возможность основать собственную небольшую ювелирную мастерскую.

— Это будет чудесно, Джон!

Эстер была чрезвычайно рада таким намерениям мужа. Это означало, что их борьба за выживание не была напрасной.

— И когда ты думаешь открыть мастерскую?

— Пока не могу сказать точно.

Увидев, что она разочарована, Джон ободряюще похлопал Эстер по плечу.

— Прежде чем бросить свою работу, я должен узнать, может быть, даже рассчитать, на какие заказы и какое их количество я могу рассчитывать. Здесь торопиться не следует.

— Я понимаю.

Но втайне она желала, чтобы Джон не был так излишне осторожен. Ах, если бы она сама могла решать! Эстер занялась бы этим немедленно, отбросив все сомнения. Ее так и подмывало подтолкнуть Джона к более быстрым действиям, но еще очень свеж в памяти был тот случай, когда она своими острыми язвительными замечаниями и настойчивостью чуть было не погубила здоровье, да и жизнь Джона. Тогда Эстер извлекла для себя хороший урок. Она поняла, что сила ее характера и непреклонность могут разрушить ее семейное счастье с любимым мужем. Постепенно Эстер научилась сдерживать себя.

Несмотря на врожденную мягкость и спокойствие, Джон обладал достаточно сильной волей, и Эстер, оказывая давление на мужа, со временем осознала и начала ощущать ту грань, за которой его ангельское терпение лопалось, и тогда уже это грозило всяческими бедами. Именно поэтому она и не стала настаивать на повторном венчании, раз и навсегда уяснив, что Джон — единственный и полновластный хозяин в доме и семье, и право принимать решения принадлежит только ему. А Эстер до конца своих дней будет всячески поощрять его в этом и помогать ему. Вот и сейчас она не стала спорить, признавая правоту Джона.

Хотя такое терпение давалось Эстер с большим трудом. Внутреннюю напряженность усугубляло ее сильнейшее желание вывезти Джосса в более приличное жилище, в нормальную, чистую атмосферу. И сейчас она смогла бы это сделать хоть на следующий день, если бы только тате решил Джон. У Эстер было такое чувство, будто она заперта в темной, душной комнате, и чтобы впустить в нее немного солнечного света и чистого воздуха, нужно лишь открыть окно, а ей никак не удается дотянуться до задвижки.

Странно, дурные предчувствия не покидали Эстер, и она не могла от них избавиться, как ни старалась. Настроение ее ухудшалось с каждым днем. Эстер стала раздражительной, начала злиться из-за бытовых мелочей и трудностей, которых раньше как-то не замечала. Ее начал невероятно злить мусор, выкидываемый соседями прямо в коридор, который раньше она просто выметала на улицу. Ей стало казаться, что у нее усилились боли в пояснице от постоянного ношения маленького Джосса на руках по грязным узким улочкам, которые были до того захламлены, что она боялась пускать сына ходить по залитым помоями тротуарам. Вывешивая белье и одежду после стирки, Эстер приходилось караулить свои вещи, буквально не отходя от них ни на шаг. Однажды, когда Эстер на секунду отвернулась, все ее белье пропало.

Как-то раз, развешивая только что выстиранную одежду на веревках, натянутых между столбами на заднем дворе, Эстер услышала странный звук, который она сначала приняла за далекий раскат грома. С удивлением она подняла голову и посмотрела на почти безоблачное ярко-голубое небо, и в этот момент сзади послышался грохот и треск ломающегося дерева. Земля задрожала у нее под ногами. Эстер обернулась и увидела, как одна из огромных балок, подпирающих стену соседнего дома, разломилась пополам. В стене появился огромный черный разлом. Посыпалась штукатурка и куски кирпича. Эстер услышала, как из соседнего дома стали доноситься приглушенные крики.

— Великий Боже! воскликнула она и бросилась к дверям дома. Наверху, в их комнате, мирно спал в своей кроватке Джосс.

Здание уже начало дрожать и вибрировать, когда Эстер мчалась вверх по лестнице. Черная пыль клубами вылетала из всех щелей старой развалюхи, окутывая балки и перекладины. По пути Эстер попались охваченные паникой соседи снизу, и она еле-еле прорвалась через эту толпу. Вбежав в комнату, она увидела, что Джосс, разбуженный шумом, сидит в кровати и испуганно рыдает. Стены их комнаты расползались прямо на глазах, стало невозможно дышать от заполнившей воздух пыли.

Эстер схватила на руки кашляющего и чихающего Джосса и побежала к лестнице. Достигнув верхней площадки, она увидела, что парадную дверь завалило. Оставался черный ход, ведущий на задний двор… Раздался звук, похожий на взрыв вулкана. Перекрытия рухнули. Эстер успела закрыть своим телом Джосса, но тут с потолка отвалился огромный кусок штукатурки и ударил ее по затылку. Перед глазами Эстер все поплыло, она потеряла сознание и уже не почувствовала, как на нее и Джосса рухнула огромная куча сухой штукатурки и бута.

Люди сбегались на место происшествия отовсюду. Из-за рухнувшей балки перекрытия одного здания развалилось полквартала. Жильцы домов, которым удалось спастись, бродили вокруг груды обломков. Все они, конечно, были в шоке, некоторые получили серьезные травмы. Миссис Берлей, знавшая, что Эстер с ребенком находилась у себя в комнате в момент катастрофы, отправила двух своих сыновей в Хиткок и мастерскую Бартона, чтобы известить обо всем случившемся Джека Нидема и Джона. Кто-то уже начал потихоньку разбирать завалы в надежде отыскать оставшихся в живых.

Событие такого рода было в те времена в порядке вещей. Никто не удивлялся, что в бедных районах рушились целые кварталы, и гибли тысячи людей.

Джек первым примчался на своей двуколке. Для того, чтобы прорваться через толпу праздных зевак, ему пришлось использовать кнут. Джек немедленно включился в спасательные работы, с удивительной силой и легкостью разбрасывая в разные стороны обломки прогнивших бревен. Вскоре приехал Джон. Увидев его, миссис Берлей поспешила навстречу:

— Я знаю, они там, мистер Бэйтмен! Я видела ее в окне.

Джон кивнул, будучи не в силах произнести ни слова, скинул с себя пальто и буквально врезался в толпу, прокладывая себе путь к завалу.

Спустя час из-под обломков начали извлекать первые трупы, и в толпе раздались стоны горя и отчаяния. Это члены семей погибших узнавали тела своих родственников. Команда спасателей разделилась на бригады, и они стали работать посменно. Однако ни Джон, ни Джек словно не ведали усталости. Они продолжали разбирать завал без перерывов, и все же только к вечеру наконец раскопали Эстер и ребенка. Ей повезло, так как падая, она оказалась под лестницей, и над ней оставалось свободное пространство. К тому же, ступеньки защитили ее от прямого попадания обломков перекрытий.

Эстер была без сознания. Волосы ее посерели от пыли и грязи, на лице и шее были кровоподтеки. Джосс, который устал реветь и заснул, вновь было разрыдался, когда его извлекли на свет Божий. Джон нащупал пульс Эстер.

— Она жива! — воскликнул он. — И Джосс тоже! Слава Богу!

Он отнес Эстер в двуколку. Джек подал ему малыша и повез всех в Хиткок.

Пока Марта с помощью служанок мыла и переодевала Эстер и ребенка, Джек сходил за врачом.

Сознание вернулось к Эстер двенадцать часов спустя. Она обнаружила, что лежит в чистой постели, что голова ее перевязана, правая рука — в гипсе, а за дверью слышится протестующий плач Джосса, которому наверняка запрещают входить в ее комнату.

— Пустите его ко мне, — слабо позвала Эстер.

Вошла Марта, держа мальчика на руках.

— Через несколько дней ты поправишься, — по-прежнему отрывисто заговорила она. — Но знай, что ты потеряла все, что имела, все свое имущество. Джек разрешил тебе остаться здесь с сыном до тех пор, пока Джон не найдет для вас новое жилье.

Марта, разумеется, преподнесла это как великое одолжение с ее стороны, но Эстер догадывалась, что Джек был на самом деле чрезвычайно рад, что мог предоставить ей и ее малышу крышу над головой, пусть даже ненадолго.

Прошло полтора месяца, пока Джон и Эстер не возобновили свою прежнюю семейную жизнь.

Как только Эстер встала на ноги, она принялась каждый день выходить на поиски нового дома. По выходным они с Джоном делали это вместе, за несколько пенсов какая-нибудь горничная или служанка с радостью присматривали за Джоссом во время их отлучек. И для Джона не явилось большим сюрпризом, что Эстер разыскала-таки дом, причем в приходе Церкви Святого Бартоломью, как ей и хотелось. Джон согласился посмотреть этот дом. К тому же район был очень хорош с точки зрения его специальности, так как поблизости располагалось довольно много ювелирных мастерских.

Дом, который присмотрела Эстер, был на углу двух оживленных торговых улиц и казался довольно скромным, но и не бедным. Джон был очень удивлен, когда Эстер провела его не к парадной двери, а к боковой калитке. Они оказались в небольшом внутреннем дворике и, пройдя его насквозь, вошли в дом через заднюю дверь. Сердце его запрыгало от волнения, когда Джон обнаружил, что эта дверь ведет прямо в маленькую комнату, бывшую когда-то мастерской плотника. Вдоль стен рядами стояли рабочие столы и скамейки, над ними висели полки для инструментов. Пол был вымощен каменными плитами, в углу лежал старенький, потемневший от времени коврик.

Джон немедленно проверил все столы на прочность и удобство и широко, радостно улыбнулся Эстер:

— Это замечательно!

Потом Джон подошел к окну, которое выходило во двор, открыл его, тщательно осмотрел рамы, закрыл и сказал:

— Прекрасно! И света достаточно.

— Тебе нравится? — спросила его Эстер. — Как ты думаешь, смог бы ты здесь работать?

Джон обнял ее и ответил:

— Знаешь, если все остальное в доме тебе нравится, я, пожалуй, даже не буду его смотреть.

— Нет, пойдем! Ты должен сам все увидеть.

На первом этаже располагалась кухня, гостиная и небольшая столовая. Окна выходили на улицу. Наверху было две спальни и кладовка. Спросив у Эстер об оплате, Джон понял, что они вполне могли позволить себе жить в этом доме.

— Мы сможем переехать, как только все документы будут оформлены, — заявил Джон, спускаясь вниз по лестнице.

Эстер последний раз перед уходом осмотрела гостиную и столовую.

— Это почти идеальное место, чтобы начать свое дело. Очень надеюсь, что вскоре мне удастся открыть свою мастерскую и подобрать рабочих.

Эстер кивнула.

— Мне здесь очень нравится. Совсем недалеко до магазинов и рынков.

— Правда. К тому же, отсюда буквально два шага до Церкви Святого Бартоломью.

Брошенная Джоном фраза заставила Эстер вздрогнуть и обернуться. Она закрыла руками лицо, боясь даже подумать о том, что он скажет дальше. Джон, улыбаясь, не стал долго мучить ее сомнениями и ожиданием.

— Думаю, что ты скоро снова сможешь стать моей невестой.

Эстер отвела руки от лица, и Джон увидел на нем выражение неописуемого восторга. Тихонько взвизгнув от счастья, она бросилась Джону в объятия.

Две огромные повозки доставили по новому адресу фамильную мебель Джона. Эстер пришла в восторг, обнаружив кроме прекрасной резной мебели, включавшей кровать с пологом, на которой родилось несколько поколений семьи Бэйтменов, еще и истертые, но по-прежнему красивые ковры, несколько ящиков с прекрасным фарфором, а также более скромной домашней утварью, которой можно было найти полезное применение. Все имущество Эстер было похоронено под обломками их прежнего жилища, и в том, что новый дом был полностью обставлен мебелью Джона, она видела некую символичность.

Они въехали в свой новый дом незадолго до второго венчания. В тот же день Джон окончательно завершил ремонт в мастерской, а Эстер — чистку и уборку в жилых комнатах и кухне.

Эстер чрезвычайно интересовало огромное количество инструментов, которые Джон разместил в мастерской. Там были тиски, прикрепленные к рабочим столам, небольшая круглая наковальня и литейные формы. Все эти предметы носили странные названия, которые (как утверждал Джон) были такими же старыми, как и само ремесло. Эстер на всю жизнь запомнила впечатления от посещения выставки ювелирных изделий, поэтому ей было особенно приятно увидеть все те инструменты, с помощью которых производили на свет такие чудесные вещи.

— Ой, как много молотков! — восклицала она, разглядывая длинные ряды инструментов всех размеров, развешанных по стенам.

— И каждый имеет свое особое назначение, — отвечал Джон, распаковывая очередную коробку и доставая специальные весы для драгоценных металлов.

Эстер с любопытством посмотрела на них и сказала:

— Может быть, я смогу помогать тебе в работе. Взвешивать, например. Хоть я и не умею читать, но со счетом-то вполне справлюсь.

Джон уравновесил чаши весов.

— Я могу научить тебя полировать готовые изделия. Вот этим ты поможешь мне по-настоящему.

— Конечно! Хочешь, я стану твоей «правой рукой», первым помощником?

— Знаешь, — ответил ей Джон, — я думаю, что когда Джосс немного подрастет и у тебя появится больше свободного времени, ты вполне будешь успевать помогать мне выполнять несложные операции.

Эстер захлопнула крышку коробки и про себя с радостью отметила, что Джон не был против ее присутствия в мастерской. Она поняла, что это не шло вразрез с его понятиями о фамильной чести, как, например, ее предложение работать где-нибудь в таверне. В собственной мастерской Джона Эстер будет под его присмотром и руководством, они будут как бы партнерами по работе.

Он открыл перед ней дверь, когда они выходили на улицу. Поток свежего, слегка сладковатого вечернего ветра ворвался в дом. Эстер даже показалось, что в воздухе витают запахи ювелирных изделий и драгоценных металлов.

— Посмотри, Эстер, — обратился к ней Джон, разворачивая небольшой сверток, который был когда-то подарен ему в первый день его работы в мастерской. Там оказался лист светлого металла, ничем не примечательного на первый взгляд.

— Что это?

— Это — диск серебра. Как будто ничего особенного, верно? Золото в листе выглядит лучше. Именно поэтому ювелиры никогда не показывают заказчикам исходный материал. Некоторые из них были бы очень разочарованы и даже стали бы сомневаться в конечном результате.

— А как ты представляешь себе будущие изделия? Как ты их видишь, что хочешь обрести в них?

— Я ничего не хочу обрести и зачастую ничего конкретного не представляю. Мне просто не нужно этого делать.

Джон положил ладонь себе на грудь, словно произносил клятву.

— Искренность, сердечное отношение, соединенное с чувством стиля, истинной красоты и гармонии форм вот что является основой создания ювелирного изделия, и это приходит к мастеру само.

Эстер с замиранием сердца обнаружила, что Джон выразил словами все те чувства, которые поселились в ее душе со дня посещения выставки в зале Почетного Общества Ювелиров. И эта мысль заставила ее ощутить себя с мужем единым целым, почти так же сильно, как и в самые интимные моменты их близости.

В день венчания вся семья Бэйтменов принарядилась. Маленький Джосс был облачен в красный бархатный пиджачок поверх голубой сорочки. Джон надел снежно-белую сорочку, золотистый жилет и темно-зеленый костюм. На Эстер было новое шелковое платье светло-кремовых тонов с едва различимым рисунком из роз. Высокую прическу скрывала шляпка из итальянской соломки с широкими лентами, завязанными бантом под подбородком.

— Пора идти, — сказал Джон, услышав, как напольные часы — их наследство из Стаффордшира — бьют половину двенадцатого в гостиной.

Эстер подошла к нему, он нежно поцеловал ее и взял за руку Джосса.

У входа в Церковь Святого Бартоломью их встретил Робин, которому доверили роль шафера. Он торжественно провел молодую пару к алтарю. Том, также почетный гость церемонии, взял на себя заботу о Джоссе. Джек Нидем, ожидавший молодых у входа в церковь, был одет в новый светло-коричневый костюм и выглядел как счастливый отец невесты.

— Эстер, сегодня у нас замечательный день. Я безумно рад видеть тебя настоящей невестой и вскоре — истинно законной женой.

И Джек церемонно поклонился. Так, как он это делал лишь самым важным гостям своей таверны.

Почти все скамьи в церкви были заняты многочисленными друзьями Джона и Эстер. Даже Марта пришла поглядеть на венчание, хотя, наверное, больше из любопытства, чем из благих намерений.

По окончании церемонии Эстер, как тогда, во Флит, поставила на документе крест вместо подписи. Когда они с Джоном выходили из церкви, весело и радостно звонили колокола на башне.

ГЛАВА 6

Эстер слышала, что ребенок — плод незаконной любви, бывает больше похож на отца, чем зачатый в браке. Это было совершенно справедливо в отношении Джосса, причем сходство наблюдалось скорее не во внешности, а в характере. Джосс был дружелюбным, спокойным, в отца упорным и целеустремленным. Было вполне вероятно, что Джосс пойдет по стопам отца и тоже станет ювелиром. Эстер старалась всячески способствовать этому, приучая сына с малолетства к ювелирной мастерской.

Джон, которого обстоятельства заставляли открывать мастерскую раньше, чем он намеревался, не сумел застраховать те заказы, которые ему хотелось бы использовать на первых порах. У него было огромное количество конкурентов— рабочих, открывших свое дело давно. И мастера с именем часто не хотели рисковать и давать заказы новичкам. Единственное, на что Джон очень надеялся — это на слухи, которые уже распространились о нем в среде ювелиров. Мастер Бартон, по сути его первый настоящий хозяин, был человеком щедрым и добродушным. Он не чинил Джону препятствия, когда тот решил покинуть его мастерскую и начать работать самостоятельно. Более того, Бартон постоянно давал Джону заказы на изготовление мелкого столового серебра, тогда как многие заказчики бессовестно обманывали Джона. Были времена, когда Бэйтменам просто нечего было бы есть, если бы не ножи, ложки и вилки, изготовленные для Бартона. Были и другие времена, когда у Джона не было даже и этой работы.

В такие моменты он становился молчаливым и хмурым, грустил по вечерам. Джон даже худел от расстройства.

Эстер всегда хотелось, чтобы мастер Бартон давал мужу и другие, более сложные заказы, где он смог бы применить все свои навыки, хотя и понимала, что мастер всегда будет придерживать самые выгодные контракты для своих рабочих.

— Не волнуйся, все будет хорошо, все устроится, — подбадривала Джона Эстер, сидя рядом с ним в мастерской и полируя небольшой заварной чайник.

В течение первой недели их жизни на новом месте Эстер приучила себя каждый день проводить какое-то время в мастерской рядом с Джоном. Там она научилась полировать ювелирные изделия, выкраивая для этого часы, когда Джосс спал после обеда. Джон показывал ей, как с помощью специального состава, жидкости и куска мягкой замши полировать изделия до зеркального блеска. Эстер очень нравилась эта работа. Ее руки придавали сияние и красоту обычным, казалось бы, вещам, превращая их в настоящие произведения искусства.

Эстер настолько привыкла к мастерской, что и не собиралась бросать свои занятия, даже когда Джосс перестал спать днем. Она смастерила некое подобие детской упряжки из мягких широких лент, и на время своей работы привязывала один длинный свободней конец этой «упряжки» к ножке стола, а другой конец обвязывала вокруг пояса Джосса. Таким образом, он был все время у нее на глазах, а чтобы не болтался под ногами Джона, Эстер давала ему играть какими-нибудь безопасными инструментами.

День за днем Эстер все больше и больше нравилось работать с серебром. Ее изумляла и поражала удивительная послушность этого металла, который становился мягким и податливым уже при незначительном повышении температуры, и Эстер каждый раз с волнением и каким-то детским радостным восторгом наблюдала, как под молотком обычный белый лист приобретает красивую форму и изящные очертания.

В те периоды, когда у них совсем не было заказов, Джон учил Эстер основам, а потом и тонкостям ремесла, и каждый раз чрезвычайно удивлялся ее способностям и успехам.

Как известно, для того, чтобы быть хорошим ювелиром, недостаточно быть просто умным, энергичным, чувствовать искусство. Нужно обладать особым чутьем, даже «сочувствием» к драгоценным металлам, и Джон не мог не признать, что Эстер обладает таким чутьем. Постепенно он стал обучать ее разным навыкам и приемам ремесла, что приобретало большое значение и для Эстер, и для Джона. Она действительно становилась его первой помощницей в мастерской, и Джон не сомневался, что вскоре талант Эстер расцветет и раскроется в полную силу. И когда наступала минута отчаяния, и он думал о том, чтобы закрыть мастерскую и заняться чем угодно, но только не ювелирным ремеслом, жадный интерес Эстер ко всему, что происходило на его рабочем месте, удерживал Джона от такого безумного поступка.

Джону пришлось отчаянно сражаться за свое место на рынке ювелирных товаров целый год, пока он, наконец, не получил первый исключительно важный заказ, причем от совершенно неожиданного клиента.

В их мастерскую пришел мастер Фелайн, когда-то уволивший Джона по указке Харвуда, получив от него «черный список» с фамилией Бэйтмена.

Фелайн был невысокого роста человек с тонкими чертами лица, которое сохранило какое-то бесцветное, неприятное выражение. Эстер впустила его, и ей показалось, что она догадывается о цели визита этого человека.

— Ну вот, Бэйтмен, — сказал Фелайн с легким раздражением в голосе, будто ему очень не хотелось приходить к Джону, — я помню, ты хорошо работал у меня в мастерской когда-то, правда, совсем недолго… Ну да ладно. Кто старое помянет — тому глаз вон, так? Я, знаешь ли, сейчас просто тону в работе. Не возьмешь часть на себя?

— Возьму, конечно.

— Вот и хорошо. Четыре подсвечника, пару серебряных канделябров. Пойдем сейчас ко мне. Я дам тебе эскизы, и, если можно, сделай эту работу как можно быстрее. Цену обговорим по ходу работы.

Как только этот заказ был выполнен, за ним сразу последовал второй, за ним третий, и так далее. К огромной радости Джона работа требовалась тонкая, с использованием всех имеющихся у него навыков.

Эстер наконец-то смогла увидеть все этапы изготовления того или иного предмета и не только видеть, но и принимать участие в процессе, помогая Джону отливать мелкие детали: крышки, носики чайников, ручки или подставки.

Вскоре поток таких же заказов увеличился. Джон говорил по этому поводу:

— Я думаю, что там, где мое имя не упоминал Бартон, теперь упоминает Фелайн. Например, в одном из кафе, где традиционно собираются ювелиры. Он вполне мог обронить словечко-другое о хорошем рабочем-ювелире. Похоже, если я буду добросовестно и качественно выполнять ту работу, что мне дают, клиенты не станут обращать внимание на «проклятие» Харвуда.

А число клиентов все росло, появились заказы на золотые изделия. Джон раз и навсегда решил, что не станет принимать заказов на позолоту, памятуя о тех ужасных днях, которые ему пришлось провести в цехе золочения. Он также отказался от граверных работ, хотя и умел это делать…

Когда изделия были готовы, перед последней полировкой их относили к мастеру, для которого они изготовлялись, для того, чтобы он поставил на них свою «пробу». Затем их доставляли в контору Мер и Весов, где определяли вес и качество изделий, после чего на них ставили специальное клеймо с указанием даты изготовления и знаком, указывавшим на то, что произведены данные вещи в Лондоне. И только потом их возвращали обратно в мастерскую, где Эстер делала последнюю чистку и полировку. Затем изделия упаковывались в замшу или обычную ткань (в зависимости от их ценности) для отправки в лавки и магазины.

Сначала Джон сильно огорчался из-за того, что не может поставить свою личную пробу на изготовленные им изделия, но со временем он перестал воспринимать это близко к сердцу, и Эстер решила, что Джон уже больше не вспоминает о своей поломанной карьере.

Немного времени спустя Джосс, который был сообразительным ребенком, понял, что на него одевают «вожжи» для того, чтобы он не болтался под ногами и не мешал отцу, и сам стал сидеть спокойно возле матери. Необходимость в «упряжи» отпала.

Маленький Джосс к трем годам научился точно копировать движения отца и матери, за работой в мастерской. Когда Эстер шлифовала края серебряных дисков, Джосс проделывал то же самое с игрушечными деревянными кольцами; когда она с помощью молотка придавала выгнутую форму металлическим пластинам, Джосс также пытался своим крошечным молоточком сделать тарелку или блюдце. Ему очень нравилось помогать матери просеивать пыль и доставать «лемель». Джосс быстро, как и Эстер, замечал сверкание крупинок золота и серебра в куче пыли и мусора, и он ловкими пальчиками выхватывал их из сита.

Когда Джоссу исполнилось четыре года и прошло три года с тех пор, как они въехали в новый дом, Эстер родила второго ребенка — девочку.

Летисия (так окрестили малышку в честь ее бабушки по отцу) полностью разрушила уже устоявшийся быт Эстер, размеренное течение ее жизни, которую она заполняла работой в мастерской, ведением домашнего хозяйства. Эстер полностью посвятила себя дочери. Джон, который прекрасно помнил период младенчества своего сына, смирился с тем, что некоторое время будет получать лишь малую часть внимания Эстер. Разговаривая с ним, она всегда слушала вполуха, напряженно ожидая, когда проснется и заплачет Летисия.

Как-то раз Эстер складывала чистое белье ребенка, и, как обычно, рассеянно слушала Джона. Когда он упомянул мастера Харвуда и сказал, что его опять поразил удар, рассеянность Эстер как рукой сняло.

— Кто же теперь следит за делами? — быстро спросила она.

— Миссис Харвуд.

— Ты думаешь, она справится?

— Ну, во всяком случае, до сих пор справлялась. И в прошлый раз, когда у Харвуда был удар. Потом, Каролина всегда сможет помочь ей.

— Кстати, Каролина до сих пор не вышла замуж? — настороженно спросила Эстер.

— Я слышал, она помолвлена с морским офицером.

— Неужели?

Джон заметил, как Эстер всеми силами пытается угадать, что испытывает в душе ее муж, узнав о потере своей первой любви. Однако это было слишком личное, интимное переживание, и Джон не стал открывать ей свои чувства.

— Думаю, что болезнь отца — большое горе для Каролины. Она всегда была очень внимательна и заботлива с ним, очень предана ему. Мне кажется, что помолвка может в какой-то мере ее утешить.

— Если этот человек, конечно, сейчас не в плавании.

— Разумеется.

Джон пожал плечами, давая понять Эстер, что он ничего не знает об этом.

— Надеюсь, что сейчас он рядом с Каролиной. — Эстер было неприятно вновь слышать имя этой девушки и вдвойне неприятно, что Джон опять стал узнавать все новости о семье Харвудов, причем иногда даже не делился ими с нею. И если бы Эстер не была полностью поглощена дочкой, возможно, она и обдумала бы более серьезно этот разговор. Но вскоре из-за ребенка забыла о нем.

Когда Эстер смогла вновь появиться в мастерской и помогать Джону, она обнаружила, что он работает над необычной и чрезвычайно сложной вещью. Таких заказов они еще не получали.

— Это для кого? — спросила Эстер, разглядывая приколотый к стене эскиз. На нем был изображен большой сосуд для вина с двумя ручками и богатейшим декором. Сосуд был явно предназначен для какой-нибудь огромной роскошной столовой в богатом доме. Эстер никогда не нравились такие вещи. Ее привлекала простота, чистота форм и элегантность, а не количество и вычурность декора. Часто все эти головы животных, херувимов, завитушки, раковины, лиственный орнамент перегружали изделия. Стиль рококо, который требовал излишней вычурности украшений, сам по себе был довольно симпатичный, но Эстер он совершено не нравился, так как не соответствовал ее вкусу.

— Это для Фелайна, — ответил Джон, не отрываясь от работы.

Эстер критически стала водить пальцем по эскизу.

— Мне кажется, эти виноградные листья здесь совершенно не нужны.

— Согласен. Скорее всего, Фелайну этот заказ достался от одного из «денежных мешков», у которого золота в десять раз больше, чем вкуса.

— К тому же, его, видимо, постоянно мучает жажда.

Джон усмехнулся и посмотрел на нее.

— Ты хочешь снова начать работу?

— Да, хотя бы на час в день.

— Прекрасно. А то я без тебя скучаю здесь, в мастерской.

Эстер обрадовалась, что он признал ее место рядом с ним, за работой, и признал, что может рассчитывать на нее.

За четыре года супружеской жизни их брак, основанный на взаимопонимании и терпимости друг к другу, укрепился за счет возникновения деловых партнерских отношений. Их страсть и пылкая влюбленность не угасли и даже, наоборот, усилились с годами. И Эстер никак не могла понять, почему мысли о Каролине все еще не дают ей покоя, почему она до сих пор считает ее угрозой их счастью. Иногда Эстер казалось, что Каролина каким-то непостижимым образом все еще влияет на их жизни. И как ни старалась Эстер подавить в себе эти сомнения и предчувствия, ничего у нее не получалось. Точно так же ее долгое время преследовали кошмары и предчувствия несчастья незадолго до того, как Эстер с маленьким Джоссом оказалась погребенной под обломками рухнувшего дома и они чудом избежали смерти.

Чтобы не ограничивать время своего пребывания и работы в мастерской, Эстер пригласила Абигайль Берлей, старшую дочь своей бывшей соседки, к себе в дом исполнять обязанности няни. Старая миссис Берлей была очень и очень рада, что ее дочь оказалась в добропорядочном семействе. Абигайль было шестнадцать лет, она умела сносно готовить и выполнять работу по хозяйству. Она, как и ее мать, была просто счастлива покинуть тот трущобный район, где она выросла, и в один прекрасный день появилась на пороге дома Эстер и Джона с маленьким узелком пожитков. Она напоминала Эстер, когда та много лет назад отправилась со своим сводным братом из деревни в Лондон.

— Надеюсь, тебе будет у нас хорошо, Абигайль, — приветливо сказала ей Эстер.

— Да, мадам, конечно! — с радостью воскликнула девушка.

Абигайль была высокой, стройной, сильной, с приятными чертами лица. Брови ее были слегка приподняты, что придавало ей вид, будто она чему-то удивлена, а крупный рот расплывался в широкой миловидной улыбке. Джосс, который очень хорошо помнил Абигайль, с радостью пошел к ней на руки и беспрекословно признал ее своей няней.

Летисия, в отличие от Джосса, была чрезвычайно трудным ребенком. Буквально с пеленок в ней начал проявляться требовательный, капризный характер, который Эстер и Джон восприняли лишь как проходящий немного раздражительный этап развития ребенка, не подозревая о том, что Летисии придется всю свою жизнь справляться с этими чертами своей натуры.

Летисия была красивой, словно куколка, с темно-голубыми глазами и волосами цвета светлой меди. Когда она немного подросла, то стала сразу же злоупотреблять покладистым характером Джосса, и безумно завидовала старшему брату, потому что его пускали в мастерскую, а ее нет.

— Я тоже хочу туда! — упрямо рвалась она за родителями и Джоссом, но каждый раз дверь захлопывалась у нее перед носом, и тогда Летисия бросалась на пол в гостиной, начинала визжать и бить кулачками и ногами по полу, пока, наконец, Абигайль волоком не утаскивала ее в детскую.

Эстер не сомневалась, что дочь унаследовала ее вспыльчивый, взрывной темперамент, и очень надеялась, что время и обстоятельства научат Летисию терпению, как это произошло с самой Эстер.

Работа в мастерской постепенно наладилась, стабилизировалась. Джон зарекомендовал себя как добросовестный, аккуратный рабочий, который всегда вовремя выполняет заказы. Иногда ему приходилось работать круглые сутки, но каждую неделю в субботу к полудню он обязательно прекращал работу, закрывал мастерскую и снова принимался за дело только в понедельник утром. Половину субботы и воскресенье Джон проводил с Эстер и детьми. Все вместе они ходили смотреть корабли и лодки на Темзе, часто водили детей в зоосад к Тауэру или в Сент-Джеймский Парк возле Королевского Дворца.

Вскоре Джон решил, что Джосса пора хотя бы один-два раза в неделю обучать грамоте. Эстер полностью согласилась с мужем, хотя и не осознала главного: Джон собирался учить грамоте не одного, а двух учеников.

— Ты будешь учиться вместе с Джоссом, — заявил он Эстер, — это великолепная возможность для тебя наконец-то освоить письмо и чтение. Кроме того, Джоссу будет интереснее, если ты будешь рядом с ним делать то же самое. Вы даже могли бы устроить соревнование.

Эстер оцепенела. Все ее детские страхи и переживания, связанные с учебой, неприятно кольнули память. У нее даже похолодело внутри.

— Нет! Я уже слишком старая, чтобы учиться!

Джон от души рассмеялся над этими словами.

— Да тебе ведь всего двадцать пять! Ты же еще почти девчонка! Вспомни, как быстро ты научилась ремеслу в мастерской. То же самое и с чтением. В конце концов, у тебя же нет проблем со счетом.

Эстер развела руками.

— Я не знаю, как объяснить. Буквы, алфавит… Я не воспринимаю их!

— Это потому, что тебя никогда правильно не учили. Ты сообразительная, у тебя хороший, цепкий глаз. Ты быстро научишься читать. Да и писать. Подумай только, насколько легче тебе будет просто написать записку, а не царапать каждый раз непонятные символы, которые ты и сама-то понимаешь с трудом.

Еще ребенком Эстер выучила алфавит наизусть, причем тогда ей было всего пять лет. Однако основной ее проблемой было то, что Эстер никак не могла соединить, связать устную речь с письменным словом. Она давно и решительно отказалась от попыток научиться читать, и теперь ей очень и очень нелегко было возобновить занятия и попытаться что-то освоить. У Эстер было такое чувство, будто внутри нее сидит нечто или некто, который помимо ее воли сводит на нет все ее усилия. Ну почему, почему она никак не могла написать слово ровно, по линеечке, предназначенной для него? Ведь наряду с этим она очень хорошо рисовала. Эстер прямо-таки изводилась, видя, как параллельно с ней Джосс с легкостью выучился писать простые слова и уже довольно бегло читал. Все терпеливые многочисленные усилия Джона, его попытки сломить барьер, который возникал между тем, как Эстер видела написанный текст и как пыталась его воспринять, не давали результатов. Чем больше она напрягалась, тем хуже себя чувствовала. Как тогда, в детстве, временами пот покрывал ее ладони и к горлу подкатывался приступ тошноты. Дошло до того, что ее собственный сын попытался помочь ей:

— Мам, смотри, как я пишу. Смотри и повторяй. Хочешь, напишем это слово вместе, а?

Эстер все так же не воспринимала буквы, не могла сопоставить написанное и произнесенное. Джосс никогда не смеялся над ее ошибками, как мог бы это делать любой другой ребенок, а Джон всегда был исключительно терпелив и спокоен. Но несмотря на все это, Эстер чувствовала себя униженной.

— Я задерживаю прогресс Джосса. Я же вижу это. Так больше продолжаться не может, — заявила она как-то раз, после особенно тягостного для нее занятия.

— Согласен, — кивнул ей в ответ Джон, — придется устраивать тебе отдельные занятия.

Вздохнувшая было с облегчением Эстер, услышав последнюю фразу, застонала и схватилась за голову.

Раньше она всегда с нетерпением ожидала, когда наступит вечер и дети лягут спать. Ей очень нравилось проводить эти вечера вдвоем с Джоном. Теперь же Эстер стала ненавидеть их. После ужина, когда посуда была вымыта и дети лежали в своих постелях, Джон доставал ненавистную грифельную доску, книги, и начинался мучительный для Эстер урок. Вскоре она научилась писать свое имя, несколько коротких простых предложений, но все же постоянно, как и прежде, путала буквы или просто опускала их из слов. Джон поправлял ее в сотый, сто пятидесятый раз, а на сто пятьдесят первый Эстер уже была готова разрыдаться от горя и отчаянно колотила кулачками по столу.

— Ну-ну, не надо так, дорогая, — бодро говорил Джон, утешительно похлопывая ее по плечу. — Ты делаешь успехи. Еще чуть-чуть времени и терпения и все будет хорошо.

Больше всего Эстер раздражало упорство Джона, его «ослиное» упрямство. Другой давно бы уже бросил эту затею. Эстер очень хотелось освободиться наконец-тo от тошнотворного чувства при виде книг, перьев и грифельной доски. Помимо этого, ее одолевал стыд, как в детстве, а в этом также не было ничего приятного.

Как-то раз вечером Эстер подумала, что пришел благословенный час, и ее мучения закончились, потому что вместо того, чтобы достать злополучную доску и книгу, Джон положил перед ней на стол лист бумаги и карандаш.

— Я хочу, чтобы ты сделала для меня эскиз заварного чайника. Ты всегда хорошо разбиралась в этом и сразу видишь все допущенные ошибки, что должно быть, а что, наоборот, лишнее в изделии. Поэтому теперь я хочу посмотреть, сможешь ли ты сама сделать эскиз.

Эстер почувствовала себя так, будто гора свалилась у нее с плеч. Видимо, Джон понял, что его учительствование в течение последних нескольких недель совершенно доконало ее и, возможно, спровоцировало нервный стресс, поэтому решил, что больше не стоит навязывать Эстер уроков.

— Ну, это легко, — радостно ответила Эстер, — я ведь часто рисую маленькие эскизы серебряных предметов. Просто так, для собственного удовольствия.

— Знаю. Но мне нужен настоящий эскиз, понимаешь? Выполненный профессионально.

Эстер сразу же принялась за работу, схватив карандаш и перо. Она догадалась, что Джон дал ей «карт-бланш» — она может свободно творить все, что вздумается, и выплескивать свои идеи на бумагу. Эстер чувствовала гордость, чувствовала себя польщенной и удостоенной особой чести.

Пока она рисовала, Джон не отходил от стола и наблюдал буквально за каждой черточкой, которую проводила Эстер.

Она сделала свой заварной чайник небольшим, грушевидной формы, единственным украшением которого были тоненькие гирлянды веточек на ручке и носике. Крышка в виде конуса завершала гармоничные линии изделия.

— Готово! — сказала Эстер и откинулась назад на стуле. — Что скажешь?

Джон внимательно изучил эскиз.

— Великолепно. И такую вещь удобно делать. А теперь я помогу тебе написать внизу «Заварной чайник. Серебро». И поставишь свою фамилию и имя.

Глаза Эстер гневно засверкали, когда она подняла взгляд на Джона. Он просто-напросто обманул ее! Это была ловушка, очередная попытка заставить ее писать и читать. Радость Эстер от любимого занятия рисованием моментально улетучилась. Она яростно смахнула со стола рисунок, перо, чернильницу и карандаш. Все это с шумом посыпалось на пол, а Эстер тем временем вскочила из-за стола и бросилась вон из комнаты. Ее страшно тошнило. Едва успев добежать до туалета, Эстер ощутила страшный спазм внизу живота, и ее немедленно вырвало.

Выйдя на двор, Эстер рухнула в изнеможении на деревянную скамью, вытирая губы платочком. Может быть, конечно, и нервный стресс вызвал этакий сильный рвотный спазм, однако Эстер подозревала, что ему есть совсем другая причина. Она положила руки на живот. Скорее всего, это уже третья ее беременность. Этим и объяснился сбой ее месячного цикла. А она думала, что это из-за постоянных стрессов от занятий!

Откинув голову назад, Эстер закрыла глаза и глубоко вздохнула, чувствуя колоссальное облегчение. Беременность— вот ее спасение! Джон ни за что на свете не станет расстраивать ее, когда она в положении. А это значит — конец урокам, унижению и стыду.

Эстер было все равно, кто родится — мальчик или девочка. Она всегда с особой любовью и лаской относилась к младшему ребенку, к самому маленькому… Внезапно успокоившись, Эстер встала со скамейки и направилась в дом рассказать обо всем Джону.

Как она и предполагала, все уроки тут же прекратились. Джон наконец-то признал поражение, несмотря на свое упрямство, и перестал даже вспоминать о занятиях. В качестве компенсации он обучил Эстер некоторым тонкостям и хитростям ювелирного дела, и ее очередной раз продемонстрированные талант и хватка, как всегда, оставили Джона в недоумении, почему же ее мозг настолько невосприимчив к чтению и письму.

Джосс продолжал делать большие успехи в учении. Джону очень хотелось бы, чтобы он поступил в Вестминстерскую Школу, но плата за обучение там была совершенно неприемлема для их семьи. Поэтому Джон прилагал все усилия, чтобы научить Джосса всему тому, что знает сам. Он также начал заниматься с Летисией, которая уже успела проявить недюжинные умственные способности. Было ясно, что Джон не потерпит безграмотности своих детей, которые уже родились и которым еще предстоит появиться на свет.

Третьи роды прошли для Эстер легче, чем первые. Внутренним чутьем она ожидала, что это будет девочка, поэтому заранее приготовила для нее имя — Энн. Так звали мать Эстер.

Когда Джоссу разрешили войти в спальню и посмотреть на сестренку, он положил рядом с ней погремушку, которую смастерил сам. Летисия, приревновавшая мать к новорожденной девочке, спряталась за спинкой кровати и надулась, и Абигайль пришлось подтолкнуть ее к колыбельке.

— Подойди и поцелуй сестренку Энн.

Летисия заглянула в колыбель и кокетливо качнула тоновой:

— А я красивее, чем она!

Потом оглянулась на мать и, увидев недовольное выражение на ее лице, подбежала к постели и обняла ее:

— Мама, но ты ведь все еще любишь меня?

Эстер погладила светлые волосы дочери, убрала прядь с ее раскрасневшегося, взволнованного лица.

— Ну, конечно, я люблю тебя, — заверила она Летисию.

Эстер никогда не выделяла особо кого-нибудь из своих детей, у нее не было «любимчиков», но Летисия долгое время страдала от ревности к младшей сестре и всеми силами пыталась привлечь внимание родителей к своей персоне. Но постепенно успокоилась, решив, что Энн с ее пока невыразительной внешностью и жидкими каштановыми волосиками никогда не сможет затмить ее.

В какой-то момент Эстер стала подозревать, что некоторые, причем самые большие, изделия в мастерской Джон делает по заказу Харвудов. Она знала, сам мастер Харвуд так и не оправился после второго удара, и теперь прикован к постели. И хотя Джон перестал упоминать об этой семье, Эстер узнала у Робина, что Каролина ведет все дела производства в мастерской, предоставив таким образом своей матери возможность полностью посвятить себя уходу за отцом, который никому, кроме жены и дочери, не позволял нянчиться с ним. И было вполне естественно, что Каролине хотелось бы помочь Джону, и она давала часть заказов ему. Но почему же, в таком случае, он ничего не говорил об этом Эстер? Она не решалась спросить Джона напрямую, сама не зная почему. От этой мысли у нее холодело внутри и начиналась нервная дрожь.

Эстер в мыслях постоянно возвращалась к тому моменту, когда подозрение закралось в ее душу, с надеждой, что ход логических размышлений прольет хоть какой-то свет на эту ситуацию. Возможно, все началось с того, когда Джон стал как-то смутно отвечать на ее вопросы о новом заказчике. Поначалу Эстер не придавала особого значения неопределенности, однако подозрение прочно засело у нее в голове и постепенно переросло в тревогу, как из крошечной песчинки в раковине вырастает большая жемчужина. Наперекор своим самым благим помыслам, Эстер обнаружила, что не в силах удержаться от тщательного анализа и подсчетов тех самых крупинок и дорогостоящих изделий, которые Джон относил «неизвестно куда». Как правило, в целях безопасности он всегда доставлял работу клиентам в светлое время суток, но иногда приходилось это делать вечером, если заказ был срочным.

В таких случаях Джона за небольшую плату сопровождал отставной армейский сержант, человек сильный, закаленный в боях. Эстер не волновалась за Джона, когда он относил коробку с ценным изделием с таким сопровождающим. Обычно она обертывала коробку какой-нибудь тряпицей, а если предмет был очень большим, то Джон клал его в старый потертый мешок и нес его на плече.

Каждый раз, когда он отправлялся с товаром вечером, Эстер отмечала, сколько времени он отсутствует, и сравнивала это с тем, сколько Джону требуется для доставки предметов другим заказчикам. После нескольких недель наблюдений она выстроила определенную закономерность в его вечерних доставках и отсутствии.

Однажды Джон вернулся домой в полночь. Так поздно он еще никогда не задерживался. Эстер ждала его наверху возле лестницы. Лицо ее было бледным и очень напряженным. Та же самая ревность, которая так явно проявлялась в характере Летисии, овладела Эстер. Ревность, смешанная с ненавистью, которую она была не в силах контролировать. Джон повесил свою шляпу на крюк в прихожей. Потом посмотрел наверх и увидел фигуру Эстер, слабо освещенную мерцанием пламени небольшой свечи, горевшей на столике в верхнем холле. Джон подумал, что самая большая проблема миролюбивых, спокойных людей, как он сам, состояла в том, что они всяческими обходными маневрами пытались избежать скандала и в конце концов умудрялись спровоцировать его в самый неподходящий для себя момент.

Джон думал, что Эстер не дождется его и заснет. Глядя теперь на ее расстроенное лицо, он понял, что его секрет перестал быть секретом. Джон терпеть не мог оправдываться, и к тому же у него совершенно не было настроения ругаться с женой.

— Я не думал, что ты еще не спишь, — тихо сказал он Эстер.

— Как же я могу спать, если знаю, что ты проводишь вечера с Каролиной? — взорвалась та.

Джон вздохнул и начал медленно подниматься по ступенькам наверх.

— Я знаю, что задержался слишком долго. Но с моей стороны было бы крайне невежливо отказываться от ужина и бокала вина.

— А что подумал бы ее жених, если бы увидел тебя там?

Не доходя одной ступеньки до верха, Джон остановился и посмотрел Эстер в глаза.

— Почему ты решила, что мы были одни? — резко спросил он.

— Потому, что это уже далеко не первый раз, когда ты бегаешь к ней. И у тебя не хватит духу отрицать это!

— И не собираюсь.

Джон также начал нервничать.

— Но прошу тебя, давай поговорим обо всем утром, когда ты немного успокоишься.

— Нет! — вскричала Эстер.

По глазам Джона она поняла, что «перешла грань», и что его гнев вот-вот выплеснется наружу. Это ее даже обрадовало.

— Да у тебя же все на лбу написано! Ну почему, почему ты не сказал мне, что встречаешься с ней?

— Чтобы избежать таких вот сцен, — процедил он сквозь зубы.

Эстер с размаху, со всей силы влепила Джону пощечину, и ей показалось, что звон удара разнесся по всему дому. Джон в этот момент как раз собирался подняться на последнюю ступеньку, и от удара Эстер потерял равновесие. Голова его резко качнулась в сторону, и он едва не упал. Качнувшись и ухватившись за перила, чтобы кубарем не скатиться по лестнице, Джон с трудом удержался на ногах. Эстер опять размахнулась на него, но он успел перехватить ее руку. При этом упал маленький столик в углу холла, и скатерть соскользнула с его гладкой полированной поверхности вместе с горевшей свечой.

Джон схватил Эстер за плечи и толкнул к стене. Наклонившись близко к ее лицу, он заговорил:

— Хочешь правду? Ты ее получишь! Когда Каролина стала вести дела своего отца, первое, что она предприняла — это убрала мою фамилию из «черных списков» Харвуда. И это очень помогло мне в работе. А когда из их мастерской ушли лучшие рабочие, которые не желали, чтобы ими руководила женщина, разве мог я отказаться делать вещи по ее заказам? И великолепные вещи! Что ты молчишь? Отвечай!

И он тронул ее за плечи.

— Да! — в бешенстве закричала Эстер, безуспешно пытаясь вырваться. — Я-то думала, у тебя хватит гордости, чтобы отказаться от ее подачек!

— Я никогда не связывал это со своим прежним хозяином! И как бы там ни было, я не держу зла на старого больного человека!

— Уж конечно, теперь не держишь! Ведь вместо него теперь рядом с тобой Каролина. И выполнение ее заказов— прекрасный предлог видеться с нею всегда, когда тебе этого захочется!

— Ия очень этому рад! — прорычал Джон.

Издав какой-то жуткий вопль ярости и ревности, Эстер попыталась ударить Джона еще раз, однако он крепко держал ее руки. Она изо всех сил старалась высвободиться. Завязалась настоящая борьба, пока оба одновременно не почувствовали запах дыма. Джон и Эстер тут же обернулись и увидели, что от упавшей на пол свечи загорелась скатерть. Джон бросился затаптывать огонь, а Эстер кинулась в спальню и принесла оттуда кувшин с водой. Плеснув ее на пляшущие языки пламени, она погасила пламя. Некоторое время они молча смотрели друг на друга и на грязное черное месиво из ткани и воды на полу. Холл заполнился едко пахнущим дымом.

Джон первым оправился от шока и заговорил:

— Иди спать. Я сам все уберу.

— Л-ладно.

Эстер пришла в ужас от того, что их ссора могла поставить под угрозу не только их дом и очаг, но и жизни их детей, если бы загорелась обшивка…

В спальне она надела чистую ночную сорочку, легла и постель, прислушиваясь к звону ведра и стуку швабры за дверью. Джон два раза ходил вниз, собирая и выбрасывая по частям испорченную скатерть.

Эстер сидела на постели и ждала Джона. Она не стала задувать свечу. Злость и обида ее улетучились, осталась лишь боль и неприятный осадок в душе. О чувствах Джона на Эстер могла лишь догадываться…

А он, убравшись в холле и выбросив мусор, пошел к себе в мастерскую. Там Джон зажег маленькую свечу, опустился на табуретку и бессмысленно уставился на трепещущий язычок пламени.

В тишине мастерской он успокаивался, чувствовал себя умиротворенно. А все его трудности и проблемы с изготовлением тех или иных предметов не шли ни в какое сравнение с бурями семейных скандалов.

Конечно, ему следовало бы рассказать Эстер о том, как он стал работать вместе с Каролиной, как она вычеркнула его имя из «черных списков» и как она помогла ему с заказами. Джон, в свою очередь, давал Каролине советы, как лучше вести дело. Все это, конечно, Эстер должна была бы знать, но Джону казалось, что подходящий момент еще не настал. Эстер, которая быстро освоилась в мастерской и уже считала себя «правой рукой» мужа, всякий раз менялась в лице, как только он произносил фамилию «Харвуд». Эстер словно каменела, и в ее душе вспыхивала враждебность к женщине, которая на самом деле не представляла никакой опасности для нее как супруги Джона. Всякий раз, когда очередное изделие, приготовленное к доставке в мастерскую к Харвудам, попадалось на глаза Эстер, она напрягалась, подозрительно посматривая на Джона. Все эти мелочи вносили разлад в их семейную жизнь, но рассказать Эстер о Каролине Джон опасался, не желая подвергнуть семью риску полного разрушения.

В тот вечер Джон никак не ожидал, что ему придется столкнуться с эмоциональными всплесками двух женщин подряд. Дело в том, что когда он пришел к Каролине, то сразу увидел, что та чем-то огорчена и расстроена. Сначала они как всегда прошли в контору, где Джон распаковал и поставил на письменный стол серебряную шкатулку, которую сделал по ее заказу. Отдав деньги, Каролина привычно пригласила его наверх, в гостиную, где предложила ему бокал мадеры. Они всегда говорили сначала о делах, потом переходили на книги, музыку, театральные пьесы. Беседовать было интересно и приятно. Иногда Каролина играла для Джона на клавесине или на лютне.

Мать Каролины никогда не разделяла их компанию. Джон догадывался, что миссис Харвуд не одобряла возобновления дружеских отношений с ним со стороны дочери. Ведь один раз это уже послужило причиной семейного скандала. Однако теперь главой в этом доме стала Каролина, и никто не мог помешать ей. Ее слово было последним и решающим.

— Что с тобой, Каролина? — заботливо спросил Джон. Вместо ответа она похвалила серебряную шкатулку. Джон видел, как дрожали ее руки, когда она выписывала ему счет.

— Что-то с отцом?

— С ним все по-прежнему. Он медленно умирает. С этим уже ничего нельзя поделать.

Голос ее зазвенел вдруг трагическим фальцетом.

— Это я умираю. Ричард вернулся из плавания. Вступил в свои права наследования имением в Норфолке и больше выходить в море не собирается. В конце месяца мы поженимся.

Каролина закрыла лицо руками. Джон подвинул свой стул поближе к ней.

— Тебе он совсем не нравится? Вы ведь уже долгое время помолвлены.

Каролина положила локти на стол и в отчаянии уронила голову на руки.

— Он хороший человек, — ответила она сквозь рыдания, — и очень нравится мне.

— Ну, тогда в чем же дело? — и Джон ласково потрепал ее по плечу.

— Ничего особенного.

Каролина резко подняла голову и взглянула на него. Слезы катились у нее из глаз.

— Ты же знаешь, что я никого никогда не буду любить, кроме тебя.

— Каролина, милая моя, — растерянно ответил Джон.

До этого момента Каролина всегда поддерживала с ним лишь теплые дружеские отношения, которые помогали Джону спокойно, без надрыва общаться с ней, без оглядки на то, что Каролина питает какие-либо надежды на восстановление их прежних отношений. А теперь она ясно дала ему понять, что ее любовь и привязанность к Джону ничуть не изменились или ослабли, несмотря на все то, что произошло за эти восемь лет, считая с того дня, когда Каролина и Джон освободили друг друга от взаимных обязательств. И если бы события в его жизни не приняли такой оборот, он наверняка женился бы на этой девушке и любил бы ее до конца жизни, искренне и глубоко.

Но Эстер изменила все в его существовании. Она настолько слилась с Джоном, что вытеснила из его сознания всех женщин, кроме нее самой, поражая и завораживая его своей безграничной страстью и преданностью, на какую явно не была способна Каролина. Жизнь с ней была бы более чем спокойной, если не сказать скучной и тоскливой, — как пища без соли, как жаркое сухое лето без единой грозы. С Каролиной он бы просто задохнулся.

Она вдруг схватила его руку и поцеловала ее, а потом прижала к своей груди.

— Джон, сегодня последний вечер, когда мы вместе и наедине.

Щеки Каролины раскраснелись, глаза засверкали. Внезапно она бросилась в объятья Джона и страстно прижалась к нему.

— Джон, возьми меня! Возьми меня сейчас, я хочу этого! Только один раз, никто никогда не узнает об этом! А я всю свою жизнь проживу памятью о том, что была твоей!

Вернувшись в свою мастерскую, Джон тяжело вздохнул и провел ладонью по лбу, словно пытаясь стереть из памяти события прошедшего вечера.

За его спиной щелкнула ручка входной двери. Потом раздался скрип. Джон развернулся и увидел, что на пороге стоит Эстер. Ее несчастный вид заставил его почувствовать себя виноватым. Она не смогла скрыть то невероятное облегчение, которое испытала, найдя Джона в мастерской. Очевидно, Эстер решила, что он вновь ушел из дома. Да, эти минуты для нее, должно быть, тянулись очень медленно.

— Почему ты не спишь? — спросил он. — Не хочется?

Она отрицательно покачала головой.

— Я хотела тебя спросить о том же.

— Странная у нас сегодня ночь, — сказал Джон, обращаясь больше к себе самому, чем к Эстер, отворачиваясь от нее к окну. Ранний весенний рассвет уже окрасил небо розовыми полосками. Где-то поблизости запела первая птица.

Эстер закрыла за собой дверь.

— Я думала, может, нам выпить по чашечке смородинового чая?

Казалось, Джон и вовсе не слышит ее. Он был полностью погружен в свои мысли. А потом вдруг заговорил, словно до этого между ними ничего не произошло:

— Моя жизнь была бы ничтожной без тебя, Эстер.

В голосе его звучала искренность, откровенность.

— Я должен был сказать тебе о том, что работаю на мастерскую Харвудов. Но это была лишь временная работа, поэтому я решил, что будет благоразумнее ничего не говорить вообще. Ведь все равно скоро этому конец. В любом случае от Харвудов заказов больше не будет. Мастерскую продают.

— Как это? — спокойно, с интересом спросила Эстер.

— Каролина выходит замуж. В конце месяца. И уезжает с мужем из Лондона в Норфолк.

Эстер понимала, что ради собственного же блага ей следует убедить себя в том, что между Каролиной и ее мужем ничего не было. И если причиной его затравленного взгляда и рассеянного вида стало решение Каролины наконец-то выйти замуж, то Эстер даже не обратит специального внимания на это обстоятельство. Потому что в ином случае подступившее безумие наверняка овладеет ею, разорвет душу и сердце на куски и замутит разум…

— Я желаю ей всего самого хорошего, — искренне сказала Эстер.

Новость эта явилась для нее своеобразным даром, которым Каролина награждала не только ее, но и себя, свою будущую жизнь.

Лицо Джона скривилось, будто ее слова задели его живой, голый нерв. Он избегал смотреть Эстер в лицо. Она подошла к нему поближе и положила руку на его плечо. Джон накрыл своей ладонью ее ладонь и не выпускал несколько минут, крепко сжимая. Потом посмотрел Эстер в глаза. Та тихонько прикоснулась кончиками пальцев к щеке Джона.

— Так как насчет чая? — прошептала она.

Джон со вздохом кивнул и поднялся с табуретки.

— Я сам поставлю воду.

Они вместе вышли из мастерской.

На кухне Джон и Эстер сели друг напротив друга за круглый обеденный стол. Потягивая душистый чай, Эстер сказала мужу о том, что у нее появились признаки новой беременности.

— Хотя я пока не уверена, — несмело добавила она.

Джон устало улыбнулся и ласково похлопал ее по руке. Но во взгляде его была лишь грусть и какая-то убогость.

— Если так, то нам нужно переезжать. А то здесь уже тесно.

Эстер и сама не знала, зачем ей понадобилось говорить Джону о своих подозрениях именно в этот момент. Была ли это попытка еще раз подчеркнуть их супружеские узы? Показать, что главное в их жизни?

Внезапно она вскочила, бросилась к нему, обхватила его руками за шею и прижала его голову к своей груди.

Джон мучительно застонал и закрыл ей рот рукой, как бы не давая вырваться тому главному, самому болезненному вопросу, готовому сорваться с ее губ.

Между ними все еще была трещина. Только время могло склеить ее, и Эстер чувствовала себя так же подавленно, как и Джон.

Как-то раз в мастерскую пришел специальный курьер, который регулярно обходил ювелирные цеха со списками украденных драгоценностей и описаниями известных банд грабителей. От него Джон и Эстер узнали о смерти Харвуда. Случилось это за несколько дней до свадьбы Каролины. Бракосочетание не стали откладывать и тихо, без всякой помпы, в семейном кругу, отметили это событие.

Вскоре ювелирная мастерская была продана новым хозяевам. После этого мать Каролины уехала в Норфолк к дочери и зятю. Никто больше не вспоминал о Харвуде, будто и не было ювелира с таким именем в Лондоне. Однако Эстер всегда будет помнить о нем, как о человеке, оставившем шрам на ее собственной судьбе.

Летом Бэйтмены переехали в новый большой, трехэтажный дом на площади Никсон возле Криплгейт, что в приходе церкви Святого Жиля. К огромному удовольствию Эстер позади дома был небольшой сад, где могли играть дети и где сама она могла бы выращивать столь любимые ею лекарственные растения. Соседями Бэйтменов были, в основном, такие же, как Джон, владельцы различных мастерских — от столяра-краснодеревщика до стеклодува.

Практически во всех домах в этом районе первый этаж занимала мастерская. В полуподвальном помещении располагалась кухня, а второй и третий этажи были отведены под жилые комнаты.

Первый раз в жизни Эстер смогла нанять служанку в помощь Абигайль, которая ждала появления на свет нового малыша своей хозяйки, чтобы заботиться о нем или о ней. Для Джосса переезд на новое место имел наибольшее значение, чем для кого-либо еще в семье. В свои девять лет он был очень серьезным, сосредоточенным и аккуратным ребенком, невероятно похожим на своего отца.

— Я слышал, здесь недалеко есть благотворительная школа, — сказал ему Джон, — в ведении Церкви Святого Жиля. Я уже поговорил о тебе с викарием, показал ему твои письменные работы по математике и языку. Он согласился поговорить с руководством школы о тебе. И сегодня я получил ответ.

У Джона в руках был конверт.

— Они готовы принять тебя. Повезло нам, парень.

Джосс, однако, вовсе не думал, что ему повезло. Он никогда не показывал своих волнений и переживаний, как бы радостно или тяжело ему ни было. Вот и сейчас Джосс не стал демонстрировать отцу, какой тяжелый удар тот нанес ему с этой школой. Ведь это значило — быть оторванным от мастерской! А там уже стояла новенькая полировочная машина, которую им с Эстер не терпелось опробовать.

— А сколько времени я должен буду ходить в школу?

— Пока тебе не исполнится четырнадцать лет. А потом я устрою тебя учеником к самому лучшему ювелиру, которого смогу найти.

Последние слова отца блеснули для Джосса лучом надежды, светом в конце тоннеля. По-взрослому, философски рассудив, Джосс решил, что образование — промежуточное звено, а учиться ему было совсем не трудно. К тому же, чтение книг было для Джосса почти такой же неотъемлемой частью его самого, как и работа в ювелирной мастерской.

— Когда начинаются занятия в школе?

— Первого сентября.

Джосс просиял. У него оставалось более чем достаточно времени для того, чтобы опробовать новую машинку и закончить маленькую чашечку для Энн ко дню ее рождения. Джосс намеренно выбросил из головы все мысли о школе до тех пор, пока не придет первый день занятий. К его глубокому удивлению, день этот наступил очень быстро.

Эстер упаковала вещи сына в коробку, размышляя о том, что Джоссу, такому домашнему мальчику, будет на первых порах очень трудно одному, хотя сельская обстановка наверняка пойдет ему на пользу. Эстер было больно отпускать сына, и она со страхом наблюдала, как Джон учил его драться на кулаках и защищаться от нападений хулиганов.

Когда наступил момент отъезда, Джосс продемонстрировал изрядное присутствие духа.

— Давай прощаться, мама, — сказал он ей в гостиной.

Джосс не хотел, чтобы при этом присутствовали Летисия и Энн. Вместе с Абигайль девочки ждали брата на улице, чтобы помахать ему на прощание.

Эстер не стала наставлять сына, говорить ему, чтобы он себя хорошо вел и учился. Все это были совершенно ненужные увещевания. Она просто обняла сына и сунула в руки пакетик лакомств на дорогу.

— Твои любимые, — сказала она, — когда ты вернешься домой на Рождество, я напеку еще.

Джосс последний раз прижался к матери. Его детские ручонки крепко обхватили ее талию. Этот жест был красноречивее всяких слов. А потом он бросился вон из комнаты.

Эстер подбежала к окну. Джон стоял на тротуаре с дорожной коробкой через плечо.

Джосс прощался со своими сестрами возле входной двери. Потом он присоединился к отцу, и оба зашагали через площадь. И если бы это не был один из самых тяжелых моментов для Эстер, она обязательно улыбнулась бы, увидев поразительное сходство движений, походки мужа и сына. Их плащи развевались на ветру.

Через две улицы они сядут на дилижанс, и через тридцать две мили покажется школа. Джон устроит мальчика и вернется поздно вечером обратно.

Эстер отвернулась и смахнула набежавшую слезу.

Летисия прибежала в дом по каким-то своим делам вместе с Энн, которая при виде матери тут же заявила:

— Я хочу, чтобы Джосс вернулся!

Больше всего ей не хватало сына в мастерской. Несмотря на то, что каждый день Джоссу приходилось делать уроки, он всегда старался закончить их как можно раньше, чтобы успеть поработать в мастерской. У него уже была своя рабочая скамья, и за работой мальчик становился еще более похожим на своего отца. Такое же отсутствующее выражение лица, странноватый блеск в глазах… Однако у Джона иногда не было времени, чтобы просто посмотреть на жену, улыбнуться ей. Когда заказов было особенно много, он оставался в мастерской далеко за полночь, на следующий день возобновлял работу с рассветом. И если бы не воскресенья — священный день, который Джон был обязан посвящать семье, — он наверняка работал бы семь дней в неделю, делая лишь короткие перерывы для того, чтобы поесть.

С той памятной ночи, когда пламя свечи чуть было не привело к возникновению пожара, в котором сгорело бы все, что они имели, отношения Джона и Эстер определенно изменились. С того момента Джон стал гораздо реже улыбаться и перестал делиться с женой своими сокровенными мыслями и заботами. Временами Эстер казалось, что она живет с любящим, но совершенно чуждым ей мужчиной.

Джосс не смог приехать на Рождество домой. Снежные бури мешали передвижению транспорта, а обильные снегопады сделали дороги совершенно непроходимыми. Погода в ту зиму была ужасная. Когда ударил сильный мороз и в Лондоне замерзли водоемы, по Темзе открылось прямо-таки конькобежное движение.

Приближался срок родов Эстер. Она была вынуждена на некоторое время оставить работу в мастерской и занимала свободное время рисованием, набрасывая эскизы вещей, которые хотела бы сделать сама. Если, конечно, у Джона будет возможность предоставить в ее распоряжение несколько дисков.

Спустя две недели после наступления нового, 1740 года, Эстер отпустила служанку съездить к заболевшим родителям. Как-то раз, когда, она была совсем одна в доме, в дверь постучали. Эстер в этот момент рисовала эскиз набора ложек, причем больше для собственного удовольствия, чем для дела. Отложив рисунок в сторону, она тяжело поднялась с кресла и направилась к двери.

Джон увел Летисию на пруд кататься на коньках, Абигайль с маленькой Энн увязались за ними.

Спустившись вниз, Эстер отворила дверь. На пороге стоял мастер, который делал ручки к столовым ювелирным изделиям. Под мышкой у него была коробка.

— Здравствуйте, миссис Бэйтмен, — поприветствовал он ее, — я принес ручки, которые заказывал ваш муж.

— Спасибо, проходите сюда.

Эстер провела его через мастерскую в небольшую кладовку, где хранились детали от разных изделий. Там она забрала у мастера коробку и после его ухода внимательно осмотрела ее содержимое.

Ручки из слоновой кости, драгоценных пород дерева были прекрасно сделаны. Они предназначались для кофейников, маленьких чайников, горшочков, в которых подавали шоколад, и других мелких предметов, для которых металлическая ручка необязательна.

Эстер вдруг стало холодно, у нее даже начался озноб.

В мастерской всегда было прохладнее, чем в доме, и она уже успела отвыкнуть от этого помещения. Эстер передернула плечами, резко развернулась, чтобы пойти к выходу. Ей не следовало было это делать. Еле-еле удержавшись от падения, вцепившись руками в скамейку, она вдруг ощутила резкие предродовые схватки необычайной боли и силы.

Эстер упала на пол, завалившись на правый бок, и беспомощно барахталась.

Звать на помощь было бесполезно. Ее некому услышать. Попытка ползти не удалась. Белые высокие стены мастерской эхом отражали ее истошные вскрики. В какой-то момент Эстер чуть не потеряла сознание от жгучей боли и поняла, что момент родов уже очень близко.

Эстер вдруг услышала, что вернулся Джон с детьми, и завизжала, зовя его на помощь.

Джон распахнул дверь в мастерскую, взглянул на Эстер и сразу же прикрыл ее за собой. Потом отослал дочерей наверх и приказал Абигайль:

— Беги за соседкой! Быстрее!

Сам он бросился к жене, и у него едва хватило времени, чтобы скинуть пальто, засучить рукава до того, как появился на свет его второй сын. Джон сам принимал его. Своими руками. Держа попискивающего новорожденного, Джон сначала заплакал от счастья, а потом широко улыбнулся.

— Он — прелесть! — ликующе воскликнул Джон.

— Дай его мне, — шепотом попросила Эстер, протягивая к нему руки и с трудом переводя дыхание.

Джон отдал ей сына, а сам принялся искать, во что бы завернуть младенца, и схватил сначала кусок тяжелой шерстяной ткани, в которую обычно заворачивал готовые серебряные изделия, но потом отшвырнул ее и взял длинный отрез дорогой замши. Для сына — только лучшее!

Когда к Бэйтменам прибежала соседка, то увидела, что Джон убаюкивает жену и новорожденного, завернутого, будто драгоценное изделие, в замшу. Она не была излишне сентиментальной женщиной, но все же была поражена тем, как супруги смотрели друг на друга. Словно они вновь встретились после долгой разлуки…

Когда Эстер перенесли наверх в спальню, Джон нашел неоконченный эскиз столового набора ложек, который рисовала Эстер до того, как звонок в дверь прервал ее занятие. Он внимательно изучил его и улыбнулся. Их четвертый ребенок, сын, заслуживает того, чтобы Эстер был преподнесен подарок, и подарок ценный. Теперь Джон точно знал, что это будет за подарок.

Два дня спустя он преподнес ей его. Пока Эстер разворачивала сверток, Джон подошел к колыбели. Маленький Питер спал. Джону очень нравилось это имя.

Эстер воскликнула от радости. Джон подошел к ней и присел на краешек постели.

— Нравится?

— Это самый лучший подарок из всех, что я когда-либо получала!

Джон сделал для нее ложку по ее же эскизу. И поставил на ней свою пробу «Дж. Б.», и это очень много значило для Эстер. Возможно, это было первое и единственное изделие с его инициалами, и оно принадлежало ей.

ГЛАВА 7

Когда Джоссу исполнилось четырнадцать лет, он закончил школу. Каждый день, прожитый им вдали от дома, казался ему годом. Тем более, что в школе царила суровая дисциплина и частенько пускались в ход розги. Джосс был далеко не слабеньким ребенком и стойко переносил все наказания, тогда как более хлипкие мальчики часто начинали ныть, плакать, а некоторые даже падали в обморок от боли.

Памятуя о том, каким мучением для его матери обернулась попытка постичь азы чтения и письма, Джосс с глубоким сочувствием относился к тем своим товарищам, которых наказывали за отставание в учебе и плохие отметки. Особенно, если он понимал, что планка для них была явно недостижима из-за умственных способностей.

Но, к счастью, все это унижение и вся боль остались для Джосса позади. Дилижанс подъезжал к дому. Он высунулся из окна и отчаянно-радостно махал рукой матери и сестрам, которые выбежали встречать Джосса. Как только карета немного замедлила ход, он спрыгнул с подножки и бросился навстречу матери.

— Добро пожаловать домой, сынок! — воскликнула Эстер, дивясь про себя, как сильно он вырос за это время.

— Как здорово вернуться в Лондон! Вернуться насовсем! — прокричал Джосс, в восторге дергая Летисию за кудрявые пряди волос, как в старые времена. Та отпрыгнула назад и поправила прическу.

— Джосс, ну ты и вымахал! Прямо каланча! А я тоже подросла немного, правда?

— Конечно, выросла. Ты уже совсем девушка.

Потом он повернулся к Энн и потрепал ее за подбородок.

— Ну, сестричка, а ты рада меня видеть?

Энн застенчиво улыбнулась и кивнула головой.

Джосс тепло посмотрела на мать. Та прямо сияла от радости, что сын наконец-то вернулся домой.

Джосс всегда был очень привязан к матери. Пожалуй, только она по-настоящему понимала, как трудно было сыну вдали от дома и семьи. Он, в свою очередь, чувствовал, что мама прекрасно видит, как Джосс питает некоторую неприязнь к отцу за временное изгнание из мастерской, пусть для его же блага. Всеми силами она старалась избавить сына от такой глупой детской неприязни. И, между прочим, частично ей это удалось.

Джосс почтительно поцеловал Эстер руку, потом крепко обнял ее и расцеловал в щеки.

— Мама, ты прекрасно выглядишь. Как отец?

— Он вполне здоров и ждет не дождется, когда увидит тебя.

— А где Питер?

Джосс оглянулся, ожидая увидеть малыша где-нибудь поблизости.

Эстер рассмеялась.

— Я не смогла вытащить его из мастерской.

— Что ты говоришь! — удивленно воскликнул Джосс, — это в четыре-то года?

— Ты был точно таким же. И лет тебе тогда было гораздо меньше. Думаю, что в нашей семье подрастает еще один ювелир.

Эстер ласково обняла Энн.

— А это наша будущая школьница. Энн недавно научилась читать и обожает книги точь-в-точь как ты и отец.

Джосса поразило, как смутилась Энн при упоминании о себе. Эстер подтолкнула ее вперед, поближе к брату. Он сказал:

— Расскажешь мне, какие книги тебе нравятся больше всего?

Энн кивнула и, зардевшись, отвернулась, пряча лицо.

— Расскажу, — прошептала она в ответ.

Вернувшись домой после долгого отсутствия, Джосс по обыкновению прошел в мастерскую. Не успел он открыть дверь, как перед ним появился Питер. Он прижимал к груди старенькую оловянную тарелку.

— Я сделал золотое блюдо, мама, — обратился он к Эстер, стоявшей рядом с Джоссом.

Мальчик был полностью поглощен придуманной им самим игрой и прошел мимо старшего брата, не сказав ему ни слова.

Джосс усмехнулся и посмотрел вслед маленькой фигурке. Питер при ходьбе смешно переваливался с боку на бок.

Джосс толкнул дверь в мастерскую и почувствовал знакомый запах тлеющего угля в горне, особый терпкий запах металла. Отец, занятый обработкой большой супницы, обернулся на шум шагов и при виде сына тут же бросил инструменты и удивленно присвистнул, заспешив ему навстречу.

Спустя много лет после того момента Джосс много думал о том, действительно ли он увидел в глазах отца тлеющий огонек болезни, или же это был лишь отблеск сверкающей серебряной миски, отражение пламени тигля. Но в ту секунду Джоссу определенно показалось, что у отца его стал совершенно другой взгляд — взгляд безнадежно и тяжело больного человека.

Но он тут же отбросил эту мысль и в следующую минуту уже забыл про нее. Отец, широко улыбаясь, протянул ему руку, а потом, пожав ее, обнял сына за плечи.

— Джосс! Как здорово, что ты снова дома! Дилижанс прибыл вовремя?

Джосс радостно хлопнул его по плечу.

— Ну, теперь-то все и начинается! Знаю, что ты прекрасно учился в школе, и значит, хорошо подготовлен к будущей работе. Мы с мамой возлагаем на тебя большие надежды, сынок.

Джосс почувствовал огромное облегчение. Учебы больше не будет, да и злость на отца словно улетучилась, исчезла без следа из его души. И теперь никто не сможет больше препятствовать его занятиям в ювелирной мастерской.

— Когда я начну работать у мастера Слейтера?

— Завтра мы вместе пойдем к нему, и ты подпишешь контракт. А через неделю ты уже переедешь в его дом и начнешь работу и учебу, которую с таким нетерпением и так долго предвкушаешь.

В дверях появилась Эстер.

— Джосс, стол накрыт. Пойди перекуси. А обедать будем чуть позже, все вместе.

В школе он постоянно ощущал голод, днем и ночью. Питание там было слишком скудным, чтобы насытить молодой растущий организм. Поэтому Джосс с большим удовольствием последовал за матерью. Проходя мимо одного из рабочих столов, он заметил серебряную табакерку овальной формы, которая еще не была отполирована полностью. Джосс взял ее почти с благоговейным чувством и внимательно осмотрел со всех сторон, особенно пристально разглядывая декор в виде полевых цветов на крышке.

— Это — чудо! — восторженно сказал Джосс. — Одна из лучших твоих работ, отец!

— Табакерку сделала мама, — произнес Джон, слегка запнувшись.

Джосс развернулся и взглянул Эстер прямо в глаза.

— Мои поздравления, мама! Великолепная работа.

Эстер, будто юная девушка, залилась краской смущения.

— Я все делала под руководством отца. Ну, пойдем в столовую.

Джосс поставил табакерку на место и вышел вслед за матерью.

Как ни старалась Эстер переадресовать похвалу сына его отцу, она все же была совершенно заслуженной. Пока Джосс учился в школе, Эстер развила свои навыки в ювелирном деле до такого уровня, что при соответствующих условиях и обстоятельствах могла бы быть признана квалифицированным рабочим. Хотя Джосс понимал, почему Эстер отказывается принимать похвалы. Она всегда считала, что в ювелирном деле представляет собой лишь слабую тень отца, и что она занимается в мастерской только лишь для того, чтобы помочь ему справиться с наплывом заказов, поддержать его и немного облегчить ему существование. Джосс часто слышал от матери фразы типа: «Это твой отец научил меня» или «Мне ни за что бы не освоить метод поднятия дна чаши, если бы не твой отец, который был так терпелив»… Сегодня Джосс очень обрадовался, что в открытую похвалил ее. И с нетерпением ожидал того момента, когда сам сможет делать такие вот небольшие изделия.

Накануне переезда к Слейтеру, своему учителю, семья устроила большой прощальный ужин. Даже Питеру разрешили не ложиться рано спать, а побыть со взрослыми.

Со дня возвращения Джосса из школы прошло семь счастливых быстрых дней. Джоссу собирали новую одежду, упаковывали заново дорожную коробку. И хотя он уезжал из дому всего за три мили, к тому же резиденция Слейтера была даже не за городом, а в черте Лондона, Джосса провожали так, словно он собирался за тридевять земель.

Когда-то подмастерьям запрещалось поддерживать тесные контакты с семьей во время учебы. Считалось, что это уравнивает их с теми учениками, которые приехали из более удаленных городов и деревень, и у которых не было возможности часто видеться с родственниками. Однако теперь все изменилось. Джоссу будет позволено каждое воскресенье приезжать домой, проводить с семьей рождественские каникулы и, разумеется, в случае болезни родственников находиться рядом с ними.

Размышляя обо всем этом, Джосс внимательно посмотрел на отца и вновь удивился, почему в свои тридцать шесть лет, в расцвете сил, Джон казался болезненным, нездоровым человеком.

Тот перехватил взгляд сына и улыбнулся.

— Прекрасный был ужин, правда? А теперь пойдем в гостиную. Там тебя ждет сюрприз.

Как только Джосс увидел прямоугольный предмет, накрытый тканью, стоящий на столе в гостиной, он сразу же догадался, что это могло быть… Он неторопливо, предвкушая момент, подошел к столу, но тут все испортила Летисия. Она быстро сдернула материю, и Джосс увидел коробку с инструментами.

— Ну, быстрей открывай! — нетерпеливо зашептала Летисия.

Джосс повернул маленький ключик в медном замке и поднял крышку.

В коробке лежали все инструменты, которые будут необходимы ему для учебы. От радости у Джосса даже перехватило дыхание. Он взял один инструмент, другой, подержал их, словно проверял вес, и подумал о том, какие замечательные вещи он сможет делать с их помощью.

— Этот день я никогда не забуду! — растроганно поблагодарил Джосс отца и мать.

— Старайся, сынок, используй их как следует, и в полную силу, — ответил Джон, хлопая его по плечу.

— В этом можешь не сомневаться, — заверил Джосс.

Эстер, наблюдавшая за мужем и сыном, подумала про себя, что ее давнее решение сделать Джосса последователем и продолжателем дела Бэйтмена-старшего, было совершенно правильным. Все свои надежды она возлагала на старшего сына, который мог оживить, возродить традицию ученичества в ювелирных мастерских, поломанную когда-то Джоном, и вписать имя Бэйтменов в перечень самых искусных ювелиров, как тому следовало бы быть с самого начала.

После отъезда Джосса жизнь в доме вернулась в прежнее русло. Эстер была чрезвычайно довольна. При поступлении заказов в мастерскую они как бы «сортировали» работу: Джон брался за изготовление крупных, больших вещей, а Эстер — мелких. Такой порядок вошел в их привычку и воспринимался как должное. Причем такое распределение ролей объяснялось не разным уровнем мастерства, а простым предпочтением делать те или иные вещи.

Особое значение для Эстер имело то, что в результате ее успехов и заметного прогресса в ювелирном деле между ней и Джоном возник, наконец, тот особый вид полного взаимопонимания, основанного на общности интересов, и вопрос неграмотности Эстер отошел на второй план. Если требовалось подписать какой-нибудь документ, чек, квитанцию о доставке, она спокойно ставила крест на бумаге и была счастлива, что жуткие, полные ужаса и агонии уроки правописания, когда Эстер, кусая губы и потея, пыталась нацарапать свое имя, — все эти занятия с Джоном навсегда ушли в прошлое. Теперь газеты ей читала вслух Летисия, и Эстер была в курсе всех событий.

Восстания якобитов в Шотландии и на севере Англии волновали ее больше всего. Лондонские простолюдины, всегда готовые устроить беспорядки, активно демонстрировали свои анти-Стюартовские настроения, провоцируя кровавые побоища на улицах, сжигая чучела Принца Чарльза и устраивая поджоги, иногда — случайно, но чаще — обдуманно, давая выход накопившейся ярости. Неотъемлемой частью таких событий были грабежи и мародерство. А когда шотландцы начали свой поход на юг, к Лондону, восстания и беспорядки приобрели хаотичный и неуправляемый характер.

Однажды вечером демонстранты, появились возле Никсон Сквер. Эстер была дома с двумя служанками, Абигайль и детьми. Джон, который рано утром отправился к заказчику с готовым изделием, был абсолютно уверен, что его семья находится в безопасном районе города. Поэтому со спокойной душой он не торопился с возвращением, что не на шутку взволновало Эстер. Когда гул голосов, криков и воплей приблизился, она поднялась на самый верхний этаж дома и выглянула из окна на улицу. Лицо ее обжег холодный ветер. Она увидела языки пламени, вырывающегося из горящих домов, ощутила едкий запах дыма. Но ужаснее всего было смотреть на толпу бушующих демонстрантов, направляющуюся прямо к Никсон Сквер. Паника охватила Эстер. Сначала она подумала о детях и прислуге, за которую несла ответственность, потом — о серебре в мастерской и о том, что могут сотворить с ее домом грабители, узнав об их ювелирной мастерской. Такое было страшно даже представить.

Эстер вбежала в кухню, где уже собрались служанки и Абигайль.

— Будите детей и одевайте их, только не пугайте! — приказала она Абигайль. — Эти негодяи могут сюда добраться.

Одна из служанок истерически взвизгнула. Эстер с силой ударила ее по рукам.

— Нет у нас времени на истерики, Матильда! Неси лестницу, живо! Нужно немедленно снять вывеску с дома. Сейчас не следует показывать этим бродягам, что здесь живет ювелир.

— А мне что делать, мэм? — спросила вторая служанка, державшаяся более спокойно и уверенно, чем ее подруга.

— Закрой все двери и окна в доме и запрись на все замки, которые найдешь, Джоан!

Сама Эстер направилась в мастерскую и взяла самые необходимые инструменты, а затем вышла на улицу.

Лестница уже стояла возле двери. Матильда и Джоан поддерживали Эстер, когда та поднималась по ней наверх. Запах гари становился невыносимым, слышался звон оконных стекол, разбиваемых озверевшей толпой.

Эстер охватила паника. В любой момент она могла быть замечена разъяренными демонстрантами. Она отчаянно пыталась вытащить гвозди, которыми была прибита вывеска, но все ее попытки ни к чему не приводили. Тогда Эстер схватила деревянный молоток и изо всех сил ударила им по раме. Рама треснула, но не поддалась. Следующие два удара раскрошили ее в щепки, и вывеска рухнула на тротуар.

Служанки понесли лестницу обратно, а Эстер собрала обломки деревянной рамы, взяла вывеску и поволокла все это в дом. Захлопнув за собой дверь и заперев ее, она придвинула к ней изнутри тяжелый стол из гостиной, несколько стульев. Вместе с Матильдой и Джоан она приставила туда же дубовый буфет из столовой.

— А теперь принесите мои садовые лопаты. Нужно вырыть яму во дворе.

Эстер было тяжело и больно видеть, как ее любимые грядки с лекарственными травами перекапываются и уничтожаются. Но думать о растениях в такой момент не приходилось. По счастью, почва была влажной и мягкой, и втроем женщины довольно быстро выкопали глубокую яму. Эстер побежала в мастерскую и открыла сундук с серебром: заготовками, уже почти законченными работами и просто кусками металла. Сложив все это в большой мешок, она потащила его во двор закапывать.

Абигайль привела Энн и Летисию, которые бросились помогать матери, собирая серебряные вещи с рабочих столов. Даже маленький Питер принес несколько ложечек.

К этому моменту толпа достигла Никсон Сквер. Эстер с трудом заперла заднюю дверь и выбежала на двор с последним куском серебра в руках. Абигайль увела детей в небольшую пристройку возле дома.

Эстер, торопливо забрасывая землей тайник, не забыла положить сверху дерн и несколько кустиков лекарственных трав. Она надеялась, что таким образом сможет замаскировать свежевырытую яму.

Во флигеле, где уже укрылась Абигайль с детьми, обычно хранились садовые инструменты, запасы дров на зиму. Когда там появилась Эстер, дети бросились к ней и окружили ее со всех сторон. Они были ужасно напуганы происходящим. Эстер села на большую коробку с садовыми ножницами и лопатками. Питер немедленно забрался к ней на колени, дочери жались по бокам, как цыплята к наседке.

— Не стоит так бояться, — подбодрила детей Эстер. — Эти шумные люди пройдут мимо нашего дома, и мы скоро опять вернемся к себе. А перед сном я дам вам по чашке горячего шоколада.

Однако она сама не верила в то, что говорила. Перед ее глазами возникала одна и та же картина: толпы обезумевших от ярости людей вламываются в дома на площади.

Послышался треск ломающегося дерева. Это разрушили боковые ворота. У Эстер чуть не остановилось сердце, когда она услышала этот звук. Мятежники ворвались во двор. Кто-то забарабанил в заднюю дверь дома, вопя и крича в диком угаре разрушения, уничтожения всего на своем пути. Треснуло и зазвенело стекло большого окна мастерской. Эстер уже перестала думать о том, сколько еще продержатся дверные замки и запоры в доме. Она молила Бога о том, чтобы сотни ног этих людей, ворвавшихся в ее сад, затоптали, утрамбовали вырытую яму с серебром.

Наконец дверь уступила натиску вандалов. Дом содрогнулся от топота. Эстер, услышав звуки ломающейся мебели и разбиваемого стекла, инстинктивно еще крепче прижала к себе детей. «Господи, только бы они не стали рыскать по двору и пристройкам!» — подумала она.

На площади затрещали мушкетные выстрелы, послышались исступленные крики. Рев толпы нарастал и будто сливался в один вопль, похожий на рев раненого зверя.

— Мадам, что бы это могло быть? — с ужасом спросила Абигайль.

— Не знаю. Что бы там ни было, но, похоже, эти негодяи покинули наш дом.

Видимо, толпа мятежников разбегалась в панике и страхе. Рев понемногу стихал, вновь прозвучали ружейные выстрелы.

— Мне кажется, все закончилось, — с надеждой в голосе сказала Абигайль и, едва дыша от волнения, слегка приоткрыла дверцу флигеля.

Эстер прислушалась. В доме явственно слышался чей-то голос, зовущий ее. Это мог быть или Джон, или Джосс. Эстер передала Питера на руки няне, распахнула дверь и сделала осторожный шаг во двор. Кругом было тихо и, вроде бы, спокойно. Она внимательно осмотрелась.

— Мама, не ходи туда! — со слезами в голосе умоляла Летисия.

— Меня кто-то зовет. Да-да, точно! — ответила Эстер и бросилась через двор к дому.

Вбежав в гостиную, она увидела Джона, который, обезумев от волнения, пытался найти свою семью.

— Слава Создателю! — воскликнул он, увидев Эстер, целую и невредимую, и порывисто обнял ее.

— Я так боялся, что ты постараешься убежать с детьми и попадешь в лапы этих бандитов!

— Нет, мы спрятались во флигеле. Все живы и здоровы.

Тут Эстер заметила, что у Джона огромный синяк на скуле, а плащ разорван.

— Что с тобой приключилось?

— Пытался пробиться на Никсон Сквер. Пришлось поработать кулаками.

— А кто стрелял?

— Патрули. Они разгоняли мятежников. Есть убитые и раненые. Детей до утра на улицу не выпускать.

— Пойдем, заберем их из флигеля.

Вся семья собралась за столом на кухне. Детям выдали по чашке обещанного горячего шоколада.

На первом этаже дома в столовой и гостиной вся мебель была поломана, посуда разбита. К счастью, у вандалов не хватило времени на то, чтобы подняться наверх, в спальни.

Поздно вечером, уже лежа в постели, Джон вспомнил, что должен сообщить Эстер одну неприятную новость.

— Знаешь, дорогая, я думаю, что сегодня мы полностью разорились. Из мастерской вынесли все серебро.

— Нет, не вынесли. Все зарыто у нас во дворе. Завтра утром сможешь достать его.

Джон удивленно, широко раскрытыми глазами посмотрел на нее, а потом вдруг крепко прижал ее к себе:

— Ни у кого и никогда не было такой жены как ты, Эстер!

На рассвете следующего дня Джон выкопал незаконченную серебряную кружку, заварной чайник и все остальные драгоценные изделия из его мастерской.

Поход шотландцев-мятежников закончился в Дерби. Оттуда войска Его Величества погнали их назад, революция потерпела крах, и в Лондоне воцарилось прежнее спокойствие, чего совершенно нельзя было сказать о душе Эстер. Ей казалось, что она никогда не забудет всего того, что случилось в эти дни смуты и беспорядков. К тому же ей не давала покоя мысль о том, что пережитые события плохо скажутся на ее самочувствии — Эстер была беременна пятым ребенком.

Все девять месяцев она прескверно себя чувствовала. Ее постоянно тошнило. Такого с ней никогда не происходило. Поначалу Эстер пыталась продолжать работу в мастерской, однако приступы дурноты и частые потери сознания вынудили ее вести «лежачий» образ жизни. Эстер ощущала упадок сил; необычайную слабость и беспомощность, из-за чего большую часть дня проводила в постели.

Джон догадывался, как тяжело переживала она свое бессилие, невозможность заниматься любимым делом, заполняя долгие часы скуки шитьем или вышиванием. Иногда он всерьез подумывал о том, чтобы зарегистрировать свою пробу и начать свое независимое дело, уже не выполняя, а раздавая заказы в другие мастерские. Но Джону не хотелось рисковать, так как в этом случае их доход на первых порах мог в значительной мере сократиться, а он всегда помнил о том, что на его плечах лежит забота о большой семье. Более того, совсем недавно ему стало известно, что в Шеффилде был открыт новый способ производства столовых приборов: на медную основу напыляли тонкий слой серебра. Никто даже и представить себе не мог, какую реакцию это вызовет на рынке сбыта, поэтому при обсуждении вопроса все, в основном, придерживались довольно скептической точки зрения.

Пока Джон не ощущал нехватку заказов и даже жалел, что не может часть их передать Эстер. Он как всегда был чрезвычайно рад, что в семействе появится прибавление, хотя по внешнему виду жены, по ее потухшему взору, бледности и изможденности понимал, что вполне можно было бы обойтись и без пятой беременности.

Словно в отместку за то, что с самого начала родители не считали его желанным, третий сын Бэйтменов, Уильям, появился на свет после долгих, мучительных для его матери часов схваток, особенно сильных и болезненных. Ко всему прочему, младенец шел не головкой, а ножками, что невероятно осложнило роды. Третий сын чуть не отнял жизнь у Эстер. И если бы она не была по натуре борцом, упрямо стоящим до конца, то, возможно, и сдалась бы, не выдержав столь тяжких испытаний.

После того, как все уже было позади, Эстер почти сутки лежала в забытьи, а потом — в бреду, не узнавая ухаживающих за ней детей и мужа. Лишь на четвертые сутки она смогла собраться с силами и взять новорожденного на руки. К тому моменту Уильям уже привык к кормилице, которую пришлось нанять, так как у Эстер совсем не было молока. Таким образом, естественная, природная связь между матерью и ребенком была утеряна.

Уильям с первых дней своей жизни продемонстрировал абсолютную несхожесть с отцом, поэтому у него не было ни малейшего шанса пробудить в Эстер такую же любовь, какую она испытывала к его старшим братьям и сестрам. В Уильяме Эстер почему-то видела сходство с одним из своих сводных братьев, особенно жадным и бесцеремонным, принявшим активное участие в дележе ее дома. Когда ребенка попытались положить обратно в колыбель, он, как и предполагала Эстер, громко и пронзительно закричал в знак протеста. Она закрыла глаза и в ужасе отвернулась, думая о том, что произвела на свет маленькое «чудовище», которое будет грозой всех нянь и воспитателей.

Страхи Эстер постепенно оправдывались. Накормленный, переодетый в чистое, сухое белье, Уильям не прекращал визгливого плача и молотил своими крошечными кулачками всякого, кто приближался к его колыбели. Казалось, что спать ему вовсе не нужно, и Бэйтменам приходилось вскакивать по нескольку раз за ночь и успокаивать ребенка. Удивительно, но лучше всего это получалось у Энн. Ее мягкий, приятный голос, спокойные интонации заставляли младенца прекращать рев и прислушиваться. В голосе Энн он явно чувствовал любовь и ласку. А для нее заботиться о малыше стало любимым занятием, и, несмотря на то, что она сама была еще ребенком, с Уильямом Энн обращалась как с маленьким человечком, а не как с куклой.

Абигайль, которая за четырнадцать лет жизни в семье Бэйтменов довольно сильно располнела, раздобрела, не переставала возносить хвалы Господу Богу за Энн.

— Она точь-в-точь как маленькая мама для Уильяма, — говорила Абигайль, — я уверена, что если бы не Энн, я давно бы уже попала в лечебницу для сумасшедших.

Эстер в душе думала точно так же. И даже была рада, потому что Уильям, сам того не зная, помог Энн, что называется, «раскрыть створки ракушки», в которую она сама себя посадила. Гордость за то, что она — единственный человек, заботу которого признает этот малыш, позволила Энн обрести веру в себя и осознать, что она — важный «винтик» в семейном «колесе». Энн всегда была тихой, стеснительной, неловкой девочкой, но теперь она уже не опускала голову и не смотрела в пол, оказываясь в центре всеобщего внимания. Казалось, что излишняя, никому не нужная стеснительность и смущение покинули ее навсегда.

И хотя Эстер было довольно трудно преодолеть свою изначальную неприязнь к Уильяму, она все же сделала это. Ведь ее сын был рожден от горячо любимого ею мужа. Но тем не менее Эстер ощущала, что питает гораздо большую любовь к старшим детям.

Со временем Уильям изменился и перестал напоминать Эстер ее дальнего родственника. Он превратился в симпатичного улыбчивого карапуза, щекастого, с темными курчавыми волосами и, как впоследствии выяснилось, жизнерадостным характером. Но в отличие от своих сестер и братьев, Уильям обладал какой-то сверхмощной разрушительной силой. Он ломал и крушил все, что попадалось на его пути. Игрушки, которые годами переходили от старших детей к младшим, Уильям ломал или рвал, как только они попадались к нему в руки. Если же мальчику не хватало сил, чтобы порвать или разломать предмет, он немедленно отшвыривал его в сторону с такой силой, что обязательно разбивал или ронял вещи по соседству. И когда малыша начинали ругать, то он просил прощения так трогательно и так беспомощно, что ни мать, ни отец, ни старшие братья и сестры не могли устоять и очень быстро сменяли гнев на милость. Взгляд его светло-карих глаз был настолько ясным, чистым, а слова извинения, которые он нежно лепетал, — настолько искренними, что Уильяму прощалось все и сразу. Эстер поняла, что природа наделила ее сына при рождении особой силой, пожалуй, самой мощной из всех, что существуют на свете.

Уильям умел подчинять себе людей, и делал он это не чем иным, как личным обаянием. Это был дар Божий, великий и редкий.

Энн стала его защитницей и покровительницей буквально с первых минут жизни. Она постоянно скрывала все шалости и проделки Уильяма от матери, когда это было возможно, и придумывала для брата извинения и оправдания. Когда Эстер приходилось наказывать Уильяма, запирая на ключ в спальне или награждая увесистым шлепком, тот воспринимал кару со стоическим спокойствием, даже с некоторым удивлением, отчего это ему никогда не удается сломить характер матери. А вот Энн безудержно рыдала, жалея своего любимца.

— Ну, по крайней мере, мы знаем наверняка, что третьего ювелира в семье не будет, — говорил Джон, когда ему сообщали об очередной выходке младшего сына. — По всем признакам, он станет боксером, когда вырастет.

— Нет, только не это, — вздыхала удрученно Эстер.

Уильям часто совершал «набеги» в мастерскую. Он умудрялся ускользнуть от Абигайль или Энн и, стоя возле двери в мастерскую, колотил в нее руками и ногами, требуя допуска. Если же этого не случалось, Уильям швырял все, что попадалось ему под руки, через верхний проем двери, прямо внутрь мастерской. Нижний проем, во избежание его проникновения, всегда оставался закрытым наглухо. И каждый раз Эстер приходилось прерывать работу и силком отводить Уильяма обратно в детскую.

Эстер замечала, что в связи с постоянными скандалами, устраиваемыми сыном возле мастерской, да и где угодно в доме, она стала чаще и быстрее уставать. Но ласковые, любящие руки Джона, его нежные слова всегда служили ей лучшим утешением и лекарством от утомления…

Их шестой и последний ребенок, четвертый сын, родился в ноябре 1747 года. В отличие от Уильяма, его брат появился на свет легко и быстро. Как ни странно, но Уильям ничуть не обиделся и не стал возмущаться, когда в семье появился «новичок», его прямой «конкурент» за родительскую любовь. Единственное, что вызывало в нем раздражение, так это имя, которое Уильям никак не мог выговорить, — Джонатан.

«Джонтон» — так поначалу звал он своего младшего братишку, но с характерным для него упрямством Уильям учился произносить это имя до тех пор, пока это ему не удалось.

— Джонатан! — как-то раз победно крикнул он и немедленно огласил воплями радости весь дом, да так, что все члены семьи и прислуга заткнули себе уши.

После появления на свет Джонатана взрослые в семье стали поговаривать о том, что настал момент вновь сменить место жительства и переехать в более просторный дом. Летисия, которой к тому моменту исполнилось четырнадцать лет и которая была слишком сообразительной для своего возраста, придерживалась другого мнения. Прежде всего она заметила, что ее отец определенно считал себя инициатором предполагаемого переезда. Но с другой стороны, она уже понимала, что мудрая женщина вполне может манипулировать мужчиной, в частности, позволять ему выдавать ее идеи и мысли за свои собственные, и даже заставить мужчину поверить в это.

Летисия знала наверняка, что ее отцу было очень хорошо и спокойно на Никсон Сквер, он был счастлив и доволен в этом доме. И вдруг, неожиданно ему приходится срываться с обжитого места, вырывать с корнем устои и традиции семьи Бэйтменов и перевозить всех на северную окраину Лондона, в местечко под названием Банхилл Роу…

В конце концов Летисия сделала вывод, что переселение было в конечном счете желанием ее матери, с доводами которой отцу пришлось согласиться.

Старшая дочь Бэйтменов была в этом недалека от истины. Однако Летисия была неправа, полагая, что решение принимали поспешно. Джон и Эстер много спорили об этом. Джон, не забывая об угрозе, исходившей от Шеффилд Клейт, выдвигал это как серьезный аргумент против переезда с Никсон Сквер. Эстер же была убеждена в том, что шаг к большей независимости нужно было сделать давно. Джон уже достаточно поработал в качестве мастера по найму и теперь вполне мог переехать подальше от центра города, где его не будут связывать условности и ограничения, характерные для Лондона, и где он вполне мог бы, наконец, стать независимым от других. Уровень квалификации Джона как мастера был вполне подходящим для любого рода работы.

Эстер давно уже поняла, что ее муж никогда не станет амбициозным, предприимчивым бизнесменом. Единственной целью его жизни было благополучие Эстер и их детей, что само по себе уже представляло огромную ценность. Мало кто из женщин того времени получал такой дар от мужей. И Эстер была чрезвычайно благодарна Джону. Разумеется, продвижение вперед и выше в деловом мире всегда связано с определенным риском, которого едва ли возможно избежать. Но Эстер искренне верила, что если бы Джон сумел «развязаться» с Почетным Обществом Ювелиров и стать свободным мастером, он наверняка стал бы неторопливо, постепенно налаживать свое предприятие, точь-в-точь как сейчас, предоставив другим переживать «блеск и нищету» в бизнесе. Возможно, такая участь и постигнет Джосса, который обязательно возродит былую славу династии Бэйтменов.

Существовала еще одна очень важная причина для их переезда за город, о которой Эстер никогда не забывала. Джон работал «на износ», и она считала, что жизнь за чертой города, вдали от его ядовитых туманов и задымленной атмосферы пойдет на пользу здоровью мужа. У Джона в последнее время участились приступы сухого кашля. Эстер лечила его микстурой собственного приготовления: отвар мяты, мед и сырые яйца. Лекарство помогало, но Эстер была убеждена, что свежий, чистый воздух сельской местности предотвратит возобновление этих приступов. И когда наконец переезд был завершен, она вздохнула с облегчением.

Район Банхилл Роу находился в приходе церкви Святого Луки и традиционно был деловым и торговым центром. Там размещались резиденции многих преуспевающих компаний, как, например, «Уитбреда» — известного предприятия по производству пива и эля, Большой оружейной палаты и многих других. А жилые дома находились в основном в северной части Банхилл Роу. Население состояло из богатых коммерсантов и преуспевающих ремесленников. Еще дальше к северу Банхилл Роу постепенно переходил в Банхилл Филдс, и это уже была настоящая деревня, окруженная полями и перелесками, вдоль и поперек разрезаемыми множеством мелких и очень чистых речек.

Бэйтмены поселились в доме под номером 107. Он стоял на самой окраине квартала, и из его окон открывался чудесный вид на деревенский пейзаж. Позади дома был большой сад и светлая, просторная мастерская.

Джон и Эстер вскоре познакомились со своими соседями. Питер очень быстро подружился с братьями-близнецами Бивер. Их семья жила в доме номер 84 по той же улице.

А потом к их компании присоединились и другие дети из квартала. Все они были примерно одного возраста, а Элизабет Бивер — сестра близняшек — погодкой Питера. Очень быстро они стали хорошими друзьями.

Как-то раз Элизабет вышла на улицу, держа в руках бумажный сверток с ирисками домашнего приготовления. Она вплотную подошла к Питеру и уставилась на него своими темно-синими, цвета сапфира, глазами. Затем изящно поправила розовый шелковый бант в темно-каштановых волосах и протянула ему ириску. Питер сказал «спасибо» так, будто ему подарили пол-литра.

— Я сама помогала маме делать ириски, — сообщила Элизабет.

— Очень вкусно!

Тут на них налетела целая стайка детей, и ириски моментально исчезли с ее ладоней. Элизабет ничуть не расстроилась, лишь спокойно облизала сладкие пальцы.

Всю эту сценку наблюдала из своего окна Эстер, и ей очень захотелось пригласить девочку к себе, познакомить ее с Летисией и Энн. В Элизабет не было ничего мальчишеского, резкого, иногда она казалась совершенно бесплотным, воздушным существом, ангелом, готовым воспарить в облака. Но тем не менее Элизабет чаще всего можно было видеть в «мужской» компании. Она предпочитала бег наперегонки с мальчишками, лазанье по деревьям игре в куклы или «дочки-матери» с девочками. Эстер восхищалась такой твердостью характера и стойкостью и была очень рада, когда Элизабет стала приходить к ним в гости.

В самый первый вечер, проведенный на новом месте, Эстер опять увидела местных пташек, которых любила с детства. Питер, которому она рассказывала много историй о животных и птицах, смастерил маленькую кормушку. Пока он работал, ему все время приходилось прогонять Уильяма.

— Положи на место пилу! Не трогай молоток! И вообще, уйди отсюда!

Не тут-то было! Он продолжал крутиться возле Питера. Тот не выдержал и дал брату затрещину. Уильям молча сделал шаг назад и принялся ждать, не сводя глаз с Питера. Он был упрямым и очень редко плакал, даже когда было больно.

Наконец Питер сдался и со вздохом сказал:

— Ну ладно. Будешь держать гвозди.

— Здорово! Я не уроню, честное слово!

И, разумеется, растерял их все — Питеру пришлось ползать на коленях по всей лужайке и собирать гвозди.

У Эстер были свои особые планы относительно сада позади дома. В нем хватало места и для овощей, и для цветов, и для лекарственных трав. Но сначала ей пришлось основательно расчистить территорию. Сад долгое время оставался без хозяина и весь зарос сорняками. Эстер даже наняла в помощь садовника. Часть трав она хотела перевезти с Никсон Сквер, часть — посадить заново.

Эстер полюбила новый дом буквально с первого взгляда. Он не был вычурным, претенциозным. В нем было много больших просторных комнат, но снаружи он выглядел более компактным и не таким огромным, как дома по соседству. Изнутри стены были отделаны деревянными панелями, особенный уют придавали помещениям камины— действующие и декоративные. В этом доме Эстер собиралась остаться навсегда.

Джон также был вполне доволен переездом. Его последние сомнения в необходимости смены дома окончательно рассеялись, когда он увидел, что местность идеально подходила для детей, особенно младших. К тому же до Лондона совсем недалеко, и Джон вполне мог возобновить работу в мастерской без всякого ущерба. А уж Эстер едва с ума не сходила от счастья, что наконец-то вновь оказалась за городом.

В двух шагах от их нового дома располагалась небольшая, но уютная таверна под названием «Ройял Оук», куда любил наведываться Джон. По соседству с ней, стена к стене, находилось большое поместье, принадлежавшее лондонскому банкиру Джеймсу Эшдейлу. Перед особняком был разбит великолепный сад, и все их земельные владения окружала высокая живая изгородь.

В таверне часто говорили о хозяевах этого поместья, которые почти никогда не приезжали туда, а Джон рассказывал все Эстер:

— Эшдейл — вдовец, у него трое детей: двадцатилетний сын и две дочери, которые уже замужем. Он очень редко приезжает в Банхилл Роу.

— А почему, как ты думаешь?

— Это не единственная его резиденция. Я знаю, что у него большой дом в городе и еще одно поместье в Грейт Гейнс, которое он явно предпочитает Банхилл Роу.

— Знаешь, я как-то заглянула к ним во двор. Все в идеальном порядке. Должно быть, это безумно дорого — постоянно держать прислугу и экономку в доме, где практически никогда не бываешь.

Джон улыбнулся.

— Насколько я понял, деньги для него — не проблема. Эшдейл чрезвычайно богат. Отец его начинал с поставок специального снаряжения в Армию Его Величества. Когда-то ему принадлежал и «Ройял Оук». Теперь таверна и поместье стоят бок о бок. Это их семейный бизнес, но Джеймс Эшдейл первым и самостоятельно основал свой банк, Банк Эшдейл. Он его и возглавляет. Вообще-то его полное название — «Банк Эшдейл, Хаммет и компания». Находится он на Ломбард Стрит.

— Такой огромный дом! И так много земли вокруг! — задумчиво проговорила Эстер, подперев кулаком щеку. — Наверняка у них растут лекарственные травы. Как ты думаешь, можно мне поговорить с их садовником и, может быть, взять кое-какие отростки, черенки для моего садика?

— Думаю, что возражать никто не станет.

— Завтра же схожу туда.

Найти садовника Эшдейлов не составило большого груда. Он жил в маленьком коттедже неподалеку от усадьбы. Звали его Томас Коул. На вид ему было около тридцати или немногим за тридцать. Коул был сухощав и подтянут, как и всякий, кто проводит большую часть времени за физической работой на свежем воздухе. У Коула была молодая жена и маленький ребенок. Эстер узнала, что миссис Коул работает в качестве служанки в том же самом поместье Эшдейла.

— Том следит за порядком снаружи, а я — внутри, — добродушно сообщила она гостье, — можете брать любые травы, какие хотите. У нас тут есть и своя грядка, так что выбирайте.

— С удовольствием. Огромное спасибо, — ответила Эстер и положила на столик немного мелочи в качестве вознаграждения. Миссис Коул проворно схватила горстку монет и спрятала их в карман передника.

— Миссис Бэйтмен, а вам самой, случайно, не нужен садовник? А то у вас прямо джунгли.

— Я как раз хотела спросить у вашего супруга, не возьмется ли он за эту работу. Что скажете, мистер Коул? — повернулась к садовнику Эстер.

— О да, мадам. Я начну сразу же, как только вы скажете.

Томас выглядел довольным хотя бы уже потому, что ему дали самому высказаться. Но его жена тут же толкнула его локтем в бок, перехватывая инициативу.

— Он будет делать все-все: и выкорчевывать пни, и стричь траву, если нужно, он и лавочки может сделать деревянные. Он просто мастер!

Эстер не хотелось больше задерживаться в коттедже, и она ушла, размышляя о том, что Томас, должно быть, спокойный, тихий, и очень жаль, что у него такая шумная и не слишком приятная супруга.

Однако прошел еще целый месяц, прежде чем Эстер смогла посетить сад Эшдейла и выбрать травы. Она была обязана помочь Джону в обустройстве новой мастерской, к тому же он остро ощущал ее отсутствие за рабочим столом. По счастью, Абигайль, помимо присмотра за детьми, успевала еще и помогать Эстер по хозяйству. Она специально наняла двух местных девушек, чтобы выучить их готовить и прибирать в доме, и еще нескольких человек в качестве прислуги, для замены тех, что не пожелали покинуть Лондон вместе с Бэйтменами.

В один теплый, солнечный день Эстер с корзинкой в руке отворила высокую резную калитку в усадьбу Эшдейлов. Накануне она известила Томаса о своем приходе, и тот оставил ворота в сад открытыми.

Лужайки по обеим сторонам дорожки, посыпанной гравием, казались искусственными, сделанными из бархата. Ни одного дикого цветочка, не говоря уже о сорняках. Да, Том был добросовестным и замечательным садовником!

Эстер ненадолго задержала взгляд на особняке, выстроенном из розового кирпича. Каменный архитрав украшал высокие окна, закрытые изнутри ставнями. Изящные дорические колонны поддерживали элегантный портик над парадным входом. Медные ручки тяжелой двери были до блеска отполированы, видимо, стараниями миссис Коул.

Особняк выглядел уютным семейным гнездом, которое в прошлом наполняли веселые детские голоса, оживленный шум игр и праздников, словом, где раньше жизнь била ключом. Но теперь в доме и вокруг него царила гробовая, кладбищенская тишина. Запертые ставни придавали ему угрюмый, неприветливый вид…

Эстер свернула на одну из тропинок и пошла в южную сторону сада. Завернув за угол дома, она увидела еще несколько лужаек с красивыми цветочными клумбами. Там же росли несколько деревьев и небольшой кустарник. Эстер словно попала в другой мир. Казалось, ни один звук извне — из таверны, с проселочной дороги, — не мог проникнуть туда, лишь шум листвы да пение птиц, прославляющих солнце и новый день. Аромат роз и жимолости наполнял воздух. Эстер присела на каменную скамеечку и некоторое время молча, с наслаждением вдыхала чудесный запах цветов и свежей зелени. Ей на мгновение показалось, что в этом саду время останавливается, чтобы отдохнуть немного. И с улыбкой на губах Эстер прогнала от себя это странное ощущение, вспомнив, сколько дел ожидает ее дома, где стрелки часов бегут как сумасшедшие. С сожалением она поднялась со скамьи и отправилась дальше вглубь сада, по узенькой тропинке, проложенной через живую изгородь к кухне и заднему двору.

Густой, терпкий запах трав Эстер ощутила задолго до того, как увидела сами грядки. Изобилие и разнообразие их поражало воображение, а сам травяной ковер напоминал лоскутное разноцветное одеяло… Живая изгородь окружала этот небольшой уголок сада со всех сторон, чтобы хозяйка дома при желании могла сама, без постороннего глаза, выбрать приправы к еде на свой вкус, следуя кулинарным секретам, или просто полить растения и прополоть их. Настоящая хозяйка-знаток трав всегда ухаживает за грядками сама.

Эстер осторожно пробиралась через кустики трав, иногда останавливалась и нагибалась, чтобы сорвать веточку нужного ей растения, аккуратно срезая черенки специальными ножницами и укладывая их в корзинку. Над головой Эстер порхали бабочки, иногда с гудением пролетали пчелы…

— Вы кто такая, и какого черта вам здесь надо?

От неожиданности Эстер резко выпрямилась и, оступившись, чуть не упала. Перед ней стоял высокий огромный мужчина, широкий в плечах, настоящий гигант. В глазах его сверкало удивление и гнев одновременно, а голос — чистый, густой баритон мог бы стать гордостью любой оперной труппы. На вид мужчине было около сорока. Скуластое широкое лицо украшал крупный, красивой формы нос, зеленовато-карие глаза и тяжелый квадратный подбородок.

Эстер догадалась, что скорее всего это был сам хозяин усадьбы, и с достоинством и гордостью расправила плечи и вздернула подбородок, ощущая внутри страшную неловкость от того, что ее застали врасплох в чужом саду, будто девчонку-подростка.

— Вы, должно быть, Джеймс Эшдейл, — произнесла она, тщательно выговаривая каждый звук. — Меня зовут Эстер Бэйтмен. Мы недавно переехали сюда из города. Я совершенно не ожидала увидеть вас, а тем более, познакомиться с вами при столь неловких обстоятельствах. Извините, я немедленно ухожу.

И Эстер подняла корзину, а затем направилась к выходу усадьбы.

— Где ваш дом? — крикнул ей в спину Эшдейл. — Надеюсь, вы не остановились в здешней таверне?

Тон его голоса изменился, стал мягче.

Эстер замедлила шаг, оглянулась. Эшдейл уже не сердился. Теперь у него было какое-то трагическое выражение лица. Казалось, что он готов принять и понять любые внешние обстоятельства, которые могут возникнуть. Эстер вдруг заметила, что у Эшдейла красивый, мягко очерченный рот, говоривший о его любви к веселому и приятному времяпрепровождению, а возле глаз — мелкие морщинки, указывающие на веселый нрав и на то, что этот человек часто улыбается.

Но ситуация не располагала к романтизму и чувствительности.

— Нет, я не из таверны. Мой муж, Джон Бэйтмен, недавно перевел свою ювелирную мастерскую сюда, в Банхилл Роу. Дом номер 107. А сюда я пришла потому, что мой сад еще не приведен в надлежащий порядок. Там ничего не растет, и я хотела взять отростки некоторых трав у вас в саду.

И она перевернула корзину вверх дном, выбросив на землю все содержимое. Ничто не заставит Эстер Бэйтмен взять эти растения после такого нелюбезного приема.

— Нет-нет, подождите! Не делайте этого!

Эшдейл торопливо подбежал к ней, взволнованный столь резкой и решительной реакцией. Он выхватил у Эстер корзину с остатками трав и корешков.

— Не думайте, что мне жалко травы. Я немного вышел из себя, но это совершенно не связано с тем, что вы собирали растения. Дело в том, что моя покойная супруга очень любила проводить время именно в этом уголке сада. И я совершенно не ожидал кого-либо здесь увидеть. Вы, сами того не желая, разбередили мне старую рану, которая — я был в этом уверен, — уже затянулась со временем. Я нижайше прошу вас простить мне мою резкость и грубые слова.

Такое раскаяние и жалость к этому человеку тронули душу Эстер. Она поняла, как больно было Эшдейлу увидеть женщину здесь, рядом с грядками, где обычно отдыхала его жена. Обида Эстер моментально улетучилась.

— Я принимаю ваши извинения и вовсе не обижаюсь. Ваш садовник сказал, что вы не будете возражать. Но теперь я понимаю, что нужно было бы получить письменное разрешение лично от вас, прежде чем приходить сюда.

— Ах нет, это совершенно не нужно. Мы ведь соседи, не так ли? А соседи должны помогать друг другу. Вы выбрали все, что хотели? Если нет, то грядки в вашем распоряжении. Хотите взять семена? Мне будет очень приятно, если вы возьмете их именно у меня.

— Очень мило с вашей стороны.

Эстер поняла, что Эшдейл исподтишка наблюдает за ней и оценивает ее. В глазах его плясали озорные огоньки.

Вне всякого сомнения, Джеймс Эшдейл был человеком исключительной физической силы, мужчиной до мозга костей. От него словно толчками, импульсами шла энергия, и Эстер вдруг стала ощущать неловкость.

— Я должна идти. Больше я вас не побеспокою. Наверное, вас ждут друзья или родственники?

— Никто меня не ждет.

И Эшдейл медленно двинулся за Эстер, провожая ее к выходу, мимо цветочных клумб через лужайки.

— Я бродил по поместью, нужно, знаете ли, присматривать за всем, что тут творится. И вот решил сначала заглянуть в сад, посмотреть на грядки с травами. Вроде бы все в порядке. Теперь осталось осмотреть дом. Надеюсь, что и там тоже все, как нужно.

— Разумеется.

И, не в силах больше сдерживать свою тревогу, сожаление, поселившееся в ней с того момента, как она увидела дом и поместье, Эстер спросила:

— Как жаль, что в таком чудесном месте никто не живет!

— Вам нравится дом, не так ли?

Эстер кивнула.

Они потихоньку вышли к дому, оказавшись на внутреннем дворе. Сзади к стене дома была пристроена каменная балюстрада, которая постепенно переходила в застекленную террасу. Вдоль балюстрады стояли огромные каменные вазоны с вьющимися и ползучими растениями.

— Я просто не понимаю, ну как можно не жить здесь!

— Возможно, теперь я стану проводить здесь больше времени.

Что-то едва уловимое, но очень значимое проскользнуло в его словах, но Эстер предпочла не думать об этом вообще, будто бы ничего и не было. И заговорила холодным, отчужденным тоном, пытаясь защититься:

— Неужели? Я слышала, у вас есть загородная резиденция в Грейт Гейнс, и вы предпочитаете ее здешней.

— Только потому, что город постепенно «наползает» на Банхилл Роу, и, например, охотиться гораздо лучше в Грейт Гейнс.

Эшдейл быстро взглянул в сторону Эстер и сразу же отвел глаза.

Между тем они миновали южный угол особняка и вышли на центральную дорожку.

— На прошлой неделе я подарил эту усадьбу своему сыну и его невесте в качестве свадебного подарка. Поэтому очень скоро я стану приезжать туда реже, и не иначе как по приглашению.

Эстер подумала, что подарок был более чем щедрым. И не потому, что был дорогим в материальном отношении. Эшдейл всегда жил более чем обеспеченно. Но чувствовался в этом жесте некий элемент самопожертвования, который, разумеется, был непонятен младшему поколению.

— Ваш сын так молод, а уже женился! — заметила Эстер.

— Он следует традиции семьи Эшдейлов. Мне было восемнадцать, а жене на год меньше, когда мы поженились.

Эстер не стала говорить, что они с Джоном поженились примерно в таком же возрасте.

— Попробую догадаться, зачем вы приехали сегодня в Банхилл Роу.

— Рискните. Как вы думаете, зачем?

— Ну, во-первых, вы собираетесь вновь открыть дом.

— Да, пожалуй, это я планировал.

— Ну вот и прекрасно! — весело рассмеялась Эстер, радуясь, что скоро дом и сад вновь оживут.

— Я счастлив порадовать вас этим.

Эшдейлу стало крайне интересно, отчего это Эстер так обрадовалась. Беседуя, они подошли к самому входу, и Эшдейл, машинально поднимаясь по ступенькам к двери, завел на ту же площадку и Эстер. Та взяла корзинку с травами и теперь уже открыто и дружелюбно улыбнулась Джеймсу.

— Мне кажется, в этом доме вы были и будете счастливы, — искренне сказала она.

— А почему бы вам не зайти в дом и не посмотреть, каков он изнутри?

И торопливо добавил, во избежание каких-либо нежелательных мыслей у его собеседницы:

— Я, видите ли, подумываю опять жениться. И был бы очень рад, если бы вы женским глазом оценили обстановку в доме и, возможно, посоветовали бы, что убрать, а что оставить к приезду новой хозяйки.

Эстер не стала долго колебаться и утвердительно кивнула головой. Предлог был вполне благовидным. А ей так хотелось посмотреть на внутреннее убранство дома.

— Я с удовольствием помогу вам.

— Чудесно! Вы очень милы.

Эшдейл достал из кармана ключи, открыл ими замок и распахнул двери перед Эстер.

— Ваша жена давно умерла? — спросила она его.

— Десять лет назад. Ужасно все время быть одному, да еще столько лет подряд. Ужасно и невыносимо долго. А вот с момента нашей встречи прошло десять минут. Вы их заметили?

Эстер смутилась.

— А я что, похожа на вашу покойную супругу?

Эшдейл почему-то сурово посмотрел ей прямо в глаза:

— Она была так же свободна духом, мятежна, как и вы.

Слова эти словно ударили Эстер током. И если бы они уже не переступили порог дома, она обязательно убежала бы. Но было слишком поздно. Эстер и Эшдейл оказались н огромном холле. Богато декорированная лестница вела наверх, в галерею на втором этаже.

Джеймс поставил корзину Эстер на стул и повел ее через залу к высоким двустворчатым дверям.

Широко распахнув их, он жестом пригласил ее следовать за ним. Видимо, это была гостиная.

Эстер вошла в комнату и увидела, что вся мебель закрыта от пыли специальными покрывалами. Эшдейл подошел к окну и распахнул ставни. Солнечный свет потоком хлынул в комнату, переливаясь на затканных гобеленом стенах изумрудно-зелеными, багровыми и темно-голубыми с золотистым, тенями. Эстер увидела огромный камин, и высоко под самым потолком кирпичную трубу его украшал фамильный герб: лев, стоящий на задних лапах и держащий в передних маленькую рыбку.

Повинуясь внутреннему импульсу, Эстер бросилась к следующему окну и открыла ставни, потом к соседнему, и так дальше. У нее прямо-таки чесались руки распахнуть настежь все окна, чтобы комната стала светлой, чтобы все стекло и позолота засверкали.

Джеймс, увидев это, одобрительно засмеялся. Он принялся помогать Эстер, и вскоре все восемь окон зала были открыты настежь. Потом они долго и молча стояли друг напротив друга, изумляясь волшебному преображению этого зала. Эшдейл сбросил пыльное покрывало с диванчика, и Эстер невольно загляделась на изумительную вышивку его обивки.

— Прошу вас, мадам, садитесь.

Эстер присела на диванчик и внимательно осмотрелась по сторонам.

— Да уж, в этом зале можно давать настоящие балы!

Эшдейл устроился напротив нее в кресле, не сняв с него покрывало.

— Здесь многое происходило: балы, собрания, но все это было очень давно. Первоначально фамилия нашей семьи звучала как д’Эштейл. Мой дед-протестант сбежал из католической Франции, опасаясь преследований после отмены Нантского Эдикта. И здесь, в Англии, фамилию, разумеется, переделали на местный лад.

— Ваш дед занимался поставками военного снаряжения во Франции?

— Вовсе нет. Графы д’Эштейл всегда вели праздный образ жизни, имея большие денежные средства, накопленные прежними поколениями. Потом все имущество конфисковали, и деду, у которого были изрядные способности к коммерции, пришлось начинать все сначала, на этот раз в Англии. Он смог вернуть и приумножить состояние семьи, и я очень горд, что пошел по его стопам и внес определенный вклад в финансовые дела Лондона.

Эстер вновь взглянула на герб, на котором были начертаны слова девиза на французском, а потом посмотрела на хозяина герба. Эшдейл был не похож на истинного француза, разве что романтический взгляд, который он иногда бросал в сторону Эстер, да и любой понравившейся ему женщины, напоминал о его происхождении и делал Эшдейла невыразимо притягательным и желанным для представительниц прекрасного пола. Эшдейл просто не мог не понравиться, и Эстер понимала это, но тем не менее решительно отмахнулась от подобных мыслей.

— Насколько я понимаю, мебель в этом доме осталась еще со времен молодости вашего отца?

— Не вся. Хотя некоторые помещения вообще не претерпели никаких изменений. Однако моя супруга очень любила менять мебель и делать перестановки. Даже перетягивать диваны и кресла.

— В таком случае, советую вам убрать все предметы, которые принадлежали лично ей, или передать их на хранение сыну или дочерям. Насколько я знаю, жены при повторных браках часто просто не могут находиться в обстановке, в которой жили их предшественницы. Им кажется, будто они не смогут полностью войти в жизнь супруга, стать неотъемлемой частью его жизни, если со всех сторон его будут окружать вещи, напоминающие о бывшей жене.

Казалось, Джеймс был крайне недоволен этими словами. Видимо, единственное, что он предпочел бы сейчас услышать, — так это совет сменить слегка потускневшие занавески и перетянуть обивку. Хотя в словах Эстер, несомненно, был здравый смысл.

— Вы, разумеется, правы. Я так и сделаю. Такой ответственный шаг, как женитьба, всегда предполагает некоторую трудность в приспособлении друг к другу, но мне не хотелось бы нарушать гармонию. Так случилось, что мою будущую супругу зовут нежным именем «Мэри», и этим все сказано.

Эшдейл усмехнулся:

— Ваш мудрый совет пришелся очень кстати. Премного благодарен.

— Я чрезвычайно рада, что смогла помочь вам, — с улыбкой ответила Эстер, чувствуя, что ее интерес к будущей миссис Эшдейл неуклонно растет.

Джеймс говорил о ней с любовью и уважением, но в то же время как-то неуловимо давал понять, что эта женщина — изрядная сумасбродка. Интересно, как ей понравится в этом «райском уголке»?

— Когда вы собираетесь пожениться?

— Думаю, не раньше весны будущего года.

— Да, вы выбрали самое удачное время года для свадьбы.

Эстер припомнила, как венчалась с Джоном, уже второй раз, в Церкви Святого Бартоломью. Это был яркий, солнечный весенний день.

— Хотите осмотреть другие комнаты дома?

— С удовольствием.

Эшдейл водил ее из комнаты в комнату, вверх и вниз по лестницам, рассказывая забавные истории об отце и своем детстве. Эстер расспрашивала его о дочерях. Ей было немного странно, почему он не взял одну из них с собой, чтобы осмотреть дом. Джеймс ответил, что обе его дочери живут со своими мужьями далеко от Лондона. Упоминание о Лондоне заставило Эстер спросить его о городской резиденции.

— Не придется ли вам опустошить ваш лондонский дом?

— Нет. Он всегда был больше деловой конторой, чем жилым помещением. Это сердце и мозг бизнеса. А вот с домами в Грейт Гейнс и здесь моя бывшая супруга делала все, что хотела.

Эстер и Джеймс вернулись в огромный холл, и она уже думала, что на этом ее небольшая экскурсия закончится, как Эшдейл вдруг заявил:

— Мне бы очень хотелось, чтобы вы увидели здесь еще кое-что.

Он повел ее по длинному коридору в северное крыло дома, в самый его конец. Вскоре они оказались перед толстой, обитой тяжелыми гвоздями дверью. Эстер была чрезвычайно заинтригована этой таинственной дверью. Она ожидала, что Эшдейл собирается показать ей вход в какие-нибудь загадочные древние подземелья, колодцы, тайные ходы, соединяющие подвал дома с древними руинами.

Улыбаясь, Джеймс достал из кармана ключ и вставил его в замок. Раздался щелчок, и дверь широко распахнулась.

Эстер была поражена. За дверью не было ничего таинственного или необычного. Лишь простенько, но со вкусом обставленная небольшая гостиная. Вдруг послышался шум голосов. Он исходил из-за маленькой дверцы в стене напротив. Эстер тут же догадалась, в чем было дело. Она схватила стул и подтащила его к окошку, расположенному почти под самым потолком. Встав на стул, Эстер заглянула в него.

— Мы в таверне! — воскликнула она.

Джеймс был чрезвычайно доволен тем, что его сюрприз имел успех.

— Да, это так. Я мог бы разрушить до основания всю эту пристройку, когда необходимость в ней отпала. Однако мне показалось достаточно забавным превратить ее в таверну и устроить свой собственный, персональный вход через свою же, личную гостиную. Как видите, я — человек пьющий, меня часто мучает жажда. И я очень люблю хорошее пиво и эль.

Эстер посмотрела на него сверху вниз со своего стула. Ее вдруг разобрал почти что беспричинный хохот. Она долго не могла остановиться, все смеялась и смеялась, откинув голову назад и прижав ладони к груди.

— Эй, не упадите, миссис! — улыбаясь и глядя снизу вверх на нее, предупредил Эшдейл, и, поддерживая Эстер за талию, помог ей спуститься вниз. На секунду она оказалась в его объятиях, и Эшдейл неожиданно впился губами в ее рот. Это был горячий, страстный поцелуй. Его руки сжимали Эстер с такой силой, что ей показалось — вот-вот затрещат и сломаются ребра.

Когда, наконец, Эшдейл отпустил ее, к его глубочайшему облегчению она не стала возмущаться или негодовать, чего вполне можно было бы ожидать от уважаемой замужней леди, застигнутой врасплох. Вместо этого Эстер глубоко-глубоко вздохнула, поправила чепец и вопросительно-требовательно посмотрела на Эшдейла.

— Думаю, — наконец произнесла она, — что сейчас самое время выпить по кружечке пива.

Джеймс понял, что она хотела этим сказать. Они всегда могут оставаться друзьями, но то, что произошло между ними минуту назад, не должно больше повториться никогда.

— Сию секунду, мадам.

Золотые слова и вовремя сказаны.

Он направился к двери.

Эстер уселась в большое кресло в стиле «Виндзор» и сложила руки на коленях. Она прислушивалась к шагам Эшдейла. Вот он спустился в пивную по лестнице. Раздались радостные возгласы, приветствовавшие его после долгого отсутствия. Эстер украдкой облизнула губы.

С момента их первого поцелуя с Джоном еще ни один мужчина не прикасался к ее губам. Таков был ее собственный выбор, хотя Эстер не раз отмечала про себя, что мужчины считают ее чрезвычайно привлекательной женщиной.

Вряд ли было во власти Эстер сделать что-нибудь, что помешало бы Джеймсу продемонстрировать порыв страсти по отношению к ней. С первых слов, с первых ее жестов она заметила в нем это желание. И пока он показывал ей дом, рассказывал историю своей семьи, в темно-зеленых глазах Эшдейла светился немой призыв, мольба о любви, желание быть рядом с Эстер, как только она этого захочет. Психологическое влияние личности Эшдейла было настолько велико, что Эстер даже забыла о муже и детях на все время их встречи и разговоров. Ей казалось, что она все эти часы провела в окружении фейерверка, ярких языков пламени, бенгальских огней, и вдруг эта сказка, танец огня закончился, факелы затушены. Все исчезло.

Джеймс вернулся в сопровождении хозяина таверны, который нес на подносе небольшую кружку для Эстер и двухлитровую — для Эшдейла.

— Добрый день, миссис Бэйтмен, — поздоровался хозяин.

— Для «Ройял Оук» — большая честь принимать вас в качестве гостя мистера Эшдейла в этой прекрасной гостиной.

Эстер поблагодарила его. Очевидно, хозяин решил, что она и Эшдейл были давними знакомыми еще в Лондоне. Это ее очень обрадовало, так как в этом случае вряд ли у хозяина появится повод для сплетен.

Когда он удалился, Эшдейл сел на стул напротив Эстер и вручил ей кружку с элем. Затем взял в руки свою и провозгласил галантный тост.

— За вас и вашу красоту, мадам!

Он выпил эль залпом. Эстер поняла, что в жизни этого человека было огромное количество женщин, но Эстер оказалась той, которую он ждал давно.

Вечером того же дня, когда Джон чинил одну из игрушек Джонатана, сломанную Уильямом, а Эстер шила Летисии новое платье, она рассказала мужу обо всем, что произошло днем. Все, за исключением поцелуя.

— А что, Эшдейл все еще в своем поместье? — спросил Джон, внимательно выслушав ее.

— Нет. После того, как я ушла, он уехал куда-то верхом на лошади. Но он дал мне ключи от калитки и сказал, что я могу когда угодно приходить и собирать любые травы.

— Как мило с его стороны. Жест доброго соседа.

Эстер некоторое время наблюдала за ним. Мягкий свет от свечи скрадывал морщинки на лице Джона, делая его более молодым. В тот момент Джон был очень похож на того красивого юношу, каким он был раньше, в которого когда-то влюбилась Эстер. Но навсегда ушла из их жизни юношеская пламенная чувственность, нежная радость открытия нового, шаг за шагом проявляющегося чувства любви и верности друг другу. Годы, прожитые вместе, обогатили их отношения, сделав их более зрелыми, мудрыми, точь-в-точь, как хорошо выдержанное вино приобретает свой неповторимый вкус. Те, кто насмехаются «над любовью до гроба» и сомневаются в возможности продолжительных, не потерявших искренней любви отношений, никогда не поймут, что происходило между Джоном и Эстер.

Сидя напротив мужа, всматриваясь в его лицо, она ощутила, что чувство верности и преданности этому человеку никогда не покинет ее. Это был один из тех моментов, когда Эстер даже немножко тревожила столь фанатичная любовь к мужу…

Поднимаясь наверх в спальню, она вспомнила, что оставила свою корзину с травами в доме Эшдейла. Улыбнувшись, Эстер подумала, что, по крайней мере, высохшие пучки трав наполнят комнату чудесным ароматом, который будет напоминать о ней.

Несколько недель спустя в поместье прибыли специальные большие коляски для перевозки мебели. Джеймс воспользовался ее советом и вывез большую часть мебели из дома. Эстер подумала о том, как интересно поворачиваются события в жизни, как странно, что в судьбе этой мебели принимали участие не только мать и покойная жена Эшдейла, но и она, Эстер, человек в общем-то посторонний. А скоро в доме появится новая женщина, это значит — появится и новая мебель. «Надеюсь, на этот раз к этому дому отнесутся добрее», — подумала Эстер.

ГЛАВА 8

Несмотря на первоначальные опасения Джона, открытие производства в Шеффилд Плэйт привело к появлению нового рынка сбыта и почти никак не сказалось на его торговых сделках. Заказы на изделия продолжали поступать бесперебойно, однако теперь, вдали от города и его законов, он получил возможность сам устанавливать более высокие расценки на свои товары, повышая тем самым доход и благополучие своей семьи. Прежде всего, чтобы упростить работу по доставке, Джон сразу же приобрел себе лошадь, которую держал в конюшне рядом с двориком у кухни. Причем места в стойле могло с лихвой хватить еще и на целый фургон, покупка которого, по замыслу хозяина, пока откладывалась, но должна была, рано или поздно, непременно состояться.

Вскоре после переезда в Банхилл Роу Абигайль познакомилась с батраком, который жил в хозяйском домике, и вышла за него замуж. В их доме воцарились уют и порядок. До поместья было довольно близко, поэтому как дети, так и она сама, могли спокойно заходить друг к другу в гости при первом же желании или необходимости. Возвращаться обратно Абигайль не было смысла, поскольку за ребятами добросовестно ухаживала Энн. Эстер продолжала работать вместе с Джоном, управляла домашним хозяйством, проводила немало времени с детьми, которыми ей удавалось руководить так же умело, как и фигурками во время партии в шахматы. Тем не менее, время от времени она испытывала внезапное желание побыть наедине, для того, чтобы перевести дух и восстановить силы.

В идеале Эстер мечтала о долгих прогулках на природе где-нибудь в окрестностях, прогулках, которые были бы совсем не похожи на семейные пикники. Ей очень хотелось спуститься по склону дальше к лесу, однако из-за постоянных забот по дому и по работе времени хватало только на то, чтобы дойти до поляны или луга. А пока такие прогулки оставались лишь светлой мечтой, Эстер старалась использовать любую возможность, чтобы хоть недолго побыть одной в зеленом саду-гербарии Эшдейл. Там, где кроме нее не было ни души, она каждый раз бралась за эскизы и рисунки своих любимых птиц.

Однако и об этом тихом и спокойном месте пришлось вскоре забыть. Это произошло несколько месяцев спустя после второго брака Джеймса, который состоялся, как и ожидалось, весной. Однажды утром для предварительного осмотра усадьбы неожиданно нагрянул архитектор, вслед за ним в доме перебывало немало других гостей. Несколько раз там появлялся и фургон Эшдейла. Эстер встречала и провожала его взглядом, однако разглядеть Джеймса и его новую супругу ей так и не довелось.

Прошло время, и архитектор зачастил с визитами чуть ли не каждый день. Вместе с ним приехала целая армия мастеровых для внутренних и отделочных работ дома. Преображаясь буквально на глазах, усадьба приобретала современные для тех лет очертания, по своему величию сопоставимые разве что со статуей Афины Паллады. Эстер не знала, как Джеймс относится к таким коренным изменениям, однако в одном он, несомненно, не прогадал: усадьба по-прежнему плотно прилегала к стене «Ройял Оук», а это означало, что путь к старому доброму элю и пиву оставался открытым.

Перемены затронули и парковую зону поместья. Все приусадебные участки были разбиты и заложены заново стараниями садовода-декоратора, и только зеленый сад-гербарий сохранил свой первоначальный вид. Это не могло не обрадовать Эстер, которая прекрасно знала причину такого решения. Конечно, второй супруге Джеймса даже в голову не могло придти, какое особое значение имел тот уголок для первой миссис Эшдейл. Эстер казалось, что теперь эту тайну знали только она и Джеймс.

Между тем, ее собственный сад был приведен в полный порядок. Хотя, вопреки ожиданиям, загородный воздух не устранил полностью приступы кашля у Джона. Он мог не болеть месяцами, как вдруг, обычно ночью, недуг неожиданно возвращался, нарушая сон и ночной покой. Когда кашель проходил, Джон быстро забывал о нем. И каждый раз Эстер надеялась, что приготовленный ею настой из трав поможет навсегда покончить с болезнью.

Кроме Джона, в доме никто не хворал, если не считать случаев, когда простужались дети. К счастью, приступы кашля у мужа всякий раз проходили без видимых осложнений. Среди других детей Джонатан был самым слабым ребенком, однако со временем и он стал набирать силу. В этом не было ничего удивительного, ведь он родился позже остальных. Он неизменно преследовал Уильяма буквально повсюду, разделяя с братом печальную участь любого баловника: перепачкаться в грязи или ободрать коленки было обыденным делом. А однажды незадачливых братьев буквально в последний момент вытащили из деревянного ящика, ставшего по предложению Уильяма их кораблем, бегущим по волнам местной реки.

Питер, помимо того, что был старше, считал себя слишком занятым человеком, чтобы иметь дело с младшими братьями. Вместе с другими учениками он каждый день ходил в Банхилл Роу на частные занятия к отставному учителю, чей дом находился недалеко от поместья. В свое время Джосс поведал Питеру немало историй из личной жизни, связанных с его учебой в благотворительной школе, что, очевидно, и помогло его брату принять окончательное решение не повторять судьбу старшего брата. И, видимо, не зря. Джон, внимательно следивший за успехами своего сына, был рад, что в плане учебы и классического образования дела у Питера шли намного лучше, чем в свое время у старшего брата.

«Думаю, я бы смог ходить в школу, — признавался он Джоссу, — несмотря на строгую дисциплину и розги. Это было бы даже забавно бегать туда-сюда от учителя, но я рад, что мои зверьки и птички остались со мной».

Действительно, от мысли потерять зверюшек Питер испытывал панический страх. В настоящий момент вместе с ним жили: лисенок, которого он спас из ловушки, сова с подбитым крылом, котенок, найденный полумертвым в мешке с водой, и еще маленький, собственноручно выращенный дрозд, которого Питер собирался вот-вот отпустить на волю. Надо сказать, что переехав за город, он добился того, о чем мечтал. Испытывая давнюю любовь к разного рода животным, теперь он мог легко позаботиться или придти на помощь раненым или попавшим в беду зверям и птицам. Возможно, именно поэтому Питер не любил ходить в зоопарк. Нет ничего хуже, считал он, чем смотреть на томящихся в грустной неволе красивых и необычных зверей, оторванных от привычной среды обитания.

Так незаметно пролетело еще несколько месяцев. Приближался день рождения Джосса, которому в том году исполнялся двадцать один год. Кроме того, эта дата совпадала с окончанием семилетнего периода обучения. В последнем письме он сообщал родителям о своих планах на будущее, однако — подробнее обещал рассказать о них только по возвращении домой.

Когда Джон закончил чтение письма, Эстер облегченно вздохнула.

— У него отличное настроение! Он просто счастлив. Судя по всему, ему предложил работу какой-нибудь известный ювелир.

Улыбнувшись, Джон кивнул головой.

— Думаю, что-то в этом роде. Так или иначе, к концу этого месяца все должно проясниться.

— Ждать уже больше нет сил.

Утром, когда Джосса должны были принимать в Почетное Общество Ювелиров, Эстер мысленно была с ним. Жаль, что они с Джоном не могли приехать по этому случаю в Голдсмит Холл, где должен был состояться обычный, без лишних формальностей, акт подписания соответствующих бумаг и регистрации его личной пробы в виде литер «Дж. Б.». Однако, поскольку без официального приглашения ни родственники, ни друзья молодых мастеров на церемонию не допускались, Эстер утешала себя обещанием сына приехать днем, сразу же после завершения всех дел.

После полудня она стала с нетерпением поглядывать на часы. К этому времени обед с любимыми блюдами сына был почти готов, стол накрыт и стоял в ожидании гостя, а девочки переоделись в парадные платья. Мальчишки, в перерывах между играми, время от времени поглядывали на дорогу. Однако, как это часто случается, когда ждешь долго и с нетерпением, Джосс приехал совершенно неожиданно для всех, как раз в тот момент, когда каждый увлекся своими делами. Не успела Эстер дойти до середины гостиной, чтобы еще раз посмотреть в окно, как в дверях показался ее сын.

— Джосс!

Перед ней стоял необыкновенно симпатичный, широкоплечий и стройный молодой человек в новом, сшитом по торжественному поводу на деньги отца, пальто. Эстер бросилась ему навстречу, и Джосс крепко обнял свою мать.

— Как хорошо, что я дома, — с нежностью произнес он эти давно знакомые Эстер слова. — Но в этот раз уже и качестве настоящего мастера, а не мальчика. Теперь ничто не заставит меня покинуть мастерскую Бэйтмена!

Не совсем разобравшись в смысле сказанных слов, Эстер немного смутилась и, отойдя на шаг, спросила:

— Ты, конечно, шутишь, ведь правда?

Она отлично знала, что Джосс не любит шутить.

— Слушай, не таи и выкладывай поскорей свои хорошие вести. Кто же станет твоим работодателем?

— Конечно, отец. Кто же, как не он?

Услышав ответ сына, Эстер мгновенно изменилась в лице и побледнела. Первое, что пришло ей на ум, были слова:

— Но отец не является главным мастером. Мы занимаемся лишь надомной работой, а это значит, что ты не сможешь ставить свою пробу на собственных изделиях.

— А я и не собираюсь этого делать, на кого бы я ни работал.

От волнения Эстер принялась сжимать и разжимать пальцы.

— Не забывай, что со временем ты бы мог открыть в городе свою мастерскую, нанять квалифицированных рабочих, — сказала она и постаралась как можно яснее выразить свою заветную мечту о карьере сына. — Ты стал бы известным Мастером с большой буквы, сынок, а на каждом изделии и произведении твоих рук красовалась бы проба «Дж. Б». Об этом знал бы весь мир.

— Личная слава меня не волнует. Самое главное — я умею и люблю добросовестно трудиться. Мне нравится, что папа получает много заказов здесь, в своей мастерской.

Едва закончив разговор с мамой, Джосс услышал торопливые шаги своих родственников, и, повернувшись, увидел отца, братьев и сестер, шедших гурьбой ему навстречу.

— Сынок! Поздравляю тебя! Ты стал полноправным членом Почетного Общества Ювелиров! — И Джон торжественно пожал ему руку. — Признайся, это было не так просто. И все же твои старания не пропали даром.

— Конечно нет, папа.

Затем настала очередь Уильяма и Джонатана. Питер придерживал братьев за воротнички рубашек. Они вышли вперед, чтобы поздравить старшего брата. Обменявшись приветствиями с каждым из них, Джосс подошел к сестрам и расцеловал их в щечки. В этот момент всеобщего ликования неожиданно раздался еле узнаваемый, резкий голос Эстер.

— Джон, представляешь, твой сын собирается работать вместе с тобой в твоей мастерской! Вот его грандиозные планы!

— Ты не возражаешь, папа? — не замедлил отреагировать Джосс.

Потерявшая последнюю надежду, беспомощная Эстер увидела, как лицо мужа засветилось радостью, и он, вместо того, чтобы советовать сыну подумать о будущей счастливой карьере, снова от всего сердца пожал ему руку.

— Я очень польщен. Для меня это самая большая радость. Я найду тебе место и буду гордиться, что ты остался работать со мной.

— Спасибо. Честно говоря, ни о чем другом я и не мечтал. Однако для меня остается нерешенным еще один вопрос, который я хотел бы обсудить наедине с вами.

Летисия поняла намек брата и вместе с Энн проводила ребят из комнаты. Как только дверь закрылась, Эстер направилась к дивану, стараясь из последних сил держать себя в руках. Ей казалось, что единодушное согласие между мужем и сыном лишало ее последней надежды, которую она возлагала на Джосса с тех пор, как он дал ясно понять, что хочет идти по стопам отца. Теперь Эстер чувствовала себя подавленной и совершенно разбитой.

— Что ты хотел сообщить нам? — спросила она охрипшим голосом, отводя хмурый взгляд.

— Я хочу сказать, что сегодня я приехал не один. Девушка, которую я пригласил, ждет меня на улице. Я предлагал ей войти со мной сразу, но она отказалась, сославшись на нашу долгую разлуку и важность сегодняшнего дня как для меня, так и для вас. И мы решили, что будет лучше, если первые минуты встречи я проведу с вами один, без нее.

— Ну так сходи же за ней, — благодушно попросил Джон, — Как ее зовут?

— Элис Кейс. Мы знакомы три года. Она дочь торговца тканями. Их дом находился напротив моей бывшей мастерской. Мы хотим пожениться.

После признания Джосса в комнате на несколько мгновений воцарилось молчание, которое, казалось, продолжалось целую вечность. Даже в голосе Джона чувствовалось явное удивление.

— Тебе двадцать один год. Когда я сделал предложение и женился на твоей матери, мне было еще меньше. Если ты выбрал невесту под стать маме, у меня возражений нет.

— Разумеется, папа.

Джосс посмотрел на свою мать в надежде, что она, человек, с которым он всегда жил душа в душу, даст попять, что и она не против.

Эстер, буквально оцепеневшей от такого сюрприза, показалось, что сквозь мрак разочарования и несбыточных грез выглянул маленький лучик надежды. Если Джосс сделал правильный выбор и Элис окажется девушкой с характером, способной, как когда-то она сама, даже горы свернуть ради Джона, значит, со временем он все-таки станет таким, как хотелось именно ей. Словно пытаясь сбросить с себя смятение, заметное всем, Эстер резким движением убрала пальцы с висков.

— Пригласи ее войти, — сказала она и, повернувшись, взглянула на сына. — Негоже, чтобы моя будущая невестка ждала у порога.

Лицо Джосса засияло от радости, и он мгновенно умчался из комнаты. Джон подошел к креслу, на котором сидела Эстер. Когда она опустила голову, он подпер рукой ее подбородок и заглянул ей прямо в глаза.

— Я понимаю, что для тебя все это очень неожиданно и даже нежелательно, но не забывай, что Джосс не стал бы принимать такого решения, если бы не имел более серьезных планов на будущее.

— Мне кажется, он явно недооценивает свои силы и слишком уж скромничает! — решительно возразила Эстер.

— Я так не думаю. Потому что знаю и понимаю сына немного лучше, чем ты, дорогая моя…

Сжатыми кулаками Эстер прикоснулась к груди Джона. На ее лице было написано отчаяние.

— Я так хочу, чтобы он был счастлив!

Неожиданно в лице Джона что-то изменилось. Он почувствовал, внезапный прилив ярости, сострадания и любви. Крепко схватив Эстер за плечи, он начал трясти и сжимать ее до синяков. Сильные пальцы буквально вонзались в ее тело.

— Так помоги ему, Эстер! Ради Бога, сделай парня счастливым!

Эстер смотрела мужу прямо в глаза, пока в гостиной не послышался голос Джосса.

— Идут! — сказала она, освободившись от рук Джона и пытаясь перевести дыхание.

Чтобы поправить волосы, она быстро повернулась к стене, на которой висело большое, в позолоченной раме, зеркало. Именно в его отражении Эстер впервые увидела свою невестку. В этот момент она поймала себя на мысли, что задается все тем же старым, типичным для всех родителей, вопросом: «Что он в ней нашел?» Не успев ответить на этот вопрос, Эстер поняла, как обманулись ее последние надежды. Ей было трудно понять, что Джоссу захочется выбрать себе в спутницы жизни кроткую, спокойную девушку, что именно в этих ясных серых глазах ее простоватого лица он найдет для себя счастье и любовь. И, конечно, покой и умиротворение. Нет, между ними никогда не будет ни разногласий, ни споров, ни ссор. Но не будет и стимула идти смело вперед, ибо эта послушная и тихая женщина никогда не сможет вдохновить Джосса или перечить ему.

Эстер отвернулась от зеркала и с натянутой улыбкой слушала, с какой гордостью ее сын представлял свою невесту родителям.

Потом она сказала что-то в ответ, по всей видимости, традиционные пожелания счастья в новой семье. Что именно, Эстер не помнила, но судя по реакции стеснительной, но довольной Элис, поздравления были приняты с благодарностью.

— Такой радушный прием в вашем доме — большая честь для меня. Но я надеюсь, что вы не очень удивлены нашему приезду.

Растерянная Эстер, ощущая комок в горле, молчала.

— Конечно, нет, — включился в разговор Джон. — Думаю, нам пора присесть и познакомиться поближе.

Элис подвинула предложенный ей стул, поправив пышную синюю юбку с модным разрезом спереди, из-под которого виднелась еще одна, нижняя юбка в цветочках — букетиках незабудок. Ее высокий, лоб плавно переходил в длинный носик, а рыжеватые брови и ресницы были такого же цвета, как волосы. Все лицо, вплоть до небольшого подбородка, было покрыто следами маленьких оспин. Джосс, устроившись рядом на стуле, крепко держал ее за руку и смотрел на свою избранницу, как завороженный, не отрывая глаз.

— Мои родители передают вам привет и наилучшие пожелания, мистер и миссис Бэйтмен, — сказала Элис и доброжелательно улыбнулась. Эта улыбка словно еще раз подчеркивала простоту ее некрасивого лица. — Они надеются, что у вас найдется время отобедать с ними в следующую субботу.

— Нам будет очень приятно, — с готовностью принял предложение Джон. И очень по-доброму взглянув на супругу, добавил: — Не так ли, моя дорогая?

— Да, конечно.

Эстер удалось взять себя в руки. В любом случае, она не могла позволить себе испортить настроение сыну в такой знаменательный день, когда, вне себя от радости, он был просто счастлив помолвке в своем собственном доме.

— И как скоро вы собираетесь жениться?

Слово взял Джосс.

— Получив ваше благословение и согласие, мы сможем объявить о предстоящем браке уже в следующее воскресенье.

— Так скоро? — словно повинуясь судьбе, спросила Эстер.

— Прожив в ожидании этого дня целых три года, откладывать свадьбу больше нет смысла, — ответил Джосс, обменявшись любящим взглядом с Элис, лицо которой выражало безграничную преданность будущему мужу.

Конечно, этот взгляд говорил о многом. Эстер поняла, что они действительно ждали, в прямом смысле слова. Очень близкие люди смотрят на вещи трезвее и реалистичнее, без таинственного блеска в глазах. Хорошо, что эта худенькая девочка не смогла всерьез помешать будущей карьере Джосса. И Эстер в душе была благодарна ей за это.

— Вы хотели бы жить у нас?

— Нет, мама. — Было видно, что Джоссу доставляло огромное удовольствие рассказать все до конца. — Наши возможности позволяют нам купить свой собственный дом, устроиться и жить там в свое удовольствие.

Джон удивленно поднял брови.

— Вы хотите сказать, что у вас уже есть на примете дом…

— Совершенно верно. Есть. — Элис и Джосс снова обменялись полным восхищения, понятным только им одним, взглядом. Не скрывая радости, Джосс продолжал: — Мы будем жить по соседству, в Банхилл Роу, 85. Недавно мы узнали, что этот дом продается, и обо всем договорились.

Для Эстер это стало последним и неоспоримым доказательством того, что Джосс не собирался покидать мастерскую отца. Дом, о котором шла речь, представлял собой красивое четырехэтажное здание с колоннадой, где спокойно могла разместиться большая семья с полудюжиной слуг. Нарожай они хоть кучу детей, искать другое, более просторное пристанище не было смысла. В двадцать два года Джосс сделал свой выбор, он нашел себе спутницу жизни, работу и дом до конца своей жизни. Такая же участь ждала в свое время и Джона, если бы в его судьбу не ворвалась она, Эстер, и не расстроила его женитьбы на Каролине. Удивительно, но более схожих по характеру и складу ума отца с сыном она никогда не встречала.

На торжественном обеде, посвященном вступлению Джосса в Почетное Общество Ювелиров, прозвучало немало тостов с пожеланиями в адрес молодых. Поглядывая краешком глаза на остальных членов семьи, находящихся по другую сторону стола, Эстер останавливала свой взгляд на Питере. Этот рыжеватый мальчишка с светло-карими глазами был похож на нее больше других не только внешне, но и по характеру. Ее трепетное отношение к птицам передалось и сыну, чья любовь ко всему живому не знала границ. Энергичный и честолюбивый, Питер уже сейчас мечтал о том, как он будет учиться на ювелира. Теперь ее надеждой был именно он, Питер, которому предстояло с честью нести доброе имя отца. Не случайно, впервые после того, как Джосс ошарашил Эстер грядущими переменами, она могла хоть немного расслабиться, чувствуя, как отступают волнения и беспокойство. Конечно, до исполнения желаний было еще далеко, но Эстер верила, что для Питера, а значит, и для нее, все еще только начинается.

Сидевший во главе стола Джон, взглянув на Эстер, заметил, что она уже пришла в себя. Когда их глаза встретились, она весело смеялась. Он смотрел на нее с любовью и нежностью, взглядом, понятным лишь Эстер, и приподнял бокал. Окруженная взрослыми и пока еще не очень взрослыми детьми, Эстер улыбнулась в ответ.

Джосс и Элис поженились в приходской церкви Кейс. После небольшого свадебного завтрака с друзьями и родственниками они отправились в украшенном лентами экипаже ее отца к себе домой, на Банхилл Роу 85, где, уединившись, провели несколько дней. Затем Джосс, приступивший к работе в мастерской Джона уже на следующий день после помолвки, вновь взялся за дело. Его серьезные глаза искрились от счастья.

Очень скоро Джоссу удалось доказать, что он отлично дополнил рабочий тандем своих родителей. Возникавшие порой между отцом и сыном споры всегда заканчивались миром. Первое время ему доставались довольно простые заказы рядовых жителей. Это нисколько не огорчало Джосса, так как он знал, что более серьезные клиенты — дело, в сущности, наживное, и все, рано или поздно, обязательно изменится к лучшему. Человек с богатым духовным миром, проявлявший большой интерес к религии и богослужению, Джосс с благодарностью принимал и делал любые заказы, связанные с церковной службой.

В перестроенном поместье Эшдейлов до сих пор отсутствовали какие-либо признаки жизни. Эстер возобновила свои прогулки в саду, не забывая интересоваться последними известиями и слухами о судьбе самих Эшдейлов. В течение четырех лет после свадьбы у них родилось трое детей. В Банхилл Роу поговаривали, что задержка с переездом миссис Эшдейл в отремонтированный и обновленный в ее вкусе дом связана, в первую очередь, с малышами, которым нужны консультации и услуги врача из Лондона и для которых подобное путешествие стало бы делом нелегким. По мнению Эстер, новая разбивка и расположение приусадебных участков были неоригинальными и вряд ли могли прийтись по вкусу Эшдейлу. Казалось, что все цветы, деревья и кустарники очутились в одном месте сразу. Другое дело сад, простота и естественность которого действовали на нее как бальзам на душу в перерывах между работой в мастерской, которая буквально благоухала от запаха свежих трав, собранных Эстер.

Так было и теплым солнечным утром, когда Джосс уехал пораньше в город, чтобы отвезти заказчику партию готовых столовых приборов. Джон и Эстер работали в мастерской. В открытые окна дул ласковый ветер. Спокойствие нарушил Джонатан, который с широко раскрытыми от испуга глазами и растерянным видом ворвался в комнату.

— Уильям забрался на дерево, залез на крышу конюшни, застрял там и теперь не может спуститься на землю!

В мгновение ока родители бросили инструменты и, не теряя времени на расспросы и объяснения, стрелой вылетели во двор. Подвешенный под углом скамейки поднос задребезжал, как волчок. Перед тем, как побежать вдогонку родителям, Джонатан повернулся и еще раз заглянул вовнутрь брошенной мастерской. «Когда-нибудь я тоже стану ювелиром, заработаю кучу денег, на которые куплю все, что захочется, и еще много конфет и игрушек. И, самое главное, мне никто не будет мешать», — подумал он про себя. Последнее время Джонатан уже не подражал Уильяму. Он перестал лазить за ним где попало, как только понял, что это идет ему только во вред. Ему не хотелось оставаться без вкусного ужина, веселой прогулки или часами сидеть взаперти. Порой из-за скидки на возраст, а Джонатан был моложе Уильяма на два года, умело свалив вину на старшего брата, ему удавалось избежать наказания. В такие моменты, когда мать буквально сверлила его глазами, Джонатану стоило большого труда постараться сохранить невинное выражение и делать вид, что он тут ни при чем. Намного удобнее было просто смотреть на шалости и проделки Уильяма и при первой же возможности успеть первым сообщить родителям о случившемся.

Когда Джонатан вернулся в конюшенный двор, обстановка была на удивление тихой и спокойной. Ни шума, ни столпотворения людей. Соседские мальчишки, подбившие Уильяма на эту опасную затею, уже успели скрыться, видимо, в тот самый момент, когда его брат поднял тревогу и побежал докладывать родителям. Его мать сохраняла спокойствие, и только крепко сжатые трясущиеся руки говорили о том, что она очень переживает за незадачливого сына. Отец, подняв голову, мирно беседовал с Уильямом, который сидел на самом верху соломенной крыши с мертвенно-бледным лицом.

Конюшня была достаточно внушительных размеров, и Уильям находился примерно на такой же высоте от каменного пола, как горгилья на крыше церкви от земли.

— Прошу тебя, Уильям, только не волнуйся, — стараясь сохранить спокойствие в голосе, уговаривал сына Джон. — Сейчас я схожу за лестницей и сниму тебя. Ты не успеешь и глазом моргнуть.

Уильям едва сдерживал слезы.

— Здесь гнилая солома. Она может не выдержать лестницу.

В этот самый момент солома под его правой ногой провалилась, и чтобы не упасть, мальчик вытянулся всем телом вдоль края крыши, крепко вцепившись в него. Чтобы не закричать от испуга, Эстер закрыла рукой рот, а ее и без того бледное лицо стало белей, чем бумага.

Джон почувствовал, как у него замерло сердце.

— Не шевелись, я мигом! — скомандовал он сыну.

Вбежав в конюшню, где лежала самая длинная лестница, Джон не переставая ругал себя за то, что до сих пор не сделал ремонт и не починил кровлю. Нужно было сразу же, после приезда в Банхилл Роу, снять старые гнилые стропила и заменить их на новые. Однако другие расходы заставляли Джона тянуть с ремонтом. Тогда он запер конюшню и повесил на двери замок, чтобы туда не бегали дети. С покупкой кобылы ремонт был снова отложен, поскольку в этом крыле покрытие было достаточно сносным, а перекладины надежно подпирали сеновал и стойло. Под самым карнизом, где сейчас находился Уильям, виднелась узкая щель, открывавшая доступ к заброшенной, закрытой снаружи на замок пристройке с полуразвалившейся дверью.

Сняв с крючка моток веревки, Джон повесил его на плечо и наклонился за тяжелой лестницей, которую ему пришлось скорее тащить, чем нести через весь двор. Эстер побежала навстречу мужу, чтобы, приподняв лестницу от земли, помочь ему поднести ее к западной, опаленной солнцем части амбара.

— Я отослала Джонатана. Пусть он передаст девочкам, что надо сбегать за Томом Коулом, — сразу же выпалила она, едва переведя дыхание.

— Отлично. Он сейчас не помешает.

Джон приставил лестницу к кирпичной кладке и начал потихоньку подниматься наверх, Эстер придерживала ее снизу. Тем не менее, прочность стропил вызывала сомнения. Устоят ли они под тяжестью Уильяма, не говоря уже о взрослом мужчине?

Джон залез на самый верх лестницы. Теперь его плечи сравнялись с основной перекладиной, за которую держался Уильям. Именно здесь тонкий слой соломы был частично поврежден. Чтобы достать мальчика, нужно было как-то преодолеть еще одну, третью часть, этой балки.

— Тебе придется пробираться ко мне, — сказал он Уильяму, — я завяжу петлю, ты перекинешь ее через свои плечи и опустишь до пояса, понял?

Ловким движением рук Джон сделал петлю.

— Вот видишь, теперь ты не сможешь упасть, даже если поскользнешься.

— Я уже пробовал выбраться отсюда, как только услышал какой-то шум. Это обвалилась часть крыши, — предупредил Уильям, изо всех сил стараясь показать, что ничего не боится. При этом уголки его рта нервно подергивались.

— Ты уже пробовал пройти по всей перекладине?

— Да, папа.

— Теперь постарайся сделать то же самое, только с моей помощью. Я буду крепко держать тебя вот этой веревкой. Лови!

Джон бросил веревку, и Эстер почувствовала, как задрожала вся лестница. От волнения она прикусила губу и закрыла глаза, пока не услышала, как Джон хвалит сына, который удачно поймал веревку. Вскоре во двор прибежала не на шутку напуганная Энн и с широко раскрытыми от страха глазами всем телом навалилась на лестницу.

— Летисия побежала за Томом, — сказала она, задыхаясь. — Дома остался кто-то из слуг. Так что Джонатан под присмотром.

В знак одобрения Эстер кивнула. Слава Богу, что подоспела Энн. Не имея возможности самой поднять голову и наблюдать за происходящим, слушая переговоры Джона с ребенком, Эстер казалось, что время ползет непозволительно медленно. В самый последний момент, когда дело двигалось к благоприятной развязке, все пошло насмарку. Уильям заорал от страха. Джон что-то крикнул в ответ, отчего лестница затряслась с новой силой и заходила ходуном, словно стараясь освободиться от цепких человеческих рук. На помощь Эстер и Энн вовремя подоспел Том, который, вбежав во двор, сразу же подхватил лестницу и вместе с женщинами тоже навалился на нее всем своим весом.

— Скорее кто-нибудь в пристройку! — приказал он. — Нужен любой тюфяк или матрац, чтобы поймать мальчишку, если мистер Бэйтмен его не удержит!

Эстер рванулась к сараю. Буквально сорвав с перемычки ключ, она вставила его в дверной замок. Оказавшись внутри и чувствуя позади себя дыхание Энн, Эстер остановилась как вкопанная и поднесла руку к сердцу. На верху крыши зияла огромная дыра, через которую виднелось голубое весеннее небо. Яркие лучи солнца освещали сломанные бревна и разбросанное гнилое сено, пыль и грязь, среди которых висел и раскачивался на веревке съежившийся, как маленькая птичка, всхлипывающий Уильям.

— Господи, Боже мой! — Эстер схватила старые грабли и стала быстро бросать кипы сырой пахучей соломы на каменный плитняк, находившийся как раз под мальчиком. Работая как одержимая, она даже не обратила внимания на крыс, бросившихся врассыпную. Энн, вооружившись лопатой, помогала ей равномерно разбрасывать солому. Вдруг она замерла и схватила Эстер за руку.

— Смотри!

Эстер бросила грабли на землю. Сквозь отверстие к крыше медленно, едва заметными рывками, опускался имеете с натянутой снаружи веревкой Уильям. Женщины, вытянув вперед руки, чтобы в любой момент поймать мальчика, побежали ему навстречу. Как только он приблизился к ним, Эстер и Энн подхватили его рядом с землей и, не выдержав веса семилетнего мальчишки, вместе с ним коленями завалились на солому. Уильям мертвой хваткой вцепился в мамину шею, а Эстер, крепко обняв сына и что-то причитая, осыпала его поцелуями. Энн первая поднялась с земли и, поднеся ладони ко рту, громко прокричала:

— Уильям спасен!

Джон, которого после удачного приземления Уильяма никто еще не видел, отпустил свой конец веревки. Извиваясь в лучах солнца, она упала на каменный плитняк, где и осталась лежать, как свернувшаяся в комочек змея. Заметив на веревке следы крови, Эстер поднялась с пола и со всех ног бросилась к мужу. Еще не успев добежать до него, она услышала, как он задыхался от кашля. Прибежавшая вслед за Томом и помогавшая держать лестницу Летисия посторонилась и дала ей пройти. Увидев представшую перед ее глазами картину, Эстер едва не закричала от страха. Припавшего к стене и буквально скрюченного в три погибели Джона раздирал глубокий легочный кашель. Он стоял, откинув немного назад полусогнутые в локтях руки, а его стертые веревкой ладони и израненные пальцы превратились в сплошное кровавое месиво.

— Летисия, принеси скорее отцу кружку воды, — быстро распорядилась Эстер. — А ты, Том, унеси отсюда лестницу. Дело сделано, и спасибо за помощь. Если бы не вы, все могло закончиться очень печально как для сына, так и для его отца. Они бы просто остались калеками. Еще немного, и мы с Энн не смогли бы удержать эту лестницу.

— Как говорится, «все хорошо, что хорошо кончается», — буркнул себе под нос слегка озадаченный Том и взял в руки лестницу.

Эстер стояла недалеко от Джона. Она прекрасно знала, что нет ничего хуже на свете, чем ощущение удушья, когда человеку приходится бороться за каждый глоток свежего воздуха. Летисия принесла воду, когда Джону уже стало лучше и он смог потихоньку восстановить дыхание. Эстер подбежала к ней, взяла кружку и поднесла ее к губам мужа. Он с жадностью выпил воду, и выпрямившись, глубоко и облегченно вздохнул.

— Такого сильного приступа у меня никогда еще не было. Мне кажется, это все от волнения. Я перенервничал, когда увидел, как падает Уильям. Кстати, с ним все в порядке? Он не слишком напуган?

— Зная его характер, — ответила Эстер, — можно смело предположить, что в данный момент он уже хвастается Энн по поводу своего очередного приключения.

Она хотела сказать что-то еще, но была вынуждена прерваться из-за пришедшей из дома служанки.

— Да, в чем дело?

— К нам приехал какой-то господин, он хочет встретиться с мастером.

Джон глубоко вздохнул.

— Это, видимо, Ричард Кларк, ювелир из Кинг Стрит. Он должен был приехать по поводу заказа на цепочки для часов, но в таком виде я не смогу его принять.

В этот момент Эстер пришлось проявить уже все свои деловые качества. Она повернулась к Летисии и сказала:

— Пригласи его в дом, угости чаем и ни в коем случае не отпускай. Это наш новый деловой партнер, и мы не имеем права потерять его.

— Конечно, мама, — ответила Летисия и поспешила домой.

Джон и Эстер пошли медленным шагом, так как Эстер боялась, что любое неосторожное движение сможет вызвать у мужа повторный приступ. Кровь продолжала сочиться с ободранных рук Джона, оставляя следы капель на всем пути от конюшни до кладовой, где Эстер хранила свои лечебные травы. Здесь она обмыла его руки в растворе календулы, мысленно разделив страдания мужа, который мужественно переносил адскую боль. Затем Эстер перевязала раны полотном. Ей очень хотелось верить, что после такой процедуры у Джона не будет нарыва или других осложнений, тем более что даже при самом благоприятном стечении обстоятельств руки у мужа заживут очень и очень не скоро.

— Слава Богу, что с нами сейчас Джосс. Он сможет помогать мне по работе, пока ты не будешь в полном порядке, — успокаивала мужа Эстер, аккуратно подрезая кончики полотна.

Его обрадовало, что в отношении Джосса Эстер будто прочла мысли, которые не давали ему покоя.

— Я уверен, что Джосс будет неплохо управляться и мастерской. К тому же, если надо, я всегда готов помочь ему или дать хороший совет. С другой стороны, пусть учится брать ответственность на себя. У него должно получиться.

Эстер аккуратно свернула остатки полотна и убрала его в корзинку, которая лежала у нее на коленях. «Несомненно, — продолжала размышлять она, — приобретенный за это время опыт пойдет Джоссу только на пользу, несмотря на то, что Джон собирался отдать бразды правления не раньше, чем когда сыну, как теперь и ему самому, исполнится сорок три года». Неожиданно Эстер резко подняла голову. До этого момента ей даже не могла придти в голову мысль о том, что она могла потерять Джона, потерять навсегда, свались он с этой разбитой лестницы. Выдержав в жизни немало испытаний, Эстер была готова перенести все, что угодно, но только не такой фатальный исход. Случись такая беда, перенести ее было бы выше человеческих сил. Объяснялось все просто: без него она не могла жить. Джон был для нее самым дорогим, самым родным человеком на земле, смыслом всей жизни. Она поняла это с самой первой их встречи, и прожитые вместе годы только усилили и подтвердили это чувство. Глядя на Эстер, Джон заметил, как от тревожных мыслей начало преображаться ее красивое лицо; серые глаза стали цвета черного дерева, зрачки расширились, а по линии широкого рта пробежала мелкая дрожь. Не будучи в состоянии прикоснуться к жене руками, он слегка подался вперед и, положив запястья на плечи Эстер, легким, едва заметным движением притянул ее к себе. Потом, словно читая невеселые мысли супруги, Джон нежно поцеловал ее набухшие от слез веки, брови, щеки и губы. Приоткрыв рот для поцелуя, Эстер сползла со стула на колени. Корзинка с полосками полотна упала на пол и покатилась. Еще мгновение — и она приникла к нему всем телом, застыв в долгом горячем поцелуе двух любящих всем сердцем людей.

Между тем в гостиной Летисия продолжала развлекать Ричарда Кларка. Когда несколько минут назад она вошла в комнату, он стоял к ней спиной, наслаждаясь видом Банхилл Роу из окна. Это был здоровый и крепкий мужчина с хорошей осанкой. Его слегка припудренные темно-каштановые волосы были зачесаны назад и перевязаны лентой. Услышав, как открывается дверь, Ричард подумал, что это идет сам хозяин, и произнес первую фразу, все еще поглядывая одним глазом на поместье Эшдейл.

— Судя по всему, мистер Бэйтмен, ваши соседи не торопятся с переездом. Но надеюсь, что ждать осталось недолго…

— Так значит, они скоро приедут?

Неожиданный вопрос Летисии заставил Ричарда резко повернуться в ее сторону, а мгновенное замешательство позволило девушке рассмотреть его поближе. Перед ее глазами стоял молодой человек лет двадцати шести — двадцати семи, значительно моложе, чем ей показалось вначале, с худощавым, суровым лицом, носом красивой формы и тонко очерченным ртом. В свою очередь, перед Ричардом предстала необыкновенно красивая девушка, которая, слегка наклонив свою очаровательную головку, всем своим видом напрашивалась на комплимент. Ее сердцеобразное лицо обрамляли волосы цвета темной меди, а огромные голубые глаза горели таким ослепительным блеском, что даже длинные ресницы отражали его яркий свет. Наконец Ричард вновь обрел дар речи.

— Говорят, что да. А вы мисс Бэйтмен, не так ли? Меня зовут Ричард Кларк. Скажите, вы знакомы с четой Эшдейл?

— Я довольно неплохо знаю мистера Эшдейла. У нас хорошие деловые и товарищеские отношения. А вы?

— Пока нет. Но ваши соседи проявляют к их дому большой интерес. Это понятно. Мне не ясно другое: зачем надо было так долго стараться, если там до сих пор никто не живет.

— Мне кажется, что вторая миссис Эшдейл предпочла бы иметь новый, построенный специально для нее загородный дом, чем жить в реставрированном старом.

— Так вот в чем все дело!

Летисия симпатизировала второй жене Эшдейла. «Ну какой нормальной женщине понравится жить в доме, расположенном в двух шагах от старой пивной, когда можно было спокойно расположиться в новом поместье?» Она собиралась развить эту тему и дальше, но вдруг заметила, что ее собеседник опять смотрит в окно, туда, где находилась усадьба.

— А я с удовольствием перебрался бы сюда при первой же возможности.

— Из-за легкодоступного пива? — иронично спросила Летисия.

Ричард от души рассмеялся и повернулся к ней лицом.

— Нет, отнюдь нет. У этого поместья есть другие достоинства, от которых я просто без ума. Например, внешний вид.

— В таком случае, не будучи большим любителем пива, вы не сможете отказаться от чая в моей компании. Давайте подождем папу, он немного задерживается и должен вот-вот подойти.

Ричард посмотрел на часы.

— Вы очень любезны, а что, разве мистера Бэйтмена нет дома? Я должен обязательно вернуться в городок к…

Летисия оборвала его на полуслове.

— Папа здесь, дома. Просто сегодня у нас случилось маленькое происшествие.

Она подошла к дивану и села. Потом грациозным жестом предложила Ричарду взять стул и сделать то же самое.

— Надеюсь, ничего серьезного не произошло? — спросил Ричард.

Он наклонился, чтобы присесть. Тонкая и чувственная Летисия не могла не заметить, как из-под подола его пальто на мгновение показались крепкие узкие бедра и мускулистые икры ног. Под пристальным проникновенным взглядом Ричарда Летисия почувствовала, как лицо ее заливается краской. Ей показалось, что он читал ее тайные и не очень приличные мысли. Все чаще и чаще Летисию охватывало непостижимое желание и томящая все ее тело необъяснимая, неутолимая жажда отдаться самой и обладать этим мужчиной до изнеможения. Каждый взгляд его темных глаз словно подогревал это чувство и затруднял дыхание. Летисия положила на колени сплетенные в замок пальцы.

— Слава Богу, что самое страшное и неприятное удалось предотвратить в самый последний момент. За чаем я расскажу вам обо всем по порядку.

К радости Летисии, чай подали вовремя и как нельзя кстати. Один слуга держал в руках поднос, другой принес чайный столик и поставил его напротив девушки. Теперь все было готово и находилось в гостиной: чайник с кипятком на спиртовке, заварной чайник, кувшинчик для сливок, сахарница с щипцами, чашки и блюдца. Серебряных приборов не было вообще, хотя фарфор смотрелся очень симпатично, а медный чайник блестел лучами солнца. Именно в этот момент у Летисии в очередной раз проснулось горькое чувство обиды и сожаления по поводу того, что несмотря на большое количество заказов на изделия из драгоценных металлов, в доме практически не было серебряной или золотой посуды. Единственным исключением была мамина чайная ложка, сделанная папой в качестве подарка в честь рождения Питера, но пользовалась ею только она одна. Летисии очень хотелось принести ее специально для мистера Кларка, поскольку вся его внешность, начиная с серебряных пуговиц на сюртуке, золотых карманных часов, видневшихся в кармашке жилетки, и кончая бриллиантовым кольцом на пальце, говорила о благополучии и весьма солидном положении, которое должен был занимать этот человек в обществе. Летисия, достав из кармашка маленький ключик, который она захватила с собой по дороге в гостиную, открыла чайницу и, зачерпнув маленькой ложечкой необходимое количество чая, бросила его в заварной чайник. Потом, схватившись за ручку большого чайника, чтобы налить кипятка, вздрогнула и отшатнулась. Поставив чайник на спиртовку, она принялась изучать свою руку.

— Что случилось? — не замедлил спросить ее Ричард. подавшись вперед. — Вы, случайно, не обожглись?

Летисия отрицательно покачала головой.

— Нет, кажется, у меня в ладони заноза. И не маленькая.

— Разрешите взглянуть. — Ричард немедленно вскочил на ноги и, взяв ее руку в свою, наклонился к ладони. — Сейчас мы с ней быстро расправимся. Подойдите к окну.

Летисия подошла с ним ближе к свету. Он снова наклонился поближе к руке и ловким движением пальцев стал аккуратно выдавливать занозу в бок, чтобы поймать ее кончик. В ее ноздри ударил ни на что не похожий мужской запах. Летисия смотрела на его волосы, сосредоточенное выражение лица и широкие плечи.

Испытывая странный и малообъяснимый прилив чувств, ей показалось, что она может представить его сильное обнаженное тело, спрятанное под безупречно чистой сорочкой и гладким, хорошо сшитым сюртуком.

— Ой! — Летисия вскрикнула от острой боли, когда Ричард резким движением вытащил занозу из ладони. На ее месте сразу же образовался яркий, как рубин, кровяной шарик. Нажав большим пальцем на ранку, он повернул голову и вопросительно посмотрел на Летисию.

— Интересно, где это вы умудрились подцепить такую огромную занозу?

— На деревянной лестнице.

Он тихо засмеялся, не отрывая глаз от девушки.

— И чем же вы на ней занимались и куда пытались забраться?

— Никуда. Это мой папа залезал по лестнице, а я помогала держать ее, чтобы он не упал. Понимаете, дело в том, что мой брат забрался сегодня на крышу конюшни и потом никак не мог оттуда выбраться…

С этой минуты ей стало казаться, что отношения в этим человеком принимают какой-то таинственный оборот. С удовольствием отвечая на его вопросы, они вместе смеялись, и так могло продолжаться до бесконечности. Ричард перевязал ее руку своим платком, за которым обещал скоро заехать по ее усмотрению. Слуга быстро и беспрекословно исполнял все их просьбы. За чаем, помимо всего прочего, Летисии удалось перевести разговор в деловое русло. Теперь ей была известна численность его персонала, она намного лучше представляла себе его положение в мире ювелирного искусства. Конечно, Летисия знала, что любой нормальный мужчина будет искренне польщен и не откажется от рассказов о своей собственной персоне или удачной карьере.

— Можно сказать, что ваш отец и я — товарищи по ремеслу, которые занимаются почти одним и тем же, — заметил Ричард.

Последние слова немного смутили девушку.

— Мне кажется, я не совсем поняла вас. В чем же разница?

— Я хотел сказать, что в последнее время стало модным разделять всех людей нашей профессии на две категории. Мастеров, в основном имеющих дело с серебром, как, по-моему, и мистер Бэйтмен, все чаще и чаще называют специалистами по изделиям из серебра, а мастеров, подобных мне, работающих, как правило, с золотом, специалистами по изделиям из золота. Разумеется, все это условности и причуды, придуманные дилетантами, которым не дано понять, что технология и для тех, и других остается неизменной.

— Ах, вот в чем все дело! — Летисия понимающе кивнула головой. — Помнится, мой папа что-то говорил об этом.

Затем, напряженно подняв брови, добавила:

— Несмотря ни на что, мы внимательно следим за всеми новостями и стараемся быть в курсе событий в городе, хотя официально наша мастерская зарегистрирована в графстве Мидлсекс.

Ричард спокойно воспринял немного надменное замечание своей собеседницы и, улыбнувшись, галантно ответил:

— Я нисколько не сомневаюсь в этом, мисс Бэйтмен. И вы сами — лучшее тому доказательство.

Летисия не стала возражать. Судя по всему, последние слова мистера Кларка польстили ее самолюбию. Было заметно, что девушка изо всех сил старалась развлечь его. Вместе с тем Ричард прекрасно знал, что своим веселым и довольно беспечным расположением духа он был обязан именно ей. Это, безусловно, придавало ему силы и решительность для дальнейших действий.

В свое время, почти сразу после окончания учебы, на его плечи свалился тяжелый груз оставшихся в наследство неоплаченных долгов, и с каждым днем дела шли все хуже и хуже. Для того, чтобы радикально изменить положение к лучшему, пришлось много и плодотворно трудиться. Работая не покладая рук без сна и отдыха, он вынашивал в голове новые дерзкие планы и идеи. С тех пор, достигнув немалых успехов и довольный своими достижениями, Ричард предпочитал жить, не заглядывая в прошлое. Прочное положение в обществе и крепкая хватка помогали ему целеустремленно идти только вперед. Добросовестный и педантичный, он одинаково серьезно относился к любым заказам и делал все возможное, чтобы клиент остался доволен его работой.

Что касается своей личной жизни, то Ричард догадывался, что давно уже перезрел для женитьбы. До сих пор его связи с женщинами ограничивались легким увлечением, о котором можно было вскоре забыть. Теперь же, застигнутый врасплох красотой и привлекательностью очаровательной девушки и окончательно не разобравшийся в себе, он должен был признаться, что где-то в закоулках ума, в его подсознании, зрело решение продолжать знакомство. Когда в дверях комнаты наконец появился хозяин, Летисия наливала ему очередную чашку чая, внимательно слушая рассказ о последних образцах продукции его ювелирной мастерской. Джон, чьи руки были перевязаны толстыми бинтами, был похож на боксера. Увидев его, Ричард немедленно встал со стула.

— Искренне сочувствую и глубоко сожалею по поводу постигших вас неприятностей, мистер Бэйтмен.

— Пустяки, скоро пройдет. Это я должен извиниться перед вами за опоздание.

— Не надо никаких извинений. Я отлично провел время в компании вашей дочери.

Летисия показала отцу свою забинтованную руку.

— Мы с тобой теперь друзья по несчастью. Мистер Кларк вытащил мне огромную занозу.

Поднявшись с дивана и взмахнув своей цветной юбкой из хлопка, она грациозно направилась к выходу.

— Не смею вам больше мешать говорить о делах, — сказала Летисия, обворожительно улыбаясь. — Желаю удачи.

Не теряя ни секунды, Ричард бросился вдогонку и, обогнав Летисию, широко распахнул дверь.

— Надеюсь, что мы встретимся снова.

В гостиной она столкнулась с матерью, которая спускалась по лестнице.

— Все в порядке, Летисия? Мистеру Кларку не было скучно?

Летисия самодовольно улыбнулась.

— Совсем наоборот. Знакомство состоялось и, я бы сказала, пошло нам на пользу.

В глубине души Летисия праздновала победу. Она никогда не сомневалась в том, что сможет увлечь понравившегося ей мужчину. Неожиданным было лишь то, что Ричард действовал на нее не так, как другие. Он возбуждал, волновал ее. Этот тревожный признак не давал ей покоя даже теперь, хотя, как никогда раньше, ей следовало положиться только на трезвый ум и холодный рассудок. Мужчинам нельзя открыто показывать свои чувства, в противном случае они быстро теряют интерес. Такая незавидная участь уже постигла кое-кого из подруг Летисии, давшим волю своим эмоциям. Ричард был старше, а значит, мудрее других мужчин. За исключением офицеров с оружейного завода. Профессия последних явно не устраивала Летисию, поэтому она уже давно поставила жирный крест на них и их намерениях жениться, какими бы привлекательными и состоятельными они не были. Судьба не принадлежащих себе, подневольных военных, карьера которых была связана с риском для жизни во время боевых действий, не привлекала Летисию. Она мечтала о муже, который бы целиком и полностью принадлежал только ей и никогда с ней не расставался. Ричард Кларк отвечал всем требованиям и представлениям Летисии о спутнике жизни, способном создать для жены уют и устроить ее благополучие. В любом случае, она была уверена в том, что никогда не повторит судьбу своей не знавшей покоя матери, привыкшей на всем экономить и знавшей счет деньгам. Летисия надеялась, что в этом отношении ее ожидает лучшая участь.

Джон остался доволен предложением Ричарда Кларка разделить с ним заказ на изготовление партии золотых цепочек для карманных часов. Уже не в первый раз новые связи позволяли ему выйти на новых клиентов. Проводив Кларка домой, он сразу же рассказал обо всем Эстер.

В ту же ночь Джону пришлось пережить новый страшный приступ кашля, который начался еще днем. Он продолжал мучить его, пока, мокрый от пота, он не сменил две ночные рубашки и, приняв настойку из трав, не упал замертво на кровать. Проснувшись на следующий день, Джон чувствовал себя разбитым и усталым, ощущая боль в спине, плечах и руках. До полудня он провалялся в постели, но почувствовав, что кашель проходит, встал, оделся и привел себя в порядок. Кажется, на этот раз беда прошла стороной.

— Вот увидишь, скоро ты будешь в полном порядке, — подбадривала, делая перевязку, Эстер, удостоверившись, что раны на ладонях начали заживать.

— Конечно, дорогая моя, — соглашался Джон, который тоже немного воспрял духом. Он решил не рассказывать Эстер, что после дневного приступа на платке остались пятна крови. На всякий случай Джон сжег эту тряпку в надежде, что это произошло в первый и последний раз.

Благодаря неустанному вниманию и уходу Эстер, в последующие дни самочувствие Джона улучшилось, и он пошел на поправку. Кашель утих, заживали израненные руки. В то время в поместье время от времени наведывался Ричард. Однажды чтобы проведать Джона, другой раз, чтобы забрать свой платок, о котором он почему-то забывал во время предыдущих визитов. Заезжая к Бэйтменам, он любил поболтать с Летисией, потом гулял с ней в саду, после чего за чаем к ним присоединялась Эстер. Отсутствие продолжения романа не могло не беспокоить молодую Летисию Бэйтмен. В глубоком отчаянии ей не раз приходила мысль о том, что у Ричарда появилась другая женщина, и что он никогда больше не приедет на Банхилл Роу, 107. Привыкшая только требовать, ничего не давая взамен, Летисия была непростым человеком; резкие перемены ее настроения нередко нарушали обыденный и гармоничный ход жизни всей семьи Джона.

Спустя три недели, потеряв всякую надежду увидеться с Ричардом, отчаявшаяся Летисия уединилась в спальне, где жила ее сестра Энн. Постепенно, поддавшись общему настроению, ее мысли переключились на суматоху, связанную с переездом в поместье семьи Эшдейл. Конечно, многочисленные слуги и даже багаж появились там неслучайно. Открытые ставни и распахнутые настежь окна предвещали скорый приезд хозяев. Вспоминая разговор с Ричардом по поводу усадьбы и ее будущей хозяйки, Мэри Эшдейл, удрученная Летисия все чаще и чаще задавалась вопросом о том, сможет ли Джеймс перенести возвращение.

ГЛАВА 9

Поздно вечером Мэри Эшдейл вернулась в свою резиденцию в прескверном настроении. Это была крупная, шумная молодая женщина с глазами цвета янтаря. Круглое открытое ее лицо обрамляли непослушные ярко-рыжие волосы. Быстрым шагом, так что ленты на ее шляпке развевались, она вошла в дом, остановилась и недовольно огляделась по сторонам. Три пары двойных дверей были распахнуты, и освещенные комнаты за ними блестели шелком на стенах, обитой заново позолоченной мебелью — главным образом, от краснодеревщика по фамилии Чиппендейл, которого где-то нашел Джеймс. Все было роскошно, но это только еще больше злило ее. Она-то рассчитывала, что ее требования переделки дома потребуют таких расходов, что Джеймс оставит эту идею и построит почти за ту же цену загородный дом там, где лисья травля и охота на птиц будут больше отвечать ее вкусам — ведь больше всего на свете она любила скакать на лошади или, подколов юбки, бродить по вересковым пустошам со своими собаками. А Джеймс поймал ее на слове — и вот результат. Каждый год она и ее малыши будут проводить лето в месте, которое совсем не отвечало ее представлениям о деревне, поскольку город был совсем под боком — один из главных аргументов Джеймса, так как это позволяло ему постоянно быть в курсе всех своих дел. Кроме того, недалеко от дома была большая дорога. Если бы Джеймс не отдал поместье Грейт Гейнс своему сыну от первого брака, она могла бы проводить лето в полном одиночестве. Мэри ненавидела город и чувствовала себя гораздо лучше среди фермеров и пастухов, нежели в лондонском обществе, хотя прекрасно туда вписывалась. Все, что она когда-то любила, осталось в прошлом, когда амбиции ее отца привели его и всю семью в местечко Клеркенвиль. Сестра ее вышла замуж, но скепсис и независимость Мэри отпугивали потенциальных женихов, пока не появился Джеймс.

Они зашли в дом, и Джеймс подал слуге пальто и шляпу.

— Ну как, нравится? — спросил он.

Она бросила на него быстрый взгляд и процедила сквозь зубы:

— Я в восторге.

Он сделал вид, что не заметил ее недовольства. Джеймса было трудно вывести из себя. Он легко мог сдерживать свои чувства, так как прекрасно осознавал свою власть над Мэри. При том, что Мэри была замечательной женщиной, у нее был один недостаток: в отличие от Джеймса у нее совершенно отсутствовало чувство юмора. Оба не стеснялись в выражениях, но он гораздо чаще брал над ней верх как в перебранках, так и в поездках верхом.

С самого начала он решил настоять на своем мнении относительно дома, какую бы тактику ему ни пришлось избрать.

— Я знал, что тебе понравится, — весело сказал он, притворяясь, будто не заметил ее реакции. — Я ведь всегда знаю, что лучше для тебя, любовь моя!

Она резко повернулась и сильно толкнула его в спину.

— Знаешь, если бы только у меня было ружье, я пристрелила бы тебя немедленно.

Он радостно вскрикнул. Она подхватила юбки и побежала вверх по лестнице, он — за ней. Она засмеялась, так как никогда не могла долго злиться. Кроме того, «битва» не была еще окончена. До наступления лета она еще могла найти доводы против того, чтобы жить в этом доме.

Добежав до двери, Мэри попыталась ее захлопнуть, но Джеймс оказался быстрее и навалился на дверь всей тяжестью своего тела, прежде чем она успела ее закрыть. Смеясь, они повалились на «чиппендейловскую» кровать.

— Я еще возьму над тобой верх, — предупредила она, снимая свою шляпку, швырнув туфли в дальний угол комнаты и посмотрев на него с вызовом.

Он удивленно взглянул ей в лицо. Он прекрасно понимал, что она сказала именно то, что хотела — она была не менее упряма, чем он сам.

— Пока я жив, не будет этого.

Она обвила руками его шею. Он постоянно дразнил ее, и это доставляло ей удовольствие. Она была довольна семейной жизнью. Любой другой уже давно бы ей наскучил. Ее не смущала разница в возрасте. Джеймс был на восемнадцать лет старше, но, крепкий и сильный, широкоплечий, он был для нее гораздо привлекательней любого юнца.

Кроме того, он был превосходным любовником. И все же, случись ей выбирать между его обществом и деревенским пейзажем, она бы не раздумывала ни минуты.

— Тебе никогда не властвовать надо мной, — язвительно произнесла она. — Никогда в жизни.

— Посмотрим, — сухо отозвался он, но в его глазах промелькнуло выражение крайнего изумления.

На следующее утро все в округе знали, что приехали Эшдейлы, и с каждым днем их присутствие становилось все более заметным. Джеймс почти каждый день ездил в город в большом грохочущем экипаже, а в три часа возвращался к обеду. Мэри же проводила много времени с детьми, играя с ними так шумно и непосредственно, как если бы сама была ребенком. Часто она выезжала на прогулки верхом и отсутствовала часами, носясь галопом по полям Банхилл. Эстер видела ее только несколько раз, без Джеймса, но однажды вечером ей принесли приглашение в гости. Джон огласил его в гостиной Эстер и двум дочерям, сыновья уже спали.

— Мы вчетвером приглашены на ужин и вечеринку в особняк Эшдейлов.

Эстер в удивлении всплеснула руками.

— Когда же состоится прием?

— Через три недели.

Летисия, которую ничто не интересовало с тех пор, как исчез Ричард, немного оживилась. Новые знакомства и мужское внимание могли излечить ее уязвленную гордость.

— А у нас достаточно времени для того, чтобы сшить что-нибудь новое к вечеру?

— Времени предостаточно, и я думаю, мы с Энн тоже что-нибудь придумаем.

Энн, которая сидела, свернувшись калачиком, в кресле и читала, подняла глаза и беспомощно посмотрела на женщин. Она любила тесные компании, где собирались близкие друзья, и большие вечеринки со множеством незнакомых людей совсем ее не прельщали.

— Мне обязательно идти?

Летисия нетерпеливо нахмурилась.

— Энн, ну не будь же такой трусихой! Неприлично отказаться. Конечно, ты обязательно должна пойти.

Эстер согласно кивнула. Ну что ж, она снова увидит Джеймса. Едва ли он ее помнит. Ничего особенного нет в том, что Эшдейлы решили пригласить соседей на дружескую вечеринку. Джосс и Элис сообщили, что они тоже приглашены. Однако через некоторое время стало известно, что из местных жителей только Бэйтмены были удостоены такой чести. Остальные гости должны были прибыть из Лондона и близлежащих графств.

Джон взглянул на Эстер, насмешливо приподняв одну бровь.

— Должно быть, ты произвела неизгладимое впечатление на Эшдейла, когда вы познакомились. Джосс тогда еще был подмастерьем, но Эшдейл, наверное, изрядно помучился, прежде чем выяснил, что владельцем дома № 85 является твой женатый сын.

Эстер выдавила смешок, стараясь скрыть замешательство. Глупо было думать сейчас о том поцелуе, она была уверена, что ничего не говорила об этом Джону. Он мог вообразить, что это имело какое-либо значение для Джеймса или, что еще хуже, для нее. «Каковы бы ни были причины этого приглашения, Летисии оно очень нравится. Она думает, какую прическу сделать на вечер, и меняет мнение по десять раз в день», — думала она про себя.

Портниха и ее помощница тщательно подбирали ткани для вечерних туалетов: шелк для Эстер, белый муслин для Летисии и бледно-желтый сатин для Энн. Еще отрез розового сатина был приготовлен для Элис, так как Джосс решил, что ей тоже следует что-нибудь сшить. Все четыре наряда должны были отличаться друг от друга в деталях и, вместе с тем, соответствовать моде: обтягивающий лиф с глубоким декольте или овальный воротник по шее и рукава до локтей. Юбки должны быть очень пышными, с кринолином — одно из последних веяний моды, — которые Эстер никогда не носила в мастерской и при деревенских прогулках: в любом месте, где комфорт был более важен, нежели французская мода.

Она иногда недоумевала, как все эти живущие в деревне мужчины и женщины, питавшие отвращение и ненависть к Франции, которые были вызваны жестокой войной, могли слепо гнаться за парижской модой, покупать контрабандное вино, кружева и лионский шелк без малейших угрызений совести. Однако с замужеством она стала во многом терпимее. Джон оказывал на нее сильное влияние, так как был способен верно оценить любую ситуацию, увидеть ее преимущества и недостатки. Это касалось даже англо-французского конфликта.

Существовала лишь одна область, которая, как думала Эстер, была «ахиллесовой пятой» Джона. Ее успехи и ювелирном деле. Он никогда не скупился на похвалу, не выискивал недостатки в прекрасно выполненных работах, и все же настал час, когда к духу соперничества, царившего между ними, стала примешиваться неуверенность Джона, как будто его мужское «эго» было уязвлено ее успехами. Если бы ей захотелось повернуть время вспять, она вернулась бы к тому моменту, когда Джосс, начинающий подмастерье, похвалил ее маленькую табакерку как одно из лучших произведений своего отца. Каждой клеточкой своего тела она ощутила тогда нечто, похожее на неприязнь Джона, и это чувство глубоко запечатлелось в ее памяти.

Последний стежок в нарядах был сделан жарким солнечным утром знаменательного дня. А вечером женщины Бэйтмен, сопровождаемые Джоном и Джоссом, проследовали к особняку.

Одна Энн держалась холодно и отчужденно. Ее мучили мрачные предчувствия, ее наряд поколебал уверенность в себе. Она выбрала светло-желтый сатин вопреки советам матери и сестры, потому что это был чудесный цвет, цвет, который помог бы ей выглядеть эффектно и одновременно вполне скромно. Но на первой же примерке она поняла свою ошибку. Желтая ткань подчеркивала ее болезненный цвет лица, и Энн подумала, что никогда в жизни не выглядела так ужасно. Мать, видя ее разочарование, предложила попробовать украсить наряд белыми кружевами, чтобы подчеркнуть красивую линию шеи и рук.

Это немного помогло, но, по мнению Энн, она была похожа на вырезанную из пергамента фигурку. Кроме того, ей не понравилась прическа, которую сделала ей Летисия: мягкие каштановые волосы Энн она уложила в стиле «помпадур», с завитушками, которые ей вовсе не шли. К ней вернулась детская робость, а уверенность растаяла без следа, пока они с Летисией шли вдоль длинного ряда стоявших у особняка экипажей.

Зайдя в дом и вручив одному из слуг свою накидку, Эстер ахнула про себя. Холл полностью преобразился, но она почувствовала легкий укол сожаления: исчезла прежняя обивка, которая придавала холлу неуловимое очарование. Теперь стены покрывала золотая ткань, потолок был щедро расписан орнаментом, и даже винтовая лестница стала более изящной, с металлической балюстрадой в античном стиле. Как только они с Джоном прошли в бальный зал, она обратила внимание на то, что гобелены на стенах сменила сатиновая ткань абрикосового цвета, украшенная лирами, корзинками и букетами белых роз, которые соответствовали обивке мебели.

Она увидела Джеймса на несколько секунд раньше, чем он ее, что позволило ей его рассмотреть. Джеймс и его жена приветствовали гостей. Он прибавил в весе, но по-прежнему оставался стройным.

Лицо показалось ей загорелым и огрубевшим, если только не его белоснежный парик был тому причиной. Парик ему шел, так же, впрочем, как и пиджак цвета слоновой кости, расшитый золотым шитьем. Что касается его жены, то она была одета еще более элегантно. На ней был жемчужного цвета лиф с вышивкой черного шелка на правой груди, восхитительное колье из сапфиров и бриллиантов, такие же серьги в ушах. Ее туалет был сшит из серебряной парчи с кринолином в два раза шире, чем у Эстер, как того требовала мода.

— Мистер и миссис Бэйтмен.

Услышав оповещение об их прибытии, Эстер чуть не задохнулась от волнения. Джеймс резко повернул голову в их сторону, как будто только и ждал этого момента. Его улыбка стала шире, он пожирал ее глазами, пока она приближалась вместе с мужем в своем зеленом шелковом платье, с зачесанными назад огненными волосами и единственной ниткой жемчуга, подчеркивавшей ее длинную белую шею.

— Эстер, дорогая! — воскликнул он, будто они были старыми друзьями, шокируя этим неожиданным приветствием не столько Эстер, сколько Джона.

— Как я рад снова тебя видеть и познакомиться с твоим мужем. — Теперь он обращался только к Джону. — Я рад приветствовать вас в своем доме, сэр. Надеюсь, ваш первый визит к нам станет одним из многих.

Джон был поражен радушием этого человека. Трудно было не полюбить его, несмотря на то, что его фамильярность, с которой он приветствовал Эстер, была чуть ли не неприличной.

— Почту за честь, сэр.

— Позвольте представить вам мою жену, — Джеймс привлек внимание Мэри к вновь прибывшим, и она приветствовала их с не меньшей теплотой, чем муж. Мэри снедало любопытство. Так вот эта чета ювелиров, о которой он говорил! Его доводы относительно того, почему он хотел подружиться с семьей Бэйтмен, не обманули ее ни на секунду. Она прекрасно видела, что Джеймса привлекла эта очаровательная женщина, возможно, даже больше, чем он сам мог себе признаться. Она не ревновала. Тому не было никакой причины. В кругах, в которых она вращалась, легко было определить, какая женщина может представлять опасность, а Эстер не относилась к этой категории.

— Теперь мы с вами соседи, миссис Бэйтмен, — воскликнула Мэри. — Сегодня мы вряд ли сможем побеседовать спокойно, так что я приглашаю вас на чай. Загляните ко мне в ближайшее время. Вы увидите моих детей. Приводите своих мальчиков. У нас есть лошадка на колесиках, на которой они смогут кататься, и целая корзина кукол, с которыми можно играть.

— Это очень мило с вашей стороны. — Эстер была ошеломлена таким проявлением гостеприимства и подумала, что хозяйка, должно быть, чувствует себя одиноко вдали от города.

— Невероятно! — со вздохом произнес Джон, когда они с Эстер вошли в бальный зал. — У меня такое чувство, что мы увидели больше Эшдейлов, чем предполагали вначале.

Эстер почувствовала неприятный подтекст в его словах и поняла, что он выбит из колеи тем, как Джеймс с ней поздоровался.

Летисия и Энн, сопровождаемые Джоссом и Элис, тоже не были забыты. Летисия была изящна, словно фарфоровая статуэтка, полная очаровательного лукавства, которое всегда притягивало мужчин, как магнитом. Затем следовала Энн, с ее ясными, умными глазами на маленьком личике. Взгляд ее был глубок и задумчив.

Джосс и Элис, неразлучная парочка, напомнили Джеймсу его собственного сына и приемную дочь. Он надеялся, что его дети вырастут такими же, как и он сам, но знал, что им будет тяжело противостоять взбалмошности Мэри, которая могла их испортить. Мэри не имела ни малейшего представления о дисциплине. Но, несмотря на это, он не мог ее винить и прощал ей любые капризы. Одним из таких капризов было недовольство Банхилл Роу, и ему неоднократно приходилось терпеть ее выходки. Почему же теперь, когда он после долгого перерыва вновь увидел Эстер, настоящее исчезло, как не бывало, его отношения с Мэри потеряли всякое значение?! Сейчас он хотел ее так же, как в тот день в саду. Время, отделявшее их от того дня, растаяло без следа.

Как только все гости собрались, Джеймс и Мэри начали танцы, и вечер весело продолжался, так как оба они любили разбавлять традиционные танцы веселой джигой. Как хозяин, Джеймс был партнером большинства женщин, по крайней мере, на сколько хватило вечера, и после того, как он прошел по несколько кругов с полдюжиной пожилых дам, он подошел к Бэйтменам. Эстер отдыхала после танца с мужем, но Джеймс повел ее в круг, так как опять заиграла музыка.

— Где же гобелены? — спросила она.

Он радостно улыбнулся.

— Надежно спрятаны в моем лондонском доме. Видишь, я последовал твоему совету. Как тебе нравятся перемены?

Он покружил ее, взяв под руку, и потом она снова посмотрела в его глаза.

— Здесь великолепно, и твоя жена — лучшее украшение дома.

— Она тебе понравилась?

— Конечно, она была так мила со мной. Тебе повезло.

— Это мне сейчас повезло. — Он чуть сжал ее пальцы. — Я не забыл тот вечер.

Она укоризненно на него посмотрела и слегка улыбнулась.

— У тебя хорошая память, Джеймс. Некоторые вещи лучше забывать.

— Но не тот день.

Она попыталась сменить тему разговора.

— Кстати, ключ от сада до сих пор у меня. Теперь, когда ты приехал, мне нужно его вернуть.

— Ни в коем случае, прошу тебя. Оставь его у себя.

— Но в этом нет необходимости. Теперь у меня есть собственный отличный сад.

— И что, с тех пор, как он появился, ты не заглядывала в мой?

— О, конечно, я заходила. Там так спокойно. Иногда я там рисовала. Но теперь хозяйка там — твоя жена.

Он покачал головой — казалось, ее слова его позабавили.

— Домашние заботы не входят в круг интересов моей жены. Она даже представления не имеет о таких вещах.

— Зато кухарка имеет, а еще слуги. Теперь я никогда не смогу побыть там одна.

Джеймс подумал, что она боится, что он будет искать ее в саду.

— В таком случае, ты можешь приходить сюда в наше с Мэри отсутствие. Осенью мы возвращаемся в Лондон, и сад снова будет твоим.

— В таком случае, спасибо, — благодарно отозвалась она, понимая, что он сделал это предложение от всего сердца.

Танец закончился, он поклонился, она присела в реверансе и произнесла:

— Я должна сказать тебе кое-что. Я очень рада, что все эти изменения не коснулись сада. Сад — связующая ниточка с твоей первой женой. Он будет тебе напоминанием.

Джеймс удивленно на нее посмотрел. Эстер подумала, что не стоило упоминать сейчас его первую жену, но она сказала это совершенно искренне.

Потом Джеймс танцевал с Энн, так как до этого ее партнерами были только отец и брат, ее обычно бледное личико пылало от удовольствия и волнения, пока они болтали о разных пустяках. После танца она подошла к отцу, сияющая от восторга.

— Мистер Эшдейл спросил, люблю ли я читать, и разрешил пользоваться его библиотекой в любое время. У мамы есть ключ, и я смогу приходить туда в его отсутствие, когда захочу.

Джеймс кивнул, подтверждая ее слова.

— Сейчас мою библиотеку приводят в порядок, и скоро Энн сможет брать любые книги, какие пожелает, без всякого ограничения.

Джону стало не по себе от великодушия хозяина дома, которое, чем бы оно ни было вызвано, казалось ему следствием проявления повышенного внимания к его жене, которая уже сообщила, что ей оставили ключ от сада.

— Право же, я очень польщен вниманием, которое вы оказываете моей семье, мистер Эшдейл, и благодарю за возможность воспользоваться библиотекой, которую вы готовы предоставить моей дочери, но ваше предложение слишком великодушно. Я не могу возложить такую ответственность на плечи моей жены.

Эстер, которая, несомненно, тоже отказалась бы от такого предложения, правда, несколько по-другому, увидев крайнее разочарование в глазах Энн, положила руку Джону на плечо. Она очень любила младшую дочь, и это заставило ее сказать:

— Джон, дорогой, я знаю, что значит для Энн эта возможность. Мы с ней не будем появляться в этом доме чаще одного раза в месяц. Я хотела бы принять от мистера Эшдейла второй ключ, если ты передумаешь.

Он взял ее руку в свою, эти слова его убедили.

— Ну что ж, в таком случае, решено.

Этот вечер принес неожиданности не только Энн. Летисия, у которой всегда было много кавалеров, где бы она ни появилась, танцевала и танцевала, пока неожиданно не увидела входящего Ричарда. Он прибыл позже остальных. Джеймс подошел к нему поздороваться, и они стояли возле дверей бального зала. Возбуждение и ярость охватили все ее существо. Она сделала вид, что не заметила его, и попыталась сосредоточиться на других партнёрах. Если бы он пригласил ее на танец, она бы отказалась. Уголком глаза она наблюдала за тем, как он, обходя танцующие пары, приветствовал знакомых, задерживаясь возле некоторых немного дольше, чтобы поболтать.

Летисия продолжала улыбаться партнеру, кокетливо наклонив голову. Она никак не могла поймать взгляд Ричарда — когда он попадал в поле ее зрения, то не смотрел в ее сторону. Она почувствовала что-то вроде паники, когда танец закончился, а она потеряла его из виду. Неужели он уже ушел? Затем, когда партнер повел ее туда, где сидела ее семья, она неожиданно увидела, как Ричард беседует с ее родителями. Когда она подошла, он повернулся и посмотрел на нее с улыбкой в глазах.

— Слава богу, я приехал как раз вовремя, чтобы пригласить тебя на заключительный танец. У меня случилась беда с одной из лошадей. Как ты поживаешь? Мне срочно пришлось выехать из Лондона по делам, но я знал, что вернусь сегодня вечером, так как был уверен, что встречу тебя здесь.

Все, казалось, было в порядке, но Летисия почувствовала прилив страха, ее всю как бы трясло изнутри.

— Почему ты так решил?

— Ты как-то упомянула, что твоя мама знакома с мистером Эшдейлом.

Наступила неловкая пауза.

— Я скучал без тебя, Летисия.

Она посмотрела в его лицо и увидела все, о чем когда-либо мечтала.

Главным сюрпризом ужина для Эстер явилась не еда, а то, сколько серебра было в доме Эшдейлов. На огромных размеров столе, покрытом дамастом, стояло овальное блюдо, украшенное серебряным виноградом, восемь блюд поменьше, украшенных персиками, сливой и вишней. Подносы для бокалов, на каждом из которых красовался герб Эшдейлов, супницы с высокими крышками, затейливые соусники, огромные блюда с лососиной и пирогами, говядиной, свининой и ветчиной; рельефные подставки для хрустальных вазочек со взбитыми сливками. Над всем этим великолепием возвышался серебряный подсвечник, украшенный золотом, — самый красивый из всех, которые она когда-либо видела.

Джон, увидев ее реакцию и заметив взгляд, которым она окинула стол перед тем, как они вернулись к танцам, подразнил:

— Ну, Эстер, скажи, о чем ты думаешь?

Она бросила на него смеющийся взгляд и нежно взяла его под руку, почувствовав мягкую ткань его серого бархатного пиджака.

— Я думала о том, что от кого-кого, а от Эшдейлов мы никогда не получим ни одного заказа. В этом доме серебра более чем достаточно, им, по всей видимости, заполнены все шкафы.

— Безусловно, ты права.

Во время ужина Джосс и Элис сидели в компании молодых людей, и так как они остались с ними и после ужина, Эстер решила, что Энн с ними. Она расслабилась и остаток вечера развлекалась от души, не зная, что ее дочь ушла искать библиотеку.

Джеймс рассказал ей, как туда идти. Она вовсе не собиралась возвращаться в бальный зал, зная, что ее отсутствие не будет никем замечено. Она решила, что как только услышит, что гости начали расходиться, немедленно присоединится к родителям. Вторая половина вечера обещала быть гораздо более привлекательной, нежели первая. В своих сатиновых туфлях она бесшумно спустилась по лестнице в коридор, который вел к дверям библиотеки. Она задержалась у висящего там зеркала, чтобы сделать гримаску своему собственному отражению, вытащила из волос булавки и заколки, которыми Летисия их заколола, и быстро взбила свои кудри, так что они снова легли мягкими волнами. Теперь она нравилась себе гораздо больше. Открыв дверь в библиотеку, она вошла и прикрыла за собой дверь.

Размеры комнаты поразили ее. Там царил полумрак, лишь две свечи горели на столе. Она вспомнила, как Джеймс сказал, что библиотека систематизирована, и ей нужно быть осторожной, чтобы не нарушить порядок. Но как много книг! Она не могла предположить даже на минуту, что их так много. Книги не только заполняли полки, тянувшиеся от пола до потолка, но еще и стояли в застекленных нишах, которые были прекрасным местом для дневного чтения.

Энн пошла вдоль полок, проводя кончиками пальцев по фолиантам, пока, сгорая от нетерпения, не схватила одну из свечей, чтобы прочитать названия, набранные мелкими буквами. Со свечой она медленно обходила библиотеку, улыбаясь и закусывая нижнюю губу от восторга, когда видела какую-нибудь книгу, которую давно мечтала прочесть.

Близко поднося свечу к полкам, чтобы лучше все разглядеть, она переходила от одной ниши к другой, и сразу не заметила, как чья-то нога преградила ей дорогу. Неожиданно она споткнулась, человек окликнул ее. Она постаралась ухватиться за книги, чтобы не упасть, и уронила на пол несколько из них. Чья-то рука поддержала ее за локоть, не дав упасть, и при свете свечи, которая оставалась у нее в руках, она увидела молодого человека, который вышел из ниши. Он, видимо, до этого дремал, судя по румянцу и слегка припухшим векам.

— Вы не ушиблись? — участливо спросил он, безошибочно угадывая по ее наряду, что она была на балу. С любым знакомым его работодателя следовало обращаться с максимальным уважением.

— Нет, — отозвалась она, еще не оправившись от испуга. — Я не знала, что здесь кто-то есть.

Юноша отпустил ее руку и наклонился, чтобы собрать упавшие книги и поставить их на место. Он был среднего роста, худощавый, с копной светлых волос, которые падали на его лоб. У него было почти квадратное лицо с широким носом и большим ртом. Казалось, ему не понравилось ее вторжение.

— Вообще-то вы правы — здесь никого не должно быть, — сказал он, — но я засиделся допоздна за работой и задремал.

— Вы, должно быть, секретарь, и приводите книги в порядок.

— Вы абсолютно правы. — Он остановился и посмотрел на нее. — А откуда вы знаете?

— Мне мистер Эшдейл рассказывал. Он разрешил мне приходить в библиотеку и брать книги, когда я захочу. Я не могла удержаться от соблазна посмотреть содержимое полок.

Юноша посмотрел на нее с неожиданным интересом. Должно быть, Эшдейлы ей сильно благоволят.

— Меня зовут Мэтью Грант. Я надеюсь, вы разрешите мне вам помочь.

— С удовольствием. Мое имя Энн Бэйтмен.

— Вы далеко живете?

— Совсем нет. Я живу на Банхилл Роу, номер 107.

— Так близко! — Он знал этот дом, так как, приехав, сразу постарался сориентироваться. Она была дочерью ремесленника, следовательно, не выше его по социальному положению, ибо раньше он был более беден, нежели сейчас. Нет ничего удивительного в том, что Эшдейл разрешил ей пользоваться библиотекой, как это случалось во многих больших домах, где он работал, к тому же Джеймс Эшдейл одинаково просто общался с представителями самых разных сословий, и это было одной из причин его большой популярности в городе.

— Какие книги вы любите, мисс Бэйтмен? — Мэтью внимательно на нее посмотрел.

Ее лицо сияло при взгляде на забитые книгами полки. Он мысленно восхитился ее фигурой. Тонкая талия ее была похожа на стебель цветка, а упругая грудь была полной и округлой.

Он снова посмотрел ей в глаза, как только ее взгляд оторвался от книг.

— Исторические книги, книги по географии и о природе, — отозвалась она наконец.

— О, тогда вы найдете здесь все, что вам нужно. Если у вас есть свободное время, я покажу вам кое-какие интересующие вас книги.

— О, конечно, — с готовностью откликнулась она. — Я не собираюсь возвращаться в зал. — И она опять повернулась к полкам.

Мэтью поджал губы. Если бы у него был выбор, он бы танцевал ночь напролет. Спокойная жизнь вне города абсолютно его не устраивала, а его работа, к сожалению, часто вынуждала его посещать уединенные места вдали от любых развлечений. Его утонченный вкус не оставлял шансов служанкам, только если ему не становилось совсем невмоготу. Деревенские девушки были не лучше, его отталкивали их неотесанность и грубость. Иногда попадались милые одинокие вдовушки или уставшие от своих мужей жены, которые также на него заглядывались. Но такие случаи были крайне редки.

В этом доме не было и намека на что-либо подобное, хотя, учитывая разницу в возрасте супругов Эшдейл, Мэтью дал бы голову на отсечение, что через несколько лет их отношения были бы отнюдь не безоблачны. Здесь, в Банхилл Роу, он находился недалеко от города, и сам мог бы развлекаться, но у него не было собственного экипажа, и в конце долгого рабочего дня дорога в город и обратно стала бы непомерным испытанием.

Он решил, что часами будет просиживать за работой, систематизируя библиотеку, не позволяя себе расслабиться, пока не закончит. Единственным его развлечением пока была возможность изредка выпить кружку пива в «Ройял Оук». Но теперь в библиотеке неожиданно появилась девушка. Он улыбнулся Энн, взяв с полки одну из книг.

— Вот книга, которую вы будете читать, не отрываясь ни на минуту.

Он раскрыл книгу на библиотечном столике, предварительно смахнув с него свои записи, и они вместе склонились над ней. Энн завороженно рассматривала потрясающие иллюстрации, разглядывая китайские рисунки с изображением редких экзотических птиц. Каждая деталь была выполнена настолько достоверно, что птицы казались живыми. Она листала страницы, а Мэтью приносил ей новые книги. Книги по истории: от Древнего мира до завоеваний Колумба; там было также собрание сочинений Даниеля Дефо, включая, естественно, «Приключения Робинзона Крузо». Все внимание Энн было поглощено прежде всего иллюстрированными изданиями, она никогда раньше не держала в руках таких дорогих книг.

Она вскрикивала, восхищалась и задавала Мэтью бесчисленное количество вопросов. Теперь они сидели совсем близко друг от друга, и он, как и большинство людей, получая удовольствие, делясь с ней своими знаниями, с готовностью отвечал на все ее вопросы. Ему было приятно ее искреннее восхищение. Она коснулась его руки, когда они вместе рассматривали толстый том с описанием диких растений Англии. Латинские названия ни о чем ей не говорили, но она знала просторечные названия каждого из них.

— Я всегда знала, что эти желтые и оранжевые цветы называются «кукушкины чулочки». А эти дикие лилии называются «Дамы и господа», похоже, вы не находите? Посмотрите, как аккуратно окрашены в розовый и белый эти анемоны, а эти бледно-зеленые — «кошелек Шеферда» — правда, выглядит, как маленький кошелек, вы не находите? — О, а вот «радость путешественника» — они оправдывают свое название, так как растут возле дорог, их цветы очень красивы. А вот эти крошечные — одни из моих любимых. Они называются «поцелуй меня».

Мэтью быстро взглянул на нее, не будучи уверенным, что она не кокетничает, но нет, все ее внимание было поглощено книгой.

— Я поражен, — сказал он. — Вы все их знаете. Как это может быть, я слышал, ваша семья приехала из Лондона?

— Да, но моя мама выросла в деревне, и когда мы переехали в Банхилл Роу, она меня научила.

— И что же, все эти цветы растут здесь?

— По крайней мере, все, которые мы здесь видели, но, конечно, в зависимости от сезона.

— Вы не покажете мне те, которые цветут сейчас? Видите ли, я всю жизнь прожил в городе, и мне хочется узнать здесь что-то новое.

— Конечно, это интересно. — Она совершенно его не стеснялась. В том, что касалось книг, они говорили на одном языке, и его доброта к ней, его желание помочь ей в выборе книг, тишина в библиотеке после шума и толкотни в бальном зале давали ей чувство безопасности рядом с ним.

— Я могла бы нарисовать маленькую карту и дать вам точное описание…

Он перебил ее:

— Нет, я вовсе не то имел в виду. Я бы хотел, чтобы вы мне показали цветы сами, если, конечно, это не доставит вам неудобств.

Она рада была отплатить ему добром за добро. Если бы она была более искушена в общении с противоположным полом, не считай она себя дурнушкой в сравнении с Летисией, она бы поняла, что его предложение не выглядело столь безобидным.

— Что вы, совершенно никакого беспокойства. Мы можем отправиться в любой день, когда вы свободны.

— Как насчет завтра? — Он ненавидел скуку выходных. Его положение в доме было достаточно неопределенным. То, что он не входил в штат слуг, освобождало его от посещения церкви, если он этого не хотел, и по той же самой причине он мог распоряжаться временем по своему усмотрению. Возможность прогуляться с умной девушкой, которая также обладала хорошими манерами, и таким образом приятно провести несколько часов, привлекала его, и Мэтью не видел причин ее откладывать.

Она размышляла:

— Хорошо, давайте встретимся завтра днем. По воскресеньям мы обедаем раньше, чем обычно. А вы?

Он подумал об обедах, которые накрывали ему в отдельной комнате, так как его положение было слишком высоким, чтобы обедать со слугами, и одновременно слишком низким, чтобы обедать с хозяевами.

— Я ем, когда захочу. Просто назначьте время, и я встречусь с вами, как только пожелаете.

Они договорились. Некоторое время спустя послышался звук колес подъезжающего к подъезду экипажа, видимо, бал подходил к завершению.

Она поднялась с чувством сожаления, что вечер окончен, и неуверенно посмотрела на стопку отобранных для нее книг.

— Я не могу сейчас взять их все.

— Возьмите эту. — Он подал ей «Робинзона Крузо». — Остальные вы можете взять в любое время.

Она благодарно кивнула. Каждая новая книга означала, что она будет видеться с Мэтью, это была чудесная перспектива, к тому же теперь ей было зачем торопить завтрашний день.

— Спасибо, что вы показали мне такие чудесные книги, мистер Грант.

Он проводил ее до дверей библиотеки и открыл их. Энн поспешила наверх, прижав к себе книгу, и появилась в зале как раз вовремя, чтобы вместе с сестрой и родителями попрощаться с Эшдейлами, и никто не задал ей никаких вопросов.

И Энн, и Летисия молчали, когда готовились ко сну. Это было обычным явлением для Энн, но Летисия обычно после каждого выхода в свет очень много рассказывала о романтичных поклонниках и украденных поцелуях. Сегодня все было по-другому. Летисия была мечтательно задумчива, взгляд ее был рассеян. Энн же, наоборот, хотелось многое рассказать о новом друге, но природная робость заставила ее подождать до того момента, пока сестры не задули свечу и не легли в кровать. Луна освещала комнату, и Энн видела, что Летисия не спит.

— Летисия, — тихо сказала она, улыбаясь про себя, — сегодня случилось кое-что удивительное.

К ее изумлению, при этих ее словах Летисия спрыгнула с кровати и бросилась к ней с объятиями.

— Энн, дорогая, я знала, что ты единственная, кто заметил, ты самое тонко чувствующее создание. Ты догадалась по моему лицу, да? О, неужели ты видела, как мы с Ричардом танцевали? Мы танцевали гораздо больше, чем следует. Мы не могли оторваться друг от друга.

Она схватила руку Энн и в возбуждении поцеловала ее.

— Ты представь только, как я была поражена, когда услышала, как Ричард спрашивал отца, может ли он нанести ему завтра визит, чтобы поговорить по личному делу. Этому может быть только одно объяснение! Он хочет предложить мне выйти за него замуж! Это был самый счастливый вечер в моей жизни!

Ее голос задрожал, и неожиданно она разразилась слезами.

— Энн, я влюбилась. Я не хочу плакать, но я так его люблю. Я никогда не думала, что такое возможно.

Энн приподнялась с подушки и обняла сестру. Момент был упущен, теперь она не могла рассказать Летисии о своем новом друге. По сравнению с таким чувством это выглядело бы неуместно.

— Я так за тебя рада! Ты плачешь от радости. Будь всегда так счастлива, как сегодня.

Утром Ричард пришел около полудня. Джон принял его в кабинете. Через некоторое время дверь кабинета открылась, и отец окликнул Энн, которая в это время проходила по коридору.

— Энн, попроси маму спуститься. И еще, позови, пожалуйста, свою сестру.

— Одну минуту, — отозвалась она почти шепотом от охватившего ее волнения.

Летисия собирала цветы в саду и сейчас сидела в тени в кресле. Она кивнула, увидев Энн, слов не требовалось, и машинально поправила завитушку на лбу. Затем поднялась с кресла и пошла к выходу, подумав, что у нее в мыслях никогда не было, что она выйдет замуж за своего избранника. Первый раз в жизни она чувствовала смущение от осознания своего счастья. Конечно, эту радость почувствуют родители, сестра, братья.

Эстер приняла приглашение Мэри Эшдейл и посетила ее в воскресенье, взяв с собой трех мальчиков. Мэри, держа на руках ребенка, встретила их в комнате, где для нее и гостей был накрыт чайный стол. Потом они переместились на террасу, где обе женщины могли наблюдать за детьми. Был прекрасный день, все веселились, особенно Уильям, который был уверен, что ни одно животное в мире не может сравниться с лошадью. Мэри сказала, что он может ездить верхом на пони, когда хочет, правда, под присмотром слуги. Это была возможность посетить конюшню Эшдейлов, и Уильям собирался полностью использовать этот шанс. Главным событием дня для всех трех ребят стали игрушки, которые им предложили выбрать.

В эти дни Эстер часто думала, как прав был Джон, предвидя завязывание отношений с Эшдейлами. Это касалось не только Энн, которая проводила много времени в библиотеке, и Уильяма, который пропадал в конюшне, но саму Эстер и Джона Эшдейлы все чаще и чаще приглашали на ужин, музыкальные вечера и театральные представления.

Часто с ними приходили Ричард и Летисия, так как об их помолвке было уже официально объявлено. Эти вечера были неофициальными, по сравнению с мероприятиями, связанными с лондонской жизнью Эшдейлов, и доставляли удовольствие обеим сторонам. Иногда, когда гостей было мало, вечер заканчивался в кабинете Джеймса за пуншем для женщин и пивом для мужчин.

По мере того, как отношения между Эшдейлами и Бэйтменами развивались, Джон и Джеймс иногда встречались в таверне — сыграть партию в шахматы или обсудить политическую ситуацию за кружкой пива. Между ними не существовало никаких размолвок, так как Джон спокойно чувствовал себя в любой компании, независимо от общественного положения людей. В любом случае, оба они занимались торговлей, и хотя Джеймс вышел на более высокий уровень, он не скрывал, что во многом обязан военным поставкам, которые стали очень прибыльным делом с тех пор, как Англия постоянно воевала.

Отношения Эстер и Мэри оставались такими же, как и в первую встречу. Им доставляло удовольствие общество друг друга. Между ними существовала взаимная симпатия и уважение, но невидимый барьер мешал их дружбе, и причиной тому была Мэри, а не Эстер. Эстер чувствовала, что Мэри беспокоит расположение к ней Джеймса, но когда она поняла, что от этого не будет никакого вреда, то просто сожалела, что они с Мэри никогда не узнают друг друга ближе. Тем не менее, казалось, для Эшдейлов нет ничего приятнее, чем быть приглашенными в Банхилл Роу, N 107, где их всегда ждала вкусная еда, игры, карты и приятный разговор.

Энн крайне редко появлялась на этих мероприятиях. Вместо этого она день за днем посещала библиотеку и виделась с Мэтью, когда тот не был занят. Она получала от всего этого огромное удовольствие. С неограниченным доступом к прекрасной литературе при помощи такого знающего человека она буквально чувствовала, как растет умственно и духовно — впервые в жизни. Нельзя было пожелать себе лучшего друга, чем Мэтью: на прогулке или в библиотеке, или лунными вечерами, когда они сидели под каким-нибудь деревом и часами вели беседы.

В семье знали, что она встречается с ним, хотя сомневались, не слишком ли это неприлично, но оставляли это на ее усмотрение. Энн была очень похожа на свою мать и, как она любила иногда оставаться одна; обычно в таких случаях она читала где-нибудь в тихом месте. Двое младших братьев однажды начали дразнить ее «кавалером», пока щеки ее не запылали, а на глаза навернулись слезы. Видя это, Уильям затих и прикрикнул на брата Джонатана.

— Извини, Энн, — Уильям редко признавал свои ошибки. — Летисия никогда не плакала, когда мы ее дразнили.

Она откинула назад его черные волосы и, притянув к себе за уши, поцеловала в лоб в знак прощения.

— Я знаю, что ты не хотел ничего плохого. Просто он не мой ухажер, как все молодые люди, которые были у Летисии до Ричарда. Мэтью мне только друг, не более того.

Волшебные слова. Мэтью, мой друг. После встречи с ним она осознала, что раньше была одинока в окружении большой любящей семьи. Теперь каждое утро она просыпалась с улыбкой и чувством радости, что сегодня снова его увидит. Ей не приходило в голову, что она медленно, но верно влюбляется, так как Летисия всегда говорила, что это начинается с обмена быстрыми взглядами и сердцебиением или происходят другие необычные вещи. Во всяком случае, то, что она чувствовала к Мэтью, не имело ко всему этому никакого отношения.

Долгое лето подходило к концу. В один из теплых вечеров они гуляли по лесу, пока не подошли к воротам. Они долго стояли рядом и смотрели на закат.

— Я напишу тебе, если ты не против, — сказала она.

Он искоса взглянул на нее.

— О чем ты будешь писать?

— О том, как, в зависимости от времени года, меняются тропинки, по которым мы с тобой ходили. О последней прочитанной мной книге, что я о ней думаю. Свили ли птицы гнездо на дереве, с которого ты прогнал кошку. Обо всем.

— Ты напишешь, будешь ли скучать обо мне?

Она опустила глаза.

— Я буду по тебе скучать. Нет необходимости говорить об этом.

Энн ему нравилась. С ней было приятно общаться, и она скрасила его одинокие часы. Если бы это было возможно, он бы добился от нее большего, но она была так невинна, что, когда он крепко обнимал ее за талию или прижимался своим бедром к ее бедру, когда они сидели рядом, это происходило случайно. Даже если бы он предпринял какие-либо попытки, ее природная скромность не позволила бы этого. Она всегда поправляла оборки на платье, если они сбивались, а накидка, которую она постоянно носила, скрывала от нескромных взоров восхитительную ложбинку между грудей. Может быть, именно поэтому она привлекала его больше других девушек, ибо нет ничего более соблазнительного, чем запретный плод. После долгих недель ожидания он сломал этот барьер, и сейчас позволил себе обнять ее, теребя ее волосы, и она положила голову ему на грудь. Она была такой беззащитной…

— Я не знаю, как буду жить без тебя, Энн.

Не ей первой он говорил эти слова, но на сей раз он почувствовал, что сам верит тому, что говорит. Она посмотрела ему в глаза.

— Мы всегда будем друзьями, Мэтью. На всю жизнь.

Он обнял ее за плечи и заглянул ей в лицо.

— Ты действительно так думаешь? Для меня это очень много значит.

— Конечно, я так думаю.

— Энн, дорогая, любимая!

Он нежно привлек ее к себе и осторожно, боясь спугнуть неожиданную удачу, нежно поцеловал в губы. Она трепетала в его объятиях, словно пойманная птичка, он чувствовал, как она тает в его объятиях. Она закрыла глаза и положила горячую руку ему на щеку. Осмелев, он поцеловал ее еще крепче, и она испугалась, как напряглось вс ее тело, пока он губами ловил ускользающий от него рот. По мере того, как росло его желание, он стал настойчивее, надеясь окончательно сломать ее сопротивление.

— Я люблю тебя, Энн, — вздохнул он, с трудом оторвав свои губы от ее губ. Только такие слова могут извинить мужчину, если он продвигается к цели слишком быстро. — Я полюбил тебя, как только увидел тогда вечером и библиотеке. Только ты нужна мне. — Ложь легко слетала с его языка, его вожделение придавало ей особенную убедительность. — Я хочу доказать тебе, как много ты для меня значишь.

Он снова прижал ее к себе, она положила руки ему на плечи, и он заглянул в ее раскрасневшееся лицо; она сама была похожа на бутон прекрасного цветка, распустившегося благодаря новому чувству.

— Я тоже тебя люблю, Мэтью. Я всегда чувствовала, что мы с тобой похожи. Ты тоже был одинок. Теперь ни один из нас не будет чувствовать себя одиноким.

— Никогда. — Он едва слышал, что она говорила, полностью сосредоточившись на ощущении обнимавших его мягких рук, вдыхая восхитительный аромат ее волос и кожи. Они снова поцеловались, он был готов уже опрокинуть ее на траву, но когда она резко отстранилась, это сразу обескуражило его.

— Пойдем и скажем родителям, сейчас же! — воскликнула она, сияя.

Ошеломленный, он растерянно заморгал, как будто не расслышал, что она сказала.

— Ты о чем?

— О нашей свадьбе. О, как я хочу, чтобы это случилось быстрее! — Она выскользнула из его объятий и схватила его за руку. — Побежали!

Его первой мыслью было, что она сошла с ума. Затем его охватила паника. Он неожиданно представил себе реакцию ее отца и Джеймса Эшдейла, если они узнают, во что он замешан и какие дал обещания Энн. Отношение ее отца мало его волновало, в отличие от отношения хозяина. Он хорошо справлялся со своей работой в библиотеке и очень этим гордился, тем более что Эшдейл был им очень доволен. Рекомендация такого влиятельного человека подняла бы его престиж и сделала ему протекцию на ответственный пост в архиве национального музея, который недавно открылся. Если Эшдейл узнает, что он путался с дочерью его друга, это будет концом его карьеры.

— Подожди! — Он схватил ее за руку. — Энн, тебе только шестнадцать. Твои родители не согласятся на скорую свадьбу, они недостаточно хорошо меня знают. Нам нужно запастись терпением. А пока мы можем писать друг другу, как договорились.

Ее рука бессильно соскользнула с его плеча, голос дрожал:

— Я не смогу прожить без тебя и дня, теперь, когда мы признались друг другу.

— Я чувствую то же самое, но ты же понимаешь, что я прав.

Она понимала. Ее отец не протестовал, узнав о решении Джосса жениться на Элис, зная спокойный нрав своего сына, был строг к Летисии и ее амурным делам, пока не убедился, что она руководствуется в своем поступке сердцем, а не головой. В отношении же Энн он будет еще более осторожен, учитывая ее молодость и неопытность, а также то, что Мэтью был первым мужчиной, который проявил к ней интерес. Интерес? Мэтью любит ее! Ничто не помешает им быть вместе. Она подняла голову и сказала умоляюще:

— Позволь мне поехать с тобой. Мы поженимся вдали от этих мест, и никто не сможет нас разлучить.

Мэтью лишился дара речи. Он быстро притянул ее к себе, задумчиво на нее посмотрел, как бы обдумывая свои слова.

— Ты знаешь, мне осталось работать каких-то пять-шесть дней. Потом ты согласна уехать?

— Я готова уехать хоть сейчас, стоит тебе только захотеть.

Он почувствовал угрызения совести. Он не хотел делать ей больно, но ее предложение он мог обернуть в свое преимущество.

— Но это должно оставаться в строжайшей тайне.

Она с готовностью ответила:

— Никто не заподозрит. Я обещаю.

Он отстранил ее от себя и посмотрел на нее с нежностью, но тут же вспомнил, что может потерять расположение Эшдейла.

— Тогда давай разработаем план.

Они продумали все детали. Когда они расставались, она обвила руками его шею. Теперь, тая под его пылкими поцелуями, она отбросила всякий стыд в неожиданном порыве страсти. Ее как будто закружил вихрь желания. Когда он отпустил ее, ее лицо было серьезно — она поразилась собственной реакции, и они еще раз слились в прощальном поцелуе, прежде чем расстаться. Домой она бежала бегом, а он стоял и смотрел ей вслед.

Во дворе она остановилась, оглянулась и увидела его, стоявшего на том же месте, его светлый плащ белел в сгущающихся сумерках. Она теперь ничего не боялась, их тайный план начал осуществляться. Вместо того, чтобы быстрее пойти к дому, она провожала Мэтью полным любви взглядом, как если бы была уверена, что ветер донесет до него эту ласку.

Все последующие дни она собирала вещи и некоторые мелочи, которые собиралась взять в дорогу, и складывала их в маленькую дорожную сумку, которую прятала за буфетом.

Она написала письмо родителям, собираясь оставить его на подушке, когда покинет дом. Когда настал день побега, родители должны были поехать к Эшдейлам, a Летисию с Ричардом пригласили на бал в город. Даже братьев не должно было быть дома, так как этим летом они спали на веранде под тентами. Слуги находились на кухне и тоже ничего не должны были видеть.

Во второй половине дня все занялись своими делами. С наступлением вечера она поймала себя на мысли, что с любопытством стороннего наблюдателя смотрит на суету в доме, как будто это ее совсем не касается. Когда родители собирались идти в гости, она спустилась в холл, чтобы посмотреть на их сборы. Это был один из их последних визитов к Эшдейлам этим летом. Когда мать спустилась вниз, Энн, как всегда, поразилась ее красоте. Этим вечером Эстер надела шелковое платье густого синего цвета. Оно не было новым, но ей шло все: было ли это вечернее платье или костюм для работы в саду — все смотрелось на ней великолепно.

— С тобой все в порядке, Энн? — спросила она, нахмурив брови. В ее голосе звучало беспокойство.

Энн почувствовала, что невольно краснеет, осознавая свою вину.

— Да, а почему ты это спрашиваешь?

Эстер пожала плечами.

— Ну, я не знаю. У меня сложилось впечатление, что в последнее время ты caмa не своя.

Для Энн эти слова были предлогом для того, чтобы подойти и обнять свою мать. Этого бы никогда не случилось в другой ситуации.

— Перестань беспокоиться за меня. Иди и отдохни.

К ее облегчению в это время отец достал карманные часы и сверил время.

— Пора идти, Эстер, если мы не хотим опоздать.

Эстер кивнула в знак согласия и накинула шаль на плечи. В душе она надеялась, что сегодня вечером Джеймс будет уделять больше внимания гостям, а не ей. Джон всегда это замечал.

— Тогда спокойной ночи, Энн, дорогая. Я надеюсь, ты уже будешь спать, когда мы вернемся. Мы постараемся не беспокоить тебя.

Как только дверь захлопнулась за ними, Энн быстро поднялась в свою спальню и взглядом проводила их до ворот особняка. Теперь она себя чувствовала в безопасности.

Полчаса спустя, накинув на плечи плащ и неся в руках чемодан, Энн незаметно вышла из дома и заспешила к месту встречи на дороге по направлению к городу. Она пришла раньше, как и собиралась. Присев на ствол дерева, который оказался довольно удобным, она сидела там в ожидании услышать приближение нанятого Мэтью кабриолета для перевозки его вещей в квартиру в Лондоне. Где-то в ветвях ухала сова. Со стороны таверны раздавалось хлопание двери, когда кто-нибудь выходил или входил. Сердце Энн бешено билось от счастья.

Прошло два часа. Никто не появлялся. Это начало беспокоить Энн. Мимо проезжали, проползали, пролетали различные экипажи, но не было и следа Мэтью. Только что-нибудь неожиданное могло расстроить их побег, и не было совершенно никакой возможности передать ей весточку. Минута проходила за минутой, а его все не было, и вот Энн уже не могла терпеть и ждать дольше. Время быстро ускользало, и ей просто необходимо было узнать причину происходящего. Предположим, он неожиданно заболел? И хотя уже было поздно, она собиралась заглянуть в особняк под предлогом желания взять книгу из библиотеки. Когда Энн добралась до особняка, она быстренько спрятала свой чемодан в кустах и заспешила к входу. Дверь открыл дворецкий. Из гостиной раздавались чьи-то голоса и смех.

— А мистер Грант все еще работает? — бросила Энн как бы невзначай.

— Нет, мисс Бэйтмен. Он уехал.

— Уехал? Когда? Пять минут назад, десять?

В эту минуту Энн была готова вылететь стрелой из этого дома, не в силах больше скрывать свои чувства.

— Он уехал вчера утром, сразу после восхода солнца.

Она посмотрела в сторону библиотеки. Господи, она мечтала, чтобы ее ноги сами отнесли ее туда. Да! Конечно, он оставил письмо на столе в библиотеке, где сообщил свое местонахождение. Она где-то уже слышала, что шок может заставить зубы стучать. И это сейчас происходило с ней. Как только Энн вошла в библиотеку, она прямиком направилась к столу в центре комнаты, на котором стояла только зажженная свеча. Как будто ее только что выпустили из Бедлама, Энн как сумасшедшая открывала один за другим ящики в столе, шарила в шкафах, но там не было ничего, кроме его многочисленных томов каталогов в переплетах из красной кожи.

Девушка, пораженная, медленно опустилась на колени и прижалась лицом к боковой стенке стола; она зажмурилась, понимая, как легко он обвел ее вокруг пальца. Волны боли и муки захлестывали ее одна за другой. Как только она услышала, что он уехал, она сразу поняла, что не будет никакого письма, и только слабая надежда удерживала ее от крика боли, исходящего из ее разбитого сердца — прямо там, в холле, где бы ее крик заставил сбежаться всех, и родителей тоже.

В конце концов она поняла, что из ее груди исходят какие-то другие звуки: всхлипывания не давали ей дышать.

О Господи! Никто не должен слышать этого. Дрожащими руками она закрыла рот и попыталась подавить в себе эти звуки. Никто не должен знать! Как хорошо Мэтью знал ее характер, в то время как он для нее был абсолютно непредсказуемым. И сейчас он вел себя так уверенно, ведь она сама обещала ему не разглашать унижение этой ночи никому, и меньше всего своей семье. Это могло свести ее с ума. Спотыкаясь, она схватилась за край стола и расправила плечи, никто уже не увидит ее мучений. Покидая библиотеку, она взяла какую-то книгу наугад, чтобы оправдать цель своего визита. В холле тот же дворецкий открыл ей дверь, и она окунулась в прохладу ночи. Как будто находясь в состоянии транса, она вытащила свой чемодан из кустов и отправилась домой. Дома она поднялась к себе в комнату, достала письмо из-под подушки и поднесла его к свече. Как оно горело! Оставалось только распаковать вещи, чем она и занялась. Затем Энн умылась холодной водой и приготовилась ко сну. И только положив голову на мягкую подушку, она дала волю своим чувствам, слезы покатились по ее лицу, как будто внутри рухнула плотина. Она плакала всю ночь, сквозь слезы Энн слышала, как пришли родители. Как только прошел первый шок, ее состояние значительно ухудшилось.

Утром ей удалось симулировать воспаление век, и мать приготовила для нее мягкий настой из трав. После этого она больше не плакала до самой свадьбы ее сестры. Это было великолепное зрелище: толпа приглашенных, сияющая невеста — Летисия. Энн не могла сдержать слез, струящихся по ее лицу. Но никто не подозревал истинной причины происходящего. В конце концов женщины обычно всегда плакали на свадьбах.

ГЛАВА 10

Несмотря на нежелание Мэри Эшдейл проводить часть сезона в летней резиденции, в особняке, они продолжали ездить туда еще три года подряд. А семейство Бэйтменов продолжало жить своей жизнью, уделяя много времени работе в мастерской и общению с Эшдейлами в течение этих трех месяцев.

Джеймс никак не пытался скрыть свою привязанность к Эстер, которая все более и более раздражала Джона. В то же время быть женатым на красивой женщине, в чьей верности Джон не сомневался, льстило его самолюбию. К сожалению, Джон часто злился на Эстер после вечеров, проведенных вместе с семейством Эшдейл. В эти дни Эстер была очень терпелива с мужем, не показывала свой характер, в то время как он постоянно злился, хотя ему это было несвойственно. Он сам понимал, что с ним происходят странные вещи, но не хотел этим беспокоить жену. Когда Джона мучили приступы кашля, он с радостью пил сироп, приготовленный ею, а когда усталость после работы валила его с ног, Джосс всегда оказывался рядом и старался избавить его от тяжелых забот. Эстер, казалось, ничего не замечала.

В домашней жизни ничто не вызывало особого беспокойства Джона, хотя ему очень хотелось, чтобы Энн была более откровенной. Ей почти уже исполнилось двадцать лег. Она никогда не была красавицей, носила строгую прическу, которая делала ее бархатные блестящие глаза не такими привлекательными. Она всегда одевалась скромно, невычурно. Летисия предложила ей погостить н Лондоне, желая привести ее внешность в порядок и найти ей мужа, но Энн твердо отказалась. Казалось, ей ничего не нужно, кроме управления имением (Эстер была занята чеканкой по серебру) и чтения книг в свободное время.

Два младших мальчика посещали благотворительную школу, расположенную неподалеку, и Энн всегда, когда по было возможно, помогала Уильяму выбраться из неприятностей, поскольку каждый его школьный день заканчивался наказанием за драки и проделки. Она всегда была строга с Джонатаном, чьи выходки выводили ее из себя как никогда. «Не пробуй на мне свои грязные шуточки! — бывало, говорила она ему, грозя пальцем. — Ты для меня — открытая книга. Выворачивай карманы! Ага! Так это у тебя была рогатка! Я так и знала, что на этот раз не Уильям разбил окно!»

Именно Энн он всегда считал близким себе человеком и поэтому рассказал ей о своем желании работать с золотом. Вместе они кормили спасенных Питером птиц и зверей, которые уже не смогут жить на воле. Уильям не работал в мастерской из-за своей неловкости, которая несколько раз нанесла большие убытки. Их мать, которая всегда старалась быть честной, дала ему некоторые советы, но Уильям ее почти не интересовал, и он сам понимал это.

— Ты уверен, что всерьез хочешь заниматься этим, Уильям? — спрашивала Энн осторожно. — Я всегда думала, что ты выберешь себе какое-нибудь занятие на свежем воздухе, например, будешь тренировать лошадей для скачек.

— Нет, — пылко отвечал юноша, и лицо его выражало решительность. — Я хочу работать с золотом, Энн. Серебро — только когда потребуется, но золото мне ближе. Иногда, когда я вижу диск золота перед началом работы, мои пальцы пронизывает боль, руки тянутся к нему и так хочется вложить частицу себя в этот кусок золота.

Его красноречие совсем не удивляло Энн. Он был откровенен с ней, как ни с кем другим в семье. Она взяла его руку и посмотрела на нее. На кого-нибудь другого эта неряшливо выглядящая рука, исчерченная шрамами и с грязью под ногтями, произвела бы удручающее впечатление, но Энн привлекали сильные подвижные пальцы и широкая ладонь Уильяма.

— У тебя руки мастера, но сможешь ли ты постичь секреты этого ремесла? Для этого потребуется соблюдение дисциплины во всем.

Он печально улыбнулся своей очаровательной улыбкой:

— Это будет самым сложным.

Затем его вечный оптимизм опять взял верх и он, шутя, сказал:

— Но я научусь.

— Но тебе надо убедить других в этом — родителей, и Джосса, о работе которого ты теперь имеешь некоторое представление. И, кстати, к кому ты хочешь пойти в ученики?

— Я все прекрасно понимаю. А ты мне поможешь, когда придет время?

— Ну, если ты не переменишь своего решения, я сделаю все, что в моих силах. Возьми себе в качестве примера Питера, и пока у тебя есть еще два года впереди, постарайся быть похожим в чем-то на него.

Но даже если Уильям и обратил внимание на ее слова, то уже вскоре их забыл. Это дало о себе знать однажды в августе, когда он решил с пользой использовать оставшееся время. В тот день Эстер, закончив сложную работу, вышла из мастерской подышать свежим воздухом и немного отдохнуть. На улице было жарко и душно. Эстер сняла свой хлопковый чепец, чтобы немного пригладить волосы, и села на скамеечку в саду.

Неожиданно она услышала доносящийся издалека крик. Она выпрямилась, напряглась, внимательно прислушиваясь; и вновь раздался этот ужасный крик. Это был Уильям, в этом не было ни грамма сомнения. Что он выкинул на этот раз?

Эстер сорвалась с места и стремительно побежала по дорожке в обход дома, так что пыль поднялась столбом. Затем Эстер остановилась, прислушиваясь опять. Опять раздался пронзительный крик, он исходил откуда-то поблизости. Неужели Уильям упал с дерева? Пока она бежала по аллее к деревьям, в ее голове возникло видение: Уильям, лежащий на земле с переломанными костями…

— Уильям! — в ужасе закричала она. — Где ты?

Неожиданно раздался выстрел пистолета, вспугнувший птицу на ветвях деревьев. Эстер опять вскрикнула и бросилась на поляну позади деревьев, где увидела страшную картину. Джеймс, держа в руках еще дымящийся пистолет, убил лошадь, которая сломала ногу, избавив ее от мучений. Виновный в случившемся наездник, все еще держа хлыст в руке, лежал на животе в траве рядом с калиткой, которая, очевидно, и послужила причиной падения.

— О, Уильям! — она вздрогнула, понимая, почему кричал сын: этот крик души был протестом против убийства животного. Несколько секунд она не могла шевельнуться, понимая, какой трагедией это было для мальчика, так любившего лошадей.

Ей не надо было смотреть на его лицо, чтобы понять, что он рыдал. В следующую минуту Джеймс в ярости подбежал к Уильяму, выхватил хлыст из его руки и начал жестоко бить мальчика.

— Нет, — выкрикнула Эстер. — Не смей, Джеймс! Пожалуйста! Это был просто несчастный случай! Может быть, мой сын ранен!

Он не слышал ее и обратил внимание на ее слова только, когда она подошла совсем близко. Затем он отшвырнул Уильяма и еще раз замахнулся на него.

— С глаз моих долой! И чтобы я никогда больше не видел тебя рядом с моей конюшней!

Уильям не смел посмотреть на свою мать. Его лицо выражало глубокую скорбь:

— Простите меня, сэр.

— Иди домой, Уильям, — сказала Эстер. — Я с тобой поговорю позже.

Как только мальчик ушел, Эстер в ярости повернулась к Джеймсу.

— Ты не имел права бить его. Ты знаешь, как много для него значат лошади! Ты бы никогда не сделал того же с конюхом.

Джеймс, тяжело дыша, приблизился к ней.

— Я бы обязательно это сделал с кем угодно, если бы он взял лошадь без разрешения, и к тому же не для того, чтобы на ней ездить.

Она была ошеломлена.

— Ты хочешь сказать, что он не спросил разрешения?

— Абсолютно. Эта лошадь была слишком сильной и своенравной для него. Все говорили ему об этом — и я, и конюхи. Но он дождался, пока все отвернулись, и взял лошадь без спроса.

— Конечно, он должен быть наказан, и смерть коня — это больше, чем достаточно. Но все равно, его нельзя было бить.

Джеймс схватил Эстер за плечи и посмотрел в лицо.

— Не зли меня! Я тебя и так еле выдерживаю. Тебе не приходило в голову, почему я должен каждый год на своей шкуре испытывать вспышки гнева Мэри, так как она против приезда сюда?!

— Не говори больше ни слова, — задыхаясь, произнесла она, пытаясь высвободиться.

В отчаянии он все тряс и тряс ее за плечи.

В следующий момент Эстер оказалась прижатой к дубу. Джеймс удерживал ее силой, и его сильные руки блуждали по ее плечам и груди. Она чувствовала его горячее дыхание.

— Я хотел тебя с тех пор, как увидел тебя в саду! Я полюбил тебя! Я не слишком ухаживал за этим садом, несмотря на то, что с ним были связаны воспоминания. Прошлое не вернуть, и моя память хранит самое сокровенное. И что бы ни происходило, я пытался сохранить сад таким, каков он есть, для тебя одной, потому что таким он тебе нравился! В этом было, если угодно, мое поклонение тебе.

— Неужели ты думаешь, что я не поняла? — сорвалось с ее уст. — Но я скорее расценивала это как знак дружбы. Это было единственное, что нас связывало, и я хотела, чтобы это оставалось неизменным. Не разрушай то, что сделало нас обоих счастливыми.

Мольба, звучащая в ее голосе, укротила его гнев. Он отпустил ее и сделал шаг назад.

— Прямо здесь, в кустах, я мог бы овладеть тобой, но, как ты сказала, что-то особенное, что я не хотел бы потерять, связывает нас. В конце концов не существует друзей на всю жизнь.

Джеймс развернулся и ушел в направлении к дому. Эстер осталась стоять около дерева, пытаясь привести себя в порядок. Он с такой силой тряс ее, что шпильки слетели с волос, а на плечах остался след его рук. Пытаясь уложить волосы, насколько это было возможно без зеркала, она печально смотрела вслед Джеймсу. Затем, тяжело вздохнув, повернулась и пошла домой.

Когда снова наступило лето, Эстер была единственным человеком, кого не удивило известие, что Эшдейлы уехали в Грейт Гейнс, и что они начали постройку нового дома в другом графстве. В отличие от того времени, когда Джеймс находился в отъезде перед своей свадьбой, дом и сад пришли в запустение. Садовник Том Коул и его жена, служившая экономкой, были уволены, все одичало и заросло сорняками.

Эстер поняла, что между ней и Джеймсом все было кончено; его надежды не сбылись и вряд ли могли сбыться. Он уехал, оставив ей ключ от дома, который еще долго хранился у нее. Энн часто пользовалась домашней библиотекой Эшдейлов, но ключ всегда находился у ее матери, хотя она и доверяла дочери, как самой себе. Эстер редко входила в дом и встречала Энн у порога. Ей грустно выло видеть красивую мебель, покрытую пыльными чехлами, и ощущать тишину в доме, который всегда славился своим гостеприимством.

Но Эстер приходилось думать не только о судьбе опустевшего дома. Прошлой зимой Джон простудился и проболел долгое время. С тех пор он заметно похудел и ослаб. В конце концов Эстер настояла, чтобы он обратился к доктору. Он не позволил ей поехать с ним. Вернувшись, Джон сообщил, что у него ослабленные легкие, и показал ей пузырек с лекарством, на который она посмотрела с подозрением. Открыв пробку, она понюхала содержимое. Запах был настолько отвратительным, что Эстер не могла даже представить, что бы это могло быть. Тем не менее Джон выпил лекарство стоически. Но никаких изменений в его состоянии не произошло. Тогда Эстер сама взялась за его лечение, с этой целью она ухаживала за садом Эшдейлов, где росли те редкие виды лекарственных трав, которые не приживались в ее собственном саду. Ее неотвязно преследовала мысль, что составить нужную смесь трав, которая вылечила бы Джона, всего лишь вопрос времени.

— С отцом все в порядке, а мои травы не принесут ему вреда, — уверенно говорила она Летисии, приехавшей погостить домой и обеспокоенной болезнью отца.

— Ты уверена, что это не чахотка? — отважилась спросить Летисия, сильно встревоженная явно болезненным видом отца. Она заметила, как лицо матери исказилось от страха, но через мгновение оно снова стало спокойным.

— Что за вздор! — фыркнула Эстер, с упреком покачав головой. — У беременных женщин бывают странные фантазии, и поэтому состояние отца кажется тебе более серьезным, чем оно есть на самом деле. Я всегда знала, что у него слабые легкие.

— Ты знала?

— Да, конечно. Когда у него впервые появился этот кашель, я поняла, что это из-за того, что он некоторое время занимался позолотой. С приходом старости небольшие недомогания усиливаются, и их нужно лечить. Вот и все.

— Но отцу всего лишь пятьдесят. Если бы он был здоров, то был бы в самом расцвете сил.

— Вскоре все так и будет. Боже мой, сколько можно это обсуждать! Забудь о своих пустых тревогах. Давай поговорим о других делах…

Летисию не убедили слова матери, а разговор с Джоссом и Элис показал, что они разделяют ее беспокойство. Перед отъездом она попыталась уговорить отца поехать в город вместе с ней, чтобы сводить его к доктору, которого она могла порекомендовать. Но Джон лишь улыбнулся и решительно покачал головой.

— Я уже ходил к прекрасному доктору и больше не собираюсь этого делать. Я в умелых руках твоей матери, и ее лекарства — все, что мне нужно. Перестань волноваться обо мне и лучше подумай о самой себе. Это действительно важно сейчас.

Это был последний приезд Летисии к родителям до рождения ребенка, так как врачи не советовали ей путешествовать в последние три месяца беременности. Пока она возвращалась домой, она продумала ту просьбу, с которой решила обратиться к Ричарду в надежде на то, что он не откажется выполнить ее.

— Хорошо, — согласился он после того, как услышал о происходящем. — При таких обстоятельствах режим работы для Питера будет более свободным. Он сможет чаще ездить домой, но только до тех пор, пока не окажется, что Эстер права. Я полностью верю в ее способности с тех пор, как она вылечила мне палец.

Летисию обрадовал оптимизм мужа. Возможно, она недооценивала возможности своей матери. Тем не менее, мысль, что Питер, такой уравновешенный в свои восемнадцать лет, будет часто передавать ей о здоровье отца, прибавила ей спокойствия.

До нового поворота событий Питеру не давалось никаких поблажек в обучении, даже несмотря на то, что мастером, учившим юношу, был его зять. И Джон, и Ричард считали, что эти семь лет тяжелой работы не только закалят его характер, но и станут хорошим жизненным уроком. Что касается Эстер, то она благодарила Бога каждый день за то, что Питер работал в такой высоко уважаемой и признанной мастерской, ради себя и ради нее, потому что наконец-то после ее долгого ожидания он уверенно пошел по тому пути, который поможет осуществить мечту Бэйтменов. Всякий раз, когда она встречала его, они обсуждали со всеми подробностями его успехи в учебе, и ни разу Эстер не преминула упомянуть о том, как будет замечательно, когда у Питера появится собственная мастерская в городе. На этот раз она ничем не рисковала, хотя теперь она признавала, что Элис было лучше известно, чем ей, что Джосс никогда не был бы счастлив, живя в толчее и спешке Лондона. Сейчас у них уже был один ребенок, появление которого только усилило их любовь фуг к другу, и они ожидали рождение второго.

Когда пришло время, Питер был полностью подготовлен к тому, чтобы завести собственное дело. Он прекрасно осознавал, без всякой ложной скромности, что из него выйдет исключительный мастер по золоту. Его руки обладали той властью, на которую драгоценные металлы отзывались, как если бы они признавали ее за свою собственную. Ричард был строгим учителем и никогда не хвалил его, но Питер мог определить по его замечаниям, была ли работа сделана хорошо. Он был глубоко привязан к семье, как и все Бэйтмены; даже Летисия испытывала приступы тоски по дому после своей свадьбы, несмотря на ту светскую жизнь, которой она наслаждалась вплоть до беременности. У Питера была теперь двойная причина, по которой он хотел бы более часто приезжать в Банхилл Роу. Он был влюблен в Элизабет Бивер.

Он не переставал удивляться, как он мог знать ее с первого дня их переезда с площади Никсон и не замечать, как в течение всех этих лет она становилась неотъемлемой частью его жизни.

Некоторое понимание этого, вскоре забывшееся в суматохе и волнениях дня, пришло к нему, когда он был готов к отъезду в город, чтобы пойти в ученики, а Элизабет пришла с подарком — шарфом, который сама сшила для него. Потом она стояла с его матерью, братьями и сестрами и махала рукой на прощанье, пока кабриолет, в котором отец вез его, отъезжал от дома. Немного спустя она тяжело заболела и чуть было не умерла. Он несколько раз посылал ей письма, и хотя она ответила на них, когда ей стало лучше, Питер не встретился с ней, так как ее отправили с тетей в Брайтхельмстоун к морю, до тех пор пока доктора не сочли, что она окончательно выздоровела и может вернуться домой. Возвращение Элизабет совпало с приездом Питера в Банхилл Роу. Джосс привез его в кабриолете в один из субботних вечеров, и когда они приближались к дому, Элизабет, должно быть, заметила их и сразу устремилась навстречу, с развевающимися на бегу золотыми волосами, в муслиновой юбке, забавно колыхавшейся волнами. Питер пристально посмотрел на ее счастливое лицо в веснушках от ярких солнечных лучей, так, как когда-то давно она посмотрела на него, и почувствовал, как пробуждается в нем то, что началось, должно быть, с шока от известия о ее болезни, или даже задолго до того, он не мог вспомнить точно. Он сидел впереди на сиденье для пассажиров и спрыгнул на землю прежде, чем Джосс остановил кабриолет.

— Элизабет! Неужели это ты? Мы так долго не виделись! Ты совсем выздоровела?

— Совершенно!

Она протянула ему руки, и он крепко их сжал.

— Значит, ты вернулась?

Она с радостью кивнула головой, ее взгляд не отрывался от его лица.

— Так что каждый раз, когда ты будешь приезжать домой, все будет как в прежние времена.

Его улыбка стала еще шире.

— Даже лучше, я думаю. Замечательно встретить тебя снова!

Его слова вызвали чудесный румянец на ее щеках, и он понял, что превратил этот день в настоящее возвращение домой для них обоих.

Они вошли в дом, держась за руки. Эстер, спускаясь по лестнице, увидела, как они смотрели друг на друга и улыбались. Случилось то, что она давно предвидела и приветствовала всем сердцем. Элизабет не была и никогда не станет второй Элис. Эта жизнерадостная девушка с живым умом, которая проявила то же мужество во время своей болезни, что и в детстве, когда она соревновалась с мальчишками в лазании по деревьям и в бурных играх только для того, чтобы быть рядом с Питером, она сможет разделить его стремления и поддержать, какие бы трудности ни встретились им на первых порах.

Позже в этот же вечер Питер впервые обнял и поцеловал Элизабет. Это было чудом для них обоих, новым открытием того, что они испытывали по отношению друг к другу. Даже она, всегда любившая Питера, чувствовала дрожь при мысли о силе нежного чувства, которое охватывало их.

В течение месяцев, последовавших за этим вечером, Эстер заметила в Питере способность беззаветно любить избранную женщину, присущую и Джоссу, отдавшему свое сердце раз и навсегда Элис. Она сомневалась, что то же самое произойдет с Уильямом или Джонатаном, так как их характеры были совершенно несхожи. Ее неприязнь к Уильяму все возрастала. Эстер постоянно напоминала себе, что он ее плоть и кровь, но она стала резко с ним разговаривать, язык как будто не слушался ее, а временами ей, никогда не поднимавшей руку на своих детей, приходилось бороться с собой, чтобы не ударить его за какую-нибудь дерзость. Она подробно обсуждала с Джоном, куда его отдать в ученичество, так как ему вскоре должно было исполниться четырнадцать лет, а до сих пор ничего не было устроено.

— Я боюсь, ни один мастер не согласится обучать его чему бы то ни было, — призналась она. — Он слишком необузданный, чтоб подчиняться дисциплине.

— Я поговорю с ним.

Когда Эстер узнала о результатах разговора, ее недоверчивый взгляд перешел с Джона на Уильяма, а затем на Энн, которая пришла, чтобы поддержать брата.

— Ювелиром? — повторила она скептически и вновь посмотрела на Уильяма. — Но разве ты когда-нибудь интересовался этим? Тебя никогда не было в мастерской. Это Джонатан проводил там каждый день.

Уильям взглянул ей прямо в глаза.

— Ты никогда не хотела, чтоб я приходил туда, мама.

Она не могла отрицать справедливости этих слов.

— А зачем, Боже мой? Разве ты хоть раз пробовал работать серьезно или противостоять искушению совершить какую-нибудь глупую шутку?

Энн быстро вмешалась:

— Уильям знает свои ошибки, мама. Тут нечем гордиться, но я уверена, что каждому не легко работать для собственной семьи. Я думаю, что Уильям заслуживает своего шанса в жизни. Он давно посвятил меня в свои мечты. Эта идея не возникла внезапно.

Эстер вопросительно развела руками:

— Кто возьмет его? Большинство мастеров тщательно знакомятся со своими будущими учениками. Уильям заработал себе плохую репутацию у соседей своими проделками и беготней за девочками.

Она увидела, как Уильям покраснел до ушей. Он не знал, что слухи о некоторых его шалостях за последнее время дошли до матери. Энн снова заговорила.

— Его возьмет Ричард. Летисия уже рассказала ему обо всем, и он готов дать ему возможность попробовать, свои силы.

Эстер догадалась, что было нелегко убедить ее зятя, и что он согласился на это только из-за любви к Летисии.

— На определенных условиях, я полагаю?

— Да. Уильям должен хорошо работать и подчиняться дисциплине.

Эстер повернулась к Джону.

— Что ты думаешь?

— Уильяму нужно дать шанс.

Она наклонила голову в знак уважения к его решению.

— Тогда я согласна.

Она не почувствовала того волнения, какое испытала, когда сначала Джосс, а затем Питер были приняты в качестве учеников в известные мастерские. Наверно, ее мысли отразились у нее на лице, так как Уильям неожиданно поднял сжатые кулаки, как боксер, предчувствующий победу, и вызывающе крикнул им:

— Я стану лучшим ювелиром из всех, которые когда-либо были!

Затем он выскочил из комнаты, хлопнув дверью прежде, чем кто-либо смог заговорить.

Забрать Уильяма в ученики приехала Летисия. Она использовала приезд за братом, чтобы привезти и показать свою дочку родителям, которую они последний раз видели на крестинах два месяца назад. Уильяму, страстно желающему попасть в город, пришлись не по душе наставления Летисии, которые она пыталась втолковывать ему всю дорогу, но он старательно делал вид, что внимательно ее слушает, пропуская все мимо ушей. Когда они въехали в город, его глаза заблестели при виде шумной суеты на людных улицах. Вскоре он будет знать каждый уголок Лондона, где можно повеселиться.

На следующий день, желая усилить впечатление сказанного, Летисия отвела Уильяма на выставку картин мастера Хогарта, чтобы он увидел те из них, где было изображено постепенное возвышение прилежного ученика и падение нерадивого. Мальчик долго их рассматривал. Он не сказал сестре, что, по его мнению, плохой ученик, несмотря на печальный конец, проводил время куда веселее, чем его ханжа-двойник с самодовольным выражением лица, в то время как мастер смотрит на него с сияющей улыбкой.

— Теперь ты должен стараться изо всех сил, — предупредила его Летисия по дороге в мастерскую. Она пристроила его учеником к мужу в основном из-за отца, зная, что в доме будет более спокойно в отсутствие брата и надеясь на то, что в новой обстановке у отца будет больше шансов оправиться от болезни, которая неуклонно прогрессировала.

Больше всего ее озадачивало полное нежелание матери смириться с тем, что отец становился все слабее и слабее. Это приводило Летисию в отчаяние. Если бы на месте матери была любая другая женщина, Летисия заподозрила бы ее в легком помешательстве, но она не знала человека более осторожного и реалистичного, чем Эстер.

Тогда почему же между ними возникала какая-то особая стена непонимания, как только заходила речь о состоянии Джона?

После отъезда Уильяма Эстер вздохнула с облегчением. Ее мучили сильные угрызения совести из-за ухудшения ее отношения к нему. Теперь, когда он уехал, она надеялась, что он нечасто будет навещать их. Она молилась Богу, чтобы сын старательно трудился и переборол свое безрассудство. Ричард разрешил Питеру за успехи в работе приезжать домой гораздо чаще, чем это было условлено прежде; она хотела, чтобы Уильям достиг того же мастерства, но был бы лишен такой привилегии. И она, и Джон не могли понять, почему Ричард вдруг стал таким снисходительным. Джон не одобрял его поведения, и хотя Эстер склонялась к тому, что он прав, она не могла не радоваться при мысли о том, что у Питера и Элизабет появилась возможность чаще видеться друг с другом.

Прошло еще одно лето. Ричард, приехавший погостить вместе с Летисией, рассказал Эстер и Джону о том, как прошел первый год обучения Уильяма.

— Без сомнения, у мальчика есть талант к ювелирному делу. Когда он принимается за работу, он не думает ни о чем ином, кроме как о своем задании. — Последовала пауза. — Но боюсь, что когда он не занят делом, все происходит совсем по-другому.

Джона встревожили его слова.

— Будь с ним построже.

— Я так и делаю. За двенадцать месяцев он был наказан столько раз, сколько не бывает и за семь лет обучения. Лучший способ заставить его подчиниться — это лишить его той работы, которая ему нравится.

— Прошу тебя продолжать делать так же.

Джон замолчал и, отвернувшись, начал кашлять, прижимая к губам платок. Затем, отпив глоток мадеры, которую Эстер принесла ему и Ричарду, продолжил:

— Я хочу, чтобы Уильям добился своей цели и стал лучшим ювелиром среди нас.

Ричард поднял стакан и произнес:

— Я пью за это. Нет ничего приятнее, чем выполненное обещание.

Все избегали говорить о кашле Джона, который беспокоил его теперь уже и ночью, и днем. Эстер запретила всякие разговоры на эту тему.

— Я не хочу, чтобы ему напоминали об этом. Нет ничего такого на свете, чего нельзя было бы преодолеть. Я приготовила для него новый сироп, который творит чудеса.

Она всегда оказывалась права, по крайней мере хоть на какое-то время. Энн, которая спала очень чутко, слышала, как Эстер спускалась по лестнице, чтобы заварить настой ромашки, и Джон после жестокого приступа кашля в конце концов снова засыпал. Тогда, надев халат, она присоединялась к матери, зная, что ее приход всегда был желанным.

Как-то вечером, когда Джосс сидел и наслаждался уютом своего дома, его жена подвела итог их разговору о ситуации, сложившейся в доме его родителей. Они только что обсудили, как он заметил признаки болезни на лице отца задолго до того, как это стало очевидным для всех, и решил в тот же день остаться работать в мастерской Бэйтменов, где прошло его обучение.

— Я думаю, что это было откровение, — задумчиво сказала Элис, с чем Джосс был согласен, так как они оба были глубоко религиозными людьми. — Что мне кажется странным, так это непонятное стремление твоей матери не замечать состояние отца, как будто она борется с его болезнью в одиночку, никого не подпуская к нему. Его кашель поутих, но лишь на короткий период времени, это лишь незначительная победа в схватке. Если кто-нибудь говорит, что Джон выглядит уставшим, Эстер быстро отвечает, что он много работал в тот день и ему нужно всего лишь немного отдохнуть. Меня всегда интересовало, был ли поставлен диагноз «чахотка» твоему отцу, когда он ездил к врачу после сильной простуды. Да, Джон сказал нам, что у него слабость в легких, но я бы не удивилась, если бы узнала, что твоя мать заподозрила его в том, что он скрыл часть правды. С того дня я ни разу не слышала, чтобы она говорила о причине его слабого здоровья.

— Возможно, для нее это единственный способ справиться с происходящим, — тихо сказал Джосс то, о чем давно думал, но до сих пор молчал. Он заметил, как по лицу жены скользнула тень удивления, которая сменилась выражением сочувствия. Элис медленно повернула голову и посмотрела на язычки пламени, пляшущие в камине.

— Бедняжка, — сказала она задумчиво, будто сама себе. — Как она, должно быть, страдает, и насколько все ухудшится для нее, если дела не пойдут на поправку.

Новый год начался с сильной метели, морозы длились семь недель. Джон тепло одевался и по настоянию Эстер всегда укутывался шарфом, закрывая шею и подбородок, уходя в мастерскую, либо на прогулку. Свежий, бодрящий воздух прекрасно на него действовал, и он старался как можно чаще бывать в саду. Казалось, что сила воли Эстер помогает ему успешно бороться с болезнью. В мире их взаимоотношений, начинающемся за дверью спальни, началось возрождение страстной любви Джона. Этот всплеск энергии происходил из-за его безумного желания насладиться всем, что ему могла дать жизнь, прежде чем болезнь, не дававшая ему покоя, возьмет над ним верх. Она давно подстерегала его, дожидаясь своего часа.

Сад был весь в яблоневом цвету, когда в полдень, в мастерской, Джон, отложив инструменты в сторону, прислонился к станку. Заметив это, Джосс подошел к нему, обеспокоенный его бледностью. Эстер ничего не видела. Она была занята литьем подсвечников и переливала расплавленное серебро из тигеля в литейную форму. Работа была напряженной и трудной, так как изделие могло быть вынуто из формы только путем быстрого погружения в холодную воду, из-за чего она была вся окутана паром. Раньше это делал Джон, но теперь Эстер и Джосс поделили между собой всю оставшуюся работу, оставив ему только то, что было ему по силам или представляло для него особый интерес. Когда Эстер повернулась, утирая пот, выступивший на лбу, тыльной стороной руки, она заметила, что в мастерской кроме нее никого не было. В этом не было ничего странного, и она, нимало не беспокоясь, продолжала переливать расплавленное серебро в форму, когда вернулся Джосс. Хотя она видела только его силуэт, она сразу почувствовала, что что-то случилось.

— Я отвел отца в дом. Он не хотел, чтобы я тебе это говорил, но мне показалось, что он очень плохо себя чувствует.

Его слова прозвучали для Эстер, как похоронный звон, но она сдержала себя. Снимая фартук и чепец, она спросила:

— Он кашляет?

— Нет.

Он понял, что Эстер все эти дни жила, со страхом ожидая начала кровотечения, но никогда, ни словом, ни движением старалась не показать этого. Даже сейчас она была абсолютно спокойна.

— Присмотри за мастерской, — сказала она, выходя во двор.

Она нашла Джона в комнате, где он производил свои расчеты. Он опустился в большое кресло и ссутулился в нем, безвольно свесив руки с подлокотников. Он сидел, закрыв глаза, лицо было бледным, но услышав ее приближение, он открыл их. Зрачки были затуманены болью, но он с трудом заставил себя улыбнуться, зная, что она хочет это увидеть.

— Ничего страшного, — уверенно сказал он, продолжая притворяться перед ней. — Просто спазм.

— Ты придешь в себя, как только он пройдет.

Эстер опустилась на колени рядом с креслом, и взяв его руку, положила ее себе на грудь. Глядя на мужа, она почувствовала, как отступает тревога и возвращается спокойствие.

— Конечно, все будет в порядке.

— Не разговаривай, мой дорогой. Отдохни.

Она посоветовала это слишком поздно. Джон покраснел, сдерживая кашель, но затем им овладел такой приступ жестокого кашля, что она испугалась, что он задохнется. Энн, услышав его, прибежала в комнату, и мать послала ее за сиропом, который берегли для таких крайних случаев. В его состав входила настойка опия, последнее средство, используемое после того, как все остальное оказалось бессильным перед его болезнью. Когда, наконец, его измученному телу была дана небольшая передышка, Эстер позвала Джосса помочь перенести Джона в постель, где он тут же впал в глубокий сон.

— Он сможет работать через несколько дней, — с оптимизмом сказала Эстер, спускаясь по лестнице вместе с Джоссом. Энн осталась сидеть у постели отца.

— Не рассчитывай на это, мама. Он очень сильно изменился. Это стало заметно еще две или три недели назад.

Она вскинула голову.

— Как ты можешь так говорить? — с негодованием ответила Эстер, — он трудится с утра до ночи!

— Только потому, что заставляет себя. Он мужественный человек и отказывается сдаваться.

Она резко повернулась к нему:

— И не сдастся. Так же, как и я! Я и твой отец будем продолжать бороться с его болезнью, и мы победим ее. То, что случилось сегодня, — всего лишь незначительная неудача. К завтрашнему дню он опять будет в порядке.

Джосс хотел было начать с ней спорить, но передумал. Может быть, он не имеет права пытаться разрушить такую веру в непременное выздоровление. Чудеса случаются. Кто он такой, чтоб сеять сомнение в такое время, когда все может зависеть от силы воли его матери?

Джон не вставал с постели в течение пяти недель. Джонатан всегда видел в болезни отца возможность самому заняться ювелирным делом. По счастливой случайности для Джонатана происшествие в мастерской совпало по времени с болезнью школьного учителя, которого некому было заменить, так что ученики получили дополнительные каникулы. Джонатану было двенадцать лет, он был сильный и стройный, с годами обещающий стать таким же привлекательным, как и все Бэйтмены. Его внешность еще не изменилась из-за самодовольной улыбки полных губ и становившегося неуловимым, непроницаемым выражением глаз, когда ему приходилось сталкиваться с вопросами, которые ему не нравились. Джосс, обнаружив, что он может положиться на Джонатана в выполнении какой-либо работы, обрадовался его освобождению от посещения школы как раз тогда, когда это было нужно больше всего, и привел его в мастерскую на следующее же утро после приступа у отца. Мальчик работал целый день, как если бы был уже учеником и использовал возможность научиться тому, что он мог, понимая, что в будущем это даст ему преимущество.

— Я собираюсь разбогатеть, — похвастался он перед Энн, пока она зашивала ему дырку в рубашке, которую он собирался надеть. — Тогда у меня больше не будет штопаных рубашек. У меня будут чистокровные кони, и я буду ездить на самом быстром.

— Откуда ты возьмешь деньги? — спросила Энн, отрезая нитку после того, как она зашила дыру.

— Я стану ювелиром Короля! — он выхватил рубашку у нее из рук без слов благодарности и натянул через светловолосую голову. Энн положила наперсток в свою корзинку для шитья. Она не стала спорить. Если кто-нибудь и мог добиться своей цели, то Джонатан был из их числа, так как не остановится ни перед чем ради достижения задуманного.

ГЛАВА 11

Всем, кроме Эстер, уже было ясно, что Джон больше никогда не будет работать. После долгого пребывания в постели он похудел и был очень слаб, так что мог сидеть в кресле всего по нескольку часов в день. Энн почти постоянно находилась около него. Она читала ему отрывки из его любимых книг, а также приносила книги из библиотеки Эшдейлов. Иногда заходила Летисия, всякий раз пытаясь изменить уклад жизни, который Эстер установила для Джона, однако та полагала, что все, что она делает для мужа, способствует его выздоровлению. Когда Джон, наконец, смог одеться с ее помощью и спуститься вниз, это был триумф.

— Скоро ты будешь в порядке, и недалек день, когда мы опять вместе будем работать, — говорила она уверенно, в то время как они потихоньку ходили вместе, и он опирался на ее руку.

Спуск по лестнице очень утомил Джона. Когда он наконец сел, Эстер заботливо обложила его подушками и положила его ноги на диван. Окно в комнате было открыто, и он увидел розы, поздние летние розы.

— Скоро ты сможешь выходить и сидеть где-нибудь в тени под деревом, — Эстер наклонилась поцеловать его, и он почувствовал запах ее духов. В душе она была еще ребенком, всегда полна энтузиазма, жизнерадостна — в ней остались все те качества, которые когда-то его очаровали. Иногда ему казалось, что вся его энергия была взята у нее, Джон не верил, что она может исходить из его слабого тела. Ко всеобщему удивлению, он вскоре смог выходить на улицу, как Эстер и обещала ему. Каждый день приходила Элизабет, она сидела с Джоном, что давало возможность Энн заняться домашними делами. Когда Эстер с сыном работали в мастерской, рядом с Джоном всегда были две женщины, готовые поддержать его. Джонатан не преминул похвастаться ложкой, которую сделал сам.

Джон похвалил сына, несмотря на многочисленные дефекты, а потом объяснил малышу некоторые детали. Когда мальчик ушел, Джон оглянулся на Эстер, и в его глазах она увидела гордость за нее, которая ее согревала.

Джон больше не ходил в мастерскую. После того, как он однажды побывал там, ему стало плохо опять. По ночам его мучили приступы кашля, после которых он в изнеможении мог лишь лежать на приподнятых подушках. Эстер убирала окровавленные тряпки, меняла мокрое от пота белье Джона. Даже когда он был совершенно изнурен и еле говорил, он старался держаться, чтобы не огорчить Эстер.

Никто не знал, чего стоило Летисии прислать к Джону ее собственного доктора из Лондона. Врач, больше похожий на «денди», чем на врача, посмотрел Джона и понял, что он получит гинеи только за то, что посмотрел на умирающего человека.

Когда он вышел от Джона, Эстер ожидала его.

— Я очень сожалею, но я ничем не могу вам помочь, миссис Бэйтмен. У вашего мужа последняя стадия чахотки, и все, что вы можете сделать, — это облегчить его страдания.

Она приняла эту весть, не моргнув глазом. Он подумал, что либо у нее железная воля, либо она совершенно нечувствительна. Он склонен был думать, что тут было, скорее, второе, потому что Эстер произвела на него впечатление сухой и деловой женщины.

Как только доктор ушел, Джосс, который ждал в гостиной, подошел к Эстер.

— Ну, что он сказал? — спросил он и подставил стул для Эстер.

— Как я и предполагала. — Она сидела неподвижно, с высоко поднятой головой и прямой спиной. Потом она пошла в гостиную и, странно покачиваясь из стороны в сторону, сказала:

— Все доктора говорят ужаснейшие вещи. Когда они не в состоянии вылечить человека, они думают, что никто другой этого тоже не сделает. Он сказал, что твой отец безнадежен.

Хотя Джосс этого и ожидал, шок был большим, умерла последняя слабая надежда, которая все же жила в нем.

— Он сказал, сколько еще осталось отцу жить?

Она ответила с твердостью, которая удивила Джосса:

— Я не задавала ему такие глупые вопросы, потому что я знаю, как поднять Джона на ноги.

Джосс внимательно посмотрел на мать, в ее глазах была пустота, казалось, что она отделила себя и Джона от всего мира.

— Мама, — Джосс начал осторожно, — я не желаю своему отцу мучений, которые протянутся годы.

Ее рука взлетела вверх и сильно ударила Джосса по лицу. Звук пощечины эхом прозвучал в гостиной. Ее глаза сверкали в гневе:

— Как ты смеешь! Я не допущу подобных разговоров в семье! Так всем и передай! Двери моего дома закроются для каждого, кто будет подходить к кровати твоего отца в трауре. Мой муж поднимется на ноги и будет работать опять.

Она выбежала из комнаты и, услышав кашель Джона, ринулась наверх.

Качая головой, Джосс пошел работать. В тот же вечер он рассказал все Элис.

— Мама сделает, как говорит, я ее знаю. Нужно предупредить Питера и Летисию. Я уже поговорил с Энн и Джонатаном.

— А Уильям? — спросила она. — Из-за его поведения в мастерской Ричарда он теперь не сможет появляться в доме, хотя бы некоторое время. Но если это срочно… Он встал со стула и начал быстро ходить по комнате.

— Если бы нашелся человек, который бы заставил маму принять то. что происходит, и подготовить ее к этому! Я уверен, что ничто не принесет отцу большего спокойствия. Он уже не может поддерживать ее бесконечный оптимизм. Я видел в его глазах отчаяние.

Элис подошла к Джоссу и сказала:

— Я знаю такого человека. Эстер будет слушать этого человека, как никого больше.

— Кто это?

— Когда она сказала, он согласился с ней, в который раз восхищаясь ее мудростью и благоразумием.

В следующую субботу Джонатан позвал Эстер, которая была рядом с Джоном, и сказал, что пришел мистер Эшдейл.

Она восприняла весть с удивлением, потом повернулась и сказала новость Джону, который сидел в кресле около огня. Это было большим достижением, что он опять мог сидеть не в кровати, и это очень воодушевило Эстер.

— Мне его привести? — спросила она.

— Обязательно. Я очень хочу его видеть, — сказал Джон.

Она спустилась вниз и встретила Джеймса.

— Здравствуй, Эстер. Давно тебя не видел, — он поцеловал ее руку.

— Как Джон? — спросил он.

— Ему немного лучше, — уверенно ответила она. — Как ты, Мэри и дети?

— Все здоровы. Я должен тебе многое сказать, но сначала я пойду к Джону.

— Конечно. Я всегда рада людям, которые могут порадовать его. Возьми свои подарки наверх. Джону будет приятно.

Выражение страха на лице Джеймса исчезло, как только он зашел в комнату Джона. Джеймс тепло поприветствовал Джона и вручил ему подарки, за которые его сердечно поблагодарили.

— Спасибо тебе за то, что ты проделал путь из Лондона, чтобы только увидеть меня, — сказал Джон.

— Я бы приехал раньше, если бы знал, что ты болен, — Джеймс сочувственно покачал головой. — Да, это тяжелый момент, я бы хотел, чтобы все у тебя было по-другому.

Эстер, которая собралась было войти, остановилась и подумала, что если Джеймс будет продолжать в том же духе, она выставит его вон.

Но разговор перешел на деловые темы, касающиеся компании Толрамита. Она успокоилась и вышла из комнаты.

Двадцать минут спустя Джеймс спустился вниз. По пути он встретил Энн и был очень рад узнать, что дочь читает Джону книги из его библиотеки.

Эстер уже ожидала его.

— Чай подождет, давай пойдем прогуляемся.

По его задумчивому выражению лица она поняла, что что-то тревожит его. Убежденная в том, что легкие Джона постепенно окрепнут, она даже не сразу восприняла сказанное Джеймсом.

— Я попрощался с Джоном, потому что я вряд ли его еще увижу. Я восхищаюсь его мужеством. Он смелый человек.

— Ты что, уезжаешь из Лондона? — невинно спросила она. — Нет? Тогда что же тебе помешает видеть Джона, я надеюсь, это не прошлое…

— Я мог бы приехать еще, когда я почувствую, что это необходимо. Но я думаю, что последние недели жизни человека должны быть посвящены жене и детям.

Ее голос задрожал.

— Я же тебе сказала, что не потерплю траурных разговоров! Они только все разрушают!

— Да, но не нужно путать пессимизм с реальным взглядом на вещи. Надежду непременно нужно поддерживать до тех пор, пока не настанет момент, когда и больному, и людям, ухаживающим за ним, становится очевидно, что все напрасно. Этот момент настал, а ты не хочешь это понять, Эстер.

— Что ты сказал Джону? А он тебе? — Она была очень бледная, даже ее губы потеряли цвет.

— Мы говорили как друзья и расстались друзьями. Мы пожали друг другу руки на прощание, потому что мы знали, что больше не увидимся на этом свете.

Ее лицо перекосилось от гнева. Она хотела вырвать свою руку из его руки, но он держал ее крепко, как будто в наручниках.

— Ты больше никогда не переступишь порога моего дома! Бог знает, сколько мрачных мыслей ты вогнал Джону в голову! Он поправится, я тебе обещаю. Может быть, он не будет таким, как прежде, но у него впереди еще годы жизни.

Он схватил ее за другую руку, она вырывалась, но он крепко сжал ее.

— Считай эти годы как недели или дни, тогда ты будешь близка к истине!

— Нет! Я не буду тебя слушать!

Он притянул ее лицо к себе.

— Джон скоро умрет, Эстер. И твоя любовь и забота не спасет его.

По ее лицу было ясно, что она испугана, почти близка к панике.

— Кто ты такой, чтобы так говорить? Я лучше тебя знаю ситуацию и знаю, чего можно достичь.

— Я знаю все гораздо лучше, чем ты думаешь. Я видел, как моя первая жена умирала от этой же болезни. Картина была такая же.

На его лице было написано сострадание и боль.

— Ты думаешь, я не прошел через то, что тебе предстоит? В конце концов я вынужден был признать, что потеряю ее.

— Я не собираюсь терять Джона! — Она почувствовала, что близка к истерике.

— Взгляни правде в глаза. Ты его убьешь раньше, чем это должно будет случиться. Освободи его от необходимости постоянно притворяться. Он беспокоится о тебе и от этого мучается еще сильнее.

Она дрожала всем телом, но уже не от гнева. Отчаянный шепот сорвался с ее губ:

— Я не смогу без него… Он — моя жизнь…

Он еще крепче сжал ее в своих руках.

— Он может оставаться твоей жизнью. У тебя остается твоя работа, та, которую делал он. Твое умение — его умение. Дай ему понять, что у тебя есть мужество продолжать жизнь и занять его место в семье. Пусть последние дни он поживет спокойно.

Ее глаза становились холодней по мере того, как она начинала осознавать все. Ее тело ослабело, и она повисла на руках Джеймса. Потом, словно очнувшись, она выпрямилась опять и вырвалась из его рук.

Сделав несколько шагов, она остановилась, и взгляд ее был обращен в пространство.

Джеймс ждал, надеясь, что сейчас она, наконец, все поймет и заплачет. Она внезапно обернулась, лицо ее было спокойно. Только глаза выдавали, что она с трудом сдерживает слезы. Она заговорила тихим голосом:

— Слава Богу, что ты мне все это сказал. Я была труслива и все время боялась мыслей о том, как я буду без Джона. Всякий раз, когда он начинал говорить о моей жизни без него, я отказывалась слушать. Ты открыл мне глаза. Я всегда буду тебе благодарна.

Она подошла к нему, поцеловала его в щеку, на минуту задержала свою руку в его руке, а затем быстро пошла к дому.

В гостиной стоял забытый чай. Джеймс вышел по боковой дорожке и не зашел в дом. Он все еще чувствовал ее поцелуй у себя на щеке. Несмотря на долгое отсутствие, его чувства к ней ничуть не изменились.

Если бы он оставил имение в деревне, а не построил экстравагантный дом для Мэри далеко отсюда, он жил бы по соседству с Эстер и смог бы помочь ей.

В конце концов у нее есть хороший сын. Джосс мог бы занять место отца в мастерской.

Эстер пошла наверх к Джону. Он очень устал от недавнего визита и с помощью Энн опять лег в кровать, надеясь немного поспать. Его глаза были закрыты, но он понял, что пришла Эстер, он никогда не ошибался в этом. Он улыбнулся, перед тем как открыть глаза, и протянул ей руку.

— Джеймс ушел?

— Да, — она села на край кровати и взяла его руку в свои.

Все, что она чувствовала, было написано у нее на лице.

— Я всегда тебя любила, Джон, и я буду тебя любить до того времени, когда мы встретимся опять.

Его глаза стали влажными. Она тоже заплакала. Она положила голову ему на плечо и обняла его. Он целовал ее полные слез глаза, ее щеки и губы. Она беззвучно рыдала до тех пор, когда уже совсем не осталось слез.

— Ты всегда была самая лучшая жена, которую только может иметь мужчина, — сказал он нежно. Он изменил ей только один раз, когда обезумевшая женщина взмолилась перед ним. Эстер ничего не знала об этом. Он нежно держал ее лицо в руках и смотрел на нее. — Это был счастливый день, когда Джек Нидем сломал свою цепочку от часов, и меня послали починить ее в таверну Хиткок…

Они вспомнили времена, когда он ухаживал за ней. Это была хорошая почва для разговоров, которые они вели в последнее время.

За окном были сумерки. Эстер не зажигала свет, пока не услышала шаги Энн, поднимающейся по лестнице. Она принесла ужин на подносе.

В последующие дни Джон чувствовал себя получше. Он по очереди встретился со всеми детьми, даже Уильяму было разрешено прийти.

Потом по ночам Джона стали мучить приступы кашля, которые не прекращались даже к утру. Эстер не отходила от Джона. Она вытирала его окровавленные губы, мыла его тело, которое стало напоминать скелет. Ее любовь к нему перешла в новое качество. Она, казалось, угадывала его мысли, как и он угадывал ее, тем самым они экономили его силы, которых у него осталось совсем мало.

Джон протянул до ноября и умер тихо во сне, когда его сердце уже не выдержало того постоянного напряжения, в котором он находился все это время.

В этот момент Эстер находилась около него. Она сидела на кровати, держа его руки в своих, и чувствовала, что он покидает ее.

Когда он умер, душераздирающий крик Эстер раздался по дому. Это был последний крик любви:

— Джон!

Было 2 часа утра, 16 ноября 1760 года. Ему было 52 года. Днем пришел доктор и составил свидетельство о смерти. Начались приготовления к похоронам.

Джосс сломал печать на завещании и прочитал его Эстер. Они были одни в комнате, все остальные члены семьи собрались в гостиной. Завещание было коротким. Все, что имела семья, дом, мастерская, инструменты — все перешло к Эстер.

После того, как завещание было прочитано, Эстер подняла голову, на ее лице было написано удивление. Эстер и раньше знала, что все перейдет к ней, Джон говорил ей об этом, Джосс тоже об этом знал, но она не знала, что он оставит ей его инструменты для ювелирного дела. Она предполагала, что они перейдут к Джоссу, который уже был квалифицированным ювелиром, ведь никакой мастер не оставит свои инструменты человеку, уступающему ему в мастерстве. В завещании Джон также выражал надежду, что в будущем все будет благополучно.

— Когда было написано завещание? — спросила она хрипло.

Джосс посмотрел на число.

— В августе 1750 года.

— Десять лет назад!

Она вспомнила, как еще раньше Джосс похвалил табакерку, не зная, что ее сделала Эстер, и она видела реакцию Джона. И потом она замечала, что самолюбие Джона отступало перед ее способностями. Он начал признавать, что Эстер хороший мастер по серебру. Возможно, он решил, что инструменты нужно передать ей, на случай, если он умрет раньше.

— Джосс, я всегда думала, что отец завещает инструменты тебе.

— Я не разочарован. Ты это заслужила, мама.

— Спасибо, — прошептала она и заплакала.

Он тронул ее за плечо.

— Мама, ты пойдешь к юристам? — Она выпрямилась и кивнула.

— Чем быстрее утвердят завещание, тем лучше. Мы не можем ждать, иначе мы потеряем клиентов.

Как только они отъехали от дома, заплаканная Летисия выглянула в окно и, провожая их взглядом, сказала:

— Как мама может думать о делах в такое время!

— Благодари Бога хотя бы за это, — сказала Элис, — я и Джосс вообще думали, что она сойдет с ума.

Много людей пришли на похороны в Церковь Святого Луки. Джона любили друзья и соседи, а также те, кто вел с ним дела. День был холодный и ветреный. Эстер составила надпись, и Джосс выгравировал ее на крышке гроба. Она молча стояла и смотрела, как гроб опускают в землю, полы ее плаща развевались от сильного ветра. В этот момент она поняла, что ее сердце навсегда осталось там, под крышкой гроба ее мужа.

ГЛАВА 12

Питер и Уильям приехали домой на Рождество. Со стороны Ричарда это было большим одолжением, ведь если только Рождество не приходилось на воскресенье, оно ничем не отличалось для него от остальных рабочих дней недели. Не было ощущения праздничности, продолжалась обычная трудовая неделя — вовсю шла бойкая торговля в магазинах, и в мастерских работы было хоть отбавляй. Однако Ричард решил отпустить Питера и Уильяма домой, понимая, как сейчас несладко приходится его теще. Эстер весь день хлопотала по дому: пекла пироги с мясом, поставила в духовку гуся, приготовила пудинг с изюмом, добавив для вкуса немного бренди. Мастерскую в этот день закрыли — Эстер подумала, что им с Джоссом не мешает хорошенько отдохнуть. Ведь они работают не покладая рук с того самого дня, как похоронили Джона. Заказов накопилось столько, что только успевай поворачиваться. Да и помимо заказов забот хватало — на все ведь махнули рукой, пока Джон болел и потом… похороны — вот и поднакопилось… А тут еще Питер поразил всех. Подгадал момент, и только они остались одни, сказал матери:

— Со смертью отца все изменилось. Нечего мне на стороне счастья искать. Я свое отучился. Хватит. Пойду-ка я к тебе в мастерскую. Будем работать втроем: Джосс, ты и я.

— Нет, — Эстер в ужасе отшатнулась. — Что ты такое творишь! Ты считаешь, что из чувства долга обязан помочь мне, но ты ошибаешься. Мы с Джоссом уже втянулись и неплохо управляемся вдвоем. Дела опять пошли и гору. О чем беспокоиться? Неужели ты думаешь, что я позволю тебе остаться? Нет. Нет и еще раз нет. В этом просто нет необходимости. У тебя своя дорога в жизни! Ты должен учиться! — волнуясь, она ухватилась обеими руками за лацканы его пальто. — Я верю в тебя! Ты будешь великим мастером по серебру! Весь мир о тебе заговорит!

— Мам, это ты сама придумала новое название для тех, кто занимается изготовлением изделий из серебра? — в его глазах зажглись веселые искорки. — Ты как всегда в точку! Что ни слово — то золото! Потому-то я и хочу остаться с тобою. Мы всю жизнь будем вместе, что бы ни случилось! Ну, скажи, на что мне чужой мастер, когда у меня свой есть, и не хуже?

— Видишь ли, я ведь не почетный член Общества Ювелиров, как твой отец. Да и не смогу я никогда достичь вершин его мастерства, а значит, никогда не добьюсь его положения. Это всегда будет мешать тебе, как мешает сейчас Джоссу. С нами ты будешь не более чем помощником мастера. И даже самыми лучшими своими работами ты не добьешься признания. Делай выводы! У тебя перед глазами живой пример. Возьми Джосса, ведь у него же есть свое клеймо мастера, но воспользоваться он им не может потому, что мастерская принадлежит мне. Ну и как тебе это нравится? Надеюсь, ты и сам прекрасно понимаешь, что положение у Джосса незавидное.

— Это еще ничего не доказывает. Джосс — это Джосс, а что касается меня, то я всегда был честолюбивее Джосса. У меня все будет по-другому. Вот увидишь. И кто сказал, что в мастерской Бэйтменов нельзя стать хорошим ювелиром, а потом уйти, как и из любой другой?

— Элизабет будет против, — не сдавалась Эстер. Это был ее последний козырь. Она понимала, если не сработает и он, то Питера уже не отговорить.

— Нет. Лиз не будет противиться. Она считает, что я ничего не потеряю, если начну работать с тобой. Ведь многие владельцы мастерских делают все для того, чтобы заставить ювелиров работать на них по гроб жизни. А у тебя я буду как у Христа за пазухой!

Хотя Эстер и не соглашалась с ним, в глубине души она понимала, что он прав. Его слова вносили сумятицу в ее мысли и в то же время открывали новые горизонты. Эстер с силой сжала руками виски, словно хотела таким образом избавиться от сомнений. Лицо ее просветлело. Конечно же, Питер прав, подумала она. Почему бы не попробовать? И вправду собрать всех сыновей Джона. Ведь только так и можно прославить имя Бэйтменов. Естественно, кое-что придется изменить. Надо развернуться — потребуются деньги на новые помещения, инструменты… Так постепенно в голове Эстер созрел план будущих преобразований — конечно, только в общих чертах. Многое еще предстояло хорошенько обдумать и взвесить. Однако Рождество — семейный праздник. В такой день обычно не загадывают на будущее, а думают только о настоящем, поэтому Эстер отложила окончательное решение на потом.

— Ладно, поговорим об этом в другой раз, — она взяла Питера под руку. — Тебе еще сколько? Три года? Ну вот, еще работать и работать! Пойдем, а то нас уж, наверное, обыскались.

В эту ночь она так и не смогла заснуть. Эстер встала с постели и в раздумье зашагала по комнате. Взвесив все за и против, она приняла окончательное решение о судьбе Питера. Все еще размышляя о том, что ей предстоит сделать, Эстер спустилась по скрипучим ступеням вниз приготовить настой ромашки. Заслышав звук ее шагов, Энн тоже встала и прошла на кухню.

— Что случилось, мама?

Эстер обернулась. Энн стояла на пороге. Она уже надела свое скромное, простого покроя платье, не осталось и следа от прически, сделанной по случаю праздника. С распущенными волосами, которые нежными локонами ниспадали на плечи, она выглядела лет на десять моложе.

— Нет. Нет. Ничего. Просто не спится, — на сердце у Эстер потеплело, и приятная истома разлилась по телу. Эти чувства охватывали ее каждый раз, когда она видела дочь.

Энн открыла буфет, взяла чашечки с блюдцами и поставила на стол. Частенько, бывало, засиживались они допоздна в теплой и уютной кухне за чашечкой чая. Энн делилась с матерью своими маленькими тайнами — выкладывала все начистоту, а порой, когда приходилось особенно тяжко, просто изливала душу, выплескивая все, что накипело. Вот уже который раз за последнее время хотела она поговорить, чувствуя, что в этом ее спасение, и каждый раз срывалась — не могла, слова не шли. Словно какая-то сила не давала ей произнести имя Мэтью, не позволяла даже заикнуться о нем. Так что Энн уже потеряла всякую надежду. Сейчас она даже и не пробовала говорить на эту тему. В глубине души Энн по-прежнему любила свою семью, но она никогда не обнаруживала перед другими своих чувств. Как ни велико было ее горе, ее тоски по отцу, никто ни разу не видел ее плачущей. По своему горькому опыту она знала, что испытывают сейчас ее близкие, и это помогло ей стать человеком, которому каждый открывал свою душу. Не было слушателя благодарнее ее, не было человека, который мог посочувствовать и понять так, как это получалось у Энн. И не удивительно, что за чашкой чая Эстер не замедлила поделиться с ней всем тем, о чем успела передумать за этот вечер: рассказала ей о своих планах на будущее, о чувствах, которые переполняли душу. Именно Энн она открыла то, чего не сказала бы больше никому на свете.

Дочь внимательно слушала и одобрительно кивала в знак согласия. Лишь изредка вставляла она словечко — в основном давала советы, которые приходились как нельзя кстати.

— Тогда, я думаю, тебе нужно будет надеть лучшее платье. Вот то, темное, цвета меди. Оно не такое броское и выгодно подчеркивает твои красивые волосы, тебе очень идет — строгое и в то же время приличное. Папа ведь не хотел, чтобы ты носила траур. Ты только выполнишь его волю, не оскверняя его памяти. Да и роль бедной вдовы не для тебя. Подумают еще, что пришла в черном только для того, чтобы тебя пожалели.

— Да, ты права. Но все же я не думаю, что Джеймс считает меня слабой женщиной, — коротко бросила Эстер.

— Само собой. Я не об этом. Просто ты должна не поддаваться слабости, даже сейчас, когда тебе тяжело, покажи, какая ты есть на самом деле. Держись так, чтобы не возникало сомнений в том, что ты человек сильный и деловой. Нужно, чтобы в тебе увидели партнера, делового партнера, а не просто женщину, понимаешь?

— Хорошо, я все сделаю так, как ты говоришь.

На следующее утро впервые за последние несколько месяцев Эстер подошла к зеркалу. Она долго и внимательно разглядывала свое отражение. Ничто не ускользнуло от ее придирчивого взгляда. Что ж, отметила Эстер, кожа все такая же ровная и гладкая, как и раньше. Правда, уже появились морщинки, но их почти не заметно. Та же изящная и стройная фигурка. Тонкая, как у юной девушки, талия — ни намека на полноту. Смущали только седые пряди, кое-где проступавшие сквозь густые и пышные волосы, однако это поправимо. Если вымыть голову настоем из ноготков или бархатцев, то волосы снова приобретут свой натуральный цвет. Нет, думала Эстер, ни в коем случае нельзя выглядеть подавленной и жалкой, но в то же время не стоит переигрывать и притворяться, будто все нормально. Она и так достаточно высокого мнения о своих моральных качествах. Нужно просто держаться с достоинством, а выдержки и самообладания ей не занимать.

Едва наступило утро, Эстер сама запрягла лошадей в старый кабриолет и поехала в город. Дорогу за ночь прихватило морозцем, и на лужах появилась тонкая ледяная корочка. День выдался холодный, но это не беспокоило Эстер. Ее теплый плащ и шелковое с длинным рукавом платье надежно защищали от холода. На голове у Эстер была широкополая шляпка, которую она подвязала тесемочками под подбородком, чтобы не слетала от ветра. Так никакой мороз не страшен!

На Ломбард Стрит в Сити Эстер остановила бричку у здания, в котором располагалась контора Джеймса. Ждать пришлось недолго. Вскоре из огромного помещения с рядами высоких столов, за которыми целая армия клерков деловито скрипела перьями, ее пригласили в заставленный дорогой и изящной мебелью кабинет с высокими потолками и множеством картин — в основном это были морские пейзажи — на стенах.

Приветствуя ее, Джеймс встал из-за стола и, радостно улыбаясь, пошел навстречу.

— Эстер, дорогая! Какой сюрприз! Вот уж не ожидал! Какими судьбами? Каким ветром занесло тебя в Лондон?

Ее сердце вновь захлестнула волна благодарности к нему, когда она вспомнила о том, как он помог им с Джоном, когда они были здесь в последний раз,

— Прежде всего, — начала она, — ты уверен, что я тебя не отрываю от дел? Может, я не вовремя? А то я могу прийти попозже.

— Нет, нет, что ты! Сегодня выдался на редкость спокойный день. У нас это случается порой. Позволь, я помогу тебе раздеться. Надеюсь, ты пообедаешь со мной. Я сейчас. Ты проходи пока в соседнюю комнату. Дорогих гостей и кое-кого из самых достойных клиентов я встречаю именно там.

Она поняла, что он имел в виду, только когда через распахнутые перед ней двустворчатые двери ступила в соседнюю комнату. Это был роскошный зал с обитыми темно-красной шелковой тканью стенами. На креслах, кушетках и диванах чехольчики из дорогой парчи. В отделанном мрамором камине вовсю гудело пламя, и Эстер сразу потянуло поближе к огню, отогреть замерзшие пальцы. Уютно устроившись за столом, на котором, словно в ожидании гостей, примостились на своих длинных ножках хрустальные бокалы, Джеймс откупорил бутылку мадеры и, разливая вино, рассказал ей последние новости. Наполнив до краев два бокала, он подошел к Эстер и, протянув ей один, чуть приподнял свой:

— Ваше здоровье, мада-ам.

— Ваше здоровье, сэ-эр.

Улыбаясь, они осушили бокалы. Оба находились в самом приятном расположении духа. Джеймс предложил ей сесть в кресло, а сам примостился рядом на кушетке.

— Ну, теперь-то ты мне скажешь, чему я обязан такой чести?

— Я приехала по делу.

— Так я и думал. А бывало, ты заходила и просто так. Ладно уж, чего вспоминать. Какое же дело?

Пока Эстер говорила, он не спускал с нее глаз, любуясь ею. Она изменилась, подумал Джеймс. Когда он видел ее в последний раз, Эстер выглядела какой-то взвинченной, натянутой, как тетива лука, и очень похудевшей. Горе наложило на нее свой неизгладимый отпечаток. Она и сейчас еще не та, что была раньше — все такая же тоненькая, как хворостинка. Но что сразу бросалось в глаза, так это ее энергичность — такая же живая и напористая, как и прежде. А это уже добрый знак. Значит, не за горами и полное исцеление. Что касается ее внешности, то красота Эстер имела над ним все ту же притягательную силу и власть, все так же очаровывала и манила, как и в тот незабываемый день, когда он впервые увидел ее в садике, где росли лекарственные травы. Вот и теперь, как бывало много раз прежде, ее близость вызвала в его душе тревожное волнение. Джеймс внимательно слушал ее, но в висках стучало неотвязно: теперь она свободная женщина, и брачные узы больше не связывают ее с другим мужчиной… теперь она свободная женщина, и брачн… И это было для него сейчас самым важным. С тех самых пор, как они разошлись с Мэри, — она поселилась в их загородном доме, а он прочно обосновался в Лондоне, — с тех самых пор Джеймс в общем тоже считал себя свободным человеком.

— Я собираюсь зарегистрировать свою «пробу» в Пробирной палате, — объясняла Эстер. — Это ведь общепринятое правило, когда хочешь начать собственное дело. Так вот, мне пора самостоятельно работать, по собственным эскизам, а не ограничиваться моделями, которые нам присылают из Лондона. Нужно сказать, что выполняют их порой не лучшим образом. Потому я буду ориентироваться и на тех, кто раньше не мог позволить себе серебряные вещи. Ведь из серебра можно делать самые разные предметы, как крупные и громоздкие, так и маленькие и незамысловатые, например, ложки. А вместе с размером серебряной вещи падает и ее цена. Клиентами моей мастерской будут не только самые богатые.

— Прошу тебя, объясни мне, что все это значит? — спросил он задумчиво. Джеймс чувствовал, что нечто гораздо большее, чем простое самолюбие, движет ею. Он видел, что Эстер находится во власти какой-то идеи, завладевшей всем ее существом.

Она решительно наклонилась вперед, приблизившись к нему. Взгляды их встретились.

— Я хочу прославить имя Бэйтменов, — в ее голосе послышались металлические нотки, чувствовалась такая решительность, что сразу становилось ясно, что она не уступит — пойдет до конца.

— Сначала я думала, что это забота моих сыновей. Но сейчас поняла, что я и только я должна сделать это. Потому, что для меня достижение этой цели становится делом жизни и значит так много, что я вряд ли смогу объяснить словами.

Вот этого-то Джеймс и боялся больше всего. Эстер хотела почтить память человека, которого любила. В порыве бешеной ревности, захлестнувшей все его существо, Джеймс, сам того не замечая, с силой вцепился пальцами в тонкую хрустальную ножку бокала. Самым странным показалось то, что ревность терзает его именно сейчас, когда Джона Бэйтмена уже нет. И наоборот, когда Джон был жив, Джеймс никогда не испытывал ничего подобного. Помимо воли в душе Джеймса поднималось раздражение.

— Что же ты собираешься предпринять для того, чтобы осуществить свой замысел?

— Сначала придется действовать осторожно. Первым делом нужно крепко стать на ноги, доказать, что я держу марку мастерской — качество моих работ такое же высокое, как и работ Джона.

Судя по обстоятельности, с которой она говорила, было заметно, что это не скоропалительное решение, а тщательно продуманный план.

— Прежде всего мне нужны деньги, чтобы начать производить серебряные предметы с моей собственной монограммой.

Он спохватился, заметив, что ее бокал давно пуст, но она отрицательно покачала головой.

Эстер говорила с таким жаром, с таким увлечением, что не заметила, как постепенно погасла на его лице улыбка. Хорошее настроение как рукой сняло. Он как-то сжался весь, ушел в себя, во взгляде появилась холодность и даже некоторая отчужденность.

— Джеймс, ты единственный человек, к которому я могу обратиться с такой просьбой. Ты все обо мне знаешь. Ты видел мои работы. Сейчас мне очень нужны деньги, и если ты дашь их мне, я обязательно добьюсь всего, чего задумала.

— Допустим, твое рискованное начинание будет удачным. Что тогда? — спросил он напрямую. — Ты с головой уйдешь в работу, сутками будешь сидеть в своей мастерской? Мы не будем встречаться, ведь так?

— Почему? Обязательно будем.

— Как часто?

— Очень часто, — улыбнулась она. — Если ты вернешься в Банхилл Роу.

— Может быть, когда-нибудь я и вернусь, — задумчиво сказал он. — Но знаешь, когда я увидел тебя сегодня, то сразу вспомнил тот день в твоем садике. Ты не забыла? Так вот, все, что я говорил тебе тогда, еще в силе. Мое чувство к тебе не изменилось. Я все тот же влюбленный романтик.

Его слова подействовали отрезвляюще, Эстер чувствовала себя так, будто ее окатили ушатом холодной воды. Она вдруг точно только сейчас очнулась, заметив, как пожирает он ее глазами. Его безумная страсть вдруг, как по мановению волшебной палочки, преобразила ее, всколыхнула потаенные струны души. Эстер всегда находила его привлекательным. Нравился ей и его все подмечающий пронзительный взгляд, и юмор, и прекрасно сложенная фигура. Она даже поймала себя на мысли, что любуется им, как когда-то любовалась Джоном. Джеймс не раз доказывал ей свое расположение, и вот теперь это сильное чувство, которое он сумел пронести через столько лет, заставило ее по-иному взглянуть на него. Это была уже не любовь, какой представляла ее себе Эстер. Прошедшее испытание временем, его чувство обогатилось и усилилось, превратившись в глубокую привязанность. К горечи тяжелой утраты в ее сердце теперь примешивалось радостное чувство. Но это вовсе не означало, что она готова покориться ему. Его настойчивость подняла в ее душе бурю протеста. Эстер уже успела ощутить себя свободной женщиной, не принадлежащей ни одному мужчине. И эту свободу она хотела сохранить любой ценой.

— Это что? Торг? — требовательно спросила она, упорно избегая его взгляда.

Несколько раз ему удалось заглянуть ей в глаза, — лишь мельком, но он все понял. Горько вздохнув, Джеймс медленно покачал головой в ответ:

— Нет, дорогая. Как ни велико искушение, я этого не сделаю. Ты получишь, сколько хочешь. Я дам тебе денег.

— О, Джеймс! — голос ее срывался от радости, лицо озарилось благодарной улыбкой.

Он не удержался, шагнул к ней и обнял. Она прижалась к нему всем телом, чуть откинулась назад, и на ее полураскрытых губах застыл его страстный поцелуй. Она не сопротивлялась. От его слов и обещаний ею овладело пьянящее чувство счастливого восторга. И как бы в благодарность за то, что он подарил ей эти прекрасные минуты, ее руки обвились вокруг его шеи. Но Эстер никак не предполагала, что в его руках так предательски затрепещет ее плоть. Она думала, что желание физической близости с мужчиной угасало в ней по мере того, как угасали силы Джона, и теперь этого желания и вовсе не существует. Но Эстер ошибалась. Ее еще молодое и сильное тело воспротивилось. Нежные и требовательные руки Джеймса, его горячие поцелуи вновь разбудили в ней дремлющие желания и жажду физического удовлетворения. Но эти руки не были руками Джона, а поцелуи не были прикосновением его губ. В этом-то и заключалось несчастье Джеймса!

Осторожно, но в то же время настойчиво Эстер высвободилась из его объятий. Выскользнула прежде, чем их обоих успела поглотить пламенная страсть — то, чему больше не было места в ее жизни.

След тяжелого разочарования омрачил его лицо. За эти несколько мгновений блаженства Джеймс уже поверил было, что, наконец, овладеет ею. Он понял, почему она отшатнулась, и ревность с новой силой вспыхнула в его груди. В эту минуту Джеймс отдал бы все на свете за то, чтобы она полюбила его так, как любила когда-то Джона. Если бы она подарила ему хотя бы частичку той любви, Джеймс, не задумываясь, променял бы на нее все свои богатства!

Он все еще держал ее за руки, не отпуская от себя ни па шаг.

— Я хочу, чтобы ты знала — я всегда буду любить тебя.

— Я знаю, — ответила она мягко, и на глаза навернулись слезы.

Губы их слились в нежном и жгучем, но без прежнего страстного накала, поцелуе. Если бы она только захотела, он никогда не связал бы свою жизнь с другой женщиной, и на всю жизнь только Эстер стала бы для него единственной и желанной. Он не произнес этих слов, но она поняла. Все к лучшему, пронеслось в ее голове, пусть молчит.

Он заказал в таверне обед. Вскоре появился официант в окружении поварят в белых фартучках. В руках они несли блюда, сверху прикрытые перевернутыми тарелками. Под присмотром официанта поварята сноровисто заставили белоснежную скатерть стола яствами и скрылись. Когда было налито вино, Джеймс отпустил официанта, и они с Эстер остались вдвоем. За обедом Джеймс и Эстер успели переговорить о многом, особенно подробно обсудили ее планы на будущее. Позже, когда пришло время прощаться, они прошли в кабинет, и он помог ей надеть плащ. Джеймс проводил ее до дверей.

— Обедай у меня, когда будешь в городе.

— С удовольствием, милый Джеймс.

Шестнадцатого апреля она вновь приехала в город. На этот раз Эстер направилась в инспекцию пробирного надзора. Ее имя было занесено в список ювелиров-надомников, не являющихся почетными членами Общества. Нужно было поставить подпись в регистрационной книге, но Эстер так разволновалась, что перо заплясало в руке. Наконец наступил этот долгожданный миг. От избытка чувств Эстер чуть не упала в обморок. В предвкушении этой минуты всю последнюю неделю она ежедневно бралась за перо, чтобы набить руку. Но сейчас, как назло, Эстер не могла сосредоточиться — кружилась голова, и тошнота подкатывала к горлу. У нее всегда так бывало, когда сдавали нервы. К счастью, все обошлось. Рука легонько подрагивала, но линия ложилась четкая и строгая. Наконец-то! Готово! Напротив ее фамилии, выведенные ровным почерком, красовались инициалы: Э. Б.

На душе было легко и радостно. Казалось, она парит в воздухе, и ее ноги не касаются земли. И если бы вдруг ударили в колокола во всех лондонских церквях, когда она вышла на улицу, Эстер нисколько не удивилась бы. В такой день может произойти самое невероятное!

Не бывает в жизни заведомо легкого пути. Эстер предвидела, как нелегко будет добиться признания. Ювелиры по золоту продолжали относиться к ее мастерской как к своей вотчине, словно не замечая перемены статуса. К тому же Эстер осталась совсем без заказов, сделанных в мастерскую Джона. Заказчики ей не доверяли. Наступили трудные времена. Кое-как перебивались лишь благодаря старым связям Джосса, которые еще остались с тех пор, как он работал на приеме заказов у Джона. Старые заказчики любили Джосса, как, впрочем, любили и его отца, и отдавали должное его ювелирному мастерству. Однако и Эстер не сидела сложа руки. Она ввела новый метод работы с клиентами, и это новшество привлекло внимание к ее мастерской. Заказав несколько визиток со своим именем и адресом, Эстер сама разослала их потенциальным клиентам. И это возымело свой результат. Мастерская получила несколько индивидуальных заказов, и поскольку Эстер имела дело с заказчиком напрямую, впервые у нее появилось право на каждом изделии поставить свою монограмму Э. Б. Воодушевленная Эстер решила воплотить в жизнь свою давнюю задумку. Помимо основной работы в мастерской стали изготавливать разную мелочь из серебра для продажи по сравнительно низким ценам. Довольно скоро этот промысел превратился в значительную статью дохода. Особым спросом пользовались столовые приборы из серебра. Однако как бы там ни было, но основная прибыль шла от заказов, которые получали из центральных ювелирных мастерских Почетного общества.

Совершенно неожиданно для Эстер одна из богатых прихожанок церкви Святого Луки решила пожертвовать храму серебряные подсвечники в память о своем покойном супруге. Священник, прекрасно знавший Эстер, предложил передать заказ в мастерскую Бэйтменов, и Эстер пригласили на просмотр эскизов. Выполнить заказ взялся Джосс, хотя рисунок делала Эстер, а вся работа шла под ее пробирным клеймом. Эстер не возражала, так как знала, что Джосс питал особую слабость к предметам церковной утвари.

Подсвечники понравились, и богатая прихожанка сделала новый заказ. На этот раз шоколадницу — свадебный подарок. Эту работу Эстер выполнила сама. Постепенно мастерская набирала силу. Сами того не замечая, Эстер и Джосс стали получать, помимо надомной работы из Почетного общества, все больше и больше индивидуальных заказов. Порой их скапливалось столько, что приходилось работать вечерами. Джонатан, сначала помогавший Эстер, теперь ушел в подмастерья к одному из лондонских ювелиров. Третью ласточку выпускала она из своего гнезда, третьего сына отдавала в ученье. Дом опустел, и Эстер с нетерпением ждала того дня, когда Питер, наконец, станет мастером и вернется в ее мастерскую. Она была уверена, что к тому времени у нее будет столько заказов, что работы хватит на всех. Эстер с головой окунулась в работу. Тихо и незаметно пролетело время. Она, казалось, и оглянуться не успела, как наступил этот долгожданный день, а с ним и свадьба — новые хлопоты!

Дело было поставлено на широкую ногу. Мастерская получала много индивидуальных заказов и уже не зависела от Почетного общества ювелиров. Эстер расширила свои владения, купив земли съехавших соседей. Правда, пришлось сделать еще один займ, но это ее не смущало. На новом месте Эстер собиралась обустроить новую мастерскую, побольше и получше. Со времени последней встречи Эстер виделась с Джеймсом несколько раз. Болтали о разных пустяках, часто обсуждали ее дела, но никогда не говорили о том, что произошло, словно на эту тему было наложено табу. Джеймс больше не начинал разговора о своих чувствах, и Эстер была благодарна ему за это. Джеймс с нескрываемым удовольствием принял приглашение на свадьбу Питера, но Мэри отказалась. Казалось, она настолько привыкла к деревенской жизни и своему дому, что уже ничто на свете не может сдвинуть ее с насиженного места и оторвать от повседневных занятий.

Ко дню свадьбы в доме собралась вся семья. Приехал даже Уильям. Ему шел девятнадцатый год. Своей непосредственностью и юношеским задором он привлекал всеобщее внимание. Его залихватским видом и пиратскими манерами во время церемонии в церкви Святого Луки откровенно любовались все девушки, впрочем, немало и молоденьких замужних леди время от времени бросали в его сторону томные взгляды. Особенно Уильяму понравилась одна, лет семнадцати, такая хрупкая и стройная, словно тростиночка. Было в ее облике что-то загадочное, ускользающее от определения, но понятное взору. Может, ее прекрасные с серебристо-лунным отливом волосы, а может, бездонные глаза, таинственно поблескивавшие под темными дугами бровей, или манящий росчерк красивых губ, издали кажущихся мягкими, влажными и такими доступными… Она лишь искоса глянула в сторону Уильяма и поднялась по ступенькам в боковой неф храма. Но он успел-таки заметить озорные искорки, заплясавшие в глубине ее темных глаз. Уильям ткнул Джосса в бок:

— Кто это? Вон та, в зеленом, видишь?

Джосс поглядел в ту сторону, куда кивнул Уильям.

— А, это Сара Торн, племянница господина и госпожи Торн.

— Она здесь недавно, да?

— Она приехала вместе с ними два года назад. У господ Торн своих детей нет, а ее родители умерли, когда Сара была еще ребенком. Вот они ее и взяли под свою опеку. — Джосс внимательно посмотрел на брата. Уильям не спускал глаз с девушки, пока она шла по проходу между рядами и садилась на свое место возле степенной пожилой парочки.

— Вил, ты бы держался от нее подальше, — посоветовал Джосс. — Эти Торны люди строгие. К тому же не католики, а евангелисты. Они-то и в церковь сегодня пришли только потому, что Биверы им приходятся дальними родственниками. Я слышал, как Элизабет рассказывала, что Саре не разрешают на улицу выйти погулять, только на религиозные собрания и обратно. Так что смотри, сваляешь дурака, когда начнется застолье, так ее тут же домой увезут.

— Чего ты так разволновался? Не собираюсь я ей праздник портить. И не думал даже, — ответил Уильям, а про себя тихо добавил: послушал я тебя, как бы не так! На самом-то деле он решил как раз свалять дурака, чтобы обратить на себя ее внимание.

Эстер свято верила, что в такой счастливый день все будет складываться удачно. Она хотела, чтобы это торжественное событие навсегда осталось в памяти молодоженов. Надо сказать, что Эстер любила Элизабет как свое родное дитя и не желала Питеру лучшей невесты. Она так долго ждала этого момента, что теперь, когда закончилась церемония бракосочетания, Эстер глядела в смущенные улыбающиеся лица Питера и невестки, и веря и не веря, тихонько утирала навернувшиеся на глаза счастливые слезы. Питер в темном бархатном костюме и Элизабет в кружевном подвенечном платье, взявшись за руки, пошли к выходу. И вся свадебная процессия торжественно выплыла вслед за ними на улицу.

За праздничным столом у Биверов Уильям даже не пытался сесть рядом с Сарой, наоборот, он выбрал место в другой стороны стола и на некотором отдалении, откуда он мог беспрепятственно наблюдать за Сарой, оставаясь в то же время вне досягаемости Торнов, которые тоже расположились напротив Сары. Маневр Уильяма оказался удачным. Сара заметила его. Она то краснела, то бледнела, то прыскала со смеху, поглядывая в его сторону. Торны же, усадив Сару между двумя пожилыми джентльменами, никак не могли взять в толк, кому это она постоянно улыбается. Улучив минуту, Уильям подозвал Джонатана и после непродолжительного торга, ибо Джонатан никогда и ничего не делал просто так, Уильям вручил ему записку для Сары, а сам тихонько пробрался в сад позади дома.

Она пришла. Впрочем, Уильям в этом и не сомневался. Сара быстро юркнула за деревья и осторожно засеменила по тропинке, высматривая Уильяма. Вдруг кто-то резко дернул ее за плечо и затянул в кусты. Она вскрикнула от удивления и в ту же секунду почувствовала, как чья-то ладонь зажала ей рот.

— Тише, — шикнул Уильям. — За тобой следят эти две «горгоны», а ты кричишь! — Он убрал руку.

Все произошло так неожиданно, что она все еще не могла прийти в себя, так и стояла с широко раскрытыми от изумления глазами, потом, видимо, поняв свою оплошность, расхохоталась. Такие прогулки были ей внове, и потому она чувствовала небывалый подъем и воодушевление.

— Господи, грех-то какой! Я же не должна была сюда приходить! Зачем ты хотел меня видеть? В записке ты написал «срочно». Что случилось?

— Я просто хотел узнать, когда мы снова встретимся? Что, если ты как-нибудь сбежишь со своих евангелистских проповедей?

— Ты с ума сошел! — воскликнула Сара. — У нас знаешь, как строго. Пока идет проповедь, нас охраняют. Сколько раз уж и англиканцы, и католики пытались устроить погром. — Сара решительно покачала головой. — Нет. Я не смогу. Заметят.

— А если здесь? Где-нибудь рядом с твоим домом? Ты ведь живешь с той стороны, где стоит конюшня Эшдейлов, так?

— Да. Ну и что?

Уильям заговорщически подмигнул:

— Я знаю потайной ход в конюшню. Я всегда лазил через него, когда хотел посмотреть на лошадей. Правда, я там натворил дел, и господин Эшдейл запретил мне появляться, но это не важно. Если ты вечером незаметно уйдешь из дому, то можем встретиться и там. Ну как?

От столь дерзкого плана у Сары перехватило дыхание. Она испугалась. Однако мысль о том, что на целых два часа, ну пусть хоть на час она будет совершенно свободна и к тому же не одна, безудержно манила. Поэтому, несмотря на все страхи, жажда свободы взяла верх над рассудительностью и благоразумием. С тех пор, как Сара поселилась в доме у своей тетушки, ее не раз охватывали приступы такой жгучей тоски, что белый свет становился не мил. Сара томилась, не находила себе места, не могла ни есть, ни нить. Тогда ее запирали в комнате, порой даже кормили насильно, опасаясь, что она совсем зачахнет и умрет.

Даже зная наверняка, что в один прекрасный день ее обман откроется, Сара все равно согласилась бы прийти на свидание. Да только за одну возможность тайком погулять по саду с этим веселым парнем она готова была вынести любое наказание! И разве не наказанием была ее жизнь теперь! Вечное недовольство и упреки! Каторга после немногих счастливых лет, проведенных с родителями, которые ее любили и баловали.

— Но ты же учишься в Лондоне. Как ты будешь добираться?

— Есть много всяких способов, — отмахнулся Уильям. — Так ты согласна?

Сара кокетливо покачала головой:

— Я скажу… я совсем не уверена, что снова захочу тебя увидеть. И зачем мне это надо?

Он призадумался, будто и впрямь хотел ответить на ее вопрос, и потом начал нести такую забавную чепуху, что она не выдержала и прыснула со смеху. Устав смеяться, Сара бросила через плечо «лови», и они вприпрыжку понеслись в глубь сада. В наказание за то, что она не смогла убежать, он чмокнул ее в губы и потом, удовлетворенный, шепнул, крепко прижав ее к себе:

— Теперь скажи, когда и во сколько.

Она глубоко и шумно дышала. Он чувствовал, как под ее мешковатым зеленым платьицем вздымалась маленькая девичья грудь.

— Вечером по субботам наш проповедник проводит беседы на религиозные темы. Дядя с тетей ходят к нему домой. Возвращаются обычно поздно.

Уильям ликовал. Теперь всю неделю он будет жить и предвкушении их следующей встречи. Хотя и странно приезжать тайком и, находясь в двух шагах от дома, не зайти и не проведать родных. Впрочем, ерунда! Он тряхнул головой:

— Так значит, в следующую субботу!

Откуда-то со стороны лужайки перед домом доносились мелодичные звуки. Видимо, начинались танцы. Сара занервничала.

— Мне нужно возвращаться, а то заметят, что я исчезла.

Уже на ходу он объяснил ей, как найти потайной лаз в конюшню и, крикнув на прощанье: «До субботы!», остановился, рассудив, что вдвоем появляться неразумно. Вот уже в последний раз мелькнуло за деревьями ее зеленое платье и исчезло через секунду в темном дверном проеме. Дверь за ней закрылась. Выждав некоторое время, Уильям тоже вышел из-за деревьев и направился на звуки вальса. На освещенной лужайке кружили пары. Уильям сразу заметил мать. Веселая, раскрасневшаяся, она танцевала с Эшдейлом. Уильям подумал, что надо бы с ней переговорить, когда закончится вся эта кутерьма. В карманах-то у него ни гроша, а деньги нужны срочно — ведь в субботу придется брать лошадь, чтобы добраться сюда из Лондона. После встречи в саду Уильяму удалось увидеть Сару лишь мельком. «Горгоны»-опекуны вскоре увезли ее со свадьбы. Они считали танцы делом грешным и поэтому не захотели оставаться. Но это не испортило Уильяму настроения. Девушек и дам было много. Как стемнело, он прихватил одну из них и увел в сад, где они занимались Бог знает чем, заставив ее бедного мужа метаться в бесплодных поисках.

Питеру и Элизабет не терпелось наведаться в квартиру, которую они себе сняли рядом с домом Джосса и Элис. Поэтому, не дожидаясь окончания танцев, они тихонько испарились с вечеринки, и взявшись за руки, помчались по темной улице к своему восемьдесят шестому номеру. Сердца гулко застучали, когда Питер закрыл входную дверь на засов и, обернувшись, прижал Элизабет к груди.

— Вот мы и вместе. Трудно поверить. Я ждал этой минуты долгих пять лет, — он осторожно снял с ее головы венок из роз и отбросил его в сторону.

— Питер, милый, я ждала гораздо больше — всю жизнь! Наконец этот день наступил. Теперь никто и никогда не сможет нас разлучить! Никто и никогда!

Он поцеловал ее, подхватил и понес наверх в спальню. Она была легче перышка, такая прозрачная и воздушная, вся в белом разметавшемся кружеве шелка. С детства ему знакомо было это ощущение. Так когда-то он держал на своих ладонях спасенных от пожара птенцов — они тоже были легкими и воздушными. И наступила ночь. Сладкая и бессонная, со страстными поцелуями и нежными ласками. Приближалось утро, и вместе с первыми лучами восходящего солнца в душе Элизабет окончательно поселилась уверенность в том, что ни одна женщина на земле не была еще так любима и счастлива, как она.

Гости разошлись далеко за полночь. Все приехавшие издалека нашли приют под кровом Эстер и у Джосса с Элис. И хотя в доме было полно народу, все быстро угомонились, утомившись, видимо, за день. Не было слышно ни звука. Только Уильям задумчиво сидел на веранде. Напротив, в одном из окон Эшдейлов горел свет. Значит, Джеймс остался на ночь. Точно. Во дворе чернел силуэт его роскошной кареты, которая была предметом зависти соседей и мечтой любого грабителя с большой дороги. Голос Эстер вывел Уильяма из задумчивости:

— А ты что же не спишь? Не устал, Вилли?

Он знал, что она придет, и терпеливо ждал ее появления. С тех пор, как умер отец, она вместо него делала этот вечерний обход.

— Да нет, — ответил Уильям.

Эстер подошла ближе и положила руку ему на плечо. Она все еще была в своем нарядном шелковом платье.

— Посиди со мной. Такая чудесная ночь! У меня к тебе просьба, но ты посиди. Это не потому, что просьба, я просто хочу побыть с тобой.

Она легко догадалась, чего он хочет, и улыбнулась при мысли о том, как он всегда мягко стелет, прежде чем преподнеси горькую пилюлю. Однако у Эстер было прекрасное настроение, и не хотелось в такой счастливый день выговаривать ему за то, что он транжирит деньги, не хотелось ставить ему в пример отца, который умудрялся и подмастерьях протянуть и на гораздо меньшую сумму, чем Уильям получал у Ричарда.

— Можешь не говорить. Я знаю, что тебе нужно. Я и сама собиралась дать тебе гинею перед отъездом, — она добродушно кивнула ему, но садиться не стала. Он подчеркнуто облегченно вздохнул. Она заметила и усмехнулась, но тут же строго поджала губы.

— Спасибо, мам. В Лондоне, знаешь, деньги тают моментально…

— Да, уж заметно, что тают, — сухо ответила она. — Спокойной ночи. Выспись хорошенько.

Уильям снова остался один на веранде. На лице застыла довольная улыбка. Целая гинея! Он сунул руки в карманы и блаженно вытянул ноги. Целая гинея! Надолго хватит. Можно сколько угодно ездить из Лондона и обратно. А в Саре что-то есть: какая-то непостижимая загадка. Ну, ничего, теперь-то он ее обязательно разгадает. В мечтах он уже летел к ней на свидание, как вдруг завис на пол пути. В голову ему пришла довольно интересная мысль. Уильям подумал, что лето уже на исходе, зима не за горами, и неплохо было бы приготовиться к холодам, на случай, если его роман затянется.

Убедившись, что Эстер ушла наверх, Уильям зашел в дом и шмыгнул в бывший отцовский кабинет, где Джосс теперь хранил свои книги. В верхнем ящике шкафа, где лежали эскизы и деловые бумаги Эстер, на крючке висела связка ключей. Уильям снял с кольца только два: один от висячего замка на калитке, которая вела в садик, где Эстер выращивала лекарственные травы, и второй — от особняка Эшдейлов. Дверца шкафа предательски скрипнула, Уильям настороженно замер, прислушиваясь. Убедившись, что все тихо, он вышел из дому и направился к старой мастерской. В расплавленном воске Уильям сделал матрицы обоих ключей для того, чтобы позже изготовить дубликаты. Затем вернулся в дом и повесил ключи на место. Бросив затвердевшие восковые пластинки в свою дорожную сумку, Уильям устало рухнул на постель и тут же заснул здоровым крепким сном.

В субботу, задолго до встречи с Сарой, Уильям уже подъезжал к особняку. В сгущающихся сумерках пробраться незамеченным не составляло особого труда. Задворками до конюшни, а там и рукой подать. Благо, он знал здесь все ходы и выходы как свои пять пальцев. Лошадь Уильям оставил в рощице, что начиналась сразу за деревушкой неподалеку от усадьбы Эшдейлов, дальше он пошел пешком, прячась за деревьями, и вскоре добрался до самой калитки. Вокруг было тихо и безлюдно. Обычно ею пользовались только Эстер и Энн, когда ходили в библиотеку или проведать свои лекарственные травы. Дубликат был сработан отлично. Замок щелкнул и поддался. Оглянувшись по сторонам, Уильям торопливо вошел и притворил за собой калитку. Во дворе все ему было знакомо, только вот в доме бывал не часто. По густо разросшемуся кустарнику Уильям надеялся пробраться прямо к парадному входу, но оказалось, что во время последнего визита Джеймса Эшдейла, когда он остался на ночь в особняке, садовники получили указание привести все в порядок, и теперь весь сад был заново перекопан и вычищен, а кусты к досаде Уильяма коротко подстрижены. Успокаивало лишь то, что хозяин вряд ли вернется сюда до будущей весны. Он обычно всю зиму сидит в Лондоне.

Вся мебель в особняке была накрыта чехлами. В желтоватом дрожащем свете фонарика предметы отбрасывали длинные тени, и казалось, вот-вот из какого-нибудь темного закоулка явится привидение. Ставни на окнах были плотно прикрыты, поэтому можно было не опасаться, что кто-нибудь снаружи увидит свет.

Уильям посветил фонариком вокруг, чтобы определить направление, и начал обход. В комнатах он не обнаружил ничего интересного, лишь спальня поразила его воображение. Уильям остановился на пороге и, открыв от удивления рог, долго разглядывал огромную кровать Эшдейла. Он еще ни разу в жизни не видел такого пышного великолепия: стены спальни были обиты шелковой тканью нежно-розового цвета, над кроватью возвышался резной золоченый полог, почти до самого потолка украшенный яркими страусовыми перьями. Чехлов на мебели здесь не было. Уильям догадался, что это слуги что-то напутали и, решив, что Джеймс останется в усадьбе еще на несколько дней после свадьбы, даже поменяли постельное белье. Уильям подошел поближе, пощупал рукой белоснежную хрустящую простыню и усмехнулся. Пока судьба была к нему благосклонна, раз дарила даже чистые простыни на постели.

Сара пришла поздно. Он уже забеспокоился, думал, что не придет. Но вот, наконец, послышался хруст сухих веточек. Уильям светил фонариком, пока она пробиралась сквозь узкий проход в широкой грубо сложенной стене, которую, быть может, построили в свое время еще римляне. Вот, наконец, из черной дыры показалась голова Сары. Уильям наклонился, подхватил ее под мышки и, напрягшись изо всех сил, потянул вверх, как огромную рыбину, попавшую на крючок его удилища. Уильям ожидал, что увидит напуганную дрожащую девчонку, впервые в жизни сбежавшую из дома на свидание, но не тут-то было! Он с любопытством отметил, что дрожит она вовсе не от страха, а от странного воодушевления, охваченная каким-то нервным, почти истерическим восторгом. Едва Уильям помог ей встать на ноги, как она взволнованно зашептала:

— Я сбежала от них! Сбежала! К дьяволу их дурацкие правила! Они меня теперь взаперти не удержат!

— Что ж, прекрасно, — он был несколько разочарован. Сара, получается, пришла вовсе не для того, чтобы встретиться с ним. С ее стороны это был лишь протест прочив «горгон»-опекунов, попытка доказать, что они не властны над ней. Ребячество! Желание самоутвердиться! Она, вероятно, давно была готова к какому-нибудь сумасбродному поступку, а он, Уильям, сам того не подозревая, просто предоставил ей такую возможность.

— Слушай, я ничего не порвала? — она озабоченно крутила головой, разглядывая себя со всех сторон и расправляя свою коричневую юбку то спереди, то сзади.

Он посветил фонариком.

— Да вроде нет. В следующий раз тебе не придется лезть через эту дыру, — сказал Уильям, помогая ей отряхнуть налипшую паутину и листья.

— Что, через другую? Надеюсь, не на четвереньках, как здесь, — улыбнулась она в ответ.

Он взял ее за руку и повел через кустарник к конюшне.

— Нет. У меня есть ключ от калитки. Твои «горгоны» что, поздно ушли сегодня? Я думал, что ты совсем не придешь.

— Сегодня они вообще дома остались, — ответила она с ликованием в голосе. — Понимаешь, я смогла убежать, даже когда они дома. Значит, когда их нет, исчезнуть можно запросто, — голос ее дрожал от чрезмерного возбуждения. — Самое трудное позади! Теперь мне никто не страшен!

— А почему они остались? Что-то случилось?

— Проповедник, уж не знаю почему, отменил сегодня свои занятия. У нас в девять отпускают всю прислугу. Все должны ложиться спать, чтобы свечи зря не жгли. Ну так вот, я пожелала всем спокойной ночи, поднялась к себе и через окно вылезла на крышу кухни. Там возле стены стоит старая бочка. Я на нее — и бегом сюда.

Он расхохотался.

— Я сам раньше из дому сбегал точно так же. А ты девчонка что надо, я таких люблю.

Она тоже засмеялась, стреляя в его сторону глазами и озорно щурясь. Но едва он полуобнял ее за талию и потянул к себе, чтобы поцеловать в знак восхищения ее смелостью, она инстинктивно напряглась и вырвалась из его рук. Уильям вдруг понял, что если она и отважилась прийти на свидание, то это еще ничего не значит. Он нахмурился и принял решение пока ничего не говорить ей о ключе от особняка. В дом он ее не поведет до тех пор, пока она не поймет, что он от нее хочет. Пусть сначала оглядится и твердо решит все для себя. Впрочем, Уильяму и так было интересно с ней. В каждом ее движении, в каждом слове сквозила странная ускользающая теперь даже от взгляда тайна, которая манила его. Рядом с Сарой он испытывал новые, никогда не возникавшие ранее чувства.

В тот вечер они лишь присматривались, привыкали друг к другу. Она рассказывала ему о своем счастливом детстве, которое вдруг в один прекрасный день оборвала страшная лихорадка, ходившая в то лето по городам и селам. Сара осталась совсем одна. Родственников у нее не было, кроме дяди, доводившегося братом ее матери. Так Сара и попала в семью Торнов, которые считали своим христианским долгом наставить взбалмошную и капризную девочку на путь истинный. И лучшим по их мнению средством было строгое воспитание и железная дисциплина. Торны любой ценой старались привить Саре безропотную покорность. Не удивительно, что чувствительное и хрупкое сердечко одинокой девочки не выдержало такой перемены. Сара начала медленно угасать и чахнуть. Два раза она находилась на краю гибели, оба раза ее спасали, и все начиналось сначала.

Когда Сара закончила свой рассказ, Уильям, проникшись к ней сочувствием, твердо пообещал:

— Этого больше не повторится никогда. Ведь теперь у тебя есть я.

— Правда? — в голосе ее было такое неподдельное удивление, будто она только сейчас начинала осознавать, какая перемена произошла в ее жизни. Уильям воспользовался ее замешательством и поцеловал в губы. Но это был уже не тот шутливый поцелуй, как в саду у Биверов. На этот раз все обстояло иначе. Они медленно тянулись друг к другу до тех пор, пока их губы не встретились и не слились осторожно и мягко в первом, полном романтики, поцелуе.

Уходили они вместе. Заперев за собой калитку, Уильям дал Саре ключ. Рука об руку шли они между деревьев и, когда пришло время прощаться, снова поцеловались. Извилистой тропинкой она побежала обратно к дому Торнов, чтобы тем же путем по крыше забраться

в свою комнатку. А он отвязал лошадь и поскакал в Лондон. Там тоже были свои потайные ходы для припозднившихся подмастерьев.

Во время их третьей встречи Уильям решил открыть Саре, что у него есть ключ, и попытался заманить ее в дом. Вечер был холодный. Моросил дождь, что тоже было весьма кстати. Он повел ее к усадьбе, на ходу предупредив, что у него для нее сюрприз. Глаза Сары заблестели, когда она увидела, как он вставляет в замочную скважину ключ и открывает дверь. Взявшись за руки, они быстренько скользнули внутрь. К его неподдельному удивлению, Сара пришла в неописуемый восторг. Она выбежала на середину гостиной, вытянула вперед руки, будто хотела обнять весь дом, и засмеялась. Уильям ожидал чего угодно, только не этого!

— Я всегда мечтала зайти сюда! Теперь он наш! Твой и мой! Правда, Вилл! Ни одна «горгона» в мире не найдет нас здесь. Никто ничего не увидит.

Уильям уже не раз замечал, что она не любопытна. Другой на ее месте уже забросал бы вопросами. А ее, казалось, совсем не интересовало, откуда он взял ключи от калитки. И даже сейчас, когда он привел ее в усадьбу, она лишь радовалась, как ребенок, и ничего не спрашивала. Может, она безраздельно верила ему и потому не проявляла любопытства? Совершенно очевидно, что Сара привязалась к нему. На этот счет у Уильяма не было никаких сомнений. И как ни странно, именно этого он хотел сейчас больше всего на свете. Ему, казалось, больше ничего и не нужно. Когда ее не было рядом, он тосковал и думал о ней. Ее образ постоянно стоял у него перед глазами. И если бы не работа, которая так много для него значила, он, пожалуй, не смог бы думать ни о чем ином, только о ней, об этой маленькой хрупкой фее с гибким змеиным телом, которое всякий раз, когда она была рядом, обрекало его на танталовы муки — дразнило и притягивало, заставляло дрожать всеми фибрами души.

— Пойдем, я покажу тебе наши владения, — предложил Уильям. — Я здесь уже был.

— Нет, — запротестовала она, сверкнув глазами. — Дай мне фонарь! Я сама.

Уильям отдал фонарь, и они с Сарой наперегонки бросились вперед. Перед массивными дверями он каждый раз обгонял ее и распахивал обе створки, чтобы она беспрепятственно могла бежать дальше. Желтый луч от прыгающего в ее руке фонарика метался вдоль стен, перескакивал на расписные потолки и снова спрыгивал на пол. Из комнаты в комнату, из зала в зал они врывались словно вихрь. Сара визжала от восторга и хлопала в ладоши. Заметив лестницу, ведущую в кухню, она помчалась вниз, перескакивая через ступени. В свете фонаря тускло поблескивали медные кастрюли на полках вдоль стен. И снова назад в гостиную. Уильям едва успевал за ней. Вот она стремглав бросается от него вверх по винтовой лестнице. Ему вдруг пришло на ум, что она похожа на далекую звезду— частицу недосягаемого Млечного пути, загадочно мигающую во мглистой синеве. Ее загадочность заставляла сердце Уильяма бешено колотиться.

Вдруг стих шум шагов и погас фонарь. Уильям остался совершенно один в этой кромешной тьме.

— Сара, — позвал он громко. — Сара, где ты?

Гулкая тишина повисла во всем доме. Уильям с суеверным ужасом поглядел вокруг и снова позвал ее. Ответа не последовало. Уильям почувствовал, как от страха мурашки пробежали по коже и волосы встали дыбом. Вдруг откуда-то из темноты донесся ее приглушенный смех, потом хлопнула дверь и послышался звук осторожных шагов. По боковой лесенке, которой обычно пользовались слуги, Сара поднялась в мансарду. Уильям отыскал ее в маленькой под самой крышей комнатушке. Сара распахнула окна и ставни. Косые струйки дождя мерно тарабанили по подоконнику, и сотни мелких брызг летели в комнату.

— Сюда нельзя ходить, — в голосе его прозвучала тревога.

Поддразнивая его, Сара нарочно высунулась из окна так, что могла упасть вниз:

— В этом доме никто не будет указывать мне, что можно, а что нельзя. Даже ты! Понял, Вилли?

Уильям схватил ее за плечи и втянул обратно в комнату. Захлопнув ставни, он резко обернулся к ней и, едва сдерживая бешенство, сказал:

— Если ты хочешь, чтобы нас увидели и выгнали отсюда — это одно дело, но так глупо дурачиться и рисковать жизнью я тебе не дам.

Сару не смутил его резкий тон. Она лукаво улыбнулась и медленно подошла к нему. Луч фонарика, живой и веселый под стать ее настроению, нащупал светлым пятнышком комод и замер на резной дверце.

— Я тебя очень напугала, да? Я просто хотела узнать, действительно ли я что-то для тебя значу?

— Я боюсь тебя потерять, — хрипло ответил Уильям.

Она сделала еще шаг и, остановившись прямо против него, заглянула в глаза так, словно заглядывала в душу, пристально и пытливо.

— Если это правда, то ты единственный в мире человек, для которого я что-то значу.

— Я люблю тебя.

Его слова стрелой пронзили сердце Сары. Закружилась голова, и железным обручем стянуло грудь. Она, казалось, вот-вот потеряет сознание. Быстрым движением она обвила его шею руками и прильнула к нему всем телом. Не в силах больше сдерживать себя, Уильям подхватил ее на руки и понес вниз в спальню. Комната поплыла и скрылась в легкой дымке неистовых объятий и поцелуев. Юбка, скомканная сильным движением, легла на ее узкие бедра. Сара не противилась. Вдруг крик ужаса сорвался и замер на ее губах. В милом девичьем невежестве она не понимала, что происходит.

— Мне больно! Что ты делаешь, Вилли?

Он молчал. Уж не до того было. Охваченная страхом, она принялась колотить его своими маленькими кулачками. Внезапно спина Сары напряженно выгнулась, губы разомкнулись и, заломив за голову руки, она почувствовала, как теплая волна судорогой прокатилась по всему телу. В приятной истоме он крепко держал ее млеющую плоть до тех пор, пока не наступило время встать. Уильям успел вовремя… у него уже был опыт в этих делах.

Она долго молча лежала у него на руках. Уильям тихо раскачивал ее, чтобы успокоить, говорил нежные и добрые слова. Он бы сказал их до того… если бы все не случилось так, как случилось. Сара встрепенулась и подняла голову.

— Теперь мы навсегда связаны, да? Ты принадлежишь только мне, а я только тебе, да?

— Да, конечно, — согласился он, не раздумывая.

Она обхватила руками его шею. Лицо ее дышало страстью и желанием.

— Я хочу еще, я больше не буду кричать… я уже знаю…

Их тайные встречи продолжались всю зиму. Незаметно подкралась весна. Свобода все так же пьянила Сару, и едва они с Уильямом приходили в дом, она становилась такой же шальной, как и прежде. Постоянно придумывала разные игры, пряталась за зачехленной мебелью, обегала все самые темные уголки великолепной усадьбы.

Иногда они носились друг за другом голышом. В массивных с золочеными рамками зеркалах то мелькали их бледные фигуры, стремительно скользящие мимо, то отражались любовные сцены… На кухне они устраивали шумные трапезы, пили вино, которое в достатке хранилось тут же в погребе. Саре очень нравилось примерять шелковые платья, на которые она как-то наткнулась, открыв дверцу старого шкафа. Однажды шутки ради она облачилась в наряды, вышедшие из моды полвека назад, и предложила устроить пир в банкетном зале. Несколько раз они чинно рассаживались по разные стороны стола, но каждый раз ненадолго. Не в силах вынести даже минутной разлуки, и он, и она одновременно срывались со своих мест и неслись в объятия друг к другу. Была и другая игра. Уильям, например, заказывал для своей дамы эль и потом, изображая официанта, сам приносил его Саре, которая ждала в комнате Эшдейла. Нужно сказать, что винный погреб был предметом постоянного соблазна. Но как ни велико было искушение, приходилось сдерживаться из опасения, что кто-нибудь заметит, как быстро тают волшебные запасы. Из тех же соображений они никогда не заглядывали в библиотеку. Уильям знал, глаз у Энн острый — чуть что не так, сразу заметит. А уж сообразительности ей не занимать — вмиг догадается, и тогда все пропало.

И Сара и Уильям прекрасно понимали, что рано или поздно все тайное становится явным. Они так и не смогли свыкнуться с постоянной тревогой, в которой испокон веков бьются нежные сердца юных грешников, тайком пробирающихся к месту назначенного свидания, и каждый раз противный холодок страха закрадывался в их сердца. В любой момент их могли заметить, и тогда поднялся бы невообразимый скандал. Их чувство не выдержало испытания и дало легкую трещинку. Их душило сознание чудовищной опасности, и разрядку они находили в глупых придирках и пустых перебранках. Ссорились Сара с Уильямом часто и отчаянно, как будто оба находили в этом какое-то патологическое удовольствие. После каждой ссоры они долго дулись друг на друга, но в конце концов к обоюдной радости мирились, и все шло по-старому. Порой не было на земле людей счастливее их, зато иногда усадьба становилась для них настоящей тюрьмой, особенно когда сердца тосковали по большой и веселой компании. В этом нет ничего необычного. Обычно любовники жаждут поделиться своим счастьем с другими и, если это не удается, их чувство притупляется, в их отношениях появляется холодность и даже отчужденность. Уильям и Сара не составляли исключения. Само собой разумеется, что лишенные общества, они частенько покидали усадьбу в отнюдь не лучшем расположении духа, сердитые на весь мир и особенно друг на друга.

«Я больше никогда не вернусь сюда!» — бывало, кричала она и исчезала в черном зеве калитки. Целую неделю, казавшуюся вечностью, он не находил себе места в полной уверенности, что на этот раз она-таки выполнит свою угрозу. Он бродил как неприкаянный, жалея о том, что наговорил ей много обидных слов. Уильям давно уж махнул бы на нее рукой, нашел бы себе другую… Единственное, что держало, так это ее непредсказуемость. Рядом с ней его не одолевала скука. Сара его интриговала и завораживала. Каждый раз она была другой, непохожей на ту, которую он знал. Бывало, ему приходилось начинать все сначала, особенно, если у нее выдавалась слишком мрачная неделя, полная придирок, нотаций и брани со стороны ее опекунов. Сара вновь теряла веру в то, что хоть одна живая душа на свете дорожит ею. И тогда Уильяму приходилось заново завоевывать веселую и милую, но очень осторожную и недоверчивую девушку, какой она впервые появилась здесь, в этой усадьбе.

Уильям никогда не переставал удивляться ей. Много воды утекло с тех пор, как он сделал для себя грустное открытие: даже такое обычное с его точки зрения событие как свадьба или вечерние прогулки под луной были для Сары редкими и волнующими праздниками, которые надолго оседали в ее памяти яркими радужными маячками, скрашивавшими ее серую однообразную жизнь. Черная тень опекунов преследовала ее повсюду. Какой же безрассудной смелостью обладала эта хрупкая на вид девушка, продолжая тайно встречаться с Уильямом! Он преклонялся перед нею и в то же время жалел ее. Ее опекунов Уильям считал своими личными врагами. Но понимая их безраздельную власть над Сарой, он мог лишь посочувствовать ей. Уильям боялся потерять Сару еще и потому, что она никогда не говорила ему о своей любви. Он много раз провоцировал ее, но безрезультатно. Когда Уильям впервые овладел ею, Сара была близка к признанию, заговорив о том, что теперь они навеки принадлежат друг другу. Но дальше этого дело не шло.

Он даже требовал от нее признания, что вовсе было ему не свойственно. Обычно его уговаривали произнести эти слова, и он, подчиняясь, врал напропалую, лишь бы угодить. Сара была не похожа на всех тех женщин, которые у него были до нее.

— Скажи. Скажи мне, что ты любишь меня. Я хочу это услышать, — частенько настаивал Уильям.

Но Сара молчала — не лгала, но и не говорила правду. И как бы крепки ни были их объятия в эту секунду, она вдруг отдалялась от него, уходила в себя, дулась, ругалась, дразнила, но он так и не мог добиться от нее признания в любви. Это чаще всего вызывало ссоры. Его раздражение граничило с ненавистью. Но в следующую субботу он все так же задолго до ее прихода нетерпеливо расхаживал по особняку и мысленно просил у нее прощения. Уильям не давал ей ключ от дома. Еще живо было воспоминание о том, как по его вине пала одна из лошадей Эшдейла. Уильям не был совершенно уверен в том, что Сара не побьет здесь всю посуду, если он по каким-то причинам не придет на свидание. Уильям же не хотел терять ее по глупости, он надеялся сохранить все как есть.

В мастерской скоро подметили, что Уильям изменился: он не пил, не играл в карты, — дивились, не понимая, что с ним происходит. Уильям и сам чувствовал, что и впрямь его словно подменили. Непреходящая потребность видеть Сару научила его благоразумию и осторожности. Уильям начал задумываться о последствиях тех или иных своих поступков. За каждую шалость или провинность мастер мог лишить ученика свободного воскресенья. Слишком многое было поставлено на карту, и Уильям перестал рисковать. Он с головой окунулся в работу, с небывалым азартом принялся совершенствовать свое мастерство, и результаты не заставили себя долго ждать. Постепенно Ричард стал давать ему более сложные задания и, видя упорство и настойчивость Уильяма, перевел его на изготовление ювелирных изделий из золота, к чему юноша всегда проявлял особый интерес.

Впервые Эстер услышала обо всем от Летисии, которая с некоторой иронией намекнула ей на то, что Уильям вдруг ни с того ни с сего стал пай-мальчиком. Эстер не придала ее словам никакого значения, она не верила, что это долго протянется, и начала уже забывать об этом разговоре, как вдруг и Ричард тоже похвалил ее сына. Он был очень доволен успехами Уильяма и его поведением. Эстер даже всплеснула от неожиданности руками.

— Ну, наконец-то он взялся за ум. Это радует. Но что с ним случилось, как ты думаешь? Ведь должна же быть какая-то причина.

Ричард только пожал плечами:

— Для меня имеет значение только результат. А что до причины, то не все ли равно.

— Я думаю, что у Уильяма появилась девушка, — сказала Эстер Летисии. — Поверь моему опыту, только женщина может сотворить такое чудо. Уильям — это же сорвиголова, нет на него управы. Уж я-то его знаю. Наверное, влюбился. Как бы хотелось надеяться, что это у него надолго.

Летисию всегда поражала проницательность Эстер. Она никогда не приставала с расспросами. Всегда тактичная и сдержанная, Эстер, казалось, видела человека насквозь, знала всю его подноготную. Ничто не ускользало от ее внимательного взгляда. Уже не в первый раз Летисия подумала, что ее мать — человек исключительный, и во многих отношениях даже уникальный. Впрочем, разговор шел в основном об Уильяме, собственно, за этим Летисия с Ричардом и приехали в Банхилл Роу. Элизабет уже была беременна, и Летисия, зная ее финансовые трудности и полную зависимость от заработка Питера, привезла детские распашонки и кофточки, из которых ее собственные дети уже выросли.

— Ой, какая прелесть! — то и дело восклицала Элизабет, перебирая кружевные чепчики, платьица с оборочками, расшитые сарафанчики… Понравились ей и подгузники для мальчиков. Летисия привезла их целую стопку.

— Все это пригодится. Конечно, если будет мальчик, а если девочка, так отложим про запас, до следующего раза.

Элизабет чувствовала неизъяснимое наслаждение, если ей удавалось предупредить малейшее желание Питера. Она знала, что, как, впрочем, и все мужчины, он хочет, чтобы первым родился мальчик, поэтому, желая и в этом угодить мужу, она надеялась, что будет сын. С самого первого дня после свадьбы Питер окружил ее такой любовью и вниманием, какое редко выпадает на долю женщины. Элизабет сомневалась, что на всем белом свете можно сыскать человека, который обожал бы свою жену так, как ее милый Питер.

Летисии всегда становилось немного не по себе, когда она видела их вместе. Хотя и Элизабет и Питер были сдержанны и никогда не демонстрировали свое чувство друг к другу на людях, но сияющие лица, жесты, слова выдавали их, стоило им лишь только появиться где-нибудь вдвоем. Оба они, казалось, источали невидимый свет, свет безумной любви, связывающей их крепче всяких уз. Летисия сразу же вспоминала, что от ее собственного счастья остались лишь жалкие обломки былых надежд. Впрочем, настоящей, такой, как у Питера и Элизабет, любви у них с Ричардом никогда и не было. Хотя в семье и был достаток, и было у Летисии все, что только можно пожелать, но счастливее она себя от этого не чувствовала, не хватало домашнего тепла и уюта. Они с Ричардом погрязли в семейных неурядицах и скуке. Женское чутье подсказывало Летисии, что Ричард изменяет ей, чтобы развеять тоску.

Однако скоро ей пришлось горько раскаяться за то, что испытывала зависть к Питеру и Элизабет. Холодным весенним утром, когда Летисия и Ричард еще завтракали, на пороге их дома появился Джосс. Летисия встрепенулась, встала из-за стола ему навстречу, ожидая, что он привез добрую весть о рождении ребенка. Ее улыбка погасла, едва она увидела его потухший взгляд.

— Элизабет умирает. Ребенок — мальчик — родился мертвым.

— Я сейчас же приеду, — прошептала Летисия.

Слишком поздно приехали они в Банхилл Роу. Элизабет уже была мертва. Питер заперся в ее комнате. Эстер никого туда не впускала, не разрешала даже говорить с Питером.

— Пусть побудет с ней, — говорила она. — Нужно оставить его в покое. Не входите. Он так любил ее, ни в чем не отказывал и вот, не уберег. От судьбы не уйдешь.

Все поглядывали на нее искоса, но Эстер настояла на своем. Разве не знала она сама по своему горькому опыту, что значит потерять настоящую любовь? Единственным человеком, который мог вернуть Питера к жизни, была сама Элизабет, даже теперь, когда душа ее покинула бренное тело, в ней и только в ней мог зачерпнуть он той силы, которая помогает пережить горе. Эстер отправила всех обратно по домам и, оставшись одна, позакрывала все окна и двери. Потом она вышла на улицу и села на скамью, оставив Питера наедине с его горем.

Мать, разделила участь сына. Она страдала вместе с ним. Так и просидела Эстер на скамье до самых сумерек. Тихий и спокойный вышел из дома Питер. Эстер ждала его. Словно раскаленным железом по сердцу полоснул его отрешенный взгляд и прямые негнущиеся плечи.

— Я пойду к матери Элизабет, — сказал он ровным голосом. — Трудно ей сейчас.

— Сходи, конечно. Поддержи их.

Как только Питер ушел, тут же примчались Летисия, Энн и Элис. Эстер печально поднималась по лестнице в комнату Элизабет. Обожаемая женщина и любимая работа — вот все, что было в жизни у Питера. С этой минуты только работа поможет ему выжить, но кроме нее в жизни Питера не будет уже ничего.

В день похорон церковь Святого Луки была полна народа. Уильям знал, что Сара тоже придет, но не искал ее. Смерть Элизабет потрясла его. После похорон родственники и близкие собрались в доме Питера на поминки. Только здесь у Уильяма хватило духу разыскать ее. Сара была с Торнами и избегала смотреть в его сторону — то ли боялась, что заметят, то ли сердилась на него — Уильям не знал. Последний раз они виделись месяц назад. Тот вечер прошел мрачно и тускло. Они ходили нахохлившись, словно бойцовые петухи. Однако она разбудила в нем желание, и они, помирившись, легли в постель. Хотя все шло прекрасно, расставаясь, они снова повздорили и разошлись недовольные друг другом.

Как это не раз случалось, целую неделю до их новой встречи она ходила подавленная, вечно хмуря брови от постоянных придирок опекунов, а он с нетерпением ждал, когда снова его поцелуи преобразят ее милое личико. Но вот в их размеренную жизнь вмешался злой рок. Сара все еще пребывала в неведении. А дело было вот в чем. Месяц назад, вернувшись после свидания в Лондон, Уильям едва успел отойти от конюшни, где ставил лошадь, как налетела на него уличная банда — гроза ночного города. Уильяму здорово досталось — сбоку так ударили дубинкой, что он потом еле ноги унес. Когда Ричард увидел Уильяма с синяком под глазом и рассеченной щекой, он устроил настоящий допрос, полагая, что парень подрался в таверне. Чтобы не вызвать подозрений, Уильям ничего не отрицал: да, пил и дрался именно в таверне. И, естественно, ему запретили уходить по субботам…

Когда все начали усаживаться к столу и разливать чай, Уильям взял чашку и поставил ее перед Сарой. Она упорно избегала его взгляда, сразу опускала глаза или отворачивалась.

— Проваливай, — яростно зашипела Сара, когда Уильям сел на свободный стул рядом с ней.

— Твои дядя с тетушкой разговаривают на другом конце комнаты. Да перестань ты злиться. Я не мог прийти. Меня наказали, запретили выходить. Я тут все написал. Держи. — Уильям быстро вложил сложенный вчетверо лист бумаги в ее сумочку.

Потом он встал, уступив кому-то место, и за весь вечер больше ни разу к ней не подходил, на всякий случай держался на расстоянии. Сара почувствовала такое облегчение от того, что все уладилось и они снова вместе, и он все так же любит ее, что чашка запрыгала в ее руке, позвякивая днищем о блюдечко. Она залпом выпила горячий чай, чтобы унять нервную дрожь. Уж себе-то она могла признаться в том, что безумно любила Уильяма. Казалось, что любовь, которая все эти годы вытравливалась из нее, любовь, которую исхитрилась она сохранить, даже стоя на краю могилы, вдруг вспыхнула бушующим лесным пожаром и выплеснулась на Уильяма, без которого Сара уже не представляла своей жизни. Вечная настороженность и злобные нападки опекунов закрепостили ее, посеяли в душе девушки недоверчивость, которая нет-нет да и выскакивала недобрым словом. И Сара ничего не могла с этим поделать. По той же самой причине не говорила она Уильяму того, что он так хотел от нее услышать. Язык не поворачивался. Казалось, что-то в ней словно предупреждает: скажи она, как любит Уильяма, и он исчезнет, как сон, как исчезло все то, что она любила в далеком детстве.

Она ждала его каждую субботу, а он не шел, целый месяц не шел… Наступала ночь, а Сара все стояла одна-одинешенька у калитки… Казалось, ее бедное сердечко не выдержит и от горя зальется кровавыми слезами. Сара бросалась на колени и, заламывая руки, раскачивалась взад-вперед как помешанная. Она думала, что он специально не приходит, чтобы наказать ее. Эти мысли лишь подливали масла в огонь, еще больше терзая ее и без того истерзанную душу. Не раз у нее возникало сомнение, а вернется ли к ней Уильям когда-нибудь? Но Сара настойчиво отгоняла эту мысль. Уильям прочно вошел в ее жизнь, стал частью ее самой, плотью ее плоти. Лишь благодаря ему и для него стучало ее сердце и кровь струилась но венам. Теперь уже никто не мог отнять его у Сары.

— Еще чаю, Сара?

Она подняла голову и увидела Джонатана. Он тянул руку к ее пустой чашке.

— Нет, спасибо, — ответила она, вставая из-за стола.

Пора было присоединиться к своим опекунам. Тетушка уже не раз искоса поглядывала в ее сторону.

— Я так давно тебя не видел, — услышала Сара голос Джонатана. — Я просто ни с кем здесь не вижусь, все время в Лондоне. Как ты поживаешь?

Сара поняла, что Джонатану хочется поболтать. Она хорошо к нему относилась. Ведь именно он принес ей ту записку. С его легкой руки Сара узнала и полюбила Уильяма. К тетушке идти не хотелось, и Сара с готовностью опять села на свое место. Отчего бы не поболтать с ним еще несколько минут! В свои семнадцать Джонатан ростом вымахал уже с отца. На вид он выглядел старше своих лет, мужественнее что ли — уже не мальчишка, а зрелый мужчина. Сара с удивлением отметила, что раньше, когда еще не было Уильяма в ее жизни, такие мысли не приходили в голову. Джонатан не был похож на своих прямодушных и открытых братьев. Была в его взгляде хитринка, что, впрочем, не мешало ему оставаться привлекательным. Узкие лисьи глаза, прямой красивый нос, тонкие подвижные губы — красавец!

— У меня все в порядке, — ответила Сара уклончиво. Не могла же она сразу сказать правду. Весь этот месяц, пока она не видела Уильяма, в голове ее творилась такая неразбериха, что это не могло не сказаться на ее поведении, не отразиться в ее взгляде, движениях.

— А как твои занятия?

Его дела в мастерской шли прекрасно. Он хвастливо рассказывал о том, что интересует его не только работа, но и сам Лондон. Нет, он не бегает по второразрядным тавернам и публичным домам, как это делают все подмастерья. Джонатан откладывает деньги и, когда собирается достаточная сумма, идет в приличный бар или ресторан, ужинает в приятной обстановке за бокалом хорошего вина — все как полагается, ходит по музеям, художественным выставкам, посещает исторические места. Сара лишь слушала и удивленно покачивала головой. Его рассказ произвел на нее впечатление.

— А ты чем занимаешься? — спросил, наконец, Джонатан, хитровато щурясь. Своим вопросом он лишь подготавливал Сару к большому и интересному для него разговору. Джонатана забавляло то, что он, пожалуй, единственный человек, который догадывался о тайных свиданиях Уильяма и Сары. Как-то в субботу вечером он проследил за братом до самой конюшни и видел, как Уильям выезжал верхом из города. Дальнейшие наблюдения лишь подтверждали его догадки.

— У меня много работы. Дядя ведь много делает для процветания нашей религиозной общины. Я ему помогаю, — ответила Сара и подумала, какой, наверное, скучной показалась бы ему такая жизнь после его лондонских приключений.

— Значит, встречи с Уильямом по субботам для тебя единственная отдушина за всю неделю да?

Сара почувствовала, как у нее перехватило дыхание. Она в ужасе отшатнулась и быстро поглядела по сторонам. Однако вокруг все занимались своими делами, да и Джонатан говорил тихо, так что никто ничего не слышал, кроме нее.

— Ты давно знаешь?

— Давно. Да не волнуйся ты так. Я ведь не хочу вам ничего плохого, можешь на меня положиться.

Сара благодарно кивнула, встала и подошла к тетушке. Печаль, радость, испуг — все это сплелось тесным клубком в ее душе. Столько переживаний за один только вечер навалилось разом на ее хрупкие плечи, что Сара почувствовала себя разбитой и уставшей, хотелось поскорее юркнуть в свою маленькую комнатушку и остаться наедине со своими мыслями.

Однако день для Сары на этом не кончился. Судьба готовила ей еще одно суровое испытание. Едва они приехали домой, как тетушка попросила Сару зайти в кабинет. Дядя вошел последним и плотно прикрыл дверь.

— А теперь, Сара, — холодно начала госпожа Торн, медленно снимая перчатки. — Прочти-ка вслух записку, которую передал тебе Уильям Бэйтмен. Нам тоже интересно, что он там пишет.

Заметив, что от ее слов Сара встревоженно прижала сумочку к груди, явно не желая подчиниться, госпожа Торн добавила ледяным тоном:

— Если ты откажешься это сделать, мы отберем у тебя записку силой и сами прочитаем, но ты будешь наказана вдвойне за то, что позволяешь всякие вольности этому развратнику. Она, видите ли, будет путаться со всяким сбродом!

Мысли путались в голове, когда Сара дрожащими руками покорно доставала из сумочки вчетверо сложенный листочек. Казалось, она смирилась с неизбежностью. Вдруг быстрым движением она порвала записку на две части, сложила обе половинки друг на дружку — еще мгновение, и от записки останутся лишь воспоминания. Но именно в это мгновение госпожа Торн, визжа от негодования, выхватила у нее записку. Сара бросилась вперед, пытаясь перехватить тетушкину руку, сжимавшую послание, и изо всех сил вцепилась в нее. Но тут на подмогу пришел господин Торн.

— Прекрати. Прекрати сейчас же! — взревел он и, крепко обхватив Сару за плечи, резко дернул назад. От сильного толчка сумочка вылетела из рук Сары, и на пол с жутким грохотом плюхнулся ключ от калитки.

Господин Торн силой усадил Сару в кресло и подобрал ключ. Потом он взял из рук жены записку, аккуратно сложил кусочки и начал читать вслух:

— «Дорогая Сара, — мистер Торн в недоумении запнулся и перевел удивленный взгляд на жену… — Трудно выразить словами, как мне тебя не хватает, сколько раз мысленно я прикасался к тебе душой и телом…»

Сара закрыла лицо руками и съежилась в кресле, будто ее полоснули ножом по сердцу. Записка Уильяма дышала любовью и страстью, но нотки цинизма и непристойности, крепнувшие в голосе господина Торна с каждым прочитанным словом, отравляли сознание Сары, мешали полной грудью вдохнуть весь аромат любви, заложенный в этих милых строчках. У обоих Торнов не оставалось ни малейшего сомнения, что назначенная Уильямом встреча была далеко не первой. Когда письмо было дочитано до конца, супруги, не сговариваясь, молчаливо уставились на Сару, будто хотели еще каких-то разъяснений. Хотя и без того было ясно, что в своем грехопадении она зашла так далеко, как они и представить себе не могли, когда начинали свое дознание. Теперь этот ключ… Тут уж и гадать нечего… Ключ от той самой двери, за которой эти малолетние развратники… Боже, подумать страшно, что они там делали! Господин и госпожа Торн даже растерялись. Что делать? Как и чем искупить грех, нежданно-негаданно ворвавшийся в их дом?

Отправив Сару в ссылку в ее комнату, Торны собрались на совет. За Сару они не беспокоились — теперь не сбежит. Ставни в ее комнате господин Торн заколотил наглухо, а дверь заперта на ключ. Теперь Торны со спокойной душой принялись обсуждать план действий. Сам Торн настаивал на том, что нужно пожаловаться мастеру Уильяма, но его супруга хлопнула кулаком по столу, указывая тем самым на недальновидность подобного шага, и сказала веско:

— Мы любой ценой должны избежать скандала. Подумай, ведь мы бросаем тень на все Евангелистское движение, в то время как Англиканская церковь только и ждет наших промахов, чтобы за все отыграться. Никому ни слова, иначе мы окажемся в дурацком положении, — только сами себе навредим. Сара должна послать ответ своему соблазнителю. «Между нами все кончено и точка». Судя по тону его письма, у них с Сарой была размолвка, и теперь он хочет помириться. Как получит ответ, подумает, что она на него обиделась, так что к старому возврата больше нет.

— А что, если он болтать начнет? Или будет настаивать на встрече?

— Не начнет, — заверила госпожа Торн. — Глупости! Будет он рисковать своей карьерой, когда ему так ясно дадут отказ!

Сару пришлось проучить хорошенько, подержать впроголодь, прежде чем она начала писать под диктовку госпожи Торн. В глубине души Сара надеялась, что Уильям не поверит ни единому слову, поймет, что ее вынудили написать это письмо, и найдет способ повидаться с нею. Когда госпожа Торн запечатала письмо и вышла из спальни, Сара забилась в самый дальний угол, села на корточки, опустила голову на колени и долго сидела не шелохнувшись, безразличная ко всему на свете.

ГЛАВА 13

С тех пор как Эстер получила разрешение ставить личное клеймо на свои работы, в ее мастерскую зачастили проверяющие из Инспекции пробирного надзора. Впрочем, определение массы, опробирование и прочие многочисленные операции входили в их обязанности, ведь именно инспекция пробирного надзора должна следить за тем, чтобы все ювелирные украшения из драгоценных металлов, предназначенные для продажи, соответствовали действующим в стране пробам и имели клеймо. Эстер всегда работала честно — никогда не соблазняли ее нечистые дела, поэтому неожиданные визиты инспекторов не очень ее беспокоили, вот только отрывали от работы. Ее мастерскую контролировали двое: насколько один был приятен и обходителен, настолько другой угрюм и неуклюж, — полная противоположность друг другу.

Одного из них, того, что был более приятным, звали господин Коккерил. Ему шел уже шестой десяток. Жена его умерла, он так и остался холостяком. Детей у него не было, зато все его любили, несмотря на строгость. Весь его облик (одни выступающие скулы чего стоили) говорил о том, что господин Коккерил может быть беспощаден, особенно с теми, кто пускается на обман, кого не отличает высокий уровень мастерства, к которому обязывают работы по золоту и серебру. Господин Коккерил терпеть не мог шарлатанов, которые снижали количество частей драгоценных металлов в смеси. Краток и суров был его разговор с мошенниками, ставящими свое клеймо на работы добросовестных и искусных мастеров.

— Чрезвычайно приятно было с вами повидаться, госпожа Бэйтмен, — обычно говорил господин Коккерил, прощаясь. Затем он благодарил Энн за восхитительный чай. А вот его коллега никогда не принимал приглашения выпить чашечку чая, и, когда он уходил, все чувствовали облегчение. Эстер, вечно занятая в мастерской, ни разу не присутствовала при чаепитии господина Коккерила, поэтому она и не сразу узнала, что для Коккерила Энн ставит на стол лучшую посуду: серебряный чайный сервиз, который Эстер не так давно позволила себе завести, дорогие фарфоровые чашечки и блюдца. Эстер начала приглядываться и вскоре заметила, как после визитов Коккерила меняется выражение лица Энн, оно становится добрее, разглаживаются складки на лбу. Но время шло, а Энн и Коккерил так и встречались лишь за чашкой чая, и Эстер решила, что все ей привиделось, и нет между ними ничего, кроме дружеских отношений.

Оборудование мастерской, купленное ко времени женитьбы Питера, позволяло справляться со всеми заказами. Мастерство Эстер и качество ее работ заслужили уважение как деловых людей, так и рядовых покупателей. Мастерская Эстер была признана ювелирным миром, а это в свою очередь привело к увеличению спроса на ее товар. Торговцы серебром начали поставлять ей не только листовой прокат, но и отливки. Работа пошла быстрее, так как при получении готовых отливок Эстер экономила много времени на всякие подготовительные работы. Не приходилось уже ковать и плющить металл перед обработкой.

Вскоре в мастерской появился и первый ученик, сообразительный и расторопный парнишка по имени Линни. Он так привязался к мастерской, что собирался остаться после получения звания мастера.

— Должно быть, это место притягивает, — с улыбкой говорила Эстер.

Линни был способным пареньком. Он как-то нарисовал новую эмблему для мастерской Бэйтмен, а Питер сделал ее для Эстер. Место для эмблемы уже было. Хотели повесить ее над входом вместо старой, оставшейся еще от Джона Бэйтмена. Ее давно уже сняли за негодностью, так как и люди были другие, да и работа уже не та. С тех пор старый знак мастерской так и стоял у ворот соседнего дома, пока Эстер не унесла его в свою новую мастерскую.

Однажды утром в мастерскую примчался Линни и громогласно объявил:

— Новая эмблема готова, госпожа Бэйтмен.

Питер, стоя на лестнице, вколачивал последний гвоздь, когда Эстер вышла посмотреть. Наконец Питер закончил работу, проверил, надежно ли прибито, и спустился вниз. Лестницу убрали. Подперев руками бока, Эстер долго стояла и глядела вверх на новую вывеску мастерской. Ветер вздымал полы ее рабочего фартука и теребил тесемки на шляпе, но она, казалось, ничего не замечала.

— Да, замечательно. Просто замечательно, — наконец сказала она с нотками недовольства в голосе. Сама-то Эстер совсем не хотела менять вывеску, но рано или поздно это должно было случиться. Да и новая эмблема неплохо смотрелась. На ней был изображен один из изящных кофейников работы Эстер. Рисунок был сделан умелой рукой, а насыщенный глубокий цвет создавал иллюзию материальности и объемности. Сверху было что-то написано. Эстер догадалась, что это должно быть: Эстер Бэйтмен, мастерская по изготовлению изделий из серебра. Эстер выбрала нелегкий путь. Долгое время в ювелирном деле не существовало деления. Мастера-ювелиры брались за любую работу, по любому металлу. Для Эстер такая специализация была чревата последствиями, но это ее не страшило. Эстер хоть сейчас готова была дать бой традиционалистам. Порой она задумывалась, не сродни ли ее постоянная готовность рисковать, когда дело касалось бизнеса, тому, что проявилось сейчас в характере Уильяма. Может быть, она, Эстер, и передала ему эту тягу ко всему новому, и он, сам того не ведая, словно по зову сердца, начал искать и нашел свое призвание. Сколько она помнила Уильяма, он всегда питал особый интерес к работам по золоту.

С улицы донесся стук копыт. Эстер оторвала взгляд от новой вывески и посмотрела на дорогу. Это был господин Коккерил. У ворог он слез с лошади и поздоровался. Как радушная хозяйка, Эстер сразу пригласила его в дом, и они прошли в гостиную.

— Сегодня я последний раз проверяю вашу мастерскую, госпожа Бэйтмен. Мне дали новый район в Йорке. Я, знаете ли, там родился и вырос, и мне всегда хотелось туда вернуться. Так вот, я и приехал, собственно, чтобы поговорить об этом, если у вас, конечно, найдется для меня несколько минут.

— Конечно, конечно. — Эстер жестом пригласила его в кабинет, где сейчас обосновался Питер, у которого теперь было много работы. Он немножко разгрузил Джосса, взяв на себя деловые поездки. Такое перераспределение обязанностей устраивало обоих братьев: у Питера не оставалось времени на мрачные мысли, и Джосс больше бывал дома с семьей.

— Мы будем скучать без вас, господин Коккерил.

— Я надеюсь, не все, — он поерзал в кресле. — Я… приехал просить руки вашей дочери и хочу, чтобы вы благословили наш брак. Я понимаю, что у нас с Энн значительная разница в возрасте, но общность наших интересов дает мне повод надеяться на взаимность со стороны вашей дочери, к которой я искренне привязан.

Эстер совсем не ожидала такого оборота, но все равно несказанно обрадовалась. Конечно, необычно, что зять одного с ней возраста, но что ж, Коккерил человек добрый… Эстер благодарила судьбу за то, что в жизнь ее дочери вошла любовь — ведь это самое главное.

— Я благословляю вас.

Коккерил ушел за Энн. Чуть погодя они вместе вернулись в гостиную. Эстер не могла припомнить, чтобы видела Энн такой счастливой. К этому времени все уже были оповещены, работы прекратились, и вся семья собралась в большой комнате за столом, чтобы выпить чашку чая в честь такого знаменательного события. Странно, думала Эстер, они и благословение получили в той же гостиной, где встретились и полюбили друг друга.

Через месяц сыграли свадьбу, тихую и пристойную, как и хотели Дик и Энн. Гостей было немного: собралась вся семья Бэйтменов и несколько близких друзей Коккерила. Энн была в голубом. Этот цвет шел ей больше всего. Когда пришло время расставаться, Эстер и Энн обнялись. На секунду обе они растерялись, не зная, что сказать друг другу на прощанье. Смерть Джона настолько тесно сблизила их, что теперь они даже не представляли, как будут жить вдали друг от друга. Расстояние до Йорка приличное, не очень-то разъездишься в гости друг к другу.

— Всего тебе самого наилучшего, Энн. Будь счастлива! — сказала Эстер и махнула рукой.

— Спасибо, мама. — Энн в последний раз оглядела всех собравшихся и села в коляску, запряженную парой лошадей. Вскоре экипаж скрылся из виду.

Солнце село. Все разошлись по домам. Эстер вдруг впервые с щемящей сердце тоской подумала, что ее собственный дом опустел. Ее птенцы оперились и разлетелись кто куда, только на кухне хлопотала прислуга, но ни одной родной души не осталось под ее крышей. Эстер обхватила руками плечи и горько покачала головой. Рано или поздно родителям приходится с этим столкнуться, а Эстер еще повезло, у нее два сына рядом живут, не говоря уж о том, что она бабушка и три внука, унаследовавшие покладистый характер Джосса, будут ей на старости лет отрадой. Только сейчас Эстер почувствовала, как она устала за этот суматошный день. Она вздохнула и пошла спать.

Только отпраздновали свадьбу, как пришло новое радостное событие. Отменили ненавистную шестипенсовую пошлину на серебро. Теперь можно было вздохнуть свободно. Спрос на серебро поднимется, а мастерской Эстер проще будет конкурировать с растущей популярностью ювелиров Шеффилда. На радостях Эстер устроила вечеринку. Снова собралась вместе вся семья, пригласили некоторых друзей, промышлявших торговлей золотом.

И снова потекли размеренные будни. Эстер целыми днями пропадала в мастерской. Вечерами приходил Питер. Последнее время он стал появляться гораздо чаще, чем раньше. Видимо, одиночество начинало тяготить его, а пустой дом действовал угнетающе. После смерти жены именно в одиночестве он искал спасения. Питер жил памятью об Элизабет, в воспоминаниях о ней черпал целебную силу. Но время лечит любую рану. Остается лишь грусть… и Питер стал чаще приходить к матери…

Обычно Эстер сидела за столом и при свете свечи делала новые эскизы. Она никогда не считала свои вечерние занятия работой, так как это приносило ей удовольствие и снимало накопившееся за рабочий день напряжение. Питер в основном бездельничал, развалясь в кресле, или ходил по дому с трубкой в зубах. Говорили редко, только если было о чем. Он не хотел ее отвлекать.

Питер был у нее в тот вечер, когда Эстер закончила один из рисунков, который ей самой очень понравился. Этот эскиз доставил ей такое удовольствие, какое редко получаешь от своих работ. Эстер, не вставая с места, показала его Питеру издали. Рисунок, видимо, так заинтересовал его, что Питер тут же поднялся с кресла и подошел к столу, за которым она сидела. Некоторое время он молча рассматривал эскиз, потом, наконец, выпрямился и сказал:

— Это лучшее из того, что ты когда-либо делала. Такое впечатление, что эта птица, живая и легкая, вот-вот взмоет ввысь.

— Да, меня всегда привлекали птицы. Когда я вижу их полет, хочется творить, хочется передать этот неуловимый момент, когда крыло плавно изгибается — взмах, еще взмах, и она парит…

— Ты сумела передать это движение.

В рисунке Эстер сочетались присущая ей композиционная простота и скромность с изысканной плавностью и гармонией линий. Это был эскиз серебряного подноса с элементами декора. На лицевой стороне выгравирована гора, увенчанная снежной шапкой, вершина уходит в небо сквозь облака.

— Я рада, что тебе нравится.

Его похвала значила для Эстер гораздо больше, чем Питер мог себе представить. Это было признанием ее таланта, совершенства ее художественного мастерства. Только теперь у Эстер появилась уверенность в себе, только теперь она полностью могла полагаться на свои силы, не оглядываясь назад и не страшась будущего. Именно к этому она стремилась всю свою жизнь.

Питер давно уже ушел, а Эстер все еще взволнованно ходила по комнате. Наконец она погасила свечу и поднялась в свою спальню. Чувствуя небывалый подъем, Эстер подошла к окну и распахнула его настежь. В комнату ворвался холодный весенний ветер. Смеркалось. В «Ройял Оук» было полно народа, как, впрочем, и всегда по вечерам в субботу. В этот час обычно приезжают из города подмастерья, собираются свои деревенские парни и девушки, да приходят солдаты из местного гарнизона, пестреют в толпе их красные кители, и начинается веселье. Эстер прислушалась. Этот веселый гам никогда не раздражал ее, и даже наоборот, эти звуки навевали приятные воспоминания… Юность… Джек и Марта тогда содержали гостиницу Хиткок.

На небе висела яркая луна. Из рощицы Уильям мельком увидел мать, ее светлое платье, кружевной манжет рукава и кисть руки, распахнувшей настежь обе створки, потом все исчезло в черной зияющей глазнице. Но Уильям чувствовал, что Эстер все еще стоит у окна и смотрит на улицу. Хотя он и понимал, что она его все равно не увидит, Уильям все-таки отступил назад в сень спасительной темноты, скорее из осторожности, чем из опасения, и стремглав бросился к калитке, за которой начиналась усадьба Эшдейлов. Уильям давно уже не ходил в особняк через парадный вход, так как приведенные в порядок аллеи и расчищенные садовые дорожки делали фигуру человека заметной от самых центральных ворот, а лунными ночами видно, как на ладони. Однако Уильям нашел выход из положения. Теперь он ходил через черный ход. Позади особняка Эшдейлов раскинулась огромная лужайка, выходившая под навес, где Уильям обычно и ждал Сару.

Вот он, наконец, у цели. Уильям перевел дух, достал ключ и хотел было вставить его в замочную скважину, как вдруг заметил под дверью белый квадратик. Уильям медленно поднял с пола конверт и разочарованно вздохнул. Он догадался, что Сара, видимо, не сможет прийти. Хотя она, наверное, была здесь несколько минут назад, ведь не приходила же она сюда засветло. Заходить внутрь Уильям не стал, расположился тут же на ступеньках, достал фонарик и распечатал конверт.

Лицо его помрачнело, когда он прочел ее послание. Она писала, что между ними все кончено, что за эти несколько недель она успела хорошенько подумать и решила, что лучше им не встречаться. Сара никогда не любила меня, думал Уильям. Теперь ключ от особняка не нужен, она все равно никогда не придет. Можно выбросить, а можно и оставить — вдруг пригодится. И своим ключом от калитки она сегодня пользовалась последний раз, теперь уж, наверное, спрятала его так, что и сама потом не найдет… никогда не найдет…

Уильям судорожно скомкал письмо в руке и тяжело вздохнул. Отчаяние овладело всем его существом. Неужели она действительно не хочет его видеть? Уильям досадливо поморщился, вспомнив, с какой неприязнью она встретила его у Биверов, избегала его взгляда, постоянно отворачивалась, даже когда он все ей объяснил и извинился. Уильям снова тяжело вздохнул.

Он глуп, он просто глуп! Ведь она никогда не любила его. Он ни разу не слышал от нее признания в любви и никогда не мог понять, то ли это ее очередная странность, то ли обычная женская хитрость, чтобы легче было удержать его около себя. Сейчас-то Уильям понимал, что был просто игрушкой в ее руках, оружием против опекунов. Не из-за любви она с ним встречалась, какая уж тут любовь. Она хотела свободы и самоутверждения. Что ж, она всего достигла. Но если она к тому времени уже решила, что между ними все кончено, то почему же, когда он видел ее в последний раз, она была так грустна? А-а-а… Все очень просто… Уильям был невнимателен, у всех собравшихся были грустные лица, ведь хоронили Элизабет… А он-то подумал… Проклятье! Какой же он глупец!

Уильям пружинисто вскочил на ноги, потушил фонарь и зашвырнул его в кусты. Сунув скомканное письмо в карман, он поспешил к калитке. Гнев и обида душили его. После всего, что между ними было, она не могла уйти вот так, даже не попрощавшись. Смятение охватило Уильяма: с одной стороны нет, с другой да — мысли путались, в груди клокотало — Уильям ничего не понимал. Лишь одну вещь представлял он себе четко и ясно: сейчас он пойдет в кабак и там напьется.

В «Ройял Оук» было, как всегда, душно. Накурили так, что хоть топор вешай. Впрочем, немудрено, народу в этот вечер набилось порядочно, к стойке бара пришлось пробиваться, орудуя локтями.

— Большую эля, хозяин!

— О, кого я вижу! Господин Бэйтмен, добрый вечер! Так, значит, вы сегодня дома?

— Как видите, — ответил Уильям, криво усмехнувшись. — Вот, зашел к вам на огонек. Душа горит, только боюсь, у вас тут жидкости не хватит, чтобы ее потушить.

— Ого! Звучит, как вызов, сэр.

Все, кто стоял рядом со стойкой, рассмеялись, но сразу притихли, с интересом ожидая, что же будет дальше. Хозяин налил полуторалитровую кружку и поставил перед Уильямом.

— Ну что ж, посмотрим, справитесь ли вы с одной.

Уильям взял кружку обеими руками и припал к краю губами. Большими размерными глотками он не отрываясь допил до дна и с горящей глоткой под гром аплодисментов залихватски плюхнул кружку на то же место, откуда и взял, вытер рот тыльной стороной ладони и небрежно кивнул:

— Повторите, пожалуйста.

Уильям прекрасно помнил свою последнюю трезвую мысль. Он тогда еще подумал, что надо добраться до конюшни, там в соломе он и проспится. Потом эль ударил в голову. Уильям не ужинал. На голодный желудок эль подействовал быстро. Правда, в его вместительных карманах припасено было кое-что для пикника, хотел вместе с Сарой… Впрочем, он уже не помнил, успел поесть или нет до того, как все поплыло перед глазами. С тех пор остались какие-то смутные воспоминания, обрывки мыслей… После эля настроение сразу поднялось. Уильям горланил похабные песни, в чем он был непревзойденный мастер. Молодежь хохотала, настроение у всех было веселое, то там то здесь вспыхивали споры, заключались пари. Уильям тоже загорелся и поспорил на шиллинг, что пройдет по стойке бара от начала до конца и не упадет. Хозяин бара протестовал, бегал, махал руками, объяснял что-то, чего невозможно было разобрать из-за немыслимого шума, стоявшего над столиками. Как заправский канатоходец, вскарабкался Уильям на стойку, выпрямился во весь рост и, качаясь во все стороны, пошел, почему-то ступая все время совсем не туда, куда хотел. Несколько раз он, пожалуй, точно свалился бы, не подхвати его вовремя заботливые руки доброжелателей и не втолкни обратно на стойку. Добравшись до края, Уильям под одобрительные возгласы полетел вниз. Запутавшись в разлетевшихся полах своего пальто, Уильям грохнулся на пол и потом, уже сидя на стуле, еще долго держался руками за живот от беззвучного хохота.

— Вы выиграли, сэр. Получите приз.

С легким шлепком ладони о ладонь монета оказалась в руках Уильяма. Не вставая, он отвесил несколько шутовских поклонов.

— Премного благодарен. Вы, сэр, настоящий джентльмен.

Спорщик, проигравший монету, наклонился, и Уильям увидел широкое лицо и малиновые под цвет кителя щеки.

— А вы, сэр, теперь настоящий солдат. Вы взяли королевский шиллинг. Его получают все новобранцы.

Хоть Уильям уже и был совершенно пьян, смысл сказанного до него все же дошел. С перекошенным от гнева лицом он швырнул монету на пол и, покачиваясь, встал на ноги:

— Со мной эти штучки не пройдут. Я с вами не спорил, и заберите свои деньги.

— Но сначала ты ведь взял шиллинг. Так что все честно и справедливо. Впереди двадцать лет службы в королевской армии, парень.

— Нет! — в бешенстве вскричал Уильям и хотел было съездить дерзкого сержанта по физиономии, но его тут же скрутили стоявшие вокруг солдаты и брыкающегося, вопящего Уильяма волоком потащили из таверны. Вдруг все как-то разом стихли, хмель как рукой сняло. Не слышно ни шепотка, ни звона кружек… В гробовой тишине хлопнула дверь таверны, тяжело вздохнул хозяин:

— Я ведь предупреждал его. В армии сейчас недобор, вот и шныряют солдаты повсюду, надо же навербовать рекрутов. Так или иначе, а все равно навербуют.

— Надо рассказать обо всем его матери, — предложил кто-то из молчаливо насупившейся толпы.

— Я сам зайду к госпоже Бэйтмен, как только закроюсь. А сейчас, джентльмены, кому еще пива?

Было уже слишком поздно, когда последний подвыпивший посетитель покинул гостеприимную таверну. Рассудив, что утро вечера мудренее, а ночью — бегай не бегай, все равно ничего не сделаешь, хозяин таверны пошел прямиком к себе домой, а к Эстер зашел лишь утром. Стук в дверь раздался, когда она завтракала.

Новость, которую принес хозяин таверны, ошеломила Эстер.

— Где Уильям сейчас?

— Должно быть, в казармах. Я думаю, рекрутов понагнали достаточно. Они ведь обычно все вместе: и те, кто сам вербовался, и такие, как Уильям. Может, их даже уже на плац загнали. Кто знает?

Как только хозяин таверны ушел, Эстер в чем была выскочила на улицу и без пальто, в легком платьице, побежала к дому номер восемьдесят пять. Джосс открыл не сразу и увидев Эстер, удивленно подумал, с чего бы это она примчалась так рано, да еще в воскресенье.

— Седлай коня, скачи скоренько к Джеймсу Эшдейлу, — с порога бросила Эстер. — Прошлой ночью Уильяма обманом заставили принять королевский шиллинг. Теперь только Джеймс может помочь.

Из соседнего дома выскочил взлохмаченный Питер. Он увидел мать из окна своей спальни. Услышав, что произошло, Питер бросился к двери, крикнув на ходу:

— Я к солдатам. Попробую повидаться с Уильямом.

— Подожди, я с тобой, — крикнула ему вдогонку Эстер и поспешила вслед за ним к выходу.

Элис едва успела набросить ей на плечи свое пальто. На повороте их нагнал Джосс верхом на резвой, серой в яблоках кобыле. Он шел бодрым галопом и на скаку махнул им рукой. Когда Эстер и Питер добрались наконец до гарнизона, у ворот воинской части уже толпились родители молодых парней, которых, как и Уильяма, заманили прошлой ночью в ловушку. Свидания никому не разрешили. Через ограду виден был плац, по которому взад-вперед гоняли каких-то новобранцев, но с такого расстояния трудно было определить, был ли среди них Уильям. Ничего не оставалось, как вернуться домой и ждать вестей от Джеймса.

Вскоре вернулся запыхавшийся Джосс. На поводу он держал еще одну лошадь.

— Джеймс сейчас у старшего офицера. Будем надеяться, что все обойдется.

По выражению лица Джеймса Эстер сразу поняла, что случилось самое худшее.

— Я сделал все, что было в моих силах, но… Уильям получил шиллинг в присутствии свидетелей и без какого бы то ни было принуждения. Теперь они имеют полное право на все двадцать лет загнать его куда угодно.

Эстер ничего не понимала: ее мальчика… ее Уильяма… мысли путались, издалека, словно из глубины колодца, бесцветные и слабые доносились голоса.

— Вы его видели? — это Питера и дальше, чей же дальше — а, это голос Джеймса:

— Да, я его видел. Он очень расстроился. Говорит только о загубленной карьере, о том, что уже никогда не сможет стать ювелиром, и прочее и прочее… О да, чуть не забыл. Уильям просил передать, что в рощице привязана лошадь, он брал ее в конюшне, около мастерской Ричарда. Так вот, он просил Питера вернуть лошадь.

Эстер вдруг вздрогнула, словно только очнулась, и спросила подавленно:

— Когда я могу его увидеть?

— Боюсь, никогда. С самого первого дня рекруты попадают в строй, и у них нет никаких поблажек. Единственный случай может представиться через полтора месяца, когда они маршем выйдут из этих ворот.

Эстер медленно поднялась со стула, будто стоя ей было проще принять любой удар судьбы:

— Куда их пошлют?

Джеймс осторожно взял ее за руку и тихонько пожал. Взгляд его был полон сочувствия.

— Уильям и его новые товарищи будут служить в полку, расквартированном в американских колониях. Недавно там были волнения, и в связи с этим в Америку срочно отправляются подкрепления. Уильям попал под дополнительный набор.

— Мой бедный Уильям, — прошептала Эстер. Впервые в жизни ее сыну пришлось на собственной шкуре испытать, к чему может привести собственное безрассудство. Но за этот урок ему дорого пришлось заплатить, пожалуй, даже слишком дорого. Словно судьба, давно уже приготовив возмездие, оберегала Уильяма до поры. Но вот пробил час, суровый рок расставил силки, и Уильям попался, теперь уж навсегда.

— Он не сказал, зачем приехал домой, почему, никому не сказав ни слова, пошел в таверну?

— Ему хотелось напиться, — Джеймс помолчал. — Он просил тебе кое-что передать. Тебе лично.

— Хорошо, пойдем в другую комнату, — Эстер, попросив всех пока не расходиться, взяла Джеймса под руку и повела в кабинет.

— Что? Что он просил передать? — встревоженно спросила Эстер, когда они остались одни.

— Он просил, чтобы ты рассказала Саре Торн о том, что произошло.

— Саре Торн? — удивилась Эстер. — Да он же едва знаком с ней, — сказала она и тут же спохватилась, вспомнив, как изменился Уильям за последнее время, и как она сама раньше объясняла эту перемену в нем. Вот, кажется, и начала складываться полная картина происходящего. Уильям не зря появился в тот вечер в таверне. Это из-за Сары он напился. Неважно, с радости или с горя — могло быть и то, и другое. Сара для Уильяма — лакомый кусочек уже по той простой причине, что он, сорвиголова, находил удовольствие, ухаживая за девушкой, которую так опекают и не отпускают ни на шаг. Конечно, козни Торнов, тайные встречи — романтика…

— Уильям забыл, наверное, что он здесь человек известный, все знают о его проделках. Теперь только о нем и будут говорить на каждом углу. К тому же сегодня воскресенье, народ специально собирается поговорить. Я думаю, Сара в любом случае узнает новость раньше, чем я успею сказать ей об этом.

Эстер, как всегда, была права. В то же утро после собрания евангелистов Сара вдруг услышала имя Уильяма и, осторожно протолкавшись поближе, узнала ужасающие подробности. Комната поплыла перед глазами, и Сара провалилась в черную бездну. Никто, кроме опекунов, даже не подозревал об истинных причинах, вызвавших глубокий обморок. Гадали, досужили, но в памяти осталось лишь то, с какой заботливой поспешностью Торны увезли племянницу домой.

Эстер много думала о Саре. Ей хотелось знать, как долго и где встречался с Сарой Уильям. Может, в доме у кого-нибудь из общих друзей? Биверы отпадают, они давно уехали. Мать Элизабет не могла жить в доме, где все напоминало ей о дочери. Кроме Биверов, никто не приходил на ум. Эстер всегда недолюбливала Сару, считала ее странной девушкой — себе на уме. Было что-то зловещее во взгляде ее бездонных темных глаз, горевших на личике, обрамленном удивительными светло-русыми волосами. Без сомнения, Уильям и Сара не подходили друг другу. Эстер чувствовала, что их союз не привел бы ни к чему хорошему. Предчувствия никогда не обманывали Эстер. В этой связи было что-то порочное, предвещавшее беду, и поэтому трудно было не испытать облегчения от того, что судьбе угодно было разъединить Уильяма и Сару Торн. Оставалось только жалеть, что их разлука так дорого обошлась Уильяму. Но тут уж ничего не поделаешь.

— Ох, Джон, — тихо вздохнула Эстер. Она была одна н своей спальне. С тех пор как мужа не стало, Эстер часто, оставшись одна, говорила с ним. — Если бы ты был со мной! Знаешь, как мне сейчас тяжело. Так хочется совета. Помнишь, я всегда доверяла тебе самые сокровенные тайны, которые не доверяла больше никому на свете.

Эстер чувствовала, что тоска по Джону не проходит, а только усиливается со временем. Нет, не берет ее время, не лечит. Сколько уж воды утекло, а рана в душе все так же кровоточит и болит в тысячу раз сильнее, чем раньше. Никто на свете не знал, как страдает Эстер. Свою боль и тоску держит она за семью печатями, никого не пускает в свое осиротевшее без Джона сердце. Лучше кого бы то ни было Эстер понимала, почему Питер хватается за любую работу, сутками готов не выходить из мастерской. Только в работе можно забыться, убежать от себя. Только в работе горе и тоска оставляют страждущие души таких, как она и Питер. Вся жизнь Эстер после смерти Джона сводится к одному — к труду ради того, чтобы прославить имя Бэйтменов в память о Джоне. Каждый новый день приближает ее к заветной цели. В этом для Эстер смысл всей оставшейся жизни.

Накануне отправки Уильяма, из Йорка приехала Энн, на следующий день рано утром — Летисия с Джонатаном. Их встречали всей семьей: пришел Питер, Джосс с Элис, их дети. Времени оставалось не так много. После чая все сразу пошли к гарнизону. У ворот уже собралась небольшая толпа провожавших. Бэйтмены решили не толпиться, а стать вдоль дороги на расстоянии друг от друга, чтобы каждый смог лично попрощаться с Уильямом. Эстер дала Питеру кошелек, набитый гинеями, чтобы передал Уильяму. Питер был более ловким, чем Джосс. Уж он-то найдет способ отдать Уильяму деньги, его ничем не остановишь. Летисия привезла Уильяму в подарок золотые часы, с которыми Ричард расстался без особой охоты.

— Да Уильям же при первом удобном случае их в карты проиграет, — заметил он супруге, когда она намекнула, что неплохо было бы подарить брату часы.

— Не проиграет, — возразила Летисия. — Если этот урок пошел ему на пользу, я молю Бога, чтобы Уильям сделал соответствующие выводы, то не проиграет.

Летисия терпеливо ждала. Часы были у Джонатана. Она рассудила, что ему сподручней. Летисия даже не представляла себе, как это делается.

Огромные ворота начали открываться изнутри. Звуки труб и веселая дробь барабанов, что, впрочем, совсем не улучшало настроения, возвестили о приближении колонны. Толпа у ворот застыла в напряженном ожидании. Радостно носилась лишь детвора, они еще не знали, что такое разлука.

Впереди браво вышагивал знаменосец, за ним стройными рядами, чеканя шаг, замелькали шеренги новобранцев. Раз, два… Раз, два… Левой… — раздавалась команда. Толпа всколыхнулась и снова замерла, на этот раз в изумлении. Все новобранцы были как две капли воды похожи друг на друга, будто за плечами у них не шесть недель, а шесть лет армейской службы. Общие тяготы и невзгоды, общий котел сроднили их, как близнецов утробы одной матери. Все они теперь казались на одно лицо. Никаких бород, усов, причесок — все чисто выбриты, коротко подстрижены, кивера чуть набекрень, красные кители и белые бриджи, на левом плече тускло поблескивают мушкеты.

Несколько секунд над толпой висела паническая тишина. Вряд ли кто-либо из собравшихся родственников не представлял себе, как выглядит новобранец, но никто не предполагал, что форма изменит сына, брата или мужа до неузнаваемости. Впервые в жизни столкнувшись воочию с четкой и организованной военной машиной, сметающей различия, подгоняющей разные характеры под единый, угодный ей образец, люди оторопели.

По негласному армейскому закону новобранцы шли в середине колонны. Немало было уже в призывной практике случаев, что даже в самый последний момент новобранцы пытались скрыться или разъяренные родственники отбивали своего. Командиры не очень-то и рассчитывали на то, что суровое наказание или железная дисциплина, которую уже успели втемяшить в буйные головы новобранцев, надежно удержат их в строю, поэтому на флангах колонны вышагивали бравые ветераны. Они и с шагу сбиться не дадут, и строя не сломают, даже если новобранцы будут во все стороны крутить головами, разыскивая глазами близких, многих из которых им уже никогда не суждено будет увидеть.

Первой Уильяма заметила Энн.

— Смотрите, вон Уильям! Вон там!

Уильям шагал третьим в шеренге, которую замыкал дородный капрал. Заметив Энн, Уильям весело оскалил зубы и беспечно кивнул, словно не хотел, чтобы на его проводах кто-то печалился или плакал. Все нормально, говорил Уильям всем своим видом, не вешать нос. И не важно, что на душе скребутся кошки.

Вдоль всего строя родственники новобранцев пытались прорваться сквозь заслон поближе к своим, однако вдоль всей колонны сновали верховые офицеры. При малейшей попытке какого-нибудь смельчака пробраться в стройные отбивающие такт шеренги, сержанты горячили коней, наезжали грудью, заставляя оторопевших родственников отступать назад. Уильям подмигнул Джоссу и Элис, детям скорчил забавную рожицу. Ни на секунду не останавливался четкий и слаженный строй. Раз, два… Раз, два, левой… Гремят барабаны. Вот и Эстер, Уильям посерьезнел. Она держалась с достоинством, ни слезинки. Взгляды их встретились. Мать и сын — оба под стать друг другу, сильные и мужественные. Разлука страшна, но ты держись, ты же сильный, она улыбнулась одними глазами, держись, я с тобой. Раз, раз… раз, два, левой. Барабаны задают ритм… Защемило сердце, когда потерял из виду мать, но вот уже и Летисия… Левой, левой… раз, два… Удивленно взметнулись брови в дурашливом «кого я вижу! И вы здесь! Польщен! Весьма польщен!» Летисия в новой симпатичной шляпке… по случаю… машет расшитым платочком и отчаянно старается изобразить ямочки на щеках. Должно быть, этим же платочком и утерла слезу, когда он прошел мимо, но только когда он прошел мимо. Всхлипывания и причитания вокруг угнетающе действовали на нервы и без того подавленных новобранцев. Тем больше значили для Уильяма прощальные улыбки матери и сестер. Ни одна не сорвалась, ни единой слезинки не видел Уильям на их лицах. Раз, два, левой… сквозь мерную дробь барабанов звучит команда. Левой, левой… Где-то здесь должны быть и братья. Уильям знал, что они тоже здесь.

Питер и Джонатан, отчаявшись прорваться через конный заслон, готовили диверсию. Один затевает потасовку и отвлекает внимание, другой в это время врывается в колонну и передает деньги и часы Уильяму. Однако им не суждено было осуществить свой план, так как в этот момент произошло нечто невероятное. Поднялся такой переполох, на который Питеру и Джонатану даже и рассчитывать не приходилось. Из нерешительно мявшейся толпы родственников на дорогу вдруг выбежала Сара, без шапки, с растрепанными волосами, и бросилась к Уильяму.

— Не оставляй меня! — раздался ее безумный крик — Не уходи! Я люблю тебя! Я не могу жить без тебя!

— Сара?! — он не особенно надеялся ее увидеть. Шансы были невелики, хотя и мелькала такая мысль. Случилось почти невозможное! Ее не смогли задержать в оцеплении. И вот она уже льнет к нему всем телом, дрожит как осиновый лист, руками обхватила его шею и прижалась мокрым лицом к его щеке. Сара! Свободная рука привычно обхватила ее плечи, хотя краем глаза Уильям заметил, как капрал, сурово сдвинув на переносице брови, продирается к ним сквозь строй. У них было достаточно времени. Губы их слились в страстном поцелуе, длившемся до тех пор, пока ее не оторвали от него и не вытолкнули на обочину. Но ее поступок послужил примером остальным женщинам, и толпа ринулась вперед, сметая шеренги и нарушая порядок. Откуда-то вынырнул Джонатан, сунул в руку Уильяма деньги и часы:

— Держись, Вилл! — И снова исчез.

В скомканных шеренгах Уильям и его товарищи снова брали ногу и подравнивались. Вдоль всей колонны полетели команды. Кричащих и плачущих женщин, у многих на руках были дети, теснили все дальше и дальше от их мужей, братьев, сыновей… Уильяму так и не удалось увидеть Питера, это немного тревожило, но вскоре мысль о Саре вытеснила все остальные. Откуда-то из толпы доносился надрывный женский плач. Может быть, это она? Да, поздновато она отреклась от своего письма! Бог знает, что будет с ней, когда Торны узнают о том, что произошло. Уильяму стало жаль Сару и в то же время он вдруг разозлился на нее за глупую выходку. Уильям ничего не мог с собой поделать, но ему очень хотелось надеяться, что Сара не заметит раздражения во взгляде. Разве недостаточно того наказания, которое несет за их общее безрассудство Уильям? Зачем она добровольно делает очередную глупость? Ведь Торны не спустят, они накажут. И наказание Сары будет не менее ужасным, чем Божья кара, постигшая его, Уильяма. Любил ли он ее в тот миг? Уильям не знал. С той самой ночи, когда его взяли в таверне, в душе прочно поселились лишь два чувства — безысходность и отчаяние. Уильям не мог не признать, что потеплело в груди, когда он увидел ее и прикоснулся к ней. За эти несколько коротких мгновений ее запах, вкус ее соленых губ разбудили в его душе давнее чувство.

До Лондона было еще далеко, и у Уильяма было достаточно времени, чтобы подумать о Саре. Размышления о том, что произошло у ворот гарнизона, вскоре уступили место другим, более отдаленным воспоминаниям. Их встречи, размолвки… Она всегда была какая-то странная, никогда не знаешь, — чего от нее ждать через минуту. Вечные перепады настроения, то безумно весела, то так и веет холодом. Семь пятниц на неделе. А как раздражало его то, что она никогда не признается в любви, словно специально поддразнивает! Снова ссоры, отчуждение и неприязнь при расставании и потом целая неделя неопределенности и полного смятения, и так до их новой встречи. Уильям никогда не понимал ее и теперь уж и не поймет. Быть может, все к лучшему.

По мере того, как колонна походным маршем удалялась от Банхилл Роу, направляясь в порт для погрузки на корабль, толпа провожающих постепенно редела. Лишь одинокие фигуры все еще маячили в хвосте.

Все снова собрались у обочины. Помолчали. Эстер хотела уже было идти домой, но что-то остановило ее. Еще раз оглядев своих, она спросила:

— А где Питер?

— Кажется, он пошел за Сарой Торн, — ответил Джонатан.

Эстер досадливо поморщилась:

— Зачем? И так тяжело расставаться, тут она еще… Испортила нам проводы. А Уильяма уж точно накажут за весь этот шум, который она подняла, — Эстер горько покачала головой. — Бедный мой Уильям, и все-то ему не везет!

Бэйтмены возвратились домой все вместе. Не было только Питера.

Сара оросилась на землю и долго рыдала. Когда она, наконец, поднялась, на ней лица не было. Питер взглянул на нее и испугался: ее лицо выражало глубокое отчаяние, на глазах сверкали слезы. Такие глаза Питер видел только у обреченных животных. Сара изумленно уставилась вдаль, в ту сторону, где медленно таяла в дымке колонна новобранцев, казалось, она утратила способность понимать и воспринимать происходящее. Потом, ничего не замечая вокруг, Сара выбралась из толпы и как безумная бросилась прочь. Питер бежал следом. Он звал ее, но она, не останавливаясь, свернула на дорожку, ведущую не к дому Торнов, а совсем в другую сторону. Вдоволь попетляв по задворкам, дорожка спускалась к полям. Взбежав на пригорок, Питер огляделся. Сары нигде не было видно. Питер понял свою ошибку и, ускорив шаг, вернулся к развилке. По едва заметной тропинке он бросился к лесу. Становилось жарковато. Питер на ходу снял пальто и перекинул через руку. Питер спешил. Он не знал, куда направилась Сара. Страшная догадка обожгла мозг. Нужно было спешить. Главное не опоздать. Тропинка вывела его к пруду, в который впадала небольшая речушка. Чуть выше по течению перекинут был мост, по которому фермеры гоняли свой скот. Сара стояла на краю.

— Сара! — крикнул Питер. — Подожди!

Но было уже поздно. Она уже распрощалась с жизнью. Звуки и видения этого мира теперь не волновали ее. Сара бросилась в воду, широко раскинув руки, словно умоляла тонкие стебельки водорослей, поднимавшиеся со дна и тихо покачивавшиеся в прозрачной воде, расступиться и принять ее. Питер пулей влетел на мост, скинул башмаки… Вода вздыбилась, разметав вокруг холодные брызги. Сначала Питер ничего не видел. Вокруг таинственное зеленое марево. Длинные колышущиеся водоросли обвивались вокруг его тела, нежно пеленали, сковывали по рукам и ногам и выпускали неохотно из своих цепких объятий. Питер рванулся вверх, глотнул воздуха и снова ушел под воду. Он увидел серебряные нити, пляшущие вместе с водорослями, и понял, что это ее волосы. Крепко сжав в кулаке светлую прядь, он резко повел руку вверх, и ее бездыханное тело медленно, в такт его движениям, вибрируя, скользнуло вверх. Их головы одновременно показались на поверхности. Тяжело дыша, Питер ни на секунду не разжимал кулак, волоча ее за собой к берегу… Сара не подавала признаков жизни. Она лежала на земле бледная и недвижимая. Смутно припоминая, что когда-то читал, как утонувших моряков кладут поперек на перила, Питер подхватил ее на руки и положил на ствол упавшего дерева так, чтобы голова опустилась ниже тела, и начал ритмичными движениями давить ей на грудь.

Изо рта Сары струйкой брызнула вода и вдруг хлынула потоком. Сара дрогнула и от спазма в горле судорожно затряслась всем телом, выплевывая все новые и новые порции воды. Питер испугался, что она задохнется, если рвота не прекратится. Но все обошлось. Она ловила ртом воздух, хрипло втягивая в себя первые глотки, и заплакала. Питер облегченно вздохнул. Самое страшное позади.

— Все хорошо, Сара. Все хорошо, — успокаивал ее Питер. Он обхватил ее дрожащее тело и прижал к себе.

— Все прошло, Сара. Уже все позади.

Она склонилась к нему и, пряча свое мокрое от слез и воды лицо, опустила голову на его грудь.

— Почему, почему ты не дал мне умереть? Мне незачем больше жить.

— Мы еще поговорим об этом. Только чуть позже. А сейчас пойдем ко мне. Хорошо?

Питер накинул на нее свое пальто и понес. Ее тело мягким и безвольным комочком лежало у него на руках, казалось, она опять потеряла сознание. С ее одежды и длинных вьющихся волос все еще стекала вода. Это легкое и хрупкое создание вдруг напомнило Питеру об Элизабет. Острая саднящая боль тронула еще не зажившую рану. Элизабет была такая же воздушная и бесплотная. Впервые с тех пор, как она умерла, он нес на руках женщину, так же, как когда-то носил ее.

Питер шел переулками, чтобы избежать любопытных глаз. Он хотел избавить Сару от лишних сплетен. Ей и так достанется. Перемоют все косточки за то, что она успела натворить. В этом не было никаких сомнений. К сожалению, прежде чем Питер успел дойти до своего дома, его видели, по крайней мере, два раза. Мать и сестры ждали его, нетерпеливо расхаживая по гостиной.

— Что случилось? — спросила Эстер, помогая Питеру отнести Сару наверх. Впрочем, она и сама догадалась, а мокрая одежда Питера лишь подтвердила ее догадки. Не медля ни секунды, Эстер распорядилась:

— Летисия, принеси чашку чая. Энн, ты займись горячей ванной. Скажи слугам, пусть сейчас же приготовят воду. И быстро, быстро, а то Сара к утру сляжет. День очень холодный. После сегодняшнего купания можно и воспаление подхватить. Питер, тебя это тоже касается. Положи Сару в постель и марш домой, прими горячую ванну.

— Надо бы сразу известить Торнов.

— Я сейчас пошлю кого-нибудь. Джонатан в мастерской остался. Он, наверное, и пойдет, — Эстер хотела сходить за Джонатаном, но передумала. — Нет, лучше Джосс, он больше подходит.

Отдав последние распоряжения, Эстер позвала Энн и Летисию наверх. Втроем они быстро искупали Сару, вычесали из ее красивых длинных волос сухие стебельки водорослей и уложили в постель. Энн осталась наверху с Сарой, а Эстер и Летисия спустились в гостиную.

— Что за кошмарный день сегодня, — устало пожаловалась Летисия.

— По крайней мере, можно без сомнения сказать, что Сара не беременна, — деловито заметила Эстер и вздохнула с неподдельным облегчением. — Это была первая мысль, когда я узнала, что она хотела покончить с собой. — Эстер помолчала и выглянула в окно:

— Странно. Что-то Торны долго не идут. Должны бы уже появиться. Сколько времени прошло.

Вскоре вернулся Джосс. Он был один, без Торнов.

— Они не придут, — объявил он с порога и, кивнув на чемоданчик, который держал в руках, добавил: — Я тут принес кое-что из вещей Сары.

Питер к тому времени уже принял горячую ванну и вновь пришел к Эстер. В полном недоумении он подскочил к Джоссу и схватил его за руку:

— Да объясни ты толком, что происходит? Где они? Почему не пришли?

Джосс поставил чемоданчик.

— Они отказались от нее. Видимо, утром Торны с Сарой вышли прогуляться, а она убежала, когда услышала бой барабанов в гарнизоне. Так что они все видели. Вернулись домой и упаковали ее пожитки. Теперь она птица вольная: делай, что хочешь, и живи, как хочешь. У Сары нет дома, ей некуда идти.

— А ты рассказал им о том, что случилось на пруду? Неужели они не посочувствовали, не простили ее? — недоверчиво воскликнула Эстер.

— Что бы я им ни говорил, они все обращали против нее. То, что она хотела покончить с собой, в их глазах только усугубило ее вину. Они наотрез отказались принимать в свой дом грешницу. — Джосс оглядел всех присутствующих — Кто-нибудь знает, что Сара с Уильямом несколько месяцев тайно встречались в особняке Эшдейлов?

В гостиной повисло гробовое молчание. Эта новость всех словно громом поразила… всех, кроме Эстер. Она уже перестала удивляться всему, что говорил или делал Уильям. Эстер попросила Джосса рассказать все, что он узнал от Торнов. Когда Джосс закончил, Эстер тяжело вздохнула.

— Значит, ответственность за то, что Сара оказалась на улице, полностью ложится на плечи Уильяма.

— Зачем всю вину валить на Уильяма? Чтобы такую кашу заварить, нужно обоюдное согласие и совместные усилия, — вставил Джонатан. Он стоял, опершись плечом о дверной косяк. На его лице блуждала легкая усмешка. Было заметно, что все происходящее его немало позабавило.

— Я никого не виню, — резко ответила Эстер. — Речь идет об ответственности. Поскольку Уильяма с нами нет и отвечать некому, то я сделаю то, что должен был сделать он. Сара останется у меня.

Эстер настояла на своем, несмотря на их протесты и уговоры. Даже Энн, спустившаяся вниз, чтобы приготовить Саре горячего чаю, и та принялась отговаривать:

— Но ты не можешь оставить эту девушку здесь! Да что ни говори, из-за нее Уильям уже на плохом счету, а ведь еще и служить-то толком не начал.

Эстер строго посмотрела на Энн:

— Ни ради тебя, ни ради кого еще я не допущу, чтобы Сара очутилась на улице. Будь же великодушнее и благодари Бога, что сама не оказалась на ее месте.

Энн опустила ресницы, прячась от проницательного взгляда Эстер. По строгому выражению лица матери Энн поняла, что Эстер догадывалась о ее привязанности к Мэтью и о том, что он ее бросил. У Энн даже и мысли никогда не возникало, что мать осведомлена об этом ее любовном приключении, потому что Эстер ни разу, пи под каким видом — ни прямо, ни намеком, как сейчас, даже не обмолвилась об этом.

— Поступай, как знаешь, мама. Тебе решать, — тихо сказала Энн и отвернулась. В конце концов, теперь у нее есть Дик, и Мэтью ей безразличен. Конечно, ее замужество оказалось вовсе не тем волшебным чертогом, о котором мечталось, но за Диком чувствуешь себя как за каменной стеной, и он любит ее, чего же еще? Энн, чего доброго, еще покраснела бы от смущения, не выручи ее Летисия, которая до сих пор молчала. Заметив, что пауза затянулась, Летисия решила высказать свое мнение. Она встала на сторону Эстер, полагая, что ничего страшного не произойдет, если Сара останется в доме.

В это время Сара проснулась, и это одинокое под чужим потолком пробуждение испугало ее. Охваченная безотчетным страхом, Сара встала с постели и вышла в коридор. Снизу доносились громкие голоса. Когда Сара подошла к лестничному пролету, она уже все знала. С трудом осознавая, что делает, Сара подняла вверх свою дрожащую руку, сжала кулачок и изо всех сил ударила по перилам. Как сквозь сон слышала она чьи-то крики, какие-то слова… и смутно забеспокоилась, вдруг осознав, что кричит-то она сама.

— Не волнуйтесь! Никому не надо волноваться! Я сама не хочу оставаться! Я не хочу снова стать обузой!

Первым пришел в себя Питер.

После секундного замешательства он бросился наверх. Сара лежала на лестничной площадке и билась в истерике. Словно одержимая, она молотила по полу руками, головой и безудержно рыдала. Когда Питер попытался поднять ее и снова уложить в постель, она начала брыкаться, цепляясь руками за перила, и громко кричать. Эстер попросила Энн принести кувшин холодной воды и плеснула в пышущее жаром лицо Сары. Это возымело действие. Через несколько минут Сара совсем успокоилась, только все повторяла, всхлипывая:

— Я не могу, не могу без него жить. Он забудет, забудет меня… там, за океаном. Он и сегодня был другой, не такой, как всегда, — время от времени голос ее срывался, снова появлялись истерические нотки. — Я не хочу, не хочу оставаться одна!

Ее пришлось долго успокаивать. Наконец Сара, казалось, поверила, что они не оставят ее одну и она будет полноправным членом их семьи. Она затихла и совсем успокоилась.

В этот вечер Эстер призналась себе, что Энн, видимо, была права, и с Сарой будет нелегко. В дальнейшем опасения Эстер оправдались. Девушка оказалась своевольной и капризной. Неожиданное избавление от тирании опекунов, которые, кстати, быстро распродали все свое имущество и исчезли в неизвестном направлении, отнюдь не улучшило ее и без того вздорный характер. Все, что ни делала для нее Эстер, Сара воспринимала как должное, и Эстер ни разу не слышала от нее слов благодарности. Дурное настроение, казалось, было у Сары в крови. Порой она часами сидела, мрачно уставившись в пространство, ничего не замечая вокруг. Эстер уже и не пыталась заговаривать, зная, что Сара все равно не ответит. Иногда по ночам она плакала и звала Уильяма с такой тоской и отчаянием в голосе, что Эстер не выдерживала и посылала за Питером. Лишь при нем Сара становилась кроткой и спокойной, мир воцарялся в ее юной истерзанной душе. В эти редкие минуты проявлялись лучшие душевные качества, казалось, сквозь беспросветную мглу проглядывало солнце. И Эстер радовалась бы этой перемене, если бы в привязанности Сары к Питеру не было привкуса какой-то просто одержимой преданности. То же самое чувство Сара испытывала к Уильяму. И теперь ее невостребованная преданность проявлялась в отношении Питера не совсем обычным образом, а порой приобретая зловещие очертания.

Джеймс сразу предупредил Эстер, что пройдет несколько месяцев, а может, и больше года, прежде чем Уильям даст о себе знать! Эстер приготовилась терпеливо ждать.

И вдруг письмо свалилось на нее, как снег на голову. Месяца еще не прошло. Питер сразу узнал почерк Уильяма. Пригласили и Сару. Они с Эстер загодя решили, что дадут Саре прочесть письмо, о чем бы ни писал Уильям. Сара робко вошла в гостиную и села на краешек стула. Она была бледная и вся дрожала от нетерпения, когда Питер вскрывал конверт. Ее пальчики, словно неутомимые зверьки, то теребили что-то, то отстукивали нервную дробь. Наконец все было готово, и Питер густым и громким голосом начал читать:

«Дорогая мама, по счастливой случайности у меня появилась возможность послать тебе это коротенькое письмецо. Спешу сообщить, что я жив и здоров. К месту службы прибыл благополучно. После совершенно жуткой дороги, условия здесь в американских колониях довольно сносные. Сегодня меня послали с пакетом в штаб на другой конец города, и так случилось, что по дороге я познакомился с прекрасной женщиной, женой хозяина британского торгового корабля, который отплывает завтра с утренним приливом. Так вот эта великодушная женщина согласилась перевезти через океан мое письмо, а по прибытии в Лондон отправить его по адресу почтой. Ты знаешь, я здесь не один. Вместе со мной в нашу часть попали два моих земляка. Все веселее. Это братья Хаунсон из Ступе Фарм. Не могла бы ты передать их родителям, что братья живы-здоровы и проч. Хаунсоны будут тебе очень признательны. Заранее спасибо. Они очень забавные, эти братья. Говорят только о жатве и урожае будущего года. Страшно скучают по дому. Я уже понял, что к старой жизни возврата больше нет. Ее надо забыть. Но ты себе не представляешь, как я по тебе соскучился, мне даже трудно выразить это словами. Я просто стараюсь не думать, как долго мы с тобой еще не увидимся. А вообще, я тут осваиваюсь потихоньку, как могу, развлекаюсь. Местные жители не очень-то нас жалуют. Многие недовольны тем, что мы приехали, и косо на нас поглядывают. Одно утешает: есть довольно симпатичные девчонки, и они нас не чураются, даже совсем напротив, не прочь завязать знакомства с красномундирниками. Так что скучать, думаю, не придется. Заканчиваю писать, а то мало времени. Передавай привет всем нашим. С наилучшими пожеланиями, твой любящий сын, Уильям».

Сара вскочила со стула, лицо ее перекосилось, она задрожала и принялась раскачиваться, заламывая руки, мотая головой и громко причитая:

— Ни слова обо мне! Ни слова! Я для него больше не существую!

Эстер бросилась к ней, чтобы успокоить, но Сара оттолкнула ее и выбежала из комнаты. Ее тяжелые шаги послышались на лестнице. Питер бросил письмо и выбежал следом. Сара не остановилась у своей комнаты. Она поднималась дальше по лестнице. Выше и выше удаляется стук ее башмачков. Второй пролет. Миновала комнаты прислуги. Вот она уже на верхней площадке лестницы. Рука описывает круг по опорному столбику перил. Хлопнула дверь мансарды. Сара чувствовала, что Питер бежит по пятам. Щелкнул замок. Питер толкнул дверь. Так и есть. Заперто изнутри. Недолго думая, он делает шаг назад. Дверь с хрустом уступает под тяжелым ударом ноги и распахивается, хлопая по внутренней стене коридорчика. Последний узенький пролет. Сара стоит у окна в маленькой приплюснутой со всех сторон перекрытиями комнатушке под самой крышей и судорожно дергает за ручку. Створки окна не поддаются, накрепко спрессовавшись за долгую зиму. Сара всхлипывает бессильно, но продолжает дергать.

— Нет, Сара! Нет! — Питер оттаскивает от окна бьющуюся, словно рыба в его руках, девушку.

— Я все равно убью себя! Все равно!

Сильной рукой он повернул ее к себе и посмотрел в глаза:

— Нет, это не выход, Сара. Я знаю, я сам прошел через это. Когда умерла Элизабет, мне тоже было плохо. Но сейчас она живет, живет в моем сердце, и я бы потерял ее навсегда, если бы сделал то, что хочешь сделать ты.

— Ты сильный, ты можешь! А я не могу. С этим письмом угасла последняя надежда. Уильям никогда не вернется ко мне. Я не могу так жить! Я не хочу жить без него!

Питер крепко держал ее и нежно гладил по волосам, пока она совсем не затихла. Сара сникла и безвольно прижалась к его плечу.

— Помоги мне, — в голосе ее была мольба и безысходность.

— Да, я помогу тебе.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Питер не мог оставить ее. Он всегда питал слабость к маленьким и беззащитным, страдающее живое существо никогда не оставляло его безучастным. Для него Сара была жалким испуганным зверьком, вроде котенка, которого Питер как-то снял с высокой крыши, с той лишь разницей, что Сару было труднее успокоить. Он был уверен, что если она не поверит в его помощь, то покончит жизнь самоубийством. Она еще не набралась жизненного опыта и не понимает, что первая душевная травма еще не конец жизни. Поскольку Уильям — брат Питера, то, быть может, именно Питер должен взвалить на свои плечи эту ношу. Смерть Элизабет унесла с собой ту любовь, которая дается в жизни лишь раз, и теперь Питеру нечего терять, он уже никогда не будет любить. Если Сара будет по-прежнему доверять ему, Питер готов стать для нее той поддержкой и опорой в жизни, которая поможет ей пережить свою трагедию.

Эстер не одобряла действий Питера, пыталась отговорить его от безрассудного поступка.

— Ты ломаешь свою жизнь. Этот брак не принесет тебе счастья. Нельзя бросаться в омут, повинуясь лишь чувству жалости, Питер. Я сама позабочусь о Саре.

— Позволь мне поступить так, как я считаю нужным, — сурово сдвинув брови, отвечал Питер. — Мое счастье ушло вместе с Элизабет. Я верю, что поступаю правильно. Так будет лучше для всех.

Эстер опустила голову и принялась разглядывать свои руки. Где найти такие слова, чтобы он понял, что жизнь продолжается! Пройдут годы, и он встретит, быть может, другую женщину, которая войдет в его жизнь так же, как и Элизабет, и в его сердце будет достаточно места для них обоих. Как убедить в том, что его жертва никому не нужна. Эстер подняла голову, посмотрела на его окаменевшее лицо и поняла, что все ее попытки тщетны. Он так молод и неопытен. Смерть Элизабет лишила его душевного покоя. Горе словно занавесом отделило его от целого мира, овладело всеми помыслами, и мольбы Эстер не проникали в его сознание.

Вскоре после этого разговора Питер и Сара поженились. К тому времени Питер уже съехал из дома, где он жил с Элизабет, и обосновался буквально в двух шагах от Эстер. В этот дом он и привел Сару. Они не любили друг друга. Это был, что называется, брак по расчету. Питер спасался от одиночества, Сара от горечи неразделенной любви к Уильяму. Разумеется, ни о каких чувствах при таком положении дел и речи быть не могло. Эстер не могла не признать, что вновь почувствовала свободу. На душе стало спокойнее, когда Питер забрал Сару из ее дома.

Свои встречи с Джеймсом Эстер расценивала как подарок судьбы. С ним она отдыхала, забывала о семейных неурядицах и напряженной рабочей атмосфере мастерской. Часто появляясь в Лондоне, то обсудить эскизы на заказ, то еще по каким-нибудь делам, требовавшим ее присутствия, Эстер каждый раз обедала с Джеймсом. Она тщательно готовилась к таким поездкам. Одевалась всегда по моде. Вместо кринолина — широкой юбки на тонких стальных обручах, вставлявшихся каркасом у бедер, пришли простенькие платьица, форму которым придавали нижние юбки. Этот стиль считался теперь более женственным, что, впрочем, было не так далеко от истины — плавные линии, обтекаемые формы, еще более подчеркиваемые кружевными оборочками. Эстер предпочитала ткани цвета морской волны, они ей были к лицу, выгодно оттеняя ее роскошные волосы. Нужно заметить, что Эстер всегда гордилась ими. Правда, теперь уже никакие настои не помогали скрыть две широкие седые пряди. Даже когда Эстер собирала волосы в пучок, седина заметно пробивалась, и только модная шляпка с кружевами до некоторой степени скрадывала этот недостаток. Впрочем, Джеймс, казалось, его совсем не замечал. Для него Эстер оставалась все такой же прелестной женщиной тридцати семи лет, которую он когда-то увидел в садике меж грядок с лекарственными травами. И его совершенно не интересовало, что это «когда-то» произошло ровно двадцать один год назад. Джеймс и сам здорово переменился. Пополнел, она все смеялась: «вширь пошел», стал как-то представительнее. На этом, пожалуй, его перемены и заканчиваются, потому что все остальное ему удалось сохранить в целости и сохранности, а именно хорошее здоровье и искрометное чувство юмора. Джеймс, как и Эстер, очень редко болел, если он вообще когда-нибудь болел, и даже обычная простуда была не частой гостьей. Эстер знала, что волос у Джеймса поредел, появились залысины, но это ее мало волновало, да и незаметно было, так как с некоторых пор он начал носить белые парики с завивкой, которые ему очень шли. Одну из их встреч погожим октябрьским днем Эстер всегда вспоминала с особенно теплым чувством. Фортуна улыбнулась Джеймсу, и Эстер поспешила его поздравить. Они встретились в отдельном кабинете шикарного ресторана с восхитительной кухней и огромными запасами вина в погребах.

— Эстер, дорогая, ты прекрасно выглядишь. Ты не представляешь, как я рад тебя видеть.

Он нежно поцеловал ее в губы. Когда они оставались вдвоем, все было легко и просто. С годами любовь Джеймса не угасла, но приобрела некоторую завершенность и сдержанность. Старые конфликты, возникавшие из-за его чересчур эмоционального проявления чувства, канули в лету. В отношениях между Эстер и Джеймсом царила полная гармония.

— У нас сегодня праздник, не правда ли? — улыбнулась она.

Они сидели друг напротив друга за маленьким уютным столиком.

Джеймс подмигнул ей:

— Ты уже знаешь? Откуда?

— Джосс прочитал в газете.

Эстер подняла бокал. Прекрасное старое вино искрилось за хрустальными стенками.

— Примите мои самые искренние поздравления, сэр Джеймс! Вы, как никто другой, заслужили титул баронета. Столько лет отдано служению обществу! Столько лет! Я уже не говорю о твоих заслугах на посту члена городского совета Лондона, впрочем, что это я, всего и не перечислишь!

— Благодарю тебя, дорогая. Твоя похвала для меня дороже всего, что сказал мне сам король Георг.

— Ты мне льстишь, — засмеялась Эстер, хотя и знала прекрасно, что он не шутит.

Их встречи стали настолько частыми, что уже сложились свои традиции. Так, они сначала обменивались семейными новостями, здесь говорила в основном Эстер, потом переходили на другие темы, интересовавшие их обоих. В этот раз Эстер рассказала Джеймсу о том, что получили второе письмо от Уильяма.

— Представляешь, — говорила она, — я просто за голову схватилась, когда увидела дату. Оказывается, письмо было в пути целых полгода.

Читал, как всегда, Питер. Эстер слушала. Тон письма, в общем-то бодрый и жизнерадостный, не обманул чуткое материнское сердце. Эстер чувствовала, что пустые с виду полосы междустрочья заполнены его тоской по дому, его подавленностью, плохим настроением — то же, что и в первом письме не ускользнуло от ее внимания.

— Он сейчас в Вирджинии. Охраняет порядок. Пишет, в колониях сейчас неспокойно. Все местные, кого он знает, недовольны существующим положением дел, и наш Уильям их, видите ли, поддерживает, — Эстер снова улыбнулась.

— Я тоже поддерживаю требования колонистов, и вся здравомыслящая Англия их поддерживает. Понимаешь, ведь колонисты — это те же англичане, только за пределами страны. Так зачем же их облагать непомерными налогами? У себя в Англии мы бы такого не потерпели, поэтому их недовольство вполне оправдано. Довольно влиятельные люди в Палате представителей уже выносили этот вопрос на обсуждение. Я надеюсь, что здравый смысл все же восторжествует, иначе не миновать беды.

— Будем надеяться, все обойдется, — с жаром подхватила Эстер. — Уильям сейчас в самой гуще. Я боюсь за него.

— Кстати, он знает о Питере и Саре?

— Да. Питер сам написал ему. В последнем письме Уильям пожелал им счастья. Вот так.

— А что Сара? Как отреагировала?

— Хуже некуда. Питер три дня не ходил в мастерскую. Дома сидел, сторожил, как бы что-нибудь над собой не сделала. Мы уже договорились на всякий случай, что будем прятать от нее письма Уильяма. Для ее же блага….

Нельзя загадывать на будущее. Обычно так всегда и происходит, только загадаешь, сразу все идет наоборот. Прибегать ко всевозможным уловкам, чтобы скрывать от Сары письма Уильяма, не пришлось, потому что писем-то и не было. Казалось, известие о свадьбе Сары расстроило Уильяма гораздо сильнее, чем можно было предполагать. Он просто перестал писать. Как-то заходил солдат из полка, который только вернулся из колоний. Этот солдат сказал, что видел Уильяма, и тот попросил зайти передать привет, жив-здоров, но только на словах, никакого письма. С тех пор от Уильяма не было ни слуху ни духу.

Сара освоилась со своим новым положением замужней женщины. Ни с того ни с сего увлеклась вдруг садоводством, чего раньше за ней не замечалось. Это занятие успокаивало ее нервы. Ухаживая за цветами, Сара забывала обо всем на свете. Зимой, когда сад стоял голый и безжизненный и заняться было нечем, Сара часами без устали просиживала у окна, и не важно — дождь ли, снег ли, она сидела и смотрела, как узник, брошенный в сырую темницу, смотрит сквозь узенькое окошечко на свободу. Иногда она в ответ на приглашение на званый обед или ужин писала открыточку, благодаря за приглашение и заверяя, что они с Питером непременно будут, а потом в самую последнюю минуту отказывалась идти. Питер никогда не уговаривал ее. Он уже убедился в том, что она совершенно непредсказуема, да и увещевать ее бесполезно. Питер просто махнул рукой. Все же если Сара куда и выходила с Питером, то вела себя безукоризненно. Питер просто не мог ею налюбоваться, представляя, какой бы они жизнью зажили, если бы не ее причуды.

Сразу же после свадьбы Питер нанял в дом экономку. Помимо всего прочего ей в обязанности вменялось постоянно присматривать за Сарой, когда Питера нет дома. Сару же домашние дела, похоже, совсем не интересовали, это уже само по себе было возмутительно, если, конечно, смотреть на вещи глазами тетушки Торн. Тому ли она учила Сару! Хотя служанки постоянно стирали вещи Сары, она порой специально не надевала чистое, и это доставляло ей странное удовольствие. В те дни, когда Сара не занималась своими цветами в саду, она обычно предавалась другому занятию. Этим занятием было «наведение беспорядка». Как будто назло Торнам, хотя они и существовали только в ее больном воображении, Сара вытряхивала содержимое всех ящиков комода на пол. То есть ей уже безразлично было, видят ее Торны или нет, она мстила им, прекрасно помня их суровую школу воспитания, делала все наоборот.

Однажды Питер так и застал ее босую в одной нижней рубашке. Бешено хохоча, она кружилась по комнате среди беспорядочно раскиданных по всему полу вещей.

— Теперь они не могут наказать меня, правда, Питер?

— Нет, теперь уже никогда не смогут, — как всегда терпеливо ответил он.

Вдруг, внезапно оборвав свое бесцельное кружение, Сара бросилась к нему на шею, прижалась к нему всем телом.

— Обними меня, — попросила она, словно искала защиты в его больших и сильных руках.

Страстная тоска по Уильяму не проходила. Сара жила с этой болью в сердце. Она смотрела на Питера, а видела Уильяма, даже когда они были в постели. В каждом жесте, в каждом движении Питера ловила она хотя бы мимолетное сходство. И если находила, не важно в чем, в голосе ли, в выражении лица, сразу на душе становилось спокойнее. И Уильям, и Питер вылеплены были из одного теста: оба высокие, широкоплечие, мускулистые, порой нетрудно было представить, что это Уильям, ее милый Уильям наслаждается ее горящей и жаждущей плотью. Но бывало так, что воображение подводило, и сразу тяжело и тоскливо становилось на сердце, Сара начинала кричать и плакать. В минуты прозрения она царапала Питера, кусала. Она хотела разорвать его на части, хотя прекрасно понимала, что в этом страшном и безжалостном мире он ее единственная надежда и опора. Потом Сара никогда не раскаивалась, она нашла себе оправдание: Питер сам виноват в том, что он не Уильям. Странный аргумент, если хочешь оправдать любовь или ненависть, но, похоже, он прочно засел в сознании Сары.

ГЛАВА 14

Именно Джеймс предложил Эстер организовать выставку.

— От твоего имени я приглашу всех, кого знаю в деловом мире.

Дела Эстер продвигались успешно, во многом благодаря протекции Джеймса. Он рекомендовал ее мастерскую всем своим знакомым, и с его легкой руки у Эстер появилось много новых состоятельных клиентов. Из всех металлов Эстер все так же предпочитала серебро. И совсем не потому, что презирала неблагородные металлы. Она не меньше Джона любила возиться в мастерской, не важно, что приходилось делать, дорогое серебряное украшение или какую-нибудь безделушку из обычного камня. Изделия Эстер, простые, но облагороженные восхитительно легким серебряным налетом, были по карману даже тем, кто раньше и подумать не мог о том, чтобы приобрести серебряную вещицу. Эта работа приносила Эстер радость и удовлетворение. Хотя, разумеется, основной доход ее мастерская получала от дорогих заказов, а дорогие заказы делали, естественно, богатые клиенты. Потому-то Эстер с жаром ухватилась за идею Джеймса. Однако на ее пути к дорогим заказам и богатым клиентам стояло непреодолимое препятствие.

— Ты знаешь, — ответила она на вопросительный взгляд Джеймса, — я бы с радостью, но, к сожалению, финансовые издержки…

Он нетерпеливо поднял руку, останавливая ее.

— Считай, что этой проблемы не существует. Выставка — дело верное, и я с удовольствием вложу в нее деньги. Рассчитаемся позже, когда пойдут заказы.

Питер одобрил идею выставки, даже Джосс загорелся. Впрочем, Эстер предвидела это. Все трое сразу сели за стол обговорить детали. Выставку назначили на декабрь, договорившись заблаговременно снять зал в самом центре Лондона. За хлопотами и не заметили, как пролетело время.

— Знаешь, — с легкой усмешкой как-то сказала Эстер Питеру, — пусть я уже девять раз бабушка, если сосчитать детей Джосса и Летисии вместе, пусть мне давно стукнуло шестьдесят, но у меня такое ощущение, что все только начинается.

Она импульсивно положила руку ему на плечо.

— Напиши Уильяму о выставке. Пошлем по старому адресу. Может, и дойдет.

— Хорошо, напишу.

Питер прекрасно понимал, что Эстер надеется таким образом напомнить Уильяму о себе. Однако он очень сомневался, что новое письмо заставит Уильяма отписать домой хоть пару строк. Уже четыре года от него ни слуху ни духу, и вряд ли дело сдвинется с мертвой точки, если Питер напишет ему о выставке.

Однако известие о грядущей выставке кое-кого, не в пример Уильяму, здорово расшевелило. Джонатан сразу изменил все свои планы на будущее. Раньше он не принимал мастерскую Бэйтменов в расчет. Джонатан всегда мечтал попасть в теплое местечко в какую-нибудь известную мастерскую, где можно было бы и капитал сколотить, и стать более или менее известным мастером, прежде чем он начнет свое собственное дело. Ни денег, ни громкого имени мастерская Бэйтменов дать не могла, поэтому Джонатан и высматривал мастерскую на стороне. Подумывал, как бы присоединиться к мастерам, которые работают с золотом. Дело это прибыльное, правда, и конкуренция большая, без хорошей поддержки здесь делать нечего. А обзавестись постоянными клиентами, как хотел Джонатан, и вовсе невозможно. Пока Джонатан раздумывал и прикидывал, все вдруг изменилось, как по мановению волшебной палочки.

Джонатан узнал о выставке за несколько дней до получения звания мастера. Он сразу понял, какие выгоды принесет эта затея лично ему. Фамилия Бэйтмен, то есть его фамилия, возможно, скоро станет знаменитой. Тогда и Джонатану хватит места под солнцем. Популярность, известность — все лавры, конечно, достанутся его матери, но в лучах ее славы сможет погреться и Джонатан. Как бы там ни было, в мастерской Бэйтменов можно взять неплохой старт. Однако придется попотеть и придумать какую-нибудь правдоподобную небылицу. Дело в том, что Джонатану уже было приготовлено место у известного мастера господина Вильяма Доулинга. Во что бы то ни стало нужно было отвязаться от господина Доулинга, но так аккуратно, чтобы не сорвать обручение с госпожой Энн-Олимпией Доулинг, его дочерью, и к тому же золотых дел мастером. Она прошла обучение в мастерской своего отца, не так давно закончила его и сразу получила авторское свидетельство — возможность ставить клеймо со своей монограммой. Джонатан решил начать с Энн-Олимпии, заручиться ее поддержкой, а потом уже атаковать ее отца.

— Ты знаешь, моей матери сейчас нужны рабочие руки, они сейчас разворачиваются. Ну, сама понимаешь, хорош я буду сын, если им придется нанимать кого-то со стороны. У меня всего два брата, и они не справляются. Я должен им помочь. Ты не возражаешь, если мы будем жить в Банхилл Роу? Лондон так быстро растет, что скоро захватит и эту деревеньку, так что не такая уж это и глушь.

Этот разговор происходил в библиотеке ее дома в Холборне. Семья Доулингов была знакома с Летисией и Ричардом, которые тоже жили здесь неподалеку, буквально на соседней улице. Джонатан и Энн-Олимпия познакомились на одном из музыкальных вечеров в доме Летисии, на который среди многочисленных гостей были приглашены и Доулинги. Энн-Олимпия была на год старше Джонатана, стройна, недурна собой. Держалась она с достоинством молодой женщины, прекрасно сознающей все преимущества своей хорошо развитой груди и лебединой шеи, но никогда не задирала нос и не кокетничала. Внешность ее была очень своеобразна. Глядя на нее, ни за что не скажешь, что англичанка: черные как смоль волосы, такие же глаза, настоящая француженка, как и ее прабабки. Нужно заметить, что многие известные в Лондоне банкиры, как, например, Джеймс Эшдейл, и знаменитые ювелиры были потомками гугенотов. Энн-Олимпия унаследовала французскую изящность и потрясающий вкус. Даже самое простенькое платьице сидело на ней с такой грацией и изяществом, что невозможно было глаз оторвать. В наследство ей достались драгоценности, которые в добрые старые времена носили ее предки при королевском дворе, пока не начались гонения на протестантов. И когда, Энн-Олимпия носила эти драгоценности, она сама становилась похожей на восхитительный бриллиант в золотой оправе фамильных драгоценностей. Конечно, в поклонниках недостатка не было, и Джонатану пришлось пустить в ход все свое обаяние и сообразительность, чтобы выбор ее отца пал именно на него. Как ни странно, Джонатану не составило особого труда вскружить ей голову, несмотря на весь свой ум и незаурядность Энн-Олимпия влюбилась в него без памяти. Господин Доулинг предложил сыграть свадьбу сразу же после того, как закончится обучение Джонатана.

Они были одни в библиотеке. Джонатан предварительно все хорошенько обдумал. Энн-Олимпию нужно было переманить на свою сторону любой ценой, иначе мог провалиться весь план. Он немножко волновался, — еще бы, ведь от этого разговора зависела его судьба. Однако, к полному его удивлению, Энн-Олимпия сразу согласилась:

— Я не возражаю. Если честно, я даже рада. Я бы не хотела после свадьбы оставаться здесь. Представь, днем мы работаем в мастерской отца, ночью мы спим в его доме — ужасно!

— А почему ты мне раньше ничего не говорила?

Она улыбнулась:

— Потому что у тебя другое было на уме. Уж так ты устроен, если захочешь чего-нибудь добиться, то добьешься, и ничто тебя не остановит, я-то знаю.

Джонатана не очень волновало то, что она в него так пристально вглядывается, а потом делится своими, быть может, не всегда приятными для чего наблюдениями. Он спокойно улыбнулся в ответ на ее тираду. Ничего, после свадьбы у него будет достаточно времени, чтобы поставить ее на место. Он не будет с ней церемониться. «Жена да убоится мужа своего».

— Я уже и дом присмотрел. Восемьдесят четвертый номер. Жить будем рядом с моим братом. Раньше в этом доме жили родители жены Питера, Элизабет в этом доме выросла, оттуда она пошла под венец. Теперь она умерла, а они уехали. Хороший дом.

— Я, конечно, полагаюсь на твой вкус, но прежде чем мы примем окончательное решение, я бы все же хотела на него взглянуть.

Джонатан решил купить этот дом, даже если Энн-Олимпия будет против. Ему нравились огромные комнаты, высокие потолки — великолепие и величавость, которую Биверы никогда по-настоящему не ценили. Джонатан даже представил, с какой роскошью он обставит весь дом, благо за Энн-Олимпией дают солидное приданое, хватит и на то, чтобы облагородить приусадебные земли — дело Джонатан решил поставить на широкую ногу.

— Как ты думаешь, что скажет твой отец?

— Ну, если ты изложишь ему все с толком, как мне сейчас, думаю, он одобрит. Ведь он, в конце концов, не глуп.

Все получилось именно так, как она и предсказывала. Господин Доулинг не чинил препятствий. Все его сыновья уже прошли обучение и работали в мастерской. Поэтому у господина Доулинга не было особых причин задерживать Джонатана.

Помолвку отпраздновали в день, когда Джонатан стал мастером. По этому случаю Доулинги устроили праздничный обед. Здесь Энн-Олимпия и познакомилась со своей будущей свекровью. Эстер произвела на нее впечатление сильной и волевой женщины. Больше никого из семьи Бейтменов не было, и Энн-Олимпия надеялась, что вскоре Бейтмены пригласят ее с родителями к себе, и она познакомится с братьями Джонатана, а заодно посмотрит на дом, который он хочет купить.

Питер пошел встречать Джонатана с невестой один, так как Сара была не в духе и, сославшись на головную боль, осталась дома. Путь Питера пролегал мимо восемьдесят четвертого номера. Заметив, что двери старого дома Элизабет распахнуты настежь, Питер замедлил шаг. В дверях появилась какая-то девушка. Она вышла во дворик и начала осматривать дом снаружи. В ее облике, манере держаться было что-то особенное, гордое и таинственное, от чего сердце Питера учащенно забилось. Она была совсем не похожа на Элизабет, но от нее исходило тепло, растопившее ледяную оболочку, которая цепко держала Питера. Он почувствовал неизъяснимое блаженство освобождения. Горячая волна подкатила к горлу. Питер застыл, как завороженный. Должно быть, девушка услышала звук его шагов, и обернулась. Их взгляды встретились. Никто не произнес ни слова, но они вдруг прониклись взаимной симпатией. Так бывает иногда, встречаешь человека впервые, а кажется, что давно знаешь его. Для Питера эта встреча была самым настоящим откровением, он словно заново обрел потерянную половину самого себя. Они так похожи, подумала она. Не возникало сомнений, что перед ней стоял брат Джонатана. Но откуда эта скованность? Она, кажется, лишилась дара речи? На эти и еще некоторые вопросы она предпочла не отвечать даже самой себе. В этот момент, к ее величайшей радости, на крыльцо вышел Джонатан. Он подошел к Энн-Олимпии, взял ее за руку и подвел к Питеру.

— Ты первый знакомишься с моей невестой, — добродушно кивнул брату Джонатан и, обернувшись к ней, чинно произнес:

— Энн-Олимпия, позволь представить тебе моего брага Питера.

Питер что-то говорил. Он знал, что говорит именно то, что в таких случаях полагается. Он даже слышал, что говорит, но ничего не понимал, словно белый свет померк перед ним, и плотная серая пелена обволокла мозг. Потом они сидели за праздничным столом, — этот вечер был для Питера сущим адом. Даже мимолетный взгляд в ее сторону был для него мучением. Впрочем, он мог и не смотреть на нее, она и так стояла перед глазами, живая, веселая и такая желанная… Питер понимал, чувствовал каждое ее движение, каждый жест. Казалось, Бог создал их друг для друга. За весь вечер они не обмолвились и словом. Он избегал ее.

По дороге домой Энн-Олимпия делилась с Джонатаном своими впечатлениями. Доулинги-старшие так отяжелели от вина и яств, что сразу заснули, и Эстер на ночь оставила их у себя. Энн-Олимпия и Джонатан были одни.

— Твой брат уж очень застенчив, — говорила она вполголоса.

— Джосс всегда был такой.

— Нет. Я говорю о Питере.

— О Питере? Это тебе показалось. Питер никогда за словом в карман не лез. Даже совсем наоборот.

— Он со мной почти не разговаривал, — возразила Энн-Олимпия. — Может быть, ему не нравится, что чужой для вашей семьи человек будет жить в доме, где когда-то жила его жена?

— Нет, он не завистлив. Хоть у него сейчас кошки на душе скребут, я все равно не думаю, что у Питера дурное на уме.

Джонатан вальяжно расселся в мягком кресле. Ему нравился экипаж Доулингов, новенький, удобный — Джонатан давно на него заглядывался. После свадьбы он первым делом купит себе точно такой же, естественно, на те деньги, которые получит в придачу к Энн-Олимпии.

— Я надеюсь, что Питер не возненавидит меня, — не успокаивалась Энн-Олимпия.

Он взял ее тонкую изящную ручку, поднес к губам и нежно поцеловал.

— Разве есть на земле человек, который может тебя возненавидеть? Если и есть, то это не Питер. Уж поверь. Спроси меня, что такое доброта, и я скажу тебе, доброта — это Питер. Только по доброте душевной он и сделал глупость — женился на Саре, помнишь, я тебе рассказывал.

— Похоже, она очень несчастна. Надеюсь, мы с ней подружимся.

Джонатану было безразлично, как Энн-Олимпия будет проводить время, только бы не вмешивалась в его дела и не ограничивала его свободу, которую ему обеспечат ее деньги.

Свадьбу сыграли в мае. К этому времени отделочные работы в доме еще не закончились. Еще не подсохла краска, на полу валялись рулоны недоклеенных обоев — дел у молодой жены было предостаточно. Она целыми днями хлопотала по дому, следила за тем, чтобы все делалось на совесть. Наконец полы были застелены коврами, мебель расставлена. Словно на крыльях летела Энн-Олимпия в мастерскую. Она была в простеньком шерстяном платьице и фартучке, на голове изящная шляпка. Джонатан, его братья и Эстер работали в большой комнате, которая когда-то была гостиной дома номер сто восемь.

— А вот и я, — объявила Энн-Олимпия, разводя руками, словно сама удивилась своему появлению. — Что мне делать?

Только Джосс приветливо улыбнулся гостье. Все остальные старались не смотреть в ее сторону. Ну, Джонатан понятно, он недавно заявил ей, что не хочет, чтобы его жена работала. Джонатан стремился занять достойное положение в обществе. Это, в свою очередь, обязывает соблюдать этикет, а по этикету того социального слоя, в который хотел влиться Джонатан, жена не должна работать. Но это было не главное. Присутствие жены в мастерской стесняло бы его свободу. Он не хотел, чтобы Энн-Олимпия знала о его отлучках из мастерской, а в том, что они будут, Джонатан ни секунды не сомневался. Питер отложил поднос, над которым работал. Это был тот самый, по эскизу Эстер, — с рисунком, символизирующим полет птицы. Многие свои эскизы Эстер теперь выполняла в этом стиле и, надо сказать, немало преуспела.

— Для тебя здесь нет места, Энн-Олимпия, — учтиво, но вместе с тем строго сказал Питер. — Видишь, все столы заняты.

— Но комната большая, можно поставить еще один.

— Думаю, нет. Для работы нужен простор.

Энн-Олимпия была задета до глубины души. Она обернулась к Джонатану, ища у него поддержки. Но Джонатан сделал вид, что поглощен своим занятием, и, вроде, ничего не видит и не слышит. Из соседней комнаты, в которой теперь устроили кладовую, вышел Линни. Он слышал весь разговор и целиком был на стороне Энн-Олимпии, но помочь ей ничем не мог, он лишь сочувственно поглядел в ее сторону. Энн-Олимпия, однако же, не собиралась сдаваться, она обвела всех испепеляющим взглядом и обратилась прямо к Эстер.

— Но в доме есть другие комнаты. Можно поставить стол где угодно.

— Все равно весь инструмент здесь.

Энн-Олимпия вспыхнула от негодования.

— Что же, в этой семье со мной будут обращаться, как с прокаженной? Я мастер-ювелир и уверена, что неплохой мастер, по крайней мере, не хуже любого из вас. Госпожа Эстер, вы единственный здесь человек, с которым я бы не стала тягаться, а остальным я ни в чем не уступлю. Я люблю свое ремесло не меньше вашего, у меня это в крови. И я такая же женщина, как и вы, поэтому не понимаю, почему вы не хотите, чтобы я осталась?

Эстер всей душой жалела эту девушку, но нужно было поддержать Питера, хоть он и не догадывается, почему Эстер это делает. В тот самый вечер, когда Доулинги приехали на званый ужин в Банхилл Роу, Эстер случайно перехватила взгляд Питера, устремленный на Энн-Олимпию. Он думал, что его никто не видит, поэтому не скрывал своих чувств. Этот взгляд выдал его с головой. Если сначала у Эстер и были сомнения относительно того, что бы это значило, то вскоре они совершенно рассеялись. Весь вечер Питер избегал разговоров с Энн-Олимпией, отказался от приглашения посмотреть, как они с Джонатаном обустроили свое новое жилище, и потом эта притворная маска безразличия, которая появлялась на его лице всякий раз, когда Энн-Олимпия к нему обращалась — все это лишь укрепило Эстер в ее догадках. Поэтому она не могла допустить, чтобы Питер целыми днями страдал рядом с ней, до тех пор, пока время и разум не дадут ему шанс подавить в себе влечение. Эстер прекрасно понимала, что у его чувства все равно нет будущего.

— Вопрос не в том, хочу я, чтобы ты осталась, или не хочу, — осторожно начала Эстер. — Ведь Питер сказал уже…

Энн-Олимпия развернулась и решительно направилась к Питеру.

— Я знаю, что ты меня невзлюбил, хотя и не знаю, за что. Я не сделала тебе ничего плохого. Ты не имеешь права так поступать со мною только из-за того, что я тебе не симпатична. Это несправедливо. У вас много работы, и я хочу помочь.

Питер, казалось, обдумывает ее слова. Потом он наклонился к верстаку и процедил сквозь зубы:

— Нужно отшлифовать готовые изделия. Шлифовальная машина наверху.

Энн-Олимпия отшатнулась. У нее перехватило дыхание от такого оскорбления. Шлифовка — это первая операция, которую осваивают подмастерья. Но ничего, она стерпит. Если он надеется, что она обидится и уйдет из мастерской, то он сильно заблуждается на ее счет.

— Ну, хорошо, — ответила Энн-Олимпия дрожащим от гнева голосом. — Я начну со шлифовки. Если вам так хочется, чтобы я заново прошла весь курс обучения, я готова. Но однажды я заставлю вас признать, что я настоящий мастер по золоту.

— В этой мастерской работают мастера по серебру, — спокойно поправил Питер.

Энн-Олимпия подбоченилась, выставила вперед ногу и насмешливо протянула:

— Эка невидаль! — и пробормотав: — Черт бы тебя подрал! — пулей вылетела из комнаты в коридор.

Никто не проронил ни слова. Слышно было, как она поднимается по лестнице, хлопает наверху дверями, мечется из угла в угол в поисках шлифовальной машины. Через пару минут загрохотал шлифовальный диск, вращаясь с бешеной скоростью. Энн-Олимпия дала волю своему гневу. Питер, чувствуя на себе озадаченный взгляд Джосса, вновь принялся за работу. За ним последовали остальные. В стенах мастерской Бэйтменов за все то время, что она существовала, еще ни разу не вспыхивали ссоры. Всем было неловко. Эстер взяла в руки штихель и продолжила гравировку под глянец. Последнее время гравировка получалась у нее особенно хорошо. Однако сейчас Эстер долго не могла сосредоточиться. Прорезка не шла. На душе было неспокойно. Такие отношения между Питером и ее невесткой до добра не доведут. Если они и дальше будут ссориться, то неизбежное случится гораздо раньше, чем Питер успеет подавить свое чувство. В этом-то и опасность. Ну, ничего, Эстер сделает все от нее зависящее, чтобы никто, особенно Джонатан, не догадался об истинных мотивах сегодняшнего поведения Питера. Эстер надолго запомнит его вспышку, таким она его еще не видела.

Все оказалось гораздо сложнее, чем предполагала Эстер. Она ожидала, что Питер, человек по натуре добрый и отзывчивый, вот-вот отойдет, смягчится. Не тут-то было! Даже признавая свою неправоту, он стоял на своем. Почти каждый день Энн-Олимпия занималась шлифовкой и полировкой готовых изделий, а также выполняла различные мелкие поручения и задания, с которыми подмастерья знакомятся на первом году обучения. Однако Энн-Олимпия быстро увлеклась, ей нравилось доводить до конца эти прекрасные серебряные творения, предназначенные для грядущей выставки, она даже гордилась, когда тусклая вещица в ее руках превращалась в прекрасную искрящуюся на свету драгоценность.

— Ваши работы лучше всех, госпожа Эстер, — с жаром говорила Энн-Олимпия. Она всегда называла Эстер госпожой, потому что не могла заставить себя обращаться к ней как-нибудь по-иному. Да и холодное отношение Эстер препятствовало установлению дружеских или родственных отношений. Казалось, два мастера-ювелира, один из которых известная Эстер Бэйтмен, а другой — ее средний сын, ополчились против Энн-Олимпии, и самое главное, что последняя понятия не имела, почему? Эстер, та иногда бывала хотя бы разговорчива. А Питер даже не разговаривал, только если по работе бросит слово, и все. Когда Энн-Олимпия сообщила, что у них с Джонатаном будет ребенок, Питер просто развернулся и вышел из комнаты, всем своим видом давая понять, что это его совершенно не интересует. Сара проводила его долгим загадочным взглядом, в это время она тоже была в гостиной вместе со всеми, и только потом подошла поздравить. Подружиться с Сарой Энн-Олимпии тоже не удалось, как она ни старалась. Слава Богу, что Питер хоть не запрещал жене общаться с Энн-Олимпией и ходить к ней в гости, хотя сам не зашел ни разу.

Близился долгожданный день выставки. Все организаторские вопросы Питер взял на себя: заказывал помещение, рассылал приглашения — дел было достаточно, и пришлось остановиться в Лондоне на целую неделю вплоть до самой выставки. Питер знал, что Сара без него места себе не находит, — нервничает, поэтому взял ее с собой. Остановились у Ричарда. Летисия никогда не отличалась покладистым характером и не считалась с чьим бы то ни было настроением. Она так сразу и заявила, что не потерпит никаких капризов в своем доме.

В мастерской остался хозяйничать Линни.

Вечером накануне выставки Джосс и Джонатан повезли в Лондон ящики из розового дерева, в которых лежали отобранные работы в замшевых чехольчиках. Когда экспонаты были распакованы, все они прошли через руки Эстер. Она придирчиво осматривала каждое изделие — и осталась довольна отобранными работами. Самые тяжелые под ее руководством были тут же разложены на стендах. Остальными, что помельче, она занялась лично. Сначала был канделябр для обеденного стола, целиком ручной работы, самый изысканный стол мог бы гордиться таким украшением. Массивный, с ярусами, обвитыми гирляндами цветов, с богато украшенным основанием на ножках. Дальше шел набор бокалов. Хотя единственным украшением каждого из них была лишь бусинка у основания, да еще одна в верхней части ножки, бокалы были великолепны. Подкупало изящество линий и удивительная простота. Лаконичность была характерна для стиля Эстер. С тех пор как чаепитие становилось в Европе все более модным времяпрепровождением, размеры фарфоровых чайников стали гораздо больше — в коллекции Эстер было представлено несколько восьмиугольных изделий — эта геометрия была сначала опробована ею на графинчиках и солонках. Ее пузатые кофейные сервизы включали молочники и вазы для сахара, часто на подставочках, а на изящно изогнутых ручках соусников знатоки могли разобрать ее инициалы.

Свои любимые мелкие вещи Эстер положила отдельно. Ее всегда влекла техника филиграни — сложная, требующая особого мастерства. Работы вышли на славу, что говорило о многогранности ее таланта. Тут была и элегантная табакерка в форме ореха с выдвижной чеканной крышечкой, и прекрасные солонки овальной формы, мерцающие россыпями сапфиров. Декоративные вставки выходили у Эстер особенно хорошо.

Когда все было готово, Эстер вышла на середину зала и окинула хозяйским взглядом всю выставку. Мысли ее унеслись в далекое прошлое. Она вспомнила, как много лет тому назад Джек Нидем впервые привел ее на выставку ювелирных изделий из золота. Она точно так же стояла посреди зала, широко открытыми глазами впитывая в себя безумную красоту, творение рук человеческих.

Ранним утром появился первый посетитель. Это был Джеймс. Эстер знала, что он придет первым. Через огромные двустворчатые двери, распахнутые перед ним двумя молодцами под стать дверям, высокими и широкоплечими, Джеймс ступил в холл и замер, очарованный. Восхищенная улыбка не сходила с его лица, пока он шел через весь зал к Эстер.

— Боже, какой сегодня счастливый день! — приветствуя ее, он склонил голову и, слегка сжимая пальцами ее ладонь, поцеловал руку.

— Ты самый желанный гость на моей выставке.

Он взял ее под руку, и они медленно пошли вдоль стеллажей. Джеймс с неподдельным интересом рассматривал ее работы и не скупился на похвалы.

— Знаешь, — сказал он как бы между прочим, — я давно уже подумываю о том, чтобы снова поселиться в Банхилл Роу. Что-то я стал здорово уставать последнее время. Хочу хотя бы на выходные приезжать в свой старый дом. Я в общем-то обосновался в другой деревне, но туда ездить становится с каждым годом все тяжелее. Дорога утомляет. Далековато. Что ты скажешь?

— Это же замечательно!

Эстер чувствовала себя немножко виноватой перед Джеймсом за Уильяма. Усадьбе Эшдейла давно уже не мешало вернуть настоящего владельца, к тому же Эстер было приятно, что они с Джеймсом смогут видеться гораздо чаще. Старая усадьба хранила за своими наглухо закрытыми ставнями тайну. В темноте ее комнат происходило движение, шла жизнь без ведома ее хозяев. Эстер считала своим долгом рассказать Джеймсу о том, что ей стало известно со слов Торнов. Выслушав рассказ Эстер о том, что Уильям и Сара использовали его дом как место своих тайных встреч, Джеймс только махнул рукой. Эстер считала, что она сама отчасти виновата, хранила ключи на видном месте, и Уильяму не составило труда выкрасть их и сделать дубликаты. Поэтому, как ни отнекивался Джеймс, но Эстер настояла на том, что заплатит за разбитое стекло и сломанный стул, кроме того, она распорядилась, чтобы слуги привели весь дом в порядок и постирали постельное белье.

— Я буду с нетерпением ждать твоего приезда, Джеймс.

— Значит, решено. Ну и прекрасно!

Зима в тот год выдалась холодная. Дороги намертво сковало ледяным панцирем. Старый дом и тот, казалось, съежился от холода. Сиротливо и неприветливо смотрел он своими заколоченными глазницами на голые деревья запущенного сада. Сразу после Рождества старая усадьба ожила. Засуетились слуги, наводя порядок к приезду хозяина. Джеймс приехал в первый же выходной. Позже он говорил, что просто не представляет, как он мог столько лет жить где-то в другом месте, клял себя на чем свет стоит за то, что не приезжал сюда раньше. Он удивлялся, как эта мысль не приходила ему в голову раньше, ведь столько воды утекло с тех пор, как забыта последняя размолвка с Эстер, и давно уже их отношения превратились в настоящую дружбу, которую он теперь ценил превыше всего на свете. Мертвое великолепие усадьбы не понравилось Джеймсу, и он решил придать ей ее первозданный вид. Были наняты рабочие, и несколько дней из усадьбы слышался стук молотков и визг пилы. Когда все работы были закончены, Джеймс пригласил Эстер на ужин. Это был первый вечер, который они провели вдвоем. Потом такие вечера стали обычным делом. Им было хорошо вдвоем. Время коротали за картами, играли в трик-трак, шахматы, переговорили обо всем на свете…

Эти вечера были для Джеймса отрадой. Здесь, в Банхилл Роу рядом с Эстер, он отдыхал душой от шумной и суетливой рабочей недели в Лондоне. Все реже и реже наведывался Джеймс в свой второй загородный дом. Сыновья уже стали на ноги, и он пристроил их в своей конторе, а Мэри, Мэри никогда не нуждалась в нем. Нет, отношения у них были самые дружеские. Они искренне радовались при встречах, вместе пили чай, поднимали бокалы за здоровье друг друга, но и расставались без сожаления, без лишних эмоций.

Как и предвидела Эстер, выставка имела шумный успех, и вскоре молва о ее мастерской облетела всю страну. Англиканская церковь с ее давними традициями, восходящими к средним векам, стала одним из главных заказчиков изделий ее мастерской. Джосс попал в свою стихию. Заказов на церковную утварь было очень много. Складные алтари, чаши для причастия, различные сосуды, оклады икон — всего и не перечислишь. Эскизы делала Эстер, а Джосс с утра до вечера колдовал в мастерской. Однако Эстер приходилось кое-что делать самой, когда заказы посыпались как горох, Джосс уже не справлялся, но тем не менее она строго придерживалась правила давать сыновьям возможность делать только то, к чему лежит их душа. Джонатан обычно занимался столовыми сервизами с вычурным и помпезным орнаментом или какими-нибудь уж очень изощренными украшениями, которые тоже делались по эскизам Эстер. К сожалению, ей приходилось в своих рисунках делать гораздо больше поправок в угоду вкусам клиентов, нежели самой Эстер того хотелось. Тем не менее, ей удавалось сохранить присущее ее стилю классическое композиционное построение и передать гибкость и подвижность формы, которую менее искусному мастеру достичь не удается.

Энн-Олимпия родила сына, которого назвала в честь отца. Вот уже несколько месяцев подряд она не появлялась в мастерской: то ходила беременная, то рожала, то кормила, однако мысли о мастерской не оставила. Вместе с ребенком она вынашивала и планы на будущее. На северной стороне дома стояла огромная теплица. Толку от нее все равно было мало из-за неудачного расположения, солнце редко сюда заглядывало, поэтому Энн-Олимпия решила устроить здесь свое рабочее место. Судьба ей улыбнулась, Джонатан на три дня уехал по делам в Лондон, и Энн переделала теплицу под мастерскую. Здесь было все, что нужно мастеру, от рабочего стола до всевозможных инструментов и горна. Пришлось просить отца помочь с деньгами, поскольку приданым Энн после свадьбы безраздельно властвовал Джонатан, и она уже не могла потратить ни цента. Доулинг-старший изменил свое мнение о зяте-лицемере, и чтобы ему немного испортить жизнь, подарил дочери легкую переносную наковальню, плавильные чаши, правочные молотки «пуансоны» и прочий необходимый для работы инструмент, который в достатке хранился в его кладовых.

— Теперь ты снова золотых дел мастер, — сказал отец с гордостью за нее, когда мастерская была готова. — Я буду отдавать тебе все заказы, какие ни пожелаешь.

Она решительно отклонила его предложение.

— Нет, папа. Я не хочу конкурировать с Бэйтменами, даже если ты попросишь. Моя мастерская — часть их мастерской, и я по мере сил буду выполнять заказы, которые поступают в их мастерскую. Здесь я всегда буду рядом с моим ребенком. Если что, они, я уверена, мне помогут. Так было у Эстер, когда ей было столько, сколько мне.

— Мне побыть с тобой, пока твой муж не вернется?

— Не надо, я его не боюсь.

— Твоя свекровь знает, для чего сюда приходили рабочие?

— Она, наверное, догадалась, ведь тут такой грохот стоял, но сама она не придет, пока я не приглашу.

— Как великодушно с ее стороны! Я никогда не мог ужиться со своей тещей, твоей бабушкой, потому что она всюду совала свой нос.

Джонатан вернулся домой довольный, с букетиком цветов для жены. Дела складывались удачно, он сделал все, зачем ездил в Лондон, но хорошее настроение было скорее от того, что удалось неплохо провести время. С каким удовольствием он бы еще разок уехал в Лондон отдохнуть от семьи, от работы, расслабиться. Впрочем, Джонатан не терял надежды, что Питер, который вел дела мастерской Бэйтмен и, надо сказать, весьма успешно, опять пошлет его туда, когда в этом возникнет необходимость.

— Я хочу тебе кое-что показать, — Энн-Олимпия повела мужа к теплице. По дороге она поминутно вдыхала аромат цветов, беззаботно болтала и вообще старалась держаться как можно непринужденнее. У Джонатана челюсть отвисла от удивления, когда он увидел, как преобразилась бывшая теплица.

— Что за чертовщина! — только и смог вымолвить он.

Быть может, в первую секунду Джонатан и рассердился на нее за самоуправство, но по мере того как Энн-Олимпия ему все объясняла, от его раздражения не осталось и следа. Как и все мужья, впервые изменившие своим женам, Джонатан чувствовал себя так же неловко, как нашкодивший котенок. Совесть его была нечиста, и он не нашел в себе сил отругать жену. Чувство вины занозой сидело в мозгу, и Джонатан считал себя почти обязанным хоть в чем-то уступить ей.

— Если честно, я не одобряю твою затею, — авторитетно начал он. Но я прекрасно понимаю, что если не поддержу тебя сейчас, это тебя расстроит. Поэтому я сам позабочусь о том, чтобы из всех заказов, которые поступают в мастерскую, ты могла что-то выбирать для себя.

Она порывисто обняла его, небрежно прижав цветы к его плечу, и поцеловала. От резкого движения на пол посыпались лепестки, прекрасные бутоны распространяли такой аромат, что почти заглушали запах женских духов… Джонатан подумал, что ее страстная преданность работе может сыграть ему на руку. Он криво усмехнулся и подхватил ее на руки — она снова была желанна, ведь он уже вернулся домой.

Эстер вздохнула с облегчением, когда увидела новую мастерскую. Это было оптимальное решение. Теперь дороги Питера и Энн-Олимпии не пересекались, они будут редко видеться — это хоть как-то избавит Питера от страданий. В глубине души Эстер гордилась смелым поступком невестки. В подобной ситуации она и сама, пожалуй, поступила бы так же. Однако Эстер никак не могла подавить в себе враждебность. Сколько страданий, пусть даже без злого умысла, эта молодая женщина принесла Питеру! В последнее время он изменился до неузнаваемости. Даже в горе доброе начало в нем брало верх. Он всегда был открыт и отзывчив к людям, но сейчас с ним происходило что-то странное. Он раздражался по пустякам и терпеть не мог Джонатана, вечно придирался к нему по пустякам. И только с Сарой он был как прежде терпелив, и ничто не могло вывести его из равновесия.

— Я настаиваю на том, чтобы Питер тоже посмотрел мою мастерскую, — заявила Энн-Олимпия тоном, не допускающим возражений. — Он достаточно ясно дал понять, что не придет в мой дом просто по-дружески. Что ж, неволить я его не буду! Но поскольку речь идет о деле, то, как бы он меня ни ненавидел, пусть пересилит себя и придет.

Ее язвительные слова были переданы Питеру, правда, в гораздо более мягкой форме. Впрочем, в этом не было особой необходимости, Питер и сам хотел зайти. Он специально назначил время, когда Джонатан должен был быть дома, но тот как назло куда-то запропастился, и Питер с Энн-Олимпией остались вдвоем. Она торжествовала, заполучив Питера к себе в мастерскую. Для нее это и впрямь была победа в этой тихой войне, вспыхнувшей между ними с тех самых пор, как она впервые появилась в Банхилл Роу. Словно волшебный мотылек кружила Энн-Олимпия по мастерской, ее милый профиль, когда она поворачивала голову, показывая ему то, что хотела показать, мелькал то слева, то справа, и прелестная, черная как смоль, завитушка кружила в сладком вальсе вокруг своей оси. Энн-Олимпия с гордостью водила его по своим новым владениям, и ей было невдомек, что для Питера в эту минуту не существует ничего на свете, кроме нее, любимой и желанной. Забыв обо всем, он не сводил с нее глаз. Она почти застала его врасплох, когда вдруг остановилась посреди мастерской как вкопанная и тут же резко, так, что подлетел подол ее полосатой шелковой юбки, обернулась к Питеру. Он мгновенно сник и насупился, сразу исчез блеск в глазах.

— Я забыла показать тебе чеканочный молоток. Он висит там, возле двери. Папа говорит, что это молоток двенадцатого века. Он мне его подарил.

— Прекрасный подарок. Интересно взглянуть.

Она стремглав бросилась через всю мастерскую, сняла со стены молоток и принесла его Питеру.

— Потрогай. Он такой удобный, приятно работать.

Питер кивнул, прикидывая на глаз, не тяжел ли.

— Да, много мастеров повидал он на своем веку. Ты позволишь мне как-нибудь с ним поработать?

— Да, конечно, бери, когда захочешь. Хоть сейчас.

Он отрицательно покачал головой и протянул ей молоток.

— Не раньше, чем ты его испытаешь.

— Значит, ты дашь мне работу? Джонатан уговорил тебя?

— Меня не нужно ни в чем уговаривать. У меня своя голова на плечах. Когда доходит до дела, то я сам решаю, что нужно, а что нет, — Питер обвел взглядом мастерскую. — Ты тут неплохо устроилась, и инструмент есть. Основная загвоздка ведь была в том, что в главной мастерской нет места. А так, я не против, работай. Завтра утром Линни принесет тебе материал и все, что нужно. Будешь делать письменный прибор.

— Спасибо, Питер.

На какую-то долю секунды у него возникло непреодолимое желание снова посмотреть на нее. Хоть украдкой заглянуть в эти милые глаза, напоследок еще раз полюбоваться тем воздушным черным как смоль завитком выбившейся на лоб пряди. Попав однажды во власть ее колдовских чар, Питер уже не мог вырваться. Каждый новый день не только не приносил избавления, а наоборот, усиливал ее власть над ним. Предательский блеск в глазах уже чуть не выдал Питера, и рисковать второй за сегодня раз у него уже не хватило духу. Поэтому, бросив через плечо «спокойной ночи», Питер, не оглядываясь, побрел домой. Это задело Энн-Олимпию. Ведь все шло так хорошо. И вот опять этот холодный оскорбительный тон. Она вздохнула в сердцах и пошла к себе.

На следующее утро, едва Энн-Олимпия взглянула на сделанный Эстер эскиз, она сразу поняла, что этот заказ ей дали неспроста. Работа требовала высокого мастерства. Это был массивный серебряный письменный прибор с тремя изящными чернильницами, на каждой по резной крышечке, поднос для гусиных перьев, подсвечник и щипчики для снятия нагара. Энн-Олимпия, не мешкая, приступила к работе. Несмотря на грубость и неприветливость Питера, она чувствовала, что делает работу именно для него. Вскоре Энн-Олимпия так увлеклась, что позабыла обо всех своих неурядицах. Что-то напевая себе под нос, она с головой окунулась в таинство созидания.

Письменный прибор вышел на славу. Даже Эстер похвалила, а уж как Джонатан расхваливал, только один Питер едва кивнул. И тут галльский темперамент Энн-Олимпии дал о себе знать. Она так возмутилась, что едва не запустила в Питера тяжелым письменным прибором. Когда страсти чуть поутихли, она подошла к Питеру и хмуро спросила:

— Что мне теперь делать?

— А что бы ты хотела?

— Подносы.

Энн-Олимпия прекрасно понимала, что отнимает его хлеб, но все же сделала это ему в отместку.

— Хорошо. Эскизы вон на той полке.

Энн-Олимпия выбрала самый замысловатый рисунок.

Питер открыл сундук, где хранились заготовки, и выдал ей все, что нужно, после чего Энн-Олимпия гордо удалилась.

Джонатан, как ни тянуло его к роскошной жизни, был все же слеплен из того же теста, что и все Бэйтмены. Была в нем та же тяга, та же, быть может, преданность своему делу, трудовая жилка. Так же, как и его братья, Джонатан гордился своими работами. Все это, конечно, делало ему честь. Однако Эстер подметила, что с тех пор, как начала работать Энн-Олимпия, и их семья, естественно, стала получать большую долю из общей прибыли, Джонатан не упускал случая подтрунить над братьями по этому поводу. Однако сам по себе он парень неплохой, вот только, к глубочайшему, наверное, сожалению жены, в постели не так внимателен и точен, как за рабочим столом, и в результате Энн-Олимпия каждый год ходит беременная. Эстер все больше и больше уважала свою невестку. Энн-Олимпия никогда не жаловалась, как бы плохо себя ни чувствовала, никогда не увиливала от тех заказов, которые брала, как бы тяжела ни была работа. Один раз она даже сознание потеряла, так и рухнула, как подкошенная, прямо у стола. Складывалось такое впечатление, будто Энн-Олимпия вечно куда-то торопится. Нет, нет, конечно же, она ни с кем не соревновалась, просто в ней постоянно жила потребность доказать Питеру, что она достойна любого из Бэйтменов, и в первую очередь самого Питера.

С такими прекрасными работниками Эстер уже не беспокоилась за качество изделий, и поэтому сама занималась в основном подготовкой эскизов, хотя свой верстак никому не отдавала и частенько точила изящные безделушки.

Буквально в течение нескольких лет после выставки мастерская прочно стала на ноги. Дела шли с каждым годом все лучше и лучше. В семье рос достаток. Линни тоже стал получать не меньше, чем братья. Энн-Олимпия зарабатывала наравне с Джонатаном. Эстер вообще не понимала, почему женщина должна получать меньше мужчины, если они одинаково работают.

Эстер не стремилась разбогатеть. Конечно, совсем неплохо, когда дом — полная чаша. Она находила это приятным, но и только. В ее жизни не было ничего важнее дела. Уж кто-то, а Эстер могла отличить истинные ценности жизни от блестящей мишуры, чем, по ее мнению, и было богатство. Однако положение обязывало, и у Эстер, как и у ее сыновей, появился свой экипаж. Она завела чистокровных лошадей. В доме тоже многое изменилось. Во-первых, появилась новая мебель из престижного тогда магазина господина Чиппендейла, на окнах теперь висели шелковые занавески, и вообще во всем доме чувствовалась добротность и достаток. По совету Ричарда, который разбирался в драгоценных камнях как никто другой, Эстер купила себе кое-какие ювелирные украшения, неброские, но изумительно красивые, и надевала их в особо торжественных случаях.

По субботам, когда ей хотелось порадовать Джеймса, Эстер прикалывала к своему зеленому бархатному платью чудесную брошь с изумрудом. Они садились за маленький столик у камина и вместе ужинали. Свободное время Эстер все так же посвящала своему садику с лекарственными травами. Как-то у Джеймса начались рези в желудке, и Эстер сама приготовила ему настой из трав. Джеймса растрогала ее забота. Мэри, бывало, в таких случаях лишь похлопает по плечу, да скажет, что нужно больше бывать на свежем воздухе.

— Питер и Энн-Олимпия словно с цепи посрывались, ссорятся и ссорятся. Прямо не знаю, что и делать, — Эстер беспомощно развела руками. — Джонатан не встревает, только посмеивается втихомолку. Смех-смехом, но это уже переходит всякие границы. Кто же предполагал, что их междоусобица так затянется?

— Тут нет ничего удивительного, если твои предположения относительно их чувств имеют под собой почву.

— Ты знаешь, что интересно, ведь и ее к Питеру словно магнитом притягивает. Я тебе уже говорила об этом. За их враждой стоит нечто большее, какие-то незримые узы связывают их друг с другом. Энн-Олимпия, может, и сама не отдает себе в этом отчета, но она постоянно ищет его внимания, добивается его одобрения, хоть и делает вид, что ей это безразлично. Меня несколько смущает ее отношение к мужу. Она просто закрывает глаза на частые отлучки Джонатана. Такое впечатление, что ей все равно, чем он занимается в Лондоне.

Джеймс тактично промолчал. Всему городу было хорошо известно, что у Джонатана роман с замужней женщиной из высших кругов общества. Поговаривают также, что до нее у Джонатана тоже кто-то был. Что же, молодой человек обаятелен и при деньгах, грех не иметь успеха у женщин. Эстер, словно прочитав его мысли, подалась вперед и бесцеремонно щелкнула Джеймса по руке сложенным веером.

— Ты что-то приумолк. Думаешь, что я не знаю о его любовницах? Как бы не так! У меня тоже есть уши. Так что не стесняйся! Джеймс, мы ведь старые друзья. Если хочешь начистоту, то я вот что скажу. Нам с тобой остается только сожалеть о том, что Энн-Олимпия выбрала не того брата, а Питер поторопился со своей второй женитьбой. Если бы он хоть немного повременил, то все, может быть, сложилось бы иначе.

— Да, я полностью с тобой согласен, но тогда он был еще молодой — ветер в голове.

— Молодежь не очень-то прислушивается к советам старших, к тому же Бэйтмены все упрямые.

— И Энн у тебя такая же?

Эстер никогда не могла себе простить, что в горячке спора проговорилась, намекнула Энн на то, что догадывается о Мэтью Гранде. И как это ее угораздило? А Энн сразу смутилась, значит, Эстер попала в точку. Как глупо все получилось! После этого случая их дружба дала трещину, что-то сломалось в их отношениях, исчезла та невидимая ниточка, которая связывала их, несмотря на расстояние между Банхилл Роу и Йорком. Как просто все разрушить! Одна неосторожная фраза, и между двумя родными друг другу людьми вдруг возникает непреодолимая стена. Если бы Энн родила, то внук, пожалуй, примирил бы их. Но Дик с Энн, кажется, даже не думают обзаводиться детьми, точно так же как Питер с Сарой.

— А как Джосс? Работает?

Голос Джеймса вывел Эстер из задумчивости.

— Джосс? Ах да, Джосс уже работает. Ему что-то нездоровилось. Он даже не мог определить, что его беспокоит. За несколько дней он здорово похудел, осунулся, но сейчас ему вроде немного лучше.

— Ну, слава Богу. Об Уильяме ничего не слышно? Наши колонии в Америке сейчас штормит, они все же взялись за оружие.

— Писем не было. С войны хороших вестей не жди. Одно утешает: раз ничего нет, значит, жив.

— Ты права. Если бы что случилось, то военные власти уведомили бы.

Джеймс заметил, что Эстер вдруг зябко поежилась и обхватила плечи руками.

— Дорогая, тебе холодно?

Она слабо улыбнулась.

— Да нет, что ты. Просто вдруг стало не по себе. Давай не будем о смерти.

— Прости. Конечно, не будем.

Он встал с кресла, подошел к камину, подцепил носком две тлеющие головешки от края и толкнул их прямо в полыхающую середину.

— Может, поиграем в трик-трак? В прошлый раз ты меня здорово обыграла, теперь я хочу отыграться.

Красноватые отблески пламени заиграли на ее оживленном лице, когда она подняла голову и весело кивнула в ответ. Дальше вечер пошел как обычно, весело и непринужденно.

Джеймс проводил ее домой. Моросило. Он держал над ее головой огромный зонт, укрывая от непогоды. У самых дверей, как всегда, они нежно расцеловались и пожелали друг другу спокойной ночи. Конечно, бывали и исключения из правил, иногда он жарко обнимал ее на прощанье, и тогда им обоим казалось, что они все так же молоды душой и телом, как и были когда-то.

— Спокойной ночи, Джеймс.

— Спокойной ночи, Эстер.

Она вошла в дом и закрыла за собой дверь. На столике в гостиной горел ночник. Эстер считала, что неразумно заставлять слуг ждать ее до столь позднего часа, поэтому они, уходя спать, зажигали для нее свечу. Едва она вошла в гостиную, как от лестницы отделилась какая-то темная фигура, и Эстер почувствовала, как чья-то сильная рука обхватила ее за пояс сзади, а вторая зажала рот. Эстер чуть сознание не потеряла, когда услышала возбужденный шепот Уильяма.

— Мама, не бойся. Я просто не хочу, чтобы еще кто-нибудь в доме узнал, что я здесь. Сейчас я тебя отпущу, ты возьми свечу и иди в кабинет, я следом. Только не пугайся, когда меня увидишь. Я изменился с тех пор, как ты меня видела в последний раз.

Руки разжались. Уильям помог ей раздеться. Она, не оборачиваясь, слышала, как он положил пальто на стул, и покорно взяла свечу. Он тихо следовал за ней, но, кроме его мягкой поступи за спиной, Эстер уловила какой-то странный звук, как будто постукивали тростью, так она, по крайней мере, подумала. Эстер вошла в кабинет и поставила свечу на стол. Тихо скрипнула дверь — он прикрыл ее за собой, только тогда Эстер обернулась.

Она зажала рот, чтобы не вскрикнуть. Уильям действительно сильно изменился. Он был на костылях, одна нога безжизненно свисала, не касаясь пола — видимо, не мог ступить на нее, грубый шрам надвое рассекал лоб, он начинался от самой брови и терялся где-то в густых волосах. От его одежды остались лишь грязные лохмотья. Видимо, он странствовал не один месяц, прежде чем его военная форма превратилась в жалкое рубище. К тому же чувствовался неприятный запах, какой обычно стоит в корабельных трюмах… Однако, несмотря ни на что, это был Уильям. Та же задорная улыбка на небритом лице, тот же озорной блеск в глазах. Эстер даже удивилась: совсем как в детстве, когда он напроказничает. Она разрыдалась от радости, бросилась к нему на шею, и они долго стояли, обнявшись. Эстер никак не могла прийти в себя, а он, тронутый до глубины души ее слезами, и сам смахнул украдкой скупую мужскую слезинку, прокатившуюся по щетинистой щеке.

— Ты что, дезертировал? — со страхом спросила Эстер.

Он посмотрел ей в глаза и засмеялся:

— Кто бы мог подумать, ты не веришь, что даже одиннадцать лет армии меня не смогли исправить. Нет, что ты. Меня демобилизовали по состоянию здоровья. Погрузили на корабль вместе с прочей недееспособной рухлядью и отправили в Англию.

Эстер заметила, что он еле стоит на ногах, и принесла стул.

— Всю дорогу из Лондона в Банхилл Роу пришлось побираться, никак не ожидал, что дорога такая длинная. Тут хоть повезло, успел пробраться в дом до того, как слуги заперли на ночь дверь.

— А что, вам не выдали денег на дорогу? — спросила она, негодуя на бессердечность армейских чиновников.

Он мрачно покачал головой в ответ.

— Да нет, дали, но ты же знаешь, мама, у меня вечно все не слава Богу. На корабле меня ограбили. Я ничего не мог сделать. Впрочем, я и не удивился — с чего началось, тем должно было и закончиться. Чертово армейское колесо закрутилось после моей драки с лондонской бандой, не мудрено, что и закончился весь этот ад встречей с бандитами с большой дороги.

— Как тебя ранило?

— Не в сражении, хотя этот шрам — память об одном бое. — Он жестко усмехнулся. — Меня сбил армейский фургон. Лошади понесли. Я упал, и телега прокатилась по моей ноге. Слава Богу, врачи резать не стали, сейчас она заживает.

Эстер вдруг растерянно схватилась руками за голову и засуетилась:

— Ой, что же это я стою и болтаю и болтаю… Ты, наверное, голоден?

— Со вчерашнего дня ничего не ел. Но сначала скажи мне, у вас все нормально?

— Да, все, слава Богу, хорошо. Все здоровы. Джосс вот тут приболел чуть-чуть, да и он вроде сегодня уже ничего.

— А Сара? — осторожно спросил Уильям.

— Они с Питером здесь недалеко живут. Детей нет…

— А первый что, умер?

— Какой первый?

— Мой.

— Его и не было. А ты что, думал, что…

Он пожал плечами.

— Да нет, его не должно было быть. Но мало ли что. Когда Питер написал, что женился на Саре, я подумал, может, чтобы не оставлять ребенка без отца.

— Поэтому ты и пришел тайком? — догадалась она.

Он кивнул.

— Для них я уже прошлое, одно воспоминание. И тут заявлюсь вдруг, как снег на голову. Нет. Не хочу никому портить жизнь, поэтому я, собственно, и перестал писать. Понимаю, что это, наверное, было жестоко по отношению к тебе, но что мне оставалось делать, я же ничего не знал! И потом, там была другая жизнь, это как совсем чужая планета, где ты уже не надеешься никогда увидеть Землю… Там стреляют, люди гибнут… Я думал, что никогда тебя не увижу.

— Почему ты думаешь, что Сара все еще любит тебя? Ведь столько времени прошло?

— Я не забыл, что она мне сказала тогда на дороге.

— А ты? Когда ты узнал об их свадьбе, ты написал письмо и всем стало ясно, что тебе безразлично, вышла она замуж или нет.

Он болезненно поморщился, словно она задела за живое.

— Я одно могу сказать, если бы она не вышла замуж за моего брата, я бы попробовал вернуть ее.

Эстер лихорадочно соображала. Что бы ни случилось, они не должны встретиться. Питер и Сара создали семью, и ее нужно сохранить любой ценой, иначе ничто уже не будет сдерживать чувство Питера к Энн-Олимпии, и тогда быть беде! Нет! Прежде, чем что-то предпринять, надо хорошенько все обдумать.

— Ты иди на кухню, а то еле на ногах держишься. У меня в кладовке много всего, бери, что хочешь.

Эстер принесла ему хлеба, холодной картошки, отрезала большой кусок говядины. Он жадно и торопливо ел. Глотал, не пережевывая, давился… Она согрела ему воду, принесла корыто, которым пользовались слуги для горячих ванн, рассказала все домашние и деревенские новости. Часть, в которой служил Уильям, последние три года постоянно меняла дислокацию. За это время Уильям не получил ни одного письма. Эстер все говорила и говорила, а Уильям ел и ел, она уж начала подумывать, что он никогда не остановится. Но вот, доев ко всему прочему еще и яблочный пирог и опрокинув три литровых кружки пива, Уильям, наконец, блаженно откинулся на спинку стула. Эстер села рядом.

— И что же ты собираешься делать дальше? Не думал еще?

— Думал, отчего же. У меня один путь, правда, ничего не выйдет, если ты мне не поможешь, мама.

— Я сделаю все, что смогу. Деньги у меня есть. Только скажи, чем ты хочешь заняться?

— Деньги здесь ни при чем. Мое обучение ювелирному ремеслу было прервано, теперь я хочу, чтобы ты разрешила мне закончить его в твоей мастерской.

— Но это невозможно. Ты не можешь начать именно с того места, где бросил. Сколько лет прошло! Тебе нужно начинать все сначала.

— Зачем все сначала? У Джосса тоже был перерыв, когда умер его первый мастер.

— Но это разные вещи. Подмастерье ведь не виноват, что его хозяин умер.

— А я что, виноват в том, что меня напоили да обрили? Будем считать, что у нас с Джоссом одинаковая ситуация. Ричард все равно не согласится взять меня к себе, так что на тебя одна надежда.

Его голос дрогнул, на глаза навернулись слезы, лицо исказила страшная гримаса. Уильям в отчаянии ударил кулаком по столу и простонал:

— Ради Бога, не прогоняй меня! Дай мне шанс, я столько лет мечтал об этом! Я жил этой мыслью, смотри, я берег свои руки.

Уильям протянул к ней свои руки, повернул ладонями вверх и широко растопырил пальцы, так широко, что они задрожали.

— Я тебя умоляю, дай мне последний шанс! Дай мне попробовать их в деле. Ведь это же мое призвание. Я не смогу без этого жить.

Эстер поднялась со своего места, подошла к Уильяму и прижала его голову к своей груди. Он порывисто обхватил ее руками за талию, плечи его задрожали. Сказалось физическое и психическое переутомление последних дней. Усталость брала свое.

— Я помогу тебе, но ты должен будешь многим поступиться, многим пожертвовать.

— Как скажешь!

Эстер отступила назад, нежно провела по его небритому лицу руками и посмотрела прямо в глаза.

— Это значит, что о твоем приезде больше никто не узнает. Мы не будем видеться, ты будешь жить отдельно.

Уильям все понял.

— Значит, если я объявлюсь, Сара бросит Питера и вернется ко мне, — задумчиво произнес он.

— Не знаю, но мы не можем так рисковать. Слишком многое поставлено на карту. Ну что, согласен?

Уильям потянулся за костылями, потом с трудом встал, вытянулся и кивнул.

— Я согласен. Могу я тебя видеть хоть иногда?

— Каким образом? Тебе нельзя здесь появляться, письма я твои прочесть не смогу. И вообще опасно, если ты будешь где-нибудь поблизости, нас могут увидеть вместе. Лондон подчас напоминает большую деревню, слухи быстро расходятся, а я уверена, что многие там тебя еще хорошо помнят. Нет, боюсь, должно пройти еще несколько лет, прежде чем ты снова сюда приедешь. — Эстер вздохнула и начала приводить Уильяма в порядок.

— А ну-ка, давай сюда свои лохмотья, я их потом сожгу. Вода уже горячая. Вот мыло. Сейчас схожу за полотенцем.

Когда Эстер вернулась, Уильям уже залез в корыто и намылился. Она повесила полотенце на спинку стула и снова поднялась наверх, только на этот раз в комнату, где хранилась старая одежда. Эстер подошла к шкафу, стала на колени и открыла нижний ящик. Так получилось, что она так и не выбросила старые вещи Джона. Сейчас они оказались очень кстати. Эстер достала чистый сюртук, брюки, жилет. Одежда от давности так слежалась, словно побывала под прессом. Все остальное, рубашку, носки и нижнее белье она нашла в другом ящике. Обуви от Джона никакой не осталось, но это и не важно, все равно у Уильяма нога на два размера больше. К счастью, пару дней назад Питер забыл у нее на крыльце свои ботинки для верховой езды. Они подойдут. Хотя Эстер и хотела, чтобы Уильям ушел как можно скорее, но не выгонять же его на улицу на ночь глядя! Эстер захватила халат и белье для Уильяма и вышла. Все это она аккуратной стопочкой сложила у себя в спальне. Потом подумала, что неплохо было бы привести в порядок лицо Уильяма. Эстер покопалась в ящичке швейной машинки и нашла старую бритву Джона, которой она распарывала швы, правда, придется ее немного подточить.

Пока Уильям одевался и брился, с удовольствием поглаживая рукой чистый подбородок и щеки, Эстер вылила воду из корыта. Потом она повела Уильяма наверх в спальню.

— Ложись вот сюда, — она кивнула в сторону своей кровати. — А я устроюсь на кушетке. Завтра весь день просидишь в комнате, никуда не выходи. Я слуг предупрежу, чтобы сюда не входили. А теперь все, укладывайся спать. Я попозже приду, надо внизу убрать, чтобы никто не догадался, что ты был здесь.

Когда она вернулась, Уильям уже крепко спал. Эстер разделась и легла на кушетку. Сон не заставил себя долго ждать. Среди ночи она проснулась, — это Уильям как-то неудачно повернулся на спину и захрапел: Этого еще не хватало, подумала Эстер. Слуги вмиг догадаются, что в ее комнате мужчина, потому что сама Эстер никогда в жизни не храпела. Она быстро встала, подошла к кровати и легонько толкнула Уильяма в плечо. Больше она не просыпалась до самого утра.

С первыми лучами восходящего солнца Эстер снова была на ногах. Принесла Уильяму завтрак на подносе, потом сбегала в кладовку и вернулась с полными авоськами провизии, чтоб хватило на целый день. Уильям снова накинулся на еду так, будто забыл, что всего несколько часов назад он уже опустошил половину кладовой. Эстер присела на краешек кровати рядом с ним.

— Я сейчас поеду в город. Посмотрим, что смогу сделать. Тебе принести какие-нибудь книги? Почитаешь? А то ведь целый день взаперти сидеть.

— Лучше газеты, старые какие-нибудь. Я жил как на далеком острове, совершенно не знаю, что происходило в Англии, пока меня не было.

В мастерской как раз лежали огромные кипы старых газет. Эстер принесла ему целую стопку и засобиралась в дорогу. Перед самым уходом она еще раз предупредила Уильяма, чтобы не шелестел бумагой, если услышит шаги на лестнице. Щелкнул в замке ключ, и Уильям остался один. Эстер спустилась в кухню и собрала слуг.

— Я хочу, чтобы до моего прихода никто не входил в мою комнату. На столе разложены эскизы, я не хочу, чтобы их трогали.

Эстер была уверена, что слуги ее не ослушаются и ничего не заподозрят, потому что она уже не раз запрещала им заходить в свою спальню по той же самой причине. В город она поехала одна, сама взяла в руки вожжи. Она часто, удовольствия ради, сама правила лошадьми, но сейчас ей просто не хотелось, чтобы хоть одна живая душа узнала, куда она едет.

Уильяму казалось, что время тянется ужасно медленно. Он просмотрел газеты, помассажировал ногу, надеясь, что скоро разработает ее до такой степени, что будет ходить с тростью вместо костыля. Эстер все не было. Уильям подошел к окну, сел на подоконник и долго любовался яркой зеленью полей, раскинувшихся за конюшней до самого горизонта. Это была та самая старая конюшня. Как-то в детстве он полетел с крыши и точно сломал бы себе шею, если бы не отец… Там, за океаном, порой охватывала такая тоска по дому, что Уильям часами сидел неподвижно, все вспоминал и вспоминал. Он много думал об этом злополучном дне. Теперь Уильям был почти уверен, что именно с того дня болезнь отца обострилась, и что он был тому причиной. Если б он тогда не дернул эту чертову веревку… Интересно, мать тоже так думает? Этого Уильям не знал, но хорошо помнил, как вспылила Эстер, когда пришлось пристрелить лошадь, и с тех пор мать относилась к Уильяму иначе, не так, как раньше. А если она все знала и лишь усилием воли подавила в себе возмущение? И никаких обвинений, ни слова… Если знала, то все, что она сейчас для него делает, становится еще более значимым и важным. Значит, она, наконец, простила его!

Уильям долго сидел на подоконнике… мысли вихрем проносились в его голове…

Часа в четыре пополудни он увидел Сару. Она, должно быть, вышла откуда-то из-за дома, потому-то он ее не сразу заметил. Сара медленно шла через лужайку к сводчатому проходу в старой стене сада. Проход сделали специально, чтобы не надо было обходить, когда идешь в мастерскую в соседнем доме, подумал Уильям. Сара была так близко, что через полуоткрытое окно было слышно, как она тихонько напевает какую-то песенку без мелодии, без ритма — совсем как ребенок. Она, казалось, ничего не замечает вокруг, идет себе, погруженная в свой собственный далекий и непонятный мир, скользит вокруг отсутствующим взглядом… Вот подхватила полы юбки… Уильям едва не окликнул ее, но вовремя спохватился. Он пожирал ее взглядом, следил за каждым движением. Та же фигурка, овеянная дымкой его грез, та же легкая походка, та же девственность, ускользающая от определения, но понятная взору. Может, в этом и заключался секрет ее обаяния? Уильям не знал. Он просто чувствовал, как бешено колотится сердце, как клокочет кровь в жилах. Ни одна женщина на земле не имела над ним такой власти. Все эти годы, проведенные в разлуке, воспоминания о ней оставались неприкосновенными в его душе. Только сейчас Уильям вдруг понял отчетливо и ясно, что он ее любит и никогда не переставал любить. Он столько мечтал о ней там, за океаном, и вот она перед ним — все такая же неразгаданная, такая же непредсказуемая. Кто знает, окликни он ее сейчас, подарит ли она ему упоительные минуты счастья, или обречет на жесточайшие муки. Да, теперь в этом нет сомнений: он любит ее!

Уильям надеялся, что она пойдет назад той же дорогой. Сгорая от нетерпения, он ждал ее. Сара так и не вернулась… Уильям все еще сидел у окна, когда Эстер приехала из города. Она привезла для него добрые вести.

— Я все рассказала Ричарду, и он согласился тебе помочь. Так вот, у него в мастерской работал по найму некий господин Глазбрук. У Ричарда он скопил достаточно денег и теперь уехал в Честер, откуда сам родом. В этом городе он открывает свою ювелирную мастерскую, которая будет специализироваться на изготовлении изделий из золота. Ричард даст тебе письмо для господина Глазбрука и рекомендации. Объяснит ему, что тебя силком забрали в армию, и что он хочет тебе помочь, а в его мастерской свободных мест нет. Ричард оказывал господину Глазбруку кое-какие услуги, помог обустроиться в Честере, поэтому тут проблем, видимо, не будет. Походишь у него в подмастерьях, закончишь обучение, а там видно будет. Что еще… Летисия ничего об этом не узнает. Я взяла с Ричарда слово. Понятно?

Уильям, восхищенный тем, как она быстро и ловко все устроила, поблагодарил ее от всего сердца и, чуть помедлив, спросил:

— А как я доберусь до Честера?

— Я сама тебя завтра отвезу. Разбужу затемно. Проберешься в конюшню и сиди там, как мышь, понял? Я приду чуть попозже и запрягу лошадь. Вот я тебе здесь купила пастушью шляпу с широкими полями, ты потом ее надвинешь на лоб, чтобы лица не было видно. Никто не узнает, если ты, конечно, не выкинешь что-нибудь. А так, даже и не спросит никто, мы часто подвозим соседей. Да, и вот еще что, я положила деньги в банк на твой счет, так что пока ходишь в подмастерьях, тебе на жизнь хватит. Ричард к твоему приезду уже подготовит рекомендательное письмо, возьмешь его и сразу на почтовый дилижанс до Честера. Вот так!

Утром все произошло, как она и задумала, но когда она заводила лошадь в оглобли, под аркой конюшни внезапно появилась тень. Это был Джосс. Он подошел к матери и удивленно спросил:

— Что ты тут делаешь в такую рань?

Эстер спохватилась, совсем вылетело из головы, что Джосс тоже собирался в город! Она так и не нашлась, что ответить.

— Она здесь из-за меня, Джосс, — донесся откуда-то из темноты мужской голос. — Снова судьба нас разлучает, я уезжаю, так уж, видимо, на роду мне написано.

Джосс пригляделся и удивленно всплеснул руками:

— Вилл! Ради всего святого! Ты?

Братья радостно обнялись. Позже, когда злой рок навис над их домом, Эстер благодарила небо за то, что оно послало им Джосса в то утро. Эстер коротко ему все объяснила, и Джосс вызвался отвезти Уильяма в город. Джоссу можно было доверять — не проговорится, к тому же Эстер хотела, чтобы братья хоть немного побыли вместе.

— Обещаю, тебе не придется краснеть за меня, — сказал ей на прощание Уильям. Опираясь на руку Джосса, он влез в бричку, сунул костыль подальше и поглубже надвинул шляпу, залихватски скосив ее набекрень. Однако Эстер заметила, что, когда он махнул ей рукой, в его глазах погасли озорные искорки, и улыбка была простой и серьезной.

Она постояла в конюшне, глядя им вслед. На дорогу выходить было нельзя. Вместо этого Эстер резким движением сорвала с головы соломенную шляпку и решительным шагом направилась в мастерскую, на ходу засучивая рукава. Начинался обычный рабочий день. Там, на ее рабочем столе, уже лежала заготовка будущих серебряных щипчиков для снятия нагара. Скорее в мастерскую. В трудную минуту только в работе Эстер находила забвение.

ГЛАВА 15

За столом в мастерской сидит Эстер. Она делает эскизы. В окно заглядывает жидкое февральское солнце. Его слабые лучи бледными квадратиками ложатся на шуршащие листы бумаги и тускло переливаются в черных шелковых складках траурного платья Эстер. Ей уже стукнул седьмой десяток, однако работает она все так же много и упорно. Время, кажется, щадит ее энергию и работоспособность. Нет, она, конечно, уже не та, не выстоит за верстаком целый день, как бывало, но совсем не это заставляет оглянуться на возраст. Ничто на земле так не старит, как горе. Прошло уже два года, как умер Джосс, а рана не хочет затягиваться, сердце ноет. Каждый церковный заказ, а их немало, болью отзывается в ее душе и извлекает из нее все те же звуки, — словно режут по живому. Джосс больше всего любил такие заказы… Всякий раз, когда ее эскизы распределяются по мастерской, и каждый выбирает себе то, что больше по душе, щемящая тоска охватывает Эстер. Джосс должен был выбирать первым… Эстер уже не берет себе заказы на мелкие изящные вещицы, на которые и теперь велик спрос, она не может переступить через память… Нет в мире человека, над которым прошлое приобретало бы такую власть, как над нею… Джосс всегда откладывал эти заказы для нее, зная, что у нее это все равно лучше получится… До сих пор Эстер видеть никого не может за верстаком Джосса, не дает даже инструмент забрать с его полочки…

Эстер отрывается от работы и настороженно поднимает голову. На пороге стоит служанка.

— Приехал господин Глазбрук из Честера. Хочет вас видеть. Прикажете привести его сюда?

— Нет.

Эстер не хотела, чтобы сыновья увидели его.

— Предложите ему вина, горячий шоколад — что пожелает, и проводите в кабинет. Я сейчас приду.

Недавно Ричард уведомил Эстер, что у него был этот человек и сказал, что Уильям закончил обучение, стал мастером. Никто, кроме Ричарда, который сам и написал письмо, не знал, что Уильям был на похоронах Джосса. В церкви он сидел на последнем ряду, а когда вышли на улицу, прятался за деревьями — все в той же широкополой пастушьей шляпе, низко надвинутой на глаза, и с тростью вместо костыля. Джосса похоронили рядом с отцом.

Эстер вспомнила свой разговор с Джоссом об Уильяме. Джосса тогда уже настигала эта страшная болезнь. Это произошло вскоре после того, как он отвез Уильяма в Лондон. Джосс догадывался, чем все закончится. Может, поэтому и решил все ей рассказать.

— Уильям видел Сару в тот день, когда сидел у тебя в комнате. Я думаю, сейчас я могу тебе все сказать, ты должна понять: он любит Сару и всегда будет любить ее.

— Никогда не думала, что Уильям способен на такую любовь.

— Не знаю, любовь ли это в том смысле, какой мы вкладываем в это слово, но его тянет к Саре, и время здесь бессильно.

Эстер быстрым шагом шла по дорожке к дому — невежливо заставлять господина Глазбрука ждать. Что? Ах да! Джосс, конечно, всегда переживал, что ни один из его сыновей не пошел по стопам отца: все они избрали другие ремесла, правда, отданы были в хорошие руки и учились хорошо, но все же обидно. Как-то так сложилось, что Эстер связывала свои надежды с третьим сыном Джонатана — замечательным шестилетним мальчуганом, Вилли. Его полное имя Уильям, но не в честь его непутевого дяди, а в честь деда по материнской линии.

Перед зеркалом в холле Эстер задержалась на секунду: поправила волосы — всю дорогу в ее белых прядях путался мартовский ветер. Совсем белые. Смерть Джосса окончательно посеребрила их. Эстер вошла в кабинет. Навстречу поднялся господин Глазбрук, представительный мужчина в темном парике. Сделав несколько шагов, он поклонился и поцеловал ей руку.

Приличия ради поговорили о погоде, о городских новостях перемолвились парой слов, затем господин Глазбрук объявил о цели своего визита:

— Я имею некоторые сведения о вашем сыне Уильяме. Я, собственно, в Лондоне по делу, и вот решил заехать и передать, так сказать, лично.

— Как это великодушно с вашей стороны.

— Ваш сын сейчас в Кенте, точного адреса, к сожалению, не знаю. Ему не понадобились мои рекомендации, когда дело дошло до трудоустройства. Дело в том, что одна из работ Уильяма случайно попала на глаза вдове ювелира, и она предложила ему работать в мастерской, которая осталась от ее мужа. Вот и все, что я знаю.

Если бы это говорил Джеймс или кто-нибудь еще, кто был в курсе всех семейных дел, то Эстер, наверное, сквозь землю была бы готова провалиться. Опять женщина! Но с господином Глазбруком волноваться не стоит.

— Какая черная неблагодарность, уж вам-то он мог бы рассказать и побольше! Вы ведь столько для него сделали!

Господин Глазбрук тактично склонил свою густоволосую голову:

— Простите, госпожа Бэйтмен, но мне кажется, Уильям просто не хотел ставить меня в неудобное положение. Если вдруг кто-либо будет интересоваться его местонахождением, мне не придется ничего скрывать, и в то же время я не выдаю его тайны.

Что же, вдова, так вдова. Надеюсь, она недурна собой и поможет Уильяму забыть Сару. Занятая своими мыслями, Эстер не сразу заметила, что Глазбрук собрался уходить. Она механически подала ему руку и сказала на прощанье:

— Благодарю вас за вести о сыне, господин Глазбрук.

В мастерской к Эстер подошла Энн-Олимпия. Она зашла за эскизами, которые всегда лежали на специальной полочке.

— Я сейчас начну этот новый заказ на черпаки и разливательные ложки, госпожа Эстер. Краснодеревщики уже прислали деревянные ручки?

Эстер неохотно отложила работу и холодно посмотрела на невестку. Мысли ее все еще были заняты Уильямом и всем тем, что было связано с этим запутанным любовным треугольником: Уильям, Питер и Сара. А эта женщина… что ей надо? Да если бы не она, если бы не был Питер в нее влюблен, то ему первому Эстер рассказала бы о возвращении Уильяма и о том, что он все еще без ума от Сары. Питер не стал бы противиться, не такой он человек. Сара сделала бы свой выбор, и вся семья снова была бы вместе, зажили бы дружно и счастливо. Но нет. Вот она, разлучница, Энн-Олимпия! Впервые Эстер сорвалась — нервы не выдержали, и в голосе засквозила едва сдерживаемая ярость.

— Почему ты меня все время называешь госпожой, словно я тебе чужая? «Да, госпожа! Нет, госпожа!» Всегда «госпожа»! Ты что, переломишься, если скажешь «мама»? Тогда ради всего святого, называй меня просто Эстер.

Энн-Олимпия сразу помрачнела.

— Я вовсе не хотела вас обидеть. Совсем наоборот. Если бы вы не заставили меня с самого начала почувствовать себя посторонней в вашем доме, то, кто знает, может, наши отношения сейчас были бы совсем другими.

Эстер редко выходила из себя, а если и случалось, то быстро брала себя в руки. Но на этот раз она даже не пыталась остановиться, ей хотелось на ком-то сорвать зло, хотелось выговориться, а тут подвернулась под горячую руку Энн-Олимпия — самый подходящий объект. Эстер вскочила со стула:

— Я терпимее, чем ты себе можешь представить!

— Что-то я не заметила. Выгнали из мастерской, а когда я сама устроилась, так вздохнули с облегчением. Думаете, я не знаю? Да за версту видно, что вы обрадовались, когда от меня избавились! Если бы вы действительно хотели примирения, то предложили бы мне перейти из теплицы в мастерскую! Верстак Джосса все равно пустует.

— Никогда!

Энн-Олимпия побагровела:

— Не очень-то вы меня и разочаровали. Я знала, что все так и будет. В этой семье только один человек хорошо ко мне относился — это Джосс. Я его любила, как брата. Кто бы знал, как мне без него плохо! И Элис, как овдовела, в Лондон уехала — совсем я одна осталась! Летисию вижу редко, с Энн встречалась только раз на похоронах Джосса. Питер, да что вам рассказывать, сами знаете, как он ко мне относится! Его откровенное безразличие хуже всего.

— А что же ты не говоришь о своем муже? Он ведь так добр к тебе. Такой заботливый и работы твои вечно хвалит. Или ты хорошего не замечаешь?

Энн-Олимпия несколько смутилась. Она не ожидала такого напора, но сдаваться не собиралась.

— Вы сегодня за меня серьезно решили взяться, да? Хотите в грязь втоптать? Ведь знаете же не хуже меня, что Джонатан давно уже с богатыми шлюхами в городе путается! А подарки мне дарит, так это чтобы совесть свою успокоить. Работы много, а то я бы занялась его делишками! Он никогда не любил меня, как я хотела.

— А ты никогда не пыталась узнать, может, ты не оправдала его надежд?

Эстер, конечно, понимала, что Энн-Олимпия права, но обычно в таких делах разумные доводы с материнским сердцем не в ладу. Мать всегда заступится за родное дитя, и совсем не важно, что дитя ее давно вышло из нежного возраста и уже обзавелось собственными детьми.

— Не будешь же ты отрицать, что он женился на тебе по любви?

— Как плохо вы знаете собственного сына! — с горечью ответила Энн-Олимпия. — Он и обвенчался-то со мной только потому, что мой отец мог поддержать его в начале карьеры. Это сыграло решающую роль. Я это знала, но не придавала значения, искренне верила, что он, несмотря ни на что, любит меня! Как только у вас на горизонте замаячила слава, о какой мой отец мог только мечтать, в Джонатане вдруг заговорило чувство сыновнего долга, и он ушел к вам, и никогда бы не женился на мне, не будь у меня приданого! Отчего бы не жениться! В его руки попадала кругленькая сумма! Где еще найдешь такую невесту? О какой любви вы говорите? Ведь больше всего на свете он любит самого себя и еще деньги — вот и вся его любовь! А я… Что я… Семья и дети только тешат его самолюбие.

Энн-Олимпия развернулась и направилась к выходу. У самых дверей она остановилась:

— Никогда больше не напоминайте мне о доброте и любви. Я уже забыла, что это такое.

Эстер осталась одна. Однако гнев не утихал, и оттого, что за Энн-Олимпией осталось последнее слово, Эстер просто пришла в ярость. Чертежный карандаш хрустнул в ее руках и полетел на стол. Одна из половинок ударилась о крышку деревянного ящичка с полированными ручками, о которых спрашивала Энн-Олимпия. Эстер прошла в мастерскую и распорядилась, чтобы отнесли ручки к невестке. Сама Эстер не хотела больше встречаться с Энн-Олимпией, пока та не успокоится.

Сара возилась с детьми Джонатана на лужайке перед домом, когда в дверях главной мастерской появилась Энн-Олимпия, явно чем-то сильно расстроенная. В одной руке она держала эскиз, а второй нервно потирала виски. Сара настороженно замерла, исподлобья следя за каждым движением Энн-Олимпии. Малышня, почувствовав заминку, наседала, теребя за юбку, но Сара не обращала на них внимания. Она готова была тотчас улизнуть под любым предлогом, если Энн-Олимпия вздумает остановиться и поговорить. Сара всегда испытывала какой-то безотчетный страх перед женой Джонатана. Это странное чувство с годами не ослабевало, а наоборот, усиливалось. Сара не знала, откуда берется этот страх. Она не боялась никого из Бэйтменов, правда, и добрых чувств ни к кому не испытывала. Ни к кому, кроме Питера. Уильям не в счет, он стоит особняком, потому что Сара его любит. Для него в ее сердце есть свое особое место, и она не смешивает Уильяма с остальными Бэйтменами.

— Ну, давай же тетя Сара! Ты же знаешь! Давай! Ну!

Маленький Вилл держал ее за руки и то поднимал их волною вверх, чтобы другие дети могли пробежать под образующейся арочкой, то быстро опускал вниз. Все весело смеялись, и каждый хотел, чтобы поймали именно его. Детский хоровод замыкал малыш, который едва научился ходить. Все наперебой объясняли ему, что делать, но он ничего не понимал. Саре считалочка тоже не нравилась — напоминала какие-то смутные, но страшные образы и сцены из ее собственного прошлого. Сара старалась не думать об этом. Энн-Олимпия прошла мимо и скрылась за углом дома. У Сары вырвался вздох облегчения, она сразу оживилась, и игра разгорелась с новой силой. Началось столпотворение, все повалились на траву, слетали вязаные шапочки, терялись перчатки… Веселый детский смех звенел над лужайкой. Сара тоже смеялась. Она любила детей. С ними чувствовала себя наверху блаженства. Сара и сама завела бы ребенка, но у нее менструальный цикл так и не установился. Нарушение менструальной функции выражалось в увеличении интервала между циклами. Бывало, пропадет на полгода, даже на год, и поди угадай, когда нужно… Видимо, поэтому она и не могла забеременеть.

Однажды Сара украла из детской куклу, принесла домой и возилась с ней как с живой — пеленала, баюкала. Но, как назло, законный владелец так разревелся, требуя любимую игрушку, что поднялся страшный переполох — все перевернули вверх дном, бегали, искали. Сара испугалась и, не зная что ей делать, спрятала куклу. А Питер нашел и вернул. Однако вместо нее Саре купил новую, и она осталась довольна. Порой Сара надолго забывала о своей игрушке. Это были лучшие времена в ее жизни: они с Питером ходили в гости и сами приглашали к себе его друзей. Своих у Сары не было, да и не нужен ей был никто.

Наигравшись, дети разбрелись по домам. Сара осталась одна. Она медленно брела по дорожке и думала о том, как давно они с Питером не танцевали, не слушали музыку. Саре даже показалось, что эта мысль не в первый раз приходит ей в голову. Когда же они были в гостях? Ах, да, ну конечно же, на Рождество. Они все собрались у Эстер, ели жареного гуся. Сара могла бы вдоволь повеселиться с детьми, если бы с ними не было Энн-Олимпии. Какой-то инстинкт подсказывал ей, что от жены Джонатана исходит угроза благополучию Сары и Питера. Видимо, это ощущение возникало от того, что Сара видела их странные лица, когда Энн-Олимпия и Питер ссорились. Она чувствовала, что вражда между ними есть что-то наносное, неестественное, скрывающее их истинные чувства. Однажды Саре даже пришлось на глазах у всех подойти к Питеру и обнять его, чтобы хоть так напомнить ему о себе. Казалось, Энн-Олимпия настолько завладела его мыслями, что он уже не замечает ничего вокруг. Питер не сразу пришел в себя. Сара с видимым удовольствием отметила, как просветлел его взгляд, он выбросил из головы мысли об Энн-Олимпии, нежно сжал ладонями подбородок Сары и улыбнулся ей, именно ей, а не Энн-Олимпии.

Что бы ни случилось, Сара все простит Питеру. Он спас ей жизнь и избавил от Торнов. Если бы не он, Сару бы снова били и закрывали в темный чулан, как раньше. И еще много других ужасов ждут не дождутся своего часа. Нет, Сара не хочет терять Питера, она еще помнит, как загадочно манила обманчиво-неподвижная вода в пруду и вдруг изошлась в бурном водовороте, стремительно надвигаясь мутно-зеленой бездной откуда-то снизу. Если бы не Питер…

— Сара, ты моя жена, — часто повторял он. — Никто больше не причинит тебе зла. Я же обещал и свое слово сдержу.

Когда становилось особенно тяжело, у Сары возникала потребность по нескольку раз в день забегать к нему в мастерскую. За сегодняшний день она сделала это дважды, оставляла детей на лужайке и уходила, просто чтобы посмотреть на него. В мастерской с ней уже перестали здороваться, потому что она никогда не отвечала и ни с кем не разговаривала. Как бы ни был Питер занят, он всегда оторвется от работы, посмотрит в ее сторону, кивнет понимающе, и тогда Сара снова уходит. Однажды новый подмастерье насмешливо поглядел на нее и хихикнул, и тут же получил такую затрещину, что долго потом не мог прийти в себя. С тех пор никто больше не хихикал.

Быть может, она бы чувствовала себя увереннее, если бы Питер любил ее так же, как любил Элизабет, как-то раз подумала Сара и тут же удивилась, отчего эта мысль не приходила ей в голову раньше. Впрочем, ответ уже был готов. Да, Саре достаточно было его хорошего отношения к ней, его доброты и нежности. С Питером она уже меньше думала об Уильяме. И хотя она не могла пробудить в нем той любви, о которой мечтала, Сара все равно была довольна, потому что владела Питером безраздельно.

К приходу мужа Сара приоделась. Выбрала свое лучшее сиреневое платье из изящного муслина, в волосы вплела зеленые ленты.

— Ты сегодня такая красивая, — сказал Питер с порога. Он уже настолько привык постоянно ее утешать и подбадривать, что делал это почти автоматически. Питер уже стал на ступеньку, хотел подняться к себе, после работы нужно было умыться и переодеться, но Сара, покачивая бедрами, преградила ему дорогу.

— Давай устроим ужин на полу у камина, — предложила она. Память еще хранила вечера, когда они с Уильямом располагались где-нибудь на полу в кухне, приносили подушки, чтобы было удобнее, потом кормили друг друга заранее припасенной едой и весело смеялись.

Питер уже привык ко всяким неожиданностям, поэтому не удивился, а просто подумал и решил, что ответить. Это не заняло много времени. Он устал за день и здорово проголодался. В общем, ему сейчас не до экзотики. К тому же, едва он переступил порог дома, в нос ударил запах свежей баранины и с той минуты неотступно щекотал ноздри, вызывая слюну. Питер подумал, как неудобно есть на полу. Соус будет капать, руки испачкаются, да мало ли еще что. Он хотел просто и спокойно сесть на стул, под столом вытянуть ноги и поесть по-человечески.

— Дорогая, может, подождем до теплой погоды? А там возьмем с собой еды и заберемся куда-нибудь подальше на поля.

Когда Питер вернулся, стол был накрыт как всегда, однако смутная тревога поселилась в душе Питера. Такое уже бывало несколько раз, и каждый раз такого рода предложения были лишь прелюдией к трудному для них обоих периоду. Вот и сейчас Питер заметил, что Сара изменилась. И это едва ощутимое отклонение в ее отношении к нему не на шутку встревожило Питера.

Предчувствия его не обманули. Понадобилось совсем немного времени, чтобы понять истинные мотивы ее поведения. В ней появилась странная уверенность в завтрашнем дне. Ее оптимизм отдавал безнадежностью, так утопающий хватается за соломинку, которая его все равно не спасет все это не предвещало ничего хорошего. Питер никогда не предполагал, что на четырнадцатом году их совместной жизни будут еще возникать какие бы то ни было сложности. Хотя он и рисовал себе дальнейшие события в черном цвете, однако все обернулось гораздо хуже. На протяжении следующих нескольких месяцев она перепробовала на Питере все, что они проделывали когда-то с Уильямом. Она жила с ним так, как хотела бы жить с Уильямом. Уж не молодость ли со своими благотворными бурями хотела она вернуть, или был это только прощальный взгляд, последний подарок — на память, кто знает? Словно повторением уже пройденного хотела она воскресить то золотое время своей юности, которое в ее сознании было связано со счастливой любовью. Однако ее усилия оказались напрасны. Что бы она ни делала, не вызывало в Питере той страсти, которую она жаждала получить. Не было ни беготни, ни падения стульев, ни прочих беспорядков — то есть не происходило ничего особенного, и это смутило Сару, она растерялась. Произошло самое страшное, то, чего Питер больше всего боялся. Сара снова возненавидела его за то, что он не Уильям. Все возвратилось на круги своя, и ее доверие, которого он терпеливо добивался все-эти годы, лопнуло как мыльный пузырь. Все пошло прахом.

Они были вдвоем в мастерской, Эстер и Джонатан. Она растолковывала ему, что собирается делать. Речь шла о подарке для Джеймса. В ноябре он вступал в должность лорда-мэра Лондона, и Эстер хотела сделать ему подарок, который, по ее мнению, должен был одновременно быть изящным и полезным. Это была трудная задача. Брать старый эскиз из тех, что уже делали в ее мастерской, не хотелось. Эстер знала по опыту, что когда дело доходит до подарков, заказчики особенно не напрягают воображение, а потому все эти кубки, подносы, табакерки ничего не говорят ни уму ни сердцу, так, помпезные дорогие игрушки и больше ничего! У Джеймса таких немало пылится на полках. Подарок Эстер должен быть особенным. Зная, как Джеймс не любит, когда горячее подают еле теплым, Эстер решила изготовить специальную подставку с лампой внутри. Сверху монтируется крестовина, которую можно раздвигать в зависимости от размеров блюда. На нее ставится блюдо, зажигается лампа, и таким образом поддерживается определенная температура — еда постоянно будет горячей. Вещь памятная и нужная — всегда будет под рукой. Единственная загвоздка вышла с крестовиной, поэтому Эстер и позвала Джонатана, он неплохо разбирался в механике.

— Дай-ка мне посмотреть твои эскизы, — Джонатан склонился над столом, рассматривая черновые наброски. Последнее время Джонатан здорово растолстел. Сытая жизнь сыграла над его фигурой злую шутку, превратив его стройное когда-то тело в рыхлую бесформенную груду. Толстые мясистые щеки и двойной подбородок неприятно багровели, когда он выходил из себя или задыхался. Портному пришлось перекроить всю его верхнюю одежду, чтобы подчеркнуть плечи и придать хоть какую-то форму тому, что давно уже стало бесформенным. Нужно сказать, что мастерство портного скрадывало до известной степени все недостатки фигуры Джонатана. Однако сейчас на нем была только рубашка с коротким рукавом и рабочий фартук — тут уж не спрячешь всех своих выпуклых «прелестей». В одежде Джонатана всегда заметны были вкус и опрятность. Даже на работе по два раза в день он обязательно менял белье, само собой разумеется, рубашку и фартук, если пропахнут потом или испачкаются. Вот и сейчас, объясняя что-то, Эстер чуть ближе подвинулась к нему и сразу почувствовала нежный запах свежего накрахмаленного белья.

— Я думаю, что в месте присоединения зажимов к крестовине надо вставить какие-нибудь пружинки, которые по необходимости можно будет растянуть или сжать.

— Да, да. Я понял. Это нетрудно будет сделать.

Больше всего в своей работе Джонатан ценил неприступность. Именно неприступность куска необработанного серебра — он лежит перед тобой на верстаке и как бы бросает вызов. А ну-ка! И вот начинается противоборство: рука мастера постепенно отсекает лишнее, заготовка становится все мягче и податливей, повинуясь воле человека, пока, наконец, не превращается в воплощение твоего замысла. Джонатан вообще любил покорять, подчинять своей воле. Вся жизнь представлялась ему лишь цепью следующих одна за другой побед. И не важно, над чем или над кем, будь то сырой серебряный слиток или женщина. Очередность зависит лишь от того, какая цель первой замаячит на горизонте. Джонатан не жалел о том, что связал свою жизнь с Энн-Олимпией. Она была хорошей женой и хозяйкой, прекрасной матерью для его детей. К тому же оказалась сговорчивой и быстро смирилась с его частыми отлучками. Правда, сначала между ними возникали кое-какие трения, но теперь она ни о чем не спрашивает. С тех пор, как родился их младшенький, Джонатан перебрался в отдельную спальню, поэтому его отсутствие не так заметно. Она особенно и не возражала. Джонатан знал, что Энн-Олимпия — женщина страстная, и постель для нее не последнее дело, но сейчас она заметно поостыла, с головой окунулась в работу, воспитывает детей.

— И сколько тебе надо на это времени? — голос Эстер прервал его размышления.

— Завтра утром все будет готово, — он ткнул пальцем в эскиз. — Думаю, сэр Джеймс будет очень доволен этой штукой.

Работа доставляла Эстер неизъяснимое наслаждение. Хотя она и раньше выполняла заказы Джеймса, но ощущение было не то, за его заказы сполна уплачено. Сейчас же совсем другое дело — это будет подарок, замечательный подарок! Не один час просидела Эстер, продумывая детали орнамента. Подставка должна быть выполнена в классическом стиле — богатство красок и украшений, и в то же время — простота и изящество, свойственные всем работам Эстер. Питер и Джонатан в нее пошли — неплохие эскизы делают, и навык есть, и чутье, а вот Джосс всем мастерам мастер был, но своих идей не было, просто воплощал в жизнь чужие. Да… вроде одна кровь, но все же… За мастерскую Эстер не беспокоилась: придет время уходить — правда, пока она не собиралась, но когда наступит, то смело можно идти на покой — мастерская в надежных руках. С тех пор, как Джонатан стал с ней работать, он никогда даже не заикался о том, что хочет отделиться и начать свое дело, хотя возможностей у него было хоть отбавляй. Конечно, ей не трудно догадаться, почему. Пройдет не так много времени, и они с Питером останутся единственными представителями славного рода Бэйтменов. Джонатан хочет почестей и славы. Ох, и долго же ему придется ждать — у Эстер еще есть порох в пороховницах!

Наступил ноябрь. Близился день вступления нового лорда-мэра Лондона в должность. Сдавались дела, в городе царила предпраздничная суматоха. Накануне Эстер специально поехала в Лондон повидать Джеймса. Она хотела собственноручно вручить ему свой подарок. Как всегда он пригласил ее в смежный с кабинетом зал. Они не обмолвились ни словом, пока он открывал ящичек красного дерева, в котором лежал подарок. Работа была чудесной, Джеймс даже головой замотал от восхищения.

— Эстер, дорогая, ты превзошла самоё себя.

Словно совершая ритуал, Джеймс с благоговением вытащил подарок из ящика. Приглядевшись повнимательней, он понял, наконец, что это такое, и его лицо расплылось в довольной улыбке.

— Вот это подарок! Гениально! Ну, теперь пусть только подадут мне холодную картошку!

Джеймс поставил крестовину на стол и обнял Эстер. Серебряное великолепие так и заиграло, заискрилось, отражаясь от полированной поверхности.

— Я тронут до глубины души, — растроганно проговорил Джеймс, целуя ее.

В огромном зале собралось много народу. Со своего места Эстер прекрасно видела весь торжественный ритуал посвящения. Джеймс вступал в должность нового лорда-мэра Лондона. Это была так называемая Безмолвная церемония. Свое название она получила потому, что вся процедура проходила в полном молчании. Джеймс молча, с достоинством кланяется своему предшественнику, молча принимает атрибуты лорда-мэра. Гулкая тишина, словно голос веков, звучит громче всяких слов. Здесь и клятва быть достойным преемником, и торжественное обещание оправдать оказанное доверие, и еще многое из того, о чем может рассказать пятивековая история этой доброй традиции. Воздух в зале напоен ароматом трав. Между рядами специально ходят служащие с маленькими пучками в корзиночках. Эту меру предосторожности принимают всегда при большом скоплении народа. Раньше таким образом спасались от чумы, теперь от других болезней — и это тоже уже стало традицией. Эстер всегда будет вспоминать этот знаменательный для Джеймса день с щекочущим обоняние привкусом розмарина и лаванды, лепестков сухого клевера и мяты, жимолости и тонкого аромата роз, исходящего из невидимых ниш в зале. Не раз во время церемонии у Эстер возникала мысль, что травы странным образом вплетаются в их многолетнюю дружбу с Джеймсом.

Торжественная часть закончилась, и новоиспеченного лорда-мэра Лондона окружила толпа друзей и влиятельных членов муниципалитета. Все спешили засвидетельствовать ему свое почтение, лично поздравить и высказать добрые пожелания. Эстер одиноко стояла в сторонке. Она даже не пыталась приблизиться к Джеймсу, потому что рядом с ним была его жена. Это был и ее день. Мэри приехала в город всего на несколько дней, лишь за тем, чтобы занять свое место подле него на Безмолвной церемонии, а на следующее утро проводить его из резиденции лорда-мэра в Высокий суд, где Джеймсу предстояло принести присягу на верность королю Англии и в то же время отстоять независимость муниципальных властей в решении внутренних городских вопросов. Этот выезд, как всегда, сопровождался пышной процессией. Вереница празднично украшенных карет колесила по улицам Лондона, чтобы горожане своими глазами могли увидеть человека, которого они выбрали на столь почетный и ответственный пост. А Мэри сильно сдала. Г оды не пощадили ее: она очень похудела, как-то осунулась. И кожа стала дряблой, и талия куда-то подевалась, и восхитительно-плавный налитой изгиб груди, от которого в свое время занимались жадным пламенем глаза Джеймса, тоже канул в лету. Одевалась она как-то уж очень подчеркнуто по-мужски, словно выехала на прогулку верхом. Единственное бриллиантовое украшение, и то в форме подковки.

Эстер с удовольствием осталась бы на ночь у Летисии с Ричардом, но из-за Сары пришлось ехать домой. Она хотела отправиться в Лондон с детьми Джонатана посмотреть на городские торжества и главное — на праздничную процессию, но в то же время наотрез отказалась составить компанию Энн-Олимпии. У Питера с Джонатаном не было времени — завалены заказами, из мастерской сутками не выходят. Пришлось Эстер возвращаться домой специально для того, чтобы с наступлением утра сопровождать Сару в город. Эстер всегда поддерживала Сару, приглашала на семейные торжества, праздники, жаль было, если она пропустит такое зрелище. Утром со двора Бейтменов выехали две кареты. Маленький Вилли выбрал ту, где ехала бабушка с тетей Сарой, его сестрички и братики предпочитали путешествовать с мамой. Вилли не сиделось на месте, он был страшно взволнован, его темно-каштановая головка (в молодости у Эстер волосы были точно такого же цвета) мелькала то у одного окна, то у другого.

— Бабушка, бабушка, как здорово! Мы едем в Лондон, тетя Сара!

Джеймс снял для Эстер огромную комнату на самом верхнем этаже дома, расположенного неподалеку от собора Святого Павла. Отсюда хорошо была видна улица, по которой должна была пройти карета лорда-мэра. Когда экипажи Бэйтменов подъехали к дому, их встретила Элис, чуть позже подошла Летисия. Надо сказать, что она последнее время похорошела, что называется, расправила крылья. Дело в том, что в ее отношениях с Ричардом наступило заметное потепление, забыты были старые обиды и размолвки, исчезла холодность и отчужденность. Дети их уже выросли и разлетелись кто куда: дочери вышли замуж, ребят отдали в учение, но Летисия особенно не скучала. Она жила полнокровной жизнью. Свое примирение с мужем Летисия расценивала как подарок судьбы и была бесконечно довольна. Она, казалось, излучала дружелюбие: открытая улыбка, добрый взгляд — Эстер никогда не видела ее такой счастливой.

После замечательного легкого завтрака, заказанного предусмотрительным Джеймсом, Летисия предложила:

— А не занять ли нам места у окон? Боюсь, пропустим все на свете. Уже время. Скоро военный оркестр пойдет.

— Я уже сейчас его слышу, — крикнул Вилли, наполовину высовываясь из открытого окна.

Эстер быстренько втянула его обратно и погрозила пальцем.

В комнате было три окна. Взрослые и дети разделились на примерно равные группки. Летисия села рядом с Сарой, которая держала на руках двух самых маленьких. Внизу вдоль всей улицы толпился народ, особенно много людей собралось на ступеньках собора Святого Павла. От парадной двери двумя параллельными шеренгами выстроились полицейские, следя за тем, чтобы толпа не загромождала проход, по которому вниз по ступенькам спустился настоятель собора в сопровождении священников и хора певчих. Живописная группа в сутанах остановилась на нижних ступенях. Чуть поодаль расположился хор, во главе которого замер в напряженном ожидании хормейстер с серебряной палочкой в руке.

Веселым блеском отсалютовали трубы на изготовку и, медленно нарастая над гомоном толпы, креп гул литавр, возвещая о приближении нового лорда-мэра Лондона. Вслед за марширующим военным оркестром потянулась бесконечная вереница экипажей членов муниципального совета и прочих важных сановников, пока, наконец, не показалась великолепная золоченая карета в алых лентах, запряженная шестеркой дивных лошадей с кучером в красной ливрее на козлах. Под окнами, возле которых сидели Бэйтмены, грянуло дружное «Ура!». Два десятка лет тому назад городской умелец специально смастерил эту карету как служебный экипаж лорда-мэра Лондона. Словом, денег не жалели, и карета вышла замечательная.

— Смотрите! Смотрите! Вон сэр Джеймс! — взволнованно вскрикнула Элис. Карета медленно катила по улице, играя на свету, как бриллиант, и тяжело покачивалась на рессорах, словно тянули вниз золоченые инкрустации богатого сверкающего декора.

Наконец они увидели Джеймса. На его широком скуластом лице расплылась добродушная улыбка. Горожане высыпали на улицы, восторженно приветствуя нового лорда-мэра, и Джеймс искренне радовался тому, как тепло и восторженно принимает его город, служение которому он считал своей самой почетной обязанностью. Джеймс был в красной мантии, на ее фоне сверкающей змейкой извивалась золотая цепочка — знак лорда-мэра Лондона. Высунув в окно кареты свою треуголку, новый лорд-мэр энергично махал рукой в знак признательности за бурные приветствия, которые неслись со всех сторон. Когда карета поравнялась с окнами Бэйтменов, вся процессия остановилась. Отсюда, согласно традиции, лорд-мэр, дабы показать свое богопослушание и уважение к церкви, должен был пешком идти к ступеням собора Святого Павла. Потому-то Джеймс и снял комнату для Эстер именно в этом доме. Всего на какие-то мгновения, большего он себе не мог позволить в столь торжественной обстановке, Джеймс остановился и обратил взор туда, откуда, он был в этом уверен, она сейчас следит за ним, затаив дыхание. Эстер едва заметно махнула ему рукой, он улыбнулся в ответ и кивнул. Затем один, без провожатых, Джеймс подошел к Епископу испросить благословения и, склонив голову, стал на колени.

«Господь будет охранять выхождение твое и вхождение твое отныне и вовек. Благословляем вас именем Господним, и да снизойдет благодать его на вас и на Лондон. Аминь», — звучно разнеслось в морозном осеннем воздухе, и сразу без паузы торжественно вступил хор. Священники преподнесли Джеймсу библию и, держа ее обеими руками перед собой, он медленно вернулся к карете. Процессия тронулась и поплыла дальше, оставляя позади толпы, бредущие в след. Народ начинал потихоньку расходиться. Каждый спешил побыстрее возвратиться к своим обычным занятиям, оставленным ради незабываемого зрелища. Жизнь снова входила в привычную колею.

Эстер провожала взглядом праздничный поезд до тех пор, пока последняя карета не скрылась за поворотом. Наконец улица опустела. Эстер вздохнула и, полуобернувшись, шагнула было к своему креслу, как вдруг застыла на полпути, поймав на себе чей-то взгляд. Внизу, в гомонящем людском круговороте, ей показалось, мелькнуло знакомое лицо. Эстер насторожилась и облокотившись одной рукой на подоконник, высунулась в окно. Так и есть, подняв глаза, снизу на нее смотрел Уильям. Эстер схватилась за сердце, от радости оно, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. В ту же секунду, вспомнив, что Сара рядом, Эстер сжалась от страха и опасливо покосилась в ее сторону. К счастью, в этот момент Сара возилась с детьми и ничего не заметила. Видимо, ее взгляд встревожил Уильяма, потому что когда Эстер снова посмотрела в окно, сына на прежнем месте уже не было. Она поискала его глазами и нашла неподалеку. Уильям стоял рядом с какой-то женщиной примерно его возраста. Поняв, что Эстер заметила его, он сунул палку под мышку и, взяв что-то у женщины, поднял на вытянутых руках над головой, чтобы ей лучше было видно из окна. Это был младенец в чепчике с пучком разноцветных ленточек. Эстер молитвенно сложила на груди руки, порываясь захлопать в ладоши от удовольствия. Только присутствие Сары удержало ее. Уильям передал ребенка обратно и что-то сказал женщине. Она обернулась и посмотрела вверх на окна. На ее веснушчатом живом лице с миловидными ямочками на щеках заиграла легкая улыбка, когда она присела в неуклюжем реверансе.

В этот момент к Эстер с криком подбежал маленький Вилли. Он увидел на улице солдат в малиновых кителях и хотел показать их бабушке. Уильям сразу заторопился прочь. Он положил руку на талию своей спутницы и увлек ее за собой в толпу. В самый последний момент он не удержался, оглянулся и бросил прощальный взгляд на Эстер. Потом они бесследно растворились в людском потоке.

— Это был Уильям! — тонкий срывающийся вопль прозвенел над самым ухом Эстер. Она вскочила с кресла, но было уже поздно — Сара бросилась к двери.

— Подожди!

Хлопнула дверь, и послышался быстрый звук шагов, удаляющихся вниз по лестнице.

— Ради всего святого, остановите ее! — взмолилась Эстер.

Элис бросилась вслед за Сарой. Она, как, впрочем, и все остальные, ничего не слышала. Не понимая, что происходит, Элис решила, что это очередная выходка Сары, к которым все уже успели привыкнуть. Наверное, бросилась догонять карету лорда-мэра, а города не знает, и велика вероятность, что заблудится — вот Эстер и всполошилась. Между тем, когда Элис выбежала на улицу, Сара уже скрылась из виду. Элис металась из стороны в сторону, но безуспешно. Конечно, в другое время Сару не трудно было бы заметить, она выбежала, в чем была. Простоволосая, в одном платьишке, даже не взяла накидку, но вокруг было столько народу, что не протолкнешься.

Элис вернулась минут через десять. Сару она так и не нашла. Детей, которые подняли было крик, к этому времени уже успокоили. Эстер сидела верхом на стуле, положив руки на спинку. Увидев, что Элис вернулась одна, она устало уронила голову на грудь и уткнулась лбом в ладони. Летисия и Энн-Олимпия мрачно расхаживали по комнате. Поскольку отпала необходимость хранить возвращение Уильяма в тайне, Эстер все им рассказала. Утаила только, что, испугавшись за Питера, сама настояла на том, чтобы Уильям не показывался Саре на глаза и никому не говорил о своем приезде. Теперь уже все позади, и благополучию семьи ничто не угрожает. Очевидно, Уильям женился на вдове, в мастерской которой работал. Сколько Эстер его помнила, Уильям всегда приносил одни огорчения, от него можно было ждать все, что угодно, но не подлости. Он никогда не поступит как последний негодяй, в этом Эстер была твердо уверена, и эта женщина, конечно же, его законная жена.

— Элис, ты присаживайся, — посоветовала Летисия со вздохом. — В ногах правды нет, а разговор предстоит долгий.

На всякий случай, прихватив с собой пальто Сары, они битый час искали ее в близлежащих кварталах. Дети, уставшие от лихорадочного возбуждения начала дня, начали капризничать. Они не желали, чтобы их постоянно оставляли одних в запертой комнате, самые маленькие хлюпали носами, заражая остальных. Энн-Олимпия уже подумывала о том, чтобы уехать с ними домой, пока они совсем не расклеились. Один Вилли не унывал. Он сооружал из стульев карету лорда-мэра, оставались последние штрихи — не было ленточек, и Вилли озабоченно огляделся, где бы их достать? Вдруг дверь отворилась, и в комнату вошла Сара. У нее была растрепанная прическа и отчаянный вид. Мертвенная бледность покрывала ее щеки. В решительности ее взгляда было что-то страшное, движения лихорадочны. Она отыскала глазами Эстер и, пристально глядя ей в лицо, подошла ближе.

— Я не догнала его, — подавленно сказала Сара, — я его видела близко, но потом снова потеряла. Это был Уильям.

— Так оно и к лучшему, — печально ответила Эстер.

— Как же к лучшему? — Сара схватилась обеими руками за голову. — Что вы такое говорите? — она отчаянно замотала головой. — Я хочу знать, когда он вернулся.

— Давно. Он уже заново прошел обучение и теперь работает. У него ювелирная мастерская под Лондоном.

Сара втянула голову в плечи и неуверенно показала пальцем на Эстер, словно обвиняя ее во всех своих несчастьях.

— Вы не хотели, чтобы мы с Уильямом встретились, из-за Питера, да?

В ее словах и в звуке ее голоса была такая неизъяснимая грусть, что Эстер почувствовала невольную жалость к ней.

— Уильям сам сделал выбор. Ты разве забыла, почему вышла замуж за Питера? Между тобой и Уильямом было все кончено.

— Для меня ничего не было кончено, — простонала Сара, в отчаянии ломая руки. — И никогда не будет кончено.

Жалкий вид Сары никого не оставил равнодушным. Дети испуганно притихли, а маленький Вилли, который был искренне к ней привязан, подошел к Саре и обнял ее. Он не понимал, что случилось, но чувствовал своим маленьким сердечком, что происходит что-то нехорошее.

— Не плачь, тетя Сара. Пожалуйста, не плачь.

Сара положила руки ему на плечи и посмотрела на него сверху вниз.

— Ты так похож на моего Уильяма. Тебе это говорили? — Сара осторожно отстранилась от Вилли и сделала шаг в сторону Эстер.

— Мне нужен адрес Уильяма. Я должна встретиться с ним и все ему рассказать. Он меня поймет, и мы больше никогда не разлучимся.

— Слишком поздно. Уильям женат, и у него ребенок, — сказала Эстер с сочувствием.

Сара побледнела как полотно, она хотела проговорить что-то, но губы не слушались. Сара качнулась. Элис и Летисия, боясь, что она сейчас потеряет сознание, бросились ей на помощь, но Сара удержалась на ногах. Глаза ее наполнились слезами. Все еще силясь что-то сказать, она с мольбой смотрела на Эстер, словно ждала, что та откажется от своих слов, но не дождавшись, Сара беспомощно развела руками. Эстер схватила ее за плечи и притянула к себе.

— Жизнь продолжается, Сара. Мы все поможем тебе. Не отчаивайся. Мы все одна большая семья. И Питер поддержит тебя. Он ведь всегда был с тобой рядом.

Сара, кажется, не понимала, что ей говорили. Она просто закрыла глаза, словно ничего не хотела даже слышать, и бессмысленно закивала головой. Летисия накинула ей на плечи пальто и отдала шляпу.

— Тебе нужно отдохнуть. Отправляйся домой.

Сара протянула маленькому Вилли руку и сказала:

— Отведи меня к карете. Я не помню, где она.

Малыш вопросительно посмотрел сначала на маму, потом на бабушку. Они обе знаками ему показывали, что он должен сделать так, как она хочет. Вилли взял Сару за руку, и они пошли вниз.

— Скажи дворецкому на входе, чтобы подогнал все наши кареты, и с тетей Сарой подождите нас внизу, — крикнула Эстер вдогонку.

Все вместе спешно принялись одевать детей. Кому-то, как всегда, захотелось в туалет в последнюю минуту. Пришлось отвести детей вдоль по коридору в смежную с ванной комнату. Тем не менее, сборы были недолгими. Эстер уже застегивала пальтишко последнему, самому маленькому из детей, как вдруг дверь отворилась, и на пороге появился Вилли. Он был растерян и несколько озадачен.

— Тетя Сара села в коляску и сказала кучеру, чтобы отвез ее домой. А меня с собой не взяла.

На секунду все оцепенели, словно не вполне осознавая смысл сказанного. Первой сорвалась с места Эстер. Она подбежала к окну: экипаж уже скрылся из виду. Эстер разволновалась и засуетилась. Летисия напрасно пыталась ее успокоить.

— Она просто хочет немножко побыть одна, чего же тут беспокоиться. Кучер довезет ее до дома, а там экономка присмотрит.

— Да в том-то и дело, что не присмотрит, — говорила Эстер через плечо. Оборачиваться было не удобно: все спускались по лестнице вниз, и Эстер держала за руки двух малышей.

— Питер и Сара сегодня собирались ужинать у меня, поэтому всех слуг с утра отпустили. Сара так редко выезжает в город, мы хотели отпраздновать, ведь для нее это целое событие. Питер еще в мастерской, в доме нет ни одной живой души.

Эстер не помнила еще такого долгого и утомительного путешествия. Экипаж был переполнен, кроме Эстер и Энн-Олимпии в нем были все шестеро детей — было страшно тесно. Домой заезжать не стали. Эстер приказала гнать сразу в дом к Питеру. У ворот они с Энн-Олимпией вышли из кареты и наказали кучеру отвезти детей к няне, а потом позвать из мастерской Питера.

Эстер взбежала по ступеням на крыльцо и несколько раз громко стукнула в дверь медным кольцом. Тихо. Эстер боялась высказывать вслух свои опасения, но судя по серьезному виду невестки, та уже обо всем догадалась. Обе молчали. Эстер постучала еще раз. Ответа не было. Тогда она приникла губами к замочной скважине и крикнула:

— Сара, это я. Открой мне.

— Я посмотрю, может, сзади дома какое окно открыто.

Энн-Олимпия обежала вокруг дома. Все окна были закрыты. Не раздумывая, она схватила первый попавший под руку камень и высадила стекло. Дальше уже было проще: она сунула в дыру руку, убрала задвижку и распахнула обе створки. Подоткнув юбку, чтобы не мешала вскарабкаться на подоконник, Энн, наконец, очутилась внутри. Первым делом она открыла входную дверь и впустила свекровь, затем заглянула в гостиную — на шахматном столике лежал кухонный нож, рядом шляпа Сары с цветастыми лентами, чуть дальше, на самых ступенях лестницы — ее пальто.

— Слава Богу, мы вовремя! — выдохнула Эстер, торопливо вслед за Энн поднимаясь наверх.

Сару они нашли быстро. Она забилась в самый угол огромного шкафа, в котором хранили белье. Эстер стала рядом с ней на колени и тихо сказала:

— Давай, я отведу тебя в постель, Сара. У тебя был трудный день сегодня. Тебе надо отдохнуть. Вот поспишь, и станет легче.

Сара не отвечала. Эстер осторожно взяла ее за подбородок и наклонила голову к себе. Сара открыла глаза и тупо уставилась в одну точку пустым и бессмысленным взглядом.

Эстер почувствовала, как по спине пробежали мурашки:

— Нет, только не это! О, бедная моя девочка! Неужели я тебя не уберегла!?

Она, наверное, хотела перерезать себе вены и нож уже приготовила, думала Энн-Олимпия, помогая Эстер поставить на ноги вялое и безвольное тело Сары. Однако судьбе угодно было распорядиться иначе, и спасительное забвение обволокло воспаленный мозг Сары, отгородив ее плотной стеной неведения от смертельного ножа, а заодно и от всего остального мира. В то время как с Сары снимали одежду и надевали ночную сорочку, она ни разу не шелохнулась, стояла, словно большая кукла, без движения, без слов, без эмоций. Эстер была скупа на слезы, но и у нее глаза были влажными — она даже не замечала этого. Энн-Олимпия быстро прибралась в комнате, стараясь повернуться спиной к Эстер, которая расчесывала Саре волосы. Наконец они уложили ее в кровать и укрыли одеялом. Неожиданно для обеих вдруг раздался стук в дверь.

— Это не Питер, — сказала Энн-Олимпия. — Я точно помню, что оставила дверь открытой.

— Я схожу посмотрю, кто это, — сказала Эстер и, вытирая слезы, спустилась в гостиную. За дверью стоял кучер, которого отослали с детьми.

— Господина Питера нет, мэм. Он уехал к своему клиенту еще утром и пока не возвращался. Господин Джонатан обещал сразу же послать его к вам, как только вернется.

Эстер закрыла дверь и бессильно прислонилась к ней спиной. В дом пришла беда. И, кто знает, какие еще удары судьбы предстоит вынести! Эстер почувствовала страшную усталость, кружилась голова, подкашивались ноги. Силы, казалось, оставляют ее. Эстер решительно выпрямилась, расправила плечи и медленно пошла к лестнице. В гостиной бросила мимолетный взгляд на шахматный столик. Ножа уже не было. Энн-Олимпия унесла его на кухню. Эстер хотелось верить, что у Сары только шок — она отоспится хорошенько, придет в себя, и они опять заживут по-старому. Однако здравый смысл подсказывал, что этого никогда больше не случится. Так захотелось заплакать, излить душу, но нельзя. Она должна быть сильной. Как всегда в трудную минуту помочь остальным, а не самой ждать помощи. Она теперь глава семьи вместо Джона.

Энн-Олимпия сидела на краешке кровати.

— Сара заснула.

— Слава Богу.

Эстер тяжело опустилась рядом с Энн-Олимпией, пожалуй, слишком тяжело, и тут же поймала на себе сочувствующий взгляд невестки. Неожиданно волна благодарности к этой молодой женщине, которая разделила с ней весь ужас и всю тяжесть этого последнего часа, захлестнула душу Эстер.

— Не знаю, что бы я без тебя делала, Энн-Олимпия.

— Не я, так Элис или Летисия были бы с вами.

— Не в этом дело. Сегодня ты мне ближе любой дочери, — самый родной на свете человек. У нас с тобой были какие-то ссоры, разногласия. В чем-то и я была неправа. Надеюсь, теперь это все в прошлом.

Энн-Олимпия опустила голову и долго смотрела на свои руки, сложенные лодочкой на коленях. Казалось, она колеблется, сомневаясь, стоит ли говорить? Наконец, невестка снова подняла голову и посмотрела на Эстер:

— Я знала, что вы боитесь за Питера. Он меня любит, и ни к чему хорошему это не приведет. Я все понимаю. Мой гнев, мое раздражение — это все так — вспыхнуло, и нет его.

— Не думала, что ты догадаешься. Я так старалась, чтобы никто ничего не заметил, да и Питер, кажется, прятал свои чувства за постоянным раздражением.

— А я долго ни о чем не догадывалась, может, потому что все еще любила Джонатана и надеялась, что он тоже любит меня. Но все мои надежды рассеялись как дым, и тогда я посмотрела на Питера уже другими глазами. Ни один влюбленный мужчина не может постоянно скрывать свои чувства, обязательно чем-нибудь да выдаст себя.

— Он догадывается о том, что ты знаешь?

— Не уверена. Хотя, кто знает. Я пускалась на всяческие хитрости, чтобы скрыть от него свои собственные чувства, так что, может, и догадывается.

Последовала долгая пауза.

— Ты хочешь сказать, что тоже его любишь?

— Да, — просто ответила Энн-Олимпия. — Но я отдана другому и перед алтарем поклялась быть ему верной женой. Такой уж я человек, если обещала, то ни за что не нарушу своего слова. И не важно, что Джонатан изменяет мне с самого первого дня нашей совместной жизни.

— Тебе тяжело.

— Джонатан хороший отец своим детям, — уверенно сказала Энн-Олимпия. Казалось, словами она пытается укрепить себя в мысли, что ее союз с Джонатаном крепок и незыблем, что эго и есть та тихая пристань, в которой она мечтала укрыться от жизненных бурь и неурядиц. — Дети для меня — самое главное в жизни.

Сара вдруг зашевелилась и неожиданно села на кровати, озираясь по сторонам. Взгляд ее был пуст и невыразителен. Энн-Олимпия мягким и быстрым движением уложила ее обратно и, едва голова Сары коснулась подушки, как она туг же заснула. Эстер встала. Она чувствовала огромное облегчение от того, что между нею и Энн-Олимпией установилось взаимопонимание. Она всегда уважала невестку, а после этого разговора стала уважать еще больше.

— Наверное, я пойду вниз, встречу Питера, когда он вернется. Надо подготовить его к тому, что случилось. Понимаешь, Сару нельзя оставлять одну.

— Я посижу с ней, Эстер.

На сердце потеплело, когда Энн-Олимпия назвала ее просто по имени вместо обычного — госпожа Эстер. Спустившись в гостиную, Эстер взяла кочергу и пошевелила угли в камине. Едва тлеющие сучья вновь занялись, выбрасывая вверх яркие языки пламени. Вечерело. Ранние сумерки осели серыми тенями по углам гостиной. Эстер зажгла свечи и решила немного отдохнуть. Только она присела на ящик, в котором держали трут, как дверь с шумом распахнулась, и в дом влетел запыхавшийся Питер с перекошенным лицом. Эстер встала ему навстречу.

— Что с Сарой? — хрипло спросил он, срывая с головы шляпу и расстегивая пальто. — Она…

— Нет! — Эстер не дала ему договорить. Она догадалась, что Питер хочет знать — ведь он всю жизнь этого боялся.

— Нет, — Эстер положила руки ему на плечи. — Выслушай меня, прежде чем пойдешь к ней. Сначала я должна рассказать тебе, что произошло.

Питер снял пальто и сел рядом с Эстер. Пока она рассказывала, он не проронил ни слова, сидел мрачнее тучи, скрестив на груди руки.

— Бедная Сара! — наконец вырвалось у него. — Я когда-то надеялся, что мы поможем друг другу залечить страшные раны — преодолеть горе, что хоть поддержим друг друга, в конце концов. Я думал, что из двух разбитых жизней можно склеить одну. Как я ошибся! Она всю жизнь только и ждала, чтобы он ее поманил. Все, что мы с Сарой создавали с таким трудом, рушилось вмиг, если у нее появлялась хоть какая-то надежда на его возвращение. Она чувствовала, что это случится. Особенно последние несколько месяцев. — Питер тревожно посмотрел на мать и встал со стула. — Я сейчас схожу наверх, потом спущусь сюда и провожу тебя домой. Неприлично говорить женщине, что она плохо выглядит, но у тебя утомленный вид. Я думаю, в данных обстоятельствах такое замечание простительно.

Энн-Олимпия сразу засобиралась, когда Питер вошел в спальню. Она подумала, что он, может быть, хочет остаться с Сарой наедине, но Питер знаками попросил ее остаться. Он сел на кровать. Поверх простыни лежала бесчувственная рука Сары. Питер осторожно прикоснулся к ней пальцами и нежно сжал.

— Сара! Это Питер! Я здесь, рядом с тобой.

Она открыла глаза, но по-прежнему никого не узнавала, и Питера встретил все тот же холодный и бесчувственный взгляд. Энн-Олимпия посмотрела на Питера с участием. В эту минуту она почти физически чувствовала его боль, его горечь и уныние. Наконец Питер оставил свои бесплодные попытки поговорить с женой. Он встал и направился к двери, однако на полпути остановился.

— Завтра я приглашу из Лондона лучших докторов, которые занимаются психическими расстройствами. Спасибо тебе, Энн-Олимпия, за все. Я сейчас только провожу маму домой и сразу же подменю тебя.

— Ничего, ничего. Я не устала. Позволь мне посидеть, пока не вернется ваша экономка, а утром найдем сиделку.

Питер вернулся домой почти одновременно с экономкой и слугами. Энн-Олимпия слышала, как они разговаривали внизу. Вскоре в спальню торопливо вошла экономка в своем черном фартучке. Она уже все знала, и Энн-Олимпия молча встала и спустилась в гостиную пожелать Питеру спокойной ночи.

Он был так погружен в свои мысли, что не слышал, как она вошла. В камине пылал огонь. Тихо потрескивали дрова. Питер их только что подбросил. Неверные языки пламени, едва занявшегося костра, кружили в непонятном диком танце. Питер стоял, облокотившись на мраморную каминную доску и закрыв лицо руками. Во всей его фигуре, неосознанном положении рук, головы было столько трагизма и какой-то даже обреченности, что ее пронзило острое желание подойти к нему сейчас и приласкать руками, губами, телом, хотя она и понимала, что это невозможно. Питер поднял голову и увидел ее отражение в зеркале над камином. В комнате повисла звонкая тишина. Никто не проронил ни слова, порой молчание бывает красноречивее всяких слов. Разговор сердец не требует звуков.

Он вздрогнул, шагнул к ней, и она упала в его объятья. Он оторвал ее от пола и прижал крепко-крепко. На секунду от безумной радости перехватило дыхание, и в следующее мгновение их губы слились в жарком поцелуе. Она обвила его шею руками, и они медленно опустились на софу. Потом были еще поцелуи и ласки. Они так долго сдерживали свои чувства, что не могли утолить даже малую толику своей жажды друг друга. Каждое прикосновение вызывало неизъяснимое наслаждение, едва слышное бормотание прерывалось легкими стонами. Он, наконец, справился с неподатливым узлом кружевной косынки, повязанной у нее на шее, и рука его скользнула к налитой податливой груди. Она не знала, откуда у нее только взялись силы остановиться. Это был какой-то необъяснимый порыв, поток воли, исходивший откуда-то из неведомого подсознания, дала о себе знать та самая натура, о которой Энн-Олимпия незадолго до этого упомянула в разговоре с Эстер.

— Нет, Питер. Я так не могу. Я люблю тебя, но между нами ничего не будет. Никогда!

Медленно и неохотно Питер убрал руку, ласкавшую ее дрожащую плоть, но губы никак не могли оторваться. Он осыпал ее поцелуями.

— Не знаю, как я смогу позволить тебе уйти, — он целовал ее глаза, шею, виски. — Ты моя жизнь, моя любовь, — Губы их снова встретились. — Желанная моя.

— Теперь нам будет легче. Мы знаем, как любим друг друга.

— Что бы ни случилось, ты всегда будешь в моем сердце.

— А ты в моем, — она провела кончиками пальцев по его волосам. — Мы будем сдерживать наши чувства, но не наши сердца.

Она уже собиралась уходить, когда пришел Джонатан. Вечер он намеревался провести в своем лондонском клубе и поэтому одет был соответствующе. Эстер ему все рассказала, и он счел своим долгом зайти к брату, и выразить ему свое сочувствие.

— Да, все это, конечно, ужасно. Ты не огорчайся, может, Сара и поправится. В таких делах никогда не знаешь, как оно обернется, — Джонатан бросил взгляд на жену. — Если ты готова, то я провожу тебя домой.

Она повернула голову и посмотрела на человека, которого любила:

— Спокойной ночи, Питер.

— Спокойной ночи, — ответил он своим обычным ровным голосом.

Доктора не могли сказать ничего утешительного. Немало перебывало их в Банхилл Роу. Многие просто предлагали поместить Сару в приют для душевнобольных, обычно в тот, где сами имели практику. Таким Питер сразу указывал на дверь. Никаких улучшений у Сары не наблюдалось, и необходимость в постельном режиме отпала сама собою. Когда позволяла погода, Сару одевали и выводили на улицу. Эстер вообще настаивала на ежедневных прогулках на свежем воздухе. Сару часто навещали, приносили маленькие подарки. Все надеялись, что в один прекрасный день в ее взгляде снова блеснет жизнь. Вилли как-то прибежал с горсточкой ранней земляники, и Сара улыбалась, пробуя сочные спелые плоды. Но скорее всего это был чисто механический жест, потому что в глазах Сары по-прежнему ничего не отражалось. Поскольку ничего не помогало, Питер предложил привезти Уильяма. Найти его не составило особого труда. Его имя было хорошо известно в ювелирных кругах. Уильям приехал без промедления.

— В этот раз я не взял с собой Люси и дочь, — говорил он Питеру и Эстер, которые встречали его в гостиной. — Подумал, что случай неподходящий, поскольку с Сарой такое случилось… Но в следующий раз я обязательно представлю их вам.

Питер привел Уильяма к себе и оставил их с Сарой наедине. Несколько дней подряд Уильям пытался ее расшевелить, но тщетно. Он часами просиживал с нею. К каким только уловкам и хитростям он не прибегал! Все перепробовал: и говорил, и напевал их старые песни, заново рассказывал разные истории, которые когда-то вызывали у нее смех, и становился на колени, изображая из себя лошадку — эта игра раньше ее так забавляла, — все без толку! Наконец у Уильяма опустились руки. Он понял, что ничего не сможет сделать. Она сидела у него на коленях, он убаюкивал ее. Мрачные мысли одолевали Уильяма. Все те черты ее характера, из которых для него когда-то складывалось очарование Сары — ее хрупкость, неуравновешенность и загадочность — вдруг обернулись против нее, унесли ее в другой, неземной мир. Уильям опустил Сару в кресло. Он ничего не добился, ни малейшего проблеска сознания — все так же пуст и безразличен ее взгляд, все так же покорно подчиняется ее тело приказам чужих рук. Уильям закрыл глаза ладонью и, тяжело ступая, вышел из комнаты.

Эстер порой приходило в голову, что с возрастом чувство любви, или лучше сказать, чувствительность к любви только обостряется. Так, по крайней мере, происходило у нее. Вот откуда взялась уверенность в том, что Питер и Энн-Олимпия объяснились. Эстер не знала, но чувствовала, что это случилось. Хотя они все так же избегали друг друга, старались не встречаться взглядами — все как и раньше, но уверенность оставалась.

Эстер нисколько не заблуждалась насчет своего младшего сына. И как бы искренне и нежно не любило материнское сердце, поведение Джонатана огорчало Эстер. Такую жену, как Энн-Олимпия, днем с огнем не сыщешь: и красивая, и талантливая, и любящая, и верная — чего еще желать? Ему просто выпало счастье, а он и не замечает, глупый. Променял семью на городские развлечения.

Нездоровый образ жизни уже наложил отпечаток на его фигуру. Однако удача все еще сопутствует ему. В отличие от многих других, менее счастливых и, быть может, более достойных мужей, он может спокойно проводить время в своем клубе, путаться с девками, не беспокоясь, что жена наставит ему рога. Энн-Олимпия — человек слова. Неплохо было бы дать невестке понять, как Эстер ее уважает, как-нибудь ощутимо выказать свое расположение к ней. Но пока все мысли Эстер были заняты другим важным делом, и она не хотела отвлекаться. Дело в том, что настоятель собора Святого Павла передал почетный заказ в ее мастерскую.

Письмо настоятеля прочел для нее Питер. С ним же Эстер и обсудила детали выполнения заказа.

— Мама, это большая честь для нашей мастерской. Представь, из сотен лондонских мастеров именно тебе поручили сделать жезл, или, как по-старому настоятель его называет, посох. Ты должна сама его сделать. Для тебя это важно. Ты ведь всегда говорила, что серебро должно быть не только украшением, но и приносить пользу. Жезл — незаменимая вещь, без него ни одна служба не проводится.

— Я подумаю, — только и ответила Эстер на его сбивчивую тираду. Она прекрасно понимала, что он имеет в виду, почему подбадривает ее. Эстер давно уже не бралась за церковные заказы, хоть и любила эту работу. И дело не в сложности. Ее руки, сухие и маленькие — возраст давал о себе знать — были все так же подвижны и ловки, как прежде, пальцы хранили былые навыки. Но каждый раз, когда приходил заказ на церковную утварь, в душе опять начинала саднить давняя незаживающая рана. Горечь утраты с новой силой вспыхивала в изболевшемся сердце.

Эстер довольно долго вынашивала идею рисунка. Внутренняя работа шла постоянно, чем бы Эстер ни занималась в этот момент. Воображение четко и ясно рисовало ей какие-то детали: простота и изящество формы, четкость и плавность линий — но чего-то не хватало, и потому на бумагу эскиз не ложился. Эстер несколько раз брала в руки карандаш, но все время откладывала.

Решение пришло неожиданно. Как-то вечером, сидя за своим рабочим столом, Эстер вдруг представила себе всю картину целиком. Все было настолько ясно и просто, что она удивилась, как это не пришло ей в голову раньше. На следующее утро Эстер зашла в мастерскую Энн-Олимпии. Невестка работала над серебряной сахарницей и уже почти ее заканчивала. Эстер сразу перешла к делу, она не любила ходить вокруг да около.

— Я хочу, чтобы ты работала со мной. Настоятель собора Святого Павла заказал нам посох. Что скажешь?

Обдумывая слова Эстер, Энн-Олимпия медленно отложила вазу в сторону.

— Да! С радостью! Но только подготовительную работу. Это вам оказана честь, и я не могу…

— Тем не менее, нам обеим будет удобнее, если ты перейдешь в основную мастерскую. Я понимаю, что ты здесь уже привыкла, но мне бы очень хотелось, чтобы ты встала за верстак Джосса. Он все еще пустует.

— И вы пойдете на это ради меня? — Энн-Олимпия недоверчиво покачала головой.

— Это лишь малая толика того, что я бы могла для тебя сделать. Так ты согласна?

— Конечно, конечно согласна, — сказала Энн-Олимпия, и когда Эстер уже собиралась уходить, добавила — Я хочу, чтобы вы хорошо меня узнали, так, как я себя узнала только теперь.

Эстер остановилась в дверях и, оглянувшись, пристально посмотрела на невестку. В ее словах был какой-то намек. Уж не хочет ли она сказать, что они с Питером не прочь поработать рядом?

— Надеюсь, так и будет. Мы с тобой во многом похожи друг на друга.

Как и предполагала Эстер, Питер уже не тяготился присутствием Энн-Олимпии, скорее наоборот, он был счастлив, что она рядом. Хотя она по-прежнему принадлежала другому и всегда будет принадлежать, Питер радовался, что может беспрепятственно видеть ее, слышать ее голос, а порой и работать вместе с нею. Когда она была рядом, он забывал о том, что вечером нужно идти домой, в эту скорбную обитель слез, печали и горя. Энн-Олимпия стала чаще улыбаться, у нее словно камень с души свалился. Что касается Джонатана, то он преспокойно продолжал вести жизнь, полную удовольствий и развлечений.

По предварительному эскизу Эстер Питер выточил из дерева модель будущего жезла, чтобы выверить правильность разметки, составить общее представление о целостности формы и содержании всего замысла. Были сделаны кое-какие поправки и затем точные размеры перенесены на заготовку, кусок листового серебра. Питер просто нанес на заготовку тонкий слой воска и приложил деревянный макет. Опиливанием занялась Энн-Олимпия. Неровные и шероховатые края она подточила напильником и отожгла на кузнечном горне. Остыв, серебро стало податливым, и Энн-Олимпия свернула лист в полую трубку. Она правила листовой металл до тех пор, пока края с большой точностью и плотностью не состыковались друг с другом, оставив лишь незначительный зазор для припоя. Оставалось только спаять обе части, и работа Энн-Олимпии на этом заканчивалась.

Эстер долго думала, куда поставить клеймо со своей монограммой. Это было не так-то просто, потому что давление, оказываемое на всю конструкцию при штамповке, могло нарушить форму. Пришлось напаивать уже проставленную пробу. Затем Эстер перешла к колпачкам, которые по ее замыслу должны были закупоривать трубку с обоих концов. Когда все было готово, из тонких узких полосок были сделаны кольца в соответствии с размером конуса. Они должны были укрепить шов сверху, снизу и посередине. Наконец настало время везти жезл в Пробирную палату. Управились за один день. И Эстер снова засела за работу: нужно было убрать кое-какие дефекты, оставленные маркировщиками в Палате мер и весов, и провести завершающую полировку. На это ушло немного времени. Эстер залюбовалась своей работой. Это было настоящее произведение искусства, радующее глаз своим изяществом и в то же время простотой. И что самое главное — наступило исцеление, не саднила уже старая рана, Эстер обрела покой.

В первое же воскресенье Бэйтмены всей семьей собрались в соборе Святого Павла. Эстер и не думала, что их так много. Пришли и внуки, многие уже со своими семьями. Из Йорка приехали Энн с Диком. Забавно, думала Эстер, как судьба иногда подшучивает над человеком. Оба они, и Дик и Энн, выглядели так, словно не было у них разницы в возрасте. Он, казалось, скинул десяток годов, она — постарела. А вообще они неплохо смотрелись вместе. Здесь, в этой церкви, встретились, наконец, после долгой разлуки Уильям и Энн.

Прихожане повставали со своих мест, когда вошел настоятель собора в сопровождении хора и четверых служек, которые несли крест-распятие. Первое, что бросилось в глаза Эстер, это, конечно же, ее посох в руках Декана — настоятеля собора. Серебро сияло и переливалось, отражая свет, падающий из огромных окон собора, и, казалось, жезл был неотъемлемой частью соборного великолепия Серебряной звездочкой замерцал, играя, узенький колпачок посоха, словно перекинул тоненький мостик в прошлое, и перед мысленным взором Эстер встала мама. Когда-то на ее пальце вот так же блестел наперсток, сверканием своим пробудивший в Эстер чувство прекрасного и открывший для нее новый удивительный мир, мир металла.

На следующее утро Эстер снова была в мастерской, однако с каждым днем работать наравне со всеми ей становилось все труднее и труднее. В главной мастерской на возвышении поставили для нее стол, отсюда Эстер могла видеть все, что творилось в мастерской. Она уже не работала, в основном делилась опытом. К ней и впрямь ходили за советом, потому что, несмотря на то, что тело ее одряхлело, ум был ясен и светел, как и раньше. Подмастерья ее побаивались и не лодырничали. Из года в год мастерская наращивала обороты, и Эстер только насмешливо фыркала в ответ, когда ей говорили, что из ее мастерской серебряные изделия появляются с такой бешеной скоростью и в таком количестве, что за ней может угнаться разве что фокусник. У нее были отличные работники, и в этом был секрет ее успеха. Эстер решила удалиться от дел, только когда отпраздновали ее восемьдесят первый день рождения. Летисия, которая не так давно овдовела, предложила жить у нее, и Эстер согласилась. Она рассудила так: зачем мешать? Пусть Питер почувствует себя полноправным хозяином мастерской. С тех пор работы Бэйтменов шли с монограммами «П. Б», и «Д. Б».

Поскольку все братья работали в одной мастерской, Джонатан очень переживал, что его инициалы могут перепутать с инициалами Джосса, которого уже не было с ними. Чего он только не вытворял: и завитушки какие-то придумывал, и… Впрочем, это продолжалось недолго…

Питер и Джонатан проработали вместе всего полгода. В одно прекрасное утро Джонатана не стало. Он умер от апоплексического удара прямо на своем рабочем месте у верстака. Все свое имущество Джонатан завещал Энн-Олимпии, и она, воспользовавшись своим правом, заняла в мастерской место мужа. И опять монограмма на работах Бэйтменов стала другой. На этот раз «П. Б», и «Э. Б».

Эстер стукнуло восемьдесят три. Вскоре она решила переделать свое завещание. Специально по этому поводу был приглашен Питер. Он вошел в гостиную, где она ждала его, крепкий и еще красивый, пахнущий ветром с улицы. Волосы Питера щедро посеребрила седина, время брало свое, ему был уже пятьдесят один год. Встреча их была теплой и сердечной. Он рассказывал матери семейные новости. Поскольку не угас еще ее интерес к делам мастерской, перечислил последние заказы и только потом перешел к делу.

— Так, значит, ты хочешь написать новое завещание? — его правая бровь вопросительно взмыла вверх. По его мнению, в завещании, которое он писал под ее диктовку раньше, и так все было предусмотрено, никто не обделен.

— Да, хочу. Но прежде, чем мы начнем, скажи, вся ли семья знает о том, что тебе переходит ложка, которую подарил мне твой отец в день твоего рождения?

— Да, мама, все знают. И я обещаю тебе, что после меня она перейдет к Вилли.

— Хорошо.

Вилли был отдан в подмастерья к одному из известных лондонских ювелиров. Его обучение подходило к концу. В скором времени он и сам должен был стать мастером. Для Эстер не было секретом, что Питер, у которого не было детей, относился к Вилли как к сыну.

— Летисия все приготовила, — Эстер кивнула в сторону стола. — Там бумага, перо и чернила.

— Да, вижу. — Питер подвинул стул к столу и, усевшись поудобнее, приготовился писать под диктовку.

Наступила тишина. Лишь перо еще мерно поскрипывало в его руке… Точка.

— Это все? — спросил Питер, потянувшись за губкой, которой сушили перья.

По губам Эстер скользнула легкая улыбка:

— Ты вот что еще напиши. Я завещаю весь мой рабочий инструмент Энн-Олимпии. Твой отец тоже когда-то оставил мне свой. Работать с таким мастером, как она, одно удовольствие. Ее работы только приумножают славу мастерской Бэйтменов. Пусть она расценивает мой подарок как дань уважения одной женщины-мастера другой.

Питер одобрительно кивнул. Он знал, как обрадуется Энн-Олимпия.

— Это самый лучший подарок для нее, хотя я надеюсь, пройдет еще немало лет, прежде чем она узнает, какую честь ты ей оказала, мама.

Завещание было подписано и освидетельствовано. Когда с формальностями, наконец, было покончено, Эстер пригласила Питера отобедать.

Эстер стояла у окна и смотрела, как Питер садится в карету. Кучер взял вожжи, и четверка добрых коней с места тронулась рысью. Эстер не сомневалась, что с тех пор как Энн-Олимпия овдовела, они с Питером стали партнерами не только в мастерской, но и в постели. И Эстер была рада за них. Пусть живут хоть так. Большего у них все равно не получится: закон не позволяет брать в жены вдову брата. Так что даже если Сара не дай-то Бог и умрет от своей болезни, то все равно они ничего не смогут изменить.

Что касается мастерской, то дела, по словам Питера, шли отлично. Впрочем, Эстер в этом и не сомневалась. Появилось много новшеств: в отделке стали использовать яркие изысканные камни, изменилась конфигурация кофейников — их теперь делали с крышечками в виде купола. Однако сохранялись основные принципы школы Бэйтменов — художественная простота и выразительность.

Мысли Эстер обратились к маленькому Вилли, и она улыбнулась, вспомнив, как однажды он пришел в мастерскую. Было как раз много работы, и ей было не до него. Тогда маленький Вилли подошел к ее верстаку и хлопнул своим кулачком по металлической крышке.

— Бабушка, а на каком верстаке я буду работать?

Она хлопнула ладошкой почти по тому же месту, что и он, и ответила:

— Вот на этом, Вилли. Бери мой, как подрастешь.

Они тогда засмеялись, и она его крепко обняла. Неудивительно, что будущее внушало ей только надежды.

Content

Розалинда Лейкер

Серебряное прикосновение

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15