Михал Витковский

Любиево

Збигнев Яжембовский

Теткин Декамерон

В своей «книге улицы», улицы темной, сточно-сортирно-пикетной, исполненной какой-то хтоническо-теллурической силы, лишенного культурных масок вожделения, которое может привести только к постоянному пребыванию в высших сферах дна, Михал Витковский представляет альтернативный социально приемлемому образу мир педерастов, «теток», мир перманентного самоуничижения, в лексиконе которого лишь несколько слов: «голод», «неудовлетворенность», «холодный вечер», «ветер» и «пошли», а грязный, обшарпанный парковый сортир образует какой-то особо загаженный пуп земли — axis mundi à rebours.

Герои «Любиева» — гомосексуалисты улицы со своим колоратурным гомоэротизмом — открещиваются от технолатексного мира геев, в котором больше нет ощущения грязи или проступка, они ценят высшие сферы дна, где жизнь как в раю. Они гордятся собой и не желают изменений в своей жизни. И при всей убогости их быта они достоверны в этом своем упорном существовании вопреки быстротекущему времени, вопреки социально-цивилизационным переменам. Они не хотят поддаваться новым модам, вникать в новые темы. Они хотят остаться «тетками», «пидорами», хотят ласково называть друг друга «прошмандовка», «сука неприятная» и радоваться. Ни литературный, ни навязанный средствами массовой информации поп-культурный, ни тем более эмансипированный, социально (и лингвистически!) локализованный, окультуренный образ гея для них неприемлем. Ибо как можно доверять их [геев] языку, их заученному поведению, самому их виду, взятому прямо с обложки иллюстрированного журнала? Гей — продукт культуры, он ненастоящий, обманчиво-«мужской», а «пидор» в своей телесно-языковой грязи, в своей приниженности остается благородно-чистым, идеальным; даже его раздражающая манерность — эти деминутивы, гипокористика, соединенные с кабацким языком, вульгаризмы, брутализмы, какофемизмы, наконец претенциозная трансгрессивность трансвестита — все это составляет сущность его естества; он не может оскорбить, потому что не обманывает, не прикидывается тем, кем не является, потому что он — настоящий…

«Любиево» — также роман о нашем отношении к непохожести на нас, о нашей способности передвигать границы (в том числе, а может, прежде всего границы ментальные, границы сознания, определяющие изменения в нравах, в аксиологии), о расширении территории нашего общего опыта не только в рамках затруднительных ситуаций, но и как бы вопреки им, о преодолении стереотипов повседневного опыта, санкционированного стандартами языка (в том числе языка протокольного, языка политкорректности, который вторгается в действительность, искажает ее). Витковский отошел от такого языка, ввел язык частный, внутреннюю речь описываемой субкультуры. Это яркий, «грязный» язык, «погруженный» в теткинскую долю, будоражащий и отталкивающий, но благодаря этому освобождающий от лжи те области действительности, о которых в течение десятилетий приличествовало если уж не тактично молчать, то по крайней мере их сублимировать, эстетизировать, метонимизировать, идейно возвышать, адаптировать к допустимому уровню — тщательно прикрывать все новыми и новыми завесами «безопасных» условностей. «Любиево», похоже… эти завесы раздвигает.

Збигнев Яжембовский

КНИГА УЛИЦЫ

Пятый этаж, звоню по домофону, слышу какие-то писки, охи и ахи.

Знаю, что попал куда надо, и смело вхожу в грязный подъезд.

Патриция и Лукреция — пожилые мужчины, и в их жизни все уже давно кончилось. Если быть точным, в девяносто втором году. Патриция: склонный к полноте, потасканный, с большой лысиной и очень подвижными кустистыми бровями. Лукреция: пятьдесят лет, гладко выбритое лицо, циничный, тоже толстый. Черные, изъеденные грибком ногти. Их шутки, их комическая заносчивость, их жизненные девизы типа «С аттестатом это уже не мужик!» Их профессии, по жизни и для жизни: социальная работница, санитарка, гардеробщица. Лишь бы хоть как-то жить и иметь возможность заниматься тем, что считаешь самым важным.

Поднимаюсь в грохочущем лифте на пятый этаж мрачного дома гомулковской эпохи. Несет мочой. Во дворе громко кричат дети. Смотрю на прижженные сигаретой расплавившиеся кнопки, читаю надписи, оставленные во славу любимых команд, а всех прочих посылающие на мыло или куда подальше. Отрывисто звоню, мне сразу открывает Лукреция, Патриция на кухне заваривает чай, обе заметно возбуждены (пришел «пан журналист»), держатся точно кинозвезды. Между тем живут они на пенсию и едва сводят концы с концами. У них нет даже участка, на котором можно было бы хоть чем-то заняться, что-нибудь выращивать, да хотя бы чеснок, или через забор обмениваться с соседкой воспоминаниями. Нет, их воспоминания нельзя поверить чужим. Именно поэтому они поверяют их мне.

Лукреция когда-то преподавал немецкий, но нигде не мог удержаться, за ним всегда тянулся шлейф проблем: клеился к ученикам, и в итоге осталось зарабатывать только частными уроками. В семидесятых он приехал из Быдгощи во Вроцлав. Здесь и познакомился с Патрицией, в парке, где собирались голубые, в грязном туалете. Патриция лежал пьяный, головой в луже мочи, и думал, что уже все, кранты. Но Лукреция помог этой шлюхе Патриции, нашел для него работу гардеробщиком в одном из рабочих Домов культуры. В обязанности Патриции входило выдавать пинг-понговые шарики молодежи, приходившей играть в клубный зал. Работа легкая, платили сносно, весь день Патриция пила кофе из граненого стакана, сплетничала с дворничихой и жила ожиданием грядущей ночи. Иногда она заменяла ночного сторожа и оставалась на дежурство до утра. Тогда она воображала себя дамой эпохи барокко с большим кринолином, в высоком парике, едущей в карете к любовнику. И что зовут ее как-то так, что и не выговоришь, и что прикрывается она большим веером. С крыши капало в ведро, за окном выл ветер, но она вставала, заваривала себе то чай, то кофе, добавляла водку и возвращалась в свою карету, в Версаль, в пышные платья, под кринолинами которых можно пристроить сразу нескольких любовников и еще пузырек с ядом. Она закуривала «Вяруса» и шла на обход, а когда возвращалась, в голове у нее уже было готово продолжение. Надо только заткнуть уши ватой, потому что ночи уж больно шумные, и сторожевые собаки гоняют кошек. Утро отрезвляло ее, как пригоршня холодной воды. Она делала запись в книге дежурств и возвращалась в эту жизнь: снова кто-то что-то хотел от нее, и снова она становилась ленивой и строптивой.

Правда, все это в прошлом, когда у рабочих из «Гидраля» и «Стольбуда» после работы еще оставались силы оттягиваться на полную катушку, когда еще не существовало таких выражений, как «сексуальные домогательства», а газеты занимались своим делом, когда у ночных дежурных еще не было телевизоров и фантазия неслась на всех парах — иначе только сдохнуть от скуки.

Теперь в Доме культуры Патриции в каждой комнате по фирме, а на фасаде полно вывесок, сообщающих, на каком этаже находится ломбард, обменный пункт, бильярдный клуб или оптовая продажа свечей и лампадок. Там, где когда-то танцевали неуклюжие работяги, — магазин с романтическим названием «всё по пять злотых». Никто не берет Патрицию на работу, теперь всяк сам себя сторожит, а охрану всего здания осуществляет специальная фирма. Мир недобр, ибо место, где проводились конкурсы чтецов-декламаторов, где занимались аэробикой, балетом и коррекционной гимнастикой, заняли грязные полумафиозные притоны, в которых торгуют бэушными мобильниками немодной формы, как будто этого добра не хватает, а вот бирушей в киосках днем с огнем не сыщешь — отметила Патриция и без сожаления ушла на пенсию.

Так никогда и не впустив в свой дом Третью Речь Посполитую.[1]

* * *

Они обращаются друг к другу в женском роде, изображают из себя женщин, еще совсем недавно они снимали мужиков в парке, около Оперы и на вокзале. Неизвестно, сколько в этом правды, сколько фольклора, а сколько просто прикола. Одно точно: они — часть отнюдь не маленькой группы людей, подсевших на секс, испытывающих от него зависимость. Они поднаторели в съеме. Даже теперь, на пенсии, при их животиках они сумели бы снять не одного. Никто из них понятия не имеет о существовании пластической хирургии и о возможностях смены пола. Им кажется, что достаточно просто помахивать обычными черными сумками, которые они называют «ридикюлями». Одеваются в то, что есть, — в лучшее из пэнээровской посредственности. Они считают, что достаточно иначе держать сигарету, брить усы и знать все эти словечки. В словах их сила. У них ничего нет, они все должны себе доврать, допридумать, допеть. Сегодня за деньги можно изменить все: пол, цвет глаз, волос… Не осталось места для полета фантазии. Вот почему они предпочитают быть бедными и «играть»:

— Ах, оставь, моя дорогая! — сейчас Патриция хабалит и подает чай в выщербленном стакане. Старом, замызганном, однако на подносике и с салфеткой. Форма, форма — ют что главное. И слова.

— Ах, оставь! Годы уж не те, попка увяла, и где они — снега былых времен?[2] Боже, психопатка, безумная женщина, отстань! Хорошо сказал старина Вийон: бери только мальчиков! Вот мы и брали.

«Хабалить» — значит прикидываться женщиной, какой они ее себе представляют: жестикулировать, пищать, говорить «ах, оставь» и «Боже, Боженька». Или подойти к пацану, взять его за подбородок и сказать: «Держи головку выше, малыш, когда со мной разговариваешь». Но женщинами они быть не хотят, они хотят быть хабальными мужиками. Им хорошо так, это их образ жизни, всей жизни. Игра в бабу. Быть настоящей женщиной — не для них, их возбуждает игра, а удовлетворение это всего лишь удовлетворение… В их языке нет понятий для удовлетворения. Они знают только такие слова, как «голод», «неудовлетворенность», «холодный вечер», «ветер» и «пошли». Они постоянно пребывают в высших слоях дна, между вокзалом, паскуднейшей из работ и парком, приютившим сортир. Об этом последнем можно даже сказать, что он представлял собою какой-то особо загаженный пуп земли.

Оказывается, кто-то специально для них выстлал дно опилками и тряпьем. Очень даже удобно.

Им всегда хватало на суп из пакета и картошку, социализм был к ним благосклонен, ни голодными, ни бездомными они не были, да и много ли женщине надо. Сейчас в их парке строят большой торговый центр, перекапывают все их прошлое, поэтому Патриция собирается подать жалобу. Шутка Вот только шутки становятся все более горькими и грустными:

— Ну что, что я, нищенка, смогу сделать? С палкой на Большой Капитал? Сумкой, что ли, по голове? И что я им скажу? Что это мемориальный объект? Сходи уж лучше, Лукреция, принеси пепельницу, потому что нашему гостю некуда свалить (хи-хи!) свалить… пеееепееел!

Патриция внезапно обнаружила, что назвала себя нищенкой, и очень обрадовалась этой новой шутке. На дне которой была та самая капля самоуничижения, которую она как раз собиралась выпить, вылизать, как остатки яичного ликера со дна рюмки. Сегодня же вечером.

— Иду прямехонько в парк, первым делом покупаю сигареты в киоске, и так не первый год, все путем, на здоровье не жалуюсь. Встречаю старого знакомого, который выбился в люди, деньгами ворочает. Я — ничего. А он смотрит на меня, как на последнюю блядь, будто я на Гварную, на вокзал ходила. А даже если ходила — ну и что? Я ведь не какая-нибудь там вульгарная прошмандовка. Слушаю, что он мне говорит, только мне все это по барабану, потому что речь о каких-то взносах, кредитах. Кредитов, понимаешь, набрал, а работу потерял. Мне, можно подумать, только кредитов для полного счастья не хватает! Вот какая философская рефлексия охватила меня, да и Луция Банная, которой я душу излила, со мною согласна. Что живем мы поживаем на этих верхних этажах дна, точно в раю. Нам ничего уже не страшно, — Лукреция лениво потягивается, — и есть смысл в жизни! — и сладострастно облизывает губы.

Сижу я за шатким столиком на кухне в их старой квартире. Ничего здесь не изменилось с коммунистических времен, везде золотые тайваньские часы с рынка, барометры с рынка, блестящие статуэтки с рынка, все от русских. Даже в речь свою нахватали русицизмов:

— U niego в штанах malcik-s-palcik…[3]

Нищета страшная, на веревке над плитой сушится белье. Мужские трусы, черные, самые дешевые, штопаные носки, тоже черные. Черные — это, во-первых, клево, во-вторых, в этом доме траур. Вот уже десять с лишним лет.

Лукреция принимает позу старой графини, которую военное лихолетье лишило имущества, закидывает ногу на ногу (между носком и коричневой брючиной — бледная лодыжка, отмеченная татуировкой вен), затягивается сигаретой, секунду удерживает дым и наконец выпускает его, как дама: в сентиментальной задумчивости и подальше от себя. Ставит на проигрыватель любимую Анну Герман:

Эвридики, танцуйте в полутьме ресторана,

Полупьяных Орфеев все объятия крепче,

Задержитесь немного, уходить еще рано,

Еще солнце не встало, ночь сказочки

вам шепчет…[4]

Подают приторно-сладкий тепленький чай. Квартира обставлена, как приемный покой в поликлинике; видно, как мало нужно людям для жизни, если они «живут» другими интересами, если их квартира — всего лишь зал ожидания, где они коротают время между ночными вылазками. И запущенная, как это бывает у наркоманов (сексуальных). Стены с пола до середины покрашены желтой масляной краской, с середины до потолка — грязные, на подоконнике — белые пластиковые горшочки с банальной зеленью и деревцами счастья, слегка подвявшими за последнее время. Жду, пока обе (оба?) наконец вернутся к столу, к сигаретам, к чаю. Перестанут мельтешить. Но когда один уже сидит, другой находит нужным освежить подмышки дезодорантом и поправить прическу перед треснувшим зеркалом. Кроме того, на плите что-то варится, а Лукреция начинает поливать цветы из молочной бутылки. Из каких закромов ее достали? Ну и беспрестанно что-то поправляют на себе, в прическе. В конце концов, не так часто приходят гости в сей дом скорби.

— Не могли бы вы мне сначала немного рассказать о жизни гомосексуалистов современного Вроцлава? — ставлю я диктофон на стол, но сразу же раздается громкий пискливый смех.

— И это кто же спрашивает, Патриция, ой, не могу, спаси меня! Убери от меня этого сучонка! А то Святая Невинность не знает? А как господина журналиста называли в Орбисовке[5] и под Оперой? Не Белоснежка, а? Белоснежка, потому что вся белая от… снега, хи-хи! Ладно, потом вырежешь, небось не обязан все давать… Так вот, господин журналист, парк называется «пикет», «застава» или «точка». Ходить туда — «пикетировать». Пикет нужен, чтобы снять клиента и «взять в рот», как мы говорим, то есть отсосать. Парки были всегда, сколько себя помню и сколько сосу, то есть с незапамятных времен. Когда-то пикет тянулся через весь город, и именно так должен начинаться этот твой роман про нас. «Графиня вышла из дому в полдесятого» и пошла в парк, потому что десять вечера — лучшее время для легкого отсоса. Помнишь, Патриция, Графиню? Ее, бедняжку, вроде в восемьдесят восьмом убили. Кем она, собственно, работала?

— Глупая ты, в восемьдесят восьмом убили Кору, потому что водила телков[6] к себе домой, вот и доигралась. Телок ее убил ее же собственным кухонным ножом, кокнул ее, позарился на несчастный радиоприемник «Нарев», больше у нее взять было нечего. Половина вроцлавского пикета вышагивала на похоронах, даже кое-кто из, хм… ксендзов (мо… можно об этом говорить? Это ведь не для католической газеты?), ну да, ксендзов. А я кричала им: «А требник уже отшуршала?! А чего тогда на пикет приперлась?» — а они только шаг прибавляли.

— В Бога-то они верят?

— А как могут тетки не верить в Бога? Даже во многих богов. Постоянно на улице из-за каждого угла выходит молодой бог.

Что, бишь, я хотела сказать? А, вот: Графиню-то убили гораздо раньше, в семьдесят девятом, и работала она уборщицей в туалете. Вернее, уборщиком. А впрочем, нет, именно что уборщицей! Работала в подземном переходе, недалеко от дома. Жила хоть в подвале, зато у самого парка. Да, все тетки жили недалеко от парка. Специально снимали квартиры и годами ходили туда, а теперь переживают, что у них под окнами появились строительные краны.

— Кто такие «телки»? — мой вопрос перекрывают дикие визги.

— Кто такие телки, кто такие телки. Боже мой, Боженька, кто такие телки?! Ну ладно, допустим, ты не знаешь. Телок — это смысл нашей жизни, телок — это чмо, бухое чмо, мужское отребье, жучара, деревенщина, который иногда возвращается через парк или лежит пьяный в канаве, на скамейке на вокзале или в самом неожиданном месте. Наши пьяные Орфеи! Ведь не станет же тетка заниматься лесбийской любовью с другой теткой! Нам гетеро-мясцо подавай! Телок может быть и пидором, лишь бы был простой, как бревно, неученый, потому что с аттестатом это уже не мужик, а интеллигенток какой-то. Никаких выражений на лице у него не бывает, морда — что твоя ляжка, просто обтянутый кожей каркас, ничего на ней не может проступать, никаких чувств! Разве найдешь такого в барах для геев? Известны десятки примеров: сначала телки-натуралы ведут себя с тетками в постели по-хорошему, как пидоры, и только потом, вроде бы ни с того ни с сего, вдруг становятся агрессивными и грабят, убивают, сбывают награбленное… Не раз уже с лестницы возвращаются в дом. Заговоришь, спросишь о чем-нибудь — вернутся и съездят по морде. Как будто со злости на самих себя.

Но тетку этим не испугать. То есть настоящую, вроде нас. А не какую-нибудь дешевку из баров. Каждая только и мечтает снять такого пьяного Орфея, который нипочем не заметит, что имеет дело не с бабой. Чтобы в этом пьяном виде думал, что он с бабой. Только должен быть очень пьяный или… Потому что лучший телок это натурал, и чтоб такого урвать, надо его или вусмерть упоить, или…

— Или?

— Так вот, возвращаясь к Графине, — Патриция не хочет отвечать на мой вопрос, — оказалась я как-то, видите ли, в одиннадцать ночи, пока еще эти краны нам все не раскопали, и горка, и гротики-руинки, и наше дерево с надписями были целы, пошла туда ночью повспоминать, потому что как раз День Всех Святых и сразу Дзяды.[7] Иду, вижу… телок. Наверное, думаю, пьяный телок идет, никак не иначе, я, стало быть, за ним, а он шмыг и исчезает из виду. Я в настоящем времени говорю, чтобы ты так и записал, специально так говорю, чтобы перед читателем было как наяву. Ну, значит, фонари, через один горят, темно, но глаза за эти годы привыкли к темноте. А потому я сразу соображаю, что он к руинам направился, за горку. Я ведь все уголки и закоулки знаю. Иду туда, вижу: промелькнул передо мною этот телок и опять исчез, а я уже знаю, что идет он в ту самую воронку от бомбы, поросшую кустами, в которой мы тогда поимели этого, ну Членопотама…

— Ага, ага, — Лукреция точно помнит о ком речь.

— Значит, обошел телок ограждение с надписью, что ведутся земляные работы, я нижнюю юбку подобрала и шасть! — небось знаю, где доска отходит в заборе. Иду, соски тереблю под лифчиком, вся уж в губы превратилась, спускаюсь в эту воронку и вижу, что, как я и думала, остановился он в этой темной дыре от бомбы и оборачивается…

— Ну и? Ну и?

— Смотрю, а это Графиня!

— Привидение?

— Стращает, сука. Свет от нее струится, из глаз, от лица, из ушей, точно внутри свеча горит. Одета была в эту свою куртку с рынка, зеленоватую такую, но как будто в грязи, в засохшей земле, будто там, в могиле, у нее все с дождем, с грязью перемешалось. Я перекрестилась, а она и говорит мне: «За телком сюда пришла я, за святым дулом сюда пришла, через эти буераки, даже после смерти! Сегодня мы Дзяды отмечаем, дай немного спермы, дай, а я преподам тебе моральный урок, что если кто не был ни разу…»

— Насмехается! Над национальными святынями, потаскуха, даже после смерти издевается!

— Потаскухой она всегда была первостатейной. Насмехается, значит, и говорит: «Имя мое Мильон! Имя мое Мильон, — говорит, — ибо меня Мильон телков поимели!»

— Боже!

— Я тогда ей: «Кыш отсюда, кыш! Сгинь, исчезни, наваждение нечистое!» А она свое, что, мол, не хочет ни еды, ни питья, а хочет только каплю телковой спермы. Вот, а еще над Библией стала изгаляться и что-то там вещать, словно Пифия бесноватая, в смысле Кассандра, мол, «стоять вам, тетки, у врат ширинки телка и да не отверзится вам». И так ко мне свою кривую руку тянет и говорит: «идем». Ну. (Тут они переглядываются, вздыхают.) Страшно мне сделалось, потому что уж и череп у ней под волосами стал проглядывать, но я узнала ее, потому что в воздухе разнесся легкий такой запашок вроде как из того сортира, что в подземном переходе, где она работала, и всю жизнь этой отдушкой с хвойным запахом, которую она к унитазам пристраивала, так от нее несло, что я и в темноте могла определить, кто сидит в кустиках — Графиня или телок. Ну, и еще я ее узнала по говору: она и при жизни точно так же говорила, с деревенским акцентом. Стою я, как загипнотизированная. Понимаю, выпить надо, если я сейчас не выпью, мне кранты. В конце концов выковыряла из кармана какую-то помятую сигарету, а руки — ходуном.

У Патриции ногти длинные, руки худые, все в пигментных пятнах, на руке металлический браслет с надписью LOVE, такие в приморских сувенирных киосках продаются. Показывает, как дрожали руки. Браслет трясется и стучит о большие золотые русские часы.

— В конце концов как-то удалось закурить, tolka nа abarot, со стороны фильтра, а я стараюсь втолковать ей, внешне спокойно (хотя внутри всю меня трясет), и так говорю: «Очнись, девушка, ведь мы были с тобой в жизни лучшими подругами, тебе что, сперма в голову ударила, что ты после смерти подругу не признаешь, с которой столько телков вместе отымела, с которой к русским в казармы ходила, столько спермы пролила, что, если ее собрать в какой ванне, всю вместе, можно было бы искупаться, а если б такая толстуха, как ты, влезла, то и перелилось бы через край?! Кирие элейсон,[8] кыш отсюда! Неужто не видишь, что я никакой не телок, а Патриция, старушка Патриция из центра?» А глаза у нее какие-то мутные, видать, и после смерти поддавала на том свете, как на этом при жизни. Вроде бы стала меня узнавать и бормочет разочарованно: «Патиция?» (И говорит не «Патриция», а как-то странно, вроде как «Патиция», «тиция», будто у ней каша во рту; может, после смерти так оно и бывает.) А я: «Ага». А она там что-то пробормотала, прошамкала и пошла на горку дальше искать. Ни тебе здрасте, ни тебе до свиданья, отвалила, и все тут, хоть мы больше десяти лет не виделись и было о чем поговорить. А одна шлюха (Патриция взрывается смехом: знаешь о ком речь, — подмигивает Лукреции, — Сова), как увидела, что та выходит из развалин, так сразу за ней, за Графиней, и увязалась на горку. Вот, думаю, сюрприз будет. К тому же я еще раньше заметила, что на эту горку со стороны Одры идет какая-то кодла вроде как скинов, в любом случае враждебно настроенных. Я даже хотела ее предостеречь, но потом подумала, а что они могут ей сделать, если она дух? Сама-то со страху еле держусь, потому как, во-первых, дух, а во-вторых, с горки доносились крики, вроде как кого-то убивали там… Испугаться-то я испугалась, но не настолько, чтобы не… ну знаешь, этот Збышек-с-Усами как раз появился. Тот, что всегда на велосипеде.

Патриция знает. Лукреция встает и причесывает остатки седых волос. Переворачивает пластинку. Натягивает дешевый свитер с пошлым узором на свой выпирающий живот. Она безобразна, у нее перхоть при том, что почти нет волос. В этот момент на ее лицо выползает кривая ухмылка. Она высокомерно цедит:

— А ведь Графиня еще при жизни спятила, и кто знает, как могло повлиять на нее такое потрясение, как собственная смерть? Помните, как мы ходили с ней к русским под казармы?

Два старичка оживляются, Патриция подходит к полированной мебельной стенке и благоговейно что-то из нее достает. На столе появляются плотно закрытые полиэтиленовые пакеты, в которых что-то коричневое. Хочу открыть пакет, но обе набрасываются на меня:

— Запах, запах, улетучится запах! Боже упаси открывать! Мы открываем только в Годовщину.

В пакетах они хранят свои занюханные реликвии: солдатские ремни, ножи, портянки, какие-то коричневые или черно-белые снимки, выдранные из удостоверений, с фиолетовыми полумесяцами больших печатей более не существующих организаций. На них рожи двадцатилетних русских здоровяков, носы картошкой, морды просят кирпича, но добрые. Или злые кривые хари. Вкривь и вкось остриженные. Сзади посвящение кириллицей. Над кухонной дверью вместо святого образка висит на гвоздике кусок ржавой колючей проволоки — недавно оторвали, достался легко: покрутили вправо-влево и порядок. Напихали этой проволоки в карманы, чтобы и Матке и другим хватило, когда здесь уже ничего не будет.

А еще показывают снимки развалин, оставшихся от казарм, надписи вокруг окон, нацарапанные или намалеванные в недоступных местах, например: «Брянск 100».

В толк не возьму, о чем речь.

— Цифра «сто», — объясняют они со знанием дела, — означает сто дней до дембеля, а город Брянск — это место такое, куда они через сто дней вернутся. Почему именно сто? Потому что им как раз за сто дней перед дембелем последний раз волосы стригут под ноль. А под ноль, чтобы вшей не привезли. Вот тогда они оторвались! До сих пор на стенах эти надписи. Вот только стены-то, которые сегодня выходят наружу, на открытую для всех улицу, тогда были там, за забором, недоступны.

— Только не для нас! Тут, — Лукреция показывает снимок, — на этой внутренней дороге (ах, сегодня уже внешней…), вот тут росли кусты, а тут Патриция подмахивала. Эти казармы на Казарменной назывались комендатурой. Так и говорили: «Пойдем к комендатуре». Потому что были и другие казармы, в районе Кшыков…

Лукреция плачет. Голос Патриции срывается. Я еле сдерживаюсь, прошу прощения у дам, кладу сигарету на пепельницу (не хрусталь, выломанный, видать, из стены большой кусок стеклоблока) и иду в санузел (совмещенный).

Противно. Противно и в то же время интересно. Все равно ведь не опубликую. Да и как публиковать? Что из этого можно сделать? Репортаж для «Политики»? «Глазами очевидца»? Что? Можно тиснуть материал, например, про плечевых, про воров, про убийц, про мусорщиков, про предателей, а вот про это как-то не очень. Хотя никто тут никому препятствий не чинит. Вот только нет языка, на котором можно было бы рассказать про это, кроме языка, использующего слова «жопа», «хуй», «отсос», «телок». Разве что так долго повторять эти слова, пока они не отмоются от казарменного налета. Как и слово «влагалище» в «Монологах вагины».[9] Ничего удивительного, что до сих пор никто не сделал на эту тему репортажа!

Такие вот мысли приходят ко мне, пока писаю и обвожу взглядом их санузел… Первым делом прямо со стены над унитазом в глаза бросается аккуратно вырезанный из какого-то журнала снимок телка. В наручниках, в сопровождении полицейских, тоже каких-то телковатых. Наверное, это кто-то известный, мне же известно о нем одно: он несвободен, а фишка в том, что невозможно, писая стоя, не смотреть на него. Далее — стиральная машина «Франя», не автомат, работает шумно, из крана капает, в поддоне горшки с папоротниками и всей той банальной растительностью, какую встречаешь в любом госучреждении здравоохранения. Смотрю на бедненькую косметику, выставленную на край пожелтевшей, не обложенной кафелем ванны, на открытый шампунь «Три травы», на запылившийся помазок, на какие-то дешевые тоники, кремы, на зубную щетку в последней стадии разложения с торчащими во все стороны желтыми щетинками. Паутина в полоскательном стакане. Турпизм — так бы я назвал это, рискуя в очередной раз нарваться на ярлык «эстет». Есть даже кварцевая лампа — свидетельство отчаянной битвы за привлекательность. Каждый, кто видел Лукрецию и Патрицию, с состраданием отводит взгляд. Но вся эта просроченная косметика, которую собирает Лукреция (а Патриция украдкой пользуется), грошовые зелья против целлюлита, для подтяжки живота… Все говорит о том, что я не в ванной, а в арсенале. Внезапно за моей спиной включается газовый бойлер, наверняка одна из них моет руки на кухне. Смотрю на голубые язычки пламени, на пожелтевшую ванную, на дне которой стоит кастрюля с желтой водой, на окошко над унитазом, завешенное тоже пожелтевшей шторкой. Квартира пожилых женщин. И везде полно цветов в горшках — пожилые женщины обожают растения.

* * *

Кругляк, кипиш, жестянка в течение пятидесяти лет была для гомосексуалистов чем-то вроде сегодняшнего торгового центра для среднего класса. Расположенная где-то в парке с дурной репутацией, покрытая ржавчиной, скорее всего еще довоенная, с остатками декора. В плане выглядела как звезда. Каждый ее луч — вход. А какие звезды приходили! Посреди — обоссанный со всех сторон то ли столб, то ли массивная колонна. По ней стекали потоки, смердящие, как подворотни старых домов.

Жестянка была частью городской инфраструктуры, такой же, как и фонари, скамейки, балюстрады, отделяющие гуляющих от реки или улицы. Во времена коммунистического правления это было единственное место общего пользования, где не сидела ворчливая смотрительница. Публичные женщины стояли под фонарем, а мы — у жестянки, как у позорного столба, вот именно, потому что каждый прохожий мог в тебя плюнуть. Внутри постоянно воняло дезинфекцией и мочой. Входили, вытаскивали свой шланг и лили на покрытую лишаем стеночку, на которой наросли сосульки и проступали настоящие палимпсесты, иногда кто-нибудь палочкой процарапывал на ней какую-нибудь надпись, хипповскую эмблему или что-нибудь на совершенно непонятной фене. Тот, кто приходил сюда только отлить, сразу же и выходил. Если за чем другим, то долго кружил вокруг жестянки в ожидании, пока кто-нибудь туда не войдет. Тогда следовало обождать пару минут, войти, встать рядом и начать дрочить, посматривая краем глаза на мужчину, который зачастую вовсе не ссал, а как-то бережно и размеренно гонял лысого. И тогда лед трогался, и можно было уже не прикидываться. Даже не поглядывая наверх, на лицо, которое, впрочем, никогда толком и рассмотреть-то было нельзя, потому что приходилось следить за мужиком, хватать его за конец и позволить ему схватить твой. Да и остатки смущения не позволяли поднять взгляд. Все это сопровождалось монотонным звуком падающих капель, эхом и холодом, более пронзительным, чем на улице. А поскольку у жестянки не было дверей, не было там никогда и непроглядной темноты. Впрочем, ночью некие таинственные Власти Парка перегораживали вход решеткой.

Но не всегда. Когда шел дождь, весь парк подхватывал неизлечимую венерическую болезнь под названием изморось. В такие ночи вход с Артистической иногда был открыт. Тогда в проеме, через который входили, появлялся мужчина, которого мы называли любовником дождя. Он стоял со спущенными до самых ботинок штанами и подвернутым под самый подбородок свитером. Мок под дождем или подрачивал у порога. Он ничего ни от кого не хотел, ему нужно было только эхо дождя, барабанящего по жестяным стенам, этот усиленный отголосок обычных капель. Похоже, он не чувствовал ни холода, ни стыда, ни ветра.

А может, как раз они его и привлекали? Каково человеку, по голому телу которого медленно скатываются холодные капли дождя, но не чистые, а упавшие с ржавой крыши сортира? Иногда я пытаюсь вспомнить его лицо. Какое выражение лица может быть у мужчины под тридцать, с усами, в подтянутом к подбородку и поддерживаемом одной рукой задрипанном свитерке? О чем он думает? Возбуждает ли его легкий шелест в ближайших кустах? И охватывает ли разочарование, когда выясняется, что это всего лишь ежи? А может, ежи для него как раз перебор? Однажды ночью я увидел его во время летней грозы. Он стоял и курил, а жестянка как не знаю что притягивала молнии. Груда мокрого железа. Погибнуть в городском сортире. От молнии в романтических пьесах гибли убийцы. Балладина[10] тоже погибла, правда восседая на троне. Любовник дождя был бледен и величествен, а его мокрые волосы слиплись в старомодную довоенную прическу. Да и усы у него были как бы слегка под Гитлера. В каждом приличном детективе убийца отправляется на свою охоту в дождливые ночи. Ночью парк мог много чего наобещать, только на выполнение обещаний не хватало времени — брал свое предрассветный холод.

Странно, что для большинства людей всегда существовало различие между смертью от молнии на троне и в жестянке или (если захотим найти нечто такое, что по формам и по расположению больше всего напоминает этот туалет в парке) в читальном павильоне. В эдакой беседке в стиле рококо, поставленной в английском парке, называемой также храмом размышлений, где наверняка не один роман прочли чувствительные рококовые матроны. Но было еще одно название для этого места сентиментального уединения: «храм Купидона». Часто над дверью помещали гипсовых амурчиков, целящихся своими стрелами в посетителей. Читаемые в беседке последние «Арлекины»[11] тоже призывали к греху, и, головой ручаюсь, это было то самое укромное местечко, где совершались измены. Но что-то мне подсказывает, что различие между этими двумя парковыми святынями, в которых творится практически одно и то же (и если не в действительности, то в грезах), по-прежнему существует и даже со временем усугубилось…

Существовали ли жестянки до войны? На одном из довоенных снимков Вроцлава видна площадь Польши и изящная, украшенная лепниной уборная на месте сегодняшней жестянки. Группка господ с тросточками и в шляпах прогуливается по аллейкам среди клумб и фонтанов. Может ли довоенный прикид любовника дождя служить тому доказательством? Или это просто призрак довоенного немца, скажем, убитого неизвестными? Никто так и не написал истории жизни гомосексуалистов, разве что мочой на ее металлической стенке. Сколько было «гомоэротов» до войны — столько же? Где они встречались и где занимались сексом?

Единственное известное с довоенных времен место — «сожженная застава».

Ее постоянно кто-нибудь поджигал. Это была не теперешняя жестянка, а изысканная кирпичная постройка, солидная немецкая работа, с колоннами и лепниной, типичный для девятнадцатого века клозетный классицизм.

Она была «альтернативной» точкой для тех, кто хотел гарантий, что, хоть и не будет тут много народу (о ней мало кто знал), зато скины не нападут. Сожженная застава. В мрачном, поросшем кустами уголке парка, куда немногие забредали, вдали от аллеек. Как бы в дикой части английского парка. Именно здесь и встречались немецкие гомосексуалисты до войны. Чтобы убедиться в этом, достаточно пойти в Университетскую библиотеку или в «Оссолинеум»[12] и попросить довоенные газеты с криминальными рубриками, сообщающими об убийствах и скандалах. Старые, очень старые сосалки рассказывают, что еще в пятидесятые-шестидесятые годы немецкие тетки, которые сами не эмигрировали и не были по каким-то причинам выдворены, продолжали приходить на сожженную заставу. А сжигали ее уже раз сто! Приходили, чтобы снова и снова продемонстрировать неверие в то, что произошло. Потому что поляки туда не заглядывали, место было сожжено войной. Однако немцев это не смущало. Они приходили, прогуливались, здоровались и хабалили в своем кругу. Делали вид, что огонь не коснулся их заставы, что она такая же, как и прежде. Желали друг другу приятного дня.

Лишь в восьмидесятые годы сюда стали заходить поляки, и то как бы невзначай. Иногда парами. Здиха Змеюшница, какой-то приезжий, прочитавший в редко обновляемом путеводителе, что здесь якобы что-то происходит… Никто не знает, кто постоянно поджигает сортир. Есть ли тут какая связь с войной и немцами? Или это скорее ритуал очищения данною места, своего рода дезинфекция огнем? А может, жестяной петушок на шпиле в самом деле притягивает молнии? Короче, сейчас «сожженную заставу» огородили солидным забором, и мужики в робах вывозят щебень. Люминофорные краски забора удивительно контрастируют с потемневшим от времени кирпичом.

Иногда в жестянке на Центральной появлялся телок. Выглядел как сто злотых. Причем в юбилейном варианте, в золоте! Тут же за ним входила одна из сосалок, а он расстегивал ширинку, после чего доставал удостоверение и говорил: «Милиция. Ваши документы».

Коммунистические тетки, «тетки системы», вертевшиеся около партии и при должностях, легко выходили сухими из воды, а всем прочим доставалось по полной программе. Зато не знаю ни одной тетки, которая взбунтовалась бы. Против системы. Ни одной тетки, которая вступила бы в борьбу. А впрочем, интересно, в какой роли в этой мужской игре они смогли бы выступить, если даже на судоверфи во время забастовок женщины только резали хлеб и были «на подхвате». В гендерном театре для них не оказалось места. Женская покорность, столь типичная для теток и неэмансипированных женщин, не позволяла им бунтовать. Они готовы были лежать под системой, хотели быть пассивными, послушными… Или просто, как всегда, жили в своем собственном, в придуманном мире, а потому реальность нисколько их не трогала. Я их за это не осуждаю.

* * *

Вряд ли можно сказать, что хоть в ком-то они вызвали сочувствие. Для того чтобы вызывать сочувствие, они сами должны были ощущать себя несчастными! Джесика работала санитаркой в больнице, была злобной и глупой. Самое сильное влияние на ее жизнь оказывали сериалы. Сначала «Даллас», потом «Возвращение в эдем», «Север-Юг», а в конце, перед смертью — «Династия», которую она смотрела в дежурке «скорой помощи». Джесика мыла грязные стекла в больничном коридоре и видела в них свое отражение в образе Алексис.[13] Возможно, из-за расстояния, сумрака или чего другого грязный халат Джесики, весь в инвентарных номерах и фиолетовых печатях, выглядел в стекле как то белое платье, которое в последней серии было на Алексис. Слипшиеся от пота лохмы казались свеженьким перманентом. Джесика просто немела от изумления и восторга. Медленно, не отрывая взгляда от стекла, она слезала с лестницы и отставляла ведро. За окном, на дворе, жутко мяуча, дрались кошки. Все черные и злые. Джеси прекрасно понимала, за что они дерутся! Только персоналу было известно то место, где во дворе стоял огороженный сеткой мусорный контейнер для «биологических отходов». Как-то раз Джеси пришлось выносить ампутированную ногу. Нога оказалась на удивление тяжелой. Она отнесла ее как раз туда, во двор, откуда на следующий день ее должна была забрать специальная бригада. В голове Джеси очень долго не могли уложиться рядом отдельные факты: как это она, Алексис, может нести ногу? Какое отношение имеет одно к другому? Но она сумела примирить их и с тех пор говорила, что у нее трудная и почетная профессия — «спасать человеческие жизни» — и что она каждый день сталкивается со смертью. Между тем спецбригада ждала, пока соберется побольше биологических отходов, только что для котов сетка, а тем более запрещающие красные таблички?

Впрочем, до поры до времени Джесика отдавала себе отчет, что она окружает себя иллюзией, что купленные ею когда-то на базаре грязные перчатки не тянут на шедевр из лайки, а водка, выпитая ночью на трамвайной остановке, мало походит на шампанское. Что все это как бы игра, чтобы легче было опорожнить чарку жизни, содержимое которой не шло ни в какое сравнение с шампанским. Конечно, если присмотреться, — думала она, вынося полные утки и горшки, — на правду это не слишком похоже, мне еще далеко до Алексис, но ведь мы можем договориться, ну, как маленькие детишки, — и она смотрела в зеркало, щурила глаза, будто собиралась отпустить крепкую шуточку в адрес Блэйка Каррингтона или еще лучше — его жены, Кристель.[14] Так договоримся же сразу, что с этого момента она — это я. И Джесика теряла голову от счастья и чувствовала себя гранд-дамой! Важничала и позволяла пациентам услужить огоньком, причем никогда за него не благодарила. Голову она держала высоко, волосы завивала на бигуди, губы красила хоть и гигиенической помадой, но в глубине души считала ее помадой с цветом. Часто подсаживалась к другим санитаркам и уборщицам, сидела в их кладовке и чувствовала себя первой среди них!

— Пан Здислав (что поделаешь, Джесику звали Здислав) точно королева усаживается, ногу на ногу закидывает, оставшимся от обеда хлебом с маслом брезгует! Сигарету через стеклянный мундштук курит! А уж как курит-то, как курит!

И не могли понять санитарки, почему пан Здисек, эта наша королева, никогда не закрутит роман ни с кем из них. Одна санитарка, простецкая баба, завитая мелким бесом и целый день распевавшая песни из Сан-Ремо, накрыла как-то Джесику в котельной, с истопником, в недвусмысленной позе. Со страху даже выронила канюлю, которую потом можно было только выбросить, потому что игла коснулась грязного от угольной крошки пола. «Мария, Мария, Мария», — злорадно замурлыкала любимый хит санитарка и решила следить за Джесикой. С тех пор в комнате для санитарок, слыша похвалы в адрес Джесики, она ворчала:

— Принцесса, принцесса Диана… А как утки вынести, так некому…

Джесика любила ночью приходить в эту старую больницу, а санитарка не ленилась ходить за ней по пятам по всему гигантскому зданию, которому каждая из эпох оставила свои переделки и пристройки. Столь же странным в смысле архитектуры смотрится только варшавский «Младенец Иисус».[15] Джесика то и дело обнаруживала забытые склады, заваленные стульями, негодными лампами и операционными столами. Вымиравшие в ночи коридоры, низкие и длинные, как в бомбоубежище, освещались мертвенным неоновым светом. В этом лабиринте трудно было не заблудиться. Конечно, можно пойти по белым эвакуационным стрелкам на зеленых табличках, но тогда заблудиться еще легче, потому что стрелки сбивали с пути и давали противоречивые указания. Раньше или позже Джесика обязательно натыкалась на стрелку, указывающую прямо противоположное направление. Множество стеклянных дверей, ведущих из отделений на лестницу, было закрыто на угрожающе скрежетавшие цепи. На первом этаже в витрине киоска для больных лежал самый ходовой товар, вроде телефонных карт, соков или номеров журнала «Детектив», чтобы пациенты не скучали и время ожидания собственной смерти убивали чтением о смерти чужой. Ниже — подвалы, в которых, как знать, может, и держали трупы, ведь здесь (и мало кто лучше Джеси знал об этом) каждый день умирало человек по пять. В гуле электричества, в сумрачном и холодном свете она тем не менее не встретила ни одного призрака. Смерть, царившая в больнице, была современной, пустой, как выеденное яйцо, научной, пронизанной электротоками и пахнущей лизолом.

Во время ночных вылазок Джеси запиралась в просторных, пустых и холодных уборных. Вдыхала запах дезинфекции. Как-то раз она открыла окно и бросила взгляд в колодец двора. Мороз ударил ей в лицо, внизу вроде что-то двигалось. В другой раз, тоже во время ночного обхода, она обнаружила совершенно неизвестную уборную над кафедрой кардиологии. Громко скрипнула тяжелая дверь, а эхо спящего отделения реанимации многократно повторило этот скрип. В туалете было безумно холодно, никто, видать, не отапливал его с тех пор, как урезали бюджет. Сейчас в нем был склад: штативы для капельниц, каталки для пациентов, слишком слабых, чтобы передвигаться самостоятельно, старые огнетушители, разбитые стеклянные шкафчики — все это валялось в пыли и смерзалось в камень. Обнаружила она и зеркало, заляпанное недвусмысленными белыми отметинами, грязное, тусклое, но именно поэтому красиво обманывающее. В такие минуты Джеси любила достать из кармана помаду и пошлые белые пластмассовые клипсы (украденные из тумбочки у одной пациентки из женского отделения), ну… вот теперь она настоящая Алексис!

Открыв окно, она увидела, что по противоположной стороне кто-то (какой-то, видать, не слишком сильно больной пациент, наверняка положили на обследование) смотрит на нее, а сам курит (что строго запрещено). Джесика оказалась на высоте, то есть на уровне окна. Распахнула халатик и, не обращая внимания на сумрак и мороз, начала тискать свои соски. Она не знала, могли пациент с этого расстояния разглядеть, что имеет дело с мужиком, или же купился на пластмассу клипсов, пурпур уст и фиолет век, но он вперил в нее взгляд и начал размеренные движения рукой. Или это Джесике только казалось, потому что в сумраке фантазия творит чудеса. На следующий день она увидела, как его на каталке везут на операцию, и подумала, что произвела на него воистину «убийственное» впечатление.

Ключи к туалетам, словно ключи к старинным чертогам, висели на большом кольце. Все двери красились уже раз пятнадцать, и, соскабливая отшелушивающиеся слои масляной краски, можно было перенестись в совсем иные времена. Джесика садилась на толчок и представляла, что у нее месячные. Это ее сразу возбуждало, тем более что дверь она не закрывала и в любую минуту мог кто-нибудь войти. Ей даже в голову не приходило, что этим человеком, скорее всего, может оказаться дед-туберкулезник, волокущий за собой трубку катетера. Она была счастлива, что живет во дворце, большом старом дворце, ведь больница размещалась в средневековой постройке. Пила водку, курила сигареты и снова и снова брала в рот. Никогда ни с кем не поменялась бы… Ну разве этой Алексис лучше, чем ей?

Другие тетки Джесику, эту кисло-сладкую Джеси, недолюбливали. Она долго и небезуспешно училась у Алексис трудному искусству интриги. Она мерзла у телефонных автоматов, тратила мелочь, названивая подругам, бросала свои лепты в общую копилку сплетен, молчала в трубку, изменяла голос через платочек, словом, была сука неприятная. И хотела быть такой! В конце концов тетки стали бояться с ней связываться, потому что все всегда кончалось какой-нибудь изощренной интригой, не говоря уже о сплетнях. Джеси была худая, с продолговатым прыщавым лицом. Впалую грудную клетку обтягивал розовый свитерок, на шею она повязывала платочек с серебряной ниткой. Белые сапожки с надписью «Relax». Меня зовут Джесика Масони и — выше голову, малыш, когда говоришь со мною! Поди сюда, котик, что тебе скажу. Склони свое гетерическое ушко. Скажи тете: отсоси у меня, и тетя у тебя отсосет, посмотри, какие у меня набрякшие соски, когда-нибудь девочки покажут тебе, для чего нужны сосочки. А пока что ты, зайка, слишком маленький!

Однажды Джеси ехала на трамвае, как всегда, без билета. К ней подошел кондуктор:

— Ваш билет, молодой человек.

Джеси ни на секунду не потеряла присутствия духа.

— Вы, видимо, не знаете, с кем разговариваете? С самой Джесикой Масони! Не верите? Можете позвонить на Си-би-радио и спросить! Обо мне писали даже в русской газете…

По-настоящему Джеси водилась только с Анджеликой из социального обеспечения, и они вместе появлялись в парке и в сауне, называвшейся в те приснопамятные времена «Государственным банным комбинатом». В пикет они выходили на обе стороны дороги под Рацлавицкой панорамой и охотились за автомобилистами, чтобы потом рассказывать о них умопомрачительные истории. Был у меня немец, пообещал забрать в Германию. А у меня был миллионер. Но самое большое впечатление всегда производило одно простое признание: у меня был телок. Ни один миллионер не вызывал такого интереса. Ни один пиджак, ни один кейс с цифровым замком не вызывали такой зависти, как испорченные зубы, красная рожа, мощные ляжки, пивная отрыжка.

* * *

На столе появляется настойка собственного изготовления. Отдает травами, мутная, крепкая, с легкой передозировкой мяты. Пьем, курим. Они постепенно заводятся. Сетуют, что теперь все не то. Нет солдат, нет парка, а голубые развлекаются в современном изысканном баре, где престижно бывать всякому, полно там и журналистов и элиты. Но это уже не педы, это геи. Солярий, техно, все тип-топ. И ни у кого там нет ощущения грязи или порока. Просто обычное развлечение. А когда-то… Когда-то стояли на улице у сортира, и всем сразу было понятно, что это имеет нечто общее с грязью. Напротив Оперы в коммунистические времена была такая маленькая забегаловка, принадлежавшая «Орбису», которая в народе называлась «Малой Теткой», «Орбисовкой», «Тетколендем» или — среди приезжих — «Теткобаром». Помещеньице-то с гулькин нос, но, но!.. Эвридики, танцуйте в полутьме ресторана. За стойкой работали две толстухи, подавали в основном кофе и коньяк. Запах кофе и какого-то такого сладкого порока, пирожных типа тортик с желе за стеклом холодильника, дешевого парфюма можно было уловить на улице, когда проходишь мимо. Откуда брался этот запах? Почему любой с завязанными глазами, только по запаху без труда из двадцати кафе-баров угадал бы именно этот, в воздухе которого разлит порок? Патриция, Лукреция, фон Шретке, Графиня, Кора, Яська Ксендзова, Жизель, Джесика, Томатная Леди, Голда, она же Прекрасная Елена, проводили там каждый свободный день. Иногда туда заходил какой-нибудь одинокий приезжий, садился на высокий табурет, погружался в этот смрад и через стекло наблюдал за проходящими мимо мужчинами. Со скучающим видом читал все еще украшающее витрину слово ОРБИС, которое изнутри выглядело наоборот: СИБРО. Сибро, тебе не хочется покоя! Сибро, ты в мире лучшее из слов! Чаще всего в это время шел дождь, чаще всего он курил «Кармен» и чаще всего покидал заведение не в одиночку. Потому что, пока он там сидел, все разом — Патриция, Лукреция, Графиня, Кора, Жизель и Джесика, первой подцепившая СПИД, — начинали подмигивать ему, угощать коньяком, бросать нетерпеливые взгляды в сторону туалета. Все надеялись на исключительное везенье, на то, что в году случается только раз, а может, и реже, а именно: на то, что дверь откроется и из-за тяжелой красной плюшевой портьеры сюда войдет солдатик, пожарный или какой-нибудь молоденький паренек, впервые решившийся попробовать. Люди случайные сюда почти не заглядывали, хотя внешне бар ничем таким не отличался: ни неона, ни претенциозного названия. Новичка было видно сразу: он нервничал, руки у него тряслись, когда размешивал кофе с осадком в самом обычном стакане, постоянно сползал с высокого и неудобного барного табурета. Ох уж эти пресловутые барные табуреты, всегда или слишком высокие или слишком низкие… Для новичков, случайно узнавших о месте встреч педерастов с теми, кто решился впервые попробовать, барный табурет всегда был главным врагом. Сядет такой паренек, заерзает, только начнет подкладывать под себя куртку, как тут же вспомнит, что в куртке у него спрятанные от зоркого маминого глаза сигареты! А ведь их еще надо как-то достать, дрожащей рукой сунуть в рот и закурить, показав всем, что ему уже есть эти шестнадцать или восемнадцать лет! Но самое главное — не свалиться, не шарахнуться от внезапного шипения кофейного экспресса за спиной, не испугаться собственного отражения в стекле с надписью «СИБРО» (и дальше, если после всего этого сумеешь прочесть задом наперед: «Фирменные напитки, торты на заказ, кофе, коньяк»), не упасть от возбуждения и смущения, когда кто-то подмигнет, поводит пальцами по ширинке и посмотрит в сторону туалета. А подмигивали все, подмигивали друг другу и показывали на паренька.

Этим пареньком был я.

Я, путавший тогда артистичность натуры с курением, путавший жизнь богемы с пьянкой, путавший писательство с распутством, с осенью, со всем на свете. Шел восемьдесят восьмой год. Кофейный экспресс несся на всех парах, в ушах у меня звучали какие-то меланхолические мелодии, на дворе стояла осень, пахло горелой листвой, первые морозы — неблагоприятное время для мальчиков, в которых только проклевывается вкус к жизни. После нескольких рюмок коньяка мне сделалось нехорошо, меня вытошнило в писсуар коричневым: слишком сладким кофе и коньяком. Кто-то вошел за мной, сказал манерным голосом, имитируя испуг: «О, Боже, эта молодая ща все заблюет»… Мне было пятнадцать. А усатому мужику с сумкой — около тридцати. О чем думал я, заслушавшийся ворчаньем экспресса в тот промозглый от сырости серый день, когда прогуливал школу и на полученные от мамы деньги покупал кофе и коньяк? Он мне сказал, что, если я еще в силах, мы можем пойти в туалет на вокзале. А там, если дать смотрительнице сто тысяч, можно сидеть вдвоем в кабинке сколько захочешь. Что у этой смотрительницы есть специальная кабинка с табличкой «засор» и что он ее арендует. На улице было страшно холодно. Меня трясло, ноги сделались как ватные. От моих пальцев пахло сигаретами, засохшей блевотиной, нервным потом и духами. В кабинке уже было не так холодно, как на улице, но ноги продолжали подгибаться. Потом к этому прибавился вкус гениталий, что-то соленое и липкое. Плюс гадкое для не успевшего привыкнуть к курению послевкусие сигарет. В тот день меня рвало еще три раза. Свитер вонял тем же. На шее предательски краснели засосы, как первые симптомы СПИДа. Их пришлось прятать под водолазкой, под кашне. Губы покусаны, спекшиеся и грязные. Когда тот мужик спросил меня, не дам ли я ему свои часы — уж очень они ему понравились, — я так разволновался и так напрягся, что, не сказав ни слова, отдал часы, хотя потом сообразил, что я пока еще не взрослый и родители все еще интересуются судьбой моих вещей.

Вот так я с ними и познакомился. Годы спустя, возвращаясь с какого-то литературного вечера, я встретил Патрицию на вокзале. Мы договорились об интервью.

Верховодила в «Малой Тетке» Мать Иоанна от Пидоров, то есть пани Йоля — единственная женщина в этой компании. Ей было лет шестьдесят. Толстая, бесцеремонная, с острым взглядом постоянно моргающих глазок, в которых отражались лица очередных собеседников, с усами и без, очередные поднятые в тосте рюмки с коньяком. Она стояла за барной стойкой, но не обслуживала, а только пила с гостями, обзывала их пидовками и блядями, а они ее за это любили. В ее глазах, всегда чуть налитых кровью и маслянистых, отражались не только клиенты, но и целые истории. Глаза были такими блестящими и остекленевшими, что в них отражалась открывающаяся и закрывающаяся дверь, удерживающая тепло тяжелая красная портьера, висящая сразу за дверью на карнизе, а еще было видно кто с кем, когда и почем. Мать Иоанна от Пидоров могла бы написать книгу вроцлавской улицы, более того — была обязана это делать. Она была обязана писать каждый день фирменной ручкой на фирменных бланках — история А: два коньяка, один кофе, один клубничный тортик с желе, история Б: один кофе и пачка «Кармен», история В: четыре по пятьдесят чистой, потом еще раз то же самое в кредит. Где теперь счета восемьдесят восьмого года? Где эти липкие от приторных тортиков и грязные от сигаретного пепла истории? Где необъятное тело Матери, эта сверхтелесная субстанция, где ее громадные груди, это архитектурное излишество, не производящее ни на кого никакого впечатления, совершенно ненужное в данной компании? Груди, между которыми болталось какое-то янтарное сердечко, такое доброе, пьяное, полное сочувствия ко всему вокруг. Мать Иоанна от Пидоров с упорством закоренелого маньяка считала, что «всё это — дела сердечные». Все без исключения. Так она и говорила:

— Нет Джесики, она в уборной, ее туда позвали дела сердечные.

Но Мать имела право так говорить, потому что она была обладательницей целых двух громадных сердец, не считая янтарной висюльки, колышущейся посредине. Ее одутловатое лицо, ее одалживание клиентам денег, отпуск спиртного в кредит, скупка украденных где-то финских ножей и кучи всякой всячины, ее латентный антисемитизм, вдруг вылезавший наружу, когда она обнимала какую-нибудь из теток:

— Знаешь, дорогой, я ничего не имею против евреев, но, ради бога, бре-е-е-ейся, — верещала она и втыкала небритое лицо меж своих грудей. Впрочем, она во всех видела евреев. Как только я уходил в туалет, Мать Иоанна от Пидоров говорила:

— Приглядитесь к Белоснежке… Вам не кажется, что в профиль она просто «абраш»?

А поскольку у нее было целых три сердца, то ее материнского тепла хватало и на фарцовщиков, обретавшихся на противоположной стороне улицы в кафе гостиницы «Монополь». Из всех на свете теток фарцовщики признавали только Голду, сиречь Прекрасную Елену. Мне о ней мало известно. Всегда безупречно одета, практически всю жизнь без паспорта — его она получила только в доме престарелых. А до этого уже на склоне карьеры жила на кухне у бывшей своей прислуги. Когда ей исполнилось пятьдесят, фарцовщики отметили ее юбилей: Голда сидела в золотом пиджаке на золотом троне в этом несчастном «Монополе», других теток не было, не пустили.

Фарцовщики с нескрываемым отвращением ныряли в испарения «Малой Тетки» — их туда вели деловые интересы. Мать Иоанна скупала у них золото, являясь чем-то вроде персонифицированного гибрида ломбарда с меняльной конторой. Стоящие у высокой барной стойки фарцовщики стыдились своих сумочек, называемых в народе пидорасками, переминались с ноги на ногу, а ноги эти облегали непременные треники из цветной болоньи, на которые с пояса свисали многочисленные сумочки-сашетки. Русские перстни, часы, какие-то талоны — и все это Мать пробовала на зуб, грела за лифчиком и в прочих закутках своего обширного тела. Боже, как ревновали ее завсегдатаи «Малой Тетки», как они ненавидели фарцовщиков! Может, потому, что и их грязные делишки, от которых просто несло валютой, она называла «делами сердечными», а может, из-за ее щедрости, или все же потому, что она удовлетворяла не только их потребность в материнском тепле? Нет, нет, причина этой ненависти была в другом — фарцовщики смотрели на нее совершенно иначе, и она вступала с ними в эротическую игру.

— Пани Йоля сегодня неласковая, пани Йоля сегодня не выспалась…

Без фарцовщиков пани Йоля была Матерью, в их присутствии — превращалась в Женщину. Когда она разговаривала с тетками, на ее лице появлялась снисходительная улыбка и любопытство. Она смотрела на нас, как на двуглавых телят. Ей никогда не надоедали самые примитивные шутки, типа «ща как дам те сумкой по башке» или «юбку к плечу и лечу». Если подобное изрекал кто-нибудь из нас, на Мать Иоанну от Пидоров нападал приступ смеха, и она долго утирала пухлой ручкой слезы, размазывая макияж. Она любила обращаться к нам в женском роде, но на самом деле ее репертуар был еще скромнее, чем то, что ее смешило. Пани Йоля принадлежала к тому разряду людей, которые совершенно исчезли после падения коммунистического режима. Просто провалились под землю, где-то в середине девяностых. Помнится, еще в девяносто первом она пробовала завести кондитерский ларек, но из этого ничего не вышло. И если бы мне сегодня случилось встретить пани Йолю, я нашел бы ее либо на самом дне, либо постройневшей, по-европейски элегантной, испорченной.

Проявляющей интерес не к книге улиц, а к чековой книжке.

* * *

О чем их спросить, я знаю. Вот только захотят ли они говорить?

— Когда вы впервые пошли к казармам?

Оба, как по команде какого-то там их невидимого капрала, тупят взор и начинают рассматривать облезающий с ногтей лак. Лукреция встает и привычным движением ставит пластинку. Вопрос слишком серьезный.

— Когда я приехала из Быдгощи, то захотела поехать сначала в Легницу, потому что знала от других теток со станции Быдгощ-Центральная, что туда слетаются пиды, приезжают специально со всей Польши. Но там их уже столько собралось, что было не протолкнуться. Я и подумала, у нас ведь, во Вроцлаве, тоже стоят войска. И у русских нет денег на проституток, потому что их там в казармах без денег держат и никуда не выпускают. Да и петухом им становиться западло. Тогда меня осенило, и я говорю: «Патриция, это ведь наш шанс».

Всю ночь мы проговорили, поехали на Кшыки, трамваем, семнадцатым номером, и еще на Казарменную. Сначала днем, посмотреть, какие там решетки, ну и все прочее. Решеток не оказалось, но стена была, высокая, вся в устрашающих надписях на четырех языках, что, дескать, не приближаться, стреляют. Наверху ржавая колючка. И каждые несколько метров дежурка с караульными. Я и думаю: Патриция, что мы делаем. Однако все получилось и через год стало делом привычным. Человек не ценит того, что имеет. Потом другие скажут, что, мол, первые туда путь проторили, да кто им поверит, всем этим Кенгурихам? Ты сейчас у первоисточника информации.

— Ну и как это выглядело?

— Как выглядело… а как должно было выглядеть? Обыкновенно выглядело. Мы влезали на стену где-то около часу ночи, одна другую подсаживала, и вскоре появлялась голова в фуражке, из такой сторожевой вышки на стене, ну и спрашивал этот военный шепотом: «Czto?» А мы ему всегда на это: «Eta my, diewoćki!»

— Снег шел, луна светила над стеной, вот какую картину ты должна нарисовать нашему гостю, он ведь литератор!

— А нам хоть снег, хоть дождь, мы всегда туда приходили. Ну и конечно: «diewoćki priszli, wpustitie nas». А он шепотом: «tiepier nie nada», но чтобы мы «czerez piatʼ minut» пришли… и вот еще какая штука: за стеной было полно угля для обогрева их казарм, целая куча. Так что можно было на нее спрыгнуть. Мы с Патрицией подсаживали друг дружку и бух, прыгали на эту кучу кокса, угля, а они там, человек пять, уже ждали. Аж пар из порток валил! Мало того что все перемажемся, так там, на этой стене, еще была колючка, и прыгать приходилось на уголь с нескольких метров.

— Боже, этого больше не вернуть! — Патриция одним махом выпивает рюмку.

— Мы им приносили порнографические журналы, тайваньские, кофе приносили в термосе, самогонку. Тетки в очередях за мясом стояли не для себя, а для них, чтобы бутерброды с колбасой сделать! Ой, Боже, Боже… Они устраивали такие соревнования, кто дальше струю пустит, плюнет или кто громче пернет. Жаль, Михаська, что тебя тогда на свете не было.

— Боже, умоляю, не напоминай мне!

— А почему вы не ездили в Легницу?

— Не любим толкучку…

— Легницкие тетки, — Патриция надевает фуражку с красной звездой, серпом и молотом и аккуратно поправляет ее перед зеркалом, как старушка свою беретку, — легницкие тетки ходили к казармам в женской одежде. Поначалу вообще прикидывались женщинами и говорили, что спереди не могут, потому что у них как раз трудные дни… Или какая-нибудь понаглее говорила: «Я еще девушка и хочу такой остаться»… Но зато дам тебе сзади (хороша девушка!) или отсосу! — и они в этой темноте какое-то время верили. Наверное. Но существовала легницкая школа — с переодеванием, и вроцлавская школа, которую мы основали, где не надо переодеваться, потому что они к петухам привычные, им все равно, ихний петух им отсасывает или кто со стороны. Даже могли поссать на тебя, если хорошо попросить… — В это мгновение внимательно слушавшая Лукреция просто окаменела с чайником над столом. Белая как полотно, она медленно процедила:

— Ну, это ты, небось, придумала.

— Честно говорю, лили на меня втроем, а я лежала на гравии, на коксе, на угле! Только вот ты, хи-хи, в это самое время в больнице с сифилисом лежала и жиденький молочный супчик хлебала! Вот так-то, дорогая моя! А от них аж пар шел… — Патриция сладострастно дразнит Лукрецию.

— Если это правда, то я знаться с тобой не хочу. Боже, надо было мне сказать, что они на такое соглашаются, что существует такая возможность. Не желаю с тобой разговаривать. — Лукреция медленно надевает куртку и беретку. Каждый день к восьми вечера она ходит в костел.

— А один такой, — и тут на лице Патриции вспыхивает ироничная усмешка и корежит его в отвратительной гримасе, — один такой ужасно мне понравился, но все держался в сторонке, похоже, не хотелось ему. Ну я и взялась за пресловутый ум и думаю: «Здесь, Патриция, придется брать психологией, хитростью». Подхожу я к нему, блондинистый такой, хотя нет, у всех у них волосы были серые, шатен одним словом. Подхожу, а он чего-то там, мол: «Как eta, malcik z malcikom?»

Я и думаю: вот я тебя и поймала. Алеша, понимаешь, из «Братьев Карамазовых» нашелся. Хорошо ж, будет тебе Грушенька. И говорю ему прямо вот такими словами: «Ja w Germaniji była, tri goda, eto tam normalna, czto malcik z malcikom».

А он уставился и что-то еще бормочет: «No ty nie żeńścina».

Тут меня как прорвало, я так психанула, так завизжала, что они зашипели на меня, утихомиривать стали.

«Как это, — говорю, — как это ja nie żeńścina? Rot jest? Jest. Pizda jest? — задницу голую ему показываю — Jest!» Но у него в голове Германия засела. Потому что для них это был рай, недостижимый, в Германию поехать! Если они всю жизнь в России и, кроме Польши, кроме казарм, мира не видели, двадцатилетние парни! Я говорю: «Как eta, w Germaniji tak eta delajut, eta normalna!» — и только он ширинку расстегнул, так я и присосалась!

Но однажды ночью пришли они к нам, подошли к стене, прислонились… А у одного шапка-то и сползла. Засветилась в темноте обритая голова, и у другого тоже, и у третьего. А мы в плач: «Уезжаете, значит, покидаете нас!» И уже отсасываем, и одновременно оплакиваем. Через сто дней их здесь не будет! И что они тогда начали нам говорить… Что, мол, никогда нас не забудут, даже когда будут далеко, когда назад уедут к черту на рога. Что мы их первая любовь.

«Nу znajesz, мне для счастья много не надо, была бы водка, да баба, но я человек простой, я везде бабу найду и работу, хоть канавы рыть, а ты сюда всегда за этим хуем, за этой ляжкой приходить будешь».

Был там один казак. Лицо белое, с усами, одним словом, казачище (ах, они совсем по-другому пахнут, степью, Азией…). Он мне сказал, что еще никогда ни с кем этого не делал. Удивлялся Патриции, что она берет в рот, а она ему: «A ty liżesz pizdu?» А он, мол, нет, потому что «pizda woniajet». И тогда Патриция со своей врожденной чуть ли не буддийской простотой: «То nada umytʼ pizdu».

Точно, они нас не забудут. Они теперь лежат там на берегу Дона, уже и женами обзавелись, и детьми, постарели, потолстели, в шапках-ушанках, не те уже парни. Но, обещали, будут смотреть на небо, на звезды и думать: «Где-то там, под этими звездами мой Андрюша (Патриция) у казарм, в далекой Польше».

Таk priroda zachatieła, paciemu — nie nasza dieła…

* * *

Когда Здиха Спидович не на шутку разболелась, все в парке от нее отвернулись. Никто не хотел сидеть с ней на лавке и делить обернутую в полиэтиленовый пакет бутылку водки, а потом запивать эту водку горячим. Ее волосы превратились из шелка в паклю, голос из тенора в скулеж, а глаза из углей в гравий. С ней перестали разговаривать, потому что у нее стало вонять изо рта. Видать, размножился в ней какой-то грибок. Говорили: Здиха — чучело. Тогда на все еще красивом, но уже покрытом прыщами и пятнами лице Здихи Спидович появилась тень горькой иронии. Никто не мог ей простить, что она продолжает клеить чужих мужиков, что заражает их. Через всю аллейку ей вслед летели водочные бутылки, бесшумно падали на землю. Откуда-то появлялась собака, готовая поверить, что с ней хотят играть и бросают палку.

Здиха и меня водила в свой вагон, пока я не узнал, какое у нее прозвище. А что может знать пацан? Ну, ходила она в вагон. Наткнулась на него за вокзалом, когда ей негде было спать. Вагон на запасных путях, окна забиты досками, куда ни глянь — железнодорожные стрелки и развилки… Шпалы, высохшие кусты, будки путейцев, фонари, знакомые только с одним цветом — красным, кабель высокого напряжения, столбы с проводами, переносящими тысячи голосов, электронных сигналов, интернетных посланий, смех, плач. Все вместе звучало как далекие шумы школьной спортплощадки под виадуком, многие годы доступной взглядам пассажиров. Товарные платформы, груженные давно забытыми, простоявшими здесь не один десяток лет бревнами. Вагоны крытые, даже имеющие печку и окно, сквозь которое видно царство железнодорожника: журнал отправлений в старом клеенчатом переплете, печку-буржуйку и грубые рукавицы. На всем слой мерцающей серо-фиолетовой смазки. Серые листья подорожника пробиваются между серыми шпалами. Серые цветы пахнут шпальной пропиткой, этой эссенцией Польских государственных железных дорог. Таковы дороги Здихиной судьбы. Самым удивительным была эта ее красота: бледное худое лицо, почти белые падающие на глаза прядки, и во всем — неухоженность, грязь, ну и тот самый грибок. Поговаривали, что был у нее любовник, который бывал в Париже, оттуда и болезнь. А поскольку терять ей больше было нечего, Здиха начала сильно пить. А еще был у нее здоровенный такой волкодав, который провожал ее, пьяную, к тому вагону, как поводырь слепого.

Когда-то, когда у Здихи была работа и квартира, ее звали Джеси.

* * *

Они оживают по ночам. Тогда они лучше видят, днем они носят купленные на рынке солнечные очки в пошлой золотой оправе. Когда они ночь напролет слоняются по Польскому Холму, по паркам, когда проходят мимо вокзальных скамеек, на которых спят солдаты, пьяницы, наркоманы, когда суют свои вытянувшиеся от постоянного вынюхивания носы в круглые жестяные туалеты, тогда каждый мелькнувший на горизонте прохожий будит трепет надежды, дескать, вот он, и ему приспичило, и какая-то сила погнала его в ночь! Они не прячут концы в воду, они прячут водку в пластиковый пакет.[16] Они не требуют многого, сгодится любой — и старый, и молодой, здоровый, больной, хромой, лишь бы это была не тетка и не баба! Ночью в парке темно, иногда сюда наведывается милицейский патруль. Машина едет медленно, величественно, пронизывает темноту резким светом, сворачивает в кусты, поднимается на горку, объезжает площадку с сортиром и исчезает. Автомобиль-призрак. На ободранном от коры стволе кто-то что-то написал, но вовсе не о нас, и даже если кто-то что-то знает об этом месте, то прикинется, что впервые слышит.

После десяти часов «пикетирования» в горле сухо от сигарет, ботинки обрастают грязью от хождения по буеракам, заглядывания под мосты и в гротики-руинки. Губы горят, ботинки жмут, единственный бумажный носовой платок свивается в кармане в мокрую веревку. Уже, уже пора домой, но их снова задерживает какой-то далекий силуэт, который вблизи оказывается деревом или корнем. Однако фантазия творит чудеса. Свое вершат нервное возбуждение и надежда на то, что случиться может все. И никто больше не думает о возвращении домой, хотя уже первые птицы начинают портить настроение ночи и за горкой как будто начинает светать. Но опыт учит: именно тогда и происходят чудеса, и ночная ловля приносит золотых рыбок!

Еще солнце не встало, ночь сказочки вам шепчет.

Вот тут могут появиться пьяные Орфеи! Спящий на лавке алкаш, возвращающийся с гулянки малолетка. Никого не упустят. Парк холоден, парк черен, зол. Ночью парк превращается в дикий лес, заполненный рассказами о Сером Волке и Красной Шапочке. Волк может заразить Шапочку какой угодно болезнью. У деревьев отрастают сказочные корни, в дуплах сидят злые совы — старые седые тетки, у которых на уме лишь одно. Сплетничают, сидя на лавочке, а что еще им остается? Тетки подзадоривают телков, но как только те посягают на их жизнь, они отлетают, как совы. Не удивительно, что телки от злости ломают скамейки, ни одной не пропустят! Тетки из укрытия смотрят на курочащих скамейки телков и думают: эх, а ведь ни одной не пропустят! Когда вечером тетки пересекают границу парка, их, словно наркомана перед введением иглы в вену, словно игрока за зеленым сукном, охватывает трепет возбуждения. Все может произойти, никогда еще не было так, чтобы ничего не произошло. Как знать, кого пошлет мне добрый Бог теток, ибо тетки веруют в Бога, как все прочие пожилые дамы в беретках с хвостиком. И вовсе не считают себя грешницами — ведь они никому не вредят!

В пять утра в парке начинается паника. Вот-вот рассветет, и все эти призрачные мужчины обратно превратятся в деревья, таблички, запрещающие въезд, в камни и памятники. Обман раскрыт, король голый, в зарослях всю ночь что-то шевелилось, и только теперь стало видно, что. Около дыры в заборе стоял не телок, а выброшенный старый пылесос с длинной трубкой, и это он так реалистично прикидывался болоньевой курткой и коротко стриженной головой, крепко сидящей на толстой шее! Лишь немного погодя парк заполнится людьми. Ими, к сожалению, окажутся не пьяные чмо, жаждущие лишь одного, а дневные прохожие, срезающие дорогу на работу, няньки с детьми, и эти люди будут на нас смотреть откуда-то извне. От них будет пахнуть обувным кремом и зубной пастой, а в сумке у них будет свежая газета. И вообще: отвратительно трезвая свежесть будет разливаться по мере прояснения неба — этих раскоряченных ног небосвода с зависшими на нем птичками. Бррр. Надо бежать, чтобы не видеть всей этой профанации. Бежать от людей, чтобы не смотреть им в лицо. Идти спать.

* * *

Лукреция плачет, прячет в сервант памятные вещицы в полиэтиленовых пакетах, тщательно закрывает дверцу. Но сначала дает нюхнуть каждому, сделать по одному вдоху. Я тоже вдохнул разок. И поначалу ничего такого не почувствовал. Потом до меня дошел запашок вроде как тюрьмы, пота, лизола. Видать, попалась какая-то полувыветрившаяся портянка! Сейчас на столе остались только фотки. Смотрят на меня эти лица, в основном двадцатилетних подростков, еще не в форме. Снимки, сделанные где-то над Доном, в фотоателье далекого СССР. Патриция берет один из них, протирает рукавом и рассматривает, словно видит впервые в жизни:

— Этот наверняка уже вернулся на свой Кавказ, Саша мой любимый. А вот Ваня. Иногда ночью, когда не спится, беру карту и смотрю, где теперь мой Саша, где мой Ваня, где Дмитрий? Ничего нам не оставили, даже казармы отдали университету. Ничего, ни парка, ни казарм, ну ничего. Вы все хотели этих перемен, эту новую систему, а мы с Лукрецией молились, чтобы у вас ничего не получилось. Все идет к худшему. Солдатика в поезде снять в коммунистические времена — булка с маслом… Мало того что все эти Сашки и Ромки были прямо из деревни, так еще не было в армии девчат, пропусков… Я, как только услышала о «гуманизации в армии», сразу поняла, что плохие настали для теток времена. Потому что теперь у каждого новобранца практически неограниченный доступ к пизде. — Лукреция плачет.

Тут Патриция встает и с надеждой в голосе спрашивает:

— Может, кто-нибудь на нас нападет, а, Лукреция, как ты думаешь? Может, Германия чуток бы нас пооккупировала?

Патриция, видимо, не слышала о НАТО.

Лукреция начинает беспокойно посматривать на часы. Церковная служба ждать не станет, а она хочет помолиться за своего Ваню, за своего Дмитрия, за своего Сашеньку. Или только так болтает, а сама пойдет известно куда. Одетая в черное, конечно. Но уже из коридора говорит:

— Эх, не нападут на нас больше, былого не вернуть. А потом вдруг как засияет: — Разве что… Разве что в тюрьму попасть! Боже! Петуха бы из меня сделали, все эти преступники, а я бы для них тряпкой, тряпкой бы стала половой! Тря…

— Прекрати! Мы не одни! Боже, снова свое завела! Пошла б уж лучше в этот свой костел, помолилась. В костел идет, Богу молится, а с чертом водится!

— Тряпкой, подстилкой бы им стала, сказал бы мне такой с рожей убийцы: мой пол волосами, нахаркал бы на каменный пол, нассал бы, лижи, сука, а я бы лизала!

У Лукреции трепещут ноздри, как у кинозвезды, она проводит пальцами: по груди, потом по животу, потом ниже, вся она — жажда унижения, что-то ее донимает, что-то гложет, неизвестно что, но, абсолютно точно, это что-то загоняет ее в какое-то гиблое место.

— Заткнись! Ладно, станешь для него тряпкой, всех уже оповестила, а теперь заткнись!

Патриции и самой-то трудно все это выдержать. Ей что-то приходит на память. Но видно, что она ждет, пока Лукреция уйдет. А Лукреция крутится, примеряет старые шляпки и в конце концов выбирает одну такую, из коричневой кожи, в которой выглядит как толстый старик, собравшийся на рыбалку. Показывает нам язык, но тут же делает глубокий реверанс и уходит. Патриция облегченно вздыхает, хочет что-то мне рассказать. Но именно в этот момент дверь открывается, Лукреция возвращается, хватает со стола пачку сигарет и зажигалку, машет нам на прощание и наконец уходит. Патриция встает, чтобы из большого обгоревшего, а может, всего лишь закопченного чайника долить мне кипятку в кофейный осадок. Доливает еще и мятную настойку. Сразу становится другим человеком, серьезным, больше не говорит о себе в женском роде, он стар, утомлен жизнью. Но остатки волос тем не менее поправляет. И тогда: дррр! Лукреция опять возвращается:

— А помнишь, как мы ездили в Олесницу, к тюрьме, коль скоро речь зашла о тюрьме и петухах? Я обязана увековечить это в памяти потомков, потому что вернусь поздно и вас, пан журналист, уже не будет… Помнишь, Пат? Поздняя осень, они целый день торчат в окнах, обхватив решетки, и таращатся на улицу. Какие-то угловатые, серо-бурые, как топором вытесанные, коротко остриженные и безликие. Оба крыла тюрьмы видать с улицы, не то что у нас, на Клечковской. Иногда под окна приходят родные и жестами о чем-то сообщают своим, но в тот вечер никого не было. Только мы стояли себе и стояли. Они нас сразу вычислили.

— Нет, сначала один спросил: «Чего глазеете?» Так мы чуть было не обосрались. Подумать только: преступник мужского рода, хуже того — несвободный, вроде как в армии, — и к нам обращается. Вы там говорите, что хотите, но, на мой вкус, настоящий мужик это мужик, лишенный свободы. А если он на свободе, значит, послушненький был, значит, угодничал. Мужик должен буянить, бунтовать! Я уже молчу об аттестате зрелости, лишь бы он был в тюрьме, в армии или в колонии. На худой конец, пожарным…

— Короче, как они разойдутся, как разорутся. А мы нет, мы молчок.

— А мы нет, стоим себе тихонечко, головы задрали, не шелохнемся. Тс-с-с. И тогда они непонятно как докумекали, в чем дело, и так громко стали кричать, что даже люди на этой улице начали оборачиваться. «Вы, суки, пидоры, бля, пидоры, мать вашу!» Это ж какое событие, на целую неделю хватит разговоров. А мы стоим, и уже невмоготу нам, так нас завели, слюной исходим, словно конфеткой в витрине нас дразнят, ах, как они нас заводят, но и мы их тоже! Еще б не завестись — они ж в нас петухов увидели! Они бы нас… они уж знают, что бы с нами сделали, ах, они нас ночью во время дрочилова припомнят. И будут говорить: «Ты которого берешь? Этого, в шапке, или того, высокого? А я, скорее, того, второго, что курил, уж я знаю, что бы с ним сделал», — так будут про нас самые настоящие натуралы говорить на нарах. На нарах, нарах, нарах!

— И тогда я тебе, Патриция, шепнула: «Похабаль». А у самой лицо неподвижное, губы окаменели. Похабаль, блядища, приколись, ведь они женщин в нас ищут, так пусть женщин и увидят, такими потом и припомнят. Чтобы потом у них встало. Когда себе czaj спроворят с помощью бритвы и лампочки. Ты им утонченную изнеженность подай, предложи какую-нибудь изящную округлость! Пат, дорогая, старушка Пат, похабаль niemnożka… Помнишь, стоило тебе сигаретку закурить, как они «браво» закричали и затопали. Заорали так, что даже охранник высунулся с угловой вышки — нам ведь изо всех окон кричали. А мы не выдержали, убежали…

Сделали мы круг по рыночной площади в этой Олеснице, бах — Олесницкую встретили, так она только пальцем у виска покрутила, когда мы ей сказали, чем здесь занимаемся, потому что эту игру открыла лет двадцать назад, и она давно ей наскучила, понятно, коль сама из Олесницы… Короче, сплавили мы ее и пошли дальше. Я говорю: «Слушай, безумная, темнеет, быстро на автобус и домой, дура, не то придется на автостопе юбку задирать».

— Только это не ты, а я сказала. Мы там, говорю, уже погорели, нас уже охранник засек. Они там такой шорох навели, так разошлись, по каким-то парашам, ведрам колотить начали, что охранник им по мегафону стал кричать с вышки, чтоб успокоились! Правда, этого мы не расслышали, только гул какой-то из матюгальника, а они в ответ еще больше разорались. Потому что их эта наша женская пассивность до безумия доводила. И их беспомощность: какой-то, вишь, пидор, какая-то тетка, словом, полное говно стоит себе на свободе, курит и зенки пялит, а они вынуждены сидеть взаперти и ничего не могут — ни нам врезать, ни даже закурить. Проходит по этой улице мужик с жердью, так они ему закричали: «Врежь им этим колом, врежь!» Мужик только шагу прибавил. Но мы вернулись, хоть нас там и разоблачили. А что? Уж и на улице постоять нельзя? Там рядом парикмахерская была, и мы вроде как перед парикмахерской другую тетку дожидаемся. Ждем, когда выйдет, а она еще в солярий пошла и потому так долго не возвращается, а потом еще и волосы красить, и на маникюр. А они, едва увидели нас, еще пуще разорались, чуть ли не на весь белый свет: «Опять этих блядей принесло!»

Вычислили нас мгновенно, как нечего делать. Мне знакомые давно говорят: вот женишься, дети пойдут… Уж сколько лет, а все никак сообразить не могут, а вот уголовник со сдвигом (мы только потом узнали, что это заведение в Олеснице для психически больных), эдакий псих-уголовник сразу в наш язык уличных шлюх врубился, сразу как к своим подкатил, как к шлюхам… Тот же язык…

И тогда ты крепче сжала мою руку. Нам кричали «Козлы», один встал во весь рост в окне, прижался к решетке, как будто решетку эту пялит, так терся об нее ширинкой. Мы — ничего. Словно окаменели, как в Библии. А у самих в груди — вулкан. Опять на рыночную площадь, опять возвращаемся, от самой автобусной станции вернулись, ночь ведь, значит, надо посмотреть, что там ночью творится, парни ночью, небось, об одном только и думают. В окне всего один был, а как нас увидел, исчез на секунду и опять появился еще с несколькими, начали они лупить по подоконнику и кричать и, пожалуйста — сразу все окна снова облеплены, свет позажигали, снова мы у них в фаворитах! Один что-то стал нам жестами показывать; вот где я пожалела, что языку жестов не обучена. А они нам кричат: «Эй ты, сволочь, отвечай ему».

Хотя слышно было плохо, после каждого их выкрика нам приходилось чуть ли не комитет меж собой созывать, чуть ли не собрание устраивать, чтобы расшифровать, что они сказали. «Эй ты, сволочь, отвечай ему» — на том дело и застопорилось.

— А что мне оставалось — я ж этого их немого языка не знала, — только палец в рот засунуть и вытащить. На вековечном языке полов к нему обратилась. Но слишком сильным оказалось впечатление. Не выдержала я, спряталась за угол и ну дрочить, а ты осталась… ну, давай, расскажи пану журналисту, что там дальше творилось.

— Ты смылась, а тут началась величайшая в моей жизни сцена под балконом… Один свистеть мне начал, а для меня это зазвучало жаворонком, предвестником утренней зари… Словно самый прекрасный концерт в филармонии, как прекраснейшая музыка. Свистел, точно суке своей верной. Причем целыми мелодиями. Фью-фью-фью. А я подошла к его окну (к самой стене не могла, потому что тогда бы я его не увидела, но на несколько метров приблизилась), как загипнотизированная, как приманенная кошка, точно в каком-то театре инстинкта, освещенная только этим тусклым светом с узором в клетку, пошла к этим вожделенным омутам. И тогда он руку поднял, погрозил и по шее полоснул, что, дескать, убьет меня, что клянется отомстить мне. Что меня с ножом в спине найдут, на темной улочке (вот она какая, книга улицы!), как Маньку из песни… У меня аж мурашки по спине. Но я стою. И тогда он снова засвистел, тихонько и так как-то спокойно, ну прямо по сердцу меня гладит, манит: «Ну, иди, малыш, иди… Ну, иди сюда, иди…» — и это свое «фью-фью-фью» насвистывает…

— Он так в детстве котят подманивал, чтобы потом их сжечь на помойке…

Они так котяток ласковым голосом подманивали. Вроде ласково, «малыш», говорят, и тут же на помойку труп выкинут. И столько их в этой гетерической тюрьме понапихано, что все их гетерические черты усиливаются, накручиваются. Какая-то мешанина нежности и ненависти, потому что они хотели нас одновременно изнасиловать и убить. Нас и ненавидели и хотели. А мы стояли как вкопанные на морозе, и эта наша пассивность с этой их взрывчатой смесью, как жук, посаженный в бутылку. Ребята всё молодые. Так и хотелось запеть: «А стены рухнут, рухнут, рухнут…»[17]

— Уже утро, почти рассвело, и автобус последний ушел, а мы все стояли и, наверное, до Судного дня простояли бы… Потому что думали, что вот-вот и настанет он, Судный день, Господь Бог сойдет и скажет: «Боже, а чего это вы, девочки, стоите так? И чего это вы, идиотки, встали там?»

А потом мы ходили к другой тюрьме, только это было очень опасно, потому что их оттуда иногда выпускали. Звоним одной тетке из Гдыни, а она нам говорит: «Вы это, от тюрьмы лучше подальше, подальше, у нас тут тетки ждали у тюрьмы, пока выпустят такого, еду ему, жилье предлагали, постирушку, и ни одной больше нет в живых… А я ради вас, девочки, на последние деньги задницу поднимать не стану, чтобы вам „Наш Господь, Иисусе добрый“ заупокой спеть…»

— Ты давай иди, Лукреция, иди уж, помолись, а я здесь с паном журналистом еще поболтаю…

* * *

— Было время, когда и разговору ни о каких казармах не было, я тогда еще в Быдгощи жил. Был у меня там дружок, Мачеихой звали. Вот уж правда ненормальная была: работал сиделкой в больнице, отработает свое, а потом остается и выносит утки. У нас с ним ничего не было, потому что мы обе искали мужских мужиков, лучше всего натуралов. На вокзале как раз была непруха, а нам позарез надо было кого-нибудь снять. Как наркоману, которому невмоготу без дозы. Раз подцепили мы солдата, напоили водкой, он стриптиз нам показал, но сапоги, гад, так и не снял, они вообще сапог никогда не снимают, у них там такой смрад, что им стыдно. И так потешно танцевал в этих своих спущенных портках, зато в сапогах и портянках. И с голой задницей. А еще был случай, сняли мы натурала, молоденького, Боже ж ты мой… А раз меня избили. Да так быстро, что не успел оглянуться. Иду ночью через парк, смело иду, вижу — навстречу какая-то группка. В двенадцать ночи. Я их заметил-то, когда они уже были от меня метрах в десяти; обычно я внимательно по сторонам смотрю, а они вынырнули из-за угла. Из-за какого-то строения. А что мне оставалось — только прибавить шагу и делать вид, будто откуда-то возвращаюсь и очень спешу. И уже казалось, что все в порядке, потому что слышу — они уже метрах в пяти за моей спиной и о чем-то разговаривают. Вдруг один как подлетит — секунду длилось, — ударил меня ногой и повалил на землю, а я, как упал лицом в асфальт, так больше и не встал. Другой мне ботинком шею придавил, тяжелым, скины такие носят, и только начинаю вырываться, он еще сильнее придавливает шею! Да так, что во мне что-то начало лопаться. А другие меня лупили моим же собственным ремнем, с меня снятым, а во рту — песок скрипит и кровь. Боже! Но я не чувствовала, не чувствовал боли, не чувствовал, как меня били, а лишь слышал: «сдохнешь тут, пидор». А я там что-то вроде «пощадите, пощадите», только это и сумел выхаркать. Содрали с меня кожу, часы я снял сам, стал им бросать всё, потому что, когда бросал, давление на шею вроде как уменьшалось. А то, что я жив остался, так это спасибо машине, проезжавшей по той улице, тогда я услышал: «смываемся!» Поначалу у меня ничего не болело, я на взводе был, а когда они убежали, начал кровью харкать, и потом мне сказали в больнице, что у меня внутреннее кровотечение. Прилетела ко мне Мачеиха. Поймали мы машину и в больницу. Там-то и выяснилось, что у меня это самое кровотечение и голова пробита, глубоко, сотрясение мозга и рука сломана. Документов при мне не было: все забрали, в одних трусах оставили. Газ? Кто тогда слышал о газе, но, скажу я тебе, в такой ситуации никто бы не отважился применить газ, потому что тогда б они еще больше озверели и убили бы: надави на шею посильнее — и все. Ведь как раз это стояние на шее оказалось хуже всего! Мне так хреново было, что я до конца жизни зарекся ходить через парк. Ну а потом мы в основном к казармам ходили, уже во Вроцлаве, а казармы — это самое большое счастье, супер, мало того что сплошь натуралы, так еще и вполне безопасно. Они нас даже вроде немного любили. А скины эти, бррр. Но зато мы на натуралах отыгрались!

* * *

«Старый портье улыбался и ключик давал!»[18] Ключи и полотенца выдавала в сауне самая знаменитая из вроцлавских теток — сама Луция Банная. Известная своим бурным романом с каким-то уголовником, который ее напоил, а потом обокрал, после чего Луция сказала: «До конца жизни водки в рот не возьму, хоть бы золотая была!» Лысеющая, с крашеным волосом, завитым мелким бесом, косо так на меня смотрела в вестибюле Банного комбината. Грубое красное лицо, глядит исподлобья налитыми кровью глазками. Явно деревенская, что можно было понять хотя бы по типично-простонародной символике золота в ее высказываниях, ибо Луция не только не прикоснулась бы к «золотой водке», но и к каждому обращалась «золотко». Луция достает из плоского шкафчика большой ключ, как будто она тут бандерша, а ведь это всего лишь ключ от кабинки. Подает сложенную простыню, из которой получается римская туника, облегающая мокрое от пота тело, подает полотенце. Пьет кофе. Вся такая расслабленная, никуда не спешит, это другие носятся. У нее тут десятилетиями ничего не меняется; Луция певуче тянет гласные, говорит вальяжно, задумчиво:

— Иди, иди, беги, золотко… Туда как раз один красавчик вошел, чистое золото… Я ему и ключик дала с брелочком в форме сердечка, рыбка ты моя золотая. И еще тебе кое-что на ушко скажу: иди, иди, он там тебя дожидается… Я ему номерок дала, шестьдесят второй…

Вот если бы отыскать Луцию, можно было бы попросить ее по пятнам и подтекам на выброшенных в корзину для грязного белья простынях прочесть все эти истории и написать книгу улицы, может, даже золотую. Пусть она поднесет их поближе к искусственному свету ламп, потому что в сауне всегда царит сумрак. Пусть щурит глаза и ворчит, что плохо видит.

Половины из тех, что в восьмидесятые годы были завсегдатаями этой сауны, уже нет в живых. Старые тетки грели кости под паром, величественно прохаживались, обернутые простынями, приходили на весь день, приносили с собой в банке обед, который съедали в раздевалке. Великолепный мраморный зал Государственного банного предприятия был для них слишком велик. Не нужны были им эти греческие колонны. Парам приходилось вести себя тише журчавшей воды, потому что в те времена гомосексуализм считался грехом. Все голые, или в полотенцах, словно в римской тунике, одно плечо обнажено, демонстрация нарядов из простыней. Выпирающие ключицы, впалые грудные клетки, веснушки и родинки. Сидя в маленьком украшенном лепниной бассейне с тепленькой водичкой, я наблюдал за этими старыми тетками: Пригожая Цинцилия, Катажина-Сапожница, Иоаська-Мельничиха, Катажина-Мясничиха и другие вийоновские женщины, вышедшие в тираж, обнажали увядание своих прелестей, вожделенно облизывали губы, проходя мимо бассейна, пощипывали себя за соски, направляясь в парилки с надеждой, что я сам к ним подойду. Распад времен пришпорил распад их тел, начало которому положил СПИД. Специальное предложение: все десять казней египетских в одной! Сначала на их телах появились красные пятна. И они поняли: что-то кончается, настало время расставания… Тогда, забыв об угрызениях совести, они набросились на убегающие остатки жизни. И чем меньше времени у них оставалось, тем безогляднее погружались они в распутство. Лишенные стыда, подобно неестественно похотливым прокаженным, они пришли к выводу, что все уже и так больны и нечего больше заботиться о безопасности. Они мочились друг на друга, вырывали остатки волос, испробовали все извращения, в том числе и смерть. Римская сауна напоминала сцены из маркиза де Сада, из фильмов Пазолини. О, с какой страстью сцеплялись эти распадающиеся тела пятидесятилетних толстопузых мужиков! Не было такого выделения, которое бы они не слизали, не было такого движения, которое бы они не интерпретировали как приглашение к… сексу. Только был ли это секс? Нет, скорее какой-то танец смерти, нечто, о чем неизвестно как говорить, зато можно скулить и дышать… Потом появились крысы, а может, им только показалось. После первых смертельных случаев дирекция устроила дезинфекцию сауны, бассейна и раздевалки. Посреди римского зала, меж высоких колонн поднимались дымы, Луция Банная жгла полотенца, простыни, горела засохшая сперма, а впрочем, дым к небу не шел, он стелился по земле.

Все равно никогда не забуду того смрада!

* * *

Так вот, Луция Банная всю жизнь прожила над мясником, на главной улице, где сейчас забегаловка «Зеленый Петух». И приводила себе всякое чмо с заставы домой. Раз ее обворовали — не помогло, другой раз избили — опять ничего. Однажды около жестянки познакомилась она с тремя такими, привела их к себе, возвысив, можно сказать, над мясником. Хотела упоить. А они связали ее, избили и все перевернули в ее полированной стенке, в баре, в котором она хранила все ценные вещи, но относилась к ним легкомысленно, потому что для нее совсем другое было важно. Нашли ее старый партбилет:

— Жри!

И ничего больше, только «жри». Луции не хотелось, не затем она их сюда привела, чтобы есть партбилет, да еще — что хуже всего — в твердой корочке, не скажу точно, в пластиковой или нет, впрочем, пластиковую не получилось бы съесть, во всяком случае — в твердой. А у нее, надо сказать, всегда были волосы в мелкую дребезгу, щипцами завивала. И вот они ее собственные русские щипцы разогрели на всю мощь и стали ее прижигать. Пока все не съела, пока не прекратила свое членство в партии, и только тогда они ее отфачили… Этими щипцами раскаленными… Этого она уже не смогла пережить, умерла в больнице… Минута молчания… Ее место заняла самая известная в Польше тетка — Олесницкая, ходившая тогда у нее в заместительницах.

При коммунистах Луция Банная приторговывала водкой в сауне. Какие-то дела прокручивала со Здихой Змеюшницей. Ее так называли, потому что она работала в зоопарке при змеях. Давала им жратву, входила к ним в грязном комбинезоне, не боялась. Ох, Здиха, Здиха! Змеюшница! Змеиная наша Здислава! Волосы у нее были блондинистые, глаза синие, куртка джинсовая… И вся из себя такая красавица, надевала резиновый фартук и от обезьян шла к черепахам, большим, как автомобили, а от черепах прямо к змеям. Она пахла обезьяньим вольером, яблоками и рыбьим кормом.

Как-то раз тетки еще на «сгоревшей заставе» сказали ей:

— Здиха, да на этих змеях состояние можно сколотить, если их только в ФРГ переправить.

— За такие две змеи, Здиха, можно получить кучу денег!

— Засунь их, глупая, под лифчик и вперед! Потом скажешь, что сдохли…

— Ох, Здиха, Здиха, возьмись за ум, переправь их в Рейх!

— Ну и чего ты ждешь, змеи ведь тебе что родные! Хе-хе-хе!

И Здиха Змеюшница осталась в пятницу после работы. Немного поболтала с билетершей, потом с ночным сторожем и в конце заявила, что у нее на попечении две больных змеи, что она должна выходить их, потому что такие змеи, видите ли, дорого стоят… А у самой руки-ноги тряслись, когда она шла через обезьянник, в полной темноте, и в тишине гремели ее ключи от клеток, а эти чудовища орали как резаные. Она зажгла фонарик и увидела какого-то монстра за стеклом. Планета обезьян, планета собак, резервация диких существ. Кое-как добралась до террариума, только не очень знала, каких выбрать: маленькие слишком дешевые, а все эти боа ведь и задушить могут. В конце концов она нашла компромисс и украла маленьких, которые в перспективе должны были вырасти. Одну, к которой недавно вызывали ветеринара, потому что у ней яйцо внутри застряло и портиться начало. И еще одну, красиво переливающуюся. Вытащила. Сумку со змеями завязала и перебросила через ограду, на вал над Одрой. И вся в слезах пошла к выходу:

— Сдохли! А ведь как я их любила, какие, суки, шустрые были, а сдохли, я их под забором похоронила… — и почапала, обошла зоопарк, чтобы забрать из-под ограды извивающуюся полотняную сумку с надписью: «Химия. Кормит. Лечит. Одевает. Строит».

Однако не удалось провезти змей, попалась Здиха на границе с ГДР. Потеряла работу и потом совсем опустилась. Только тогда она начала воровать! Она вообще воровала, эта Здиха. Луции Банной иногда звонили, жаловались, мол, «твоя Здиха опять меня обокрала», а Луция гордо цедила:

— Я бы попросила вас, господин хороший, не обращаться ко мне с такими делами. Я серьезная взрослая женщина и не желаю выслушивать подобное. У меня свои проблемы.

* * *

— И как вы отомстили?

— А дело было так: в один прекрасный день у нас обеих хотелки зачесались, острый приступ недососа, а тут, как нарочно, ничегошеньки. Парк пустой, холодно, на вокзале только нищие. И мы, как две нищенки какие, вымаливаем себе святую палку, елдана святого, задницу святую. Потому что мы для себя их уже в святые возвели. И была такая… хотя, не знаю, я бы предпочел, чтобы ты это не записывал (я послушно выключаю диктофон), была такая дискотека, телки туда приходили со всей Быдгощи, «Примавера» называлась, нет ее больше, как и ничего из той жизни. Ну и… мы всю ночь старались снять кого-нибудь из пьяных телков, темно, холодно, кошмар, какая-то музыка оттуда доносится, диско-поло, а мы голодные, на пределе сил. А за той дискотекой река, знаешь, там в Быдгощи кругом вода, и вдоль реки валы, и то и дело телки туда впотьмах ходили. Встанут рядком и отливают. И нас искушают, потому что во как (Лукреция показывает, как) широко ноги расставляли. И… ладно, так и быть, скажу тебе по секрету. Тогда мы взяли нож и затаились. (У Патриции снова срывается голос.) Потому что они по-хорошему не хотели. А нам невтерпеж. Они там отливали, ноги широко расставляли и так нас этим своим нахальным поведением… Так нас возбуждали, а потом поодиночке возвращались, ну что такому стоило тихо, по-хорошему?.. Глядим: идет себе такой телок, весь в джинсе, а джинса тогда — сам знаешь… Тогда это было что-то… Жопа — во, все у него выпирает, ширинка оттопырена, фетиш мужской силы, лысая палица. И только он вошел в темную да пустую аллейку, мы тогда… Уж не знаю, жив ли он. Мы его ножичком по ногам легонько, чтоб только отключился… Помереть не помер, но сознание потерял… Хотя нет, так было дело: только мы на него с этим ножом бросились, он взвизгнул и стал изо всех сил вырываться, но мы не испугались, такие вот были решительные! Он и визжал, и вырывался, и лягался. Кошмар. Но я помнила, что надо на глаз надавить, на глазное то есть яблоко. Так больно станет, что он вырубится. Мачеиха ему руку заломила, а я это яблоко-то со всей силы и вдавила в черепушку. Он и потерял сознание, а я тогда расстегнула ему ширинку и вытащила эту его волшебную палочку, божий леденец. И мы его в кустах, словно куклу какую… раздели… Вот почему мне пришлось сваливать из Быдгощи. Боялась, что он выжил и меня опознает. Там столько кровищи было, но, видать, он только сознание потерял, потому что в конце концов у него встал, а у трупов вроде не встает, так ведь? Однако в тот момент, когда мы могли делать с ним все, что заблагорассудится, с нас сошел весь раж, и мы его вроде как по обязанности щупали. Только эта идиотка его в реку спихнула. То есть сам как бы на бережку, а голова в воде. И это меня напрягает.

* * *

Нет недостатка огня в наших историях. Горят свечи на могилах Джесики, Анджелики, Луции. Правда, часто гаснут, потому что на дворе холодная поздняя осень, постоянно идет дождь со снегом и дует ветер. Есть у нас в сумке и маленькие лампадки. Надо поднести спичку к середине и при этом не обжечься. Светятся огоньки сигарет во мраке. Горит в горле. С этого обычно начинается умирание. Внезапно, еще на самой ранней фазе, все цвета становятся серыми, а впрочем, не серыми, просто все начинает выглядеть совершенно иначе. На белой с отслаивающейся эмалью больничной тумбочке апельсины. Джесика смотрит на них и удивляется, что они еще есть, потому что ее, собственно говоря, уже нет и бытие становится для нее чем-то в высшей степени чуждым. Это называется смотреть с другого берега. На другом берегу есть постоянная боль, как будто тело вознамерилось так обрыднуть Джесике, чтобы ей уже не было жаль с ним расставаться. Джесика боится собственного тела, потому что знает, что через несколько месяцев оно начнет тухнуть. Она смотрит на свои ногти и уже видит синие ободки. По прежней работе ей хорошо известна прелесть разложения. Ах, как охотно избавилась бы она от этого тела! Только задача сейчас иная: не поддаться. Она возненавидела тело, которое само себя уничтожает и оказывается не крепче пузыря вроде мыльного, только из капельки белка. Особенно если смотреть сверху, тем более что она видит все будто с Луны. Только теперь стало понятно, что она никогда не верила в возможность собственной смерти.

Ночные разговоры с телефоном доверия успокаивают.

Умирание Джесики затянулось надолго. Сначала инфекционное заболевание горла, быстро вылеченное. Через несколько дней ангина, тоже вылеченная. И снова грипп. Врач спрашивает:

— Не было ли у вас, уважаемый, за последние три месяца…

У Джесики истерика, Джесику вырывает в раковину. Анализы крови, но еще не на это, пока только на иммунитет проверяют, которого, как выяснилось, нету. Норма 18, а у нее 22. Теперь настоящее кровопускание: целых пять пробирок в лабораторию, приговор через неделю. За это время Джесика, которую плохо лечили от воспаления легких, чуть не умерла. Впервые ей не давалась победа над собственным телом, боль в горле отпускала после принятия лекарств лишь на несколько часов и возвращалась, разгораясь с новой силой, как не до конца потушенный пожар. Во время очередного забора крови (сестрички веселые, ни о чем не догадываются, шутят) по радио передают последний хит «Будки Суфлера»,[19] и Джесика считает это бестактным. В туалете, где она писает, ей на глаза попадается наклейка с рекламой какой-то фирмы, производящей окна ПВХ, и снова ее раздражает бестактность шумящей вокруг жизни, ничуть не сознающей своей мимолетности.

— Не расстраивайтесь, дорогой мой, не расстраивайтесь, не надо так трястись, — говорит врач, но на конкретные вопросы отвечает с устрашающей серьезностью и ведет себя подозрительно тактично. Он, сука, спрашивает, в чем мог бы быть полезен, вот что хуже всего! Знакомые спрашивают, чем могут помочь! Эта липкая атмосфера дружбы и сочувствия ужасна. Кто-то хочет с ней пойти за результатами анализов, потому что «ты не должен в такой ситуации оставаться один», еще кто-то предлагает подвезти, потому что на дворе поздняя осень и нельзя ходить по холоду, когда у человека пониженная сопротивляемость! Ведь в трамвае могут обкашлять! Все это в одночасье превращается в клейкую массу, и эта масса обволакивает Джесику и проникает в ее легкие. Врач осторожно, чтобы не поднять паники, ощупывает ее лимфатические узлы — на шее, под мышками. Моет руки, ведь подмышки воняют потом, кто станет мыться при воспалении легких?

Организм был расстроен, как старое пианино, вдобавок какой-то скрытый враг бил по клавишам топором. И жажда — пить, пить, в горле бушевал пожар, каждая жидкость уходила, как в песок. Даже антибиотики не помогают! Надо было сказать себе правду. И это она, всегда такая красноречивая, и выше нос, малыш, когда ты говоришь со мной, и сумочкой по голове, она стесняется выдавить эти два слова: «группа риска». Сидит на кушетке, уставившись в застекленный шкафчик с лекарствами, закрытый на висячий замок, чешет голову и белыми губами бормочет что-то невнятное. Еe голос начинает срываться, потому что, потому что, может быть… Потому что я… Потому что у меня, может быть… Когда в итоге она оказывается в больнице, то все время проводит как бы в полусне. Самое странное чувство ее охватывает, когда она начинает себя утешать, да и что это за утешение… Перед ее глазами проходили целые хороводы давно умерших людей. Умерли, ну и что? Или иначе: ведь скоро, через несколько тысяч лет (и даже если через миллион, что такого?), так вот, через какое-то время на Земле все равно не останется ни одного человека. Да и сама Земля тоже ведь не бессмертна, космос не бессмертен, а что уж говорить о людях. Но сразу же наплывали воспоминания детства, времени, когда еще не догадываешься об этой печальной неизбежности. Голова мамы в модном тогда рыжем парике с крупными локонами. Лицо молодое, как на старых черно-белых фотографиях с краями в зубчик. Сразу после этого обнаруживался громадный провал в памяти, хотя Джесика продолжала ворошить шестидесятые. Вот она в их новой квартире, в только что заселенной новостройке, сидит на кухне, бабушка держит ее на руках. Джесика показывает «ручкой» на оконную раму, у которой внизу что-то вроде рукоятки или рычажка для открывания двух рам сразу. Она спрашивает «что это» и слышит: «а там пан пекарь хлебушек печет». Одна из никогда так и не разгаданных загадок ее детства, потому что (она проверяла это много раз) за окном не было никакой пекарни. С тех пор в небрежно покрашенной белой масляной краской металлической коробочке-формочке, прикрепленной к старому окну, пан пекарь терпеливо пек хлебушек и будет продолжать печь, потому что той единственной, что была способна снять это заклятие, давно уже нет в живых. Потом подошла сестра, поставила капельницу, но Джеси хотелось, чтобы та ушла как можно скорее. В тот момент, когда было решено вставить ей трубку в горло, чтобы легче дышалось, обманчивое спокойствие взорвалось и она зашлась в страшной истерике. Она кричала на все отделение, сначала проснулась ночью и плакала тихонько, чтобы никого не разбудить, потом перестала обращать внимание на других и выбежала в коридор. Побежала и упала под батареей, рядом с процедурной, рвала на себе волосы, расцарапывала лицо. Перед глазами плыли красные пятнышки, она терла глаза и видела разных людей, которые шли к ней и кричали:

— Стягивай портки, Джесика! Отклячь задницу, Джесика!

— Смотри, какая она у тебя разработанная, аж говно льется! Все брезгуют тебя трахать, чтобы не вымазаться в этом твоем заспиженном говне! — Ей казалось, что кто-то с холодным жестяным фонарем заглядывает ей в задний проход.

— Отклячь ее, отклячь, а мы все посмотрим на твою дыру! Ой, да у тебя и прибор имеется, только сморщенный какой!

— Не-е-ет! — орет Джесика на все отделение, на всю громадную больницу. — Не-е-ет! — Так орет, чтобы умереть от этого крика, сдохнуть наконец. — Не-е-ет! — Вырывается, дергается, хрипит, плюется, потому что ее кто-то хватает, сжимает, Джесика кусается, кусает этого кого-то, до крови, получает по морде, и вот уже этот кто-то колет ее в руку, по всему телу от руки по венам мурашками расходится тепло, жарко, облачко пенистого тепла доходит до мозга, и вот Джесика видит, что лежит с голым задом на холодном полу, вся в крови, в испражнениях, а вокруг стоит толпа пациентов в халатах, медсестра и санитарки, а дежурный врач велит всем разойтись. И один старичок шепчет сестре: «Какая страшная болезнь этот СПИД, атакует нервную систему и мозг, люди сходят с ума». Джесика засыпает, но чувствует, что кто-то несет ее на руках, куда-то, наверное в общую палату или в изолятор, а может, еще куда-нибудь, туда, где уже ничего нет.

ОЖЕРЕЛЬЕ ТЕТОК

Привет!

Не знаю, имеет ли это смысл (потому что я уже засомневался, есть ли толк в этих объявлениях), но ничего не поделаешь, может, найдется здесь, в этом городе, какой-нибудь клевый, нормальный гей, с которым можно было бы вступить в длительную связь, на основе иных, а не только анальных ценностей; я из Вроцека, неэкстремал, классный (вроде симпатичный…) студент 175/70/13; —) глаза голубые, люблю велосипедные прогулки, компанейский, простой, веселый. Фотография приветствуется. Ой, кончаю, а то, наверное, места больше нет…

Пенсионерки из Любиева

Бо-о-оже, Жоржета меня достала, я подстраиваюсь речью и жестами, хабалю, мол, я уже вне игры, вне игры!

Пот катится с меня, стекает потихоньку струйкой из-под волос, задерживается на бровях. Я тяжело переваливаюсь с живота на бок, натираюсь маслом. Из моей ложбинки среди дюн смотрю на блондинчика, лежащего в траве. Пишу. Песчинки на листке. Сейчас струйка пота улиткой переползла на нос. Только ее смахнул, как поползла новая. И еще одна пробирается среди волос. Щекочет под панамкой. Щепки, сигаретные фильтры, песчинки. Все по отдельности — прозрачны, а вместе — желтые. Да здравствует остров Волин!

Этимологию топонима «Любиево» следует искать в бездонной похоти, в которую мы здесь окунаемся. Просто утопаем в этой теплой густой субстанции.

От Мендзыздроев надо свернуть влево, в сторону Свиноустья. Идти долго, так долго, что успеваешь загореть, пока доберешься до места. Минут сорок пять. Если идешь туда, загорает спина, если оттуда — лицо. Но я предпочитаю идти поверху — через лес, вдоль дюн. Среди жаркого жужжания стрекоз и жуков, по зеленым шишкам, попадающим в сандалии, осматривая мимоходом остатки военных бункеров за проволочными ограждениями. С призраками эсэсовцев в подземельях, в стоячей воде, среди туч комарья, да-да!

Если идти низом, то за деревянной зеленой лестницей, ведущей в гору, увидишь нудистский пляж, а за ним — на приличном расстоянии — хозяйничаем мы — с кофе в термосах и солнцезащитными кремами, с чтивом! С кленовым листком на носу и только на носу. В цветных очках, усыпанных фальшивыми бриллиантами. С маслом для загара! И с ключами от снимаемых в Мендзыздроях комнат. Потому что тут одни одинокие мужчины. Завсегдатаи со стажем, которым не хочется далеко ходить, снимают в Любиеве, сразу за зеленой лестницей — правда, там только одно заведение, — в кооперативе «Сполэм» (у которого — о, ирония! — радуга в логотипе), рядом лес и платная парковка, неохраняемая. Пока другие, молодые, носятся по дюнам, как мартовские коты, я аккуратно расстилаю одеяло, достаю кремы, сигареты и начинаю приманивать какую-нибудь старую сосалку, но не с той целью, что она думает. Надо раскрутить ее на рассказы… Мне бы хотелось сделать из них сказительниц, как у Пазолини в «Сало».[20] Чтобы каждый день у пылающего камина, под фортепьяно, они рассказывали вам все более и более извращенные истории. Я хочу собрать своеобразный теткинский «Декамерон». Только вот ведь какая проблема: греха больше нет, испарился грех, утек в песок, как те несколько капель, которые они стряхивают с себя, выходя из моря. Куда испарился? Когда?

Сегодня море выбросило на середину пляжа красный флаг. Как раз в том месте, где начинается наша территория. Этот красный флаг означает, что здесь островок ПНР, и мои Пенсионерки об этом знают. Как раз пришла одна из них, нашла предлог: жук, привлеченный запахом косметики для загара, стал приставать ко мне на разогретых солнцем дюнах. Кыш! Это она сквозь низкие острые кустики «кыш» кричит на жука, книжкой какой-то машет и вот уже со мною знакомится:

— Ну и пристал же он к вам…

— Да, назойливый попался…

— Такие хуже всего, кусачие, они здесь водятся, гнездо, видите ли, устроили себе на этой жаре. Может, помазать спинку кремом?

И кладет на песок книгу, которой только что махала, жука отгоняла настырного, как она сама, но мне только это и нужно! А с меня все так же течет пот, да жук возвращается. Смотрю, что за книга. А там название: «Пляж».[21] Золотыми буквами, и лицо Леонардо ди Каприо на фоне безоблачного неба. Фильм, что ли, сняли такой?

— О, он божественно в нем играл! Как раз для чтения на пляже. Ниже тоже помазать?

— Пока достаточно, я совсем недавно мазал…

— А может, кофейку?

У нее с собой целый мир. Долгими зимними вечерами она обдумывала состав будущего «несессера» и втиснула в него все, что только может пригодиться. Аптечку, какой-то купленный в телемагазине многофункциональный ножик…

— Охотно, — вижу, достает из «несессера» стаканчики, и на каждом картинка: она при полном параде! В очках, в золотых пластмассовых цепочках, как на праздник, как в церковь!

— Я сюда каждый год приезжаю, с середины шестидесятых, когда тут еще проводились конкурсы «Мисс Натура»… А с восемьдесят девятого каждый год на променаде фото делаю на стаканчике, всегда в последний день пребывания, там есть мастер, пять злотых берет. Раньше и подумать нельзя было. С каждым стаканчиком я старше…

— А так не скажешь…

— Что вы говорите… — кокетничает. Теперь к нам подсаживается еще одна, старая знакомая этой Пенсионерки:

— О, какая прелесть! А снимок этот, он приклеен?

— Выжжен, — цедит моя Пенсионерка. — Выжжен навечно. Каждый год выжигаю.

— И где же можно так? — и уже прихорашивается, и уже готова фотографироваться.

— Сразу за картошкой фри, и за рыбками, и за тирами, и за резиновыми мячами. Прямо перед напитками и мороженым. На уровне пиццерии «Флорида».

— Там, где раньше был «Курортный фонд трудящихся», переделанный в салон красоты?

— Ну да, точно, только немножко левее, в направлении «Молнии XI».

— А можно узнать, сколько такая красота стоит? — спрашивает старая.

— Пять злотых, — цедит моя Пенсионерка, уже слегка заскучав.

— Я приезжала сюда в пятидесятые, когда дом отдыха был в вагончиках. Вот. В Нецк и сюда. Но здесь лучше. Никакого сравнения, — засмеялась она.

С ней соглашаются. В стаканчики (с нею, стареющей мне попался стаканчик со снимком почти сорокалетней давности) наливаем кофе, закуриваем. Они — «Марс», я — «R1». Я удобно укладываюсь и смотрю в небо — чудесное, голубое, с белыми облачками. Чувствую, как солнце расправляет кожу на лице. А они уже ко мне клеятся, уже снизу подбираются. Я позволяю, ибо знаю, что иначе обидятся и прощай рассказ. Пусть потешатся. Только ведь они друг у дружки прямо из рук вырывают моего птенчика. Я закрываю глаза и курю. Мне приятно. Скользко, тепло. Вполне возможно, что останусь здесь допоздна, когда уже все, все до единого (за исключением этого блондинчика) уйдут, тогда я тут буду царить в полном одиночестве, купаться нагишом, валяться в песке. И буду ссать где захочу! Ходить по дюнам, потому что там еще разные неудовлетворенные недобитки, под жужжанье стрекоз стараются прожужжать свое. Так же и я провожу отпуск, только в комнате, снятой у Глухой Бабы, достану ночью умные книги, бумаги разные, ручки-перья и буду строчить какие-нибудь критические тексты о цивилизации. Но сейчас у меня в голове цикады на Кикладах.[22]

Вот и мои старые козы потихоньку закругляются, они уже получили что хотели. Я лениво переворачиваюсь на живот и прошу помазать мне спину солнцезащитным кремом «Эрис». И все становится каким-то очень польским. Потому что совсем рядом, всего в нескольких километрах за Свиноустьем, в Альбеке, царит латексный стиль. Все накачаны, гладко выбриты, покрыты татуировкой, пирсинг везде: соски, члены — все в кольцах и браслетах. Вы ведь видели всех этих западных геев с налитыми кровью свиными глазками на нудистских пляжах под Амстердамом, под Берлином, под Утрехтом, Цюрихом, Стокгольмом? Фаллосы у них как сиськи у дикарок, — растянутые, отвисшие, усталые. Сытые. Сморщенные. Обритые. Намазанные кремом. Жара, мухи, из приемника музыка «The Night Chicago Died». Под этим своим западным солнцем все телесны до последней родинки, до последнего прыщика на шее, под мышкой, до последней потертости или покраснения на теле. Чем дальше в лес, тем этих прыщиков больше, ведь их не уберешь одним махом, не заморозишь в переносном холодильнике, где среди кубиков льда уже охлаждается пиво «Корона». Которое они пьют с кружком лимона, воткнутым в горлышко. Вот какие западные обычаи царят в паре километров отсюда. Мужественные. Лысые. Скины. Гладко обритые. Тяжелые. Воняющие «поп-персом».[23] Латексное головокружение.

Но здесь, к счастью, верховодят тетки и молодящиеся женщины в возрасте, из приемника нам подпевает Марыля[24] и «Будка Суфлера», здесь царят сигареты «Марс», кремы «Эрис» и воспоминания об отпуске в вагончиках, как ехали целую ночь поездом, милочка, и в толкучке, и стоя, а все равно радовались, что вообще едешь на море.

— Сейчас другое дело… Устраиваю свою задницу в автобусе, в поезде и без пересадок культурно еду куда надо…

А тогда у предприятия были такие железнодорожные вагоны, переделанные в жилые бараки, нормальные раскладушки, с чистой накрахмаленной проштемпелеванной печатями постелью, и искусственные цветы на столике, и отхожее место в лесу, потому что вагоны эти в лесу стояли.

— В лесу, в лесу. Шишки падали. А когда устраивали костер, то пели: Приезжай почаще к тем приморским чащам… или каким-нибудь там еще, здесь можно было любое определение прилепить к этим чащам, в горах, например, пели «к тем предгорным чащам», а над Езераком «к тем мазурским чащам», что было легким перегибом. И хор испытывал раздвоение личности: одни пели «к тем мазурским чащам», а другие «к тем приморским чащам», и всегда находилась еще пара дам постарше, которые пели: «к тем предгорным чащам». Особенно когда выпьют. В те времена дома отдыха вообще были в необычных местах, например, течет где-нибудь речушка — глядишь, а там уже курортное учреждение, так что пели даже «к надвислянским чащам». Одно было нехорошо в те коммунистические времена: если только где красивая местность, обязательно всё испоганят хриплые репродукторы, поразвешанные на деревьях, всю тишину порвут в клочья. С раннего утра приходилось выслушивать какие-нибудь там «Пошла Каролина в Гоголин».[25] И часто мыться в озере, вы-то непривычный, вы бы не выдержали.

— В те времена сильнее чувствовалось, что ты в Польше. Потому что были польские продукты, по радио передавали польскую музыку, ездили только по Польше, потому что были трудности с загранпаспортами. И человек ощущал себя поляком. Посуду мыли «Людвиком», слушали Марылю Родович и мечтали об отдыхе над озером Вигры. А теперь в собственной стране чувствуешь себя каким-то аусландером. Как когда-то в ФРГ: все дорого, ни на что денег не хватает, все какое-то цветастое, крикливое, чуждое, а уж польского продукта днем с огнем не сыщешь…

— Только сюда еще и ездим, — поддерживает ее Пенсионерка № 2, — а остальные тетки или на Ибице или… короче, есть места. Там устраивают съезды порнозвезд из этих геевских фильмов, они туда самолетами летают. Говорят, секса там навалом. Подойдет к тебе какой-нибудь латинос и тут же в кустики тащит. А я предпочитаю сюда. Пассажирским дотрястись, чтобы дешевле, и в кемпинге «Громады»[26] остановиться. Потому что это напоминает мне детство, этот запах моря, никакое южное море так не пахнет нашей сосной, нашим йодом, жареной картошкой с лотков…

— А при коммунистах…

И пошли вспоминать, что при коммунистах сюда втихаря надо было приходить, скрытно, потому что все друг друга знали, все с одного предприятия в этих вагончиках жили.

И тогда вступает Пенсионерка № 2:

— Не смею отважиться, но все же, может, представимся друг другу…

— Я Михал.

— Здислав…

— Веслав… — Чмок-чмок.

— Михал. — Чмок. — Здисек. — Чмок. — Очень приятно. Здисек. — Чмок. — Весек. — Чмок…

— Меня можно называть Веська…

— Здися! Как Здислава Сосницкая…[27] — Чмок, чмок.

— Михалина… — Чмок…

— О! Как Михалина Вислоцкая![28]

— Ну вот, иду я раз, пан Михал, иду сюда, уже трусы снимаю, уже на дюнах пареньков посимпатичней высматриваю, вдруг вижу: идет эта грымза, секретарша с моего предприятия «Ренома», «Радуга», а может, «Заря». Принесло ее сюда аж из Мендзыздроев, правда, не совсем сюда, а поближе к зеленой лестнице, то есть на нудистский пляж, но — гетеропляж. А сама оглядывается, не видит ли ее кто.

Да, бал здесь правят пожилые дамы, источающие пенсионерское тепло, такие, что и супчик в баночке с собою принесут, и о болезнях поговорят.

— Так вот, там разложилась та грымза, а я — сюда поверху добиралась, чтобы она меня не видела, а в то время ходили еще дальше, дальше, этот пляж с каждым годом все ближе становится. О-хо-хо — далеко же тогда приходилось идти…

— Далеко ходили, — вторит другая. — В каком году это было? В шестьдесят девятом? Тогда почти у самого Затора пляж был.

— Вот только при коммунистах здесь было по-другому. Другой климат. Собственно говоря, это была застава, пикет на дюнах. И люди не такие улыбчивые, как сейчас, а такие, с заговорщическими лицами, как будто одно только пребывание здесь грозило тюрьмой. Да, раньше здесь было «сокровенное место»…

— А теперь здесь «откровенное место».

Теткин Берг

— Спрашиваете, как мы справляемся? Трудно приходится. Во-первых, вся жизнь в одиночестве, во-вторых, бедненько, на обочине, на пенсии, не в общей струе. И даже если кто помоложе, все равно вроде как на обочине. Двойная обочина, потому что, во-первых, человек бедный, а во-вторых, тетка. А значит, надо свой маленький мирок создать. Да-а. Сначала полжизни мечешься, чтобы найти себе кого-нибудь постоянного; с этим делом нелегко было, особенно в те времена. Да и хотелось важным быть, кем-то. Потом привыкаешь к одиночеству, к своей незначительности, вот тут и начинается потеха. Весь год можешь радоваться (тихонько, на работе, под столом, под одеялом), что приедешь сюда на целое лето отрываться и мазаться кремом на жаре, подглядывать… Солнцезащитный бальзам для тела с прошлого года хранишь где-то как сокровище, а когда уж очень грустно делается, достанешь, откроешь, понюхаешь, и встают воспоминания о гомозении… Насекомых! О жаре и дюнах. Вот только бальзам этот нюхать можно лишь изредка, иначе воспоминания выветрятся… В частную жизнь приходится убегать, там уютно, как в ложбинке между дюн, а все думают, что это дно. Но на дне так не дует…

— Или певички эти, которые и вправду ощущают себя женщинами, а никакими не трансвеститами, просто они по-женски себя чувствуют…

И тут вторая пенсионерка протягивает мне букетик голубых цветочков, что целый день на дюнах собирала. Мелкие такие, может, незабудки. Уж она-то хорошо знает, что делает! Из полотенца соорудила мне платьице и между сисе-чек тот букетик воткнула…

— У этих теток игра такая, договариваются друг с дружкой так одеться, чтобы никто не приставал, чего, мол, в женщин нарядились, но все же в такую одежду, какую женщина порой тоже может надеть на улицу. А под курточкой, к примеру, маечка с глубоким вырезом, и медальончик на грудь повесит, чем тебе не декольте! А на руке браслет, а если кто спросит, так ведь и мужики нынче тоже браслеты носят. А на губы — помаду, но гигиеническую, которая из аптеки… А что помада эта не совсем бесцветная — не наша вина! И уже можно выйти на люди. Бочком, когда никто не смотрит, в туалете все это на себе поправить, подкраситься… Ногти вроде немного длинноваты, но вполне терпимо…

— То есть берг, теткин берг![29]

— Что такое? — вижу, смеются, они, может, даже «Космоса» не читали, но свое знают, кожей чувствуют.

Св. Ролька с Университетской

— Везет же тебе, ты в аспирантуре, везет тебе, ага…

Ролька в читальне изучает катехизис. Уже много лет. Хочет поступить на Папский факультет на Острове Тумском.[30] Впервые я увидел ее в местном теткобаре, когда там уже была дискотека. Длинные волосы, но спереди лысая, взгляд устремлен ввысь, одержимая, вдохновенная, однако в глубине глаз сквозит какая-то экзальтированность. Примерно тогда же всех сразила новость: Ролька сошла с ума! Сошла с ума, и ее поместили на Крашевского, потом на Зегадловича. В эти большие монастыри из красного кирпича, за высокими, до неба, стенами.

И вот пять лет спустя, в «Сцене», в туалете, Ролька стоит перед зеркалом, тряпку какую-то на голову натянула и сама с собою разговаривает:

— Ты прекрасна, я люблю тебя, ты прекрасна, я люблю тебя, чмок, чмок! — И потом в зале: — Теперь все в порядке, осталось только забрать из центра психического здоровья все мои вещи, всех моих плюшевых друзей: — Ролька нервно (ой как нервно!) затягивается сигаретой, отпивает пива и, испуганная чуть больше обычного, возносит очи горе в вечной своей озабоченности: постоянные переезды, а еще ведь надо забрать всех ее «плюшевых друзей» из изолятора, всех ее вылинявших мишек и талисманы, не то выкинут, ничего ведь не разрешили взять. Потому-то и устремляет взгляд ввысь, пожалуй, немного излишне этим напуганная (прочитывается где-то на дне глаз), дым, пиво, наконец веки опускаются, ногти… — Я никуда не хожу, нигде не бываю, я персона нон грата… Вот так!

— Прекрасно выглядишь, а я здесь читаю…

Прошло два года, и теперь я ежедневно вижу Рольку в читальном зале. Подгребает в перерыве, пока проветривают зал. Она вся в подготовке к поступлению, но закатывает глаза (сколько же с этой бюрократией хлопот), а волосы все длиннее, седые уже. Седые. Крашеные. Собранные в торчащий на макушке хвостик, как у маленькой девочки. Когда ее наконец примут на тот Факультет, как пить дать объявят святой! Она и на заставе была первой! И в сауне! Даже сегодня меня спрашивала:

— Ты была в сауне на Зельверовича? И как? — И начинает смеяться, ждет пикантных подробностей. Но вдруг становится серьезной и со страхом в голосе: — Мне надо к моему катехизису, к моим молитвенничкам, к моим картиночкам с овечками, пора в читальню, пока, пока.

Точняк, ее святой объявят на этих факультетах, и быть ей св. Ролькой с заставы, изображенной на картинах с плюшевым мишкой в руке и взором, устремленным ввысь, покровительницей тревог, хлопот и переездов.

SMS от Пауля

Dorogoi vikont! Ekipa* priexal, Tvoja markiza u*e v letnem dvorce priedet karetoi dnem dla vodno-jodnogo le4enija, kak tam la intrigue pomni о shlape

Швед под макияжем

В тренажерном зале подходит ко мне особа, которую я называю «Пани Киска». Худая блондинка, в облегающем, как у фигуристок, черном трико. Только хвоста не хватает! Ловко, как кошка, подкрадывается, ждет, когда я начну упражнения со штангой в маленькой комнате с зеркалами и матами, прислоняется к стене и заводит разговор на тему макияжа. Что я, дескать, так вспотел, аж свечусь весь…

— А пудру вы не употребляете? Понимаете, пан Михал, скажу вам по секрету… Вы столько путешествуете, по всему миру: то в Берлин, то в Цюрих, то в Будапешт… Вы должны такие вещи знать… Что на Западе и мужчины красятся. Не так, чтобы было заметно, но понятно, что накрасился. И ничего не докажешь. Я сейчас сдаю одному такому шведу комнату, у нас работает, в какой-то фирме, шефом.

— Шеф — и снимает комнату? — Я смотрюсь в зеркало над умывальником, действительно, весь лоснюсь, как яйца у кобеля весной…

— Мало ли что, может, еще не дослужился, может, ему наплевать, или у фирмы не получается здесь нормально развернуться… Тихий такой, как будто и нет его. Только нахожу я однажды в ванной фирменный пакет из «Сефоры», а внутри вот что: купил он себе пудру, тушь для ресниц, крем от Кристиана Диора, крем под глаза и что там еще? Крем под глаза, тушь… А, вот — и еще такую кисточку волосяную купил для щек… так там было написано… из волоса китайской козы или что-то вроде этого. В общем, немного купил. А счет аж на четыре тысячи злотых!

— Дорогая моя, если они в этих шведских фирмах по пятнадцать тысяч евро зарабатывают. А Майкл Джексон сказал в каком-то интервью, что расходует на макияж по четыре тысячи в месяц, к тому же долларов!

— Только от меня не скроешься! Ну вот, притаилась я на кухне и смотрю, как будет выглядеть этот швед, когда придет яйцо варить. Выходит и правда, гладкое такое лицо, золотистое, но не видно, что накрашенное. Просто красиво выглядит, не захочешь, а подумаешь, что сам по себе человек такой красивый. Загорелый, четкие черты лица. Мне аж завидно стало…

— А приятель какой-нибудь к этому шведу не заходит?

— Само собой, — и смеется.

Хранители дюн

— Раз вижу: полетели все сосалки с дюн, кубарем на пляж, голые, с трусами в руке, по двое, прямо в воду сигают. Вся познаньская колония, что в конце пляжа расположилась, молодые, которые пиво пили, тоже бегут вниз. Будто кто собак в кусты спустил. Будто от этой жары лес сосновый, в который дюны уходят, загорелся. А это пограничники. При полной выкладке. У меня уже в голове — бежать в Швецию, вплавь! Мы ведь как-никак евросоюзники…

А пограничник кричит: «Не видите, здесь таблички, что все запрещено, и другие таблички, что здесь клещи, и третьи — беречь зеленые насаждения, потому как каждое растение на дюнах человеческой рукой посажено? И десятые таблички, что здесь военная территория, может, даже заминирована! И что штраф».

А мы как раз с дружком того… Под деревцем… Нет спасенья… Да только рядом старуха какая-то за нами из кустов подглядывала и так была этим увлечена, что не заметила, как попала в их руки. И стоит на своем, что, мол, за нами подглядывала… А они:

— Документы!

Она:

— Не видите разве, господа, что я здесь в чем мать родила?

Вялый Блондинчик

Послал я одну Пенсионерку в Мендзыздрои за сигаретами, газетами и минеральной водой, вторая сама пошла обедать в Любиево, в заведение «Сполэм» (специально для нее коммунистический заповедник устроили в лесу), а я — к блондинчику! Стоит он, значит, за кустом, соблазняет меня, голый, как в раю, все тут Адамы, и все, хоть бог знает сколько нагрешили, не стыдятся наготы, не чувствуют себя нагими — где ж она, нагота, если все законно голые? Здесь все открыто всеобщему обозрению. Нет запрета — нет и греха. Стоит себе и стоит. И не подходит, хоть я демонстративно место ему на одеяле оборудовал, сигареты, кремы убрал и расправляю одеяло, расправляю… Наконец он подошел, встал в полуметре… и чего-то там говорит. Говорит, а сам рукой себя ублажает. Но как-то вяло. Будто волосы ерошит или собаку гладит. А молодой такой, красивый, с желтой гривой, но какой-то запыленный и вроде как молодой, но в возрасте, вроде красивый, но какой-то потасканный (синяки на ногах, шрам от аппендицита). Вскоре выясняется: бедный.

Он беден — так начинается его история. Как зовут — не говорит, но есть у него дочка (!) Оливия (красивое имя). Сейчас пособие у него отобрали по какой-то там причине, не очень понимаю, по какой. Вот-вот отключат газ. Какие-то анонимные «они» все время что-нибудь у него отбирают, отключают, повсюду подстерегают. Живет он где-то под Щецином, и сегодня или вчера приятель из Мендзыздроев сказал по телефону, что даст ему сто злотых, но приехать за ними он должен сам. Вот он и приехал, автостопом. Оливию поручил соседке. Путь, который на поезде занимает два часа, он проделывал с пяти утра до двенадцати дня, от одной деревни до другой плюс два часа ожидания в пыли и на жаре. Без толку, приятель его обманул. А блондинчик потратил на эту вылазку последние гроши. Теперь те самые «они» отключат ему газ и хозяйка выставит за дверь («они его выставят»), и опять он окажется бездомным с малышкой на руках — раз уже так было. Дошло до того, что сегодня он ходил от дома к дому в Мендзыздроях и Христа ради просил один хотя бы злотый, но, конечно, никто ему ничего не дал, потому что там попрошаек полно, не говоря уже об уличных музыкантах, художниках, мимах… Не пробовал ли отдать Оливию в какое-нибудь учреждение? Пробовал, но не хочет, приберегает это на крайний случай. А что с матерью? Она слышать о ребенке не желает.

И все это он рассказывал, постоянно сам с собой забавляясь, но как-то вяло! Будто против воли, рассеянно. Вот я и говорю ему:

— Здесь можно хорошо себя продать!

— Нет, это должно быть по любви…

Что ж, если эта его любовь так выглядит, что он сам с собою, да еще вяло и без настроения, то я, Маркиза, интереса к ним не испытываю! В конце он поблагодарил за внимание и попросил денег. А я ему ничего не мог дать, потому что, следуя старому (с заставы еще) принципу, не беру с собой на пляж деньги, чтобы не украли, пока я на дюнах (ключ у меня на шее), ведь если некому будет посторожить мое место, как идти купаться? Я всегда на Большой Оркестр Рождественской Помощи[31] даю, но сегодня нету! Тогда он еще раз поблагодарил за внимание и снова пошел на дюны. Вскоре я увидал, как он стоит на их «вершине» в кустах и ублажает себя, но как-то вяло, будто собаку гладит! Да еще и озирается, нет ли где «их» поблизости.

Кая 98

Привет, прошмандовки! Имею на обмен шиньоны, косички, а также плету косички, дреды, нехирургическое лечение облысения, косметика для женщин с несколько… короче, для трансов, типсы, депиляция тела, пирсинг, тату, колагеновые инъекции в губы, готический макияж, спрашивать Каю, дешево, быстро и безопасно, милости просим!

Ошибка номер восемнадцать

Будь что будет, пойду по пляжу в сторону Мендзыздроев, может, подцеплю еще кого, потому что, думаю, с этим блондинчиком у тебя облом… Ну вот, наконец! Наконец! Наконец! Наконец! Красавчик! Какой красавчик! Блин, одет по-спортивному, ой, какой… Подключай, Маркиза, все свое искусство обольщения, подключай прямо сейчас, потому что он на тебя оглянулся… Первое правило в таких случаях: ни за какие сокровища не показать, что котик тебе понравился! Немного замедлить шаг и только. Не оборачиваться, не глазеть! Пусть он тебя завоюет. А то, если броситься ему на шею, он подумает, это какое-то старое чучело, которое уже берет все подряд, даже не присмотревшись. Я, стало быть, нос вверх, замедляю ход, не оглядываюсь, иду. Задницей стараюсь не вихлять, насколько возможно распрямляюсь, соответствующим профилем (левый получше) к нему поворачиваюсь, живот втягиваю, что-то с песка поднимаю, потом бросаю, банку по-мужски пинаю. Обошел меня, оглядывается. Боковым зрением вижу: лет тридцать… Спортивный. А я сигаретки тонкие из плавок достаю (потому что голышом я только в дюнной ложбинке) и демонстративно сажусь на песок. А сейчас, в соответствии со всеми известными мне правилами игры, он тоже должен сесть, в нескольких метрах от меня, и время от времени бросать взгляды. А те, что поизвращеннее, лезут сразу. Курю, а у самого руки аж трясутся от одной лишь мысли о добыче, такой легкой, такой сердцу моему милой… И тогда Красавчик допускает ошибку номер восемнадцать. Чтоб его черти взяли! Садится, но далековато и в таком углублении, что весь в него уходит, не видать его, да и сам он не может глазками постреливать! Ну знаю, что близко, а дальше-то что? Он сам в ложбинке этой уже раз сто, наверное, понял, что допустил ошибку номер восемнадцать, да только неудобно ему сейчас вставать, повода нет. А красивый! Джинсы в руке нес, наверняка их себе под голый зад подложил и уселся своей волосатой рыжей жопой. Небось, елозит там, да только без толку, потому что дюной прикрыт полностью. А мне тоже неудобно, потому что кадреж кадрежом, но мы делаем вид, что незнакомы, что все это только случайность, потому и будоражит. Не в кассу мне как-то встать, задницу поднять да подойти. Вижу, дымок из его ложбинки идет. Никак, знаки дымом мне подает? Ах, как бы мне хотелось уметь дымом написать в воздухе слова любви, но моя сигарета давно погасла (и раз — в коробочку; я не сорю!). Через пятнадцать минут мне становится все равно, удобно, неудобно, в конце концов направляюсь туда поверху, смотрю — а там пусто! Исчез! Только просиженное в песке место. Но как? Если бы он встал и пошел по пляжу, я бы его заметил! Вверх должен был пойти, в дюны. Битые полчаса прочесывал я территорию, никакого результата, как в воду канул! Фата-моргана…

Цыганка

Вдруг смотрю — пляжная кабинка из лозы. Но что в ней, а вернее, кто в ней сидит! Цыганка. Ногу на ногу закинула и газету читает.

Мне о ней еще Паула рассказывала, что у нее есть стопроцентный способ снять натурала. Уж она с моим Красавчиком в два счета управилась бы!

— Ты ее знаешь, противная такая, коврами торговала, всю Польшу изъездила, волосы у нее начинались сразу же над глазами… Неприятная. И всегда так: не наводила тень на плетень, а подходила на улице, на заставе, и абсолютно серьезно говорила: «Добрый день, уважаемый, меня зовут так-то и так-то, я — гомосексуалист и хотел бы вам кое-что предложить, вы не пожалеете, честное слово, останетесь довольны, разрешите изложить суть дела». И садится с тобой на лавочке и дальше такими словами (а телок-то думает, что она из сумки достанет какие-нибудь товары и начнет их рекламировать): «Я сделаю вам минет, останетесь довольны, по полной программе все вам сделаю, бесплатно, здесь, сейчас, вон за той стеночкой, подумайте, я говорю серьезно…» И ни разу при этом не улыбнется! Такая серьезная, как будто впаривает кому-то новейший пенсионный фонд или страховой полис. И соглашались люди.

Ладно. Через некоторое время встречаю я Цыганку здесь, в Любиеве, в плетеной пляжной кабинке… Газету прочь кинула и бурно приветствует, и, в мужском роде о себе говоря, рассказывает о своем недавнем приключении в Островце. И, как всегда, серьезная такая и брови супит.

«Ехал я, — говорит, — по делу в Островец. За тайваньскими коврами на продажу. Сажусь в Островце в такси, мужик такой видный (ворчит чего-то, на жену жалуется, на детей), и как только мы отъехали немножко, я ему так говорю, — и тут Цыганка становится еще серьезней, молитвенно складывает руки, слегка наклоняется и говорит: — Послушайте, я могу вам кое-что предложить. А именно: я заплачу по двойному тарифу, в два раза больше против того, что будет на счетчике, и еще накину, но вы уж, пожалуйста, примите мое предложение. Позвольте мне сделать вам минет. Не пожалеете, здесь, быстренько, притормозим в лесочке, а я вас в один миг ублажу, по полной программе, и в себя, и как вам захочется, жена вам лучше не сделает. Назло жене (учла, что тот жаловался на жену…), вы только расслабьтесь, и все будет в порядке. Честное слово. Останетесь довольны».

Мужик машину притормозил, Цыганка раз-два скоренько сделала что надо, заплатила по двойной таксе и говорит: «Какая радость, что у нас с вами все так гладко прошло, но я вам еще кое-что предложу. Я тут бываю часто по делам, так почему бы нам не встретиться еще раз. Через месяц должны привезти китайские ковры, я сяду в ваше такси, снова заплачу по двойному тарифу и снова сделаю вам минетик».

Мужик согласился.

И тут Цыганка со всей силы пускает дым через ноздри, через рот и говорит: «Попадаю я туда, в Островец этот, через полгода-год, иду на стоянку такси, гляжу — стоят там таксисты, перед машинами толкутся, разговаривают, я сразу к этому моему таксисту направляюсь, а он им что-то шепчет, и все они как прыснут! И на меня таращатся. Что он там мог обо мне понарассказывать? Ведь я честно ему сделал все, как он хотел, и заплатил по двойному тарифу, так чего он мог им наговорить? И чего тут смеяться, ну, я спрашиваю, что во мне такого смешного…»

Она еще спрашивает… И сидит себе Цыганка в пляжной плетеной кабинке, газетой обмахивается, пот с нее льет, мошкара ее кусает, и так она близко к сердцу все это принимает, вся из себя такая серьезная, но, сука, некрасивая, брови супит.

Актриса и шмотки

Чтобы не быть в должниках, да и отогнать ее мысли от этого прискорбного события, а свои — от досадной Красавчика потери, я ей тут же об Актрисе некой рассказываю, сигаретой угощаю.

Так вот, одна известная Актриса при коммунистах все время учила роли на заставе в парке. На лавочке. Поклонники к ней туда приходили, автографы просили, она давала, тетки спрашивали, что конкретно она учит, сами тоже учили и потом прикалывались на горке. Потому что на горке тогда была такая коммунистическая концертная ракушка, идеальное место для теток. От нее, как и от всего хорошего, следа не осталось, кому-то, видать, помешала, а может, люди от бедности всю сцену на дрова изрубили. Так тетки забирались туда и эти ее роли наизусть декламировали, но им это быстро надоедало, и тогда наши певички начинали петь, палочку, пустую бутылку найдут — вот тебе и микрофон. Актриса иногда с ними. Видел их один раз ночью, зимой, когда снег выпал: наши тетки с Актрисой на санках с горки несутся и только писки слышны:

— Лу-у-укреция, а-а-а, дерево! Дерево! Спасите!

Выходили Актриса и еще одна такая из балета на главную улицу, к универмагу, то есть рядом с Центральной заставой, вставали на переходе и часами разговаривали в женском роде:

— А я себе такой прикид сегодня купила, — и достает из сумки блузку, разворачивает, показывает… Ей машины гудят, но нет такой силы, которая могла бы двух теток одолеть, когда те начинают разглядывать только что купленные тряпки. И вроде как шепчут, но таким сценическим, таким театральным шепотом, что их, наверное, на Рыночной площади слышно.

Когда Актриса поругалась со своим парнем из оперетты, то все его шмотки из дома вынесла и развесила около рва (тогда застава располагалась вдоль рва) на барьерчиках, отделяющих аллею от воды. Весь день висели эти вещи, вроде как сушились, трусы, носки.

— Забирай свои соболя и убирайся! Иди туда, откуда пришел, на свое место…

Пришла Голда, она же Прекрасная Елена, смотрит: весь ров в шмотье, потому что много вещей было у Актрисиного любовника. Посмотрела Голда, посмотрела и почапала в «Монополь», а там прямо с порога объявила фарцовщикам:

— Цыгане ставят табор на заставе! — и сразу к туалетной смотрительнице, и к гардеробщице, и к лифтерше…

У Актрисы был двойник, который, кроме тою, что выглядел, как она, ничем в жизни особо не выделялся: старая скучная тетка, всю жизнь работавшая на почте; единственным плюсом у нее была красивая кличка Рахиль. Умела пользоваться тягой молодых актеров или студентов к прекрасному: не одного юнца уложила к себе в постель, а те просто — шли за ней по улице и улыбались. Почтарка плела им что-то о секретах актерского мастерства, рассуждала, как же иначе, а они, одетые в черное, слушали с задумчивыми лицами. А эта Рахиль врала им без зазрения совести, выдумывала разные свои давние театральные приключения, хоть и неизвестно, может, она и в театре-то была всего раз в жизни. И как ее знаменитый герой-любовник завоевывал, и кто ей корзины цветов приносил, потому что фантазии об этой театральной жизни у нее были родом скорее из Голливуда, чем из Вроцлава. В конце концов одна интеллигентка на эту почтарку взъелась, что та купоны стрижет за счет настоящей актрисы благодаря внешнему сходству и при отсутствии каких бы то ни было ее собственных заслуг, и послала ей в анонимном письме такую реплику Еврея о Рахили из «Свадьбы»: [32]

Говорит, что музыка берет ее за душу,

только замуж брать ее пока не стану;

может быть, на почте место для нее достану.

Кинотеатр «Студия»

Обе вернулись. Сначала первая, с обеда. Но, видя, что на одеяле я один, уже не осмелилась ко мне подойти (потому что единственным обоснованием ее присутствия была та, вторая, годами ей под стать); прошла немного дальше, устроилась на полотенце, налепила листок на нос, стянула майку с плеч и загорает, то и дело бросая взгляды, не подсматриваю ли я за ней. Установила, что, к сожалению, за ней подсматривают, поэтому на всякий случай листочки себе и на соски положила.

Смотрю, а тут и вторая возвращается с массой разных покупок, видно, до позднего вечера собирается сегодня здесь сидеть. Кидаюсь к ней, потому что у меня давно уже закончились сигареты, а на пляже, в ложбинке страшно хочется курить, особенно под пиво.

Она меня угощает какими-то своими вонючками, но купила для меня и «R1». Угощает также новостью, что, кажется, в Мендзыздроях в Водном парке она видела Олесницкую, и это, похоже, было правдой, потому что Олесницкая как бы общепольская директорша по делам теток. Но пока смотрю, моя Пенсионерка № 1 натащила разных книг романтического характера и даже (люди к старости впадают в детство) желтые надувные нарукавники для плавания! Тотчас же их надула (а какие мины корчила, пока надувала!), надела на свои худые руки и пошла купаться, заранее очень вежливо попросив посторожить все ее манатки, разложенные по матерчатым в цветочек кошелкам, с какими ходят в магазин пожилые дамы. Ей дома приходится ухаживать за цветами. Герань и пеларгония, и очень старые разросшиеся столетники.

Сначала я читал взятый у нее дамский роман… Итак, конец сезона, она сидит на террасе в большой шляпе и смотрит на осенние листья, но, конечно, сразу знакомится с врачом (потому что это серия «medic»), и они тут же начинают нести чушь (потому что это серия «exotic»), все хорошо кончается, потому что у него собачий питомник, он, разумеется, богат и т. д. Экземпляр затрепан, с печатью читальни профсоюзной базы отдыха «Радость IV». Все страницы в каких-то точках, черточках и пятнах, схожих с пигментными пятнами на старушечьих руках, что их листают. Я не без иронии подумал, что только на таком ярком солнце метафора текста-тела видится дословным подтверждением факта: да, эти странички — самое обыкновенное тело (пенсионерки), пожухлое и старое, тысячу раз общупанное и облизанное взглядом. Это тело переполнено фантастическими мечтами о любовных романах, балах, красавцах на террасах в конце сезона. И что эта литература — настоящая, потому что содержит правду об их мечтах.

Я встал с одеяла, потянулся, взглянул на дюны. Стоял какой-то толстяк и в бинокль рассматривал пляж. Издалека, из «Скорпио», доносилось пение познаньской группы. Пенсионерка № 2 снова собирала незабудки на дюнах или только делала вид, что собирает, и под этим предлогом за кем-то следила. Тем временем, пофыркивая и повизгивая, из воды вернулась Пенсионерка № 1. Вода теплая, песочек, советует пойти «искупнуться», она посторожит. Морская гладь не колышется, не море — озеро. Когда же я отказываюсь, спрашивает меня, к какому времени относятся мои первые воспоминания о геях. Я отвечаю: восьмидесятые годы и кинотеатр «Студия».

Где раз в неделю проходили встречи местного отделения группы «Ламбада». Тетки в кофточках, шейных платках курили сигареты, сидели в баре кинотеатра — таком, с телевизором и цветами на окнах, — пили чай из стаканов, разговаривали, сплетничали или слушали речи председателя и пробовали быть «политически грамотными» и «бороться». Иногда показывали фильмы, например «Моя прекрасная прачечная». Раз в месяц устраивали дискотеку, но кровища лилась, что ты! Потому что кинотеатр был на Поповицах, в самом заскиненном районе, и эти скины караулили у кино, как псы, бросали в окна камни, попадали. Если кто-нибудь хотел выйти, то не иначе как с нарядом милиции, потому что постоянно то ножом пырнут, то камнем засадят, случалось, и в тяжелом состоянии кого-нибудь отвозили в больницу. Помню кровь, кровь на лицах людей, которые пришли отдохнуть, помню и скинов окровавленных, вырывающихся из рук милиции, пинающих воздух.

Но здесь я обрываю мое повествование, потому что видим: к нам кто-то идет. Пенсионерки пошептались и определили, что это Аптекарша из Быдгощи, очень богатая тетка и о себе, о своем здоровье заботящаяся. Носит с собой воду в бутылочке, чтобы сначала письку котику своему обмыть. Всегда при ней презервативы и гель для скольжения, который она сама в аптечной подсобке делает, смешивает в ступке, потому что работает в аптеке готовых форм и на заказ. Вот и делает разные гели, обогащает анестетиками и даже психотропными средствами, раз мне такой дала в белой баночке, что у меня жопа в космос улетела! И вообще ест витамины с минералами. Вот только из-за денег этих совсем от рук отбилась, отвязалась и распустилась, как теткино ожерелье.

Этим не наешься…

— Лизать нельзя…

— Нельзя лизать? — Мы не верим.

— Нельзя. — Аптекарша показывает нам на флайере, что, хоть тресни, а нельзя, потому что та капля, которая выделяется…

— В смысле — предъэякуляционная жидкость…

— В ней тоже есть СПИД.

— В смысле — ВИЧ.

— А я что говорю.

Сидим себе на одеяле и изучаем. Аптекарша вытаскивает из сумки солнцезащитные кремы «Виши» и смазывает каждую маленькую родинку в отдельности. А те, что побольше, дополнительно шестидесяткой, тоже «Виши».

— О Боже, девочки, втирать в себя сперму тоже нельзя!

— Ни членом к лицу не давать прикасаться, если четырех часов не прошло, как побрились, потому что микротрещины…

— Ни мазать очко кремом «Нивея», потому что на резинке от этого крема тоже микротрещины образуются…

— Ни зубы чистить перед минетом! Потому что опять-таки микроранки…

— Ну, тогда вообще уже нельзя делать минет. Потому что коснешься зубов — СПИД, коснешься пореза после бритья — то же самое, коснешься той самой капли — могила. Совсем ничего, ничего уже нельзя.

Аптекарша достает из сумки термальную воду «Виши», спрыскивает свою бледную кожу и комментирует:

— Охлаждаю, а микроэлементы дополнительно смягчают раздражение от солнца.

— Послушайте, девочки, здесь написано, что нельзя даже руку совать.

— РУКУ? — мы все разом вскакиваем и давай вырывать у Аптекарши флайер.

— Целоваться нельзя, потому что сифилис рта… Там эта, как ее… слизистая. Нельзя слизистым соприкасаться. Это что же получается: рот ни с чем не может соприкоснуться, в смысле, ни с чем хорошим… Потому что во всех местах, куда бы я котенка своего лизнула, у него везде слизистая.

— Выходит, вообще ничего нельзя.

— А хотелось бы все, — очень тихо начинает Пенсионерка № 2. — Лимфатические узлы языком развязывать и лимфу в себя переливать…

— И жопу лизать, и сперму глотать!

— И все, все, все лизать, нализаться вволю, до смерти! — оживилась Пенсионерка № 1. — И волосы рвать, и выплевывать, и яйца грызть…

— Ну а ты хотя бы знаешь, как выглядят член, крайняя плоть под микроскопом? Сколько там бактерий? А задний проход? Ты знаешь, что такое вирусное воспаление печени типа…

Но мы все заглушаем Аптекаршу…

[Ей-то что, ее уже там сто раз дезинфицировали, она теперь асептичная, медикаментами напичкана. Да и вообще для всех этих врачих, аптекарш нет никаких табу, и наша от всяких там табу давно уже отмыта.

Да пошли они, все эти врачихи! И так всю жизнь по больницам да по консультациям по поводу этого несчастного секса. Сколько я им напоказывал! И всегда, когда меня врачиха спрашивает: «имело ли место рискованное поведение», я ей на это, мол, да, тогда она: когда было в последний раз, а я, что последний раз был вроде бы вчера. Даю голову на отсечение, что это «рискованное поведение» — калька с английскою… А что касается анализов крови, всех этих пробирок, стекляшек, которые приставляют к… эх!.. Только вот от табу все они отстираны и дополнительно проглажены…]

…Тут мы все хором:

— Задний проход и крайняя плоть, может, как-то там и выглядят под микроскопом, но вот фуфлыжка и хер! Фуфлыжка и хер — это же сладкая парочка!

— А тут вот написано, что растирание спермы по телу называется «русский массаж» — вы знали это?

— А меж сисек — испанский секс…

Все смеются. Ох уж эти испанцы!

Вдруг встает одна и говорит:

— А вот тереться писькой о письку — это уже никто мне не скажет, что нельзя.

— Нельзя только дырками касаться, потому что это голая слизистая.

— А я вся голая, — и снова смех.

— А если у него мужичок всего лишь с ноготок? Может, тогда можно… — духарятся Пенсионерки.

— Глупая ты, какая разница, какой у него мужичок?

— О, большая… — И в смех.

— Ну, не понимаю. Если мальчик чистый, красивый, у него наверняка нет СПИДа!

Да, Пенсионерки в этом смысле непробиваемы! От них только и слышишь: мальчик ухоженный, а ты мне про СПИД…

— А ты представь себе, что этого не видно!

Минута молчания. Читают листок, разглядывают картинки и смеются.

— Ах, хоть бы раз в жизни нажраться наконец мужиком вволю.

— Этим, моя дорогая, не наешься, — философски резюмирует Аптекарша. — Аппетит не убывает. Его ведь не сожрешь. (Мы: «Бывали и такие случаи».) Дотрагиваешься языком и натыкаешься на поверхность. Скользишь по ней и не проникаешь внутрь. Как будто монитор лижешь.

Они соглашаются. Всеобщее оживление и герменевтика тела. Что, дескать, как пейзаж, что аппетит не убывает, что этим не наешься. Что иллюзия. Поверхность, плоская сеть, Делёз и Гваттари.[33]

— Оптическая, — добавляет Пенсионерка № 2, прикидываясь дурочкой.

Аптекарша достает из сумки «Форум» и таблетки для загара, запивает их минеральной водой.

— А вы знаете, в «Форуме» пишут, что в сорока процентах случаев заражения в Соединенных Штатах совершаются сознательно? И в Западной Европе… Тетки там уже так опустились, что сами хотят заразиться. В Интернете пишут такие объявления: «помоги мне выйти на плюс» (то есть на серопозитивность), мол, такой-то и такой-то штамм ВИЧ у меня уже есть, и такой есть, а вот этого не хватает…

Мы не верим. Она показывает. Статья. Дескать, сами хотят.

— А зачем хотят?

— А зачем один немец съел другого немца? Ей-богу: полиция входит в дом в Гамбурге, а у него еще куски в морозилке. И самое интересное, что на видео снято, как тот, другой, согласился. Согласился, чтобы его съели!

Пенсионерки твердо стоят на своем:

— Нет, все это ненормально, я такого даже знать не желаю, я старая баба, я хочу оставаться здоровой и жить долго, я ем… варенье, которое заготавливаю на зиму, и никаких немцев.

Мы стоим, молчим. Тра-ля-ля. Вдруг одна из них:

— Послушайте, а может, тот немец хотел наконец-то нажраться?!

— И что?

— Ну ведь вы сами говорили, что мужиком не насытишься, потому как ненасытность не убывает, потому как поверхность, кожа… А может, он таким образом хотел с ним как бы абсолютно соединиться?

Остальные соглашаются. Но все же что-то тут не так. Чтобы убить, порезать и съесть? Вроде как котлету. Это уж ресторан получается.

Аптекарша кривится:

— Вы невыносимы.

Что касается ее, то она — девочка из хорошего дома, стерилизованная и чистая. У нее даже в солнцезащитных очках фильтры, потому что у нее рак глаза. Она бледная, худая, рыжая. Мокрая английская курица. Очень мне нравится.

Так вот, Аптекарша эта, собственно говоря, сексом уже не занимается, хоть и очень бы хотела, а все из-за того, что листков этих начиталась. Зато попала в зависимость от интернетного общения. Подбивает меня, чтобы я купил себе веб-камеру, потому что в наше время все интертетки свинячат во весь рост и в цвете, виртуально заражаясь виртуальными вирусами. Благодарю за совет и закрываю глаза. Дремота одолевает…

…

— Не знаю как вы, а я хер теперь в рот хер возьму…

— Ну, ну, еще не вечер…

…

— Очень, очень осветляет, увлажняет…

…

— Квартиру искала, такую, сякую, а я ей говорю: а что тебе, шлюхе, надо, лишь бы на башку не капало…

…

— …такая чайка, такая чайка, вся семья наелась бы…

…

— Я этой гадине звоню — а у нее занято.

Дианка

с «зеброй» на запястьях, родом из Братиславы.

— Это час дороги до Ведничека! (до Вены то есть).

Звали ее Милан. Шестнадцатилетний прелестный блондинчик с голубыми глазами, длинными ресницами и вообще — паж из раскраски для послушных детей. Но внутри этого колокольчика скрывалась старая жирная и мешковатая баба. Приезжала на точку в метро, на станции Карлс-плац-Опер. Там было кафе-стекляшка, которую мы называли «аквариум» и из которой был виден вход в туалет. Вокруг вилось множество молоденьких поляков, чехов, румын, русских, ну и, конечно, старых австрияков. Некоторые довольно милые, а другие жутко мерзкие! Средних там вообще не было…

Дианка никогда не забудет вони дезинфекции с лимонным запахом, который царил там повсюду и смешивался в туалете со зловонием говна! Она не любила стоять при писсуарах и поджидать клиентов, а потому обычно пила пиво в этом застекленном подземном кафе и остекленевшим взглядом следила за старперами, суетящимися около туалета. Я ей:

— Работать, Дианка, арбайтен! Хотя бы эти несчастные пятьсот шиллингов, — на что она:

— Я сэм жэна лэнива…

Но если уж задницу подняла, то опять-таки только с одним мужиком пиво пила и сообщала мне громко, благо он не понимал:

— Южэм се свехо бика споткала…

Дианка не годилась для этой профессии. Поэтому дела у нее шли все хуже, денег становилось все меньше, она даже лишилась крова, из-за чего выглядела несвежей, и образовывался порочный круг: денег у нее не было, следовательно, выглядела она плохо, но, чтобы зарабатывать, она должна была бы отдохнуть, принять ванну, переодеться в чистое.

Была одна, в метро, а вдобавок ко всему — так натерла ноги, что уж и шагу не могла ступить по Вене. Кое-как доковыляла до «Альфи», до бара для таких, как она, мальчиков (их здесь стрихерами называют), сидела в углу и ничего не ела, не пила, не курила, только озиралась и мурлыкала себе под нос словацкий рок.

Это как игра в рулетку: в один прекрасный день тебе вдруг выпадает пятьсот шиллингов, но прежде, чем выиграешь, ты должен сделать ставку, вложить деньги. Потому что здесь приходится порой сидеть по многу часов, пока снимешь клиента. За это время выпиваешь не меньше пяти кофе, фанты, пива, чего угодно, потому что обслуга следит, чтобы стрихеры заказывали хотя бы один напиток в час. Вот и выходит, что заработок за день спускаешь за пять следующих, пока тут сидишь. Дианка с завистью смотрела, как те, кому повезло, поглощают у бара громадные шницели с картошкой фри и салатом, с яичницей-глазуньей, красиво прикрывающей котлету. С половинками прекрасных лимонов для опрыскивания этого мяса, картошки фри, всей этой великолепной жрачки! Глотала слюнки и курила стреляную сигарету, натощак встававшую поперек горла. Думала, что сейчас ее выгонят, потому что она больше не в состоянии ничего вложить в этот бизнес. И даже если бы нашлось несколько шиллингов, то ясно дело — раз выйдет, а пять раз — впустую, так можно всё потерять. У румын, например, уже две недели ничего не было, и какие румыны! Боже! Через большие белые мешковатые штаны показывают Дианке, какие у них прекрасные откормленные елданы. Обтянутые грязной материей. На смеси ломаного немецкого и русского просят, чтобы проверила, как они изголодались за две недели. Просят шиллинг, сигаретку, но что она может им дать? Они хороши собой и мужественны, без присущего австриякам, швейцарцам и немцам аптекарства в глазах, они — натуралы. Восемнадцатилетние, смуглые, с черными сросшимися бровями!

Старый клиент Дитер с обернутой в газету «Крысой» Гюнтера Грасса под мышкой курсирует по бару как профессор. В потертом пиджаке. С трубочкой. Но сам не знает, чего хочет. Приглашает Дианку к своему столику, заказывает выпивку, потом говорит:

— Heute bin ich müde, lass mich allein…[34]

Потом договаривается на среду, до которой Дианка на самом деле не знает, доживет ли.

За баром сегодня Винсент: высокий симпатичный австрияк, такие, как Дианка, раскручивают его гешефт. Из музыкального аппарата доносятся то хиты последнего лета, то Эдит Пиаф. В другом зале молодые стрихеры играют на игровых автоматах. Вот негритянка, некрасивая, грязная, от нее ужасно воняет, и Дианка знает, что она бездомная, что ее затянуло в омут порочного круга, что сама она закончит так же, если этим вечером не произойдет чудо. А лапочка-Винсент велит охраннику вывести негритянку. Вдруг вваливается банда развеселых местных плейбоев: старые, в разноцветных банданах, в цепях, перстнях. Шумные и раздухарившиеся, прямо из страны по имени Майами, страны звездочек, дринков и красных лимузинов с музыкой на полную катушку. Из страны фотообоев и выцветших снов, которая совсем рядом, в голове каждого плейбоя. Они заказывают виски и курят красные «Мальборо» — они не заботятся о здоровье. Лысые и чудовищно толстые: как же, однако, богатство обостряет каждую черту характера, — думает Милан-философ из спального района в Братиславе. Потому что, если кто-то пожрать не дурак и к тому же беден, он становится всего лишь толстым, но если он богат (в представлении Дианки каждый австрияк — богач), то будет выглядеть как эти, гаргантюазно. Или если какая-нибудь тетка хабалистая и богатая, то сразу может на себя навесить целый ювелирный магазин, надеть золотое пальто, меха и вообще переплюнуть любую опереточную диву. От орущих на все заведение, несдержанных во всем плейбоев Дианке никакого толку, пока они держатся одной компанией. Ибо она уже настолько опытна, что кладет глаз только на смущенных одиноких папиков, забившихся в угол забегаловки. Новый взрыв необузданного гогота лысых. А настоящие «необузданные» — красивые молодые русские — сидят тихо по углам и считают в карманах грязных джинсов последнюю мелочь. Или еще один тип клиентов, отмеченных богатством: сорокалетние тетки со своими ужимками и гримасами: каждая напоминает какого-нибудь зверька — горностая, попугая, сову… Все увешанные браслетами, места живого нет от подтяжек на физиономии. Это им двухметровые красавцы из страны пошлого блеска и дешевых забав помогают снять или надеть манто, им пододвигают пепельницы, дают огонька, открывают двери только ради того, чтобы их взяли. Да и стул подадут, пододвинут.

К ним сразу подлетают, стараются услужить, а они — подмигивают в ответ, шлепают их неловко и нежно или строят обиженные мины: «У-у, противный, с другим пойду сегодня!» Старые и гадкие, они совершенно не лысеют (пересадка), не седеют (краска), у них нет морщин, высокие, сытые — только по общему пресыщенному выражению лица можно определить их истинный возраст. Потому что они все уже успели себе заменить. Даже выражение лица: усвоили мимику чешских актрис, старых соседок с перманентом в мелкий бес… все у этих коз — и браслеты, и кольца, и портсигары, и зажигалки — все в брильянтах, в рубинах, на все успели накопить за долгие годы. А рядом самцы с большими лысыми репами — банда таксистов. Попивают пивко, покуривают какие-то коричневые сигаретки, горланят на всю забегаловку. Металлические перстни с черепами. А если не лысые, то известно, что такое все эти их прически: сзади длинно (иногда даже до пояса), спереди «под ежик», волосы обесцвеченные. И вот уже один из них идет походкой старого моряка к музыкальному аппарату и заказывает целую программу из немецкого диско-поло о любви. С подпевками. Из ящика льется теплый женский голос. Да, только шницеля и пива им не хватает для полного счастья, — думает Дианка и грызет ногти.

Во втором зале обычные мужики-работяги играют в бильярд. Да как играют — до изнурения, по шесть часов. Как будто им совсем не нужно зарабатывать! Ах да, они еще и бутерброды здесь заказывают! Те, что подороже… Затейливо оформленные и поданные к самому бильярдному столу, а известно — за доставку надо платить. Ох уж эти бутерброды с колбаской, огурчиком, с помидорчиком… Иногда двери в «Альфи» открыты и дует. Кое у кого из ребят — настоящих колл-бойз[35] — постоянно звонят мобильники. Они размещают в гей-журнальчиках объявления со своими телефонами и фотками. Принимают звонок и неторопливо идут к дверям, выходят и долго разговаривают перед баром. Да, Эрос слушает, да, Гиацинт слушает — все имена выдуманные. Потом звонят из автомата своим девушкам, невестам в Праге, в Москве:

— Да, работаю в ресторане, не могу дождаться, когда накоплю на нашу свадьбу, золотце ты мое… Твою посылку с носками и чистым бельем получил, спасибо…

А то иногда войдет какая-нибудь худая, нервная и лысая, сядет у барной стойки, закажет пива и весь вечер напролет чиркает зажигалкой. А попроси ее дать огонька, тут же как будто отключается. А потом входит польское чмо. Натуралы. С чем-то таким пошлым в глазах, с агрессией. Они здесь зарабатывают, отвращение подавляют. И носят футболки с большой красной надписью POLSKA на спине. И с порога:

— Блядь, блядь, урою ублюдка.

Дианка панически их боится. Но есть и один симпатичный поляк. Как раз слышно, как он разговаривает с кем-то о том, что вернулся из Франции, из Канн, что ничего не заработал, зато проигрался до нитки, и, если бы друг не выиграл на автомате, не на что было бы вернуться, и он тоже попал бы в порочный круг. Рассказ закончен, ибо что такое порочный круг никому в этой забегаловке и ее окрестностях объяснять не надо.

Сейчас Дианка встает и выходит из бара, из этого тяжелого воздуха, пропитанного дымом сигарет, запахом шницелей, пива, духов… Идет в соседний парк, где стоят, переминаясь от холода, такие же, как она, — у которых нет средств даже посидеть в забегаловке. Там, на улице, все выглядит совершенно так же, как и в давние времена. Стоят и стоят, а старые, толстые и лысые клиенты ходят между запаркованных вдоль тротуаров машин, иногда кто-нибудь кого-нибудь изобьет до крови или приедет полиция, и все разом как сквозь землю проваливаются.

Вот тогда и появился в ее жизни тот самый юрист, который превратил ее на три месяца в наседку-домоседку. Взамен за мытье посуды и секс он проявил заботу о стертой до кости Дианкиной ноге, внимание ко всем ее болезням, которые она приобрела за пять дней, пока была бездомной и спала… впрочем, поспать-то ей и не пришлось. Потому что метро закрывали такими решетками, которые спускают с потолка, как в старых замках. Все закрыли, подняли разводные мосты, красный свет для Дианки из Братиславы! Первая ночь, казалось, никогда не кончится! Так и простоял Милан с двенадцати ночи до утра на морозе. И ничего не происходило. Подсвеченные уличным фонарем, падали снежные хлопья — это не Событие… Ну разве что проедет роскошный обтекаемый «мерседес», только теперь Дианка тосковала не по «мерседесам», а по собственной комнате в братиславском панельном доме, по приготовленному мамой ужину, по чаю и школьным домашним заданиям. Вот только паспорт… Ну, словом, — не было больше у нее паспорта. Почему Милан уехал? Потому что суп оказался пересоленным. Дианка приехала сюда год назад, потому что у нее были проблемы в школе, потому что ей не нравились мамины обеды, а из кухни несло горелым… Вот и все причины. А еще потому, что ей предстояло идти в профтехучилище из-за слишком плохих оценок, потому что то одно, то другое. Потому что жизнь вообще проходила где-то в другом месте и состояла из танцев с миллионерами и питья шампанского, а не тут, дома, со всеми этими запахами горелого. Идея возникла внезапно, кое-что Дианка украла, продала и, в чем была, поехала. Потом, когда уже сошла в Вене, поняла, что если и есть рай, то он здесь, что она уже никогда никуда не вернется, и выбросила паспорт в водосточный люк.

В пятом часу утра она начала есть снег. С газонов, потому что он казался ей чище того, что лежал на улице. Прихрамывая, шла она по одной из главных улиц, смотрела на витрины и ощущала тот единственный в своем роде вкус, который приобретает Запад, когда в кармане нет ни гроша. Полагая, что даже автомобилям лучше, чем ей, она попыталась проникнуть в подземный гараж, но включилась охранная сигнализация, и пришлось удирать. Короче, за пять дней и пять ночей она всю эту долбаную Вену облазила вдоль и поперек. На малолюдных улицах она снимала этот несчастный ботинок, зимой, на снегу. Предпочитала мерзнуть. Останавливалась на мостах и смотрела на Дунай, по которому плыли большие льдины. Всматривалась в тротуарные бордюры, исполненная присущей всем нищим уверенности, что вот-вот найдет монетку, что чисто статистически невозможно ее не найти. Потому что на станции метро был автомат, а в нем, за стеклом, шоколадные батончики и горячие куриные крылышки. Все. Надо только найти монетку, и она ночи напролет искала эти монеты. Каждая, ну просто каждая пробка выглядела монетой, каждый торчащий из асфальта камешек! Свою последнюю мелочь… это было ужасно. Третьего дня она хотела позвонить домой, родителям, чтобы они за ней приехали, забрали ее, сделали ей в посольстве какой-нибудь временный паспорт, но автомат сожрал эти деньги. Она колотила по нему кулаками (ох, да какие там кулаки, «кулачками», конечно), но оттуда ничего не выпало. На аппарате было написано, что в таких случаях надо позвонить по бесплатному номеру и предъявить претензии, но, разумеется, ничего не работало: включалась какая-то автоматическая сука и что-то там гундосила. Горя праведной местью, Дианка забила этим австрийским гадам автомат палочками и спичками (а как бы сейчас они пригодились).

Она успела возненавидеть всех, кто в это самое время садился в машины, подъезжал к Опере, читал газеты в маленьких кофейнях «Эдуссио», нес покупки, бежал по снегу, целовался под памятниками и дарил шоколадные наборы с головами Великих Музыкантов на коробке. Как голодная собака смотрела Дианка на эти громадные бонбоньерки. Все витрины в шоколадках, каждая конфетка особо завернута в золотце с нарисованным профилем какого-нибудь музыкального сукина сына в большом седом парике. Открытые коробки размером с колесо от кареты поблескивали в ночном свете пустой улицы. Дианка перешла какую-то невидимую границу голода и теперь ощущала его все меньше. Но смотрела на эти бонбоньерки и не могла оторвать взгляда, потому что, когда вдруг оказываешься в нищете, любое богатство этого мира становится чем-то очень неправдоподобным и притягательным. Бедняк мечтает о работе и скромных суммах, нищий — только о миллионах! Звонили далекие звонки, зажигались и гасли красные гирлянды, и ей казалось, что с минуты на минуту за ней к магазину приедут сани, запряженные множеством оленей, и увезут ее отсюда прямо в одну из сказок. Она уже сама не знала, какая из них больше для нее подходит: может, та, что о девочке со спичками, мерзнущей под дождем? Она последние спички затолкала в автомат, впрочем, с курением было хуже всего! Именно этот голод постоянно давал о себе знать. А может, для такой ситуации лучше подходит история о Кае и Герде? Эго, должно быть, была одна из скандинавских сказок, потому что Милан помнил только, что в ней полно льда, белизны, синего неба и богатств. То есть все как в Швеции. Чтобы еще больше смахивало на китч… Здесь везде было такое световое оформление, видимо снабженное фотоэлементом, что, когда проходишь мимо, раздается инфантильная американская колядка и в пустоте морозной ночи звенят бубенцы. Вот только вместо оленей приехала ночная мусорка, которая в Австрии выглядит как машина будущего. Дианка почувствовала себя мусором и подумала, что приехали за ней.

В конце концов она перестала ходить, потому что с каждым шагом ботинок врезался чуть ли не в кость. По крайней мере, Дианке так казалось. Эти прекрасные, а теперь такие ненавистные полуботинки были памятью о недавнем периоде процветания (Ральф, Алекс!), когда вместо того, чтобы отложить на черный день, она накупила кучу новых тряпок. Но потом, когда потеряла квартиру у одной бразильской тетки (Сьерра Феррара ди Милва), спрятала все свое добро в ячейку камеры хранения на вокзале, опустила монетку, и… и вот она снова здесь, но оказалось, чтобы его получить, надо бросить в автомат аж пятьсот шиллингов, потому что счетчик все это время работал! На световом табло мерцала приветственная надпись, информировавшая Дианку, что если она не заберет свои вещи в течение ближайших двадцати четырех часов, то больше никогда их не увидит. Впрочем, она до конца так и не поняла, что эти австрийские сволочи там понаписали.

Она уже не могла ни ходить, ни стоять, ни справляться с меланхолией, которую навевали вездесущие елки, праздничная иллюминация и колокольчики, названивающие колядки. Весь этот красно-зеленый китч ее абсолютно не касался.

Сколько раз я говорил ей:

— Дианка, завязывай с этим делом, это профессия для людей со стальными нервами. Которые будут учиться дойч, копить гельд,[36] тусоваться с теми, у кого «мерседесы» и подземные гаражи! И не сюда, а в Мюнхен или Цюрих надо тебе фарен![37] Тут нихт бляйбен,[38] нет! Тут нихт гут,[39] тут кайне гешефт,[40] Дианка. Подивей се,[41] как я справляюсь, сколько у меня клиентов! Потому что я знаю, как! Я даже сидюшку со своими фотками сделал! Panimajesz? Капито,[42] мать твою, Миланчик, дорогой?

И вот сейчас, в пять утра, перед магазином с музыкальными бонбоньерками эти мои слова, видать, порхали у нее в голове, как хлопья снега. Той ночью Дианка поняла, что весь Запад — вроде парка аттракционов, подключенных к электросети. Так же мигает лампочками вне зависимости от того, радуешься ты, Милан, прелестный ангелочек, или наоборот — подыхаешь в метро. Он абсолютно равнодушен ко всему. И всегда весел. Пока не выдернут штепсель из розетки. Еще немного, и той ночью Дианка стала бы социалисткой.

Но юрист проявлял милосердие. Запирал ее дома на весь день и уходил на работу. И Дианка должна была управляться на кухне, со всеми этими роботами, компьютерами… Скучать, пылесосить, перебирать его шкафы, забитые скучными вешалками с костюмами в полиэтиленовых чехлах. В конце концов она стала жалеть, что убежала из дому в эту Вену, где должно было рекой литься шампанское, где должно было быть много красивых мужчин и быстрых автомобилей. Где вместо всего этого есть Юрген — старый лысый адвокат, который ругается по любому поводу, кричит и вообще… если человек подтирается увлажненной ваткой с запахом ромашки, значит, он ненормальный! Дианка подозрительно осматривала все эти незнакомые ей изобретения. Для чего, например, служит эта подключаемая к сети щетка? Выглядит вроде как для мытья бутылок, но на ручке у нее какие-то риски, кнопки, я нэ розумим тэхо. Сколько смеха было с этой щеткой, когда она ее включила! Это ведь какой-то гигантский вибратор получается!

Или вот еще: раз вымыла она волосы каким-то шампунем из ванной, так юрист ей скандал закатил, мол, это специальный шампунь для его седых волос, очень дорогой, чтоб она к нему близко не подходила. Ну в итоге Дианка и взбунтовалась, специально делала все ему назло, пользовалась шампунем, перекладывала в шкафу белье и, несмотря на запрет, позвонила Эдвину, знакомому с добрых старых времен… Своему американцу… Что будет у него вечером. Чтобы ждал. Тот объяснил еще раз, как там на ихнем метро люди ездят, потому что Дианка все это не слишком хорошо понимала. Ждала вечера. Тогда у нее был ее законный час прогулки, и она могла одна выходить из дома. Если бы она не вернулась в назначенное время, был бы страшный скандал. Эдвин — классный плейбой. Высокий, длинные крашенные под блондина кудри, ковбойские сапожки, джинсы, жевательная резинка, поперс, который был уже тогда запрещен и его продавали в порношопах как «жидкость для протирки CD». Он ждал ее неподалеку от Хаммергассе и забрал к себе, а потом, через час, отпустил. Не успевшая прийти в себя от поперса, Дианка быстро сбежала по лестнице и врезалась головой в абсолютно прозрачное стекло. Очнувшись, она обнаружила себя в подъезде. Ведущая на лестницу стеклянная дверь захлопнулась за ней автоматически, а перед ней была еще одна, наружная дверь, которая, как выяснилось, уже была заперта. Дианка хотела открыть стеклянную дверь, но та оказалась с домофоном. Только как фамилия Эдвина и на каком этаже он живет? Она не обратила внимания, когда он ее вел, откуда ей было знать, что это пригодится? Вот и оказалась она запертой на площади в пару квадратных метров, а время шло, Юрген уже ее клял там почем зря. До утра наверняка никто сюда не придет, потому что эти австрияцкие мещане давно легли спать. Она позвонила кому-то на второй этаж, ответила женщина. Вот только Дианка по-немецки скорее средненько… И стала излагать свою ситуацию так, как разговаривала со мной, на мешанине чешского, немецкого, русского и папьяменто, но голос стал что-то выкрикивать про полицию, и Дианка сдалась. Улеглась поудобнее на каменном полу и все сокрушалась, что в этой чертовой Вене все, ну просто все живут в домах старой постройки…

Группа из Познани

Они говорят о себе в мужском роде. Они — дети «эпохи эмансипации» (не то, что мы, поэтому граница проходит по пляжу где-то на высоте сдохшего радара и красного флага). Они собираются в баре «Скорпио». Борются за право вступать в брак и усыновлять детей. Вообще борются, к чему-то стремятся. Разговаривают языком «Политики» и «Впрост».[43] Пришли к нам с пляжным мячом и с этим своим скачущим познаньским акцентом, один мужик мужиком, с бакенбардами и прочей растительностью на лице:

— Не желаете с нами сыграть? Блажей, — представился, крепко, по-мужски пожал руку, весь такой лысый, огромный!

Обе Пенсионерки сразу же от этого почувствовали себя слишком мужчинами, слишком голыми, быстро юбчонки себе соорудили из полотенец, в себя спрятались, убежали берговать,[44] бросив меня одну: вот ты и будь с ними мужчиной, а мы цветы пойдем собирать на дюны, цветочки. Эээээх, цветочки для украшения лифчика!

Это ж надо. Предательницы. Бросили меня! Я подняла солнечные очки на лоб и лежа смотрела на две мощные ляжки, выросшие надо мною, словно колонны. И только я приоткрыла рот и хотела было приступить к делу, как эти две ляжки беспокойно задвигались: мол, нет, мол, усыновление, эмансипация, право заключать браки, партия зеленых, у каждого есть друг, постоянный партнер, безопасный секс (дружеский), презервативы. Мы — люди культурные, которые хотят, чтоб все было чисто, морально, с общественного согласия, в белых перчатках (только бы они у вас не запачкались). И сразу принялся меня просвещать, что из-за таких, как я, в обществе складывается ужасный образ гея, что мы (то есть я и эти Пенсионерки, и Блондинчик, и другие с дюн) занимаемся этим, как собаки в кустах, а тем временем они к нам с мячом, со спортом, с физическим здоровьем, потому что хотели нас освободить от этого, уже постпикетного и еще предэмансипационного упадка, короче говоря, хотели занять нас чем-то полезным. Что мы, дескать, толстые хабалки. И что я сразу рот раскрываю, как только обнаженку вижу, а им, видишь ли, нужна любовь, взаимопонимание, взаимоуважение. Да, иногда важными оказываются другие вещи. Какие? Дружба, родство душ.

Я глаза свои протерла и думаю: Лу-у-укреция, помоги! Эх, уже вижу краем глаза, что предательницы там, на этих дюнах отрываются, а меня здесь на погибель оставили. Стало быть, слушаю дальше, что говорит этот накачанный и депилированный пластиковый хлыщ, и у меня совсем отпала охота к сексу с ним, потому что вся эта дружба и близость между нами исчезла и установились отношения, как на приеме у психотерапевта. Слишком близко, слишком нежно, точно с родственником, а с родственниками как-то не в жилу… И вообще, не хочу я никакой дружбы и близости. Потому что у меня это ассоциируется с мамой. Я хочу незнакомого, который меня отхарит, как паршивую суку, наизмывается надо мной, пронесется, как торнадо, оставит меня мокрым пятном на оскверненной кровати, в таком состоянии, что даже сил не останется встать, дверь за ним закрыть… И чтоб он был молотобойцем, чтоб на заводе с молотком безумствовал… — ну, что бы ты на это сказала, имела бы ты хоть что-нибудь против? Я бы дрожала, дрожала, дрожала бы, дрожала! Волосы всклокочены, куча тряпок от меня останется, он плюнет, бросит бумажное полотенце на эту кучу и пойдет, даже дверь не прикроет. Открытой оставит. А я, уткнувшись лицом в мокрую думку, засну, без дружбы и без близости!

Он говорит: мы, геи. Мы, Геи, должны то, должны сообща се, пятое-десятое. Пролетела птица, чайка, солнце зашло за тучу. Не только секс. Но и спорт, и охрана окружающей среды, особый взгляд на европейскую цивилизацию, не запишусь ли я в его дискуссионный список и какой-то там портал. Куда мне, темной, в Интернет?! Когда я вся в прошлом, во всех этих отпусках в вагончиках месткомовских, как бы обращенная назад. Кроме того, никто из них не курит, только этим мячом с надписью NIVEA перебрасываются и лежат парами, прижавшись друг к дружке. Собралась, пошла к ним. Ага! Вижу, что ни парочка — верные, неразлучные, а присмотришься — обязательно с кем-то из них у меня на дюнах что-нибудь да было… Ага, а теперь делают вид, что не узнают меня. Так вот она какая их верность! О, а с этим молодым, мелированным, что на полотенце «Мальборо» с закатом солнца лежит в объятьях другого, постарше, я в самом начале, сразу по приезде… А та корова костлявая, мало, что ли, за мной таскалась, теперь-то она верная.

А между тем опять незадача. Ведь они (остальные), не присутствуя при нашем разговоре, но, видя, что я девушка молодая, хорошо сложенная, в красивых очках, как к своему ко мне подходят и уже как к своему, эмансипированному, обращаются. А что там у вас во Вроцлаве, на этой вашей «Сцене», в этом вашем «Н_2О», и что они на днях в Берлин на Парад Любви едут, а поеду ли я, уж не специально ли по этому случаю волосы крашу, желирую? Мне даже пришлось о себе говорить в мужском роде, но я тихо говорила, неразборчиво:

— И где же вы все так в пары посбивались?

Они:

— Да по объявлениям, на геи-точка-пэ-эль. Дескать, привет, ищу молодого спутника жизни без вредных привычек, я улыбчивый, двадцать с небольшим, есть собака по кличке Филип. Или: студент желает познакомиться с хорошим человеком, с которым можно выпить и оторваться. Номер аськи такой, а эсэмэски на номер сякой.

Священнослужитель 69; 40 лет

Да славится имя Господне!

Священнослужитель ищет братскую душу (активную, с растительностью на груди)! Верю, что в каждом Втором пребывает Бог. Предлагаю ни к чему не обязывающие встречи у Тебя, с целью секса орального и анального (только презервативы). Приветствуются женатые, имеющие детей. Только мобильник. Да храни вас Бог!

Напиши про нас!

Знаю я эти объявления, еще как знаю, с целой кучей людей в свое время встречалась. А они мне, буду ли я в мячик играть, какую-то сетку на палках от моря до дюн растянули, все перегородили и играют. Один в дредах крашеных, другой в татуировке, и все подскакивают, да так по-мужски. Я уж не выдержала и говорю:

— Куда мне, куда мне в мяч? Прилягу-ка я лучше на собственном одеяле, если позволите, и рассказиком вас попотчую, ибо я по части рассказов. Писатель? Писательница не из рядовых. Михаськой-Литераторшей меня кличут, а раньше была Белоснежкой.

— Тогда ты должна фельетоны прогеевские для прессы глянцевой да высокотиражной писать! А в борьбе за права участвуешь, а в средствах массовых за геев выступаешь?

— Гм, а впрочем, было дело, в «Активист» разок что-то там написала. Позвонил мне ночью Ярек Л. с просьбой, потому что Виолетта В. завалила фельетон.

— А в «Новом мэне»?

— Нет, в «Новом мэне» я не публикуюсь, в «Иначе» тоже нет. Но книгу про вас пишу.

— Идейную?

— Нет.

— Все равно, обязательно напиши, — говорит Блажей.

— Обязательно напиши книгу о нас, о Геях… Это должна быть история двух геев из среднего класса, с высшим образованием, кандидатов наук по управлению и финансам, в очках, в свитерочках… Создали крепкую пару и хотят усыновить ребенка, но сталкиваются с проблемами. Общество, понимаешь, их не хочет принять, хоть они — и читателю это ясно — культурные и спокойные. А для большего контраста пусть у соседей будут жутко неудачные семьи, пусть они пьянствуют и бьют своих детей, но Государство им не откажет в усыновлении, а этим, у которых мальчик (мальчик!) был бы как у Христа за пазухой, откажет. Чтобы читатель сам видел, как всё несправедливо… А в конце пусть они усыновят кота, в смысле, тьфу! Пусть купят кота… И назовут его так, как этого ребенка хотели назвать…

— О! Прекрасная идея для книги, гениальный подарок на День Святого Валентина, геевские пары купят в торговом пассаже. Все, побежал, лечу писать, может, что-нибудь заработаю!

Рандеву

А с Интернетом я попала вот в какую историю. Парень ответил на мое объявление. К счастью, он не был ни «милым», ни «симпатичным», ни «любителем развлечься и поболтать обо всем» — то есть уже в самом начале получил у меня бонус в пять баллов. Еще он не любил ходить на байдарке, не занимался спортом, не воздерживался от возлияний, что, правда, уже редко, очень редко случается. Впрочем, мои объявления были так сформулированы, что отвечали на них только такие люди. А этот был серьезным научным работником. Короче говоря, я влюбилась в него после каких-нибудь пяти мейлов. Знаю, знаю, что ты скажешь, виконт, и будешь прав… Но он весь был будто под меня сделан, только о внешности ничего не говорил, а я и не спрашивала. К тому же он сам написал, что «внешность для него не имеет значения». И я ему тогда тоже, что, мол, и для меня не имеет значения, и так во всем с ним соглашалась. Его мейлы распечатывала, целовала и в рамки вставляла. По десяти посланий на день, разговоры по мобильнику дорогие, потому что мы из вражеских сетей (он — «Идея», я — «Эра»), И все же чуть ли не целыми часами я с ним говорила, а голос у него был молодой и прекрасный. И занимается он… физикой Солнца, мировая величина. Астрофизик. А поскольку я уже с одним физиком была знакома, худой такой мальчишечка с длинными волосами, и голос его мне подходил, то в конце концов моя фантазия прилепила его к этому образу, потому что не может человек долго любить одни только буквы. Не получается, абстракция в этом случае невыносима. После нескольких месяцев переписки я не выдержала, предложила: встретимся около зоопарка, сегодня, прямо сейчас. Нет, давай еще немного поговорим. Я уж ему: неважно, как ты выглядишь, можешь быть даже в инвалидной коляске, пускай даже у тебя СПИД, все равно я только с тобой хочу… И такой он умный был, на стольких языках мейлы рассылал по вопросам Солнца. Он никогда не ставил польских букв в мейлах, потому что, говорит, привык писать на десяти языках, и даже на некоторых очень редких. В конце концов согласился на встречу. Я весь день в ванной. Иду, стою около зоопарка, уже пятнадцать минут шестого, а его все нет. Вообще людей нет, один только старикан на коляске, наверное, нищий, потому что у него пол-лица исковеркано, видать, от рожденья, к тому же какая-то болезнь, «слоновостью», кажется, называется. Стою, жду, смотрю на часы, и постепенно до меня начинает доходить, что и этот нищий кого-то ждет… Со своей слоновьей болезнью, лысый, оборванный… Улыбается и подъезжает ко мне на этой своей коляске. У меня лицо каменное. Ветер. В тот день природа и впрямь постаралась оттенить чувства героев. Порыв ветра бросил волосы мне на глаза. В мозгах тоже ненастье: что делать, как сдержать слезы? Не удирать же! Но слезы сами навернулись, потому что на моих глазах умирал человек, которого я себе придумал. Умирал тот худой длинноволосый веселый паренек, который долгое время так лихо перебрасывался со мной мейлами. Он употреблял молодежные обороты, вроде: «пипл ломанется» или «скинь свой номер»… Умирал тот паренек, слетали, как пена, его ямочки, его ключицы, рассыпались, как песок, веснушки… Да и не было их никогда, хоть столько месяцев я мысленно целовал его! Труп целовал!

Выходит, я целовал того, кто сейчас сидит передо мною в коляске. Ветер дул, он глаза свои на меня поднял синие, наивные, потому что должен был быть наивным, если поверил мне, что и на самом деле внешность не важна. Я сам на мгновение в это поверил. А если не важна, то люби его сейчас, этого человека, подумал я и выдавил из себя тихое:

— Вы, наверное, ждете кого-то? — Но у меня так сдавило горло, что я и сам не расслышал своих слов…

А он улыбнулся и спросил: «Михал?» Ну а я сдавленным горлом прохрипел, что, мол, ага. Что, дескать, очень приятно. Но не сумел так притвориться, чтобы замаскировать свое разочарование. Может, прогуляемся по Щитницкому парку? Вернее, прокатимся? И направил свою коляску к пешеходному переходу. Идем мы, молчим, а всего несколько часов назад… Когда он вернется домой, найдет в компьютере мейл, который, как следует из разговора, не успел получить перед выходом. Абсолютно идиотский в контексте нашего молчаливого, как на похоронах (моего паренька), шествия. Я пишу в нем, что мы уст не сомкнем, что мы обязательно и сразу должны пойти ко мне домой и друг друга вволю пообнимать, обслюнявить, обцеловать, просто любить беспредельно до конца нашей совместной жизни. Но теперь об этом как-то и речи нет. Только вот смотрит он на меня таким взглядом… Вижу, что я ему нравлюсь, что в нем проснулась надежда, может, он и замечает, что здесь что-то не так, но объясняет это «что-то» ветром, непогодой. И вдруг говорит мне:

— У тебя красивые глаза.

Красивые, видишь ли, глаза, а я больше не могу сдерживаться, плачу и прошу его: не говори так! Неужто не понимаешь, что со мною творится, не видишь, что из этих красивых глаз текут слезы по щекам, возможно, еще более красивым? Не говори, потому что я здесь на поминках, то есть на поминальном шествии! Передвижение поминальным шагом в физическом пространстве, ты ведь физик, может, и поймешь.

А про себя думаю: говори с ним. Пусть он тебе об этом своем Солнце расскажет, по крайней мере не будет этой гнетущей тишины, ведь в интеллектуальной плоскости мы должны понимать друг друга. Но в голосе у него что-то такое, от чего те же самые умные мысли, что в мейлах (от паренька) были блистательными, стали теперь не пойми что. Навожу его тем не менее на разговор об университетских дотациях, об исследовательских фантах… Как будто с дядюшкой, с одним из моих бесчисленных университетских дядюшек разговариваю. В итоге во все это вплетается опереточный элемент, которого я так старался избежать: он притормаживает коляску, останавливается и говорит «Люблю тебя», в этом парке, у какой-то маньеристской скульптуры какого-то рококового хрена, у фонтана с фавном. Я должен соблюдать правила игры и не знаю, то ли это из «Шпанской мушки»,[45] то ли из «Королевы чардаша»,[46] но отвечаю: «Останемся лучше друзьями»…

Останемся лучше друзьями, виконт, карета подана, и гром любви не разобьет уж сердце, но мы можем остаться добрыми друзьями, как предлагали те, из Познани, дружба, близость, прочие ценности пусть воцарятся меж нами, словом, — сваливай с моей кровати и о красивых глазах мне не говори!

Когда я вернулся домой и взглянул на стены, увешанные распечатанными мейлами от «паренька в очках», и начал их читать, паренек тот на мгновение в этих мейлах ожил, икнул в предсмертном вздохе, пошевелился, дернулся и сдох навеки. А я на диван, лицом в подушки и в рев великий, реву, точно стадо. Заболел я, лихорадка трепала, как в романах, — тело и природа, все соединилось, чтобы подчеркнуть переживания, а мама бедняжка говорит: «вижу, не очень-то удачная у тебя получилась встреча»…

Кожаный из Познани

А, думаю, пошли они все… ухожу. Ухожу к себе на одеяло, в шестидесятые-семидесятые годы, к термосу, к томатному супчику, который принесла мне в банке из столовки «Сполэм» Пенсионерка № 2. Вместе с ними ухожу. Мы, с заставы, мы, суки рваные с обочины III Речи Посполитой, как чирей на ее жопе. Короче: юбку к плечу и лечу. Лечу писать. Но тут ко мне подходит (этого еще не хватало) тот самый, весь в татуировке, в кольцах, лысый, член в сережках, висюльках, а на бицепсе кожаный браслет в заклепках. Такой заломал бы меня да опустил как нечего делать! Однако ж он ко мне с такими словами:

— Мне известно, что ты польский писатель… И на Западе бываешь. Хи-хи-хи, разбираемся в этих делах, михалвит-ковски-точка-фриарт-точка-пэ-эл, скажешь нет? Нас не проведешь. Любишь фотографироваться в черных кожанках и в Берлин ездить (у него Берлин, видать, с распутством ассоциировался). Я это вот к чему. Мы — сплоченная группа людей, желающих заниматься безопасным сексом в четко определенном стиле. Если тебя заинтересует… Мы — настоящие мужчины, все мы — хорошие знакомые, дружим не первый день, уважаем друг друга (!). На случай, если примешь приглашение приехать ко мне в Познань, микрорайон «Лех», знай, что все полностью оборудовано, гинекологические кресла, черные латексные перчатки, есть гель для смазки, есть поперс, кожаные и резиновые маски, противогазы есть. Кнуты, ошейники, кольца, острые пики… — призывно зашептал Кожаный, — горелки… Мы не извращенцы, у нас сплошь адвокаты, художники, вот и ты подходишь как нельзя лучше…

И в таком духе сорок пять минут подряд. Ни закурить, ни пива выпить, лучшее солнце теряю. В конце я согласилась: да, да, когда-нибудь охотно заеду, но пока что мне надо на одеяло, там у меня две… вернее, двое сторожат мои тряпки, может, потом как-нибудь заеду к вам…

Михал, если не ошибаюсь

Я упрямая, старая, неспортивная, злая, извращенная тетка и для всех ваших дискуссий закрыта, как мясной магазин при коммунистах после шести вечера! А зовут меня Алексис! — бормочу сама себе, кустам, потому что с апломбом у меня всегда было плоховато, и я никогда не могла никому ничего такого сказать прямо в лицо, лишь глупо улыбаюсь и поддакиваю. Из-за чего потом возникают такие, например, проблемы.

Моя сестра говорит мне:

— Не отвечай на это объявление! А то придет молодящийся старик в берете набекрень, в куртке, с розой в руке в качестве опознавательного знака, придет и скажет: «Михал, если не ошибаюсь…» И отведет тебя, МИХАЛ, к своему «трабанту», представится Амвросием.

А я постесняюсь мужику отказать, когда он будет настаивать на встрече, а потом все сбывается до мельчайших подробностей: приходит мужик в годах, вежливый, с цветами, с веселыми шутками, Амвросий, спрашивает, нравится ли мне «Кабаре Пожилых Мужчин».[47] А я вежливо поддакиваю и мечтаю об уверенной интонации в моем голосе. Такой, которая появляется по ночам, когда никто не стоит перед глазами и я строчу свои послания миру, чтобы бросить их в лицо людям, а вот прямо кому-нибудь что-то сказать, извините, нет.

Пенсионерки (продолжение)

— Ну не люблю я, и не потому, что очень уж нетолерантная, а просто не люблю, когда сюда натуралы приходят с бабами, писают на дюнах, не понимая, что это за место. Я говорю: вам что, мало нудистского пляжа для натуралов? Мало вам обычного пляжа? Мало вам всего вашего гетеромира натуралов?!

Одна пенсионерка нацепила на нос большие роговые очки и решает кроссворд, который, разумеется, потом вышлет с надеждой на приз. Они непременно участвуют в каждом конкурсе. Все вышлют, насобирают вырезанные штрихкоды и позвонят по указанному на экране телефону. Та из них, что помоложе, выиграла когда-то целый месяц неограниченного посещения солярия. Чуть кожу не сожгла. Счастье, что дело было в начале девяностых, когда лампы были слабенькие. Другая — занялась минеральной водой (коды на обратной стороне пробки), выиграла поездку в водно-оздоровительный центр, а там говорят: «Это для женщин конкурс»…

Но она все из этой поездки выжала: и на гимнастику с бабами ходила, и на грязи, и к косметичке; впрочем, были там и двое мужчин, которые служили ей оправданием, мол, и другие мужчины здесь есть.

У этих двоих и у Пенсионерки (пан Веслав) был стол в зале, где ели женщины, проходившие «курс похудания». С той только разницей, что у них было все, чего только душа пожелает, а у женщин — листок салата, пол-апельсина, половинка сухарика и, может, еще какой-нибудь кефирчик ноль процентов. А две так просто бесились от голода, потому что им утром вообще ничего есть не давали, а потом инструкторы целый день гоняли их по горам. В конце концов они не выдержали, смотрят на накрытый мужской стол, да как набросятся, да как все смели! Пирожное, мороженое, все! Пришли эти двое, смотрят — нет ничего. Так, обмахиваясь романчиком, рассказывает наша Веслава:

— Ну ничегошеньки, пан Михал. А эти мужчины всегда вместе, ухоженные, у одного крашеные прядки, у второго крашеные прядки.

Я проворчал что-то, мол, прядки — это деревня, потому как в сон клонит, солнышко ласково греет, волны блестят, глаза слепят. Лежу, прижавшись одной щекой к одеялу, чувствую через него разные там веточки, шишечки… А себя чувствую отяжелевшим, сытым… Хочу спать на солнце, среди всеобщего гомозения в природе и далекого шума, а потом окунусь и снова спать. Между тем Пенсионерка № 1 показывает мне, какой она себе прекрасный оранжевый зонт от ветра с надписью «Коластина» надыбала, его в «Россмэне» дали как бесплатное приложение к солнцезащитным кремам. Один глаз у меня открылся, ничего зонтик, клевый… Который час? Только три.

— Но к воскресенью должно распогодиться, завтра будет вёдро.

Какой-то отдаленный гул, как будто моторной лодки или катера, смотрю, катер, но что смешно, эти познанцы напялили на себя облегающие костюмы и пытаются заниматься серфингом, вот только море спокойное, словно озеро… я закрываю глаз. Мне хочется курить, но неохота лезть в сумку, где между прочим и часы, надо быть поаккуратнее, чтобы песку не насыпать…

…

— Обещали ненастье, похолодание на понедельник, сообщали в новостях, что по всей Польше циклон пройдет, но до воскресенья…

…

— Дорогая моя, этот Роберт все ей приносил с оптового склада, все, я поехала на дачу, к своим помидорам, возвращаюсь в Лодзь, а квартира…

…

— Это Куницкая пела, а не Яроцкая, а «Беату с Альбатроса» пел Лясковский, точно помню…

…

— Ну допустим, сделала она маммографию, и что из этого…

…

— Я какая-то пристукнутая, не знаю, может, давление, два кофе я уже выпила…

…

— Тетки по нему с ума сходили, а эта даже дала свои золотые зубы вырвать…

…

— Была я у нее дома, а какая у падлы квартира, а картинки-то какие, две полоски пересекаются, и дорогущие… как она там говорила? «Современное искусство», более интеллектуальное…

…

— Не знаю. Недолго, чтобы только подрумянились…

…

— У вас, дорогая, отличные плавки…

— За доллары.

…

— А я ей: слушай, ты, девка необученная!

…

Сколько же всего прошло перед закрытыми глазами, а в конце пролетел самолет и оставил после себя в небе заткнутую ватой щель.

Интимная стрижка

…

— По вертикали: «атака», первая «эн», девять букв, получается «нападение», подходит…

Постепенно просыпаюсь, хочу повернуться на другой бок, больно. Больно, сгорел, весь бок, тут и тут, даже под рукой. Горит. Пенсионерки тут же откладывают кроссворды и предлагают помазать меня, но даже самое легкое прикосновение болезненно, больно. Дерет и горит. Встаю, один ухожу в тень, на дюны, в лесок этот Булонский, что ли, а голова — кругом, черные лоскутья перед глазами летают. Маечку со своим изображением на спину себе набросил и иду. Везде, куда ни глянь, шевелятся кусты, вопреки установкам познаньской группы (узнаю нескольких), и все гладко выбриты, уж мне один из них, Збышек (правда, тетка он или нет, неизвестно), сказал: займись собой, побрейся, не ходи как деревенщина.

Так что по возвращении на квартиру, к Глухой Бабе, у которой я снимаю в непосредственной близости от Любиева, запираюсь на защелку, уж больно любопытная попалась: только я за порог, как она все мои вещи шмонает, в кремы лапы свои сует, дневник читает, ну и все обо мне знает. Отказался я от ее услуг: хотела мне компресс из простокваши на сожженную спину сделать, ушла. Создал соответствующую атмосферу, музыку включил, свет приглушил, снял трусы, беру ножницы, расческу и начинаю обстригать, потому что подумал: сперва лучше обкорнать и только потом пенкой и сбрить. Но сколько ж этих волос, черных, колечками, причем на всей подушке, потому что я на тахте разворошенной сидел, прислонясь к соломенному коврику с открытками. Дую я на них, все летит во все стороны, а если слишком коротко состригу в том месте, где ляжки сходятся, колется ужасно, колется. Так колется, будто все это чужое, не мое. В смысле, гениталии. И больше это не хуй у меня, а какой-то член, всего лишь половой орган, не яйца, а яички. Голые, колючие, точно гриб бесстыжий, кособокий, висят и сами себе удивляются. А я думаю: поступлю иначе, буду оригинальным и сделаю себе какую-нибудь асимметричную стрижку. Сам когда-то видел в Германии вывеску: Intim Friseur, там мелировали, сережки вкалывали, под панка, красили в зеленый цвет, закрепляли сахаром… Но всматриваюсь попристальней, лампу даже со столика, под которой умные книжки читаю, подношу — и что же я вижу! Белые и черные какие-то катышки, маленькие, почти что порошок, на лонных волосах моих, в моем лоне! В лоне вовсе не Матери, не Родины, а в моем собственном, загоревшем. Вот те на! Не дай боже, вошки! Вошки у меня завелись, надо все срезать, выбрить, депилировать! Сжечь трусы или не жечь? Погоди, погоди, где они, а, вон — в угол брошены. Выстирать? Утонут эти суки или они водоплавающие? А брюки? А волосы на голове? Как бы не перелезли! Рукой-то я трогал? Теперь понятно, почему все эти гады так выбриты! Смотрю — везде полно этих волос состриженных, отныне проклятых! И начинается невроз навязчивой идеи. Везде вижу волосы и вшей, все, к чему не прикоснусь, кажется зараженным. Я взял, выбросил в мусорный мешок всю постель, все шмотки и в чистом, прямо из чемодана вынутом в город понесся новое покупать, но темно уже, ночь на дворе. Только лотки вдоль променада стоят и дешевкой для дешевок торгуют. Белые джинсы с серебряными нашивками и розовой надписью LOVE на ягодицах. Подделки D & G, подделки всего. Как будто весь мир оставил все вещи в своем доме, в своем городе, а здешние — точно у Платона — лишь тени тех вещей. Что скажут Тетки-Элегантки, когда меня в этом лейблядстве завтра увидят? Вот только трусов нигде нет. На то, что под низом, плейбоям плевать, этого не видно. Ничего, завтра в городе куплю. В аптеку, что ли, за дрянью какой сходить. Ну пойду, а дальше? Что аптекарше сказать? Здесь, в этих Мендзыздроях, всегда очереди, потому что только три аптеки, люди за антибиотиками стоят, а я со своим:

— Есть у вас что-нибудь от мандавошек?

…

Сразу за дверями моей комнаты есть общая гостиная с телевизором, где собираются другие постояльцы Глухой Бабы. Лежу я голый, убаюкиваемый их разговором:

— Сегодня «Позвони по 07» будет после новостей, с капитаном Боревичем, я смотрю…

— А вы знаете, что этот Боревич теперь…

…

— …воруют, воруют, все к себе тащат… В норки свои…

…

О выходных пособиях для бывших шефов «Орлена»,[48] мол, высокие, два с половиной миллиона злотых — по телевизионному салону пробегает шумок. Солидарные шепотки, взгляды и вздохи. Потом о педофилии. Высказывается Лex Валенса. Все против ксендза. Одна из отдыхающих:

— Яйца б такому оторвала.

Потом идет реклама зубной пасты. И одна обращается ко мне:

— Как же, отбелит, как же, жди… — Я ухожу в себя, проваливаюсь в дрему.

…

— Сколько у вас, дорогая, уже автографов с променада?

— От одной из «Клана»…

— Я вчера видела Эву Блащик, скромно так сидела в кафе, скромно одетая, в черное, без никаких там охранников, сразу и не скажешь, что звезда.

— А я Яцека-Цыгана видела…

— Я вам вот что скажу: чтобы актером быть, надо что-то иметь в себе от обезьяны, вот так я думаю, чтобы людям показываться…

— А мне бы хотелось…

Сетования Глухой Бабы

Тук-тук! Кто там? Глухая Баба.

— Вот вы сюда приезжаете, вы тут у нас жилье снимаете, живете, ладно. А вы знаете, что здесь у меня постоянно одни одинокие мужчины селятся, снимают квартиру, с мая по октябрь?

— Например, кто?

— Чего?

— Например, кто!!!

— Что вы говорите?

— КТО, НАПРИМЕР?!

— Ну, например, этот, из Быдгощи, к которому художник известный заходит…

— Какой художник?!

— Чего?

— Какой художник?

— Как?

— Который?

— Э-э, господин хороший, вы тут все одним миром мазаны, вы тут все на этот пляж нудистов, думаете, я не знаю, вы тут все художники…

— А вам известно, что я тоже художник? Вам известно?

— А известно, я ведь о чем речь веду — вы все тут художники…

— А вот и нет, я книги пишу…

— Чего?

— Я художник, потому что пишу книги! Художник слова…

— Такие, что ль, книги? — И тут Глухая Баба делает рукой неприличный жест! Вот, мол, какие твои книги…

Панночка

Панночка служила во властных структурах, в учреждениях, устраивала в коммунистические времена теток на работу, давала талоны на бесплатные обеды, когда жизнь стала тяжелой и тетки впали в бедность.

— Они там отбивные уминали за милую душу.

Добрая была женщина, но на эти дела жутко падкая. Часто помогала задаром, а бывало, что требовала за это секс. И все коммунистическое правление дружила с Дианой и с Калицкой, постоянно то одну, то другую куда-нибудь устраивала. Например, пристроила Калицкую к цыганским оркестрам (Калицкая: «Я у всех цыган отсасывала, только они ведь не моются. Боже! Вообще!»)

Панночку телки убили в квартире. Семьдесят колотых ран, к стулу была привязана. На похоронах ползаставы (полный автобус подъехал к учреждению), все плачут, такая она была добрая, но когда настала пора петь «Дева благородная и благословенная…», «Дева непорооочная» — тут уж тетки не удержались и в смех: ну какая из нее непорочная!

Калицкая

Расскажу я тебе, Михаська, о Калицкой, но если она узнает, что я все это рассказала, обещай, что дашь на зубы! Скажи, что дашь на зубы, если мне этот сукин сын выбьет, чтобы я себе в Германии фарфоровые вставила!

В Большом Атласе Польских Теток, на странице, посвященной Калицкой, в правом нижнем углу щерится череп. Ядовитый гриб, хоть и может привлечь вас аппетитным видом улыбчивого опрятного пожилого господина, но потом через месяц вас найдут в ящике для белья! Если она идет через парк в белом пальто и шляпе, каждый подумает: солидная дама. А час спустя встречаешь ее в благотворительной столовке в очереди за дешевым супом.

Не дай бог, прицепится к тебе, когда ты пойдешь с каким-нибудь барсиком через парк, — сладкая такая, как кондитерское изделие коммунистических времен. Сразу пошлет тебя за сигаретами, за чем-угодно, за газетой «Нет», за батарейками, а твоего барсика станет расспрашивать и, как только сообразит, что он ничего о тебе не знает, так и ляпнет ему:

— Ты и вправду с этим чучелом водишься? — в смысле: с тобой. Погрустнеет и наклонится к его уху, будто горькую правду против собственной воли вынуждена открыть, ради спасения его жизни. — Не хочется говорить тебе, потому что ты сюда с этим человеком пришел, а он за газетой, за батарейками отправился, но… — тут она к его уху еще больше льнет, — не порть себе жизнь, парень… Не порть себе жизнь, ты ведь не знал, что это худшая из потаскух, хуже и не найдешь. Потаскуха больная, бедная, в семидесятые годы каждый от нее что-нибудь да подхватил — когда тебя, парень, на свете еще не было, она уже третий раз с сифилисом лежала… Ты лучше со мной водись, — так вот скажет, чтобы только этого молодца тем же вечером и заполучить. А как ты вернешься с той батарейкой, столь изощренно ею измышленной, снова сладкая-пресладкая, потому что уже успела яд в его ухо влить.

Сидит, сука, на лавочке, дружелюбно так улыбается, говорит о Фредке:

— Хороший все-таки человечек, эта наша Фредка, до чего же важно быть добрым человеком…

А какие-то молодые телки, что из дома сбежали, смотрят на нее, как на икону, и ни на секунду не задумаются, с кем связались…

Калицкая тогда жила у Дианы, все ждала ее смерти, надеялась, что та оставит ей квартиру. С чего-то эта сучара втемяшила себе в башку, что Диана ей эту квартиру (запущенную, там грибок был) оставит. Хорош расчетец, если учесть, что у Дианы была семья, которая Калицкой фиг бы что оставила… А та по ночам наряжалась Панночкой, потому что знала, что у Дианы больное сердце, и говорила:

— Ну иди ко мне, иди, иди…

В простыне или нет, точно не скажу, как она этот призрак Панночки изображала, но дрянь жуткая. Она с востока сюда приехала. Сначала в Варшаву, там она воровала, отсидела, потом снова воровала и, когда уже земля стала гореть под ногами, к нам, курва, приехала. В Варшаве, например, у телка одного проживала. Телок сделал вид, что вышел из дому, а сам спрягался и смотрит, что сука сделает, а та, само собой, уже копается во всех ящиках! На какое-то время вернулась назад, на восток. Потом опять ее сюда принесло — от ментов спасалась. А в Германии сколько обуви натырила! До сих пор еще, хоть и живет, сука, в крайней нужде, помощи ни от кого, но тряпки и обувь на ней из самых дорогих. Удивляются тетки, откуда, но только не те, кто ее знает. Мне еще Анна говорила:

— Она ведь не то что ботинок, она и пальто сумеет вынести, любое! Конечно, не из такого магазина, где на товаре электронные метки, но разве мало других, где дорогие вещи продают без этих меток? Правда, она, сука, может ножничками метки повырезать, но она не из того поколения (как, например, Пизденция, есть такая), и на эти электронные штучки-дрючки мозгов у ней не хватает. И хоть деньгами Калицкая небогата, но если что где плохо лежит, всегда выберет из всего магазина самое дорогое… Но когда идет за бесплатным обедом (его-то ведь не украдешь), за пособием, думаете, на ней эти краденые сапоги, высокие, лоснящиеся, из крокодиловой кожи? Нет, эта сука такой нищенкой прикидывается, в шапке с помпоном, в обносках… Одним словом, артистка!

Недавно приходит Валентина на заставу:

— Калицкая с ума сошла, Калицкой моча в голову ударила, какие-то голоса ее зовут, а она говорит — «отвали», срывает листья с деревьев в парке, ест их, образки повсюду на деревьях поразвешала, короче, спятила!

— Это точно, потому что хочет пенсию себе продлить.

— Ну да, пенсию.

— Потому что у нее пенсия по слабоумию, и как раз заканчивается.

Или такая сучища Тоська, что торгует шаурмой под виадуком, так Калицкая иногда к ней заходит в обеденную пору и что на землю с этой шаурмы упадет, то Калицкая собирает в какую-нибудь булку и ест вместо обеда. Что-то там Тоське за это порасскажет, похабалит, потому как Тоське страшно скучно весь день эту шаурму в одиночку продавать.

Привезла из Рейха какие-то дешевые подделки духов и здесь на рынке по десять злотых продавала, но от самой всегда чем получше пахло. Вот какая сука.

А искали ее постоянно, постоянно искали, за варшавские еще делишки. Даже ночью, гады, парк патрулируют. У нее ведь как получалось: кого-нибудь ночью снимет, отсосет и, конечно, брюки ему спустит аж на ботинки и давай дрочить, а сама уже карманы чистит, потому что клиент больше не чувствует своих брюк. А один мужик попался: отдоила она его, он ушел да вскоре заметил, что нет бумажника, ключей, ничего нет, потому что сука у него все выгребла — благо ночью в парке аж сине от милиции, так он сразу остановил патрульную машину и говорит, ничего не поделаешь, так, мол, и так, признаюсь, я гомосексуалист, такой-то и такой-то (Калицкая) здесь под кустом меня дрочил, брюки мне спустил и все из карманов повытаскивал… брр, я бы в жизни ментам не доверилась, но этот решился. А они: «Который из них?»

Смотрят, а она как ни в чем не бывало сидит на скамеечке в аллейке, в потемках! Тут же на нее браслеты, в патрульную машину, ваши документы, она дает, а менты: «Мать твою, мужик, на тебя же по всей стране розыск!» Посадили сучару в воронок и с сиреной повезли прямо в ментовку. Она, конечно, там раздухарилась, и еще как! Менты злые были на теток, да и те отвечали им взаимностью. В прежние времена менты ставили теток в участках на стол, издевались, обращались к ним в женском роде, отчего каждый нормальный человек жалобу настрочил бы, а тетки только смеялись сквозь слезы и, случалось, даже кому-нибудь из них отсасывали. Потому что тетки сразу смекали, как потом в парке будут об этом рассказывать, чтобы новые лавры в венок своей биографии вплести.

Когда через несколько лет эту падлу выпустили, она худющая стала, бедная, в настоящую нищету впала. Будто и не Калицкая. Будто бы больная. Уже тетки на пропитание стали ей собирать. Вот тогда и подвернулась Панночка с этими своими бесплатными обедами. Устроила Калицкую на должность социального работника. Та даже раз взяла меня с собой к одной старушке, подслеповатой и глухой, прикованной к постели. А что прошмандовка приводила туда телков, вино марки «Вино» на кухне с ними распивала, а старушка ничего о том не знала… небось, не надо тебе говорить? Само собой, и старухину квартиру обчистила, потому что после этого ее долго в парке никто не видел, пока наконец не всплыла с этим своим «Табором» или другим каким ансамблем. Это она, когда в цыганском оркестрике конферансье спился, выходила с розой в руке и говорила, ой как говорила, эта наша Калицкая!

Оркестр играет туш. Звенят тарелки, выходит эта сволочь во фраке и начинает:

— Представляем вашему вниманию ансамбль «Табор»… Нет женщины, которая не мечтала бы познакомиться со жгучим цыганом… Нет и мужчины, который не мечтал бы о жгучей цыганке… Любовь цыгана — много ли она стоит, и все же… (так, падла, разливается, а когда говорит «любовь», только об отсосе и думает).

Ей цыгане из ансамбля так сказали:

— Да ты, ядрена вошь, даже получше нашего конферансье!

Но она, конечно, наворотила там что-то с финансами и снова пошла на зону. Потому что придут люди на концерт, смотрят, а здесь по нескольку человек на одно место, и все с билетами! А она, гадина, за кулисами стоит с этой своей розой и радуется!

Или вот еще случай: приехал как-то горец керпцы — лапти кожаные — продавать, так она к нему в жестянке по ихнему, по-горски:

— Покаж птычку, покаж птычку…

А еще был случай, когда эта блядища в суперсаме (в древнекоммунистические времена) украла большую такую банку джема, в сетку положила и идет. Так какой-то телок, видать, знавший ее, за ней увязался:

— Пидор, пидор.

А эта сука как замахнется, да как банкой-то ему со всей силы по морде приложит; телок весь в крови, морда в стекляшках, идет в отключке через весь магазин с окровавленным лицом, бабы с покупками разбегаются, убегают от него, как от чумы. А она свое:

— Будешь знать, как к теткам приставать.

А потом? Потом настали восьмидесятые годы, и менты разработали, а точнее, слизали у гэдээровской штази и румынской сигуранцы операцию «Гиацинт». Тогда тетки со страшной силой стали друг на дружку доносы строчить в полицию нравов, хоть над ними там страшно издевались. Ведь если раньше потребность свою душу излить, пофантазировать они в разговорах удовлетворяли, то теперь обрели внимательных официальных слушателей. На все большее число теток заводились дела, Бронька Гэбистка лопалась от новостей. И Калицкую по-настоящему опустили. Потому что, как только тетки стали выдумывать, да к ее биографии факты добавлять, менты за голову схватились, какую птичку они поймали. Вот так Калицкая, которая всегда была первой по части сплетен, сама же от своего оружия и погибла.

Фредка

сидит на лавочке в парке утром и спит. Спит, потому что она уже старая и ее убаюкивает золотая осень. Рядом ее кошелка, в которой чай в бутылке из-под уксуса. Соседняя лавка пуста. Следующая — тоже. А подальше — сидит Калицкая с каким-то молодым телком и с тетками. Когда бедная старая Фредка начинает клевать носом и ее голова падает на грудь, Калицкая тихонько подмигивает нам, показывает на нее, подкрадывается сзади и… БУХ!.. пугает Фредку: напуганная и не понимающая, где она, Фредка таращит глаза. Тетки заливаются смехом.

Каждый день она приезжает в парк из какого-то вроцлавского предместья. Из Олесницы, Олавы или Милича, из Дзержонева или Среды Шленской — неважно, важно, что приезжает за три злотых автобусом и уже в десять утра загорает под осенним солнцем на лавочке. А что бы она делала в этой своей Среде, в этом своем Миличе? То же самое, только в нормальном парке, который она силой воображения превращает в пикет.

Но раз в месяц почтальон приносит пенсию, и Фред-ка, чистенькая, в коричневом пиджаке, приезжает как всегда, однако торжественней. Больших денег она с собой не берет, только шестьдесят злотых. Три бумажки по двадцать в трех конвертах. И три раза с подростками, сбежавшими с уроков и нуждающимися в деньгах, отправляется в развалины. И дрочит каждого — и каждому по двадцать злотых. Это самое большее, что она может позволить себе в погожий осенний месяц.

А какой звездой была в свое время Фредка! С Голдой в кафе отеля «Монополь» отрывались, залезали под стол, за которым сидела большая группа фарцовщиков, и выбирали себе одного. Потом Голда вынимала искусственную челюсть, и они ему отсасывали. Фишка состояла в том, что фарцовщик должен был не выдать, что выбрали именно его. Все мужики внимательно следили друг за другом, играли в карты и искали на лицах партнеров хотя бы тень кайфа. Когда избранник больше не мог сдерживаться, компания взрывалась смехом, а Голда с Фредкой из-под стола спрашивали: «Продолжать?»

Относительно Фредки можно вот еще что сказать: вовсе она не из какого не из Милича, а из очень отдаленного вроцлавского района, а эта курва Калицкая, как всегда, всё переиначила. Такой уж она человек: за всю жизнь ни слова правды не сказала.

Окно с видом на Променад Звезд

У натуралов тоже смешно выходит. Сижу я ночью у окна. Передо мной по бульвару течет река красивых мальчиков. В «Нептуне» под крышей из рифленой жести какой-то тамада говорит, что для такого-то и такого-то из города такого-то сейчас будет исполнена песня, после чего звучит нечто в стиле диско-поло. О, дорогая, ужель хоть раз я изменил тебе. А потом еще приводящие меня в умиление «Белые розы». Под окном идет группа парней, человек восемь. В возрасте между парнем и мужчиной, годков по 24. Прямо на них идет группа женщин примерно того же возраста, но они точно уже не девочки. Все разодеты, надушены, выкрашены под блондинок, как это водится на бульваре. Одна из женщин с коляской, один из мужиков лысый. И эта, с коляской, бросается к лысому:

— Какими судьбами?

И ну целовать его, а лысый, хоть и поддается, но очень смущен. Оказывается, она перепутала его с каким-то другим лысым, своим. Все смеются. Но все успели дернуть пивка, так что никто не в претензии; на улице большого города это был бы конфуз, а здесь — прикол! Та, что с коляской, своей подруге:

— Подь сюда. На кого он из наших похож?!

Та пытается угадать. Шепчет ей на ухо, на кого. Смех. Кавалеры знакомятся с дамами.

Кавалеры: — В таком случае, может, по пиву.

Дамы: — Обязательно, завтра, когда снова встретимся.

Кавалеры: — Тогда дайте нам, девчата, телефон.

Дамы: — Э… нет… Если встретимся, то с удовольствием, а так как-то не очень…

Наступление ведет лысый, остальные кавалеры немного в сторонке. И исходят слюной. Сегодня этим и ограничатся. А я наверху, над ними, ими не замечаемая, а ведь всего-то: подними ты свою башку и заметь всю снизу выбритую циничную тетку-хабалку. Сглатывающую их слюну и подсматривающую за ними, как в ванной.

Вдруг за дверью моей комнаты шум, словно черти лупят по крышке гроба! И никак не прекращается. Натягиваю портки, быстро открываю дверь, а это Глухая Баба, у которой я квартируюсь, сидит и «Клан» смотрит: врубила телик на полную катушку, чтобы слышно было.

Редемпторист[49]

«Редемпторист улыбается.

— Я был в „Яночке“. Сел у стойки, напротив зеркала… там высокие стойки и зеркальные стены. Я смотрю в зеркало, и мой взгляд сталкивается с чьим-то взглядом. Того, кто оторвался от чашки. Потом вошла очень манерная компания. Сели напротив. Этот кто-то обратил на них мое внимание. Но я покраснел и быстро вышел. […]

Влодек рассказал — в связи с возникшими в последнее время в этом доме проблемами, — что еще пользуется успехом. Недавно возвращался. В час ночи. Заходит на Гданьский вокзал[50] за сигаретами. Кто-то стоит рядом и заигрывает с ним. И так как-то сам собой завязался разговор. Но из-за того что у этой особы был поезд через час (а как еще попадешь на Беляны[51]), договорились на ближайший вечер. Потому что он возвращается поездом. В 22.47. И Влодек идет. […]

— […] Я, представьте себе, снова был в этой „Яночке“.

— С зеркалами?

— Да.

— И что?

— Убавь звук. — Л. мне. — Ничего, только играют и играют. До одурения.

— Ничего особенного, но сколько можно крутить…

— А ты был на маникюре?

— Был.

— В „Бристоле“?

— В „Бристоле“. Как обычно. Я всегда туда хожу.

— И коготки тебе мажут?

— Бесцветным лаком. […]

— Лечу, только докурю, вы „Спорт“ курите? Я только „Спорт“.

— На ужин?

— Да. Подаю к столу. Лечу. Можно к вам заглянуть, Лешек? В среду или в субботу? Я здесь восстанавливаюсь».

М. Бялошевский[52] «Доносы реальности» (1973)

Возврата нет!

— О! Какие перемены! — говорит и смотрит мне между ног один из Познани, к счастью не из кожаных. — Гораздо лучше. Где ж это видано, такие лохмы носить — ну чисто борода! — Потому что они даже подмышки выбривают. Мне всегда казалось, что от этого становишься более телесным. Побреешь такую подмышку — она сразу проявляется и начинает демонстративно существовать. А если все тело подвергнешь лазерной эпиляции, оно вообще начинает кричать, мол, я существую. Между тем у нас, старых сутулых интеллектуалов, у тех, что в сером пиджаке, в очках, с трубкой, ходят в кафе газету читать, у заросших щетиной писателей, у нас тела скорее какие-то прозрачные, не бросающиеся в глаза. Мы забываем о них. А ведь кто-нибудь такой во мне да сидит. И еще как! Стоит только покопаться. Но если кто-то ко мне по-мужски, я отступаю в женский образ, а если слишком по-женски, то я наоборот. Все так зыбко, и я, пока пишу эту теткинскую книгу, майку себе, смешно сказать, приспускаю с плеч, чтобы вроде декольте получилось, звоню знакомым теткам, хихоньки да хахоньки, дескать, я уже так вошла в роль, что, наверное, окончательно потеряна для общества, крест на мне можно ставить, Лукреция, на помощь, боюсь, я уж никогда больше не выйду из роли, не вернусь в заросшего интеллектуала… Уж и люди на меня оглядываются на улице, когда случается выйти за сигаретами или пиццей.

Звоню и говорю:

— Рассказывай, Патриция, рассказывай, Лукреция, и о том говори, и о сем.

— Про то, как Здиха на могилу влезла, чтобы кладбищенский сторож видел, как она себе шишку точит, а холмик развалился, а она в милиции потом говорит: что мне арест, что мне наказание, если меня душа эта, чью могилу я порушила, будет преследовать! И поперлась Здиха к какой-то ворожее, которой потом не заплатила пятьсот злотых. Нормально?.. Так, маленькое отступление, только переведу дух… Короче, прошло еще немного времени — а Здиха тогда везде дрючила, — еду я в поезде и слышу: «Извращенец! Извращение! Спасайся, кто может!» — народ весь к окнам прилип, а я нет, потому что знаю, это Здихина территория… О чем бишь я?.. Ах да. Здиха ей не заплатила тех денег, и странные стали происходить вещи… Дом ее горел, то-се, пока в конце концов не взяла она эти пятьсот злотых и не выслала гадалке по почте, тогда только все успокоилось.

— Ну и?

— Что «ну и»? Ты, Михаська, это уже записала? — тетки занервничали.

— Да вы что, не стану я писать, что она психическая и дрочит на каждом углу, что полиция за ней по пятам ходит, нет уж…

— Если уж сказал «А»…

— Не обязательно сразу говорить «Я».

Др-рррр. Звонит одна из сестер Киоскерш.

— А ты, блядища, написала, как в восемьдесят восьмом показывала нам в киоске, какой у тебя большой? Ну, у нас, в киоске, внутри…

Тетки ласково называют друг друга «блядь», «прошмандовка», «сука неприятная» и радуются. Вот так…

— Нет уж… Вас послушаться и записать по-вашему, так от меня мокрого места не останется… Я уже и так… Могла я когда-нибудь подумать, что дойдет до того, что Флора книгу будет за меня писать? Мало разве, что уже половина вроцлавской заставы книги мне пишет, а я только орфографию поправляю?

Выходит, киоскерши помнят меня с тех лет. Совсем не изменились. Разве что деньжат поднакопили и ездят теперь в Тунис на арабов.

— Знаешь, тебе надо для них водку припасти и быть поосторожнее, потому что через них много разных прошло… Все же они проститутки, конечно, не такие, как мы, но тем не менее…

— Вот если бы Броньку Гэбистку встретить, хотя она теперь редко показывается, только в Щитниках, встретить бы ее да порасспросить, она-то уж по каждой из наших досье вела…

Перспектив поважнее человека

Пенсионерка № 1:

— Нет больше диких пляжей, на которых я собирала янтарь, нет! А что там творилось в восьмидесятые! Никто не знал о СПИДе, все его друг другу запросто передавали. Никто не пользовался презервативами. Да и зачем? И где-то так около восемьдесят восьмого вдруг стали об этом говорить. Здесь, на пляже, в Любиеве, в Ровах, и там есть такой же пляж. Начали поговаривать, но только поговаривать, никому и в голову не приходило, что подобное может случиться в Польше. Это все с мифического Запада, как какие-нибудь там ананасы, как шмотки какие-то шикарные, что-то вроде наркотиков. Словом, экзотика, и никто даже не подозревал, что такое может и до нас дойти. Наверняка все свято верили, что, если бы не падение режима, до этого бы не дошло. Как такое возможно: СПИД при коммунизме? В наших серых магазинах в очереди стоял бы тип с красной звездой на лбу, что ли? СПИД, он ведь скорее ярко-красный, а коммунизм — серый. Да и случись при коммунизме что-нибудь подобное, никто бы об этом не говорил, не писал. Это Запад пришел к нам и притащил свои болячки, свои сомнительные ананасы. А кто его приглашал? Плохо разве было над озером Вигры, августовские ночи, бакланов тоненькая нить, танцы на деревянном причале… Комары. Питание в столовой, хорошее, даже очень… Утром молочный суп, яблоко, булочки, кусочек маслица, джем, часто даже сыр. Потом приличный обед, не какие-нибудь там фастфуды, а суп (томатный, рассольник), на второе — котлета, картофельное пюре, салат из огурцов. Компот или кисель, да и десерт бывал: пирожное с кремом. Потом полдник: сладкая выпечка, яблоко, груша, компот. Ужин — это вообще все. Сыр, колбаса с глазками жира, винегрет с селедкой… Киоски с сувенирами. Ведь ездили люди, и что с того, что теперь пенсия несколько сот злотых — чтобы сюда раз в год приехать оторваться, надо в вазу, хрустальную, что на телевизоре стоит, целый год бросать монеты. А мне, почитай, на всё приходится заводить вазу. Раньше отпуск человеку был просто положен, и все тут. Санаторий положен. В свободное время читали замечательные книги из месткомовской библиотеки, на лавочке, в парке, в постели. Какая теперь молодежь? А раньше в организациях состояли и на субботниках-воскресниках территорию убирали, клумбы красивые разбивали, цветочки сажали. А теперь — только посмотрите: все дюны завалены мусором, бутылками, клочьями газет, потому что задницу себе подтирают геевскими газетами. Умоляю: «Тетки! Не сорите так, ну как потом все выглядит!» Вы уж, пан Михал, это запишите.

Я в Чехочинек, в водный ингаляторий ездила… В кафе около «грибка» танцы были, массовик вел… Сидели на лавках вокруг соленого водопада, дышали, сплетничали, или в парке с источником, где бювет и павлины, и черные-пречерные лебеди ходили с красными клювами… Как же там красиво! Вода из Чехочинека называлась «Кристинка», известная, наверное, на всю Польшу. В бювете за символическую входную плату можно было целый день ее пить из краника в виде лягушки. Конечно, в этом парке и педерасты встречались, а как иначе, застава далеко простиралась, все как полагается. Павлины в клетках, больших, посреди парка. Любишь горы — Горная тебе Крыница, море — Морская Крыница, любишь еще что-то — просто едешь в Крыницу, каждый найдет что душа пожелает. Садилась я в поезд и ехала со всеми удобствами. Не было этой нервотрепки, беготни этой. Можно было всю жизнь на любой должности проболтать, прокурить и кофием залить. Вот, например, в гардеробе я работала, пусть мне теперь кто-нибудь скажет, что это была плохая работа! Уже утром приходила ко мне Кенгуриха, потому что я как раз напротив заставы работала. А дел-то — только куртки принять, и все. Ну вот разве только дверь, тяжелая, резная, дуло из нее страшно, не закрывали гады. Я написала один листочек: «Для человека культурного закрыть дверь не составит труда» — никакого эффекта, я заменила на «Закрывайте дверь!» — с тем же результатом, так я третий листок повесила, скандалила, но всякий раз, кто ни пройдет, обязательно не закроет, открытой оставит. Я уж хотела, чтобы мне из стекла от стойки до потолка такую надстройку сделали, чтоб я прямо как в киоске сидела и через маленькую дырку пальто брала, так мне сказал один мудрила-профессор, архитектор (тьфу): «Не получится, помещение историческое, перспектив нарушится, или типа того, что, мол, станет менее выразительным», а я, представляешь, говорю: перспектив у них всегда будет важнее живого человека. А насчет стойки рабочие во время ремонта меня спрашивали, на какую высоту сделать, так я им специально велела на высоту слегка пониже ширинки, чтобы к каждому могла приглядеться.

Солнцезащитный крем для лица тогда покупали в валютном, если был, а если не было, то не покупали. Потому что такою больше нигде не было. Тетки себе морды чем только не мазали, но не кремом, а, например, растительным маслом или каким-нибудь йогуртом. А какая замечательная музыка была тогда! Водецкий, Слава Пшибыльская, все мелодично, текст на уровне, романтичный, и ритм тебе и такт, а сейчас эти рэпы… Нет больше диких пляжей… А если, не дай боже, расхвораешься на море, то идешь и тебя без вопросов сразу лечат, везде можно было лечиться. А не дай боже, у меня здесь сейчас сердце схватит, скажут, что я должна обратиться по месту жительства. Точно, пан журналист, говорю вам: не желают нам больше спокойной ночи с голубого экрана ни Песик Панкратик, ни Мишка Мохнатик… Нет диких пляжей, нет больше диких пляжей…

Пенсионерка № 2:

— Но бывали и темные стороны. Как-то раз (здесь у нас был свой центр и под Нецком) все разболелись от грибного бигоса. Назывался «грибной», потому как все, что под руку попадет, что нагребут, то в него и клали. Все этот бигос хвалили, объедались, а один официант, который под меня, что называется, клинья подбивал, отвел меня в сторонку:

— Пан Веслав, так, мол, и так, вы уж это не ешьте, потому что эта гадость — с колбасой, которая еще утром зеленая была, заплесневелая, но повариха сказала, что если, прожарить как следует, никто не заметит.

И все обожрались, а ночью как рванула весть: «У всех пищевое отравление!» К сортиру очередь, и в очереди уже все блюют. Потому что там только один сортирчик-будочка, а в ней одна дырка в земле, и мухи летают…

Или вот еще: идем с подружкой в киоск за мороженым, а продавщица нам говорит: «Пока не могу, привезли размороженным, и я еще не успела заморозить, приходите через часок»… Боже! Или когда шли на почту, то, пан Михал, заказывали разговор в кабине, а телефонистка постоянно в разговор встревала и спрашивала: «Еще говорите?» Даже прилично оттянуться человеку нельзя было, потому что в любую минуту баба могла подключиться и спросить «Еще говорите?», она, видите ли, так удостоверялась, закончился разговор или нет, и тогда ей отрешенным голосом отвечали: «Говорим, говорим…» Да, в те коммунистические времена в основном говорили. В магазинах ничего не было, дорогой мой, пусто, и что оставалось делать, как не сочинять? Вот и перемывали косточки другим теткам, нет, не по злобе, а так, чтобы каждой придумать какую-нибудь занимательную историю.

…

— Занавески я выстирала перед отъездом, окна вымыла, пыль стерла, цветы к соседке отнесла… Уф, можно и передохнуть.

БОЛЬШОЙ АТЛАС ПОЛЬСКИХ ТЕТОК

Тетки-Элегантки

Взяла я сигареты и илу через дюны в сторону Свиноустья, смотрю: Аптекарша наша из Быдгощи лежит, зонт белый с надписью «Виши» раскрыла и, как обычно, мажется солнцезащитными кремами. Я вежливо так ее поприветствовала, свое почтение выразила и давай расспрашивать про мандавошек, как их вывести. Она мне тут же целую лекцию прочитала: все, что только возможно, начисто сбрить, и на ногах, и под мышками, потому как переберутся, потому, как в крайних случаях и не леченные, они даже в волосах в носу, ушах и на бровях ухитрятся, суки, поселиться. Дальше — обязательно «Якутин» купить в аптеке, без упоминания об этих вшах, а просто приходишь и спрашиваешь: «Якутин, пожалуйста».

Я ее поблагодарила и быстренько слиняла, потому что она мне сказала, что, мол, если уж я мандавошек подцепила, то вполне возможно и чего похуже могла подцепить, и надо мне сюда, в поликлинику, на анализ RW и прочие… Ну и снова начинает меня уговаривать купить веб-камеру и пустить весь этот здешний разврат вживую. Она богатая, хоть и продолжает жить все в той же самой комнате, где появилась на свет. Со старухой матерью за стеной, с первым девичьим конским хвостом, повешенным на память на коврике, вместо косы. Чем-то напоминает Освенцим. Всюду до потолка ровно уложены порнушки, на отстающих от стен обоях старые, еще с восьмидесятых годов, плакаты, рекламирующие фильмы про дзюдо и «Возвращение инопланетян». В самом центре этой норы стоит компьютер и, дорогие дети, никогда, ну никогда не отвечайте этому мужику на чате, даже если будет говорить, что ему тринадцать лет и что он играет в куклы! Это он — тот самый толстяк с плаката, предостерегающего детей от незнакомых людей в Интернете, и думает он только об одном. Он пользуется услугами агентства знакомств «Маленький Гномик» и турбюро «Карапуз». Сожрет всех вас, с потрохами, высунет язык и слизнет, достанет вас своей камерой самого последнего поколения, ну и представьте себе огромный красный язычище, вылезающий из камеры и слизывающий вас! Ибо Интернет — то самое место, где творится настоящее прелюбодейство, настоящее любиево, где настоящее ожерелье теток!

Сосед пришел, установил, все чин чином, объяснил, что и как, входишь в Windows, а там обои с голым «Мистером „Нового Мэна“ 2003»…

Солнце в своей золотой колеснице проделало уже больше полпути, и жужжание жуков постепенно сменилось звоном комаров. Море плоское и серебряное, ветра нет. В этом плоском озере неподвижно стоят люди. Как на картинке, изображающей крещение в Иордане. Но греха больше нет. Вверху, на дюнах стоит одна толстая, которой я всегда восхищаюсь. Из шелкового полотенца в большие белые цветы сделала себе тунику и, присев на корточки, завязывает, заслоняя грудь. Старая, но сзади длинные крашеные рыжие волосы. Раз я подслушала, как она разговаривает по мобильнику, по-русски. В другой раз поприветствовала ее издалека, так она поклонилась весьма учтиво, как культурные старушки из Германии.

Иногда идет сюда с палкой через лес, словно ведьма, эти ее волосы сзади развеваются, переливаются самыми разными оттенками красного, а остальная башка лысая. Всегда на ней юбка, то из одеяла, а то из полотенца в цветочек, но чтобы в брюках — никогда… И грудь никогда-никогда не откроет, узелок завяжет… При ней всегда другой старый толстый мужчина — муж. И так вот вдвоем: один — мужской, другой — женский, пожилая пара. Она в этой своей юбке из полотенца в цветочек, а он с удочкой, с сигаретой…

Прохожу мимо нее, прохожу несколько ложбинок с поджаренными до черной корки голыми мужиками лет сорока, полно таких. Каждый сам по себе, каждый с фирменным рюкзачком, с приличными сигаретами, с хорошим кремом, со своей фирменной грустью, навечно приклеенной к лицу. И вдруг — ложбинка, затененная какими-то затейливыми кустиками, а в ней — две молоденькие элегантные дамессы. Одна с перманентом в мелкий бес и крашенная в сине-черный цвет, в больших очках. Вторая — красотка: длинные рыжие волосы, личико восемнадцатилетнего херувима. Свистнули мне вслед, а я им громко:

— Добрый день, а почему в тени, неужели барышне так солнышко наше вредит?

— Вредит моей Богусе солнышко, у нее очень нежная кожа…

Голову даю на отсечение, что это Тетки-Элегантки, что приехали они из большого города и получают больше трех тысяч в месяц, что пользуются услугами по абонементу. Впрочем, очень симпатичные. Чтобы узнать, как там у них на самом деле, предлагаю им тест под названием «Утюжок». Состоит он в том, что в разговоре надо упомянуть, что, мол, недавно приобрела я утюжок для волос (есть такая штука, чтоб волосы выпрямлять). Если тестируемая задает вопрос: «а что это такое?», значит, провалила, а если спросит: «керамический?», то мы имеем дело с классической Теткой — Элеганткой.

— Керамический? — спрашивает с неподдельным интересом Богуська. И тут же получает ответ, что, разумеется, керамический, что металлические вообще не стоит покупать, потому что они безбожно жгут волосы. И еще важно, чтобы в нем было сочетание функций выпрямления и рифления… Но есть несколько сложностей. Выпрямлять, хорошо, но на чем? На профессиональных ли флюидах, которые можно достать только в дорогих салонах по сто злотых, хорошо, но тогда какой фирмы, от какого волосы не склеиваются, а от какою склеиваются. Дальше, с краской или без краски, а если с краской, то на всю голову или только на модные в последнее время «перышки», которые вместе с воспоминаниями о виниле возвращаются на волне нашей памяти о восьмидесятых годах. Но это пока что только голова, причем не вся. А дальше — ногти. Итак, что лучше: идти в салон на типсы, на маникюр или самой сделать дома щипчиками, палочками из сандалового дерева эпидермис этот отогнуть, потому что уже в магазинах продают. И потом — какой фирмы косметика лучше: «Старая Мыловарня», «Мыловарня» или «Сабон»? Ну? И кто мне на это даст ответ? Потому что сколько Теток-Элеганток, столько и мнений. Далее: чем отбеливать зубы — этим говном из «Россмэна» или у стоматолога, а волосы, когда на концах секутся, как слеплять — методом «Керастес» или «Велла», а может, «Лʼанца»? Черт его знает. Теперь одежда.

…Шить иль не шить, вот в чем вопрос, стоит цитировать из прошлого иль нет, что лучше: реже тряпки покупать, но подороже, или иметь забитый хламом шкаф, тряпьем, которое не носишь…

Богуська уставилась на мои туфли из «Зары», которые я держала в руке, а сейчас бросила на песок, и обращается к своей черной обезьяне:

— Глянь, что тебе напоминают эти туфли?

Смеются.

— Сколько же я в этих туфлях намучился…

Вот оно что, значит, у них были точно такие же. С Тетками-Элегантками вот ведь какая беда: если что-нибудь приличненькое в «Заре» выбросят, все Тетки-Элегантки по всей Польше носят одно и то же, потому что других магазинов для них в этой стране нет. Разве что у Артурихи пошьют, но это уже высший пилотаж. Потом в «Сцене», в «Скорпио» и где там еще все вдруг появляются в одинаковом и всегда клянутся, что в «Заре» ничего больше не купят. Ну, может, блузку в женском отделе, потому что тетки худые, руки длинные, шеи длинные, новый тип человека, вот они в коротенькие (бриллиант в пупке!) облегающие блузочки и влезают. Да и бижутерия для украшения ногтей рук и ног, ножные браслеты и весь рынок средств ухода за ногами открывается перед нами, богатыми тетками, смертельно скучающими после работы.

Все знакомые мне молодые Тетки-Элегантки прочли по крайней мере одну книгу — «Опасные связи» и отождествляли себя с главной героиней мадам де Мертей. Потом пишут друг дружке эсэмэски, начиная их «Дорогой виконт»… Я, например, свой дневник именно так и пишу, в форме писем к моей подружке Пауле, которую в этих письмах называю мадам де Мертей… И пишу почерком наклонным, с закорючками. Все интриги, чаще всего придуманные, но иногда и настоящие, поверяю ей, густо приправляя рассказ циничными фортелями, а то и архаизмом украшу.

— Большинство польских теток, к сожалению, — Богуся опускает ресницы, — все еще ярлычницы, задвинуты на лейблах. Подходят, восхищаются какой-нибудь твоей тряпкой, смотрят — нет ярлыка, и это им уже не нравится. А того не ведают, что пошито специально, на заказ.

Когда они мне все это объясняют, хоть и не обязаны, потому что я сама элегантка, то, поддакивая, я начинаю соображать, как бы эту черную обезьяну услать на длительную прогулку в Свиноустье, лучше всего без возврата, чтобы Богуську обцеловать или обслюнявить всласть. Какую бы здесь интригу применила мадам де Мертей, а какую виконт де Вальмон? Поддакиваю, но разговор не клеится, потому что они говорят то же самое, что и я, мы находимся на одном уровне интеллектуального развития (разумеется, на той его полочке, что отведена для тряпок и волос), вот мы и говорим хором вместо того, чтобы вести диалог. Выясняется, что они на молу вчера сидели в Мендзыздроях, в кафе «Папарацци», и смотрели на людей, которые (как по вольеру) расхаживали неторопливо. Ни одного прилично одетого. Подделки, уцененка, спортивные фирмы. Эта — из солярия в Свиноустье, потому что дочерна обгорела и вся в белом, волосы тоже белые, поврежденные. А те две молоденькие тоже из Свиноустья приехали, всего на один день, шиксы. Те двое вырвались от жен выпить на свободе пивка. И так далее, и везде — секонд-хенд!

«Думай, думай, — думаю я, — думай, черт бы тебя побрал, как бы эту обезьяну куда подальше услать… Задействуй интриги виконта де Вальмона… Эврика!»

— А посмотрите-ка, какие у меня печатки… — показываю им печатку из серебра и титана, которую мне в Валбжихе подгоняли по пальцу. Оживились:

— Супер! Где купил?

Моя, моя уже Богуська! Вот уж и моя она, рыжая Богуська, которой солнышко вредно… Тем временем Богуська моя достала из сумки обруч такой полукруглый из пластика, какие носят на голове пай-девочки в старосветских букварях, где мама мыла раму, и давай волосы со лба откидывать, пока наконец на макушке своей прекрасной головки его не закрепила и не успокоилась. Потом, у зубного, мне в руки попался какой-то затасканный журнальчик, и оказалось, что такой обруч Дэвид Бэкхем на голову нацепил, выходит, она от него это переняла…

— Лети, — говорю я черной обезьяне, — лети быстрей в Свиноустье, может, еще остались эти печатки, как раз на переправе стоял мужик и последние распродавал, так что лети, еще должны остаться, Богусе своей купи!

Но Богуська моя, к сожалению, на это:

— Что? Печатки без меня покупать? Никогда! Он же мне что похуже выберет!

И ничего мне не осталось, кроме как вежливенько отвалить, пожелав хорошего солнышка, хотя бы снисходительного к светлой Богусиной коже.

Другие

Иду я, значит, дальше, дюны становятся все менее крутыми, наверху уже не лес с блиндажами, полными дождевой воды и комаров, а скорее луга. Приклеилось ко мне какое-то старье из Старгарда (так уж тетки определяют этих мужиков и говорят не «какой-то старик», а «какое-то старье», не «сняла одного», а «сняла кое-что (или нечто)», «ничего здесь сегодня нет» или «может, нам кое-что обломится»):

— Учишься? Работаешь?

— Ну, в общем, как-то нет сегодня ничего интересного… — говорю я, чтобы он понял, что ничего у него не получится, и тогда он заискивающе:

— А мне интересно…

Я осадил его формальным тоном, его запал погас, он ретировался. Потом я миновал нескольких немцев, которых узнаю даже нагишом по маленьким, прилегающим к голове ушкам, по красивым интеллигентным лицам (без грамма сально-усато-брюхато-польской примеси типа «Лех Валенса»), по дорогим тяжелым часам. И еще по тому, что окурки они гасят и складывают в коробочку, чтобы забрать с собой и выбросить в специально предназначенном для этого месте. Я говорю им: «салю», потому что они очень культурные, очень хорошо умеют говорить по-английски, потому что с ними можно потрепаться о литературе и экологии. Одного только с ними нельзя делать, потому что есть у них в глазах какая-то аптекарская взвешенность, какая-то бухгалтерия, а телки… У телка душа, скорее, должна быть, если можно так сказать, русская, широкая, поступки абсолютно неожиданные, телок водочную бутылку забросит в кусты, урну искать не станет. Но и, само собой, чтобы член у него ни в коем случае не был ни обрит, ни проколот. Не существует такого понятия, как «западные телки», телок появляется только к востоку от Одры и распространен аж до последних границ России.

Иду я, смотрю — права Пенсионерка: тетки так мусорят на этих дюнах, что, ей-богу, убить их мало.

Иду дальше, и вдруг поднимается из-за горы презервативов, бутылок из-под минералки и старых глянцевых журнальчиков некая звезда погорелого театра и театра бурлеска, некая дива былых времен. Вся в черном, с ошметками меха на плечах… Потом я узнаю, что это Томатная Леди. Или, скорее, ее дух, ибо захаживала она в теткобар еще в шестидесятые. Томатная Леди была Старой Теткой.

А следует знать, что существуют не только Тетки-Элегантки (категория безвредная и культурная, типичная для больших городов), но и много других видов. Например, Старые Тетки. Даже постарев, Элегантки не становятся Старыми Тетками, потому что эти последние — старые с самого рождения, нагловатые, не сильно отличающиеся от привокзальных (еще не эмансипированные) и раз и навсегда смирившиеся со своей болезненной худобой/полнотой. Чаще всего они родом из средних и малых городов, обитают на железнодорожных и автовокзалах, в настоящее время вымирающий вид (внимание! с апреля по сентябрь находятся под охраной!). Есть и Полутетки — очень интересный подвид. Полутетка хабалит по-другому, приколы эти скрыты в каждом ее жесте, но она не станет говорить о себе в женском роде, не станет хныкать, одевается в общем нормально, хотя, когда кладет мобильник в сумку, одним мановением руки эту сумку в ридикюль превращает. Чуть-чуть излишне внимательно склоняется к ней, излишне бережно ее раскрывает… Ее хабальство идет от подсознания, но все внешние проявления у нее под контролем. Эмансипированные познаньские пижоны на девяносто девять процентов как раз Полутетки. Лысые, но жопой крутят, накачанные, но крем в себя втирают движениями дивы…

Перевернем очередные страницы Атласа и увидим тип Готической Тетки, далее: Тетки-Потребительницы (имеет место в торговых пассажах, особые приметы — ирокез чуть покороче, чем у Элеганток, и некрашеный), Тетки из Оперетты (мутации: из Балета, из Оперы, из Пантомимы), а также Тетки-Гардеробщицы, Тетки-Интеллектуалки и Тетки-Вечные-Распространительницы-Косметики. На следующей странице Атласа редкий вид: Тетка-Представительница-Геев-в-СМИ, сокращенно — Тетка-Представительница. К ней всегда обращаются газеты и телевидение во время проведения очередной акции против гомофобии или когда надо высказаться на тему геев. Ибо Тетка-Представительница, раз только объявившись и засветившись, становится для СМИ редким и весьма полезным экземпляром. Она говорит от имени всех теток, хотя другие под ее словами не подписались бы, но, поскольку газет они не читают, недоразумений не возникает. Этот тип, конечно, скрещивается с Теткой-Активисткой и образует мутации более или менее ожидаемые, однако в эротическом отношении всегда малопривлекательные.

Тетки-Потребительницы выступают также в сочетании с Тетками-Элегантками (потребление типа «все ради внешнего вида») и в хозтоварном варианте (потребление типа «все для дома & сада-и-огорода»). Вообще Тетки-Элегантки не скрещиваются только со Старыми Тетками, а со всеми остальными подвидами — очень даже. Например, Тетка-Художница + Тетка-Элегантка = Тетка-Галеристка.

Примером такой тетки была Черная. Как говорит сама кличка, ходила одетая во все черное, обвешанная современной серебряной бижутерией, работала в галерее, посещала театры, вернисажи, поэтические вечера… Жутко претенциозная, снобка, вся в дамских сигаретах, в портсигарах… В кафе не снимала шляпы, сидевшей на ней, как беретка на бабе, жрала пирожное и щебетала:

— Знаешь, я была на конкурсе актерской песни, поэтому не смогла прийти к тебе, пила там с Кристиной и Ольгердом… Ведь мы со Станиславом ставим пьесу…

Ничего похожего на Теток-Парикмахерш, скрестившихся с Тетками-Элегантками! Этих полно в каждом более или менее приличном заведении; никто тебя не острижет, не покрасит лучше, чем они. На голове у них целые романы, целые «Ночи и дни».[53] Худые, высокие, красивые, ленивые… Все курят, и у всех все, что надо, проколото. Они в курсе дел в мире куафюра, они знают, откуда ветер дует и что вчера происходило на скачках в Лондоне. Иногда собираются вместе, в прекрасной квартире, прекрасные сами, среди старых шкафов, среди безделушек, и смертельно, по-декадентски скучают. А на античных полках вместо книг — косметика для волос в какой-то ей-богу неземной упаковке и ровно сложенные черные махровые полотенца.

Например, Карен. Пока училась в ПТУ, рисовала на полях тетрадок комиксы с женщинами в разных позах и под каждым подписывала «Lady». Целые армии неподвижно стоящих дам. На уроках учительница говорила о войнах, о королях, а она ставила портфель на парту и устраивала себе «уголок», «домик», свой маленький интимный мирок. У нее было зеркальце, гигиеническая помада, там она себе прыщи выдавливала — тут войны, восстания, а она в уголке, в домике, наедине с собой…

В общежитии она весь коврик над кроватью завесила рисунками плачущих Пьеро. Пририсовывала им рты, слезы, световые блики на черных шапочках. В заведении, где она проходила практику, начальница жаловалась, что Карен — мальчик строптивый и ленивый. А она, пока брила клиента, витала в облаках и в знак бунта выкрасила волосы в цвет неба — голубой. Вовсе не так приятно целый день мыть головы, выслушивать, что ты строптивая и ленивая, и пшикать в перерывах лак на волосы. Она наизусть знала журналы, что лежали для клиенток, скрывалась в них! В каталоги фирмы «Топу & Guy»… Вот это был мир! Черно-белый, на скользкой мелованной бумаге, пахнущий пробными духами. Мир, который доходил до Карен только в обрывках, как фрагменты изодранных фотообоев. В этом другом мире кофе был крепким и подавался в красивой чашке, мужчины выглядели как в кино, солнце заходило, кони вставали на дыбы, приготовленная в доме еда не имела ничего общего с галушками в заводской столовке. Она поняла, что мир этот находится где-то далеко, и поехала искать счастье в Париж!

— Ах, она поехала искать счастья в Париж! Убейте меня, девочки, не то сама помру! Поехала склеивать свои фотообои. У таких историй не бывает счастливого конца.

Паула

Внезапно зазвонил мой мобильник. Это Паула.

— Знаешь, виконт, я на другом конце пляжа, приходи ко мне.

— Ты где?

— Там, где натуралы, подожди, я спрячусь, а то на мне черные стринги. Сама приду…

Опять все забыла, опять мне придется ее вразумлять, а потому обращаюсь к ней с такими словами:

— Дорогая Паула, затем ли ты купила столь эффектные, с позволения сказать, трусики, чтобы прятать их в кусты сразу, как только наконец объявится желающий полюбоваться твоими прелестями?

Паула вынуждена признать мою правоту, говорит, что она уже абсолютно (и это правда) эмансипировалась и вовсе не пряталась, а наоборот — выставила себя напоказ. И впрямь, все дело в этом показе. Эмансипация — это демонстративность, и ничего тут не поделаешь. Если ты не скрываешься, значит, — демонстрируешь себя, а не просто существуешь. Все это, впрочем, исчезнет в постэмансипационной фазе, когда уже не будет гей-пляжей, гей-баров, журнальчиков… Не будет никакого гетто. Гомосексуализм станет таким обыденным, что на общем пляже никто не заметит, как мужчина целуется с мужчиной. Но нас тогда, Паула, к счастью, уже не будет на свете.

Как Паула приструнила Тетку-Псевдоинтеллектуалку

— По дороге сюда, виконт, я присела в ложбинке отдохнуть, и ко мне пристала Псевдоинтеллектуалка. Представляешь! Вон она идет! Смотри! Вон, на горизонте! Видать, уже возвращается к себе в Мендзыздрои! — Паула показывает мне кого-то идущего берегом моря.

— Я ей дала прикурить, она хвост поджала, но, смотрю, возвращается. Сижу я на одеяле, она подходит, но прежде описание: в цветном платочке на голове, в каких-то буддистских бусах на сморщенной шее, в сабо, как у нашей Пизденции, и укладывается на своем одеяле в паре метров от меня, книгу читает. Ну и зыркает на меня, чего это я не заговорю с ней, коль скоро она такая вся из себя, да к тому же с книгой, да к тому же в бусах. В конце концов разродилась:

— Можно подсесть? — И, не ожидая ответа, «подсела», как будто это кафе. А важная какая! Спрашивает меня: «Это откуда чудо такое?» — вроде бы ко мне обращается, но будто к чучелу какому с тряпочной башкой и словно меня здесь нет!

Я ей говорю тогда, потому как уже нашла к ней подход:

— Почти что из Вроцлава.

Она:

— Почти что, значит, из-под Вроцлава? — и уже радуется, что я как бы из деревни, что можно будет надо мной поизмываться. Если бы она тогда знала, что имеет дело с самой мадам де Мертей, наверняка не приставала бы и не пришлось бы ей теперь убегать впопыхах. Ну и люди пошли, виконт! Ни стиля, ни вкуса, ни класса, ни блеска! Ни шпагой не владеют, ни плащом, ни интригой, ни искусством любви, ничем, им бы только пожрать! Куда ни глянь — все толстые, все чипсы жрут! Спровоцировав ее на этот вопрос, я, стало быть, отвечаю:

— Почти что, потому что одной ногой живу в Париже.

Тут у нее морда и обвисла. И спрашивает, да отстраненно так, будто не обо мне речь идет:

— И чего ж там такие делают?

Чучело, виконт, что там чучело делает, ей интересно. А чучело отвечает:

— Докторскую.

Ну, тут она вся в себя ушла, потому что у всех ее интеллектуальных амбиций, небось, один источник — пара стишков, опубликованных в газете Рабочего клуба творцов культуры, издаваемой филиалом в Згеже. Но демонстративно так спрашивает:

— О, а какая тема?

А тряпичная башка как зачерпнет воздуха да как выдаст эту твою, виконт, тему:

— Деконструкция декартовского субъекта в свете раннедерриданской мысли, со специальным рассмотрением деконструкции женского субъекта у Рози Брайдотти![54] — ты этого хотела, жри теперь!

Жри, интеллектуалка! Что тут долго разводить: сникла, ушки поприжала и почапала…

Св. Мария от Реликвий

— Еще одна святая объявилась, говорю тебе. — Паула рассказывает о встрече перед отъездом с Марией от Реликвий, которую еще иногда называли «Любовником Всех Ксендзов»: — вторая святая. Ролька, допустим, святая, но эта? Эта — нечто! Представь себе, молодая, простая, с выщипанными бровями тетка собирает реликвии. Вся жизнь ее в этих церковных делах, говорит на языке, пересыпанном латинскими словами и архаизмами, все знает, а телесными утехами ублажает себя не скупясь… Какие она мне вещи рассказывала, Мишка, боже мой! Но передавать тебе не велела. Говорит: «Когда я стану очень бедной, то в „Факт“ все продам! А эта принцесса Белоснежка с шестью абортами ничего от меня не узнает…»

— Бр-р-р!

— Одно тебе скажу, чтобы ты знала, что сглупили мы, сглупили, что десять лет назад в монастырь не пошли. У нас бы там такое было, мама родная. Оно конечно, всегда найдется какая-нибудь вредная тетка— настоятельница, толстая, в очках, самая главная, и, если такой не приглянешься, тогда держись! Ну и пусть; удовлетворишь ее и порядок. Представляешь: о высших церковных иерархах такое говорить. Может, она все выдумала. Не знаю. Тетки тебе о каждом расскажут, для них ничего нет святого, назови только имя какого-нибудь политика — пожалуйста, этот был моим клиентом, иерарха какого-нибудь назови — тут же скажет тебе: эта блядь, эта блядища по пикету моталась, пока святой не сделалась! Тыщу раз я его имела! Чем выше кто стоит, тем для них яснее, что это тетка, тетка с парковым прошлым. Так они тебе говорят, виконт, и слушать это тяжело, потому что я, как тебе известно, воспитана в приличном доме, в еврейской семье, где уважают ценности, древние традиции.

— Им только волю дай! Всех по себе сровняют.

Сама Мария — воплощенное лицемерие. Сшила себе такой черный с белым чепец, как у монашек, и дома надевает, ходит по дому, вроде как ты в своих трениках. Увидела бы ты ее с этим на голове, упала бы! У нее такой приветливый веселый взгляд, склонная к полноте, и в этом своем чепце, который сама сшила, да так, что не отличишь от настоящего, глаза закатывает, к тому же очки у нее, как у старух, в роговой оправе… и сама же над собой смеется: «Совсем спятила тетка, монашкой заделалась…»

— Деньги держит в таком мешочке с надписью: «Просвирки, испеченные в соответствии с каноническим законом под надзором ксендза. Производитель „О.о.о. Христ“». Этот сукин сын там деньги держит. Ну и реликвии собирает.

— Покупает?

— Нет, нельзя, со средних веков торговля реликвиями строго запрещена.

— Откуда ж эта блядища берет их?

— Надо написать такое специальное письмо в Ватикан, очень длинное, описать свою веру… И написать, что, мол, коленопреклоненно просишь реликвию, дабы поддержать угасающую веру. Понимаешь, теперь столько святых развелось, ведь если кого-то возведут в ранг святого, они сразу процедуру запускают по выявлению реликвий, реликвии категории А, В, С… В «С» попадает что похуже, какой-нибудь кусочек предмета, к которому святой только прикоснулся, — например, к четкам, это у нас реликвия категории «С». Стоит Папе объявить кого-то святым или блаженным, так его тут же из гроба вытаскивают и на куски режут. Бедро пускают на приходы по всему миру, а те стоят в очереди на это бедро уже много лет, голова — в Рим, пальцы — в какие-нибудь важные места, а из менее престижных частей настругают мелочи для частных лиц. Одни части святого считаются святее прочих. У Марии, например, есть реликвии святых и блаженных категории «С» и одна категории «А». Из польских — от Св. Фаустины, из одежды, и деревяшка от гроба Св. Рафала Калиновского, ну и фрагменты костей двух испанских кармелиток в двойном золотом медальоне. Есть еще Иоанны де Шанталь и Марии а-ля Кок… Я, Мишка, спрашивала ее про средневековые реликвии, чтобы тебе на именины Св. Алексия преподнести, ты ведь так любишь «Сказание о святом Алексии», но, к сожалению, самые старые реликвии и все эти Св. Алексии больше не имеют хождения, уже вышли из оборота. Все, что старше ренессанса. Я ей говорю: «Тогда, может, хотя бы ренессансную мне добудешь…»

А эта гадина (тут Паула смеется) строит заговорщическую мину, говорит: «Покажу тебе кое-что, но это секрет» и из сумки, из пластикового пакета, достает золотые медальоны, надписанные каким-то заковыристым почерком… Мол, здесь кости тех самых испанок-кармелиток…

— Где достает? В квартире?

Паула смеется:

— А угадай…

— Нет! Нет! Только не там!

Паула поддакивает, сдерживая смех.

— Ну скажи, что нет! Неужели на заставе показывала?

— На скамейке, на заставе. И еще приговаривает: «Знаю я, что это профанация, в таком месте показывать такие святые вещи, но тебе я все же покажу», — достает именно из такого пошлого пакета из гипермаркета и показывает золотые медальоны. И ей это не претит. Ох уж эта наша Мария, вот увидишь, она кончит, как Ролька.

— А ты внутрь этих медальонов хоть заглянула?

— Ты че, они запаяны навечно! Ничем не откроешь.

Я ее спрашиваю, собирает ли она еще эти реликвии, или у нее только те, что от старых времен остались, а она, что змей ее уже однажды соблазнил и, с той поры как вкусила запретный плод, она, грешница, прекратила собирательство, то есть остатки приличия в ней сохранились.

Дядька

Др-др-др! Анна:

— Иду я, значит, по вроцлавским Кшыкам и вижу: старая такая сосалка, понимаешь, опустившаяся до попрошайничества, до уголовщины, эдакий дядька, на весь мир за свои беды обиженный. Я ей улыбаюсь, а она шепчет, как ведьма, приказным тоном: «Вали отсюда! Ну… Быстро, сука ты мужская, здесь тебе не застава! Чтоб духу твоего тут не было!»

— Андя, а что я вчера пережила… Ты ведь знаешь, я из приличной еврейской семьи, чтущей традиции. Я хоть в какой бедности ни окажусь, класс не потеряю; это вопрос крови и вкуса, а не денег. Я всегда фарфор от Хутшенройтера на Низких Лугах покупаю… И знаешь, некоторые слова при мне произносить нельзя, я их просто не принимаю к сведению. Например, это слово на «г», которое все теперь на своих участках устраивают и дыму напускают… Нет, я такого не делаю, я устраиваю «гарден-парти» с бокальчиком отличного французского вина из шато, от нашей Нади Надеевны Епанчин…

Вот именно, вино. Встречаю одного мужика, натурала, который постоянно меня доставал с известной целью. Говорит: жена уехала, приезжай ко мне. Куда-то аж на Ковали. А мне совсем не хотелось к нему ехать, думаю, если кавалер на Ковалях живет, это не для меня… Но все же поехала, потому что уже неудобно было отказывать. Темно, холодно, страшно по этим Ковалям идти. Улица на километр тянется, и все никак не дойду, нет такого адреса. В конце концов оказалось, что он живет в какой-то старой школе, перестроенной под дешевые квартиры, Аня, не поверишь — форменный курятник! Как люди живут! Представляешь: ты входишь, и в нос бьет вонь, повсюду гниль… Малюсенькая клетушка, гнетущая, а что меня добило, так это старый телевизор, а на нем большая запыленная собака, талисман, и лапа этой собаки спадает на экран. Я думала, мне плохо станет. Уже сам факт наличия такого телевизора вызывает подозрение, но этот талисман! Верх пошлости, а еще — если бы он сразу приступил к делу. Нет, он, видимо, насмотрелся американских фильмов, и ему в голову стукнуло, что он проведет со мной романтический вечер вдвоем (ребенок спит в соседней комнате). За руку меня хватает, как, мол, насчет домашнего вина, выпьешь? А я на это, мол, не понимаю, что такое «домашнее вино». Что это такое? Aucune idée:[55] «домашнее вино»? Cʼest quoi?[56]

Он:

— Ну, я вино из винограда сделал!

Я:

— Я не знала, что в этой унылой стране делают вино… Je ne savais pas que dans ce pays triste on fabrique le vin!

Он обиделся. О сексе, само собой, уже ни слова. Но как так люди живут! Как там воняло, какая пошлость, а сколько разных запыленных афиш американских фильмов, ясное дело: грязь, смрад, но DVD быть должен! И мне тут в дюралексе[57] чай подают (представляешь: в ДЮРАЛЕКСЕ!), но DVD обязательно… Figure-toi, та pêtite, il existe les maisons dans notre pays triste où on sert le café dans une tasse, o! non, non, non! Pas dans une tasse, mais danse une bidule quʼils appellent ʼduralexʼ, mon Dieu! Cʼest vraiment horrible![58] Атмосфера душная, как будто в пыльном ломбарде, как будто на витрине меняльной конторы, ломбарда: какие-то запыленные искусственные цветочки, розы из поролона, крашенные, грязные… И среди всего этого крошка-сынок за стенкой да я как на иголках: как мне потом возвращаться с этих Ковалей?

И я среди всего этого, вся такая прямо из Парижа, где, между прочим, ходила на премьеру фильма Альмодовара «Дурное воспитание». Доложу тебе, mon ami, маленький кинотеатрик, парижская премьера, в зале одни тетки, ведущие себя просто возмутительно! Они там теряли сознание, визжали, требовали подать им нюхательную соль, говорили, что это о них, об их жизни, что они не могут уже на это смотреть, хабалили по-французски, совокуплялись и пели! Говорю тебе: мы все на их фоне скромные пионерки.

Мужчины в жизни Паулы

— Ты не представляешь, дорогая Михалина, какую большую роль в моей жизни сыграл один жест: меня берут за руку. Как этот жест через всю мою жизнь прошел, как возвращался в самые необычные моменты. Мужчина хватает меня за руку и куда-то ведет.

Паула сидит на одеяле, в большой белой шляпе. Рассказываем друг другу то, что до сих пор куда-то от нас ускользало, несмотря на пятнадцать лет знакомства.

— Впервые этот жест появился, когда мне было лет примерно шесть. У нас в городке был один такой сорванец с оттопыренными ушами, рыжий, в веснушках, лопатки торчат, лупоглазый… Короче, все на нем топорщилось, подмигивало… Уже в школу ходил, но учился хуже всех. Тетка, работавшая уборщицей в этой школе, как-то рассказывала, что однажды он влез на высокий шест посреди спортплощадки, на который поднимали флаг во время линеек. Туда к нему целые делегации приходили, умоляли, слезь, Анджей, слезь… Фельдшерица школьная, учительницы — а он ни в какую. Уперся и только смеется, щерит желтые свои зубы, а просветы между зубами большие, а лопатки выпирают, а уши торчком, эх, торчком. Шест мерно раскачивается то влево, то вправо. Так и не слез. Вот он какой. Сам мне потом рассказывал, как на всех сверху смотрел.

Помню то время как просто невероятное, помню болота, какие-то придорожные алтари с Богородицей. Помню, раз допустил я святотатство, вынул фигурку из придорожного алтарика, а она оказалась пустой внутри — эдакая «Богоматерь Бутылка» с отвинчивающейся головкой, прикрепленная ржавой проволокой к полочке. Вот они, подумал я, вот они, чары-то, и развеялись… И только так подумал, как из фигурки выскочила живая ящерка, прямо мне на руки…

Короче, возвращаюсь к рукам. Однажды этот сорванец предложил мне: «Давай рванем отсюда». А у меня тогда была вырезанная то ли из «Пшекруя», то ли из какого другого журнала картинка Антарктиды. Он и стал подбивать меня бежать в Антарктиду, а сам спрашивает, не знаю ли я, где эта самая Антарктида находится. Я и говорю, что где-нибудь поблизости, где ж ей еще находиться. Наверняка за болотами.

Бежать собрались ночью. Я чувствовала какое-то непонятное воодушевление: с таким сорванцом вдвоем бегу аж в Антарктиду. Взяла с собой полкило колбасы, теплый свитер и всякое такое. С колбасой в Антарктиду… Условились около фигурки, ну той, которая с ящерицей. Я улизнула из дома. Никем не замеченные, дошли мы до самого леса, и тут он вдруг подал мне руку… Жестом, не терпящим возражений. Чтобы идти через болото, потому что так быстрее: лес был за болотом. Я испугалась — страшно было идти по болоту, — вот тогда-то он и подал мне шершавую в ссадинах руку и повел. А когда мы уже были на самой середине, в полной темноте, он сказал, что, видимо, придется отказаться от Антарктиды, потому что оба мы уже поняли, что это дело нам не по силам, оба пожалели, что отправились в этот поход. Возвращаемся. И тут он вдруг говорит, что специально привел меня сюда, чтобы убить. Я встала как вкопанная, а он не выпускает мою руку, так сжал, что наши пальцы аж заскользили от пота. Так и стоим. Он говорит:

— Сейчас тебя затянет, подождем, пока эта трясина тебя затянет.

Я заплакала. Прошло еще какое-то время… Он говорит:

— Я тебя тут сейчас утоплю… — А когда меня уже начала засасывать трясина, снова говорит:

— Дай мне руку… — и так судорожно держал меня за руку, как будто одновременно хотел и утопить, и спасти.

И только когда начало светать, мы увидали, что к нам движутся какие-то огоньки, так нас и нашли на этом болоте, которое сегодня мне кажется уже не таким опасным… Может, так только говорили: «болото», а на самом деле это была просто мокрая почва, а не топкая трясина. Потом меня отправили в лагерь, в Чехословакию…

Обычный коммунистический пионерский лагерь в фанерных бараках. Но он мне казался раем, мне уже было пятнадцать лет, и вся мужская часть лагеря прикидывалась гомиками. Постоянно. Подойдет один к другому и давай о него тереться и постанывать. Каждую ночь устраивали такие показушные оргии. Сбивались в пары, причем каждый день партнеры менялись. Спали на земле или на двухъярусных нарах: кто на нижнем, кто на верхнем ярусе. Я спала по очереди: то с одним таким телочком на земле, то еще с каким-то на нижнем ярусе, то с одухотворенным поэтом наверху — и точно так же можно расставить всех мужчин, встречавшихся мне потом в жизни. Понимаешь: с уровня обезьяны и голого эротизма в чмошном исполнении, через более или менее нормальных, вплоть до романтической любви (вершина). Конечно, лучше всего я помню того, что с пола, а тот, который «средний», самый обычный, совершенно из памяти исчез. Ну вот, в первый день я спала с тем, который на полу. Он говорит: «Я тебя сегодня отымею».

А я молчу. Лег на меня и трется, все смеются, потому что это вроде как шутка такая. Но была там и тетка, молодая. Боже, кого только у нее не было. Какая же она была охочая! Трусики белые у нее были из валютки. И вот лежу я с этим телочком под спальником на одеяле, а прямо передо мною она, на нижнем ярусе. Чего только она своей задницей не вытворяла! И направо и налево ею вертела, чтобы тот телок, что снизу, и тот поэт, что сверху, видели.

Погоди, а что же этот Войтек потом ей сказал? — Паула задумалась, затянулась сигаретой, подперла голову руками. — Представляешь, не помню, но что-то она там несла, чтобы свет погасили, может, на самом деле думала, что-нибудь получится? Я как сейчас помню, как дело было, но ты про это наверняка писать не станешь. Нет! Не пиши! Зачеркни все это, пожалуйста! Я вот только сейчас всю сцену вспомнила, ей-богу.

— В смысле?

— Короче, этот Войтек, что с теткой был, показался мне попригляднее, чем мой, с пола, который уже вовсю меня ощупывал, короче, я что-то там ляпнула, какой-то афоризм, и вдруг все изменилось. Тетка в белых валютных трусиках — на пол, а я — на нижний ярус, к Войтеку. В результате все мы уснули, и свет погас. А с этим Войтеком все уже было по-настоящему.

— Честно?

— А ты думала! — смеется Паула. — Ну…

Везде пахло молодым потом, фанерой, немножко краской… Стало быть, телок. На следующий день я спала на нижнем ярусе. Со «средним», «середнячком». С никаким. А на третий день — наверху — тот мне всю ночь свои стихи читал! То есть все совпадает. Прикинь — длинные волосы, впечатлительный… Ну ладно. И тогда еще раз появился этот жест хватания за руку. Потому что собирались устраивать то ли конкурс чтецов, то ли торжественный вечер, чему-то там посвященный. Меня, конечно, выдвинули в солисты, потому что культурная. А я взбунтовалась, отказалась учить стих (Галчинского).[59] Так и сидела, обиженная на весь свет, в столовке перед стынущим супом, все уже ушли, а у меня слезы капают в тарелку. Тут подошел ко мне этот телок с пола: большой, простой, со сломанным носом…

— Ну, что случилось, Павлик… Что? Все будет хорошо… — И гладит меня. Я сижу, обиженная, лишь бы, думаю, это подольше длилось. Носом хлюпну, слезинка навернется, я глаза опущу, а в душе молюсь, чтобы он меня обнял и утешил. А он продолжает:

— Не хочешь играть с нами в мяч — не играй, я тебя в обиду не дам… — И хватает меня за руку, и обращается ко мне, вроде как к бабе: — Ну, Павлик, пошли, сходим в лесок и порепетируем…

Я только носом хлюпаю, ногти рассматриваю, потому что девочке-подростку очень нужно это мужское тепло, нежность. Ну и чтоб эту руку шершавую, мужскую мне подал и сжал, сильно-сильно! Пошли в лес! Со мной, в лес, а может, и на болото…

Ну и ведет меня в конце концов за собой на эту репетицию, как тот рыжий тогда на болоте, будто хотел и в обиду не дать, и убить… Да, таких вот быкастых парней с пола во всех этих школах да лагерях тетки всегда боялись, они за нами часто увязывались, поддевали нас, но после того, как мы немного поплачем, около нас крутились, как около обиженной бабы, и нас обнимали…

Ладно, выиграла я этот конкурс и стала звездой всего лагеря. Тогда тот, что с пола, стал ходить за мной, как охранник, гордый такой, что «наши выиграли», так уж у них, у этих натуралов, заведено. В поэзии он не разбирался, но гордился, что «наши выиграли», потому что я из того же самого домика была. Как середнячок на это реагировал, не помню, но тот, что сверху… Волосы со лба откинул и вдохновенно так:

— Ну да, ну да, Галчинский, конечно, ритмичный, легко запоминать, ну да (а волосы все откидывает да откидывает), ну да, а не пробовал ты, например, читать Стахуру?[60] А?

Третий раз этот жест появился уже в интернате. Начало восьмидесятых, я покинула наш домик в М. и поехала учиться. Жила в интернате, наверное, века восемнадцатого постройка, из красного кирпича. В казарменной атмосфере. Какие же там смешные типы были… Например, в ванной комнате: покрытые грибком стены, ванных нет, только лягушатники, все мылись над умывальниками. Все, но не тетка! Была там одна такая. А поскольку ванны не было, так она, Мишка, будешь смеяться, наливала воду в два мелких лягушатника и в них укладывалась: ноги — в одном, туловище и голая задница, сухие — между, а плечи — в другом. И еще книгу читала! Такая у нее была потребность — ванну принять: с книгами, с пенами, все как в кино. Голливуд в интернатском общежитии себе вообразила! Мы над умывальниками, а она лежит себе в лягушатниках в позе звезды и читает.

Был еще в общежитии мальчик из художественного лицея, с длинными дредами, с проколотыми во всех местах ушами, всегда меня рисовал, а как-то раз крепко схватил меня за руку и говорит:

— Слышь, Павлик, давай не пойдем завтра в школу, я тебя рисовать буду…

Это был мальчик из категории верхнего яруса. Длинные волосы, живопись. Мне мои волосы казались желтыми, но он углядел в них сливу, я ему на это: «нет у меня в волосах никаких слив»… Он как засмеется, и поцеловал меня в волосы, а пахло от него скипидаром и горячим вином с гвоздикой и корицей!

Но были и другие, с нижнего яруса: эти, когда мылись над умывальниками, всё кругом заливали, бросались мылом — ребята с вагоноремонтного завода…

Когда я была маленькой, учительница повела нас на экскурсию «знакомимся с профессией» как раз на этот вагоноремонтный завод. Специально пришлось встать в пять утра. Помню рев заводской сирены. Невыносимый в такое раннее время. Все замерзли, потому что на дворе уже была поздняя осень. Я терла покрасневшие глаза и думала, что это сон. Я видела призраки грязных людей, возящихся с машинами, с подшипниками, с товотом, на холоде, ранним утром. Все еще было темно, как будто эти парни вышли на работу посреди ночи. Грязными руками они разворачивали бумагу и доставали неказистые бутерброды с жирной колбасой. Когда закатывали рукава, становились видны глубокие шрамы, ровные, как будто специально себе сделали. Ногти черные, заскорузлые, и на ногти-то непохожие. Где-то в проходной по радио тихо звучало какое-то важное сообщение. Пока утро прикидывалось ночью, оно нас даже как-то возбуждало, потому что не надо было спать, потому что ночью творятся удивительные вещи, но что будет, когда займется скучный трезвый рассвет? Вот тогда-то я и решила стать актрисой и не иметь ничего общего с профессией вагоноремонтника. Потом я просила родителей записать меня в Дом культуры. Записали. А тогда, во время экскурсии, учительница сказала: если будешь хорошо учиться, никогда не окажешься в таком месте. Люди, которых ты здесь видишь, плохо себя вели, не учили уроков, курили за школой и не учились играть на пианино. А они мне подмигивали, чтобы я ее не слушала. Чумазые парни, припорошенные этим рассветом, словно серой пылью.

Потом, годы спустя, снова этот жест. Сидели мы с моим Филипом под Щитницким мостом в День Всех Святых, жгли свечки и пили водку. Смотрели на прибывающую воду. Время от времени слышалась сирена с проплывавшего пароходика. Филип метнул пустую бутылку в булыжную облицовку берега Одры, а я встала, пошатываясь. И предложила пойти по берегу, но не по валу, а по уходящей в воду покатой облицовке. Вот тогда (может, именно это мне и было нужно?) он подал руку и уверенно повел меня. Ноги все время съезжали по скользкой от водорослей облицовке из оставшегося от немцев булыжника. Так мы добрались до следующего моста, под которым было слишком низко — не встанешь, но мы открыли лаз в какие-то подземелья внутри моста и тогда… И тогда он снова подал мне руку.

Телефоны в жизни Паулы

Паула в постели перед первым кофе. С чтивом.

Дрр-дрр-дрр!

Кто звонит? Бочка.

— Привет, Паула! Инесса из Штатов приехала!

— Какая Инесса, не мешай, жаба, я в постели, про Грету Гарбо читаю.

— Ну Инесса, та, что до военного положения в Штаты уехала, ну та, которая Юрку обокрала, с Кшыков. Ну та, что с этой Дарьей из валютки жила…

Паула выходит из себя:

— Да не помню я.

Бочка:

— На завтра нас всех из старой компании в «Макдональдс» на обед пригласила!

Паула бросает трубку, встает, что-то там ворчит себе под нос, идет заварить кофе. Ловит первую программу. Кухня наполняется классической музыкой.

Паула уже после первого кофе. Воскресное утро, издали слышны колокола.

Дрр-дрр-дрр! Анна:

— Я получила новый рейтинг вроцлавских теток из «Сцены». Ни одной знакомой клички. Что с ними стало? Где они теперь обретаются? Все новые имена. Какие-то Эстеры, Памелы… Вас с Михаськой-Литераторшей там вообще нет! Единственное, что радует, — ваша сестра на тридцатом месте. А теперь, что карты утром сказали: «Единица» переживет свой ренессанс. Только там все снова соберутся. Все вернутся. Будет как раньше. Больше ничего не могу сказать. Карты не говорят, когда. Паула!

— Ну?

— Можно я приеду к тебе во Вроцлав?

— Конечно, Андя, приезжай, непременно!

— Знаешь, дорогая…

— Ну?

— Я хотела бы тебя обокрасть… Тебя и этого сучонка Михаську…

— Ха! Ха! Ха!

— Плеснуть тебе в суп сыворотку правды и спросить: где ты, паскуда, деньжата прячешь. Все бы у тебя забрала.

— Ха! Ха! Ха!

— Говори, не то прибью! И так мне мечтается, чтобы ты пошла потом на заставу, на Щитники, и какую-нибудь самую большую сплетницу спросила: «Помнишь Анну, которая давно в Быдгощ свалила?» И тогда одна такая, а может, и две, например Бронька-Гэбистка или Сова, скажут: «Ну?» А ты: «Воровкой оказалась, всю квартиру мою обчистила, на сто тысяч меня грохнула… Даже яйца из холодильника, сука, вынесла». И тогда они, головой ручаюсь, сказали бы: «Я всегда говорила, что она воровка, у этой суки прям на морде написано: воровка! Сейчас же звони в полицию, даже не раздумывай, не жалей ее!» И радовались бы!

— Ха! Ха! Ха! Ну ты, Андя, и придумаешь!

— Знаешь, Паула, зачем этот сучонок Михаська книжку про нас пишет?

— Зачем?

— Он думает, что телки прочтут, проникнутся нашей судьбой и сжалятся, станут к нам более снисходительными и скажут: «Вон оно что оказывается, вот как они подкатываются к нашему елдану, а он — вот он, на, Михаська, бери, порадуй свое очко, если уж вокруг этого столько шума…» И будет, прошмандовка, по воинским частям ездить с авторскими вечерами и забавляться с телками со всей Польши, а нам ничего не достанется, хотя все это наши истории! Потому что она теперь гранд-дама, она тебе в парк не пойдет, как когда-то, не-е-ет, побрезгует… Пойдем, обокрадем ее за это или что-нибудь на нее наговорим…

— Да ты че, когда это телки книги читали?

— Анка! А знаешь, я на заставе подружилась с Калицкой!

— Боже упаси от такого счастья!

— Очень со мной была мила.

— Это, я думаю, она дозналась, что у тебя большая квартира, что там комнаты пустуют, и теперь эта сука будет подлизываться…

Паула кладет трубку и впадает в задумчивость. «Единица» была одной из «номерных» застав, а были еще Артистическая, Бемовка… Но чтобы возродилась? Паула крутит пальцем у виска.

После второго кофе она раскидывает карты. Вчера постелила свежую скатерть, вроде бы карты это любят. Письмо! Какое письмо? К черту, уж столько лет не получаю никаких писем. Блондин вечернею порой. Паула хихикает. Поправляет прическу. Принимает успокоительное, потому что все время «какая-то разбитая». Телефон.

— Алло.

Звонит Пьорелла. Всхлипывает.

— Алло, это ты, Пьорка? — а та в рев:

— Ли… ли… ли… Лиза умерла, повесилась…

— Господи, что ты несешь, Пьорелла, в субботу я видела ее на заставе! Она одному молодому работяге платила. Я стояла и видела. И Мими тоже была.

— Удави-и-илась.

— Где и как, говори толком.

— В артистической уборной, у нас, в оперетте…

— Да ты что?!

Пьорелла, уже спокойней:

— Ну говорю же тебе, мы уже все были в костюмах, я к ней в уборную, коньячку глотнуть перед спектаклем, понимаешь, как всегда, вхожу, а она… — Пьорелла снова в рев. — А она на поясе от халата висит, на трубе отопления.

Паула спокойно (видать, лекарство уже подействовало):

— Приходи немедленно, девочек надо обзвонить, на венок сброситься.

Пьорелла уже тоже спокойнее:

— С лентой?

— Конечно, с лентой. И с надписью: «Лизе от подруг». (Паула представила себе, как эта надпись будет контрастировать с мужским именем и фамилией на могиле.) Или по-другому, ну, не знаю, стих, что ли, какой дать, короче, приходи.

Паула подходит к столу, собирает карты, идет закрыть окно, бормочет: «Блондин вечернею порою, ну и где они, эти твои блондины»… А может, она и сама какой-нибудь стих сочинит?

Мнимый телок

Говорит Паула:

— Мир умирает, мир скатывается в пропасть. Иду по парку, смотрю — телок. Настоящий такой быковатый мужик: морда, задница, все при нем, ни за что не скажешь, что пидор. Обычный мужик-натурал, но идет в кусты, я, стало быть, за ним, потому что он весь такой мужской, а это редко случается, ни капли тетки в нем не учуешь. Ну. Классический вариант: он расстегивает ширинку, а я на колени. Ладно. Но мне как-то не по себе, потому что он берет и садится на корточки, и вроде как у меня хочет отсосать. Какого хрена, я здесь баба, тетка проклятая, а ты — телок! И тогда он стягивает брюки до колен, а там… красные ажурные чулочки… Я думала, помру от смеха, все у меня упало, и только все до последней детальки рассматриваю, чтобы тебе это поточнее описать, и говорю:

— Знаешь, здесь столько легавых вокруг, меня это напрягает, я ухожу.

И пошла, но чтобы телки чулки на подвязках носили, где это видано…

Теперь-то ее все знают и называют просто «которая в колготках»… Вот так, и никаких навороченных кликух не хотелось придумывать, а просто «которая в колготках», самые простые решения часто оказываются гениальными. Но когда этот тип появился первый раз, когда его еще не знали, все тетки за ним полетели, а потом, когда он уже легально стал прохаживаться по парку в чулках (сверху — скин, снизу — баба, точно какая-нибудь сирена), то все тетки уже умные были и:

— Ха-ха-ха, чокнутая тетка, чокнутая тетка!

Как на Щитниках Паула телком прикидывалась…

Ночь. Сижу в аллейке на лавочке, курю, прикидываюсь телком. Но в зимней шапке выгляжу скорее как старая баба в платке, ты бы, Мишка, помер со смеху. Во всяком случае ноги, джинсами обтянутые, развела пошире, кроссовкой землю ковыряю, ну и бросаю телковские взгляды. Вот такие (и тут Паула корчит какие-то смешные рожи, но похожа скорее не на телка, а на тетку). А чтобы не было видно шапку, я капюшон телковский на голову натянула от блузы с какой-то спортивной надписью. Сижу.

— А зачем ты, идиотка, прикидывалась телком?

— По заданию Анны из Быдгощи, она мне звонила. Я должна была изучить культуру самых молодых теток. Очень долго сидела так, потому что большинство теток меня уже знали и на телка в моем исполнении не велись, посмеивались…

Но в конце концов появилась какая-то молодая, скорее всего прямо из деревни или маленького городка, и говорит, что она из общежития, первокурсница. Застенчивая такая, смотрит на меня снизу вверх, глаза щурит, словно на солнце, сразу видать, что телка во мне углядела! Карикатуру на себя саму я в ней увидела, как я кокетничаю… Потому и возненавидела ее! Тетки, чем они больше похожи, тем сильнее друг друга ненавидят. Но я должна была через это переступить, задушить в себе ненависть и приступить к делу! А эта-то ни о чем не догадывается и дамским таким голосочком поет:

— Ты был здесь пару дней назад… Я тебя узнала… С кем-то шел, с приятелем… Я узнала тебя по капюшону…

Она меня с каким-то настоящим телком перепутала, может, именно поэтому сейчас повнимательнее не присмотрелась. С тем, о которого каждую ночь отиралась, которого возжелала! В конце концов так говорит:

— Я в общежитии живу. А потому сам понимаешь… Не могу тебя к себе пригласить…

А я уже еле сдерживаю смех: кто ж такие вещи телку рассказывает? Чья это школа? Чей стиль? Наверняка не наш!

— Понимаю, понимаю… — говорю я мужским голосом, а точнее, шепчу. А ей уж невтерпеж, спрашивает:

— Что ты больше любишь?

Этого еще не хватало, виконт, чтобы я перед ней исповедовалась!

— Увидишь… А ты?

Мишка, это «а ты» я уже спросила специально для тебя, чтобы тебе потом рассказать и с тобою укататься со смеху. Исключительно. Потому что тетка эта уже давно экзамен провалила. Но ее ответ… Сама себя высекла, виконт! Так быстро и под нос пробурчала, как на исповеди, ну, знаешь, когда кто-то чего-то стыдится и так быстро говорит, на одном дыхании:

— Ласкать тело и брать член в рот (если он и мой берет), целовать в губы, целовать все тело…

«Ласкать член!» Я ей сказала, чтобы кого другого нашла, развернулась и почапала. Звоню Анне, отчитываюсь, а она на это:

— Все из-за того, что не стало старых учительниц… Старых теток всех или поубивали, или они сидят по домам и редко высовываются. С кого этой салаге брать пример? На чем учиться? Где учебник? Скажем, Рома Пекариха или я, вот мы учились, практику проходили у Матки, у Пизденции, у Стряпухи, у Цитры, у старых мастериц. А эта молодежь не понимает, что, будь на моем месте настоящий телок, она бы получила не телка этого, а в морду! Они просто не понимают, что им такие вещи не говорят! Что им насрать на ваши брабантские кружева! К телку подходишь, смотришь в упор и сразу, без разговоров, к телковой ширинке, и готово! А она мне тут: «ласкать тело» и еще условия будет ставить, что в рот возьмет, если и у нее возьмут! Говорю тебе: Матка в гробу бы перевернулась!

Звоню Цитре, у нее, бедняжки, рак щитовидки, дома сидит, предается воспоминаниям. Ходит в маленьком паричке, зачесанном вверх, как королева. С кривым сломанным носом. Всю жизнь протанцевала в оперетте, в Варшаве посещала кафе «Аматорское» (видимо, еще в сталинские времена). У Сигетинской[61] танцевала в «Мазовше». Очень культурная. У такой есть чему поучиться молодежи… А то эта молодежь…

Паула с отвращением гасит сигарету и прячет окурок в коробочку. Потом делает губки клювиком. А я ей за это про Жизель, чтобы тоже что-нибудь из своей молодости вспомнить, вот только молодость эта прошла в самой настоящей гомосексуальной среде, и никакого скрытого вожделения — как с этим схватыванием за руку — там не найдешь. Все только в открытую.

Жизель

— Не-е, — говорит Жизель, протягивая это второе «е» как маленькая девочка. — Не-е, дальше так продолжаться не может! С этим надо что-то делать. Спонсора найти.

Волосы у нее белесые, на немецкий манер: сзади длинные, спереди короткие, завитые, обесцвеченные. И в их обрамлении — действительно прекрасное шестнадцатилетнее лицо. Она любила «Модерн Токинг» и мечтала о славе. В парке со мною сиживала на лавочке, курила «Суперкрепкие» и часами рассказывала, как создаст ансамбль «Мэджик Токинг», что, утверждала, в переводе означает «Магические Разговоры»… И вдруг менялась в лице и начинала петь таким высоким голосом, будто это подпевки и эхо из «Модерн Токинг». По-английски. И сразу, мол, Дитер Болен то, Дитер Болен се. А правда была другой. И она от этой правды к Дитеру Болену убегала, пряталась в нем.

Потому что она была нищей, худой, из микрорайона, который все называют «Бермудским треугольником». Ее парень, проходимец, каменщик Збышек (с усиками), бил ее. Сидим раз в ботаническом саду над прудиком, у нее на коленях самое ее большое сокровище — здоровенный яркий магнитофон на батарейках. Слушаем этот ее «Модерн Токинг», она поет, потому что на каждой кассете в конце есть так называемые повторы, караоке для самостоятельного пения — каждая из нас может блеснуть! Ей больше хотелось быть Томасом Андерсом. Мне пришлось петь за Дитера. «Ромео и Джульетту» и другие хиты. Она постоянно уплывала в мечты, в нереальность. Что заработает на торговле или найдет кучу денег. Или давай сходим в гостиницу «Вроцлав», может, с немцем познакомимся или миллионером. Вершиной этих мечтаний была стереобашня величиной со шкаф, с проигрывателем наверху, потому что на дворе стояли восьмидесятые.

— И чтобы у меня там были все пластинки, одна к одной, полный комплект. Дитер Болен, «Модерн Токинг». За стеклянной дверцей.

Внезапно Жизель начинает издавать такие звуки, как будто поезд едет, которые оказываются началом какого-то хита. Одна за весь оркестр! Менялась в лице, губы превращались в барабаны и тарелки. Бух-бух-бух, и-и-и, у-у-у-у. Ф-ф-ф-ф. У-у-у-у. И тут появляется это ничтожество, этот жулик Збышек и, озверев, лупит ее по лицу, вырывает магнитофон:

— Ты, дрянь, во сколько дома должна быть, во сколько, во сколько дома должна, дрянь, во сколько…

И разбивает магнитофон о землю, швыряет в прудик, где лилии водяные плавают, потому что мы всё еще в ботаническом саду. Тем не менее она его не бросает, она его любит. И ничего с этим не поделаешь.

Я ей миллион раз говорила:

— Жизель, очнись, уходи от него. Он бьет тебя, дерется. — Она:

— Но и очень нежным умеет быть. Когда трезвый.

Вот они какие, тетки.

В конце концов она говорит:

— Мы должны раздобыть хоть сколько-то денег, так дальше продолжаться не может!

Идем мы с ней. На ночь глядя. Тогда всегда была ночь, мы только по ночам сидели на лавочках, шатались по Вроцлаву, забредали в незнакомые районы, заглядывали в подворотни. Она из неблагополучной семьи, я из благополучной, но уставшая от ученья, обедов, чтения, от выслушивания нотаций, что связалась с подонками, что, дескать, докатилась до сточной канавы. Она — с улицы Траугутта, я — с Бачьярелли. Небо и земля. Днем я в школе, она где-то в своей развалившейся семье. Ночью мы вместе. Родителям говорим, что на дискотеке. Если с Жизелью — значит, на дискотеке. А потому в этих воспоминаниях всегда царит ночь. Ночь моей молодости, моих пятнадцати лет. Раздобыть деньги. Где они водятся? Наверняка в гостиницах, где же еще в этом году, в восемьдесят девятом, когда коммунизма уже нет, а капитализма еще нет. В гостинице «Панорама», которую разрушили, чтобы построить Доминиканскую галерею,[62] в гостинице «Вроцлав». Как же она разоделась, в каком только секонд-хенде надыбала прикид! Зеленая куртка и цветная бандана из тряпочек на голове. Розовые гетры. И эти ее голубые глаза, и эта зебра на запястьях, и этот ее ангельский голосок, светлые ресницы. Мы сели в вестибюле. Сидим, курим «Суперкрепкие», а может, и «Кармен», специально приобретенные для такого случая… Входят старые немецкие пенсионерки с кожаными чемоданами, седые, без макияжа, из какого-то другого, не диско, мира. Из «Strangers in the night». Мы приклеиваемся своими маленькими носиками к стеклянной стене, за которой дринк-бар, снаружи, должно быть, неплохо выглядим. Но внутри пусто: немецкие пенсионеры не проявляют интереса к ночной жизни. Поражение по всему фронту.

В «Панораме», во всяком случае тогда, работала знакомая тетка, в туалете, всегда можно было бесплатно пописать-покакать. Туда должен был приехать известный кутюрье. Эй, Жизелька, скажем ему, что хотим о нем написать в школьную стенгазету… Потому что он был гей. Начал нам ставить напитки в баре… Говорил:

— Еще стопочку для джуниора!

Жизель взобралась на барный табурет, слишком для нее высокий. Только ничего у нас не получилось. Мэтр той же ночью уехал куда-то на показы. Жизель перестала следить за собой, вечно ходила грязная, пьяная. А какое невинное личико, как сейчас помню, какие голубые глаза, какие клевые звуки издавала, сколько раз изображала из себя Алексис…

В одну из таких ночей мы познакомились с мужиком, он сказал, что собирается открыть оптовую торговлю в Легнице, тогда все что-нибудь открывали. Что мы могли бы там работать, три миллиона в месяц зарабатывать. Что дело, в общем, верняк. Три миллиона — это кожаная куртка каждый месяц! О которой ни одна из нас не могла и мечтать. Я видела такую на рынке, из кусочков, классную. Двенадцать курток в год!

— Ты че, глупая?! Если мы купим себе по куртке, то на следующий месяц вряд ли станем вторую покупать, а вот ковбойские сапожки купить сможем! — И мы уже друг на друга смотрим, за руки хватаемся и визжим, потому как только сейчас скумекали, что нас на самом деле ожидает!

— Так, по паре ковбойских сапожек, а потом по золотому браслету!

— Поклянись, — говорит Жизель ночью в парке, — поклянись, глупая, что мы никогда не расстанемся, и нам всегда будет так хорошо, и всегда будет такая жизнь! Своей матерью поклянись!

Поехали мы с этим мужиком на его квартиру, старую, обшарпанную, заставленную пыльным антиквариатом, каким-то барахлом. В доме старой постройки, в занюханном районе, неподалеку от Жизелькиного дома… Утром он нас за водкой послал, вытряс из какой-то вазочки гроши, к которым нам пришлось свои добавить. Осталась у меня в памяти такая картина: Жизель утром у него в ванне. В пене. Зовет меня, загораживается пеной и: ты бы предпочла какой из шампуней, если бы была на моем месте: этот, этот или этот? Поди, глупая, послушай, не стоит ли он там за дверью. Нет. Ну мы тогда хихоньки-хахоньки в ею адрес, обливаемся всем, что попадет под руку, все обшарили.

А потом долго, долго ничего. Мужик не звонил. Но дал адрес оптовой базы.

— Кинул нас.

Жизель под звездами ест сахарную вату.

Сидим на лавочке, на спинке. Все время лузгаем семечки, все время что-то жрем. Когда Жизель расковыривает болячку и слизывает кровь с колена, я сплевываю табачную слюну и размазываю прутиком. Она выковыривает спичкой у себя из-под длинных ногтей грязь, я свои обгрызаю. Она прикусывает губу, чего я даже заметить не успеваю, потому что именно в этот момент приклеиваю жвачку под лавку и только потом чешусь. А она достает флакончик поддельных духов made in france и начинает давить прыщи. Ну а я чешу себе ляжку.

— Может, еще все переменится, ты только подумай: ковбойские сапожки, кожа, золотые цепочки, шампуни «Лореаль»!

Поехали мы в эту самую то ли Легницу, то ли Тшебницу. По указанному адресу. Долго ходили по жаре. То минеральную воду пили на бордюрчике, то блуждали среди каких-то гаражей… Наконец нашли! Отдельный дом, ступеньки. Открывает женщина в тренировочном костюме.

— А такой-то такой-то здесь проживает? Здесь вроде как должна находиться оптовая база.

— Проживает, но его нет, а с этой базой ничего не вышло. Может, на будущий год. Передать что?

— Тогда… Тогда, может, вы скажете, что… что были Гжесик и Михал, что… что по поводу базы…

Возвращались мы автостопом. Шел дождь, лило как из ведра. Жизель положила голову мне на плечо и уснула, убаюканная грузовиком. Никогда больше я не видела ее, перестала с ней водиться, вообще — со всеми с ними.

Фланелевый костюм

«На Аллеях есть разные бары, мы вошли в один. Собирались выпить пива. Я заметил, что Адам с кем-то раскланивается, помню, что улыбался он как-то обеспокоенно и застенчиво. Я взглянул в том направлении. И увидел молодого человека со слегка прыщеватым, но приятным лицом с тонкими светлыми усиками. Отличный крой его костюма диссонировал с дрянным материалом. Рядом в свободной позе расположился на стуле другой юноша, лица которого я не мог рассмотреть, потому что он сидел спиной. Когда принесли портер, знакомые Адама встали. Он снова обменялся с ними поклонами, на этот раз с нежной улыбкой вежливой благожелательности. А поскольку мы молчали и меня это немного сковывало, я снова направил свой взор в сторону уходящих.

— Помощник портного, у которого я шью, — сказал Адам, как бы оправдывая второсортную элегантность юноши. — А тот второй, — задумался он, — даже не знаю кто. […]

Тогда, вспомнив нескольких новых французских романов, я в самой обшей форме что-то сказал о трансформации эротического сюжета в любовных историях. Я имел в виду сексуальные извращения. […]

— Помните нашу встречу у Хозиусов? Мы вышли от них, чтобы свободно поговорить. Потом пошли выпить пива, в ресторан на углу Иерусалимских Аллей. Так вот, когда мы там сидели, я раскланялся с парочкой молодых людей, сидевших за несколько столиков от нас. Вспоминаете? Вы еще тогда спросили, кому это я кланяюсь, правда? […] Тот юноша, которого я поприветствовал, был помощником портного. Я не запомнил бы ни этого юношу, ни его лица, если бы не один случай. Сейчас расскажу. Весной этого года я решил сшить себе фланелевый костюм. Пошел к портному, у которого шью, но не застал его в ателье. Хотел было зайти позже, но помощник портного меня задержал. Сказал, что позовет мастера. Подал мне стул. Я сел у столика, на котором лежали журналы мод. На юношу внимания не обращал. Когда же я протянул руку за каким-то журналом на подоконнике, наши взгляды встретились. Меня это удивило — я считал, что он вернулся к своей работе в соседней комнате, где стояли швейные машинки. Но он смотрел на меня».

Тадеуш Бреза[63] «Адам Грывальд» (1936)

Немецкие пенсионерки

А что! Я еще буду переживать! Такая старая шлюха, как я, не станет искать, в какую аптеку ходит меньше народа, чтобы без туристов, без очередей и чтоб где-нибудь в сторонке, в гробу я все это видала, иду в самую большую в самом центре, около Площади Нептуна. Во время прогулки меня останавливают немецкие пенсионерки. Вне себя от ярости. На всех кремовые ортопедические туфли, кремовые курточки, коричневые брюки… Отстиранные от индивидуализма водой и мылом. Короткие стрижки, седые волосы. Без макияжа, но демонстративно чистые. Разумеется, из бывшей ГДР. Жизнерадостные пожилые дамы. Годами им вдалбливали, что они не должны выделяться, должны слушать власть, на работе делать, что велит начальство, не комментировать, не думать, выполнять! После работы — на садовый участок, который им милостиво предоставила система. Трудно теперь от них требовать индивидуализма в одежде и поведении. Каждая только и смотрит, чтобы в чем-нибудь не отстать от другой. Может, слишком большие перламутровые клипсы надела? Может, снять их в туалете? А удобно ли? Особенно трудно ожидать от них изменений под старость, которая (по причине высокого уровня жизни в современной Германии) у них чересчур длинная. Зато еще более отвратительная и более неприкрытая.

И такая вот группка взволнованных останавливает меня на променаде и спрашивает по-немецки, где, мол, тут отель «Грюнвальд»?

— Никто не слыхал? — они ищут с самого утра, а перед отъездом зарезервировали по телефону номер и внесли задаток. Повторяют четко, чтобы я понял: «Hotel Grrrunwald»!

Аж кипит у них в горле это «эр».

Я знаю, что в Мендзыздроях не может быть гостиницы с таким названием, потому что большинство такого типа заведений работает как раз на немцев. Кто-то отымел наших старушек и посмеялся над ними, сообщив им это название. В очередной раз подтвердилось, что Грюнвальд[64] немцам выходит боком…

Якутин, пожалуйста!

Но в их седых головах никак не укладывалось, что кто-то мог их так уделать. Расставшись со мной, они продолжали расспрашивать прохожих. Те только пожимали плечами. А я — в аптеку! Очередь курортниц, сразу видать, что натуралы своих баб в очереди послали, а сами матч смотрят. Есть и с кричащими детьми на руках, а на другую посмотришь — сразу видишь: нет у нее детей, и самое большее, за чем она сюда пришла, так это масло для загара. «О, как бы мне хотелось прийти сюда за маслом для загара, я тоже хочу стоять за маслом!» — мысленно кричу я, а сам повторяю: «якутин, якутин, якутин». За моей спиной уже выстроилась приличная очередь, потенциальные свидетели моего возможного позора. На выдаче молодая дама с обесцвеченными волосами. Меня охватывают самые дурные предчувствия: что с того, что никто не узнает, если для нее слово «якутин» означает только одно: у тебя вши, ты вшивый! А она такая чистая, такая гигиеничная, как и положено аптекарше. Но я нашелся в конце концов и, когда моя очередь подошла, непринужденным голосом сказал:

— Якутин, пожалуйста. Это для ребенка…

Не дала. Стала меня убеждать, что от детской завшивленности головы существует совершенно другое средство: специальный шампунь. Пришлось взять его, без слов, выхожу. Иду в следующую аптеку:

— Якутин, пожалуйста!

— Какой?

— Против вшей.

— Педикулез головы?

— Д… да…

Отпустила мне шампунь, тот же самый, что и в первой аптеке. Взял. Иду в третью (и последнюю). За мной в очередь встает знакомая тетка с пляжа, одна из познаньских. Я:

— Пожалуйста, масло для загара.

Купил, отхожу. А тетка, что за мной, подходит к окошку:

— Какое-нибудь хорошее средство против лобковых вшей, пожалуйста!

— Якутин?

— Годится.

— С вас шестнадцать злотых восемьдесят пять грошей.

Олесницкая

А когда уже стало скучно и мои Пенсионерки начали повторяться, вдруг смотрю (ох, если бы то, о чем я думаю, оказалось правдой!): издалека к нам телепает разряженная собачонка, пекинес, а за ней вдали ковыляет какая-то коротышка. А я думаю: хорошо бы это оказалась Олесницкая, ничего мне больше не надо, лишь бы это оказался пекинес Олесницкой!

Вот бы это Олесницкая оказалась! Пусть бы она, толстая, хромая, низенькая, лысая и обесцвеченная в одном флаконе, и ее собачка, побившая рекорд в описывании деревьев, потому что всю жизнь провела в парках, по точкам, все заставы в Польше обоссала, каждое дерево, а теперь бежала к нам, чтобы каждое растеньице (человеческой рукой специально посаженное) полить! Если бы это оказалась она и ее пес, который в Быдгощи, Торуне, Калише, Сувалках, Згеже, Вроцлаве, Варшаве, Познани, Ольштыне, Кракове, везде описывал деревья на заставах, если бы это был он (а вернее: «она», потому что весь был в бантиках, хоть и пиписька у него, весь в поддельных бриллиантах, потому что это пес-тетка), то тогда, тогда рассеялась бы тоска, и этот рассказ испытал бы прилив энергии!

И правда: то была Олесницкая.

— Привет, девочки, как отдыхаете? На метле прилетела сюда, потому что слышала, что здесь сука-Кенгуриха, не видали Кенгуриху?

Мои Пенсионерки побледнели, потому что догадались, что перед ними та самая, известная во всей Польше Олесницкая. О которой в поездах и вокзальных туалетах стены кричат. О которой в тюремных камерах рассказывают. О которой в больничных дежурках, где сосалки несут свою альтернативную службу, говорят ночи напролет. Которая в коммунистические времена была самой главной сразу после Луции Банной, но поскольку Луцию телки щипцами для завивки убили, теперь она пожизненно самая главная во всей Польше. Пенсионерки к ее ногам пали. Я тоже пала. Олесницкая царственным жестом нас подняла и все про то же: не видали ли мы эту блядищу-Кенгуриху, которая у нее заныкала (хотя было сказано резче) двадцать злотых.

— Была, была, в самом начале июня, поотрывалась и уехала.

— А Жоржета была?

— Ну, еще этого чучела здесь не хватало…

— Ее уже с прошлого сезона не видели. В церковном приходе сидит.

— Она здесь прокололась, теперь в Ровы будет ездить… Там ее пока не знают.

Туалетная смотрительница из Олесницы

И вот уже Олесницкая достает из кошелки водку и старым добрым парковым способом оборачивает ее в пластиковый пакет. И уже нас угощает: а может, «Популярного» или «Крепкого», а может, еще глоточек, обтирает ладонью горлышко и пьет с нами. На запивку достает какое-то двухлитровое цветное химическое говно со вкусом леденцов, самое дешевое из того, что было в «Лягушке». Она, как напьется, впадает в безумие, убегает от своей подлой судьбы. Зовет собачку:

— Анджелика. Фью-фью-фью! Иди к нам!

А эта Анджелика уже по дюнам носится, побеситься ей хочется. Я же Олесницкую к рассказу склоняю, а она под водку с запивкой в стаканчиках с выжженной на них Пенсионеркой № 1 в полуденной тени рассказывает следующее:

— Теперь время не то… Недавно пошла я вечером на пикет у себя в Олеснице, дала туалетной бабке два злотых, понаписала над писсуарами сама про себя: «Божена блядь, Божена дрянь»… Подписалась: «Божена, 40 лет». Возвращаюсь, говорю этой смотрительнице шепотом:

— А вы знаете, что там внутри три гомосексуалиста сидят?

А она так певуче:

— Да знаю я, знаю, меня уже предупреждали, когда я сюда устраивалась, знаю… У меня с ними… — И, помолчав, махнула рукой: — А пусть себе сидят…

Специалист по Лорке

В сторону разговоры, вот уж и одеяла соединены, и наше вроде как главное, ни дать ни взять — Лысая Гора и слет всех ведьм этой ночью купальской здесь собирается. Но пока еще день, а мы уже сидим и слушаем Олесницкую, словно у костра, вот именно, будто костер своими речами она нам здесь развела:

— Возвращаюсь я, значит, из Собутки во Вроцлав рейсовым автобусом, подсаживается паренек, даже можно сказать культурный, молодой, хорошенький. Не так чтобы ах, но симпатичный. Слово за слово, через час выясняется, он гей.

— Расскажу тебе, — говорит, — потому что чувствую доверие.

Я ему не сказала, это он уж сам догадался. Подъезжаем к Вроцлаву:

— Пошли, — говорит, — пошли, сходим в пивную, выпьем пива.

— Нет, сколько можно в этих пивнушках сидеть, в таком дыму, если поговорить хочешь, пойдем лучше на Остров Тумский, купим пиво, сядем на лавочку, на Одру полюбуемся. Кстати, удачно отреставрировали лавочки девятнадцатого века, к тому же вроде газовые фонари поставили.

Сидим, пьем, а он мне о поэзии Лорки (ЛОРКА — запомните это имя), в общем — культурный. Ну ладно. Я пошла отлить в кустики, вернулась, пьем дальше, и что-то меня в сон стало клонить, помню, я еще чего-то там сказала типа: «что-то сонный я какой-то после этого пива».

Просыпаюсь от телефонного звонка. Я в своей собственной кровати, телефон звонит, пани Малгося, у которой я должна была быть на обеде, но тремя днями позже! Почему я не пришла? Я говорю:

— Минутку, минутку, я должна собраться с мыслями… — Села на кровати. И как вдруг все стало оживать у меня перед глазами! Все произошедшее. Господи Иисусе, а ведь он мне чего-то подсыпал, когда я пошел отлить, пиво-то осталось на лавочке! Квартира, разумеется, очищена. Потом следствие показало, что он себе три чека выписал на тысячу каждый, на имя и фамилию свою левую, на которую у него был ворованный паспорт. За меня, естественно, расписался, моим именем и фамилией, и ни одна зараза на почте не проверила, хоть и был у них образец моей подписи в компьютере.

Кенгуриха

У Кенгурихи как-то один телок по кличке Сёгун, которого она приютила у себя, тоже украл паспорт, заграничный; что тут делать, сообщила как положено в полицию, то-се. Сделали ей новый, она и забыла все. И вдруг через сколько-то там лет едет Кенгуриха как ни в чем не бывало в Турцию на турок. Ее останавливают на границе, предъявите паспорт, то-се. Она и дает этот новый паспорт. А они на нее как набросятся!

— Боже, я, Кенгуриха — разыскиваемый убийца, разыскиваемый по всему миру! Ну и говорю этому таможеннику: «Бей меня! Бей!»

Потом (после возвращения из Турции) рассказывает мне:

— Можешь себе представить, что я была в постели с тем телком, который паспорт у меня украл, и получается, что я спала с разыскиваемым по всему миру убийцей! С каким-то Аль Капоне! С грозным мафиози. Супер был, а паспорт — хрен с ним, с паспортом!

Набросились там на нее, на этой границе с Украиной, вытащили из автобуса, вся группа, само собой, со страхом на нее вылупилась, и чего только она им там не наговорила, и как только не хабалила (потому что, насколько я знаю, успела поддать в автобусе)… А сколько потом рассказов про тюрьму напридумывала, всюду рассказывала, как ее там блатные насиловали (а то, что ее посадили, я точно знаю). Просто телок этот был преступным авторитетом и пользовался ее старым паспортом, попался, бежал, он у них значился: искать такого-то и такого-то. Но это все ничего. Ты же знаешь, какая она, Кенгуриха, какая артистка, идиотка. Что она там устраивала на следствии… Говорила:

— К ногам вашим припадаю, не убивайте меня, невиноватая я, я — Кенгуриха с заставы, телка в дом пустила, а он у меня паспорт заграничный украл…

Кенгурихины тюремные саги

… Вот и вся правда, а остальное, думается, ее фантазии, что, дескать, там, в камере она гнила три недели, прежде чем выяснилось, как оно на самом деле, что приходила к ней незнакомая женщина в чадре и подавала ей через решетку в окошке косметику, чтобы она, Кенгуриха, не подурнела за это время, — ты в такое веришь?

— Нет.

— Что сидела в одной камере с убийцей, который у нее эти духи выпивал, что, ясное дело, она у всех отсасывала. Просто хочет, чтобы ей завидовали, но ты ведь знаешь, какая она. Как в Турцию съездила, сразу заговорила так: «Турок я поимела всех, всех! Они там изголодались, потому что их женщины обязаны сохранять девственность вплоть до самой свадьбы (потом после первой брачной ночи, после ночи потери девственности они вывешивают на всеобщее обозрение окровавленные тряпки). Но и они не могут этих своих баб допроситься, а потому, только мы вышли на гостиничный балкон, — а там на соседнем балконе турецкие рабочие чего-то делали — мы им показали (тут Кенгуриха показывает: лижет палец, кокетничает, язык высовывает и прячет), а они нам взглядом на какую-то будку, потому что это был дворик типа колодец, внизу какие-то задворки магазинов, грязь, остатки цветов, фруктов и рыбы, прямо Кампо ди Фьори, ну и будка была, так они взглядом на эту будку кивают, чтобы мы вечером туда пришли. И все было бы оʼкей, и уже мы могли б в копилку кое-что отложить, жить с этого, но, к сожалению, случилась недостача», — таков был отчет Кенгурихи, которой, впрочем, верить нельзя, да и не стоит задницу везти аж в Турцию, чтобы проверить и убедиться, что выдумала она все, обманывала нас, лапшу нам на уши, гадина, вешала… И сейчас у меня, воровка, двадцатку стырила.

— Но позволь, я уж закончу про этого, который про Лорку…

— Ну-ну.

Специалист по Лорке (окончание)

…В полиции у меня тут же взяли кровь на анализ. «Вот оно что: этот специалист по Лорке подлил вам „сыворотку правды“, которую американцы дают во время следствия и которая запрещена. После этого вы все выкладываете». Я испугалась: а как я домой-то вернулась? Ведь в этом состоянии я могла и человека убить, и ничего бы об этом не знала, и все бы отрицала! Следствие установило, что он сначала узнал мой адрес (я ему нежно пропела его там, на лавочке, где он меня и бросил), обчистил квартиру и дверь оставил открытой. А я уж одна с той лавочки до дома добралась, соседи показали, что меня видели перед подъездом, как я все из сумки вытрясаю и ключи ищу, думали, я пьяная. И впустили меня, смотрят, а дверь в квартиру открыта. Я НИ-ЧЕ-ГО из этого не помню. Понятно, что никто денег мне не вернул, еще пришлось выплачивать долг. А какой кошмар в этой полиции, этот опрос соседей, эта толстуха с бородавкой за пишущей машинкой, без понимания, без обхождения, лак с ногтей слезает, как в коммунистические времена, и:

— Попрошу не интерпретировать факты! Итак, вы добрались домой в двадцать два часа?

Я говорю:

— Я не помню, я был в бессознательном состоянии, соседи сказали, что да.

Она:

— Так это был мужчина или нет?

Вот такой разговор, пишет: гомосексуалист, специалист по Лорке. Я: «Что?» Она: «Так ведь это вы сами сказали»… Как будто полиция сама «сыворотку правды» в моей крови обнаружила, однако этой бабе не сказали. Она совсем запуталась, поняла только, что «направился к месту жительства в районе двадцати двух часов». Потом еще выяснилось, что многих сосалок этот специалист по Лорке таким же манером обработал.

Тот самый, что у Кенгурихи паспорт украл

Поначалу история была очень романтичной… Она подцепила его у тюряги. Красавец. Простой, как нож-выкидуха. Звонит мне Кенгуриха, когда их роман был на пике, когда ее душа пела. Вот! Видите, какими они умеют быть: он стихи ей писал! Самые настоящие стихи, на листочке, ручкой, может, не как Лорка, но все же… Впрочем, потом оказалось, что это был чистой воды уголовник, даже убийца. По кличке Сёгун. И этот вот Сёгун-убийца писал нашей Кенгурихе стихи о цветочках и птичках, о бабочках и о любви. Потому что они не умеют иначе, кроме как о цветочках. А блядища радовалась, носилась с его стихами, по телефону мне читала, любовь — весна, моей Кенгурихе посвящаю. Я тогда все поняла, как только она мне сказала, где и когда с ним встретится, и чтобы я на эту встречу пришла и издалека на него посмотрела. Квинтэссенция телка, ноги до неба, ширинка аж трещит, лицо с прямым римским носом, небольшие залысины, бицепсы. Впрочем, разве такое передашь словами? Шел к ней туда, под этот шпиль в Щитницком парке, вразвалочку, как моряк. Слышите: как моряк! Я аж не сдержалась, вышла из укрытия и говорю ей:

— Ты что, подружку не узнаешь? Познакомь меня с другом…

Что Кенгурихе делать — вынуждена была меня представить, тут я все про него и поняла. Было у него что-то такое в лице, в глазах, от чего все бабы, как мотыльки, на огонь летели, хоть каждая и знала, что это уголовник. Да, глаза такие, слегка выпученные, а внизу, под глазами, нежненькое такое, выпуклое мясцо. И шрамик на щеке, и ямочка на подбородке, и просто-таки театральные жилы на руках, все в нем было театральное, будто из комикса. Как с картинки. Например, бакенбарды точно у какого-нибудь Ивана из России XIX века, огромные, на пол-лица. Мамма миа! Как все дальше развивалось? Пошли мы к Кенгурихе. Понятное дело: водка, пиво, я стала разыгрывать перед ним богатую американскую тетушку, потому что подсознание мне шепнуло: он тобой тем больше заинтересуется, чем большими деньгами ты его удивишь. Достаю я сто злотых и на землю, топтать начинаю, но он тут на меня как прикрикнет, чтоб я не смела бросать такое на землю, потому что там орел, а сам он… кто он сам-то был? Националист, что ли, или вроде того. Что-то связанное с уважением к стране, к земле, к гербу. А я такая пьяная, что разорвала эту банкноту, подожгла зажигалкой, как Настасья Филипповна. И как только его увидела, ноги эти его длинные, там, под Шпилем, сразу представила себе такую картину: я в ванне, а он стоит надо мной так, что я снизу вижу его ноги-колонны, и ссыт. На мою грудь и на лицо. И плюет. Пошепталась я с Кенгурихой, мол, закрой туалет на ключ, пусть он все это пиво выпьет, но туда пусть не ходит. Пусть он туда не ходит! На ключ закрой, если ты меня хоть сколько-нибудь еще любишь, если ты подруга мне! Ну да закрой же ты, в жопу, дверь эту, чтоб он туда войти не смог, чтоб нога его не переступила этого порога. Ключ я себе на шею повесила, потому что Кенгуриха в доме старой постройки жила, сортир у нее вместе с ванной, и все это на старый ключ закрывается. На сердце себе повесила ключ и вернулась в гостиную, где он ботинки снимал. Мы все ему объяснили, а он сказал:

— ОК, — и резинку жует.

ОК… А мне эти две буквы как WC прозвучали, ну я и давай лить в него это пиво. Пей, пей. Что тут долго рассказывать: осуществилась мечта моя. Кенгуриха в дверях сортира стояла и курила со скучающей рожей.

Прошло какое-то время. Встречаю я Сегуна в городе. Очень милый. Приглашаю его выпить, угощаю сигаретой. Я как раз при деньгах была. Он себе ботинки купить пожелал, высокие такие. Привел меня на самый верхний этаж торгового дома «Подвале», там он их углядел, за триста злотых, тогда это была большая сумма. Я глупая, чтобы ему понравиться, начала сорить деньгами, то одно, то другое покупать, ему, себе. До того дело дошло, что открылась я ему, говорю: меня в армию хотят забрать. А он мне: ерунда, надо только к его дяде из военкомата сходить, а вернее съездить, за шестьсот злотых он мне самую плохую категорию, непригодность к воинской службе, выправит. Сели мы в такси и летим к его дяде, я уже пьяная, потому что каждую покупку мы в каком-нибудь приличном кабаке обмывали. Въезжает такси на старые улицы, в Бермудский треугольник, он и говорит:

— Ты здесь меня обожди, в машине.

Забрал мой военный билет и деньги и пропал в подворотне. Я жду, жду, а через полчаса таксист уже начал ерзать и говорит мне: «Что-то, молодой человек, не идет ваш приятель…» — тут я поняла, что он в подворотню вошел и со двора как в жопу провалился, только что мне до этого, если глаза у него навыкате и припухлостью обрамленные… И после всего этого у него еще совести хватало к Кенгурихе приходить и про мое здоровье спрашивать. И паспорт этот у нее украсть. Пользоваться им. Через несколько лет письмо мне под дверь подсунул, что ждет меня с моим военным билетом под Шпилем и еще что я должна ему столько-то и столько денег принести — тогда он мне его отдаст, а если не приду, то у него в бутылке зараженная кровь и шприц, и он меня уколет, но что с того, если у него под глазами мешочки, а на щеках шрамики… Ну это я уже совершенно проигнорировала, и никаких дальнейших последствий не было, кроме разве тех, что эти ляжки его я до сих пор над собой вижу и нисколько не жалею. Потому что потом оказалось, что у меня самый главный бандит, главарь мафии был… Жаль только, стихов мне не писал, а Кенгуриха и по сей день эти его каракули хранит в баре среди пустых бутылок и каждому читает…

Доктор Менгеле[65]

Смертельно ядовитая тетка приехала из Освенцима, выглядела, как пробирка с цианистым калием. И на эту пробирку кто-то водрузил проволочные круглые очки. Худая, высокая, веснушчато-рыжая. Сидела за убийство, освобождена досрочно, а теперь мы ее принимаем.

Сразу вокруг нее на пикете образовался кружок. Сливки уголовного мира: Калицкая, Ядька-Кривой-Нос. Я смотрю: что это за новая святая приехала? А Патриция мне на ухо: отрава!

— Смотри, — говорит Патриция, — смотри, там на лавке сидит страшная уголовная тетка, Доктором Менгеле кличут. У Утки ночует. Подойди, голоса не подавай, только слушай, потому что неизвестно, психическая, может врезать.

— Она в очках, точь-в-точь доктор Менгеле, волос светлый, одним словом, — фашист! Разговоры разговаривает, какие-то дела с Уткой утрясает, о деньгах, о хуях…

Пришел этот ваш Сёгун, по которому вы с ума сходили, и сразу с Доктором Менгеле шептаться. Шу-шу-шу. На ушко. Тогда она встала и говорит:

— Прошу прощения. Мне пора. Мне на вокзал.

И так ядовито-сладко смеется.

Патриция шепчет мне:

— О, уже договорились. Сейчас он к ней подойдет.

Ну а поскольку этот ваш Сёгун уже с Доктором Менгеле скорешился, то я от него подальше, подальше!

Загадочный блондин в черном сомбреро

При этих словах оживилась Пенсионерка № 2. И выступила с историей, случившейся со знакомой сосалкой из Тчева, которая познакомилась на вокзале с красивым мужчиной, блондином, в черное одетым, даже с шиком, в черной шляпе…

— Называется сомбреро. И, понятное дело, эта тетка повелась на его приманку. Он подошел к ней (что уже само по себе было подозрительно: к такой старой тетке такой мужчина) и вешает ей лапшу на уши, что, мол, его поезд ушел, а следующий только завтра, что, может, купим водки, что ли, и сядем здесь в парке на лавочке и выпьем… Она, конечно, вся светится, влюблена по уши и, конечно (что было уже записано в плане этого типа), говорит:

— Зачем же на лавочке! Зачем же на лавочке, если я живу совсем рядом!

Мы все смеемся, а Пенсионерка № 2 кланяется и, довольная, продолжает:

— Конечно домой. — А он только тою и ждал. Купили водку, пошли к ней, старая застройка, в Тчеве, слева от вокзала. И представьте себе: он молодой, красавец, а она старая, раздолбанная. Пьют. Потом пьют кофе, она булочку достала, подает ему. Ладно. Съел он эту булочку, выпил кофе. Говорит: «Какой прекрасный кофе [здесь мы все смеемся]! О, какой кофе! Можно попросить еще чашечку?!»

Наша певичка, само собой, вся засветилась: мало того, что такой красавчик, так ему еще и кофе ее понравился, ой, хороший же у меня вкус, всегда надо в такой пачке брать. Идет, значит, на кухню, варить новый кофе, себя тем временем в порядок приводит [бергует!].[66] Возвращается с этим кофе, улыбается, сидят, пьют, она, само собой, засыпает, потому что он ей тем временем какой-то гадости подсыпал. Какое-то снотворное, а вовсе не сыворотку правды. А он, пока эта тетка еще не окончательно провалилась в сон, хрясь ей со всей силы по морде, чего-то ей сломал, она полетела со стулом в угол комнаты и только тогда потеряла сознание. Вот так. Просыпается, квартира, конечно, очищена. Она в полицию, а там над ней смеются [мы тоже!]:

— Э-э, опять этот пришел, который уже в 85-м был с кражей и в 90-м… Иди к нему, Вацек, Кшысек, а то мне с ним что-то… неохота… A-а, это опять тот, у которого постоянно квартиру чистят…

Мы смеемся, хоть и смех тот сквозь слезы, ибо такова наша доля, ох, доля-долюшка.

— Но «черный» допустил промах. Потому что полиция сразу потребовала распечатку телефонных звонков, на чем он и попался! Попался! С номера такого-то и такого-то тогда-то и тогда-то такие-то и такие-то два соединения состоялись в первом часу ночи, в Элк! И что оказалось: ЖЕНЕ он звонил. Да! Может, хотел ей сказать, что операция прошла успешно, может, еще что. Во всяком случае дело дошло до опознания: поставили перед нашей теткой десять одетых в черное блондинов за таким зеркалом, где с одной стороны видать, а с другой нет, тетка приходит и сразу указывает на предпоследнего, того самого. Вот так. И получил он три года. Но тетке пришлось из того района уехать, боялась мести. А ничего себе была, симпатичная.

И тут Аптекаршу как прорвало:

— А мне бы хотелось, чтоб какой-нибудь мировой мужик увидел меня на улице и просто так — взял и упал. Чтоб влюбился с первого взгляда. И кому бы это помешало? У стольких людей такое случалось… Почему у меня не может? Чтобы он встал и упал от чувств! И еще чтоб меня не обворовал… Вас послушать, так можно подумать, что, если кто-то сам проявляет интерес, в смысле кто-то красивый, если он сам хочет, если делает комплименты, — это не по любви, а обязательно он вор или убийца…

Красавчик

Снова иду я по дюнам, гляжу: на горке из песка стоит мой Красавчик, который исчез из поля моего зрения, когда совершил ошибку номер восемнадцать. Рюкзак поставил рядом, джинсы спустил и помахивает шлангом, и смеется в мою сторону, да как еще смеется! Ну а я обвожу его приветливым взглядом и неспешно иду по пустым (казалось бы) тропкам, протоптанным средь дюн. И уже слышу, что Красавчик идет за мной, след в след, все ближе и ближе. Ну, я притормаживаю, закуриваю. И тут вдруг вижу: по моей протоптанной среди дюн тропке идет мне навстречу моя Богуська со своей чернявой подружкой и уже издалека кричат: Хале! Салю! Сесуар! И так далее, как в той песне поется. Думаю: что делать-то? Спугнут ведь его, как пить дать спугнут. А с другой стороны, не остановиться, не поговорить — сразу догадаются, что я кадрю того, кто идет за мной, моего Красавчика. Не скажешь же им шепотом: «пошли отсюда!» И вот уже Красавчик проходит мимо меня с ледяным лицом, обгоняет и исчезает на горизонте вместе с солнцем, ах, солнышко мое, а эти козы останавливаются:

— Возвращаемся в Мендзыздрои, были в Свиноустье, но тех печаток уже нет. На завтра прекрасную погоду обещали…

В итоге:

вот уж и отпуск пролетел, никто меня не захотел.

А оргазм тем временем достался не мне, а теплой бутылке пепси.

Джеси

— Все еще только начинается, — говорит Олесницкая и потирает руки. — Мы сейчас здесь костер разожжем, потому что сегодня купальская ночь и я ведьм скликаю сюда, как на Лысую Гору. — И уже приказывает этому своему разряженному песику веточки разные таскать с дюн, к нам, в мою ложбинку сносить. Мы сами тоже разбрелись и кучу обугленных чурбанов, чтобы удобнее было сидеть, понатаскали. Слава Богу, ночь будет теплая и спокойная, море, как зеркало, уже и купаться хочется, вот уже я купаюсь в теплой воде голышом. Вода чудо, лежу на воде и вижу, как они там уже первый огонь зажгли и уже слетаются, может, и на метлах. Воздух пахнет йодом, волосы мокрые, собачонка Олесницкой плещется у берега и хочет ко мне подгрести… Вдруг чувствую, в воде что-то есть, что-то есть! Какое-то скользкое чужое тело! Что-то чувствую. Призрак? Утопленник? Анджелика начинает выть — чисто тетка, заклятием превращенная в собаку! Боже, это же Джеси! Сюда явилась, приплыла из ада!

Что ж, Джеси мстит за себя, за то, что, хоть и составляет неотъемлемую часть этих рассказов, не была здесь упомянута по причинам, скажем так, моральным. Не удивительно, что Джеси обесцветила волосы, надела лучшую рубашку в пальмы (практически новую, прямо из США), завязала кроссовки с большими торчащими языками и явилась на бал незваной, в качестве тринадцатой ведьмы.

— Что такое? Джесика!

— Какая там Ибица, какая Майорка, какие жирные английские туристки? — Джесика вне себя от возмущения. Джесика на коне. — Это все подделка, американское вранье! На пляжах не протолкнуться от татуированных пижонов. Говорю вам: подделка! Загоревшие в солярии, накачанные в спортзале тела. Лица, как у клонов, все одинаковые. Говорю вам: совсем другое дело ночь, ноябрь, восьмидесятые годы… Дождь, вокзал Вроцлав-Собачье Поле. Идет пьяный солдат…

— Ну надо же!

— …входит в подъезд на Берутовской. Обоссанная подворотня, тусклая лампочка. Спускается в подвальчик. Вот это, я понимаю, жизнь! А вы мне: Ибица! Солнце в зените! Вы что от меня хотите, чтобы я на рекламу турбюро клюнула?

— Во-первых, Джеси, здесь не Ибица, что-то тебе, наверное, привиделось, здесь Балтика, Любиево. Во-вторых, выходи-ка из воды и давай к нам, к костру…

И вот мы уже идем, а там столько гостей! Ни дать ни взять шабаш ведьм! Кора, Анна, Графиня, Бантик…

Бантик

была известна на побережье. Тетки называли ее «Бантик», потому что она торговала лентами. Говорила в нос. В Большом Атласе Польских Теток при статье «Бантик» в правом нижнем углу перечеркнутый диск.

— …была я раз на пляже в Домбках, спросила у одной такой сосалки: «А про Бантик ты слыхала?» Та смутилась:

— Плохая она, эта Бантик… Поехала как-то раз за границу, так все время пристраивалась к группам из ФРГ, шла за ними в гостиницу, входила в ресторан и весь шведский стол — раз — и сгребала к себе в пластиковый пакет с голой бабой на мотоцикле, а потом выходила как ни в чем не бывало. А на заставе, где всегда было много теток, стоило телку какому зайти в жестянку, начинала по-мужски кричать: «Пи-идоры-ы, бей их, пидоров, бей, бей!!!»

Естественно, все сосалки тут же смывались, и тогда Бантик входила в жестянку и имела этого телка в одиночку.

Покупала в ГДР саламандровскую обувь по двадцать пять марок и продавала в Польше в комиссионках по полторы тысячи злотых. А когда познакомилась с богатым старым немцем, сказала ему: «Я отдала тебе свою молодость, теперь отдавай мне свою пенсию».

Грудь

Мачеиха хотела иметь грудь. Ей говорили: надо прибавить в весе, а то худая, как палка. Так она на качалку ходила, ела от пуза, без толку, не в коня корм. В конце концов знакомая транса сказала ей:

— Несколько инъекций — и готово.

И в доказательство продемонстрировала собственную грудь. Большую, красивую. В обрамлении рюшечек и цепочек. Мачеиха украла из дома видак, продала его и купила на рынке гормоны, от которых у нее выросли борода и усы… После оказалось, что ей подсунули тестостерон. Думали, раз она из качалки, значит, стероиды хочет купить для мышц. Хотя она четко сказала: «для роста грудей», а не «грудной клетки».

Рома Пекариха

была очень простой и очень толстой. Работала в радиоузле на вокзале, объявляла поезда. Раз объявила поезд Вроцлав — Краков и забыла выключить микрофон. А поскольку как раз тогда у нее сидела Сушь Бескидская и они хабалили, то люди такое про нее узнали…

Рома была так проста, что именно у нее-то и получалось с телками. Она находила с ними общий язык — не то что мы, интеллектуалки. Мы, когда разговариваем с телком, уже через пять минут слышим, что как-то странно говорим, как артист или как по радио говорят, такие же, как по радио, слова и обороты… А она увидит какого-нибудь солдата на увольнительной… другая, более образованная, не сумела бы с ним так поговорить. Короче, Рома Пекариха, будучи на уровне чмошника, просто подходила и так начинала:

— Ну тэ… Солдат (но получался у нее какой-то «салдан»)…

— Что?

— С Бжега? (но и здесь у нее получался какой-то «Бзег») Часть твоя в Бзеге?

Он ей, что, мол, нет, что в другом месте. Тогда она: а, бывал я там. И тут же:

— Эй, салдан, а салдан, как насчет выпить?

А он, допустим, отвечал, что договорился о встрече, ждет человека, но тот почему-то не пришел, так она вела его домой, покупала водку в больших количествах и:

— Эй, салдан, а как насчет пожрать?

И делала ему бутерброды, грела суп, постирушку устраивала… Говорит:

— Салдан, а тебе не постирать чего из белья?

И когда уже его накачивала под завязку, то просто, безо всяких церемоний:

— Салдан, а салдан, поел-попил, а теперь сам понимаешь… Потому что я такая… мужская женщина… (Толстая мужская женщина — забывала добавлять эта наша Рома.) — Хочешь получить удовольствие?

И еще какой-нибудь фильм ему пустит. Само собой, частенько получала в зубы, но часто случалось, что и в рот.

Рома Пекариха. Как-то раз вырядились они с Бескидской в белые штаны, в белые блузки, золотые цепочки. Пошли к русским под казармы. Влезли на стену и шмякнулись прямо в кокс, в сажу, потому что с другой стороны стены как раз была гора топлива, потом в комендатуре годами вспоминали и смеялись, годами за бутылкой рассказывали, как их там, точно двух дьяволиц, вытаскивали из этой сажи, перемазанных, всклокоченных. Воинская сноровка понадобилась, чтоб вытащить.

Померла Ромка, всю жизнь с путейцем прожила, может, и хорошо, что до этих жутких времен не дожила… Боже, а какие советы она давала, как она умела присоветовать! Уже под конец жизни, когда жила в Ополе, жаловалась, звонила нам с Патрицией:

— Сестры, сестры, приезжайте ко мне в Ополе (Патриция, может быть, и приехала бы, если бы ей кто эти двадцать злотых вернул за проезд, потому что скупая, как не знаю кто). Приезжайте ко мне, меня все тут знают, всем известно, что я актриса, песни исполняю…

Сестры, я иду, я кадрю, вокзал Ополе-Центральная, восемь вечера, у меня сумка, в ней водка, пиво, сигареты… Ну и времена настали! Вижу, служивый, я к нему: «Служивый, а сколько тебе осталось?» — А он: «А тебе не один хрен!»

Вот какая молодежь нынче, вот до какого времени я дожила…

Потом понижала голос и говорила:

— Сестры, как случится вам быть в Щецине, я в Голеневе в части служила, поезжайте туда до самого кольца трамвая, семерки, озеро Глубокое, может, вам что и обломится там.

АННА

Как Анна снимала Юзека-дальнобойщика

С восьмидесятых годов самая яркая вроцлавская звезда велела называть себя Анной. Найдет какую-нибудь палочку в парке — вот он и микрофон — и уже поет песни Анны Янтар, которую обожала:

— Анна Янтар — класс, лучше нее нет!

— С чего ты взяла?

— Потому что… потому что «янтар» почти что «янтарь»!

Звонит:

— Дошел до меня слух, что Михаська-Литераторша книгу про нас пишет… Боже, какой же теперь у девочки соmе back,[67] на обложках фотки, а я помню, как тетки в восемьдесят восьмом в Тетколенде и на Центральной говорили, что Михаську уже можно списывать… Потому что, сука, не показывалась тогда, ну и сразу пошел слух, что сидит. А говорили так: «Белоснежка или в тюряге или от болезни какой нищенкой в богадельне сдохла, как Норвид». Приезжаю я из Быдгощи, а тут Михаська, сучара, нате здрасьте! Прямо звезда какая, на обложках! Вот это реклама! А как молодо выглядит, точно говнолетка, ни одна тетка ей в подметки не годится.

А я рассказывала вам, девочки, как я ходила за «Новотель» на дальнобойщиков? Нет? Ха-ха-ха! Короче, пошла я… — И уже начинает петь «столько солнца, столько света, ты еще не видел это»… — Погодите, девчонки (и уже как бы фоном что-то такое говорит по-английски, по-немецки, заслоняя микрофон телефонной трубки рукой, но так, чтобы мы слышали), тут «Скорпионе» ко мне приехали… Подождите, я их только провожу, они в город собрались… (и снова что-то там стрекочет как бы в сторону). Ну наконец могу говорить.

Вот уже несколько лет наша Анна живет в Быдгощи, в рабочем районе. Одна, ни с кем не знается…

— Но есть у тебя хоть какая-нибудь знакомая тетка, с которой бы ты могла вместе похабалить?

— Есть. Если нарисую себе. День, улыбка лета, день…

«Скорпионы», видимо, уже ушли, и сейчас Анна делает вид, что трубку взяла ее сестра:

— Андя красится перед зеркалом, позвать?

Эх, Андя, Андя, рассказала б, что ли, про дальнобойщиков…

— Анна! Тут к тебе пришли из «Газеты Выборчей»! (Немного погодя): Я вся внимание. Ах, это ты, Михаська, сволочь, надеюсь, не рассчитываешь, что я стану тебе рассказывать, чтобы ты, курва, на мне заработала, чтобы ты потом себе жопу бальзамами «Ланком» мазала за мои рассказы? Ладно, шучу… Ну вот, когда я в последний раз была во Вроцлаве, я подумала: казарм больше нет, к тюрьме не пойду, не то еще встречу Олесницкую, которой я с незапамятных времен должна пятнадцать злотых, а она, зараза, все никак не забудет… Остаются только дальнобойщики, конкурировать с плечевыми, но там опять на Патрицию нарвусь, как пить дать. К тому же зима была на дворе, мороз трескучий, пар валит изо рта. Как мне на автостраду, ту, что ведет к «Икее», на паркинг добраться?

Но иду. У меня ночью всегда получалось. Полночи по вокзалу таскалась за солдатом, или за железнодорожными охранниками, или за простой мелкотой, выслеживала, пока они себе какую бабу не найдут; они в ночной трамвай на Бискупин — я за ними, они к Одре в темные кусты — я тоже, а когда он ее топорщил, я в двух метрах от них стояла, чтобы у этой бляди сумку, которую она на траву бросила, от зависти спереть. Сперла. Она ничего не заметила. А он так стоял, что я могла до него дотронуться! Знаменитая певичка Анна в деле! Иногда в подворотню заходили с бабами, иногда просто за вокзалом в парке, я уже знала, где они ходят. Один говорит своей бабе: «А ну-ка, выше пизду», — и по заднице ее шлепает. Я аж остолбенела, а потом велела моему Збышеку так же меня шлепать и так же говорить. И в порнокинотеатр на вокзале ходила, садилась в платке, разрисованном разными узорами и голыми бабами, около какого-нибудь солдатика и подглядывала за ним, как он себя взводит, потому что туда стоило приходить только в «день платков» — в день всеобщей мобилизации теток, всегда сарафанное радио всех держало в курсе, та, что первая в шесть утра через вокзал на работу шла, уже пускала весть: увольниииительные! А как-то раз я предложила одному — Боже! — какой он скандал устроил, свет в зале зажгли, все мужики на меня уставились, администратор и билетер из зала меня вывели, стыдобища.

Ну, значит, еду я ночью за этот «Новотель», дальше, пару остановок автобусом, слева какая-то желто-зеленая бензоколонка, а справа вдоль дороги — трейлеры. Зашла на эту заправку в магазинчик, вроде газету какую-то немецкую читаю, но уже издалека вижу через стекло, и такой смех меня разобрал: как эта Патриция выглядит, старая, толстая, а живот какой (самое малое на четвертом месяце!), а какая башка — в иссиня-черный цвет крашенная, Боже, и как же она за эти годы без меня постарела! Но поскольку Патриция передо мной в долгу как в шелку, то, завидя меня издалека, за «Макдоналдсом» прячется и из-за угла зыркает. А, думаю, зыркай, зыркай, уж я до тебя доберусь.

Уж я до тебя доберусь. Смотрю — а там у трейлеров припаркованных бляди дамские из России и Румынии трутся и у каждой на картонках ценник: w ruku — 20 zł, w pastʼ — 50 zł, w żopu — 100 zł. А одна из них, такая, коротко остриженная, обесцвеченная, чипсы жрет как ни в чем не бывало, жрет и жрет, размеренным движением чипсы в рот кидает. И тогда я к ней, к этой русской прикололась и театрально так, во весь голос, чтобы сучара за «Макдоналдсом» слышала, спрашиваю:

— А где тут блядь была, толстая такая блядища? Не видала ли где блядищи такой черной, крашеной, которая сюда приходит клиентов у вас отбивать? Которая задаром дает, и в руку задаром, а уж с каким удовольствием в рот! — А та чипсы свои жрет и между одним и другим, пережевывая, на этот самый «Макдоналдс» и указывает: «Да туда спряталась! Там она, вон! Вон волосы ее торчат! Туда спряталась, — а сама жрет, — там вон, сука, выглядывает, — и жрет, — вон хлебало выставила, — и жрет, — там, там, там!»

Вы, девчонки, не смейтесь, я Патрицию очень люблю, хоть упаси боже встретиться, мне ведь там и виду нельзя было подать, чтобы русская не скумекала, что мы вон уж сколько лет знакомы с этой сволочью. Ну и говорю так, вроде бы только что ее заметила:

— А, вижу, вижу блядь, вижу! — И русской: — Спасибо, уж я ее отсюда отгоню… Работайте спокойно, потому что эта сучара черная ni ruku, ni pastʼ, ni żopu больше никому задаром не даст, а заплатить такой чувырле никто не заплатит. Потому что я из налоговой инспекции: эта сука не платила налогов уже лет сорок, вот сейчас и ликвидирую ее лавочку, — а сама держу пластиковый пакет с водкой для дальнобойщиков, на подкуп, на пропой души. Иду к ней, за этот «Макдоналдс», так она руки свои пухленькие к глазам поднесла и «нет!», «нет!» и «прости», а я ей тихонько: «защищайся, натуралка, кричи, как будто я тебя бью» — и делаю вид, что этим своим пластиковым пакетом ее по голове, а сама тихо смеюсь, но, чтобы русская услышала, на всю бензоколонку кричу:

— Вон где ты спряталась, вон где ты, блядь, спряталась, за «Макдоналдс» залезла… Вот тебе! Получай! За то, что налогов, блядь, с блядства своего не платила, что задаром давала, вот тебе!

Вроде как бью ее, а сама краем глаза посматриваю, как там русская, успокоилась ли за свою судьбу и судьбу своих подруг, что больше не будет эта черная заниматься демпингом. Вот так.

Ну и раскрыли мы за этим «Макдоналдсом» друг другу свои объятия, но сука быстро ко мне охладела, не понравилось ей, что я ей тут конкуренцию устраиваю, и так сладенько говорит:

— У Паулы живешь? Только, Аня, здесь не Быдгощ, здесь Вроцлав, до всего далеко, как бы тебе на автобус не опоздать… Время уже позднее, городской транспорт и днем-то ходит с перебоями, а ночью и вовсе стоит… Иди, иди лучше домой, крем нанеси, ночнушку надень, как приличествует твоему возрасту, а я тут еще немножко бляйбен[68] хочу, хоть совсем уже скоро домой пойду, а то пустыри да холод такой, что все курвы руками похлопывают да ногами притопывают, а пар изо рта точно из паровоза валит.

Что? Оставила я эту сучару и одна отправилась на дальнобойщиков. Бегом вдоль всей оживленной трассы. Спят за баранкой, надо взбираться по таким лесенкам, которые у них с левой стороны машины, чтобы увидеть, кто в кабине, очень уж высоко, как на коне спят. Спят. И за ветровым стеклом у них на картонках написано — правда, не w ruku, w pastʼ, w żopu, а имена: Рафал, Войтек, Главный Опрыскиватель и… Юзек!

Ой, Юзек, Юзек, я бы тебе носки стирала, и зачем тебе баба! Спит такой толстенький, с небольшим животиком, сорокалетний телок в моем стиле, в моем вкусе. Забираюсь, стучу в стекло. Тишина. Занавески у него в этой кабине, шторки, небось, задергивает, когда шлюхе своей пистон вставляет, заслоняет ее. А я уже себе представляю, как он меня пялит, и кричу: «Юзек! Этой ночью ты от меня не уйдешь! Юзек! Сильней! Глубже!»

Слушай, Михаська, слушай, сучара волчья, ты еще на наших историях деньгу огребешь и жопу свою в Любиево отвезешь греться. Или в Ровы, потому что в Любиевt после этой книги тебе лучше не показываться… Не выдержала я, постучала в стекло и сползла вниз. Мужик смотрит, что там, а я там балду гоняю. Боже, как же он испугался! Как будто увидал дух Графини. Или Панночки. На его лице проступило (чтоб ты, сука, так и записала, как я говорю), проступило выражение ужаса и несказанной жути. Он тут же задернул эти шторки, и больше я его не видела. А тут выходит эта гадина с чипсами и язвительно говорит:

— Wot, spektakla nie budiet!

He будет спектакля, говорит, довольная собой, потому что шила в мешке не утаишь, — смекнула, что я с ней тут конкурировать собралась, причем за бесплатно.

Как Анна снимала соседа, которого бросила жена

Ну снимала, снимала, а как было не снимать, если жена его бросила, забрала ребенка и всех зверушек этого ребенка, а я ничегошеньки об этом не знала. И только когда в трамвае с ним встретилась, как, мол, здоровье жены, собачки как, спрашиваю, а он: большие, мол, у него перемены. Нет больше кошек. А жена? И жены больше нет. А, думаю, телятя (а такой телковатый был, как раз по мне), ты от меня не уйдешь. Вспомнила я, что он как-то раз говорил, что он аудиофил, что у него и так бог знает какая музыкальная аппаратура, а он все собирает на новую, получше. Ну я и говорю ему:

— Ты, сосед, хотел мне показать свою аппаратуру, говорил, что у тебя какие-то новые кабелечки завелись, пойдем к тебе, похвастайся своими кабелечками…

Улыбнулся, покраснел, иронично так, но с симпатией взглянул и говорит:

— Вижу, сосед, ты прямо из пушки палишь…

А мне, Янтарке, только это и надо было! Улыбнулась я как можно приветливей и говорю:

— Ну палю, палю… Так и знай, что палю…

А он, будто кубарем с юры полетел в пропасть, как камень, лавиной увлеченный, так он на меня взглянул, потому что всегда на эти мои двузначные предложения, а может, и недвузначные, у него в качестве ответа были жена, кошки, собаки, а теперь ничего, ничего. Прямо на дно, в мои, Янтарки, объятья! В цепкие теткины лапы. Чувствую, прямо в них летит, и говорю:

— Что, сосед?

И тогда он сказал, что ему еще в магазин надо, выходит из трамвая, я тоже, ведь по дороге нам, к нашему общему дому! Получается вроде как пара, вместе живем. Ой, сосед, пиво, что ли, какое купить и мальчишник устроить. Потому что все бабы — суки, все одним миром мазаны, у них только одно на уме, а мужик с мужиком всегда договорится, пивка дернет… Кабелечки…

— Помолчал бы ты, сосед, об этих кабелечках, потому что, извини, с души воротит! Постыдился бы!

Вот так, Михаська, той ночью удовольствовалась я только фантазиями… Но он еще будет мой. Даже знаю, как, потому что вычитала у Апулея в его «Метаморфозах, или Золотом осле». Есть у нас под боком парикмахерская «Владя», он там стрижется. Так вот, волосы его надо украдкой с пола поднять и сжечь и… и… забыла, но дочитаю, что там с ними надо сделать, чтоб подействовало, сам будет мои пороги обивать, когда я ему эти волоски попалю над газом… Хи-хи-хи!

Как Анна ходила к казармам с siestroj

Раз Андя пришла к казармам с какой-то молодой сосалкой, о которой говорила: maja siestra. И не разрешала к ней прикасаться:

— Maja siestra jeszczo cełka!

Русские спрашивают про эту siestru:

— Gdie ana rabotajet?

А та как заорет:

— Maja siestra rabotajet tancowszczicaj. Nu, dawaj jej chuja pasasatʼ patamu czto wieczeram ana w teatrie tancewajet «Łabedinoje ozero»!

Как Анна ответила на рекламацию телка

В другой раз Андя встретила в парке пьяного телка, и что-то он не вполне удовлетворился предоставленной ему услугой и стал жаловаться:

— Э, что это за отсос, моя жена и то лучше умеет…

Андя моментально выпрямилась, села на велосипед и издалека, когда уже убедилась, что телок ей ничего не сделает, крикнула:

— Ха! Я уже тридцать лет минечу на пространствах от Дона до Днепра, от Днепра до Нисы, и никогда ни одной рекламации! — и давай крутить педали, и след ее простыл.

Как Анна брала телка на сострадание

Когда уже ничего не действовало, когда уже, казалось, не было никаких шансов, Андя брала телка на сострадание. Преображалась в мужчину и приглашала его по знакомству (потому что уже с ним по-мужски закорешилась) выпить. Парк, скамейка, обернутая в пластиковый пакет бутылка, пачка «Вяруса», осенние листья под ногами. И начинался разговор о бесчестных бабах, о честных давалках. О том, что приходится изрядно побегать, пока какая-нибудь даст, но тут уж Андя не выдерживала и говорила так:

— Зема, блин, я б тебе кое-что сказал, но ведь ты, блин, короче… тушуюсь я.

— Говори, коль со мной пьешь, друг ты мне или что… Говори, что-нибудь придумаем.

— Понимаешь, тебе на самом деле тяжело, трудно тебе без бабы, короче, ты на самопасе, а каково мне, когда у меня все во сто раз хуже… — и сплевывает наша Андя то и дело под ноги, на эти листья.

— А что так?

Тут Андя опускает голову, что-то бормочет себе под нос, то сигаретку закурит, то к водочке приложится…

— Понимаешь, какое дело, был я на зоне, блин, ну понимаешь, и там меня этому научили, с тех пор никак не могу отвыкнуть — обязательно надо, чтобы… чтобы, ну понимаешь, мужику отсосать…

Тут телок демонстрировал полное понимание, сочувствие:

— Ну и ну, это точно, пидором быть — хуже нету, устроили тебе, однако, жизнь веселую… Эй… Ты, это, на самом деле? И как же с этим на свете жить? Чем же я тебе, парень, помочь-то могу?

А Анна уже еле сдерживается, чтобы не прыснуть, но делает серьезное лицо и говорит:

— А чем тут поможешь (тут она сплевывает на землю), черт, сам не знаю, как быть: увидь я такого, убил бы на месте, а у самого то же самое, после водки, чтобы…

И попадались такие, которые говорили тогда:

— Знаешь, старик, если уж так приперло, то, может, я тебе чем помогу? Хочешь, у меня, что ль, отсоси.

И уже по ходу дела: «ух, бля, да у тебя лучше, чем у моей получается». Вот так. А потом потребовал деньги, но Анна сказала, что она на пенсии. И на велосипед!

Как Анна брала телка на Зосю Колбасу

Звонок в квартиру, смотрю через глазок, телок. Думаю, я крепкая, разве только нож у него, а так ничего он мне не сделает. Ну и приоткрываю дверь.

— Здесь проживает Зося… — и фамилию называет какую-то смешную, уже не помню, скажем, Колбаса. — Это квартира семьи Колбаса?

А я соображаю: телок ничего себе, никакая Зося Колбаса никогда здесь не жила, ну и что с того? И тогда я строю грустную мину, чуть ли не плачу, открываю дверь пошире, приглашаю его, входите, присаживайтесь, вы издалека?

— Из Ольштына, давно ищу девушку, она здесь жила…

— Ой, ой, ой, да, но, понимаете, Зося, да, она здесь жила, но, как бы это вам… В общем, месяц назад умерла наша Зося, сердце.

И давай его обнимать, утешать, приглашать помянуть… Водочки?.. Я ведь Зосиным лучшим другом был…

ТЕОРИИ

Неприкосновенность автомобиля

Среди «настоящих» натуралов нет места иронии, игре, кавычкам, стилизации, не говоря уже о кампе. Камп — направление в современной эстетике (например, эстетике одежды), делающее акцент на искусственность и китч. В этом самое большое различие между ними и нами. Они серьезны и по уши погружены в грубую повседневную реальность, а мы их как бы невзначай ласкаем своими манерами. Но они так серьезны, что эта ласка (почесывание за ушком) только их бесит, они не переходят на нашу сторону, взрываются, потому что все воспринимают как посягательство на их серьезный мир натуралов. Они крепко держатся за свои социальные роли, а мы к ним со своими переходами за грань, метаморфозами и переодеваниями. У нас все относительно. Их зовут Славек, Арек, Богдан, а мы суемся к ним с нашими кличками. Верные местной марке пива и местному спортивному клубу, они носу не кажут из своего региона, а мы лезем к ним с нашими путешествиями и неверностью. Они ходят всегда в одном и том же, всегда одинаковые, а мы к ним с краской для волос. Ноль постмодернизма, ноль ощущения относительности всего и условности ценностей при наличии нескольких незыблемых базовых ценностей: честь команды их города и честь этого города, потому что они оттуда родом… Неприкосновенность девушки, собственной и чужой, неприкосновенность автомобиля.

Теория хабальства

Тетки перенимают как раз те из поведенческих стереотипов, от которых женщины избавились в процессе эмансипации: пассивность, желание подчиняться, кротость, закидывание ноги на ногу как демонстрация закрытости, поджимание губок с той же самой целью, стремление жить на иждивении у мужчины вместо самостоятельности, самоуничижение, какая-то утонченность, которой даже у самых женственных из женщин теперь в помине нет, и даже пристрастие к сплетням и переменчивость настроения («сердце красавицы склонно…»). Вытолкнутые в двери феминизма, эти черты лезут через теткинское окно. Дальше теория развивается так: почему тетки перенимают с таким удовольствием именно эти старо-светско-женские черты? Потому что мужчины (а тетки все-таки суть мужчины) считают их истинно женскими. Для мужика эмансипированная спортивная женщина с ногами на столе и банкой пива в руке недостаточно женственна. Только традиционные черты, которые так мешали дамам в самореализации, по-настоящему возбуждают его и олицетворяют в его представлении женственность. А теперь вопрос практического характера: что возбуждает натуралов — женственность или женщины? Скажем, если я стану женственной, это их возбудит (увлечет)? Что их возбуждает — секс или пол? Если пол, то геев должны были бы возбуждать лесбиянки, исполняющие роль мужчины. Но, к сожалению, дело обстоит не так…

Ти-ти-ти

В продолжение этой темы говорит одна другой:

— Был у меня натурал.

— Ну и?

— Все оʼкей, но у него не встал.

— Да ладно! А ты делала ему ти-ти-ти?

— Делала, бесполезно.

Вот именно, если бы теории хоть как-то соприкасались с реальностью, если бы натуралов возбуждала наша женственность, то ти-ти-ти всегда бы работало, а так срабатывает раз в год по обещанью. Ти-ти-ти состоит в том, что на одной руке я крашу ногти в нежно-розовый цвет или покрываю бесцветным лаком, колечки надеваю — в общем, чтоб получилась нежная холодная ручка а ля юная студентка. Никакая там не трансвеститская лапища, а скромненькая такая девичья лапочка. И натурала нежно так, по-женски за гениталии тереблю, приговаривая:

— У ты какой большой, а я такая маленькая, даже рука дрожит, ну-ка покажи мне своего большого дракона, ти-ти-ти! Я же самая что ни на есть азиатская девочка с раскосыми глазками, прямо из клипа «Макарены». Пи-пи-пи, пипочка у меня мокренькая, птенчик-малютка! Меня зовут Анна Мария! Я — студентка-первокурсница, и сейчас я своей ручоночкой сразу после перелистывания конспектов потрогаю твоего большого слона. Вон какой ты большой, а я какая маленькая. На мне беленькие трусики, хоть уже немножко мокренькие, потому что меня взяли прямо из Манги, я очень-очень Кавайи,[69] категория «teens». Ну и тогда телок по принципу прямого (ах, слишком прямого!) взаимодействия сломя голову устремляется в мужественность, в мужчину, и, чтобы эта женственность не затопила его, не подмочила, не обратила в женщину, он должен нестись на всех парах, спеша доказать, что он мужчина, и тогда как производное от этой гонки у него встанет. Это как Шаполовская в «Коротком фильме о любви» Кеслевского делала ти-ти-ти молодому Олафу Любашенко и говорила: «Я вся мокрая… У тебя такие нежные руки…» — чтобы его этой нежностью и влажностью заразить, чтобы он почувствовал себя мужчиной, убежал в мужественность. Ничего не получится с натуралами, если скрываешь свою теткинскую натуру. Надо сразу вызывающе устремить взгляд на его ширинку, хабалить по-настоящему, потому что он не мужика, а бабу в тебе ищет. И это должно сработать.

Должно.

Тетка с отключенной Идеей[70]

хотела получить всепольскую известность. Разъезжала в поездах. Купила билет выходного дня во время спецакции за пятьдесят злотых. Могла по нему ездить с пятницы до воскресенья по всей стране. Побывала в Кудове, в Устшыках, в Крынице, в Згожельце, и даже — в Олеснице. Сказала:

— Буду ездить до тех пор, пока хоть что-нибудь не поимею!

Везде на стенах туалетов оставляла номер своего мобильника. В поездах и на станциях. Писала: сосу и даю отсосать. Или: Ruf mich аn![71] Но пока рекламная кампания принесла первые результаты, ее номер отключили за неуплату. Позже он достался кому-то другому.

Номерок в гипермаркете

Аллигаторша пошла в гипермаркет, один-единственный раз. Оставила сумочку в ячейке, а номерок потеряла. Возвращается с покупками, ищет, ищет по карманам — нету.

Мир превратился в штрихкод, к которому у Аллигаторши не было считывающего устройства.

— Понимаете какое дело: я потерял номерок, а тут в ячейке моя сумка.

— Вы получше поищите в карманах, в бумажнике… Иначе придется раскошелиться…

— Нету.

Мужик из отдела обслуживания вызывает охрану. Аллигаторша вся уходит в себя, испугалась. Народ стал собираться.

— Нету.

— Ну тогда мы выписываем счет, у нас номерок стоит пятьдесят злотых. Которая сумка ваша?

— Та, что в нижней ячейке, во второй снизу, розовая!

Охранники ставят на прилавок сумку Аллигаторши.

— Извините, это дамская сумка…

— Нет, моя.

— А что в сумке?

— Ключи и носовые платки…

— Извините, ключи и носовые платки — в любой сумке. Может, что-нибудь более характерное?

Аллигаторша молчит, понурила голову, закусывает губу, потому что знает, что там ее принадлежности для макияжа, и дамский гребешок, и зеркальце…

— Зеркальце, — тихо произносит и прячет глаза.

И тогда такой большой, накачанный, в темно-синей форме охранник запускает в сумку свою огромную лапу и вытаскивает столь хорошо знакомые Аллигаторше штучки-дрючки-бздючки. Как будто ее саму прощупывает, в ее интимных местах копошится, как будто под блузкой.

— И все-таки это не ваша, и все-таки это дамская сумочка! Пройдемте со мной. Ладно, хорошо, пусть мужская сумка, мужская… Вор.

Народу все больше, и Аллигаторша сама уже не знает, может, и на самом деле она всю жизнь носила какую-то не свою, чужую сумку?

ИЗ «ДНЕВНИКА»

На скамейке на заставе цыганка (настоящая) сидит с какой-то теткой, подзывает меня и Паулу:

— Читать умеете? — В руке у нее помятый лист формата А4.

— Что там у вас?

Читаем вслух:

Разрешение на продовольственную передачу Любе Гураль, помещенной в следственный изолятор в Зеленой Гуре…

— …Да, да, — переглядываются, понимая, что мы им не врем, потому что Люба наша давно уже в Зеленой Гуре… — Да, да, все верно.

Одна другой в автобусе Любачов-Ярослав о вступлении Польши в Евросоюз:

Сами люди людям такую судьбу и устроили.[72]

Напечатанное на принтере на листе А4 объявление в Ярославе на закрытом вокзальном киоске с печеньем и соками:

ПАРИКМАХЕРШИ ИЗ-ПОД КИНОТЕАТРА «ВЕСТЕРПЛАТТЕ» ПРИНИМАЮТ НА ИОАННА ПАВЛА II ОКОЛО ГЛОБУСА

Полонистки

— Слышь, а давай сыграем: я буду Мышка, а ты Вуглускр.

— Кто?

— Ну ты чё, классика не помнишь:

Ля-ля-ля, ля-ля-ля, ну и так далее,

Непроглядная темень и тишь,

Лишь лампадки свет под образами

Да тихонько в углу сребет мышь.

— Какого классика?

— А тебе не один хрен?

На вокзале в Элке…

…одна тетка торгует фастфудом, и под потолком у нее подвешен телевизор, по которому она всегда смотрит сериалы. Каждый год я проверяю: на прежнем ли она месте, все так же ли смотрит, сама делает мне кофе, а глаз не спускает с телевизора. Раз смотрю — вся в слезах. Я ей:

— Что? Сериал был?

— Нет, лук резал…

— А я думал, сериал, потому что вы весь в слезах…

— Нет, я только на одном сериале плачу… как его там… «Оборванная связь».

Две, что работают в камере хранения в Илаве:

Одна пришла к другой, стучится:

— Солнышко, впусти меня!

Врач мне:

— Снимайте эти ваши… тряпочки и ложитесь на кушетку.

Патриция и Андя лежат, смотрят на звезды; Патриция:

— Как ты думаешь, есть там другие цивилизации?

— Не знаю…

— А если бы были, как ты думаешь, мы бы что-нибудь с этого поимели?

ФЛОРА РЕСТОРАННАЯ

Ледиз энд джентльмен, перед вами знаменитая на весь мир… Флора Ресторанная! Оркестр, туш!

Флора расскажет нам о Толе, о Санэпидяре и о Писсуарессе с Центрального вокзала. Слушайте внимательно!

Толя

была из Познани, скупердяйка. Жуткая скупердяйка.

— Боже, какой же наша Толя была жадиной! Даже писала в раковину, потому что ей было жаль лишнюю воду спускать! О чем бишь я? А, вот, Толя шесть лет жила с одним поваром, очень даже телковатым, Миреком звали. Она ненормальная и жадная, и ничего удивительного, что он в конце концов ее бросил. Мы как раз с ней тогда договорились, — вздыхает Флора Ресторанная, — договорились съездить в Лидель на распродажу. Уже стоим в очереди в кассу, а я купила супчики «Кнорра», какая-то там курица под пикантным соусом или «сырный пир». Так или иначе, в очереди за нами стояли тоже тетки, молоденькие, с выщипанными бровями, с ирокезами, прямо из дискотеки, а худющие, шеи длинные, жилистые. Может, они думали, я — телок (а надо сказать, что Флора Ресторанная умеет быть мужской, да и видная из себя, этакая Женщина-Телок), и стали ко мне подкатываться:

— Вы что купили? Супы? Ах, ведь у нас точно такие же (и как у них на все это соображалки хватает?) «горячие кружки». Нам тоже такие нравятся… Именно эти.

Кружки! — у Флоры Ресторанной брови лезут на лоб, глаза из орбит, она всплескивает пухлыми руками.

А еще Толя бросила какие-то кальсоны в корзинку, так они подумали, это для меня, и:

— Ой, какие кальсоны… Самая важная часть мужского гардероба…

И именно в этот момент приходит эсэмэска от Мирека: «Ухожу, ключи у соседки».

А Толя на это и говорит:

— Слушай, Флорка, поехали, съездим на квартиру, а то я не знаю, что там застану!

А теперь представьте эту фразу в исполнении Флоры, старающейся воспроизвести познанский акцент Толи, с которым говорят простые женщины из познанских предместий, и в этом голосе беспокойство за свою утварь, за квартиру…

Открываю дверь, входим, она — бах, в прихожей на пол и в рев! Как начала реветь! Толя наша. Му и му. Наконец поднимается с пола и, не переставая реветь, направляется в кухню:

— Боже, Флора, как он со мной поступил, столько лет! — и му-у-у, ревет. Но это еще ничего, потому как пока что она изучает кухонные шкафчики, только откроет — взорвется ревом и запричитает: — О Боже, мои стаканы! Стаканы мои забрал, му-у-у… — и давай проверять степень опустошения квартиры: — О Боже, две кастрюльки забрал, мууу… Последние две кастрюльки, мои кастрюльки… — Наконец она немного успокаивается, но, выйдя в коридор, опять взрывается: — О Боже, Боже, куртку мою кожаную забрал, ну уж этого я ему не прощу, мууу! Отдаст, сукин сын!

Санэпидяра

— Это что, дорогой мой, гастрономическое заведение первой категории? Нет уж! Первая категория — образцовое учреждение, а что я здесь вижу: бардак бардаком!

Флора Ресторанная рассказывает, как к ней на работу приходит одна тетка из санэпида. А вернее, влетает. С помощницей, молодой запуганной девушкой. Вся в утреннем возбуждении, порхает, видать, только что кофе выпила. Влетает, требует халат, одноразовый медицинский чепчик, и сразу в подсобку, на кухню.

— Это что такое? — тычет пальцем в кастрюлю. — Это, по-вашему, посуда для тушения мяса? Ничего себе! Посмотрите, голубчик (это она так к Флоре обращается), что я вижу — остатки пищи… Ну уж нет — берем на мазок. Малгося! Возьми образец.

Вот ей уже и халата не хватает, она уже всем брезгует, уже и маску бы себе на лицо из пакета сделала, хоть всем известно, что в городе ресторан Флоры — номер один, в газете даже писали…

— А в этой посуде вы что храните? — открывает пластиковую коробку с панировочными сухарями. Флора так испугана, что ошибается и говорит:

— Муку.

— Муку? Это же панировочные сухари! Прекрасненько. Была ли эта панировка сегодня уже использована в производстве?

— Да, свежайшая, только утром натер, только что поставил… — На что она сухо:

— Нет, голубчик, в данный момент это уже не имеет значения, — и бах, высыпает панировку в мешочек и велит оформить и направить на анализ.

А теперь она копается в шкафу:

— Это что за емкости? А где разрешение? Сертификат Евросоюза? — Тут Флора начинает нервически переворачивать котлеты, а она: — И вы этими руками после денег прикасаетесь к продуктам? Нет, нет, и еще раз нет, так быть не может и так не будет.

Теперь Санэпидяра всю свою харю засовывает в остекленный холодильник и разглядывает бутерброды. Ворчит себе под нос:

— Эти бутерброды вам привозят, эти привозят, привозят, срок годности, упаковка, бактериальная флора. — Наша Флора еле сдерживается, потому что не знает, смеяться ей или плакать. — А что тут делают эти салаты?! Вы что, не знаете, что салат ни в коем случае… Этот автоклав не работает? В таком случае вы не имеете права подавать металлические столовые приборы, только одноразовые, пластиковые!

Флора чуть не за голову хватается: Боже, Боженька, у меня, в лучшем заведении города, пластиковые приборы? Тетка тетке уготовила такую судьбу?!

Зато Флора Ресторанная умеет передразнивать. Выпячивает губы, вращает белками. Санэпидяра эта — тетка, уже за сорок, толстая, но вся как будто прямо из аптеки. А голос будто из зала суда или из госучреждения. Подходит к раковине:

— Н-да, пан Флориан, непорядок… Что это? — И своей помощнице: — Пиши: «в раковине для мытья столовых приборов присутствуют остатки моркови». И в скобках: «взята проба».

А теперь она проводит пальцем по полу:

— И на этом еще никто не поскользнулся? Ничего себе. А я-то вас, пан Флориан, хвалил! А тут прямо каток!

Флора Ресторанная возносит очи горе, сверкает белками, всплескивает руками. А та что-то заметила в углу. Флора устраивает нам настоящую пантомиму:

— Боже! Боже, что это такое! Ах! Пиши: «органические остатки в высокой степени разложения»! — Косточку от вишни, сука, нашла, а сколько шуму, — объясняет нам Флора. — Для нее все, что органическое, так сразу и тухлое: мясо, труп. Еще издалека театрально кривит рыло и демонстративно, рукой в полиэтиленовом пакете, чтобы не подхватить заразу, поднимает косточку, а другой рукой затыкает нос, обмахивается, сучара. А через неделю, ясное дело, снова приходит:

— Вот, пан директор, — под ручку с ним, словно на прогулке, — это как раз то самое образцовое заведение, которое я хотел вам показать, вот, пожалуйста, взгляните: новинка, стерилизаторы для столовых приборов лучшей фирмы, а вот рабочие места в полном соответствии с требованиями эргономики, впрочем, пан Флориан может детально вас проинформировать, а потом, — здесь Санэпидяра понижает голос, — пирожных обязательно отведайте, вот этих, с вишней, фирменное блюдо…

Писсуаресса с Центрального вокзала

цеплялась к теткам.

— Черт бы вас побрал! Сколько еще раз будете приходить справлять нужду! Сегодня уже двадцатый раз заходите!

— Но ведь я за это плачу…

Всю коммунистическую эпоху она просидела у входа в туалет, в этой своей приемной, сердитая, в фиолетовом халате ниже колен, растрепанная, шумно отхлебывая холодный чай из стеклянной банки, в общем: «сидела». Сидение — своего рода образ жизни. Звонит одна другой:

— Что делаешь?

— А, сижу…

Или:

— Зачем мне три раза пересаживаться, возьму на прямой поезд, может, и дороже на десять злотых, зато сяду и до самого до Любиева с места не сдвинусь, удобно задницу устрою и шикарно провезу…

Так вот, эта самая Писсуаресса повесила у себя на рабочем месте, на стекле, Святое Сердце Господне и еще какую-то там Богоматерь. Из этой каморки у нее открывался вид на писсуары, а кабинок, которые были с ее стороны, она не видела. Пришли две тетки, закрылись в кабинке. Потом, когда кто-то еще пришел, она:

— Пожалуйста, два злотых, оплата вперед, бумага справа! Да, писсуар тоже платный, и руки помыть — тоже. Что? В кабинку? Тогда возьмите туалетную бумагу справа. Ну? — И хлебает. — Что? Занята? Как — занята? — Тут ее лицо принимает выражение «если я не встану, ничего без меня не сумеют сделать», тяжело вздыхает, отставляет чай, встает и направляется к этой кабинке, лупит кулаком и зычным голосом:

— Выходите уже! Эй, вы! Что там происходит?

И снова стук в дверь:

— Э-эй!

Стук в дверь:

— Что же это такое! Эй, вы что там делаете?! Немедленно покиньте кабинку! Юзек! — Был у нее один такой помощник, Юзек. — Юзек, а ну-ка принеси запасной ключ, посмотрим, что там творится, это что же такое, десять минут занимать кабинку!

И снова стук в дверь.

Между тем весь секрет состоял в том, что кабинок было три, причем на одной висела надпись «засор», стало быть, две кабинки. И перегородки между ними заканчивались примерно в двадцати сантиметрах от пола. Тетки официально входили каждая в отдельную кабинку, а потом те, что половчее, протискивались под перегородками (по этому обоссанному мокрому полу) и развлекались. А потом еще должны были вернуться в свою кабинку тем же самым путем. Приходила Анна, сразу брала грязную, всю в говне, щетку и бац! Бросала в соседнюю кабинку, прямо теткам на головы. Вот такой цирк.

А однажды одну заклинило под перегородкой — ни туда ни сюда. К тому же она забыла закрыться. Так нашей Писсуарессе приспичило кабинки мыть, открыла она дверь и как в эту тетку маханет шваброй — та аж к стенке прилипла!

А обычно она сидит на своем посту при входе и знай себе (тема на целую монодраму):

— Кабинка? Два злотых, плата вперед, бумага справа.

— Два злотых? Почему так дорого?

— Правильно, потому что с мытьем рук.

— Да, кабинка два злотых, плата вперед, бумага справа.

…

— Потому что с мытьем рук.

…

— Как это все занято? Где мой ключ?

…

— Э-эй! Вы там что! Хватит сидеть!

Стук во все кабинки.

— Люди ждут! Входите сюда, в мою личную кабинку, — и открывает какой-то отмычкой или секретным ключом кабинку с надписью «засор».

— Это что такое! Кончайте свою идиллию! Это что еще за курение? Предупреждаю: в туалете курение запрещено, так что будьте добры!

— Вам что? В кабинку? Два злотых, плата вперед, бумага справа.

…

— Потому что с мытьем рук!

— Ой, господа, пора выходить, не то придется применить отмычку! А ну-ка не спать мне тут, не спим! Выходите вы, наконец? — Стук в дверь: — Ээй, как там у вас? Готово? Тогда быстро подтереться, быстренько подтираемся! Боже, одни наркоманы!

— Здравствуйте. Бумагу? Пожалуйста, плата вперед, а бумага с правой стороны…

— Вы выходите?

— Так, это что за дела? Ну вы посмотрите, чтобы так насвинячить… где мой вантус? Ну а вы? Что вы здесь оставили? У людей культуры ни на грош! Где мой вантус? Нет, ну чтобы так напакостить!

— Мест пока нет.

— Вы только посмотрите: в кабинку по двое, артисты! Входите, тут свободно.

* * *

А было дело — еще в шестидесятые годы, — приехал негр, по-нашему ни бум-бум. А поскольку Писсуаресса никогда не видела настоящего негра, то глаза протерла и давай следить за ним. А тетки — Несгибаемая Мариола и Матка — прикололись: налили черных чернил в писсуар, от которого отошел негр. Побежали жаловаться Писсуарессе: «Ой! Ой! Как насвинячил!»

Писсуаресса вознегодовала и давай крыть негра:

— Ах ты, чертово семя! — и охаживает его мокрой тряпкой. — Мало того что черный черт, так еще и ссыт черным! А ну, быстро убрать, не то под суд! — и охаживает его тряпкой, а негр испугался, не понимает…

Из стихов Флоры Ресторанной

Я — Тетка

неужто стану я переживать,

скрываться,

молить меня понять,

по улице вышагивать мужской походкой,

сносить насмешки,

хвост поджимать, когда прикрикнут,

убегать побитою собакой, когда мне

засвистят вослед,

сутулиться, шаг ускорять, когда заблеют в спину,

и одеваться по-мужски, чтоб люди невзначай

не обернулись,

и унижаться пред санэпидсбродом натуралов?

А больше ничего вы не хотите?!

прогонят — а не надо было лезть,

покинут — все равно останется хоть кто-то,

обсмеют — что ж, значит, плакали деньжата

на ихнее потраченные пиво.

Я отцежу их через мое сито

и из того, что мне судьба оставит, совью гнездо.

С@мец 128, 30 и 32 года

Ух! Два решительных самца ищут сучку, которая нас развлечет, вымоет, вылижет ботинки и за все это получит пенделя под зад, если хочешь служить и чтоб тебя унижали, напиши нам, да побыстрей, болван! Мы тебя с братаном отымеем по полной программе, ты у нас не только пальчики оближешь.

Гроза

Далекие раскаты — небо серо.

Мирон Бялошевский

Сегодня, Паула, твоя очередь рассказывать. Хочешь — не хочешь, а придется, вчера я рассказывала. Не буду я тебе в угоду горло драть каждый день. Не бывать, Паула, по-твоему. Без обид — сегодня твоя очередь. К грозе дело идет, и тучи со Свиноустья плывут, но ты начинай, авось успеем.

Тогда Паула снова делает рот клювиком, как Мишель, но о ней как-нибудь в другой раз. — Ладно, расскажу тебе. Сказывала мне одна образованная, старая. Я ее встретила, когда она в Доминиканскую галерею, к «Альберту» шла, потому что была распродажа, а она бедная. Так вот, говорила она мне, что видела одну известную писательницу на заставе, еще в семидесятые. С палочкой, лысая. Угадай, кого (смех). Точно, ее самую. — Да ладно, Паула, скажешь тоже. — Честно, она была здесь у нас проездом, ленточку на открытии новой школы перерезала. И эта писательница рассказывала той тетке, а она мне, как было в прежние времена, не при коммунизме, а еще раньше, при феодализме или в межвоенное двадцатилетие, короче, раньше. Как бы нам пришлось тогда. Лучше, чем при других цивилизациях. И не говорите мне, что теперь для теток самые распрекрасные времена, потому что это не так. А как раз наоборот — самые плохие. Что мне с того, что теперь эмансипация, что этот мужской эротизм хлещет из каждого журнала, с каждого билборда. Сейчас чуть что, тут же пришьют домогательство. И что мне с этих гей-баров, перьев в заднице, если я собираюсь этим заниматься не с другими тетками, а с телками, и пусть мне кто-нибудь покажет телка в гей-баре (кроме охраны). А там бы я таких телков под собой имела! В прямом и в переносном смысле. Все бы им делать приказывала. А сегодня поохоться на телков: девять раз из десяти по зубам получишь, и только один раз в рот. Вот так.

Подгребай, сядем рядышком да закурим «Вяруса», я уж расскажу тебе все по порядку, как бы у нас могли сложиться дела. У Януша Гловацкого есть пьеса «Замарашка», в которой девочки в исправительной колонии рассказывают друг дружке перед сном разные истории и воображают себя бог весть кем. Это и мы можем. Допустим, мы из средней или высшей шляхты. Из богатых помещиков. И нам приблизительно по тридцать. Вот, к примеру…

— Барокко, — прерываю я ее просительно, подобно девчонкам из «Замарашки», вставлявшим свое в чужие рассказы. — Барокко. Графиня вышла из дому в полдесятого. И под париками у нас маленькие коробочки с искусно вырезанными отверстиями. Это ловушки для блох. В коробочке ватка, пропитанная медом или кровью (месячными, потому что ни одной из нас не хочется себя колоть), и все блохи, со всего платья, с парика, влезают в эту ловушку. (А когда у Томатной Леди раз завелись лобковые вши — с кем такое, дорогая моя, не случается, — то она смастерила себе такую же барочную ловушку и даже баночку с медом прикладывала, но ничего не помогло, вши — не блохи, меда не захотели.) И знаешь, Паула, что у нас еще в этих седых париках? Спорим, не угадаешь! Маленькие цветочки — фиалки и лилии, и чтоб не завяли, каждый вставлен в спрятанную в волосах миниатюрную вазочку с водой! На нас кринолины, чтобы можно было во время пиршеств сидеть на искусно украшенном ночном горшке и срать. Мне Артуриха рассказывала, что именно для этого кринолины и придумали. А если одна вставала другой поперек дороги, то та, другая, ей в ночник лягушку или крысу запускала. И мушки придумали, чтобы заклеивать прыщи. И вообще наши гардеробы полны закоулков, тайных проходов, точно готические замки. И в каждой складке платья у нас любовник, или пузырек с отравой, или письмо, или что-нибудь эдакое, очень маленькое и резное. Ловушка для комаров в стиле рококо. И так мы сидим на пиру на этих горшках, в этих корсетах, так затянутые, что все, что ни съедим, из нас тут же выходит. Сидим мы так и чувствуем, как под париком все вши ползут к золотой коробочке с медом или кровью. А скучно становится — припудриваю себе грудь, плечи специальной пуховкой…

— Ладно, пусть будет барокко, — Паула укутывается в шаль, оставляя открытым декольте. Она уже вся в кринолинах, блестках, турнюрах. — Воскресенье, и мы едем в коляске с экономом. Погоди! Нет! Ты живешь верстах эдак в шести от меня, в своем поместье, а я — в своем. И я в воскресенье объезжаю свои владения, эконом, или как его там, объясняет, сколько ржи, сколько пшеницы, а я руку в кружевах к виску, потому что у меня голова болит.

— Но мы кто — женщины или мужчины?

— Мужчины, мужчины. Биологически мужчины. Но можем притвориться, что нет. В любом случае мы — тетки эпохи барокко, представь только.

— Класс.

Первые раскаты — пора домой, до хаты, сейчас ливанет, пойдем, Паула, дорасскажешь по дороге в санаторий… Возьми наше одеяло, вытряси песок, возьми свои туфли, и пошли, сваливаем, через полчаса сюда будут молнии бить. В это проклятое место, за наши грехи, хоть ни в кого не попадут. И только вода, в которой тетки стоят неподвижно, и лишь круги, как от уток, расходятся, — эта вода взбурлит. Завоет. А мы уже будем сидеть с султанским кремом, с сахарной ватой, с лимонадом из пакетика, с «Вярусом». Незаметно и до пирожных дойдем, а потом будем друг другу обещать, что больше никогда, никогда. Давай, Паула, в карету, покатим к черту на кулички.

— Да, а эконом будет мне объяснять, что и как растет, а я вся из себя такая скучающая, зеваю, подпираю голову, мигрень и т. д. В конце концов говорю ему: «Ян, дружок, отвези-ка меня в конюшню, а то голова сегодня что-то болит».

— А там я уже жду в облегающем костюме, черном, в жокейке, с хлыстом…

— Ага, в барокко и в жокейке… Но все равно ждешь. И теперь так: мы выбираем себе двух мальчиков-пастушков…

— А мне бы больше хотелось батрачка…

— Ладно, одного пастушка и одного батрачка, и говорим им так: «А сходите-ка вы к озеру, к карьеру искупаться, да побыстрее, одна нога здесь, другая там, чтобы во дворец — чистыми, как на службу в костел».

А они шапки с голов и так:

— Дык ясновельможные паны, дык нас уже на Пасху помыли…

— Ничего, Мачей, голубчик, Лукаш, голубчик, живо на озеро.

А мы все это время не знаем, куда себя деть, у нас уже ноздри трепещут, грудь вздымается, ничего делать не хочется, только сиськи себе пудрим! Пудримся! Боже, как же мы пудримся, аж всё кругом засыпали! И парики так пудрим, что блохи задыхаются! А как душимся! Но пульверизаторов, доложу тебе, Паула, тогда не было. Мы эти тяжелые вечерние духи в рот набираем и одна другую, как при глажке когда-то делали, плюя орошаем! А ты мне говоришь: «Безумная, не в глаза, не то у меня вся пудра стечет!» И крутимся в этих кринолинах, крутимся, налево, направо, так что всё из них выпадает. И бриллиантовые разные колье на себя надеваем, сережки, втыкаем себе в парики заколки с сапфирами, надеваем перстни, все, все! Даже чуть было не подрались за самый большой. И (поскольку тетки мы уже старые, с впалыми щеками, с морщинистыми шеями и свисающими подбородками) надеваем на себя накладные шеи из пластика или из чего там их делали. Ну, накладные шеи, не читала, что ли, «Канун весны»,[73] как две тетки, Виктория и еще одна, поехали на бал в этих своих эрзац-шеях, чтобы в последний раз очаровать мир своей красотой? Как они нацепили искусственные декольте из силикона, тьфу, тогда еще не было силикона, короче, из какого-то искусственного материала, и только бархатная ленточка на шее прикрывала то место, где эта гадость кончалась? Ну? Вот как раз такие старые богачки, в этом прикиде, с пигментными пятнами на руках, в бриллиантах… А ребята бы купались. А я бы потом села на трон и ждала. Чего они там так долго делают, в этом озере? Утонули, что ли?!

Вторые раскаты — льет, как из ушата. Льет, льет, и солнце светит, того и гляди, геевская радуга над пляжем расцветет в знак прощения от Бога! А может, нам самим утонуть здесь, чтобы нас потом в Швеции на экологически чистом песке нашли? Потому что дождь все сильнее, а еще далеко, вот только сейчас зеленая лестница, а над ней ничего, кроме леса и единственного заведения «Сполэм». Не помню, говорила ли я тебе, что ужасно боюсь грозы. Сразу чувствую, что меня долбанет. И вообще, у всех у нас острые неврозы. Одна боится того, другая — этого, у всех плохой сон и развиваются нервные заболевания. Боже, какой грохот, Паула, бежим, бежим! Заткнись на минутку. Заткни хлебало на минутку! Посмотри на этих, ведьмы растрепанные, того и гляди, портки потеряют, ни дать ни взять, фессалийские ведьмы или прямо с гор Сьерра Морена! Смотреть смотри, но не снижай темпа! С утра по радио обещали дождь, надо было раньше возвращаться! Говорили, что погода хорошая, но не сегодня. Боже, ногу подвернула! Не могу больше. Бежать. Все, финиш.

— И вот они приходят, посвежевшие. Но чтоб не слишком фамильярничали, мы их примем не в том зале, где княгиня Любомирская, а в том, что похуже, где управляющих принимают.

— В курительной комнате.

— В курительной.

— И ничего им не подадим на нашем фамильном фарфоре баранувка, разве что на какой-нибудь цмелювке.[74]

— Ты что, глупая, на цмелювке подавать?

— У тебя что, в башке перемкнуло, в чем ты им хочешь подать, а? В глиняных кружках из художественного салона? Чтобы потом в деревне рассказывали, что во дворце маркизы де Мертей как в мужицкой хате жрут?

— Ну надо же — поцапались, в чем мужикам подавать!

— И так бы они сидели, но сами бы постеснялись спросить, почему это их пригласили к господскому столу, потом только водка бы им языки развязала, и в конце они бы спросили: «Вот пригласили вы нас, а по какой причине ясновельможный пан нас пригласил?»

— А я бы своему ответила: «А чтобы ты, Лукаш, мне спинку потер», — и выгнулась бы дугой. Затащила бы его в ванну…

— Во времена барокко не мылись, а лишь припудривали разные места, а если очень воняло, то заливали духами, а если пятно, то замазывали его или вытравляли…

— Но ведь это уже совсем не барокко, гораздо позже получается. Потому что ванны! И тогда бы я насыпала в ванну всех этих солей, что из Баден-Бадена привезла, и о которых он понятия не имеет, для чего они предназначены, разделась бы, накладную шею поставила рядом с ванной вместе с искусственным декольте и в воду бы вошла в одних только кружевных трусиках, а он бы стоял, спрятав руки за спину…

— А я?

— Что ты?

— А я, что бы я в это время делала?

— Ты? — Паула задумалась. — Ты осталась бы в своей комнате, и пришлось бы тебе что-нибудь другое придумать… Потому что я своему так бы сказала: «Знаешь что, Лукаш, дружочек, если закрыть глаза, все можно себе представить, даже что ты с бабой»… И я его резко бы так раздела, все бы его льняные лохмотья содрала и ну-ка, быстренько залазь в ванну! Тогда бы он узнал, что такое отсос, как это делается. И еще бы меня потом расспрашивал, что и как, рассказывать ли приходскому ксендзу на исповеди об этом или нет, а я бы ему на это: «А разве ксендз говорил на проповеди о мужчинах? Не говорил, а это значит, что с мужиком — не грех! Но чтоб не смел об этом рассказывать — башку оторву! Сотру в порошок!» — А впрочем, даже если бы и рассказал, так ведь ксендз… (не подмигивай мне, Паула). Это как в семье… Если они все вместе в карты играли… Ну и помнишь у Гомбровича в «Фердыдурке»[75] сложности были, потому что он хотел «побрататься», но если бы захотел секса с батраком, это никак не уложилось бы в традиции господской фанаберии…

— Все бы разболтал.

— А вот и нет. Пошел бы утром домой, мать в хате, хлеб режет. Такая, понимаешь, женщина простецкая, такая, из «Мужиков».[76] Огонь горит в очаге, она злится, волком смотрит, большой такой каравай режет и:

— Где ты был? Всю ночь в усадьбе?

— Ну да, барин на всю ночь в усадьбе с другим господином меня и Лукаша задержали…

— Говори, что там делал? Дома дел невпроворот!

— Да не велено мне говорить о том…

Тут она как насупит брови свои сросшиеся, уже едва себя сдерживает:

— Говори, не то по роже получишь!

— Э-э, да уж и не знаю, как сказать…

— Говори! Сейчас как возьму палку…

— Барин велели к себе как к бабе, и чтобы спинку потереть…

Тогда она как этот нож положит, да как подлетит к нему:

— Как ща врежу, чертово семя, как тебе влеплю, чтобы мне тут не прикидывался дураком, дурак, о барине нашем господине такие вещи болтать, экий ты дурак, мы же все от него зависим, а тут бескормица близится, а если старик работу потеряет на извозе, да и на картошке, то и мы все, как эти безземельные, кончим, потому как у тебя мозгов нету! Чтобы мне впредь о нашем барине таких гадостей не смел рассказывать, да еще перед полевыми работами!

— Ну, а теперь положи это, дорогая, на одну чашу, а на другую — все эти твои гей-бары…

Боже, как льет, Паула, пошли, спрячемся здесь, в заведении «Сполэм», со всеми этими желе изысканными, люкс, прямо из холодильника, с этими фирменными напитками, льет, льет как из ведра, но прольется и перестанет, на завтра прекрасную, прекрасную погоду обещали по радио «Зет», и все дела.

Телефоны в жизни Паулы

Др-др-др! Звонит Анна:

— Паула, что происходит, вся Польша гудит!

— Что случилось?! Только быстро, а то я в оперу на «Кармен» собираюсь…

— Письма — твои к Михаське и ее к тебе — один телок нашел, украл и опубликовал!

— Что?!

— Всё, всё, что вы наговорили, всё опубликовано! Люди обо всем узнали! Об отсосах, всё, всё! Ну и обошлась с Михаськой судьба! Сперва ее отовсюду, откуда только можно, вышибли, из университета, без гроша оставили, но что хуже всего — зараза какая-то на нее нашла, проказа! Глаз потеряла, пол-лица в чирьях, видать, болезнь возобновилась… Михаська этой ночью в Швейцарию сбежала, в Цюрих. Забрала с собой фамильное серебро и бриллианты. Оставила кучу долгов, ни с кем не рассчиталась, налоги не заплатила… Но в пути на ее дилижанс цыгане напали, хотели ее умыкнуть в гарем, но как только приподняли черную вуальку, да как только лучик луны на то, что от лица осталось, упал, то, уродством ее пораженные, за ведьму ее приняли и утопить хотели в одном из швейцарских озер. Мне Михаська сама по мобильнику рассказала! А после было такое, долго рассказывать, короче, Михаська не в Цюрих, а в Рулетенбург пешком дочапала и там теперь играет в «Блэк Джек» на автоматах и в рулетку — собирает на пластическую операцию! В Польшу, — говорит, — не вернется уже никогда и с писаниной завязывает.

— Что?! Она со мной в оперу должна была ехать, то-то я удивлялась, что она опаздывает!

— Ну! Михаська уже в Рулетенбурге! А ты тоже не иди в оперу, потому что уже весь Вроцлав только об этом и говорит! Тебя там освищут! Немедленно к Михаське, бери только то, что стоит взять, нельзя терять ни минуты! Быстро в «Хробот Райзен», у тебя отъезд в восемь от гостиницы «Вроцлав» — и в Швейцарию! Всё, всё, про всё, о чем вы наболтали сдуру, люди узнали! Всё, Паула, всё!

— Ха-ха-ха!

Паула звонит Анде:

— Ты читала эту рецензию в «Газете Выборчей»? Уже критикуют! Что плохой пиар для геев…

— Да, да, потому что им хотелось, чтобы на каждой странице этой книги не было бы ничего, и только большими буквами: «Больше золота Израилю! Больше золота Израилю!»

Примечания

1

Постсоциалистическая Польша. (Здесь и далее — примечания переводчика)

2

См.: Франсуа Вийон. Баллада о дамах былых времен.

3

Здесь и далее русицизмы в речи героев даны в польском написании.

4

Перевод Л. Бермана.

5

Орбисовка — место перед бюро путешествий «Орбис», а также маленькое кафе, место встреч вроцлавских теток.

6

«Телок», он же «кабан», он же «лось» в разных гей-тусовках.

7

День Всех Святых — 31 октября, Дзяды — 1 ноября, День поминовения усопших предков, давший название знаменитой поэме А. Мицкевича.

8

Господи помилуй (греч.).

9

Пьеса американской писательницы Ив Энслер, впервые поставлена в 1996 году.

10

Королева-убийца, героиня трагедии Ю. Словацкого «Балладина» (1839).

11

Издательская серия популярных сентиментальных романов.

12

Национальный институт им. Оссолинских, знаменитый своей библиотекой и издательством.

13

Одна из героинь сериала «Династия».

14

Персонажи сериала «Династия».

15

Одна из варшавских больниц.

16

Не нарушают запрет демонстративного распития алкоголя.

17

Строка из песни Яцека Качмарского «Стены».

18

Строка песни из репертуара Славы Пшибыльской «Помнишь, была осень».

19

Вокально-инструментальный ансамбль.

20

Фильм Пьера Паоло Пазолини «Сало, или 120 дней Содома».

21

Знаменитый роман английского писателя Алекса Гарленда, по которому снят одноименный фильм с Леонардо ди Каприо в главной роли.

22

Слова из песни о летнем блаженстве группы «Манаам».

23

Эротический стимулятор.

24

Популярная эстрадная певица Марыля Родович.

25

Народная песня, одна из первых в репертуаре Э. Пьехи.

26

Туристическое бюро профсоюзов.

27

3. Сосницкая — польская эстрадная исполнительница, популярная в 60–70-е годы.

28

М. Вислоцкая — автор книг по сексологии.

29

Берг — термин из романа В. Гомбровича «Космос», здесь означает притворство конспираторов.

30

Исторический район Вроцлава.

31

Организация, собирающая частные пожертвования.

32

Драма (1901) С. Выспянского (1869–1907).

33

Жиль Делёз (1925–1995) — французский философ и социальный мыслитель, несколько работ написал в соавторстве с Феликсом Гваттари (1930–1992), французским психоаналитиком и философом, одним из создателей шизоанализа.

34

Я сегодня устал, оставь меня… (нем.)

35

Мальчики по вызову (англ.).

36

деньги (нем.).

37

ехать (нем.).

38

не оставаться (нем.).

39

нехорошо (нем.).

40

нечего делать (нем.).

41

посмотри (слов.).

42

понимаешь (ит.).

43

Популярные общественно-политические издания.

44

Берг — термин из романа В. Гомбровича «Космос», здесь означает притворство конспираторов.

45

Эротическая мелодрама (1998, США — Испания).

46

Оперетта (1915) И. Кальмана (1882–1953).

47

Мини-театр эстрадных миниатюр, а также программа по радио.

48

Одна из польских нефтегазовых компаний.

49

Редемптористы — члены католического монашеского сообщества (основанного в XVIII веке на юге Италии св. Альфонсом Лигуори), проводившего главным образом приходские мессы и молитвенные собрания (от латинского redemptor — искупитель, спаситель).

50

Один из варшавских вокзалов.

51

Окраинный район Варшавы.

52

Мирон Бялошевский (1922–1983) — поэт, прозаик.

53

Тетралогия (1932–1934) Марии Домбровской (1889–1965).

54

Р. Брайдотти (р. 1954) — современный теоретик феминизма, в настоящее время преподает в Утрехтском университете.

55

Здесь: не понимаю (франц.).

56

Что это? (франц.).

57

Дюралекс — вид оргстекла.

58

Представляешь, малышка, в нашей унылой стране существуют дома, где кофе подают в чашке, о, нет, нет, нет! Не в чашке, а в такой штуковине, которая называется «дюралекс», Боже мой! Сущий ужас! (франц.).

59

К. И. Галчинский (1905–1953) — польский поэт.

60

Эдвард Стахура (1937–1979) — польский поэт, прозаик, бард.

61

Мира Зиминская-Сигетинская в 1949 г. вместе с мужем Т. Сигетинским основала ансамбль «Мазовше».

62

Торговый пассаж.

63

Т. Бреза (1905–1970) — прозаик, эссеист, автор психологических романов.

64

В 1410 году в Грюнвальдской битве были окружены и разбиты войска немецкого Тевтонского ордена польско-литовско-русской армией под командованием польского короля Владислава II Ягелло.

65

Немецкий врач, сотрудничавший с нацистским режимом и ставивший опыты на людях.

66

Берг — термин из романа В. Гомбровича «Космос», здесь означает притворство конспираторов.

67

Здесь: возвращение (англ.).

68

Остаться (нем.).

69

Японские комиксы.

70

«Идея» — один из операторов на польском рынке мобильной связи.

71

Позвони мне (нем.).

72

Цитата из классика польской литературы Зофьи Налковской (1884–1954).

73

Роман (1924) Стефана Жеромского (1864–1925).

74

Баранув, Цмелюв — центры производства керамики.

75

Роман (1938) В. Гомбровича (1904–1969).

76

Роман (1904–1909) В. Реймонта (1867–1925).

Content

Михал Витковский
Любиево

Збигнев Яжембовский Теткин Декамерон

КНИГА УЛИЦЫ

ОЖЕРЕЛЬЕ ТЕТОК

Привет!

Пенсионерки из Любиева

Теткин Берг

Св. Ролька с Университетской

SMS от Пауля

Швед под макияжем

Хранители дюн

Вялый Блондинчик

Кая 98

Ошибка номер восемнадцать

Цыганка

Актриса и шмотки

Кинотеатр «Студия»

Этим не наешься…

Дианка

Группа из Познани

Священнослужитель 69; 40 лет

Напиши про нас!

Рандеву

Кожаный из Познани

Михал, если не ошибаюсь

Пенсионерки (продолжение)

Интимная стрижка

Сетования Глухой Бабы

Панночка

Калицкая

Фредка

Окно с видом на Променад Звезд

Редемпторист

Возврата нет!

Перспектив поважнее человека

БОЛЬШОЙ АТЛАС ПОЛЬСКИХ ТЕТОК

Тетки-Элегантки

Другие

Паула

Как Паула приструнила Тетку-Псевдоинтеллектуалку

Св. Мария от Реликвий

Дядька

Мужчины в жизни Паулы

Телефоны в жизни Паулы

Мнимый телок

Как на Щитниках Паула телком прикидывалась…

Жизель

Фланелевый костюм

Немецкие пенсионерки

Якутин, пожалуйста!

Олесницкая

Туалетная смотрительница из Олесницы

Специалист по Лорке

Кенгуриха

Кенгурихины тюремные саги

Специалист по Лорке (окончание)

Тот самый, что у Кенгурихи паспорт украл

Доктор Менгеле

Загадочный блондин в черном сомбреро

Красавчик

Джеси

Бантик

Грудь

Рома Пекариха

АННА

Как Анна снимала Юзека-дальнобойщика

Как Анна снимала соседа, которого бросила жена

Как Анна ходила к казармам с siestroj

Как Анна ответила на рекламацию телка

Как Анна брала телка на сострадание

Как Анна брала телка на Зосю Колбасу

ТЕОРИИ

Неприкосновенность автомобиля

Теория хабальства

Ти-ти-ти

Тетка с отключенной Идеей

Номерок в гипермаркете

ИЗ «ДНЕВНИКА»

ФЛОРА РЕСТОРАННАЯ

Толя

Санэпидяра

Писсуаресса с Центрального вокзала

Из стихов Флоры Ресторанной

С@мец 128, 30 и 32 года

Гроза

Телефоны в жизни Паулы

Паула звонит Анде:

Примечания