Анита Шрив

Жена пилота

Предисловие

Кто лучше поймет и почувствует переживания и сердечную боль женщины, если не женщина? И кто, как не она, сможет написать об этом, чтобы читатель ощутил всю полноту и силу эмоций, будто бы сам познал горечь утраты, вкус обмана и предательства? Анита Шрив — яркий пример того, как писатель способен легко и точно передать словами тончайшие колебания душевных струн своих героев. Во многом благодаря такому качеству ее романы популярны и любимы читательницами во многих странах мира.

Анита Шрив родилась в Дедэме, пригороде Бостона, штат Массачусетс. Ее путь к всемирной славе оказался достаточно долгим и тернистым. Поработав несколько лет школьной учительницей, она совершает весьма неожиданный и отчаянный поступок — бросает преподавание ради карьеры писательницы! Анита начинает активно и довольно успешно заниматься журналистской деятельностью, сотрудничая с журналом в Найроби (Кения). А уже в 1989 году увидел свет ее первый роман «Eden Close». С тех пор написано двенадцать книг и три киносценария. Сегодня Анита Шрив — лауреат огромного количества литературных премий, сценарист и продюсер, известная и успешная деловая женщина.

Именно представленный вашему вниманию роман «Жена пилота» принес Аните Шрив множество наград и, что примечательно, стал двадцать пятой книгой, избранной для Книжного Клуба Опры Уинфри (ведущей суперпопулярного в США ток-шоу). В апреле 2002 года канал CBS показал телеэкранизацию книги «The Pilot’s Wife».

Не каждая женщина знает, что значит быть женой пилота международных авиалиний, но практически все мы понимаем, что означает быть просто любящей женой. Всецело доверять своему мужу, стараться понимать и поддерживать его, заботиться о нем и дарить ему тепло, уют и любовь… Именно такой супругой на протяжении шестнадцати лет брака старалась быть Кэтрин Лайонз, искренне считая себя счастливой. Роковой декабрьской ночью идиллию семейного счастья уничтожил взрыв над Атлантическим океаном самолета, первым пилотом которого был Джек Лайонз, муж Кэтрин.

Представители авиакомпании и профсоюза, журналисты, родственники — все хотят знать правду. Неужели самоубийство?! Кэтрин не допускает такой возможности, но ей теперь предстоит узнать о своем муже очень многое, во что поверить будет гораздо труднее и что принесет еще немало боли…

Роман «Жена пилота» написан в лучших традициях женской прозы XX века. Глубина проникновения в тайны психологии, детальность в изображении характеров каждого персонажа и при этом легкость и изящество языка завораживают с первых страниц. Видимо, поэтому от чтения романа невозможно оторваться до последних строк. Вот почему Аниту Шрив можно поставить в один ряд с выдающимися романистками сестрами Бронте. Сама писательница признается, что роман для нее идеальная форма, и это, бесспорно, так и есть.

Приятного вам чтения!

Посвящаю этот роман Кристоферу

Эта книга о женщине, чей муж погиб в авиакатастрофе, является художественным произведением. Все упоминающиеся в романе персонажи не имеют прототипов в реальной жизни.

Я хотела бы поблагодарить сотрудников «Литл, Браун и К»: моего редактора Майкла Пича за острый глаз, глубокий ум и любовь к своему делу; моего издателя Джен Маршал за легкость, с которой она решает любую проблему, вставшую перед ней; Бэтси Урих за сноровку и изобретательность, которые она проявила во время издания этой книги.

Кроме того, мне хотелось бы поблагодарить мою дочь Катерину Клемане за неоценимую помощь в создании достоверного образа Мэтти, Алана Сэмсона из британского филиала «Литл, Браун и К°» за прочтение рукописи и его непрекращающуюся поддержку, а также Гари де Лонга за консультации, относящиеся к реакции человеческого организма на большое горе.

Я выражаю огромнейшую благодарность Джону Осборну, человеку, который первым читает мои рукописи и дает ценные советы, помогающие мне держаться правильного курса.

И наконец, я искренне благодарна моему литературному агенту Джинджер Барбаре за конструктивную критику и безграничную доброту.

Часть первая

Просыпаясь, она услышала постукивание, а затем собачий лай. Сон покинул ее, мигом скрывшись за быстро закрывающейся дверью. Кэтрин помнила, что то был хороший сон, приятный и милый ее сердцу. С трудом она приподнялась в постели. В маленькой спальне царил мрак. Ни один лучик света не пробивался сквозь жалюзи. Кэтрин потянулась к выключателю лампы. Холодное прикосновение металла. Встревоженные мысли горланили: «Что случилось? Что случилось?»

Залитая электрическим светом комната испугала ее. Что-то не так! Пусто, как в приемной «скорой помощи». Мысли встревоженными антилопами неслись в ее голове: «Мэтти… Джек… Соседка… Автомобильная авария… Мэтти — в постели?» Кэтрин видела, как девочка шла по коридору в свою спальню. Она хлопнула дверью. Не сильно, но достаточно, чтобы мать заметила ее недовольство… «Джек… Где Джек?..» Кэтрин помассировала себе виски, растрепав слежавшиеся после сна пряди волос. «Где Джек?..» Она попыталась вспомнить расписание: «Лондон… Он должен быть дома только к обеду». Она была уверена в этом. «А может, что-то не получилось? Может, Джек снова забыл ключи?»

Кэтрин села в кровати и опустила ноги на ледяной пол. «Почему дерево старого дома такое холодное зимой?» Этого она никогда не понимала. Черные гамаши доходили ей до середины лодыжек, а белые манжеты старой рубашки Джека, которые она закатала, прежде чем лечь спать, теперь свисали ниже кончиков пальцев. Кэтрин не слышала больше стука в дверь. Может, это ей только пригрезилось?.. Иногда ей снилось, что она просыпается… Такое бывало. Она потянулась за маленькими часами, стоявшими на ночном столике. Три — двадцать четыре. Боясь ошибиться, женщина внимательно вглядывалась в светящийся во тьме циферблат, затем резко поставила часы обратно на мраморную столешницу. От удара пластиковая крышечка открылась, и батарейка, упав на пол, закатилась под кровать.

«Джек в Лондоне, а Мэтти спит», — сказала себе Кэтрин.

Кто-то забарабанил по стеклу. Комок подступил к горлу. В животе заструился легкий холодок. Вдалеке вновь затявкала собака.

Кэтрин осторожно ступала по полу. Как будто осторожность может что-нибудь изменить в уже происшедшем. Тихо щелкнув, открылся засов на двери ее спальни, и Кэтрин спустилась по лестнице на первый этаж. Помня о дочери, мирно спящей наверху, она старалась не шуметь.

Проходя через кухню, женщина посмотрела в окно над раковиной: на подъездной дорожке темнел силуэт автомобиля. Кэтрин свернула в узкий темный коридорчик. Кафельная плитка обожгла холодом ступни ее ног. Кэтрин зажгла свет на крыльце и увидела через маленькие стекла, вставленные в заднюю дверь, мужчину.

Вспыхнувший свет застиг его врасплох. Мужчина медленно отвел глаза, стараясь не смотреть на стекло, как будто соблюдая некие правила приличия, как будто сейчас не стояла глубокая ночь, а он мог ждать на крыльце столько, сколько ему заблагорассудится. В свете электрической лампы мужчина казался очень бледным. Лысоватый, с короткими прядями пепельных волос, зачесанными назад, с кустистыми бровями, нависающими над глазами, незнакомец сильно сутулился. Воротник его пальто был поднят.

Вдруг мужчина сделал шаг вперед. Заскрипели доски крыльца. Оглядев его, Кэтрин вынесла приговор: продолговатое грустное лицо, опрятная одежда, правильный рот, пухлая нижняя губа, — не опасен. Не бандит, не насильник. Она отперла дверь.

Миссис Лайонз? — спросил незнакомец.

Ледяной ужас сковал ее сердце. Кэтрин все поняла еще прежде, чем мужчина вновь открыл рот. Ужасная правда читалась в его осторожных движениях, в странном мерцании глаз…

Кэтрин отпрянула от незнакомца. Ее руки прижались к тяжело дышащей груди. Плечи согнулись.

Мужчина вытянул руку и коснулся ее плеча. Кэтрин вздрогнула. Она попыталась взять себя в руки, но не смогла.

Когда? — спросила Кэтрин.

Мужчина вошел в дом и закрыл за собой дверь.

Сегодня ночью, — ответил он.

Где?

У побережья Ирландии… На расстоянии десяти миль от земли…

В воде?

Нет. В воздухе.

А-а-а…

Она зажала ладонью рот.

Скорее всего, произошло возгорание, — скороговоркой произнес мужчина, — а затем взрыв.

Вы уверены, что Джек был на борту?

Мужчина отвел взгляд, но потом снова посмотрел в глаза Кэтрин.

Да.

Он успел схватить ее за плечи, когда она, пошатнувшись, чуть было не упала. Кэтрин почувствовала невольное смущение, но ничего не смогла поделать с неожиданной слабостью в ногах. Раньше она и представить себе не могла, что тело может предать ее в столь неподходящую минуту. Мужчина крепко держал ее за плечи. Это было неприятно. Словно догадавшись о ее чувствах, он осторожно опустил Кэтрин на пол.

Прижавшись лицом к коленям, она обхватила голову руками. Шумело в ушах. Слова незнакомца потеряли для нее всякий смысл. Кэтрин задыхалась. Подняв голову, она с большим трудом наполнила свои легкие воздухом, жадно хватая его пересохшим ртом. Откуда-то, словно издалека, она услышала странный хрипящий звук, не плач, а нечто неопределенное. Ее глаза оставались сухими.

Мужчина попытался приподнять ее с пола.

Давайте я помогу вам сесть на стул, — предложил он.

Кэтрин отрицательно покачала головой. Она хотела лишь одного: пусть он оставит ее в покое, пусть позволит распластаться на заманчиво прохладном кафеле.

Неуклюже обхватив Кэтрин за талию, мужчина поставил ее на ноги. Она не возражала, но, оказавшись в вертикальном положении, тотчас же оттолкнула его ладонями. Потеряв равновесие, она прислонилась к стене и закашлялась. Ее стошнило. Слава Богу, в животе было пусто.

Подняв голову, Кэтрин взглянула в испуганные глаза незнакомца. Поддерживая ее за руку, мужчина провел ее в кухню.

Садитесь сюда, на стул, — произнес он. — Где выключатель?

На стене.

Голос Кэтрин был слабым, а речь отрывистой. Внезапно она поняла, что ее знобит.

Найдя выключатель, мужчина хлопнул по нему рукой. Вспыхнул свет. Пытаясь защитить глаза от яркого света, Кэтрин прикрыла лицо. Она не хотела, чтобы ее видели в таком состоянии.

Где у вас стаканы? — спросил незнакомец.

Кэтрин показала на кухонный шкафчик.

Мужчина налил стакан воды и протянул его ей. Ее руки дрожали. Сильно сжав пальцами стекло, она отпила из стакана.

У вас шок. Вам принести одеяло?

Вы работаете в авиакомпании? — в свою очередь спросила Кэтрин.

Сбросив пальто, мужчина снял пиджак, накинул ей на плечи. С его помощью Кэтрин смогла просунуть руки в рукава. К ее удивлению, ткань оказалась теплой и шелковистой.

Нет. Я из профсоюза.

Кэтрин медленно кивнула, лихорадочно пытаясь постичь смысл происходящего.

Меня зовут Роберт Харт, — с опозданием представился мужчина.

Она снова кивнула и глотнула воды. Пересохшее горло отозвалось тупой болью.

Я приехал помочь вам, — сказал Роберт. — Будет трудно. Ваша дочь здесь?

Вы знаете, что у меня дочь? — спросила Кэтрин и, лишь произнеся эти слова, поняла, что по-другому и быть не может.

Вы не против, если я сообщу ей о случившемся? — поинтересовался он.

Кэтрин отрицательно покачала головой.

Жены пилотов всегда говорили, что профсоюз будет первым, — сказала она. — Мне разбудить Мэтти?

Роберт Харт быстро взглянул на циферблат часов, затем на Кэтрин, словно соображая, сколько времени у них в запасе.

Подождите. Успокойтесь. У нас еще есть время.

Тишину кухни разорвала трель телефонного звонка. Роберт не раздумывая поднял трубку.

Без комментариев, — сказал он. — Без комментариев… Без комментариев… Без комментариев…

Опустив трубку на рычаг, Роберт Харт почесал затылок. Кэтрин обратила внимание на то, что пальцы и кисти его рук слишком большие для человека его сложения.

Она смотрела на белую в серую полоску рубашку, а видела объятый пламенем самолет, несущийся в небесах.

Как бы ей хотелось, чтобы представитель профсоюза сейчас повернулся к ней и, извинившись, признался, что ошибся. Это был не тот самолет, а она — не та миссис Лайонз, чей муж погиб. Если бы чудо произошло, она бы почувствовала себя на седьмом небе от счастья.

Но реальность была безжалостна и груба.

Может, вы хотите, чтобы я кому-то позвонил? — обратился к ней Роберт. — Кому-то из ваших близких.

Нет… Да… Нет… — помедлив, отрицательно покачала головой Кэтрин.

Она была еще не готова принимать соболезнования подруг.

Невольно ее взгляд упал на тумбу под раковиной кухонной мойки. Что в ней? «Каскад». «Драно». «Пайн сол». Черный крем для обуви Джека. Женщина закусила щеку и оглядела кухню. Потрескавшийся сосновый стол. Покрытая пятнами плита. Молочно-зеленоватый кухонный шкафчик. Всего лишь два дня назад ее муж чистил здесь свои туфли. Его нога упиралась в выдвижной ящик для хранения хлеба, который Джек специально выдвинул, чтобы использовать как подпорку. Чистка обуви была последним, что он делал, выходя из дому на работу. Обычно Кэтрин сидела на стуле и внимательно наблюдала за его действиями. Со временем чистка обуви превратилась в некий ритуал.

Кэтрин всегда чувствовала себя покинутой, когда муж уходил в рейс. Не имело никакого значения, что впереди ее ждала уйма работы, что ей не хватало времени на себя.

Кэтрин не боялась. Страх не был свойствен ее характеру. Муж часто говорил, что летать на самолетах безопаснее, чем работать таксистом. При этом он излучал такую уверенность, словно вопрос о его безопасности не стоило даже обсуждать. Нет, она не тревожилась за жизнь мужа. Ее расстраивал сам факт его ухода. Наблюдая за тем, как Джек выходит за двери, засунув свою форменную фуражку под мышку, а в руках держа папку с документами и пластиковый пакет с необходимыми вещами, Кэтрин на подсознательном уровне считала, что он бросает ее. Джек летал на стосемидесятитонных трансатлантических авиалайнерах. Пунктами его назначения были Лондон, Амстердам или Найроби.

Чувство одиночества быстро проходило. Иногда Кэтрин так привыкала к частому отсутствию мужа, что его появление вносило неприятный диссонанс в ее размеренное существование. Впрочем, уходы и приходы сменяли друг друга каждые три-четыре дня.

Кэтрин подозревала, что для Джека расставание с ней не было столь болезненным. Оставить любимого человека всегда легче, чем быть покинутым.

Я просто расфуфыренный водитель автобуса, — частенько повторял ее муж. — Слава нашей профессии теперь сплошная мишура.

Повторял!.. Осознать его гибель было трудно. Все, что Кэтрин смогла себе представить, — киношные клубы густого дыма и разлетающиеся во все стороны осколки. Испугавшись, она быстро изгнала ужасную картину из своего сознания.

Миссис Лайонз! У вас дома есть телевизор? Мне надо следить за последними новостями с места падения самолета.

Там… в той комнате… — показала рукой Кэтрин.

Я должен быть в курсе.

Хорошо. Со мной все будет в порядке.

Роберт Харт кивнул и с видимой неохотой удалился. Провожая его взглядом, Кэтрин подумала, что ей не хватит смелости рассказать о смерти мужа дочери.

Перед ее внутренним взором предстала картина. Вот она открывает дверь в комнату Мэтти. На стенах — плакаты с рекламой горнолыжных курортов в Колорадо. На полу разбросана вывернутая наизнанку одежда, накопленная за два-три прошедших дня. Спортивное снаряжение Мэтти свалено в углу: лыжи и лыжные палки, сноуборд, клюшки для хоккея на траве и лакросса. Доска объявлений увешана карикатурами и фотографиями ее подруг, Тейлор, Алисы и Кары — пятнадцатилетних девочек с длинными челками и волосами, собранными сзади в конский хвост. Мэтти с головой укрыта своим любимым бело-голубым стеганым ватным одеялом. Думая, что пора идти в школу, она притворится спящей, и Кэтрин придется трижды произнести ее имя, прежде чем дочь вскочит с постели, сердитая и удивленная, что мать ее разбудила. Растрепанные светло-рыжие волосы Мэтти будут свисать на фиолетовую футболку с белой надписью «Ely Lacrosse» на девичьей груди.

Опираясь руками о постель, Мэтти спросит:

Что случилось, мама?

Да, она спросит:

Что случилось, мама?

Не дождавшись ответа, Мэтти повысит голос:

Мама, что случилось?!

И Кэтрин опустится на колени у постели дочери и расскажет о трагедии, постигшей их.

Нет, мама! — закричит Мэтти. — Нет!

Кэтрин вывело из полузабытья приглушенное жужжание телевизора. Встав со стула, она замерла на пороге «длинной» комнаты, шесть высоких двустворчатых окон которой выходили на лужайку и океан. В углу комнаты стояла рождественская ель. Роберт Харт, скрючившись на диване, внимательно слушал какого-то старика по телевизору. Кэтрин пропустила начало репортажа. Она не поняла, какой это канал, Си-эн-эн или Си-би-эс.

Роберт вопросительно взглянул на нее.

Вы и впрямь хотите смотреть это?

Да. Я лучше посмотрю, — ответила она.

Переступив порог комнаты, Кэтрин подошла к телевизору.

На месте, где работали телевизионщики, моросил дождь. Внизу экрана Кэтрин прочла название местности: «Ирландия. Мыс Малин-Хед». Она не имела ни малейшего представления, где это находится, не знала даже, в какой части Ирландии расположен этот мыс. На телеэкране капли дождя стекали по щекам старика. Под его глазами уродливо выделялись большие белесые мешки. Камера отъехала в сторону, показав замшелые белые фасады старых деревенских строений. Посреди приземистых домишек возвышалась унылая гостиница, на узкой вывеске которой было написано: «Отель Малин». На крыльце гостиницы толпились люди с чашками чая и кофе в руках. Они подозрительно разглядывали приехавших в их деревню телевизионщиков. Вернувшись в исходное положение, камера «наехала» на лицо старика. Было видно, что он потрясен случившимся. Его рот оставался полуоткрытым, словно старику трудно было дышать. Разглядывая пожилого человека на экране, Кэтрин подумала, что выглядит, должно быть, не лучше: землистый цвет лица, глаза, устремленные куда-то вдаль, рот, раскрытый, как у пойманной на крючок рыбы.

Репортер — темноволосая женщина под черным зонтиком — попросила пожилого «джентльмена» рассказать, что он видел.

Светила луна… Вода в море была черная… как смоль… — запинаясь, начал старик.

Его голос был хрипловатым, как от застарелой простуды. Он говорил с таким сильным акцентом, что телевизионщикам пришлось пустить внизу экрана строку субтитров: «Кусочки серебра падали с неба в воду… Они падали вокруг моей лодки… Кусочки порхали, словно… птицы… раненные птицы… падали вниз… по спирали… вращаясь…»

Подойдя к телевизору, Кэтрин опустилась на колени. Теперь лицо старика на экране находилось вровень с ее лицом. Рыбак размахивал руками, имитируя падение осколков самолета. Сложив ладони рук вместе, он зашевелил пальцами, а затем резко развел руки в стороны. Отвечая на вопросы корреспондента, старик заявил, что ни один из пылающих кусков обшивки самолета не упал в его лодку. Когда он, запустив мотор, подплыл к месту предполагаемого падения, обломков там уже не оказалось. Он попытался забросить сети, но ничего не выловил.

Повернувшись к камере, журналистка сообщила телезрителям, что имя единственного свидетеля авиакатастрофы Эмон Гилли. Ему восемьдесят три года. Из-за того, что больше свидетелей нет, делать окончательные выводы пока что рано. Чувствовалось, что репортерша доверяет словам старика, но считает необходимым предупредить зрителей о возможной ошибке.

Перед внутренним взором Кэтрин предстала нелепая в своей трагичности картина: сверкающее и переливающееся в лунном свете море и серебристые блестки, падающие с неба, подобно крошечным ангелочкам, спускающимся на землю; маленькая лодка и застывший на носу рыбак. Его лицо повернуто к луне, а руки тянутся к небу. С трудом сохраняя равновесие, он старается поймать мерцающие огоньки, подобно ребенку, гоняющемуся за светлячками в летнюю ночь.

Странная мысль пришла на ум Кэтрин: «Почему несчастье, которое выпивает все соки из вашего тела, душит и глумится над вами, может в то же самое время стать предметом эстетического наслаждения для другого человека?»

Роберт поднялся и выключил телевизор.

С вами все в порядке? — участливо спросил он.

Когда самолет взорвался?

Он сложил руки на груди.

Час пятьдесят семь по нашему времени, шесть пятьдесят семь по местному.

На лбу, чуть выше правой брови, у него был шрам. По мнению Кэтрин, Роберту Харту не исполнилось еще и сорока лет. Он моложе, чем был ее Джек. Кожа Роберта отличалась белизной, свойственной всем блондинам. Карие глаза с прожилками цвета ржавчины на радужной оболочке… У Джека были голубые глаза разных оттенков: один — бледно-голубой, цвета прозрачного летнего неба, другой — яркий, светящийся внутренним светом. Необычный цвет глаз привлекал к нему внимание незнакомых людей. Казалось, эта аномалия озадачивает их, вызывает замешательство…

Во время последней радиопередачи, — чуть слышно произнес человек из профсоюза.

Что за «последняя радиопередача»? — поинтересовалась Кэтрин.

Да так… ерунда…

Женщина не поверила ему. Что ерундового может быть в последней радиопередаче?

Вы знаете, что чаще всего говорят пилоты перед смертью, во время авиакатастрофы?! — порывисто воскликнула она. — Да… Вы должны это знать!

Миссис Лайонз! — поворачиваясь к ней, произнес Роберт Харт.

Называйте меня Кэтрин.

Вы еще не оправились от потрясения. Вам нужна глюкоза… сахар. У вас в доме есть сок? Где он?

Поищите в холодильнике… — неопределенно махнула рукой Кэтрин. — Это была бомба?

Не знаю.

Роберт Харт встал и пошел в кухню. Внезапно Кэтрин отчетливо осознала, что единственное, что ей по-настоящему необходимо сейчас, это чье-нибудь общество. Встав с колен, она последовала за Робертом.

На висящих над раковиной часах было три тридцять восемь. Как же могло случиться, что за четырнадцать минут после ее пробуждения произошло так много событий?

Вы быстро добрались сюда, — садясь на сверкающий чистотой кухонный стул, сказала Кэтрин.

Роберт промолчал, наливая в стакан густой апельсиновый сок.

Как вы успели? — поинтересовалась она.

У нас есть специальный самолет, — тихо ответил человек из профсоюза.

Да?.. Расскажите, как это у вас заведено… — балансируя на грани истерики, говорила Кэтрин. — Самолет стоит на аэродроме? Вы сидите и ждете, когда произойдет очередная катастрофа?

Передав ей стакан с соком, Роберт Харт склонился над раковиной. Средний палец его правой руки скользнул вверх по лбу, от переносицы к волосам. Казалось, он что-то усиленно обдумывает.

Нет, я не жду, — наконец промолвил Роберт. — Просто в случае катастрофы мы придерживаемся определенной процедуры. На вашингтонском государственном аэродроме стоит наш реактивный самолет. На нем-то я и долетел до ближайшего отсюда аэропорта… в Портсмуте…

Ну, а потом?

В портсмутском аэропорту меня ждала машина.

И сколько вы добирались сюда из Вашингтона?

В уме она уже подсчитала приблизительное время, которое занял у Роберта Харта перелет из столицы, где располагался центральный офис профсоюза, в Эли.

Чуть больше часа, — сказал он.

Зачем такая спешка?

Надо было добраться сюда первым… Сообщить о трагедии… Помочь…

Это не ответ на мой вопрос, — быстро парировала Кэтрин.

Так полагается, — подумав секунду, сказал Роберт.

Кэтрин провела рукою по испещренной порезами и трещинами сосновой столешнице.

По вечерам, когда Джек бывал дома, они собирались все вместе за этим старым столом — она, ее муж и Мэтти. Тогда вся жизнь, казалось, сосредоточивалась в кухне. Здесь они готовили и ели, мыли посуду и слушали последние новости. Сидя за кухонным столом, Джек любил читать газету, а Мэтти — делать уроки. Когда дочь ложилась спать, они часто раскупоривали бутылку хорошего вина и вели долгие беседы, смакуя хмельной напиток. Раньше, когда Мэтти была еще маленькой, они зажигали в кухне свечи и занимались любовью прямо на столе, полностью отдаваясь спонтанным порывам страсти.

Склонив голову набок, Кэтрин зажмурилась. Волна боли прокатилась от живота до самой гортани. Паника вновь затопила ее сознание. Женщине показалась, что она задыхается.

Издав нечто, отдаленно похожее на мычание, Кэтрин жадно втянула в себя воздух. Роберт обеспокоенно уставился на нее.

Удушье прошло так же внезапно, как и появилось, уступив место скорби. Образы из прошлого начали роиться в голове. Горячее дыхание Джека на ее затылке, пронизывающее ее естество до самих костей. Дразнящее ощущение незавершенности, остававшееся у нее после торопливого поцелуя перед уходом на работу. Теплота его тела, всегда и везде, даже в самые холодные зимние ночи, так словно внутри у Джека горел неугасимый огонь. Она вспомнила, как он обнимал плачущую Мэтти, когда ее команда по хоккею на траве проиграла с разгромным счетом восемь — ноль. Вспомнила белоснежную кожу на внутренней стороне его рук и оставшиеся со времен полового созревания оспинки между лопатками. У Джека были очень чувствительные ступни ног, поэтому он никогда не ходил по пляжу без тапочек… Образы мелькали в нескончаемом калейдоскопе. Кэтрин старалась отогнать этих непрошеных гостей, но тщетно.

Роберт Харт молча стоял у кухонной раковины, не сводя с женщины глаз.

Я любила его, — с трудом произнесла Кэтрин.

Встав со стула, она оторвала бумажное полотенце от висевшего на стене рулона и высморкалась. Мгновение ей казалось, что все происходящее не реально, что она провалилась в дыру во времени, где нет ни прошлого, ни будущего, а есть только настоящее. Как долго она останется в этом безвременье? День?.. Неделю?.. Месяц?.. А может быть, вечность?

Я знаю, — раздался голос Роберта.

Вы женаты? — снова садясь на стул, спросила Кэтрин.

Роберт Харт засунул руки в карманы брюк. Звякнула невольно потревоженная мелочь. На нем были чистые брюки серого цвета. Ее муж редко надевал костюмы. Как и большинство мужчин, вынужденных носить форму на работе, он плохо разбирался в моде и одевался без особого шика.

Нет. Я разведен, — наконец ответил Роберт.

У вас есть дети?

Двое мальчиков… девяти и шести лет…

Они живут с вами? — продолжала допрос Кэтрин.

Нет. С моей женой в Александрии… С бывшей женой…

Вы часто видитесь?

Ну… Я стараюсь… — неопределенно ответил он.

Почему вы расстались с женой?

Я перестал пить.

Его голос звучал как-то буднично, прозаически. Роберт не стал объяснять, и Кэтрин так и не поняла, что он имел в виду.

Она шмыгнула заложенным носом.

Я должна позвонить в школу, — сказала Кэтрин. — Я ведь учительница.

Это подождет, — посмотрев на часы, возразил Роберт. — Там все равно никого нет. Еще слишком рано.

Расскажите мне о вашей работе, — попросила она.

Нечего рассказывать. Скучные формальные отношения.

Часто вам приходится сталкиваться с этим?

С этим? — не поняв, переспросил он.

С авиакатастрофами…

Роберт с минутку помолчал.

Я имел дело с пятью авиакатастрофами, — наконец ответил он. — А еще были четыре незначительные аварии…

Расскажите мне о них.

Он выглянул в окно. Прошло тридцать секунд, возможно, минута. И снова Кэтрин почувствовала, что Роберт принимает важное для себя решение.

Однажды я приехал в дом овдовевшей женщины и застал ее в постели с любовником.

Где это случилось?

В Вест-Пойнте. Штат Коннектикут.

Ну и?..

Она спустилась вниз в халате. Я ей все рассказал. С ней случилась истерика. Мужчина оделся и присоединился к нам. Он был ее соседом. И вот мы стояли в кухне и смотрели на рыдающую женщину. Кошмар!

Вы знали моего мужа? — спросила Кэтрин.

Нет… Извините, но мы не были знакомы.

Он был старше вас.

Да. Я знаю, — кивнул головой Роберт.

Что они еще рассказали вам о Джеке?

Ну… Одиннадцать лет работы на «Вижен». До этого он пять лет проработал в Санта-Фе и два года — в Тетерборо. Два года прослужил во Вьетнаме… Уроженец Бостона… Окончил колледж Святого Распятия… Женат. Имеет дочь пятнадцати лет.

Подумав минутку, Роберт добавил:

Высокий. Рост — шесть футов четыре дюйма.

Кэтрин кивнула и саркастически заметила:

Чудесное личное дело… просто великолепное…

Он нервно почесал ногтями тыльную сторону левой руки.

Извините. Я читал личное дело вашего мужа и при этом совсем не знал его.

Что они сообщили вам обо мне?

Только то, что вы на пятнадцать лет его моложе…

Кэтрин отвлеклась, разглядывая свои ноги. В бледном предутреннем свете они казались белыми как мел, бескровными. Лишь маленькие грязные ступни контрастировали с этой мертвенной белизной.

Сколько человек было на борту? — спохватившись, спросила Кэтрин у Роберта.

Сто четыре.

Могло быть и больше, — подумав, заметила она.

Да, но самолет летел полупустым.

Есть выжившие? — с надеждой спросила женщина.

Пока никого не нашли, но поиски все еще продолжаются…

Новые образы заполонили ее воображение. Кабина самолета. Руки Джека сжимают штурвал. Момент осознания неизбежной гибели. Изуродованное тело, вращающееся в воздухе. Нет, даже не тело, а нечто страшное…

Кэтрин тряхнула головой. Образы рассеялись.

Я должна поговорить с дочерью сама, — сказала она.

Роберт быстро кивнул, словно заранее знал, что она примет именно такое решение.

Я хочу, чтобы вы покинули этот дом, — продолжала свою мысль Кэтрин. — Я не желаю, чтобы кто-либо подслушал наш разговор.

Я посижу в своей машине, — сказал Роберт.

Кэтрин сняла пиджак, который он ей одолжил.

Зазвонил телефон, но никто даже не пошевелился.

Женщина услышала, как щелкнул автоответчик, но осталась стоять на месте. Она была не готова услышать голос мужа, глубокий и нежный, с едва уловимым акцентом уроженца Бостона. Закрыв лицо руками, Кэтрин дождалась, когда автоответчик замолчит.

Убрав руки, она взглянула в проницательные глаза Роберта. Он тотчас же отвел взгляд.

Думаю, главная причина вашего приезда заключается в том, что вы не хотите, чтобы я разговаривала с прессой, — с вызовом заявила Кэтрин. — Что, скажете, я не права?

Незнакомый автомобиль вырулил на подъездную дорожку, ведущую к дому. Под колесами заскрипел мелкий гравий. Человек из профсоюза выглянул в окно, взял протянутый ему пиджак и торопливо надел его.

Вы не хотите, чтобы я сказала журналистам что-то, что поставит под сомнение компетентность пилота, — продолжала свой монолог Кэтрин. — Вы не хотите, чтобы они решили, что это была ошибка пилота.

Роберт снял телефонную трубку и положил на столешницу возле аппарата.

…После нескольких лет брака они перестали заниматься любовью в кухне. Они решили, что Мэтти стала взрослой девочкой и может неожиданно спуститься вниз в поисках чего-то вкусненького. Теперь, выпроводив дочку наверх слушать музыку на компакт-дисках или болтать с подружками по телефону, супруги вечерами сидели у стола, читая журналы, слишком уставшие, чтобы убрать в раковину посуду или даже просто поговорить по душам…

Я скажу ей… Сейчас же, — заявила Кэтрин.

Роберт Харт нерешительно топтался на месте.

Вы ведь, надеюсь, понимаете, что мы не можем оставить вас одну? — произнес он.

Они из авиакомпании? — спросила Кэтрин.

Из остановившегося автомобиля вышли два человека. Их очертания были едва различимы в утренней полутьме.

Да, — кивнув, ответил Роберт.

Кэтрин направилась к лестнице, ведущей на второй этаж.

Лестница была крутой. Казалось, вверх поднимаются сотни ступенек.

«Должно быть, их никак не меньше пятисот», — теряя связь с реальностью, подумала Кэтрин.

Подсознательно она понимала, что запущенный механизм событий невозможно остановить. Она сомневалась, что отпущенных ей природой жизненных сил и стойкости хватит, чтобы взобраться наверх.

Зазвенел звонок. Выйдя из кухни, Роберт Харт поспешил к входной двери.

Мама, — сказала Кэтрин.

Роберт остановился и повернул к ней голову.

Перед смертью они кричат: «Мама!» Я права?

Солнечное сияние отражалось от хромированных частей автомобиля, проехавшего мимо задней стены магазина. Сегодня в помещении было душно и жарко, как в пекарне. В солнечных лучах плясала пыль. Она плавно оседала на столы красного и орехового дерева, на старую ткань и настольные лампы, на пахнущие плесенью книги. Было трудно дышать. Обиженно звякнул колокольчик над входной дверью. Сжимая тряпку для пыли в правой руке, Кэтрин оглянулась. Сперва ей показалось, что перед ней какой-то чиновник или другое должностное лицо, находящееся в деловой поездке и случайно свернувшее не на ту улицу. На мужчине была белоснежная накрахмаленная рубашка с короткими рукавами и плотные светло-синие брюки. На ногах — черные туфли, солидные и тяжелые, наподобие тех, что предпочитают носить пожилые люди.

Магазин закрыт, — сказала Кэтрин вошедшему.

Быстро оглянувшись, он посмотрел на табличку «Открыто», повернутую лицевой стороной вовнутрь помещения.

Извините, — сказал мужчина и повернулся, собираясь уходить.

Кэтрин всегда удивляла быстрота, с какой люди принимают решения или оценивают других людей. Секунда. Иногда две. Человек не успеет двинуться с места или вымолвить слово, а суждение о его внешности и характере уже готово. Вошедшему было чуть больше тридцати лет. Не склонен к полноте. Коренаст. Широк в плечах, но не производит впечатления пышущего здоровьем крепыша. Тяжелая, что называется, «квадратная» челюсть. Гладко выбритый подбородок. Чуть оттопыренные уши выглядели несколько комично на волевом лице.

Я произвожу инвентаризацию, но вы можете походить по магазину, — сказала Кэтрин. — Посмотрите, что у нас есть. Может, вам что-нибудь понравится.

Мужчина вступил в кружок света, пробивающегося через круглое окно над входной дверью.

Теперь Кэтрин могла лучше рассмотреть его лицо. От уголков глаз расходились тоненькие лучики морщинок. Зубы были не очень белыми и не очень ровными. Темные, почти черные волосы коротко подстрижены на военный манер. Будь они чуть длиннее, стали бы виться. Пряди на висках были немного примяты, словно мужчина только что снял с головы фуражку.

Засунув руки в карманы брюк, он поинтересовался, есть ли в магазине антикварные шахматные доски.

Да, есть, — ответила Кэтрин.

Они медленно пробирались через лабиринт старых вещей к дальней стене магазинчика. Впереди шла Кэтрин, за ней — мужчина.

Извините за беспорядок, — сказала она.

Ничего.

Даже не оглядываясь, Кэтрин чувствовала его присутствие. Осанка мужчины была неестественно прямой, а поступь — уверенной и пружинистой. Кэтрин невольно застеснялась своих потертых джинсов, красной безрукавки с бретельками и старых кожаных сандалий. Ее распущенные волосы прилипли к вспотевшему затылку. Ей казалось, что пот и жара в сочетании с поднявшейся в воздух пылью покрыли все ее тело тонким слоем грязи. В старинных зеркалах отразилась мозаика ее образов. К своему огорчению Кэтрин увидела, что блестящие от пота волосы на висках слиплись и теперь висят как две сосульки, белая бретелька лифчика выбилась из-под красной безрукавки, а спереди синеет безобразное, расплывшееся после стирки пятно.

Шахматная доска была прислонена к стене среди старых картин, написанных масляными красками. Мужчина присел на корточки и коснулся рукой доски. Стоя позади покупателя, Кэтрин разглядывала его мощные мускулистые бедра, широкую поясницу и ремень, глубоко впившийся в тело. Девушка впервые заметила маленькие погончики, белевшие на плечах мужчины.

Что это? — спросил он, заметив картину, спрятанную за шахматной доской.

Это был образчик импрессионистской живописи, пейзаж — старинный отель на скалистом морском побережье, с роскошным крыльцом и ухоженной лужайкой перед фасадом здания.

Мужчина выпрямился и указал на картину. Прежде Кэтрин не обращала на нее внимания.

Красиво, не правда ли? Кто художник? — спросил он.

Склонив голову набок, Кэтрин прочитала надпись на обратной стороне полотна:

Клод Лэгне. Тысяча восемьсот девяностый год. Эта картина была куплена на распродаже в Портсмуте.

Похоже на Чилда Хасана, — заметил мужчина.

Кэтрин промолчала. Она не знала, кем был этот Чилд Хасан.

Мужчина нежно провел пальцами по деревянной раме картины. Кэтрин вздрогнула, словно его пальцы коснулись не безжизненного дерева, а ее собственной плоти.

Сколько она стоит? — спросил он.

Сейчас посмотрю.

Вместе они подошли к столику, на котором лежала учетная книга. Кэтрин была несказанно удивлена, когда узнала запрашиваемую сумму. Она даже почувствовала неловкость, но магазин, в конце-то концов, принадлежал не ей, а бабушке, поэтому Кэтрин не решилась сбавить цену.

Когда она назвала стоимость картины, мужчина даже не моргнул глазом.

Я покупаю ее.

Он протянул деньги, а полученный чек небрежно засунул в карман рубашки.

Заворачивая картину, Кэтрин сгорала от любопытства. Ей не давали покоя вопросы: «Чем он занимается? Почему в среду днем не на своей военной базе?»

Чем вы занимаетесь? — не сводя глаз с погон на плечах мужчины, спросила она.

Перевожу грузы, — сказал он. — У меня выдался свободный день, поэтому я взял напрокат машину в транспортном агентстве аэропорта и решил прокатиться.

Вы летчик? — несмотря на очевидную глупость вопроса, спросила Кэтрин.

Скорее я летающий водитель грузовика, — внимательно глядя на нее, ответил мужчина.

Что вы перевозите?

Погашенные чеки.

Погашенные чеки?

Она засмеялась, пытаясь представить самолет, доверху набитый погашенными чеками.

Хороший магазинчик, — оглядываясь по сторонам, сказал летчик.

Он принадлежит моей бабушке.

Кэтрин скрестила руки на груди.

У вас разноцветные глаза.

Это наследственное. У моего отца были такие же.

Мужчина помедлил.

Оба глаза, если хотите знать, настоящие.

Ага.

У вас красивые волосы.

Это наследственное, — съехидничала Кэтрин.

Мужчина кивнул и примирительно улыбнулся.

Сколько вам лет? — спросил он.

Восемнадцать.

На лице летчика появилось удивление.

А сколько вам? — спросила Кэтрин.

Тридцать три. Я думал…

И что вы думали?

Я думал, что вы старше.

Между ними возник невидимый барьер в пятнадцать лет…

Мужчина положил руку на учетную книгу и, глядя в глаза Кэтрин, торопливо заговорил:

Я родился в Бостоне и вырос в Челси. Это бедный район. Попросту говоря, трущобы. Небезопасное место. Я учился в бостонской католической школе и в колледже Святого Распятия. Моя мама умерла, когда мне не исполнилось и десяти лет. Через несколько лет с отцом случился инфаркт. Закончив колледж, я был призван на военную службу. Из меня сделали военного летчика. Я побывал во Вьетнаме. Не женат и никогда не был. Сейчас я ни с кем не встречаюсь. Живу в Тетерборо. У меня однокомнатная квартира. Она слишком маленькая. Я…

Не так быстро, — прервала его Кэтрин.

Я хотел, чтобы между нами не было тайн.

С ясностью, редкой в ее годы, она поняла, что ситуация полностью находится в ее руках. От нее зависит, сжать ли руку и поймать шанс, предоставляемый ей судьбой, или открыть ладонь и позволить птичке улететь.

Я знаю, где находится Челси, — сказала Кэтрин.

Прошло десять секунд… Двадцать… Они молча стояли в жарком полумраке магазинчика. Кэтрин знала, что мужчина хочет прикоснуться к ней. Даже через разделявший их прилавок она ощущала жар, исходящий от его тела.

Боясь себя выдать, Кэтрин старалась дышать ровно и спокойно. С трудом она сдерживала предательское желание зажмуриться.

Здесь жарко, — сказал мужчина.

На улице настоящее пекло.

Не по сезону.

Да, слишком жарко для начала июня, — согласилась Кэтрин.

Не хотели бы вы куда-нибудь съездить? — предложил он.

Куда?

Не знаю. Просто прокатиться…

Кэтрин посмотрела ему в глаза. Мужчина улыбнулся…

Они поехали на пляж и искупались, не снимая с себя одежды. Вода была прохладной, а воздух — горячим, что создавало ни с чем не сравнимое, приятное ощущение. Джек окончательно испортил свою одежду. (Потом ему пришлось позаимствовать запасной комплект у приятеля.) Выйдя наконец из воды, Кэтрин застала летчика стоящим на берегу. Его руки были засунуты в карманы брюк, а под мышкой было скатанное в рулон одеяло. Мокрая одежда свисала, словно тряпье, а некогда белая рубашка посерела…

Они лежали на одеяле, расстеленном на песчаном берегу. Кэтрин дрожала, прижимаясь к его мокрой рубашке. Мужчина осыпал ее губы поцелуями. Пока пальцы одной руки безостановочно играли с ее волосами, вторая рука без спросу проникла под ее безрукавку, лаская и поглаживая девичий животик. Кэтрин казалась себе потерянной и беззащитной перед лицом нахлынувших на нее чувств.

Она накрыла его руку своей. На ошупь его кожа была теплой, шершавой, покрытой тонким слоем прилипших к ней песчинок.

Счастье.

«Я счастлива», — поняла Кэтрин.

Это было чистое, ничем не омраченное счастье.

«И это только начало», — подумала она.

Поднимаясь по ступенькам лестницы, Кэтрин услышала, как хлопнула дверь ванной комнаты. Это Мэтти. Каждое утро дочь вставала ни свет ни заря и первым делом спешила в душ. Здесь она вела ожесточенную войну со своими волосами. Мэтти унаследовала от отца шикарные вьющиеся волосы, но каждое утро упрямо мыла их и высушивала феном, тщетно стараясь выпрямить непослушные завитки. Эта странная война с собой, которую с недавнего времени вела ее дочь, беспокоила Кэтрин. Она надеялась, что Мэтти вскоре перерастет этот «бзик». Каждое утро Кэтрин просыпалась с надеждой, что дочь оставит волосы в покое, и тогда она сможет быть уверена, что ее девочка избавилась от своего подросткового комплекса.

«Мэтти, должно быть, слышала шум мотора на подъездной дорожке, — подумала Кэтрин. — А может, и наши голоса в кухне».

Ее дочь имела привычку вставать затемно, особенно зимой…

Теперь, взбираясь по ступенькам наверх, женщина подумала, что ей непременно надо выманить дочку из ванной комнаты. Слишком небезопасное это место для охваченного горем человека!

Кэтрин остановилась перед дверью. Она услышала, как Мэтти включает душ.

Женщина постучала.

Мэтти! — позвала она дочь.

Что?

Мне надо поговорить с тобой.

Мам…

В голосе Мэтти зазвучали знакомые недовольные нотки.

Я не могу… Я — в душе…

Мэтти! Это очень важно!

Что?

Дверь ванной резко открылась. На пороге появилась замотанная в зеленое полотенце Мэтти.

«Моя любимая красавица дочь! — подумала Кэтрин. — Как же нам жить дальше?»

Ее руки задрожали. Женщина скрестила их на груди, засунув кисти рук под мышки.

Надень халат, Мэтти, — с трудом сдерживая слезы, сказала Кэтрин. — Я должна поговорить с тобой. Это очень важно.

Дочь послушно сняла халат с крючка и оделась.

Что случилось, мама?

«Детский ум не может выдержать всего ужаса постигшей нас потери. Детское тело не может справиться с таким потрясением», — минутой позже с отчаянием подумала Кэтрин.

Услышав страшную новость, Мэтти как подкошенная рухнула на пол. Она как сумасшедшая замахала руками, словно отбиваясь от роя напавших на нее пчел. Кэтрин попыталась успокоить ее, крепко сжимая в объятиях, но дочь оттолкнула ее и, сбежав по лестнице, пулей вылетела из дома.

Кэтрин бросилась следом…

Лишь на лужайке перед домом ей удалось схватить Мэтти за руку.

Мэтти!.. Мэтти!.. Мэтти!.. — как заведенная, повторяла женщина.

Обхватив ладонями голову дочери, она прижалась лицом к липу девочки.

Мэтти!.. Мэтти!.. Мэтти!..

Ее хватка не ослабевала.

Я позабочусь о тебе, — сказала Кэтрин. — Послушай, Мэтти! Все будет хорошо.

Она обняла дочь. Под ногами хрустела покрытая инеем трава. Мэтти разрыдалась, и у Кэтрин екнуло сердце. Однако она знала: худшее осталось позади.

Кэтрин помогла Мэтти войти в дом и уложила ее на кушетку. Девочку бил озноб. Завернув дочь в одеяла, женщина растерла ей руки и ноги. Роберт принес Мэтти стакан воды, но девочку только стошнило.

Кэтрин позвонила своей бабушке Джулии и рассказала о смерти Джека. Ее сознание было затуманено. Как в полусне, она едва отдавала себе отчет в присутствии еще двух незнакомых людей в форме (мужчины и женщины), стоявших у кухонного стола.

Кэтрин краем уха слышала, как Роберт разговаривает по телефону, а затем перешептывается о чем-то с людьми из авиакомпании. Она даже не обратила внимания на то, что телевизор включен, пока Мэтти не приподнялась резко с кушетки и не спросила, глядя на мать:

Они сказали «бомба»?

Да, Мэтти не ослышалась. Передавали сводку последних новостей, и диктор несколько раз повторила слово «бомба».

Роберт! — позвала Кэтрин.

Мужчина вошел в комнату и остановился перед ней.

Это всего лишь предположение, — сказал он.

Они считают, что самолет взорвали.

Это одна из версий. Не более.

Он протянул Кэтрин таблетку.

Что это? — удивилась она.

Валиум.

Валиум? Вы что, носите с собой валиум?

Бабушка Джулия ходила по дому с флегматичным выражением служащего МЧС в зоне стихийного бедствия, — человека, привыкшего к виду смерти и не склонного поддаваться страху. Несмотря на преклонный возраст и весьма дородную фигуру, старушка была просто переполнена энергией. Первым делом она подняла Мэтти с дивана, где та предавалась безутешному горю, отвела ее наверх, успокоила и переодела в джинсы. Когда Джулия убедилась, что Мэтти можно оставить одну, она спустилась в кухню и вплотную занялась Кэтрин. Заварив крепкий чай, старушка щедро сдобрила его бренди из привезенной с собой бутылки. Дав женщине из авиакомпании строгое указание напоить Кэтрин чаем, Джулия вернулась к Мэтти. Принятый валиум подействовал: девочка немного успокоилась и теперь почти не плакала. Прабабушка отвела Мэтти в ванную комнату и умыла. Девочка была очень слаба. Как уже убедилась этим утром Кэтрин, горе лишает человека душевных и физических сил.

Уложив Мэтти в постель, Джулия вернулась в «длинную» комнату. Усевшись рядом с Кэтрин на диване, она заглянула в чашку, зажатую в руках внучки. Не удовлетворившись увиденным, она заставила Кэтрин допить все до дна. Есть ли в доме транквилизаторы? Очутившийся рядом Роберт предложил валиум.

Кто вы? — без обиняков спросила старушка.

Он объяснил.

Удовлетворившись ответом, Джулия попросила у него одну таблетку.

Прими ее, — сказала она Кэтрин.

Нельзя. Я только что пила бренди.

Глупости. На, глотай.

Бабушка не задавала внучке глупых вопросов типа: «Как ты себя чувствуешь?» или «Тебе очень плохо?» Кэтрин знала что с точки зрения Джулии жалость и слезы бесполезны. Со временем бабушка поговорит с ней о случившемся, утешит, а сейчас прагматизм — лучший лекарь от горя.

Это ужасно, — сказала Джулия внучке. — Кэтрин, я знаю, каково тебе сейчас. Посмотри на меня. Крепись. Ты должна крепиться. Иного выхода нет. Мы справимся. Кивни, если ты меня слышишь…

Миссис Лайонз!

Кэтрин отвернулась от окна. Рита, миниатюрная светловолосая женщина, работавшая в центральном офисе авиакомпании, надевала плащ.

Я еду в гостиницу, — сообщила она Кэтрин.

Рита безотлучно пробыла в доме почти весь день, в то время как ее коллега по имени Джим испарился так незаметно и так быстро, что Кэтрин не обратила на это внимания.

Бледное лицо Риты блестело от пота, но при этом пробор в ее шикарных волосах оставался идеально ровным. Форменный костюм цвета голубой волны примялся, но это не мешало Кэтрин невольно восторгаться ее элегантностью. Рита, по ее мнению, была похожа на дикторшу ведущего телеканала штата. Даже кричащая губная помада цвета дубовой коры не портила ее имидж.

Если утром Кэтрин выражала легкое недовольство из-за присутствия посторонних людей в ее доме, то теперь она понимала, что без них не обойтись.

Роберт Харт еще здесь, — сообщила Рита вдове. — Он в кабинете.

Вы сняли номера в «Тайдз»? — спросила Кэтрин.

Да. Компания забронировала несколько номеров.

Кэтрин кивнула. Она прекрасно понимала, что пустующая в мертвый сезон гостиница «Тайдз» теперь переполнена. Вместо нескольких влюбленных парочек, останавливающихся здесь на уик-энд, она битком набита журналистами и служащими авикомпании.

С вами все в порядке? — поинтересовалась Рита.

Да.

Может быть, вам принести чего-нибудь, пока я не ушла?

Нет. Спасибо. Со мной все будет хорошо.

Провожая Риту взглядом, Кэтрин подумала, что ее последние слова лишены смысла. Смехотворная бравада, не больше. Жизнь никогда не будет прежней. Счастье не вернется в ее дом.

Часы не показывали и четверти пятого, а за окнами уже смеркалось. Как-никак был конец декабря. Сразу же после обеда тени начали удлиняться. Свет был мягким, почти призрачным. Такой игры тонов и полутонов Кэтрин не видела уже давно. Окружающие предметы казались нереальными, почти фантастическими. Ночь медленно высасывала цвета из деревьев, неба, скал, покрытой изморозью травы и гортензий. Наконец за окном сгустились сумерки, и единственным, что Кэтрин могла отчетливо видеть, было ее отражение в стекле.

Скрестив руки на груди, она навалилась всем телом на край раковины. Прошедший день был столь мучительно тяжелым и длинным, что Кэтрин давно уже воспринимала его не как реальность, а как горячечный бред. Ей казалось, что ее натянутые, как тросы лифта, нервы не дадут ей заснуть — ни сегодня, ни завтра, никогда… Иногда Кэтрин чудилось, что она выпала из обычного хода событий и теперь уже не сможет вернуться обратно.

В свете, льющемся из окон дома, она видела, как Рита, подойдя к своей машине, села за руль, завела двигатель и растаяла во тьме. Теперь они остались вчетвером. Мэтти спала у себя в комнате, прабабушка и мать поочередно дежурили у ее постели. Роберт, по словам Риты, сидел в кабинете Джека.

«Что он там делает?» — подумала вдова.

Весь день у деревянных въездных ворот, за которыми кончался принадлежащий ее семье земельный участок, толпились люди: одни рыскали в поисках жареных фактов, другие отгоняли слишком назойливых зевак от проволочной ограды. Но теперь, как надеялась Кэтрин, все эти репортеры, операторы, продюсеры и гримеры свернули свои манатки и отправились в «Тайдз», где за стаканчиком виски будут обсуждать последние слухи. А потом, поужинав, отправятся спать. Так, по представлениям Кэтрин, жили люди их профессии.

Заскрипели ступени лестницы. Поступь была тяжелой, мужской. На долю секунды Кэтрин почудилось, что это идет ее муж, но наваждение длилось недолго. Это не мог быть Джек.

Кэтрин.

Без галстука, в рубашке с закатанными рукавами и с расстегнутой верхней пуговицей, Роберт Харт возник в проеме двери. Между суставами пальцев его правой руки торчала ручка, которой он, находясь в немного взвинченном состоянии, немилосердно махал, словно дирижер своей палочкой.

Я думаю, что вам следует это знать, — сказал Роберт. — Главная версия сейчас: катастрофа произошла вследствие неисправности.

Откуда вы знаете?

Передали из Лондона.

Они уверены? — с надеждой в голосе спросила Кэтрин.

Нет. Это всего лишь обычный треп. Люди строят версии на пустом месте. До сих пор обнаружены только кусок фюзеляжа и мотор.

Боже! — вырвалось из ее груди.

Женщина запустила пятерню в волосы. Она всегда так делала, когда нервничала.

«Кусок фюзеляжа», — промелькнуло у нее в голове.

Кэрин повторяла фразу про себя, тщетно стараясь вообразить этот «кусок фюзеляжа», представить, как он может выглядеть.

Что за «кусок фюзеляжа»? — спросила она.

Часть кабины экипажа. Около двадцати квадратных футов.

Ну… а тела?

Нет, не найдены. Вы ведь сегодня ничего не ели? — меняя тему, спросил Роберт Харт.

Я в норме.

Я в этом не уверен.

Кэтрин посмотрела на стол, заставленный маленькими кастрюльками из огнеупорного стекла, пирогами, готовыми обедами в пластиковых контейнерах, шоколадными пирожными с лесными орехами, пирожными с масляным и заварным кремом, печеньем и салатами. Большой семье этой еды хватило бы на несколько дней.

Когда люди не знают, что делать, они приносят еду, — грустно сказала женщина.

Весь день то один, то другой полицейский стучались в дверь ее дома, чтобы передать приготовленные друзьями и соседями «подношения». Об этой традиции — приносить еду в дом, где случилась смерть, — Кэтрин знала давно и не удивлялась ей. Удивительным было другое: несмотря на шок и горе, ее тело продолжало исправно выполнять свои функции, не обращая внимания на зияющую пустоту, образовавшуюся в душе. Кэтрин подташнивало, но ее тело настоятельно требовало пищи. Это противоречие между духовным и телесным ставило женщину в тупик.

Надо будет отдать еду полицейским и журналистам, — предложила Кэтрин. — Здесь она только испортится.

Никогда не подкармливайте прессу, — предостерег ее Роберт. — Они как бизоны во время гона. Если вы впустите их в дом, беды не оберешься.

Женщина улыбнулась. Ее удивило, что она еще в состоянии улыбаться. Ее лицо саднило, разъеденное солью, оставшейся после многочасового плача.

Ну, мне пора, — приводя себя в порядок и застегиваясь на все пуговицы, сказал Роберт. — Вам, наверно, хочется побыть со своей семьей.

Вы летите обратно в Вашингтон?

Нет. Я остановился в гостинице. Уеду завтра.

Он снял со спинки стула висящий там пиджак и надел его. Из кармана Роберт достал свернутый галстук.

Хорошо, — рассеянно сказала Кэтрин.

Мужчина пропустил галстук под воротником рубашки и умело завязал узел.

Зазвонил телефон. Дребезжащий, резкий звук показался Кэтрин неуместно громким, назойливым. Она беспомощно глянула на аппарат.

Роберт! Я не могу сейчас говорить.

Мужчина подошел к телефону и поднял трубку.

Роберт Харт! — представился он. — Нет… Без комментариев… Нет-нет… Никаких комментариев…

Повесив трубку, он уставился на Кэтрин. Она раскрыла было рот, но Роберт опередил ее.

Идите наверх и примите душ, — снимая пиджак, сказал он, — а я разогрею что-нибудь вкусненькое.

Поднявшись по скрипучей лестнице, Кэтрин замедлила шаг в длинном коридоре. По обеим сторонам виднелись двери, ведущие в комнаты второго этажа. Воспоминания сегодняшнего дня нахлынули на нее могучим потоком, затмевая все остальное. Заглянув в комнату дочери, Кэтрин увидела, что Мэтти и Джулия спят в одной кровати, повернувшись спиной друг к другу. Бабушка слегка похрапывала. Стеганое ватное одеяло, накрывавшее Мэтти и Джулию, ходило ходуном. Блеснула новенькая сережка, продетая в левое ухо дочери.

Бабушка пошевелилась.

Как Мэтти? — тихонько, чтобы не разбудить дочь, прошептала Кэтрин.

Будем надеяться, что она проспит до утра, — потирая рукою глаза, ответила Джулия. — Роберт еще не ушел?

Нет.

Он останется на ночь?

Не знаю… Нет. Думаю, он поедет в гостиницу… к остальным…

Кэтрин ужасно захотелось улечься на кровать рядом с бабушкой и дочерью. Уже не раз в течение дня силы покидали ее, она чувствовала слабость в коленях и непреодолимое желание лечь и больше не вставать.

«У нас тут просто какой-то матриархат», — подумала Кэтрин, вспоминая, как в присутствии дочери она старалась вести себя уверенно, а когда оставалась наедине с бабушкой, искала в ее объятиях утешения.

Она вдруг припомнила, что на стоящем в коридоре столике примостилась старая фотография, воспоминание о давно канувшей в Лету эпохе. На фотографии молодая бабушка Джулия была облачена в узкую темную юбку до колен, белую блузку и шерстяную кофту на пуговицах и без воротника. На шее — нитка жемчуга. Стройная фигура и глубокое декольте. Длинные черные волосы зачесаны на одну сторону. Правильные черты лица Джулии отличались некоторой резкостью, мужественностью, что, впрочем, не портило общего впечатления от ее красоты. Ее запечатлели сидящей на диване. Одна ее рука тянется за чем-то, что так и осталось за кадром, а между тонкими пальцами другой зажата дымящаяся сигарета. Во всей позе, особенно в изящно согнутых пальцах с сигаретой, сквозил неприкрытый эротизм.

Джулии с фотографии едва исполнилось двадцать лет. Теперь ей перевалило за семьдесят восемь. Она всегда ходила в мешковатых, несколько коротких для ее длинных ног джинсах и просторных кофтах, благодаря которым ее живот казался не таким огромным. В ее внешности не осталось и следа от былой красоты. Переливающиеся на солнце волосы и осиная талия остались в прошлом, уступив место седине и тучности. Глаза Джулии лишились блеска, свойственного молодости. Казалось, они выцвели, стали водянистыми и блеклыми. Ресницы выпали. Сколько бы раз Кэтрин ни сравнивала фотографию с ее постаревшим оригиналом, факт недолговечности всего сущего не мог оставить ее равнодушной. Дом постепенно разрушается, лицо женщины стареет. Ничто не вечно на свете: ни детство, ни брак, ни любовь…

Не знаю почему, — сказала Кэтрин, — но у меня такое чувство, словно Джек не умер, а уехал на время, как будто он потерялся в незнакомом городе, а я должна найти его…

К сожалению, это не так, — печально вздохнула бабушка Джулия.

Знаю… Знаю…

Он не страдал?

Этого мы никогда не узнаем, — грустно сказала вдова.

Мистер Харт уверял меня в этом.

Никому ничего в точности неизвестно, — сказала Кэтрин. — Одни только слухи да умозрительные заключения.

Тебе надо отсюда поскорее уехать. Я не хочу тебя пугать, Кэтрин, но эти репортеры, столпившиеся у ворот твоего дома, — прямо-таки ватага оголтелых психов. Полиции пришлось вернуть в строй Чарли и Берта, чтобы держать этих сумасшедших подальше от дома.

Кэтрин подошла к узенькой щелочке неплотно прикрытого окна и полной грудью вдохнула холодный, пахнущий морской солью воздух. Она не выходила из дому весь день.

Я представления не имею, сколько это вавилонское столпотворение будет длиться, — проворчала Джулия.

Роберт считает, что это надолго.

Кэтрин еще раз шумно вдохнула. Холодноватый, насыщенный кислородом воздух подействовал на ее затуманенное сознание как нашатырный спирт: голова прояснилась, чувства обострились.

Никто не сможет помочь тебе справиться с горем. Ты должна крепиться. Кэтрин! Дорогая! Ты ведь всегда была умной девочкой.

Кэтрин на мгновение зажмурила глаза.

Кэтрин?

Я любила его.

Я знаю, — тихо сказала бабушка. — Мне Джек тоже нравился. Мы обе любили его.

Почему он умер?

Не задавай себе лишних вопросов, — произнесла Джулия. — Ответы все равно тебе не помогут, не утешат тебя. Что случилось, то случилось.

Я…

Ты устала. Иди поспи.

Я не хочу спать.

Знаешь, — сказала Джулия, — когда твои родители утонули, я была на грани помешательства. Порой мне казалось, что еще немного, и я упаду без сил и больше никогда не встану. Боль от утраты была просто невыносимой. Ужас. Потерять сына… О таком даже не задумываешься, пока не становится слишком поздно… Не стану врать: я винила в случившемся твою мать. Она плохо влияла на моего сына. Твои родители были ужасно беспечны, даже опасны для себя и окружающих, когда прикладывались к спиртному. Но у меня оставалась ты. Твое горе было слишком большим, а ты — слишком юной. То, что я старалась облегчить тебе боль от утраты обоих родителей, помогло мне пережить смерть сына. Это в буквальном смысле спасло меня. Я перестала задавать себе бесполезный вопрос: «Почему умер Бобби?» — и занялась тобой. Поверь мне: ты никогда не найдешь на него ответа.

Встав возле кровати на колени, Кэтрин положила голову на матрас. Джулия погладила ее по волосам.

Ты любила его. Я знаю, — еще раз произнесла бабушка.

Выйдя из комнаты Мэтти, Кэтрин направилась в ванную. Стоя под душем, она включила горячую воду и замерла, чувствуя, как обжигающие струйки сбегают по ее телу. Опухшие от слез глаза саднили. Кэтрин так часто сморкалась, что кожа под носом покраснела и горела огнем. Голова разболелась еще утром, а бесконечно глотаемые таблетки адвила помогали ей, как мертвому припарки.

Почему-то Кэтрин представила себе, как ее кровь медленно вытекает из пор и смывается потоками воды в сточную трубу.

«Вам еще предстоит пережить много тяжелых дней, не таких тяжелых, как этот, но все же…» — вспомнила она слова Роберта Харта.

Кэтрин не могла представить себе, что сумеет пережить еще один такой день.

Последовательность событий нарушилась в ее голове. Что случилось сначала, а что потом? Что произошло утром, а что вечером? Все события смешались в некий хаотический калейдоскоп. Дикторы по телевизору то и дело передавали последние новости. От их слов сердце Кэтрин учащенно билось, а в области живота разливался неприятный холодок.

«Утонул после взлета… Детская одежда и плавающее сиденье… Ужасная трагедия в… Через полторы минуты обломки крушения… Шок и горе по обе стороны Атлантики… Пролетавший пятнадцать лет Т-900… Обломки разлетелись на расстояние… Продолжая историю рейса 384… В репортажах отмечается, что… Совместная британо-американская авиакомпания… Собрались в аэропорту… Инспекция федерального авиационного агентства… Предположение, что…»

А еще были зрительные образы, которым суждено, как опасалась Кэтрин, вечно преследовать ее. Фотография какой-то девушки из выпускного альбома во весь экран. Вертолет, зависший над морем. Белая морская пена на вершине волны. Убитая горем мать, размахивающая в воздухе руками. Облаченные в водолазные костюмы мужчины, внимательно глядящие в воду за бортом моторного катера. Родственники, встречающие в аэропорту разбившийся самолет, просматривают список находившихся на борту. Три фотопортрета членов экипажа: парадная форма, застывшее, «официальное» выражение лица, неестественные позы. Под каждой фотографией значилось имя погибшего. Кэтрин никогда не видела появившейся на экране телевизора фотографии Джека.

«Зачем он ее сделал? Не для того же, чтобы “красоваться” сейчас в новостях. А для чего? Когда еще фотографию пилота могут показать по телевизору?» — думала Кэтрин.

В течение дня Роберт Харт то и дело советовал ей не смотреть телевизор. Зрительные образы, предупреждал он, останутся в памяти надолго, возможно, навсегда. Они будут сниться по ночам, являться в кошмарах.

Вы и представить себе не можете, как это будет, — сказал он Кэтрин.

Не смотреть. Но как она могла не обращать внимания на поток слов и калейдоскоп картинок в своем мозгу?

Днем телефон разрывался от постоянных звонков. Как правило, трубку поднимал Роберт или один из его коллег. Когда же они были заняты просмотром последних известий с места авиакатастрофы, Кэтрин могла слышать по автоответчику голоса звонящих. Вкрадчивые, вопрошающие голоса представителей различных газет и телеканалов новостей. Голоса друзей и соседей: «Поверить не могу, что с Джеком такое случилось… Если мы можем чем-то помочь…» Старческий женский голос служащей профсоюза, сухой и деловитый, потребовал от Роберта вернуть ей машину.

В профсоюзе, это Кэтрин знала наверняка, не хотели, чтобы виновником падения самолета признали пилота. Авиакомпании это тоже было невыгодно, так же как и обнаружение неисправности, ставшей роковой для самолета. Кэтрин задавала себе вопрос: если какой-нибудь адвокат захочет с ней связаться, позволит ли Роберт Харт поговорить с ним?

Водолазы обшаривали дно в поисках «черного ящика», содержащего аудиозапись последних слов членов экипажа. Кэтрин надеялась, что «черный ящик» так и не будет найден. Она с ужасом представляла себе, что услышит по телевизору голос Джека: вначале самоуверенный, полный командных ноток, а затем… Что затем? Какое мерзкое правило: записывать на пленку последние секунды жизни человека!

Выйдя из душа, Кэтрин обмоталась полотенцем, и только тогда до нее дошло, что она купалась без мыла и шампуня. Вновь открыв вентили крана, женщина вернулась в душевую кабинку. Такие провалы в памяти свойственны людям: забравшись в машину, человек вспоминает, что забыл ключ зажигания в доме.

Сегодня в голове у Кэтрин все перемешалось. Когда женщина вторично приняла душ и высушила волосы феном, оказалось, что она забыла банный халат. Сброшенные грязные вещи — рубашка, носки и гамаши — в беспорядке лежали на кафельном полу ванной комнаты.

Кэтрин посмотрела на прикрученные к двери крючки для одежды. На одном из них висели старые джинсы Джека. Они сильно потерлись на коленях и полиняли. Женщина вспомнила, что он был одет в эти джинсы накануне своего отъезда в аэропорт.

Прижав грубую хлопчатобумажную ткань к липу, Кэтрин втянула в себя ее запах.

Сняв джинсы с крючка, женщина положила их на гладильную доску. В карманах звякнула мелочь, зашуршала бумага. В заднем кармане Кэтрин нашла несколько примятых от сидения на них бумажек, среди которых завалялись сложенные вдвое купюры. Еще одна двадцатка лежала отдельно. Кэтрин начала перебирать бумажки. Чек из «Эймес» за покупку удлинительного шнура, упаковки электрических лампочек и банки «Райт гард». Розовая квитанция из химчистки на шесть рубашек. Чек из «Стейплз» за покупку шнура для принтера и двенадцати шариковых ручек. Чек из почтового отделения на двадцять два доллара. «За марки», — подумала Кэтрин, быстро откладывая его в сторону. Визитная карточка: «Баррон Тодд, инвестиции». Два лотерейных билета. Лотерейные билеты? Кэтрин не знала, что ее муж играет в лотерею. Женщина внимательно присмотрелась к билетам. На одном карандашом было написано: «М в А». Затем шел ряд цифр.

«М», должно быть, означает «Мэтти». А что означает «в А»? Где это? У кого? Что это за номер? Слишком длинный. Может, номер еще одного лотерейного билета?

Два маленьких листочка белой линованной бумаги. На первом — четверостишие, написанное чернилами рукой Джека:

На скалах, обдуваемых холодными ветрами,

Извечная кровавая вражда

Кипит в котлах измены, зависти и злобы,

Как масло раскаленное в аду.

Удивленная, Кэтрин прислонилась спиной к стене.

«Из какого это стихотворения? Кто автор? Что эта цитата значит? — лихорадочно думала женщина. — Почему Джек выписал ее?»

Она развернула второй листочек линованной бумаги. Памятка. Находясь дома, Джек каждое утро составлял такую памятку. «Удлинительный шнур. Водосточный желоб. Мэтти цветной принтер. Бергдорф халат Фэд-Экс 20».

Последнее предложение вызывало сомнения. Бергдорф? Кэтрин знала лишь один Бергдорф — универсальный нью-йоркский магазин «Бергдорф Гудман». Какое сегодня число? На календаре, висевшем на дверце холодильника в кухне, было, насколько она помнила, 17 декабря. 20 декабря должно было стать ее последним рабочим днем и выходным для Джека. Мог ли этот «халат Фэд-Экс» быть ее рождественским подарком?

Собрав бумажки, она крепко сжала их. Волна слабости накрыла ее с головой. Женщина медленно сползла по стене и очутилась на полу.

В машине было очень тепло. Кэтрин так основательно насытилась рождественской трапезой, приготовленной бабушкой Джулией, что теперь ей пришлось немножко отодвинуть автомобильное сиденье, чтобы чувствовать себя удобнее. На Джеке был свитер кремового цвета, который она связала в первую зиму их совместной жизни. Провязывая спинку, она напутала с количеством петель, но ошибка была почти незаметной. Каждое Рождество и День благодарения, когда они уезжали из Санта-Фе, Джек облачался в этот свитер. После свадьбы он немного отрастил волосы, и теперь они вились на концах. Сейчас на Джеке были солнцезащитные очки, которые он носил почти ежедневно, за исключением самых ненастных и пасмурных дней в году.

У тебя это хорошо выходит, — сказала Кэтрин.

Что?

Делать сюрпризы.

Однажды он неожиданно повез ее в Мексику. В другой раз, на Рождество, когда они были у бабушки, Джек провел с Кэтрин уик-энд в отеле «Риц», заманив ее в Бостон жалобами на боли в спине и утверждением, что им срочно надо к ортопеду. Сегодня, после рождественского обеда у Джулии, Джек заявил, что хочет съездить с Кэтрин за ее подарком, а трехлетняя Мэтти пусть останется дома с прабабушкой и поиграет своими новыми игрушками.

Выехав из Эли, они свернули к Фортуна-Рокс, месту, застроенному летними домиками. В детстве, направляясь на пляж, Кэтрин часто воображала, что у каждого из этих домиков, пустовавших в течение десяти месяцев в году, есть собственный характер. Этот дом был гордецом и снобом, любившим пускать пыль в глаза, но после сильной бури, изрядно потрепавшей его крышу, несколько умерил свою спесь. А этот — высок и элегантен, время не властно над его красотой. Следующий дом — безрассудно храбр, он бросает всему свету вызов смелостью, если не сказать эксцентричностью, своей архитектуры. Тот выглядит печальным, замкнутым, молчаливым, словно страдает от неразделенной любви. А вот стоит дом-стоик, которому все нипочем: ни шумные толпы отдыхающих летом, ни длинные холодные ночи зимой…

Представить себе не могу, что это за подарок, — призналась Кэтрин.

Скоро увидишь.

В машине, убаюканная мерным покачиванием, она позволила себе закрыть глаза и расслабиться.

Спала она недолго. Минутку, может быть, две. Скрип гравия под колесами автомобиля разбудил ее.

Открывшийся вид был хорошо знаком Кэтрин.

У тебя ностальгия? — лукаво спросила она.

Вроде того.

Через лобовое стекло она смотрела на дом, которым восторгалась с раннего детства. По мнению Кэтрин, это был самый красивый дом из всех, что ей довелось видеть за всю свою жизнь. Двухэтажное здание с огромным, затейливо украшенным крытым крыльцом было обшито окрашенными в белый цвет досками. Ставни были темно- голубого цвета, словно море в пасмурный день. Верхний этаж обшит кровельной дранкой кедрового дерева, довольно сильно пострадавшей от частых в Новой Англии дождей и бурь. Мансардная крыша, плавно закругляясь, спускалась вниз. То тут, то там виднелись небольшие слуховые окошки. Кэтрин вдруг вспомнились старые приморские отели с их уютными номерами в мансарде.

Не сказав ни слова, Джек вышел из машины и взобрался по ступеням крыльца. Жена последовала за ним. Оставленные на открытом воздухе плетеные кресла-качалки и неокрашенные доски крыльца приобрели за долгие годы сероватый оттенок.

Остановившись возле перил, Кэтрин бросила взгляд на лужайку и маячившее вдали побережье, где морские волны обрушивались с чудовищной силой на скалы, разбиваясь на миллионы брызг. Над морем клубился легкий белесый туман, похожий на призрачную весеннюю дымку. Такие туманы здесь не редкость. Кэтрин напрягла зрение, но прибрежные острова так и остались эфемерными видениями, медленно плывущими над океаном в белесом мареве тумана.

С одной стороны неухоженного газона простирался луг, с другой — фруктовый сад с карликовыми грушевыми и персиковыми деревьями. В глубине сада виднелась мраморная скамья, увитая виноградной лозой. Прямо у крыльца разросся цветник странной формы, отдаленно похожий на сводчатое окно, напоминавшее распущенный павлиний хвост.

Пронесся внезапный порыв восточного ветра. Вдруг стало зябко, сыро и неуютно. Кэтрин поежилась. Легкая дрожь пробежала по ее плечам.

Открыв дверь, ведущую в кухню, ее муж смело вошел в чужой дом.

Джек! Что ты делаешь? — удивилась Кэтрин.

Заинтригованная, она последовала за ним. Пройдя через кухню, они вошли в длинное прелестное помещение, выходящее всеми шестью высокими двустворчатыми окнами на океанское побережье. Окна поражали своей высотой. На секунду Кэтрин показалось, что она стоит в классе своей старой школы. Стены комнаты были оклеены желтыми обоями, которые начали отклеиваться на стыках.

Прошло уже четыре с половиной года с тех пор, как они, пробравшись в дом, впервые занимались любовью в одной из спален верхнего этажа. В тот, незабываемый для Кэтрин день она, пресытившись купанием в одежде, сказала Джеку, что поблизости есть нежилой дом…

Яркие воспоминания замелькали в ее мозгу: Джек расстегивает пуговицы рубашки, и она, раненной птицей, падает к его ногам. Без одежды он выглядел куда моложе, самоувереннее, мускулистее, как те парни с завода, с которыми Кэтрин когда-то встречалась. Широкую грудь покрывали маленькие, шелковистые на ощупь волоски. Склонившись над девушкой, Джек начал слизывать соль сее кожи. Было очень жарко. У Кэтрин закружилась голова. Она поцеловала Джека. Его кожа источала острый мускусный запах…

…Джек подождал жену у подножия ведущей на второй этаж лестницы. Дом пустовал уже не одно десятилетие. Когда-то в нем размещался женский католический монастырь, затем его приобрела зажиточная семья из Бостона, наведывавшаяся сюда исключительно в летние месяцы. Сколько Кэтрин себя помнила, дом пустовал. Почему его никто так и не купил? Возможно, потенциальных покупателей отпугивала странная планировка дома, напоминающая студенческое общежитие: обилие спален и лишь одна ванная комната в конце коридора.

Джек молча указал рукой наверх.

Кэтрин решила, что там, наверху, в спальне, где они впервые занимались любовью, ее ждет подарок.

Они вошли в небольшую комнату, оклеенную ярко-зелеными обоями. В углу стояла застеленная цветастым покрывалом кушетка. Внимание Кэтрин привлек простенький кухонный стул, покрытый ядовито-красным лаком. В такой цвет красят пожарные машины. Стул искрился и сверкал в ярких солнечных лучах. Красный стул на фоне зеленых обоев и океанской синевы, виднеющейся через большое окно спальни… Кэтрин с любопытством разглядывала это необычное сочетание ярко-красного и ярко-зеленого.

Мне позвонили из «Вижен», — вдруг сказал Джек.

«Вижен»? — не поняла жена.

Это недавно созданная британо-американская авиакомпания. Быстро осваивает рынок. Через несколько лет я буду летать на международных авиалиниях.

Джек улыбнулся с видом триумфатора.

Кэтрин шагнула ему навстречу.

Если тебе нравится дом, мы его купим.

Она замерла на месте.

Вы были здесь? Ты и бабушка? — удивленно спросила она.

Джек утвердительно кивнул.

Да.

Джулия знает? — недоверчиво поинтересовалась Кэтрин.

Мы хотели сделать тебе сюрприз. Дом, конечно, нуждается в ремонте, но это не важно.

Когда вы приезжали сюда?

Полмесяца назад. У меня была остановка в Портсмуте.

Кэтрин напрягла память. Перед ее мысленным взором предстал календарь на декабрь. Она не могла точно вспомнить, когда заканчивался один рейс мужа и начинался другой. У нее в голове все перемешалось.

Джулия знает? — повторила вопрос Кэтрин.

Наше предложение относительно сроков и формы платежей принято, — улыбаясь, сообщил Джек.

Наше предложение?

Кэтрин чувствовала себя полной идиоткой. Сюрприз следовал за сюрпризом, и у нее даже не было времени привести свои мысли в порядок.

Подожди здесь, — попросил Джек.

Нетвердой походкой Кэтрин пересекла комнату и опустилась на красный стул. Проникающий через окно яркий солнечный свет падал на покрывало. Ей ужасно захотелось распластаться в этом живительном сиянии, согреть озябшие руки и ноги.

«Как ему удалось держать все в секрете? — думала Кэтрин. — Дом — это ведь не маленькая коробочка, которую можно спрятать на дне комода. В деле наверняка замешаны другие люди… агенты по торговле недвижимостью… А Джулия? Как бабушка могла утаить от меня такую новость? Она, наверное, тоже хотела меня удивить. У Джека просто талант делать сюрпризы».

Кэтрин тряхнула головой. Сама она никогда бы не решилась купить дом, не посоветовавшись предварительно с мужем.

Скрипнула дверь. На пороге комнаты стоял Джек, держа в руках бутылку шампанского и два бокала. Это были бокалы из бабушкиного серванта в кухне.

Я рад, что ты здесь, — сказал он.

Хлопнула, вылетая, пробка.

«Джек умеет заставить окружающих плясать под свою дудку», — подумала Кэтрин.

Она хотела испытать радость от новости, и через некоторое время, когда первое изумление улеглось, Кэтрин показалось, что она довольна сюрпризом.

Когда ты позвонишь в Бостон? — спросила она.

Минут через пятьдесят.

«Боже правый! — размышляла женщина. — Он уже договорился о том, когда даст окончательный ответ».

Налив шампанское в бокалы, Джек протянул один ей. Они выпили. Ее рука дрожала. Кэтрин видела, что муж заметил ее волнение. Поставив свой бокал на пол, он подошел к жене, обнял ее за плечи и увлек за собой. Кэтрин послушно поднялась со стула.

Их глаза устремились к морю, бьющемуся о прибрежные скалы.

У нас будет свой собственный дом, — тихо нашептывал Джек ей на ухо. — Рядом — море. Ты ведь всегда этого хотела. Мэтти пойдет здесь в школу. Когда ты получишь диплом, сможешь устроиться на работу в местную школу. Джулия рада, что мы будем жить неподалеку от нее.

Кэтрин медленно кивнула.

Приподняв ее волосы на затылке, Джек пробежал кончиком языка вдоль позвонков. Женщина вздрогнула. Жар желания пронзил ее естество. Поставив бокал с недопитым шампанским на подоконник, она подалась вперед, плотно прижавшись телом к оконной раме…

В стекле она видела нечеткое отображение происходящего…

Есть хотите? — отправляя в рот последнюю ложку чили, спросил Роберт Харт.

Нет. Спасибо, — уставившись на пустую миску из-под чили, ответила Кэтрин. — Я не голодна.

Он отодвинул локтем миску в сторону.

Было поздно, хотя Кэтрин и не знала точно, который сейчас час. Мэтти и Джулия спали наверху. Перед Кэтрин, кроме чили, стояла тарелка салата и чашка остывшего чая и лежала буханка чесночного хлеба. Полчаса назад Кэтрин сделала неудачную попытку поесть: отломив кусочек хлеба, она макнула его в чили и отправила в рот, но так и не смогла заставить себя проглотить еду. По крайней мере, она переоделась в чистую одежду: джинсы, темно-синий свитер, носки и кожаные туфли. Волосы еще не успели высохнуть после душа. Кэтрин догадывалась, что сейчас она выглядит не самым лучшим образом: глаза были красными, как у крольчихи, а нос опух. Поддавшись горю, она проплакала, свернувшись на полу в ванной комнате, так долго, что теперь чувствовала себя полностью опустошенной. Еще никогда в своей жизни она столько не рыдала.

Извините, — сказал Роберт.

За что? — удивилась Кэтрин. — За еду?

За все, — пожимая плечами, ответил он.

Ваша работа — не из приятных, — без обиняков сказала Кэтрин. — Зачем вам все это?

Вопрос, казалось, застал Роберта Харта врасплох.

Вы не против, если я закурю? — спросил он. — Если хотите, я могу выйти во двор.

Покойный Джек ненавидел табачный дым. Он не мог спокойно находиться в одной комнате с курящим человеком, но Кэтрин было все равно.

За окном — пятнадцать градусов. Оставайтесь лучше здесь, — ответила она.

Роберт потянулся к карману своего пиджака, висящего на спинке кухонного стула, и извлек оттуда пачку сигарет.

Курил он, опершись локтями о стол. Его подбородок покоился на сложенных в замок кистях рук. Дым клубился вокруг его головы.

Хороший табак, — глядя на тлеющую сигарету, сказал Роберт.

Кэтрин молча кивнула головой.

Почему я работаю в профсоюзе? — нервно прочищая горло, произнес Роберт Харт. — Из-за денег. Так, по крайней мере, мне кажется.

Я не верю, что только из-за денег, — сказала вдова.

Серьезно?

Да. Серьезно.

Тогда, возможно, мне нравится чувствовать свою значимость, — задумчиво сказал он. — Я люблю жить полной жизнью, на грани максимального эмоционального напряжения.

Кэтрин молчала, прислушиваясь к звучащей где-то в доме музыке. Группа «Art Tatum». Должно быть, когда она принимала душ, Роберт поставил компакт-диск.

По крайней мере, вы честны с самим собой, — сказала Кэтрин.

Я люблю помогать людям пережить горе, оправиться от потери любимого человека.

Пережить? Оправиться от потери? Разве это легко?

Нет. Но женщины обычно довольно быстро приходят в себя, чего не скажешь о… — Роберт запнулся. — Извините…

Я уже устала от людей, которые извиняются передо мной. Говорите начистоту.

Дети тяжелее переносят смерть отца, — тщательно подбирая слова, сказал он. — Считается, что они более устойчивы перед ударами судьбы и быстро свыкаются со смертью родителей, но это не так. Дети стремительно взрослеют, столкнувшись с бедой. Женщин-пилотов мало, поэтому я никогда не видел убитых горем мужей, а вот отцы погибших находят отдушину в злости.

Могу представить, — кивнула Кэтрин.

Она подумала о том, каким хорошим отцом был Джек. Он наверняка сошел бы с ума от горя и ярости, окажись Мэтти в разбившемся самолете. Они с дочерью были очень близки. С отцом Мэтти редко позволяла себе закатывать истерики или грубо огрызаться, что порою случалось с ней, когда она оставалась дома наедине с матерью. С самого начала у девочки с отцом установились особые отношения.

Вскоре после переезда в Эли, когда Мэтти еще ходила в детский сад, Джек «нанял» ее в качестве своей помощницы для работы по дому: покраски, скобления и замены выбитых оконных стекол. Он постоянно общался с дочерью, учил ее кататься на лыжах, брал с собой в лыжные походы, сначала по северному Нью-Гэмпширу и Мэну, а затем, когда Мэтти выросла, по Колорадо. Они вместе смотрели игры «Рэд Соке» и «Селтикс», могли часами просиживать за компьютером. Когда бы Джек ни приезжал домой, первым делом он шел к дочери, а она стремилась поболтать со своим папочкой. У них были на удивление доверительные отношения.

Только однажды Джек отшлепал Мэтти. Даже сейчас Кэтрин отчетливо помнила его искаженное гневом лицо, когда он узнал, что его дочь столкнула с лестницы свою сверстницу. Сколько девочкам тогда было лет? Четыре? Пять? Джек схватил Мэтти за руку, сильно шлепнул по попе, приволок в детскую комнату и с силой захлопнул дверь так, что даже Кэтрин вздрогнула. Его действия были настолько стремительными, настолько эмоциональными, что ей подумалось: так его самого наказывали в детстве. Позже она завела с мужем речь о его вспышке гнева, но красный как рак Джек лишь уклончиво пробормотал что-то о «внезапной потере самоконтроля».

А вы хороший психолог, — глядя на Роберта Харта, сказала Кэтрин.

Он пошарил глазами по столешнице, ища, куда бы стряхнуть сигаретный пепел. Отставив в сторону чайную чашку, Кэтрин поставила перед ним небольшое фаянсовое блюдечко. Сделав последнюю затяжку, Роберт положил окурок и потянулся к скопившейся на столе грязной посуде.

Я не психолог, — проворчал он себе под нос.

Оставьте. Не надо, — запротестовала Кэтрин.

Роберт замер в нерешительности.

Спасибо, — сказала она. — Я и сама смогу вымыть посуду.

Усевшись на стул, мужчина опять потянулся к недоку- ренной сигарете.

Подойдя к раковине, Кэтрин открыла дверцы посудомоечной машины и включила воду.

Мне нравится воображать себя ангелом-хранителем семьи, — сказал Роберт, — защищающим ее от бед и горестей окружающего мира.

Как патетично! — улыбнулась Кэтрин.

Возможно, и патетично, — нехотя согласился он.

Знаете, вы мне чем-то напоминаете миротворца в зоне прекращения огня…

Расскажите лучше о вашей работе, — меняя тему разговора, попросил Роберт. — Что вы преподаете?

Музыку и историю. К тому же я руковожу оркестром.

Да ну! — оживился он.

Да. В старших классах сейчас семьдесят два ученика.

Вам нравится преподавать? — поинтересовался он.

Кэтрин задумалась.

Да, — наконец ответила она. — Очень. У меня в классе два способных ученика. В прошлом году одна из моих учениц поступила в Новоанглийскую консерваторию. Я люблю детей.

Быть женой пилота нелегко.

Женщина кивнула.

Она думала о долгих часах одиночества, о том, что муж почти никогда не бывал дома на праздники и им приходилось отмечать их с опозданием. Вернувшись, Джек мог попросить ее приготовить завтрак в семь часов вечера или обед в семь часов утра. Их семья вела образ жизни, отличный от того, что вели большинство обыкновенных семейств. Джек мог пропадать на работе по трое суток, а затем два дня оставаться дома. И так два-три месяца. А затем его график полетов изменялся, и у него было шесть рабочих и четыре выходных дня. Кэтрин и Мэтти приходилось приспосабливаться к новому ритму жизни. Они жили не по раз и навсегда установленному распорядку, а как бы отдельными временными отрезками, более длительными в периоды отсутствия Джека и обманчиво мимолетными тогда, когда он возвращался из очередного рейса. Без него дом казался молчаливым и даже немного унылым. Конечно, Кэтрин много времени уделяла воспитанию дочери играла и веселилась с ней, но настоящая, полноценная жизнь начиналась только тогда, когда в доме появлялся Джек.

Сидя в кухне напротив Роберта, Кэтрин погрузилась в невеселые раздумья: не станет ли теперь ее жизнь сплошным ожиданием прихода мужа, который так никогда и не переступит порога ее дома.

Ваш муж часто летал? — спросил Роберт Харт.

Отсюда? Рейсов по шесть в месяц.

Не так уж много.

Скажите, а у вас есть особый чемоданчик со всем необходимым, который вы берете, когда надо выехать к вдове очередного летчика? — неожиданно спросила Кэтрин.

Роберт растерялся, но затем ответил:

Да, есть… небольшой…

Вы будете ночевать сегодня в гостинице?

Да, но если вы хотите, я могу переночевать здесь, на диване.

Нет. Спасибо. Со мной все будет в порядке. Здесь со мной останутся Джулия и Мэтти. Лучше расскажите мне что-нибудь еще.

Что конкретно? — поинтересовался Роберт Харт.

Поставив последнюю тарелку в посудомоечную машину, Кэтрин захлопнула дверцу и вытерла руки полотенцем, висящим на ручке выдвижного ящика стола.

Что вы чувствуете, когда стучитесь в незнакомую дверь?

Роберт почесал затылок. Он не был высоким, но казался таким, даже когда сидел на стуле.

«Должно быть, он бегает трусцой по утрам», — подумала женщина.

Кэтрин, дело в том, что…

Скажите мне, — настаивала она.

Нет.

Это поможет мне.

Нет. Я не думаю…

Откуда вы знаете?! — резким голосом спросила Кэтрин. — Меня интересует, все ли мы, жены летчиков, реагируем на… известие одинаково?

В ее голосе звучал гнев, накопившийся за день. Пузырьки гнева, всплывая на поверхность, лопались. Она села за стол напротив Роберта Харта.

Нет, конечно, не все.

А если произошла ошибка? — спросила Кэтрин. — Что, если известие оказалось ложным? Вам сообщили непроверенную информацию о гибели летчика, вы уведомили его жену, а потом выяснилось, что это ошибка?

Такого не бывает.

Почему?

Я провожу много времени у ворот нужного дома с мобильником в руке и жду, пока не придет подтверждение. Что-что, а сказать женщине, что ее муж погиб, в то время как он жив-живехонек, мне совсем не улыбается. Верите?

Извините меня за бестактность, — смутилась Кэтрин.

Ничего.

Женщина улыбнулась.

Вы не обиделись, что я задала вам этот вопрос? — спросила она.

Нет. Но меня беспокоит причина, по которой вы мне его задали. Не тешьте себя несбыточными надеждами.

Почему вы боитесь, что я могу сказать что-то лишнее прессе?

Роберт Харт ослабил узел галстука и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки.

Женщины часто впадают в истерику. Это естественно. Журналисты всегда вертятся поблизости и норовят записать каждое слово, произнесенное убитой горем вдовой. Женщина, например, может заявить, что ее муж недавно жаловался на неисправности в самолете. Или может в сердцах сболтнуть что-то наподобие: «Я знала, что это случится. Муж говорил мне, что авиакомпания урезала расходы на обучение экипажа».

Ну и что такого, если это правда? — несколько повысив голос, спросила Кэтрин.

В том-то и дело, что люди в минуты горя могут наговорить такого, чего они никогда бы не сказали на ясную голову. Впоследствии, когда женщина успокаивается, она очень жалеет о сказанном, но бывает уже слишком поздно. Сделанного не воротишь.

Сколько вам лет? — поинтересовалась Кэтрин.

Тридцать восемь.

Джеку было сорок девять.

Я знаю.

Чем вы занимаетесь, когда нет крушений? Ждете?

Роберт нервно заерзал на стуле.

Конечно нет. У меня есть много других обязаностей.

Например?

Я изучаю материалы расследований причин авиакатастроф… Помогаю семьям погибших летчиков… Сколько лет вашему дому?

Вы уходите от ответа, — сказала Кэтрин.

Да, — кивнул Роберт.

Дом был построен в 1905 году. Первоначально это был католический женский монастырь.

Красивое здание.

Спасибо. Его надо отремонтировать. Этот дом постоянно нуждается в ремонте. Он разрушается быстрее, чем мы успеваем его чинить…

Кэтрин осознала, что она только что оговорилась, сказав «мы».

Она любила этот дом, который беспрерывно менял свой вид в зависимости от света, времени года, цвета океанской воды и температуры воздуха. Ее не раздражали даже его странности: неровные полы спален; тесные стенные шкафы, когда-то предназначавшиеся для скудных пожитков монахинь; старомодные окна с двойными рамами, которые с большим трудом приходилось вставлять каждую осень и вынимать каждую весну. Подобно снежинкам, каждая оконная петля была в чем-то неповторима, так что первое время Джеку пришлось несладко. Установка двойных окон осенью превратилась для него в жуткую головоломку, отдельные части которой ему приходилось подгонять стоя на шаткой приставной лестнице. Впоследствии он догадался маркировать окна и рамы, и дело пошло веселее.

Вымытые до блеска высокие окна «длинной» комнаты являлись тайной гордостью и любовью Кэтрин. Часто, занимаясь уборкой гостиной, женщина подолгу стояла возле них, любуясь чудесным видом, открывающимся отсюда, или сидела в кресле и мечтала. Нередко ее мысли вертелись вокруг первоначальных обитательниц этого дома — сестер ордена святого Иоанна Крестителя Бинфайсанского. Двадцать монахинь в возрасте от девятнадцати до восьмидесяти двух лет сидели за общим, длинным и узким, обеденным столом в этой комнате, на стоящих вдоль стены скамьях. Их лица были повернуты к окнам, так что, поглощая свою скромную трапезу, они имели возможность любоваться пейзажем невиданной красы. Несмотря на данный обет бедности, эти женщины обитали в месте, красота которого вызывала невольные восклицания восторга у новичка. Кэтрин часто размышляла о том, как сестры жили здесь в уединении, погруженные в бездеятельное созерцание…

Все годы, проведенные в доме на побережье, она не оставляла попыток найти место, где когда-то размещалась часовня. Кэтрин обыскала лужайку и фруктовый сад, но ничего не нашла. Возможно, часовня располагалась внутри дома, например в трапезной. Перед продажей дома монахини могли «демонтировать» домашний алтарь и забрать с собой распятие и статую Девы Марии. А может, они каждый раз перебирались через залив между Фортуна-Рокс и фабричным городком Эли-Фолз, где канадские эмигранты построили когда-то церковь Святого Иосифа?

Вы ведь прожили здесь одиннадцать лет? — спросил Роберт.

Да.

Вновь зазвонил телефон. От неожиданности Кэтрин вздрогнула. Последний раз телефон звонил минут двадцать назад, а может и раньше.

Роберт пошел отвечать на звонок…

…Ей исполнилось двадцать три года, когда они с мужем вернулись в Эли. Кэтрин испытывала небольшое беспокойство по поводу того, что их новый дом находится так далеко от города. Жизнь на океанском побережье, вдали от людей, с мужем, пилотом международных авиалиний компании «Вижен», казалась молодой женщине не лишенной определенного риска. Теперь она будет жить не в самом Эли, а в Фортуна-Рокс, в эфемерном, недолговечном мире «летних людей». Работая в магазинчике бабушки, Кэтрин часто сталкивалась с этими людьми, которые любили антиквариат и испытывали определенное любопытство к маленькому городку и странной, по их мнению, жизни его обитателей. Для Кэтрин все они были одинаковы — безликие люди с лоснящимися загорелыми телами и туго набитыми кошельками. Куда больше о «летних людях» знала Марта, хозяйка единственного в Фортуна-Рокс бакалейно-гастрономического магазина «Ингербретсон», которая любила посудачить об одевавшихся в белые тенниски и шорты цвета хаки богатых мужчинах. За одно лето они могли потратить непомерно большие, по представлениям Марты, суммы на водку, омаров, жареные картофельные палочки и домашние пироги, испеченные по фирменному рецепту хозяйки, а на следующий год перед их летними домами появлялись таблички «Продается» — следствие юридической процедуры банкротства.

Община Эли встретила внучку Джулии Халл и ее мужа с распростертыми объятиями. Кэтрин и Джек быстро влились в сообщество, став его неотъемлемой частью. Джек, чья работа подолгу отрывала его от дома и семьи, ухитрился стать игроком теннисной лиги Эли. Его партнерами были заместитель директора средней школы Хью Рени и владелец автозаправки «Мобил» Артур Калер. Мэтти удивительно легко вписалась в школьную жизнь, найдя себе новых друзей. Единственным поводом для небольшого беспокойства была неспособность Кэтрин забеременеть во второй раз. Впрочем, супруги утешал и друг друга рассуждениями, что им хорошо и втроем. Обращаться к врачам не стали…

…Роберт Харт стоял, повернувшись к Кэтрин спиной. Лишь раз он оглянулся через плечо и встретился с ней взглядом.

Без комментариев… — то и дело говорил он в телефонную трубку. — Без комментариев… Я не согласен с вами… Без комментариев…

Повесив трубку, Роберт уставился на подвесной кухонный шкафчик. Пальцы его правой руки схватили со стола ручку и нервно затрясли ею туда-сюда.

Что случилось? — спросила Кэтрин.

Он повернулся к ней.

Рано или поздно это должно было произойти, — хмуро сказал Роберт.

Что «произойти»?

Это новость-однодневка. Через день-другой о ней все забудут.

Что случилось? — упорно допытывалась женщина.

Роберт окинул ее хмурым взглядом и глубоко вздохнул.

Предварительная версия: крушение произошло по вине пилота, — нехотя произнес он.

Кэтрин зажмурила глаза.

Но это всего лишь предположение, не больше, — поспешил успокоить ее Роберт. — Некоторые данные косвенно указывают на такую вероятность, но я бы на вашем месте не придавал этому большого значения.

Его собеседница издала нечленораздельный звук.

А еще найдено несколько тел, — тихо произнес Роберт.

Стараясь сохранять спокойствие, Кэтрин наполнила легкие воздухом и медленно выдохнула.

Пока никто не опознан, — добавил мужчина.

Сколько трупов?

Восемь.

Кэтрин представила себе восемь обезображенных тел, а может, даже и не тела, а разорванные в клочья человеческие останки. Она хотела спросить Роберта Харта, но не решилась.

Будут еще тела, — сказал он. — Водолазы найдут. Я уверен.

«Трупы мужчин и женщин, американцев и британцев», — пронеслось в голове у женщины.

Кто звонил? — спросила Кэтрин.

Какой-то репортер из «Рейтере».

Встав из-за стола, она проследовала по коридору в ванную комнату. Тошнота подступала к горлу.

«Все это рефлекторная реакция, — мысленно успокаивала себя Кэтрин. — Желание блевать скоро пройдет».

Она плеснула водой себе в лицо и вытерлась полотенцем. Из зеркала на нее смотрела незнакомая, потрепанная жизнью женщина.

Вернувшись в кухню, Кэтрин застала Роберта вновь разговаривающим по телефону. Говорил он тихо, ограничиваясь односложными репликами «да» и «хорошо». При ее появлении Роберт сказал: «Позже», — и повесил трубку.

Стало тихо.

А как часто причиной авиакатастрофы признают ошибку пилота? — хмуро спросила Кэтрин.

В семидесяти процентах…

А из-за чего конкретно? Что приводит к аварии?

Цепь случайных событий… Одно накладывается на другое и в конце концов приводит к крушению. Обычно пилоты к тому времени теряются, не знают, что им делать, и совершают ошибки… роковые ошибки.

Понятно.

Можно я задам вам еще один неприятный вопрос? — спросил Роберт Харт.

Да.

Был ли Джек?..

Он запнулся.

Что «Джек»? — переспросила Кэтрин.

Был ли Джек в депрессии или излишне агрессивен?

Вы имеете в виду, в последнее время? — уточнила она.

Знаю, это ужасно бестактный вопрос, но рано или поздно вам придется на него ответить. Если что-нибудь такое было, то будет гораздо лучше, если мы обсудим поведение вашего покойного мужа сейчас.

Кэтрин задумалась. По ее представлениям, только влюбленный человек, недавно познакомившийся с предметом своего обожания, может по-настоящему хорошо знать и понимать его. Когда вы влюблены до безумия, боготворите своего избранника, только тогда вы способны ловить каждый жест, каждое слово, произнесенное дорогим для вас существом. Но время идет, и вы с тревогой начинаете замечать, что страсть уже не бушует в вашей груди, да и любимый не проявляет былой прыти. Краски тускнеют, сила эмоций слабеет, и вот уже вы раздосадованы тем, что вас недостаточно хорошо понимают, а вы сами ловите себя на мысли, что не всегда знаете причины, побуждающие любимого действовать так, а не иначе. Любой человек с возрастом меняется, а появление в вашей жизни детей делает этот процесс еще более быстрым и непредсказуемым, поэтому главнейшая задача, которая стоит перед семейной парой, заключается в умении приспособиться к изменениям, происходящим в характере мужа или жены. Одним это удается, другим — нет.

Родители Кэтрин так никогда и не смогли приспособиться к неизбежности изменений. Они любили друг друга, но отец постоянно путался с другими женщинами, причем делал это скорее не из жажды разнообразия, а из-за постоянных сцен ревности, которые устраивала ему жена. Маленькая Кэтрин часто становилась невольной свидетельницей этих безобразных скандалов. Повзрослев, она поняла, что главным виновником семейного несчастья ее родителей была, как ни странно, ее мать. Слишком уж она лелеяла воспоминания о том лете, когда встретила на своем пути Бобби Халла и тот без ума влюбился в нее. Целый год она оставалась для него центром мироздания, его королевой, самой красивой женщиной в мире. Двадцатидвухлетняя девушка выскочила замуж, забеременела, родила Кэтрин, а потом безумная любовь Бобби Халла несколько охладела. Мама не смогла смириться с этим. Ведь чувствовать себя безумно любимой и чертовски привлекательной — так здорово, это сильнейший на свете стимулятор, еще более коварный, чем бурбон, к которому она пристрастилась после знакомства с отцом. Мать требовала от отца безумной страсти, а он мог предложить ей всего лишь спокойную любовь. Естественный переход от безрассудства первых месяцев к более спокойным отношениям стал для матери страшным ударом, от которого она так и не смогла оправиться. Кэтрин помнила, как ее мать истерическим голосом требовала от мужа, чтобы он раз за разом повторял, что любит ее, но Бобби Халл не отличался мягким, уступчивым характером. Из чувства противоречия он молчал, что приводило его жену в отчаяние. Не будь она столь неоправданно требовательной, все могло бы быть по-другому.

Что касается ее собственного брака, то Кэтрин считала себя счастливицей. Кризис в их отношениях наступил позже, чем у большинства пар. Мэтти тогда исполнилось одиннадцать или двенадцать лет. Джек начал постепенно отдаляться от нее. Ничего конкретного, просто в пьесе о любви, которую, по представлениям Кэтрин, каждая семейная пара постоянно разыгрывает — и оставшись один на один, в спальне, и на людях, — появился сначала легкий, а затем все усиливающийся диссонанс. Так часто случается, когда один из партнеров начинает забывать или изменять свой текст. Его напарник теряется, и пьесе грозит полный провал.

Кэтрин трудно было примириться с охлаждением чувств мужа. Первые тревожные колокольчики зазвонили, когда она стала замечать, что Джек спит, отвернувшись от нее к стене. Процесс умирания страсти был медленным, едва заметным. Шаг за шагом муж отдалялся от нее, пока однажды Кэтрин не осознала, что они вот уже полмесяца как не занимались любовью. Тогда она списала все на его усталость, на напряженный график полетов и необходимость выспаться, но потом поняла, что ошиблась.

Иногда Кэтрин винила себя в том, что Джек больше не хочет ее. Она попыталась разнообразить секс, стать более изобретательной, игривой, раскованной, но все ее старания ни к чему не привели.

Женщина убедила себя не делать из мухи слона. Помня о горьком опыте собственной матери, она решила не паниковать, не добиваться от Джека объяснений, пустить все на самотек… Лишь по прошествии некоторого времени Кэтрин поняла несостоятельность принятого ею решения: между ними возникла если не стена, то по крайней мере завеса непонимания…

И вот Джека больше нет…

Ничего подобного, — сказала Кэтрин Роберту. — Думаю, лучше мне сейчас лечь спать.

Он кивнул.

Мы были дружной семьей, — добавила она, проводя ладонью по поверхности стола. — Были…

Однако в глубине души женщина понимала, что лукавит. По ее мнению, любой брак чем-то похож на радиопередачу: неизбежно время от времени возникают статические помехи. В целом они прекрасно ладили друг с другом, но затем, с прискорбной регулярностью, наступали периоды, когда Джек казался ей чужим, малоприятным человеком, чья речь и манеры вызывали лишь недопонимание и раздражение.

Думаю, вам следует уведомить о случившемся его родню, — посоветовал ей Роберт Харт.

Кэтрин отрицательно покачала головой.

Он был единственным ребенком в семье, — сказала она. — Его мать умерла, когда ему не исполнилось еще и десяти лет, а отец, когда Джек учился в колледже.

Кэтрин удивило, что Роберт не знает этого.

Джек не любил рассказывать о своем детстве, — сообщила она человеку из профсоюза. — Я вообще мало знаю о его прошлом. У меня сложилось впечатление, что в детстве он не был счастлив.

Фактически детские годы Джека были своеобразным табу, запретной темой, которой он касался с большой неохотой.

Если вам нужна помощь, я с удовольствием останусь и переночую здесь, — предложил Роберт.

Нет, спасибо. Здесь со мной останется бабушка Джулия… Чем занимается ваша бывшая жена? — переводя разговор на другую тему, спросила Кэтрин.

Она работает у сенатора Хэнсона из Вирджинии.

Если вас интересует, бывал ли Джек в подавленном настроении…

Да-да, — оживился Роберт.

Ну… Я припоминаю кое-что. Это с трудом можно назвать депрессией, просто в жизни Джека был период, когда он испытывал определенное разочарование…

Расскажите поподробнее, — попросил Роберт.

Он разочаровался в своей работе. Это было… лет пять назад. Джеку надоело летать на международных авиалиниях. Некоторое время, недолго, насколько я помню, он даже хотел уволиться с работы и заняться исполнением фигур высшего пилотажа в авиационном шоу. Кажется, он хотел летать на русском Як-27. Еще он подумывал о том, чтобы открыть собственное дело: чартерные перевозки, летную школу или торговлю небольшими самолетами.

Я и сам иногда подумываю об этом, — признался Роберт Харт. — По-моему, каждому пилоту время от времени приходят в голову похожие мысли.

Джек жаловался, что компания растет слишком быстро. Каждый отдельный человек теряется в общей массе. Лично он мало что знал о своих коллегах, о членах экипажа. Большинство летчиков были британцами и жили в Лондоне. К тому же Джеку надоело летать на автопилоте. Он снова хотел летать по-настоящему. Некоторое время он получал по почте буклеты, рекламирующие самолеты, пригодные для выполнения фигур высшего пилотажа. Однажды Джек зашел так далеко, что предложил мне переехать в Боулдер, где какая-то женщина продавала свою летную школу. Я, конечно, согласилась. Меня очень беспокоило его подавленное состояние. Я тогда думала, что перемена места жительства и новая работа могут помочь Джеку. Со временем, впрочем, все утряслось само собой. Муж успокоился и больше не заводил разговоров об увольнении из «Вижен».

И это, значит, случилось с ним пять лет назад?

Да. Где-то так, — наморщив лоб, сказала Кэтрин. — Я плохо ориентируюсь во времени. Помогло то, что его перевели на маршрут Бостон — Хитроу. Помню, я была очень рада, что все позади. Я даже старалась не заговаривать с ним на эту тему, — боялась, что Джек вновь вернется к своим глупым фантазиям. Теперь-то я понимаю, что лучше бы он тогда уволился из «Вижен».

А после у него случались периоды депрессии?

Нет.

Произнося это слово, Кэтрин думала, что лукавит: трудно быть полностью уверенным в том, что происходит в душе другого человека. Возможно, Джек поборол свою неудовлетворенность работой, скрыл ее от жены, как скрыл обстоятельства своего несчастливого детства.

У вас усталый вид, — сказала она Роберту.

Вы правы.

Может вам лучше поехать сейчас в отель, отдохнуть?

Он не двинулся с места.

Так и не дождавшись ответа, Кэтрин задала несколько неожиданный вопрос:

Как выглядит ваша бывшая жена?

Она примерно одного с вами роста. Высокая. Симпатичная. У нее темные, коротко остриженные волосы.

Я верила мужу, когда он говорил, что с ним ничего плохого не случится, — тяжело вздохнула Кэтрин. — И теперь чувствую себя обманутой. Ужасно, не правда ли? Он умер, а я жива. Он наверняка страдал, по крайней мере, несколько последних секунд.

А теперь страдаете вы.

Это разные вещи.

Возможно, вы кое в чем правы, — сказал Роберт, — и вас действительно обманули, вас и Мэтти.

При упоминании о дочери у Кэтрин сжалось сердце. Она закрыла руками лицо, давая собеседнику понять, что с нее довольно.

Вы должны позволить себе плыть по течению. Бороться бессмысленно, — тихо произнес Роберт.

Неудачное сравнение. Это скорее смахивает на поезд, на всех парах несущийся по мне.

Я хочу вам помочь. Предаваться горю в одиночестве — не самый лучший способ преодолеть депрессию.

Кэтрин опустила голову на стол и закрыла глаза.

Мы должны похоронить Джека, — сказала она.

Давайте обсудим это завтра.

А если тело не будет найдено?

Каково ваше вероисповедание? — спросил Роберт.

Ну, когда-то я посещала методистскую церковь, как бабушка Джулия.

А Джек?

Он был католиком. Но он давно уже не был в церкви. Мы даже не были обвенчаны.

Женщина почувствовала, как пальцы Роберта осторожно прикасаются к ее волосам.

Я, пожалуй, пойду, — сказал он.

Когда Роберт ушел, Кэтрин посидела еще немного, затем встала и прошлась по комнатам первого этажа, выключая везде свет. Ее мысли блуждали вокруг одного вопроса: «Что можно назвать “ошибкой пилота”?» Человек поворачивает штурвал налево вместо того, чтобы повернуть его направо? Неправильный расчет потребления топлива? Игнорирование предписаний? Случайно задетый переключатель? На какой еще работе человек может совершить ошибку и убить тем самым больше сотни людей? Инженер-железнодорожник? Водитель автобуса? Человек, соприкасающийся во время своей работы с опасными химикатами или радиоактивными отходами?

«Это не ошибка пилота! Это не может быть ошибкой пилота! Пусть это будет неправдой! Ради Мэтти!» — твердила она себе.

Постояв немного на верхней ступеньке лестницы, Кэтрин поплелась по коридору.

В спальне было холодно. Кэтрин подождала, пока ее глаза привыкнут к царящему здесь сумраку. Постель была в таком же беспорядке, в каком она ее оставила рано утром.

Обойдя кровать, женщина приблизилась к ней с другой стороны. Двигалась она медленно, с осторожностью дикого животного. Отодвинув в сторону стеганое ватное одеяло и махровую простыню, Кэтрин уставилась на старую фланелевую простыню, долгие годы верой и правдой служившую ей. Сколько раз они с Джеком занимались на ней любовью? Сколько раз за все шестнадцать лет их брака? Кэтрин осторожно коснулась кончиками пальцев изношенной материи. Какая гладкая и мягкая на ощупь! С опаской, словно боясь не выдержать и впасть в истерику, Кэтрин опустилась на краешек кровати. Ничего. Ровным счетом ничего. Возможно, она уже выплакала все свои слезы и ее уже ничем не проймешь.

Ошибка пилота, — вслух произнесла женщина, как будто испытывая этим свое самообладание.

«Но падение самолета не могло произойти из-за ошибки Джека, — мысленно одернула себя Кэтрин. — Не должно было и не могло».

Не раздеваясь, она улеглась на кровати.

«Теперь это только моя кровать, — подумала вдова. — Моя, а не наша. Эта комната слишком велика для одного человека».

Она посмотрела на часы: девять двадцать семь.

Осторожно, словно минер, боящийся сделать маленькую, но роковую ошибку, Кэтрин укрылась махровой простыней. Ей показалось, что она улавливает слабый запах пота мужа. Ничего удивительного. Она не меняла простыни со вторника. Впрочем, сильно доверять своим чувствам не приходилось. Вполне возможно, запах Джека ей только почудился.

Взгляд женщины переместился на мужскую рубашку, висящую на спинке стула. Давным-давно, еще в начале их совместной жизни, у Кэтрин вошло в привычку не убирать в доме, когда Джек находится в рейсе. Сейчас женщина чувствовала, что не сможет прикоснуться к рубашке. Пройдет еще много времени, прежде чем она будет в состоянии безбоязненно дотронуться до ее материи, сможет почувствовать запах мужа и не впасть в истерику.

Повернувшись на другой бок, Кэтрин попыталась успокоиться. В призрачном лунном свете хорошо знакомая обстановка спальни казалась ей преисполненной скрытых тайн и страхов. Издалека долетал слабый шум моря. Перед ее мысленным взором предстала картина: труп Джека скрючился на песчаном морском дне.

Натянув махровую простыню на голову, женщина часто задышала, надеясь, что это поможет подавить растущую в груди панику. Ей захотелось перебраться в комнату к Мэтти и бабушке Джулии, тихонько лечь на пол рядом с их кроватью и попытаться заснуть.

Как глупо было надеяться, что она сможет выдержать это!

Вскочив с кровати, Кэтрин пошла в ванную комнату за оставленным там Робертом пузырьком с валиумом.

Она приняла одну таблетку, затем, подумав, проглотила на всякий случай еще одну. «Не принять ли третью?» Одолеваемая сомнениями, женщина присела на край ванны и сидела, пока не почувствовала легкое головокружение. Она подумала, что, пожалуй, лучше будет прилечь на кушетке в комнате для гостей и попытаться заснуть.

Проходя мимо кабинета Джека, Кэтрин увидела, что забыла выключить там свет.

Она редко заходила в кабинет мужа. По ее мнению, эта комната была слишком уж деловой, слишком уж «мужской»: «голые» окна без штор, металлические картотечные шкафы, выстроившиеся вдоль стен, преобладание белого и серого цветов, металла и пластмассы. Кэтрин казалось, что в отличие от других комнат дома кабинет живет собственной жизнью, понятной только Джеку. На массивном металлическом столе стояли два компьютера, клавиатура, факс, два телефона, сканер, кофейные чашки, припавшие пылью модели самолетов, кружка с соком кроваво-красного цвета («Ее оставила Мэтти», — догадалась Кэтрин) и голубая глиняная подставка для карандашей, которую дочка сделала для отца во втором классе на уроке труда.

Женщина взглянула на мигающий огонек факса. Роберт сегодня заходил в кабинет Джека, пользовался факсом и телефоном.

Подойдя к столу, Кэтрин уселась на стул и выдвинула ящик слева. Там лежали журналы Джека для служебных записей — тяжелые тетради в темных виниловых переплетах и маленькие блокнотики, которые можно было носить в нагрудном кармане рубашки. Там же валялись маленький фонарик, нож для разрезания бумаги с рукояткой из слоновой кости, купленный мужем много лет назад в Африке, справочники по навигации устаревших типов самолетов, книга о метеорологической PJIC, учебная видеокассета о «сдвиге ветра», погончики из Санта-Фе, какие-то летные приборы…

Задвинув ящик слева, Кэтрин открыла продолговатый средний ящик стола. Ее рука нащупала связку ключей, оставшихся, должно быть, в качестве сувенира от их квартирки в Санта-Фе. Старые очки в черепаховой оправе, купленные Джеком у старьевщика в «Караване». Муж утверждал, что ими еще можно пользоваться. В ящике валялись коробочки со скрепками для бумаг и чертежными кнопками, авторучки, карандаши, резинки, две батарейки и свеча зажигания. Под ворохом исписанной бумаги лежал набор принадлежностей для шитья. Женщина улыбнулась.

В большем по размерам правом ящике стола, предназначенном для папок формата А4, Кэтрин нашла еще один ворох бумаг. Вытащив толстую, никак не меньше фута в толщину, стопку и положив ее себе на колени, она стала пересматривать накопившийся хлам. Здесь была поздравительная открытка ко дню рождения Джека, нарисованная и подписанная Мэтти, служебные записки от авиакомпании, местный телефонный справочник, несколько формуляров из службы страхования здоровья, черновик школьного сочинения дочери, каталог книг об авиации, самодельная «валентинка», которую она подарила мужу в прошлом году… Кэтрин задержала взгляд на открытке. На ней было написано: «Валентин! Я обожаю то, что ты делаешь с моим разумом…» Открыв «валентинку», она дочитала: «…и с моим телом!»

Кэтрин устало прикрыла глаза.

Засунув уже просмотренные бумаги обратно в ящик, она продолжила «ревизию»: несколько скрепленных степлером бланков отчета о состоянии банковского счета Джека, у нее с мужем были разные банковские счета. Кэтрин распоряжалась по своему усмотрению деньгами, предназначенными для покупки еды, одежды для нее и Мэтти, а также всего необходимого для ведения домашнего хозяйства. Оставшиеся деньги Джек копил себе на пенсию.

Глаза начали слипаться. Аккуратно сложив оставшиеся бумаги, Кэтрин вернула их на место. Ее внимание привлек старый нераспечатанный конверт, содержавший, судя по виду, очередную рекламу банка «Бей бэнк», предлагавшего оформить у них кредитную карточку «Виза» под выгодные, по их мнению, 9,9 процента. Женщина взяла конверт и уже собиралась выбросить его в мусорную корзину, когда ее взгляд остановился на надписи, сделанной рукой Джека: «Позвонить в “Эли-Фолз Фармаси”. Позвонить Алекс. Банковский депозит. Мартовские расходы. Позвонить Ларри Джонсону по поводу налогов. Позвонить Финну по поводу автоприцепа».

Кэтрин помнила, что человек по фамилии Финн — представитель автомобильной корпорации «Додж-Плимут» в Эли-Фолз. Четыре года назад они купили у него автоприцеп. С тех пор, насколько она знала, Джек не виделся с Томми Финном.

Она перевернула конверт. На обратной стороне рукой Джека было написано: «Мойра в 15:30».

«Что за Мойра?» — подумала Кэтрин.

На ум пришел только Рэнделл Мойр, служащий банка.

«Не вел ли Джек переговоров о получении займа?»

Она вновь посмотрела на лицевую сторону конверта. Почтовая марка была проштампована четыре года назад. Бросив письмо обратно в ящик, Кэтрин задвинула его коленом правой ноги.

Ей ужасно хотелось спать. Выйдя из кабинета, она вернулась в комнату для гостей, ставшую теперь ее временным приютом. Упав на цветастое покрывало, Кэтрин заснула в мгновение ока.

Ее разбудили голоса. Один кричал на грани истерики, другой, чуть потише, старался доказать что-то первому.

Вскочив с кушетки, Кэтрин распахнула дверь. Голоса стали четче: Мэтти и бабушка Джулия спорили о чем-то в «длинной» комнате.

Сбежав вниз, Кэтрин застала их сидящими на полу. На Джулии был фланелевый халат, а на Мэтти — тенниска и удлиненные шорты. Вокруг них лежали груды порванной и скомканной оберточной бумаги — красной и голубой, золотистой и серебристой. Всюду змеились сотни ярдов разноцветных ленточек.

Джулия первой заметила появление внучки.

Мэтти проснулась и спустилась вниз. Она хотела завернуть купленные ею рождественские подарки, — кратко объяснила она сложившуюся ситуацию.

Тем временем Мэтти, приникнув к полу, свернулась на ковре в позе эмбриона.

Кэтрин легла рядом с дочерью.

Я не могу больше выносить этого, — пожаловалась девочка матери. — Куда бы я ни глянула, всюду он. В каждой комнате, на каждом стуле, в каждом окне. Даже глядя на обои я вижу папу. Я не выдержу этого, мама!

Ты заворачивала его подарки? — отодвигая волосы, падавшие Мэтти на лицо, спросила Кэтрин.

Девочка кивнула и разрыдалась.

Я отвезу ее к себе, — предложила Джулия.

Который сейчас час?

Около полуночи. Может, начало первого. Я отвезу ее и уложу спать.

Я поеду с вами, — сказала Кэтрин.

Нет. Ты слишком устала. Тебе надо выспаться. Возвращайся в свою спальню. Я позабочусь о Мэтти, вывезу ее из-под огня. Ей нужно сменить обстановку.

«Вывезу ее из-под огня, — повторила про себя Кэтрин. — Какая удачная метафора!»

Уже давно ее не покидало смутное чувство, что она, они все каким-то образом стали участниками боевых действий и теперь им угрожает безрадостная перспектива оказаться в числе «жертв войны».

Пока бабушка Джулия укладывала в большую спортивную сумку вещи Мэтти, Кэтрин лежала на полу рядом с дочерью, нежно поглаживая ее по спине. Временами плечи девочки вздрагивали от беззвучных рыданий. Мать запела ей песенку, которую сочинила, когда Мэтти была еще совсем маленькой. Песенка начиналась словами: «“М” значит “Мэтиган”…»

Когда Джулия и Мэтти уехали, Кэтрин вернулась в свою комнату. На душе стало как-то спокойнее. Зарывшись во фланелевую простыню, женщина попыталась заснуть…

Тщетно…

Утром Кэтрин услышала истошный собачий лай. Что-то в нем показалось ей до боли знакомым.

Внезапно ее охватило чувство сродни тому, что охватывает водителя, остановившегося на красный свет и видящего в зеркало заднего вида, что машина, едущая за ним, не сбавляет скорости.

Судя по волосам, Роберт Харт недавно принимал душ. На нем была чистая светло-синяя рубашка из грубой хлопчатобумажной ткани и галстук бордового оттенка.

На столешнице стояла чашка с кофе. Засунув руки в карманы брюк, мужчина нервно ходил из стороны в сторону.

Кэтрин посмотрела на часы. Без двадцати семь.

«Зачем он приехал в такую рань?» — пронеслось у нее в голове.

Заметив замершую у подножия лестницы Кэтрин, Роберт вытащил руки из карманов и в несколько шагов преодолел разделяющее их пространство.

Он заботливо обнял ее за плечи.

Что? — встревоженно спросила Кэтрин.

Вы знаете, что такое «черный ящик»?

Да.

Водолазы нашли его, — буравя ее взглядом, произнес Роберт.

И что же?

Выдержав паузу, он сказал:

Они думают, что пилот совершил самоубийство.

Обняв ее, Джек пошел к самолетам. Издалека они казались почти игрушечными: любой ребенок запросто смог бы оседлать такой крошечный самолетик.

Асфальт излучал потоки обжигающего жара. Было трудно дышать.

«Это мужской мир, — думала Кэтрин. — Мир сложной техники, диспетчерских вышек и помещений для предполетного инструктажа».

Вокруг — ярко сверкающий на солнце металл.

Джек быстро шел к самолету, увлекая Кэтрин за собой. Вблизи самолет показался ей миленьким, особенно яркая белоснежно-красная окраска фюзеляжа и хвоста.

Крепко сжимая руку Джека, Кэтрин взобралась на крыло, а оттуда втиснулась в маленькую открытую кабину. Как можно летать в такой тесноте? Полеты всегда казались Кэтрин чем-то на грани фантастики, но сейчас она сомневалась, что хочет испытать радости «парения в воздухе». Такое случалось с ней и прежде. Всякий раз, когда Кэтрин оказывалась в одной машине с молодым водителем-лихачом или, скрепя сердце, садилась в кабинку головокружительного аттракциона во время традиционной масленичной ярмарки, она убеждала себя, что все скоро закончится и ей нужно только немножко потерпеть.

Джек без труда залез в кабину и сел рядом с Кэтрин. У него на носу переливались всеми цветами радуги солнцезащитные очки с голубоватыми зеркальными стеклами. Джек попросил Кэтрин пристегнуться и протянул ей наушники.

Так мы будем лучше слышать друг друга, — сказал он. — В воздухе довольно шумно.

Самолет медленно пополз по изрытой выбоинами бетонированной площадке перед ангаром. Кэтрин затрясло. Она уже хотела попросить Джека остановиться, сказать ему, что передумала, но самолет, подпрыгнув несколько раз, оторвался от взлетно-посадочной полосы.

Ее сердце бешено заколотилось. Джек повернулся к ней и улыбнулся. Улыбка вышла озорной и несколько самонадеянной. Он как будто говорил Кэтрин: «Это будет классно. Расслабься и получай удовольствие».

Вокруг простиралась бескрайняя голубизна. А где же земля?

В воображении Кэтрин самолет поднимался к облакам, а затем, как подбитый, камнем падал вниз.

Только взгляни, — показывая на расстилавшуюся за бортом панораму, сказал Джек.

Они пролетали над побережьем. Ближе к берегу лазурная поверхность океана казалась безмятежно гладкой, но чем дальше от земли, тем выше волны, тем темнее цвет воды. Лодка покачивается на гребнях волн. На горизонте маячат скалы острова Шоулз. Вдалеке едва заметное темное пятно Портсмута. Под крылом самолета раскинулась электростанция, а дальше виднеется сплошной массив темного ельника, тянущегося на многие и многие мили. А вот и Эли! Кэтрин показалось, что она видит дом своей бабушки.

Самолет сделал крутой вираж. Кэтрин ойкнула и непроизвольно закрыла лицо руками. Она хотела попросить Джека быть осторожнее, но вовремя поняла абсурдность своего малодушия. Ведь Джек — профессионал, он знает, что делает.

Словно желая подвергнуть ее доверие испытанию, пилот резко взял вверх, нарушая тем самым, по мнению Кэтрин, все законы физики.

«Мы упадем», — пронеслось в ее голове.

Она выкрикнула его имя, но Джек, поглощенный пилотированием самолета, не ответил.

Страшная сила вжала Кэтрин в спинку кресла…

Мертвая петля… Какой ужас!..

Находясь в самой верхней точке петли Нестерова, самолет завис на долю секунды вверх тормашками, а затем понесся вниз, к быстро приближающимся водам Атлантики. Кэтрин истошно завизжала и мертвой хваткой вцепилась в пристежные ремни. Мельком взглянув на нее, пилот довел угол наклона к земле почти до 900. Его движения были спокойными и размеренными, а на лице застыло выражение безмятежной уверенности в себе, словно не он сейчас играл в рулетку со своей судьбой, бросая вызов закону всемирного тяготения.

А потом наступила тишина, и в этой тишине самолет начал медленно падать, словно пожелтевший лист, сорванный ветром с дерева. Испуганная Кэтрин уставилась на Джека. Аэроплан завертелся волчком. Крик замер у нее в горле, спина конвульсивно прогнулась.

Из штопора самолет вышел за сотню футов до поверхности океана. Кэтрин даже смогла разглядеть белую пену на гребнях волн. Не совладав с собой, она разрыдалась.

Извини, — увидев ее слезы, сказал Джек.

Его рука легла на ее бедро.

Я не должен был этого делать. Надеюсь, с тобой все в порядке? Я думал, тебе понравится.

Не сводя с него глаз, Кэтрин положила свою руку поверх его ладони и глубоко вздохнула.

Ужасно, — сорвалось с ее губ.

Именно так она чувствовала себя в тот момент.

В машине было холодно. В спешке покинув дом, Кэтрин забыла надеть перчатки и теперь страдала, сжимая голыми руками ледяной на ощупь руль.

«Сколько сейчас градусов?» — думала она. — Пятнадцать? Двадцать?»

По ее мнению это не имело особого значения. Сильный мороз всегда трудно переносить.

В спине ныла каждая мышца. Стараясь ни к чему не прикасаться в промерзшем автомобиле, даже не опираться о холодную спинку кресла, Кэтрин сидела за рулем прямо, как жердь.

Несмотря на заверения Роберта Харта о том, что сообщению не стоит доверять, она была не на шутку встревожена. Первым чувством, возникшим у нее, была непреодолимая тоска по дочери, стремление защитить ее от всех угроз и горестей этого мира. Лишь на мгновение Кэтрин задержалась, чтобы еще раз взглянуть на встревоженное лицо Роберта, а затем сорвалась с места. Даже не переодеваясь, оставшись в той же одежде, в которой только что спала, Кэтрин проскользнула между Робертом и стеной, накинула на себя парку, засунула ноги в сапоги и сорвала с крючка связку ключей.

Сев в машину, женщина на большой скорости помчалась по подъездной дорожке, проскочила группу незнакомых ей людей, сгрудившихся у ворот ее дома, и около мили неслась со скоростью, превышающей шестьдесят миль в час. На крутом повороте автомобиль занесло. Кэтрин справилась с управлением, но затормозила на песчаной обочине дороги. Прижавшись лбом к холодному рулю, женщина некоторое время сидела неподвижно…

«Это не могло быть самоубийством, — мысленно убеждала она себя. — Это невозможно! Чудовищно! Немыслимо! Невообразимо!»

Сколько времени она так сидела? Минут десять, не больше. Затем Кэтрин снова завела машину и поехала, теперь уже значительно медленнее. Ее охватил странный покой, вызванный, возможно, нервным истощением.

«Я поеду к Мэтти, а все, что сказал Роберт, неправда», — решила она.

Из-за горизонта выглянул краешек солнца, окрасив снег в бледно-розовый цвет. На заснеженных лужайках вытянулись длинные голубоватые тени, ползущие от деревьев и автомобилей. Городок спал, хотя то тут, то там Кэтрин замечала белесый пар, вырывающийся из выхлопных труб автомобилей, оставленных их владельцами на подъездных дорожках с работающими вхолостую двигателями. Лобовые стекла не были покрыты узорами инея, а обивка сидений наверняка не промерзла. На карнизах многих домов перемигивались огоньки гирлянд, а глядя на окна, Кэтрин видела украшенные мишурой и стеклянными игрушками рождественские елки. В одном из окон переливалась всеми цветами радуги конусообразная искусственная елка. «Как неоновая реклама в магазине автомобильных запчастей», — увидев это чудо на прошлой неделе, сказал Джек.

«Сказал, но больше никогда ничего не скажет», — пронеслось в голове у Кэтрин.

Волна печали нахлынула на нее. Сердце сжалось, но быстро успокоилось. Истерики не было, была лишь грусть и тоска по утраченному. Кэтрин поняла, что постепенно привыкает к мысли о смерти Джека. С каждым разом, когда его образ всплывал в ее памяти, душевные переживания становились все менее и менее острыми. Возможно, это временная передышка, вызванная страшным нервным потрясением минувшего дня, но Кэтрин надеялась, что самое тяжелое уже позади.

Она медленно ехала через центр Эли по шоссе номер двадцать четыре. Поднимающееся солнце играло в витринах магазинов. Лавка скобяных товаров… Магазинчик Бикмана, где торговали дешевыми товарами по пять-десять центов за штуку. Пережив недавний экономический кризис, магазин зачах. Теперь на его запыленных полках валялась всякая бесполезная ерунда… Заброшенное здание, в котором когда-то был магазин, где торговали нитками и тканями, изготовлявшимися на местной текстильной фабрике. Потом фабрика закрылась, а вместе с ней и магазин… Закусочная «Боббин». Единственное в Эли место, где можно было перекусить сандвичем и выпить чего-нибудь горячего. Несмотря на столь ранний час, «Боббин» был открыт. Три машины стояли на парковке напротив двери закусочной.

Кэтрин взглянула на панель управления. На часах семь ноль пять. Через десять минут Дженит Рили, учительница чтения в младших классах, и Джимми Хирш, торговый представитель «МетЛайф», усядутся за столики «Боббина». Она будет уминать рогалик со сливочным сыром, а он — яичный сандвич. В маленьком городке можно проверять часы, зная привычки некоторых его обитателей.

Выросшая в доме бабушки, Кэтрин с детства привыкла подчиняться строгому режиму дня. По мнению Джулии, распорядок — единственная защита от хаоса жизни. Джек тоже любил порядок, что не удивительно, учитывая специфику его профессии. Пилот должен быть безотказным, как машина, иначе жди беды. К удивлению Кэтрин, педантичность мужа заканчивалась, как только он покидал территорию аэропорта. В личной жизни Джек предпочитал спонтанность и всегда был готов к неожиданностям. Он то и дело озадачивал жену, предлагая поехать в Портсмут и пообедать в ресторане или забрать Мэтти из школы и пойти покататься на лыжах.

Кэтрин проехала мимо здания средней школы, расположенного чуть в стороне от центральных кварталов Эли. Получив степень бакалавра, лет семь назад она устроилась здесь на работу. Старое кирпичное строение с высокими окнами было возведено давным-давно. Оно казалось ужасно древним даже в те годы, когда там училась бабушка Джулия. Тогда фабрики еще не закрылись, и в школе училось гораздо больше детей, чем сейчас.

Далее тянулись жмущиеся друг к другу побеленные домики с черными ставнями, огороженные белыми заборами. Большинство зданий были построены в постколониальном и викторианском стиле, хотя попадались дома, возведенные еще в конце семнадцатого века. Это было самое сердце Эли, придающее городку его неповторимость и особое очарование. Однако чем дальше от центра, тем реже становилась застройка. Вскоре появились заросшие хвойными деревьями участки земли, то тут, то там между одиноко стоящими домами простирались болота с вонючей солоноватой водой. Последние три мили вдоль шоссе оставались незастроенными.

Свернув на боковую дорогу, Кэтрин прибавила газу. С каждой сотней проеханных ярдов подъем становился все круче. Нигде в доме не горел свет. Должно быть, бабушка и Мэтти еще спали.

Затормозив, Кэтрин вышла из машины и остановилась, вслушиваясь в тишину раннего утра. Ее всегда очаровывало это безмятежное спокойствие, краткая передышка перед дневной сутолокой и шумом. Под ногами лежал снежный покров, не успевший растаять за три дня, прошедшие со снегопада. Только на камнях снег под воздействием прямых солнечных лучей превратился в лед.

Поскольку дом Джулии стоял на склоне холма, это несколько затрудняло жизнь его обитателям — было сложно каждый день ходить за продуктами. Зато отсюда открывался чудесный вид, особенно если смотреть на восток. Дом был построен в середине девятнадцатого века зажиточным фермерским семейством и первоначально служил чем-то вроде флигеля. С одной стороны к зданию вела узкая дорога, с другой его ограждала невысокая каменная стена. За каменным забором раскинулся аккуратный яблочный садик, дающий каждый год в конце лета богатый урожай покрытых пылью краснобоких плодов.

Захлопнув дверцу машины, Кэтрин зашла через незапертую дверь в дом. Бабушка не любила замков. Входные двери не запирались ни когда Кэтрин была еще маленькой, ни даже сейчас, когда большинство жителей Эли врезали в свои двери замки.

В кухне в нос Кэтрин ударил специфический букет запахов домашнего апельсинового бисквита и лука. Сняв парку, Кэтрин положила ее на стул в гостиной.

Несмотря на то что дом был трехэтажным, его общая площадь была небольшой. Попросту говоря, домик был тесноват. После смерти родителей Кэтрин, уступив настойчивым уговорам бабушки, переселилась в их бывшую спальню на третьем этаже. Подавив в душе смутные сомнения, она перенесла туда свои вещи и книги. На втором этаже размещались две крошечные спаленки, одну из которых занимала Джулия. Первый этаж был отведен под гостиную и кухню. В гостиной стояла мебель, приобретенная Джулией и ее мужем в год их свадьбы: потертый бархатный диванчик буроватого оттенка, два мягких кресла, у которых не мешало бы сменить обивку, небольшой столик, коврик на полу и рояль, занимающий больше места, чем следовало бы.

Держась одной рукой за перила, Кэтрин взобралась по крутой лестнице на третий этаж. Теперь это была комната Мэтти. Здесь девочка ночевала, когда гостила у прабабушки. Подойдя к окну, Кэтрин немного отодвинула одну из штор. Хлынувший в щель свет вырвал из полумрака свернувшуюся калачиком спящую дочь. Набитый ватой тигр валялся на полу, сброшенный во сне с кровати. Девочка накрыла голову одеялом, так что видны были лишь ее волнистые волосы.

Кэтрин на цыпочках подошла к стоящему у кровати стулу и уселась, не отрывая глаз от дочери. Будить ее она не стала. Пусть поспит, отдохнет, а она подождет, пока Мэтти не проснется.

Дочь приподняла голову с подушки и повернулась на другой бок.

Солнце уже встало, и его лучи пробивались через щелочку между задернутыми шторами, образуя на левой стороне двуспальной кровати гигантское пятно солнечного света. Эта кровать красного дерева принадлежала еще родителям Кэтрин. Иногда женщина задавалась вопросом: чаще ли ее родители занимались любовью, чем она с мужем? И если да, то не из-за того ли, что раньше кровати делали гораздо меньших размеров, чем сейчас?

Дочь замычала что-то нечленораздельное во сне и свернулась калачиком. Кэтрин встала, подобрала ватного тигра и положила его у изголовья Мэтти. Она ощутила теплое дыхание дочери на своей руке. Почувствовав, должно быть, присутствие матери, девочка пошевелилась. Кэтрин прилегла рядом с нею на кровать и крепко обняла ее. Мэтти застонала.

Я с тобой, рядом, — сказала Кэтрин.

Дочь не произнесла ни звука. Кэтрин ослабила объятия и погладила Мэтти по нечесаной кудрявой голове. Девочка унаследовала цвет волос матери, а курчавость — от отца. От него же Мэтти унаследовала глаза разного оттенка. До недавнего времени девочка безмерно гордилась этой особенностью своей внешности, но период полового созревания привнес в ее характер существенные изменения. Любое отклонение от общепринятой нормы было для нее не источником гордости, а чем-то постыдным. Она даже стала носить контактную линзу на одном глазу, чтобы скрыть эту особенность своей внешности.

Сжав простыню пальцами правой руки, дочь потянула ее на себя. Кэтрин слегка отодвинула в сторону одеяло, закрывающее ее лицо. В зубах девочка плотно сжимала белую материю наволочки.

Мэтти!.. Пожалуйста!.. Ты ведь задохнешься.

Челюсти девочки вцепились в материю еще крепче.

Мать легонько потянула за наволочку, но Мэтти не ослабила хватки. Кэтрин слышала, что ее дочь тяжело дышит через нос. На ресницах дрожали слезы, вот-вот готовые скатиться по щекам вниз. Мэтти посмотрела на мать со смешанным чувством радости и гнева. Лицо девочки исказил нервный тик.

Кэтрин снова потянула за наволочку. Мэтти разжала зубы, и материя выскочила из ее рта.

Мэтти мылась в душе.

Бабушка Джулия стояла у плиты. На ней был короткий купальный халат в красную клетку поверх ночной сорочки, настолько старый, что помнил еще времена, предшествующие президентству Джимми Картера. Бабушка Джулия придерживалась мнения, что покупать новые вещи из-за прихоти просто недопустимо. Впрочем, другое ее правило гласило: «Если ты не надевала вещь в течение года, отдай ее в благотворительный фонд».

Старушка выглядела усталой. Ее лицо покрывала мертвенная бледность. Впервые Кэтрин заметила противоестественное уплотнение на спине бабушки, похожее на небольшой горб. Из-за этого уплотнения ее голова и плечи казались немного опущенными вниз.

Роберт в гостинице? — не оборачиваясь, спросила Джулия.

Нет, — быстро ответила Кэтрин, не желая вспоминать о Роберте Харте, задумываться над тем, что он ей сказал, и еще больше не желая думать о том, чего он ей не сказал. — Вчера Роберт переночевал в гостинице, а сегодня останется с нами.

Кэтрин поставила кружку с кофе на деревянный стол, застеленный клеенчатой скатертью, края которой были приколоты чертежными кнопками к столешнице. За годы цвет скатерти изменился. Первоначальному красному постепенно пришел на смену синий, а затем зеленый.

Джулия поставила перед внучкой тарелку с яичницей-болтуньей и гренками.

Я не могу, — мученически простонала Кэтрин.

Ешь. Ты должна.

У меня в животе…

Если ты не будешь сильной, то не сможешь помочь Мэтти, — перебила ее бабушка Джулия. — Ты страдаешь, я это вижу. Но в первую очередь ты мать. Это твой долг — заботиться о ней, хочешь ты этого или нет.

Повисла гнетущая тишина.

Извини, — сказала наконец Кэтрин.

Джулия села на стул.

И ты извини меня за резкость. Я вся как на иголках.

Мне надо сказать тебе кое-что важное, — выпалила Кэтрин.

Джулия внимательно посмотрела на нее.

Ходят слухи… дикие… неправдоподобные…

О чем ты? — уставившись на внучку, спросила бабушка.

Ты ведь знаешь, что такое «черный ящик»?

Голова Джулии резко повернулась к двери.

На пороге кухни стояла Мэтти. Во всей ее осанке сквозила неуверенность в себе. Мокрые волосы свисали сосульками до талии, касаясь синей трикотажной рубашки на плечах и спине, так что ткань вся промокла. На девочке были узкие короткие джинсы, потертые на швах, и кроссовки «Адидас». Несмотря на свои пятнадцать лет, Мэтти так и не смогла избавиться от небольшой детской косолапости, от привычки стоять, развернув носки обуви вовнутрь. Эта ее привычка резко контрастировала суверенными позами, которые дочь любила принимать. Вот и сейчас, засунув кончики пальцев себе в карманы, Мэтти стояла, выпрямившись во весь рост. Плечи расправлены. Глаза покраснели от многочасового плача. Энергично мотнув головой, девочка тряхнула волосами так, что те взлетели вверх и в беспорядке упали на плечи. Она судорожно собрала их в узел, а затем, не зная, что с ними делать дальше, опять распустила.

Здрасьте! А что здесь такое? — уставившись в пол, подчеркнуто непринужденно сказала Мэтти.

Кэтрин отвернулась. Она не хотела, чтобы ее дочь видела слезы на ее глазах.

Мэтти! — совладав с собой, сказала Кэтрин. — Садись рядом со мной. У меня есть яичница и гренки. Ты ведь вчера почти ничего не ела.

Я не голодна.

Мэтти села за стол, выбрав — вольно или невольно — стул, стоящий дальше всего от матери. Она неуверенно сидела на краешке, чуть ссутулив плечи и сложив руки на коленях. Ступни ее ног были сведены вместе, а колени разошлись в стороны.

Пожалуйста, Мэтти, поешь, — попросила Кэтрин.

Мам, я не голодна.

Джулия бросила на внучку вопросительный взгляд. Кэтрин отрицательно замотала головой.

Хоть чуточку, — как можно настойчивее сказала она.

Ну, хорошо. Я съем гренку, — уступила Мэтти.

Джулия подала правнучке тарелку с тостом и налила ей чашку чая. Мэтти с видимой неохотой начала отламывать малюсенькие, размером с католическую просвиру, кусочки от поджаристой корки, отправлять их в рот и медленно пережевывать. Когда верхняя поджаренная часть была съедена, девочка решительно отодвинула от себя тарелку.

Я пойду в школу? — спросила она.

Когда закончатся каникулы, не раньше, — ответила мать.

Бледное, за исключением покрасневшей кожи под носом, лицо Мэтти скуксилось. Насупив брови, она сидела, сгорбившись, над остывшим гренком или, вернее, над тем, что от него осталось.

Давай пойдем проветримся, — предложила ей мама.

Мэтти пожала плечами, вернее одним плечом, — второе оставалось неподвижным.

У входа в кухню, за спиной дочери, сверкала рождественской мишурой искусственная елка, купленная давным-давно на церковной ярмарке и теперь каждый год извлекаемая с чердака в начале декабря. Джулия не злоупотребляла украшениями, но неукоснительно следовала правилу: «Если уж купил новую игрушку, то это навсегда».

Кэтрин не хотела думать о приближающемся Рождестве, но его тень вечно реяла где-то на задворках ее сознания, назойливая, как головная боль.

Женщина встала.

Надень куртку, — сказала она Мэтти.

Холод освежил ее мысли, заставил кровь быстрее течь по телу. Кэтрин ускорила шаг.

За домом дорога переходила в грунтовую тропинку, медленно взбирающуюся на гору Эли. Подъем был относительно нетрудным. Вдоль тропы вздымались темные сосны, росли заброшенные яблоневые сады и пышные кусты голубики. В конце восьмидесятых годов прошлого века один застройщик намеревался возвести на вершине горы несколько роскошных домов для состоятельных семей. Рабочие уже расчистили участок земли от леса и выкопали котлован, когда застройщик вынужден был объявить о своем банкротстве после продолжавшегося более шести месяцев экономического спада, заморозившего деловую жизнь Нью-Гэмпшира. Теперь на заброшенном строительном участке рос невысокий кустарник, пробивающийся на стыках между бетонными плитами фундамента. Отсюда открывался чудесный вид не только на Эли и Эли-Фолз, но и на всю долину.

Мэтти была без шапки. Девочка шагала, засунув руки в карманы своей блестящей черной, как кожа гадюки, куртки, которую, как всегда, забыла застегнуть на змейку. Кэтрин давно уже капитулировала перед стойким нежеланием дочери одеваться по сезону. Иногда, возвращаясь после работы из школы, она сталкивалась на тротуаре с молоденькими девчушками, которые стояли на сорокаградусном морозе в расстегнутых фланелевых кофточках поверх тоненьких футболок.

Мама, скоро Рождество, — сказала Мэтти.

Я знаю.

Что мы будем делать?

А что ты хочешь? — спросила мать.

Ничего. He праздновать Рождество… или праздновать… Я не знаю…

Давай подождем несколько дней, а потом уж решим, — предложила Кэтрин.

Дочь издала нечленораздельный звук и, резко остановившись, закрыла руками лицо. Ее плечи начали непроизвольно содрогаться. Кэтрин попыталась обнять девочку, но та отпрянула в сторону.

Мама! Вчера ночью, когда я вытащила его подарок…

Мэтти разрыдалась. Кэтрин понимала, что ее дочь сейчас слишком ранима, слишком издергана, чтобы можно было давить на нее. Не ровен час, впадет в истерику.

Зажмурившись, женщина стала медленно считать про себя. Она всегда так делала, когда случалось что-то неприятное — ушибет ли лодыжку, случайно ударившись об открытую дверь посудомоечной машины, прищемит ли палец створкой окна…

«Один… два… три… четыре… один… два… три… четыре…»

Когда плач затих, Кэтрин обняла Мэтти и увлекла за собой, как овчарка подгоняет отбившуюся от стада овцу или корову. Девочка была слишком измучена, чтобы противиться матери.

Кэтрин протянула дочери гигиеническую салфетку. Мэтти высморкалась.

Я купила ему компакт-диск, — чуть слышно сказала она. — «Стоун тэмпл пайлотс». Он заказал мне его…

Грунтовая дорога была испещрена следами от протекторов. По обе стороны от нее лежали кучи пожухлой листвы, запорошенные снегом.

Мама, я не хочу отмечать Рождество дома. Я не выдержу этого.

Хорошо. Мы поедем к Джулии.

А как насчет похорон?

Кэтрин приходилось прилагать определенные усилия, чтобы не отстать от дочери. Вопросы слетали с губ Мэтти подобно легким облачкам пара. Женщина подозревала, что дочь провела бессонную ночь, мучая себя этими вопросами, а теперь вот набралась храбрости задать их ей.

Кэтрин не знала, что ответить на последний вопрос. Можно ли устраивать похороны без тела? Или нужно всего лишь заказать поминальную службу? Если будет поминальная служба, то что лучше: подождать несколько дней или сделать все немедленно? Что случится, если провести поминальную службу, а через неделю водолазы обнаружат тело Джека?

Не знаю, — откровенно призналась Кэтрин. — Мне нужно поговорить…

Она хотела сказать «с Робертом», но вовремя спохватилась.

…с Джулией.

Должна ли я присутствовать на похоронах? — спросила Мэтти.

Кэтрин задумалась.

Да, — наконец ответила она. — Я знаю, что это будет трудно, но врачи говорят: похороны любимого человека являются своего рода психотерапией. Тот, кто побывает на них, имеет больше шансов «вылечиться». Ты уже взрослая. Думаю, тебе надо будет пойти…

А я не хочу «вылечиваться», мама!

Кэтрин прекрасно понимала, что движет ее дочерью. Ей и самой хотелось перестать быть «разумной» и «взрослой» и превратиться в живущего эмоциями подростка. К сожалению, это было невозможно. Никто кроме нее не сможет позаботиться о Мэтти.

Папа не вернется, дорогая.

Дочь вытащила руки из карманов куртки и сложила их на груди. Ее ладони крепко сжались в кулаки.

Откуда ты знаешь? Мама! Как ты можешь быть уверена?

Роберт Харт сказал, что выживших нет. Никто не смог бы выжить после взрыва.

Откуда он знает?

Это едва ли был вопрос.

Некоторое время они шли молча. Мэтти усиленно махала руками из стороны в сторону, шагая все быстрее и быстрее. Кэтрин попыталась было не отстать от дочери, но быстро поняла, что лучше оставить ее в покое.

Внезапно девочка сорвалась с места и побежала. Скоро ее фигура скрылась за поворотом.

Господи! Дай нам силы пережить Рождество, — прошептала Кэтрин.

До праздника оставалось семь дней. Смерть Джека ввергла их размеренную жизнь в полнейший хаос. В то время как другие люди радовались и веселились, Кэтрин и ее дочь боролись со своим горем…

Запыхавшаяся Мэтти сидела на цементном блоке недостроенного фундамента. Услышав шаги приближающейся матери, девочка повернула голову и посмотрела на Кэтрин.

Извини, мама!

Взгляд женщины невольно притягивал открывающийся отсюда грандиозный видна Эли и его окрестности. Если бы они прошли чуть дальше и встали на вершине холма, то увидели бы раскинувшийся на востоке Атлантический океан, смогли бы вдохнуть просоленный влажный воздух.

Давай объявим мораторий на взаимные извинения, — предложила Кэтрин.

С нами ведь все будет хорошо? Да, мама?

Присев возле дочери, женщина нежно ее обняла. Мэтти положила голову матери на плечо.

Да. Конечно, — стараясь говорить убедительно, произнесла Кэтрин.

Дочь копнула носком сапога снег.

Тебе больно, мама, я знаю. Ты же его очень любила.

Да… Любила.

Знаешь, однажды я видела документальный фильм о пингвинах. Что ты о них слышала?

Не много.

Мэтти расправила плечи. Ее лицо внезапно озарилось легким румянцем. Рука Кэтрин спорхнула с дочкиного плеча.

Самец пингвина выбирает себе самку из сотен возможных кандидаток, — сказала девочка. — Как он это делает, непонятно. Пингвины ведь так похожи друг на друга. Сделав свой выбор, самец находит пять маленьких гладких камешков гальки. Это подарок его избраннице. Он кладет их один за другим перед самкой. Если ей нравится ухаживание пингвина, она принимает подарок. После этого они не расстаются до самой смерти.

Мило.

После фильма мы пошли в аквариум… Я тогда была вместе с классом на экскурсии в Бостоне… И пингвины… мама… это было так захватывающе… Они любили друг друга. Самец покрыл самку, лежал на ней… как одеяло… А после он задрожал и сполз. Знаешь, пингвины выглядели такими уставшими, но счастливыми. Они пощипывали друг другу перья на голове и шее… И парень… Денис Роллинз… ты его не знаешь… все шутил о сексе пингвинов…

Кэтрин погладила дочь по голове, опасаясь, что она снова разрыдается.

Знаешь, мама, я сделала это.

Рука матери замерла.

Я тебя правильно поняла, Мэтти? Ты «сделала это»? — тихо спросила Кэтрин.

Ты не сердишься?

А я должна сердиться?

Сбросив минутное оцепенение, женщина тряхнула головой и медленно закрыла невольно открывшийся от удивления рот.

Когда? — спросила она.

В прошлом году.

В прошлом году? — переспросила, как громом пораженная, мать.

Это случилось год назад, а она все это время ничего не знала.

Помнишь Томми? — спросила дочь.

Кэтрин моргнула. Она помнила Томми Арснота: симпатичный, замкнутый паренек с густыми каштановыми волосами.

Но тебе ведь было всего четырнадцать лет, — недоверчиво сказала мать.

Даже чуть меньше, — сказала дочь с таким видом, словно секс в тринадцать лет — это огромное достижение.

Зачем ты это сделала? — осознавая абсурдность самой постановки вопроса, спросила Кэтрин.

Ты расстроена?

Нет… Нет… Я не расстроена, просто… удивлена.

Я хотела узнать, как это бывает, — призналась Мэтти.

У Кэтрин закружилась голова. В глазах потемнело. Она зажмурилась.

Менструация началась у Мэтти в прошлом году, в декабре, позже, чем у большинства ее сверстниц. За год у нее было, насколько помнила Кэтрин, всего три менструальных цикла, так что ее дочь начала сексуальную жизнь раньше, чем физически созрела для этого.

Один раз? — с надеждой в голосе спросила Кэтрин.

Мэтти запнулась, словно частота ее половой жизни была чем-то настолько личным, что этого не стоило обсуждать даже с родной матерью.

Нет… несколько…

Кэтрин хранила молчание.

Все в порядке, мама. Все в порядке. Я не любила его. Это был просто секс. Я хотела узнать, что к чему, и узнала…

Тебе не было больно? — стараясь говорить ровным голосом, спросила Кэтрин.

Только в первый раз. Потом мне понравилось.

Надеюсь, ты была осторожна?

Конечно, мама. Ты думаешь, я способна так глупо рисковать?

«Как будто секс сам по себе не является огромным риском!» — чуть было не вырвалось у матери.

Я уже и не знаю, что думать, — вместо этого сказала Кэтрин.

Мэтти завязала волосы в пучок на затылке.

А Джейсон? — неуверенно спросила Кэтрин о теперешнем парне дочери.

Из всех подруг и друзей Мэтти лишь Джейсон имел смелость позвонить ей вчера и выразить свои соболезнования. Кэтрин он нравился: высокий светловолосый подросток, помешанный на бейсболе.

Нет, я с ним ни разу не спала. Он ведь очень религиозный. Джейсон говорит, что внебрачный секс противоречит его убеждениям. Я не настаиваю. Меня и так устраивает.

Ну и хорошо, — выдавила из себя Кэтрин.

Как любая мать, у которой подрастает дочь, она со смешанным чувством страха и надежды ждала неизбежного. Вот только, прокручивая в голове возможные сценарии будущих событий, Кэтрин и представить себе не могла, что ее ждет такое испытание. В своей наивности она полагала, что секс станет для ее дочери следствием настоящей любви, а не мимолетной блажью, что у нее остался в запасе год, а может быть и два, относительно спокойной жизни.

Мэтти обняла мать.

Бедная мамочка.

Ее тон был нежным, но не лишенным насмешки.

Знаешь, в Норвегии еще в начале восемнадцатого столетия, — сказала Кэтрин, — девушке, уличенной в добрачной половой связи, отсекали голову. Отрубленную голову выставляли на пике на всеобщее обозрение, а тело зарывали в землю прямо на месте казни.

Мэтти посмотрела на мать так, словно впервые ее видела.

Мам?

Это так… любопытный исторический факт… — поспешила успокоить дочь Кэтрин. — Я рада, что ты мне все рассказала.

Я давно собиралась, но как-то не было…

Мэтти запнулась и сильно укусила себя за нижнюю губу.

Ну, я думала, что ты расстроишься и расскажешь об этом папе.

На слове «папа» ее голос немного дрогнул.

Ты на меня не сердишься? снова спросила Мэтти.

Нет. Я не сержусь. Просто… секс — важная часть жизни, это не развлечение, это нечто особенное. Не нужно относиться к сексу как к забаве.

Кэтрин и сама понимала, что ее слова звучат несколько банально, даже пошло. Является ли секс на самом деле чем-то особенным или это естественный акт жизнедеятельности человека, совершаемый миллионы раз в течение одних суток во всех уголках земного шара? А как следует относиться к нестандартным формам секса? Она не знала. Кэтрин осознавала, что совершает ошибку, свойственную большинству родителей: произносит перед своим ребенком избитые сентенции, в которые сама давно перестала верить.

Теперь я это понимаю, — сказала Мэтти. — Просто я должна была пережить все сама.

Она взяла мать за руку холодными, как лед, пальцами.

Вспомни пингвинов, — неудачно пошутила Кэтрин.

Дочь прыснула со смеху.

Мам! Какая ты все-таки странная!

Не без этого.

Они встали с цементного блока.

Послушай, Мэтти!

Кэтрин повернулась к дочери. Она хотела рассказать ей о страшных слухах, распускаемых нечистоплотными журналистами о самоубийстве Джека Лайонза. Рано или поздно дочь обязательно узнает о них. Однако, вглядываясь в полные боли глаза Мэтти, женщина поняла, что не сможет огорчить ее еще больше. К тому же Роберт утверждал, что ее дочь и так ни за что не поверит в это. Тогда, спрашивается, зачем тревожить бедную девочку всякой ерундой?

Кэтрин привыкла уходить от решения трудных и болезненных вопросов.

Я люблю тебя, Мэтти! — вдохновенно произнесла она. — Ты даже представить себе не можешь, как я тебя люблю!

Да, мама!.. Знаешь, хуже всего было то…

Что? — отстраняясь от дочери и со страхом в сердце ожидая дальнейших откровений, спросила Кэтрин.

В то утро, когда папа уезжал на работу, он зашел в мою комнату и спросил: хочу ли я пойти с ним в пятницу на игру с участием «Селтикс». У меня было плохое настроение, и я ответила, что прежде спрошу у Джейсона. Если у нас не появятся другие планы, то я пойду с ним на матч. Думаю… Уверена, что папа обиделся. Он прямо изменился в лице.

Губы девочки скривились. Когда она плакала, то выглядела значительно моложе своих лет, совсем как ребенок.

Кэтрин хотела объяснить Мэтти, что такое поведение детей по отношению к своим родителям не является чем-то из ряда вон выходящим. Взрослея, подростки все больше и больше отдаляются, а родители вынуждены молча сносить их капризы, которые дети считают проявлением своей независимости.

Она хотела объяснить дочери все это, но не решилась.

Он не обиделся, — солгала Кэтрин. — Честно. Когда папа уходил, то даже пошутил по поводу того, что теперь он играет в твоей жизни лишь вторую скрипку.

Правда?

Да. Ты ведь его знаешь. Если папа шутит, значит, он не злится.

Серьезно?

Да.

Кэтрин энергично закивала, желая, чтобы у Мэтти не осталось и тени сомнения.

Дочь шмыгнула носом и вытерла губы тыльной стороной ладони.

У тебя есть «Клинекс»? — спросила она.

Мать протянула ей гигиеническую салфетку.

Я так много плакала, — сказала Мэтти. — У меня раскалывается голова.

У меня тоже.

Вернувшись, они застали Джулию сидящей за столом. Она налила им по чашечке горячего шоколада. Мэтти была довольна. Осторожно прихлебывая дымящуюся жидкость маленькими глотками, Кэтрин внимательно изучала лицо бабушки. Нижние веки ее глаз покраснели. Мысль, что Джулия, оставшись одна, горько плакала, больно резанула сердце внучки.

Звонил Роберт, — сообщила Джулия.

Кэтрин взглянула на бабушку. Та легонько кивнула ей в ответ.

Я позвоню ему из твоей спальни, — сказала Кэтрин.

Спальня бабушки Джулии, как ни странно, была самой маленькой комнатой в доме. Старушка не уставала повторять, что ей не нужно много места. «Довольствуйся малым», — с раннего детства слышала Кэтрин из ее уст древнюю философскую сентенцию. Впрочем, крошечная спаленка Джулии была не лишена особого очарования, когда-то отличавшего женщин «века джаза»: длинные ситцевые шторы в складочку, стул, обитый полосатым шелком персикового оттенка, розовое синелевое покрывало, изящная односпальная кровать и красивый туалетный столик. В своем воображении Кэтрин часто представляла себе молодую Джулию сидящей за этим столиком: в руках у нее гребешок, которым она медленно расчесывает свои длинные черные волосы…

Телефон стоял на туалетном столике…

Кэтрин набрала номер. Незнакомый голос ответил ей.

Могу я поговорить с Робертом Хартом?

Как вас представить?

Кэтрин Лайонз.

Минуточку.

В трубке вдова услышала приглушенный шум мужских голосов. Она представила себе кухню своего дома, битком набитую мужчинами в деловых костюмах.

Кэтрин, — раздался в телефонной трубке голос Роберта.

Что случилось?

С вами все в порядке?

Да.

Я рассказал об аудиозаписи вашей бабушке.

Хорошо.

Я сейчас приеду и подвезу вас.

Ерунда. У меня своя машина, — возразила Кэтрин.

Будет лучше, если вы поедете на моей.

Почему? Что-то случилось?

Как мне проехать к вам? — ответил вопросом на вопрос Роберт Харт.

Роберт?! — вырвался из груди Кэтрин невольный вскрик.

Здесь собрались люди, которые хотят задать вам несколько вопросов, но прежде я хотел бы переговорить с вами тет-а-тет. Думаю, будет лучше, если они не приедут в дом вашей бабушки. Я беспокоюсь за Мэтти.

Роберт! Вы пугаете меня.

Не беспокойтесь. Я скоро буду.

Кэтрин вкратце объяснила ему дорогу.

Роберт! Что это за вопросы? — обуреваемая любопытством, спросила она.

Стало так тихо, словно все люди, только что разговаривавшие в комнате, где находился сейчас Роберт Харт, разом замолчали.

Я буду через пять минут, — наконец произнес он.

Когда Кэтрин вошла в кухню, то застала Мэтти дующей на чашку с горячим шоколадом.

Я должна ехать, — сказала она дочери. — Мне надо переговорить с людьми из авиакомпании… в нашем доме.

О’кей, — понимающе кивнула головой Мэтти.

Я позвоню тебе, — целуя дочь в щеку, сказала Кэтрин.

Плотно закутавшись в парку, Кэтрин топталась в конце подъездной дорожки, засунув руки в карманы и высоко подняв воротник.

Стояла ясная морозная погода. Ветра не было. Обычно она любила такую погоду, но только не сегодня.

Машину Кэтрин увидела еще издалека: серый силуэт, быстро мчащийся по дороге, ведущей из города. Автомобиль резко затормозил. Роберт открыл дверцу, и женщина уселась на сиденье возле него. Стальная ручка больно впилась ей в бок.

В ярком свете Кэтрин отчетливо разглядела каждую черточку его лица: слабую синеву на щеках и подбородке, белизну кожи там, где более длинная летняя стрижка не давала ей загореть…

Роберт заглушил мотор и повернулся к Кэтрин. Его приподнятая рука, как шлагбаум, отгораживала ее от него.

Что случилось? — спросила она.

Приехали два следователя из отдела безопасности. Они хотят переговорить с вами.

В моем доме?

Да.

Я должна отвечать на их вопросы?

Роберт отвел взгляд, посмотрел на каменную громадину дома, почесал ногтем большого пальца верхнюю губу и изрек, тщательно подбирая слова:

Да. Если вы уже оправились от шока…

Женщина кивнула в знак согласия.

Я не смогу защитить вас от расследования или возможного судебного разбирательства.

Судебного разбирательства? — удивилась Кэтрин.

Ну… если…

Я думала, это лишь глупые выдумки.

Возможно, хотя не все так просто.

Что вы знаете? — насторожилась она. — Что записано в черном ящике?

Роберт забарабанил по рулевому колесу пальцами свободной руки.

Британский техник из структуры, выполняющей те же функции, что и наш отдел безопасности, оказался в помещении, где прослушивали запись разговоров пилотов в последние минуты полета. Он позвонил своей подружке, которая работает в бирмингемском отделении Би-би-си, и рассказал о том, что слышал. Неизвестно, что побудило их так поступить, но факт остается фактом. Си-эн-эн лишь пересказал своими словами информацию, полученную от Би-би-си. Не знаю, насколько можно доверять сведениям, полученным не из первых рук.

Но вы все же допускаете, что это правда? — спросила Кэтрин.

Да… вполне возможно…

Женщина удобнее устроилась на своем сиденье, поджала ноги и скрестила руки на груди.

Роберт вытащил из нагрудного кармана рубашки сложенный в несколько раз листок белоснежной бумаги и протянул его собеседнице.

Это факс с текстом сводки новостей, переданной по Си-эн-эн.

Квадратные буквы прыгали перед глазами Кэтрин. С трудом взяв себя в руки, она начала вчитываться в первое предложение первого абзаца:

«Си-эн-эн только что получил сведения из источника, близкого к группе, занимающейся расследованием гибели рейса № 384 авиакомпании “Вижен”, о том что аудиозапись, сделанная установленным в кабине экипажа черным ящиком, может свидетельствовать о ссоре между капитаном Джеком Лайонзом, одиннадцать лет проработавшим в “Вижен”, и бортинженером Трэвором Салливаном за несколько секунд до взрыва Т-900. Согласно никем официально не подтвержденному свидетельству, Салливан открыл на пятьдесят восьмой минуте полета летную сумку капитана в поисках запасного головного телефона. Есть вероятность, что предмет, извлеченный бортинженером из летной сумки капитана, мог стать источником взрыва, погубившего Т-900 и отнявшего жизнь у ста четырех пассажиров и членов экипажа. К тому же не внушающий полного доверия источник заявляет, что расшифровка последних секунд полета рейса № 384 указывает на возникновение драки между капитаном Лайонзом и бортинженером Салливаном, во время которой последний выкрикнул несколько нецензурных слов.

Сегодня на пресс-конференции Даниель Горжык, представитель отдела безопасности, заявил свой решительный протест по поводу этих голословных и беспочвенных, по его словам, утверждений, сделанных на основании информации, полученной из анонимного источника, якобы слышавшего аудиозапись переговоров экипажа рейса № 384.

Как сообщалось ранее, “черный ящик” был найден прошлой ночью у побережья мыса Малин-Хед…»

Кэтрин зажмурилась и откинула голову на подголовник сиденья.

Что это значит? — спросила она.

Роберт посмотрел куда-то вверх, а затем сказал:

Начнем с того, что еще неизвестно, насколько это сообщение соответствует действительности. Отдел безопасности уже сделал заявление о том, что человек, виновный в утечке информации, будет уволен. Его имени на пресс-конференции так и не назвали. Никто, повторяю, никто не подтвердил правдивости сведений, обнародованных Си-эн-эн. Даже если предположить, что сообщение соответствует действительности, это ничего пока еще не доказывает.

Но ведь что-то же случилось в кабине экипажа перед катастрофой?

Да… случилось…

Боже мой! — простонала Кэтрин.

Она посмотрела на столешницу, ломящуюся под тяжестью покрытых жиром кастрюль, засаленной жаровни и грязных стаканов, на гору противно пахнущих, полусгнивших овощей в кухонной раковине, на посудомоечную машину, доверху забитую вымытой, но не разложенной по своим местам посудой. Сверху долетало быстрое постукивание пальцев мужа по клавиатуре. Пауза. Должно быть, Джек наконец-то получил доступ к своему обожаемому Интернету. Кэтрин опустила голову. Ее взгляд скользнул по шерстяной юбке, черным колготкам и удобным весенним туфлям-лодочкам.

Сегодня после занятий в школе Кэтрин репетировала с оркестром и задержалась. Домой она пришла поздно. Ужинали молча, обмениваясь незначительными фразами. Все слишком устали, чтобы тратить силы на разговоры. Поужинав, Джек пошел к себе в кабинет, а Мэтти — в свою комнату играть на кларнете. Кэтрин осталась в кухне одна.

Поднявшись по лестнице наверх, она остановилась на пороге кабинета. Прислонившись к косяку двери, женщина отпила из бокала с вином, который принесла с собой. Ей нужно было время, чтобы собраться с мыслями, облечь в слова раздражение и обиду, которые обуревали ее.

«Я слишком много выпила», — подумала Кэтрин.

Джек взглянул на жену. На его лице появилось выражение легкого удивления.

Сегодня на нем была фланелевая рубашка и джинсы. За последнее время он прибавил в весе, набрав лишние десять фунтов.

Что с тобой происходит? — спросила Кэтрин мужа.

О чем ты? — не понял он.

Ты возвращаешься после пятидневного отсутствия, молчишь, как рыба, во время ужина, не обращаешь внимания на Мэтти, а затем уходишь, оставив меня одну с горой грязной посуды.

Горячность жены удивила Джека. Впрочем, и сама Кэтрин не ожидала от себя такого всплеска эмоций. Джек растерянно заморгал, но потом его внимание вновь привлекло всплывшее на экране компьютера окно.

Даже сейчас ты не слушаешь меня, — закипала его жена. — Что интересного ты увидел в своем чертовом компьютере?

Убрав руки от клавиатуры, Джек положил их на подлокотники кресла.

Чего ты завелась? — спросил он.

Что происходит с нашими отношениями?

Что-то не в порядке?

Да, не в порядке. — Кэтрин снова отхлебнула из бокала. — Ты витаешь где-то в облаках. Когда-то ты был… я не знаю… романтичным… нежным… предупредительным… Ты все время делал мне комплименты. Я уже забыла, когда ты в последний раз говорил мне, что я красивая.

Ее губы дрожали. Кэтрин отвела глаза. У нее в ушах звучал голос матери, истерически вопящей из спальни в доме бабушки Джулии: жалобный голос, умоляющий мужа сказать ей, что она красивая.

«Неужели старые воспоминания хранились столько лет, чтобы всплыть на поверхность в подходящее время? — думала Кэтрин. — Дурной пример заразителен».

Ее плечи вздрогнули, но она справилась с собой. Вот уже много месяцев, как Джек почти не обращал на нее внимания, казался далеким, погруженным в собственные мысли. До поры до времени это не особенно беспокоило Кэтрин, но всему есть предел.

Боже правый! — повышая голос до крика, продолжала она. — Мы уже почти полгода нигде не были. Все время ты только тем и занят, что сидишь перед этим дурацким компьютером — работаешь, играешь, клацаешь мышкой…

Джек откинулся на спинку кресла.

Какой же реакции на ее слова она ожидала? Что должен ответить муж жене, обвинившей его в том, что он давно не называл ее красивой? Сослаться на свою проклятую забывчивость? Сказать, что он считает ее обворожительной, но только не говорит ей об этом? Воскликнуть, что сейчас она кажется ему особенно прекрасной?

Кэтрин отлично понимала, что как бы ни были справедливы ее слова, спокойного разговора уже не получится. Слово — не воробей, вылетит — не воротишь. Сейчас будет жарко…

Иди к черту, — вставая со своего кресла, сказал Джек.

Кэтрин передернуло. Мысль, что Мэтти может услышать их ссору, резанула ее острым ножом. Минуту назад, когда она сама изливала на мужа потоки праведного гнева, такое даже не могло прийти ей в голову.

Потише, — попросила она Джека.

Муж подбоченился. Его лицо покраснело. Он часто краснел, когда сердился, но никогда не давал воли кулакам.

Джек грязно выругался, сохраняя, однако, контроль над своими эмоциями.

Я работаю по пять суток без отдыха. Я приезжаю домой, чтобы отдохнуть и выспаться. Сюда я пришел на минуточку, поиграть на компьютере, расслабиться, а ты, не успел я усесться, врываешься в комнату с беспочвенными обвинениями и жалобами.

Ты приезжаешь домой только затем, чтобы выспаться? — не веря своим ушам, спросила Кэтрин.

Не утрируй мои слова.

Я говорю не только о сегодняшнем вечере. Ты уже много месяцев не обращаешь на меня никакого внимания.

Месяцев? — переспросил Джек.

Да, месяцев.

И что же особенного произошло за все эти месяцы?

У меня сложилось впечатление, что компьютер тебе дороже, чем я.

Выругавшись еще раз, муж, проскользнув мимо нее, выскочил из комнаты. Кэтрин услышала, как заскрипели ступени под его ногами. Открылась дверца холодильника. Чмокнула, открываясь, жестяная пивная банка.

Когда женщина спустилась в кухню, ее муж уже допил пиво. Пустая банка звякнула, ударившись о кухонный стол. Джек отвернулся от Кэтрин и уставился в окно.

Она внимательно рассматривала его повернутую в профиль голову. Как она любила это мужественное лицо! Кадык Джека угрожающе ходил вверх-вниз. Кэтрин испытала предательское желание сдаться, подойти к любимому мужчине, нежно обнять его и попросить прощения, но вовремя вспомнила о недавнем унижении. Раскаяние быстро уступило место негодованию.

Ты больше не разговариваешь со мной, — обиженно сказала Кэтрин. — Ты стал каким-то чужим.

Джек играл желваками. Его челюсть подалась немного вперед, так, что стали видны крепко стиснутые зубы. Пустая банка из-под пива звякнула о нагроможденную в раковине грязную посуду.

Ты хочешь, чтобы я ушел? — глядя ей прямо в глаза, спросил Джек.

Ушел? — переспросила его жена.

Да. Ты хочешь развестись со мной?

Нет. Не хочу! — выпалила ошарашенная Кэтрин. — О чем ты говоришь? Ты что, рехнулся?

Это я-то рехнулся?

Да. Ты! Я всего лишь сказала, что ты слишком много времени уделяешь своему чертовому компьютеру…

Это я-то рехнулся?! — выкрикнул Джек.

Сорвавшись с места, он пулей пронесся мимо жены.

Кэтрин попыталась остановить его, но муж с силой оттолкнул ее руку. Она осталась в кухне одна.

Загромыхали шаги Джека по лестнице. Хлопнула дверь его кабинета. С глухим шумом посыпались на пол предметы, сбрасываемые со стола. Щелкнул вырванный из гнезда провод.

«Он уходит из дому и забирает компьютер с собой», — пронеслось в голове у Кэтрин.

В следующую секунду она с ужасом увидела, как монитор кубарем катится по лестнице и разбивается о стену. Экран взорвался оглушительным хлопком, осыпав все вокруг маленькими осколками дымчатого стекла. В воздух поднялось облако сероватой штукатурки. От чудовищного по силе удара в стене образовалась большая вмятина.

Кэтрин издала приглушенный стон. Все зашло слишком далеко. Ее жалобы лишь довели Джека до белого каления.

«А как же Мэтти!»

Перешагнув через разбитый монитор, женщина взбежала по лестнице наверх.

Одетая в пижаму дочь вынырнула из полумрака коридора.

Что случилось? — спросила она, хотя Кэтрин прекрасно понимала, что Мэтти и так в курсе происходящего.

На лице Джека застыло раскаяние, последовавшее за вспышкой гнева и безумным, по-детски глупым поступком.

Мэтти, — сказала Кэтрин, — папа уронил компьютер с лестницы. Ничего. Все в порядке.

Одиннадцатилетняя девочка одарила своих родителей убийственным взглядом, но было видно, что негодование борется в ее душе со страхом.

Повернувшись к Мэтти лицом, Джек заключил ее в свои объятия.

«Этим все сказано, — глядя на мужа и дочь, думала Кэтрин. — Лучше не притворяться, что ничего не произошло, что все в полном порядке».

Высвободив руку, Джек обнял жену за талию и притянул ее к себе.

Так они и стояли, обнимая друг друга, целуя друг друга, извиняясь друг перед другом… А затем, высвободившись из объятий, смеялись сквозь слезы и шмыгали сопливыми носами.

А где гигиенические салфетки? — спросила Мэтти.

А ночью Кэтрин и Джек занимались любовью с таким жаром, какого они не знали уже давно. Они кричали и стонали, крепко сжимая друг друга в объятиях, царапая спины. Бедра стискивались в спазмах наслаждения. Слова любви смешивались с воплями радости.

Неистовое безумие этой ночи любви изменило на некоторое время их жизнь. Они стали чаще разговаривать, обсуждая важные для них темы, чаще смотреть друг другу в глаза, чаще улыбаться. Их поцелуи на время утратили былую холодность. Джек вновь стал целовать жену в присутствии посторонних людей, что особенно ей нравилось. Но время шло, и постепенно их отношения вернулись в прежнюю колею. Кэтрин больше не жаловалась. Все знакомые ей семейные пары со стажем переживали нечто похожее. Их брак ничем не отличался от других. Всюду она видела медленное умирание страсти, которая когда- то бушевала в сердцах молодоженов. И Кэтрин смирилась с неизбежным.

«У меня счастливый брак», — убедила она саму себя.

Кэтрин никогда не видела такого, даже по телевидению, даже в фильмах. Снятые на пленку события, как она теперь понимала, теряют свой драматизм. Вдоль проходящей по морскому берегу дороги стояли легковые автомобили и большие микроавтобусы. Их колеса глубоко погрузились в песчаную почву на обочине дороги. На кузовах микроавтобусов красовались большие буквы названий телекомпаний: Дабл-ю-би-зэт, Дабл-ю-эн-би-си, Си-эн-эн. При виде приближающейся к ним машины телевизионщики оживились. Кэтрин видела, как с места сорвался оператор с огромной камерой, прикрепленной с помощью мудреного приспособления к его плечу.

Роберт, сгорбившись, сидел за рулем с видом человека, ожидающего, когда на него нападут. Кэтрин боролась с желанием зажмуриться, забиться куда-то в угол машины, чтобы ее не видели.

Зачем мы поехали сюда? — напряженно вжавшись в сиденье автомобиля, спросила она. Ее голос звенел металлом.

Кэтрин плотно сжала губы.

Репортеры и операторы столпились у деревянных ворот и забора из проволочной сетки. Ворота эти были установлены еще в те времена, когда здесь жили монахини. Джек никогда их не чинил и не запирал, поэтому Кэтрин удивилась тому, что ими еще можно пользоваться.

Мы пошлем людей к дому вашей бабушки, — заверил Роберт.

Джулии это не понравится.

Боюсь, иного выхода нет. К тому же я не уверен, что ваша бабушка не будет благодарна нам за помощь. Ведь они, — указывая рукой на толпу репортеров и операторов, сказал Роберт, — не станут церемониться. Джулия и глазом моргнуть не успеет, как эти типы вторгнутся на лужайку перед ее домом.

Я не хочу, чтобы они набросились на Мэтти.

По-моему, Джулия не из тех людей, которые будут миндальничать с настырными прохвостами, — попытался успокоить ее Роберт.

Какой-то мужчина сильно забарабанил рукой по стеклу. Кэтрин вздрогнула. Роберт прибавил газу. Машина поехала быстрее. Где полицейские? С безрассудной храбростью самоубийц журналисты окружили автомобиль, заставив Роберта притормозить.

Отовсюду раздались крики:

Миссис Лайонз! Вы слушали аудиозапись?

Это она? Волли! Это она?

Пошевеливайся! Сними ее лицо крупным планом.

Миссис Лайонз! Как вы прокомментируете предполагаемое самоубийство вашего мужа?

Кто этот мужик рядом с ней? Он из авиакомпании?

Миссис Лайонз! Как вы можете объяснить?..

Кэтрин голоса репортеров напоминали собачий лай, а брызгающие слюной рты казались неестественно большими. Цвета окружающего мира вначале обрели шокирующую яркость, а затем неожиданно померкли. Женщина почувствовала, что она на грани обморока. Как могла она, обыкновенный человек, живущий самой обыкновенной жизнью, привлечь к себе внимание всех этих журналистов?

Господи! — вскрикнул Роберт, когда об окно автомобиля стукнулся объектив видеокамеры. — Этот придурок только что разбил свою аппаратуру!

Чуть приподнявшись, Кэтрин увидела за головами окружившей автомобиль толпы Берта Сиэрза. Года сгорбили его высокую, худую, как жердь, фигуру. Из полицейской формы на Берте была одна лишь куртка. Остальную одежду он, должно быть, не нашел, когда его в спешке вызвали к дому Кэтрин. Женщина помахала отставному полицейскому рукой, но он явно был в глубокой растерянности. Он стоял за воротами и изумленно оглядывал неистовствующую толпу. Его руки беспомощно метались из стороны в сторону так, словно Берт Сиэрз размахивал невидимым жезлом регулировщика.

Старик за воротами — Берт, бывший полицейский, — сказала Кэтрин Роберту. — Его, должно быть, временно восстановили в должности.

Пересаживайтесь на мое место, — отрывисто распорядился мужчина. — Закройте за мной дверь. Потом езжайте. Как его фамилия?

Сиэрз.

Не успела Кэтрин опомниться, как Роберт выскользнул из машины, захлопнув за собой дверцу. Женщина неуклюже перелезла через рычаги переключения передач на сиденье водителя и заперла дверцу автомобиля.

Роберт засунул руки в карманы пальто и храбро зашагал вперед, расталкивая плечами настырных репортеров и операторов.

Берт Сиэрз! — что есть мочи заорал он.

Окружающие на мгновение замерли, удивленно уставившись на кричавшего.

Люди потеснились, и Кэтрин потихоньку тронулась вперед через «коридор», создаваемый Робертом.

«А если они меня не пропустят?» — со страхом думала она.

Подойдя к воротам, Роберт отпер их. Всюду, куда бы ни падал взгляд Кэтрин, сверкали на солнце линзы камер, суетились женщины в деловых костюмах и мужчины в ярких ветровках.

Автомобиль медленно катился вперед. Роберт нетерпеливо махнул ей рукой. Кэтрин нажала на газ.

Она боялась, что толпа последует за ней до дома, легко преодолев символическое препятствие в виде ее спутника и пожилого Берта Сиэрза, но, повинуясь неписаному закону, смысл которого Кэтрин до конца не понимала, журналисты остановились перед самыми воротами.

Оказавшись в относительной безопасности, она затормозила.

Поехали, — садясь на пассажирское сиденье, распорядился Роберт.

Дрожащими руками вырулив на подъездную дорожку, женщина медленно поехала вперед.

Быстрее, — нервно озираясь, приказал ее спутник.

Прорываясь через буйствующую толпу перед въездными воротами собственного дома, Кэтрин надеялась, что найдет там убежище, если только они с Робертом сумеют добраться до двери. Однако она слишком поздно заметила четыре автомобиля, припаркованных на подъездной дорожке. В ее голове зазвонил тревожный звоночек. Сколько человек могло приехать на четырех машинах? Наверняка немало. Передышки не предвиделось.

Кэтрин выключила зажигание.

Если хотите, можно отложить этот разговор на потом, — предложил Роберт Харт.

Рано или поздно мне все равно придется встретиться с ними, — не согласилась с ним Кэтрин.

Возможно, вы и правы.

Мне нужен адвокат?

Профсоюз позаботится об этом, — кладя руку ей на плечо, сказал Роберт. — Только не говорите этим людям ничего, в чем вы не уверены на все сто процентов.

Сейчас я не уверена ни в чем, — тяжело вздохнула Кэтрин.

Незнакомцы оккупировали кухню и «длинную» комнату. Мужчины были в черной форме и темных костюмах. На Рите был вчерашний костюм цвета голубой волны. Грузный мужчина в овальных очках со стальной оправой, с волосами, блестевшими и лоснившимися от переизбытка геля, подошел к Кэтрин. Воротник его рубашки, как отметила про себя женщина, глубоко впился в кожу, а лицо имело нездоровый румянец. Раскачивающаяся походка мужчины отличалась той неповоротливостью, которая присуща большинству страдающих ожирением людей. Особое впечатление производил танцующий из стороны в сторону живот.

Миссис Лайонз, — протягивая руку для рукопожатия, сказал толстяк. — Меня зовут Дик Сомерс.

Кэтрин позволила мужчине пожать ей руку. Рукопожатие было слабым, а кожа — влажной.

Зазвонил телефон. Роберт Харт не двинулся с места, и Кэтрин была очень благодарна ему за это. Она сейчас нуждалась в нем.

Откуда вы? — спросила женщина.

Я следователь из отдела безопасности. Первым делом спешу заверить вас, от своего лица и от лица моих коллег, что все мы глубоко сожалеем о постигшей вас утрате.

До слуха Кэтрин долетало приглушенное бормотание диктора из стоявшего в соседней комнате телевизора.

Спасибо.

Я знаю, что это невосполнимая потеря для вас и вашей дочери, — сказал Сомерс.

При слове «дочери» Кэтрин передернуло. Это не осталось незамеченным.

Однако я обязан задать вам несколько вопросов, — продолжал толстяк.

На столах в кухне стояли одноразовые пластиковые стаканчики из-под кофе и две яркие розовые коробочки с пончиками «Данкинг Донате».

Кэтрин страстно захотелось пончика, обыкновенного пончика, который можно окунуть в чашку с горячим, дымящимся кофе, а затем отправить сладковатое тесто себе в рот. Как-никак она не ела уже более полутора суток.

Мой коллега Генри Бойд, — сказал Сомерс, представляя вдове молодого светловолосого мужчину с усами.

Кэтрин пожала протянутую руку.

Затем ей представили четырех человек, облаченных в летную форму авиакомпании «Вижен»: золоченые пуговицы и галуны, зажатые в руках фуражки. Такую же униформу носил ее покойный муж. От волнения у Кэтрин перехватило дыхание. Она пропустила мимо ушей обрушившийся на нее поток соболезнований, прекрасно понимая, что они лишены искренности, что люди, приехавшие в ее дом, собрались здесь не за тем, чтобы горевать о постигшей ее утрате.

Мужчина с волосами цвета металлической стружки сделал шаг вперед и представился:

Миссис Лайонз! Я старший пилот Билл Тирни. Мы вчера разговаривали по телефону.

Да.

Разрешите мне еще раз выразить, от своего лица и от лица всех сотрудников авиакомпании, наше глубокое сожаление по поводу гибели вашего мужа. Он был прекрасным пилотом, одним из лучших.

Спасибо.

Слова «глубокое сожаление» и «разрешите мне выразить» повисли в воздухе кухни подобно облаку табачного дыма. Кэтрин раздражали эти шаблонные соболезнования, похожие друг на друга, как десятидолларовые купюры в пачке. Почему люди пользуются заученными формулировками? Разве нельзя выражать соболезнования искреннее, отойдя от шаблона? Перед ее мысленным взором предстала картина: старший пилот стоит у зеркала в туалете своего офиса и репетирует речь; он волнуется, так как это первая катастрофа такого масштаба, обрушившаяся на «Вижен».

Расскажите мне, пожалуйста, содержание пленки «черного ящика», — попросила старшего пилота Кэтрин.

Тирни поджал губы и отрицательно покачал головой.

Никакой информации касательно аудиозаписи пока что официально не обнародовано, — сделав шаг вперед, заявил Сомерс.

Я это прекрасно понимаю, — поворачивая голову к следователю, сказала Кэтрин. — Но вы ведь знаете, что на пленке? Так ведь?

Нет. Я ничего не знаю, — ответил тот, стараясь не смотреть ей в глаза.

Кэтрин стояла посреди кухни у всех на виду, облаченная в свою зимнюю одежду — сапоги, теплую куртку и джинсы. Тяготясь обращенным на нее всеобщим вниманием, женщина чувствовала себя не в своей тарелке, так, словно допустила ужасную бестактность.

У одной из машин не заперта дверца, — указывая в окно на подъездную дорожку, произнесла она.

Давайте пройдем в гостиную, — предложил Сомерс.

Чувствуя себя чужой в собственном доме, Кэтрин прошла в «длинную» комнату. Мужчины расселись первыми, и единственным свободным местом, оставленным для нее, было огромное кресло Джека, повернутое так, чтобы струящийся из высоких окон свет мешал женщине видеть лица собравшихся. Утонув в пышной обивке, Кэтрин почувствовала себя маленькой и жалкой.

Кто-то выключил телевизор.

Я задам вам пару вопросов, — засунув руки в карманы брюк, сказал Сомерс. — Это не займет много времени. Расскажите нам, пожалуйста, как ваш муж вел себя в воскресенье перед отъездом в аэропорт.

Никто не достал из портфеля магнитофон. Никто не собирался стенографировать то, что она им скажет. Это не могло быть настоящим допросом… Или все-таки могло?

Нечего рассказывать, — сказала Кэтрин. — Все было, как всегда. Часа в четыре после полудня Джек принял душ, переоделся в форму, спустился вниз, почистил туфли…

А где были вы в это время?

В кухне. Там мы попрощались.

Слово «попрощались» наполнило ее душу печалью. Кэтрин закусила губу. Она попыталась восстановить в памяти тот воскресный день, когда видела мужа в последний раз. В ее воображении всплыли осколки образов, картинки, похожие на ночные видения. Нога Джека, опирающаяся на выдвинутый ящик. Старая тряпка из зеленой шотландки, зажатая в его руке. Длинные руки мужа, несущего свои вещи к стоящей на подъездной дорожке машине. «Не забудь позвонить Альфреду, — сказал Джек на прощание. — Скажи ему, чтобы он приехал в пятницу».

Да, это был обычный день, ничего особенного. Джек почистил свои туфли, вышел из дому, сказал, что будет в четверг. Она стояла на пороге перед раскрытой настежь дверью. Было холодно. Медлительность Джека раздражала ее.

Ваш муж звонил кому-нибудь в тот день? — поинтересовался Сомерс. — Разговаривал с кем-то?

Я не знаю.

В глубине души Кэтрин понимала, что Джек, если бы захотел, мог бы переговорить в тот день по телефону не с одним десятком человек, не поставив ее в известность.

Скрестив руки на груди, Роберт Харт сосредоточенно разглядывал кофейный столик, на котором лежали книги по искусству, гравюра по камню, привезенная Джеком и Кэтрин из Кении, и покрытая эмалью шкатулка из Испании.

Миссис Лайонз! — продолжил дознание Сомерс. — Был ли ваш муж не в духе накануне своего отъезда?

Нет.

Может, он на кого-то сердился?

Нет. Нисколько… У нас, правда, течет немного душ, хотя нам его недавно ремонтировали. Джек попросил меня позвонить Альфреду…

Альфреду?

Альфреду Захайену, — уточнила Кэтрин. — Он слесарь-сантехник.

Когда ваш муж попросил вас позвонить Альфреду?

Первый раз еще в спальне, минут за десять до своего ухода. Второй раз, когда он шел к своей машине.

Пил ли Джек спиртное перед отъездом?

Не отвечайте, — подавшись вперед, сказал Роберт.

Закинув ногу на ногу, женщина подумала о бутылке вина, которую они с Джеком распили в субботу вечером. Быстро сосчитав в уме время между последним выпитым мужем стаканчиком и вылетом, она успокоилась: не меньше восемнадцати часов. Вполне достаточно, чтобы алкоголь улетучился из крови. Как там говорят? От дна бутылки до горлышка — двенадцать часов.

Нет. Он не пил, — уверенно заявила Кэтрин.

Совсем? — не унимался следователь.

Совсем.

Вы собирали ему чемодан? — спросил Сомерс.

Нет. Это его обязанность.

А летную сумку?

Нет. Я никогда не заглядывала туда.

Вы когда-нибудь собирали вашего мужа в дорогу?

Нет. Джек сам заботится о своих вещах.

«Заботится…» Непроизвольно Кэтрин употребила настоящее время.

Она обвела глазами собравшихся, каждый из которых в свою очередь смотрел на нее. Колокольчики тревоги затрезвонили у нее в голове. Не собираются ли представители авиакомпании подключиться к допросу? Может, ей нужен адвокат? Нужен прямо сейчас, сию минуту?

Но Роберт не выказывал тревоги, а Кэтрин ему доверяла.

У вашего мужа были близкие друзья в Соединенном Королевстве? — спросил Сомерс. — Он часто разговаривал по международной линии?

В Соединенном Королевстве?

В Англии, — пояснил толстяк.

Я знаю, что такое Соединенное Королевство. Просто не понимаю, к чему вы клоните. Джек знал многих летчиков из Великобритании. Он летал вместе с ними.

Заметили ли вы какие-нибудь необычные финансовые операции с вашими банковскими счетами? Снятие значительной суммы денег или наоборот, крупный вклад?

Кэтрин была в недоумении. К чему все эти вопросы? Она почувствовала себя неуверенно, как человек, стоящий на узенькой тропинке над пропастью в горах. Один неверный шаг, — и она упадет на острые камни.

Я не понимаю ваших вопросов.

Заметили ли вы за последнее время какие-нибудь необычные операции с вашим банковским счетом? — повторил Сомерс свой вопрос.

Нет.

В последнее время не замечали ли вы за вашим мужем каких-нибудь странностей?

Ради памяти Джека Кэтрин ответила даже на этот, крайне некорректный с ее точки зрения, вопрос:

Нет.

Ничего необычного?

Ничего.

В комнату вошла Рита. Все взгляды мигом обратились в ее сторону. Кэтрин заметила, что под пиджаком женщины надета шелковая блузка с украшенной стразами горловиной.

«Когда я сама в последний раз надевала костюм?»

Кэтрин не помнила. В школе она почти всегда ходила в брюках и свитере, иногда надевала куртку, изредка, когда погода портилась, — сапоги и джинсы.

Миссис Лайонз! — сказала Рита. — Только что позвонила ваша дочь. Она говорит, что должна безотлагательно поговорить с вами.

Вскочив со стула, Кэтрин последовала за Ритой в кухню.

На часах было девять четырнадцать.

Мэтти! — взяв трубку со столешницы, сказала Кэтрин.

Мам!

В чем дело? Все в порядке?

Мам! Я позвонила Тейлор. Хотелось с кем-то поболтать. Она сказала мне, что…

Голос дочери звучал резко, надрывно. По нему Кэтрин могла определить, что Мэтти находится на грани истерики. Закрыв глаза, женщина прижалась лбом к холодной дверце подвесного шкафчика.

…в новостях передали, что папа покончил жизнь самоубийством.

Кэтрин представила себе бледное лицо дочери, сжимающей в руке телефонную трубку. В ее широко раскрытых глазах пляшут огоньки паники. Как ей, должно быть, сейчас больно! Как бьется в истерике ее душа, отказываясь поверить чудовищной инсинуации! А Тейлор? Как любая лишенная излишней впечатлительности девочка-подросток, она испытывает сейчас определенную гордость от осознания своей важности: ведь это именно она первой рассказала Мэтти переданную по телевидению новость! Теперь Тейлор, без сомнения, обзванивает всех своих подруг и взахлеб делится впечатлениями от беседы с Мэтти.

Успокойся, дорогая! Это всего лишь «утка», непроверенный слух, который распустил какой-то безответственный человек. Телевизионщики ухватились за дутую сенсацию. Я понимаю, это ужасно безответственно передавать в эфир такую чушь. Мэтти, все это неправда. Я сейчас беседовала с людьми из отдела безопасности авиакомпании, и они решительно отрицают возможность самоубийства.

Повисла тишина.

Но, мама! — возразила Мэтти. — А вдруг это правда?

Нет, неправда.

Откуда ты знаешь?

В голосе дочери Кэтрин безошибочно услышала агрессию. Почему она не рассказала Мэтти правду еще утром во время прогулки?

Я в этом уверена, — как можно убедительнее сказала Кэтрин.

Снова тишина.

А мне кажется, что это правда, — не очень убежденным голосом сказала дочь.

Мэтти! Ты ведь знаешь папу!

Я не уверена…

В чем?

Возможно, я его не совсем хорошо понимала. Может, он был несчастлив с нами.

Ну, если бы твой папа был несчастлив, я бы об этом знала, — самоуверенно сказала Кэтрин.

По-моему, чужая душа потемки, — не согласилась с ней Мэтти. — Откуда мы можем знать, что чувствует и думает другой человек?

Слова дочери поколебали уверенность Кэтрин. Она замолчала, остановив тем самым игру в вопросы и ответы, которую только что вела с Мэтти. Женщина понимала, что в глубине души ее дочь и сама страдает от этой неуверенности, хочет ее развеять, но в порыве подростковой неуравновешенности пытается сейчас спровоцировать свою мать.

Ты уверена в этом? — с показной непринужденностью в голосе спросила Кэтрин.

Ты думаешь, что знаешь меня? — ответила вопросом на вопрос ее дочь.

Знаю. И хорошо.

Только произнеся эту фразу, мать сообразила, что попала в ловушку, расставленную дочерью. Мэтти умело пользовалась этой тактикой и раньше.

А вот и не знаешь, — со смешанным чувством самодовольства и отчаяния в голосе произнесла дочь. — В большинстве случаев ты и понятия не имеешь, о чем я думаю.

Согласна, — сдавая позиции, сказала Кэтрин. — Но это совсем другое дело.

Нет, не другое.

Женщина положила ладонь себе на лоб и начала массировать.

Мама, а если окажется, что это правда? Что тогда? Значит, папа убил пассажиров самолета? Значит, он убийца?

Где ты услышала такую глупость? — спросила Кэтрин так, словно дочь ее все еще оставалась маленькой девочкой, которая подхватила в школе бранное слово и теперь по своей наивности повторяет его перед матерью.

Впрочем, услышать такое из уст родной дочери!..

Ниоткуда. У меня и у самой есть голова на плечах.

Послушай, Мэтти! Давай я приеду к тебе. Прямо сейчас.

Нет, мама! Не приезжай сюда. Я не хочу, чтобы ты меня успокаивала, рассказывала всякую утешительную ложь. Я не хочу этого. Понятно? Ложь не утешит меня. Я не хочу притворяться, что все в порядке. Оставь меня, пожалуйста, в покое.

«Как может пятнадцатилетняя девочка говорить с такой прямотой, с такой решительностью?» — в растерянности думала Кэтрин.

Правда была настолько ужасна, что не всякий взрослый мог бы вынести ее. Возможно, подростки больше склонны принимать действительность такой, какой она есть, они не пытаются выдумывать малодостоверные объяснения постигших их бед.

Кэтрин поборола в себе желание повысить голос, перекричать, подавить страхи и сомнения дочери. Она знала, что сейчас спорить с Мэтти бесполезно.

Мама! Я видела незнакомых людей. Они ходят вокруг дома.

Не волнуйся. Это сотрудники службы безопасности. Они охраняют бабушкин дом от назойливых зевак и прессы.

Ты думаешь, кто-то захочет вломиться в дом? — испуганно спросила Мэтти.

Кэтрин не хотелось пугать и без того напуганную дочь.

Нет, но журналисты бывают такими надоедливыми. Сиди дома. Я скоро приеду.

Хорошо, — бесстрастно сказала Мэтти.

Сжимая телефонную трубку в руке, женщина стояла на месте как громом пораженная, пытаясь «переварить» разговор с дочерью. Она подумала, стоит ли перезвонить Мэтти и попытаться утешить ее, но, зная характер своей пятнадцатилетней дочери, нехотя повесила трубку. Надо дать ей время успокоиться.

Пройдя к «длинной» комнате, Кэтрин остановилась на пороге и прислонилась плечом к дверному косяку. Скрестив руки на груди, она обвела взглядом собравшихся в гостиной летчиков и следователей.

На лице Роберта Харта застыл обращенный к ней немой вопрос.

Надеюсь, все в порядке, миссис Лайонз? — поинтересовался следователь Сомерс.

Да!.. Все просто за-ме-ча-тель-но, за исключением того, что моя дочь сейчас страдает от мысли, что ее отец, возможно, совершил самоубийство, прихватив с собой в могилу еще сто три человека!

Миссис Лайонз…

Мистер Сомерс! Могу ли я задать вам вопрос?

В голосе Кэтрин звучали нотки гнева, столь свойственные ее дочери.

«Гнев заразителен», — подумала она.

Да… конечно… — осторожно сказал Сомерс.

Какие еще теории, помимо самоубийства, вы рассматриваете, опираясь на сведения из «черного ящика»?

Мужчина пришел в замешательство.

Я не вправе обсуждать этот вопрос сейчас, миссис Лайонз.

Да?.. Разве?.. — не без ехидства в голосе произнесла она.

Она посмотрела куда-то вниз, а затем перевела взгляд на оставшиеся в тени лица собравшихся в комнате людей. Льющийся из окон свет создавал вокруг голов служащих авиакомпании иллюзию маленьких сверкающих нимбов.

В таком случае я не намерена отвечать на ваши вопросы, — заявила Кэтрин.

Роберт поднялся со своего стула.

Допрос окончен, — твердо заявила она.

Кэтрин медленно шла по скованной морозом лужайке, низко опустив голову, защищая лицо от ледяного дыхания с моря. Под ногами хрустела покрытая изморозью трава. Не прошло и пяти минут, а женщина уже стояла перед «морской стеной» — так в Эли называли вереницу скользких от соленых брызг валунов, тянущихся вдоль, берега. Вскочив на большой, размером с ванну, валун, Кэтрин почувствовала, что ее нога соскальзывает с каменной поверхности. Она прыгнула на другой камень, пошатнулась, но удержала равновесие и стала прыгать дальше. Чтобы не упасть, ей приходилось постоянно двигаться.

Наконец она достигла «плоского» камня. Это название придумала Мэтти лет в пять. С этого времени «плоский» камень стал любимым местом для пикников, которые мать и дочь часто устраивали жаркими летними днями. Кэтрин спрыгнула с края камня на небольшой песчаный участок побережья, площадью не более пяти квадратных футов. С трех сторон его окружали валуны, служившие неплохой защитой от ветра. Здесь можно было укрыться от любопытных глаз. Кэтрин повернулась спиной к дому и опустилась на мокрый песок, скрестив руки на груди.

Черт побери! — выругалась она.

Усилием воли Кэтрин постаралась выбросить из головы лица, виденные ею в доме — строгие физиономии, подернутые пеленой сочувствия, скорбные разрезы ртов, пристальные взгляды холодных глаз, светящееся в зрачках честолюбие. Шум бьющихся о берег волн заполнил ее сознание. Кэтрин прислушивалась к шелесту гальки, перекатываемой отхлынувшими от берега волнами. Призраки прошлого замелькали перед ее внутренним взором. Женщина зажмурилась и постаралась сосредоточиться.

На нее нахлынуло яркое воспоминание. Жаркий летний день. Ей тогда было лет девять или десять. Она и живой тогда еще отец сидели на морской гальке близ Фортуна- Рокс, одетые в одни лишь купальные костюмы. Волны набегали на них, обдавая тучей брызг. Маленькие камешки впивались в голые бедра и лодыжки. Почему рядом с ними не было мамы и бабушки? Кэтрин не помнила. Вообще-то такое случалось крайне редко. Отец часто и заразительно смеялся, смеялся чистым и звонким смехом невинного ребенка. Беспричинная, казалось бы, веселость отца озадачила и даже несколько напугала девочку. Папа вообще нечасто смеялся. Кэтрин нахмурилась. «Что-то не так?» — заметив хмурое выражение лица дочери, спросил он. Девочка, поняв, что допустила оплошность, деланно засмеялась, слишком громко, слишком развязно. Отец отвернулся и уставился куда-то в океанскую даль. Он больше не смеялся. Кэтрин помнила, как неискренне звучал ее смех…

Она сидела, рисуя круги на мокром песке.

«В этом наши судьбы похожи, — думала Кэтрин. — И я, и Джек были в определенном смысле сиротами… круглыми сиротами… не с раннего детства, но были…»

У обоих родители умерли довольно рано. Мать Джека скончалась, когда мальчику едва исполнилось девять лет. Отец, никогда в достаточной мере не проявлявший своей любви к сыну, окончательно ушел в себя после смерти жены, поэтому его собственную смерть Джек перенес довольно легко.

Родители Кэтрин до самой гибели оставались взрослыми детьми, не способными позаботиться о единственном ребенке. Почти с самого рождения дочери они поселились в высоком каменном доме Джулии, расположенном в трех милях к юго-западу от города. Оставшись после закрытия промышленных предприятий Эли без работы, родители Кэтрин оказались в полной финансовой зависимости от Джулии, которая неплохо зарабатывала на продаже антиквариата. Ее муж умер, когда их внучке было всего три года. Положение иждивенцев не особенно способствовало установлению добросердечных отношений между родителями Кэтрин и ее бабушкой. К тому же Джулия всегда имела решающий голос при принятии любых решений, относящихся к ведению домашнего хозяйства. Даже покладистый Бобби Халл иногда бунтовал против диктата матери.

В детстве Кэтрин не считала свою семью ущербной, не такой, как другие. В начальной школе с ней училось много детей из неблагополучных семей. Сначала в ее классе было тридцать два ученика, но постепенно их число снизилось до восемнадцати. Некоторые ее подруги жили в трейлерах, у других в домах даже зимой не работало центральное отопление. Бывали семьи, где отцы или дяди весь день отсыпались после бурно проведенной ночи, а детям полагалось тихо слоняться по полутемному дому, все окна которого были наглухо закрыты ставнями. Конечно, родители Кэтрин часто дрались, а еще чаще напивались, но таких семей повсюду было хоть пруд пруди. Куда более экзотичным было то, что они вели себя, как малые дети.

Единственным человеком, который кормил и одевал маленькую Кэтрин, была ее бабушка. Именно она учила ее читать и играть на пианино, провожала и встречала из школы. Днем девочка помогала бабушке в антикварном магазинчике или играла на улице, а вечером, спрятавшись в комнате Джулии, слушала бесконечную мыльную оперу из жизни родителей. Чуть повзрослев, она вынуждена была играть крайне странную роль «родителя» для собственных мамы и папы.

Уехав в Бостон учиться в колледже, Кэтрин иногда подумывала о том, чтобы никогда больше не возвращаться в Эли. Слишком уж неприятными были воспоминания о бесконечных пьяных драках и скандалах, то и дело вспыхивавших между ее родителями. Но жизнь преподносит сюрпризы, причем иногда крайне неприятные.

Январь в тот год выдался не по сезону теплым. Почему ее родителям взбрело в голову переходить по камням ту бурлящую от переизбытка талых вод речушку? Кто знает? У пьяных своя логика. Известие об их гибели застало Кэтрин в начале второго семестра. К ее удивлению горе нахлынуло со свирепостью тайфуна… Когда все формальности, связанные с похоронами, были позади, девушка почувствовала, что не сможет расстаться с Джулией, покинуть Эли…

…Сверху послышался шум: кто-то перепрыгивал с камня на камень. Кэтрин оглянулась. На валуне, прищурив глаза, стоял Роберт. Ветер трепал его волосы.

А я уж думал, что вы сбежали, — спрыгивая вниз, сказал он.

Кэтрин поправила рукава парки и убрала спадавшие на глаза волосы.

Роберт оперся спиной о камень и пригладил свою прическу. Из кармана он извлек пачку сигарет и зажигалку. Здесь было не так ветрено, но даже это не очень-то помогло ему. Наконец Роберту удалось прикурить. Глубоко вдохнув табачный дым, мужчина небрежным щелчком захлопнул крышку зажигалки. Налетевший порыв ветра чуть не затушил едва тлеющий кончик сигареты.

Они ушли? — спросила Кэтрин.

Нет.

Ну и?..

Не обижайтесь. Просто у них такая работа. Я не думаю, что они и впрямь надеются узнать от вас что-нибудь новенькое. Просто таковы правила.

Женщина собрала волосы в конский хвост и села, опершись локтями о согнутые колени.

Надо похоронить Джека, — сказала она.

Роберт кивнул.

Мэтти и я должны отдать последний долг самому близкому для нас человеку. Особенно это важно для Мэтти.

Только произнеся эти слова, Кэтрин по-настоящему осознала важность предстоящих похорон.

Мой муж не кончал жизнь самоубийством. Я в этом уверена.

Сверху раздался резкий крик чайки. Кэтрин и Роберт как по команде подняли головы вверх. Над ними кружилась белая птица.

В детстве, — сказала женщина, — я хотела переродиться в следующей моей земной жизни в чайку. Но потом Джулия открыла мне глаза: чайки — очень нечистоплотные птицы.

Их называют крысами моря, — затаптывая в песок окурок, сказал Роберт.

Он засунул руки в карманы пальто и нахохлился, как воробей. Кожа вокруг его глаз покрылась мертвенной бледностью. Роберт замерз, причем основательно.

Кэтрин поправила прядь волос, попавшую ей в уголок рта.

Жители Эли не любят океан зимой, — сказала она. — Считается, что вид морской воды способствует возникновению у людей, живущих на побережье, подавленного состояния. Я не согласна с ними.

Завидую вам.

Вы меня не совсем верно поняли. Депрессии у меня случаются, однако не из-за океана.

В ярком солнечном свете глаза Роберта показались Кэтрин темно-коричневыми, а не светло-карими.

Для окон соленые морские брызги — это сущее наказание, — глядя в сторону дома, сказала женщина.

Роберт присел на корточки. Ему показалось, что от песка исходит тепло.

Когда Мэтти была еще маленькой, я очень волновалась из-за близости к океану. Мне всегда приходилось быть начеку.

Кэтрин пристально глядела на воду, полную скрытых угроз и опасностей.

Два года назад здесь неподалеку утонула пятилетняя девочка. Она каталась со своими родителями на лодке и выпала за борт. Ее звали Вильгельминой. Я, помнится, всегда удивлялась, почему ее родители назвали свою дочь таким старомодным именем.

Роберт кивнул.

После гибели Вильгельмины я могла думать только о том, каким предательским может быть океан, как быстро он способен убить человека. Только что все было в порядке, а через минуту человек мертв, утонул.

Вы как никто другой должны понимать это, — заметил мужчина.

Кэтрин глубоко вонзила каблуки своих сапог в песок.

Вы думаете, что все могло быть гораздо хуже? — спросила она.

Да.

На борту разбившегося самолета могла находиться Мэтти?

Да.

Это просто ужасно! Для меня невыносима сама мысль об этом!

Роберт отряхнул ладони от прилипшего к ним песка.

Хотите уехать отсюда? — предложил он. — Вы и Мэтти. Вдвоем.

Куда?

На Багамы или Бермуды. Поживете там пару недель, пока шумиха в прессе не утихнет.

Кэтрин с трудом представляла себе такой поворот событий, поэтому отрицательно покачала головой.

Я не могу. Если мы сейчас сбежим, люди поверят той лжи, что рассказывают о Джеке по телевизору. К тому же я не думаю, что Мэтти согласится на ваше предложение.

Можно поехать в Ирландию. Некоторые родственники погибших так и поступили.

Зачем? Я не хочу жить в переполненном мотеле, каждый день отправляться на место падения самолета и ждать, когда водолазы поднимут на поверхность очередной труп.

Кэтрин пошарила в карманах своей парки: использованная гигиеническая салфетка «Клинекс», монеты, две купюры, просроченная кредитная карточка, пачка жевательных резинок «Лайфсейвз».

Хотите? — протягивая жвачку Роберту, предложила женщина.

Спасибо.

Устав от сидения на полусогнутых ногах, он опустился на песок и оперся спиной о скалу.

«Он испортит себе пальто», — подумала Кэтрин.

Здесь красиво, — произнес Роберт. — Очень красиво!

Да, красиво, — согласилась она.

Кэтрин вытянула ноги перед собой. Хоть и влажный, песок был на удивление теплым для этого времени года.

Пока скандал не утихнет, журналисты будут кружиться вокруг вашего дома, как стервятники… Извините…

Это не ваша вина.

Признаюсь, я еще никогда не видел такого столпотворения, как сегодня у ваших ворот.

Я испугалась, — призналась Кэтрин.

Должно быть, жизнь здесь приучила вас к тишине и уединению.

Да, приучила.

Роберт обнял свои колени.

Как вы жили раньше, до трагедии? — спросил он у Кэтрин.

Каждый день по-разному. Какой день недели вас интересует?

Ну… не знаю. Ну, в четверг, например.

В четверг. — Женщина задумалась. — По четвергам Мэтти играла в хоккей на траве и лакросс, а я репетировала с оркестром днем после уроков. В кафетерии мы брали пиццу на двоих, а на ужин я запекала в духовке курицу. Потом мы смотрели по телевизору телесериалы «Зайнфельд» и «Пункт первой помощи».

А Джек?

Когда он был дома, то присоединялся к нам: запекал курицу, смотрел «Зайнфельд»… А вы? Чем вы занимаетесь помимо работы в профсоюзе?

Я инструктор, — сказал Роберт. — В свободное время даю уроки пилотирования. У меня есть маленький аэродром в Вирджинии, не аэродром, а так себе: поле и две «сэсны». Бывает весело, пока они не падают.

Кто не падает? — удивилась Кэтрин.

Мои ученики во время своего первого самостоятельного полета, — пошутил он.

Женщина засмеялась.

Они сидели, опершись спиной о скалу, и молчали. Убаюкивающий шум моря вносил в их души успокоение.

Надо подумать о том, как лучше организовать похороны, — прервала затянувшееся молчание Кэтрин.

Где бы вы хотели отслужить заупокойную?

Мне кажется, церковь Святого Иосифа в Эли-Фолз как раз подойдет. Во всяком случае, это ближайший к нам католический храм.

Помолчав, она добавила:

Представляю, как там удивятся моему визиту.

Что за черт! — выругался Роберт.

Кэтрин была ошарашена. Роберт дернул ее за рукав, заставляя подняться. Она повернула голову в том же направлении, в каком смотрел Роберт: молодой мужчина с длинными, завязанными в конский хвост на затылке волосами нацелил на них огромный фотоаппарат. Кэтрин видела их с Робертом отражение в гигантском объективе.

Раздались резкие неприятные щелчки.

Вернувшись в дом, Кэтрин застала всю компанию в кухне. Сомерс вертел в руках бумажную ленту факса. Рита разговаривала по телефону, прижав трубку плечом. Даже не сняв куртки, Кэтрин громогласно заявила, что хочет сделать заявление. Сомерс оторвал взгляд от факса.

Мой муж Джек никогда не употреблял наркотиков и не злоупотреблял алкоголем. Ни я, ни другие знавшие его люди ни разу не замечали за ним признаков психической неуравновешенности или склонности к депрессии. Также я заявляю с полной ответственностью, что Джек был здоров, физически и психически.

Сомерс сложил лист факса вчетверо.

Мы были счастливы в браке, — продолжила свой монолог Кэтрин, — жили так, как полагается жить любой нормальной семье в таком маленьком городке, как Эли. Больше я не отвечу ни на один ваш вопрос без присутствия моего адвоката. Я запрещаю вам брать что-либо из бумаг моего покойного мужа без письменного постановления суда. Моя дочь сейчас живет у моей бабушки на окраине города. Никто из вас не имеет права допрашивать или даже приближаться к ним. Это все!

Миссис Лайонз! Вы знакомы с матерью Джека? — спросил Сомерс.

Его мать умерла, — не задумываясь, ответила Кэтрин.

Воцарилась мертвая тишина, слышен был лишь приглушенный гул холодильника. Восемь пар глаз уставились на Кэтрин. Она поняла, что допустила ошибку. Возможно, это ей только показалось, но легкая улыбка скользнула по губам Сомерса, а его брови иронично поднялись вверх.

Вы уверены? — засовывая свернутый вчетверо лист бумаги в нагрудный карман, мягко спросил он.

Кэтрин почувствовала, как пол заколебался у нее под ногами, словно она стояла в кабинке движущегося аттракциона в луна-парке.

Сомерс вытянул из другого кармана листочек, вырванный из блокнота, и, развернув его, начал читать:

Мэтиган Райс, дом престарелых «Форист-Парк», Адамс-стрит, сорок семь, город Весли, штат Миннесота.

Кабинка все набирала скорость. Пол накренился. Кэтрин почувствовала легкое головокружение.

Семьдесят два года, — продолжал читать Сомерс, — родилась двадцать второго октября 1924 года. Трижды выходила замуж и трижды разводилась. Первый брак — с Джоном Фрэнсисом Лайонзом. Один ребенок, сын Джек Фицвильям Лайонз, родился 18 апреля 1947 года в бостонской больнице Фолкнера.

Во рту у Кэтрин пересохло, и она облизала губы.

«Может, я чего-то недопоняла?» — пронеслось в ее голове.

Мать Джека жива? — спросила она.

Да.

Джек всегда говорил…

Кэтрин запнулась. Ее муж говорил, что его мать умерла от рака, когда ему было девять лет. Она взглянула на Роберта: на его лице застыло выражение неподдельного изумления. От высокомерия и самодовольства, которые сквозили в каждом сказанном Кэтрин слове, не осталось и следа.

Что? — не скрывая злорадства, спросил Сомерс.

Откуда вы узнали о его матери?

Из армейского личного дела.

А его отец?

Умер.

Комната завертелась у нее перед глазами. Чувство было такое, словно Кэтрин опьянела, и основательно. Опустившись на ближайший к ней стул, она зажмурилась.

«У Мэтти есть бабушка, о которой она не знает, — подумала Кэтрин. — Почему Джек врал мне все это время? Почему?»

Стоял густой туман. Пологий песчаный берег, изгибаясь полумесяцем, плавно переходил в мелководье. Кучи гниющих водорослей лежали на мокром песке цвета мореного дерева. За дамбой виднелись пустующие в это время года летние домики.

Они медленно брели по пляжу. Одетая в куртку с эмблемой «Рэд Соке» Мэтти забегала вперед в поисках крабов. Кэтрин подумала, что ей следовало бы попросить маленькую Мэтти разуться. Слишком поздно. Ее пятилетняя дочь уже успела промочить ноги.

Плечи Джека дрожали от холода. Ее муж, как всегда, был одет в тонкую кожаную куртку, которую носил в любую погоду. Возможно, он просто «форсил», а может, не хотел тратить лишние деньги на парку. Фланелевая блузка Кэтрин плохо согревала тело под тонкой джинсовой курточкой. Женщина плотнее обмотала шею шерстяным шарфом.

Что-то не так? — спросила Кэтрин мужа.

Нет. А что?

У тебя такой вид, словно что-то случилось.

Нет. У меня все тип-топ.

Джек шагал по пляжу, засунув руки в карманы. Осанка, как на плацу. Рот крепко сжат. Кэтрин была уверена, что ее муж расстроен, и сильно.

Я чем-то обидела тебя? — спросила она.

Нет.

Мэтти завтра играет в футбол, — сказала женщина.

Отлично.

Ты будешь присутствовать на матче?

Нет. У меня работа.

Возникла неловкая пауза.

Знаешь, ты мог бы хоть изредка просить, чтобы твое начальство считалось с нашим существованием. Ты почти не проводишь время со своей семьей.

Джек промолчал.

Мэтти скучает по тебе.

Послушай, Кэтрин! Мне и так тошно. Не надо об этом сейчас.

Краем глаза следя за резвящейся на берегу дочерью, женщина внимательно разглядывала хмурое лицо мужа. Могучая сила влекла ее к этому мужчине. Подавленность Джека тяготила Кэтрин. Может, он нездоров? Вероятно, он всего лишь устал от напряженного графика полетов. Кэтрин знала печальную статистику: большинство пилотов умирают, не доживая до пенсионного возраста, умирают, прежде чем им исполнится шестьдесят. Причиной тому служат постоянный стресс, переутомление от плотного графика полетов и большие физические нагрузки.

Кэтрин прижалась к Джеку, обхватив ладонями его напряженную мускулистую руку.

Муж даже не посмотрел в ее сторону.

Джек, скажи мне, что случилось?

Не приставай, — грубо отрезал он.

Как ужаленная, Кэтрин отпрянула от него.

Извини, — схватив ее за руку, сказал Джек. — Я не знаю, что со мной. Наверно, во всем виновата погода.

Теперь его голос звучал почти умоляюще.

И что же такое с погодой? В чем она виновата? — не желая мириться с его грубостью, холодно спросила Кэтрин.

Пасмурно. Туман. Я ненавижу такую погоду.

Я тоже не в восторге от нее, — уже спокойнее сказала женщина.

Кэтрин, ты не понимаешь.

Вытащив руки из карманов, Джек поднял воротник куртки. Казалось, он все сильнее и сильнее съеживается на холодном ветру.

Сегодня день рождения моей мамы, — тихо сказал он. — Вернее, должен был быть.

Извини, дорогой, — вновь прижимаясь к мужу, произнесла Кэтрин. — Я не знала. Почему ты мне не сказал?

Тебе повезло, что у тебя есть Джулия. Она заменила тебе родителей.

Возможно, ей показалось, но Кэтрин могла бы поклясться, что в словах Джека звучала зависть.

Да, мне повезло, что у меня есть Джулия, — согласилась она.

Взглянув на мужа, Кэтрин увидела, что от холода у него посинело лицо. В глазах Джека блестели слезы.

Тебе было очень больно, когда умерла твоя мама? — спросила Кэтрин.

Я не хочу об этом говорить.

Я знаю, — как можно мягче сказала она, — но иногда бывает просто необходимо излить душу.

Сомневаюсь, что это поможет.

Она долго болела?

Замявшись, Джек неохотно ответил:

Нет, не долго.

Отчего она умерла?

Я тебе уже об этом говорил. Рак.

Рак груди? — не унималась Кэтрин.

Да. Тогда еще не знали, как его лечить…

Тяжело остаться без матери в девять лет, — обнимая мужа за руку, сказала Кэтрин.

«Всего на четыре года старше Мэтти», — подумала она.

От этой мысли ей стало не по себе.

Ты когда-то говорил, что она была ирландкой.

Да. Она родилась в Ирландии. У мамы на всю жизнь сохранился акцент. Знаешь, такой мелодичный ирландский акцент?

Но ведь у тебя был отец?

Джек саркастически хмыкнул.

«Отец» — не совсем подходящее наименование для этого ублюдка.

Бранное слово резануло слух Кэтрин. Расстегнув змейку куртки, она просунула руку мужу за пазуху.

Джек…

Он притянул ее к себе. Кэтрин положила голову ему на плечо. Запахло старой кожей и морской солью.

Я не знаю, что со мной происходит, — сказал Джек. — В пасмурные дни я иногда испытываю беспричинный страх, мне кажется, что я потерялся в океане жизни.

Не бойся. У тебя есть я.

Да… есть…

И Мэтти.

Конечно, и Мэтти.

Мы всегда будем с тобой.

Где Мэтти? — отстраняя жену, спросил Джек.

Кэтрин в замешательстве уставилась на пустой пляж.

Муж первым заметил дочь — маленькое красное пятнышко на сером фоне океана. Кэтрин парализовал страх, но Джек в несколько прыжков преодолел расстояние до кромки прилива и стремглав бросился в воду. Волна накрыла его с головой. У Кэтрин сжалось сердце. Через несколько мгновений, показавшихся ей вечностью, он вынырнул на поверхность, сжимая дочь в руках. Голова девочки свисала вниз. В мозгу Кэтрин промелькнула неуместная ассоциация с маленьким, вытащенным из лужи щенком.

Мэтти заплакала. Опустившись на песок, Джек снял с себя кожаную куртку и завернул в нее дрожащую дочь. Преодолев нервный столбняк, Кэтрин добежала до них. Склонившись над дочерью, муж вытирал ее мокрое лицо рукавом своей рубашки. У девочки был растерянный вид.

Волна сбила Мэтти с ног, — задыхаясь, сказал Джек, — а отлив чуть было не затащил ее в море.

Кэтрин взяла дочь на руки, прижала к себе.

Пошли, — вскакивая на ноги, сказал Джек. — Через минуту ее начнет бить озноб.

Они быстро зашагали по направлению к дому. Мэтти кашляла и хрипела, сплевывая морскую воду. Мать мурлыкала ей на ухо ласковые слова. Лицо дочери покраснело от холода.

Джек не выпускал руку Мэтти из своей, словно прирос к ней. Его одежда промокла, а рубашка вылезла из брюк. Его бил частый озноб.

Мысль о том, что могло бы случиться, не будь Джек столь внимательным и решительным, была просто чудовищной. У Кэтрин ослабели ноги, и она остановилась. Муж заключил ее и дочь в объятия и расцеловал.

Часть вторая

Иногда Кэтрин казалось, что за минувшие одиннадцать дней она прожила три или четыре года. В другое время ей чудилось, что не прошло и часа, как Роберт Харт появился на крыльце их дома и произнес два слова, кардинально изменившие всю ее жизнь: «Миссис Лайонз?» Кэтрин не могла припомнить, чтобы ощущение времени так подводило ее прежде. Единственным исключением, пожалуй, были первые дни ее знакомства с Джеком Лайонзом: несясь по жизни на крыльях любви, Кэтрин измеряла время не часами, а минутами.

Сейчас она лежала на кушетке в комнате для гостей. Руки были безвольно вытянуты вдоль тела. Голова покоилась на подушке. Глаза бездумно уставились в окно на плещущееся вдали море. Утром светило солнце, но затем небо стало постепенно заволакивать белыми, как молоко, тучами. Вынув из волос заколку в виде бабочки, Кэтрин швырнула ее на пол, и она, покатившись по лакированным деревянным доскам паркета, ударилась о плинтус и остановилась.

Сегодня, проснувшись рано утром в доме бабушки Джулии, Кэтрин намеревалась съездить домой и начать генеральную уборку — первый шаг на пути к нормальной жизни. Задумка была неплохой, да только Кэтрин не рассчитала своих сил. В кухне она натолкнулась на кипу газет с фотографиями Джека на первой странице. Одна из газет упала на кафельный пол и теперь стояла торчком, чем-то похожая на крошечную туристическую палатку. На столе лежал бумажный пакет с успевшими окаменеть за время рождественских праздников рогаликами. Радом валялось с полдюжины пустых жестяных банок из-под диетической кока-колы. К счастью, кто-то догадался вынести целлофановый пакет с мусором, избавив дом от запаха гниения и разложения.

Поднявшись по ступенькам лестницы на второй этаж, Кэтрин первым делом заглянула в кабинет Джека. Ящики стола были выдвинуты, на полу лежали выпавшие листы бумаги. Компьютер исчез. Кэтрин догадалась, что этот погром — следствие посещения ее дома агентами ФБР, которые ухитрились получить ордер на обыск в канун Рождества. Сама она последний раз была здесь за два дня до праздника, когда организовывала поминальную службу по Джеку. Роберт, насколько она знала, поехал на Рождество в Вашингтон.

Прикрыв дверь кабинета, Кэтрин устало побрела по коридору, зашла в комнату для гостей и улеглась на кушетке.

Как глупо было возвращаться сюда! Слишком рано! Конечно, нельзя всю жизнь прожить в доме бабушки, но надо было еще немного подождать. Загружать Джулию работой было бы жестоко. В последнее время она сильно сдала. Поминальная служба и бесконечная забота о внучке и правнучке вкупе с обостренным чувством долга едва не загнали пожилую женщину в гроб. К тому же Джулия твердо намеревалась выполнить все срочные заказы, полученные ее антикварным магазинчиком. В глубине души Кэтрин боялась, что бесконечный бег в колесе уложит бабушку в постель, но разубеждать ее не стала. Напротив, они с Мэтти включились в процесс, упаковывая антиквариат в коробки и заворачивая его в оберточную бумагу. Несколько ночей они провели, отмечая галочками адреса клиентов, чьи заказы выполнены. В определенном смысле эта работа была лечением, полезной трудотерапией, избавившей их от бессонницы. Уставая до чертиков, они моментально засыпали, лишь только голова касалась подушки.

Этим утром Кэтрин принялась убеждать Джулию отдохнуть, поспать подольше, и, к ее величайшему удивлению, ей удалось-таки настоять на своем. Мэтти также не вылезала из кровати, и Кэтрин была уверена, что дочь ее, как обычно, проспит до полудня. Будь ее воля, Мэтти проспала бы несколько месяцев кряду, а затем, излеченная временем, пробудилась, не страдая больше от истерик и черной депрессии. Да и сама Мэтти прекрасно понимала, что сон — лучшее лекарство, и старалась как можно дальше оттянуть миг болезненного пробуждения.

Кэтрин очень хотелось бы впасть на время в кому, а не дергаться, как угорь на сковородке, от каждого неприятного сюрприза, которые так и сыпались на нее, не мучиться от мыслей о том, что ждет ее семью. Доброта окружающих — Роберта, Джулии, едва знакомых ей людей — помогала на время сгладить самые острые углы, но ведь были еще и толпы назойливых репортеров, фотографов и простых зевак. Воспоминания о прошлом то и дело наваливались на Кэтрин тяжким бременем. Временами она испытывала такое нервное напряжение, что не могла ни спать, ни есть, ни даже дочитать газетную статью до конца. Ей трудно было сосредоточиться. Иногда, беседуя с Джулией или Мэтти, Кэтрин вдруг забывала, о чем говорит, и останавливалась, не закончив предложения. В другой раз она вдруг приходила в себя, стоя с телефонной трубкой в руке, слыша длинные гудки и не понимая, кому и зачем она собиралась звонить. В голове у нее была такая каша, что Кэтрин диву давалась.

Хуже, однако, были периоды относительного затишья, предшествующие беспричинным вспышкам гнева, направленным не на какого-то конкретного человека, а так, вообще… Иногда Кэтрин охватывал зуд раздражения на мертвого мужа, словно он, живой и здоровый, стоит рядом с ней. Любая мелочь, даже то, что Джек не счел нужным сообщить ей имя их страхового агента, выводило женщину из себя. И не важно, что Кэтрин легко выяснила нужную информацию, сделав один звонок в офис «Вижен». Ярость обожгла ее душу, когда Артур Калер, который много лет был партнером ее мужа по теннису, встретив ее у «Ингер-бретсона», повел себя так, словно имеет дело с душевнобольной или наркоманкой. Даже вид супружеской пары, нежно обнимающейся перед витриной антикварного магазинчика, чуть было не вызвал у Кэтрин истерику.

Она понимала, что ее поведение иррационально, но ничего не могла с собой поделать. Против нее были средства массовой информации, служащие авиакомпании «Вижен», агентства со сложными аббревиатурами названий и просто излишне социально активные граждане, донимающие Кэтрин звонками по телефону и пристающие с вопросами на улицах. Не менее болезненно было слышать комментарии случайных прохожих по телевизору. Так, например, один мужчина, глядя в камеру, обвинил ее в утаивании информации, которая могла бы пролить свет на причину взрыва авиалайнера.

Вскоре после беседы со следователем из отдела безопасности Роберт предложил Кэтрин совершить автомобильную прогулку. Даже не спрашивая его, куда они поедут, она последовала за ним.

Выйдя из дома, они подошли к машине. Роберт галантно открыл перед ней дверцу.

Только очутившись внутри автомобильного салона, Кэтрин спросила о цели их поездки.

Мы едем в церковь Святого Иосифа, — ответил Роберт.

Зачем?

Мне кажется, вам надо поговорить со священником.

Оставив позади Эли, они мчались по дороге мимо болот со стоячей солоноватой водой, мимо заброшенных заводов и витрин магазинов, которые не обновлялись с конца шестидесятых годов.

Роберт затормозил возле дома приходского священника — темного кирпичного здания, нуждающегося в косметическом ремонте. Кэтрин никогда не переступала его порога. В детстве она часто ездила с подружками на службу в церковь Святого Иосифа, ездила на автобусе, ездила почти каждое воскресенье. Сидя в одиночестве на темной церковной скамье со спинкой, Кэтрин зачарованно смотрела на казавшиеся влажными каменные стены, на покрытую замысловатой резьбой исповедальню, где за темно-красными шторами ее подруги беседовали со священником. Кэтрин не была католичкой, поэтому никогда не была внутри исповедальни. Ей нравилось рассматривать красивую резьбу со сценами восшествия Иисуса Христа на Голгофу. Ее подруга Пэтти Реган пыталась однажды объяснить Кэтрин смысл страстей Христовых, но тщетно. Девочку больше интересовали нарядные подсвечники в виде красных стеклянных сфер, в которые после выхода из исповедальни Пэтти вставляла зажженные маленькие свечки.

Сама Кэтрин была прихожанкой методистской церкви Святого Матфея, расположенной на главной улице Эли. По сравнению с церковью Святого Иосифа здание поражало белизной и стерильностью: крытая коричневой щепой крыша, стены, обшитые деревом желтоватого цвета, белоснежная штукатурка, огромные, почти до потолка, окна, через которые лились потоки яркого солнечного света. Казалось, архитектор, спроектировавший церковь, хотел передать в своем творении свет протестантизма. Джулия возила Кэтрин в воскресную школу до шестого класса, пока библейские истории не перестали развлекать ее. После этого девочка изредка ходила в церковь, главным образом на Рождество и на Пасху. Иногда Кэтрин ощущала слабые угрызения совести из-за того, что не отправила Мэтти в воскресную школу, лишила ее возможности подробнее изучить христианскую доктрину и самой решить, что к чему. Вот ей позволено было самостоятельно разобраться в ценности религии, а Мэтти — нет. Кэтрин догадывалась, что ее дочь едва ли когда-нибудь задумывалась о божественной сущности.

В первые годы их брака Джек выказывал ярую неприязнь к католицизму вообще и к римско-католической церкви в частности. Он учился в колледже Святого Распятия в Челси, где до сих пор в ходу были телесные наказания. Даже скучная и грязная начальная школа, о которой у Кэтрин не осталось ни одного светлого воспоминания, казалась по сравнению с колледжем Святого Распятия сущим раем. Со временем, однако, Джек перестал произносить антирелигиозные тирады. Возможно, его мнение изменилось, или он просто успокоился.

Кэтрин и Роберт вышли из машины и постучали в большую деревянную дверь.

Им отпер высокий мужчина с копной темных жестких волос на голове.

Случилась трагедия, — не тратя времени на бесполезные объяснения, сказал Роберт.

Священник кивнул и перевел взгляд с мужчины на женщину.

Кэтрин Лайонз, — представил вдову Роберт. — Ее муж погиб в авиакатастрофе у берегов Ирландии.

Женщине показалась, что священник побледнел. Впрочем, это продолжалось не дольше доли секунды. Овладев собой, он протянул гостям руку и сказал:

Отец Пол Лефевр. Прошу, входите.

Они последовали за священником в большую комнату со створчатыми окнами, уставленную высокими шкафами с тысячами книг. Отец Пол жестом пригласил гостей сесть у каминной решетки. На вид священнику было чуть меньще пятвдесяти лет. Под черной сутаной угадывались мощные мышцы.

«Интересно, что делают священники, чтобы поддерживать хорошую физическую форму? — спросила себя озадаченная Кэтрин. — Ходят ли они в спортзал, как обыкновенные люди?»

Я хочу отдать последние почести моему мужу, — заявила она вслух.

Отец Пол раскрыл блокнот на коленях и приготовил ручку.

Кэтрин напрасно искала подходящие слова, желая полнее донести до него свою мысль. Впрочем, это было излишним. Отец Пол одобряюще кивнул, давая тем самым понять, что не видит необходимости в дальнейших объяснениях. Проницательность католического священника поразила Кэтрин. Впоследствии она еще не раз смогла убедиться в том, что отец Пол прекрасно знал человеческую психологию. Казалось, он лучше нее понимает ее мысли и тайные стремления.

Я не католичка, — объяснила Кэтрин, — но мой муж был католиком. Он родился в набожной семье. Его воспитывали и обучали в католических школах. Мне стыдно в этом сознаться, но в последнее время он не был ревностным прихожанином.

Возникла пауза, во время которой священник «переваривал» то, что она ему сообщила.

«Почему я чувствую неловкость за Джека? Почему я должна за него извиняться?» — спрашивала себя Кэтрин.

А вы сами? Во что вы верите? — поинтересовался отец Пол.

В детстве я посещала методистскую церковь, но уже давно там не была.

По воскресеньям они с мужем не ходили в церковь к заутренней службе. Когда Джек был дома, они спали допоздна, нисколько не задумываясь о том, что же им предстоит сегодня сделать. Воскресенье было днем, когда можно было позволить себе поваляться без дела под одеялом, увидеть еще один сон или заняться чем-нибудь более интересным. Приоткрыв глаза, они первым делом тянулись друг к другу и…

У него были родственники кроме вас? — спросил священник.

Кэтрин взглянула на Роберта и солгала:

Нет.

Ей стало очень стыдно за себя. Лгать католическому священнику, находясь в его доме. До чего она докатилась!

Расскажите мне о вашем муже, — мягко попросил отец Пол.

Джек погиб на днях. Его самолет взорвался. Он был пилотом.

Отец Пол кивнул.

Я читал о катастрофе в газете.

Кэтрин лихорадочно соображала, как лучше описать Джека.

Он был хорошим человеком, — начала она. — Работящим. Любящим. Прекрасно ладил с нашей дочерью.

Кэтрин плотно сжала губы. Слезы навернулись ей на глаза. Роберт положил свою руку поверх ее дрожащей руки. Священник терпеливо ждал, пока Кэтрин немного успокоится.

Джек был единственным ребенком в семье, — запинаясь, продолжила она. — Его мать умерла, когда ему было девять лет… Потом умер его отец. Джек вырос в Бостоне, учился в колледже Святого Распятия, воевал во Вьетнаме… Я познакомилась с ним, когда он летал в транспортной авиации. Сейчас он работает на…

Кэтрин замолчала и тряхнула головой.

Он любил рыбалку и компьютеры, играл в теннис и проводил много времени с Мэтти, нашей дочерью.

«Я перечисляю голые факты, — подумала она. — За ними не видно человека, настоящего Джека Лайонза, такого, каким он был».

Он любил риск, — поддавшись внезапному воодушевлению, сказала Кэтрин.

Брови священника удивленно поползли вверх.

Он ненавидел дождь и растительное масло, поэтому свою порцию пиццы промокал бумажной салфеткой. Его любимый кинофильм — «Свидетель». Когда Джек смотрел сентиментальные фильмы, то часто плакал в конце. Он ненавидел дорожные пробки. Джек предпочел бы съехать с автострады и сделать крюк в пятьдесят миль, чем стоять без дела в заторе. Он не умел одеваться. На работе муж носил форму, поэтому не уделял должного внимания своему гардеробу. У него была любимая кожаная куртка. Он был нежным и ласковым…

Кэтрин замолчала и отвела взгляд.

Как вы себя чувствуете? — поинтересовался отец Пол.

Я? — переспросила женщина. — Я чувствую себя ужасно.

Священник понимающе кивнул.

«Он похож на врача», — промелькнуло в голове у Кэтрин.

Что выдумаете о вашем браке? — спросил отец Пол.

Мне повезло, — бросив взгляд на Роберта, сказала она. — Мы были очень близки. Я не побоюсь сказать, что мы сохранили свежесть чувств дольше, чем другие пары… Ну… я, конечно, не могу ничего знать о других супружеских парах… просто мне так кажется.

А потом?

Потом… — повторила за священником Кэтрин. — Потом страсть утихла, но мы продолжали любить друг друга.

Любить друг друга — это все, что Господь требует от человека.

Кэтрин нечасто задумывалась над тем, чего Бог хочет от нее.

Наш брак длился шестнадцать лет.

Капитан Лайонз уже возвращен на родину? — закидывая ногу на ногу, спросил отец Пол.

Возвращен? — не поняла вдова.

Я имею в виду его тело.

Нет, — быстро ответила Кэтрин. — Тело моего мужа еще не найдено.

Тогда речь может идти только о поминальной службе.

Женщина посмотрела на Роберта. В ее взгляде читалась мольба о помощи.

Да, конечно, — согласилась она.

В таком случае существует два варианта, — начал священник. — Я могу в ближайшие дни провести поминальную службу по капитану Лайонзу. Желательно сделать это до Рождества. Так будет легче и для вас, и для вашей дочери. Поверьте мне, ждать, пока закончатся праздники, неразумно.

Слова отца Пола не показались Кэтрин очень уж убедительными.

Или мы можем подождать, пока не найдут тело вашего мужа.

Нет, — приняв решение, ответила вдова. — Мы должны как можно скорее воздать Джеку последние почести. Ради моей дочери, ради его памяти… ради меня самой, в конце концов. Журналисты поливают его имя грязью. И по телевидению, и в газетах одно и то же. Они распяли Джека!

В следующую секунду Кэтрин смущенно замолчала. Использовать слово «распяли» в данном контексте, да еще в присутствии священника было равносильно богохульству. Впрочем, как еще можно назвать то, что журналисты делают с добрым именем ее покойного мужа?

Они считают, что Джек совершил самоубийство, что он убил сто три человека, — продолжала говорить Кэтрин. — Если я не устрою по нему поминальной службы, если члены его семьи не будут на ней присутствовать, то кто тогда воздаст ему должное?

Священник внимательно смотрел ей в лицо.

Пусть будет поминальная служба, — попросила она, замолчала, прочистила горло, а затем добавила: — Сомневаюсь, что тело моего мужа удастся когда-нибудь найти.

Ночь выдалась бессонной. Джулия и Мэтти давно пошли спать, а Кэтрин все сидела и сидела в знакомой с детства кухне бабушкиного дома и думала о событиях прошедшего дня. Ее мучило чувство вины. «Надо было рассказать отцу Полу о матери Джека», — мысленно повторяла про себя женщина. К тому же Кэтрин раздирали сомнения: «Надо ли уведомлять мать Джека о смерти ее сына или лучше оставить все, как есть?» В глубине души она склонялась к мысли, что сообщить горестную новость ей все же придется, хотя образ прикованной к инвалидному креслу старухи, в чьих чертах присутствует неуловимое сходство с сыном, вызывал в ее душе не самые приятные эмоции. Кэтрин не особенно волновало, что муж скрыл от нее правду. Куда важнее было то, что на свете живет его мать, и Кэтрин не имела ни малейшего понятия, как к этому относиться.

Повинуясь минутному порыву, она сняла трубку и связалась с информационной службой. Узнав номер дома престарелых, она позвонила туда.

Форист-Парк, — раздался молодой женский голос.

Здравствуйте, — преодолевая невольную нервозность, сказала Кэтрин. — Я хотела бы поговорить с Мэтиган Райс.

Да неужели! — воскликнула женщина.

В трубке хорошо было слышно, как она чавкает. Не то ест, не то жует жвачку.

Это третий звонок за сегодня, — добавила жующая женщина. — А до этого миссис Райс не звонили месяцев… шесть… кажется.

В трубке раздался всасывающий звук. Должно быть, говорившая начала пить что-то через соломинку.

Как бы то ни было, — продолжила она, — миссис Райс не может подойти к телефону. Она не в состоянии самостоятельно передвигаться даже по своей комнате. К тому же за последнее время ее слух резко ухудшился. Боюсь, она просто не услышит вас по телефону.

Как ее здоровье? — спросила Кэтрин.

Все по-старому.

Немного поколебавшись, Кэтрин сказала:

Я вот тут пыталась вспомнить, когда миссис Райс поступила в ваш дом престарелых…

На другом конце провода молодая женщина, сделав паузу, настороженно спросила:

Вы ее родственница?

Кэтрин не знала, что ответить. Родственница или нет? По неизвестным ей причинам Джек скрыл от нее правду. Все эти годы Кэтрин и Мэтти считали, что его мать давно покоится в могиле. Ее внезапное воскрешение не особенно обрадовало Кэтрин. Она попросту не знала, что ей делать с Мэтиган Райс. Почему Джек скрыл от нее существование своей матери? Из-за стыда? А может, он когда-то крупно поссорился с ней? Так, что не смог ее простить.

Нет. Я не родственница, — сказала Кэтрин. — Скоро состоятся похороны ее сына, и я бы хотела уведомить об этом миссис Райс.

Ее сын умер?

Да.

Как его звали?

Джек. Джек Лайонз.

О’кей.

Он погиб в авиакатастрофе.

Да! Неужто? — изумилась женщина. — А это случайно не самолет авиакомпании «Вижен»?

Да.

Боже мой! Какой ужас! Каким чудовищем надо быть, чтобы, убивая себя, лишить жизни стольких ни в чем неповинных людей!

Кэтрин промолчала.

Я не знала, что сын миссис Райс был на борту того самолета, — продолжал свой монолог молодой женский голос в телефонной трубке. — Вы хотите, чтобы я сказала ей о смерти сына. Извините, но вы, вероятно, не понимаете, что миссис Райс не вполне адекватна…

Я хочу, чтобы вы сделали это, — ледяным тоном заявила Кэтрин.

Ну… Сперва мне нужно поговорить со своим начальством… Спасибо, конечно, что позвонили. Я очень надеюсь, что на том злосчастном рейсе не летели близкие вам люди.

Вообще-то летели.

Боже мой! Я вам так сочувствую.

Мой муж был пилотом разбившегося авиалайнера.

В последующие дни они часто встречались. Отец Пол дважды ездил поговорить с Кэтрин в доме ее бабушки. Еще во время их первой встречи в доме священника Роберт убедил отца Пола в необходимости соблюдать строгую секретность. Кэтрин ограничивалась осторожными разговорами об оказании последних почестей покойному мужу, а священник шел ей навстречу.

Если бы не твердость и рассудительность отца Пола, то вся затея с поминальной службой закончилась бы полным фиаско.

Они выехали на час раньше, чтобы избежать вероятных дорожных пробок. На Мэтти была длинная серая шелковая юбка и свободный черный жакет. На Кэтрин и Джулии — строгие темные костюмы. Они крепко держались за руки, словно делясь друг с другом физическими и душевными силами, помогая справиться со стрессом. Вернее, Джулия держалась за руку Кэтрин, а та — за руку дочери.

Служба закончилась. Кэтрин поднялась со скамьи и повернулась. Перед ней сидели летчики в темных костюмах. Все они были из разных авиакомпаний. Большинство из них и понятия не имели о Джеке Лайонзе до его гибели. А за ними поднимались со своих мест одноклассники Мэтти. Кэтрин споткнулась, покачнулась, но, поддержанная заботливой рукой дочери, удержалась на ногах. Они поменялись ролями. Теперь Мэтти стала опорой для своей матери. Две женщины и девушка-подросток медленно шли по длинному проходу. Кэтрин казалось, что ему не будет конца. В ее голове, как старая грампластинка, крутилась мысль: «Когда я дойду до двери церкви и сяду в машину, ожидающую меня у крыльца, в нашей с Джеком совместной жизни будет поставлена жирная точка».

На следующий день в газетах появилась фотография Кэтрин, выходящей из дверей церкви Святого Иосифа. Весь стеллаж с прессой в «Ингербретсоне» был уставлен газетами, с первых страниц которых на Кэтрин взирало ее собственное лицо, искаженное горем до неузнаваемости: глубокие борозды морщин на лбу, впалый рот, печальные глаза… На фотографии она опиралась на руку дочери. Скорбь состарила ее лицо лет на десять. Оно застыло в гримасе боли.

Впрочем, не эта фотография вызвала у Кэтрин настоящее раздражение. Куда хуже был снимок, который настырный папарацци сделал на берегу моря, когда застукал вдову и Роберта в их убежище из валунов. Снимок запечатлел их оторопелые лица, кажущиеся испуганными и даже виноватыми. Какая чушь! На самом деле Роберт пришел в ярость от беспардонности папарацци и долго гнался за ним по берегу, ругая его на чем свет стоит. Неистовство спутника, перескакивающего с валуна на валун с грацией горного козла, передалось и Кэтрин. Преисполнившись праведного гнева и решимости, она вернулась в дом и сделала заявление, а потом… потом Сомерс посадил ее в лужу, сообщив о том, что мать Джека жива.

После того дня в «Ингербретсоне» Кэтрин перестала читать газеты и смотреть новости по телевизору. Первоначально планировалось, что Кэтрин и Мэтти лишь переночуют в доме Джулии после поминальной службы, но они задержались на все рождественские праздники. Ни матери, ни дочери не хотелось возвращаться в их полный горьких воспоминаний дом. Только однажды, находясь в доме бабушки, Кэтрин неосторожно переключила телевизор на канал новостей. Еще не успев понять, что к чему, она как завороженная уставилась на компьютерную анимацию, воспроизводящую взрыв рейса № 384. Первый взрыв оторвал кабину экипажа, второй разнес авиалайнер вдребезги. Компьютерная анимация воспроизводила предполагаемые траектории падения в океан различных частей самолета. Согласно комментариям появившегося на экране журналиста, падение не заняло и полутора минут. Кэтрин не могла оторвать глаз от телевизора.

Погруженная в безрадостные мысли, Кэтрин и не заметила, как небо заволокло густой пеленой облаков, солнце померкло и в комнате стало темно.

«Надо приниматься за работу», — нехотя отрывая голову от подушки, подумала она.

Услышав шаги в коридоре, женщина опустила ноги с кушетки и привстала. Первые секунды ей показалось, что это Джулия, передумав, все же решила помочь ей с генеральной уборкой. Но это оказалась не бабушка, а Роберт Харт.

Остановившись на пороге комнаты, он, не тратя времени на пустые формальности, сказал:

Я был у вашей бабушки, и она послала меня сюда.

Его руки, как обычно, были засунуты в карманы спортивной куртки светло-коричневого цвета. В джинсах Роберт выглядел как-то по-другому, чем в брюках, не столь официально. Прежде тщательно уложенные волосы растрепались. У Кэтрин возникло ощущение, что он только что поправлял прическу всей пятерней.

Я здесь как частное лицо, — сказал Роберт. — У меня появилось несколько свободных дней, вот я и решил проведать вас.

Женщину несколько удивило то, что она не слышала ни звонка, ни стука в дверь. А может, ее собеседник не стал утруждать себя излишними, по его мнению, формальностями? Вслух она этого не произнесла.

Я рада вас видеть, — улыбнулась Кэтрин.

Ей и впрямь стало немного легче на душе. Как будто часть груза спала с ее плеч.

Как Мэтти? — подойдя к окну и сев на красный лакированный стул, спросил Роберт.

В уме Кэтрин промелькнула шальная мысль — сфотографировать его на фоне светло-зеленой стены. Красивое, мужественное лицо. Импозантная фигура. Небрежно зачесанные назад волосы пепельного цвета. Роберт сидел, чуть ссутулившись, не вынимая рук из карманов куртки. Чем-то он был похож на героя британских фильмов о Второй мировой войне — на шифровальщика или разведчика.

Тихий ужас, — ответила она, радуясь, что у нее появился собеседник, которому можно излить накопившееся на душе.

С бабушкой, которой и так приходилось несладко, Кэтрин старалась не разговаривать на тревожащие ее темы, не делиться страхами относительно душевного состояния Мэтти. Она боялась, что для семидесятивосьмилетней женщины события последних недель могут иметь роковые последствия.

Такой нервной я ее еще никогда не видела, — откровенно призналась Кэтрин. — Каждую минуту как на иголках. Не может ни на чем сосредоточиться. Пытается смотреть телевизор, но каждый раз это заканчивается плачем. Даже малейшая ассоциация с авиацией напоминает Мэтти о погибшем отце. Вчера она ездила к Тейлор развеяться, а вернулась вся в слезах. Один идиот спросил ее: «Будет ли суд?» У Мэтти случилась истерика. Старшему брату Тейлор пришлось срочно везти ее обратно к Джулии.

Роберт с интересом разглядывал лицо Кэтрин.

Я не знаю, что делать, Роберт. Я беспокоюсь за Мэтти, очень сильно беспокоюсь. Ей плохо. Она почти ничего не ест. Временами у нее случаются приступы истерического смеха, а чаще она плачет. Моя дочь ведет себя, прямо скажу, неадекватно. Вчера я сказала ей, что жизнь, несмотря на все, продолжается, поэтому ей следует подчиняться правилам поведения, существующим в обществе. Мэтти пришла в ярость и заявила мне, что для нее больше не существует никаких правил.

Роберт закинул ногу на ногу.

Как прошли рождественские праздники? — спросил он.

Грустно и, я бы сказала, жалко. Тяжелее всего было видеть, как Мэтти старалась показать, что ей весело и она рада празднику. Я понимаю, она делала это ради меня и Джулии, ради памяти Джека, но лучше бы мы вообще ничего не праздновали. Ну а вы? Как вы отпраздновали Рождество?

Грустно и жалко, — пошутил Роберт.

Кэтрин улыбнулась.

Что вы здесь делаете? — осматривая комнату, спросил он.

Прячусь от работы. Я всегда здесь укрываюсь, когда хочу отдохнуть или прийти в себя. Лучше скажите, что привело вас в наши края.

У меня сейчас небольшой отпуск… — начал Роберт.

И?..

Он вытянул ноги, засунул руки в карманы джинсов и наконец выдавил из себя:

Накануне катастрофы Джек не ночевал у себя в номере.

Воздух в комнате показался Кэтрин спертым, даже удушливым.

И где же он ночевал? — тихо спросила она.

Способность людей быстро задавать вопросы, ответы на которые они на самом деле не хотят услышать, всегда удивляла ее. Как будто одна часть раздвоенной человеческой души бросает вызов другой.

Мы не знаем, — ответил Роберт. — Он ведь был единственным американцем в экипаже. Когда самолет приземлился, Мартин и Салливан разъехались по домам. Мы знаем, что Джек ненадолго заходил в свой номер. Он сделал два звонка: один — вам, другой — в ресторан. Он заказал столик на вечер. На допросе горничная заявила, что Джек не ночевал в своем номере в ночь с воскресенья на понедельник. Сотрудники отдела безопасности узнали об этом через пару дней после падения самолета, а сегодня в полдень эту информацию сообщат по телевидению.

Кэтрин прилегла на кушетку и уставилась в потолок. Звонок Джека не застал ее дома. Муж оставил ей сообщение на автоответчике: «Привет, дорогая! Я добрался. Сейчас я иду в ресторан поужинать. Ты звонила Альфреду? Перезвоню тебе позже».

Я не хотел, чтобы эта новость застала вас врасплох, — сказал Роберт.

Мэтти…

Я сказал Джулии.

Встав со стула, он подошел к кушетке и сел в ногах у Кэтрин.

Она обратила внимание, что его рубашка того же цвета, что и куртка, возможно, чуть темнее, хотя и не намного.

В голове у Кэтрин бушевал чудовищный по силе ураган беспорядочных мыслей. Если Джек не спал в своем номере, то где же он в таком случае был? Она зажмурилась, не желая соглашаться с напрашивающимся выводом. Минуту назад, если бы кто-то спросил у нее, был ли Джек верным мужем, она бы, не колеблясь, ответила: «Да». Супружеская измена казалась чем-то несовместимым с характером Джека Лайонза.

Все будет хорошо, — попытался успокоить ее Роберт.

Это не было самоубийством, — упрямо заявила Кэтрин.

Он наклонился вперед и положил свою руку поверх ее руки. Повинуясь инстинкту, женщина попыталась высвободить руку, но он ее удержал.

Кэтрин видела, что Роберт ждет очередного вопроса. Она не хотела его задавать, но прекрасно понимала, что глупо прятать голову в песок, как страус. Медленно, но настойчиво высвободив свою руку, Кэтрин приподнялась на локтях.

На скольких человек Джек зарезервировал столик? — как можно небрежнее спросила она.

На двоих.

Кэтрин плотно сжала губы.

«Это еще ничего не означает, — мысленно успокаивала она себя. — Он мог заказать столик для своего товарища».

Женщина видела, что глаза Роберта беспокойно бегают, осматривая комнату.

«А может, с ним ужинала одна из стюардесс?»

Когда Джек был на работе, как вы связывались друг с другом? Кто кому звонил? — спросил Роберт.

Он. Так было проще. Мое расписание ведь, в отличие от его, никогда не менялось. Добравшись до своего номера, Джек звонил мне. Если возникала срочная потребность, я оставляла сообщение на его автоответчике, и Джек перезванивал мне. Мы условились об этом давно. Ему нужно было высыпаться, а мой звонок мог разбудить его.

Кэтрин попыталась вспомнить, чья это была идея. Ее или Джека? Они договорились об этом много лет назад. Когда именно, Кэтрин уже не помнила. У нее никогда не возникало ни малейших сомнений в целесообразности и практичности принятого решения, ни малейших подозрений, что Роберт может злоупотребить ее доверием.

Жаль, что нельзя допросить членов его экипажа, — сказала Кэтрин.

«Чужая душа потемки. Откуда мы можем знать, что чувствует и думает другой человек?» Так говорила Мэтти в тот день, когда узнала о предполагаемом самоубийстве отца.

Женщина встала с кушетки и подошла к окну. Кэтрин была одета в старую хлопчатобумажную трикотажную рубашку и джинсы до колен, которые она не снимала уже много дней. Даже ее носки не отличались чистотой, потому что, одеваясь утром, Кэтрин и помыслить не могла, что ей придется сегодня принимать гостей.

«Когда приходит горе, то первой его жертвой становится опрятность, — подумала она. — Или, может, чувство собственного достоинства?»

Я больше не плачу, потому что меня лишили этой возможности, — пожаловалась женщина.

Кэтрин…

Это беспрецедентный случай! Такого еще не бывало! Ни одного летчика гражданских авиалиний до сих пор не обвиняли в том, что он совершил самоубийство, умышленно разбив свой самолет.

Вы ошибаетесь, — замявшись, сказал Роберт. — Такое уже случалось.

Кэтрин резко повернула к нему голову.

В августе 1994 года близ Агадира разбился авиалайнер марокканского королевского аэрофлота. Правительство, изучив «черный ящик», обвинило в этом командира экипажа. Намеренно выведя из строя автопилот, летчик направил самолет на столкновение с землей. Машина начала разваливаться еще в воздухе. Погибло сорок четыре человека.

Боже правый!

Кэтрин закрыла лицо руками. Она представила себе ужас, охвативший второго пилота, когда он понял, что делает командир экипажа. А что ошутили пассажиры за несколько секунд до гибели?

Когда опубликуют расшифровку аудиозаписи разговоров экипажа? — поинтересовалась Кэтрин.

Роберт отрицательно покачал головой.

Очень сомневаюсь, что отдел безопасности захочет этого. Согласно существующему законодательству, они могут не обнародовать аудиозапись. Это не тот случай, когда в дело вступает закон о свободе информации. Даже если они что-то и обнародуют, то ручаюсь, не обойдется без цензурных купюр, а то, что не вырежут, будет малопонятной галиматьей.

Значит, я ее так никогда и не услышу?

Думаю, да… не услышите…

Кэтрин почувствовала себя несколько задетой.

Но тогда… как мы узнаем, что же случилось на борту?

Около тридцати независимых друг от друга агентств из трех стран мира работают сейчас над расследованием причин падения самолета, — авторитетно заявил Роберт. — Поверьте мне, профсоюз меньше всего заинтересован в том, чтобы одного из его членов обвинили в самоубийстве и гибели стольких людей. Почти каждый конгрессмен из Вашингтона выступает за более основательное психологическое тестирование пилотов. Профсоюз — против. Чем скорее уляжется вся эта шумиха, тем лучше.

Кэтрин помассировала руки, восстанавливая кровообращение.

И здесь не обошлось без политики! — не скрывая своего недовольства, сказала она.

Такова жизнь.

И поэтому ваши боссы послали вас ко мне?

Роберт молча уселся на кушетку и разгладил ладонями складки на покрывале.

Нет, меня никто никуда не посылал, — глядя ей прямо в глаза, сказал он.

Значит, сегодня вы приехали…

…потому что хотел видеть вас.

Кэтрин улыбнулась и медленно покачала головой. Она хотела ответить, что очень рада видеть его в своем доме и что без его моральной поддержки ей приходилось довольно трудно, но, заколебавшись, сказала лишь:

Надеюсь, твоя рубашка не боится пыли.

Нет. А что?

Я хочу прибрать в доме. Поможешь?

Ливень барабанил по толстым стеклам в огромных окнах зрительного зала. Помещение было построено давно, — еще в двадцатые годы прошлого столетия, — и с тех пор ни разу не ремонтировалось. На обшитых панелями стенах красовались имена учеников школы и надписи любовного содержания. Тяжелый малиново-коричневый занавес, который то и дело заедало, спадал живописными складками по обе стороны сцены. Только совсем недавно опекунский совет снизошел до того, что выделил деньги на замену кресел в зрительном зале, наконец-то убедившись, что за долгие десятилетия многие поколения учеников так исписали и изрезали их перочинными ножами, что сиденья эти пришли в полную негодность. Теперь на их место поставили кресла из недавно закрывшегося кинотеатра «Эли-Фолз». Само здание кинотеатра пустили на слом, а на его месте возвели банковский офис.

Зал медленно заполняли рассаживающиеся по своим местам родители. Оркестр, превозмогая самого себя, играл марш «Блеск и великолепие». Кэтрин дирижировала в оркестровой яме. Двадцать три ученика средней школы города Эли добросовестно старались произвести на зрителей самое выгодное впечатление. Для неискушенного в музыке слушателя они вполне могли сойти за профессионалов, однако Кэтрин прекрасно знала, что кларнетистка Сьюзан Ингалз чудовищно фальшивит, а более нервный, чем всегда, барабанщик Спенсер Клоссон никак не может попасть в такт.

На любой другой работе то, чем занимается Кэтрин, назвали бы «сверхурочкой», но только не в школе.

К счастью, сегодня — не церемония вручения аттестатов, а всего лишь присуждение школьных наград за выдающиеся достижения в учебе. Из пяти старшеклассников, игравших в оркестре, двое имели шанс быть отмеченными.

«Одно из немногих преимуществ маленьких школ — в том, что церемонии там не занимают много времени», — подумала Кэтрин.

Не выпуская из рук дирижерской палочки, она села на стул возле играющего на тубе Джимми Де Мартино, обдумывая все «за» и «против» того, чтобы отозвать Сьюзан Ингалз за кулисы и помочь ей настроить кларнет.

Директор произнес традиционную речь, затем выступил его заместитель, делегированный старшими классами выпускник произнес прощальную речь…

Кэтрин честно пыталась следить за происходящим на сцене, но мысли о ждущих ее дома непроверенных контрольных работах не давали ей сосредоточиться. Последние недели учебного года всегда были для Кэтрин полны треволнений и неоправданной, по ее мнению, сумятицы. Пять дней кряду она репетировала с оркестром и двадцатью восемью учащимися выпускного класса церемониальное прохождение строевым шагом под аккомпанемент «Блеска и великолепия». Пока репетиции выглядели довольно бледно, но по опыту предыдущих выпусков Кэтрин знала, что во время церемонии все будет по-другому. Растроганные выпускницы пустят слезу и…

Отзвучали речи, и директор начал называть имена призеров. Кэтрин посмотрела на часы. До окончания церемонии осталось не более получаса. Потом ее оркестр заиграет «Добровольца-трубача», а люди будут медленно расходиться по домам. Наконец-то у нее появится время проверить контрольные работы по истории и подсчитать общий балл. Завтра у Мэтти годовая контрольная по математике…

Когда директор произносил имя очередного победителя, в зале раздавались аплодисменты, изредка приветственный свист. Сидевшие в первом ряду выпускники по одному поднимались на сцену, а затем возвращались в зрительный зал, сжимая в руках скрученные в трубочку и перевязанные ленточками почетные грамоты. Иногда им дарили памятные подарки. Джимми Де Мартино получил награду за достижения в области физики. Пока он ходил за грамотой, Кэтрин держала его тубу у себя на коленях.

Минуло полчаса. Инстинктивно догадавшись, что церемония завершена, Кэтрин встала со своего места и подошла к дирижерскому пюпитру. Сделав музыкантам знак взять инструменты, женщина поменяла ноты и, скрестив руки на груди, встала, повернувшись спиной к залу.

Она ошиблась. Директор еще не закончил с награждениями. Погруженная в свои мысли, Кэтрин расслышала лишь обрывки фраз: «за максимально высокий набранный балл» и «среди учеников старших классов». Имя произнесено. Медленно, словно во сне, Мэтти поднимается со своего стула и протягивает матери кларнет. Она одета в белую футболку, слишком короткую, по мнению Кэтрин, черную юбку и простые туфли. Зажав кларнет под мышкой, женщина зааплодировала.

«Почему Джека нет с нами?» — пронеслось в ее голове.

Позже, в гримерке, Кэтрин чуть не задушила свою дочь в объятиях.

Ты молодец! Я так горжусь тобой!

Мам! — вырываясь из ее объятий и едва переводя дух, промолвила Мэтти. — Можно я позвоню папе и расскажу о награде?

Джек был сейчас в Лондоне и наверняка давно уже спал, но Кэтрин, посомневавшись с долю секунды, пришла к выводу, что по случаю такого события можно один раз отступить от правил.

Хорошо, — сказала она. — Звони. В кабинете директора есть телефон.

Набрав номер своей телефонной карточки, Кэтрин позвонила в Лондон. Безрезультатно. Повесив трубку, она снова позвонила в гостиничный номер, в котором, прилетая в Лондон, останавливался Джек. Тщетно. За окном бушевал ветер, обрушивая потоки дождя на покрытый лужами асфальт. Подумав, что если позвонить в третий раз, то Джек, поняв, что это она, непременно поднимет трубку, Кэтрин попыталась пробиться через гробовое молчание к мужу. Ничего.

«В Лондоне сейчас полвторого утра. Где он пропадает посреди ночи?» — думала она.

Давай позвоним из дому, — улыбаясь, сказала Кэтрин дочери.

Но и дома ее ждало разочарование. Она трижды безрезультатно звонила в Лондон, причем дважды в отсутствие Мэтти. Наконец Кэтрин сдалась и, оставив на автоответчике сообщение, принялась печь шоколадные пирожные с орехами. Ее радость несколько померкла. До крайности взволнованная Мэтти, не способная сосредоточиться на подготовке к завтрашней контрольной работе по математике, сидела в кухне, болтая с Кэтрин, пока та взбивала жидкое коричневатое тесто. Впервые речь зашла о предстоящей учебе в колледже. Кэтрин никогда не строила слишком долгосрочных планов, относящихся к будущему Мэтти, поэтому желание дочери продолжать учиться после окончания школы произвело на мать огромное впечатление.

Когда Мэтти легла спать, наигранное веселье Кэтрин начало уступать место раздражению. Она засиделась допоздна, подсчитывая годовой балл каждого из своих учеников. Около полуночи она снова позвонила Джеку. По лондонскому времени это равнялось пяти утра. Ничего. Раздражение бурлило в ее сердце, когда женщина вслушивалась в протяжные гудки, раздающиеся в трубке телефона. «В чем дело?» Через час Джек должен будет ехать в аэропорт. Сегодня у него рейс «Хитроу — Амстердам — Найроби». Она начала волноваться за мужа. «А вдруг с ним что-то случилось?» Тревога и раздражение боролись в ее душе до тех пор, пока Кэтрин не заснула, сидя на диване со школьным журналом и калькулятором на коленях.

Джек позвонил около часа ночи, точнее, без четверти час. Пo лондонскому времени — без пятнадцати минут шесть.

Его встревоженный голос ворвался в полусонное сознание жены:

Кэтрин! Что случилось? С тобой все в порядке? А с Мэтти?

Где ты был? — вскакивая с дивана, хрипло спросила она.

Здесь. Все это время я был здесь. Я только что прослушал автоответчик. Почему ты мне звонила?

Ты мне лучше скажи, почему ты не поднимал трубку?

Я ужасно устал, хотел выспаться, вот и отключил звонок телефона. Мне кажется, что у меня начинается грипп.

В голосе мужа звучала неприкрытая озабоченность: как-никак, а при его работе часто случаются острые респираторные заболевания.

Хорошо еще, что это не был срочный звонок, — с нескрываемым раздражением в голосе заявила Кэтрин.

Извини! Мне очень жаль! Просто я устал и подумал, что надо выспаться. Еще раз извини, Кэтрин! Зачем ты звонила?

Потом узнаешь. Мэтти сама скажет тебе, когда ты вернешься домой.

Надеюсь, ничего плохого?

Нет. Как раз наоборот, — немного успокоившись, произнесла Кэтрин.

Может, намекнешь?

Не могу. Я обещала Мэтти.

Не думаю, что ты станешь будить ее посреди ночи.

Нет, не стану. Завтра утром у нее итоговая контрольная работа.

Я позвоню ей из самолета, — пообещал Джек.

Кэтрин потерла рукой заспанные глаза. На другом конце линии муж молча дышал в трубку. Как бы ей хотелось сейчас увидеть лицо Джека, очутиться в его постели! Она ни разу не бывала в меблированных комнатах для служащих авиакомпании. Джек говорил, что они похожи на многокомнатные гостиничные номера. Всюду царит доходящая до стерильности чистота.

Итак?.. — прервала тишину женщина.

Кэтрин! Мне действительно жаль. Я попрошу установить в моем номере систему, которая будет принимать срочные звонки. Я куплю таймер.

Она зевнула в трубку.

Джек! Ты меня еще любишь?

Повисла неловкая пауза.

Почему ты спрашиваешь об этом?

Не знаю. Возможно, потому, что ты давно перестал мне об этом говорить.

Я тебя люблю, — прочистив горло, сказал муж. — Я очень тебя люблю. Ложись лучше спать. Я позвоню тебе в семь.

Кэтрин ждала, когда Джек повесит трубку, но он так и не сделал этого.

Кэтрин! — вновь раздался его голос.

Да?

Что случилось? Что-то не так?

Она не знала, что ему ответить. Ее одолевало легкое беспокойство. Кэтрин чувствовала себя уязвимой и одинокой. Возможно, она просто слишком долго не видела Джека. Возможно, это следствие переутомления.

Я замерзла, — копируя речь дочери, сказала она.

Замерзла? — переспросил Джек.

Да.

Кэтрин представила себе, как ее муж, должно быть, сейчас улыбается ее шутке.

До скорого, — сказал Джек и повесил трубку.

До скорого, — повторила за ним жена в безжизненную трубку телефона.

Они вытирали пыль и пылесосили полы, мыли кафель в ванной комнате и выносили полные мусорные пакеты, заправляли кровати и бросали грязное белье в предназначенные для него корзины. Они переходили из комнаты в комнату и убирали, убирали, убирали… Как любой мужчина, Роберт не особенно хорошо умел застилать постели, но полы в кухне и других комнатах драил с таким остервенением, словно наказывал их за что-то. В спальнях Кэтрин и ее дочери мужчина действовал с завидной невозмутимостью, отправляя в корзину грязное постельное белье и предметы личного туалета. В кабинете Джека он, не выказывая излишнего любопытства, подобрал с пола разбросанные бумаги и, не глядя, засунул их в ящик стола. В комнате Мэтти Кэтрин почувствовала на себе испытывающий взгляд Роберта. Казалось, он боялся, что хрупкое самообладание его спутницы даст трещину, но Кэтрин держалась на удивление стойко. Она даже помогла Роберту вытащить сухую елку из «длинной» комнаты и вынести ее через кухню и прихожую во двор. Сухие колючие иголки усыпали кафель и доски пола.

Уборку закончили довольно поздно.

Будет снег, — поливая кухонную раковину из шланга, сказал Роберт.

И впрямь: легкие молочно-белые облака, парившие в небе с утра, сменились низкими свинцово-серыми тучами.

Открыв дверцу тумбы под раковиной, Кэтрин спрятала туда пластиковые баночки и бутылочки с «Пайн Сол», «Комет» и другими моющими и чистящими средствами. Ополоснув руки под шлангом, она вытерла их полотенцем.

Я проголодалась, — произнесла женщина.

Ее душу наполняло чувство исполненного долга.

У меня в машине замороженные омары, — сказал Роберт.

Кэтрин удивленно подняла брови.

Я купил их в «Ингербретсоне», — пояснил он. — Люблю омаров.

А я не очень.

В ящике для столового серебра я видел вилки и щипцы для омаров.

А ты наблюдательный, — улыбнулась женщина.

Иногда.

Однако, пристально глядя в его лицо, Кэтрин не могла отделаться от неприятного чувства, что наблюдательность — преобладающая черта характера Роберта Харта.

Начался снегопад. Поднявшийся ветер швырял тысячи тысяч маленьких льдинок в оконные стекла дома.

Пока Роберт готовил в кухне омаров, Кэтрин сервировала стол в «длинной» комнате. Из холодильника она достала две бутылки пива. Открыв одну бутылку, она уже потянулась к другой, когда внезапная мысль сверкнула в ее голове: «Роберт не пьет». Смущенная, Кэтрин попыталась незаметно поставить бутылки обратно в холодильник.

Не беспокойся, — стоя у газовой плиты, сказал Роберт. — Можешь храбро пить пиво. Я не обижусь. У меня уже давно нет тяги к алкоголю.

Кэтрин посмотрела на часы. Одиннадцать двадцать.

Она почувствовала себя затерявшейся в потоке времени. Была пятница, и при обычных обстоятельствах в будний день она должна была находиться в школе, вести пятый урок и ни в коем случае не пить пиво. Конечно, рождественские каникулы внесли свою лепту в сумятицу последних дней, и до второго января Кэтрин могла не показываться на работе, но мысль о предстоящем возвращении к привычной преподавательской рутине пугала ее. Она подумала о своих учениках, об их возможной реакции на передаваемую по телевизору чушь и постаралась отогнать неприятные мысли.

Без пяти двенадцать Роберт отключил все телефоны.

Что бы ни случилось, это подождет часок-другой, — сказал он Кэтрин.

Женщина согласилась.

В «длинной» комнате она застелила стол скатертью с большими красными цветами. На фоне мрачного неба яркая расцветка скатерти казалась несколько неуместной. Роберт поставил музыку. В. В. King.

Кэтрин захотелось цветов.

«Что я праздную? — пытаясь заглушить чувство вины, спрашивала она себя. — Генеральную уборку в доме или то, что я справилась с кризисом последних одиннадцати дней?»

Кэтрин расставила на столе посуду, миски для панцирей омаров, нарезанный хлеб, топленое сливочное масло и большой рулон бумажных полотенец.

Из кухни пришел Роберт, сжимая в руках мокрые скользкие тарелки с омарами. На его рубашке виднелись темноватые пятна.

Я проголодался как волк, — ставя тарелки на стол и садясь напротив Кэтрин, сказал он.

Женщина склонилась над своей тарелкой и замерла как громом пораженная нахлынувшими на нее воспоминаниями. Картины прошлого были настолько свежи, что ей пришлось зажать рукой рот, из которого рвался на волю крик боли и страдания.

Что с тобой? — встревоженно спросил Роберт.

Кэтрин замотала головой, отгоняя непрошеные воспоминания. Глубоко вдохнув, она медленно выпустила воздух. Ее руки мягко опустились на столешницу, а взгляд перекочевал со злосчастного омара на расстилавшийся за окном пейзаж.

Ничего страшного. Просто я кое-что вспомнила, — сказала она Роберту.

Что? — полюбопытствовал он.

Я и Джек…

Здесь? — с полуслова понял ее Роберт.

Кэтрин утвердительно кивнула.

Ели омаров?

…Теплый солнечный день клонился к вечеру. Было часов пять после полудня, может быть, чуть меньше. Мэтти отправилась в гости к своей подруге. День выдался теплым и погожим, как и полагается в самом начале лета. Зеленоватый, как морская вода, свет лился пульсирующими волнами из огромных окон «длинной» комнаты. На столе красовалась откупоренная бутылка шампанского. Что они отмечали, Кэтрин не помнила. Кажется, ничего особенного. Им хотелось заняться любовью, но вареные омары выглядели такими аппетитными, что Кэтрин и Джек, не сговариваясь, решили повременить с этим. Ожидание подогревало их обоюдное желание. Кэтрин очень эротично обсасывала лапки своего омара, издавая причмокивающие звуки и призывно облизывая язычком губы. Джек от души веселился, называя ее искусительницей…

Извини! — сказал Роберт. — Мне следовало быть осмотрительнее. Может, перейдем в кухню?

Нет, — решительно возразила Кэтрин, останавливая занесенную над ее тарелкой руку. — Ты не мог этого знать. К тому же куда ни глянь в этом доме, повсюду лежат вещи, так или иначе напоминающие мне о Джеке. Прямо не дом, а минное поле. Еще немного, и я соглашусь сделать себе лоботомию.

Высвободив свою руку, Роберт успокаивающе похлопал Кэтрин по запястью. Делал он это так, как обычно делает мужчина-друг, утешая свою расстроенную подругу. Его прикосновение было теплым, даже горячим по сравнению с леденящим холодом ее руки.

Ты очень добр ко мне, — сказала Кэтрин.

Время шло. Который час? Она не знала. Секунды сливались в минуты, а минуты нанизывались одна на другую. Кэтрин прикрыла глаза. Ее разморило после пива. Ей захотелось, чтобы Роберт прикоснулся к ее ладони, сжал ее.

Пальцы Кэтрин расслабились. Напряжение спало. Ощущения были полны легкого эротизма, но без вульгарности. Ее взгляд затуманился. Рассеянный свет, льющийся из окон, казался серым и безжизненным. В глубине души женщина осознавала, что должна испытывать определенную неловкость из-за двусмысленности своего положения, но неловкости почему-то не было.

Желая, должно быть, вывести ее из сомнамбулического состояния, Роберт чуть сильнее сжал ее руку.

Ты похож на священника, — почему-то сказала Кэтрин.

Роберт засмеялся.

Нет, совсем не похож.

Знаешь, я воспринимаю тебя именно как…

…преподобного отца Роберта, — улыбнувшись, продолжил он за нее.

«Кого волнует то, что рука постороннего мужчины гладит мою руку? — подумала Кэтрин. — Как сказала Мэтти: “Теперь больше нет никаких правил”. Да и кто видит нас сейчас?»

За окнами валил густой снег.

По выражению лица Роберта она поняла, что он сейчас пытается угадать, о чем думает его сотрапезница. Впрочем, и сама Кэтрин не совсем отдавала себе отчет в своих мыслях. В батареях шумел пар, но в «длинной» комнате, как всегда зимой, было прохладно.

Небо за окнами стало таким пасмурным, что казалось, будто сейчас не день, а поздний вечер, смеркается.

Роберт оторвал свою руку от ее руки. Кэтрин почувствовала легкую досаду. «Зачем? Мне ведь было так хорошо!»

Она выпила вторую бутылку пива. Сообща они расправились с омарами и хлебом. Когда доиграл В. В. King, Роберт поднялся из-за стола и поставил компакт-диск с музыкой Брамса.

У тебя прекрасная фонотека, — вернувшись на свое место, сказал он.

Ты любишь музыку?

Да.

Какую?

Классическую. Особенно пианино. А чьи это записи? Твои или мужа?

Кэтрин опустила голову, не совсем понимая суть вопроса.

Насколько я знаю, страсть к музыке обычно разделяет только один из супругов. Мне еще не доводилось встречать семью, где музыку любили бы и муж, и жена, — пояснил Роберт.

Кэтрин задумалась.

Джеку медведь на ухо наступил, — наконец сказала она. — Он, правда, любил рок-н-ролл и кое-что из дисков Мэтти, в основном что-то ритмичное. Ну а ты?

Я люблю музыку, а вот моя бывшая жена — нет, — усмехнулся Роберт. — Музыкальный центр и большинство компакт-дисков она, правда, оставила себе… А вот один из наших сыновей унаследовал мой музыкальный слух. Он играет на саксофоне в школьном оркестре. Однако другой музыкой не интересуется.

Мэтти играет на кларнете. Я хотела, чтобы она научилась играть на пианино, но ничего кроме головной боли из этого не вышло.

Кэтрин вспомнила часы, которые она провела с Мэтти за пианино. Дочь всеми доступными ей средствами саботировала уроки музыки, с преувеличенным нежеланием разминая пальцы перед каждой гаммой и долго-долго почесывая спину. Заставить Мэтти сыграть мелодию детской песенки от начала и до конца было уже значительным достижением, а уж о повторном исполнении нечего было и мечтать. Часто все кончалось тем, что Мэтти заходилась в истерическом плаче, а Кэтрин, едва сдерживая вспышку гнева, выходила из комнаты. Через год тяжелой и безуспешной борьбы мать поняла: либо она перестанет третировать дочь, либо станет для нее врагом.

Сейчас, конечно, Мэтти жить не может без любимой музыки, как человек без кислорода. Музыка сопровождает ее повсюду — в спальне, в машине, в плеере во время пеших прогулок…

А ты сам играешь? — спросила Кэтрин.

Когда-то играл.

Она добавила еще один штрих к портрету Роберта, который начала рисовать со времени их первой встречи.

Он обмакнул кусочек омара в растопленное масло и отправил себе в рот.

Вечером накануне своего отъезда, — сказала Кэтрин, — Джек заходил в комнату Мэтти и сказал ей, что его друг достал для него два билета на игру «Селтикс», которая должна была состояться в следующую пятницу… Хорошие места… Я вот спрашиваю себя: будет ли отец приглашать свою дочь пойти вместе с ним на бейсбол, если в ближайшем будущем он запланировал совершить самоубийство?

Роберт вытер подбородок салфеткой.

Покончит ли счеты с жизнью мужчина, прежде чем увидит игру «Селтикс»? — округлив глаза, спросила Кэтрин.

Нет, — быстро заверил ее Роберт. — Это противоречит человеческой природе. Бессмыслица какая-то!

Джек попросил меня позвонить Альфреду, — продолжала женщина. — Надо починить душ. Сантехник должен был подъехать в пятницу, когда муж вернется домой. Если Джек намеревался покончить с собой, зачем тогда он просил позвонить сантехнику, почему вел себя как ни в чем не бывало?

Роберт потянулся за стаканом воды и откинулся на спинку стула.

Помнишь, — промолвила Кэтрин, — о чем меня спрашивали во время допроса сотрудники отдела безопасности? Их интересовало, были ли у Джека близкие друзья в Англии.

Да, помню.

Женщина посмотрела на миску с пустыми панцирями омаров.

Извини. Я на минутку, — вставая, сказала она.

Взбираясь по лестнице, Кэтрин пыталась вспомнить, стирала ли она те джинсы. Два дня она проходила в них, а затем бросила в бельевую корзину, не в свою корзину, а в корзину Мэтти. Нет, не стирала. Дочь — у Джулии, поэтому стирать приходилось там, а не здесь.

Джинсы нашлись в кипе грязного постельного белья и одежды, которую они с Робертом засунули в корзину пару часов назад. Из карманов Кэтрин вытащила мятые бумажки и чеки, несколько отсыревшие от близости с выброшенным в стирку влажным полотенцем.

Когда Кэтрин вернулась в «длинную» комнату, то застала Роберта сидящим на своем месте и внимательно наблюдающим за снегопадом. Отодвинув свою тарелку, женщина разложила бумаги на столе.

Взгляни на это, — протягивая Роберту лотерейный билет, сказала она. — Я нашла его в кармане джинсов Джека в день его гибели. Они висели на крючке на двери ванной. Тогда я не придала этому никакого значения: просто засунула билет себе в карман. Посмотри! Видишь надпись? «М в А». А вот цифры. Они тебе что-нибудь говорят?

Роберт внимательно изучил ряд цифр, и по блеску его глаз Кэтрин поняла: он пришел к тому же выводу, что и она.

Британский телефонный номер, — констатировал он.

Лондонский. Вот, смотри, один, восемь, один… Это код центральной телефонной станции Лондона.

Ты права.

Думаешь, такой номер существует на самом деле? — спросила Кэтрин.

Не уверен.

Давай проверим, — предложила она.

Женщина протянула руку, и Роберт неохотно вернул ей билет.

Мне любопытно, — словно оправдываясь, сказала она. — Если это и впрямь телефонный номер, то почему его написали на лотерейном билете? Смотри! Он новый. Джек, должно быть, купил его накануне вылета.

Кэтрин посмотрела на дату выдачи билета.

Так и есть! Все верно. Четырнадцатое декабря.

«Я веду себя очень разумно», — подумала она, подходя к висящему у дивана телефонному аппарату.

Подняв трубку, женщина набрала номер. Почти тотчас же она услышала далекие гудки. Они почему-то ассоциировались в ее сознании со старомодными парижскими телефонами, которые она видела в кино.

Алло!

Кэтрин вздрогнула от неожиданности. Она не знала что ей сказать.

Алло! — с раздражением произнес женский голос, не молодой, но и не старый.

Вдова взглянула на Роберта, словно прося у него помощи. В ее голове сам собою родился вопрос: «Вы знаете человека по имени Джек Лайонз?» — но Кэтрин так и не решилась его озвучить, посчитав слишком глупым.

Должно быть, я не туда попала, — сказала она. — Извините за беспокойство.

Кто это? — несколько встревоженно спросила незнакомая женщина.

Кэтрин молчала, не решаясь назвать свое имя.

В телефонной трубке раздался легкий щелчок, уведомивший Кэтрин, что ее собеседница повесила трубку.

Руки Кэтрин дрожали. Она повесила трубку на рычаг и села на диван.

Когда-то, еще учась в школе, она набралась смелости позвонить мальчику, который ей очень нравился, но затем так разволновалась, что не смогла назвать своего имени. Ее тогдашнее состояние во многом напоминало теперешнее.

Лучше позволить событиям идти своим чередом, — посоветовал ей Роберт. — Не зацикливайся на этом телефонном номере.

Пытаясь унять дрожь в руках, женщина провела ладонями по обтянутым джинсами бедрам.

Ты можешь кое-что для меня выяснить? — спросила Кэтрин.

Могу. А что именно?

Имена всех, кто летал с мужем. Полный список. За все годы.

Зачем тебе это? — удивился Роберт.

Возможно, я узнаю чье-то имя и вспомню что-нибудь любопытное.

Ну, если хочешь… — растягивая каждое слово, произнес он.

А я и сама не знаю, чего хочу.

Пока Роберт закачивал через Интернет список коллег Джека, Кэтрин разложила на столе мятые бумажки и пристально рассмотрела их. Чек из почтового отделения на двадцать два доллара.

«Возможно, и не за марки», — внимательно разглядывая чек, подумала женщина.

Разгладив листочек белой линованной бумаги, Кэтрин прочитала переписанное Джеком четверостишие:

На скалах, обдуваемых холодными ветрами,

Извечная кровавая вражда

Кипит в котлах измены, зависти и злобы,

Как масло, раскаленное в аду.

«Что значит это четверостишие?»

Женщина посмотрела на белую пелену за окнами. На лужайке перед домом выросли сугробы, и Кэтрин подумала, что нужно позвонить Джулии и спросить, как чувствует себя Мэтти, проснулась ли она или еще спит.

Она развернула второй листок линованной бумаги, содержащий памятку Джека.

«Бергдорф халат Фэд-Экс 20», — прочитала женщина.

«Странно, — подумала она, — но посылка с халатом Фэд-Экс так и не была доставлена двадцатого декабря».

В этом Кэтрин была абсолютно уверена.

Ей не давали покоя строки четверостишия. Они казались полной бессмыслицей, но Кэтрин пришла в голову мысль, что если она сможет отыскать стихотворение или поэму, из которой Джек переписал их, то все прояснится.

Женщина подошла к высокому стеллажу с книгами, сбитому из неокрашенных деревянных досок и брусков. Муж читал книги по авиации и биографии выдающихся людей. Иногда он почитывал «серьезные» романы. Кэтрин увлекалась книгами, написанными исключительно женщинами. Она предпочитала современных писательниц, хотя отдавала должное творчеству Эдит Вартон и Виллы Катер.

Старую антологию поэзии она нашла на нижней полке.

Присев в уголке дивана, женщина положила книгу себе на колени и принялась перелистывать страницы. Поняв бесполезность такого беглого листания, она решила серьезнее подойти к поискам. В начале антологии были помещены стихи, написанные еще в позднем средневековье. Сравнивая язык четверостишия с языком, которым написаны стихи, Кэтрин быстро дошла до середины книги. Только там начиналась поэзия, чья лексика и грамматика соответствовали искомому четверостишию.

Сверху раздался крик Роберта:

Согласно метеосводке ожидается шесть-восемь дюймов осадков! Я нашел то, что ты просила! Поднимись ко мне, пожалуйста!

За окнами, не переставая, падали большие пушистые хлопья снега.

«По крайней мере, я знаю, где Мэтти, — подумала Кэтрин. — Она в безопасности, и Джулия ни за что не выйдет из дому в такую метель».

Отложив в сторону антологию, женщина взобралась по лестнице на второй этаж.

Роберт сидел за столом, держа в руках сияющие чистотой листки бумаги из факса. Кэтрин неприятно было видеть постороннего на стуле покойного мужа.

Расскажи мне, что было на пленке, — попросила она.

Вот полный список людей из «Вижен», с которыми Джек летал на протяжении всей службы, — передавая ей факс, сказал Роберт.

Спасибо.

Кэтрина взяла протянутые ей листки бумаги, но даже не удосужилась взглянуть на них. Она поняла, что застала Роберта врасплох. Он не был готов к поставленному ею вопросу.

Пожалуйста, скажи, что ты знаешь.

Он немного отодвинулся от нее и скрестил на груди руки.

Я и сам не слышал записи. Никто из моего отдела не слушал ее.

Ну пожалуйста!

Хорошо. Но я могу только пересказать то, что услышал от одного моего приятеля. Он тоже работает в профсоюзе.

Спасибо, — искренне поблагодарила Кэтрин.

А может, лучше не надо?

Нет, надо, — сказала она, хотя в глубине души не была в этом уверена.

Роберт порывисто поднялся со стула и подошел к окну. Стоя к Кэтрин спиной, он заговорил подчеркнуто отрывисто и сухо, явно желая избавить свою речь от даже малейших оттенков эмоциональности.

Все было в порядке до пятьдесят шестой минуты полета. Джека авария застигла врасплох.

Застигла врасплох? — переспросила Кэтрин.

Он покинул кабину через пятьдесят шесть минут и четырнадцать секунд после взлета. Джек не сказал своим коллегам, в чем дело, только проинформировал их, что скоро вернется. Те, кто прослушал запись, считают, что пилот ходил в туалет.

Роберт отвернулся от окна и посмотрел в сторону Кэтрин.

Женщина кивнула в ответ.

Через две минуты старший помощник Роджер Мартин заявил, что его головной телефон не работает. Он попросил бортинженера Трэвора Салливана одолжить ему свой аппарат. Салливан передал Мартину головной телефон со словами: «На, возьми». Подключив его, старший помощник остался доволен. «Отлично, — сказал он Салливану. — Дело не в штепсельной вилке. Мой телефон, наверно, испорчен».

Значит, у Роджера Мартина сломался головной телефон? — переспросила Кэтрин.

Да. Мартин вернул бортинженеру телефон. Салливан сказал: «Подожди минутку. У Лайонза должен быть запасной». Затем бортинженер расстегнул ремень безопасности и потянулся к летной сумке Джека. Вы знаете, где лежат сумки?

Рядом с пилотами.

Точно. У перегородки рядом с креслом каждого пилота. Насколько можно судить по аудиозаписи, Салливан вытащил из сумки твоего мужа нечто необычное, нечто, что вызвало восклицание: «Что за черт!»

Необычное?

Угу, — мотнув головой, произнес Роберт.

Не головной телефон?

Нет. Что-то другое. Мы точно не знаем.

И?..

Затем Джек вошел в кабину. Салливан обратился к нему: «Лайонз! Что это? Дурацкая шутка?»

Роберт оперся о подоконник.

На пленке слышны звуки, которые некоторые эксперты приняли за шум борьбы. Как бы то ни было, стычка была короткой. Затем Салливан крикнул: «Что за черт!»

И?..

«Боже мой!»

Кто крикнул: «Боже мой!»?

Салливан.

И?..

И все.

Как все? — оторопела женщина.

На этом запись обрывается.

Кэтрин подняла глаза к потолку, соображая, что бы это значило.

В летной сумке моего мужа была бомба, — тихо произнесла она. — Бомба с таймером. Вот почему они думают, что Джек совершил самоубийство.

Отодинувшись от подоконника, Роберт засунул руки в карманы джинсов.

Это еще не доказано, — сказал он. — Малейшая неточность в прочтении записи может полностью изменить ее смысл. Даже если эксперты правильно расслышали и интерпретировали все слова и звуки, общий смысл может быть другим. Я тебе об этом уже говорил.

Ты уверен, что Джек зашел в кабину?

Да. На пленке слышен шум открывающейся, а потом закрывающейся двери, лязг защелки замка. После этого Салливан обратился непосредственно к вошедшему Джеку.

Я никак не могу понять, — сказала Кэтрин, — как в летной сумке Джека могло очутиться нечто, чему там не место… что-то опасное…

Это как раз легко объяснить, — улыбнулся Роберт, переводя взгляд с нее на падающий за окном снег. — Многие пилоты занимаются контрабандой. Причем в большинстве случаев они перевозят вполне безвредные с точки зрения уголовного кодекса вещи.

Неужели?!

Да. И не только пилоты международных линий. Многие другие члены экипажа время от времени занимаются контрабандой. Я знаю это по собственному опыту. Обычно они перевозят золотые или серебряные украшения. Иногда драгоценные камни.

Кэтрин подумала обо всех украшениях, подаренных ей Джеком за годы совместной жизни: тонкий золотой браслет на годовщину их свадьбы, золотая S-образная подвеска на ее день рождения, бриллиантовые сережки на Рождество…

Сотни раз входя и выходя из аэропорта, летчики заводят дружбу с охранниками и таможенниками. Они болтают, рассказывают друг другу о своих семьях. В среде таможенников считается невежливым досматривать личные вещи летчиков. Когда я летал, то показывал паспорт всего лишь несколько раз, а мою летную сумку вообще ни разу не осматривали.

Кэтрин покачала головой.

Я и не знала. Джек никогда мне об этом не говорил.

Некоторые пилоты предпочитают помалкивать о своих делишках. Получив подарок, жена, я думаю, не будет в восторге, узнав, что ее муж незаконно пронес его, минуя таможню.

Раньше ты сам занимался контрабандой? — спросила Кэтрин.

На Рождество? Всегда. Когда члены моего экипажа собирались вместе перед посадкой на самолет, то первый вопрос был: «Что ты пронес для жены?»

Плечи Кэтрин ссутулились. Она засунула руки в карманы джинсов.

Почему Джек ничего не сказал? — спросила она Роберта. — Если он не знал, что в его сумке бомба, то должен был удивиться словам Салливана, закричать: «О чем ты говоришь?» А вместо этого он молчал.

Не обязательно. Не факт.

Джек солгал мне о своей матери, — сказала Кэтрин.

Ну и что?

Он не ночевал в своем номере.

Это еще ни о чем не говорит.

Кто-то пронес бомбу на самолет в летной сумке, — сказала женщина.

Если бомба вообще была, то такой сценарий вполне вероятен.

Джек должен был знать о бомбе. Ведь это, в конце концов, его летная сумка.

В этом я не уверен, — покачал головой Роберт.

Марокканский пилот совершил самоубийство, взорвав свой самолет, — не унималась Кэтрин.

Там все было по-другому.

Откуда ты знаешь?

Не пытайся играть роль адвоката дьявола, — излишне громко заявил Роберт. — Ты ведь в глубине души веришь в невиновность Джека.

Он зевнул и с разочарованным видом вновь отвернулся к окну.

Я рассказал все, что знал.

Список состоял из девяти страниц, распечатанных на факсе. Начинался он с имен членов экипажа разбившегося самолета и заканчивался 1986 годом, когда Джек приступил к работе в «Вижен». Кэтрин бегло просмотрела записи: Кристофер Хейверстро, Пол Кеннеди, Майкл Ди Сантис, Ричард Голдсвейт… Время от времени перед ее мысленным взором всплывало лицо мужчины или женщины, с которыми они с Джеком вместе обедали или которых она встречала на корпоративных вечеринках, но большинство имен были незнакомы ей, особенно тех, кто проживал в Англии. Возможно, впервые в своей жизни Кэтрин с такой отчетливостью осознала, что с общественной точки зрения профессию летчика можно назвать «нелюдимой». Члены экипажа, с которыми летал Джек, могли жить в разных городах, а то и на разных континентах.

Просматривая данные за 1992 год, женщина остановилась, как громом пораженная. Вот оно! Это имя она искала, даже не вполне отдавая себе отчет в том, что ей, собственно говоря, нужно. Редкое имя, необычное. Мойра Боланд, стюардесса.

Мойра Боланд, — вслух произнесла Кэтрин.

«Чье это имя?.. Французское?..»

Она не была уверена, что правильно произносит его.

Нагнувшись, женщина открыла большой ящик письменного стола Джека. Конверта с написанными карандашом в уголке именем и цифрами там уже не было, но Кэтрин прекрасно помнила небрежно нацарапанные на рекламном проспекте «Бей бэнка» каракули: «Мойра в 15:30».

Инстинктивно понимая, что если она сейчас не сделает этого, то погрязнет в нерешительности и самокопании, Кэтрин вытащила из кармана джинсов лотерейный билет и положила его на стол. Подняв телефонную трубку, она набрала написанный на билете номер.

Голос, раздавшийся в трубке, как две капли воды походил на голос, говоривший с ней в прошлый раз.

Здравствуйте! Мне нужно поговорить с Мойрой! — делая ударение на последнем слоге, сказала она.

С кем?

Кэтрин повторила имя.

А-а-а!.. Вы имеете в виду с Мойрой! — перенося ударение на первый слог, воскликнула женщина по ту сторону Атлантического океана. — Она здесь не живет.

Извините, — испытывая громадное облегчение, произнесла Кэтрин.

Она собиралась уже повесить трубку, когда услышала:

Мойра жила здесь, но теперь она вернулась к себе. Вы ее подруга?

Кэтрин не смогла ответить. Она лишь неподвижно сидела на стуле, крепко стиснув телефонную трубку.

Кто это? — спросила британка.

Кэтрин открыла рот, но не смогла произнести своего имени. Ее рука судорожно прижала трубку к груди.

«М в А» было написано на лотерейном билете. «Мойра в 15:30» — на рекламном проспекте. Две записи, сделанные рукой Джека с интервалом в четыре года, и телефонный номер…

Роберт отобрал телефонную трубку у Кэтрин и положил ее на место.

Зачем ты звонила этой Мойре? — мягко спросил 0н. — На тебе лица нет.

Надо было проверить одну догадку.

«Кто такая Мойра? Что связывало Джека с этой женщиной? Не с ней ли ее муж провел последнюю в его жизни ночь? Был ли у Джека роман на стороне?»

Вопросы обрушились нескончаемым потоком. Казалось, еще немного, и они погребут ее под своим тяжким бременем. Кэтрин вспомнила все старые, «бородатые» анекдоты о пилоте и стюардессе, которые ей доводилось когда-либо слышать. Она никогда не верила в возможность подобных романов из-за их очевидной нелепости.

Роберт! Ты можешь узнать, где она живет? — спросила Кэтрин.

Если ты уверена, что действительно этого хочешь, то узнаю, — уклончиво ответил он.

Да, хочу. У меня такое чувство, что моя жизнь превратилась в сплошной кошмар.

А может лучше оставить все, как есть? — произнес Роберт.

Кэтрин на секунду задумалась, но затем решительно сказала:

Сделай это для меня! Пожалуйста!

Мэтти хотела посмотреть новости по телевизору, — сказала Джулия, — но мне удалось ее переубедить. К счастью, на Рождество мне одолжили кассету со «Свидетелем».

Роберт вышел из комнаты.

«Пошел мыть посуду», — догадалась Кэтрин.

Кажется, ей нравится, — продолжала бабушка. — Она хорошо выспалась, спала до двух часов… затем я ее накормила…

Не разрешай Мэтти смотреть телевизор. Я серьезно. Если понадобится, перережь кабель.

Крутанувшись на стуле, женщина посмотрела на занесенное снегом окно.

«Мойра жила здесь».

Роберт с тобой? — спросила бабушка.

Да.

Он заезжал к нам.

Я знаю.

Значит, тебе известно о… — осторожно начала Джулия.

…об отсутствии Джека в номере? Да.

Закинув ногу за ногу, Кэтрин сомкнула пальцы на колене.

Две записи, разделенные четырьмя годами. Одинаковые инициалы.

Волна непроизвольного страха нахлынула на нее. На лбу выступил холодный пот.

Не теряй веры, — посоветовала внучке Джулия.

О какой вере ты говоришь? — не без иронии спросила Кэтрин.

Ты лучше меня знаешь.

Я стараюсь быть оптимисткой.

Только что передали уточненный прогноз, — сказала Джулия. — От десяти до двенадцати градусов.

Тогда я собираюсь и еду, — вытирая лоб рукавом, сказала ее внучка.

Не глупи. Сейчас лучше не показываться на улице без крайней необходимости. Вы там не голодаете?

«Бабушка в своем репертуаре», — подумала Кэтрин.

Я ела. Могу я сейчас поговорить с Мэтти?

Помолчав, Джулия мягко сказала:

Мэтти сейчас смотрит «Свидетеля». С ней все в порядке. Если ты поговоришь с ней, девочка опять расстроится. Мэтти необходимо душевное спокойствие. Пусть несколько дней посмотрит фильмы по видео, поест попкорн. Это будет для нее как лекарство. Хорошо, Кэтрин?

Но я хочу быть с моей дочерью! — запротестовала женщина.

Кэтрин! Ты была с ней с самого первого дня, все десять дней… И что же? Вы мучите друг друга. Тебе жалко ее, ей — тебя. Вы смотрите друг на друга и мучаетесь от осознания тяжести общей потери. Зачем все это?

Я ее люблю.

И я вас люблю… обеих…

Подойдя к окну, Кэтрин вытерла запотевшее стекло.

Падал густой снег. Ведущая к дому подъездная дорожка утопала в заносах. На крышах автомобилей налипло никак не меньше восьми дюймов снега.

Кэтрин зевнула. Джулия как всегда была права: ехать в такую погоду просто глупо.

Пересиди снегопад в доме, — раздался в трубке голос бабушки.

Всю вторую половину дня не переставая валил снег. Временами до ушей Кэтрин долетали свист и завывание ветра, которые, впрочем, быстро затихали. Было видно, что метель вскоре выдохнется.

Пока Роберт звонил по телефону из кабинета Джека, Кэтрин бродила из комнаты в комнату, то сложив руки на груди, то нервно перебирая пальцами. Ее взгляд беспокойно блуждал по стенам. Она то и дело посматривала на запорошенный снегом газон. Кэтрин одолевали тяжелые думы.

Как-то незаметно для себя она очутилась в ванной комнате и, сняв одежду, открыла горячий кран. Подождав, пока вода нагреется до приятно обжигающего состояния, Кэтрин ступила под душ, нагнула голову и замерла. Ей было очень хорошо. Она стояла под душем, пока бак с подогретой водой не опустел и не полилась холодная вода.

Закрутив кран, Кэтрин услышала, как кто-то играет внизу на пианино. Это была не аудиозапись, в этом она была уверена.

Поправив воротник длинного серого халата, Кэтрин посмотрела в зеркало. Оттуда на нее взглянула пожилая женщина с помятым лицом и пустыми глазами.

Расчесывая на ходу волосы, Кэтрин спустилась по лестнице на первый этаж. В «длинной» комнате Роберт играл на пианино. Музыкальное произведение было ей хорошо знакомо: «Fantaisie Impromptu» Шопена. Великолепное, изумительное творение гениального поляка, исполненное экстравагантной живости и благозвучности.

Кэтрин прилегла на диван, скромно запахнув полы своего купального халата так, чтобы не видны были ноги. Ее глаза закрылись. В отличие от большинства слышанных ею доселе трактовок «Fantaisie Impromptu», Роберт играл Шопена без тени сентиментальности, сохраняя при этом недосказанность запретных секретов и тревожащих душу воспоминаний. В его игре слышался перезвон бриллиантов, сыплющихся на гладкую поверхность полированного стола.

Повернутое торцом к окну, пианино стояло в углу комнаты. Роберт играл с закатанными рукавами, что помогало Кэтрин следить за элегантными движениями его рук. Возможно, всему виной холод и снег за окнами, улучшившиє акустику «длинной» комнаты, а может гробовое молчание, царившее в доме, способствовало тому, что игра Роберта показалась Кэтрин такой совершенной. По крайней мере пианино, простоявшее без дела несколько месяцев, издавало прямо-таки чарующие звуки.

«Так было во времена наших прабабушек, — слушая игру Роберта, думала Кэтрин. — Ни радио, ни телевидения, ни видео. Только белое безмолвие, которое ты сама должна была заполнить собственной игрой. Тогда жилось лучше, безопаснее…»

Она рада была отвлечься от мыслей о Джеке, об авиакатастрофе и о Мэтти. Муж не умел играть на пианино. За инструмент, ранее принадлежавший бабушке Джулии, садилась только Кэтрин.

А я и не знала, что ты играешь, — дослушав «Fantaisie Impromptu» до конца, заметила Кэтрин.

Немножко, — повернув к ней голову, сказал Роберт.

А ты романтик, — улыбаясь, сказала она. — Неисправимый романтик. Ты играл просто замечательно.

Спасибо.

Сыграй еще что-нибудь.

Впервые с момента их встречи Кэтрин осознала, что Роберт Харт — человек с собственным прошлым, проживший полную событий жизнь, о которой она почти ничего не знала. Он научился играть на пианино и летать на самолете, женился и зачал детей, пристрастился к алкоголю и развелся со своей женой, преодолел пагубную привычку и стал тем, кто он сейчас.

Роберт снова заиграл.

Кэтрин сразу же узнала игривый мотив «Тени улыбки». Ее настроение изменилось в мгновение ока.

Закончив играть, Роберт почесал затылок и посмотрел в окно.

Снега намело с фут, а может и больше, — сказал он.

Подъездную дорожку не расчищали, — обеспокоенно нахмурилась Кэтрин. — Который сейчас час?

Мужчина посмотрел на часы.

Три… Думаю, мне надо пройтись.

В такую метель? — удивилась она.

Я только до ворот и обратно. Мне нужно подышать свежим воздухом.

Надеюсь, ты не собираешься ехать сегодня в отель? — взволнованно спросила Кэтрин. — В доме полно места. Ты можешь переночевать на кушетке в комнате для гостей. Тебе будет комфортно и… спокойно…

Спокойно без журналистов, — понимающе улыбнулся Роберт.

Да.

Информация, о которой ты просила, на письменном столе Джека.

Она открыла рот, чтобы поблагодарить, но Роберт отрицательно мотнул головой.

Полный список, — сказал он. — Мне очень жаль, что мы познакомились при таких обстоятельствах.

Кэтрин подремала немного на кушетке, а затем, покачиваясь на нетвердых ногах, взобралась к себе в спальню с твердым намерением хорошо выспаться. С собой она захватила антологию английской поэзии.

Лежа на животе в своей кровати, Кэтрин лениво листала страницы, быстро пробегая глазами строчки, написанные Джерардом Мэнли Хопкинсом, Вордсвортом и Китсом. Где-то на середине книги она случайно наткнулась на слово «измены». В то же мгновение Кэтрин осознала, что нашла стихотворение, из которого Джек выписал четверостишие. Но прежде чем она успела прочитать стихи, ее внимание отвлекла карандашная пометка, написанная на внутреннем поле страницы: «М!»

«Та же буква “М”, да еще восклицательный знак!»

Вскочив с кровати, Кэтрин внимательно прочитала стихотворение, озаглавленное «Антрим». Автором был некий Робинсон Джефферс. В стихотворении речь шла о древних битвах, которые бушевали на маленьком клочке земли, о крови, пропитавшей землю Антрима, о вероломстве и патриотизме, о засадах и телах, принесенных в жертву, о том, что прошлое превратилось в прах, а прах жаждет воскрешения.

«Что бы все это значило?»

Закрыв книгу, Кэтрин разжала пальцы, и томик стихов, скользнув по наклонной плоскости, упал на пол. Женщина легла на кровать, зарывшись лицом в полушку. Она чувствовала себя уставшей и разбитой, так, словно вернулась домой после долгой поездки.

Проснувшись, Кэтрин первым делом посмотрела на часы. Полчетвертого утра. Она проспала девять часов.

«Какой сегодня день? Двадцать восьмое декабря? Двадцать девятое?»

Встав с кровати, Кэтрин нетвердой походкой вышла в коридор. Дверь комнаты для гостей была притворена. Значит, Роберт, вернувшись с прогулки, лег спать. Ужинал ли он? Смотрел ли телевизор? А может, читал книгу?

В кухне все было чисто и нетронуто: никто там не готовил. Кэтрин сварила себе чашку кофе.

Посмотрев в окно над кухонной раковиной, она увидела, что снегопад уже закончился. Подойдя к двери черного хода, женщина распахнула ее и очутилась под обжигающим снежным душем, обрушившимся на нее с карниза. Моргнув, Кэтрин мотнула головой, стряхивая снег с волос. Когда глаза привыкли к темноте, женщина увидела, что мир вокруг застелен толстым белым покрывалом, под которым деревья, кусты и автомобили казались в ночном сумраке небольшими горбиками. С первого взгляда было видно, что природа «переплюнула» предсказанные в метеосводке двенадцать дюймов снега. Закрыв дверь, Кэтрин прислонилась к косяку.

«М в А».

«Мойра 15:30».

«М!»

Плотнее закутавшись в халат, она быстро поднялась вверх по лестнице в кабинет Джека. Теперь там царили пыль и пустота. На письменном столе лежал листок бумаги, оставленный Робертом Хартом.

Согласно записи Мойра Боланд уволилась в январе 1993 года, прослужив стюардессой на авиалиниях «Вижен» всего три года. Курс обучения она проходила в Лондоне. Кроме этого в краткой информационной записке значились ее адрес, номер домашнего телефона и дата рождения. Сейчас Мойре Боланд, должно быть, тридцать один год.

Под телефонным номером рукой Роберта было дописано: «Попробуй дозвониться. Я звонил, но мне сказали, что она там не живет». Ниже значились семь номеров из лондонского телефонного справочника, принадлежащие разным М. Боландам.

Кэтрин задумалась. Как лучше сформулировать вопрос? Знают ли люди по ту сторону Атлантики, кто такой Джек Лайонз? Не будет ли ее звонок расценен как посягательство на личную жизнь? Как далеко можно заходить в своих расспросах?

Взгляд женщины скользнул по блестящему металлу и пластику кабинета. Все ее естество восставало против мысли о том, что муж изменял ей.

«Как он мог?!»

Подняв телефонную трубку, Кэтрин набрала первый номер. После короткой паузы в трубке раздался сонный мужской голос, несмотря на то что по ее подсчетам в Лондоне сейчас было без двадцати десять утра.

Кэтрин попросила позвать к телефону Мойру.

Мужчина зашелся глубоким кашлем старого курильщика.

Мойру Боланд, — повторила женщина.

Никакой Мойры Боланд я не знаю, — с уверенностью в голосе заявил британец.

Извините.

Кэтрин повесила трубку.

Вычеркнув первый номер из списка, она набрала второй. На обратном конце провода никто не поднял трубки.

Третья попытка оказалась более удачной.

Майкл Боланд у телефона, — по-деловому четко произнес чуть хрипловатый голос.

Должно быть, мужчина сидел у телефона в ожидании какого-то важного для него звонка.

Извините. Я ошиблась номером, — поспешила ретироваться Кэтрин.

Третий номер зачеркнут.

Позвонив по четвертому номеру из списка, она услышала приятный женский голос:

Алло!

Алло! Я ищу Мойру Боланд.

На другом конце провода воцарилась мертвая тишина. Кэтрин стали слышны слабые отголоски разговора двух людей, также разделенных водами Атлантического океана.

Алло? — повторила вдова.

Женщина повесила трубку. Кэтрин взяла карандаш, но, помедлив, не стала зачеркивать четвертый номер.

Обзвонив все номера из списка, она получила общую картину. Мужчина, не знающий никакой Мойры. «Молчащий» второй телефонный номер. «Бизнесмен» Майкл Боланд. Женщина, повесившая трубку. Еще один номер-молчун. Автоответчик, который с сильнейшим, едва понятным для Кэтрин акцентом попросил от имени Кейт и Мюррея оставить им свой телефонный номер. Девочка-подросток, которая не знала никакой Мойры, но сказала, что ее маму зовут Мэри.

Подумав, Кэтрин перезвонила по четвертому номеру.

Алло!

Это была та же женщина.

Извините за беспокойство, — быстро, чтобы не дать британке времени повесить трубку, протараторила Кэтрин, — но мне очень нужна Мойра Боланд. Вы не знаете, где она сейчас живет?

И вновь стало тихо. Слышался лишь приглушенный шум: не то от включенной посудомоечной машины, не то от где-то играющей музыки.

Мойра здесь не живет, — наконец ответила женщина.

Кэтрин открыла рот, готовясь задать очередной вопрос, но незнакомка оказалась быстрее.

В трубке раздались длинные гудки.

Следующим утром Роберт застал Кэтрин сидящей за столом в «длинной» комнате. Восходящее солнце, отражаясь от заснеженной лужайки, слепило глаза. Роберт прищурился. В ярком утреннем свете Кэтрин отчетливо видела каждую пору, каждую морщинку на его лице.

Солнце светит, как летом, — отворачиваясь от окон, сказал Роберт.

Иногда в этой комнате так солнечно, что приходится надевать очки, — сказала Кэтрин. — Джек всегда носил солнцезащитные очки.

Роберт заправил выбившуюся из джинсов рубашку.

Как тебе спалось? — спросил он.

Хорошо. А тебе?

Отлично.

Одежда Роберта имела такой помятый вид, что не оставалось сомнений: ночь он провел не раздеваясь.

«Так устал, что заснул одетым», — подумала Кэтрин.

Когда его глаза привыкли к яркому свету, он смог внимательно разглядеть ее лицо.

Что случилось? — обеспокоенно спросил он.

Кэтрин подалась вперед и заявила:

Я лечу в Лондон.

Роберт не колебался ни мгновения:

Я поеду с тобой.

Разостланные на лугу скатерти издалека походили на гигантское лоскутное одеяло. Обычный ежегодный школьный пикник, собравший семьи со всей округи. Бумажные тарелки соседствуют с серебряными столовыми приборами. Охлажденный чай со льдом в пластмассовых термосах. Маленькие дети носятся, как угорелые, по траве между разостланными скатертями, иногда забегая на эти импровизированные «столы».

Кэтрин открыла крышку корзинки для пикников, когда-то принадлежавшую еще бабушке Джулии, и вытащила на свет божий гроздья винограда, чипсы «Терра», лаваш, копченый свиной ошеек, кусок сыра бри, меньший по размеру «треугольничек» чего-то сильно пахнущего…

«Стилтонский сыр», — понюхав, решила Кэтрин.

День выдался пасмурным, сырым, но теплым. В удушливом воздухе вилась мошкара.

Недалеко от нее стоял Джек. Склонив голову набок, он беседовал с двумя мужчинами. Одна его рука была в кармане джинсовых шортов, в другой был пластиковый стаканчик с содовой водой. Муж засмеялся и, подняв голову, встретился с нею взглядом. В ее глазах читался немой вопрос: «Когда же эта скука закончится?»

Чуть дальше Мэтти «тусовалась» со своими друзьями. Ее руки были скрещены на груди, словно девочка замерзла и пыталась согреться. Но погода была теплой, а странная напряженная поза дочери объяснялась переходным возрастом и недостатком уверенности в себе. На продолговатом лице, губы которого из-за брекетов больше не казались пухленькими, застыло странное выражение.

Славный получился пикник! — весело сказала Барбара МакЭлрой с соседней скатерти.

Кэтрин скосила глаза на меню семьи МакЭлрой: картофельный салат, жареная курица, шоколадное печенье и заправленный майонезом салат из капусты, моркови и лука.

Лучше, чем в прошлом году, — ответила Кэтрин.

Как думаешь, играть в софтбол сегодня будут?

Если не будет дождя, то сыграем.

А Мэтти, я вижу, подросла, — разглядывая чужого ребенка, сказала Барбара.

Кэтрин кивнула.

А где Роксана? — спросила она.

В глубине души она отнюдь не горела желанием встретить здесь эту вульгарную, с продетым в нижнюю губу кольцом пятнадцатилетнюю девчонку, чьи вечные прогулы уже всем надоели. Самой Кэтрин доводилось общаться с нарушительницей порядка только в школьных коридорах, но и этого хватило с лихвой.

«Нет, — решила женщина, — Роксана и ежегодный школьный пикник — вещи несовместимые».

Наверняка Барбара МакЭлрой пришла сюда со своим младшим семилетним сыном Биллом. Ее муж Луи был рыбаком и неделями пропадал далеко в океане, ловя треску.

«Как Джек», — пронеслось в голове у Кэтрин.

Я вчера видела в витрине магазинчика вашей бабушки красивую старинную подставку для пирогов, — крикнула Джойс Ки, сидевшая на большом покрывале, расстеленном на земле рядом со скатертью Барбары.

Кэтрин окинула взглядом лежащие перед Джойс холодную вареную лососину, приправленный карри рисовый салат, пироги Марты из «Ингербретсона» и бутылки минеральной воды «Перье». Джойс и ее муж Джеймс были архитекторами. В Портсмуте они открыли собственную фирму «Ки и Ки».

«Вся общественная история Эли состоит из пикников», — подумала Кэтрин.

Признаюсь, я как-то не обратила на нее внимания, — охладила она любопытство Джойс.

Джек будет играть? — спросила Барбара у Кэтрин.

Ну… Думаю, будет…

В это время ее муж склонил голову набок, слушая болтовню Артура Калера, владельца городской автозаправки «Мобил» и по совместительству многолетнего партнера Джека по теннису. Последнее время ее мужа беспокоили боли в спине, и Кэтрин небезосновательно считала, что причина кроется в его росте. Каждый раз, разговаривая с людьми, Джеку приходилось немного нагибаться… Сегодня на нем были шорты, белая спортивная рубашка с короткими рукавами и легкие летние туфли.

«Переоделся из одной униформы в другую», — невольно подумала Кэтрин.

Джек хлопнул себя по затылку, стряхнул с ладони раздавленное насекомое и заметил, что на него смотрит Кэтрин.

Я умираю от голода, — присаживаясь возле жены, сказал Джек.

Мне позвать Мэтти?

Нет, не надо. Она придет сама, когда захочет.

Ты будешь играть в софтбол?

Думаю, да, — наливая себе очередной стаканчик содовой, сказал муж.

Так у тебя всегда, — дразня его, сказала Кэтрин. — Сперва говоришь, что не хочешь, а затем соглашаешься.

Неожиданно она почувствовала, как пальцы его руки нежно гладят ее по спине. Прикосновение было очень волнующим. Уже давно Джек не выказывал ей знаков внимания. Кэтрин захотелось положить голову ему на плечо и закрыть глаза.

Как насчет бутылочки холодного пива? — отстраняясь, спросил он.

Фи-и-и, дорогой!.. Пиво на школьном пикнике? — удивилась она.

Это, кажется, не очень беспокоит Калера.

Кэтрин взглянула на Артура Калера, сжимающего в руке большой красный пластиковый стакан.

Муж принялся уплетать за обе щеки протянутый ею кусок лаваша с ломтиком копченого свиного ошейка.

Марта сказала мне, что на следующей неделе он собирается закрыть свою бензозаправку на ремонт, хочет установить новые насосы вместо теперешнего старья, — сообщила Кэтрин Джеку. — Нам придется ездить заправляться в Эли-Фолз.

Он молча кивнул.

Но тебя это, конечно же, не касается, — продолжала развивать свою мысль Кэтрин.

Два раза в год ее муж проходил двухнедельные курсы повышения квалификации. В этот раз ему предстояло отправиться в Лондон.

Да.

Знаешь, дорогой, занятия в школе заканчиваются в среду. Я могу собраться и прилететь к тебе в Лондон.

Мы будем вместе целую неделю. Как тебе моя идея? Класс, правда?

Джек отвел глаза. Предложение повисло в воздухе, как табачный дым в дождливый день.

Я оставлю Мэтти у бабушки, — гнула свою линию Кэтрин. — Она будет счастлива избавиться от нас хоть на неделю.

Не думаю, что это правильно… — медленно поворачивая голову в сторону жены, сказал Джек.

Я давным-давно не была в Лондоне. Я вообще бывала там только проездом.

Джек отрицательно покачал головой.

Ты представления не имеешь, о чем говоришь. Занятия тянутся до позднего вечера, иногда бывают ночные тренировки. После дня, проведенного на тренажере, я буду чувствовать себя как выжатый лимон. Едим мы все вместе, в столовке, с британскими коллегами. Поняла? Ты умрешь со скуки, ожидая, когда я припрусь после тренировок поздно ночью.

Я и сама способна занять себя, — удивляясь его несговорчивости, проворчала Кэтрин.

Так в чем же дело? — вызывающе спросил Джек. — Лети в Лондон одна! Я-то тут причем?

Кэтрин прикусила губу.

Послушай, — примирительно сказал Джек. — Эти курсы повышения квалификации и так полный отстой, а если я еще буду все время волноваться за тебя, жалеть, что вынужден болтаться в тренажере, а не быть с тобой, то, поверь мне, хуже не придумаешь.

Кэтрин вглядывалась в красивое лицо мужа.

Знаешь что, дорогая? — улыбнулся он. — Как ты смотришь на то, чтобы провести несколько дней в Испании? Ты прилетишь в Лондон, когда закончатся курсы… Нет, лучше мы встретимся в Мадриде. Я возьму небольшой отпуск, и мы прекрасно отдохнем.

На его лице отразилось чувство глубокого облегчения от осознания того, что он смог найти компромисс.

Мы поедем в Барселону, — предложил он. — Это очень красивый город.

Ты там бывал?

Нет… Но мне рассказывали.

Кэтрин обдумывала все прелести, ожидающие ее в Испании. Предстоящее приключение обещало быть весьма занятным. Однако это не решало главной проблемы. Как ни крути, а Джека она не увидит с полмесяца, а Мэтти — и того больше. Поездить по Испании, конечно, неплохо, но куда больше Кэтрин хотелось полететь с мужем в Лондон.

Она видела, что Барбара МакЭлрой с интересом прислушивается к их беседе. Кто-кто, а Барбара на собственном опыте знала, что такое долгие отлучки мужа.

Похоже на второй медовый месяц, — с трудом стараясь казаться довольной, сказала Кэтрин.

Привет, Лайонз! — послышался сверху зычный голос.

Кэтрин подняла голову и прищурилась, ослепленная лучами солнца, показавшегося в просвете между тучами. Сонни Филбрик — мужчина с огромным пивным животом, обтянутым футболкой с эмблемой «Пэтриотс», — шутливо пнул Джека ногой в лодыжку.

Привет, Сонни! — улыбнулся тот в ответ.

Как поживает авиационный бизнес? — поинтересовался «пивной живот».

Прекрасно. А как дела в сфере видеопроката?

Потихоньку-полегоньку. Куда ты теперь навострил свои лыжи?

Кэтрин отвернулась и принялась распаковывать сыр бри.

Джек поджал ноги под себя. Она знала, что муж не встанет. Филбрик не входил в число людей, с которыми Джек горел желанием вести долгие беседы.

В Лондон.

Лондон?..

Сонни неопределенно хмыкнул.

В Лондон, — повторил Джек.

Кэтрин чувствовала, что ее муж с большим трудом сдерживается. Он-то прекрасно понимал, к чему клонит этот жирный боров. Мужчин с интеллектуальным уровнем Сонни Филбрика всегда интересует только одно.

На сколько? — глядя Кэтрин прямо в глаза, спросил толстяку Джека.

На две недели.

Две недели! — гадливо ухмыляясь, заявил Сонни. — Две недели в обществе стюардесс! Ну, мужик, тебе везет так везет!

Филбрик игриво подмигнул Кэтрин.

«В школе он наверняка был задирой и хвастуном», — подумала она.

Да, везет, Сонни, — с невозмутимым спокойствием сказал Джек. — Я не пропускаю ни одной юбки…

На лице Филбрика появилось выражение крайней растерянности, сменившееся вдруг глумливым смехом. При звуке оглушительного хохота окружающие, как по команде, повернулись в сторону Сонни.

Лайонз! Ну, ты и даешь! — выдавил из себя качающийся из стороны в сторону «пивной живот».

Джек сохранял молчание.

Хорошо, увидимся на игре, — отступая на шаг, сказал Сонни. — Ты ведь будешь играть?

Джек кивнул и отвернулся, делая вид, что ищет что-то в корзинке для пикников.

Кэтрин неприязненно проводила толстяка взглядом.

Ублюдок, — тихо прошептал ее муж себе под нос.

У стойки регистрации они стояли обособленно от других пассажиров.

За огромными стеклами окон был виден козырек, заваленный большими сугробами чистого снега.

Роберт сложил свое пальто вдвое и повесил его на пластиковую спинку стула. Сверху опустилась мужская спортивная сумка. («Женщина никогда бы так не сделала», — неодобрительно подумала Кэтрин.) Роберт сел на соседнее сиденье и принялся читать «Уолл-стрит джонел». Перекинув через руку сложенное пальто, Кэтрин встала у окна, разглядывая белоснежный лайнер, медленно ползущий по взлетной полосе. На борту самолета алела щегольская эмблема «Вижен». Со своего места Кэтрин видела кабину экипажа. Маленькие фигурки летчиков в белых форменных рубашках с короткими рукавами склонились над приборной доской, проходя положенный по правилам контрольный перечень проверок перед взлетом. Знакома ли она с кем-нибудь из этих летчиков? Присутствовали ли они на поминальной службе?

Ноги слабо ныли. Хотелось присесть, но Кэтрин отнюдь не улыбалось втискиваться на свободное место между двумя толстяками. К тому же оставалось не более десяти минут до начала посадки. На Кэтрин был черный шерстяной костюм, тот самый, в котором она присутствовала на поминальной службе по Джеку. Она подозревала, что со стороны ее могли принять скорее за деловую женщину или юриста, летящего в Лондон давать письменное показание под присягой, чем за школьную учительницу. Волосы свободно спадали на плечи. В ушах — жемчужные серьги. Вокруг шеи повязан черный синелевый шарфик, рука сжимает кожаные перчатки. Учитывая обстоятельства, Кэтрин выглядела вполне «на уровне», вот только лицо несколько осунулось и казалось лет на пять старше, чем до смерти Джека.

В то памятное утро, когда Кэтрин сообщила Роберту о своем решении полететь в Лондон, она первым делом поехала к Джулии оповестить родных о намечающейся авантюре. К ее крайней досаде, Мэтти встретила сообщение с удивительным безразличием. Дочь повздыхала, приглушенно проворчала что-то невразумительное, а затем прошептала: «Делай, как хочешь».

Я уезжаю на два дня, — сказала Кэтрин.

Хорошо, — промямлила Мэтти. — Я пойду спать, ладно?

В кухне Джулия попыталась объяснить внучке притворное безразличие Мэтти.

Ей всего пятнадцать лет, — сказала старушка.

Джулия провела на ногах несколько часов. Ее одежда состояла из джинсов, эластичного пояса и зеленой хлопчатобумажной рубашки.

Девочке просто необходимо найти кого-нибудь, чтобы возложить на него вину за случившееся. Понимаю, это звучит бессмысленно, но так оно и есть. Ты, конечно же, этого не помнишь, но после гибели родителей ты некоторое время обвиняла в их смерти меня.

Не помню, — честно призналась Кэтрин.

А я помню. Ты никогда не говорила мне этого прямо в глаза, но я-то прекрасно все понимала. К счастью, это скоро прошло. Пройдет и у Мэтти. Сейчас она в глубине души хотела бы обвинить отца в том, что он бросил ее, разрушил привычное течение ее жизни, но в то же время Джек является единственной ее защитой, светлой памятью об утраченном. Поэтому Мэтти переместила свой гнев на тебя, но это, уж поверь мне, ненадолго. Скоро она найдет для него более подходящую цель. Единственное, что по-настоящему важно, — это сделать все возможное, чтобы Мэтти не стала обвинять себя в гибели отца.

Тогда мне, быть может, лучше остаться.

Но Джулия настояла, чтобы внучка не меняла своих планов. Впрочем, Кэтрин прекрасно понимала, что бабушка хочет удалить ее из дома. Так будет спокойнее для всех.

Будучи вдовой пилота, Кэтрин имела право бесплатного перелета первым классом в любую точку мира, куда летали самолеты «Вижен». Единственное условие — наличие свободных мест.

Жестом она пригласила Роберта сесть у иллюминатора, а сама засунула багаж под переднее сиденье. Воздух внутри самолета показался ей спертым. Явственно пахнуло чем-то ненатуральным. Дверь, ведущая в кабину экипажа, оставалась настежь открытой. Кэтрин всегда удивляла их теснота. Кабины пилотов некоторых самолетов уступали в размерах передним сиденьям автомобилей. Женщина никак не могла понять, как в такой тесноте могли подраться три человека, если даже разместиться там они умудрялись с величайшим трудом.

Со своего места Кэтрин удалось разглядеть лишь часть кабины и спины трех летчиков в белых форменных рубашках с короткими рукавами. Сидевший в крайнем слева кресле мужчина был неуловимо похож на ее мужа. Кэтрин закрыла глаза, вспоминая ширину его плеч и белизну ладоней. Ей так и не довелось полетать на большом пассажирском самолете, управляемом Джеком.

Командир экипажа встал со своего кресла и повернулся к пассажирам. Его глаза встретились с глазами Кэтрин. В них читалось сочувствие. Это был сухопарый мужчина около пятидесяти с копной седых волос и светло-карими глазами. Лицо командира выражало сочувствие. Кэтрин была благодарна ему и одарила его легкой улыбкой. Он выразил ей положенные при данных обстоятельствах соболезнования. Она заверила его, что с ней все в порядке. Командир поинтересовался, куда Кэтрин направляется. В Малин-Хед? Она хочет присоединиться к другим родственникам погибших в авиакатастрофе? «Нет», — возможно, слишком поспешно ответила женщина. Командир замялся. Кэтрин представила его Роберту Харту. Мужчины обменялись взглядами так, словно прежде когда-то встречались. Командир извинился и вернулся в кабину. Дверь захлопнулась, щелкнул замок.

Стюардесса собрала пустые бокалы из-под шампанского. К своему величайшему удивлению Кэтрин вдруг обнаружила, что она, не отдавая себе в этом отчета, опорожнила свой бокал. Во рту стоял кисло-сладковатый привкус. Женщина посмотрела на часы: 20.14. В Лондоне сейчас час четырнадцать ночи.

Самолет затрясся по взлетной полосе. Пилот — летчик со светло-карими глазами — увеличил обороты мотора, готовясь к взлету. Сердце Кэтрин, казалось, остановилось в груди, затем испуганно заколотилось, готовое разорваться. Взор затуманился, в ушах зашумело. Кэтрин вцепилась мертвой хваткой в подлокотники своего кресла и зажмурилась, закусив нижнюю губу.

Вдруг пелена спала с ее глаз, и женщина увидела… Обломки перегородки, разнесенной в щепки взорвавшейся в кабине экипажа бомбой… Пристегнутый ремнями безопасности ребенок летит в пустоту на вращающемся юлой кресле… Пожар, начавшийся в багажном отделении, распространяется по всему самолету…

Авиалайнер несся вперед с чудовищной скоростью. Все быстрее и быстрее. Самолет трясло.

«А если он не взлетит? Как такая громадина как Т-900 вообще может летать?»

Женщина закрыла глаза и начала молиться. Единственная молитва, которая приходила ей на ум, была «Отче наш, иже еси на небеси…»

Никогда прежде она не испытывала страха перед полетами. Даже во время трансатлантических перелетов Джек не проявлял ни малейшего волнения. Частичка его невозмутимости передавалась Кэтрин. Однако эта невозмутимость погибла вместе с мужем, и вдову охватила паника. К своему ужасу и стыду Кэтрин почувствовала, что ее сейчас стошнит.

Роберт обнял ее за плечи.

Когда авиалайнер оторвался от взлетной полосы, Роберт Харт подозвал стюардессу и попросил ее принести охлажденную льдом воду, холодные полотенца и бумажный пакет. Кэтрин до конца боролась с подступающей к горлу тошнотой, но, к сожалению, не справилась. Шампанское вырвалась на свободу. Как силен у нее страх перед смертью! Так плохо ей не было даже тогда, когда она узнала о гибели мужа.

Когда знак «Пристегните ремни» погас, Кэтрин нетвердой походкой направилась в уборную. Стюардесса протянула ей целлофановый пакет с зубной щеткой и пастой, полотенцем, брусочком мыла и расческой. Кэтрин подумала, что такие вот пакетики «скорой помощи» хранятся на случай возникновения «чрезвычайных ситуаций». «Интересно, они предназначены только для пассажиров первого класса или для всех без исключения?»

В крошечной уборной Кэтрин умыла лицо. Ее блузка и комбинация промокли от пота. Женщина вытерла плечи и шею бумажными полотенцами. Самолет качнуло. Кэтрин ударилась головой о перегородку. Она тщательно почистила зубы, вспоминая, сколько раз прежде жалела людей, испытывающих страх перед полетом.

Когда Кэтрин вернулась, Роберт поднялся со своего места и подал ей руку.

Я не знаю, что со мной, — садясь в кресло, сказала она, — испугалась, что самолет не взлетит и мы разобьемся.

Роберт легонько сжал ее руку.

Кэтрин откинулась на спинку кресла. Он последовал ее примеру. С неохотой он вытащил из своего портфеля журнал.

Женщина провела пальцем по обручальному кольцу.

Через систему внутренней связи командир экипажа звучно сообщил, что полет идет нормально. Но Кэтрин все же не смогла подавить смутную тревогу. Она понимала основы аэродинамики, знала законы физики, позволяющие летать, но в глубине души испытывала неясный страх перед возможной гибелью, перед мыслью, что самолет, несмотря на совершенство современной техники, может упасть, повинуясь закону всемирного тяготения, и разбиться.

Когда Кэтрин проснулась, сумрак царил как внутри самолета, так и за бортом. На большом экране беззвучно плыли нечеткие фигуры — транслировали какой-то художественный фильм.

«Мы летим навстречу солнцу. Скоро рассвет, — подумала она. — Когда Джек погиб, его самолет летел навстречу ночи, “убегал” от солнца».

Через иллюминатор женщина видела облака.

«Где мы пролетаем? Над Ньюфаундлендом?.. Атлантическим океаном?.. Мысом Малин-Хед?..»

Затем мысли Кэтрин обратились к смерти мужа. «Когда перестало биться его сердце? Что его убило? Взрыв бомбы или страх от осознания неизбежности смерти? Ужас падения в ночной тьме или страшный удар о поверхность воды?»

Что чувствует человек, крепко пристегнутый ремнями безопасности к креслу пилота, вырванному чудовищным взрывом из развалившейся кабины экипажа? Если Джек не потерял сознание, то наверняка понимал, летя через ночную тьму, что вот-вот столкнется на чудовищной скорости с водой. Что он кричал перед смертью? Имя жены? Имя ее соперницы? Имя дочери? А может, в последнее мгновение своей жизни он выкрикнул имя своей матери?

Кэтрин очень надеялась, что ее муж погиб, так и не осознав, что происходит.

В такси Роберт уселся поудобнее, вытянув ноги в серых брюках. Ярко горели на солнце позолоченные пуговицы форменного кителя, заставившие зазвенеть металлоискатель в аэропорту. На белой рубашке красовался галстук пейсли [1]. В форме он казался куда стройнее, чем в штатском.

Кэтрин подняла руку, поправляя собранные на затылке волосы. На пассажирском сиденье между ней и Робертом стоял весь их багаж — две небольшие спортивные сумки с самыми необходимыми в дороге вещами. Свою сумку она собирала в спешке, не особенно задумываясь над тем, что ей понадобится в Лондоне. Смена нижнего белья и колгот, запасная блузка — вот и весь ее багаж.

Въехали в Лондон. Вдоль шоссе потянулись опрятные домики. Вдруг такси резко притормозило и остановилось у обочины.

Шел дождь. Сквозь полупрозрачную завесу падающих капель Кэтрин взирала на ряд оштукатуренных домов, чьи фасады поражали безукоризненной белизной. Все дома на этой улице были четырехэтажными, а окна имели закругленную вверху форму. Газоны были огорожены изящными коваными решетками. Украшенные колоннами крылечки увешаны сделанными под старину фонарями. Только входные двери выражали индивидуальность своих хозяев, отличаясь цветом, материалом и отделкой. На двери ближайшего к такси дома виднелась медная табличка: «№ 21».

Кэтрин откинулась на мягкое сиденье такси.

Пока рано, — сказала она.

Может, лучше я пойду вместо тебя? — предложил Роберт.

Обдумывая его предложение, женщина начала медленно расправлять складки на юбке.

Тихо гудел двигатель. Таксист с флегматичным видом привычно ожидал дальнейших указаний.

Что ты будешь делать, войдя в эти двери? — спросила она.

Роберт пожал плечами, давая понять, что еще не думал об этом. А может, он хотел сказать, что сделает то, о чем она его попросит.

А что будешь делать ты? — поинтересовался он.

Кэтрин почувствовала легкое головокружение. Последнее время она стала замечать за собой неспособность предугадать, как ее тело отреагирует на то или иное событие во внешнем мире.

«Не думая о ближайшем будущем, ты остаешься безоружным перед действительностью», — всплыла в голове прочитанная где-то мысль.

Дорога до гостиницы не заняла много времени. Квартал, в котором она располагалась, как две капли воды был похож на место, откуда они только что приехали. Когда-то тут стояли богатые частные дома, впоследствии перестроенные в отель. Вход был один, а верхние этажи украшала старая белоснежная балюстрада.

Роберт снял два смежных, но не сообщающихся номера. Он помог Кэтрин донести ее сумку до двери.

Давай пообедаем в пабе, — посмотрев на наручные часы, предложил он. — В полдень. Годится?

Да, — согласилась она.

Ее номер был маленьким, но уютным. Стены были оклеены обоями нейтральных расцветок и освещены медными настенными канделябрами. Из мебели — стол и кровать. Еще в номере был пресс для брюк. В небольшой нише — все необходимое для приготовления чашки кофе или чая.

Кэтрин приняла душ, расчесала волосы, сменила нижнее белье и блузку. Разглядывая свое отражение в зеркале, она поймала себя на мысли, что пытается скрыть от себя и окружающих охватившее ее волнение. Что-то важное вот-вот должно случиться с ней, и теперь ей понадобится все ее мужество, чтобы не свернуть с избранного пути, чтобы не испугаться и не сбежать перед лицом страшащей неизвестности.

В пабе царил полумрак. Стоящие вдоль стен столики были отделены друг от друга тонкими деревянными перегородками. На стенах висели гравюры в позолоченных рамах с изображением лошадей. С полдюжины мужчин расположились за барной стойкой, попивая пиво из больших стаканов, да еще несколько человек в деловых костюмах сидели в уединении у стен. Роберта она увидела не сразу: вальяжно развалившись на мягком сиденье обитой дерматином скамьи со спинкой, он всем своим видом излучал удоволетворение. Увидев Кэтрин, он помахал ей рукой.

Пройдя через зал, она уселась бок о бок с Робертом, положив кошелек на краешек стола. Их ноги коснулись, но Кэтрин не отстранилась, решив, что такое поведение будет расценено как грубость.

Я имел смелость заказать тебе эль, — сказал Роберт.

Она посмотрела на высокий стакан с пивом, стоящий перед ней. Себе он заказал минеральной воды.

Почему ты не пьешь спиртное? — спросила она. — Извини, если вмешиваюсь не в свое дело, но…

Ничего, — качнув головой, сказал Роберт. — Мои родители были профессорами одного из колледжей в Торонто. Каждый вечер они приглашали к себе в гости студентов… что-то вроде светского салона или клуба… Поднос с разнообразными алкогольными напитками весь вечер находился в центре всеобщего внимания. Лет с пятнадцати я стал участвовать в «заседаниях» клуба. Теперь-то я понимаю, что мои родители невольно способствовали спаиванию не одного десятка юных неокрепших душ.

Ты канадец?

Да, был. Я сменил гражданство.

Кэтрин изучала лицо сидящего возле нее мужчины. Что она знала о нем? Он был добр к ней. Прекрасно справлялся со своими обязанностями. Кэтрин находила его внешность весьма и весьма привлекательной. Интересно, не связано ли то, что он сейчас сопровождает ее, с его непосредственными служебными обязанностями?

Возможно, мы зря прилетели сюда, — с надеждой в голосе сказала она.

Так женщина, в груди которой обнаружена вызывающая беспокойство припухлость, надеется, что доктор успокоит ее словами: «Это не злокачественная опухоль».

Роберт, я должна извиниться перед тобой. Все это ерунда! Ты, должно быть, считаешь меня полной дурой. Извини, что втянула тебя в это.

Я люблю Лондон, — сказал он. Роберт явно не горел желанием расставаться со своей спутницей и возвращаться в Америку. — Но терпеть не могу ирландскую музыку. Она такая тоскливая!

Кэтрин улыбнулась.

Ты уже останавливался в этой гостинице?

Да… и довольно часто… Мы тесно сотрудничаем с нашими британскими коллегами.

Женщина взяла меню, лежащее на полированной столешнице, липковатой на ощупь, развернула его и принялась читать.

У тебя очень красивое лицо, — сказал Роберт.

Кэтрин покраснела. Уже давно ей не говорили комплиментов. Уже давно она не краснела, смущенная вниманием, которое ей оказал мужчина.

Я не хочу есть, Роберт, — возвращая меню на прежнее место, произнесла она.

Знаешь, я должен тебе кое-что сказать…

Кэтрин предостерегающе подняла руку. Она не хотела сейчас говорить с ним ни о чем важном.

Извини, — глядя куда-то в сторону, проговорил Роберт. — Я, видно, не вовремя…

Просто я не хочу портить себе настроение, — тихо произнесла женщина.

К ее удивлению на его лице проступило разочарование.

Я сейчас пойду к ней, — твердо сказала Кэтрин.

Можно я буду тебя сопровождать?

Нет. Я должна сделать это сама.

Роберт нагнулся и поцеловал ее в щеку.

Береги себя.

Такси остановилось перед уже знакомым Кэтрин, высоким, но узким домом. Она окинула взглядом улицу, остановившись на мгновение на маленькой лампочке, светившей в окне первого этажа. Подгоняемая внезапным порывом, женщина заплатила водителю и, уже захлопывая дверцу и становясь на тротуар, вдруг осознала, что переплатила.

Дождь лил как из ведра. Зонт не мог защитить Кэтрин, и не успела она дойти до крыльца, как ее колготки промокли, а капли воды побежали по лодыжкам вниз.

Встав перед внушительной деревянной дверью, Кэтрин подумала: «Зачем я это делаю?» Подняв тяжелый медный дверной молоток, она резко ударила им по металлической пластине.

Кэтрин услышала за дверью звук торопливых шагов. Закричал ребенок. Дверь внезапно распахнулась, словно человек ждал у порога прихода гостей.

В дверном проеме появилась высокая худощавая женщина. На вид ей было лет тридцать, возможно, тридцять пять. Ее темные волосы спадали вниз спутанными прядями. На руках у женщины сидел маленький ребенок, столь похожий на Джека, что Кэтрин с трудом подавила рвущийся из груди крик.

Она ощутила, как предательская дрожь расползается по ее телу. Зонт покосился и едва не выпал из ослабевшей руки.

Сначала женщина с ребенком удивилась появлению незнакомки на пороге ее дома, но затем тень понимания скользнула по ее лицу.

Я часто представляла себе нашу первую встречу, — с шокирующей откровенностью сказала она.

Черты лица женщины навечно врезались в память Кэтрин, как кислота навсегда въедалась в фотопластинку, использовавшуюся в старинных фотоаппаратах: карие глаза и густые темные ресницы; длинные ноги, обтянутые узкими джинсами; стоптанные комнатные тапочки светло-кремового оттенка; розовая рубашка с закатанными рукавами… Тысячи вопросов роились в голове у Кэтрин: «Когда?.. Как долго?.. Как?.. Почему?..»

Ребенок на руках женщины был голубоглазым мальчиком. Один глаз малыша — чуть светлее другого, впрочем, цветовой контраст был не таким резким, как у Джека.

В ушах у Кэтрин зашумело. Чувство ирреальности бытия нахлынуло на нее, как девятый вал.

С большим трудом она подавила в себе желание тут же свалиться в обморок.

Проходите.

Сказанное слово прервало долгую паузу, сковавшую обеих женщин. Впрочем, едва ли это было приглашением. Женщина не улыбнулась гостье, не отступила на шаг, давая Кэтрин возможность пройти, она стояла, глядя на незваную гостью бесстрастными и холодными глазами, словно давая понять: «Если уж ты пришла, то другого выбора у меня нет».

Подчиняясь скорее инстинктивному желанию укрыться от дождя, чем голосу разума, Кэтрин шагнула вперед.

Хозяйка стояла, держа дверь одной рукой, а ребенка — другой. Дитя, почувствовав что-то неладное, с любопытством уставилось на незнакомку.

В коридоре играла девочка постарше. При виде Кэтрин она замерла, глядя на вошедшую.

Кэтрин положила зонтик в углу прихожей на полированный паркет. Несколько секунд обе женщины молча стояли друг перед другом. Кэтрин отметила великолепную стрижку хозяйки дома. У нее самой волосы были неухоженными, и она с сожалением тронула их рукой.

В помещении было тепло, даже жарко, и очень душно. Кэтрин чувствовала, как пот стекает у нее по спине. Ткань блузки, хоть и была защищена от дождя пиджаком и пальто, казалась влажной.

Вы ведь Мойра Боланд? — задала Кэтрин риторический вопрос.

Ребенок на руках черноволосой женщины, несмотря на то что он был мальчиком, а не девочкой, как две капли воды походил на Мэтти в возрасте пяти месяцев. Ну разве что волосы чуть темнее, чем у ее дочери. У Кэтрин возникло странное, неприятное чувство, как будто незнакомка украла ее ребенка.

«У Джека есть сын».

Мойра Боланд молча повернулась и пошла в гостиную, и непрошеной гостье не оставалось ничего другого, как последовать за ней.

Красивая девочка с большими глазами и губками бантиком собрала в охапку несколько кубиков конструктора, прижала их к груди и, не спуская с Кэтрин глаз, проскользнула вдоль стены к матери и прислонилась к ее ноге. Девчушка была похожа на мать, в то время как мальчик — на Джека.

Кэтрин вошла в гостиную. Мойра Боланд ждала ее там, повернувшись спиной к камину. Ее лицо оставалось все таким же бесстрастным. Она молчала, не предлагая гостье сесть.

Стены комнаты были окрашены в светло-желтый цвет. Причудливая лепнина карнизов высокого потолка поражала снежной белизной. Полукруглые окна были завешены длинными гардинами на французских карнизах. Вокруг резного деревянного кофейного столика в стиле сказок тысяча и одной ночи сгрудились низенькие стульчики из кованой стали с непомерно большими белыми подушками на сиденьях. Над камином висело большое зеркало в массивной золоченой оправе. В нем Кэтрин видела и свое отражение, и отражение затылка Мойры. На каминной полке стояли фотография в резной деревянной рамке, розовато-золотистая стеклянная ваза и бронзовая статуэтка. По обеим сторонам эркера громоздились высокие книжные шкафы. На полу был разостлан серо-зеленый ковер. Несмотря на ненастный день и внушительную архитектуру дома, в гостиной было светло и уютно.

Ноги Кэтрин подкосились, и она неуклюже-плюхнулась на ближайший к ней деревянный стул.

Она-чувствовала себя старой развалиной, гораздо старше, чем ее соперница, которая на самом деле была ненамного моложе ее. В чем дело? Почему младенец так повлиял на ее душевное состояние? Возможно, всему виной то, что он являлся неоспоримым доказательством недавней близости Мойры и Джека? Или дело в модных джинсах соперницы, которые молодили их обладательницу, в то время как темный костюм Кэтрин делал из нее старуху?

Правую ногу Кэтрин свело судорогой, как будто она долго лазила по холмам.

Одетый в полосатую тенниску и темно-синий вельветовый комбинезон, младенец захныкал. Его мать взяла с кофейного столика соску-пустышку, облизала и сунула ее ребенку в рот. Тот замолчал и принялся усиленно сосать.

Только сейчас Кэтрин заметила, что у соперницы полные и очень чувственные губы.

Оторвав глаза от Мойры, она посмотрела на фотографию, примостившуюся на краешке каминной полки. От неожиданности Кэтрин чуть не вскочила на ноги. На снимке ее лучезарно улыбающийся муж баюкал на изгибе правой руки новорожденного младенца. Пальцы левой ерошили кудри старшего ребенка — уже знакомой Кэтрин девчушки. На фотографии ее лицо сохраняло то же торжественное выражение, что и сейчас. Фоном служил какой-то пляж.

Неоспоримое доказательство двойной жизни. Впрочем, Кэтрин и не нуждалась в подобного рода доказательствах.

У вас на пальце кольцо, — невольно вырвалось у нее.

Мойра дотронулась большим пальцем правой руки до золотого ободка.

Вы замужем? — недоуменно спросила Кэтрин.

Была.

Кэтрин не поняла. Ее сбило с толку употребление прошедшего времени в данном контексте, но вот луч истины проник в ее разум.

Мойра пересадила ребенка с одной руки на другую.

Когда? — лаконично спросила Кэтрин.

Четыре с половиной года назад.

Мойра почти не шевелила губами. Ее речь отличалась мелодичностью, свойственной уроженцам Ирландии.

Мы венчались в католическом храме, — добавила она.

Эта новость шокировала Кэтрин.

И вы знали? — спросила она.

О вас?.. Конечно, знала.

В словах соперницы звучало удивление. Как будто это в порядке вещей, что Мойра все знала о первой жене Джека, а Кэтрин и не догадывалась о ее существовании.

Американка отложила в сторону блокнот с адресом Мойры Боланд, который продолжала сжимать все это время в руке. В доме было слишком жарко, и Кэтрян жутко вспотела. Даже по ее затылку катились капли пота. Одним движением она стряхнула с себя пальто.

Как его зовут? — глядя на ребенка, спросила Кэтрин.

Ее саму удивила та граничащая с вежливостью сдержанность, с которой она задала этот вопрос.

Дермот. Я назвала его в честь моего брата.

Наклонив голову, Мойра поцеловала макушку детской головки.

Сколько ему?

Сегодня исполняется пять месяцев.

Успокоившись, ребенок начал засыпать. Несмотря на все треволнения последних часов, несмотря на неприятные открытия, свалившиеся на ее голову, как снег посреди лета, Кэтрин вдруг почувствовала странный всплеск материнских чувств при виде этого симпатичного малыша, так похожего на пятимесячную Мэтти.

Она зажмурилась.

С вами все в порядке? — спросила хозяйка дома.

Кэтрин открыла глаза и вытерла лоб рукавом пиджака.

Я все думала, прилетите вы увидеться со мной или нет, — тихо говорила Мойра. — Когда вы мне позвонили, я поняла, что вам все известно. После смерти Джека у меня не оставалось ни малейшего сомнения, что все выплывет на поверхность.

Я не знала о ваших детях, — выдавила из себя Кэтрин.

«Или знала, догадывалась все это время, но не имела храбрости признать страшную правду?» — подумала она.

Вокруг глаз черноволосой женщины лучились маленькие морщинки. В уголках рта проступали тени будущих глубоких морщин, которые очертят ее лицо через несколько лет.

Ребенок вдруг проснулся и начал капризно хныкать. Мать попыталась убаюкать плачущее дитя, прижав его к плечу и легонько похлопывая по округлой попе, но тщетно.

Я уложу его спать и вернусь, — перекрывая детский крик, сказала Мойра.

Девчушка, не желая оставаться наедине с незнакомым человеком, побежала за мамой.

Оставшись в одиночестве, Кэтрин попыталась собраться С мыслями.

«Эта женщина знала, что Джек женат на мне гражданским браком, и при этом обвенчалась с ним в церкви».

Она приподнялась, но нахлынувшая внезапно слабость заставила ее вновь опуститься на стул. Колени дрожали. Желая унять предательскую дрожь, Кэтрин скрестила ноги. Не помогло. Медленно поворачивая головой на словно онемевшей шее, она принялась внимательно осматривать комнату: латунные канделябры с электрическими лампочками вместо свеч на стенах, стопка иллюстрированных журналов на кофейном столике, картина маслом, изображающая улицу в рабочем квартале девятнадцатого века…

Кэтрин удивляло собственное спокойствие. Вместо ярости и неистового гнева — подчеркнутая любезность. Единственное разумное объяснение заключалось в том, что шок был настолько сильным, что она временно утратила способность испытывать сильные эмоции. Такое бывает, когда человек получает глубокую колотую рану: первые секунды он даже не чувствует боли.

Мойра морально подготовилась к их встрече, а вот Кэтрин оказалась совсем неподготовленной.

У одной из стен стоял шкаф, в котором, по предположению гостьи, находились телевизор и аудиосистема. Ей почему-то вспомнился сериал «Розовая пантера». Джек брал видеокассеты напрокат, а затем просматривал и пересматривал их вместе с Мэтти. Они смеялись до слез и часто использовали в разговоре запомнившиеся им шутки.

Раздался звук приближающихся шагов. Кэтрин повернула голову. На пороге появилась Мойра. Не говоря ни слова, она пересекла комнату и уселась на один из стульев с белыми подушечками на сиденьях. Открыв крышку стоявшей на столике деревянной шкатулки, женщина извлекла оттуда сигарету, прикурила от лежавшей рядом зажигалки и затянулась.

«Джек всегда возмущался, когда в его присутствии курили», — подумала Кэтрин.

Вы хотите знать, как и почему я связала свою жизнь с Джеком? — спросила Мойра.

От природы ирландка была худощавой, но недавняя беременность существенно округлила ее формы, даже появился небольшой животик, не портящий, впрочем, ее красоты.

Кэтрин вспомнилась одна фотография, которую Джек сделал втайне от нее. Она тогда мирно посапывала, лежа на животе, на незастеленной кровати, одетая в один лишь стеганый купальный халат. Джек укачивал пятимесячную Мэтти, а когда ребенок заснул, положил ее матери на спину. Умиленный их видом, счастливый муж и отец взял фотоаппарат и запечатлел их.

Мойра подложила подушечку себе под бок и закинула ногу на ногу. По приблизительной оценке Кэтрин ее рост составлял футов шесть. Почти такая же высокая, как ее муж. Кэтрин постаралась представить себе соперницу без одежды. Мойра и Джек извиваются на простынях, занимаясь любовью. Образ обжег ее сознание каленым железом. Черт! Кэтрин качнула головой, отгоняя неуспевшую сформироваться в ее мозгу картинку.

Да, — сказала она.

Затянувшись, Мойра подалась вперед и стряхнула пепел с кончика сигареты.

Мы летали на одном рейсе. Лет пять с половиной назад. Я была стюардессой в авиакомпании «Вижен».

Я это уже знаю.

Мы полюбили друг друга, — без обиняков призналась женщина. — Не хочу вдаваться в подробности, скажу лишь, что мы потеряли голову. Наш роман длился около месяца…

Мойра запнулась, возможно, из деликатности, а может, подбирая подходящие слова.

Джек разрывался между долгом и желанием, — наконец выдавила из себя она. — Он говорил мне, что никогда не оставит Мэтти, никогда не сделает ей больно.

Кэтрин не понравилось, что Мойра произнесла имя ее дочери слишком уж небрежно, так словно она лично ее знала. Невидимое, но тем не менее ощутимое напряжение возникло в комнате. Воздух мгновенно наэлектризовался.

«Джек не хотел расставаться с дочерью, но ничего не имел против супружеской измены», — подумала Кэтрин.

Когда начались ваши отношения? — деликатно подбирая слова, спросила она.

В июне 1991 года.

Возглас удивления невольно слетел с губ Кэтрин.

Что она сама делала летом 1991 года? Женщина попыталась вспомнить, но не смогла.

Цвет лица Мойры удивлял нежной бледностью, не болезненной, скорее наоборот, свидетельствующей о хорошем здоровье. Обладательница такого лица нечасто выходит на улицу, хотя почти наверняка бегает по утрам.

Так значит вы с самого начала знали, что Джек женат?

Голос изменил Кэтрин, стал неуверенным и каким-то заторможенным, словно у человека, находящегося под воздействием сильного снотворного.

Да. У нас с Джеком не было секретов друг от друга.

Еще один нож вонзился в кровоточащее сердце Кэтрин.

На этот раз Мойра явно намеревалась причинить своей сопернице душевную боль, и ей это удалось.

Дождь барабанил по оконному стеклу. Сгустившиеся на небе тучи создавали иллюзию предзакатного сумрака. Откуда-то сверху пронзительно закричал по телевизору мультипликационный персонаж. Кэтрин было жарко. Сбросив с плеч пиджак, она обнаружила, что ее блузка выбилась из-под пояса юбки. Нервно заправляя край одежды обратно, американка вся сжалась под испытующим взглядом соперницы, которая, судя по всему, знала о Джеке куда больше, чем сама Кэтрин.

Встав со стула, американка подошла к камину, моля про себя Бога о том, чтобы дрожащие ноги не выдали ее. Взяв с каминной полки фотографию в резной деревянной рамке, Кэтрин еще раз взглянула на нее. На Джеке была не знакомая Кэтрин черная спортивная рубашка с короткими рукавами. Крошечный младенец спал на его руке. У старшей девочки — волосы и брови отца, а вот глаза достались ей от матери.

Как ее зовут? — спросила Кэтрин.

Дирдри.

Пальцы Джека приглаживают непослушные кудри дочери. «Был ли он таким же хорошим отцом для нее, как и для Мэтти?»

Кэтрин часто заморгала. Боль была почти невыносимой. Каково же будет Мэтти, когда она узнает о существовании единокровной сестры? Девочка на фотографии была красивой, очень красивой: темные глаза, длинные ресницы, алые губы, — настоящая Белоснежка.

Как вы могли?! — крик боли вырвался из груди обманутой женщины.

Относился ли он только к Мойре, или Кэтрин пыталась докричаться до мертвого мужа?

Она резко повернулась. Мокрые от пота пальцы разжались, и фотография в рамке, выскользнув из ее рук, разбилась об угол стола. Кэтрин вздрогнула от шума бьющегося стекла. Она не хотела разбивать фотографию. Это случилось помимо ее воли. Мойра тоже вздрогнула, однако осталась сидеть на месте и даже не поинтересовалась степенью причиненного ущерба.

Я любила его, а он — меня, — спокойно произнесла она.

«Как будто этого достаточно, чтобы оправдать такое вероломство!»

Мойра продолжала преспокойно курить. Ее спокойствие граничило с холодной надменностью. Трудно было представить эту женщину в форме стюардессы с маленькими крылышками на лацканах кителя, приветливо улыбающейся поднимающимся по трапу на борт самолета пассажирам.

Существует много такого, о чем я не могу вам рассказать, — добавила ирландка.

«Сука!» — выругалась про себя Кэтрин.

Пузырек гнева всплыл на поверхность ее души и лопнул. Женщина попыталась взять себя в руки.

«О чем эта сука не может мне рассказать?!»

Опершись руками о каминную полку, Кэтрин прижалась лбом к холодному мрамору. Она глубоко дышала, стараясь успокоить разыгравшиеся нервы. В ушах шумело.

Немного придя в себя, Кэтрин вернулась к своему стулу и уселась на самом его краешке, словно была готова в любую минуту сорваться с места и уйти.

Я довольствовалась тем, что имела, — сказала Мойра Боланд. — Однажды я пыталась расстаться с Джеком, но у меня ничего не получилось. Я не смогла.

Сложив руки на коленях, Кэтрин обдумывала слова соперницы. Ее готовность признать свою моральную слабость произвела на американку странное впечатление. Еще раз окинув Мойру взглядом, она пришла к выводу, что та, безусловно, красива: сладострастная томность, сопутствующая материнству, высокий рост, угловатые плечи, длинные руки…

Как вы встречались все эти годы? — спросила Кэтрин.

Мойра Боланд пристально посмотрела на гостью.

Это было непросто. Нам редко удавалось подолгу побыть наедине друг с другом. Мы использовали малейший шанс. Я заезжала за ним в условленное место и привозила сюда. А еще… — Ирландка запнулась, но затем продолжила: — Джек время от времени подшабашивал…

Мойра говорила на сленге пилотов и их жен.

Я не понимаю, — сказала Кэтрин, хотя на самом деле отлично поняла собеседницу.

Иногда ему удавалось все устроить так, чтобы больше времени проводить в Лондоне. Конечно, Джек очень рисковал. Его легко могли вывести на чистую воду.

Кэтрин помнила времена, когда ее муж месяцами работал по графику: пять рабочих дней и два выходных; только одну ночь он спал дома.

Джек не всегда летал на маршруте Бостон — Лондон, — продолжала Мойра. — Да вы ведь знаете об этом? Иногда его ставили на маршрут Амстердам — Найроби. Я снимала на это время квартиру в Амстердаме…

А кто платил за все это? — обводя глазами комнату, спросила Кэтрин, неприятно задетая тем, что ее муж обворовывал семью, обворовывал Мэтти…

Дом мой, — сказала Мойра, — тетино наследство. Я давно уже собираюсь продать его и перебраться в пригород, но такая перспектива, признаюсь, не очень меня радует.

Сама Кэтрин жила даже не в пригороде, а за чертой города.

Он давал вам деньги? — настаивала она.

Мойра отвернулась, словно стыдилась того, что Джек забирал деньги у одной семьи, чтобы дать их другой.

Иногда, — наконец призналась она. — У меня есть и свои деньги.

Как должна быть сильна любовь, питаемая постоянной разлукой? Насколько тайная любовь сильнее явной?

Кэтрин прижала ладонь ко рту.

Любила ли она сама Джека или воспринимала его как нечто должное? Не говорил ли ее муж Мойре Боланд, что Кэтрин больше его не любит? А что она чувствует сейчас? Любовь к его памяти или?..

Кэтрин тяжело вздохнула и выпрямилась.

Откуда вы родом? — справившись с очередным всплеском эмоций, спросила она.

Из Антрима.

«На скалах, обдуваемых холодными ветрами, извечная кровавая вражда кипит в котлах измены, зависти и злобы, как масло, раскаленное в аду», — вспомнила американка.

Но вы ведь познакомились здесь… в Лондоне?

Мы познакомились в воздухе.

Кэтрин потупилась, уставившись на прихотливый узор, вытканный на ковре.

Где вы остановились? — поинтересовалась у нее Мойра.

От неожиданности Кэтрин заморгала глазами и удивленно взглянула на собеседницу. Она не помнила названия своего отеля.

Мойра потянулась за очередной сигаретой.

«Кенсингтон Эксетер», — наконец вспомнила американка.

Если вам от этого станет легче, — сказала Мойра, — то я уверена, что у Джека больше никого не было.

Эти слова не произвели на Кэтрин должного впечатления. На душе было так же мерзко, как и раньше.

Откуда вы знаете? — спросила она.

Мойра промолчала.

За окнами начало смеркаться. Ирландка зажгла настольную лампу и погладила рукой затылок.

Как вы нашли нас? — спросила она у Кэтрин.

«Нас», отметила про себя американка.

Она не захотела отвечать на вопрос, который показался ей унизительным.

Что случилось с самолетом Джека? — вместо этого спросила Кэтрин.

Мойра покачала головой. Ее шелковистые волосы заметались из стороны в сторону.

Я не знаю, — не очень убедительно заявила она.

Лицо ирландки побледнело.

Предположение, что он мог покончить жизнь самоубийством, просто отвратительно. Джек никогда бы не сделал этого.

Ее голос дрогнул. Она обхватила голову руками и наклонилась вперед, опершись локтями о колени. Клубы табачного дыма поползли по ее волосам.

Кэтрин была поражена всплеском эмоций собеседницы, ее убежденностью в невиновности Джека, столь же твердой, как и у самой Кэтрин. Впервые с момента их встречи Мойра проявила хоть какие-то эмоции.

Завидую вам, — приподняв голову и глядя Кэтрин в глаза, сказала Мойра, — вы организовали для Джека поминальную службу со священником. Все как полагается. Жаль, что я не смогла присутствовать на ней.

«Боже правый!» — мысленно простонала ее собеседница.

Я узнала об этом из газет, — сообщила американке Мойра. — Там, кстати, писали, что ФБР расследует взрыв самолета.

Да.

Агенты бюро уже побеседовали с вами?

Нет. А с вами?

Мойра отрицательно покачала головой.

Джек никогда бы не покончил жизнь самоубийством, — еще раз заверила она свою собеседницу.

Кэтрин не нуждалась в том, чтобы ее убеждали. В конце концов, она была первой, а значит, главной женой. Впрочем, последнее не являлось чем-то бесспорным. Кто с точки зрения мужчины более дорог ему: женщина, которую он оберегает от правды о своей измене, или женщина, которой он поверяет все свои секреты?

Когда вы в последний раз видели Джека живым? — спросила Кэтрин.

Утром того дня, около четырех часов… Потом он поехал на работу. Я проснулась…

Мойра замолчала.

Вечером накануне вы ходили в ресторан? — почему-то спросила американка.

Да, — ответила Мойра.

Кэтрин видела, что она несколько озадачена ее осведомленностью.

Как ни странно, за годы регулярных отлучек Джека она никогда всерьез не задумывалась о том, что он может ей изменять. Если любящая женщина верит любимому человеку, то эта вера не может не быть абсолютной.

Вы прилетели в Лондон только затем, чтобы встретиться со мной? — спросила Мойра, стряхивая пепел, прилипший к ее нижней губе.

Казалось, хладнокровие вернулось к ней.

А разве этого недостаточно? — ответила вопросом на вопрос Кэтрин.

Мойра выпустила длинную струю табачного дыма.

Вы полетите на Малин-Хед? — спросила она.

Нет. А вы?

Я не могу.

Кэтрин чувствовала, что ирландка чего-то недоговаривает.

В чем дело? — спросила она.

Мойра почесала лоб.

Ни в чем, — слегка качнув головой, сказала она. — У нас был роман. Я забеременела, и мне пришлось уйти из авиации. Джек хотел жениться на мне. Для него это было очень важно, куда важнее, чем для меня. Он хотел обвенчаться по католическому обряду.

Джек никогда не ходил в церковь, — удивилась Кэтрин.

Он был ревностным католиком, — внимательно глядя на американку, сказала Мойра.

Значит, с вами он вел себя иначе, чем со мной, — недоверчиво произнесла Кэтрин.

Одно дело — обвенчаться в церкви с любовницей, потому что она этого хочет, а совсем другое — самому быть ревностным прихожанином.

Кэтрин сцепила пальцы рук в замок, стараясь унять предательскую дрожь.

Джек посещал мессу при малейшей возможности, — сказала Мойра.

В Эли он никогда не ходил в церковь. Как может один человек вести две такие разные жизни? А разные ли? Неприятная мысль промелькнула в голове у Кэтрин. Всегда ли Джек вел себя по-разному здесь и у себя дома в Америке? Каким он был любовником, оставаясь один на один с Мойрой Боланд? Кэтрин подозревала, что если бы у нее хватило духу завести с ирландкой разговор на эту тему, то они вскоре обнаружили бы в поведении Джека много схожего. А может, их мужчина предпочитал разыгрывать перед каждой из них отдельный спектакль? Для каждой он сочинял свою роль, ни в чем не похожую на роль, предназначенную для ее соперницы.

Кэтрин разомкнула пальцы рук и прижала ладони к бедрам. Она чувствовала на себе пристальный взгляд Мойры. Возможно, ее собеседница сейчас думала о том же.

Мне нужно в ванную, — вставая со стула, сказала Кэтрин.

Мойра также поднялась на ноги.

Пройдите наверх. Ванная — там.

Хозяйка проводила гостью из гостиной в прихожую и, стоя у подножия лестницы, показала рукой наверх. Она осталась стоять на дороге у Кэтрин, и та вынуждена была боком проскользнуть мимо соперницы. Их тела чуть было не соприкоснулись. Будучи ниже ростом, американка почувствовала себя как-то неуверенно, даже немножко унизительно.

Ванная комната была небольшой и вызвала у Кэтрин слабый приступ клаустрофобии. Ее сердце забилось сильнее. Она посмотрела на свое отражение в зеркале: щеки были покрыты пятнами лихорадочного румянца. Она вытянула шпильки из волос и тряхнула головой. Рыжие волны заструились вниз. Женщина присела на крышку унитаза. Голова кружилась. Цветастый орнамент запрыгал перед глазами.

Четыре с половиной года. Джек и Мойра Боланд уже четыре с половиной года как муж и жена. Была ли свадьба? Кто присутствовал на бракосочетании? Знал ли кто-нибудь из гостей правду о семейном положении Джека? Что чувствовал ее муж, произнося слова верности Мойре перед алтарем?

Кэтрин затрясла головой. Перед ее мысленным взором рождались мучительные для нее образы: одетый в костюм Джек преклоняет колени перед священником; открыв дверь автомобиля, он помогает беременной Мойре залезть вовнутрь; маленькая девочка с темными курчавыми волосами на коленях у Джека…

Где-то зазвонил телефон.

«Как Джеку удалось так ловко обмануть меня?» — думала Кэтрин.

Ложь… Предательство… Хроническое недосыпание…

Однажды он сказал, что едет на работу, а спустя несколько часов стоял перед алтарем в церкви, держа за руку Мойру Боланд. Что делали его жена и дочь, когда их муж и отец венчался со своей любовницей? Как ему хватило бесстыдства, вернувшись после этого домой, вести себя так, словно ничего не случилось? Занимался ли он любовью с Кэтрин на следующий день после «первой брачной ночи» с Мойрой?

Нервная дрожь сотрясала тело женщины.

Вопросы, подобно теннисным мячикам, прыгали по ванной комнате от стены к стене, наполняя уши противным свистом. Спазм боли резанул ее по животу. Кэтрин вспомнила о частых курсах повышения квалификации, которые проходили в Лондоне два раза в голу. Каждый из них длился не менее двух недель.

«Если ты доверяешь человеку, то никогда не заподозришь его в чем-то».

Внезапно Кэтрин вскочила на ноги. Ее глаза суетливо забегали по белоснежной крошечной комнатке. Женщина плеснула водой на лицо и вытерла его вышитым узорами полотенцем.

Выйдя из ванной, она остановилась. Снизу доносился приглушенный голос Мойры Боланд. Она разговаривала с кем-то по телефону. Судя по тембру голоса ирландка говорила не по-английски, а на каком-то другом, не знакомом Кэтрин языке.

Дверь ближайшей к ней комнаты была открыта. Американка увидела через дверной проем большую двуспальную кровать. Если бы не смерть Джека, его жена ни за что не нарушила бы правил приличия, но события последних недель уничтожили любые правила. В конце концов, Мойра Боланд знала о ней все, так что с ее стороны будет вполне естественно самой разузнать кое-что о хозяйке этого дома. Кэтрин дорого бы заплатила за то, чтобы выяснить, насколько откровенен был Джек с ее соперницей, что из их интимной жизни он выболтал Мойре.

Она подумала обо всех усилиях, которые потратила на то, чтобы оправдать поведение Джека в своих глазах, чтобы сделать его жизнь как можно более комфортной и приятной. Она придумала целую теорию о постепенном угасании сексуальной жизни супругов. Лишь однажды Кэтрин выказала свое недовольство, откровенно обвинив Джека в пренебрежении ее чувствами, но муж сумел выкрутиться, заставил ее поверить, что все в порядке. Несмотря на чудовищное безразличие Джека, Кэтрин считала его поведение вполне оправданным, а их брак — удачным. Теперь-то она понимала, что вела себя как полная дура, но время безвозвратно упущено. Нет смысла плакать над пролитым молоком.

Это была спальня хозяйки — длинная и узкая, удивительно неопрятная, особенно если учесть, какой идеальный порядок царил в комнатах первого этажа. На полу была разбросана грязная одежда и стопки журналов. На комоде стояли пустые чайные чашки, пластиковый стаканчик с остатками йогурта и наполненное смятыми окурками блюдце. На заляпанной лаком и ацетоном столешнице туалетного столика стояли пузырьки и баночки с косметикой. Одна половина двуспальной кровати оставалась незастланной: дорогие льняные простыни с вышитыми по краям узорами, кружевное женское белье, раскиданное на одеяле… Другая половина была аккуратно застелена покрывалом. На ночном столике стояли галогенная лампа и электронный будильник, воспроизводящий «белый шум», и лежала книга о вьетнамской войне. Какие книги читал здесь Джек? Те же, что и дома, или другие? Какую одежду носил? Каким он был здесь, в этом доме, в этой стране? Другим или таким же, как в Америке?

Подойдя к заправленной стороне кровати, Кэтрин откинула покрывало и одеяла, наклонилась и прижалась лицом к простыне, глубоко втянув в себя воздух. Нет, Джеком здесь не пахло.

Кэтрин подошла к кровати с другой стороны. На ночном столике Мойры стояли лампа и позолоченные настольные часы. Осознавая, что ее поведение похоже на заурядный обыск, женщина выдвинула верхний ящичек стола: клочки бумаги, квитанции, чеки, губная помада, баночка ночного крема, монетки, ручки, пульт дистанционного управления, бархатный мешочек с чем-то большим и тяжелым на вид. Развязав тесемки, Кэтрин извлекла из мешочка вибратор. Пальцы рук разжались, и вибратор с грохотом упал обратно в выдвижной ящик стола. Ей следовало раньше догадаться, что это.

Опустившись на колени, Кэтрин погрузилась лицом в скомканные простыни. Руки крепко обхватили голову. Надо успокоиться, однако назойливые мысли не так-то просто изгнать из сознания. Она потерлась лицом о мягкую материю. Туда-сюда… туда-сюда… Подняв голову, Кэтрин увидела, что на простыне остался черный след от туши для ресниц.

Поднявшись с колен, женщина подошла к платяному шкафу с зеркальными дверцами. Одежда в нем принадлежала явно не Джеку, а ирландке: шуба, длинные черные штаны, шерстяные юбки, хлопковые и льняные блузки и кофточки. Кэтрин нащупала что-то шелковистое. Блузка? Раздвинув в стороны плечики, она увидела, что это не шелковая блузка, а длинный, до лодыжек, халат с украшенным кисточками поясом-кушаком. Цвет материи можно было определить как темно-сапфировый. Уняв дрожь, Кэтрин подняла ворот халата и взглянула на пришитый там ярлычок: «Бергдорф Гудман».

«Что и требовалось доказать!»

Из спальни вела еще одна дверь.

Ванная комната…

Кэтрин внимательно осмотрелась. На крючке возле эмалированной ванны висел мужской малиново-коричневый фланелевый халат. Дома Джек никогда не ходил в халате. В подвешенной к стене аптечке женщина обнаружила бритву, расческу и бутылочку незнакомого английского одеколона.

Тщательно осмотрев расческу, Кэтрин заметила короткие черные волосы, запутавшиеся в ее зубьях.

«Довольно! Насмотрелась досыта!»

Ей ужасно захотелось выбраться из этого дома. Закрыв дверь, ведущую из коридора в спальню, Кэтрин замедлила шаг. Внизу Мойра Боланд продолжала болтать по телефону. Голос звучал гораздо громче, чем прежде. Должно быть, ссорилась с кем-то.

Кэтрин подошла к открытой двери в детскую. На кровати на животе лежала Дирдри, уставившись завороженным взглядом в телевизор. Ее подбородок покоился на сложенных вместе руках. На лице — предельно серьезное выражение. Девчушка была одета в голубую футболку с длинными рукавами, носки того же цвета и комбинезон. Дирдри так увлеклась телевизором, что не сразу заметила появление на пороге ее комнаты незнакомой тети.

Здравствуй, — сказала Кэтрин.

Девочка посмотрела в ее сторону, затем медленно повернулась на кровати, не спуская с нее взгляда.

Что ты смотришь? — попыталась завести беседу женщина.

«Опасного мышонка».

Я видела этот сериал. Его показывали в Америке. Моя дочь, когда была маленькой, любила серию «Беглецы». Сейчас ей уже пятнадцать лет. Она почти такая же высокая, как я.

Как ее зовут? — приподнявшись, с интересом спросила девочка.

Мэтти.

Дирдри задумалась.

Кэтрин шагнула вперед и осмотрелась: плюшевый мишка фирмы «Паддингтон», очень похожий на того, что некогда был у Мэтти; фотография Джека в белой футболке и бейсбольной кепке; детский рисунок взрослого мужчины и маленькой чернокудрой девочки; маленький белый столик, исписанный «волшебным маркером»; вырезанная из какого-то журнала фотография голубого неба…

«Что девочка знает о судьбе своего отца? Известно ли ей вообще, что ее папа погиб в авиакатастрофе?»

У вас смешное произношение, — сказала Дирдри.

Разве?

У девочки был британский акцент — ничего ирландского или американского.

Вы говорите, как мой папа, — сказала она.

Кэтрин медленно кивнула.

Вы хотите посмотреть на мою куклу Молли? — спросила девочка.

Да, — прочищая горло, ответила женщина, — с удовольствием.

Идите за мной, — делая пригласительный жест рукой, сказала Дирдри.

Вскочив с кровати, она прошла в угол комнаты, где стояли кукольный платяной шкаф и сундучок из популярной серии «Американская девочка».

Мой папа подарил мне ее на Рождество, — протягивая куклу Кэтрин, произнесла Дирдри.

Мне нравятся ее очки.

Вы хотите увидеть ее школьный ранец?

Конечно.

Хорошо. Садитесь на кровать. Я вам все покажу.

Дирдри вытащила из шкафчика и сундучка крошечные платьица, игрушечную парту, кожаный ранец с миниатюрными книжечками, карандашик с тонюсеньким грифелем и пенни «голова индейца».

Это папа подарил тебе все эти игрушки на Рождество?

Девчушка поджала губки и задумалась.

Не все, — наконец сказала она. — Санта Клаус подарил мне… это… и вот это…

Мне нравятся волосы Молли. У моей дочери была когда-то похожая кукла, но Мэтти обрезала ей волосы. К сожалению, игрушечные волосы не отрастают. Потом моя дочь очень сожалела о своем поступке.

Перед внутренним взором Кэтрин возник калейдоскоп ярких картинок-воспоминаний…

Шестилетняя Мэтти съезжает на дребезжащем трехколесном велосипеде с холма, а ее испуганные родители беспомощно провожают ее глазами. Тогда все обошлось и гордая дочь, слезая с велосипеда, крикнула взволнованным родителям: «Я справилась с управлением!»

Мэтти, нацепившая себе на лицо красный клоунский нос и игрушечные очки, засыпает, свернувшись калачиком, на диване…

День благодарения. Четырехлетняя дочь прибегает к Джеку и возбужденно кричит: «Мама приготовила рахат-лукум!»

Куда теперь девать эти воспоминания?

«Я похожа на женщину, которая после развода смотрит на свое свадебное платье, — думала Кэтрин. — Стоит ли хранить его после того, как любовь умерла?»

Я не буду стричь ей волосы, — пообещала Дирдри.

Молодец! А папа был у вас на Рождество? Иногда папы должны работать на праздники.

Да, он отмечал Рождество с нами, — заверила Кэтрин девочка. — Я подарила ему закладку. Я сама ее сделала, наклеила туда фото — я вместе с папой. Закладка мне так понравилась, что папа вернул ее мне. Показать вам?

Да. Покажи.

Дирдри заглянула под кровать, ища свое «сокровище».

Вот. Нашла.

Засунутая в большую, богато иллюстрированную книгу закладка представляла собой полоску разноцветной бумаги, на которую была наклеена маленькая фотография. Женщина наклонила голову, вглядываясь в мельчайшие детали снимка.

На ступенях раздался скрип шагов.

На чердаке ее дома в Фортуна-Рокс хранилась коробка с платьями для кукол серии «Американская девочка». Полубезумная мысль промелькнула в голове у Кэтрин: подарить Дирдри эти платьица для ее Молли.

В проеме двери появилась Мойра. Ее руки были скрещены на груди.

У тебя очень красивая кукла, — вставая с кровати, сказала Кэтрин.

Вам надо идти? — спросила девочка.

Да, к сожалению, надо…

Мойра посторонилась, пропуская американку. Кэтрин быстро сбежала по лестнице, хозяйка дома следовала за ней по пятам. Кэтрин потянулась к висящему на спинке стула пиджаку.

Дирдри сказала, что Джек отмечал Рождество с вами, — продевая руки в рукава пиджака, произнесла американка.

Мы праздновали раньше… заблаговременно…

Кэтрин по собственному опыту знала, что такое праздновать Рождество заблаговременно.

Подойдя к книжному шкафу, она с интересом пробежала глазами по корешкам книг: «Замалчивание» Брайана Мура, «Кэл» Бернарда МакЛаверти, «Сердце повстанца» Кэвина Тулиса, «Лютый голод» Сесил Вудхем-Смит… Следующее название было на не знакомом ей языке. Кэтрин взяла книгу с полки и спросила у ирландки:

Она на гаэльском?

Да.

Где вы учились?

В Квинсе. Это колледж в Белфасте.

Да?! И вы стали…

Стюардессой, — усмехнулась Мойра. — В Ирландии самая квалифицированная в Европе рабочая сила.

А ваша дочь знает, что случилось с Джеком? — спросила американка, поставив книгу на место и берясь за пальто.

Да, — стоя в дверном проеме, сказала ирландка, — но я не уверена, что Дирдри отдает себе отчет в происшедшем. Ее отец очень редко бывал дома. Мне кажется, она воспринимает его смерть как еще одну долгую отлучку.

«Ее отец», — отметила про себя Кэтрин.

А Дирдри знает о своей бабушке, матери Джека? — холодно спросила она. — О Мэтиган?

Да. Конечно.

Кэтрин молчала, чувствуя неловкость за свой вопрос, а еще больше от полученного на него ответа.

Но у его матери, как вы знаете, болезнь Альцгеймера, — сказала Мойра. — Она даже не понимает, кто такая Дирдри.

Я знаю о болезни, — соврала Кэтрин.

«Если бы Джек не погиб, — думала она, — где бы он сейчас находился? Наверно, сидел бы в гостиной этого дома. Узнала бы я когда-нибудь правду о двоеженстве Джека, о его второй семье? Какдолго все это могло оставаться в тайне?»

Женщины стояли друг напротив друга. Взгляд Кэтрин перебежал с паркетного пола на стены и пол прихожей, а затем остановился на Мойре. Она хотела запомнить интерьер дома, запомнить все, что видела сегодня. Кэтрин была уверена, что никогда больше не переступит порог этого дома. Ее мысли блуждали. Она думала то о невозможности понять другого человека, то о хрупкости отношений между людьми, то о недолговечности любви и призрачности семейного счастья.

Я хочу… — несмело начала Мойра.

Кэтрин терпеливо ждала.

Ирландка молитвенно сложила ладони вместе.

Мне жаль…

Глубоко вздохнув, она разомкнула ладони и засунула руки в карманы джинсов.

Мне жаль, что я причинила вам боль.

Кэтрин молчала. Слова в данной ситуации казались ей лишними.

Синий шелковый халат в вашем стенном шкафу. Откуда он у вас? — обуреваемая любопытством, спросила американка.

Лицо Мойры оставалось бесстрастным, но Кэтрин услышала легкий вздох, сорвавшийся с ее губ.

Его доставили уже после смерти Джека. Это его рождественский подарок мне.

Я так и думала, — берясь за ручку входной двери, произнесла Кэтрин.

Вам лучше уехать домой, — сказала Мойра.

Дверная ручка показалась американке спасательным кругом.

В мгновение ока она выскочила из дома прямо под моросящий дождик.

Мне было тяжелее, чем вам, — раздался за ее спиной печальный голос Мойры.

Кэтрин обернулась.

Я знала о вас, а вы и понятия не имели о моем существовании.

Возможно, она плакала. Впоследствии, вспоминая события этого безумного дня, Кэтрин не могла точно сказать, плакала ли она на самом деле или это были капли дождя. Она забыла свой зонтик в доме Мойры. Вновь припустивший дождь намочил ее волосы, они слиплись и теперь свисали с головы безобразными сосульками. Капли дождя стекали по ее шее, спине и груди. Блузка промокла. Находясь в состоянии стресса, Кэтрин не удосужилась даже поднять воротник и поплотнее закутаться в шарф.

Прохожие под зонтиками с удивлением пялились на растрепанную, куда-то спешащую женщину. Кэтрин тяжело дышала. Ее рот был полуоткрыт.

Она шла вперед без определенной дели. В голове бушевал ураган противоречивых мыслей, скорее не мыслей, а неких мысленных образов. Кэтрин помнила название отеля, в котором они остановились с Робертом, но ей не хотелось возвращаться туда сейчас, не хотелось сидеть в одиночестве в своем номере.

Если бы рядом оказался кинотеатр, Кэтрин, не задумываясь, укрылась бы под его крышей от дождя.

Сойдя с тротуара, женщина по привычке посмотрела налево. Справа завизжали шины автомобиля. Кэтрин замерла на месте, ожидая, когда водитель такси высунет голову из окна и обрушит на нее потоки брани, но мужчина терпеливо дождался, пока она перейдет на противоположную сторону улицы.

Кэтрин осознавала, что не вполне здорова. Она боялась, что может в таком состоянии случайно провалиться в открытый рабочими люк канализации или, оступившись, упасть на проезжую часть под колеса двухэтажного красного автобуса.

Спасаясь от все усиливающегося дождя, женщина нырнула в телефонную будку. Там было тепло и сухо. Кэтрин расслабилась. Сняв пальто, она вытерла лицо сухой подкладкой. Неприятные ассоциации мигом напомнили ей о событиях прошедшего дня. Затылок сверлила тупая боль. Женщина безрезультатно искала завалявшееся в карманах болеутоляющее.

Подошел мужчина. Подождав немного снаружи, он нетерпеливо забарабанил в стеклянную дверь будки, требуя освободить общественный телефон.

Вновь напялив на себя пальто, Кэтрин вышла наружу. Дождю, казалось, не будет конца. Мимо проносились автомобили, поливая тротуары летящими из-под колес брызгами… Мимо спешили люди, низко склонив головы, защищая глаза от дующего им в лицо ветра… Казалось, этот поток бесконечен. Без шляпки и зонта было неудобно. Падающие на лицо капли мешали Кэтрин.

«Надо найти универмаг и купить зонт… а может, даже дождевик», — подумала она.

На углу светилась полураскрытая дверь. У входа в паб стояли двое мужчин, одетые в добротные плащи. Их руки сжимали большие черные зонты и коричневые кожаные дипломаты. Мужчины разразились безудержным смехом и один за другим исчезли в чреве паба. За матовыми стеклами двери горел призывный свет, звучали непринужденные голоса… Только сейчас Кэтрин поняла, что уже стемнело. Дело близилось к ночи.

«Здесь будет безопаснее», — открывая дверь паба, подумала она.

Внутри на нее пахнуло мокрой шерстью, однако ей было все равно. Куда важнее показалось ощущение тепла, обдавціего женщину мощной волной. Кэтрин увидела, как какой-то мужчина, смеясь, протирает запотевшие стекла своих очков. Бармен за стойкой протянул ей полотенце не первой свежести — влажное, нежесткое, пахнущее мужским кремом после бритья. Не обращая внимания на любопытные взгляды сидевших за стойкой мужчин, Кэтрин вытерла волосы. Вид стоявших на стойке кружек с элем напомнил ей о жажде, которая давно уже мучила ее. Мужчины нехотя подвинулись, освободив один из высоких металлических стульев.

На другой стороне стойки, оживленно болтая, сидели две женщины в почти одинаковых костюмах светло-синего цвета. Каждый посетитель паба отрывался по полной программе. Чем-то это все напоминало вечеринку, только на вечеринке гости обычно не ведут себя столь раскованно.

Возвращая полотенце бармену, Кэтрин молча указала пальцем на краник. Полившийся из него эль имел бронзовый оттенок.

В полутьме паба светились огоньки тлеющих сигарет, отражаясь от полированной поверхности стойки. Вверху клубился сизоватый табачный дым.

Охваченная жаждой, Кэтрин залпом выпила эль, словно это была обыкновенная вода. Приятный жар разлился по всему телу. В туфлях чавкала дождевая вода, и женщина сбросила их прямо на пол. Взглянув вниз, Кэтрин увидела, что промокшая ткань блузки стала полупрозрачной. Залившись румянцем, женщина запахнула пальто на груди.

Повернувшись к ней, бармен вопросительно поднял брови. Кэтрин утвердительно кивнула в ответ. Бармен протянул ей еще один наполненный стакан. Живительное тепло достигло кончиков ее пальцев на руках и ногах.

Вокруг нее велись деловые разговоры, мужчины флиртовали с женщинами.

Головная боль усилилась. В висках застучало. Кэтрин попросила у бармена таблетку аспирина. Усатый мужчина справа бросил на нее оценивающий взгляд. Запивая таблетку пивом, Кэтрин обратила внимание на рекламу «Гиннесса», висящую над барной стойкой. Джек любил эту марку пива и иногда привозил из рейсов пару бутылочек настоящего ирландского «Гиннесса». Воспоминание о покойном муже больно резануло Кэтрин. Она опустила глаза и уставилась на залитую пивом барную стойку. От дерева резко пахло солодом.

Ей захотелось в туалет, но она осталась сидеть на месте, опасаясь, что кто-то в ее отсутствие может занять ее стул. Кэтрин подняла вверх руку, но бармен проигнорировал ее призывный жест. Зато его заметили женщины, сидящие у противоположного конца барной стойки, и о чем-то зашушукались, глядя на Кэтрин. Сочтя дальнейшее игнорирование вызывающим, бармен холодно предложил ей третий стакан. Только сейчас Кэтрин поняла, что, должно быть, нарушила какой-то неписаный закон пабного этикета.

Отрицательно покачав головой, она встала. Мокрая шерсть пальто отлипла от винилового сиденья стула. Стараясь сохранять равновесие, Кэтрин начала пробираться через толпу пьющих и разговаривающих людей, собравшихся в пабе после окончания рабочего дня. Она вступила во что-то липкое и только тогда осознала, что забыла надеть туфли. Возвращаться назад не хотелось, и она продолжила свой путь.

Женский туалет… Какое облегчение!..

Много хлопот принесли Кэтрин липнущие к телу мокрые колготки. В тесной кабинке бороться с ними было крайне неудобно, поэтому у нее возникло сильное искушение вообще избавиться от этой части своего туалета. К счастью, она вовремя подумала, что за окном сейчас не лето и подхватить простуду проще простого.

К горлу подступила тошнота, но женщина справилась со спазмами и вышла из кабинки.

Вымыв руки над грязной раковиной, Кэтрин посмотрела на свое отражение в зеркале. Женщина из зазеркалья мало чем была похожа на Кэтрин Лайонз. Мокрые волосы, казавшиеся темнее, чем обычно, прилипли к ее голове. Под глазами чернели потеки туши, делая ее похожей на героиню старого черно-белого фильма ужасов. Покрасневшие глаза сверкали на горячечно-розовом лице, что резко контрастировало с бледными, без единой кровинки, губами.

Вытерев руки полотенцем, Кэтрин вышла из туалета. Проходя мимо висящего на стене телефона, она резко остановилась. Желание позвонить дочери было просто непреодолимым.

Плакат с инструкцией был прикреплен рядом с аппаратом. Не особенно вчитываясь, Кэтрин попыталась набрать нужный ей номер. Неудачно… После нескольких безрезультатных попыток она остановила пожилого мужчину в мягкой лайковой куртке, который направлялся в туалет, и попросила его помочь ей. Человек набрал продиктованный ею номер, а затем передал ей трубку. При этом его глаза, как магнитом, притягивало к полупрозрачной блузке. Повернувшись, мужчина исчез за дверью туалета, и только тогда Кэтрин вспомнила, что забыла его поблагодарить.

Ждать пришлось довольно долго. Где-то сильно хлопнула, закрываясь, дверь… раздался звон бьющегося стекла… пронзительно засмеялась женщина… Кэтрин ждала. Ей просто необходимо было сейчас услышать голос Мэтти. Она ждала…

Алло!

Голос дочери звучал так, словно она только что пробежала полмили или, по крайней мере, с полчаса тренировалась.

Мэтти! Слава Богу! Ты дома! — выкрикнула в телефонную трубку Кэтрин.

У нее отлегло от сердца.

Мама! Что такое? У тебя все хорошо?

Кэтрин глубоко вздохнула, чтобы успокоиться. Она не хотела огорчать родную дочь.

Как у тебя дела? — уже более спокойным голосом спросила она.

Ну-у-у… У меня все тип-топ.

В голосе Мэтти слышалась настороженность.

Кэтрин попыталась говорить как можно более непринужденно:

Я в Лондоне. Город — просто загляденье.

В трубке слышалась громкая музыка.

«Один из дочкиных компакт-дисков, — подумала Кэтрин. — “Саблайм”. Да, это “Саблайм”».

Можешь сделать музыку потише? Я не слышу тебя, — попросила она.

В пабе было шумно. Кэтрин зажала пальцем свободное от телефонной трубки ухо.

Мэтти пошла выключать проигрыватель, а ее мать уставилась на посетителей, толпящихся за стойкой бара. Рядом с ней сидели мужчина и женщина, зажав в руках высокие пивные стаканы, и что-то кричали друг другу, каждый раз наклоняясь к уху своего собеседника.

Ну?.. — вернувшись, спросила дочь.

Я ходила по городу и попала под дождь. Вот теперь сижу в пабе. Жду, пока дождь прекратится.

Ты поехала в Лондон с мужчиной? — бесстрастным голосом поинтересовалась дочь.

Нет… То есть да… с Робертом.

Мам, это…

Не сейчас, — оборвала ее на полуслове Кэтрин.

Мам! У тебя все нормально?

Да. Чем ты сейчас занимаешься?

Ничем… так просто… бездельничаю… — не очень уверенно ответила дочь.

Когда ты подняла трубку, я слышала, что ты тяжело дышишь.

Разве? — запнувшись, сказала Мэтти. — Мама! Я сейчас занята. Давай поговорим после.

Джулия с тобой? — спросила мать.

Нет. Она поехала за покупками.

Почему ты не можешь со мной сейчас говорить?

В трубке откуда-то издалека прозвучал приглушенный, явно мужской голос.

Мэтти?

Нечленораздельный шепот дочери. Хихиканье. Еще одна нечленораздельная фраза, произнесенная глубоким мужским голосом.

Мэтти? В чем дело? Кто с тобой?

Молчание.

Мэтти? Кто с тобой? Я слышу его голос.

Ну-у-у… Это Томми.

Томми Арснот?

Да.

Мэтти…

Мы с Джейсоном поссорились…

Сидящего рядом с Кэтрин мужчину толкнули, и он пролил пиво ей на рукав. Виновато улыбаясь, мужчина попытался загладить свою вину, вытирая пролитую жидкость грязной ладонью.

Когда вы поссорились? — отстраняясь от неуклюжего выпивохи, спросила Кэтрин.

Вчера вечером. Который сейчас час?

Посмотрев на свои наручные часы, которые она так и не удосужилась выставить по лондонскому времени, Кэтрин сказала:

Без четверти шесть.

Шесть часов, — повторила за ней Мэтти.

Почему ты рассталась с Джейсоном? — не желая менять тему разговора, спросила мать.

У нас мало общего…

Ну знаешь, Мэтти!.. — с трудом держа себя в руках, воскликнула Кэтрин.

Все путем, мама! Так будет лучше.

И чем же вы с Томми занимались, когда я тебе позвонила?

Ничем. Болтали… Расслаблялись… Мам, давай поговорим после. Я спешу.

Кэтрин с трудом удалось подавить вспышку раздражения.

Что ты будешь сегодня делать?

Я не знаю, мам. Погода сегодня ясная, солнечная, но слякотно… С тобой точно все тип-топ? — сделав паузу, спросила Мэтти.

Кэтрин уже хотела ответить «нет», но вовремя остановилась. Шантажировать дочь таким образом бессмысленно и болезненно для обеих.

Да. Все просто отлично.

Мне надо идти, мам.

Я буду дома завтра вечером.

Отлично. Пока.

Я люблю тебя, — не желая вешать трубку, сказала Кэтрин.

И я тебя люблю, — выпалила Мэтти.

В трубке щелкнуло.

Женщина устало прижалась лбом к холодной стене. Молодой мужчина в полосатом костюме, который до этого терпеливо ждал своей очереди, взял трубку из рук Кэтрин.

Отыскав свои туфли у барной стойки, женщина обулась и вышла на улицу под дождь.

Зонт она купила в газетном ларьке. Платя двойную цену, Кэтрин подумала, что производство зонтов в Англии, должно быть, очень выгодный бизнес. Ей было жалко себя. Ко всем своим бедам она, безусловно, подхватит чудовищную простуду. Бабушка Джулия всегда свято верила, что, плача в общественном месте, человек подвергается серьезной опасности заболеть, раздражая тем самым слизистую оболочку глаз и оставляя организм незащищенным перед вредоносными микробами. Как ей не хватало сейчас Джулии! Как бы ей хотелось незамедлительно очутиться в ее уютном домике на холме, выпить чашечку чая, поговорить с бабушкой!..

Под защитой зонтика Кэтрин почувствовала себя увереннее. Глядя себе под ноги, она наклонила его перед собой, заслоняя лицо от глаз прохожих.

«В Эли сейчас тепло и солнечно, а Лондон поливает как из ведра», — подумала она.

Парк. Кэтрин остановилась в нерешительности, не зная, будет ли благоразумно с ее стороны гулять по нему ночью. Но на аллеях ярко светили фонари, и женщина храбро зашагала вперед. На островках света под фонарями темнели окрашенные в черный цвет скамейки. Дождь стих и теперь едва моросил.

Почувствовав страшную усталость в ногах, Кэтрин уселась на скамейку возле круглой клумбы, усаженной розами. Сейчас из земли торчали одни лишь обрезанные, покрытые длинными шипами стебли.

«Джек предал не только меня, — думала Кэтрин. — Он предал также и нашу Мэтти… и Джулию… Он разорвал священный семейный круг».

Дождь окончательно стих, и женщина, закрыв зонтик, положила его рядом с собой на скамью.

Бросив взгляд вниз, Кэтрин увидела, что уголок ее черного синелевого шарфика начал распускаться. Взявшись двумя пальцами за петельку, женщина легонько потянула за нее.

«Ничего страшного, — подумала она, — дома я смогу зашить его. Нужна только черная синелевая нитка».

Кэтрин дернула сильнее. В ее руке осталось несколько оторванных нитей. Странное удовольствие наполнило ее сердце. Вновь схватившись за край шарфа, она, преодолевая слабое сопротивление материи, начала его распускать. Ряд за рядом… ряд за рядом… Когда-то Джек подарил ей этот шарф на день рождения, а теперь она медленно рвала его… Нитки мягко опускались ей на колени, щекотали лодыжки. Кэтрин «трудилась» до тех пор, пока от шарфика почти ничего не осталось. Последний небольшой лоскут нераспущенной ткани она бросила на мокрую траву рядом с собой. Пальцы замерзли, и Кэтрин засунула руки в карманы пальто.

«Теперь надо собраться с мыслями. Припомнить все события сегодняшнего дня».

Проходящий по аллее парка пожилой мужчина в рыжевато-коричневом дождевике остановился возле скамейки, на которой она сидела. Возможно, его обеспокоило эмоциональное состояние женщины, понуро сидящей поздним вечером на мокрой скамейке с остатками распущенного шарфика на коленях. А может, он подумал о чем-то своем. Но прежде чем старик успел заговорить с Кэтрин, она опередила его:

Добрый вечер!

Найдя конец длинной нитки, она принялась проворно скручивать ее в клубок. Деланная улыбка скользнула по ее лицу.

Ужасная погода, — сказал старик.

Да, — согласилась Кэтрин.

Мужчина смутился и, повернувшись, пошел своей дорогой.

Кэтрин забросила остатки шарфа подальше под скамью.

«Я не знала о том, что моя дочь уже не девственница. Я не имела ни малейшего представления о романе Джека».

Вновь полил дождь. Со стороны улицы деревья парка озарялись светом уличных фонарей. Слышался нестройный хор автомобильных гудков.

Мужчина и женщина, держась за руки, перебегали через дорогу. Оба были одеты в длинные дождевики. Молодая женщина пошатывалась на высоких каблуках. Ежась под холодным дождем, люди зябко втягивали шею в плечи. Удерживая полы дождевика одной рукой, мужчина обнял свою спутницу за плечи, увлекая за собой.

Кэтрин подумала, что еще совсем недавно ее Джек и Мойра перебегали вот так же через дорогу, спеша в ресторан, паб, театр… или в постель.

Брак Мойры Боланд имел вес. Двое маленьких детей против одной Мэтти.

В холле гостиницы царили тишина и полумрак. Единственным человеком, которого встретила Кэтрин, был сидящий при свете ночника за конторкой портье. Молодой человек молча кивнул ей. Кэтрин обрадовалась, что помнит, в каком номере остановилась. Беседа с портье не входила в ее планы.

Стесняясь своей мокрой и казавшейся непомерно тяжелой одежды, женщина быстро преодолела расстояние, отделявшее ее от лифта.

Когда Кэтрин достигла своего номера и уже намеревалась вставить ключ в замок, Роберт Харт, как призрак, возник из-за двери соседнего номера.

Боже правый! — воскликнул он. — Я с ума сходил от беспокойства! Куда ты пропала?

В ярком свете ламп было видно, что его лоб изборожден глубокими морщинами, а галстук висит на шее измятой тряпкой.

Моргнув от неожиданности, Кэтрин убрала рукой волосы, спадавшие ей на лицо.

Ты знаешь, который час? — спросил Роберт.

В его голосе звучали неподдельная обеспокоенность и отеческая забота. Казалось, он разговаривает не с взрослой женщиной, а с заблудившимся ребенком.

Кэтрин понятия не имела, который сейчас час.

Час ночи, вернее, уже утра, — сообщил ей Роберт.

Вытащив ключ из замка, женщина подошла к нему. Через распахнутую настежь дверь его номера она увидела, что стоящий на подносе в изножье кровати ужин остался нетронутым. В воздухе витал табачный дым.

Входи, — пригласил Роберт. — Ты выглядишь ужасно.

Переступив порог номера, Кэтрин сбросила с плеч пальто.

Где ты так перепачкалась? — спросил он.

Она сняла туфли. Они покоробились и утратили первоначальный цвет.

Роберт придвинул ей стул.

Садись.

Кэтрин повиновалась. Он сел напротив нее на кровать. Их колени соприкоснулись: влажные колготки Кэтрин и серые шерстяные брюки Роберта. На нем была свежая белая рубашка. Кэтрин подумала, что сейчас он выглядит гораздо старше, чем несколько часов назад, когда они вместе обедали. Уставшее, изможденное лицо. Глубокие морщины вокруг глаз. Должно быть, и она выглядела не лучшим образом.

Роберт зажал ее ладони в своих. Маленькие ручки Кэтрин просто утонули в его ручищах.

Расскажи мне, что случилось, — попросил он.

Я ходила… просто ходила… Не помню где… Я пошла в какой-то паб и немножко выпила… Потом я отправилась в розарий и распутывала клубок…

Распутывала клубок, — озадаченно повторил за ней Роберт.

Распутывала клубок моей жизни, — объяснила Кэтрин.

Неужели все так плохо?

Да, хуже не бывает.

Я подождал тридцать пять минут, а потом поехал по адресу, где живет Мойра Боланд. Когда я добрался, тебя там, должно быть, уже не было. Я проторчал на улице полтора часа, пока не увидел, как не знакомая мне женщина выходит из дверей дома. С ней было двое детей…

Кэтрин задержала взгляд на стоящей на подносе тарелке с нетронутым сандвичем из мяса индейки.

Я хочу есть, — сказала она.

Роберт передал ей тарелку. Кэтрин поставила ее себе на колени и постаралась унять предательскую дрожь.

Поешь, а затем прими горячую ванну, — посоветовал Роберт. — Хочешь, я закажу тебе чего-нибудь горячительного?

Нет. Спасибо. Я уже и так наклюкалась. Знаешь, ты разговариваешь со мной, словно я твоя дочь.

Боже упаси, Кэтрин!

Мясо в сандвиче было таким жестким и безвкусным, что женщине показалось, будто она жует кусок скользкого винила. Кэтрин положила недоеденный бутерброд на тарелку.

Я уже собирался звонить в полицию, — сказал Роберт. — Набрал номер, но там было занято. Ты появилась как раз вовремя.

Дети, которых ты видел сегодня, от Джека. Это дети Джека, — собравшись с духом, заявила Кэтрин.

Роберт сохранял невозмутимое спокойствие.

Ты об этом знал? — спросила она.

Нет, не совсем. Я попросту догадался. Та женщина, что выходила из дома, и была Мойра Боланд? Я прав?.. Его любовница?..

Жена, — выдавила из себя Кэтрин. — Они обвенчались в церкви.

Роберт откинулся назад. На его лице отразилось крайнее изумление.

В католическом соборе… — добавила она.

Когда они обвенчались?

Четыре с половиной года назад.

На кровати лежала расстегнутая спортивная сумка, из которой торчала скомканная мужская рубашка, на полу были разбросаны страницы вчерашней газеты, а на столе красовалась полупустая бутылка минеральной воды.

Роберт внимательно вглядывался в лицо Кэтрин. Так, должно быть, врач всматривается в лицо своей пациентки, стараясь разглядеть в ее чертах внешние проявления недуга.

Худшее уже позади, — заверила его Кэтрин. — Я справлюсь.

Твоя одежда в ужасном состоянии.

Ничего. Высохнет.

Роберт прикоснулся к ее коленям.

Мне жаль, что все так случилось, Кэтрин.

Я хочу вернуться домой.

Хорошо. Утром я поменяю билеты.

Мне не следовало прилетать сюда, — возвращая Роберту тарелку, сказала она.

Нет, следовало.

Ты меня отговаривал.

Роберт отвел глаза.

Я хочу есть, но этот сандвич такая гадость, — жалобно произнесла Кэтрин.

Я закажу тебе фрукты и сыр. Хочешь супа?

Да. Спасибо.

Женщина встала со стула, но пошатнулась, почувствовав легкое головокружение. Роберт поддержал ее. Кэтрин зарылась лицом в белое сукно его рубашки.

Все эти годы! — простонала она. — Наш брак был сплошным обманом.

Успокойся, — поглаживая ее по голове, прошептал он.

У него сын…. И дочь.

Роберт обнял Кэтрин, стараясь утешить ее.

Все это время… четыре с половиной года… я занималась любовью с человеком, который изменял мне… С двоеженцем. Я помню все, что мы делали… Как он мог?

Все в порядке.

Ничего не в порядке. Я посылала ему любовные SMS-ки и дарила открытки, а он…

Роберт погладил ее по спине.

Хорошо, что я наконец-то узнала правду.

Возможно, ты и права, — согласился он.

Жить во лжи нельзя.

Роберт икнул. Отстранившись, Кэтрин взглянула ему в лицо. Роберт выглядел крайне уставшим. Он потер рукой покрасневшие глаза.

Я сейчас приму ванну, — сказала она. — Извини, что заставила тебя волноваться. Я обязана была позвонить.

Роберт махнул рукой, давая понять, что извинения излишни.

Главное, что с тобой ничего не случилось, — превозмогая напряжение, сказал он. — Ты еле стоишь на ногах.

Я приму ванну здесь. Не хочу оставаться одна в своем номере. Купание меня освежит. Вот увидишь!

Лицо Роберта выражало недоверие.

Пустив горячую воду, женщина вылила бутылочку геля в ванну. Вздыбилась густая белая пена. Кэтрин разделась, с изумлением разглядывая свою испачканную одежду. Даже рубец на подоле ее юбки распоролся в нескольких местах. Кэтрин стояла обнаженная посреди ванной комнаты.

Босые ступни ее ног оставляли грязные отпечатки на белом кафеле.

На стеклянной полочке лежала стопка полотенец и стояла миленькая корзинка с туалетными принадлежностями.

Кэтрин сунула ногу в горячую воду и вздрогнула, затем ступила в ванную и медленно погрузилась в воду. Слишком уставшая, чтобы тянуться за шампунем, она вымыла волосы и лицо пеной. Взяв полотенце, женщина свернула его и подмостила себе под голову.

Лежа в ванной, Кэтрин безучастно взирала на форменный китель с позолоченными пуговицами, висевший на привинченном к двери крючке для одежды…

Раздался приглушенный стук в дверь номера. Скрипнула, открываясь, дверь. Роберт что-то сказал. Ему ответили. Дверь захлопнулась.

«Обслуживание номеров», — поняла Кэтрин.

Она пожалела, что не догадалась заказать себе чашку чая.

Маленькое окошко вверху оставалось чуть приоткрытым, так что слышен был далекий уличный шум проезжающих мимо гостиницы автомобилей. Несмотря на поздний час, движение было довольно-таки оживленным.

Кэтрин впала в полудрему. Ее глаза закрылись. Страшная усталость охватила все ее тело. Было лень шевельнуть рукой или ногой, а мысль, что рано или поздно придется вылезать из ванны, казалась ей просто глупой. Очистить свой разум от всего постороннего. Горячая вода, мыло и больше ничего.

Когда дверь открылась, Кэтрин осталась лежать в воде без движения. Она не сделала ни малейшей попытки прикрыться, хотя большая часть пены уже растаяла и ее грудь виднелась в полупрозрачной воде. Колени вздымались над поверхностью подобно островам вулканического происхождения. Пальцы ног касались цепочки, прикрепленной к пробке.

Роберт поставил чашку чая и стакан бренди на край ванны. Выпрямившись, он оперся о раковину и засунул руки в карманы брюк. Его глаза невольно уставились на тело Кэтрин.

На твоем месте я бы добавил бренди в чай, — сказал Роберт.

Кэтрин приподнялась и села в ванне. Ее грудь вынырнула из воды.

Я, пожалуй, пойду, — произнес он.

Не уходи.

Висевшее над раковиной зеркало запотело. У приоткрытого окна, где холодный воздух сталкивался с горячим, клубилось небольшое облако пара. Кэтрин взяла чашку покрытыми пеной пальцами, налила бренди в чай, размешала его ложечкой и сделала большой глоток. Жар разлился по ее телу.

«Хорошая вещь бренди», — подумала она.

Роберт зевнул, вынул руку из кармана и вытер большим пальцем капельки воды, осевшие на краешке раковины.

Мне нужен халат, — заявила Кэтрин.

В конце концов она рассказала ему все.

Лежа в темноте на кровати, Кэтрин подробнейшим образом пересказала содержание разговора, состоявшегося между ней и Мойрой Боланд. Роберт внимательно слушал, изредка вставляя «дежурные» реплики. Лишь пару раз он задал Кэтрин уточняющие вопросы.

На ней был только фирменный купальный халат с логотипом гостиницы. Роберт оставался полностью одетым. Когда стало прохладно, он укрыл себя и Кэтрин одеялом.

Женщина положила голову ему на плечо. Пальцы его рук нежно гладили ее кожу. Жар его тела согревал Кэтрин.

Она вслушивалась в учащенное дыхание засыпающего Роберта. У нее появилось смутное желание сказать что-нибудь еще, попытаться выразить словами чувства, которые она начинала испытывать к этому человеку, но ее сморил сон…

Утро следующего дня застало Кэтрин сидящей в купальном халате в постели чужого номера. Найдя в корзинке с туалетными принадлежностями набор для шитья, она принялась подшивать подол своей юбки.

Пока женщина еще спала, Роберт ухитрился на скорую руку принять душ и переодеться. Затем он позвонил в кассу аэропорта и поменял билеты на другой рейс, а сейчас с головой ушел в чистку ее туфель.

Через завешенное гардиной окно в комнату лились потоки яркого солнечного света.

Больше ничего поделать нельзя, — сказал Роберт, скептически разглядывая женские туфли, которые утратили свой первоначальный цвет и покоробились от воды.

И так сойдет. Мне бы только до дома добраться…

Давай спустимся в ресторан и позавтракаем, — предложил он.

Хорошо, — согласилась Кэтрин.

Не спеши. До отлета у нас еще много времени.

Она шила медленно и терпеливо, как в детстве ее учила бабушка.

«Надеюсь, выдержит», — глядя на тоненькие ровные стежки, подумала Кэтрин.

Она чувствовала, что Роберт не сводит с нее глаз. Что-то неуловимое изменилось в его поведении за прошедшую ночь. Излишний интерес к ее персоне не особенно радовал Кэтрин.

У тебя почти довольный вид, — тихо произнесла она, глядя на него.

Безумие вчерашнего дня заволокло пеленой. Душевная боль затихла, улеглась, скрылась, притаилась, забившись в темный уголок ее подсознания. Теперь она вечно будет скрываться во тьме, поджидая удобного момента, чтобы наброситься на Кэтрин. Сейчас женщине казалось, что худшее уже позади, что она получила свою порцию горя и отчаяния, но рассудок подсказывал, что будущее таит в себе новые опасности и тревоги. Стоит только представить себе, что в следующий раз в падающем самолете может очутиться ее Мэтти, и от вновь обретенного душевного спокойствия не останется и следа.

Кэтрин отложила в сторону свое шитье и засмотрелась на ловко орудующего щеткой Роберта. В эту минуту он так напоминал ей покойного мужа!

Поднявшись со стула, женщина подошла к нему и чмокнула в губы. Тень удивления скользнула по лицу Роберта. Он тупо уставился на недочищенную женскую туфлю.

Спасибо, что поехал со мной в Лондон, — сказала Кэтрин. — Я и представить себе не могу, как бы я справилась без тебя вчера.

Он хотел что-то сказать, но Кэтрин опередила его:

Пойдем вниз. Я умираю от голода.

Располагавшийся на нижнем этаже гостиницы ресторан производил вполне благоприятное впечатление: светло-голубые, приятные для глаза обои, обшитые деревянными панелями на два ярда вверх стены, свисающая с потолка огромная хрустальная люстра, красный восточный ковер, расстеленный на полу… Метрдотель проводил их к пустому столику, стоявшему в задрапированной тяжелыми гардинами нише полукруглого эркера. Роберт усадил Кэтрин лицом к окну. Официант застелил столик накрахмаленной, девственно чистой скатертью и разложил на ней столовое серебро и фарфор. Кэтрин расстелила салфетку у себя на коленях и принялась ждать. Она праздно рассматривала развешанные по стенам гравюры и эстампы каких-то архитектурных памятников.

Большинство сидящих вокруг людей были бизнесменами. Кэтрин взглянула в окно: яркий солнечный свет заливал умытую вчерашним дождем улицу.

Ресторан чем-то напоминал великосветские гостиные из старых британских фильмов. Возможно, когда-то эта комната на самом деле была гостиной какого-то зажиточного семейства. В отличие от своих американских коллег владельцы этой гостиницы не позаботились о том, чтобы придать ей с помощью идеальной стерильности безликий вид, создать иллюзию того, что в этом доме никто никогда прежде не жил.

В камине весело пылал огонь. Кэтрин и Роберт заказали яичницу с вареными сосисками и гренки. Кофе подали обжигающе горячим, и Кэтрин пришлось долго дуть на него.

Оторвав глаза от дымящихся сосисок, она увидела женщину, в нерешительности застывшую на пороге. Рука Кэтрин дрогнула, и кофе пролился на белоснежную скатерть. Роберт сдернул с себя льняную салфетку и промокнул расползающееся по столу пятно. Кэтрин схватила его за руку. Он повернул голову, чтобы увидеть, что привлекло ее внимание.

Заметив Кэтрин и ее спутника, женщина стремительно зашагала к их столику. Поверх свитера и короткой шерстяной юбки на ней болталось расстегнутое длинное пальто. Волосы вошедшей были собраны сзади в конский хвост. На лице застыло выражение растерянности и страха.

Недоумевающий Роберт поднялся навстречу незваной гостье.

Извините, вчера я была слишком резка с вами, — глядя американке прямо в глаза, сказала женщина.

Роберт Харт, — представила своего спутника Кэтрин.

Мужчина протянул руку для рукопожатия.

Мойра Боланд, — тихо произнесла вошедшая, хотя Роберт и так с первого взгляда понял, кто перед ним.

Мне надо поговорить с вами, — недоверчиво косясь на него, сказала Мойра.

Все в порядке. Он мой друг, — развеяла ее опасения Кэтрин.

Роберт указал женщине на свободный стул.

Вчера я была не в духе, — торопливо, так, словно ее ждали где-то безотлагательные дела, затараторила Мойра.

Теперь, когда она сидела гораздо ближе к Кэтрин, чем вчера, американка отчетливо разглядела, что зрачки ее глаз неестественно увеличены, как у Дирдри.

После смерти Джека я злюсь на весь мир… Если уж начистоту, то я сердита на вас уже много лет. Вы почти полностью отнимали его у меня.

Кэтрин была возмущена до глубины души. О чем она сейчас болтает? Не собирается ли ирландка простить свою соперницу? Прямо здесь, за этим столом? Снизойти до милости и простить?

Это не было самоубийством, — выпалила Мойра.

Во рту у Кэтрин пересохло.

Хотите чашечку кофе? — все еще соблюдая светские формальности, предложил Роберт.

Ирландка отрицательно покачала головой.

Я должна спешить, — заявила она. — Я ушла из дому. Вы меня больше никогда не увидите.

На лице женщины застыло жалкое выражение, не имеющее, впрочем, никакого отношения к раскаянию о содеянном или к горю, вызванному потерей близкого человека.

«Это страх. Она чего-то боится», — догадалась Кэтрин.

У меня есть брат Дермот, — продолжила Мойра. — Когда-то у меня было три брата, но одного застрелили боевики на глазах у его жены и детей. Они вломились в дом, когда семья обедала, и убили его. Второй погиб во время взрыва бомбы.

Кэтрин попыталась понять, к чему клонит Мойра. Ей показалось, что она понимает. Откровения ирландки шокировали ее.

Я была курьером, когда работала на «Вижен». С самого начала моя работа стюардессой была всего лишь прикрытием. Вот почему я выбрала международный маршрут Бостон — Хитроу. В мою задачу входила перевозка денег из США в Лондон. Затем я передавала их человеку, который доставлял «посылку» в Белфаст.

Время остановилось. Все вокруг — официанты, сидящие за столиками посетители, машины и прохожие на улице — казалось Кэтрин чем-то нереальным, находящимся по ту сторону бытия. Единственным, что не утратило смысла и своей материальности, были Мойра Боланд и Роберт Харт, сидящие за покрытым белой льняной скатертью столом.

Официант подошел к их столику, вытер пролитый кофе и заменил испорченную салфетку. Он спросил у Мойры, не хочет ли она заказать себе завтрак. Женщина отрицательно покачала головой.

Они молчали, пока официант не отошел от столика.

В каждом аэропорту меня ждал курьер. Я оставляла свою сумку в комнате отдыха для персонала и уходила. Через несколько минут я забирала ее. Все шло своим чередом, пока я не встретила Джека и не забеременела.

Черноволосая женщина взяла стакан Роберта и отхлебнула из него глоток воды.

Кэтрин чувствовала, как у нее холодеют пальцы ног.

Когда я уволилась из авиакомпании, — продолжала свою исповедь Мойра, — Дермот пришел ко мне домой и попросил Джека продолжить мое дело. Брат взывал к римско-католической вере и ирландским корням Джека.

Женщина замолчала и нервно потерла лоб.

Мой брат — прирожденный оратор, он может быть очень убедительным. Вначале Джек немного обиделся на меня за недостаток доверия к нему, но я объяснила, что не хотела вмешивать его в такое рискованное дело. Он согласился на предложение Дермота. Вначале это была жажда приключений, не больше, затем Джек постепенно стал чувствовать себя частью чего-то значительного, проникся идеями нашей борьбы. К концу он стал почти что таким же приверженцем дела, как и мой брат.

Фанатиком, — произнес Роберт.

Кэтрин зажмурилась и тряхнула головой.

Я не хочу причинять вам боль, — сказала Мойра американке. — Просто пытаюсь объяснить, что к чему.

Кэтрин открыла глаза.

Не уверена, что вам удастся обидеть меня сильнее, чем вы уже сделали, — сказала она.

В отличие от прошлого раза женщина, сидевшая перед ней, имела немного неряшливый вид. Кэтрин показалось, что прошлую ночь ирландка спала одетой.

Подошел официант с кофейником, но Роберт жестом руки прогнал его.

Я знала, что Джек многим рисковал, но он был не из тех, кто боится поставить все на карту. За это я его и полюбила.

Слова Мойры задели Кэтрин за живое. С необычайной ясностью она поняла, что стало краеугольным камнем всех ее бед: «Джек полюбил тебя только потому, что ты привнесла в его жизнь риск и чувство опасности».

В деле были замешаны и другие: служащие Хитроу и Логана, люди из Белфаста.

Взяв вилку, Мойра нервно забарабанила ею по столу.

Поздно вечером накануне отлета Джеку позвонила какая-то женщина и поручила забрать «посылку» в Хитроу и доставить ее в Бостон. Такое уже случалось пару раз, поэтому он не удивился. С самого начала меня не оставляли тревожные предчувствия. Вывезти из Хитроу контрабанду всегда было сложнее, чем ввезти. Безопасность у нас в Великобритании лучше, чем в Логане, поэтому я считала это задание неоправданным риском.

Оставив в покое вилку, Мойра взглянула на часы и заторопилась:

Когда я узнала об авиакатастрофе, то пришла в ярость. Я попыталась связаться с братом, но тщетно. Как они посмели сделать такое с Джеком?! И главное зачем? Они что, окончательно свихнулись? С политической точки зрения взрывать американский самолет полное безумие. Если об этом узнают, то все ополчатся против виновников теракта…

Мойра зевнула.

В этом-то и заключалась вся подлость задуманного…

Не закончив фразу, она замолчала.

Значит, вы думаете, что бомбу подложили не ваши друзья из ИРА, а их враги, — наконец сообразил Роберт.

Конечно, — кивнула Мойра.

Кто-то хочет дискредитировать ИРА, — задумчиво произнес Роберт.

Вот именно! Когда я не смогла связаться с братом, то подумала, что его убили.

«Где сейчас прячутся ее дети?» — промелькнуло в голове у Кэтрин.

К счастью, Дермот позвонил мне вчера вечером. Он жив, но находится в бегах, прячется на конспиративной квартире. Он много не говорил, боялся, что мой телефон прослушивают…

Ирландка сделала неопределенный жест руками.

Кэтрин едва осознавала, что вокруг них едят и пьют люди, не имеющие ни малейшего понятия о конспиративных квартирах и прослушке.

Джек не знал, что у него в сумке, — тихо сказал Роберт, обращаясь скорее к себе, чем к окружающим.

Мойра кивнула.

Он никогда не перевозил взрывчатые вещества. Это было против его правил.

Кэтрин представила себе драку в кабине самолета.

Вот почему Джек ничего не сказал, когда бортинженер полез в его сумку, — сказал Роберт. — Он и сам был в шоке.

«Джека предали, как он в свою очередь предавал других», — подумала Кэтрин.

Все разваливается просто на глазах, — поднимаясь со своего места, сказала Мойра. — Уезжайте домой, и поскорее.

Опершись рукой о стол, ирландка наклонилась к Кэтрин. В нос американке ударил запах несвежего белья и затхлого дыхания.

Я пришла сюда, потому что у наших детей общий отец. Не сделайте вашу дочь круглой сиротой.

«Да, она права, — подумала Кэтрин. — У нас много общего, куда больше, чем мне хотелось бы. Наши дочери — единокровные сестры. Джек навеки соединил наши судьбы».

Мойра выпрямилась, собираясь уходить. Кэтрин поняла, что видит ее, возможно, в последний раз.

Расскажите мне о матери Джека, — поспешно попросила она.

Он вам что, не рассказывал? — удивилась Мойра.

Кэтрин отрицательно покачала головой.

Я думала, вы знаете, — задумчиво произнесла ирландка. — Вчера, когда вы…

Мойра замолчала, но затем все же сказала:

Его мать сбежала из дому с любовником, когда Джеку было девять лет.

А он утверждал, что она умерла, — сказала Кэтрин.

Джек стыдился этого эпизода своей биографии, однако мать он, как ни странно, ни в чем не винил. Во всем, по его мнению, был виноват его отец, его жестокость и склонность к насилию. Только незадолго до смерти Джек признался мне, что у него есть мать.

Кэтрин была слишком потрясена, чтобы говорить.

Я должна идти, — решительно заявила Мойра. — Сидя рядом со мной за одним столом, вы многим рискуете.

«За что Джек ее полюбил? — спрашивала себя Кэтрин. — Возможно, за характерный акцент, напомнивший ему о матери? Или я просто пытаюсь найти рациональное объяснение тому, что в принципе не поддается объяснению?»

Роберт переводил взгляд с Мойры на Кэтрин и обратно. На его лице застыло странное выражение, словно в душе у него шла сейчас ожесточенная борьба.

Что с тобой? — спросила Кэтрин.

Роберт открыл рот, но так ничего и не сказал. Взяв со стола нож, он нервно застучал его колодкой по дереву.

Что с тобой? — повторила свой вопрос женщина.

Всего наилучшего! Извините, что все так получилось! — попрощалась Мойра с Кэтрин.

Американка чувствовала, что ее бьет мелкий озноб. Сколько времени прошло с тех пор, как Мойра Боланд переступила порог ресторана? Три минуты? Четыре?

Роберт посмотрел на Кэтрин и отложил нож в сторону.

Подождите, — скорее приказал, чем попросил он Мойру.

Женщина замерла на месте и медленно повернулась. Ее голова была склонена набок. В глазах читался вызов.

Назовите имена других пилотов, замешанных в контрабанде, — сказал Роберт.

В горле Кэтрин пересохло. Нервная дрожь усилилась. Она не сводила глаз с Роберта.

Ты ведь обо всем знал? — хриплым голосом прошептала она.

Он потупился. Кэтрин заметила, что он покраснел.

Ты ведь знал об этом с самого начала? — не унималась женщина. — Ты пришел в мой дом, чтобы выведать больше? Скажешь, я не права?

Мы знали только о том, что существует цепочка контрабандистов, — отозвался Роберт. — Мы подозревали Джека, но не были полностью уверены.

Ты понимал, к чему может привести мое любопытство, и не предупредил меня.

Он посмотрел на Кэтрин. В его взгляде читались любовь, чувство долга и горе от осознания того, что он потерял ее навсегда.

Кэтрин встала из-за стола. Ее салфетка упала на пол. Резкость ее движений привлекла внимание окружающих.

Я тебе доверяла, а ты!..

Выйдя из дверей отеля, Кэтрин села в пустое такси. Пальто и весь ее багаж остались в номере, но ей было все равно.

«Поменяю билет в аэропорту», — решила женщина.

Во время поездки она пристально глядела на сложенные на коленях дрожащие мелкой дрожью руки, крепко сжатые в кулаки, отчего побелели суставы пальцев. Она ничего не слышала и не видела вокруг себя. Ярость и гнев бушевали в ее сердце. Кровь стучала в висках африканскими барабанами. Еще никогда Кэтрин не испытывала такой обжигающей душу ненависти. Единственным ее желанием было поскорее вернуться домой.

Войдя во вращающуюся дверь, Кэтрин очутилась в многонациональной толчее Хитроу, где люди несутся, как сумасшедшие, навстречу друг другу без какой-либо видимой цели. Найдя кассу «Бритиш аэрвейз», женщина встала в очередь.

Она твердо решила купить билет на другой рейс, во сколько бы ей это ни обошлось. С «Вижен» связываться она больше не станет. Ни при каких обстоятельствах.

Стоя в очереди, Кэтрин ощущала иррациональное чувство загнанности и беззащитности. Быть может, Роберт догадался о ее намерениях и сейчас едет в Хитроу. Лучше всего купить билет и дождаться посадки в дамской комнате.

Очередь двигалась медленно. Ее гнев поменял «точку приложения», и теперь Кэтрин с неприязнью наблюдала за медлительностью кассирш.

Мысль отправиться в Малин-Хед тем же маршрутом, каким летел Джек, пришла ей в голову неожиданно. Женщина внезапно загорелась этой идеей. С каждой минутой необъяснимое желание полететь в Ирландию становилось все сильнее. Ее рука невольно прижалась к бешено стучащему в груди сердцу.

Когда подошла очередь Кэтрин, она положила свой билет на стойку перед кассиршей.

Какой ближайший рейс на Малин-Хед? — спросила американка.

Руки Кэтрин были заняты грязным бельем: влажными полотенцами, мятыми простынями и дурно пахнущими носками, которые то и дело норовили выпасть из общего вороха на пол. Нагнувшись, женщина подобрала тряпку для мытья посуды, неизвестно каким чудом оказавшуюся на втором этаже. В который раз она пожалела, что не взяла с собой наверх корзины для белья. Это значительно упростило бы ее работу. Покрепче обхватив ворох грязного белья, Кэтрин направилась к лестнице. Проходя мимо спальни, она замедлила шаг.

Склонившись над дорожным чемоданчиком, Джек укладывал туда свои вещи. Его руки двигались быстро, проворно выполняя ставшую привычной работу. Внимание Кэтрин привлекла голубая рубашка в желтую полоску, которую она никогда раньше не видела у мужа. Должно быть, он купил ее в свободной зоне аэропорта.

Женщина приветливо улыбнулась. Джек выпрямился и опустил крышку чемоданчика. Та захлопнулась.

Тебе помочь? — предложил муж.

Кэтрин не ответила, погруженная в созерцание игры солнечного света на старом паркетном полу. Там, где полуденный свет попадал на полированную поверхность, образовывались яркие сверкающие пятна с оранжевым оттенком.

Когда ты уезжаешь? — наконец спросила она.

Минут через десять.

А когда вернешься?

Во вторник. Около полудня… Я вот подумал: может, нам стоит позвонить Альфреду Захайену? Пусть он приедет и посмотрит. По-моему, кран сейчас течет еще сильнее, чем на прошлой неделе.

Волосы мужа не успели высохнуть после душа. Кэтрин с удовольствием отметила, что за последнее время Джек похудел. От наметившегося было небольшого животика не осталось и следа. Открыв стенной шкаф, муж снял с вешалки форменный китель и быстро накинул его на себя. Как всегда, Кэтрин была очарована аурой солидности и авторитета, которую придавала Джеку форма.

Я буду скучать без тебя, — повинуясь душевному порыву, сказала женщина.

Развернувшись, Джек вступил в круг солнечного света. Жена заметила темные круги вокруг его глаз.

Что с тобой? — обеспокоенно спросила она.

О чем ты?

Ты выглядишь встревоженным.

Ерунда. Просто у меня болит голова, — качая ею и потирая руками глаза, сказал Джек.

Его лицо разгладилось.

Может, примешь адвил? — предложила Кэтрин.

Нет. Спасибо.

Застегнув на змейку чемодан, Джек взялся за ручки, но замер. Казалось, он только что собирался сказать жене что-то важное, но затем передумал.

Не отвози вещи в химчистку, — приподнимая чемодан с кровати, сказал он.

Подойдя к Кэтрин, Джек задержал на ней свой взгляд чуть дольше, чем обычно делал, уходя на работу. Затем он наклонился, прижавшись своим кителем к вороху грязного белья в руках жены, и поцеловал ее в губы.

Я сам займусь этим, когда вернусь во вторник.

Полет прошел гладко…

Взять напрокат машину оказалось делом несложным. Подгоняемая бушующим в ее душе нетерпением, Кэтрин тотчас же решила отправиться в путь.

Только проехав по Антрим-роуд не одну милю, женщина осознала всю глубину черного юмора, заключавшегося в ее теперешнем положении…

Аэропорт находился к западу от Белфаста, поэтому Кэтрин не имела сомнительного удовольствия лицезреть руины взорванных боевиками домов и испещренные пулевыми отверстиями фасады зданий, о которых она читала в газетах. Вдоль дороги тянулись вполне идиллические сельские пейзажи, и эта пастораль никак не вязалась с кровавым вооруженным противостоянием, унесшим так много жизней. Простенькие беленькие коттеджи, окруженные проволочной изгородью пастбища, линии телеграфных столбов, изредка встречающиеся тарелки спутникового телевидения… К удивлению Кэтрин, вздымающиеся вдалеке холмы меняли свой цвет в зависимости от освещения, пробивающегося через плывущие по небу облака. Земля, по которой она ехала, была древней, многое повидала на своем веку. По этим холмам прошлись ноги бесчисленных поколений. То тут, то там на вершинах ближайших к дороге холмов глаз Кэтрин различал отары белоснежных овец, насчитывающие не одну сотню голов. Склоны местами были распаханы, а вокруг полей зеленели живые изгороди.

Чего Кэтрин никак не могла понять, так это причин, побудивших ее мужа вмешаться в старую вражду, вот уже столько лет раздирающую Северную Ирландию. Самонадеянность и любовь к Мойре побудили Джека стать участником этого кровавого конфликта. Теперь же, после его смерти, часть вины за поступки мужа и отца лежала, в определенном смысле, на членах его семьи.

О религиозно-политическом противостоянии в Северной Ирландии Кэтрин знала немного. Порою скудные новости о новом всплеске насилия проникали на заголовки американских газет или в сводки ведущих информационных каналов. Кэтрин слышала о волне насилия на религиозной почве, потрясшей Белфаст в начале семидесятых годов прошлого столетия, о голодовках в знак протеста, о прекращении огня в 1994 году и нарушении временного перемирия. Единственное, о чем Кэтрин не имела ни малейшего понятия, так это о причинах, приведших к вялотекущей гражданской войне. Людей похищали. Начиненные взрывчаткой машины взлетали в воздух. Вооруженные боевики в масках вламывались в дома ни в чем не повинных людей другой веры или национальности. Что двигало поступками террористов? Что это за патриотизм, выродившийся в неприкрытый разбой? Иногда Кэтрин ловила себя на мысли, что боевики обеих враждующих сторон в чем-то похожи на религиозных фанатиков средневековья. Временами ей начинало казаться, что жестокость и глупость британских военнослужащих не имеют оправдания и способны вызвать в ответ только ожесточенное сопротивление.

Кэтрин не особенно волновали причины, породившие конфликт. Куда важнее было понять, почему Джек ввязался в этот кошмар. Был ли покойный муж искренним приверженцем идей, за которые сражается ИРА, или он всего лишь позволил убедить себя в том, что их дело правое, а борьба справедливая? Может, это давало ему цель в жизни, делало ее менее тривиальной, менее серой? Безумная влюбленность, романтический идеализм, членство в подпольной организации, борющейся за «правое» дело, религиозность — все это, по мнению Кэтрин, составляющие другой, не известной ей жизни, которую вел Джек Лайонз. Любовь к Мойре Боланд неизбежно должна была привести его в ряды сторонников ИРА. Трудно представить себе, чтобы влюбленный мужчина смог противиться влиянию идей, за которые борется его любимая. Кэтрин уже не удивляло то, что Джек обвенчался с Мойрой в церкви. Куда непонятнее было, почему он не развелся с ней, с Кэтрин?

Ответ напрашивался сам собой: он любил Мэтти.

Были ли Джек и Мойра мужем и женой с юридической точки зрения? Является ли церковное венчание достаточным аргументом для того, чтобы объявить брак законным? Кэтрин не знала всех тонкостей британского законодательства, не знала, как ее муж провернул эту аферу, не знала и никогда не узнает…

При выезде из Лондондерри она показала свой паспорт на контрольно-пропускном пункте и въехала на территорию графства Донегол Ирландской республики.

Повернув на северо-запад, Кэтрин повела машину через местность, с каждой милей становившуюся все более безлюдной. Сельские домики попадались на пути все реже, а количество отар овец явно превышало число живущих здесь людей. В воздухе висел стойкий запах торфа.

Согласно дорожным указателям впереди лежала деревня Малин-Хед, которая по-ирландски называлась Кионн Мхаланна. С каждой следующей милей пейзаж за окнами автомобиля становился все более диким и суровым. Появились холмы с крутыми склонами, высокие песчаные дюны, поросшие вереском, и гигантские валуны. Шоссе сузилось, превратившись в одностороннюю автомобильную дорогу. Кэтрин не сбавляла скорости, и на крутом повороте автомобиль занесло. Женщина успела вовремя затормозить, и машина не полетела в кювет.

Была ли связь с Мойрой Боланд каким-то образом навеяна желанием вернуть мать, которая когда-то бросила маленького мальчика и ушла из дому? Безусловно. Мойра напоминала Джеку его мать. Даже сама ирландка в разговоре с Кэтрин дала понять, что отдает себе в этом отчет. Однако дальнейшие предположения о природе отношений Джека к двум его семьям, о мотивации его поступков тонули в непроглядном тумане. Кто может понять побуждения, заставившие мужчину поступить так, а не иначе? Никто. Кэтрин была уверена, что окажись ее муж сейчас жив-здоров, даже тогда она не смогла бы добиться от него вразумительных объяснений и оправданий его предательства. Ей оставалось лишь строить шаткие предположения и верить в то, что казалось в большей мере похожим на правду.

В голове Кэтрин роились назойливые мысли. Пройдет немало месяцев, если не лет, прежде чем они перестанут донимать ее и жалить ее сердце, как рой кровожадных москитов… Мысль о том, что Джек утаивал деньги от нее и Мэтти, чтобы иметь возможность вести жизнь двоеженца, заставляла кровь шуметь в висках… Кэтрин вспомнился тот ужасный скандал, после которого пострадал монитор компьютера. Все эти годы она винила в случившемся только себя. Лишь сейчас женщина поняла двуличность, если не сказать подлость, своего мужа: регулярно изменяя жене, он имел наглость убедить Кэтрин, что это она вела себя неадекватно. Чем, интересно, Джек занимался за компьютером, когда она вошла в его кабинет? Переписывался со своей любовницей? Почему он так взвился и спросил, не хочет ли она развестись с ним? Может, Джек и сам подумывал о разводе?..

Ей не давало покоя четверостишие, выписанное мужем из «Антрима». Потерял ли Джек бдительность и позволил своим отношениям с Мойрой Боланд проникнуть в его брак с Кэтрин? Или соперница уже давно незримо присутствовала в ее жизни? Сколько книг Кэтрин прочитала под влиянием мужа, не ведая, что их ему посоветовала его ирландская любовница? А сколько фильмов посмотрела? Этого она никогда уже не узнает.

Свернув с шоссе, женщина направила свой автомобиль к северо-западной оконечности Ирландии. Кее удивлению, дорога стала еще уже — не шире, чем подъездная дорожка, ведущая к ее дому в далекой Америке. Внимательно следя за мелькающим за окном пейзажем, Кэтрин размышляла, почему ей никогда не приходило в голову, что у Джека есть любовница. Как может женщина долгие годы жить с мужчиной и так ничегошеньки и не заметить? Как говорится, простота — хуже воровства. Ответ напрашивался сам собой: умный и хитрый муж, изменяющий своей жене, сумеет все устроить так, чтобы не вызвать ни малейшего подозрения. Кэтрин ни разу не учуяла запаха чужих духов, никогда не обнаруживала следов чужой помады на его рубашке. Даже угасанию сексуального интереса Джека к ней Кэтрин нашла вполне естественное объяснение.

Опустив боковое стекло, женщина вдохнула полной грудью свежий воздух, пропахший морской солью и ароматами растений. Пейзаж за окнами автомобиля удивлял Кэтрин сочностью зелени. Такого буйства красок она не видела даже в Лондоне. Скалистый берег на фоне океана показался ей до боли похожим на родное новоанглийское побережье. Впервые за последнее время на душе стало легче, дышалось легко и свободно.

Впереди показалась деревня.

Въехав на главную улицу, Кэтрин сбавила скорость. Вот она! Эту картинку она уже видела по телевизору, вот только старый рыбак не маячил на этот раз перед входом в гостиницу.

Женщина остановила машину на центральной деревенской площади, застроенной магазинами и богатыми домами. Вот здесь, должно быть, стоял оператор, а вот там — темноволосая репортерша под зонтиком брала интервью у рыбака. На белом, опрятного вида здании висела вывеска «Отель Малин».

«Надо снять номер на ночь, — решила Кэтрин. — Перед обратным полетом в Лондон необходимо передохнуть, да и подкрепиться не мешало бы».

Ее глазам понадобилось не меньше минуты, чтобы привыкнуть к царящей внутри полутьме. Единственным источником света, несколько рассеивающим мрачную угрюмость помещения, были тлеющие в камине угли. Напротив высилась темная громадина старой барной стойки красного дерева, окруженная высокими металлическими стульями с мягкими виниловыми сиденьями цвета беж. Окна были зашторены ярко-красными портьерами. Вдоль стен тянулись ряды низеньких столиков и мягких скамеек со спинками. Посетителей было немного — не более дюжины человек. Они пили пиво, играли в карты или читали газеты.

Сев за барную стойку, Кэтрин заказала себе чашку чая. Почти тотчас же женщина с копной светлых волос подошла и уселась рядом с ней. Американка отвернулась и сделала вид, что рассматривает висевшие над кассовым аппаратом плакаты. Слишком поздно она поняла, что в баре полным-полно репортеров.

Лицо женщины отражалось в большом зеркале, перед которым стояли ряды полных бутылок. Безупречный макияж, в котором безошибочно угадывалось влияние американской школы визажа.

Их глаза встретились.

Можно я куплю вам что-нибудь выпить? — тихо предложила Кэтрин незнакомка.

Вдова сразу же поняла, что блондинка узнала ее, а теперь шепчет, боясь, чтобы и другие журналисты не догадались, что Кэтрин Лайонз в деревне.

Нет. Спасибо.

Репортерша представилась и назвала телеканал, на который работает.

Телевизионщики и журналисты сидат здесь, в баре, — объясняла блондинка. — Родственники — в комнате для отдыха. Изредка к нам заходит чей-то отец или муж-вдовец пропустить стаканчик-другой. Сейчас мы уже не берем у них интервью. Всем надоело все до чертиков… и нам, и им… Извините, если мои слова показались вам жестокими.

Думаю, даже крушение самолета может стать со временем утомительной рутиной, — сказала Кэтрин.

Бармен поставил перед ней чашечку чая, а журналистка заказала полпинты смитвикского пива.

Я узнала вас по фотографиям, — сказала она. — Разрешите выразить вам свои соболезнования.

Спасибо.

Большинство крупнейших телевизионных сетей и агентств новостей держат здесь своего человека. Мы тут застряли, пока власти не свернут спасательные работы.

Кэтрин подождала, пока чай настоится, добавила в чашку побольше сахара и стала помешивать его ложечкой, чтобы напиток поскорее остыл.

Вы не обидитесь, если я задам вам один вопрос: зачем вы сюда приехали? — спросила блондинка.

Кэтрин сделала небольшой глоток.

Не обижусь. Вот только я и сама не знаю зачем, — призналась она.

У нее возникло сильнейшее искушение рассказать светловолосой журналистке о Мойре Боланд, о контрабанде и о бомбе, обо всем, что она узнала сегодня утром от любовницы Джека. Гнев все еще бушемл в ее сердце. Кэтрин не сомневалась, что ее собеседница будет на седьмом небе от счастья. Ее рассказ станет настоящей сенсацией, куда большей, чем утечка информации о содержании аудиозаписи переговоров экипажа разбмышегося самолета. После обнародования рассказа Кэтрин соответствующие органы вплотную займутся Мойрой. Ее, безусловно, арестуют и посадят в тюрьму. Однако Кэтрин вовремя вспомнила о маленьком мальчике, похожем на ее Мэтти в пятимесячном возрасте, и о Дирдри с любимой куклой по имени Молли, и слова застряли у нее в горле.

Мой муж не кончал жизнь самоубийством, — наконец вымолвила она. — Больше я вам ничего сказать не могу.

Мысли Кэтрин вновь вернулись к болезненной для нее теме вероломства Роберта. Профсоюз с самого начала подозревал Джека и послал своего человека следить за ней. Роберт использовал ее, подло и цинично, ждал, пока она не выдаст своей осведомленности о контрабанде неосторожным словом. В его задачу входило выведать у нее имена соучастников ее мужа.

Поскорее бы добраться до места!

Отодвинув в сторону недопитую чашку чая, Кэтрин встала из-за барной стойки.

Подождите! — забеспокоилась журналистка. — Давайте поговорим.

Нет, — твердо заявила вдова.

Вы ведь направляетесь в Малин-Хед?

Кэтрин промолчала.

Блондинка вынула визитную карточку из своего портмоне и, перевернув ее, написала что-то на чистой обратной стороне.

Когда доберетесь до пирса, спросите Дэнни Мура, — протягивая визитку Кэтрин, сказала журналистка. — Он отвезет вас к месту падения самолета. Я даю вам номер моего мобильника. Если передумаете, звоните в любое время. Я остановилась здесь. Если захотите, я куплю вам обед.

Кэтрин взяла карточку и бросила на нее беглый взгляд.

Искренне надеюсь, что вам недолго осталось ждать конца спасательных работ в этом захолустье, — вместо благодарности сказала она.

Выходя из отеля, Кэтрин не смогла противостоять искушению и заглянула в комнату для отдыха. В кресле сидела женщина. У нее на коленях лежала сложенная газета. Невидящие глаза тупо уставились куда-то в пустоту. У камина стоял мужчина. Его руки были глубоко засунуты в карманы брюк. Взгляд был таким же пустым, как и у женщины.

Сев в машину, Кэтрин еще раз взглянула на визитную карточку.

У нее в голове выкристаллизовался план. Она не может защитить себя от действий, которые Роберт Харт предпринял или собирается предпринять против нее, но она хозяйка своей жизни и больше не позволит никому манипулировать собой. Как ни странно, но сейчас Кэтрин чувствовала себя куда увереннее, чем прежде.

Если она скажет репортерше, что знает о причинах взрыва самолета, то двоеженство Джека перестанет быть секретом, а следовательно, Мэтти узнает все из телевизионных новостей. От такого морального потрясения ей никогда не оправиться. В этом Кэтрин была полностью уверена, поэтому разорвала визитную карточку на множество крошечных клочков.

Судя по дорожному указателю, до Малин-Хед было рукой подать. Автомобиль проехал мимо полуразрушенных коттеджей, чьи полусгнившие соломенные крыши давно уже провалились. Несмотря на холодное время года, земля у подножия ближайшего к дороге утеса все еще зеленела густой травой. Между вкопанными жердями была протянута веревка, а на ней сушилось белье.

«Хорошая погода», — подумала Кэтрин.

Завернув за следующий поворот, женщина притормозила. Внизу раскинулись холодные воды Северной Атлантики. На горизонте маячил темно-серый силуэт судна. Над ним завис вертолет. Вокруг сновали ярко окрашенные рыбацкие лодки.

«Спасательное судно», — поняла Кэтрин.

Наконец-то она добралась до места падения самолета.

Выйдя из машины, Кэтрин подошла к самому краю обрыва. Еще шаг, и она полетит в пропасть. Внизу простиралась почти вертикальная стена, состоящая из каменных глыб и глинистого сланца. С высоты трех сотен футов океан казался гладким, как зеркальная поверхность, только у самого берега волны разбивались о камни, образуя маленькие фонтанчики белесой пены. Узкая полоска песчаного пляжа. Красная рыбачья моторка, подплывающая к берегу.

Кэтрин еще никогда не доводилось видеть более дикого, опасного и труднодоступного места.

«Должно быть, в этих водах утонуло много людей», — пронеслось в ее голове.

Она следила за рыбачьим судном, пока оно не скрылось за выдающимся далеко в море мысом Малин-Хед.

Вновь сев за руль арендованного автомобиля, Кэтрин поехала по узкой дорожке, извивающейся вдоль берега. Она повернула голову чуть в сторону, чтобы не терять из виду красную рыбачью моторку. Дорога вывела к небольшой рукотворной бухточке, отгороженной от моря длинным бетонным пирсом.

Остановив машину, Кэтрин заглушила мотор.

Пришвартованные к пирсу рыбачьи лодки радовали глаз варварской яркостью своей окраски. Сочные оранжевый, голубой, зеленый и желтый цвета их бортов ассоциировались в восприятии Кэтрин скорее с солнечной Португалией, чем с туманной и холодной Ирландией. Красная лодка, подойдя к причалу, обогнула его и, войдя в гавань, благополучно пришвартовалась.

Выйдя из машины, Кэтрин направилась к пирсу. Вход на причал охраняли мужчины в форме. Чуть дальше стояла группка людей в гражданской одежде. Кэтрин видела, как хозяин красной лодки выгрузил на бетон причала серебристый кусок металла размером с обыкновенный стул. Гражданские, как по команде, окружили обломок погибшего самолета плотным кольцом. Один из них сделал призывный знак водителю стоящего в начале пирса грузовика. Вскочив в кабину машины, шофер подогнал ее поближе. Общими усилиями металлический обломок погрузили в кузов грузовика.

У входа на причал Кэтрин остановил охранник.

Дальше проход воспрещен, мисс.

Американка не узнала форму на мужчине. Однако кем бы он ни был — полицейским или солдатом, — у него был автомат.

Я родственница погибшего, — уставившись на дуло оружия, сказала женщина.

Сочувствую вашему горю, мэм. Для родственников у нас проводятся коллективные поездки на катере. Вы можете записаться на очередной рейс в отеле.

«Словно круиз или экскурсия на место миграции китов», — борясь с возмущением, подумала Кэтрин.

Мне нужно переговорить с Дэнни Муром, — попросила она.

Ну… хорошо. Вот он… на голубом катере, — показал охранник.

Кэтрин промямлила слова благодарности и быстро проскользнула мимо мужчины.

Избегая смотреть в глаза людям в гражданской одежде, которые могли узнать ее, Кэтрин быстро преодолела расстояние, отделявшее ее от голубого катера. Было видно, что хозяин судна вот-вот отчалит.

Подождите! — закричала она.

Рыбак обернулся на крик. Он был молод. В левом ухе — золотая серьга. Темные волосы коротко острижены. Некогда светло-желтый свитер посерел от многолетнего воздействия соленой океанской воды.

Это вы Дэнни Мур? — спросила Кэтрин.

Мужчина кивнул.

Отвезите меня на место падения самолета. Пожалуйста!

Было видно, что он подумывает, как отделаться от женщины, не задев при этом ее чувств.

Я вдова пилота, — быстро добавила Кэтрин. — Мне просто необходимо видеть это место. У меня нет времени ждать.

Рыбак помог ей взобраться на борт и усадил на стоящий в рулевой рубке табурет.

Кэтрин заметила, что один из гражданских отделился от своих товарищей и заспешил к лодке. Однако он не успел. Отвязав швартовый канат, Дэнни Мур нырнул в рулевую рубку и завел двигатель.

Он что-то сказал Кэтрин, но из-за чудовищного шума мотора и свиста ветра за иллюминаторами она ничего не расслышала.

Женщина огляделась. Все в рулевой рубке было вымыто и выскоблено. Нигде не было видно ни рыбьей чешуи, ни сетей, ни какой-либо другой рыбачьей снасти. Зачем ловить рыбу, если можно возить на место трагедии родственников погибших или просто любопытных? На этом, должно быть, можно неплохо заработать.

Я заплачу вам, — пообещала Кэтрин.

Не надо, — смутился рыбак. — Я не беру денег с пострадавших.

Как только катер завернул за пирс, ветер стал крепчать.

Женщина встретилась глазами с Дэнни Муром. Мужчина слегка улыбнулся.

Вы родом из этих мест? — спросила Кэтрин.

Да.

Затем рыбак снова произнес незнакомое слово, возможно, название родного городка.

Вы давно возите людей на место падения самолета? — перекрикивая рокот мотора, спросила женщина.

С первого дня, — отводя взгляд от вопрошающих глаз американки, сказал молодой человек. — Вначале было трудно… эмоционально тяжело… Сейчас легче.

Женщина не хотела думать о хаосе, который царил здесь сразу же после гибели людей.

Хорошая лодка, — желая изменить тему разговора, сказала Кэтрин.

Отличная!

Речь Дэнни Мура во многом походила на речь Мойры Боланд. От этого американке стало не по себе.

Она ваша?

Нет. Катер принадлежит моему брату. Мы вместе ходим на нем в море.

Что вы ловите?

Двигатель судна издавал монотонный неприятный звук.

Крабов и омаров, — ответил рыбак.

Встав с табурета, Кэтрин повернула голову по направлению к носу судна. Навалившись всем весом своего тела на штурвал, рыбак изменил курс катера на несколько румбов. Женщина покачнулась, с трудом удерживая равновесие на высоких каблуках.

Вы ловите крабов даже в такую промозглую погоду? — плотнее закутываясь в куртку, спросила она.

Да, в любую погоду.

Каждый день?

Нет. Мы выходим в море в воскресенье вечером, а возвращаемся в пятницу.

Трудная жизнь…

Мужчина пожал плечами.

Сейчас еще ничего, — сказал он. — Большую часть времени на Малин-Хед стоит туман.

Чем ближе они подходили к спасательному судну, тем отчетливее становились видны отдельные детали. Вокруг места спасательных работ сновали ярко окрашенные рыбачьи лодки, казавшиеся кощунственно неуместными при столь трагических обстоятельствах. На палубе главного судна стояли водолазы в полной экипировке. В небе кружил вертолет.

«Обломки самолета должно было разбросать на большое расстояние», — подумала Кэтрин.

Вдалеке, за спиной Дэнни Мура, высился почти отвесный берег, ощетинившись острыми, как зубы акулы, скалами. Даже в солнечную погоду он производил гнетущее впечатление, что же говорить о серых, туманных днях! Сплошная готика и никакого просвета. Побережье у Фортуна-Рокс отличалось большей гостеприимностью. Впрочем, и там стояли на берегу жадные до сенсаций репортеры, смотрящие на своих коллег через Атлантический океан.

Этот радиомаячок установлен на месте, где водолазы нашли кабину самолета, — сказал рыбак, указывая рукой на качающийся на волнах буй.

Да?! — вздрогнув, воскликнула Кэтрин.

Выйдя из рулевой рубки, она перегнулась через поручни левого борта, вглядываясь в казавшуюся спокойной, но в то же самое время постоянно колышущуюся поверхность океана.

«Человек меняется каждый день, — думала женщина. — Сегодня он один, а завтра другой».

Над темными водами океана кружились чайки. Кэтрин прогнала из головы страшную догадку, объясняющую, что привело сюда птиц.

«Что реально, а что всего лишь иллюзия?» — думала она, безрезультатно обшаривая глазами колышущуюся вокруг стихию.

Кто настоящая вдова — она или Мойра Боланд? Джек и Мойра были обвенчаны в церкви. Ее соперница знала правду о матери Джека, о его трудном детстве. Она знала о существовании Кэтрин, в то время как Кэтрин пребывала в неведении.

Была ли Кэтрин его настоящей женой, той, которую он защищал от горькой правды, ту, которую он не покинул даже после того, как влюбился в другую женщину?

Чем больше она узнавала о погибшем муже, тем чаще задумывалась о том, кем Джек был на самом деле, тем более и более основательно переосмысливала свою жизнь.

Каждый новый факт, проливающий свет на тайную жизнь Джека Лайонза, медленно, но неуклонно менял ее отношение к прошлому и настоящему. Так фольклорный рассказ, переходя из уст в уста, постепенно переделывается, переосмысливается, и, если изменений становится слишком уж много, на свет появляется совсем другой рассказ, мало чем напоминающий первоисточник…

Дэнни включил мотор, и лодка вздрогнула, покачнулась. Кэтрин схватилась руками за поручни.

«На самом деле Джек не был моим мужем», — подумала она.

Женщина перевела взгляд наверх, на кружившийся в небе вертолет.

Однажды Кэтрин видела, как над водами залива Фортуна-Рокс низко летел большой самолет. День выдался солнечным, но утренний туман все еще клубился над водой. Толстая, отливающая серебром сигара казалась женщине ужасно громоздкой и неуклюжей. Как может такая громадина подниматься в воздух, не рискуя упасть от малейшего порыва ветра?

«Джек должен был знать, что погибнет, — думала вдова. — В последние несколько секунд перед взрывом он все понял. Перед смертью он выкрикнул имя Мэтти».

Кэтрин ничуть не сомневалась, что все так и было.

Сколько времени она провела, стоя у борта катера и вглядываясь в сокрытые мраком океанские глубины, женщина не знала. Время потеряло для нее всякое значение. Судно все кружило и кружило по замкнутому кругу…

Скоро она полетит обратно домой и первым делом поедет к Джулии. Она увидится с дочерью и скажет ей: «Поехали домой». Теперь ее жизнь будет всецело посвящена Мэтти. Иного ей не дано.

Сняв обручальное кольцо, Кэтрин бросила его в воду.

Она понимала, что водолазы никогда не смогут найти останки ее мужа. После такого взрыва ничего не осталось.

С вами все в порядке? — высовываясь из рулевой рубки, встревоженно спросил рыбак.

Одной рукой он все еще держался за штурвал. Лоб пересекали глубокие морщины.

Кэтрин улыбнулась и кивнула ему.

Разлюбив, она избавилась от страшного бремени.

Джек надел обручальное кольцо ей на палец. Его рука на мгновение застыла, а затем опустилась. Успокоение и тихая радость заполнили сердце девушки. Торжественные слова гражданской церемонии опьяняли ее. Кэтрин скосила глаза на пальцы любимого, покоящиеся на сверкающем серебряном подносе для обручальных колец.

Купленный накануне бракосочетания костюм смотрелся на Джеке как-то странно. С одной стороны, он подчеркивал его природную мужественность, с другой, девушка так привыкла видеть Джека одетым в летную форму, что смена одежды создавала иллюзию, будто перед ней незнакомец. На Кэтрин было вискозное платье в цветочек, пошитое так, чтобы скрыть небольшой животик невесты: доходящая до колен юбка, короткие рукава, небольшие подплечники… Платье до сих пор пахло складом. На голове — шляпка персикового цвета, подобранная под цвет платья. На тулье шляпки — серовато-синий шелковый цветок, прекрасно сочетающийся с рисунком на ткани платья.

Из коридора доносилась приглушенная человеческая речь. Это следующая на очереди пара выражала свое нетерпение. Кэтрин подняла голову и поцеловала Джека. Поцелуй вышел слишком официальным.

Я всегда буду любить тебя, — сказал муж.

Дом располагался высоко в горах.

Температура снижалась с каждой проеханной милей. Кэтрин пришлось накинуть себе на плечи поверх желто-оранжевого платья кожаную куртку мужа. Свадебная улыбка не сходила с ее губ, словно навечно запечатленная на ее лице фотоаппаратом. Машину тряхнуло, и голова новобрачной качнулась из стороны в сторону. Мысли Кэтрин были заняты предстоящей «первой брачной ночью». Впрочем, она сомневалась, что такое определение приемлемо в их ситуации: как-никак, а они уже довольно давно живут вместе. Что она почувствует? То же, что и всегда, или «первая брачная ночь» привнесет в ее ощущения какую-то новизну?

Сухой западный ветер трепал ее волосы. Ощущение было не из приятных. Кэтрин так привыкла к влажному морскому воздуху Эли, что, оказавшись в непривычном для себя климате, чувствовала, как ее кожа высыхает и стягивается.

Все выше и выше…

Стемнело. Лунный свет посеребрил покрытые невысокой растительностью скалы. Темные тени поползли от небольших валунов.

Вдали замерцал огонек…

В камине пылал огонь. В ванной комнате они обнаружили металлический душ и умывальник с розовой керамической раковиной. Джек казался несколько разочарованным спартанской обстановкой жилища. Похоже, он ожидал чего-то большего.

Мне здесь нравится, — заверила его Кэтрин.

Она села на кровать. Под тяжестью ее тела пружины скрипнули и прогнулись. Глаза девушки удивленно расширились.

Джек рассмеялся.

Милая хижина! — сказал он.

Они раздевались при свете горящего камина. Ослабив узел галстука, Джек одним движением стянул его с себя. Пуговицы рубашки расстегнуты. Звякнула пряжка пояса. Брюки упали на доски пола.

«Если бы мужчины только знали, как они выглядят в носках, то тотчас же выкинули бы это убожество», — подумала новобрачная.

Дрожа от холода, они нырнули в кровать и крепко прижались друг к другу. Джек укрыл их горой тяжелых ватных одеял — единственной роскошью, доступной им в этой дыре.

Кровать скрипела при малейшем движении. Они лежали, сжимая друг друга в объятиях. Их движения были медленными и размеренными. Казалось, что они исполняют какой-то древний ритуал, старинный танец любви.

Я вас люблю… вас двоих… — простонал Джек.

Часть третья

Руки Мэтти дрожали, когда она с усилием крутила катушку спиннинга.

Эй! — крикнула девочка. — Смотри, мам!

Большая, — завороженно глядя на бурлящую воду, сказала Кэтрин.

Кажется, она крепко сидит на крючке.

Не зацепись леской за камни, а то порвешь.

У поверхности воды трепетала, сражаясь за свою жизнь, полосатая черно-серебристая рыбина. Вот уже сорок минут, как Мэтти, вооруженная большой отцовской удочкой, боролась с «полосатиком». Зажав для равновесия длинное бамбуковое удилище под мышкой, она то опускала леску, то крутила катушку на себя. Кэтрин слышала, как тяжело дышит ее дочь. Согнувшись в три погибели, женщина пыталась подсечь рыболовным сачком улов Мэтти. Несколько раз она промахивалась, но наконец-то удача улыбнулась ей.

«Жалко, что Джек не с нами», — пронеслось у нее в голове.

Кэтрин повернулась к дочери. Та, выпустив из рук удочку, вынула «полосатика» из сетки и положила на песчаный берег. Рыба отчаянно била хвостом. Мэтти вытащила из кармана мерную ленту. Кэтрин присела, чтобы лучше разглядеть улов дочери.

Тридцать шесть дюймов, — с гордостью сообщила Мэтти.

Да неужели! — гладя дочь по голове, воскликнула женщина.

За лето кудри Мэтти приобрели красивый медно-красный оттенок. Девушка смирилась со своим естеством, позволив волосам виться так, как им заблагорассудится. Все ее одеяние состояло из двух крошечных лоскутков светло-голубой материи, претенциозно именовавшихся «купальным костюмом».

Ты отпустишь рыбу или съешь? — поинтересовалась мать.

А ты что посоветуешь?

Ну, учитывая, что это твоя первая пойманная рыба, я бы приготовила из нее что-нибудь особенное. Папа учил тебя чистить рыбу?

Мэтти выпрямилась в полный рост, с трудом поднимая свой улов.

Пойду принесу фотоаппарат, — сказала Кэтрин.

Я люблю тебя, мама! — улыбнулась дочь.

Кэтрин медленно шла по лужайке, прислушиваясь к шуму ветра в полых оттяжках высокой штыревой антенны. День был чудесный. Впрочем, все дни этим летом выдались на редкость погожими.

Сегодня, проснувшись еще до рассвета, Кэтрин была до глубины души очарована восхитительной игрой красок. Низко ползущие по небу облака в мгновение ока озарились ярко-розовым светом. Казалось, что на небе зажглась гигантская неоновая вывеска. Поднимающиеся от воды потоки воздуха окрасились в бледно-лиловый оттенок. И когда краешек солнца выкатился из-за горизонта, водная гладь залива засверкала пульсирующим бирюзовым свечением, сливаясь с окрашенными в розовый цвет барашками облаков. Казалось, вселенский пожар охватил воду, небо и воздух. Кэтрин почему-то вспомнились описания первых ядерных экспериментальных взрывов над поверхностью океана, которые проводили в конце сороковых годов, после войны…

Она так и не смогла привыкнуть к тому, что теперь просыпалась до рассвета. Как большинство незамужних женщин и вдов, Кэтрин ложилась спать рано и сразу же засыпала. Ничто не тревожило ее сон… Сумрачные предрассветные часы она всецело посвящала чтению книг. Раньше у нее никогда не хватало на это времени, а теперь Кэтрин могла себе позволить читать ежедневные газеты, причем читала она их от корки до корки.

Впервые информация о бомбе, погубившей рейс № 384 авиакомпании «Вижен», появилась в новогоднем выпуске «Белфаст телеграмм». Капитана Джека Лайонза обвиняли в неумышленном пособничестве террористам. В пространной статье рассказывалось о летчиках и служащих аэропортов, которые уже многие годы помогали ИРА переправлять контрабанду, минуя строгие британские таможни. Кроме Джека Лайонза упоминалось еще несколько фамилий. Особое место уделялось мотивам, побудившим группку радикалов-лоялистов взорвать американский самолет, хитро используя контрабандную сеть врага, и тем самым, бросив тень на ИРА, сорвать мирный процесс в Северной Ирландии. После ареста Мойры Боланд и ее брата полицейские быстро раскрутили дело. К счастью, никто из них не сообщил журналистам о двоеженстве Джека Лайонза. В течение нескольких недель Кэтрин жила в постоянном страхе перед неминуемым, по ее мнению, разоблачением. Она не решалась рассказать всю правду дочери, и Мэтти знала только то, что передавали по телевизору…

Прошел месяц… другой… и о гибели рейса № 384 уже никто не вспоминал.

Кэтрин не знала, что случилось с детьми Мойры Боланд. Иногда она задумывалась об их судьбе.

Всю весну Кэтрин читала книги, посвященные истории религиозно-гражданского противостояния в Северной Ирландии. Она узнала много интересного, о чем раньше и не догадывалась, но несмотря на эти знания, она не понимала, что происходит. Слишком уж все было запутано. Каждый раз она выискивала в газетах сообщения о бунтах заключенных в северо-ирландских тюрьмах, о взрывах заминированных автомобилей и об убийствах, совершенных боевиками… Сейчас вновь наступило перемирие. Кэтрин надеялась, что настанет такой день, когда стороны договорятся, найдут удовлетворяющий всех компромисс, но сомневалась, что это случится в ближайшем будущем.

Впрочем, это ее уже не касалось. Это ведь была не ее война…

По существу, изучение истории вооруженного конфликта в Северной Ирландии стало ее главным занятием в жизни. Чтение помогало скоротать долгие летние дни. Кэтрин мало уделяла внимания своей внешности, целыми днями расхаживала по дому в купальном халате, надетом поверх линялой трикотажной рубашки, некогда темно-синего, а теперь трудноопределимого цвета. Она связала дочери безрукавку из разноцветных хлопчатобумажных ниток и уже подумывала над тем, чтобы связать себе такую же. К большему в жизни Кэтрин не стремилась. Почти каждый день она виделась с Джулией: или бабушка приезжала к ним, или Кэтрин отправлялась в город. Они часто обедали втроем, стараясь воссоздать былое подобие семьи… Джулия очень болезненно восприняла новость о неверности Джека. Кэтрин еще никогда не доводилось видеть бабушку в таком подавленном состоянии.

Взбежав по ступенькам крыльца, Кэтрин проскользнула через переднюю и кухню. Фотоаппарат, насколько она помнила, лежал в кармане ветровки, висевшей на вешалке возле задней двери.

Повернув за угол, Кэтрин остановилась как вкопанная. Через стекла, вставленные в заднюю дверь дома, она увидела лицо Роберта. Он поднял руку и забарабанил по дереву. Кэтрин покачнулась и, чтобы не упасть, оперлась рукой о стену. В ее мозгу промелькнуло воспоминание об их первой встрече. Тогда Роберт так же неожиданно появился на пороге ее дома и одной фразой изменил всю ее жизнь, изменил навсегда и самым кардинальным образом.

Как под гипнозом, Кэтрин сделала несколько шагов к двери и открыла ее.

Привалившись плечом к дверному косяку, Роберт стоял и в упор смотрел на нее. На нем были шорты цвета хаки и белая футболка. Руки были засунуты в карманы. Солнце светило ей в глаза, но Кэтрин все же разглядела, что его волосы подстрижены и покрашены в более темный цвет. Во всей его позе чувствовалось смирение. Женщина подумала, что Роберт морально готов к любым недружелюбным действиям с ее стороны. Захлопнутая перед самым носом дверь или пожелание проваливать ко всем чертям не будут для него неожиданностью.

В воздухе повисла тяжелая тишина.

Я вот подумал, что прошло уже достаточно времени, — сказал он.

«Интересно, сколько времени понадобится, чтобы простить предательство?» — подумала Кэтрин, но вслух сказала:

Мэтти поймала большую рыбину. Я пришла за фотоаппаратом.

Найдя его в кармане ветровки, она вернулась тем же путем. Проходя через кухню, женщина коснулась рукой лба. Кожа горела и казалась шероховатой из-за тонкого слоя песка и морской соли. Днем они с дочерью много купались, даже катались на гребне волны, хотя и без досок для серфинга. Каждый раз отлив прибоя оставлял их на песке стоящими на четвереньках — они были похожи на моряков, спасшихся после кораблекрушения.

Появление Роберта стало для Кэтрин полной неожиданностью. Она вычеркнула его из своей жизни, почти забыла о его существовании, а он взял и вернулся.

Женщина специально затянула «фотосессию», сделав не менее дюжины снимков Мэтти и ее трофея. Только когда дочь начала проявлять признаки нетерпения, Кэтрин повесила фотоаппарат себе на шею и помогла девочке занести в дом рыбацкие снасти.

Тебе помочь почистить рыбу? — заранее зная ответ, спросила она у Мэтти.

Нет, спасибо. Лучше я сама.

У девочки было хорошее зрение, куда лучше, чем у ее матери. Стоящего на крыльце мужчину она увидела первой. Резко остановившись, Мэтти чуть было не выпустила пойманную рыбу из рук. Глаза часто заморгали. Лоб нахмурился. Девочка узнала «вестника смерти» ее отца.

Все в порядке, — тихо сказала дочери Кэтрин. — Он только что приехал.

Мать и дочь медленно шли по лужайке. Женщина несла длинную удочку, а Мэтти — первую пойманную в своей жизни рыбу.

На прошлой неделе девочка нашла в гараже удочку и снасти отца. Загоревшись желанием научиться рыбачить, Мэтти припомнила все, чему учил ее папа прошлым летом. Кэтрин никогда не увлекалась рыбной ловлей, поэтому не смогла помочь ей даже советом. Но Мэтти была упрямой и быстро научилась справляться со слишком большой для нее удочкой.

Подул восточный ветер, принося с собой вечернюю прохладу. Кэтрин не оборачивалась, но и не глядя на поверхность океана она знала, что на гребнях волн появились белые барашки пены. Каждый раз, когда поднимался восточный ветер, женщина вспоминала день, когда она стояла на крыльце дома, а Джек сообщил ей о том, что собирается его купить.

Такое с ней случалось довольно часто. Тысячи мелочей могли пробудить неприятные воспоминания о Джеке Лайонзе, Мойре Боланд и Роберте Харте. Ей внушали отвращение самолеты и все, что связано с авиацией. Упоминание об Ирландии или о Лондоне рождало в ее мозгу болезненные образы. Кэтрин не любила зонты и белые рубашки. Даже высокий стакан, наполненный пивом, мог резануть по ее душе, как лезвие острого ножа. Постепенно она научилась жить с этим, как люди учатся жить с нервным тиком, заиканием или хронической болью в колене.

Здравствуй, Мэтти! — поприветствовал Роберт подошедшую девочку.

Сказано это было вполне дружелюбно, но сдержанно. Излишняя фамильярность могла бы только насторожить Мэтти.

Здравствуйте, — отводя взгляд, ответила она.

Она была слишком хорошо воспитана, чтобы грубить взрослому.

Отличный улов, — глядя на рыбину, сказал Роберт.

Мэтти сама научилась удить рыбу, — не сводя глаз с дочери и Роберта, сообщила гостю Кэтрин.

Какая длина? Тридцать четыре или тридцать пять дюймов? — спросил Роберт.

Тридцать шесть, — не без гордости ответила Мэтти.

Она взяла коробочку со снастями из рук матери.

Я здесь буду чистить рыбу, — показывая на крыльцо, сказала девочка.

Хорошо. Только после этого, будь добра, смой всю требуху шлангом, — ответила Кэтрин.

Положив пойманную рыбу на угол крыльца, Мэтти осмотрела ее жабры и затем извлекла из коробочки специальный, остро отточенный нож. Первый надрез.

«Надеюсь, рыба уже мертва», — подумала мать.

Роберт отошел подальше от Мэтти и стал, опершись руками о перила крыльца.

«Он хочет со мной о чем-то поговорить», — решила Кэтрин.

Красивый отсюда открывается вид, — сообщил ей мужчина.

Она внимательно изучала его лицо. За время, прошедшее с их последней встречи, черты лица Роберта как-то заострились, а загар придавал ему какую-то монументальность. Ноги мужчины тоже сильно загорели, и покрывавшие их небольшие золотистые волоски четко выделялись на более темном фоне. Кэтрин еще не доводилось видеть голые ноги Роберта.

Как Мэтти? — спросил он, косясь на ее обтянутые шортами бедра.

Лучше, — тихо, чтобы не услышала дочь, сказала Кэтрин. — Весной нам пришлось несладко.

«’’Несладко” еще мягко сказано», — подумала она.

Тень вины Джека Лайонза пала на всю его семью.

Два месяца Кэтрин и Мэтти прожили в своем доме, как в осажденной крепости. То и дело им звонили незнакомцы и угрожали: «Джек не мог не знать, что находится в его сумке… Твой отец занес на борт самолета бомбу, убившую стольких людей…» По почте приходили исполненные горя письма от родственников погибших в авиакатастрофе. У ворот неизменно дежурили репортеры. Даже ежедневные поездки на работу были сопряжены с определенным риском, но Кэтрин упорно отказывалась уехать из своего дома, спрятаться куда-нибудь на время. Она официально обратилась в городское правление Эли с просьбой выделить для охраны ее дома наряд полиции. Члены правления созвали собрание горожан и после всестороннего обсуждения просьбы Кэтрин Лайонз проголосовали за выделение соответствующих средств из той части городского бюджета, что предназначался на благотворительность.

Со временем необходимость в охране отпала сама собой, но Кэтрин прекрасно понимала, что ни ей, ни Мэтти уже никогда не удастся зажить прежней, нормальной жизнью. Случившееся с их мужем и отцом навсегда останется в их жизни.

А как у тебя дела? — поинтересовался Роберт у Кэтрин.

Нормально.

Опираясь руками на перила крыльца, мужчина с неподдельным интересом взирал на сад и газон.

Ты выращиваешь розы, — констатировал он очевидное.

Да, по крайней мере, пытаюсь их выращивать.

Неплохо.

Не льсти мне. Выращивать розы на океанском побережье — глупое занятие.

В глубине сада росли темно-желтые «монахи» и усеянные большими шипами уинлокские розы, с краю — «крессида» и «просперо». Больше всего женщине нравились розы, названные в честь святой Сесилии. Их нежно-розовые, неправильной формы цветы пленяли ее воображение. К тому же эти растения были довольно неприхотливы и морской воздух не вредил им.

Мне следовало рассказать тебе все с самого начала, — сказал Роберт, — в первый же день.

Кэтрин была не готова к такому повороту событий.

Позже я хотел это сделать, но боялся потерять тебя.

Женщина молчала.

Я принял неправильное решение.

По крайней мере ты хотел, — сказала Кэтрин.

Хотеть мало.

Что сказано, то сказано. Что сделано, то сделано.

Иногда мне самой не верится, что все это случилось на самом деле, — задумчиво произнесла она.

Если бы об их связи стало известно раньше, то ничего, думаю, не произошло бы.

Насколько я поняла, террористы намеревались взорвать самолет посреди океана, там, где останется меньше улик? — глядя на свой розарий, поинтересовалась Кэтрин.

Да.

Почему они просто-напросто не позвонили в полицию или на телевидение от имени ИРА и не свалили вину на ирландских боевиков? — задумчиво спросила она.

Они не могли. Существует определенная система кодов, известная только ИРА и североирландской полиции. Лоялисты ее не знают.

Значит, единственная их надежда заключалась в том, что рано или поздно всплывет связь между Джеком и Мойрой?

Да. План террористов был не из простых.

Кэтрин тяжело вздохнула.

Где сейчас Мойра?

Сидит в белфастской тюрьме Мейз. По иронии судьбы взорвавшие самолет лоялисты сидят в соседних камерах.

Вы давно подозревали Джека?

Нет, в число подозреваемых входили все летчики, которые обслуживали маршрут Бостон — Хитроу.

Разумно ли прощать мужчину, который обманул тебя, пусть даже подчиняясь пресловутому служебному долгу? Не будет ли это несусветной глупостью с ее стороны?

Надеюсь, худшее уже позади? — спросил Роберт.

Женщина почесала след от комариного укуса на руке.

Солнце медленно садилось за горизонт. В его лучах все казалось каким-то особенно ярким, контрастным.

Худшее для меня — это то, что я больше не могу горевать о смерти Джека, — сказала Кэтрин. — Оказалось, что я почти не знала его при жизни. Джек, которого я любила, и Джек, который любил Мойру Боланд и занимался контрабандой, разные люди. Как можно горевать о незнакомце? Джек сам во всем виноват.

Ты могла бы горевать об отце своей дочери, — предложил Роберт.

Такая мысль приходила в голову Кэтрин и раньше.

Она глянула в сторону Мэтти. Дочь как раз разрезала брюхо рыбы от жабр до хвоста.

Пойду посмотрю, что она делает, — сказал Роберт.

Внезапно в голову Кэтрин пришла неожиданная мысль: в определенном смысле поведение Роберта зимой похоже на то, как она сейчас сама поступает с Мэтти. Он не был полностью откровенен с Кэтрин, а она, в свою очередь, скрывает кое-что от дочери.

Женщина повернула голову, посмотрела в сад и увидела это.

Так вот ты где! — тихо сказала она самой себе.

Услышав удивление в голосе матери, Мэтти прекратила полосовать рыбу ножом и с интересом уставилась на Кэтрин.

Я нашла часовню, — попыталась объяснить ей мать.

Что? — не поняла Мэтти.

Когда-то в саду стояла часовня. Видите полукруглую клумбу на месте разрушенного строения? А эта мраморная штуковина, которую я ошибочно приняла вначале за каменную скамью, служила когда-то алтарем.

Девочка минуту смотрела на сад, но так ничего и не поняла из того, что говорила ей мать.

Кэтрин представила себе облаченных в белоснежные одеяния сестер ордена святого Иоанна Крестителя Бинфайсанского, которые, опустившись на колени, молятся вокруг мраморного алтаря в деревянной часовне. Что с ней случилось? Скорее всего, часовня сгорела во время пожара, остался один лишь алтарь.

Женщина подошла ближе к саду.

«Люди замечают лишь то, что готовы увидеть», — подумала она.

Я принесу что-нибудь попить, — очень гордясь своим открытием, сказала Кэтрин.

Войдя в дом, она вместо того, чтобы отправиться в кухню, разливать охлажденный льдом чай по стаканам и резать лимон на тоненькие кружочки, остановилась у огромного окна «длинной» комнаты и несколько секунд наблюдала за Мэтти и Робертом. Дочери явно не хватало навыков обращения с ножом, но опытный Роберт, догадавшись, что этот нож раньше принадлежал ее отцу, предпочитал тактично стоять в стороне, ожидая, когда его попросят помочь.

Кэтрин думала о Мойре Боланд, отбывающей свой срок в североирландской тюрьме, и Джеке, чей труп навсегда поглотили волны Атлантического океана. Насколько проще было бы переносить утрату, если бы во всем случившемся можно было обвинить кого-то конкретного: мать, бросившую Джека в детстве; жестокость отца; строгость священника в колледже Святого Распятия; Вьетнамскую войну; переходный возраст; скучную работу в авиакомпании; поиски смысла жизни или желание рискнуть всем ради любимой женщины. Однако Кэтрин прекрасно понимала, что все намного сложнее. Мотивация поведения Джека так и останется для нее не понятой до конца. Она могла состоять из хитрого сплетения десятков побуждений, в которых не отдавал себе отчета даже он сам.

Лотерейный билет Кэтрин нашла там, где положила его несколько месяцев назад, — под часами, на каминной полке. В ее мозгу уже давно зрел план.

На крыльце Мэтти закончила разделывать свой улов и теперь складывала рыбное филе в целлофановый кулек. Роберт помогал ей.

Кэтрин набрала лондонский номер подруги Мойры.

Долгое время никто не брал трубку. Наконец человек на противоположном берегу Атлантического океана решил нарушить молчание.

Я хочу узнать, что стало с ее детьми, — сказала Кэтрин.

Примечания

1

Пейсли — особая черно-золотистая расцветка ткани, первоначально производившейся в шотландском городке Пейсли. (Примеч. пер.)

Content

Анита Шрив
Жена пилота

Предисловие

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Примечания