Скидневская Ирина

Звёздные мальчики

Часть первая. Звездные мальчики

Моей дорогой маме

Пролог

1.

— Привет, Туз…

Юни прижался лицом к белой полипластовой сетке, чтобы получше разглядеть массивную фигуру льва, развалившегося на песке в глубине вольера.

Лев только что проснулся. Он потянулся — сладкая дрожь рябью сморщила его гладкую, ослепительно-желтую шкуру — вскочил и, совсем как кошка, несколькими мягкими прыжками приблизился к мальчику. Он потерся жесткой гривой о сетку и раскрыл пасть, чтобы рыкнуть, но Юни умоляюще поднес к губам палец:

— Тихо! Не шуми… Сейчас мы с тобой поиграем.

Он приложил к замку на двери вольера электронный ключ и выпустил льва.

В большом компьютерном зале было полно народа, но только изредка тишину прерывало попискивание сигнальных приборов — работники внимательно следили на экранах мониторов за мальчиком, играющим со львом.

— Вам нужны еще доказательства? — властным голосом произнес худощавый мужчина в дорогом костюме из льна и кивнул на экран.

Его спутник, невысокий полноватый человек, медлительный и робкий, поминутно поправлял сползающие с переносицы очки и страдальчески щурился, наблюдая, как мальчик катается на спине у льва, ухватившись за его косматую гриву, а грозное животное, как котенок, забавляется с ним.

— Лев ненастоящий, — недоверчиво сказал мужчина.

— Конечно, нам было бы дешевле завести льва-робота, но у нас… презрительно фыркнул худощавый, — все настоящее.

— Вы блефуете. — Мужчина выпрямился.

— Идите и погладьте этого льва — он откусит вам голову. Мальчик живет здесь четыре недели, и уже две из них он дружит со львом. Вчера он играл с Кипой, черной пантерой, но льва он любит больше. — Худощавый снова взглянул на экран. Мальчик зачерпывал рукой воду из бассейна, выложенного розовым камнем, и плескал ею в морду льва. Тот добродушно ворчал. Потом они затеяли беготню вокруг бассейна, лев быстро настигал мальчика и мягко тыкался ему в спину носом. Мальчик тихонько смеялся — ему было щекотно. Люди за мониторами ежились, словно от холода. — Полагаю, я убедил вас. Мальчик пробудет в этом доме только до вечера. Мы забираем его.

Лицо мужчины побледнело и вытянулось.

— Господин Виктор, я прошу вас… Я хочу в последний раз поговорить с ним… умоляю… — пробормотал он с нерешительностью, свойственной всем слабым людям.

— Зачем? — небрежно сказал худощавый. — В этом нет никакой необходимости. — Он скользнул взглядом по униженно склоненной голове, дрожащим рукам. Боже мой, какая тряпка… — Щадя ваши чувства, я все оттягивал этот момент, но так не может продолжаться бесконечно.

— Я хочу поговорить со своим сыном! — без особой надежды на успех потребовал мужчина.

— Это не ваш сын, — холодно произнес худощавый и, жестом приказав мужчине следовать за ним, вышел из зала.

Лев нехотя вернулся в вольер, и Юни закрыл за ним дверь.

"Тузик! — мысленно позвал он. Лев подошел вплотную к сетке и устремил на мальчика взор. — Прости меня. Я сегодня ухожу. Так надо. — Лев слушал это беззвучное обращение, и его желтые глаза становились все печальнее. — Я ухожу, но твоя жизнь продолжается, ты понял? — Лев молчал. Юни почувствовал горечь, которая поднялась со дна души его друга. — Я очень тебя люблю… " — Лев жалко мяукнул.

Он долго смотрел вслед мальчику, уходящему по сосновой аллее к большому белому дому, потом лег, вытянув вперед громадные лапы, положил на них свою гривастую голову и заскулил, как брошенный хозяином щенок.

— В тридцать втором произвели ремонт? — спросил Виктор, вызвав дежурного.

Появившееся на экране лицо было предельно сосредоточенным и потому располагающим к себе.

— Да, господин Виктор. Но только что вышел из строя квадрат номер пятьдесят шесть.

Виктор взглянул на план расположения комнат.

— Опять детская? Вы обыскивали ее сегодня?

— Только позавчера…

Виктор молчал, о чем-то размышляя. Выждав, дежурный заговорил снова:

— Так нам посылать техника в этот квадрат? Без вашего разрешения мы не можем этого делать.

— Не нужно. Не нужно тревожить его лишний раз. Сегодня и так предстоит очень хлопотный вечер. Удвоить охрану. Усилить наблюдение.

— Слушаюсь.

— И еще. Не выпускать в город. Впрочем… — Виктор заколебался. Пусть сегодня еще порезвится. Если захочет.

Чтобы поберечь силы, Юни нажал кнопку в стене, и пол бесшумно поехал у него под ногами.

— Это вредит вашему здоровью, — мягко, но настойчиво произнес приятный женский голос из скрытого динамика. — Ходить полезнее.

Юни поморщился. Огромный безлюдный дом, как заботливая няня сторожа каждый шаг мальчика, днем и ночью назойливо опекал его. Кто придумал эту пытку? Кто решил отсутствие родителей компенсировать раздражающими комментариями и советами? Он не нуждается в них — разве это не понятно?

Поместье, где жил Юни, было очень красивым, с собственным лесом, рекой, зоопарком, бассейнами, с великолепно обставленным особняком в пятьдесят комнат. Это было идеальное жизненное пространство, надежно отгороженное от внешнего мира огромной полусферой, по которой, имитируя настоящее, каждый день катилось искусственное солнце. Своя земля, своя вода, свое солнце, свой климат… Это место ужасало Юни.

Ни на минуту он не мог остаться здесь наедине с собой. Поместье было просто напичкано следящей аппаратурой, и тысячи невидимых глаз жадно контролировали жизнь мальчика. Единственное, во что они не могли влезть это его мысли, но Юни радовался этому с тягостным чувством, что у него вот-вот отнимут и эту, последнюю, привилегию.

По просторным залам и коридорам он доехал до детской комнаты, достал из тайника рюкзачок, надел его и, небрежно насвистывая, чтобы подчеркнуть свое хорошее настроение и чистоту помыслов, отправился в гараж. Невидимая охрана безропотно пропустила его через мгновенно распахнувшиеся ворота, и автомобиль, управляемый компьютером, скользнул в ярко освещенный тоннель, ведущий в город.

Такие ежедневные поездки были единственным развлечением, разрешенным мальчику вне поместья. Ярко-зеленый сигарообразный автомобиль послушно мчал своего пассажира по постоянному, заданному маршруту, и не было случая, чтобы он хоть раз остановился, но Юни никогда не пропускал этих коротких путешествий.

Глядя на мелькающие за окнами автомобиля виды, он с жадной тоской пленника представлял себе, как внизу, под бесконечными зелеными проспектами, и вверху, над низким голубым небом, по которому плавает множество искусственных солнц, кипит жизнь огромного пятидесятимиллионного города.

Этот город, укрывшийся в недрах планеты с чудным названием Забава, снился Юни каждую ночь, и в своих ярких подробных снах он путешествовал по всем его восьми уровням-этажам. Он знал об этом городе все — как ни старались они оградить своего подопечного от внешнего мира. Он знал, что вровень с поверхностью — безжизненной пустыней, лишенной атмосферы находится самый последний, восьмой, этаж, а ближе к центру планеты, в первом и втором уровнях, бьется сердце города — энергостанции и очистительные сооружения. Что на третьем работают фабрики, вырабатывающие полипласт, продукт, на выпуске которого специализируется вся планета, ведь полипласт самый лучший и дешевый строительный материал, который пока придумали люди. Четвертый этаж занимает обслуживающий персонал первых трех уровней, трудяги, живущие в скромных однообразных многоэтажках с одним тусклым солнцем на целый район. Посещать пятый уровень для богатых, где живет Юни, разрешается всем, но только на автомобиле, отвечающем самым высоким требованиям, и большинство семей за всю жизнь не могут накопить на него денег. На этом же, пятом, уровне, живет научная и творческая элита города. На шестом — работники седьмого, отведенного под транспортно-грузовые магистрали и склады, уровня, и восьмого, осуществляющего связь с внешним миром — метрополией и остальными планетами Зеленого Кольца.

Юни очень любил этот недоступный для него город. Горькое одиночество пробуждало в нем странные, умиротворяющие фантазии. Все чаще ему снилось, что он держит этот дорогой ему город-дом на ладони и, прижав к груди, баюкает нежно, как мать, оберегающая от невзгод свое дитя. В этих снах Юни любил даже тех, кто запер его, кто с непонятным упорством не хотел отпускать его во внешний огромный мир, и каждую ночь он прощал их за это.

Сны были его спасительным убежищем, но всей душой он мечтал проснуться — окончательно, навсегда.

Лицо дежурного было встревоженным.

— Господин Виктор, у нас что-то происходит.

— Какой квадрат?!

— Квадрат сто восемь, автомобиль.

Виктор нажал кнопку. На экране появилось изображение салона мчащегося по городу автомобиля. Мальчик сидел на сиденье совершенно голый.

— Что он делает?

— Он разделся, господин Виктор…

— Я вижу! Зачем?

— Не знаю…

Тем временем пассажир достал из рюкзачка другую одежду и неторопливо оделся. Только теперь Виктор заметил, что половина светящихся точек на панели слева не горит.

— Где он взял эти тряпки? Почему они без датчиков?

Дежурный молчал, будто проглотил язык.

— Ладно, у нас все под контролем, — прошептал Виктор. — Скорость автомобиля средняя, сто два километра в час… — Он взглянул на замершего на экране дежурного. — Готовность номер один, оповестить всех.

Виктор включил еще несколько экранов, чтобы увидеть шестерых человек в желтой форме, отвечающих за самые важные участки работы.

— О малейшем отклонении от нормы докладывать немедленно, — сказал он им и взглянул, что происходит в салоне.

Мальчик, до того сидевший неподвижно, вдруг схватился рукой за горло.

— Отказала система кондиционирования, — донесся голос с пятого экрана. — И система управления двигателем.

— Как это могло случиться? Вы хоть соображаете, что это означает? рявкнул Виктор. — Второй, как там?

— Давление и пульс объекта падают.

Виктор вскочил на ноги. Мальчик в салоне остановившегося автомобиля сильно побледнел, глаза его закатились, и, откинувшись на спинку сиденья, он замер.

— Кома! — крикнули со второго экрана. Пронзительно запищала аварийная сирена.

— Группа — на вылет! Передать патрульным: охранять автомобиль! крикнул Виктор дежурному.

— До места двести километров, мальчик может погибнуть, — заметил с первого экрана человек в желтой форме. — Нужно вызвать ближайшую медицинскую бригаду.

Виктор колебался.

— Состояние критическое… Тоны сердца не прослушиваются… докладывал человек со второго экрана. — Клиническая смерть.

— Черт! Черт! — заорал Виктор. — Где же они?!

— Группа будет на месте через две минуты, — ответили с шестого экрана. — Более быстрые перемещения на этом уровне запрещены.

— Что эти остолопы там топчутся без дела? — закричал Виктор, со злостью глядя на стоящих у автомобиля патрульных. Двое рослых парней равнодушно посматривали по сторонам, ничуть не озабоченные происходящим. Нет, нужно решиться… — Виктор нажал несколько кнопок, и двери машины плавно раздвинулись. — Вынесите его на воздух! Посмотрите, что…

Он не успел договорить — патрульные, бросившиеся исполнять приказание, вдруг стали оседать на землю и упали в проходе, заклинив двери сверкающего зелеными боками автомобиля. Камеры внешнего наблюдения на автомобиле показали, что в небе уже появился остроносый модуль спецслужб.

— Ну же, скорее… — шепотом подгонял его Виктор.

Мальчик, как ни в чем не бывало, поднялся и выскочил наружу. Он рывком натянул на голову какую-то черную шапочку, и индикаторы на панели перед Виктором погасли окончательно. Мальчик добежал до ближайшей вертушки, станции скоростной подземной дороги, и исчез в ее глубине. Виктор в ярости закричал, потом обратил свой гнев на дежурного:

— Где до сих пор шляются мои помощники?

— Они за вашей спиной, господин Виктор, — пролепетал тот.

Виктор обернулся. За ним стояли трое мужчин.

— Быстро присоединяйтесь! Обсуждаем…

2.

Мальчишка в мягком зеленом костюме, огромных выпуклых стерео-очках, с сумкой через плечо, неподвижно стоял среди снующих по платформе людей. Вся его тщедушная фигура выражала ту предельную степень лени, что порождается только чрезмерно сытой, беззаботной жизнью. Он знал, что к нему непременно подойдут.

Это что еще за птица, неприязненно подумал немолодой плотный патрульный и, поправив на выпирающем животе ремень, направился к мальчишке.

— Чем я могу вам помочь?

Мальчишка обернулся и что-то промямлил. Патрульный кисло улыбнулся. Так и есть. Рот набит жвачкой, уши залеплены наушниками, в башке пусто. Костюм, который только что сменил зеленый цвет на голубой, стоит целое состояние.

— Думаю, молодой человек, вы ошиблись станцией, — извиняющимся тоном произнес патрульный. — Эта Вертикаль западная и ведет наверх, на седьмой, а вам, скорее всего, нужно на пятый.

Мальчишка зевнул — жвачка во рту раздулась противным липким пузырем. Он сплюнул ее прямо на сияющий чистотой сиреневый пол. Патрульный сделал вид, что не заметил этого. Он глазел на очки, которые были надеты на мальчишке и делали его похожим на стрекозу. Если он хочет купить внуку такую игрушку, ему придется год стоять здесь, в широкой сводчатой галерее, заполненной кабинами пассажирских лифтов, и следить за порядком. Стоять и следить. Стоять и следить. И забыть на целый год, что нужно еще пить и есть. Длинный ряд цифр заплясал перед мысленным взором патрульного, и ему показалось, что глаза юного бездельника за непроницаемыми зелеными стеклами ехидно сверкнули.

Но когда он снял очки, его глаза были сонными. Он рассеянно оглядел платформу, залитую мягким белым светом, не дающим ни малейшей тени, торопливо входящих в лифты людей и человека, стоящего перед ним в неудобной склоненной позе. Вид у мальчишки был такой, словно он только что проснулся, и тонким голосом он раздраженно произнес:

— Мне нужно наверх. Отец хочет, чтобы я посмотрел на склады. Где тут? — Он сделал неопределенный жест рукой и пошел к пропускной стойке, дающей доступ к лифтам. Каждый проходящий через нее должен был опустить в щель удостоверение личности.

Патрульный двинулся следом.

— На какие склады? — машинально спросил он.

— А? На его склады, — с досадой отозвался мальчишка и что-то еще пробормотал, зло поморщившись.

У каждого свои проблемы, устало подумал патрульный. Этому вот лень взглянуть на свои собственные склады.

— Давайте ваш ИН, — сказал он, заметив, что мальчишка замер перед закрытой дверью.

— Что?

— Ваш идентификационный номер.

— А-а… Сейчас.

Мальчишка положил свои очки на стойку перед патрульным и принялся рыться в сумке, набитой неизвестно чем. Патрульный завороженно смотрел на зеленое стерео-чудо. Говорят, в них чувствуешь себя Господом Богом — видно все, что происходит и справа, и слева, и даже позади и вверху… Внуку бы они понравились, это точно.

В сумке у мальчишки запищал телефон, и патрульный с интересом прислушался.

— Да. Да, я знаю! Еду уже! — нахлобучивая до самых ушей свою съезжающую черную шапочку, капризным злобным тоном заговорил мальчишка, и у патрульного сразу заныли зубы. — Здесь торчу, на шестом… Да, не мог раньше! Встречай!

Он в сердцах швырнул крошечный пенал телефона в сумку, нетерпеливо взглянул на свои наручные часы и снова принялся рыться в сумке, кривясь и что-то бормоча себе под нос. Перехватив взгляд, которым патрульный смотрел на очки, мальчишка небрежно кивнул:

— Я вижу, они вам понравились. Возьмите себе.

Не моргнув глазом патрульный смахнул очки со стойки и нажал кнопку. Двери стойки мгновенно разошлись.

— Проходите, все в порядке, — деловито произнес он. — Желаю приятно провести время. Надеюсь, вас встретят.

Мальчишка что-то буркнул, быстро сгребся, и через мгновение дверь лифта уже закрывалась за ним. Перед патрульным загорелась кнопка срочного вызова, он шлепнул по ней рукой.

— Да, господин начальник. Слушаю… Никак нет. Не было. Да. Записываю приметы. Так точно. Слушаюсь!

Он поставил телеобзор своего участка на запись, поглубже натянул на голову синюю форменную фуражку и, удовлетворенно заложив руки за спину, застыл на посту — олицетворение надежности и порядка.

Пусть поищут другого дурака. Даже под пытками он не расстанется с зелеными очками для своего внука.

Словно сильный снегопад прошел ночью — в саду заневестились яблони. Белые хлопья цветков плотно облепили с вечера еще уныло-серые голые стволы, и теперь веяло вокруг непередаваемо нежным, сладковатым ароматом. Старик сидел в кресле под деревом и блаженно щурился, взглядывая на солнце сквозь мохнатые бело-розовые ветви. В кармане у него запищал видеофон. Он достал его.

— Здравствуй, отец…

Старик улыбнулся хмурому лицу на экране.

— Яблони зацвели, сынок.

— Да-да…

… Эти пять яблонь старик посадил когда-то давно вместе со своей покойной женой, и они стали частью его жизни. Он относился к ним, как к самым близким друзьям, нет, лучше, чем к друзьям, — как к детям.

— Отец…

— Все уже вижу по твоему лицу, сын. Птичка выпорхнула из клетки? Виктор кивнул. Старик несколько мгновений задумчиво смотрел на сына. Конец карьере, подумал он. — Где вы его потеряли?

— Здесь, на пятом.

— Направился, конечно, в ближайшую вертушку?

— Да.

— Он колебался?

— Ни секунды.

— Ага, значит, у него есть план. Это очень плохо, — пробормотал старик и погладил задевающую его нарядную ветку.

… Друзья иногда предают, дети уходят, а эти яблони всегда с ним. Они удивительно постоянны. Весной, когда сильнее начинает пригревать солнце, однажды на рассвете яблони вдруг вспыхивают неукротимым бело-розовым огнем. Очень скоро их хрупкая красота осыпается пахучим дождем подвядших лепестков, и среди зелени листьев колеблются на ветру сотни робких завязей…

— До какой Вертикали было ближе?

— До Восточной.

— Вниз ему ни к чему. Значит, он поехал до Западной…

— Зачем ему покидать свой уровень, отец? Здесь есть, где спрятаться, затаиться…

— Что ему тут делать? Думаешь, побежит на карусели кататься?

— У него была своя карусель!

— Неважно. Не мешай. Патрульных шестого опросили?

— И пятого, и шестого — настолько быстро, насколько смогли. Никто не видел. В Вертикали каждого уровня триста станций, в них по шестьдесят участков. Это минимум восемнадцать тысяч патрульных. Кто-то бы все равно его заметил — с пятого на шестой уровень доступ свободный, но на седьмой без ИНа не попасть.

Старик снова взглянул на яблони. Пройдет совсем немного времени, и тугие красные яблоки пригнут ветви к земле — словно для того, чтобы он мог легко достать их. Яблони отдадут свой урожай, и потом еще долго одинокими вечерами он будет в темной кладовой трогать, гладить, перебирать пальцами собранные в плетеные корзины, до красноты нагретые солнцем плоды, вдыхать запахи ушедших теплых дней и вспоминать, вспоминать…

— Уверен, что на шестом его уже нет. Я всегда считал, что мы слишком мало платим службе порядка. Все эти твои патрульные не прочь подзаработать.

— У него не было денег, отец…

— Хватит! Ищите его у складов, тех, куда перемещаются грузы для немедленной отправки, то есть… у северной Вертикали седьмого уровня. Задержать вылет грузовых модулей вы не в состоянии?

— Мы потом не расплатимся.

Старик кивнул.

… Желтый листопад укроет землю под яблонями, листья пошуршат, потемнеют и скрутятся, как от огня бумага. Ляжет снег, и яблони снова будут белыми — яркое украшение скромного поместья с небольшим домиком, с маленьким, но, слава Богу, своим солнцем, работающим в старомодном режиме "весна-лето-осень-зима"…

— Да, считаю, он попытается покинуть планету, — заключил старик. — На его месте я сделал бы именно это. Бросьте туда все свои силы.

С просветлевшим лицом, Виктор исчез с экрана.

Бедный мой мальчик, подумал старик, это тебе уже не поможет. Тебе с ним не тягаться…

Все это уже было у него — тщеславие, работа до изнеможения, бессонные ночи, погоня за деньгами, поиски счастья. Прошла жизнь, и теперь он знает, что самое пронзительное счастье — это просто смотреть на цветущие старые яблони и не думать, и не видеть ничего, кроме этих трогательных хрупких цветков, распустившихся под искусственным солнцем.

Однажды новый хозяин включит рукотворное светило, по последней моде, на режим "вечное лето", и старые деревья, сбитые с толку новой жизнью, не сумеют вписаться в нее, беспорядочную, оглушающую непроходящей жарой, и тихо угаснут, не оплаканные никем…

Старик вздохнул, щелкнул тумблером, и его инвалидное кресло медленно покатилось по дорожке мимо запорошенных белым душистым снегом деревьев.

Лифт бесшумно понесся вверх, его нарастающая скорость заставила Юни ухватиться за поручень в гладкой зеленоватой стене — лифт напоминал ракету на старте. Ряд кресел был пуст, и мальчик вздохнул с облегчением. У него есть шестьдесят секунд. Нет, уже пятьдесят пять.

Он добрался до кресла, рухнул в него, скинул на пол сумку и, выхватив из нее пару тяжелых магнитных браслетов, быстро защелкнул вокруг коленей. Осталось сорок пять секунд. Теперь браслеты на запястья. Сорок секунд. Сумку на плечо. Тридцать девять. Скорее!

Легко, как кошка по дереву, он преодолел по стене лифта три метра, отделяющие пол от потолка. Мощные магниты цепко держались за скользкую металлическую поверхность. Тридцать четыре секунды.

Зависнув под потолком, в углу, Юни ковырнул отверткой, вытащил из ячейки квадрат светильника, липкой лентой приклеил его за край к стене, ухватился руками за прочную, похожую на соты, металлическую решетку в потолке, к которой крепились светильники, подтянулся и влез на нее. Между решеткой и крышей лифта было пространство в метр высотой. Двадцать пять секунд. Лифт уже замедлял свой бег.

Юни нащупал в крыше свободное от проводов место, выхватил из сумки небольшой вакуумный резак и легко, словно ножом в куске масла, вырезал в непробиваемой стальной плите круглое отверстие. Круг он вытолкнул вверх, тот звякнул и, проскрежетав по металлу, сдвинулся в сторону. Из отверстия в лицо Юни, едва не скинув его на пол, ударила струя воздуха. Пятнадцать секунд.

Свесившись, Юни втянул светильник, вставил его в гнездо, вылез через вырезанное отверстие в кромешную тьму, пробиваемую столбом света у него под ногами. Ухватив магнитом на запястье стальной круг, он вернул его на место и легко припаял. Ну, вот, осталось еще три секунды, чтобы перевести дух на крыше мчащегося в непроглядную черноту лифта.

Время вышло. Лифт остановился. Юни достал из сумки фонарь, включил его и начал свой путь через бесконечные вентиляционные тоннели и ремонтные шахты.

3.

Густые вечерние тени легли на дорожки сада, потянуло прохладой, и старик вернулся в дом. Сын не звонит третью неделю, а такого еще никогда не было. Тебе сейчас несладко, сынок, подумал старик и набрал номер.

Виктор оказался дома, в своей большой квартире на двадцатом этаже. В разноцветных окнах гасли солнца, развешанные по небу, словно обычные светильники.

— Здравствуй, отец… — Виктор потянулся к пепельнице и загасил сигарету. Старик отвел глаза, чтобы не видеть, как дрожат его руки.

— Здравствуй, сын.

Виктор встал и отошел к окну. Старик посмотрел в его сгорбленную спину. Сколько ему уже лет? Сорок пять или сорок шесть… Семьи нет. Сам не захотел, слишком много работы… будь она проклята…

Старик не выдержал:

— Ну?! Ты не нашел его.

Виктор повернулся, пожал плечами и сел в кресло.

— Я не нашел его.

— И что? Чем ты теперь занимаешься? — Увидев глаза сына, старик осекся.

— Я теперь буду патрульным. На седьмом, на улице…

— На улице? — У старика задергалась щека. — Я перезвоню тебе…

Он отключил видеофон и несколько минут сидел неподвижно, раздавленный унижением. На улице… Они заплатят за это, сынок. Он щелкнул кнопкой. Виктор снова курил.

— Поставь защиту на наш разговор, такую, чтобы за час была израсходована годовая энергия.

— Отец… У меня теперь не очень большая зарплата…

— Ерунда!

Виктор пробежал пальцами по клавишам.

— Готово…

— Рассказывай!

— Не надо, отец. Это полный провал.

— Ты уже сдал дела?

— Завтра.

— Вот и отлично. Ты дашь мне всю необходимую информацию, а сейчас отвечай на вопросы. Что нового по этому делу?

Виктор подумал и нажал несколько кнопок. В углу большого экрана видеофона возникло изображение мальчика, играющего со львом. Старик подался вперед. На лице его появилось восхищенно-мечтательное выражение, а на глаза навернулись слезы.

— Боже мой… Да, так и должно быть, — пробормотал он. Встретив хмурый взгляд сына, старик очнулся и кивнул. — Что еще?

— Перегорали приборы то в одной комнате, то в другой, несмотря на их высокую степень защиты. Они просто ломались все одновременно, когда он находился там. Что он в это время делал, мы не знаем…

Старик хмыкнул.

— Зачем тогда нужна была вся эта ваша слежка? Я говорил тебе…

— Это было не мое решение! — перебил Виктор. — Проект "Росток" не мое изобретение и не моя собственность!

— Хорошо, хорошо… — примирительно произнес старик. — Теперь скажи самое важное — как он сумел уйти от вас?

Виктор устало прикрыл глаза рукой.

— Я не знаю, отец. Ты не представляешь, насколько возросло его биополе. У нас зашкаливали приборы. Мы были уверены, что засечем его в любом случае.

— В этом деле нельзя быть уверенным ни в чем. Продолжай.

— Он научился управлять своим полем. Он вошел в состояние комы, потом клинической смерти, потом просто встал и побежал…

— Подожди, обо всем этом ты судишь по показаниям приборов?

— Да.

— Пока не произошел Прорыв, думаю, рано говорить о том, что он управляет биополем. Скорее всего, просто воздействует на приборы.

Виктор покачал головой.

— Не знаю. Сразу после моего разговора с тобой мы получили сигнал с северной Вертикали седьмого уровня. Приборы показали, что он там. Группа же обнаружила дорожного рабочего с рюкзаком в руках. В рюкзаке была его одежда, и датчики работали, словно одежда все еще на нем.

— Интересно…

— Этот рюкзак попросил передать своему отцу мальчик, которого рабочий встретил на шестом уровне, у западной Вертикали, — наш мальчик… Но датчики заработали только тогда, когда рабочий прибыл на место.

Старик побарабанил пальцами по подлокотнику кресла.

— Хитер… Теперь скажи, вы, конечно, проверяли все грузы у северной Вертикали? Как?

— Открывали каждый контейнер, сканировали его, проводили герметизацию и тут же отправляли с грузовым модулем на орбиту к ожидающему его кораблю. Все — на пределе сил… чтобы уложиться в график… За две недели мои люди вконец вымотались.

— Да… — протянул старик, — я тоже попался на его удочку. Это ведь я послал тебя к северной Вертикали седьмого… Но ты-то должен был сообразить, что раз он отправил туда свой рюкзак, его самого там не будет! И вероятнее всего, он в противоположной стороне, у южной Вертикали, у пассажирских модулей! Вы так допекли его, что он мечтает как можно скорее расстаться с вами.

— Думаешь, мы там не дежурили? Да там мышь не проскользнет, не то что мальчишка!

— Не называй его мальчишкой, — переменившись в лице, сказал старик. Виктор взглянул на него и отвел глаза. — Так. Мне нужна вся информация о людях, грузах и кораблях, покидающих Забаву с того самого дня, когда он исчез.

— Это правительственный доступ, отец…

— Ты продолжаешь блюсти их интересы? После того, что они с тобой сделали? Это наш единственный шанс, сын, — то, что я, может быть, его вычислю. Так почему бы нам не попробовать?

4.

Огромный кабинет соответствовал той власти, какой был облачен диктор. Здесь все дышало роскошью и основательностью: пол и стены из модного розового камня с Вансеи, бассейн с живыми рыбками и фонтаном, диковенные черные цветы из пещер Даррада, буйство голографических занавесей на окнах и под прозрачным потолком, дорогие картины на стенах.

Центром кабинета был необъятный рабочий стол и кресло, в котором восседал сам диктор, глава некоего ведомства, грузный холеный мужчина средних лет с проницательными карими глазами. Он только отдал очередное распоряжение, как секретарь вновь обратился к нему:

— Господин диктор, запрашивает канал по связям с общественностью. Сейчас у вас по расписанию час ветеранского доступа. Заявки сделали четырнадцать человек.

— И что этим ветеранам неймется? Вечно клянчат… — раздраженно буркнул диктор. — До них мне сейчас, что ли?

— Общественный департамент будет недоволен, — терпеливо напомнил с экрана секретарь.

— Ну, хорошо… Только один. Первый по списку. Пять минут.

Диктор включил большой боковой экран на стене, встал и подошел к бассейну. В кипящей от струй фонтана воде резвилась стайка изумительных изумрудно-зеленых рыбешек. Чтобы вывести породу с такими рельефными золотистыми султанами и длинными кружевными хвостами геометрических форм, понадобилось немало времени — рыбки стоили баснословно дорого. Диктор выбрал на пульте программу и запустил в бассейн голографического хищника серую безжалостную тень с усеянной острыми зубами пастью. Он жадно смотрел, как рыбки в панике заметались по бассейну. Одна их них, не выдержав напряжения погони, вдруг забилась в воде, дернулась в последний раз и всплыла на поверхность, показав нежное серебристое брюшко.

— Естественный отбор! — назидательно сказал диктор рыбам, убрал программу и повернулся.

Удовольствие от зрелища было испорчено: возникшее на экране лицо не предвещало приятной беседы.

— Никита… — с напускным добродушием приветствовал диктор. — Давно тебя не видел.

— Как говорится, и еще бы столько?

— Ну, зачем ты так?

— Два дня не могу пробиться к тебе, помогли старые связи, — мрачно сказал старик.

— Дела-дела, — развел руками диктор.

— Не догадываешься, о чем я собираюсь говорить с тобой?

Лицо у диктора поскучнело.

— Пять минут. У тебя есть пять минут, чтобы высказаться.

Старик почувствовал, что закипает от гнева, но сдержался.

— Думаешь, я буду сейчас ныть, почему вы так поступили с Виктором? Нет, у нас будет разговор повеселее. — Старик сделал паузу и презрительно произнес, глядя в пустые, холодные глаза: — У меня есть то, что вам нужно.

Он проследил на лице своего собеседника целую гамму чувств, вызванных этими словами: удивление, потом слабую догадку, вспыхнувшую вдруг надежду, недоверие, жгучий интерес и снова недоверие. Когда наконец на этом лице появилось выражение страха, что пообещавший невозможное человек сейчас возьмет и исчезнет, старик усмехнулся и отключил связь.

Он сидел и с удовольствием представлял, как диктор лихорадочно нажимает кнопки, пытаясь выяснить его номер. Через десять секунд запищал зуммер. Старик подождал еще двадцать секунд и включил видеофон. Диктор нервно моргал.

— Что-то ты разволновался, — сказал старик.

— Разволнуешься тут… Я не ослышался, дядя? У тебя есть то, что нам нужно?

— Ты даже вспомнил, что я твой дядя… Жаль, ты не помнил этого, когда увольнял своего брата. — Диктор пытался возразить. — Помолчи! Принцип семейственности доминирует в нашей организации уже шесть поколений, время подтвердило его полезность, и не тебе его отменять! — Старик закашлялся.

— Виктор допустил серьезный промах, очень серьезный, — быстро вклинился в разговор диктор. — Комиссия рассмотрела все обстоятельства этого дела и пришла к выводу, что наказание должно быть суровым…

— Ты вышвырнул моего сына на улицу! После двадцати лет его беспорочной службы!

— Твой сын бездарь! — вскипел диктор.

Старик взял себя в руки.

— Ладно… Знаешь, племянничек, достаточно того, что у моего сына есть отец, который может о нем позаботиться.

Диктор был рад сменить тему.

— Что именно ты нам предлагаешь?

— Главное действующее лицо проекта "Росток".

— Подожди, ты воспользовался информацией, полученной от Виктора? Я не понимаю… Виктор должен был сообщить нам, если знал, где он находится…

— Ага, знал, — подтвердил старик. — Он прятал его под своей кроватью. Может, ты дашь мне сказать? После того, как вы разжаловали Виктора в патрульные, я посчитал справедливым помочь ему. Я взял у него все материалы по этому делу…

— Это незаконно!

— Да плевать мне, что ты об этом думаешь, — спокойно сказал старик. Он намеренно был груб. Пусть вспомнит, каково это, когда тебя унижают. — Я вычислил его. Я знаю, где он находится.

— И ты хочешь сообщить нам это?

— Мечтаю, — с горечью произнес старик.

— Что ты просишь взамен?

Старик написал на листке немыслимую цифру и показал ее диктору.

— Согласен, — быстро сказал тот.

Старик внутренне ахнул.

— Это аванс, — сказал он, улыбнувшись. У диктора вытянулось лицо. Треть всего вознаграждения, — все больше веселясь, добавил старик.

Диктор подскочил в кресле.

— Ты спятил! Ты что, хочешь купить эту планету?!

— Почему бы и нет? Соглашайся, пока я не удвоил сумму. Кроме того, эти сведения интересны не только вам одним.

Диктор откинулся на спинку кресла и сморщился, как от зубной боли. Лицо его пошло красными пятнами.

— Он… еще на Забаве?..

— Так я тебе и сказал.

— Но послушай, дядя, ты продаешь нам кота в мешке! Где гарантия, что мы получим его?

— Я не даю вам гарантии, что вы его получите. Вы платите мне аванс — я сообщаю, где он. Вы находите его, и по контракту я получаю остальные деньги.

— А если его там нет?

— Он там.

— А если нет?

— А если нет, — взорвался старик, — значит, он уже в другом месте! И вини за это себя самого — нечего было два дня от меня прятаться!

— Как я могу платить тебе такие деньги ни за что? Просто за догадки!

— Это мои догадки, — выпрямившись, гордо произнес старик. — Или ты забыл мой послужной список?

Диктор не забыл. Он хорошо его помнил. Сорок лет службы, четыре голубых треугольника и один красный. Острый ум, способность мыслить парадоксально. Неоднократно представлялся к наградам. При этом — никакого интереса к карьере. В результате более чем скромная пенсия. Прозвище старика было Кот — за умение выслеживать цель, хваткость и осторожность. О нем ходили легенды…

Диктор взял ручку и начал выписывать чек.

— Очень хочешь выслужиться, да? — брезгливо сказал старик, наблюдая.

— Ага. И у меня это получится.

Ты обломаешь себе зубы на этом деле, подумал старик, здесь не может быть победителей.

— Номер твоего счета? Подпиши здесь и здесь. Все, вымогатель, аванс у тебя.

Не доверяя компьютеру, старик позвонил в банк. Трубку взял сам управляющий, голос его был почтительно тих.

— Еще одно, — переговорив, обратился старик к диктору. — Это касается Виктора…

— Хочешь, чтобы мы стерли из его памяти все неприятные воспоминания?

— Не дождетесь! — со злостью сказал старик. — Я не собираюсь делать из сына придурка, тупо довольного всем в жизни. Сейчас ты позвонишь ему, извинишься и предложишь вернуться в отдел. И не вздумай сказать, что этим он обязан мне.

— Как будто он сам не догадается, — огрызнулся диктор.

Через пять минут диктор внимательно слушал старика.

— Не буду говорить лишних слов. Дело сложное, но я полагаюсь на свои опыт, интуицию и факты. Главное, в своих предположениях я исходил из того, что его цель — как можно скорее покинуть Забаву. Это диктуется не только его желанием, но и необходимостью. Надеюсь, ты помнишь, что его можно засечь в радиусе ста двадцати тысяч километров? Он может нейтрализовать свое биоизлучение, но не надолго. Он очень спешил. Он должен был найти такое место в отправляющемся с планеты модуле — пассажирском или грузовом которое бы экранировало его сверхмощное биополе. — Лицо у старика раскраснелось, глаза блестели. — Он не может лететь как пассажир, следовательно, он должен был спрятаться в грузах…

Диктор нервно рассмеялся:

— Интересная мысль, а главное, свежая… Да мы не вылазим из доков! Мы шаримся в каждом контейнере, перетряхиваем каждый чемодан, каждую кошелку… Нет, исключено, он не может покинуть Забаву.

— Он уже сделал это. — Старик взглянул на часы. — Полчаса назад. Диктор недоверчиво фыркнул. — Ты лукавишь, говоря мне, что вы проверяете все грузы.

— Все.

— Я изучил характер грузов, отправляемых с Забавы, потратил на это неделю. И убедился, что он не может там спрятаться: ни один из них не экранирует его биополе. Сначала я подумал, что мой расчет неверен, но потом понял, что получил ценный результат. Потому что он заставил меня пойти дальше. Я навел справки и, хотя это было нелегко, выяснил, что Забаву посетил один из членов Галактического Совета.

— Эти сведения относятся к разряду секретных, но человек, о котором ты говоришь, пошел нам навстречу. Мы просканировали его багаж, — пожал плечами диктор. — К чему ты клонишь?

— Я когда-то имел дело с представителями Совета и знаю, что у каждого из них имеется особый сейф, который они везде таскают с собой — ввиду важности хранящихся в нем документов. Небольшой такой ящик, но размеры подходящие. Чудный ящик, удивительный. Сплав тинтала с рудитом непробиваемый, неуничтожимый… Даже если взорвется эта планета, ящик не пострадает. Лучшего места не найти. Он там. Вот, собственно, и все.

Диктор остолбенело смотрел на старика.

— Это все? Вот эта чушь и есть твоя информация?

— Это не чушь.

— Я сам лично осматривал багаж. Я видел этот сейф.

— Но внутрь не заглядывал.

— Это запрещено…

— Мне очень жаль. Он фактически был у тебя в руках.

— Глупость какая-то! Как он вообще мог туда попасть?

— Весь багаж наверняка проходил обычную карантинную обработку в изолированном блоке. В это время он мог проникнуть в сейф.

— Ты знаешь, сколько цифр нужно набрать, чтобы открыть молекулярный замок? Семьсот. Откуда он мог узнать код?

— Ты меня спрашиваешь? Спроси лучше у него.

— Без воздуха… — бормотал диктор. — Как же он может там находиться?..

— А что мы вообще о нем знаем?

Диктор покачал головой. Разочарование оказалось слишком большим. Он сразу стал меньше ростом и рангом.

— Он там, — спокойно сказал старик. — Больше ему некуда спрятаться на этой планете. Пока ты здесь страдаешь и с трудом ворочаешь мозгами, он все больше удаляется от Забавы. Через два часа "Роса" войдет в орбиту Большого Перекрестка и скакнет в гиперпереход. Тогда вы точно его потеряете.

— Интересно, кто тебе дал сведения о "Росе"? — Диктор поднялся из кресла. — Никита, ты хочешь втянуть меня в скандал? Ты намекаешь, что человек, о котором мы с тобой не должны говорить, вступил в сговор с предметом наших поисков?

— Это маловероятно. Даже невозможно. Я намекаю, что тебе нужно поторопиться.

— Если его там не окажется, меня ждут большие неприятности…

— Я понимаю. И все же я буду ждать остальные две трети моего вознаграждения. Когда я получу их?

Диктор сделал слабую попытку улыбнуться.

— Все выяснится через час…

Я сделаю тебя счастливым, сынок. Всю жизнь я мечтал об этом. Ты станешь свободным, независимым. Для тебя начнется совсем другая жизнь, а у меня наконец появятся внуки. Ты оставишь эту работу и займешься тем, что тебе по-настоящему интересно. В детстве ты хорошо рисовал и даже писал стихи. Теперь мы много времени будем проводить вместе…

Минуты текли слишком медленно. Старик прислушивался к шелесту ветвей за темным окном и старался не думать о мальчике, для которого люди страшнее, чем дикие звери.

Грудь у старика сдавило так, что стало трудно дышать. Он положил под язык таблетку. Они схватили меня за горло, сказал он, — словно маленький мальчик, против которого ополчилась вся планета, мог услышать его. Разбив жизнь Виктору, они перечеркнули и мою. Я не мог оставить его в беде, пойми это…

Он тоскливо посмотрел в темноту. На яблонях уже появились завязи, крошечные и зеленые. Они растут даже сейчас, ночью, и каждая из них маленькое чудо…

Это невыносимо, подумал старик, нет ничего хуже неизвестности. Зачем он попросил еще денег? Чтобы досадить им. Нет, ему не нужно столько, и не в этом дело… Только об одном он сейчас просит: пусть они не найдут в непробиваемом сейфе, без воздуха, скорчившегося, как в чреве у матери, мальчика, пусть уйдет с души эта щемящая тоска — тяжкий и ненужный груз… пожалуйста…

Он вздрогнул от негромкого писка зуммера. Из щели в компьютере голубой прозрачной лентой выползла копия чека с невообразимой, немыслимой суммой. Старик смотрел, и у него не было ни сил, ни желания протянуть руку и взять чек.

Резкий звонок телефона вывел его из оцепенения. Он снял трубку. Ничего не понимая, выслушал взволнованный сбивчивый монолог. Ошибка лаборанта… нарушен баланс… химическое равновесие… О чем он говорит? Водоснабжение? Убытки возместят… Какие убытки? Старик бросил трубку, включил освещение в саду и подкатил свое кресло к окну.

Нет, это не ошибка лаборанта, это расплата… Только он не знал, что она наступит так скоро…

Ни с одним из своих воспоминаний он не расстанется добровольно, но это, последнее, будет жечь его до последнего вздоха — вид почерневших, словно обугленных, деревьев, печально шелестящих на ветру засохшими ветвями.

Не может быть победителей…

Старик опустил голову и заплакал.

Глава первая. Арина

1.

Лето кончалось, но дни по-прежнему стояли жаркие и сухие. Прохлада наступившей ночи приятно холодила бока волка, остановившегося посреди большого брошенного поля. Это был необычно крупный, матерый, волк, черный, как сажа. Он неторопливо огляделся. Разгулявшийся ветер не волновал, как прежде, посевы: перезревшая пшеница понуро легла на землю под тяжелые волчьи лапы — никому не нужная, жалкая, как побежденный, вставший на колени…

Волк зевнул и задрал морду к небу. Луна нависала прямо над ним. Отчетливо, как комья грязи, выделялись на ее округлом желтом боку темные пятна. Луна не вызывала у волка никакого интереса. Он давно уже вычислил тупую предсказуемость ее ежемесячных превращений, ее однообразный, надоедливый бег в тучах. Иное дело — звезды.

Ночи напролет они могли загадочно и неподвижно мерцать на черном небе, а потом вдруг торопливо, словно потревоженные стрижи, начинали скатываться за темную зубчатую кромку леса, оставляя после себя только тоску неподвластного.

Сегодня звездопад был особенно красив. Волк едва успевал поворачивать свою огромную морду, замечая краем глаза новое движение на небе. Звезды всегда падали где-то далеко и бесшумно, и это волновало воображение волка больше всего. Далеко и бесшумно…

Он прикрыл глаза и расслабился перед тем, как продолжить бег, потом мельком взглянул на небо и испуганно взвизгнул. Звезда падала прямо на него. Она стремительно катилась с небес, увеличиваясь в размерах и распространяя свое нестерпимое для глаз сияние на все вокруг — угрюмый лес, несжатое поле, оцепеневшее от страха существо…

Волк прижал уши к голове и огромными прыжками понесся к лесу. Ужас удесятерял его силы. Горячий блеск падающей звезды уже опалял его широкую спину, но волк бежал, не останавливаясь, в предсмертной тоске сузив желтые глаза.

Звезда бесшумно упала у самой границы леса. Хрипящий от страха волк мелькал среди деревьев в угасающем свете ее длинных лучей и, надрывая последние силы, уходил все дальше в лес.

Наконец оказавшись на холме, возвышающемся над долиной, он обернулся. Голубоватая точка слабо светилась далеко внизу — звезда еще жила. Вдруг небо над ней засияло, и острый тонкий луч с вышины ужалил умирающую звезду.

Яркий синий столб пламени и грохот взрыва, донесшийся с такого большого расстояния, ужаснули волка, но, проклиная собственное любопытство, он тут же взбежал на самую высокую точку холма, вытянул узкую морду к востоку и осторожно понюхал воздух.

Больше он не раздумывал ни минуты. Прочь отсюда. Скатившись по другой стороне холма, черный волк слился с тьмой. Запах, принесенный ветром из долины, был ему незнаком, и это означало только одно — это был запах опасности. Именно так пахнут падающие звезды.

2.

По натоптанной тропе, на которую ложились длинные вечерние тени, путники вышли к деревне.

Их было трое: крепкий, рослый Тики, худощавый светловолосый Дизи обоим было по двенадцать лет — и худенький черноглазый Рики, выглядевший лет на восемь.

Мальчики шли на запад уже две недели, делая остановки только для краткого отдыха или ночлега. Рики пугался темноты влажных безмолвных чащ, и их приходилось обходить стороной, выбирая открытые пространства или прозрачные березовые рощи и осинники. Солнце то мягко просеивалось через редкую листву, то нещадно жгло, отражаясь от белого песка сосновых рощ. Временами над освеженным дождем лесом вставала радуга, и тогда Рики прыгал от восторга.

Места были глухие, но лесное зверье попадалось мелкое, неопасное белки, ежи, зайцы. Беспрестанно гомонили птицы, затихая лишь на несколько ночных часов. К исходу второй недели в лесах появились широкие просеки и пустующие охотничьи избушки.

Встреченная сегодня мальчиками деревня была первым поселением на их пути. Гостей здесь явно не ждали. Быстро надвигались сумерки, вот-вот погаснет закат, а в темных глазницах домов не мелькнул ни один огонек. Царившую вокруг тишину разгонял только шум сосен да нерешительное кваканье лягушек в заросшем пруду.

Мальчики пошли по пустынной улице мимо заколоченных домов, заросших бурьяном огородов и непроизвольно старались ступать тише. Солнце село, и ночное безмолвие вдруг прорезал жалостный, исполненный безысходной тоски плач ребенка.

— Мамочка моя! — залепетал Рики, у которого душа ушла в пятки. — Кто это плачет?

Прислушиваясь, мальчики пошли вдоль домов. Плач доносился из заколоченного бревенчатого дома с широким крыльцом и наглухо прибитой гвоздями калиткой. Во дворе одиноко темнел высокий тополь.

Скинув рюкзак, Тики перелез через забор, выбил ногой калитку, и Дизи с Рики ввалились во двор. Сбить доски с двери оказалось делом более трудным. При первых же ударах рыдающие звуки в доме прекратились. Вскоре мальчики, спотыкаясь и шаря фонариком по голым стенам, прошли через темные сени в горницу.

На полу, съежившись и обхватив себя ручками, сидело маленькое, ростом с небольшую собаку, мохнатое существо. Пугаясь направленного на него яркого света, оно откатилось в темный угол и снова тоненько закричало:

— И-и-и!..

— Это что еще за рева? — удивился Тики.

— Я знаю, кто это! — возбужденно выкрикнул прячущийся за его спиной Рики. — Это ч-черт!

Дизи присел на корточки и хотел прикоснуться к существу, но оно резво укусило его за руку и пропало, будто растворилось в воздухе. Рики испуганно ахнул, Тики сердито швырнул свой рюкзак на пол.

— Больно? — спросил он Дизи, который рассматривал рану, но мальчик просто пожал плечами.

Посередине большого круглого стола стояла плошка с толстой восковой свечой. Тики зажег ее, и мальчики уселись на табуреты. В отсветах пламени пустая комната с ее голой мебелью выглядела особенно печальной и нежилой.

Дизи сам обработал рану. Рики наблюдал за ним, раскрыв рот.

— Ты даже не поморщился, — заметил Тики. — Что это за зверь был, а, Дизи?

— Похож на домового, — невозмутимо ответил мальчик.

Тики вздохнул.

— Покусаны домовым…

— Пойдемте отсюда… — заныл Рики.

— Он здесь и наблюдает за нами, — сказал Дизи. — Помолчите. — Он устремил взгляд в темный угол комнаты и замер, к чему-то прислушиваясь. Он дух этого пустого… противного дома…

— Спроси его, куда люди подевались, — быстро произнес Тики.

— Отсюда даже крысы ушли… — сказал Дизи и замолчал. — Он плачет…

— Крысы бегут с тонущего корабля, — сообщил всем Рики.

— Почему ушли даже крысы?

— Он сидел в подполье, в старом валенке… Он живет там, крыс гоняет, ну, и вообще… за порядком следит. Вдруг слышит, хозяева его забегали, затопали, шум страшный подняли. Думал, пожар случился. Понюхал — нет, дымом не пахнет… — передавал Дизи неслышный другим рассказ домового. — Понял, уезжают куда-то. Пожитки свои собрал, сидел, ждал, когда ему горшочек с крышкой поставят, чтобы он в него залез, и позовут: "Поедем, домовой, с нами в новый дом…" — Дизи замолчал.

— Ну?

— Они его забыли.

— Они плохие люди, — категорично заметил Рики, борясь со сном.

— Он снова плачет.

— Сколько ему лет? — спросил Тики.

— Очень много… даже для домового…

— Подожди, дед, хватит нюнить, — сказал Тики, обращаясь к темному углу. — Почему сам не попросился с ними?

Дизи прислушался.

— Он гордый, — перевел он. — Думал, себе хуже сделают, мол, еще вспомнят своего домовичка. Решил в соседний, новый, дом уйти, там домовой еще не поселился. Просидел в подполье неделю, переживал. А когда пошел по домам — нет никого во всей деревне.

— Почему ж они все ушли?

— Он не знает.

— Может, война, и все от врага убегают? — сонно пробормотал Рики.

— Сколько времени он здесь один кукует? — спросил Тики.

— Уже год.

— Год?!

Воцарилось молчание.

— Я спать хочу, — сказал Рики.

— Вот что, дед, — подумав, сказал Тики в пустой угол. — Мы сегодня в твоем доме переночуем, если не возражаешь, а завтра можешь пойти с нами.

— Он взволнован, — перевел Дизи. — Спрашивает, есть ли у нас свой дом. Я ответил, что пока нет, и идти нам еще долго. — Дизи прислушался. — Он плохо переносит дорогу, болеет… Ему нужно, чтобы он находился в закрытом пространстве.

— Слышь, дед, если кусаться не будешь, я, пожалуй, могу тебя в своем рюкзаке нести, ты вроде нетяжелый с виду, — предложил Тики.

— Он рад, но боится, что мы тоже его забудем.

— Может, по дороге встретим подходящий для тебя дом, там и поселишься, — заканчивая разговор, сказал Тики.

… Свеча оплывала пахучими желтыми слезами. Рики, облокотившись на стол, сладко спал.

3.

Странное исчезновение людей не нашло своего объяснения и утром, когда мальчики обошли деревню. Картина была безрадостной. Побросав добротные дома, сеновалы, полные сена, поленницы дров, заготовленных для долгой зимы, люди покинули эти места, забрав только то, что могли увезти.

Версия об экологическом бедствии или эпидемии отпала сама собой: на кладбище не было новых могил, а леса вокруг весело зеленели. Предположение Тики о том, что жители спешно решили искать лучшей доли на стороне, тоже было отвергнуто. Все указывало на то, что народ здесь жил работящий, основательный и никуда уезжать не собирался.

— Знаешь, что мне это напоминает? — сказал Дизи, когда мальчики уселись на крыльцо обсудить увиденное. — Безумие. Забегали, затопали, как при пожаре. Страх перед какой-то силой, пришедшей извне.

— Говорю же, война! — вставил Рики, только что в десятый раз спрыгнувший с забора во двор.

— Может быть, — кивнул Дизи.

— Черт! Какая еще война? Соображаете или нет? — буркнул Тики. — Какая здесь может быть война — в лесах? Следов разрушений нет. А этим людям было что защищать.

— А куда белки делись? — сказал Рики, подскакивая на одном месте, как заведенный.

Тики поморщился.

— Рики, ты бы посидел хоть минуту спокойно, а то у меня уже в глазах рябит. И бороду свою ты сегодня еще не стриг.

— Борода не волк, в лес не убежит. Когда мы шли, то позапозавчера я насчитал в лесу почти сто белок, позавчера — сорок две, а вчера ни одной. И птиц почти не было. Их тоже жители с собой забрали, что ли?

— Да, я тоже заметил, — сказал Дизи.

Тики подумал.

— Спроси деда. Когда он по деревне пошел, кого-нибудь встретил?

— Пару кошек только. И гусь в пруду плескался, — через некоторое время ответил Дизи.

Тики с досадой хлопнул себя по колену.

— Все сразу ушли! Какая-то ведь была причина… И как некстати… Если бы быть уверенным, что это не имеет отношения к нам…

— Теперь уже имеет, раз мы здесь, — усмехнулся Дизи.

— Мы можем повернуть и обойти эти места.

— Не можем. Нужно идти, не сворачивая. Если мы хотим найти Арину.

— Хотим, хотим, — рассеянно подтвердил Тики. — Мы хотим ее найти. Рики, доставай ножницы…

… Покидая деревню, мальчики остановились за околицей, на развилке дорог. По какой из них ушли беженцы, понять было нельзя. Может быть, все отправились в одну сторону, а может, кто куда. Окинув взглядом пустую деревню, в которой им не с кем было прощаться, мальчики без сожаления покинули это унылое место. Их путь по-прежнему лежал на запад.

Дизи всегда шел первым, за ним Рики, замыкал шествие Тики с домовым в рюкзаке. Этот порядок никогда не нарушался — Тики глаз не спускал с шустрого черноглазого мальчишки, с которым беспрестанно случались истории. Домовой переносил дорогу плохо. Дизи мучался, слыша, как он страдает. Часто приходилось искать дерево с дуплом и ждать, пока домовой там придет в себя.

Рики уставал в дороге, но еще больше он удивлялся тому, как быстро устает Дизи. Иногда, будто внезапно лишившись последних сил, тот валился на землю и тут же засыпал. Тики в такие минуты почему-то все время глядел на небо и злился, и Рики предпочитал тихонько сидеть рядом со спящим Дизи.

За неделю пути мальчикам встретились еще три брошенные деревни. В одной из них, в серой пелене дождя, Рики показалось, что между домами пробежал волк. Мальчик долго плакал, и его с трудом успокоили.

На одном из привалов, улучив удобную минуту, Дизи обратился к Тики:

— Я должен тебе об этом сказать. У нас проблема.

— В чем дело?

— Домовой недоволен.

— Недоволен?

— Его раздражает Рики. Ему кажется, что мы слишком много возимся с ним, потакаем его шалостям…

Тики прищурил свои зеленые глаза и сплюнул на землю. На его лице появилось неприятное выражение, высокомерное и злое. Не вынимая рук из карманов штанов, он крутанулся, чтобы взглянуть на рюкзак.

— Как он про себя называет Рики?

— Бородатый… пакостный пацан… — нехотя ответил Дизи.

Рики был непоседой, и часто ему приходили в голову самые неожиданные идеи. Не далее как вчера на привале Рики нарядил мухоморами елку, и пока грибы не завяли, его нельзя было оторвать от созерцания собственного произведения. Все терпеливо ждали, когда можно будет продолжить путь. Совсем недавно Рики, будто за ним собаки гнались, в мгновение ока залез на высокую сосну и, испугавшись, принялся так орать, что у всех заложило уши. Тики полез наверх, отодрал его от дерева, пристегнул к себе ремнем и с этим опасным дергающимся грузом спустился с десятиметровой высоты. Тики потом лишь слегка пожурил мальчика — так кошки невозмутимо опекают своих котят.

— Если ребенок бородатый, его можно только пожалеть, — медленно проговорил Тики. — Я тащу на своей горбушке этого… духа… не для того, чтобы он критиковал моих друзей. Скажи ему, что если он обидит Рики, он останется в этом лесу.

— Ты напрасно так рассердился…

— Всё!

Синий рюкзак Тики еле заметно шевельнулся.

— Он извиняется, — прислушавшись, сказал Дизи.

— Извинения приняты, — процедил Тики и отошел.

— Помалкивай, — негромко сказал Дизи рюкзаку. — Раздухарился…

4.

Уже четыре часа шли путники по сожженному жарой и безводьем лесу. Он начался как-то неожиданно, словно мальчики пересекли невидимую границу, за которой сразу стих и ветер, и без того уже редкий птичий щебет и поникли деревья и кусты, лишенные даже капли влаги. Идти было трудно. Каждый час делали привал, но усталость уже давала о себе знать. Домовой в рюкзаке Тики ворочался и тяжело вздыхал, а на Рики было просто жалко смотреть.

Между тем лес не кончался. Шедший первым Дизи все беспокойнее поглядывал по сторонам и вдруг встревоженно обернулся.

— Тики, узнаешь этот пень?

— Я здесь руку занозил, вот и щепка, — удивленно ответил Тики и пнул ногой трухлявый пень. Поляна была той самой, на которой мальчики час назад делали привал. Рики тут же вскочил на пень, встал на носочки и, шатаясь, крикнул с довольным видом:

— Я выше вас всех!

— Никогда не кричи в чужом лесу. Кружим по лесу, что ли? — недовольно спросил Тики. — У нас и времени на это нет. Скоро солнце сядет.

Дизи, что-то рассматривая на земле, пошел вперед, потом поднял голову и внимательно оглядел небо, а также покрытые серой пылью деревья и кусты. Лицо у него стало очень встревоженным.

— Видишь? — тихо, чтобы не услышал зазевавшийся Рики, сказал он подошедшему Тики. — Это наши следы.

— Ну?

— Они повернуты.

Тики озадаченно молчал, глядя на отпечатки на земле. Самые большие следы — от тяжелых ботинок с ребристой подошвой — были его собственными; следы кроссовок — Дизи, и самые маленькие, еле заметные на спекшейся земле, — следы легких танкеток Рики. Глядя на них, можно было смело утверждать, что их владельцы шли навстречу тем, кто сейчас смотрел на них.

— И что это значит?

— Даже подумать страшно, что это значит… Мне знакомы эти штучки.

— Страшно… Что мы должны делать-то? — раздражаясь, в нетерпении заговорил Тики. — К смерти готовиться, что ли?

Дизи гневно взглянул на него и пошел вперед, по уже проложенным следам. Тики смущенно почесал нос.

Стараясь оставаться незамеченным, ворон летел над верхушками деревьев, и с любопытством наблюдал за тремя крошечными фигурками, упорно передвигающимися по высохшему лесу к какой-то неведомой ему цели. Зрелище было очень странным. Невесть откуда взявшиеся люди были детьми, но они не плакали, не жаловались на жару и усталость, а просто шли без остановок вперед. Ворон спустился пониже, чтобы услышать, о чем они говорят. Его тут же заметили — тот, кто шел первым, резко вскинул голову, будто только и ждал, что с неба кто-то спустится. Ворон, досадуя про себя, сел на высокую сосну, потерявшую от засухи уже почти всю хвою, и сделал вид, что ему нет до детей никакого дела…

— Она глядит на нас, что ли? — спросил самый высокий.

— Страшноватая… — поежился маленький суетливый мальчишка, ни секунды не пребывающий в неподвижности.

— Она уже час летит за нами, и все молча, — сказал тот, кто шел первым. — Ни разу не каркнула.

— Может, немая? — предположил маленький. Другие, не удержавшись, прыснули.

Ворон тяжело взмахнул крыльями и улетел.

— Это ворон, а не ворона. Слишком он крупный, — сказал Дизи.

— Я хотел в него камнем бросить… или петардой выстрелить… храбрясь, сказал Рики.

— Ну? Не испугался? — улыбнулся Тики, обнимая мальчика за плечи. Какой молодец… Дизи, нам надо поторопиться. Солнце уже заходит. Мало радости ночевать здесь.

В лесу действительно становилось сумеречнее. Едва переставляя от усталости ноги, мальчики через полчаса после встречи с вороном вышли на большую поляну. Там царила такая немыслимая тишина, от которой сразу заложило уши, и лишь вдалеке раздавались негромкие глухие хлопки.

— Присядьте быстро! — негромко скомандовал Дизи.

Все замерли, вытягивая шеи из пожухлых зарослей и вглядываясь в какое-то движение на краю поляны. Там худенький белобрысый мальчишка, примерно их возраста, увлеченно играл в мяч. Выглядел он безобидно, поэтому все поднялись и подошли к нему.

— Мальчик, здравствуй, — сказал Дизи Тики и Рики приветливо кивнули.

— Привет, — равнодушно сказал мальчишка, скользнув по ним взглядом. Он продолжал ловко подбрасывать и отбивать мяч ногой. Похоже, он не собирался прерывать свое занятие для беседы.

Это не смутило Дизи.

— А мы вот заблудились, деревню ищем, — сообщил он, глядя в спину мальчишке. Тот молча продолжал игру.

— Пошли, — раздраженно сказал Тики. — С его спиной, что ли, разговаривать?

Пацан повернулся и с неожиданной любезностью заговорил:

— Заблудились? Я вас проведу к деревне, она тут рядом. Идите за мной. — Мальчики зашагали вслед за ним по тропинке. — А чего вам в деревне-то надо? Там давно уже никто не живет, все уехали.

— Мы ищем Арину, — коротко ответил Дизи.

— Бабку эту сумасшедшую? — удивился пацан. — Зачем она вам понадобилась?

Дизи сделал вид, что не слышал вопроса.

— А почему она сумасшедшая? Нам сумасшедшую не надо, — испугался Рики.

Мальчишка через плечо взглянул на него.

— Нормальный человек разве останется один жить в деревне? Даже дочка ее уехала, а она уперлась, сидит там сиднем, — неожиданно зло проговорил он.

— Слушай, а что у вас здесь происходит? Куда народ бежит? Война, что ли? — грубовато сказал Тики, косо поглядывая на пацана.

— Леса затопляют. Дуй велел всем уйти.

— Кто?

Мальчишка угрюмо взглянул на Тики.

— Дуй хозяин здесь, — криво усмехнувшись, сказал он. — Как он скажет, так и будет.

— Что-то не похоже, что леса затопляют — все горит. Да и зачем их затоплять? — настойчиво продолжал спрашивать Тики.

— Чего эти леса жалеть-то? Все равно их вырубают, бумагу из них делают.

Разговор заглох. Пацан замолчал до самой реки, да и мальчикам расхотелось с ним разговаривать.

… Деревню, раскинувшуюся на большом косогоре, кольцом охватывала неширокая речка. Единственный путь в деревню лежал через мост, возле которого понуро сохла огромная, давно сломанная береза.

— По дороге пройдете туда, дальше, — пацан махнул рукой в глубь деревни, — там ее и найдете, ворожею эту…

— Спасибо тебе, — сказал Дизи.

— Да чего там, — смутился пацан. — Вот, возьми… — И он протянул Рики свой не новый, но еще крепкий на вид резиновый мяч.

Рики обрадованно пискнул и хотел взять мяч, но, увидев, что друзья нахмурились, отдернул руки.

— Нам чужого не надо, — неприязненно сказал Тики.

— Спасибо… — пролепетал Рики, — я и играть так не умею, как ты…

— Научишься, бери! — настойчиво предлагал пацан.

— Мы не возьмем, не обижайся, — сказал Дизи. — Поторопимся, ребята, пока солнце не село.

— Ну-ну… — отозвался пацан.

— Выяснили наконец, куда люди делись. Большей глупости придумать трудно — пришел Дуй и всех выгнал, — говорил Тики, шагая по мосту.

— Ты в это веришь? — спросил Дизи.

Тики пожал плечами.

— Я приучаю себя ничему здесь не удивляться. По крайней мере, другого объяснения у нас пока нет.

— Как тебе наш новый знакомец?

— Приятная встреча. Столько дней идем — ни одного человека. И вдруг этот мальчишка. Как ни в чем ни бывало играет в мяч. В сухом лесу на закате солнца.

— Да, занятный мальчик, — согласился Дизи.

— Ему ведь не каждый день встречаются бородатые мальчики, — с каким-то сомнением сказал Рики. — А он даже не спросил, откуда у меня борода…

— А он просто воспитанный очень, — процедил Тики.

… День клонился к вечеру, и уходившее на ночной покой солнце не палило так нещадно, как днем. Преодолев нетрудный подъем, мальчики подошли к первым деревенским избам, вернее к тому, что от них осталось. Вокруг все выглядело, как после страшной битвы: заборы повалены, крыши домов сорваны, все деревья вырваны с корнем.

— Что-то не хочется мне идти к этой Арине… — заныл Рики. — Может, без нее обойдемся? Помните, тот мальчишка говорил, что она сумасшедшая? Это она, что ли, все натворила?

— Рики, оставь эти пораженческие настроения, — спокойно сказал Тики. Что у меня там так трясется? — Он остановился и скинул с плеч рюкзак.

Домового, про которого они совсем забыли, била крупная дрожь. Он сидел, скорчившись и судорожно подергиваясь.

— Эй, — сказал Тики.

— Он его душил, — склонившись над рюкзаком, перевел Дизи.

— Кто?!

— Мальчишка. Он его душил.

— Дед, ты нам Рики-то не пугай, — сказал Тики рюкзаку. — Ты что? Этот пацан к тебе даже не подходил!

— Говорит, он его так сдавил, что домовой, наверное, в наперсток бы влез. С моста когда сошли, отпустил… а то бы ему конец…

Мальчики с вытянувшимися лицами смотрели на несчастного скорчившегося домовичка. Рики заплакал. Дизи и Тики, как по команде, повернулись взглянуть на реку, мост и странного мальчишку. Но в сгустившихся сумерках уже ничего нельзя было различить.

А мальчишка, прищурившись, смотрел с пригорка, как его новые знакомые идут по захламленной деревенской улице, и равнодушное лицо его становилось все более напряженным. Внезапно он подбросил свой мяч и с силой пнул его в сторону моста. Мяч тут же отлетел назад, словно натолкнулся на невидимую преграду, и мальчишка разочарованно взвыл, задрожав всем телом. Он весь скрючился, согнулся пополам, что-то пробормотал и распрямился уже высоким жилистым стариком в неопрятной одежде. Обожженное лицо его было страшным, седые волосы развевались на ветру, а в глазах была жгучая ненависть.

— Проклятая мокошь… — пробормотал он, глядя в сторону деревни, потом зашипел, как змея, и, взмахнув руками, превратился в ворона.

Ворон взлетел повыше и с такой силой бросился грудью на невидимую преграду, что от удара полетели перья. Не сумев пробиться, он недобро каркнул и полетел к лесу.

Набежали тучи.

5.

Дом ворожеи нашли сразу. Он хоть и имел плачевный вид, был обитаем: рядом с домом на бревне сидела сухонькая древняя бабка, по двору важно прогуливался тощий белый петух. Попасть во двор можно было, просто перешагнув через повалившийся забор, но из вежливости мальчики вошли через калитку, с трудом державшуюся на двух уцелевших столбах. Увидев незнакомых людей, петух заголосил, шумно захлопал крыльями и пошел в атаку. Он кружил вокруг них, подскакивал и норовил клюнуть кого-нибудь в глаз. Мальчики оторопели. Старушка молча наблюдала за всем этим безобразием.

— С ума ты сошел, петух лохмоногий? — возмутился Рики. — Мы хорошие!

— Береги глаза, другие не вставишь, — заметил Тики, а Дизи спросил старушку: — Бабушка, а что это петух у тебя такой злой?

— Это он знакомится с вами. Не бойтесь, — отрывисто пояснила та.

— А мы и не боимся, — отозвался Рики, прячась от бабки за спиной у Тики.

Мальчики подошли поближе и поздоровались.

— Давайте-ка, гости, бегом в баню, а то ночь скоро, и дел у меня невпроворот, — буднично скомандовала бабка и двинулась к небольшому строению, из трубы которого вился дымок.

В бане мылись с удовольствием, вода бодрила и возвращала силы. Рики задумчиво намыливался, и вдруг ахнул, пораженный какой-то догадкой.

— Я вспомнил, что мне все это напоминает, — с ужасом произнес он. Это же в каждой сказке написано… Сейчас она нас вымоет, выпарит и съест…

— Больше мне есть нечего, — язвительно отозвалась из-за двери старушка. — Вот паршивец бородатый, до чего додумался! — Она сердито громыхнула ведром.

— Ты, Рики, и вправду размечтался. Умерь свою буйную фантазию, недовольно подал с полка голос Тики.

Дизи же только посмеивался, выливая на себя ушаты воды.

Покосившись на дверь, Рики забубнил:

— А что, сами говорили — будь бдительным… Может, правда…

В предбаннике громыхнуло уже сильнее, и Рики на всякий случай прикусил язык.

После бани бабка повела гостей ужинать. Дом, исхлестанный и ободранный, похожий снаружи на ветхую лачугу, внутри оказался удивительно уютным и удобным. Легкое светлое дерево, из которого были сделаны и стены, и пол, и потолок, и вся мебель, источало свежий лесной аромат. Прикоснувшемуся ладонью к стене Дизи показалось, что от мягкого дерева исходят еле ощутимые теплые токи.

Обстановка в горнице, освещенной приятно пахнувшими восковыми свечами, была простой, но каждая вещь здесь была на своем месте — расцвеченная изразцами большая печь с лежанкой, усыпанной цветастыми подушками, дубовый сундук с горбатой крышкой, украшенной резьбой, плетеные из лозы корзинки, красивая глиняная утварь и яркие лоскутные коврики на полу.

Высокие потолки и большие окна чудной формы — прямоугольные, с арочным закруглением вверху — создавали ощущение простора, открытого, беспредельного пространства. Днем сквозь округлую часть окон, сделанную из янтарно-желтого стекла, проникал мягкий рассеянный свет, заливая все внутри нежными золотистыми потоками.

Этот сиявший чистотой домашний, уютный мирок составлял разительный контраст с печальным, разоренным миром снаружи. Бабка как-то по-особенному улыбнулась, заметив, какое впечатление произвел ее дом на гостей, но угощала мальчиков молча. Она усадила всех за большой круглый стол с блестящим медным самоваром посередине. Ужинали вареной картошкой и зеленью с бабкиного огорода.

Рики как можно незаметнее осматривался — вдруг обнаружится что-нибудь подозрительное, все-таки к колдунье пришли. Подозрительным был только этот противный петух, который, как хозяин, гордо вышагивал по горнице. Рики было стыдно признаться себе в этом, но он немного робел, когда петух начинал топорщить перья и глядеть на гостей своими немигающими желтыми глазами. Поддал бы я тебе, если бы не твоя хозяйка, сердито думал мальчик.

— Молока вот нет у меня… Нет коровы — нет и молока, — вдруг заговорила бабка. — Ну, рассказывайте, как добрались до меня, что там в лесу творится.

— Ворона какая-то противная летает, пугает всех, — охотно поведал Рики, которому уже наскучило молчание. — А еще мы в лесу заблудились, по кругу ходили, а потом мальчишку встретили. Он в мяч играл. Он нас сюда и проводил. Еще мяч нам хотел подарить, мы не взяли. Ну, и все.

Бабка внимательно, не перебивая, слушала, потом взглянула на Дизи. Тот кивнул.

— А там у вас кто шуршит? — спросила она, кивнув на рюкзак. — Вылазь.

Домовой зашевелился и выставил наружу свою мохнатую голову. Бабка наблюдала без всякого удивления за тем, как он быстро-быстро шевелит носом, втягивая в себя запахи нового места.

— Долго сопеть будешь? Не видишь, к кому пришел? — Она задула две свечи, и в комнате стало сумрачно.

Домовой вылез из рюкзака, пригнулся к полу.

— Здоровья тебе, госпожа мокошь… Прошу у тебя крова и милости твоей… — вполголоса перевел Дизи друзьям.

Бабка ответила озабоченно:

— Не в добрый час появился ты здесь, в моем доме неспокойно. Но если пожелаешь, входи в него и живи. Только без баловства.

Домовичок закланялся, крутанулся на месте, как волчок, и исчез.

— Одного пристроили, — дернув себя за ухо, с облегчением сказал Рики. Все засмеялись.

Бабка поинтересовалась у Дизи:

— А где тот мальчишка с вами расстался?

— У моста, где береза сломанная.

— Он вам что-нибудь рассказывал?

— Конечно… — встрял Рики.

— Всякую чепуху, — перебил его Тики, пристально глядя на бабку. — Про Дуя, про сумасшедшую колдунью, про засыхающие леса, которые нужно затопить.

— Вот что, — ничуть не удивившись, сказала бабка, — поздно уже. Я вас на сеновале устрою, там спать будете. Отсыпайтесь. — И она решительно поднялась, маленькая и сухонькая.

А бабка с характером, подумал Тики.

… Ночь наступила быстро. На небе не было ни луны, ни звезд, и в двух шагах невозможно было ничего рассмотреть. Тики никогда не думал, что отсутствие ночных звуков может быть таким тягостным. До чего же неприятное место, эта деревня… И как только бабка живет здесь одна?

Вдруг послышался тихий свист. Тики прилип к окошку сеновала, пытаясь определить, откуда шел звук. Свист усилился. И только когда заскрипели деревянные стропила сеновала, мальчик понял, что это ветер. Свист становился все сильнее, все тревожнее — надвигалась буря. По небу неслись темные тучи, за которыми мелькала луна.

Внезапно скрипнула дверь, ведущая в сенник, и Тики пригнулся, стараясь стать как можно незаметнее. Осторожно ступая в темноте, в сарай вошла бабка. Она шла прямо к тому месту, где спали мальчики. Тики поспешно нащупал свою тяжелую палку. Снизу послышался металлический скрежет открываемого замка, и бабка вошла в маленькую дверцу в стене. Через мгновение сквозь щели в двери полился свет.

Тики ловко слез с кучи сена, на которой устроились ночевщики, подкрался к двери и стал глядеть в щелку. Комната оказалась огромной кладовой. Вдоль стен, от потолка до самого пола, тянулись полки, заставленные сотнями красивых синих, с белыми узорами, глиняных горшков и горшочков всех размеров. Тики присвистнул от удивления.

Бабка сняла с гвоздя льняной фартук, подвязала его, потом взяла с полки большой горшок с крышкой, постояла, раздумывая, и взяла еще один горшочек, поменьше. Одной рукой прижав горшки к груди, она задула свечу и направилась к двери, за которой притаился Тики. Тот метнулся в сторону и притих у стены. Когда бабка вышла во двор, он резво забрался на сено, выглянул в окно.

Снаружи бушевала буря. Черные грозовые тучи сгрудились прямо над бабкиным двором. Мало того, со всех сторон по небу сюда неслись все новые и новые тучи. Тики стало не по себе. Попали в переплет, думал он, если сейчас грянет гром, нас всех отсюда смоет вместе с сеновалом… Интересно, куда бабка подевалась? Нашла время за горшками ходить…

Внезапно сквозь вой ветра он услышал, как под окном кто-то разговаривает. Рискуя вывалиться наружу, Тики почти до пояса высунулся из окошка и напряг слух.

— Не бойся… иди к парнишкам… Там он тебя не тронет… Мне нужно работу свою исполнять… сейчас начнется… — донеслось снизу.

Через мгновение в приоткрытую дверь сарая протиснулся взъерошенный бабкин петух. Он взлетел на сено, поближе к детям, и замер.

Да она со своим петухом разговаривала, удивился Тики, ну, дела…

Во дворе неожиданно все стихло. Забыв про петуха, Тики снова выглянул наружу. Бабка стояла посреди двора и, взявшись обеими руками за подол фартука, взмахивала им, как опахалом, вверх и вниз. При этом она что-то бормотала, глядя на черное небо. Повинуясь бабкиным заклинаниям, тучи разбегались в разные стороны, открывая небо в звездах и луну, и вновь с ужасающим ревом и свистом неслись к бабкиному двору.

От страшного шума проснулся Дизи. Рики спал беспробудно, зарывшись в сено, белый петух дремал рядом. Чтобы не оглохнуть, Тики и Дизи заткнули пальцами уши, и лежа вместе наблюдали удивительное зрелище. Вскоре пошел дождь, настоящий потоп, но ни одной капли небесной влаги не упало на землю — все потоки воды устремлялись в два небольших глиняных горшочка, что стояли у колдуньи в ногах. Гудели вода и земля, и дрожали от напряжения руки у старой женщины.

Неожиданно бабкин петух протиснулся между мальчиками к окошку, высунулся наружу и прокричал зорьку. Почти сразу буря и дождь прекратились, и наступила оглушающая тишина. В голове у мальчиков звенело. Бабка еще раз взмахнула фартуком, разгоняя последние тучи, потом наклонилась к горшочкам и быстро прикрыла их крышками. Взяв свои удивительные сосуды в руки и шатаясь от страшной усталости, она пошла к сеновалу.

Мальчики поспешили притвориться спящими. Бабка прошла в кладовую, вернула фартук и горшки на место, заперла дверь и, проходя мимо детей, тихонько сказала:

— Спите, детки, а то ночь уже кончается… — Потом вышла и прикрыла дверь.

6.

Утром, едва проснувшись, мальчики обследовали кладовую, светя фонариком в щели. Горшки были изумительно красивы. Их синие поблескивающие бока были расписаны диковинными заморскими птицами, рыкающими львами и прочим сказочным зверьем.

— Ой, петухи какие красивые… — восхитился Рики, глядя в щелку.

— Кстати, о петухах, — сказал Тики и толкнул друзей в бок.

Живо обернувшись, они увидели, что бабкин петух стоит в двух шагах от них и, склонив голову набок, пристально на них смотрит.

— Что, петух лохмоногий, смотришь? Потерял что? — поинтересовался Рики.

Петух что-то прокричал хриплым голосом и юркнул в дверь.

— Теперь все бабке расскажет, — сказал Тики. — Что мы тут шарим и фонариком в дверь светим.

Рики даже начал заикаться:

— К-как расскажет?

— Бабка с ним разговаривает, а он все понимает — я сам вчера слышал. Поосторожнее с ним… — Рики стал бешено дергать себя за ухо, что являлось признаком сильного волнения. — Рики, ухо оторвешь. И бороду давно пора стричь. Ну, Дизи, что мы имеем? Бабуся наша тучи фартуком разгоняет, дождь в горшки собирает, с петухом разговаривает.

— На то она и колдунья, — спокойно сказал Дизи. — Думаю, Арина тот человек, которого мы ищем.

… За утренним чаем мальчики исподтишка наблюдали за бабкой. Она, как и накануне, была совершенно невозмутима. Петух торчал на подоконнике и обозревал сидящих за столом. Чай пили молча. Рики минуту ерзал на табурете, потом не вытерпел:

— Бабушка, а мы все знаем!

— Что знаете?

— Ну, что ты тучи ночью разгоняла… и воду, ну, дождь, в горшочки такие красивые собирала…

— Собирала, — чуть улыбнувшись, согласилась бабка. — Только ты ведь спал, правда?

— Все я проспал, — расстроенно подтвердил Рики. — А сегодня ночью опять будет буря?

— Будет… — помрачнев, пообещала бабка.

Солнце уже вовсю припекало, а заняться было совершенно нечем. Рики изнывал от безделья. Все, кроме него, работали. Бабуся за гончарным кругом лепила горшки. Дизи с Тики носили с реки голубую глину и месили ее в корыте. Постояв в раздумье, Рики решил помочь хозяйке с огородом, выполоть сорняки. Перетоптав три грядки и набрав в бороду репьев, Рики был вынужден признаться самому себе, что совершенно не различает, где сорняки, а где полезные растения.

В довершение всего жизнь отравлял петух. Он следовал за мальчиком по пятам и норовил при каждом удобном случае клюнуть в мягкое место, поэтому Рики все время ходил, заложив руки за спину. В огороде ему пришлось совсем худо — руки были заняты работой, и тылы оставались незащищенными. Тут уж петух распоясался окончательно: подкрадывался и нападал без предупреждения. Наконец вопли Рики и крики петуха услышали, и оба были с позором изгнаны с перетоптанных грядок. Петуха унесли и заперли в доме, а Рики опять остался без дела.

Интересно, почему бабушка запретила ходить в овин? Рики издалека оглядел закопченный бревенчатый сарай, который стоял на самых задворках. Ничем не примечательная постройка… Что там может быть опасного? Улучив момент, когда Дизи с Тики в очередной раз ушли на реку за глиной, Рики оказался рядом с овином и приложил ухо к двери. Слышно ничего не было. Потянув на себя тяжелую дверь, мальчик с трудом открыл ее и встал на пороге, всматриваясь в черноту проема, из которого сильно тянуло дымом. Оглянувшись назад, в жаркий солнечный день, он чуточку помедлил и шагнул в прохладную темень.

— Знаешь, я все думаю, может, бабуся немного не в себе и придумала насчет Дуя? Осталась здесь одна, в пустой деревне. Тут точно свихнуться можно. Вот и вообразила себе — черный колдун, человеконенавистник… А эти глупости про оборотня?

— Глупости? — усмехнулся Дизи, бросая в воду камешки.

— Нет, ну, конечно, при других обстоятельствах я допустил бы…

— Кстати, обстоятельства опять против нас.

Тики покраснел.

— Я знаю, о чем ты сейчас подумал. Мы с Рики для тебя — балласт. Без нас тебе было бы легче… значительно легче…

— Без вас, — резко перебил его Дизи, — я здесь ничто. Я никогда вас не оставлю. Только если ты прогонишь меня.

Тики вздохнул.

— Нервы совсем сдают. Скорей бы все выяснилось.

— Нельзя торопиться. Арина к нам присматривается, ей тоже нужно время.

— Какова наша официальная версия?

— Рики нужно вылечить.

— Да, за одним этим я пришел бы сюда, — кивнул Тики. — Только пусть она поможет ему…

Мальчики набрали под небольшим обрывом у реки по ведру мягкой голубоватой глины и вдруг заметили на сломанной березе ворона. Птица сидела неподвижно и, казалось, не проявляла к людям никакого интереса. Выглядела она безобидной, но ее слишком крупные размеры настораживали.

— А вот и наш злодей, — глубоко вздохнув, сказал Тики и двинулся по мосту навстречу птице. Та шевельнулась, но не сдвинулась с места.

Дизи схватил друга за рукав.

— Остановись, Тики. Куда ты идешь?

— Сейчас все и проверим.

— Забыл, что бабуся говорила? С моста не сходить!

— Ты уже боишься его? — прищурившись, сказал Тики.

— Но осторожность ведь тоже не помешает, правда?

— Арина дала нам алмаз.

— Не делай этого! — сердито сказал Дизи.

Тики упрямо ступил с моста на землю, и в то же мгновение черный ворон, слетев с березы, превратился в страшного старика, который чуть не схватил мальчика своими жилистыми руками. Дизи резко выдернул Тики обратно на мост, за невидимую черту, о которой говорила бабка. Взглянув друг на друга, они поняли, что обоим страшно — настолько неожиданным получилось подтверждение слов Арины.

Старик не исчез. Он стоял, ухмыляясь, на расстоянии вытянутой руки и молча смотрел на мальчиков немигающим взглядом. Дизи закрыл глаза, чтобы собраться с духом и унять бешено колотившееся сердце.

— Так, — успокоившись, сказал он и, сняв с шеи шнурок с камнем, который дала Арина, ткнул алмазом чуть не в лицо старику.

Тот в ужасе отшатнулся и, снова обернувшись вороном, исчез за поникшими соснами.

Бабуси во дворе не было, Рики и петуха тоже. Из дома вдруг донесся тихий бабкин голос:

— Вот горе-то…

Уронив тяжелые ведра, мальчики бросились в дом. Рики, весь в синяках и ссадинах, в беспамятстве лежал на лавке, а бабка прикладывала к его ранам какие-то примочки. Петух, нахохлившись, сидел в изголовье.

— Ну, сегодня скучать не приходится… — растерянно произнес Тики.

— Слышу, кричит мальчонка. В овин забрел, неслух — овинник его и помял. Еле отбила дружка вашего, — не прерывая занятия, пояснила бабка. От ее стараний Рики пришел в себя и тихо застонал.

— Ну-ка, бабушка, пусти меня, — сказал Дизи, подсаживаясь к Рики на скамью. Ловкими уверенными движениями он ощупал мальчика и через некоторое время сообщил: — Переломов нет.

— Испугался сильно, — тихо сказала бабка.

Она ласково погладила Рики по мягким черным волосам, вышла из дома и решительно направилась к овину. Ветер колоколом раздувал ее синюю юбку. Тики и Дизи, переглянувшись, последовали за ней.

Широко распахнув дверь овина, бабка суковатой палкой провела от косяка к косяку черту и начала разговор:

— Что ж ты, батюшка-овинник, безобразничаешь? Зачем мальчонку прибил? Не стыдно тебе, старому, гостей моих обижать? — увещевала она невидимого духа. — Разве тебе на моем дворе плохо живется? Что? — Она прислушалась. Не хотела я с тобой ссориться, да видно придется… С чего это я тебе кланяться буду — я у тебя в овине пшеницу не сушу! А мальчонка-то что тебе сделал? — Из проема двери прямо в лицо бабке пыхнуло пламя. — И-и, сдурел, старый! Маешься от безделья… Только с мокошью тебе не тягаться, забыл?

В ответ из овина раздался жуткий вой, и в одно мгновение ветхая постройка вспыхнула, как спичка.

— Неси горшок поменьше, самый маленький! — крикнула бабка Тики и бросила ему ключ от кладовой. — Да не забудь дверь запереть!

Тики со всех ног бросился к сеновалу и вскоре прибежал обратно с крошечным, размером с наперсток, горшочком. Овин уже догорал, искры снопами летели во все стороны, и если бы сарай не стоял особняком, соседние постройки уже занялись бы. Дизи лихорадочно оттаскивал на середину двора какую-то рухлядь, петух голосил и, хлопая крыльями, носился по двору, а бабка стояла неподвижно и, как завороженная, смотрела на огонь.

— Глупый, глупый… старый дед… — все приговаривала она.

Взяв у Тики горшочек, она изо всех своих старческих сил бросила его в самую середину пожара. От удара горшочек взорвался миллионами мелких брызг, и стихия воды победила стихию огня.

Мальчики встали рядом с Ариной. Тоскливое, тягостное чувство, какое всегда возникает у людей, глядящих на пепелище, овладело ими…

— А где овинник? — спросил Тики.

— Нет его больше, — тихо сказала бабка, повернулась и пошла к дому.

Она села на бревно, а грязный, весь в саже, петух, устав возбужденно скакать по двору, подлетел к ней, сел, поджав лапы, и затих.

До самого вечера Арина молча сидела на бревне и невидящими глазами смотрела куда-то вдаль. Рики дремал на печи в доме; Тики и Дизи таскали с реки глину, месили ее и, сменяя друг друга, лепили на гончарном круге горшки. К концу работы их набралось около тридцати штук.

К вечеру бабка вышла из своего сосредоточенного состояния и после бани, за ужином, мальчики решились расспросить ее об овиннике. Она не стала отнекиваться и сразу негромко заговорила:

— Мы, деревенские люди, всегда пшеницу сеем. Перед обмолотом снопы в овинах сушат, а в овине хозяин живет, овинник. Я еще маленькая была, познакомилась с ним… Играла во дворе и, как ваш дружок, забежала в овин. Так он мне пятерней по лицу залепил — след потом целый год держался. Отец с матерью мои испугались, нельзя овинника сердить, весь урожай может спалить. Бабушка велела курицу зарезать, еды всякой наготовить да все это в подлазе для него оставить. Злой он очень, этот дух… В деревне один был, жил на нашем дворе, а по другим овинам с проверкой ходил — так ли все делают люди? Как топить овин собрались, у него разрешение нужно спросить. А пуще всего он любил, когда благодарили его: "Спасибо, батюшко-овинник, послужил ты нынешней осенью нам верой и правдой! Не побрезгуй угощением нашим." И чтоб непременно низко поклонились и еду оставили. А кто не чествовал хозяина, плакал потом: по горячему углю положит в каждый угол, и сгорит овин со всем урожаем вместе…

Арина устала от такого длинного рассказа, перевела дух, отпила чаю и заговорила снова:

— Ну, вот… А как Дуй из деревни всех повыдул, лишился овинник своей власти. Никто пшеницу не сеет, не сушит. Никто хозяину не кланяется, никто его не величает, обозлился хозяин, страсть! Житья от него не стало. Все петуха моего загрызть норовил — то кошкой обернется, по двору бегает, то собакой. Хорошо хоть по ночам, когда Дуй буянит, он в овине сидел, не выходил — ветер он очень не любил и воды боялся. Раньше, как сильный ветер подует, он хлеб сушить не позволял…

— А что ты, бабушка, так переживаешь, что его не стало? — осторожно спросил Тики. — Вон он какой недобрый был…

— Сама не знаю, — задумчиво проговорила Арина. — Вроде и впрямь злой был, а жалко его стало, когда он себя подпалил… Привыкла к нему, что ли. Ему уже лет двести было, он всегда был да был. Двести лет нашей деревне служил. — Арина горестно вздохнула. — Да что теперь говорить, вся жизнь ноне меняется… Давайте-ка, ребятки, спать укладывайтесь, поздно уже. Спасибо, наработали вы мне горшков… Подсохнут, завтра расписывать, а после — обжигать буду.

— Кого? — сонным голосом спросил Рики. — Кого обжигать?

Арина негромко засмеялась:

— Да горшки обжигать.

— А-а… Не боги горшки обжигают.

— Ну, да.

— Бабуля, я тебе сегодня ночью помогать буду. Ты без меня не разгоняй тучи, — тараща сонные глаза, говорил Рики.

— Воин… Ты еще от нонешних-то ран не оправился. Спи покрепче, сил набирайся, бородатенький…

7.

Арина, привыкшая не спать каждую ночь, сегодня напрасно ждала, когда засвистит ветер. Сидя за столом в темной горнице, она своим особым, дальним зрением видела черный молчаливый лес, стеной закрывающий пустую деревню от северных ветров, ясное ночное небо, щедро усыпанное звездами, и далекую, недосягаемую луну. Вокруг было тихо и покойно. Мир, ночью заслоненный от знойного, безжалостного солнца, отдыхал в этой немыслимой, звенящей тишине. И Арина вдруг поняла, что сегодня эта безмятежность, это спокойствие не будут нарушены — Дуй не придет. Сбывалось то, что предсказала ей бабушка Катерина, царство ей небесное…

Мысли у Арины путались. Дрожащими руками поглаживая скатерть, она старалась успокоиться и хорошенько обо всем подумать. Закрыв глаза, мысленно перенеслась в тот далекий ненастный день поздней осени, когда умирала старая мокошь. Зыбкие видения встали перед Ариной, и она отчетливо услышала озабоченные голоса матери и отца, сочувственную болтовню соседки, а главное, тихий, но твердый голос бабуленьки:

— Аринушка, запомни, что я тебе скажу, слушай… Пройдет много-много лет, ты станешь взрослой, будешь умной и осмотрительной, но однажды поступишь безрассудно… Вскоре после этого настанут черные времена, и останешься ты одна, совсем одна… И будет тебе тяжко, ох, как тяжко, миленькая моя…

… Вот они и настали, эти времена. Вдруг пошел издалека слух, что в дальней деревне, на краю леса, внезапно погибли все мужчины, здоровые, работящие, а те, кто остался в живых, вроде как помешались: закрылись в своих домах и стали там сидеть тихо-тихо, боясь выйти на улицу. И нечего стало им есть, но боялись они даже в окно выглянуть, когда приходили к ним родственники из других селений. И страх охватил всех, кто это увидел. Страшное и непонятное вторгалось в их жизнь. Ужас погнал людей целыми деревнями с насиженных мест. Уходили, побросав самое дорогое, родное — свои крепкие, добротные дома, уже заколосившиеся посевы, могилы близких.

Дошло это безумие и до деревни, где жила мокошь.

Едва появились за рекой первые обозы с беженцами, заперлась Арина в дальней комнатке без окон, целыми днями смотрела на воду в горшочке, шептала заклинания, стараясь углядеть, что за напасть пришла; двенадцать дней не ела ничего, чтобы обострились ее чувства, зрение и слух, ворожила без устали и однажды поняла, что за жестокий и властолюбивый противник ей достался, безобразный снаружи и внутри.

Еще маленькой девочкой Арина видела, как гонят охотники зайца. Ей потом часто снился страшный сон — в нем погибающий заяц в смертельной тоске пронзительно кричал… Дуй тоже гнал свою дичь — целые народы. Правитель, много лет копивший свои черные силы, легко распоряжался судьбами тысяч людей, и страх в их глазах вдохновлял его на еще большие безумства…

Арина испугалась, поняв, как силен Дуй. И когда пришли к ней люди за советом, как быть, ответ у нее уже был готов:

— Все уходите. Забирайте все, что сможете, и уходите. А я останусь…

Молча поклонились ей односельчане и, потупив глаза, тихо вышли со двора. Не посмели обсуждать ее решение, знали: никто не сможет дать лучшего совета, чем мокошь.

… Издавна здешние места славились колдуньями. Врачевали они больных людей и скот, находили воров и украденные вещи, снимали порчу и сглаз, но пуще всего была им подвластна вода. Никогда не страдали здешние поля от засухи, потому как в жаркое лето мужички непременно шли к мокоши, кланялись в ноги, просили дождя. Колдунья выходила в поле, ворожила, фартуком нагоняла тучи, а деревенский люд только подставлял свои счастливые разгоряченные лица под теплые дождевые струи.

Были в деревне, конечно, и другие знахарки, но одна только мокошь без труда могла указать место, где колодец рыть, где родник забьет. Только мокошь умела загнать целый дождь в маленький глиняный горшок и хранить его, пока вода не потребуется вновь. Удивительно, но захоти мокошь утонуть — не сможет, вода ее не примет… Очень пугало людей, что при желании колдунья могла любой предмет с места сдвинуть, не прикасаясь к нему.

Но был у мокоши еще один, особенный дар: могла она в горшочке с водой, в который бросала волос человека, увидеть не только его прошлое, но и будущее.

Охотники заглянуть в свое будущее находились редко. Боялись люди, что мокошь напророчит, что предсказанные ею события обязательно произойдут, сбудутся. Если по лицу ворожеи было видно, что вести дурные, человек торопливо затыкал уши, а мокошь плавно взмахивала руками, произнося заклинания — старалась отвести беду.

Вот и теперь, услышав короткий приказ Арины уходить, не стали односельчане допытываться, что именно ждет их впереди, а поспешили сделать так, как она велела.

… И осталась Арина одна. Первые дни, как ушли все из деревни, бродила бедная женщина, словно потерянная, по деревенским улицам, глядела на брошенные, опустевшие дворы и плакала от тоски и одиночества. "Не хочу я с ним бороться… Почему именно я, я должна его остановить?" — в смятении думала она.

Но в пятую ночь приснился ей давнишний страшный сон про зайца, загнанного охотниками. Теперь у сна было продолжение: раненый заяц, упав на спину, распорол острыми когтями на задних лапах живот склонившемуся над ним охотнику. А ведь все так и было в жизни, вспомнила Арина, проснувшись. Старики тогда кивали головами, мол, действительно, он такой, заяц… Только в сказках всего боится. Припомнили, что однажды заяц так же отбился от сокола.

Весь день Арина пребывала в задумчивости. Вот тебе и заяц, все удивлялась она, вот так трусишка-косой…

Назавтра, с утра пораньше, пошла она в поля, что начинались сразу за рекой, на границе леса. Перейдя мостик, зашла Арина по пояс в пшеницу, понуро просыпающую на землю свои тяжелые зерна, вдохнула всей грудью густые, пряные запахи земли, оглядела недалекий лес, речку, и такой гнев охватил ее, что сразу высохли все слезы.

— Да что же это творится на белом свете? Что ж он, злодей, думает, управы на него не найдется? И чего это я нюнить вздумала? Ведь я мокошь! все больше распалялась Арина, пробираясь по улицам к своему дому.

И так легко сделалось у нее на душе, будто бродила впотьмах и вдруг вышла на свет.

Достала Арина из сундука старинную книгу в потемневшем переплете, читала ее днем и ночью, выискивая все новые и новые заклинания, ходила вокруг деревни вдоль реки, прислушиваясь к голосам земли и воды, ворожила до полного изнеможения и повеселела, узнав, что не так страшен враг, как сразу показалось, что сама земля поможет ей, и что долго, пока не кончатся последние силы, будет она не соринкой, а бревном в глазу Дуя.

— Я тебе, злыдень, покажу небо в алмазах, — злорадно шептала она в сторону леса, туда, откуда подули холодные ветры.

Место, на котором стояла деревня, было особенным — здесь на поверхность кое-где выходила голубоватая глина. Как-то один заезжий гражданин в очках, увидев эту глину, побледнел и бросился просить лопату у первого же встреченного им мужика. Подозрительно оглядев приезжего и прищурясь, мужик спросил, пыхтя папироской:

— А на что тебе лопата? Поди, землю ковырять вздумал, где синяя глина?

Приезжий замялся, потом признал, что, мол, действительно, есть такая задумка. Мужик лениво сплюнул.

— Ты, паря, давай отсюда подобру-поздорову, а то мужики тебе враз накостыляют, коли узнают. Как деревня наша тут, значит, обосновалась, мокошь запретила землю рыть, где глина, а не то, сказала, страшное произойдет. Вот двести лет уж не трогаем землю в этом месте.

Приезжий загорячился было, замахал руками, залепетал, дескать, там же алмазы, настоящие алмазы…

— Без тебя знаем, что алмазы, — равнодушно отмахнулся мужик. — Сказано — нельзя!

На том разговор и закончили.

… И вот Арина, блуждая вдоль реки и размышляя, как ей остановить Дуя, внезапно почувствовала слабые токи, исходящие из земли. Она разулась и встала босиком на вязкую, отливающую голубым землю. Покалывание в ногах усилилось. Своим особым зрением увидела Арина в глубине земли такой ослепительный блеск, что у нее разболелась голова. Долго она думала и не могла взять в толк, что означает это немыслимое сияние. Из голубой глины каждая мокошь лепила горшки для дождя… Только колдуньи могли ее брать… Батюшки, ахнула она наконец, что это со мной? Совсем из ума выживаю… Ведь каждый ребенок в деревне знает, что здесь алмазы, а я забыла…

Обойдя деревню кругом, она отчетливо увидела, что глубоко под руслом реки пролегает широкий алмазный пояс, охватывающий поселение кольцом. Не в силах сдержать радость, Арина засмеялась. Небо в алмазах! Большой яркий камень на шнурке, умирая, отдала ей старая мокошь. "Надень и никогда не снимай, пригодится…" Ты все знала, бабушка, — что враг придет и принесет много горя, и что пуще смерти будет бояться он блеска таинственных прозрачных камней, рожденных землей… Спасибо и тебе, мать-земля, послужат твои сокровища детям твоим…

Алмазный пояс охранял деревню от злой напасти, незащищенным оставалось только то место, где стоял мост. Но тут уж Арина расстаралась вовсю: наколдовала с три короба и даже больше. Только честный человек мог теперь пройти по мосту, а нечисти вроде Дуя дорога здесь была заказана. Насколько надежна защита от врага, покажет время.

И ждать пришлось недолго — рыская по своим вновь приобретенным владениям, Дуй неожиданно наткнулся на невидимую преграду.

… В то утро, едва проснувшись, Арина почувствовала, что сегодня ей предстоит встреча с ее сильным, жестоким противником, и под ложечкой предательски заныло.

— Вот еще, боишься, что ли, мокошь? — обозлилась она на себя. Вспомни, что он сделал с твоей землей, и что еще натворит…

Ничто так не придает женщине уверенности, как красивый наряд. Арина достала из сундука безупречной чистоты белую блузку, широкую шуршащую юбку из синего атласа и тщательно выгладила их тяжелым чугунным утюгом, внутрь которого насыпались раскаленные угли.

Обрядившись, мокошь повязала на голову платок в крупных ярких цветах и медленно пошла через всю деревню к мосту. Встав на пригорке неподалеку от моста, она по-бабьи скрестила на груди руки, приподняла голову и замерла, глядя в сторону леса.

В деревне было тихо, но вскоре за рекой тоскливо засвистел ветер и заколыхались посевы. Из леса выехал Дуй, и Арина невольно вздрогнула.

Она уже видела колдуна в своих гаданиях на воде. Тогда при виде него леденело сердце и какой-то необъяснимый древний страх накатывал на нее такой ужас испытывает человек только в минуты, когда бессмысленная, внезапная гибель застает его врасплох…

Теперь же, чем ближе он подъезжал, тем сильнее ее охватывал гнев, а чувство страха сменилось брезгливостью. Он просто немытый, неопрятный старик, страшный своей злобой и ненавистью, думала мокошь, вглядываясь в приближающегося всадника. И конь ему под стать, такой же злобный. Ну да, он же его кормит какими-то дурными, горькими травами, поневоле взбесишься…

Дуй ехал, как всегда, один. Подъезжая к деревянному мосту, перекинутому через неширокую речку, он вдруг заметил какую-то бабу, стоящую поодаль и вроде бы насмешливо на него глядящую. От изумления и злости он резко дернул на себя поводья, и его здоровенный черный жеребец остановился.

— Ты кто? — крикнул Дуй.

С большой березы, растущей у моста, испуганно взлетели птицы.

— Я заяц, — не переменив позы, спокойно ответила Арина.

Колдун озадаченно помолчал, потом ухмыльнулся:

— А где другие зайцы?

— Они все ушли.

Дуй довольно хмыкнул. Разговор с сумасшедшей его забавлял.

— А ты почему не ушла? Хотела мне что-то сказать?

— Да. Я хотела сказать, что не мешало бы тебе помыться, хоть раз в жизни.

— Мерзавка… ты с кем разговариваешь?.. — Лицо у Дуя перекосилось.

Арина весело рассмеялась.

— А с кем?

— На колени… — задыхаясь, пробормотал колдун.

Арина высвободила руку и, сложив кукиш, молча показала ему.

Дуй пришпорил коня и ринулся на сумасшедшую бабу. Арина стояла без кровинки в лице, но с моста не сошла. Громадный конь с размаху ударился грудью о невидимую преграду, всадник вылетел из седла и по крутому склону покатился в реку. Отчаянно цепляясь руками за осыпающуюся землю, он сумел остановиться у самой кромки воды, но одна нога соскользнула в реку. Дуй посмотрел в воду, на мгновение оцепенел и неуверенно полез наверх. С трудом взгромоздившись на коня, дрожавшего мелкой дрожью, он мрачно спросил презрительно усмехающуюся бабу:

— Кто ты?

Арина, от ненависти сузив глаза, выговорила громко и четко:

— Я мокошь. Я здесь хозяйка. А ты — пошел вон.

Дуй подумал. Прищурив на Арину глаза, он взмахнул руками — подул сильный ветер, все усиливающийся. Мало того, он привстал в стременах и, глубоко вдыхая воздух, принялся дуть на прозрачную преграду, отделяющую его от деревни. Высокая красавица-береза, треснув пополам, рухнула в реку. Дуй выбивался из сил, ураган, вызванный им, едва не валил с ног его черного коня, но даже подол платья не колыхнулся у той, что назвала себя мокошью.

— Смотри, обрыбишься от натуги, — насмешливо сказала Арина.

Спокойно повернувшись, она пошла было, но потом остановилась, будто что-то забыла сделать, и презрительно плюнула через левое плечо в сторону Дуя:

— Тьфу!

После чего неторопливо прошествовала к своему дому. За ее спиной бесновался страшный всадник, но Арина больше ни разу не обернулась. Свой первый бой она выиграла.

… И нашла коса на камень. Мысль о том, что ему осталась непокорной эта паршивая деревенька с засевшей в ней паршивой мокошью, доводила Дуя до исступления. По ночам, когда колдуется особенно легко, со злым упорством насылал он на деревню тяжелые тучи, что проливались холодными дождями прямо на голову упрямой гордячке. Зимой он хлестал ее градом, морозил ледяными ветрами и засыпал горами снега. Пришла весна, затем лето, и Дуй надеялся замучить своего ненавистного врага грозами и ливнями, каких и в страшном сне не увидишь. Опять скоро осень, и уже целое море извел он за год на эту бесноватую, а все без пользы. Хотя что-то подсказывало Дую, что силы мокоши уже не те. Что она делает с водой, Дуй проведать не мог, как ни старался. Но что у каждого человека есть предел возможностей, он понимал очень хорошо. Она ведь одна, а один в поле не воин, и осаду в одиночку вести тяжело — ни тебе помощи, ни сочувствия, так что ждать осталось недолго. Поэтому Дуй с радостью предчувствовал долгожданную победу.

В открытое окно потянуло горьким запахом дыма с пожарища. В небе мелькали какие-то размытые, неясные тени — то ли ночные птицы, то ли облака, то и дело заслоняющие луну. Шел третий, самый тяжелый, час ночи, время, когда человек меньше всего защищен от сил зла, когда на душе особенно тяжело, а мрачные мысли и предчувствия легко овладевают самым мужественным и стойким человеком.

… Вспоминая сегодня последний прожитый год, Арина почувствовала неожиданно остро, как сильно она устала. Как в механической игрушке кончается завод, так же неумолимо угасали и ее силы, ее жизнь. Почти не гнулась спина, ноги отказывались ходить, пальцы рук распухли.

— Что ж, — горько усмехнулась Арина, — бабушка Катерина как в воду глядела, когда напророчила: "… и состаришься ты за один год на пятьдесят лет…"

С трудом встав, мокошь зажгла свечу в подсвечнике, достала из шкатулки с металлическими оковками небольшое круглое зеркало и поставила перед собой на столе. За весь год ни разу не смотрелась она в зеркало, не до того было. Собравшись с духом, Арина подняла глаза и взглянула на свое отражение.

На нее смотрела старая-престарая, дряхлая бабка… Потемневшее лицо все в морщинах, из-под платка выбилась прядь белых, как тополиный пух, волос. Только глаза остались прежними…

Не выдержав, Арина закрыла лицо руками, но тут же устыдившись своей слабости, убрала зеркало в стол и сказала себе:

— Ну, что, милая, Дуя не побоялась, а в зеркало на себя взглянуть страшно?

А что ты ожидала увидеть? Сама выбрала этот путь… вытри слезы… за все нужно платить…

Мотыльков, что закружились вокруг свечи, ветром колыхнуло в сторону, но пламя не погасло.

"… И придут к тебе дети, не похожие на детей, и сразу переменится твоя жизнь…"

Сколько раз, отдыхая после очередной тяжелой ночи, думала Арина над этими словами. Не могла представить себе, что это значит — дети, не похожие на детей. Разве так бывает? И откуда здесь взяться детям, ведь вокруг на многие версты не осталось ни одной живой души, только Дуй рыщет по лесам, а у него и души-то нет, одна гниль?

Время шло, и напрасно каждый день Арина с замиранием сердца смотрела на дорогу. Видно, ошиблась бабушка, наконец решила она и совсем перестала ждать, когда душным летним вечером вдруг почувствовала, что кто-то перешел мост и идет по деревенской улице прямо к ее дому. Часто и громко забилось сердце, когда увидела Арина трех мальчиков. На первый взгляд, дети как дети, обычные подростки, только самый маленький, черноглазый, что прятался за спинами своих товарищей, был с бородой.

Прошел один только день, а уже не стало овинника и впервые за целый год не наслал непогоду Дуй. Арина внимательно присматривалась к своим гостям, а они, подумать только, с таким же настороженным интересом изучали ее.

Мокошь сразу почувствовала необычную внутреннюю силу, собранность этих мальчиков. Ей нравилось, как они работают, те, что постарше, — дружно, ладно, не ссорясь. Просто делают дело, как взрослые мужчины: носят глину, мастерят горшки, расчищают от мусора двор. Милые вы мои… Работают хорошо, а едят совсем плохо. Это озадачивало ее. В старину хозяин таких едоков не принял бы на работу. Хорошо едят — значит, силы есть, здоровье есть, работать будут много и споро. А этих бы не взял, нет. Поклюют, как птички, и уже вон из-за стола. Арина уж и травку им заварила для аппетита посмеялись, совсем сбив ее с толку, понюхали и выпили. Черноглазенький ест хорошо, да слабенький какой-то, к деревенской работе не приучен. Да и не деревенские они люди, и так видно сразу.

Не могла Арина никак понять, кто у них за старшего — тот, востроглазый, который, казалось, видел ее насквозь — Дизи, что ли? — или тот, которого она окрестила Вторым. Дизи любому на помощь придет, но себе на уме парень, слова лишнего никогда не скажет, все больше слушает. Похоже, Второму все докладывает, свои мысли излагает. И еще одна странность мучила Арину: домового принесли в рюкзаке, не побоялись. Она деда пристроила у себя в подполье, а когда тот немного очухался после встречи с Дуем, рассказал ей, что Дизи с ним разговаривал. Никогда еще Арина не встречала человека, который мог бы, как она, разговаривать с домовыми. Диво…

А Второй тоже не прост, ох, как не прост! Как магнитом, тянуло Арину смотреть на него. То развеселится, шутит, смеется, то вмиг настроение у него испортится, будто вспомнит он о чем-то плохом, что отравляет ему жизнь. Тогда яркие зеленые глаза его сразу тускнеют, он начинает к друзьям придираться и указания раздает направо-налево… Дизи в ответ знай улыбается, а бородатенький принимается скакать и куролесить. Но на маленького Второй никогда не обижается. Да и разве можно на него злиться?

Полюбила Арина этого мальчонку. Он проще и понятнее, чем дружки его, и беседовать с ним одно удовольствие, все сам расскажет. Только шустрый больно. Того и гляди, в историю какую-нибудь вляпается. Характером очень на внука похож…

При мысли о внуке у Арины заныло под ложечкой. И возраст примерно одинаковый, лет семь ему, не больше… Тоненький, как былиночка, черноволосый и черноглазый, а улыбка белозубая и такая славная, открытая. Старшие его любят, это сразу заметно. Вон, давеча, когда с бородатеньким беда приключилась, как Второй на нее сердито смотрел… Арина как-то сразу оробела, хотя какая за ней вина? Ведь предупреждала — в овин не ходите!

Забавный очень этот мальчишечка. Поначалу побаивался ее, а потом оттаял, посмелее стал. Говорит:

— Бабуля, мне у тебя важное нужно спросить, наклонись… — И шепчет на ухо: — У ведьм всегда хвостики бывают, а у тебя есть?..

И не знала Арина, плакать ей или смеяться, покраснела да прикрикнула:

— Какая я тебе ведьма, дурачок! Запомни, я мокошь! Я добро людям делаю, а не зло.

Глазенки свои черные таращит только в ответ, улыбается смущенно. Эх, дитя малое… За что же бородой тебя наказали? Маленький, а скажет — и в точку попадет.

— Ты, — говорит, — бабуля, сидишь здесь, в своей деревне, как на необитаемом острове…

Да уж, вздохнула Арина, как на острове…

Пришли и молчат. Откуда и куда идут, зачем пришли, что им нужно ничего неизвестно Арине. Вчера, после грозовой ночи, когда дети уже уснули, не утерпела она: певуче произнесла древние, только ей известные слова и заглянула в гадательный горшочек, намереваясь все узнать о своих необычных гостях.

Вода даже не колыхнулась. Став черной, как деготь, она только втягивала свет, а отдавать его не хотела — ни лучика не мелькнуло в неподвижном зеркале воды. Поначалу мокошь решила, что ошиблась переставила или забыла слова, старость ведь не радость. Сосредоточилась и снова прошептала заклинания. Молчала вода.

Арина не знала, что и подумать. Иногда будущее человека было скрыто от нее пеленой, но уж прошлое она видела, как на ладони, ведь все, что происходит с людьми, отражается в Великой Книге Жизни. Никто не знает, где ее искать, и никогда не найдет, но посвященные могут научиться читать в ней. До сих пор у Арины это получалось.

… Свече осталось гореть совсем немного. Небо на востоке начинало светлеть, и в вышине одна за другой гасли последние утренние звезды.

Да, загадали ей дети загадку. Если сами не захотят о себе рассказать, ничего Арина не сможет про них узнать. Конечно, они не обычные какие-то дети… Но ведь все равно — дети, мальчики! Так как же Арина решится исполнить следующее предсказание — "… и отдашь ты им самое дорогое, что есть у тебя на свете, — чтобы спасли они, дети, не похожие на детей…"?!

Арина не замечала бегущих по лицу слез.

— Не отдам! Ни за что не отдам, нет… — исступленно твердила она, изо всех сил сопротивляясь своей жестокой судьбе.

Вдруг пахнуло в растворенное окно сладким ароматом уходящей летней ночи, и дрожащие мягкие тени от мерцающей свечи заметались по стене. Свеча всё не хотела догорать и слабо теплилась. Арина не спешила задуть ее и не отрываясь глядела на крохотный, умирающий огонек.

8.

Впервые в жизни Арина проспала. Подхватившись с лежанки, поспешно собрала на стол и пошла звать мальчиков завтракать. Во дворе никого не было. Около крыльца лежал ящик с игрушками, на завалинке сохли штук двадцать новых горшочков. Услышав голоса, Арина побрела к углу дома. Неожиданно ветер донес до нее обрывок фразы:

— … вы один сопротивляетесь очевидному…

Завернув за угол, Арина увидела, что Дизи и Второй сидят в тенечке на траве, а Рики катает взад-вперед игрушечную деревянную машину, когда-то сделанную ее покойным мужем. Мальчики поздоровались. Рики подбежал к Арине.

— Бабушка, я игрушки на чердаке нашел… Ты не будешь ругаться? Это чьи?

— Это моего внука… Играй, деточка… — Арина погладила Рики по голове. — Пойдемте чай пить.

… Рики дул на чай и с обидой выговаривал Арине за то, что ночью ничего не происходило. Мокошь, улыбаясь уголками рта, оправдывалась:

— Не виновата я, дружочек. Дуй, наверное, вас испугался…

— Наверное, — хмыкнул Тики, и видя удивление Арины, добавил: Встречали мы его вчера, злодея твоего. Дизи его припечатал алмазом.

Арина побледнела и покачала головой.

— А я почему не видел? А я где был? — расстроился Рики.

— А маленький зайчишка со здоровенным медведем бился… — ответил Дизи словами из сказки.

Рики вспомнил вчерашнюю встречу с мохнатым, пропахшим дымом овинником, его, будто из железа сделанные, руки, злобные красные глаза и поежился.

— Везде опасности подстерегают… Шагу ступить некуда — уже кто-нибудь ждет за углом… — обиженно сказал он. — Бабушка, ты бы нас тоже научила колдовать, а? Как ты вообще, это, колдуньей стала?..

— Как стала? — Арина вздохнула. — Да все женщины в нашем роду мокшили, колдовали то есть. Знания свои перед смертью мокошь должна дочери передать или другой родственнице. Вот пришло время бабушке моей, Катерине, помирать. Лежит она, мучается, стонет — три дня помереть не могла, потому что мать моя отказалась ведовство на себя взять, сказала бабушке:

— Ты для себя не жила, все для других. Хочешь, чтобы и я это ярмо на себя надела? Ни за что!

Плакала мать, глядя, как бабушка мучается, но на своем твердо стояла, не подходила к ней даже, и мне запретила. На третий день отец соседей позвал, стали они крышу разбирать, чтобы бабушке страдания облегчить. Мать куда-то отвлеклась, а я встала в дверях и смотрю на бабушку. Так я ее любила! А она лежит и молча на меня смотрит. Потом говорит:

— Аринушка, принеси мне воды попить…

Я принесла, она мою руку взяла, а пальцы у нее, как огонь… и говорит… говорит тихо-тихо… После убежала я во двор, мать пришла, видит, что бабушка повеселела, — прикрикнула на нее:

— Что ты, мокошь, уже сотворить успела?

А та молчит и улыбается. И вскорости померла, крышу так и не разобрали. Подзывает меня к себе мама, спрашивает:

— Ариша, ты к бабушке заходила?

— Да, — говорю. — Она воды попить просила.

— А прикасалась к ней?

— Она меня за руку брала…

Мать меня прижала к себе и давай плакать:

— Доченька ты моя, что же это за судьба у тебя несчастливая! Прости ты меня, дуру, это я перед тобой виновата!

Я ничего понять не могу. А через три дня вдруг приходит к нам сосед, поклонился мне и говорит:

— Помоги, Арина Петровна, кобыла у меня захромала…

Я и обмерла. Мне ведь всего девять лет было… Мать с отцом мои потупились, на меня не смотрят.

Делать нечего, пошла я к соседу. Как лошадь лечить, не знаю. Взяла ее больную ногу руками, глаза свои закрыла, и тут вдруг пришли мне на ум слова, каких я и не знала раньше… Перевязала я лошади ногу, и через неделю она уже вовсю бегала. Так и стала я мокошью. По лугу иду — мне каждая травинка шепчет, от какой она хвори. Умения во мне проснулись, о каких я раньше и не подозревала. Книги старинные читала, новые заклинания учила…

— А нас научишь? — Рики заерзал на месте.

— Не всякий к этим наукам способный, — со значением сказала Арина и посмотрела на Дизи.

9.

Весело насвистывая, за что получили от Арины нагоняй ("Ишь, чего надумали — свистеть в доме! Да хуже приметы не бывает!"), Рики с Тики отправились во двор расписывать белой краской подсохшие горшки. Дизи остался помочь хозяйке убрать со стола посуду и сразу озабоченно заговорил:

— Бабушка, я хочу поговорить с тобой о Рики… — Арина медленно опустилась на стул. — Что о нем скажешь?

— Как? Вообще?

— Да. Когда ты на него смотришь, что приходит тебе на ум?

— Хороший парнишка, добрый, ласковый… Ну, не глуп, нет. Иногда очень даже сообразительный. Вертлявый, конечно. Обычный ребенок.

— А как у него со здоровьем, ты ведь понимаешь в этом толк?

— Ты говоришь о бороде?

— Да нет, я имею ввиду его общее состояние.

— После вчерашнего случая с овинником он так быстро идет на поправку, удивительно даже. На нем все, как на собаке, заживает…

— Рики болен.

— С чего ты взял?

— Он потерял память.

Арина оторопела.

— Ну, уж… Он так подробно рассказывает о себе, так интересно… И семья у них дружная, и собака есть, большая, лохматая… Вечерами они ходят встречать с работы отца, любят загорать в своем саду, где много цветов и поют красивые желтые птицы… Как же он их называл?.. Вот забыла…

Дизи болезненно поморщился.

— У него нет матери. Она умерла давно, как только Рики родился. А отец… С отцом у него были плохие отношения.

У Арины перехватило дыхание. Бедный мальчик…

— Но как же…

— Он забыл о своей прошлой жизни, как иногда люди пытаются забыть о чем-то плохом. Он мечтал о дружной, счастливой семье, где все любят и понимают друг друга. И после болезни эти мечты превратились в его воспоминания. Он верит, что так все и было, и ждет, когда вернется домой.

— Но ему некуда возвращаться, так?

Дизи кивнул. Арина сейчас чувствовала то же, что и ее собеседник, печаль и желание защитить, отогреть худенького одинокого мальчика с черными глазами.

— Хочешь меня о чем-то попросить?

— Полечишь его? Борода и память — что с этим можно сделать? Одно убрать, а другое вернуть.

— Борода у него начала расти одновременно с потерей памяти?

— Да, можно так сказать.

— От бороды, возможно, я его избавлю. Был у меня случай: женщина чуть не погибла при пожаре, и у нее начали расти волосы на лице. Я поила ее травами и вылечила. — Дизи повеселел. — А вот память… Вряд ли помогу. Понимаешь ли, это темная и запретная область в ведовстве. Только черные колдуны вмешиваются в человеческую память, как хотят, а нам это запрещено. Считается, что это знак судьбы, и все должно идти так, как идет. Видишь, как у бородатенького все получилось… А может, оно и к лучшему, что он забыл все плохое? Зачем ему опять узнавать, что он одинок? Сейчас у него есть друзья, может, встретится ему и та, которую он назовет своей матерью… Разве тебе так хочется снова увидеть его несчастным? Пусть будет всё, как есть, а?

Дизи в волнении прошелся по горнице и остановился у окна, отвернувшись от Арины.

— Представь, что ты сейчас тоже лишилась памяти, — сказал он, глядя на работающих во дворе мальчиков. — Ты не понимаешь, где ты находишься и что происходит вокруг. Ты не помнишь себя, своих мыслей, чувств, своего имени, своих родных. А самое главное — ты забыла, что тебе грозит опасность, и ты не готова встретить ее. — Дизи взглянул на растерявшуюся мокошь. — Так что бы ты выбрала: забыть все плохое в своей нелегкой жизни или помнить и принимать решения?

Он прав. Как он прав… Яйцо учит курицу. У Арины разболелась голова. Почему в жизни все сложно и запутанно? Почему не бывает так, чтобы все были счастливы?

— И еще… чтобы ты поняла, почему я хочу вернуть ему память… добавил Дизи, глядя на нее печальными глазами. — Рики стал — как бы это объяснить? — совсем другим. Он утратил часть себя, своей личности. Я понятно выражаюсь?

Арина в ответ только вздохнула.

Дизи отправил Рики в дом, к Арине, а сам вкратце пересказал Тики свой разговор с мокошью. Не успели мальчики снова взяться за работу, как их черноглазый дружок вприпрыжку вернулся обратно. Судя по его блуждающему взгляду, он искал свою деревянную машину.

— Уже все? — удивленно спросил Дизи.

— Ага.

— Не боялся?

— Вот еще!

— А бабушка где?

— Она спать легла.

Каждый занялся своим делом.

— Что-то она сегодня много спит, — сказал Дизи через некоторое время. Тики кивнул. Дизи отставил в сторону незаконченный горшочек и подозвал к себе Рики.

— Рики, бабушка тебя отпустила?

— Нет. Я же вам сказал уже — она спать легла!

— Я ничего не пойму. Ну-ка, рассказывай все сначала.

— Ну, я пришел к ней, сказал, как ты научил: "Бабушка, полечи меня, пожалуйста…"

— Так, молодец. А дальше?

— Она мне дала выпить какую-то травку горькую — тьфу! — от бороды, сказала… Потом она села на лавку, я встал перед ней. Она говорит: "Закрой глаза." Я закрыл, потом хотел подглядеть, что она делает. Она вот так руками у меня над головой стала водить. — Рики показал, как двигались руки мокоши. — Увидела, что я подглядываю, сказала: "Ну-ка!" Я сразу зажмурился. Жду-жду, она молчит. Я думаю: что я, до вечера, что ли, буду так стоять? Глаза открыл, а она лежит на лавке и спит. Я ее позвал, за руку подергал, она не просыпается…

Дизи и Тики одновременно вскочили на ноги и побежали в дом. Рики, остолбенев на мгновение, бросился за ними.

Мокошь, раскинув руки, без сознания лежала на лавке. Мальчики быстро развязали ее белый головной платок, сбившийся набок, смочили его водой и положили ей на лоб. Тики настежь распахнул окно, а Дизи принялся нажимать на голове и руках больной чувствительные точки. Рики наблюдал за действиями друзей, раскрыв рот. Вскоре лицо у Арины порозовело, и она пришла в себя.

— Ну, напугала ты нас, бабуся! — с облегчением произнес Тики. Выпей-ка водички брусничной…

От воды Арина отказалась, не без помощи мальчиков приподнялась, села на лавке и сказала, ни на кого не глядя:

— Голова что-то закружилась… — Потом обратилась к Рики: — Дружочек, куда же это петух мой запропал? Ты бы пошел его поискал…

— Я? — поразился Рики. — Чтобы он меня опять клюнул?

— А вдруг он тоже заболел, как бабушка? — сказал Дизи.

Этот довод показался Рики убедительным, и он отправился на поиски петуха.

С минуту все молчали — мокошь собиралась с мыслями.

— Вот что, — наконец сказала она. — Не могу я ничего про его память разузнать. Несколько раз руками над его головкой провела — хотела заглянуть внутрь, нащупать больное место — получила по сознанию удар, сами видите, какой…

— Ты начала его гипнотизировать? — спросил Дизи.

— Боже упаси… — отмахнулась Арина. — Этим только фокусники всякие занимаются. Приезжал тут к нам один гипнотизер… Меня не было в деревне, а то он у меня узнал бы, как людей портить! В общем, пришел народ на чудеса его поглазеть. Он вызвал к себе Федю — здоровый такой парнище у нас был загипнотизировал его, Федя и давай скакать, как дитя малое… Плакать принялся, мамку свою искать… Это двадцатилетний парень-то! А наши остолопы и рады, хохочут. Натешились, вывел он Федю из гипноза, а разум к нему и не вернулся… — Арина сокрушенно вздохнула. — Два года ходил, как ребятенок.

— А гипнотизер? — спросил Тики.

Арина махнула рукой.

— Побили его мужики сильно, да что толку, Феде-то этим не помогли… Я тоже не смогла.

— Интересная история, — задумчиво произнес Дизи. — А с Рики что делать?

— Оставить все, как есть. И ждать. Может, переменится все к лучшему. Кто знает?

Со двора донеслись вопли, шум и хлопанье крыльев.

— Нашел, — сказал Тики, и все негромко засмеялись.

— Дизи, мы скоро отсюда уйдем?

— Скоро. Что, надоело уже здесь?

— Петух надоел. Я его ненавижу.

— А мне кажется, ты ему нравишься.

— Нравлюсь?! Вчера раз пятнадцать меня клюнул!

— Это он хочет, чтобы ты обратил на него внимание. Возьми и погладь его завтра, что-нибудь ласковое скажи.

— Я ему ласковое, а он опять драться!

— А ты сначала попробуй.

— Я и так уже весь в синяках от этого петуха! Тики, вон опять звездочка полетела… Почему они падают, а?

— Это не звезды. Это метеоры.

— Что за метеоры?

— В космосе летают небольшие такие камни. Они подлетают к Земле и, когда падают, сгорают, а нам кажется, что это падают звезды.

— А вот есть такое слово — "выпуклый"… А если наоборот, то как? Впуклый?

— Вогнутый.

— А кто такой "шалопуп"? Бабушка так сказала…

— Наверное, не шалопуп, а шалопут. Это человек такой, непутевый, ну, бездельник, что ли… Кого она так назвала?

— Про какого-то мальчика мне рассказывала. Тики, а в космосе везде, что ли, камни летают? Там, наверное, тоже опасно, как здесь?

— Наверное.

— А хочешь, я тебе стихотворение прочитаю? Я сегодня сочинил. Я стану высоким, как дерево. Я стану горячим, как солнце. Я стану прозрачным, как вода, и быстрым, как рыба. Я стану… Все… я уже… засыпа…

10.

Утром во дворе вовсю кипела работа. Расписанные мальчиками горшочки Арина ставила на большую кованую решетку, а Тики, подвязанный широким фартуком, задвигал решетку в натопленную для обжига печь и наглухо закрывал заслонку. Остальным, чтоб не путались под ногами, велено было сидеть в сторонке. Петух окопался в песке под самой стеной дома, куда не попадали палящие солнечные лучи. Пока горшки "жарились", как выразился Рики, Арина решила не терять времени даром.

— Как тебя звать-то, помощник? — обратилась она к Тики. Тот отозвался с веселой готовностью:

— Да хоть горшком назови, только в печку не ставь!

Рики так и залился звонким смехом. Засмеялась и Арина.

— А как это вы сюда ко мне прибрели? Откуда про меня узнали? — не отступалась мокошь.

— Сорока на хвосте принесла.

Арина не обиделась на грубоватый ответ. Не хотят говорить, чтобы не поняла, откуда они идут…

— Дуя сегодня ночью опять не было? — спросил Дизи. — Арина кивнула. Вот поможем тебе, бабушка, и завтра дальше пойдем.

— Завтра?! — Арина ожидала от этих странных мальчиков чего угодно, но только не этого. — Как же? Нет, постойте… Вы не понимаете… Ведь здесь безопасно, спокойно…

Дизи усмехнулся.

— Ты хочешь, чтобы мы тут всю жизнь от Дуя прятались, за твоей спиной?

— Переждите хотя бы некоторое время!

— Зачем? И потом, не забывай, бабушка, у нас свои планы. Дуй в них присутствует случайно.

— Но теперь он так не считает — после вашей встречи…

— Думаешь, будет преследовать?

— А кто его знает, безумца? Он очень злопамятный. Мог и обиду на вас затаить.

— Ты же дала нам алмаз.

— Мальчик, послушай меня, мне кажется, ты не понимаешь, что происходит! — вспылила Арина. — Можно презирать опасность, но этого недостаточно. Нужно быть способным защититься от нее, иначе это не храбрость, а просто глупость!

— Дизи, — чуть повысив голос, сказал Тики. — Оставьте этот разговор. Он незаметно показал глазами на встревоженного Рики. — Бабуся, ты бы нам рассказала что-нибудь интересное, — чтобы разрядить обстановку, обратился он к Арине. — Наверное, за свою жизнь ты много чего повидала.

Арина рассеянно взглянула на мальчика и кивнула. Несколько минут прошли в молчании, и заскучавший было Рики решил подыскать себе какое-нибудь занятие, но тут мокошь заговорила:

— Ну, расскажу вам случай… Было это зимой, года три назад. Приходит ко мне моя дальняя родственница, плачет:

— Помоги, Арина, корова чахнет и чахнет, погибает совсем, три дня по полчашки молока выдаиваем взамен обычного ведра… Полечи…

Пошла я на коровку ту посмотреть. Батюшки… Вымя больное, чужими пальцами исхватанное.

— Что ж, — говорю, — Матрена, плохо дело, ведьмина это работа.

Та охнула, что делать, спрашивает. Научила я их с дочкой:

— Вечером, как подоишь Зорьку, молоко налей в кошачье блюдце. Двери с Дуняшей заприте, а окна хорошенько шторами прикройте. Сядьте за стол за шитье, блюдечко под ноги поставьте, а сами колите иголками в молоко, пока в дверь не постучат — значит, ведьме невмоготу стало, искололи вы все ее тело. Дверь откройте, но вид сделайте, что шитьем заняты, а на блюдце даже и не смотрите. Если тот, кто пришел, начнет у вас что-нибудь просить, хоть глоток воды, не давайте, придумайте что-нибудь и откажите. Уйдет человек, вы с полчаса подождите, да смотрите, не болтайте ни слова, молчите, как немые. Осторожно в окно посмотрите. Коли увидите, что далеко тот, кто приходил к вам, опять колите иголками в молоко, что есть силы. Если и во второй раз придет тот же человек и начнет опять что-нибудь просить, как ни в чем ни бывало дайте, и уж больше ничего не делайте. А утром ко мне, Матрена, приходи, расскажешь, что было.

Назавтра, чуть свет, по свежему снегу прибегает Матрена.

— Все сделали, как ты велела, и пришла Настасья, соседка, сначала луковицу попросила, а вскоре за веретеном принесло ее. Больше никого и не было. А как веретено я ей дала, — говорит Матрена, — ушла она, я шторку-то чуть отодвинула, вслед ей посмотреть, а она стоит на сугробе и в наше окошко заглядывает. Взглядами мы с ней и столкнулись. Я прямо обмерла, от неожиданности да со страху… Чего стоишь-то здесь, спрашиваю, а она недобро так усмехнулась, зыркнула на меня еще раз глазищами своими черными злыми и пошла. Ой, Петровна, боюсь я до смерти, изведет она нас теперь…

— Что за Настасья? — спрашиваю.

Оказалось, у соседа Матрениного, Митрофана-кузнеца, сын, Иван, женился недавно. Перед этим все на Дуняшку заглядывался, красивый парень, рослый, работящий. Думали, всё уж у них с Дуняшкой сладилось. А поехал по делу в соседнюю деревню, на постоялом дворе и встретил Настасью, дочку хозяев.

— Через день привез ее домой… Женюсь — и все тут. На Дуняшку больше и не смотрит. Сколько слез девка пролила… Ясно теперь, — раздраженно добавила Матрена, — приворожила его эта ведьма!

— Ну, а Настасья эта какова? — спрашиваю.

Матрена губы поджала, мол, неткаха-непряха. Неумеха, значит. Зазвала я к себе кузнеца, спрашиваю:

— Как, Митрофан, семья твоя поживает? Все ли у молодых ладно? Не заболела ли Настасья?

— Да вчера вечером, — говорит, — прихватило её, всю ночь стонала да охала… А так — все живы-здоровы, спасибо.

— А не было ли чудес каких раньше? Что-нибудь необычное не происходило у вас дома, нет?

Посмотрел он на меня удивленно, подумал и говорит:

— Постой-ка, Арина Петровна, я кое-что вспомнил. Я сейчас за сыном схожу.

Привел Ивана. Стоят оба, переминаются с ноги на ногу.

— Ну, — говорю, — вы долго на меня смотреть будете?

— Да не знаю, как начать, расскажи сначала ты, Арина Петровна, зачем ты знать это хочешь.

Я рассказала им историю с Матрениной коровой. Иван задрожал, как осиновый лист, а кузнец в сердцах шапкой об пол.

— Я, — говорит, — Ивана с женой летом, в самый сенокос, послал на нашу делянку траву косить, а они через два дня домой возвращаются. Ваня мне говорит: "Все, батя, скосили." — А сам в глаза не смотрит. — "Как это, спрашиваю, — сын, вы так быстро управились, когда там работы на неделю?" Молчит. Поехал я сам туда посмотреть. И вправду, все скошено, трава такая густая, сочная в это лето вымахала. Вот мы с бабой моей потом все удивлялись, она плакала даже, мол, не к добру это…

Тут Митрофан на сына прикрикнул: "Говори, как дело было!" Иван и рассказал:

— Косил я днем. Настасья помогала так-сяк. Ну, спать легли. Утром встали, я гляжу — все скошено. Что такое? "Да я, — говорит, — Ванюша, ночь не спала, все косила, косила…" — "Дрыхла ты, — говорю, — а не косила, руки свои покажи!" — Смотрю, а руки белые, и ни одного мозоля… А она смеется только…

Кузнеца всего так и передернуло:

— Черти ей, мерзавке, накосили!

Ваня стоит, на себя не похож.

— Ну, что, — говорю, — Митрофан, сам ее поучишь, или мне это сделать?

— Сам… — отвечает. — Завтра, как на сход все придут…

Ивана затрясло всего.

— Не пойду я, батя! Люблю я ее, проклятую…

— Пойдешь, — говорит Митрофан. — Ты эту нечисть сюда привез, значит, на тебе вина лежит. А за сына отец в ответе, поэтому и я с тобой вместе завтра ее учить буду.

Поклонились и ушли понурые.

— Ну, — улыбнулась Арина, — хватит разговоры разговаривать, дело стоит. В следующий раз доскажу. Давайте-ка горшки наши посмотрим…

Тики помог Арине вынуть горшки из печи. Закаленные жаром, они были чудо как хороши, но Рики на них даже не взглянул и расстроился до слез:

— Бабуленька, расскажи сейчас, как ведьму проучили, вдруг и я когда-нибудь с ведьмой встречусь…

— Ой, что ты… И думать об этом не смей! Думать о плохом — только беду накликать, поверь мне, дружочек. Всегда думай только о хорошем!

Остальные тоже были не прочь дослушать эту историю до конца, и когда новые горшки посадили в печь, Арина продолжила свой рассказ.

— На следующий день собрался народ на сход, дела решать, и Ваня женушку свою привел. Ох, хороша была молодуха: бойкая, красивая, кожа белая-белая, чистая, как снег, глаза и брови черные, а губки бантиком. Смотрю, Ваня сам не свой, но держится. Поговорил народ о том, о сем, и тут мужики вокруг нашей молодой пары плотным кольцом встали. Митрофан к ним подходит и на ходу рукавицы свои рабочие надевает. Настасья еще белее лицом стала.

— Что это, — говорит, — ты, батя, делать собрался?

— А ты не знаешь, — отвечает, — что с ведьмами делают, как поймают их?

Схватил он ее, заломил руки за спину. Мужики подали Ивану ось тележную.

— Бей, — говорят, — да приговаривай: "Раз! Раз! Смотри, не ошибись!"

Иван-то ось взял, да не может руки поднять, жалко жену бить. А она кричит-плачет:

— Ванюша, посмотри на меня — какая я ведьма? Наговоры это!

Митрофан тут на сына страшно закричал:

— Бей, или прокляну!

Ну, и ударил ее Иван, один раз, второй, третий. Бьет и приговаривает: "Раз! Раз! Раз!" А в четвертый раз ошибся и сказал: "Два!" Обратилась она тут в желтую кошку, вывернулась и как кинется Ивану в лицо, так кровь и брызнула, потом ну метаться по кругу, но мужики ее выловили, и уж теперь бил ее Иван — не жалел. Упала кошка замертво, изо рта ее змея, как лента, выскользнула. Иван и тут не растерялся, прибил ее. Глядим, а вместо кошки лежит на снегу толстая некрасивая баба. Вот тебе и красавица Настасья…

— Ну, что, — говорит Митрофан сыну, — по-прежнему любишь ее?

Оттащили Настасью домой, там она очухалась, а назавтра свезли ее обратно к родителям: забирайте, мол, свое добро. Вскоре Иван с Дуняшей поженились. Она легко отделалась, — сердито добавила Арина. — Меня бы она долго помнила. Небось, навсегда расхотелось бы ей с чертями знаться…

К полудню все горшки уже были обожжены и остывали в тени дома. Дизи с Ариной ушли в дом, а Рики остался во дворе помогать Тики ставить повалившийся забор.

— Зачем этот забор нужен? — жалобно говорил мальчик. — Никого же нет во всей деревне! Тики, пойдем лучше на речку, ты меня поучишь плавать. Я уже не могу эту жару выносить…

— Возьми мокрое полотенце и намотай вокруг головы. Вообще, Рики, пора тебе становиться взрослым. Бабушка такая старенькая, сама не может со всем управляться, мы должны помочь ей по хозяйству.

Рики подумал и принялся за работу.

— Ты же остановила Дуя, значит, с ним можно бороться, — говорил Арине Дизи.

— Грозит мышка кошке, да только издалече, — горько ответила Арина. Ничего не могу я ему сделать… Могу только удерживать его здесь, пока зол он на меня. Воду могу его собирать. Целое море у меня в кладовой. Это все. Он не простой колдун, он из меня силы тянет и днем, и ночью, и все время пытается найти мое слабое место. Когда он поймет, что я для него не соперник, тогда он пойдет дальше.

— Камень для нас — единственная защита?

— Да нет. Я не знаю, в чем тут дело, но еще он очень боится деревьев.

— Как — деревьев?

— Избегает долго находиться в лесу, старается передвигаться по открытым пространствам.

— А когда? Когда он человек, или…

— Или. Когда он творит свои мерзкие превращения.

Дизи прошелся по горнице.

— Когда он превращается в ворона, он изменяет мир в себе и вокруг себя. Сразу нарушаются привычные связи между… между вещами. Чтобы удержаться в образе ворона, Дую приходится тратить огромную, просто колоссальную энергию. И заметь, когда ворон летит, в каждой новой точке пространства он вынужден изменять и удерживать в этом измененном состоянии мир. Но это непросто делать в лесу. Деревьям миллионы лет. Они научились выживать в тяжелейших условиях, и память об этом хранит каждое дерево. И каждое создает вокруг себя особое защитное поле. Таким образом, деревья умеют защищаться от внешних воздействий, в том числе, и от этих колдовских штучек Дуя. Искаженное колдуном пространство они тотчас и не без успеха пытаются выправить. Поэтому в поле ему колдуется гораздо легче. Не случайно он мечтает затопить леса… Деревья — удивительные создания. Мне всегда казалось, что у них есть душа, которую они без остатка отдают людям. В них нет агрессии, злобы, они безропотно служат нам, ничего не требуя взамен…

— Прости меня, — сказала Арина, в душе которой слова мальчика всколыхнули целую бурю чувств.

— За что?

— За то, что я заподозрила тебя в самонадеянности и глупости. Про деревья я поняла, а алмазы?

— Он боится их так сильно, что один их вид вызывает у него панику.

— Да. Когда я впервые встретилась с ним, нога его соскользнула в реку, а под ней ведь алмазный пояс, он взглянул и так испугался…

— Ну, тогда понятно. Он получил мощную гипнотическую установку запрет на созерцание этих камней. Вот спасибо.

— Кому?

— Кто бы это ни был, он очень помог нам.

— Дизи! — раздалось со двора. — Пусть Рики идет ко мне, я ему что-то интересное покажу!

— А где он? — выглянув, спросил Дизи.

— Я думал, он с тобой…

— Нет, его здесь не было…

Дизи выскочил во двор, и мальчики принялись искать своего дружка, обшаривая каждый уголок двора.

— Тихо! — прикрикнула на них вставшая на крыльце Арина. Успокойтесь… — Она постояла с закрытыми глазами. — Он на реке.

Берег реки был крутым, но между водой и песчаной стеной обрыва тянулась узкая полоска белого песка. В прозрачной воде отражался фантастический синий город, свободно раскинувшийся на этом пологом бережку. Архитектор безмятежно спал под большой старой ольхой. Рядом, в кузове деревянной машины, удобно устроился разомлевший от жары петух. При виде мальчиков он даже не шелохнулся.

Город из синей глины поражал своей красотой и правильными, четкими очертаниями. Его строгий восьмиугольник многоярусной пирамидой поднимался к небу. Самый верх венчало здание в виде шара, с большими круглыми окнами и острым шпилем с бусинкой на конце. Ярусы города соединялись многочисленными переходами и шоссе, по которым широкими потоками двигались поезда и чудной формы машины. Массивность высотных зданий скрадывалась изяществом их форм. Просторные площади и проспекты утопали в зелени, изображенной Рики сережками ольхи.

Да, он был очень красив, этот синий город на раскаленном белом песке…

От обеда мальчики отказались — даже прохладная окрошка не вызывала аппетит, так было жарко. Затемпературивший Рики хандрил. Озабоченным мальчикам Арина объяснила:

— Лекарство начало действовать, поначалу все время так будет.

Рики дремал на лавке, застеленной мягким лоскутным одеялом, потом подозвал Дизи.

— Я видел крыс… Их было так много. Они такие жирные, противные… Пришли из леса и стояли за рекой, на том берегу, смотрели на меня, потом ушли… Они сюда не пройдут?

— Тебе приснилось это, Рики, не бойся.

— Не приснилось, — возразила Арина. — Дуй рядом. Крыс послал, свое серое воинство. Ходят, вынюхивают. Покушай, дружочек, а?

— Жарко очень. Бабушка, ты бы открыла свои водяные консервы, чтоб дождь пошел…

Все засмеялись.

— А и правда, чего мы паримся? Мы для вещей или вещи для нас? сказала Арина и отправилась в кладовую.

Мальчики шумно высыпали во двор и уселись на крыльце в ожидании чуда. Арина принесла небольшой синий горшочек с морской рыбой на глянцевом боку, встала посреди двора, поставила горшочек в ноги и начала что-то быстро-быстро говорить. Потом сняла с горшка крышку и выпустила из него изящную синюю тучку. Тучка, как воздушный шарик, взлетела вверх, растеклась по воздуху и пролилась над двором недолгим теплым дождиком.

Дышать сразу стало легче. Повеселевший Рики счастливо бегал босиком по лужам, петух на радостях раскричался своим хриплым голосом, а остальные с довольным видом вдыхали посвежевший воздух. Наконец пошли в дом обедать. Улучив минуту, Арина тихонько спросила Рики:

— Скажи, дружочек, к кому это у вас в компании на "вы" обращаются?

— Конечно, к Тики… Когда Дизи сердится на Тики, он всегда его так называет — "вы"…

— А почему?

Рики пожал плечами.

11.

— Видишь эту тарелку? Теперь представь, что между тобой и тарелкой натянута тоненькая ниточка. Мысленно потяни за нее. Да ты не слушаешь меня, что ли?

— Слушаю. Очень внимательно.

Дизи уставился на глиняную расписную тарелку, которую Арина поставила посередине стола. Тарелка подпрыгнула в воздух и, со свистом пролетев прямо над головами Дизи и Арины, так что те едва успели пригнуться, врезалась в стену. Шум получился неимоверный. Тики и Рики заглядывали со двора в окно, пытаясь понять, что происходит в доме.

— Все в порядке! — крикнул им Дизи, вытряхивая из-за шиворота осколки. Арина тихонько смеялась, прикрыв рот краешком платка.

— Ну, братец, вижу, этому тебе учиться не надо. Передвинь-ка мне лучше сундук, я давно уже хотела его поближе к свету поставить.

Дизи пристально взглянул на сундук, тот дрогнул и, как большой тяжелый жук, медленно выполз на середину комнаты.

— К окну его, — скомандовала мокошь.

Сундук, позвякивая горбатой крышкой, послушно пополз к окну и там приткнулся в угол. Он и это умеет, подумала Арина. Дизи задумчиво смотрел на сундук, но было понятно, что мысли его витают далеко.

— Скажи, бабушка, что впереди, если встать лицом на запад? Помнится, ты говорила про Зеленую долину.

— Неужели вы пойдете туда? — не выдержала мокошь. — Господи, что ж вы с собой делаете? Да разве кто-нибудь в здравом уме отправится туда, на свою погибель? — Дизи молчал, но Арина уже давно поняла, что эти мальчики все сделают так, как нужно им, а не так, как хотелось бы ей. — До долины — как до Луны… — с тихим отчаянием произнесла она. — До нее можно добраться только по Русалочьим озерам…

— Озера на севере? — спросил Дизи.

Арина кивнула.

Они опять посидели в тишине.

— Не происходило ли в твоей деревне что-нибудь такое, что ты могла бы связать с нами? — наконец негромко спросил мальчик.

Вот из-за чего они пришли сюда, глядя в его серьезное лицо, поняла Арина.

— А поточнее ты не можешь спросить?

— События, люди? — добавил Дизи, пристально глядя на мокошь.

Арина задумалась. Ее деревня была большой, славилась умельцами гончарами, вышивальщицами, резчиками по дереву и бересте, скорняками, — и приезжие из окрестных и дальних поселений охотно скупали их добротные, чудно изукрашенные изделия на многолюдных ярмарках, проводившихся по нескольку раз в году. За многие годы Арина перевидала сотни, тысячи людей, услыхала бессчетное количество историй, помогла в несчастье и в болезни стольким обратившимся к ней за помощью, что сейчас даже растерялась, услышав вопрос Дизи. Но сказать "нет" проще всего.

Она уселась поудобнее, локти поставила на стол и прикрыла ладонями лицо. Какая может быть связь между жизнью деревни, затерянной в лесах, и пришедшими неизвестно откуда мальчиками? Нужно вспомнить все самые необычные, странные происшествия и соотнести их с событиями последних трех дней. Но ведь он не имел в виду всю ее жизнь…

— Какое время тебя интересует?

— Последние три года.

… Три года назад неожиданно заполыхала и сгорела баржа, груженная лесом. Через год вся деревня, страшась и восторгаясь, наблюдала невиданное зрелище: по ночному небу пронеслась сверкающая комета и, махнув хвостом, исчезла за дальним лесом. А год назад Дуй начал свой кровавый поход.

И так, и эдак вертела и примеряла эти события Арина, сосредоточенно вспоминая все новые и новые подробности: в какое время года, суток они случились, какая при этом была погода, какие звуки раздавались, сколько людей участвовало, и что было потом с каждым из них. В стремительную круговерть ее мыслей включались и другие, более мелкие происшествия, вроде украденной лошади или затопленного вешними водами поля с озимой рожью. События обрастали деталями так, как расходятся по воде круги от брошенного камня.

Фантастическая карусель событий, лиц, голосов, звуков, запахов, красок мелькала перед мысленным взором Арины все быстрей и быстрей, и наконец она почувствовала, что неуловимое и ускользающее стало принимать форму ответа. Боль в голове казалась уже невыносимой, но неожиданно прекратилась, огромное напряжение с его нарастающим звоном и мучительным многоголосьем исчезли. Как наяву, Арина увидела Дизи и Второго, которые сидели за ее столом и ели то, чем она их угощала. Она увидела на их лицах выражение такого огромного безразличия к еде, какого Арина не встречала ни у кого за всю свою жизнь. Нет, видела… Перед ней возникло красивое лицо женщины, которая ела с таким же отстраненным видом. Да, это был ответ.

Арина открыла глаза. Дизи неподвижно сидел на своем стуле. День уже клонился к вечеру, и закатные лучи озаряли комнату багровым, тревожным светом.

— Женщина, — сказала Арина. — Ко мне приходила женщина… Красивая, светловолосая… — Дизи слушал, ловя каждое слово и боясь спугнуть мысль мокоши. — Она переночевала и ушла.

Арина устало поднялась, прошла к сундуку, долго возилась с замком и, пока Дизи зажигал свечу, достала небольшой плоский камень черного цвета правильной квадратной формы. На поверхности едва заметными точками белели шесть отметин. Она протянула вещицу мальчику:

— Она забыла это у меня.

Увидев камень, мальчик не смог сдержать радостной улыбки, и Арина почувствовала, что его огромное внутреннее напряжение ослабло. Она и сама испытывала большое облегчение от того, что помогла ему.

— Бабушка, когда это было?

— Года два назад.

Дизи понуро опустил голову.

Белый петух подошел к мальчику и долгим взглядом, снизу вверх, посмотрел ему в глаза.

— Баю-баюшки-баю, про того тебе спою, кто коня домой пригнал, а попить ему не дал…

Арина негромко напевала колыбельную и поглаживала петуха, устроившегося на лавке. Молчаливая ночь царила над землей, но тревоги дня не оставляли женщину. Она невесело размышляла о том, что завтрашний день будет куда труднее прошедшего, ведь утром мальчики уйдут, а она останется, и сердце будет болеть за них, так быстро ставших родными.

— Когда же мы будем радоваться, а? — спрашивала она петуха. Тот помалкивал. — Ну, спи, спи…

12.

Настал час расставания. Надев рюкзаки, мальчики вышли во двор. Мокошь сидела на крыльце, о чем-то тихо переговариваясь с петухом. При виде нее у Дизи кошки заскребли на душе: маленькая, сухонькая, вся сморщенная… Как оставить ее здесь одну?

Арина поднялась с крыльца навстречу мальчикам и сказала каким-то чужим голосом:

— Собрались? Ну, в добрый путь, ребятки… Я провожу вас до моста.

— Ты не пройдешь по улице, бабуля, — возразил Тики, — ты только посмотри туда, там все завалено.

Арина лукаво глянула на него:

— Али я не колдунья?

Сейчас на метле полетит, замирая, подумал Рики. Но бабушка просто достала из кармана фартука небольшой горшочек, сняв крышку, положила его на землю, горлышком к мосту, плавно взмахнула рукой, и по улице стремительно понесся неширокий, но мощный поток. Вода бурлила, раскидывая в стороны тяжелые доски, уносила с собой мелкий мусор и вскоре добралась до моста. Тут Арина вновь махнула, закрыла горшочек и убрала в карман. Путь к мосту был расчищен, песок быстро впитал воду, и можно было смело шагать, не боясь переломать ноги. Мальчики восхищенно переглянулись.

Арина медленно пошла рядом с детьми по тысячи раз хоженой ею деревенской улице, и, как в тумане, чудилось ей уже невозможное, ушедшее. Привиделось ей раннее летнее утро с его ослепительно-синим небом и соколом, кружащим в вышине над сверкающими под солнцем полями. Ночью прошел теплый дождь и до блеска отмыл каждый листик, каждую травинку, прибил мягкую пыль на дорогах и ручьями сбежал в реку, оставив позади себя освеженную, похорошевшую деревню. Звонко цокал молотом по наковальне кузнец, и голосисто орали петухи, возвещая о начале нового дня. Босоногие мальчишки, по пути погоняя гогочущих гусей, бежали с удочками на речку, и их головы с белыми, выгоревшими на солнце волосами мелькали среди подсолнухов. И среди них — внучек, кровиночка, такой же белоголовый, как и все… В каждом дворе радостно мычали коровы, предчувствуя долгий ясный день на сочных зеленых лугах. Ржали кони, запрягаемые в телеги, и озабоченно покрикивали мужики пора сенокоса! Красивые молодки в белоснежных платках, сладко зевая и беззлобно пошучивая, шли на огороды, прижимая к груди узелки с едой.

Как любила Арина каждое утро слушать эти незамысловатые деревенские звуки! Для нее они сливались в прекрасную волнующую музыку, без которой сама ее жизнь не имела никакого смысла.

… Петух семенил рядом и поминутно тыкался Арине в ноги. Очнувшись, она услышала, как тоскливо свистит ветер над серыми, покрытыми пылью, как пеплом, полуразрушенными домами. От прежней жизни не осталось ничего, только воспоминания…

Арина шла с трудом, но еще тяжелее было на душе. Она видела, что мальчики мысленно уже далеко отсюда, и никак не могла решиться заговорить о своем. Кто же подскажет, как ей поступить?

Прощались у моста как-то скованно. Дизи подошел к ней, что-то сказал. Арина не слышала его, горячая волна обдала ее с головы до ног, и сердце бешено заколотилось в груди. Дизи еще что-то сказал, наклонившись, заглянул ей в лицо и оторопел, впервые рассмотрев так близко ее глаза. Они были ярче самой яркой лазури — чудесные синие глаза на старом морщинистом лице…

— А ведь ты не старая, бабушка…

Арина печально улыбнулась Дизи. Но не это сейчас волновало ее. Рики ткнулся ей в подол, обхватив ручонками, прощально кивнул Тики, и вот они уже идут по мосту, не оборачиваясь, так, как всегда нужно уходить. Еще мгновение, и они окажутся далеко, и будет поздно звать их тихим, слабым голосом.

Сейчас сердце плохой советчик, вдруг с пронзительной ясностью поняла Арина. Сейчас нужно довериться разуму, а не сердцу.

— Подождите! — сдавленным голосом крикнула она и, спотыкаясь, побрела к детям. Наклонившись, Арина подняла трущегося у ног петуха и дрожащими старческими руками протянула его Дизи. Тот молча взял, погладил петуху перья на спинке и, понимая, что сейчас будет сказано что-то важное, выжидающе смотрел на Арину.

— Я, конечно, уже притерпелся к этому петуху… — дергая себя за ухо, сказал Рики.

— Это не петух, — перебила его Арина.

Опустив глаза и с трудом справляясь с волнением, начала она свой грустный рассказ. Как никогда в жизни, было ей трудно и стыдно рассказывать этим людям, этим детям, свой позор, свой самый тяжкий и неизбывный грех.

— Внук это мой… Хороший был мальчик, добрый, ласковый… Да как-то подрался с соседским мальчишкой, до крови. Я весь день не в настроении была, все из рук валилось, то кринку с молоком пролью, то горох рассыплю… — Арина еле сдерживала подступающие слезы. Дети напряженно слушали ее. Петух, нахохлившись, сидел на руках у Дизи. — Увидела я их в окно, драчунов, выскочила да закричала:

— Сейчас я вас в курятник обоих запру, петухов, вам там самое место!

Только выговорила, внучек мой петухом и обернулся. Соседский Васятка заплакал:

— Бабушка, я вашего Шарика пнул, а он заступился. За что ты его в петуха превратила?

Арина зашаталась. Тики подошел к ней и, поддерживая, осторожно приобнял за плечи. Молча глотая слезы, вспомнила Арина, как с месяц пролежала она без движения, без сил, разбитая обрушившимся на нее горем, как пришли старики, повздыхали, и самый старший, Макар, сказал:

— Вот что, Арина Петровна, ты давай-ка, вставай, родная. Что случилось, то случилось. Видно, судьба у него такая — век свой петухом прожить. Ты всю свою жизнь добро людям делала, и никто тебя не осуждает. Сила тебе дана великая…

— Будь она проклята, — одними губами выговорила Арина.

— … и глядишь, все и выправится…

— Слово не воробей, вылетит — не поймаешь, — снова тихо заговорила Арина. — Не сумела я его опять человеком сделать, колдовала-колдовала, а все напрасно… Дочка моя… не смогла меня простить… уехала…

— Бабушка, а почему ж это не соседский мальчик в петуха превратился, а внук твой, он ведь и не виноват был, разве это справедливо? — ужаснулся Рики.

— Потому что больнее всего мы раним тех, кто нас любит… Каждое наше злое слово для них — что нож в сердце… Прошу вас, родимые, возьмите его с собой. Сил у меня мало осталось, боюсь, пропадет он здесь… Может, злая его судьба переменится, и станет он снова человеком… прошу вас… Пошатываясь, Арина отступила назад и неловко поклонилась мальчикам, с трудом сгибаясь в низком поклоне.

Рики заплакал:

— Бабуленька, не надо нам кланяться, мы и так твоего Петю возьмем…

Дизи и Тики кивнули в знак согласия.

— Вот и хорошо, вот и спасибо вам, добрые люди… — Арина погладила петуха по голове, что-то шепнула ему и уже громче сказала: — Ну, выбирай себе дружка.

Дизи опустил петушка на землю, тот встряхнулся, медленно покружился на одном месте и взлетел на плечо Рики. Все заулыбались. Вскоре фигурки детей исчезли за деревьями.

Арина постояла на мосту, несколько раз вздохнула всей грудью и, стараясь преодолеть отчаяние, стала смотреть то на ясное, безоблачное небо, то на речную воду.

Из-под моста выплыл утиный выводок. Дикая утка выгуливала своих уже подросших утят. Гордые собой, они радостно и хрипло крякали, усердно работая лапками.

— Пять, шесть, семь… — посчитала Арина. — Семь — счастливое число…

У самого маленького утенка, что плыл последним, было явно повреждено правое крыло, может, лиса цапнула, или сокол поохотился, но подранок отчаянно греб, стараясь не отставать от других.

Слабая улыбка озарила лицо Арины.

— Плывите, детки… — тихо прошептала она.

Глава вторая. Волк

1.

Давным-давно в высоком каменном замке на горе жил король со своей королевой. Обширны и богаты были их владения, и счастливо жил трудолюбивый их народ, собирая с плодородных земель в широких долинах щедрый урожай. Склоны гор покрывали бесчисленные леса, богатые зверьем, реки кишели рыбой, и от души радовался король, глядя, как процветает его страна. Находил он время и для утех, часто устраивая охотничьи забавы со своей многочисленной челядью. По ночам, в сиянии факелов и свечей, пировал щедрый король со своими гостями, и тогда лилось рекой вино. Шуты и фокусники, музыканты и танцоры веселили всех, искренне стараясь угодить своему доброму и мудрому правителю.

А когда выходила к пирующим королева, стихали музыка и речи, ибо была она так прекрасна, что, увидев ее, забывали люди, о чем они говорили и что делали.

Но королева не была счастлива, и это знали все в королевстве — от старого привратника в замке до пастушка в дальнем конце широкой долины — и все жалели свою королеву. Пять лет минуло с тех пор, как привез немолодой король из дальних странствий полюбившую его за доброту и веселый нрав красавицу-жену, но до сих пор не было у них детей. Потому невесела была королева, ни на минуту не забывающая о том, как обделила ее судьба.

Однажды летним ветреным днем тайком ушла королева одна из замка и побрела по бездорожью, куда глаза глядят. Шла она через поля незрелой пшеницы, колышущейся на ветру широкими волнами, шла по зеленым лугам, расцвеченным пестрыми коврами цветов, и так вышла на дорогу, вьющуюся средь высоких зарослей кукурузы. Оглянувшись, увидела королева маленький замок на горе и удивилась тому, как далеко оказалась. Запылилось ее зеленое бархатное платье, стоптались дорогие расшитые туфли, разгорячилось под солнцем и ветром прекрасное лицо. И сказала она себе: "Куда иду я? И зачем? Мой дом далеко, но не тянет меня вернуться в него. И здесь я чужая, среди этих благословенных, плодородных нив… Не радует меня красота полей и лесов… и сильна моя печаль…"

Долго стояла и размышляла так несчастная королева, не зная, что делать дальше. Но вдруг послышались странные звуки: с одного конца дороги доносилась веселая, радостная музыка, а с другого — мрачная, печальная. И вскоре съехались к королеве две процессии — свадебная и похоронная.

Стихла музыка, и замерли люди, не зная, как поступить, а потрясенная королева стояла посередине, будто приросла к земле, потом повернулась и бросилась бежать прочь, не разбирая дороги.

Выбившись из сил, она медленно пошла по ячменному полю и неожиданно набрела на сидящую на земле молодую цыганку. Лицо у женщины было измученным, изможденным, на руках она держала крохотное годовалое дитя.

— Помоги мне, добрая женщина, — тихо попросила цыганка, — я и мой ребенок умираем от голода… Дай мне что-нибудь поесть…

Королева растерялась, пораженная тем, что в ее стране есть люди, умирающие с голоду.

— Но у меня нет с собой еды, пойдем в мой замок, там я накормлю тебя, — ответила она.

— У меня нет сил, — покачала головой цыганка, — мне не дойти… Если можешь, возьми с собой мою девочку, и если она выживет, будь ей матерью…

Королева вскрикнула от радости. Вынув из ушей свои драгоценные серьги, она подала их цыганке. Та слабой рукой вдела ребенку одну серьгу в ушко, проткнув его, так что девочка тихо пискнула, а другую взяла себе. Она долго целовала бледное измученное личико ребенка, прощаясь, что-то тихо и страстно шептала на незнакомом языке и никак не могла расстаться со своим дитем.

Королева стояла рядом, в сильном волнении прижав к груди руки. Наконец цыганка сказала:

— Вижу, королева, что сбылась твоя мечта: под сердцем носишь ты двоих сыновей…

По лицу королевы потекли слезы радости, и впервые за много лет она засмеялась.

— Но счастье твое будет зыбким… — сказала цыганка и хотела еще что-то добавить, но королева быстро сказала ей:

— Молчи! — Затем выхватила из рук цыганки завернутого в яркий платок ребенка и, как ветер, помчалась к своему замку.

Навстречу ей уже бежали люди, которые весь день искали королеву. И сам король, в поисках жены объезжающий поля вокруг замка, приблизился к ней и, подхватив, посадил рядом с собой на коня. По приказанию королевы, бросились слуги искать цыганку в ячменном поле, но никого не нашли…

2.

Ану полюбили все в замке. А король с королевой просто души не чаяли в кудрявой властной смуглянке. Когда у королевы родились близнецы, маленькая Ана, растолкав стоящих у колыбели нянек, бесстрашно брала обоих младенцев и, прижав их к груди, как кукол, ходила по залам замка, сердито топая на перепуганных женщин. Она гневно кричала на любого, кто пытался отнять спокойно спящих на ее руках братьев, и только доброта и нежность матери усмиряли ее. Девочка безропотно отдавала ей малышей, однажды решив, что только в надежных материнских руках мальчикам будет безопасно и спокойно.

Ана росла красавицей, но, как и нрав маленькой принцессы, красота эта не была кроткой. Свои длинные черные кудри она не позволяла заплетать в косы или прикрывать прозрачной накидкой, и они вились у нее по спине, как дикий хмель. Чудные черные глаза, блестящие спелые вишни, радовали каждого, кто смотрел в них. Ана носила только сиреневые или синие платья, предпочитая эти цвета всем остальным. Часто, скинув туфельки, быстрая и смелая, она легко, как козочка, бегала босиком по острым камням. И всегда в маленьком розовом ушке качалась, как слеза, драгоценная капля прозрачного камня, оправленного в золото.

Мать с отцом беспрестанно баловали ее, но никогда ее капризы не были злыми или жестокими. Однажды она потребовала, чтобы отпустили всех попавшихся в силки зайцев, что предназначались для обеда, и слуги улыбались, глядя, как радуется эта необычная, яркая, как звездочка, девочка.

С появлением близнецов жизнь в замке стала еще оживленнее. Королева вся светилась нежностью и любовью к своим троим детям, и счастливая улыбка не сходила с ее лица. Король, и без того всегда пребывающий в хорошем настроении, теперь без конца что-то напевал. А многочисленная прислуга к вечеру просто валилась с ног от усталости.

Малыши подрастали. Они были похожи друг на друга, как две капли воды, оба голубоглазые и белокурые, как мать. Различали их только по золотому медальону, который висел на шее у ребенка, родившегося первым. По обычаю, как старший сын, он и должен был унаследовать трон.

Старая нянька, которая нянчила еще короля и которой королева доверяла во всем, строго следила за тем, чтобы уход за детьми осуществлялся, как положено. Она много пожила на свете, и у нее вызывал беспокойство мальчик, родившийся вторым. Начать хотя бы с того, что у новорожденного во рту обнаружили два зуба — случай неслыханный. Кормилица жаловалась, что, насытившись, ребенок кусал грудь, дающую ему молоко.

Спали близнецы в одной широкой уютной колыбели. Когда мальчикам было по три месяца, старая служанка ночью вошла в детскую комнату и бесшумно отогнула мягкий бархатный полог, прикрывающий колыбель, чтобы убедиться, что с детьми все в порядке. То, что она увидела, потрясло ее: трехмесячный ребенок сел в колыбели, осторожно снял с брата медальон, надел его себе на шею и тихо лег.

Старая нянька похолодела. Понимая, что ей никто не поверит и увидев в случившемся дурной знак, она прошла к себе, разбудила своего сына и все ему рассказала. Вместе они вернулись к детям, поспешно сняли украденный медальон с шеи младенца, заменили длинную цепочку на короткую, с запаянными звеньями, и надели медальон на шейку ребенка, родившегося первым. Хитроумная застежка оберегала символ власти от посягательств.

Едва только к маленькому вору прикоснулись чужие руки, он своим истошным криком поднял на ноги весь замок. При этом он смотрел на няньку таким тяжелым, ненавидящим взглядом, что старая женщина не могла прийти в себя от ужаса. Вбежавшим в покои слугам и королеве она объяснила, что детям стало тесно спать в одной колыбели. По ее настоянию, с этой ночи младенцев стали укладывать спать в разных кроватках и даже в разных комнатах.

… Однажды в замок пожаловали высокие гости из дружественных королю земель. В зале для торжественных приемов, после сытного застолья, прибывшие расселись по скамьям для долгого разговора. Они обсуждали с королем сложные вопросы землеустройства, спорили или соглашались, посмеивались над удачной шуткой и одобрительно кивали, слыша дельный совет.

Королева, сидя у окна, наискосок от кресла короля, держала на коленях близнецов и улыбалась. Рядом с ней, как всегда, находилась старая нянька, не спускавшая с детей глаз.

В самый разгар приятной беседы король мельком взглянул на жену и детей. Старший сын, свесив набок белокурую головку, сладко спал, а младший, уткнувшись матери в рукав и замерев, наблюдал за присутствующими и вслушивался в разговор. Увидев, что отец глядит на него, мальчик прикрыл глаза. Королю стало нехорошо. Взгляд у годовалого ребенка был таким осмысленным, будто он понимал все, о чем говорили взрослые.

Старая нянька видела эту сцену и с неясной тоской предчувствовала, что необычный ребенок принесет всем еще немало хлопот, а может быть, и горя. Король же, не любивший думать о неприятном, быстро забыл об увиденном.

3.

Время шло. Ана выросла. Выросли и ее братья, Ян и Кор, ставшие высокими стройными юношами. Братья соперничали во всем и постоянно оглядывались друг на друга — кто лучше? Но оба были одинаково сильны, ловки и удачливы в мужских забавах — скачках на лошадях, стрельбе из лука, в сражении на коротких и длинных мечах, охоте на кабана и лис. Лишь в одном Кор, называемый младшим братом, хотя он родился всего тридцатью минутами позже, уступал своему брату: его красивую мужественную шею не украшал знак первородства, золотой медальон на крепкой золотой цепочке.

Слуги уже начали оказывать Яну особые знаки внимания, так как король дряхлел с каждым днем и все чаще призывал старшего сына для решения важных вопросов. Кор в такие минуты уходил в старый запущенный сад и играл там со своим любимым псом, который слушался только хозяина.

Королева обожала своих детей и гордилась ими. Правда, воспитание никогда не было легким делом, а чем старше становились дети, тем сильнее королеву заботила их судьба. Иногда ее очень огорчала Ана. Вместо того, чтобы вышивать или играть на лютне, она, настоящая принцесса и по красоте, и по положению, переодевшись в мужское платье, вместе с братьями устраивала бешеные скачки на лошадях или часто упражняла свою маленькую нежную руку, обучаясь приемам боя на мечах.

Отца-короля эти утехи дочери приводили в восторг. Едва из внутреннего двора замка начинали доноситься девичьи запальчивые, напористые выкрики, он высовывался в окно и весело подзадоривал сражающихся, не обращая внимания на неодобрительные взгляды жены.

Ана злилась, когда замечала, что братья очень уж явно ей поддаются. Тогда, надувшись, она убегала в самую высокую башню замка, в которой давно уже никто не жил. В башне было множество винтовых лестниц, темных комнат, закутков, там громко пищали крысы и противно пахло плесенью. Ана долго не понимала себя — зачем она приходит в это неприятное место. Потом сообразила: здесь ее мелкие обиды излечивались. Мрак и запустение помогали ощутить, что глупо тратить жизнь на пустяки, что нужно дорожить каждой минутой и не упустить то главное, ради чего живут люди. У каждого это главное — свое.

И с новой силой хотелось жить, дышать свежим, чистым воздухом, скакать по бескрайним полям, по лесам, одетым в яркую листву, танцевать и петь под звуки маминого клавесина, смеяться над проделками их шута, толстого и ленивого, но очень остроумного…

Отсюда, с самой высокой башни замка, была видна вся их широкая зеленая долина, изрезанная лентами рек, окруженная лесистыми горами, а далеко впереди синели горные цепи с белыми вершинами. Ана так хотела узнать, что там, за заснеженными горными перевалами. Ей было хорошо в замке, но что-то звало ее вдаль и не давало чувствовать себя вполне счастливой. Придет день, думала она, и я умчусь туда на своем быстроногом Ветре, и там я встречу того, кто украдет мое сердце…

Как-то отец сказал ей, что в башню ведет из леса старинный подземный ход, а слуги рассказывали, что здесь бродят привидения, но Ана знала, что это не так: ей ни разу не встретилось ни одно из них.

Днем в маленькие узкие окна проникал солнечный свет, а из единственного большого окна на самом верху башни хорошо был виден сад, по которому бродил стареющий Дол, волкодав Кора. Ана не любила его за мрачный нрав, который был чем-то сродни характеру его хозяина.

Кор не отличался веселостью, унаследованной его старшим братом от отца. Королева, глядя на не проходящую тоску в его глазах, твердила себе, что такой же печальной была когда-то и она, но жизнь переменилась, и дети наполнили ее дни и ночи смыслом.

Что же может осчастливить Кора? Старая нянька, которая умерла несколько лет назад, несправедливо пыталась разделить братьев — держать их подальше друг от друга. Королеве не нравилось, как ее верная помощница подозрительно следит за каждым шагом ее младшего сына. Теперь ее нет и не на кого обижаться, но почему же королеве все чаще становится тревожно? Боясь любых перемен, она мечтала только о том, чтобы все шло по-прежнему, чтобы рядом с ней всегда были ее муж, ее дети, ее слуги. Пусть даже старый злой Дол, которого днем запирали в сторожку, никогда не умирает, ведь это огорчит Кора…

Король стал редко выезжать из замка и полюбил долгими вечерами слушать болтовню слуг, эти их глупые рассказы о привидениях, ведьмах в лесу и таинственных огнях на болотах. Все чаще он отмахивался от попыток жены поговорить с ним о детях, всегда отвечая одно и то же: "Дети у нас замечательные, моя королева. Они найдут свою дорогу в жизни, вот увидишь!"

4.

Ранней осенью, когда леса похорошели, будто кто-то невидимый без устали и с любовью каждую ночь расписывал листву золотистыми и красными мазками, веселой размеренной жизни в замке в одночасье пришел конец.

В замок пожаловали поселяне из долины и попросили у своего короля защиты и помощи. Нахмурясь, король слушал их рассказ о свирепом черном волке, который уже неделю бесчинствовал на горных пастбищах. Зверь зарезал девять овец, причем, не для того, чтобы насытиться — он не уносил их с собой — а просто так, видимо, для удовольствия. Собакам, охраняющим стадо, он в мгновение ока разрывал горло. А вчера, испуганно и озлобленно поведали крестьяне, волк среди бела дня унес с поля ребенка, игравшего рядом с матерью в жнивье…

Вооруженный конный отряд из сильных, крепких ратников, возглавляемый королем, тотчас отправился на поиски волка. Были подняты на ноги все лесничие и ловчие в королевских лесах, и звуки охотничьего рога раздавались теперь повсюду. Вооружившись, кто чем, жители окрестных деревень прочесывали леса и поля. Ян и Кор руководили сооружением глубоких ям, в какие обычно загоняли расплодившихся без меры серых хищников. Но черного волка поймать не могли уже десять дней, а в ямы попадались дикие вепри и трубно ревущие самцы-олени, которые каждую осень затевали стычки и, сталкиваясь рогами, в слепой ярости не замечали ничего вокруг.

День за днем измученные люди искали черное чудовище, но его тень, сея ужас и страх, скользила повсюду неуловимо. Волк утащил еще двоих ребятишек. Крестьяне каждую ночь жгли костры вокруг деревень, опасаясь нападения, и роптали на королевскую дружину, которая была не в силах их защитить.

К исходу второй недели поисков король созвал в замке совет. В большом тронном зале, при свете факелов, за длинным дубовым столом, собрались сильные смелые мужчины, которым было стыдно было смотреть в глаза даже друг другу, а не то что поселянам в долине: король со своими сыновьями, приближенные короля и его советники, военачальники, уважаемые люди из деревень.

— Подданные мои, — начал король. — Беда пришла к нам. Мы с вами должны решить, что делать дальше. Владения мои обширны, а людей у нас слишком мало, чтобы выследить и обложить хитрого и коварного зверя. Наши бесплодные поиски не дали ни малейшего намека на то, где скрывается волк. Объявляю всем подданным, что подарю большой надел земли на южном склоне Зеленой горы тому, кто укажет на логово зверя!

По залу пронесся гул. Названное королем место славилось самыми хорошими, сочными пастбищами.

— Волк хитер, — продолжал король. — Говорите те, кому есть что сказать.

Встал старейшина одной из деревень.

— Король, обычный волк никогда не будет так вести себя. Это оборотень — так говорят все у нас в деревне.

Король поморщился.

— Я тоже люблю слушать сказки, но в жизни разве кто-нибудь сталкивался с оборотнем?

В дальнем конце стола поднялся высокий человек в охотничьем костюме, с обветренным лицом.

— Несколько крестьян рубили в лесу деревья, из кустов выскочил волк… — Мужчина понизил голос. — Тот, черный… Один из лесорубов метнул в волка топор, не попал, но зверь обернулся вороном и улетел…

Король недоверчиво вздохнул.

— Ну так соберите вместе всех колдунов и колдуний из своих селений, пусть они попробуют его одолеть. А мы должны ловить реального зверя, хитрого и опасного. Предлагайте, как это сделать.

Раздались голоса:

— Нужно вооружить крестьян, раздать им оружие…

— Разобьем свой отряд на группы и будем охранять хотя бы несколько ближайших деревень.

— А он возьмет и уйдет дальше! Остальные деревни останутся беззащитными!

— Нужно вокруг каждой деревни поставить высокий двойной частокол…

— Поможет он тебе… Волк обернется птицей и перелетит…

Король прислушивался к каждому предложению и напряженно его обдумывал. Когда стихли все голоса, вдруг встал сидевший справа от короля его старый преданный друг, бок о бок сражавшийся с королем во многих битвах, и, с трудом выдавливая из себя слова, заговорил:

— Король наш, мудрый наш правитель! Всегда ты радел о нашем благополучии, и много лет живем мы в мире и довольстве. Будь же справедлив и теперь. Волк спускается в долину… из замка.

Многие из присутствующих вскочили на ноги, и негодующие возгласы и упреки посыпались на произнесшего эти нелепые слова. Но возмутитель спокойствия, как человек, твердо уверенный в своей правоте, молчал. Пораженный король поднял вверх руку, и гомон стих.

— Говори, Любомир, и не сомневайся в моей справедливости!

— Этой ночью я с моими товарищами охранял замок. Под утро, когда звезды уже погасли, а солнце еще не взошло, я обходил замок снаружи, со всех сторон, кроме северной, где скала совершенно неприступна. Я шел по тропке меж деревьев, вдоль стены, вдруг мой пес будто взбесился и бросился вперед. Я побежал за ним и увидел, как дорогу, ведущую к воротам замка, двумя большими прыжками пересек черный волк. Он бежал к южной стене замка. Я нашел дыру в стене, почти не заметную из-за плюща, и решил, что волк проскочил в нее. Собака отказалась войти в пролом, но я обшарил весь сад несмотря на то, что вскоре начался ливень. Я никого там не нашел.

— Ты видел следы? — раздались крики.

— Да, видел — огромные волчьи лапы. Но только у самой стены. Когда пошел дождь, уже ничего нельзя было разобрать на размытой земле.

Опять зашумели собравшиеся. Король с мрачным видом сидел неподвижно, потом произнес:

— Если он здесь, мы найдем его, и постигнет его суровая кара. А сейчас идите, ночь кончилась, и впереди день трудов и забот.

Жестом король задержал около себя сыновей, и вскоре они остались одни в пустом зале. Король посмотрел на Яна.

— Сын мой, что ты думаешь обо всем этом?

Ян прищурил глаза и мрачно взглянул на Кора:

— А что думает об этом брат?

Кор побелел, как полотно.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты слышал, что сказал Любомир? Волк вбежал в сад, где живет твоя собака.

— Моя собака здесь ни при чем!

— Подумай хорошо, брат, прежде чем покрывать убийцу!

Король вмешался.

— Не ссорьтесь, — гневно сказал он. — Разве вы не мужчины, чтобы кричать друг на друга? Кричит только слабый. Кор, я хочу, чтобы ты выслушал нас. Я знаю, что тебе больно и неприятно. Ты вырастил Дола, всю жизнь он был верен тебе, но ты не можешь допустить — и мы тоже! — чтобы волк продолжал эту кровавую резню.

— Дол собака, а не волк!

— В его жилах течет волчья кровь. Для знающего человека достаточно одного взгляда на него, чтобы понять это. Сравни его с другими нашими собаками. Они покорны человеку — Дол независим. Они относятся к людям, как к хозяевам, ты для Дола товарищ. Он готов умереть за тебя, но подчинить себя он никогда не даст, и ты это знаешь, сын. Он волк! Недаром все собаки в замке ненавидят его.

С мрачным упрямством Кор повторил:

— Он не волк, отец… — В глазах у него была тоска.

Король отвернулся и посмотрел в окно, где уже занималась заря. Ян продолжал, как бы убеждая и себя:

— Странно… Сейчас я отчетливо вижу, что и внешность у него волчья: острая морда, широкие скулы, глаза раскосые, нос слегка вздернут… Почему я раньше никогда не замечал этого?

— Потому что волк взбесился только сейчас, состарившись, презрительно сказал король, обернувшись. — Это случается и с людьми.

— Ты сам говоришь, что Дол стар, но тогда как он мог натворить все это? — сопротивлялся Кор.

— Я заметил, что после каждого своего появления волк отдыхает по нескольку дней.

— Тот волк черный, а Дол серый! — Кор в отчаянии цеплялся за последнюю надежду.

— Ночь всех и всё делает черным. Мне очень жаль тебя, сын. Но мне жаль и невинных детей, и их родителей! — жестко сказал король. — Дол умрет. Это будет справедливо.

Ян подошел к брату и положил ему руку на плечо, но тот, резко дернувшись, сбросил ее и, ни на кого не глядя, вышел из зала.

На следующее утро Ана, стоя в башне у окна, смотрела, как в саду, у старого колодца, Кор в последний раз кормил Дола, бросая ему кровавые куски мяса. Затем он погладил пса по широкой серой спине, посидел рядом с ним и достал из корзины последний, отравленный, кусок. Дол, как всегда, с достоинством, принял этот дар из рук друга, захрипел и повалился на бок. Кор резко обернулся на звук шагов приближающегося к нему Яна, и Ана увидела, что по его лицу текут слезы.

5.

Вскоре случилось то, чего так опасалась королева.

Объезжая в долине молодого жеребца, Ана повстречала старика, бредущего по сжатому полю. Она не обратила на него никакого внимания, но старик, взобравшись на невысокий холм, вдруг принялся что-то выкрикивать ее горячему, брыкающемуся коню. Речь путника была непонятна Ане, но ей стало досадно, что конь неожиданно присмирел. А ведь она не могла подчинить его себе уже два дня. Сегодня красивый, породистый, но упрямый жеребец несколько раз сбрасывал ее на землю — мужской костюм Аны был весь в пыли и, раздраженная, она подъехала к нахальному старику, который осмелился вмешаться в ее занятие.

У смуглолицего путника были густые седые кудри и добрые темно-карие глаза. Глядя на подъезжающую девушку, он восхищенно и одобрительно улыбался, что тоже почему-то рассердило Ану. Он что, не знает, кто она такая? Никакого почтения в глазах!

Но, подъехав, Ана не спешила вступать в разговор и настороженно изучала странного старика. Ее белый жеребец пританцовывал на месте. Незнакомец что-то сказал ей на своем певучем языке, так ласково, нежно, что у Аны вдруг дрогнуло сердце: так с ней разговаривал только отец. Старик достал из-за пазухи пеструю тряпицу, развернул ее и жестом подозвал девушку. Ана подъехала и с любопытством взглянула. На смуглой ладони старика лежала ее любимая серьга.

Вот в чем дело, поняла Ана, и звонко рассмеялась. Он нашел ее серьгу! Она достала золотую монету и, довольная, вложила ее в руку старику. Цыган с певучим возгласом как-то странно взглянул на нее и жестами показал, чтобы она вдела серьгу в ухо. Ана засмеялась и закивала, но не смогла исполнить эту просьбу: ее серьга была на месте.

… Она держала в руке серьги и смотрела на них. Старик время от времени что-то ласково говорил ей, поглаживая шею коня. Ана попыталась спросить его, кто он такой, откуда у него такая же серьга, как у нее, но не понимала ни слова. Тогда девушка велела ему сесть в седло и, взяв жеребца под уздцы, отправилась в замок.

Когда Ана стремительно вошла в родительские покои, ведя за собой смуглолицего старика, королева, увидев цыгана, побледнела и закричала:

— Кто позволил? Кто привел его сюда? — И заплакала, в тоске заламывая руки.

Помрачневший король, жестом отослав слуг, взял жену под локоть и напомнил ей дрогнувшим голосом:

— Моя королева, ты — королева.

Скрепившись, королева взяла себя в руки и кружевным платком утерла слезы. Ана, не ожидавшая ничего подобного, растерялась и, вынув серьги, сказала:

— Мама, почему ты плачешь? Я просто хотела узнать, откуда у этого человека моя серьга.

С этого дня Ана стала пропадать в долине по нескольку дней. Поначалу отец опасался за нее, но она убедила его, что никто не собирается причинять ей зла. Цыганский табор кочевал по долине, и Ана привыкала к звукам его певучей речи. А по ночам, когда цыгане начинали петь и танцевать у костров, она сначала покачивалась в такт музыке, потом вскакивала и как-то по-особенному, не так, как другие женщины, начинала танцевать. Высокая, тонкая, притягательно-красивая, она заставляла всех восхищено вздыхать, и при виде нее не одно мужское сердце начинало сильнее биться в груди.

Табор сразу принял ее. Она быстро выучила незнакомый язык и вскоре уже легко разговаривала на нем. Но проходило несколько дней — Ана становилась задумчивой, рассеянной и уже не слышала того, что ей говорили. Едва солнце показывалось над пожелтевшими равнинами, она вскакивала на коня и мчалась в замок.

Королеву снедала тоска. Король был спокоен и мудр.

— Нам с тобой тяжело, но и ей тоже. Ана сама должна сделать выбор. Не мучайся так, моя королева… Дети вырастают и уходят, так было всегда, убеждал он жену.

— Я не хочу делить Ану ни с кем, — плакала та.

— Ана не кусок пирога, чтобы ее можно было делить, — сердился король. — Она уже взрослая, и мы не можем вмешиваться в ее жизнь. Терпи. И радуйся, что она еще временами возвращается к нам…

Счастье твое будет зыбким, шептала безутешная королева, вспоминая далекий ветреный день и цыганку в ячменном поле. Сердце ее сжималось, потому что она знала, что беда никогда не приходит одна.

6.

В пору бабьего лета, когда природа, спохватившись, что недодала людям тепла и света, щедро одаривала их восхитительными ясными днями, королева со служанками и охраной в полдень отправилась на прогулку в старую ольховую рощу, где журчал чистый прозрачный ручей. Говорили, что его солоноватая вода целебна.

Король остался дома. В одиночестве он побродил по залам, рассматривая развешанные на стенах портреты своих предков и вспоминая рассказы отца о первых поселенцах.

… Три века назад пришли люди в эту долину и, справедливо рассудив, что лучшего места для житья им не сыскать, остались здесь — пахать черную, полную сил землю, строить дома, разводить скот. Тогда же и была заложена на скалистом мысу, с которого долина видна, как на ладони, крепость, сначала деревянная, потом каменная. Каждый век менял облик крепости, служившей для жителей долины прибежищем от врагов. Человеческий род, обжившись в этих краях, множился год от года; со временем высокий каменный замок с четырьмя башнями уже не мог укрыть всех и стал жилищем только короля и его семьи.

Посмеиваясь в усы, король вспомнил забавный случай, происшедший при последнем обновлении замка. Чтобы крепостные стены были прочнее, в раствор, склеивающий тесаные камни, строители добавляли сырой яичный желток. Яиц не хватало, и, по распоряжению короля, их везли в замок со всех концов долины. Одна дальняя деревня очень радовалась, что собрала больше всех яиц — целый воз. Чтобы в долгой дороге яйца не испортились, их торжественно сварили и, благословя, послали в дар королю. И уже целый век люди потешаются над этой деревней, даже название ей дали подходящее — Крутое Яйцо.

… Король погладил рукой холодные шершавые стены и прислушался. В одной из комнат жужжал ткацкий станок, в другой негромко пели женщины. Со двора доносился людской смех и говор. Суетилась по своим обычным, каждодневным делам прислуга, покрикивали на сторожевых башнях дозорные; ратники, позвякивая оружием, доводили его до блеска. Сизыми струйками тянулся в небо дым от костра, над которым на вертелах жарили дичь.

Радуясь, что осень подарила погожий день, король задержался в просторном охотничьем зале, особенно открытом солнцу. Он с удовольствием рассматривал свои добытые на охоте за многие годы трофеи: головы лосей и оленей с их ветвистыми рогами, кабанов — со страшными острыми клыками, чучела ястребов, рысей, медведей.

Король чувствовал себя сегодня превосходно и, поглаживая развешанные на стенах мечи и щиты, колчаны со стрелами, луки, копья — эти мужские игрушки, многие из которых достались еще от отца и деда — подумал, что неплохо бы к добытым трофеям присоединить и новые. Сняв со стены короткий острый меч с удобной серебряной рукояткой, он вспарывал пронизанный солнцем воздух резкими свистящими ударами. Рука еще вполне тверда, решил он.

И вдруг король услышал тягостный, захлебывающийся собачий вой. Он выглянул в окно. По дороге, ведущей в замок, позади телеги, запряженной вороным конем, двигалась группа людей, судя по одежде, крестьян. На телеге что-то белело. Люди шли молча и понуро, рядом с ними, завывая, бежали несколько собак.

Приглядевшись, король различил, что телега покрыта большим белым покрывалом, края его свисали почти до земли, а под полотном угадывались очертания человеческого тела. Увидев короля в окне верхнего этажа башни, люди остановились и все как один посмотрели на него.

На негнущихся ногах, забыв про острый меч в руке, король спустился в широкий внутренний двор замка, куда уже въехала скорбная процессия. Сбежавшиеся слуги, ратники, женщины окружили телегу. Горестная тишина повисла в воздухе.

Король медленно пошел между расступающимися людьми. Подойдя к телеге, он ослабевшей вмиг рукой откинул край покрывала.

На соломе, устилающей дно, лежал Ян. На горле у него зияла ужасная рваная рана, и вся грудь была залита запекшейся кровью. Его прекрасное лицо, обрамленное белокурыми волосами, выражало безмерную муку. Король долго, не отрываясь, смотрел на мертвого сына, потом протянул к людям дрожащую руку — ему вложили в нее белого голубя. Король разжал пальцы, птица вспорхнула ввысь, и широкий двор огласился скорбными криками и плачем.

Король поднес к глазам короткий меч, по-прежнему зажатый в правой руке, рассмотрел его, так и эдак поворачивая клинок, будто в первый раз видел, и с силой рубанул нагретый осенним солнцем теплый воздух.

7.

После смерти Яна Ана надолго поселилась в замке. Вмиг постаревшая королева бродила, ни на кого не глядя, как тень, по сумрачным притихшим залам. Временами она что-то шептала на ухо склоняющейся к ней дочери.

Крестьяне, привезшие Яна, рассказали, что в ту ночь в лесу за деревней долго и тоскливо выл волк. Утром мужчины, вооруженные копьями, обложили то место, но обнаружили только мертвое тело…

У старого короля, который снова целыми днями пропадал в долине в поисках волка, через неделю отнялась рука, и он слег. Поиски возглавил Кор, горевший жаждой мести, но пока усилия людей были бесплодными. В округе снова поселился страх, а в замке по вечерам теперь было темно и неприветливо.

Ана и Кор одни ужинали в небольшом зале, где вся королевская семья обычно собиралась каждый вечер. Камин горел, и его свет выхватывал из темноты круглый стол, вокруг него пять дубовых стульев с высокими резными спинками, золотую и серебряную посуду на столе, завешанные дорогими тканями стены.

Ана не могла есть, когда рядом находился Кор. Она делала это не нарочно, спазмы сжимали горло, и подкатывала тошнота. Кор был копией Яна: красивый горделивый профиль, прямые пряди белокурых, длинных, до плеч, волос, огромные голубые глаза… Когда он молчит и сидит неподвижно, как сейчас, его не отличить от брата. На этом сходство кончается. Другой, совсем другой… Даже в том, как он берет и подносит к губам кубок с вином — хищно, нервно и, как всегда, с непонятным вызовом. Руки Яна взяли бы кубок небрежно, легко, он откинул бы назад голову, тряхнув густыми волосами, взглянул открыто, засмеялся… Ян был чужд иронии, Кор — желчен, Ян радовал — Кор разочаровывал, Ян весел — был весел — Кор угрюм…

Ана подсела к огню и взяла в руки привезенную из табора гитару. Она перебирала струны, смотрела на жаркие языки пламени, жадно расправляющиеся с поленьями, и старалась отогнать от себя грустные думы.

Кор, потягивая вино, бесцеремонно разглядывал Ану. Кто бы мог подумать, что она родилась в какой-то замызганной кибитке, продуваемой всеми ветрами? И гордая красавица Ана — никто, безродная цыганка? Кору стало смешно. Цыганка в его замке. В его семье. Просто смешно! Вино бродило в крови и пробуждало самые неожиданные мысли.

Она теперь постоянно ходит в мужском костюме: черные бархатные штаны, заправленные в высокие сапоги, камзол, расшитый серебром, мужская шляпа. Но сегодня, к ужину, затянула свой стройный стан в синее платье из такого тонкого бархата, что он похож на шелк. Эта драгоценная ткань куплена у заезжих купцов за бешеные деньги. Отец не жалеет ничего для дочери…

Но эта женщина стоит того! Кор вспомнил давний сладостный толчок в сердце: однажды, еще подростком, он взглянул на сестру со стороны и понял, что она красива, безумно, потрясающе красива. Теперь он тоже видел это. Как изящны ее длинные ноги и маленькие ступни, как стройны очертания гибкого, грациозного тела… Ни одного некрасивого, грубого движения; даже когда она падает с лошади, она умудряется делать это с достоинством королевы.

Сидит и смотрит в огонь. Отсветы пламени озаряют трогательный овал ее лица, золотистую кожу и окрашивают щеки нежным румянцем. Удивительно длинные ресницы порхают вверх и вниз, а распущенные черные кудри просто до неприличия блестящи. Интересно, как она выглядит там, в своем таборе? Так же породисто и нервно перебирает струны тонкими, сверкающими от драгоценных колец пальцами? Так же надменно кривит маленький яркий рот, когда ей что-то не нравится? Или становится грубой, вульгарной? Кор поморщился.

Низким страстным голосом Ана запела грустную песню на незнакомом языке, и Кор, впыхнув, не отводя от нее тяжелого взгляда, решил, что эта женщина достойна короля. Он допил вино, подошел к Ане; глядя на нее сверху вниз и, как обычно, теребя на груди золотую цепочку с медальоном, он небрежно спросил:

— Как тебе там живется, Ана, под открытым небом?

Ана подняла на брата глаза.

— Хорошо.

— Так уж и хорошо?

Ана промолчала. Кор сел напротив, развалившись в удобном дубовом кресле.

— Ты очень красива… — Он чуть было не сказал "сестра", но вовремя спохватился. — Не подумываешь ли ты о том, чтобы стать королевой?

Ана отложила гитару в сторону. К чему он клонит?

— В каком королевстве?

— В этом. — Кор развязно смотрел на нее, покачивая ногой в красивом кожаном сапоге.

— Я не понимаю.

— В этом, в этом королевстве, в моем королевстве! Что тут непонятного, милая?

Ана возмутилась:

— Почему ты так со мной разговариваешь?

— Я предлагаю тебе стать моей королевой, — Кор выделил слово "моей", а ты жеманишься.

— Твоей? Я… Ты что, ополоумел, брат?

Кор разъярился.

— Какой я тебе брат?! Не строй из себя дурочку! Кто теперь тебе предложит что-нибудь подобное, нищей цыганке из табора?

Ана усмехнулась и невидящими глазами посмотрела на огонь.

— Ну, ладно… — вдруг смягчился Кор. — Я не требую у тебя немедленного ответа, но все же поторопись. У короля должна быть королева.

— Ты еще не стал королем!

— Не сегодня-завтра отец умрет.

Ана с гневом посмотрела на Кора и поднялась.

— И ты так спокойно говоришь об этом? Да, ты не Ян…

— Да! — заорал Кор. — Я не Ян! Еще раз сказать? Яна больше нет, а я вот он, и я скоро стану королем!

— Может быть, даже скорее, чем ты думаешь… — раздался из темноты зала глухой голос.

Тяжело опираясь на палку, к ним шел король. Вид у него был очень больной.

Ана бросилась к нему и помогла сесть.

— О чем это вы тут разговариваете, дети?

— О чистоте королевской крови, — процедил Кор. — О том, какие неожиданные повороты делает судьба. — Он глянул на Ану, которая, выпрямившись, неподвижно стояла у огня.

— Чистота крови… знатность… — задумчиво проговорил король. Сейчас люди придают этому слишком большое значение. Раньше, когда все были равны, то выбирали себе в предводители самого сильного и умного. Он и становился королем. А потом… придумали передавать власть по наследству. Но власть обязывает, Кор. Это тяжкое бремя — быть ответственным за своих подданных… Ян понимал это…

— Из Яна получился бы хороший правитель, — неприятно улыбнувшись, сказал Кор.

— Да, хороший… Но Ян не собирался править.

— Как?

— Он намеревался отдать трон тебе, и мы с ним много раз обсуждали это.

— Это самая невероятная новость за всю мою жизнь, — растерянно произнес Кор.

— Я тоже об этом знала… давно… — отозвалась Ана.

— Мне… очень жаль, что погиб Ян… — как-то не к месту, но искренне сказал Кор.

Ана быстро взглянула на него и отвела глаза. В молчании прошло несколько минут.

— Так о чем вы с Яном договорились, отец? — спросил Кор.

— Тебе будет неприятно услышать это… Я считал, что ты еще не готов править, сын. Ты не так любишь людей, как любил Ян. Иногда мне кажется, что ты вообще никого не любишь. Наверное, в этом есть и моя вина: дети не должны расти, как сорняки в поле, тем более, королевские дети…

— Надеюсь, мы с Яном твои родные дети, а не подкидыши, — холодно перебил его Кор, — и в один прекрасный день никто не придет и не скажет, что у меня нет прав на трон.

Ана, вспыхнув, стремительно выбежала из зала. Король, от гнева задрожав лицом, с трудом встал.

— Поостерегись, сын, я еще жив, и могу оказаться тем, кто это скажет!

И, припадая на палку, вышел вслед за дочерью.

В эту же ночь приснился королю необычный сон. Будто идет он по пустынному замку и в каждом зале видит длинные накрытые столы. Тускло поблескивают в молчаливом полумраке золотые и серебряные кубки и чаши, искрится в них густое красное вино; золотистый виноград свисает прозрачными нежными гроздьями с низких ваз, грудами лежат на столах яркие спелые яблоки, абрикосы, дыни, кроваво рдеют на изломе сочные гранаты.

Король, недоумевая, смотрит на горы фруктов и ягод, разложенных на дубовых столах, на все это сладкое изобилие осени, приготовленное непонятно для кого, ведь вокруг никого нет, и в замке полная тишина… Он хочет взять прохладный бархатистый персик, но пальцы его хватают пустоту.

В тронном зале король, застыв, смотрит, как гора спелых темно-красных вишен, которыми засыпан весь трон, приходит в движение, ягоды начинают расползаться, медленно и бесшумно падать с трона на мозаичный пол. Вишни катятся в разные стороны и, как капли крови, расцвечивают весь пол пугающими красными пятнами.

Оглянувшись, в зыбком мерцании свечей король видит Яна, живого и невредимого. Ян сидит за столом и, ласково улыбаясь, произносит:

— Здесь лучше, отец… Садись рядом. — И похлопывает рукой по соседнему стулу.

… Проснувшись, король долго лежал неподвижно, а потом сказал себе без сожаления, без страха, но с легкой грустью: "Пора мне в путь…"

Ранним прохладным утром во дворе замка вокруг короля, сидящего в своем парадном облачении на троне, безмолвно толпились приближенные и слуги, всё население замка. Каждый подходил к трону, опускался на колени, чтобы выслушать слова, которые говорил ему король, целовал протянутую руку и, хмуро поднявшись с колен, уступал место следующему.

Король знал по имени каждого из трехсот живущих в замке людей, и для каждого нашлось у него приветливое слово. И не было среди них никого, кто не любил бы старого короля. Много лет король мудро правил ими, заботясь об их благе, а сегодня он сидит на белом траурном троне. Бледное лицо его посвежело и покрылось румянцем, будто вновь воспряли все его силы. Болезнь не сломила его гордой, мужественной осанки, глаза смотрят ясно. Даже и теперь, когда длинные волосы, усы и борода белы, как снег, прекрасен его облик…

Последней к королю подошла королева. Она встала на колени, и король долго смотрел в дорогое лицо. Чувства переполняли его, хотелось сказать о многом, но слова не могли выразить все, что он чувствовал, и, глядя на женщину, которую он так любил, король с бесконечной нежностью произнес только:

— Моя королева…

Королева, вздрагивая всем телом, припала к его руке, изо всех сил стараясь сдержать рыдания.

— Ты — королева… — тихо напомнил ей король, прося чтить обычаи, но, сам нарушая их, склонился и поцеловал нежную руку, в которой дрожал кружевной платок.

Вдыхая свежий хмельной воздух, принесенный ветром со сжатых полей, король на белом коне, сопровождаемый сворой своих любимых охотничьих собак, медленно тронулся в путь. Так же, как и его отец, и дед, и прадед, он ехал в старую дубовую рощу. Все смотрели королю вслед, и еще долго замершим в неподвижности людям был виден его синий плащ, отороченный драгоценным мехом, и высокая соболья шапка.

В полдень, когда прояснились задернутые маревом дали, издалека донесся приглушенный собачий вой, и взоры простоявших на ногах несколько часов людей обратились к королеве. Обмякнув, она зашаталась, и если бы не поддерживающие ее руки, непременно упала бы. Казалось, от горя она плохо понимала, что происходит, и Ана с трудом разжала ее пальцы, сжимающие белую птицу.

С первыми взмахами крыльев голубки у королевы вырвался сдавленный горестный стон — только теперь жестокий обычай разрешал выражать скорбь. И людское горе, долго и с трудом сдерживаемое, загоняемое внутрь, хлынуло наружу. Плакали женщины и дети, мужественные воины и мальчики-оруженосцы, только вступающие в жизнь. Ушел любимый король, а с ним и спокойная, без потрясений и невзгод, жизнь.

… В роще, под могучим дубом, закрыв глаза и держа в левой руке обнаженный меч, полулежал на синем плаще старый король. Лицо его было умиротворенным, спокойным. Он уже не слышал ни воя окруживших его собак, ни криков и стонов приближающихся людей.

Его накрыли белым льняным полотном и похоронили рядом с сыном, в широком поле, в выложенной камнями могиле, над которой насыпали высокий курган. И еще долго, глядя на покрытый огненно-желтыми осенними цветами холм, оплакивали люди своего доброго, мудрого короля Властислава.

8.

Ана шла по двору замка мимо ратников, занимающихся, как обычно, своим оружием, и все приветливо улыбались ей. Для них она по-прежнему принцесса, а не нищая цыганка из табора, как презрительно назвал ее Кор, и девушка чувствовала, что их теплое отношение отогревает ее измученное сердце.

Она вглядывалась в знакомые лица и испытывала ужасную неловкость, потому что собиралась найти среди них оборотня. В том, что он живет в замке, Ана не сомневалась. Ее мучили ночные кошмары, и, стыдясь своего страха, она решила действовать.

Ей нужен помощник, верный, испытанный друг, такой, как Любомир. Вернее, сам Любомир, вдруг поняла она, — самый близкий друг отца, его брат, как иногда говорил король. Много разных историй услышала маленькая Ана от Любомира, сидя у него на коленях. Особенно запомнилось ей одно странное предание, пугающее и притягательное.

Высоко в горах, окружающих долину, есть пещера, в которой днем и ночью горит свет. Но не всякому дано увидеть это красноватое мерцание, а только тому, чья душа открыта злу. Ведь не каждый, кто ищет добро, находит добро, но каждый, кто ищет зло, найдет зло. И когда придет человек к пещере, зло хлынет в долину с гор, принося человеческому роду огромные несчастья. Яркий красный глаз пещеры смотрит вниз, на людей, и манит к себе, обещая исполнить самые несбыточные желания…

Еще рассказывал Любомир о колдунье с большой головой, которая бродит по лесам и поворачивает следы людей, направляя их в пропасти и заброшенные колодцы; и люди, возвращаясь против своей воли, пропадают, погубленные злой силой. Услышала Ана и о безжалостных крылатых девах, которые в полдень летают над деревнями и крадут детей, оставленных беспечными матерями без присмотра…

После таких рассказов Ана часто плакала, королева сердилась на Любомира и посмеивающегося король, а сам рассказчик обескураженно поглаживал девочку по головке и неловко успокаивал, придумывая истории повеселее. Своей семьи Любомир так и не завел, отдавая вся силы служению королю.

… Старый воин издалека увидел, как, похлопывая кнутовищем плетки по ладони, в своем черном мужском костюме, по двору идет Ана, и от гнева кровь ударила ему в голову. Королевская дочь шла, оглядываясь, рассеянно и как-то нерешительно отвечая на приветствия. Она явно кого-то выискивала среди людей, занятых повседневными делами.

Чтобы избежать нежелательной встречи, Любомир удалился в конюшню и принялся чистить своего коня, с такой яростью орудуя скребком, что гнедой жеребец едва не валился с ног и время от времени возмущенно ржал.

С тех пор, как умер король, прошло десять дней. Королева, вне себя от горя, сидит в своих покоях и все смотрит в окно. Молодой король, так не похожий характером на своего отца, сразу принялся править очень жестко. На первом же совете, заткнув всем рты, он во всеуслышание объявил, что должники обязаны немедленно вернуть в казну недоимки, иначе им не поздоровится. Особенно это касается крестьян, почему-то забывших, что король должен есть и пить по-королевски, а не как простой ратник. Высокомерие короля кое-кому понравилось, заговорили о сильной руке и наперебой старались угодить правителю.

Старого Любомира эта мышиная возня не интересовала. Ему вспомнился рассказ об одной женщине, которая, ущемляя своих детей, для себя не жалела ничего. Ее главное правило было: "У детей должна быть здоровая мать." Посмотрев на молодого короля и послушав его речи, старый воин покачал головой. У матери должны быть здоровые дети, подумал он. А твои дети в опасности, юнец. Кто-то заикнулся о волке. Король небрежно ответил, что с волком будет покончено в считанные дни.

Дыры в крепостной стене заделали со всей тщательностью, за два дня возвели несколько новых сторожевых вышек и удвоили охрану замка. Теперь в него входили только через центральные ворота, которые запирались еще до захода солнца.

Но за пределами замка, в долинах, уже укутанных по утрам сырыми туманами, волк лютовал по-прежнему. Любомир сам ездил смотреть на тела двух лесорубов, которых загрыз волк. Это были рослые, сильные мужчины, ведь не всякому под силу валить вековые деревья. Так же, как и у Яна, у них было разорвано горло. Проклятая тварь! Любомир прожил долгую жизнь, но никогда не видел, чтобы зверь так нагло охотился за человеком.

Король с дружиной опять ловит волка в лесах. В округе, наверное, уже не осталось ни одного волка, всех истребили, но черного убить не удается. Еще бы.

Уж кому, как не Любомиру, знать, что этот волк — оборотень…

В ту ночь, когда Любомир единственный раз видел волка, он, войдя через пролом в сад, выворотил из земли огромный камень и завалил им дыру в стене. Потом прошел вдоль внутренней стороны крепостной стены, ограждающей сад, и не обнаружил в ней больше никаких лазеек. Сад густой, но небольшой, Любомир обшарил его, как свои карманы, с той же легкостью, и убедился, что волк не мог улизнуть из замка. Остается одно: волк живет среди них. Как только зверь проникает в замок, он становится человеком. Ни одна собака не тявкнула в спящем замке, потому что оборотень, проходящий мимо них, был им хорошо знаком. Никого не загрыз в замке возвращающийся сюда после страшных ночей волк — он здесь живет, здесь его звериное и человечье логово.

Любомир поклялся, что убьет эту тварь. Об этом его просил и Властислав:

— Удостоверься в том, что ты не ошибся, и пусть даже перед тобой будет женщина или ребенок, убей оборотня, Любомир…

Несколько ночей подряд старый воин, надеясь найти волка и не выпуская из рук короткого меча, со своими двумя собаками обходил замок снаружи. Пустое занятие, понял он, когда вдруг вспомнил о старом подземном ходе, ведущем в замок. Его прорыли давным-давно, чтобы в случае опасности и угрозы неминуемой гибели женщины и дети могли покинуть замок и укрыться в лесах. О нем мало кто знал, и Любомир заскрипел зубами, поняв, сколько упущено времени и скольким людям можно было спасти жизнь, вспомни он об этом раньше.

Вновь он неутомимо обходил окрестности замка, все увеличивая круги, но дыру в земле найти не мог. Не доверяя никому, он действовал в одиночку, надеясь только на свою крепкую руку. Проклиная себя за тупость и забывчивость, он вспомнил, что подземный ход идет из старой башни замка, где уже давно никто не жил.

Просидев в засаде у башни две ночи, Любомир сделал ужасное открытие: в башню, крадучись, как вор, ходит королевская дочь.

В первую ночь он увидел в свете луны, как кто-то тайком прошел в старую башню по переходу, соединяющему ее с башней, где жила королевская семья. Переход был сделан в виде открытой галереи, и Любомир издалека смог разглядеть только то, что человек одет в синее.

Под утро продрогший Любомир, подкравшись поближе и затаившись в укромном месте, увидел, что из башни идет, пошатываясь, как от страшной усталости, Ана, закутанная в синий плащ. Любомир не поверил своим глазам.

— Где же справедливость? Куда смотрят наши боги? — весь следующий день спрашивал себя сраженный наповал этой новостью старый воин.

Неужели Властислав подозревал дочь, когда говорил: "… пусть даже перед тобой будет женщина или ребенок…"?

Нет, этого не может быть. Ана сама чистота. Если же, изменив своей доброте, уму, красоте, даже она вступила на путь зла, в чем тогда вообще искать опору в жизни?.. И как объяснить необъяснимое: зачем королевской дочери оборачиваться волком и сеять вокруг себя смерть?

Любомир недолго искал причину. Если его догадка верна и оборотень Ана, то может быть только одно объяснение: положение Аны пошатнулось после того, как она стала водиться с цыганами, всегда имевшими дурную славу в этих краях. Не пристало королевской дочери, даже приемной, якшаться с бродягами, не приученными работать на земле, конокрадами — так говорили многие. И в этих словах была доля правды. Власть — вот что ей нужно!

… Во вторую ночь Любомир проник в галерею, открытую всем ветрам, и спрятался за каменным уступом, откуда галерея хорошо просматривалась. В полночь мимо него прошла Ана. Луна освещала ее бледное, искаженное страхом лицо и полные тоски глаза. Она шла, как пьяная, словно делая усилие для каждого следующего шага.

Любомир, пораженный этим зрелищем, прирос к месту. Неожиданно луна скрылась в тучах, и галерея погрузилась во тьму. Как слепой, Любомир осторожно проследовал за девушкой в старую башню, но когда глаза его привыкли к темноте, он не обнаружил Аны впереди себя — она как сквозь землю провалилась.

Старый воин метался по каким-то узким сырым переходам, темным коридорам, в которых с писком разбегались под ногами крысы, натыкался на маленькие закрытые дверцы, скользил по мокрым грязным лестницам, задыхался от затхлого воздуха и неприятных запахов и, проплутав в башне целый час, кое-как нашел дорогу назад, в галерею. Проклиная дурацкое строение, которое, видно, не случайно оставили люди, он принялся терпеливо ждать.

Перед самым рассветом Ана вернулась в свои покои. Та же бледность и измученный вид. Где она пропадала эти несколько часов? Разве нормальный человек станет бродить по ночам по жутким лабиринтам старой башни в обществе крыс и летучих мышей? Ана, Ана… Маленькая красивая девочка у него на коленях…

Любомир смахнул злые слезы, навернувшиеся на глаза, и хотел сразу зарубить королевскую дочь, но вспомнил слова Властислава: "Удостоверься в том, что ты не ошибся…" Однажды они уже ошиблись, решив, что волк — это Дол, и вскоре погиб Ян. Властислав так по-детски радовался, видя в сыне себя, так гордился им, что когда Яна не стало, не смог перенести эту боль…

Нельзя ошибиться, но и медлить нельзя, иначе погибнет и второй брат, и трон займет эта хитрая, жестокая девка из табора, которая столько ночей пропадала то у цыганских костров, то неизвестно где, заявляясь, как сейчас, только под утро. Сегодня ночью он подберется к этой твари поближе, чтобы увидеть ее истинное обличье, и тогда ей не поможет ни ночь, ни ее злое колдовство.

… Ана нашла Любомира в конюшне, где он чистил коня. Друг отца уставился на нее, как на привидение. Всегда добрые серые глаза зло прищурены, губы сжаты. Ана растерянно молчала. Любомир тоже не горел желанием вступать в разговор и отводил глаза. Ему пришла на ум поговорка "Волки рыщут — пищу ищут", и по спине пробежал холодок.

Ана растерянно повернулась, чтобы уйти, но Любомир вдруг окликнул ее деланно-приветливым тоном:

— Зачем пришла, Ана?

Девушка нерешительно взглянула на него.

— Я надеялась, что ты поможешь мне найти волка…

Любомир онемел от ее наглости. Да, это как в бою… лучшая защита нападение… Ищет волка… Неужели заметила, что он следит за ней? Впившись в девушку взглядом, он веско произнес:

— Я тоже ищу его, и кое-что мне уже известно. Завтра… я найду тебя… и мы все обсудим.

Тщетно он пытался найти в ее лице следы смятения или испуга. Она была невозмутима, разве что немного удивилась. Кивнула, как ни в чем ни бывало, повернулась и ушла.

Маленькая негодяйка, с ненавистью думал Любомир, глядя девушке вслед. Сегодня ночью ты умрешь. Это будет справедливо.

К важнейшей в своей жизни ночи Любомир подготовился основательно: выходя на охоту на оборотня, он захватил с собой короткий острый меч, кинжал, несколько дротиков, которые он умело метал на большие расстояния, смоляной факел, кремень и трут.

Придя в старую башню за час до полуночи, он выбрал удобное место, с которого был виден вход из галереи внутрь неумно построенной громады, и затаился в ожидании. Королевская дочь должна пройти в двух шагах от него, и теперь он ее не упустит.

Где-то капала вода и пищали крысы, от каменной стены веяло ледяным холодом, но Любомиру было жарко. Он слышал, как натруженно работает его старое сердце, и мысленно просил его не подвести сейчас, когда от него зависит жизнь многих людей.

Положивший обе руки на ножны, чтобы мгновенно выхватить нож и кинжал, старый воин не услышал, как сзади к нему бесшумно подошел огромный черный волк…

… На следующий день король, решив перевооружить дружину и увеличить ее состав, послал за начальником стражи. Любомира нигде не могли найти. Долгие поиски в замке и его окрестностях ничего не дали. В лесочке неподалеку случайно нашли деревянный амулет в виде ястреба, летящего сквозь солнечные лучи, и кто-то вспомнил, что точно такой же был у Любомира. Король, лично выехавший на место, где нашли амулет, обнаружил на земле след огромной волчьей лапы. Собаки трусливо отказались идти по следу, гневу правителя не было предела, и в тот день приближенные старались как можно реже попадаться ему на глаза.

9.

В своих снах Ана часто складывала из мозаики портрет и не могла его сложить: не хватало нескольких кусочков, штрихов, а без них не получалось лицо. Во сне нужно было войти в темную комнату и заглянуть под стол — там было то, что довершит незаконченный портрет. Ана искала эту комнату и в своих снах, и проснувшись — одновременно желая ее найти и страшась этого.

Среди ночных кошмаров, мучивших ее, один был особенно страшен.

… Вот рушится стена ее спальни, и девушка выходит в ярко освещенный зал, где играет музыка и много красивых, празднично одетых людей. Ана видит со стороны и себя: она в своем самом нарядном платье, сиреневом, воздушном, порхает среди гостей, как яркая дивная бабочка. Все в восхищении от принцессы.

Неожиданно Ана вспоминает, что в замке траур, и пытается сказать об этом веселящейся толпе, но каждый с осуждением обрывает ее на полуслове и сердито отворачивается.

Входит король, он недоволен и кого-то ищет глазами в людском водовороте. Увидев Ану, Кор за руку выводит ее к трону, усаживает и устремляет на похолодевшую от недоброго предчувствия девушку горящий взор. Все смотрят на принцессу, музыка смолкает.

Ана видит, что у девушки, сидящей на троне, вдруг вылазят клыки, лицо быстро зарастает шерстью и вытягивается в кошмарную волчью морду. Принцесса в ужасе ощупывает свою преобразившуюся голову и хочет закричать, но из горла, будто сжатого безжалостной рукой, вырывается только звериный рык. Толпа людей в панике разбегается, круша и опрокидывая все на своем пути, женщины визжат и плачут от страха. Среди страшного шума и грохота Кор, указывая на Ану, с отвращением и ненавистью произносит:

— Убейте волка.

Мужчины с обнаженными мечами бросаются к ней.

… Ана кричит и просыпается. Она не сразу решается поднести к лицу руки, осторожно, почти теряя сознание, прикасается к гладкой щеке, плачет и, отходя от пережитого кошмара, долго ощупывает горячее лицо. Но она знает, что это еще не конец ее страданиям.

Неведомая пугающая сила поднимает ее с постели и уже много ночей подряд заставляет красться среди ночи по промозглой осенней темноте, пахнущей мышами, на верхний этаж старой башни, вглядываться в таинственные тени далеко внизу, слушать уханье сов и изломанный, неровный свист ветра. В этой ночной горячке она часто уже не понимает, где сон, а где явь, и ночные кошмары болезненными воспоминаниями и днем терзают ее…

Однажды, хмурым осенним утром, Ана через слугу получила от брата приглашение поохотиться вместе с ним на оленя. Она уже давно не выезжала, и ей вдруг страстно захотелось подышать свежим холодным воздухом, стряхнуть с себя тоску и грусть. Передав свое согласие, она быстро переоделась и спустилась во двор, где охотники во главе с самим королем в полной готовности уже ждали ее.

Кор, гарцующий на прекрасном гнедом коне, покрытом расшитой золотом попоной, был одет с роскошью, бьющей в глаза, чрезмерной и нарочитой. Все, на что падал взор Аны, вызывало у нее немой протест: украшенные жемчугом ножны, вычурные золотые пряжки на сапогах, позолоченная сбруя коня. Все это было бы уместно на парадном приеме, но не среди унылых осенних пейзажей.

Королевская свита была одета под стать королю, в охотничьи костюмы, просторные плащи на меху, лисьи и собольи шапки. Король пребывал в отличном настроении, и в его окружении царило радостное оживление. Застоявшиеся кони всхрапывали, собаки бегали вокруг них, подрагивая от холода. А королева-мать, сидя у окна, безучастно смотрела на пеструю толпу, в нетерпении поглядывающую на распахнутые ворота замка.

Ана на своем Ветре присоединилась к всадникам, и шумная кавалькада устремилась в долину. Там холодные утренники уже серебрили изморозью порыжевшие от увядшей травы холмы и поля; опустевшее с отлетом птиц низкое небо осень вовсю раскрашивала в серые, скучные цвета, и резкий ветер шелестел над темной речной водой сухими стеблями камышей.

Разогрев коней и собак бешеной скачкой по пустынным полям, где далеко окрест раздавался каждый звук, охотники въехали в лес. Ловчих выслали вперед, и вскоре звуки рожка возвестили о том, что олень найден. Возбужденные охотники ринулись загонять несчастное животное.

Ана выехала из леса и поскакала по бездорожью среди невысоких холмов, мимо прозрачных обнаженных рощ, и скоро охота осталась далеко позади.

Король ликовал: сегодня он лично добыл двух оленей и кабана. Решив еще раз попытать счастья и загнать лисицу, охотники разъехались по полям. Через час, вдоволь насладившиеся жестокой забавой всадники, кто поодиночке, кто небольшими группами, съезжались к подножию заросшего колючим кустарником холма и громко обсуждали подробности удавшейся охоты.

Неожиданно вдалеке, из-за гряды холмов, прикрытых белесой дымкой, показалась принцесса. Она гнала коня во весь опор и что-то встревоженно кричала, но сильный ветер относил ее слова в сторону. Мужчины дружно поскакали ей навстречу.

И конь, и всадница были ужасно измучены и напуганы. Откидывая с побледневшего лица длинные растрепавшиеся волосы, Ана закричала приблизившимся охотникам:

— Волк! Там! — Она показала плеткой назад, за холмы. — Он гнался за мной! Черный волк!

Выхватив мечи, мужчины ринулись в направлении, указанном Аной. Ее взмыленный конь кое-как поспевал за ними, и со стороны казалось, что он вот-вот рухнет на дрожащую от топота копыт землю. Преодолев гряду холмов и сверху внимательно осмотрев местность, всадники осторожно спустились в небольшую долину, где между островками дубовых рощ извивалась серой лентой река. По долине были в беспорядке разбросаны огромные валуны; за каждым из них могла притаиться опасность, поэтому отряд продвигался медленно.

Вдруг слева, из небольшого леска, донесся слабый звук охотничьего рога: кто-то подавал двукратный протяжный сигнал. Это была просьба о помощи. Помчавшиеся на этот зов охотники с ужасом обнаружили истекающего кровью короля, у которого сапог на правой ноге был изодран в клочья. Рядом, с разорванным горлом, лежал его красавец-конь. Собаки обнюхали забрызганную кровью землю и, испуганно скуля, сбились в кучу.

Король был бледен от потери крови, раздражен и на все вопросы только сердито ответил:

— Черный волк.

Рану быстро перевязали, короля посадили на другого коня, и часть всадников исчезла в поисках волка за деревьями, остальные невесело тронулись в обратный путь. День был испорчен. Оглядев присутствующих, король спросил:

— Где Ана?

Но принцесса уже показалась на гребне холма. Она медленно ехала на измученном коне и не спускала глаз с приближающегося в толпе всадников короля.

— Что случилось, Кор? — хриплым от волнения голосом крикнула она издалека. — Ты ранен?

— Все в порядке, — отмахнулся король и обратился к спутникам: — Я боялся, что вы слишком далеко, но, к счастью, мой рог был услышан.

— Это принцесса привела нас сюда, — сказал рослый рыжебородый ратник, которого король, в числе других десяти молодцов, всегда брал с собой для охраны.

Король удивился и, пристально глядя на подъезжающую Ану, медленно произнес:

— А откуда принцессе было известно, что я здесь?

Его слова произвели неприятное впечатление на подданных. Все задумались, хмуро поглядывая на принцессу. Ветер донес до Аны этот разговор, и, подъехав, она с вызовом возразила:

— Я понятия не имела, что король здесь! Я не приводила вас к нему. Я сказала, что волк, гнавшийся за мной через всю долину, отстал здесь, за холмами. Вы поскакали сюда и, вижу, обнаружили раненого короля. И вообще, я не понимаю, в чем тут дело…

Рыжебородый ратник усмехнулся:

— В том, что на короля напал волк. Странно, что принцесса, примчавшаяся из этих мест, не слышала ни криков, ни звуков рога.

Ратники на пританцовывающих конях медленно и незаметно окружали Ану, недобро оглядывая ее. С каждой минутой их подозрения росли.

— Да… Я ничего не слышала… только свист ветра в ушах…

Принцесса казалась взволнованной и немного растерянной. Король хотел снова двинуться в путь, но рыжебородый, уже с открытой ненавистью смотревший на Ану, обратился к нему:

— Повелитель наш, дозволь мне сказать. — Изнемогший от раны король недовольно поморщился, но кивнул. — Принцесса искала Любомира, и в ту же ночь волк убил его.

— Это правда, Ана? Зачем ты искала Любомира? — удивился король.

Девушка молчала, опустив глаза. Незаметно приблизившиеся к Ане двое ратников бросились на нее и схватили с обеих сторон за руки. Мгновенно девушка, навалившись всем телом на левого всадника, правой ногой нанесла сильный удар в лицо другому и высвободившейся правой рукой выхватила короткий меч из ножен, висевших у нее на поясе. Все произошло настолько быстро и неожиданно, что второй всадник, не дожидаясь, пока меч вонзится ему в грудь, отпрянул. Ана подняла коня на дыбы и, размахивая мечом, крикнула:

— Уберите свои грязные лапы! Вы что, думаете, что я волк?!

— Прекратите! — зло закричал король на ратников. — С ума сошли?

Всадники тотчас разбились на две враждебные группы: свита окружила короля, а ратники сгрудились поодаль. В который раз за сегодняшний день обнажились мечи. Ана, отъехав на безопасное расстояние, с тревогой следила за происходящим.

— Не покрывай оборотня, король! Справедливости! Мы сами разберемся с ней! — хмуро кричали обозленные ратники.

Рыжебородый приблизился к королю и, бесстрашно глядя ему в глаза, сказал:

— Волк убил уже столько людей, сколько родилось в долине за шесть лун — так говорят в деревнях. Он убил моего брата. Позволь нам проверить твою сестру огнем. — Король вздрогнул. — Мы привяжем ее к дереву, разложим рядом большой костер и будем ждать. Если она оборотень, она примет свой колдовской облик, если нет — с принцессой ничего не случится. Позволь нам сделать это! Люди в долине ропщут…

— Мне плевать на то, что они ропщут! — закричал король и ударил рыжебородого плеткой по лицу так, что брызнула кровь. Ратник, охнув, схватился за лицо. Его лошадь испуганно шарахнулась в сторону. — Здесь я король! Однажды я уже убил того, кто был мне дорог! — свирепея, страшным голосом кричал Кор. Притихшее окружение покорно внимало. — Не сметь трогать принцессу! Пошли все прочь! — И первый поскакал в замок.

10.

Ана пришла на половину Кора нежданно-негаданно. В подсвечнике на столе горели всего две свечи, их мерцание едва освещало лицо сидящего напротив Аны Кора, и девушка, легко и изящно передвигаясь по большой, излишне роскошно обставленной комнате, зажгла все свечи, какие только нашла. Кор, усмехаясь, наблюдал за ней.

Когда засияло множество огоньков, Ана вновь села за стол напротив брата. Выглядела она довольной. Кор налил ей вина, но Ана не прикоснулась к нему.

— У тебя здесь холодно… Наверное, уже лет сто не зажигал камин? сказала она.

— Я не такой нежный, как ты, — фыркнул Кор. — Платьев не ношу.

— Я иногда надеваю мужской костюм, — с шутливым вызовом ответила Ана.

— Я заметил.

Кор пил вино, спокойно поглядывая на Ану, и не торопился расспрашивать. Принцесса была немного бледна, но по-прежнему красива.

— Я хотела тебя поблагодарить за то, что ты не дал меня унизить, вчера на охоте… — выговорила Ана, опустив глаза.

— Тебе нечего бояться.

— А я боюсь, Кор, я очень боюсь волка…

— Стены замка надежны, как скала.

— Да… Но только вчера волк напал на тебя… Как твоя рана?

— Все зажило, как на собаке.

— Фу, какое грубое сравнение!

Кор хрипло рассмеялся.

— Что, не любишь собак?

— Как и ты.

— Да. — Кор помрачнел. — После Дола я не люблю собак…

— Извини… У тебя тут… не хватает женской руки… — запинаясь, проговорила Ана и обвела глазами комнату.

Она уронила под стол свой крошечный кружевной платок, который держала в руке, шурша платьем, наклонилась и подняла. Тут же встав, она нерешительно пошла к двери. Кор хищным движением метнулся за ней и, взяв за плечи, повернул к себе. Ана казалась очень смущенной, по ее бледному лицу пошли красные пятна. Кор настороженно смотрел на нее.

— Ты помнишь наш разговор? — прошептала Ана. — Кажется, ты сделал мне предложение…

Кор расслабился и, наклонившись, медленно поцеловал девушке ладонь. Не выпуская ее руку и пристально глядя в зардевшееся лицо, он спросил:

— И какой будет ответ?

— Я согласна…

Кор довольно рассмеялся:

— Моя королева… — И поцеловал на внутренней стороне ее смуглой обнаженной руки тоненькую синюю жилку.

По телу Аны пробежала дрожь. Кор жадно привлек ее к себе, но тут в дверь громко постучали. Кор вздрогнул, Ана выскользнула из его объятий и через мгновение уже открывала дверь.

— Кто там? — недовольно спросил Кор Ану, придержав дверь ногой.

— Мои служанки. Я просила их поторопить меня — мама боится надолго оставаться одна…

— А почему там мужские голоса? — спросил Кор и уже мягче, шутливо, добавил: — Ты что, привела с собой весь замок?

— Дорогой… — Кор улыбнулся. — Я боюсь одна ходить вечером по замку… Ты же не хочешь, чтобы меня съел волк? — кокетливо проговорила Ана.

— Не хочу… Ты мне нравишься живой.

Ана на прощание махнула кружевным платком и растворилась в ночи.

Холодная осенняя ночь царила в старом саду. Изредка сюда доносились выкрики дозорных со сторожевых башен: "Прочь от замка, прочь!" Деревья, качаясь, шумели голыми ветвями, шелестели засохшие побеги дикого хмеля, обвившие старые, доживающие свой век вербы, и пронзительный ветер гонял по земле потемневшие сухие листья.

Кор часто, почти каждую ночь, приходил сюда, на могилу Дола, устроенную в укромном уголке сада, рядом со старым колодцем. Здесь ему становилось спокойнее, но боль от потери еще не прошла. Его заставили сделать это, убить своего лучшего друга, сгубить ни за что, и рана в душе еще саднила. Я не хотел, Дол, говорил он невысокому темному холмику, в который раз прося прощения у старого пса, виноватого лишь в том, что он был похож на волка. Это теперь я король и могу делать все, что хочу, а тогда не мог… Как славно мы порезвились бы сейчас с тобой в лесах…

Кор вспомнил, какой неуклюжей размашистой трусцой спешил к нему Дол, заслышав издали его шаги. Голова покачивается, прыжок, несильный удар лапами в живот, и игра началась. И всегда горд и независим… Лишь однажды Кор увидел испуганного Дола — когда решил глупо и зло пошутить: вынул из ножен меч и зачем-то махнул им перед самой мордой пса. Шерсть у Дола на загривке встала дыбом, уши опустились и оттянулись назад, а хвост прижался к ногам. Кор потом долго не мог вернуть доверие Дола и преодолеть его гордую отчужденность.

Где-то хрустнула ветка, и Кор насторожился. Вчера садовник, по просьбе Аны, рассыпал по саду какую-то вонючую дрянь, дескать, слишком много развелось землероек и кротов, и теперь резкий, невыносимый запах бил в нос, заглушая все остальные, доводя до головокружения. Пора идти, скоро рассвет…

Ана, как дикая кошка, прыгнула с ветки на волка, лежащего под старым деревом, и вонзила сверкающее лезвие в самое основание головы, где мощный загривок переходил в туловище, и, задыхаясь от отвращения, навалилась всем телом на рукоять, чтобы острое жало как можно глубже поразило эту нечеловеческую, враждебную плоть. Отскочив, она с силой выдернула кинжал, и темная кровь ударила струей.

Черный волк, упав набок, силился повернуть огромную страшную морду, но не мог. Ана поняла, что он хочет увидеть, от кого принял смерть. Она подошла и, встав на колени, заглянула в волчьи, уже подернутые пеленой глаза.

— Это я, — тихо сказала она волку.

Гнев и сострадание боролись в ней и отражались на ее лице, и волк понял это. Он закрыл глаза, вытянулся в струну на прихваченной ранними заморозками земле и испустил дух.

Наступал серый рассвет. Очнувшись от минутного забытья, Ана в полумраке нащупала на шее мертвого волка золотую цепь с медальоном и сорвала ее, сломав застежку. Потом встала и, заглянув в старый бездонный колодец, бросила в него знак королевской власти. Старая нянька говорила ей, что этот колодец хранит много тайн. Что ж, сегодня к ним присоединилась еще одна…

Ана вынула из-за пазухи сложенное в несколько раз тончайшее белое полотно и накрыла им волка. Затем, раскидав под дубом, рядом с могилой Дола, хрусткую осеннюю листву, в рыхлой лесной почве вырыла яму, помогая себе кинжалом.

Черный волк лег в землю рядом с тем, кого любил в этой жизни. Нарубив веток, Ана забросала ими свеженасыпанный холмик земли и толстым слоем запорошила его листьями, потом присела рядом. Все плыло у нее перед глазами. В каком-то оцепенении она протянула в сторону руку, чтобы в нее вложили птицу, вздрогнув, очнулась и закрыла лицо руками.

В последний раз взглянув на печальное место, Ана прошла из сада в конюшню, вывела оседланного Ветра и, завернувшись в темный плащ, подбитый мехом, умчалась в долину, в затянутые пепельными туманами просторы. И больше никто никогда не слышал о прекрасной принцессе.

А в замке на горе очень скоро угасла королева, потерявшая вдруг все, что наполняло ее жизнь смыслом.

Глава третья. Дуй

1.

Над тихой долиной промчались века и стерли в пыль гордые очертания каменной громады замка на скалистом мысу. Зубцы башен обвалились, стены разрушились, тлен и запустение царили теперь в жилище королей, где давно уже селились и множились только стаи воронья.

Старый ворон, живший в замке почти триста лет, часами грел на солнце свои кости и равнодушно наблюдал, как там, внизу, в прежде ярко зеленеющих долинах, исчезают густые высокие леса и мелеют быстроводные реки. Некогда плодородные, черные земли заболачиваются, и глубокие овраги, как морщины, избороздили просторные поля. Люди уходят все дальше, в глубь долины, тесня соседей, селясь на каменистых склонах гор, мало пригодных для жилья, и отсюда, с высокой полуразрушенной башни, человеческие жилища кажутся старому ворону крохотными и ненастоящими. Знойные пыльные ветры иногда приносят из тех далеких мест слабые запахи дыма от очагов, и тогда мрачно нахохлившейся птице вспоминается давняя суетливая, шумная жизнь в замке, забытые лица давно ушедших людей…

Ворон дремлет, склонив голову. Вместе с ним в надвигающихся сумерках засыпают темные печальные развалины, над которыми встает в своем зыбком сиянии вечная луна.

День клонился к вечеру, и юноша, неохотно помогающий отцу вынимать из печи горячие противни, часто и с тоской поглядывал в низкое маленькое окно на быстро темнеющие горы. Его отец, ловко управляясь с пышущей жаром печью, весело напевал, что-то громко спрашивал у сына и, привычно не дождавшись ответа, снова начинал петь.

Юноша ненавидел эту веселость отца. Как можно все время быть в хорошем настроении, когда в доме часто нечего есть, кроме куска вчерашнего хлеба? Подавать нищим милостыню, зная, что отдаешь последние деньги?

В их селении они едва ли не самые бедные. Не потому, что отец мало работает — он стоит у печи с утра до ночи — а потому, что для других он ничего не жалеет. Он не умеет копить. Он не думает о завтрашнем дне. Один-единственный раз ему представилась возможность выдвинуться: его пригласили в деревенский совет на уважаемую и денежную должность. А он что ответил? Юноша зло посмотрел в спину отцу. "А кто тогда будет печь хлеб?" И остался в своей маленькой тесной пекарне — печь хлеб. Летом — в удушающей жаре, зимой — на ледяных сквозняках. Хлеб у отца получается чудный, вкусный. Его раскупают мгновенно, едва мать выносит лотки с горячей выпечкой на деревенскую базарную площадь. Но почему нужно продавать его почти задаром?!

Зачем отец с матерью наплодили детей, которых никогда не смогут обеспечить: дать денег, построить каждому по хорошему, просторному дому? Он не просил, чтобы они родили его и выбросили нищим в этот враждебный, не ждущий его мир. Ему надоело стесняться — до головокружения, до тошноты дешевой выходной одежды, в которой вся семья по воскресеньям ходит в церковь. Надоело не замечать косых взглядов, которые сверстники бросают на его стоптанные башмаки. Он ненавидит это вечное безденежье, вечную бедность. И отцовское беспечное отношение к жизни вызывает у него только жгучую злобу и стыд. И мать под стать отцу — все время довольно щебечет, наглядеться не может на эту ненасытную ораву, только успевает всех обстирывать да вытирать носы…

Юноша злобно пнул одного из путающихся под ногами братьев, остальные, с воплями, разбежались сами.

Бабка, мать отца, как-то рассказала внуку, что отец происходит из знатного, чуть ли не королевского рода, и что когда-то, очень давно, его предки владели всем этим краем. И здесь, в долине, и за горными кряжами на востоке простирались их владения. Юноша не раз пытался представить себе это: власть, огромные богатства, тысячи подданных… Все это было когда-то и у кого-то, но не у него и не сейчас. Ему остался только разрушенный замок на горе, бесполезная груда развалин. Все раздарили и развеяли по белу свету беспечно-щедрые, безалаберные, как и их потомок, короли…

Вон он, королевский отпрыск, стоит у печи в протертых до дыр штанах, весь обсыпанный мукой, и мурлычет что-то себе под нос. И беспрестанно сует то крендель, то булочку забегающим к нему с улицы в пекарню голодранцам, вечно голодным и разевающим рот на чужой кусок! Это сводило юношу с ума. Он громыхнул последним противнем и, не глядя на отца, молча вышел из душного чада пекарни наружу, на улицу, где лицо сразу обдала бодрящая свежесть летнего вечера.

Сумерки уже сгустили прозрачный воздух до ослепительной синевы и окрасили синим дома, деревья, горы. Над притихшей деревней, прилепившейся к подножию невысоких пологих гор, вставала ранняя белая луна. Редко тявкали сонные собаки, в соседнем доме плакал ребенок, и мать негромко пела ему колыбельную.

Обогнув низкое строение пекарни, юноша стремительно зашагал по узкой тропинке вверх, к самой вершине Ненужной горы — так люди прозвали холм, перегораживающий ведущую в долину с гор широкую дорогу. Низкая луна и редкие звезды освещали ему путь, и вскоре юноша добрался до цели огромного черного камня, мрачной глыбой лежащего почти на вершине холма.

Про этот камень рассказывали чудеса. Будто бы много лет назад, может, двести, а может, и триста, он лежал внизу, в долине. Но то ли лежать ему там наскучило, то ли по другой какой причине, но тяжеленный округлый монолит вдруг принялся медленно, как старая сонная улитка, ползти в гору, преодолевая за год расстояние в один человеческий шаг.

О странном камне, живущем своей непонятной жизнью, люди всегда говорили неохотно и шепотом и пугали им непослушных детей: "Вот камень услышит!.."

Юноша не боялся камня. Год назад он насмелился осторожно приблизиться к таинственной глыбе, обошел ее со всех сторон, прикладывая ухо к холодным бокам, погладил, потом похлопал неровную, чуть сглаженную, поверхность и наконец по еле заметным трещинкам и впадинам забрался на высокого, в четыре человеческих роста, каменного великана.

Стоя на нем, юноша окинул взором лесистые склоны гор к западу от Ненужной горы и вдруг заметил далеко впереди себя, на соседнем холме, слабое красноватое сияние, то появляющееся, то исчезающее. С этого дня он потерял покой. Это была та загадочная пещера из бабкиных рассказов, в которой исполняются любые человеческие желания. Удача повернулась к нему лицом, и теперь у юноши появилась самая главная в жизни цель — дойти до пещеры.

Едва он спускался с черного камня, потом с горы и углублялся в лес, как тут же сбивался с пути и оказывался далеко в стороне от заветных огней. Часами, в ночной тишине, смотрел он на далекий свет, притягивающий его, как свеча мотыльков, и твердил себе, как безумный, что обязательно дойдет, чего бы это ему ни стоило, иначе его безрадостная, унылая жизнь никогда не переменится.

Уже год его зоркий взгляд напрасно выискивал в море однообразных деревьев, покрывающих холмы, какой-нибудь приметный знак, ориентир, по которому можно найти таинственное место. Черный камень за год продвинулся ровно на шаг, и юноша, глядя на него, часто думал о том, куда так упорно, века напролет, стремится молчаливая громада. Не туда ли, куда и он сам? И какие желания таятся в его холодной непроницаемой глубине?

… Сегодня красное окно далекого загадочного дома светилось особенно ярко, и юноша в мрачном отчаянии решительно зашагал в его сторону по темному ночному лесу, полному пугающих шорохов и скользящих за деревьями неясных теней.

Свет вдали мелькал, не исчезая, и горел все ярче. Юноша рвался к нему, забыв про осторожность, и, внезапно налетев в темноте на пень, упал. Острый сучок распорол ему ладонь. Теплая кровь обильно закапала на землю, но сжав руку в кулак и стиснув зубы, он, не теряя времени, продолжил свой путь.

Огни сияли уже совсем рядом, как вдруг за своей спиной, среди таинственных ночных звуков, он различил прерывистые шаркающие шаги, будто за ним, поминутно останавливаясь, брел немощный, больной человек. Юноша спрятался за неохватное дерево и вгляделся в темноту.

Пригнувшись к земле и принюхиваясь, как собака, шла по его следам безобразная старуха с большой головой. Она всматривалась в капли крови, что темнели на мягкой земле, и что-то бормотала. Юноше стало не по себе, но когда бабка поравнялась с ним, он вышел из-за дерева и встал перед ней, не говоря ни слова. Злоба переполняла его: сейчас, когда до цели оставались считанные шаги, ему мешает эта старая ведьма!

Старуха, не разгибаясь, скособочила шею и глянула на него пронзительными прищуренными глазами. Она молча разглядывала высокого светловолосого незнакомца, худого и нескладного, со злым, ожесточенным видом взиравшего на нее, и, наконец, проговорила:

— Так вот ты какой… — Ее нежный, мелодичный голос журчал, как маленький весенний ручей, и, оглянувшись, юноша поначалу даже не понял, что это заговорила безобразная старуха. — Я думала, за века кровь королей разбавлена, и род прервался. Я глазам своим не поверила, когда увидела эти голубые капли…

— Голубые?.. — Юноша поднес к глазам пораненную руку. Падающая на землю кровь была обычной, темно-красной в свете луны. — Она красная…

Старуха хмыкнула.

— Как тебя звать? — спросила она.

Юноша опустил глаза. Еще одна рана в душе… Когда-то дальний родственник отца, взглянув на сердито орущего в колыбели младенца, воскликнул: "Ох, ты… какой важный, надутый… Дуй!" И это нелепое имя прилипло к нему, как репей, а настоящее вскоре затерялось, забылось.

— Можешь не отвечать, я уже знаю, — сказала старуха, внимательно глядя на юношу своими маленькими выцветшими глазами.

Ее непривычно огромное лицо было желтоватого цвета, неприятно-болезненного, а жидкие седые волосы, собранные на затылке в крохотный пучок, едва прикрывали голый череп. Крючковатый нос хищно нависал над большим ртом с его синими узкими губами. Более безобразного лица юноша никогда не видел, и не мог отвести глаз, рассматривая его. На мгновение он даже забыл, куда шел.

— Поцелуемся? — сказала бабка, заметив, как пристально он изучает ее, и звонко захохотала каким-то чужим, молодым смехом, когда увидела, как передернуло юношу. — Целый год издалека на меня смотришь, и вот я перед тобой…

— На тебя? Нужна ты мне.

— Нужна-нужна, — не обижаясь, подтвердила старуха. — Скажи-ка мне, старший сын пекаря… — последнее слово она произнесла с насмешкой, и юноша почувствовал, как его лицо запылало. — Ты хотел бы владеть этим краем, как твои предки? И этим, и другими? Ведь на свете много земель и побогаче…

Юноша выпрямился, глаза у него заблестели. Старуха зорко следила за ним. Алчный, властолюбивый… Из него может выйти толк…

— Как ты здесь оказался? — вкрадчиво спросила она.

— Увидел свет да и пришел, — буркнул юноша.

Старуха вздрогнула от радости. Он будет хорошим учеником!

— Иди за мной, — сказала она, и вскоре оба вышли к подножию высокой горы. Из широкого круглого отверстия в скале лился ослепительными потоками тревожный, зачаровывающий свет. — Здесь живу я.

Юноша взволнованно глядел то на колдунью с большой головой, то на заветное место, до которого он наконец дошел. Он хотел войти в пещеру, но бабка его остановила:

— Еще не время. Я исполню твои желания только тогда, когда ты мне заплатишь. — Юноша хмуро смотрел на колдунью. — Не деньгами — у тебя их нет, да они мне и не нужны… — Она помолчала. — Ты подроешь склон под черным камнем — по ночам, тихо и незаметно — чтобы эта ползучая дрянь вернулась обратно в долину…

— Ты боишься его, — сказал юноша, исподлобья взглянув на нее.

— Тебя это не касается!

— Камень может, скатившись, разрушить дома в деревне…

— Неважно. Или тебя беспокоят жизни этих людишек?

— Меня — не беспокоят.

— Отлично. Когда сделаешь дело, придешь ко мне.

— А вдруг…

— Найдешь, — успокоила старуха. — Еще быстрее, чем прежде. А теперь иди и не оборачивайся.

Юноша сделал два шага, но остановился и через плечо, не глядя, спросил:

— Почему у тебя такой голос?

Бабка захихикала ему в спину:

— Я украла его у одной молоденькой девчонки. Но я добрая — взамен ей достался мой.

Юноша двинулся дальше. Не обернулся, отметила старуха. Порода. Злая порода. Из него выйдет толк.

В одну из теплых июльских ночей черный камень неожиданно скатился с Ненужной горы в деревню, разрушил несколько домов и убил шестерых человек. Напуганные жители принялись поспешно разбирать по бревнам свои дома, чтобы уехать на новое место, подальше от черного убийцы, лежащего теперь посреди базарной площади, в самом центре деревни.

Коварство камня было очевидно: сотни лет он полз в гору, чтобы, забравшись повыше, скатиться и навредить людям. В деревне стояла тишина боясь навлечь на себя еще большие несчастья, жители собирались в дорогу молча, но каждый в душе проклинал безжалостную каменную глыбу, сгоняющую их с родной земли.

Так впервые Дуй познал опьяняющую силу власти над людьми. Он смотрел на потрясенную деревню, на испуганные, страдающие лица, и ему хотелось кричать:

— Это сделал я, я! Вы слышите? Я, сын нищего пекаря, потомок королей!

Волнуясь, будто получил несметные богатства, он твердил:

— Голубая кровь… я король… король…

И мысленно произносил целые речи — злорадные, мстительные — этим людям, которые, как ему казалось, презирали его за бедность. Его оскорбленное болезненное самолюбие наконец было отомщено, и он решил, что власть — единственная ценность в этой жизни. Власть доказывает твою исключительность: ты лучше, ты умнее, ты достойнее всех!

— Вы смеялись надо мной, — шептал Дуй, — и я наказал вас. Я разом перевернул вашу жизнь. Я ваш король, только вы забыли это!

Эти новые, безумные мысли настолько потрясли все его существо, что он заболел и десять дней находился между жизнью и смертью.

… Деревня снялась с места и невесело тронулась в путь. Телега, запряженная тощим конем, везла больного юношу, над которым заботливо хлопотала мать…

2.

— Я заплатил и пришел к тебе, — волнуясь, сказал Дуй колдунье, которую он нашел сидящей на камне рядом с пылающим проемом таинственной пещеры.

— Да-да… — рассеянно пробормотала старуха, явно размышляя над чем-то другим. — Я отблагодарю тебя. Ты будешь доволен…

Дуй молча терпеливо ждал. Колдунья велела ему сесть в тень высокого стройного бука, закрыть глаза и не шевелиться.

Юноша в болезненно-восторженном состоянии ждал чуда. Он никак не мог сосредоточиться на какой-нибудь одной мысли, в голове шумело, как после работы в душной пекарне, во рту пересохло. "Я король… я король…" назойливо вертелись в сознании одни и те же слова.

Бабка долго гремела чем-то металлическим, бормотала, потом, шаркая ногами, удалилась. Замирая от сладкого предчувствия, Дуй открыл глаза. Он по-прежнему сидел на траве под мощным буком. К его гладкому серебристо-серому стволу он был прикован толстой железной цепью, тянущейся от ошейника на его горле.

Колдунья вернулась к пещере через три дня. Юноша на цепи, увидев ее, поднялся с земли. Полубезумный от ярости, он был страшен. Вместо слов, которые он хотел сказать старухе, из его горла вырывались какие-то булькающие звуки. Ведьма, прищурившись, одобрительно смотрела на почти потерявшего человеческий облик пленника.

— Хорошо, очень хорошо… — проскрипела она жутким, утробным голосом, удивившим даже измученного гневом юношу.

Старуха подошла поближе.

— Ты волк, — сказала она, страшно выкатив глаза и вперив их в человека на цепи.

— А ты старая сумасшедшая дура, — отозвался тот.

— Ты волк, — настойчиво повторила колдунья и длинной палкой ударила юношу по спине.

Дуй в ярости закричал и хотел броситься на свою мучительницу, но внезапная страшная боль согнула его пополам. Какая-то жестокая неведомая сила скрутила его и принялась выворачивать наизнанку нутро, будто в нем сидели и рвали его когтями тысячи злых голодных кошек.

Дую казалось, что он кричит и его крик слышит весь лес, но страшная бабка, без особого интереса наблюдавшая за ним, видела, что он корчится на земле без единого звука, как рыба, разевая искаженный болью рот. Дуй решил, что пришла смерть, но боль неожиданно отступила, будто ее и не было. Земля приблизилась к нему, а деревья сразу стали еще выше. Тело налилось безграничной, опьяняющей силой. В нос ударили тысячи острых, пряных запахов леса.

Он почувствовал, что у него есть брюхо, сытое, тугое, есть четыре мощные пружинистые лапы с острыми, как лезвие ножа, когтями, клыки, которыми так легко вспарывать живую, теплую плоть. И глаза! Видящие теперь восхитительно далеко и четко! Каждая букашка под ногами — или под лапами? каждый никчемный муравей заметен, и ничто отныне не скроется от острого, безжалостного взгляда черного волка!

Волк мотнул головой и нерешительно шагнул вперед. Тело превосходно слушалось его. Сверкая желто-зелеными глазами, зверь сделал еще два быстрых шага, но железная цепь больно ударила его по лапам, и захрипело перехваченное ошейником горло. Волк бешено защелкал зубами, разбрызгивая с черной морды пену. Пригнув огромную голову, он в слепой злобе уставился на колдунью.

Та издалека бросила ему окровавленный кусок мяса. Повинуясь древнему инстинкту, зверь на лету, не раздумывая, проглотил его. Старуха довольно кивнула и подошла к волку вплотную.

— Теперь, когда захочешь превратиться обратно в человека, вспомни, как тебя, короля, будто дворового пса, продержали три дня на цепи. — И она засмеялась противным скрипучим смехом.

Волк, гремя цепью, прыгнул на старуху, но та выбросила вперед руку, и облако огня опалило оскаленную волчью пасть. Волк, трусливо скуля, упал на землю и принялся передними лапами тереть обожженную морду.

— Видишь, волк… — задумчиво проговорила колдунья, — тебе не так больно, как страшно… Это огонь… а волк боится огня всегда, и с этим ты ничего не сможешь поделать… От огня слабеет твоя уверенность, а значит, и колдовство, и если ты не дурак, ты будешь обходить его стороной. Пока что ты ведешь себя не очень умно, Дуй. Ты пришел ко мне, чтобы меня уничтожить или чтобы я сделала тебя королем? — И она больно щелкнула волка по кончику черного носа. Волк, съежившись, стерпел и, склонив голову, подставил колдунье, как слабый сильному, шею, свое самое уязвимое место. — Я сделаю тебя могущественным, я наделю тебя силой, какой нет ни у одного из этих презренных людишек, которые, как кроты, целыми днями копаются в земле… Колдунья, приблизив свое страшное бородавчатое лицо к самой морде черного волка, жарко шептала ему о своих сокровенных желаниях. — Мы с тобой теперь вместе, против них. Мы уничтожим их, мы будем гнать их прочь, как ветры гонят по земле опавшие листья, — не спрашивая и не прислушиваясь к их шелесту… Да, ты будешь ветром! Я научу тебя управлять стихиями — бурями, тучами. Научу внушать необъяснимый, не сравнимый ни с чем страх. О, такая власть дороже денег, дороже любви и даже бессмертия… Ты же хочешь этого, я не ошиблась? — Старуха, склонившись, жадно смотрела в сверкающие волчьи глаза.

Черный волк, присев на задние лапы, задрал свою страшную морду кверху, задергал горлом и издал громкий торжествующий вой…

3.

Ночь спустилась на землю, и лес зажил своей особой, не похожей на дневную, жизнью. Смолкли уставшие птицы, спряталась по дуплам и норкам лесная мелочь, все затаилось, сжавшись от страха перед сильными, прожорливыми, непобедимыми тенями, что вдруг возникали из ночной темноты и выхватывали из жизни того, кто зазевался, не вовремя высунулся, пискнул спросонья. Лишь деревья гордо шумели ветвями так же невозмутимо, как и днем.

Всю ночь, позвякивая цепью, бежал по лесу огромный черный волк. Крепко ухватившись за цепь, вприпрыжку, как резвая коза, неслась за ним следом страшная старуха с большой головой. Время от времени она дергала цепь, и волк послушно поворачивал налево или направо. Перед рассветом странная пара остановилась у заросшего высоким лесом холма.

Старуха, принюхиваясь, потирая руки и подставляя их слабому утреннему ветру, побродила по захламленным валежником склонам, поскребла скрюченными пальцами кору на огромной лиственнице, одиноко стоящей на западной стороне холма, и уверенно показала волку на землю между корнями дерева:

— Здесь.

Своими мощными сильными лапами волк принялся разгребать мягкую землю, разбрасывая во все стороны влажные комья. Старуха молча наблюдала за ним. Когда передние лапы волка вдруг провалились в черный проем в земле, он на мгновение задохнулся от волны затхлого воздуха и попятился назад. Старуха подозвала его, расстегнула ошейник и, отбросив железную цепь в сторону, сказала:

— Иди! Почувствуй себя королем.

Черный волк встряхнулся, потянул носом отвратительно пахнущий воздух из проема, осторожно протиснулся в узкую дыру и исчез.

Волк бежал по широкому ходу, вырытому в земле, не удивляясь и не задумываясь над тем, куда и зачем послала его колдунья. Он доверял ей. Он рвался к своей цели, и ничто теперь не могло его остановить.

Зоркие волчьи глаза видели в темноте так же ясно и отчетливо, как и при дневном свете. Он быстро привык к спертому воздуху, к тому же, в высоком потолке, где местами обвалились сгнившие деревянные подпорки, осевшая земля открыла просветы, и из них тянуло свежестью хвойного леса. Волк уверенно пробирался через завалы из упавших бревен, оплетенных корнями растений, через груды осыпавшейся земли и вдруг начал угадывать каждый приближающийся поворот. Он угадывал очень точно, и это было похоже на просыпающуюся после долгого сна память. Волка пугало это. Он остановился и огляделся.

Он никогда здесь не был. Это место ему совершенно незнакомо, убеждал он себя. Тем не менее, он откуда-то знал, что сейчас подземный ход, огибая скалу, резко повернет влево, потом нужно будет смотреть в оба, перепрыгивая через глубокие провалы в земле, а перед самым выходом на поверхность ход сильно сузится, и придется идти, задевая боками мокрые шершавые бревна…

Волк стоял, прислушиваясь к себе. Он чувствовал, что скоро, очень скоро, чужая память, которую он обрел вместе с этим телом, откроется ему, и жгучее, нетерпеливое любопытство захватило его. Он помчался во всю прыть, и когда в конце пути его сильное тело рванулось через пролом в каменной стене на свободу, в залитый слепящими солнечными потоками широкий двор, яркие картины прошлой жизни вдруг вспыхнули в его сознании, ошеломив своей невероятной четкостью. Осматриваясь, волк покружил на месте, чтобы не оказаться застигнутым врасплох, но вокруг царили тишина и спокойствие. Он был на развалинах старого замка.

Четыре башни еще высились над осыпающимися стенами, и кое-где виднелись следы прежних дворовых построек, но вражеские набеги и безжалостное время безвозвратно разрушили прекрасную, горделивую обитель королей. Огонь, некогда бушевавший в замке, уничтожил все, что могло гореть, и покрыл черным налетом его каменные останки. Ветры год за годом заносили песком и вымощенный тесаным камнем двор, и стены, и подступы к замку, прежде неприступному и величавому. Воронье кружило в небе над башнями, высматривая поживу и изредка оглашая округу резкими гортанными криками…

Печальная участь замка удивила даже волка. Его, никогда раньше не знавшего чувства жалости, вдруг больно кольнуло в сердце: это мог быть его дом — могущественный, богатый, надежный, как в те времена, когда в замке жил тот, чья память сейчас бьется в нем болезненными, горькими толчками.

Память повела его в одну из башен, заставила пройтись по полуразрушенным залам и вместо развалин увидеть красивые, богато убранные комнаты, вместо свиста ветра и унылых птичьих криков услышать тысячи звуков, какие обычно раздаются в многолюдном, обжитом месте, а вместо призрачных теней, порожденных игрой воздуха и света, увидеть вокруг сотни живых людей.

… Волк прилег в тени круглой арки на втором этаже башни, где легкий ветерок спасал от нестерпимого зноя, и позволил чужим воспоминаниям завладеть им. Чужая жизнь — необычная, далекая — проходила перед ним, и с первого же мгновения чувства жившего давным-давно человека стали понятны волку, а иногда ему казалось, что это он страдает и живет в те незапамятные времена…

Он недавно родился, и над его колыбелью склонились отец и мать. Их красивые лица озабоченны.

— Разве он не рожден королевой и его отец не король? — возмущенно говорит мать и берет младенца на руки. Она порывисто целует ребенка, встревоженного словами матери и ее резким тоном. — Почему он не может вместе с братом править своей страной, так же принадлежащей ему по праву родства?

Ребенок громким плачем пытается не допустить этой несправедливости, но отец неумолимо произносит безжалостные слова:

— Потому что когда в доме два хозяина, в нем всегда будут раздор и смута. Королем будет Ян.

Ребенок горько плачет. Он еще не знает, как зовут его самого, но уже знает, что он — не Ян, он кто-то другой, и королем будет не он… Едва обретенная им радость жизни меркнет, теряется перед огромным, непоправимым несчастьем — ведь он не может быть "другим", как они не понимают этого?!

… Эта боль грызет его. Днем и ночью, год за годом, не дают покоя горькие думы: "Как мне жить? Смириться? Но разве я не рожден королевой и отец мой не король?" Эта боль погнала его в леса, к далекому, мерцающему в пещере красному свету, она обернула его волком, и в безумных кровавых бесчинствах он пытается заглушить ее. Но никак не вырвать занозу, засевшую в душе много лет назад…

Глупо так мучиться, решает черный волк, растянувшийся на грязном полу разрушенного зала, ведь эту занозу ты вырвал — ты стал королем. Ты сильный, и должен уважать себя за это.

Тот, другой, волк, похоже, не согласен с ним. Он не хотел убивать брата. Он снова и снова вспоминает тот ужасный день. Ян случайно выследил в лесу волка, подземным ходом пришел к маленькой потайной дверце, ведущей в покои Кора, а когда с обнаженным мечом ворвался в большую комнату, то увидел в ней только брата, без сил лежащего на ложе. Кор, мгновение назад обернувшийся человеком, покорно закрыл глаза, даже желая, чтобы его жизнь сейчас оборвалась, но Ян, оглядевшись, вдруг воскликнул:

— Кор, с тобой все в порядке? Сюда забежал волк… Где он?

И это было хуже смерти. Предстояло объяснение.

Кор поднялся. Он смотрел на брата, которого и ненавидел, и любил, и горький стыд, перемешанный со злобой, мучил его. Чтобы разом разрешить все сомнения, он, морщась и ужасаясь собственным словам, с вызовом произнес:

— Я и есть волк, Ян… Разве ты не понял этого?

Ян страшно побледнел и отступил назад.

— Я не верю, Кор… Ты не можешь быть волком, этим безжалостным убийцей…

Кор хмуро усмехнулся. Как ему объяснить, что когда становишься волком, меряешь жизнь волчьими мерками, а став снова человеком, ужасаешься и не понимаешь самого себя… Он показал брату руки, на которых длинные волчьи когти еще не превратились в ногти, и глухо сказал:

— Убей волка…

Но Ян покачал головой. Ужас в его глазах исчез, в них появилась боль, как будто на него обрушилось огромное, непоправимое горе.

— Еще можно все изменить, Кор. Ты откажешься от этого, ведь ты человек. Никто ни о чем не узнает, обещаю тебе.

Это было еще хуже. Кора душил гнев. Он не хотел никакого сочувствия, покровительства, тем более от брата, с которым соперничал всю жизнь! Любое сострадание злило и унижало его, особенно сейчас.

— Я помогу тебе, Кор!

— Убей меня!

Ян швырнул свой меч на пол и с тоской глядел на брата, которого вдруг начало странно передергивать, на его искаженное нечеловеческой болью лицо и судорожно сжатые руки.

— Ты не оставляешь мне выбора… — Кор из последних сил пытался смирить свой гнев, говоря себе, что нельзя проливать родную кровь…

— Я не могу убить тебя. Это мой выбор, — тихо ответил Ян.

Кор упал на четвереньки и, корчась в ногах у Яна, стал, начиная с головы, превращаться в волка…

— Зачем все это, брат? Зачем ты это с собой делал? — с мукой в голосе шептал Ян, наблюдая ужасное зрелище. Он даже не поднял руки, чтобы защититься, когда волк, пригнув голову и не глядя человеку в глаза, совершил свой кровавый прыжок…

И вот уже в тронном зале, при большом скоплении народа, больной, с потухшим взором, отец произносит долгожданные, невероятные слова:

— Королем будет Кор…

И на шею ему надевают цепочку с заветным медальоном, снятую с убитого брата.

Радость Кора горька, как растертая между пальцами полынь, и еще более жестоко безумствует волк в остывающей с каждым днем под неярким осенним солнцем долине…

Я тебя не понимаю, думает черный волк и глядит на солнечные блики, скользящие по провалу, на месте которого когда-то было окно. Ты сделал это, и уже ничего не вернуть — да и зачем? — так не стоит и сожалеть. Король… Старуха права: это дороже всего на свете. Веди себя, как мужчина.

Другой волк не слышит его, и его память рисует новые картины.

… Кор медленно едет по опустевшему осеннему лесу. Конь нехотя переступает через похожие на змей корни деревьев, пугается внезапно вспорхнувшей птицы, и седок удивляется своему безразличию. Раньше такого нервного коня он исхлестал бы плеткой, а теперь равнодушно терпит и едет без дороги вперед по быстро темнеющему в холодных сумерках лесу.

Неожиданно вдалеке, между деревьями, показалась высокая мужская фигура: навстречу шел немолодой лесничий — в охотничьем костюме, с луком за спиной. Они поравнялись, Кор взглянул встречному в лицо и задрожал.

Он узнал его. Это был сын старой ненавистной няньки, которая совала свой любопытный нос, куда не следует. Три года назад Кор наконец расправился с ней. Маленький мягкий шарик из ядовитого снадобья, незаметно брошенный в ее кружку с молоком, отомстил за все муки Кора, ведь не подгляди тогда эта старая ведьма, что он снял с брата медальон, он по закону был бы королем! Он был бы другим, совсем другим. Он не оборачивался бы волком, не таскал мерзкой колдунье детей, не убивал ей в угоду крестьян… Он стал бы королем, женился на Ане…

Но он отомстил! Старуха умерла на следующий день в страшных мучениях. Приехавшего с охоты Кора известили о ее кончине слуги. Он не старался изображать скорбь. Горевали Ян и Ана, мать, а он испытывал радость. Так сладко, когда осуществляется месть…

— Узнаешь ли ты меня? — тихо, с ненавистью спросил Кор лесника, склонившись к нему из седла, и обнажил меч.

Старик перевел взгляд со сверкающего лезвия на темное синее небо в просветах между верхушками деревьев, натруженной рукой пригладил усы и презрительно, чтобы задеть побольнее, произнес:

— Это ты, маленький воришка?

Через мгновение его седая голова покатилась по траве. У Кора тряслись от ярости губы, и пришпорив коня, он поскакал прочь.

… Кор уже король, и всеобщее внимание и поклонение льстят ему, но он понимает, что так, как отца, подданные никогда не будут его любить. Мне не нужна их любовь, говорит себе молодой король, но в глубине души таится сомнение, и в один из вечеров он входит в отцовский кабинет, чтобы понять, что за человек был прежний, столь любимый народом король.

Скривившись, Кор оглядел скромную обстановку: стены, обшитые дубовыми панелями, несколько высоких резных шкафов вдоль стен, массивный стол у окна, потрет королевы на стене. Он нехотя открыл один из шкафов, доверху набитых бумагами, из толстой пачки листов наугад вытащил один, глянул. На него, с пренебрежением и чувством превосходства, смотрело надменное хмурое лицо, талантливо нарисованное угольным карандашом на плотной шершавой бумаге. Это был он сам — уже наследник трона, уже с медальоном, уже вот-вот король…

Кор неловко потянул на себя пачку листов, и бумаги белым дождем просыпались на пол. Он медленно присел и принялся рассматривать рисунки. Он и не знал, что отец так прекрасно рисовал…

Вот свадьба отца и матери… Вот довольный отец, уже не молодой, но все еще статный, подтянутый, везет впереди себя в седле свою королеву, которая прижимает к груди какой-то сверток… Мать, улыбаясь, держит на коленях двух толстощеких младенцев, а рядом, прижавшись к ней, стоит веселая черноглазая девочка… Ян и Кор, обнявшись, сидят у камина и, замирая от сладкого ужаса, слушают страшные сказки слуг… Ана стоит на самой крыше старой башни и с детским восторгом что-то кричит, а внизу, во дворе, плачет испуганная мать… Ян и Кор, еще мальчики, сражаются на детских, затупленных мечах… Кор, счастливо улыбаясь, держит в руках корзину, а из нее выглядывает острая щенячья мордочка… На белом коне по цветущей долине во весь опор скачет молодая смуглая красавица, следом за ней мчатся два белокурых юноши, похожие друг на друга, как две капли воды…

Оглушенный увиденным, Кор, не шевелясь, сидит на полу в темной комнате и не зажигает свечей. В горле у него стоит ком, но он не может заплакать, ведь короли не плачут… и волки тоже… Неужели это все было — счастливая жизнь семьи, где все любят друг друга? Почему же он не помнил этого? Почему подозревал всех в безразличии к нему, к его чувствам? Почему все заслонили слова "Разве он не рожден королевой…"? Когда он превратился в волка… и зачем?

… Мертвый Ян… Мать с безумным взглядом… И то, чего на самом деле не было: старый король пронзает мечом черного волка…

Дрожащими руками, не глядя на лица, улыбающиеся ему в лунном свете с пожелтевших листов, Кор сгребает рисунки в кучу. Их много, ими забит весь шкаф, и на них — люди, которые любили вечно недовольного, ожесточенного душой мальчика. Что он приобрел, потеряв их? Власть над людьми, которые ему безразличны? Старуху-ведьму, которая помыкает им, королем, как хочет? Предсмертный ужас и ненависть тех, кого убивает безжалостное черное чудовище?

Только вчера волк убил Любомира, вот этого человека, который на рисунке отца учит Кора держаться в седле. Волк убил Яна, который, как оказалось, дорожил не властью, а чем-то другим, и собирался отдать трон своему обделенному брату. И раньше срока ушел старый король, мать чахнет от тоски… Дол… Теперь на очереди Ана, которая, похоже, что-то подозревает… Он загнал себя в западню, и из нее не выбраться…

Летучая мышь с силой ударилась снаружи о стекло. Кор вздрогнул. Хватит! Это все в прошлом… Ничего не вернуть. Нужно жить дальше.

Подобрав каждый клочок, он набивает рисунками камин и поджигает груду сухих и ломких, как осенние листья, бумаг. В трубе гудит; огонь весело пожирает легкую добычу, и листы шевелятся, как живые — тонкие и хрупкие, как жизнь нарисованных на них людей…

Внимание дремлющего волка вдруг привлекает старый облезлый ворон, который с самого утра сидит неподвижно на башне напротив и даже не поворачивает головы, когда рядом затевают стычки молодые драчливые соплеменники. Ворон почему-то раздражает волка. Сидит с таким видом, будто больше всех знает, с каким-то даже презрением поглядывая вниз…

Волк уже устал жить чужими чувствами весь этот долгий жаркий день, но он знает, что скоро конец воспоминаниям. Радости он не испытывает, только разочарование: молодой король очень глупо распорядился своей властью, этим восхитительным подарком судьбы…

… Все больше Кора беспокоила Ана. После того вечера, когда он сделал ей предложение, она избегала его. Он в отместку высокомерно молчал во время завтраков, когда они встречались в обществе матери. Ана торопливо уходила к себе, подолгу сидела в комнате королевы или сопровождала ее, когда та ходила на могилы отца и Яна.

Неожиданно Кор почувствовал, что отчужденность Аны таит в себе нечто большее. Однажды, задумавшись, он вдруг уловил пристальный взгляд матери она глядела, не отрываясь, на его руку, сложенную горстью и скребущую стол. Под отросшими ногтями у короля чернела бахрома грязи. Ана перехватила взгляд королевы и опустила глаза. Очнувшись, Кор убрал со стола руки, резко поднялся и вышел.

Его возросшая неопрятность не нравилась ему самому, но то, что повадки зверя становятся привычками человека, волновало его гораздо больше. Заметили женщины, что его рука скребет стол, как звериная лапа, или нет? Придется следить за каждым своим движением… Кроме того, теперь Кор, злясь, подолгу чистил и полировал свои ногти.

Через неделю Ана, нарушив свое обычное молчание, вдруг спросила Кора о чем-то маловажном, но глядела не в глаза, а на шею, на роскошный кружевной воротник. Кор давно ответил, а она, как зачарованная, все смотрела и смотрела, забыв о приличии, пока поднесший новое блюдо слуга не заслонил ее. Кору не терпелось уйти и взглянуть на себя в зеркало. Когда он наконец смог это сделать, то обнаружил густо прилипшие к воротнику длинные черные шерстинки…

… Не только днем, по своей давней привычке, но и по ночам Ана ходила теперь в старую башню. Кор считал, что это род болезни. От кого-то он слышал, что на впечатлительных и нервных людей луна может оказывать самое неожиданное воздействие. Ана, беззащитная, хрупкая, конечно не могла в такие минуты угрожать черному волку, и Кор был далек от мысли, что она его выслеживает. Но когда у старой башни вдруг несколько ночей подряд появился Любомир, а потом ему донесли, что Ана зачем-то разыскивала старика по всему замку, волк медлить не стал.

После смерти Любомира Ана неожиданно повеселела, стала оживленной и любезной с королем в их короткие утренние встречи.

Размышляя над этим, Кор спрашивал себя, действительно ли Ана видит слишком многое и пытается отвести от себя беду, прикрываясь маской, или она в самом деле занята поиском жениха и подумывает, не стать ли королевой в родном королевстве?

Легкие, плавные, как у волчицы, движения ее гибкого тела неизменно притягивали взгляд молодого короля, но осторожность и осмотрительность заставляли его выжидать. И когда однажды за завтраком, внезапно повернувшись, он уловил в ее взгляде неприязнь, то мгновенно последовавшая за этим любезная беседа и милые обворожительные улыбки девушки не смогли погасить его вновь вспыхнувшую подозрительность. Участь Аны была решена.

… Всю охоту король пребывал в напряжении: важно было не упустить момент. Он знал, что Ана не может переносить вида загоняемых животных, и правильно рассчитал, что она захочет одна проехаться по холодным опустевшим полям. Когда это произошло, король, повременив, оторвался от группы охотников, что не привлекло внимания, и поскакал вслед за принцессой.

… Крупный ворон покружил в отдалении над холмами, и вскоре из небольшой лощины внезапно вынырнул громадный черный волк, заставив белого жеребца Аны вскинуться на дыбы. Волк чуть наклонил вперед уши, показал клыки и выпустил когти, готовясь к прыжку. Но вдруг примешавшийся к запаху прелой травы слабый аромат лаванды и выпитого утром молока, который исходил от молодого горячего тела наездницы, сбил волка с толку. Его тонкий нюх учуял такие родные, знакомые с детства запахи, что на мгновение жестокий зверь снова стал младенцем, которого, прижав к груди, баюкала маленькая смелая девочка, и три сердца бились рядом, будто стучали три маленьких молоточка…

Опять прошлое мешает ему жить, очнулся волк, но эта заминка спасла девушке жизнь. Ее быстрый конь, оправившийся от ужаса, уже мчался по гулкому желтому полю. Волк понесся следом, быстро сокращая расстояние между ними. Он гнал коня в низину, испещренную оврагами, покрытую кочками и затянутыми хрупким льдом болотцами, туда, где конь сразу переломает свои тонкие ноги, но, разгадав намерение волка, Ана замедлила бег коня, заставила испуганное животное сделать огромный, почти непосильный прыжок влево, на спасительное ровное место, и поскакала в сторону леса, где отдаленно и глухо звучали охотничьи рожки.

У волка потемнело в глазах от злобы, и, как пущенная из лука стрела, он помчался назад, в рощу — там звякал удилами его привязанный конь. Горечь несостоявшейся победы жгла его, и волк разорвал коню горло. Вид и запах свежей крови немного успокоили его.

Содрав зубами кожу на задней лапе, так, чтобы из многочисленных мелких порезов хлынула кровь, волк обернулся человеком и привел в порядок свою одежду: красивую шапку с пером цапли, смочив кровью, отбросил в сторону, острым ножом располосовал свой сапог, чтобы, испачканный кровью и землей, он казался порванным волчьими зубами, и, задыхаясь от боли и злобы, принялся дуть в рог.

Его затея провалилась, но сейчас, когда его найдут, раненного волком, он может бросить на принцессу тень подозрения. Действовать нужно тонко, ведь в его окружении есть умные люди…

… Поначалу все шло хорошо, он удачно повел разговор, но тупоголовые ратники все испортили: недолго думая попытались схватить Ану. Кор предпочел бы, чтобы они так же стремительно расправились с ней в другом месте и без него. Но события принимали опасный оборот. Ана не неженка, еще раз, восхищаясь и сожалея, убедился Кор. В мгновение ока она раскидала этих дуралеев. Когда она подняла коня на дыбы и закричала: "Вы что, думаете, что я волк?!", Кору стало дурно. Защищая свою жизнь, она тут же могла выкрикнуть и другое, например: "Я знаю, кто волк… Это король!" И поведать о своих подозрениях. И раненый волк не убежал бы далеко от разъяренных вооруженных всадников… Поэтому Кор, боясь опоздать, тут же вмешался.

И вновь почва заколебалась у короля под ногами в тот злополучный день: оказывается, ратники и не собирались убивать принцессу, им известно, что оборотень боится огня…

Спасла Кора только его высокомерная наглость и отчаяние загнанного в западню зверя. Не дав никому опомниться, он ловко вышел из опасного положения: поставил на место ратников, избежал разоблачения и оставил Ану под подозрением. "Только король может позволить себе так нагло наорать на целую толпу вооруженных до зубов мужчин, и те все стерпят, — думал Кор, мчась во весь опор к замку. — У людей тоже есть инстинкты… К счастью…"

… Весь следующий день, не выходя из своих покоев, он обдумывал случившееся на охоте. Его поразило поведение Аны. Она могла мгновенно погубить его. Но промолчала, хотя жизнь ее подвергалась опасности, а честь — испытанию. Он не мог понять, почему она так поступила. Если она знает, кто волк, почему не сказала об этом? А если не знает? Тогда такое поведение принцессы становится понятным.

Размышления Кора прервал стук в дверь — в комнату впорхнула Ана. Застигнутый врасплох Кор смотрел, как она стремительно и немного кокетливо зажигает свечи, и не мог отвести от нее глаз. Волнующая, красивая, опасная — рядом с такой женщиной было бы нескучно жить и править…

Ана заговорила, и каждая ее фраза казалась настороженному Кору и многозначительной, и невинной — с какой стороны посмотреть.

— Наверное, уже сто лет не зажигал камин?

Заметила, что он стал бояться огня? Что теперь он всегда держится подальше от каминов, костров и даже свеч?

— Я иногда надеваю мужской костюм…

Это намек на то, что в случае чего она может постоять за себя? Интересно, у нее есть с собой кинжал? Стараниями отца Ана владела им мастерски…

— Что, не любишь собак?

— Как и ты.

Ему наплевать на собак. Но эти твари стали испытывать перед королем непреодолимый страх, как когда-то перед Долом, и он боялся, что рано или поздно это заметят все, и спросят себя — почему? Неужели Ана уже заметила? Кор все сильнее нервничал.

Когда гостья оглядела комнату, Кор сжался — такая опасность исходила от этой умной, проницательной красавицы. Зачем при такой красоте иметь еще и острый ум?! Достаточно было бы первого. Живи себе и не печалься…

Портьера, обычно прикрывающая маленькую потайную дверцу в стене, сейчас была предательски отдернута. Заметила Ана дверь или нет? Поморщилась… Кор давно уловил, что в его покоях появился неистребимый, едкий запах зверя, поэтому перед камином он бросил на холодный каменный пол несколько волчьих шкур. Сейчас Ана смотрит на них. Если она заглянет под стол, за которым они сидят, ему тут же придется убить ее, такую яркую, восхитительную… Жалко, но выбора нет.

Зачем же она пришла? Одно из двух: или она подозревает его, или ни о чем не догадывается. Огонь от множества свечей даже на расстоянии обжигал Кора, лишая столь необходимого ему сейчас спокойствия.

Ана уронила платок и наклонилась за ним, беззащитно подставив тонкую шею. Кор напрягся, и когда девушка, бледная и смущенная, пошла к двери, он решил, что не выпустит ее отсюда, и бросился за ней. Огромная баранья кость с ошметками свежего мяса валялась под столом. Ана могла нащупать ее ногой, а потом, наклонившись, увидеть. Королю полюбился вкус сырого мяса. Жареное отдавало пугающим дымом костров и разонравилось. Кор едва успел бросить кость под стол и утереться, когда Ана постучалась.

И вдруг она произнесла слова, которые он так желал услышать:

— Я согласна…

Они ослепили его. И все сомнения окончательно развеялись, едва эта гордая, неприступная красавица тихо и нежно произнесла:

— Дорогой…

Ее поведение на охоте, ее бездумные вопросы, неуверенный, смущенный вид — всё вдруг стало понятным и очень правдоподобным: она просто хочет стать королевой, его королевой! Ей не до поисков черного волка. Да она и сама ему сказала, что боится:

— А я боюсь, Кор, я очень боюсь… волка…

Конечно. Она должна его бояться. Волк сильнее, и не ей, слабой женщине, охотиться за ним! Дорогой…

Она убила тебя. Провела, как последнего дурака, с ленивым презрением подумал черный волк, следя глазами за вдруг оживившимся вороном. Волку стало грустно. Погибнуть от руки какой-то девчонки… Нужно было совсем потерять голову, чтобы перестать понимать, что происходит. Ну, что ж. Сам он не будет таким глупым, как его далекий предок. Он не намерен потерять власть, едва заполучив ее, хотя удержать завоеванное гораздо труднее, чем завоевать. Он не станет, как Кор, рыскать по лесам за одинокими лесорубами. Времена теперь не те, вместо стрел и луков у мужчин ружья, а это не одно и то же. Он будет осторожным, как маленькая, беззащитная мышь, осмотрительным, как самый трусливый заяц, коварным, как змея, спящая на солнце, хитрым, как десять лис, взятых вместе… Он добьется своего.

Старый ворон, глядя вниз, на черного волка, принялся вдруг ожесточенно и натужно каркать, с трудом выдавливая из ссохшегося горла громкие звуки. Волк, прищурив зеленые глаза, неторопливо спустился во двор и, задрав голову, покружил на месте. Когда его гнев достиг предела, он обернулся крупным молодым вороном, взлетел на башню и несколько раз ударил клювом наглого старика в голову. Тот беззвучно, теряя вылинявшие перья, камнем рухнул вниз. Воронья стая испуганно шарахнулась от чужака в разные стороны.

Оборотень взлетел повыше, покружил над погружающимся в сумерки замком и полетел над долиной, озирая сверху беспредельный простор неба и земли. Оттуда, из прозрачной холодной синевы, выглядели маленькими и хрупкими леса и реки, дома, люди. Казалось, протяни руку, и ты схватишь их. И сделаешь с ними все, что захочешь…

Да, подумал ворон, теперь он сделает с ними все, что захочет.

4.

Прошел почти год. Весна пожаловала в долину, всколыхнув в сердцах людей новые надежды. Сошли с гор снега, под теплыми весенними ветрами высохли дороги, яркое солнце пробудило к жизни буйную зелень лесов и полей, и склоны гор запылали алым огнем маков.

… Деревенский пекарь, как обычно, с раннего утра уже работал в пекарне. Когда Дуй вошел в нее, отец, напевая свою любимую, так надоевшую старшему сыну, песню, выскребал острым ножом длинный деревянный стол, на котором всегда замешивал и разделывал тесто. Он приветливо кивнул сыну, теперь редко бывающему дома, и не прерывая занятия, пояснил:

— Сегодня в деревне большой праздник, и я готовлю для всех угощение. Присядь, сынок, отдохни. Как у тебя идут дела?

Дуй не ответил. Он молча смотрел, как отец постукивает железными противнями, счищая прилипшие крошки, и протирает их чистой тряпкой, как обмакнув палец в опару, пробует ее, что-то довольно бормоча при этом. Казалось, пекарь совсем забыл про сына, сидящего в сторонке. Радость от занятия любимым делом переполняла его, и красивым сочным баритоном он увлеченно пел песню о белой птице, парящей над морем, о кораблях, уходящих в дальние странствия, о том, чего он сам никогда не видел и не увидит из маленького окна своей тесной пекарни. Сын вернул его с небес на землю:

— Отец, где деньги, которые я дал тебе в прошлый раз на постройку дома?

Пекарь наморщил лоб, припоминая.

— А-а… да-да, сынок… Понимаешь… — Он вытер испачканные мукой руки о фартук. — Сейчас всем так трудно из-за этого переезда… По-моему, что-то еще осталось от тех денег… Тебе лучше спросить об этом маму.

Дуй кивнул. Маму. Опять все раздали до копейки.

— Давай, отец, я помогу тебе замесить тесто.

Пекарь благодарно похлопал сына по плечу:

— Ты у меня отличный парень, сынок…

Не оборачиваясь, Дуй шагал по лесу, всё больше удаляясь от деревни. Сегодня голодранцы наедятся дармового хлеба в последний раз. Приятного всем аппетита. А родные… Нет никакого смысла в таком существовании, отец. Так будет лучше.

Состав ядовитого снадобья Кора, которое Дуй всыпал в тесто, отпечатался у него в памяти на всю жизнь: горсть морщинистых орешков черногорки перетолочь с белыми цветками лихорадочной травы, добавить две горсти блестящих кожистых листьев болотной одури и стакан сока болиголова, выжатого из его пятнистых стеблей; чтобы отбить неприятный мышиный запах, бросить горсть розовато-лиловых цветков мяты; все перемешать и поставить на две недели бродить; процедить и выпарить на солнце. Пара заклинаний, и полученного снадобья, размером с большой лесной орех, достаточно, чтобы отравить целую деревню…

Поздним вечером по спящей деревне прошли два старика с посохами в руках и с перекинутыми через плечо котомками. Постучавшись в один из домов, они коротко переговорили с хозяевами и вскоре подошли к неказистому на вид дому деревенского пекаря.

Дворовый пес добродушно полаял и с интересом обнюхал их сбитые в долгой дороге башмаки. Пока разбуженные стуком хозяева зажигали в доме свечу и радушно отворяли путникам дверь, старики стояли молча. Их обветренные морщинистые лица были суровы, а слезящиеся глаза невеселы. Дело, по которому они пришли в этот гостеприимный дом, тяжким грузом лежало у них на душе, но оно было слишком важным, и путники собирались его выполнить.

Старики отказались от скромного угощения, и пекарь с женой насторожились. Если гость не хочет разделить с хозяевами предложенный ему хлеб, значит, он пришел с плохими вестями или намерениями. Будто услышав эти мысли, нежданные ночные гости отщипнули по кусочку от пирога и съели, запив водой.

После все долго сидели молча в полутемной комнате, где горели всего две свечи. Это странное молчание прервал высокий старик с длинной бородой. Глядя в темное окно, он рассказал старинное предание о черном волке-оборотне, который века назад охотился в здешних местах за людьми. Зверь был безжалостен и неуловим…

Пекарь выслушал старика и обратился к нему, уважительно называя незнакомого человека отцом:

— Отец, мне известно это предание. Его я слышал от своей матери. Но неужели ты пришел с другого конца долины, чтобы рассказать мне эту сказку?

— Это не сказка, — возразил старик. — Волк появился опять. Он спустился с гор прошлым летом, и он такой же, как в предании, — жестокий, коварный убийца, враг человеческого племени, оборотень, рожденный людьми и проклинаемый людьми…

Пекарь и его жена в тревоге переглянулись, пытаясь понять, почему незнакомый старик рассказывает это именно им и сейчас, поздней ночной порой.

Опустив глаза, старик выговорил:

— По преданию, оборотень может вновь появиться только в королевской семье…

— А почему, отец, это все ты рассказываешь мне… и таким странным тоном? — запинаясь, проговорил пекарь. Какое-то неясное тоскливое предчувствие томило его.

— Потому что ты потомок королей, Ладислав. Ты должен сам понять, к чему я веду этот разговор. Где твой старший сын?

— Какой же я король? — криво усмехнувшись, сказал пекарь. — Я бедный.

— Ты происходишь из древнего королевского рода, и ты единственный, кто остался. Ты и твои дети.

— Моя мать прожила почти девяносто лет и к концу жизни стала не вполне здоровой, принялась рассказывать всякие небылицы. Но это все пустое…

— Я это знаю не от твоей матери. У тебя голубая кровь.

Пекарь в сердцах схватил со стола нож и полоснул лезвием по среднему пальцу на левой руке. На чистый глиняный пол закапала ярко-алая кровь.

— Ну?! Голубая? — торжествуя, обратился пекарь к старикам, пристально глядящим на кровь.

Те печально кивнули.

— Голубая, — сказал старший.

Не веря своим глазам, пекарь вновь посмотрел на красные пятна на полу.

— Жена, — обратился он к женщине, сидящей за столом, — посмотри… Какого цвета эта кровь?

— Цвета неба, — не глядя, сдавленным голосом ответила та и тихо заплакала.

Пекарь растерянно опустился на стул и сгорбился.

— Где твой сын, Ладислав? — помолчав, спросил второй старик, что был пониже ростом.

— Он работает в артели лесорубов… уже почти год… Недавно он принес нам денег.

— Сколько?

— Десять золотых монет.

Старики зашевелились, с осуждением покачивая головами.

— Я не обманываю! — горячо повторил пекарь. — Десять золотых монет! Мы, правда, почти все уже раздали… Людям сейчас живется несладко…

— Мы верим тебе, Ладислав, не в этом дело… Ты не спросил, откуда у него столько денег?

— Это деньги почти за целый год работы.

— Ты совсем не знаешь жизни… Столько лесорубу и за пять лет не заработать.

Пораженный пекарь надолго замолчал. Его маленькая, похожая на девочку жена, сидевшая все это время неподвижно, измученным голосом произнесла:

— Чего вы хотите от нас? Мы любим нашего мальчика… — Она подняла на стариков глаза и вдруг выкрикнула, сердито застучав маленьким кулачком по столу: — Я не верю вам! Не верю, что он оборотень!

— А когда убедишься в этом… ты… убьешь его?.. — спросил высокий старик.

Женщина вскочила на ноги, настежь распахнула входную дверь и закричала, захлебываясь слезами:

— Уходите прочь! Прочь отсюда!

Пекарь, тяжело поднявшись, обнял плачущую жену, усадил ее на стул и закрыл дверь. Второй старец достал из котомки сложенный кусок грубого льняного полотна и развернул его. Бурые пятна покрывали белую ткань. Старик поднес полотно поближе к женщине и сурово произнес:

— Посмотри хорошенько, Софья. Это другая мать заворачивала в эту ткань своего ребенка, которого загрыз волк…

С застывшим взглядом, жена пекаря раскачивалась на стуле, из глаз ее катились крупные слезы.

— Если мы убедимся, что волк — это наш сын, — глухо сказал пекарь, — я сам убью его.

Не соглашаясь, старики покачали головами.

— По преданию, волка-оборотня может убить только женщина, — сказал первый старик, и оба гостя посмотрели на жену пекаря.

— Нет, — сказала та, глядя куда-то сквозь стену.

— Волк не различает, кто перед ним, и может так случиться, что он убьет кого-нибудь из твоих остальных шестерых детей! Ты должна сделать то, о чем мы просим.

— Нет, — ответила женщина.

Пекарь сидел, опустив голову. Старики молчали, опершись на посохи. Вдруг в проеме двери, ведущей в другую комнату, появилась высокая светловолосая девочка лет четырнадцати. В руках она держала ружье.

— Я все слышала, — сказала она. — Я убью волка. Не плачь, мама. Он всегда нас всех ненавидел, я знаю, и братья это знают. Я умею обращаться с ружьем, — повернулась девочка к старикам, которые с сомнением смотрели на нее. — Недавно я подстрелила рысь.

— Доченька, ведь он твой брат! — закричала жена пекаря.

— Он волк! — сердито выкрикнула девочка. — Он убивает людей, а ты сидишь тут и жалеешь его! Ненавижу его! Когда в следующий раз он придет домой…

— Он больше не придет, — раздался с печи тоненький детский голосок, и из-за занавески высунулась взлохмаченная голова пятилетнего малыша. — Когда сегодня он уходил к себе, в лес, я бегал во дворе и налетел на него. Он меня пнул и говорит: "Хорошо, что я вас больше никогда не увижу…"

Старики встревоженно переглянулись.

— Почему он так сказал? Он приходил сегодня? — спросил высокий старик пекаря. — Что он делал?

— Посидел у меня в пекарне… Помог замесить тесто… — Пекарь кивнул на остатки праздничной выпечки на столе.

Старик взял подсохший кусок пирога, задумчиво посмотрел на него и понюхал. Пирог слабо отдавал запахом мяты.

После встречи с отцом Дуй весь день бродил по лесу, переворачивая старые трухлявые пни и выковыривая из рыхлой земли под ними жирных желтых червей. С первого же дня ведьма взяла его в оборот. Не успел Дуй вернуться с развалин замка, как старуха погнала его в леса.

— Пора приниматься за работу, — сказала она.

За каждое, даже самое ничтожное, заклинание, которому колдунья обучала своего ученика, она требовала слишком многого. С огромным риском для себя черный волк охотился за людьми, и чем дальше, тем труднее было для него приносить в жертву старухе человеческие жизни. Но еще противнее было ему, королю, ползать на коленках по земле, выискивая, как сейчас, лесных червей, собирать липкую паутину непременно с молоденьких, одиноко стоящих осин, дрожать от холода, подкарауливая первую, самую чистую, росу на высоких упругих травах в долине, — да мало ли работы находилось для него у сумасшедшей, ополоумевшей бабки.

Она жила долго, и хотела жить еще дольше. Мало того, она мечтала помолодеть, стать юной и обворожительной. Иногда ей удавалось украсть чужой голос, но владела она им обычно очень недолго. Когда Дуй только познакомился с ней, ее прелестный голос быстро сменился на отвратительный скрипучий сип.

— Противная девчонка бросилась со скалы и забрала с собой мой чудный, нежный голосок, — плаксиво пожаловалась она. — Не скоро теперь попадется такой же красивый…

Порой на ее лице вдруг появлялся изящный женский носик или почти лысую голову неожиданно покрывали густые длинные волосы. Тогда бабка была вне себя от восторга и охотнее делилась с Дуем секретами своего волшебства. Но время шло, а он по-прежнему считал, что достиг еще немногого. Вот если бы проникнуть в пещеру, куда бабка ни разу его не впустила…

Власть колдуньи над ним настолько тяготила его, что частенько он подумывал над тем, чтобы избавиться от мерзкой старухи, но бабка легко читала его мысли и в отместку заставляла выполнять самую грязную работу даром, неделями не обучая своего ученика ни одному заклинанию. Они оба нуждались друг в друге, но это был союз, замешанный на соперничестве и взаимной ненависти.

… Когда вечером Дуй вернулся к пещере, бабка сидела на ее пороге, страшная, противная, и слепящие потоки огибали ее сгорбленную, плохо скроенную фигуру. С нетерпением выхватив из рук Дуя глиняный черепок с червями, она жадно затолкала их себе в рот, вызвав у Дуя приступ тошноты, и, чавкая, съела.

— Это улучшает цвет лица, — сообщила она. Ее новый, молодой голос снова исчез, и она страшно сипела.

Дуй сплюнул и сел на бревно.

— Сегодня снова никого не добыл, — презрительно сказала колдунья.

Последние несколько дней волк охотился безуспешно, и старуха была очень им недовольна. Дуй вспомнил, как недавно, на исходе зимы, охотники прострелили черному волку ногу, как тот еле ушел от них, пробираясь, раненый, по глубокому осевшему снегу, и содрогнулся.

— Все достается трудом, волк, — прищурившись, ответила на это бабка. А ты как хотел?

— Не называй меня волком! У меня есть имя.

Старуха фыркнула.

— Ты же ненавидишь свое имя, волк.

— Тебя это не касается. Лучше разреши мне войти в пещеру.

— После того, как ты пришел пустым? Не принес мне ни одной человеческой жизни? А я хочу жить долго, волк, бесконечно долго.

— Разве бессмертие возможно?

— Нет. Все на свете имеет начало и конец. Но свой конец я каждый раз отодвигаю как можно дальше. Если ты будешь удачно охотиться, я, пожалуй, научу этому и тебя…

— Завтра у тебя будет много человеческих жизней!

Бабка пристально на него посмотрела.

— Отравить целую деревню… и даже родных не пожалеть… — хмыкнула она. — У тебя есть размах… — Дуй довольно скривился. — Но я уже говорила тебе, что огонь твой враг, — вдруг презрительно добавила она.

— О чем это ты?

— Огонь печи разрушил твой яд. Ты зря старался, волк.

Дуй заскрипел зубами.

— Если бы ты больше учила меня колдовству, а не посылала собирать жуков-червяков, я был бы и умнее, и удачливее!

— Но не храбрее! Мне следовало превратить тебя в зайца, а не в волка! Если бы я могла добывать человеческие жизни колдовством, зачем ты был бы мне нужен?! — взъярилась бабка. — Трусливый бездарь! Для моего волшебства ценно только то, что добывается с риском для жизни — тогда я обретаю настоящую силу и мощь!

— Да? Тогда иди и сама побегай по лесам за вооруженными охотниками! брызгая слюной, заорал Дуй.

Колдунья стремительно выбросила вперед свою костлявую сморщенную руку, та удлинилась и схватила Дуя за нос. Эта страшная цепкая рука долго трепала и больно скручивала нос, заставляя его хозяина униженно визжать и ползать на коленях вокруг бешено хохочущей сумасшедшей старухи.

5.

Солнце стояло в небе прямо над головой осторожно идущего по задворкам Дуя. Он не случайно пришел сюда в полдень: в этот час взрослые все на полях, а по опустевшим улицам одни только дети изредка пробегают шумными стайками.

К дому родителей Дуй подходил, стараясь, по возможности, оставаться незамеченным. Встав под цветущей дикой яблоней, он настороженно вгляделся в здание пекарни, которое на новом месте отец снова выстроил рядом с домом, зоркими глазами обвел двор, где сейчас играли его братья, и сразу почувствовал: что-то произошло. Сколько Дуй помнил себя, отец каждый день, без выходных и праздников, работал. А сегодня из беленой трубы пекарни не шел терпкий черный дым и в низком мутном окне не мелькала грузная фигура в белом фартуке. Мать тоже почему-то не появлялась во дворе.

Дуй простоял несколько минут, и вдруг его будто обожгло. Он понял, в какую игру так увлеченно играли его маленькие братья. Охотники загоняли в западню черного волка! Слова "черный волк" то и дело мелькали в разговоре детей, и Дуй оцепенел от ужаса. Он в панике присел на корточки под деревом и, озираясь, пытался понять, исходит ли откуда-нибудь опасность. Он сразу взмок так, что рубаха прилипла к телу.

Вокруг все было спокойно. По верхушкам сосен, вереща, прыгали белки, где-то постукивал клювом дятел, а из деревни ветер доносил слабые детские голоса. Попавшая в башмак галька уже давно больно натирала ногу, Дуй разулся, и тут над самым его ухом раздался голос:

— Пришел?

Дуй подскочил, как ужаленный. Рядом стоял его десятилетний брат и добродушно улыбался. Дуй еще не успел перевести дух, как мальчишка, округлив глаза, затараторил:

— Что я тебе сейчас расскажу! В лесу волк-оборотень появился! Сегодня ночью к нам два старика приходили, отца просили помочь поймать волка! Ой, они там что-то придумали, сказали, теперь черному волку конец… Нигде здесь, — мальчик широко показал рукой, — нигде теперь волк не сможет пройти… Вот здорово!

— А где отец? — сипло спросил Дуй и закашлялся.

— Он с этими стариками пошел в охотничий домик, ну, который у Длинного холма стоит. И мамка с ними! — Глаза у мальчишки восторженно сияли.

Дуй негнущимися пальцами надел башмак, искоса взглянул на брата и, спотыкаясь, пошел по тропинке в лес.

По густому сосновому лесу, наметанным взглядом осматривая местность, неторопливо шел молодой охотник. Одежда и снаряжение выдавали в нем бывалого человека: за спиной рюкзак с притороченным котелком, ружье через плечо, высокие сапоги, грубые штаны и куртка. Он внимательно изучал следы на мягкой лесной земле, окидывал взглядом кроны деревьев, прислушивался к лесным звукам и о чем-то невесело размышлял.

Перейдя вброд небольшую прозрачную речку, охотник пересек влажную лощину, заросшую высокими вязами, поднялся на длинный узкий холм, покрытый редким хвойным лесом, и зорко оглядел его подножие.

День был теплым и по-весеннему свежим. В безоблачном небе еще мелькали птицы, но солнце уже скатывалось к самым верхушкам огромных сосен. Охотник спустился с холма и углубился в лес. Вскоре он вышел на просторную поляну, окруженную буйными зарослями орешника.

Посреди поляны стоял покосившийся охотничий домик. В его единственном круглом окне мелькнуло мужское лицо, и парень, подойдя к двери, постучался. Ему открыл высокий дородный мужчина средних лет, светловолосый и голубоглазый. При виде охотника он не выказал никакого удивления и сразу посторонился, жестом пригласив войти.

В домике, кроме мужчины, находились два старика, чинно сидящих за грубо сколоченным столом, и маленькая худенькая женщина, которая тихо и неподвижно сидела на табурете в глубине комнаты. Охотник на секунду замешкался, оглядывая эту странную компанию. Морщинистые загорелые лица стариков были суровы, а женщина очень бледна — ее лицо сияло в полумраке таким же ярким пятном, что и ее белый платок.

— Здоровы будьте, хозяева, — негромко произнес парень. Все кивнули ему. — Дозвольте отдохнуть у вас в доме…

Хмурый мужчина, открывший парню дверь, молча похлопал его по плечу, приглашая располагаться, и гость, скинув рюкзак на пол, а ружье повесив на крюк, вбитый в стену, устало опустился на скамью у стола. В домике было тесновато, но переночевать в нем смогли бы и десять человек — во второй комнате виднелись полати, устроенные вдоль стен в два яруса.

Охотник порылся в рюкзаке, достал черствый белый каравай, кусок вяленого мяса и нож. Среди непонятного настороженного молчания парень чувствовал себя неловко и, нарезая хлеб, сказал:

— Вы, хозяева, скажите, если я вам мешаю. Я человек привычный, могу и в лесу переночевать, не впервой. Передохну и пойду дальше, ничего.

— Как тебя зовут, парень? — спросил мужчина.

— Васильком все с детства кличут.

— Ты, Василек, не обращай на нас внимания, ешь. Мы здесь не хозяева, а такие же гости, как и ты. Нужда нас сюда привела.

Парень понимающе кивнул и жестом предложил всем разделить с ним еду. Получив отказ, он с аппетитом принялся есть. Все молча наблюдали за ним. На вид гостю было лет двадцать пять. Его круглое добродушное лицо обрамляли темные вьющиеся волосы, а добрые голубые глаза ярко блестели. Было заметно, что парень не прочь поговорить, но приютившие его люди продолжали хранить молчание, и это его останавливало.

— По какому делу, Василек, ходишь ты по лесу? — наконец спросил высокий старик с длинной белой бородой.

Парень помрачнел и перестал жевать.

— Я охотник. Но сейчас у меня особая охота… Черного волка выслеживаю… — Женщина в углу зашевелилась. Оглянувшись на нее, парень продолжил: — Отца он у меня убил… У соседей дочку загрыз… Издалека я за ним иду, по следам его кровавым. Сюда, в ваши края, они меня и привели. Парень поставил локти на стол и обхватил руками свою кудрявую голову. Взгляд его был полон ненависти. — Не уйдет он от меня.

— Зверь коварен и силен, — возразил второй старик. — В одиночку тебе с ним не справиться.

— Мы тоже ищем волка, — вдруг заговорила женщина. — Он оборотень. Тебе это известно? — Парень кивнул. — Сейчас мы ждем человека, который знает, как нам поймать волка. Знает он и все повадки оборотней. Он уже поставил на волка ловушки и расскажет нам о них. — Женщина говорила, как больная, устремив в пол потухший взор. — Только он при посторонних говорить не станет… Когда в дверь постучат, мы с мужем откроем, а вы все спрячьтесь в той комнате. — Женщина кивнула в сторону. — Сидите тихо, если он поймет, что мы не одни, то сразу уйдет, и мы ничего не узнаем. — Женщина взглянула в окно. День уже угасал, и сосны на холме отбрасывали длинные косые тени. Он может заглянуть сюда… — Она сняла с головы свой белый платок и занавесила им оконный проем.

Старики закивали головами. В глаза молодому охотнику бросилось помертвевшее лицо мужчины, который после этих слов сразу встал и зажег несколько свечей.

— Надеемся, Василек, ты поможешь нам, ведь дело у нас с тобой одно, обратился к охотнику второй старик.

Тот рассеянно подтвердил:

— Конечно-конечно…

Тут же в дверь негромко постучали. Женщина в волнении вскочила на ноги и громким шепотом произнесла:

— Быстрее!

Пока ее муж помогал старикам подняться из-за стола, охотник быстрым шагом прошел в другую комнату. Не успел он войти в нее, как за его спиной, перегородив выход, с грохотом обрушилась крепкая железная решетка. Парень метнулся назад и, ухватившись за толстые прутья, затряс решетку. Лицо его было испуганным.

— Вы что? Ополоумели?! Выпустите меня!

Старики и мужчина снова уселись за стол, и лица у них стали еще мрачнее. Женщина, закрыв лицо руками, горько заплакала, потом громко крикнула:

— Входи!

Дверь отворилась, и в дом вошла светловолосая девочка с ружьем в руках. Она приблизилась к решетке, и, взглянув на человека, испуганно вцепившегося в прутья, спросила женщину:

— Это он?

Та кивнула.

— Выпустите меня! Кто — "он"? Кто я? Я ничего не понимаю! — закричал парень.

Мужчина взволнованно прошелся по комнате.

— Софья, мы не должны ошибиться… Ты… уверена? — обратился он к женщине.

Та подошла к пленнику и через силу тихо заговорила:

— Скажи мне, как тебя зовут?

— Василек…

— Из какой деревни ты пришел?

— Из Зеленого Лога.

— Как зовут твою мать?

— Ксения…

— Отца?

— Отца загрыз волк…

— Как звали твоего отца?!

Ничего не понимающий охотник с ненавистью выкрикнул:

— Его звали Михай!

Женщина горестно вздохнула, судорожно сцепив свои тонкие пальцы, и закусила губу, чтобы не разрыдаться. Еще более встревоженный, мужчина осторожно взял ее под локоть и хотел о чем-то спросить, но женщина подняла на пленника глаза и с тихим презрением произнесла:

— А ты знаешь, Василек, что месяц назад тебя загрыз черный волк?

— Софья, что ты говоришь? — опасаясь за рассудок жены, в ужасе пролепетал мужчина.

Женщина не сводила пылающих глаз с молодого охотника. Тот стоял неподвижно и криво улыбался.

Старики зашевелились, а девочка отошла и присела в сторонке.

— Ксения — моя подруга детства… — бесцветным голосом заговорила женщина. — Месяц назад она прислала мне письмо, что похоронила и мужа, и сына Василька…

— Что это значит?! — в тревоге выкрикнул мужчина. — Объясни же мне наконец, я ничего не понимаю!

— Это не Василек, — глухо пояснил высокий старик. — И это значит, что волк может принимать облик того человека, которого убил. Это оборотень, Ладислав.

— Вы совсем спятили, — сказал охотник. — Если бы я был оборотнем, разве я пришел бы к вам сюда в западню?

— Ты не мог не прийти: ты хотел знать, что мы тут против тебя затеваем, — сказал второй старик. — Ты был в деревне и разговаривал с братом. Мальчик все правильно тебе передал — так, как мы его научили. Мы ждали тебя, волк. Вчера ты пытался отравить всю деревню, но у тебя не получилось. Тебя тянет к людям, так как тебе нужно их убивать, поэтому сегодня ты вновь вернулся к родительскому дому. У черного волка — черная душа… Но сейчас ты попался и живым отсюда не выйдешь.

— Нет, нет… подождите… — снова заговорил мужчина. — Это всё так ужасно… Софья, вдруг… это не он?

— Какая мать не узнает своего сына, Ладислав? Помнишь, как мы с тобой ждали его, нашего первенца, как тряслись над ним, малышом, как заботились? Вот он, наш сын… вырос какой… Зверь… — Женщина зашлась в рыданиях.

Мужчина, все еще сомневаясь, покачал головой. Тогда высокий старик встал, зажег от свечи большую щепку и, когда она запылала сильным ярким огнем, бросил факел через прутья решетки прямо в охотника. Через мгновение по запертой комнате в ужасе метался черный волк. Он бился своим огромным сильным телом о бревенчатые стены, и домик ходил ходуном. Люди, оцепенев, наблюдали эту картину. Волк в панике обернулся Дуем и затоптал пламя…

… Пекарь, сгорбившись, вывел плачущую жену из домика, снял с плеча свой тяжелый карабин и поставил его прикладом на землю. Опершись на ружье, он ждал. Его жена вытерла слезы и достала из-за пазухи тонкий черный платок. Пылающее закатом небо и освещенные багровыми отсветами сосны были очень красивы, но пекарь и его жена не замечали этого, погруженные в горькое ожидание…

— Ты хорошо рассмотрела черного волка, девочка? — спросил высокий старик.

— Да, — твердо ответила дочь пекаря и щелкнула затвором ружья.

Дуй стоял, скрестив на груди руки, и тяжелым взглядом смотрел на людей по ту сторону решетки.

— Ты помнишь, сколько горя этот зверь принес людям?

Девочка кивнула.

— Я не промахнусь, — сказала она.

… Старики, тяжело опираясь на посохи, вышли из домика и, не глядя в глаза скорбно застывшим пекарю и его жене, пояснили:

— Она попросила нас выйти…

Тут же раздался выстрел. Женщина покачнулась, но не заплакала. Она никак не могла повязать на голову черный платок, и муж помог ей.

Дверь отворилась, из нее вышла девочка. Ей было плохо. Зажав руками рот, бледная до синевы, она побрела в кусты орешника. Пекарь хотел помочь ей, но дочь слабой рукой отстранила его, и он послушно отошел.

Женщина, набираясь решимости, несколько раз глубоко вздохнула и сказала:

— Пойдем, Ладислав…

Старики вошли в домик вслед за родителями Дуя. Там было темно. Пекарь зажег свечу, и его жена дико закричала: ничком на полу, перед запертой железной решеткой, лежала светловолосая девочка. Липкие красные ручьи растекались из-под ее хрупкого тела. Ружье валялось рядом. Упав на колени, женщина обхватила руками мертвое тело и запричитала страшным, обезумевшим голосом. Пекарь, не понимая, что произошло, заплетающимся языком спросил стариков:

— Что? Что?

— Ушел… — утирая слезы, ответил высокий старик.

Пекарь выскочил наружу, на ходу срывая с плеча карабин. Черный лес глухо и враждебно шумел, разгоняя верхушками деревьев низкие тучи. Пекарь, озираясь и что-то выкрикивая, принялся беспорядочно палить из ружья по темным чащам, и эхо выстрелов, вспугивая птиц, разносилось далеко окрест по спящему, равнодушному лесу…

6.

Дуй бежал, как загоняемый волками лось, — в панике, не разбирая дороги. Еще никогда в жизни он не испытывал такого ужаса. У него совсем не осталось сил, и он без конца падал, раздирая ладони и колени. Ветки больно хлестали его по лицу, и окровавленными руками он еле успевал размазывать заливающие глаза соленые струйки крови и пота. Даже упав, он продолжал свой унизительный бег — ползком, на четвереньках, позорно, кое-как — лишь бы оказаться подальше от того места, где чудом избежал гибели.

Трещали кусты, гудели деревья, на которые он налетал, испуганно орали разбуженные птицы, и это еще больше усиливало его панику. Наконец, задыхаясь, весь ободранный до крови, он упал, не в силах сделать еще хотя бы один шаг, и, обхватив руками голову, скорчился на земле в ожидании неминуемой смерти.

Где-то далеко гулко щелкали выстрелы, но погони не было — ночь, его союзница, в который раз выручила его. Когда Дуй отдышался и оказался вновь в состоянии соображать, он обнаружил, что забыл все до единого заклинания, которым обучила его старуха. Страх переломал его всего, подобно тому, как дикий, необузданный ураган расправляется с хлипкими деревянными домишками. Тупо уставившись в одну точку, Дуй несколько часов вспоминал то, что знал, а вспомнив, почувствовал, что опустошение, которое он сейчас испытывал, лишило его на время способности колдовать.

Еле волоча ноги, он побрел по лесу в ту сторону, где находилась пещера, и с содроганием вспоминал только что пережитое. Отвратительно осознавать себя глупцом… Легко же ему было презирать Кора, поверившего в беззащитность женщины… Дуй вспомнил все сомнения молодого короля и понял, что их ошибки очень сходны. Как легко и просто его обвели вокруг пальца! Как умно, тонко добились успеха… Он сам, ослепленный желанием узнать, как собираются ловить волка, ринулся в расставленную для него западню, за крепкую железную решетку… Дуй поежился. А ведь его подсознательное чувство не говорило, а просто кричало: опасность! А когда мать завесила окно белым платком, он сразу подумал, что это может быть подаваемый кому-то знак… Но они, те, кого он считал глупее себя, не дали ему времени на раздумья. И в этом крылась причина их успеха — в достоверности придуманной ими истории и быстроте.

Но свои последние силы и остатки мужества он не зря приберег на конец. Ему повезло, что люди сентиментальны: мать с отцом вышли сразу, не в силах наблюдать смерть собственного сына. Остались только ветхие старики и малолетняя сестра, такая внушаемая и беззащитная перед его агрессивным подсознанием. Едва родители вышли за порог, он обрушил на девчонку поток громких мысленных приказов: "Пусть они уйдут, пусть уйдут!" И она сразу сломалась, осталась одна. Мгновенный мощный удар по ее подсознанию — и она не увидела ни маленькой змейки, скользнувшей между прутьями решетки, ни вспышки огня из дула направленного на нее ружья. Даже не поняла, что умерла. Какая гуманная смерть… Еще секунда — и он обернулся сестрой.

Эти быстрые превращения нестерпимой болью раздирали его на части, но выхода не было. И он победил: он спасся. Быстроте действий он научился у них — тех, кто пытался убить черного волка… короля… Дуй зло засмеялся. Никогда им это не удастся. Все забыли его настоящее имя, данное при рождении, все, но не он сам. Властимир значит "властитель мира"!

… Он шел всю ночь и на рассвете оказался неподалеку от той деревни, где родился и жил, теперь заброшенной. Что-то изменилось вокруг. Дуй огляделся и вдруг ахнул: на вершине Ненужной горы вновь лежал черный камень…

Шатаясь от усталости, он взобрался на гору и рухнул рядом с камнем, прислонясь к нему спиной, но невыносимая боль мгновенно обожгла его. Дуй с воплем откатился на несколько шагов в сторону. Черная поверхность камня была раскаленной, как утюг, и сожгла Дую рубаху на спине. Он содрал ее с себя и, скомкав, в бессильной ярости швырнул ею в камень. Легкими черными хлопьями рубаха осыпалась на землю.

С ненавистью глядя на камень, из друга неожиданно превратившегося во врага, Дуй хотел что-нибудь сказать коварной бездушной глыбе, покрывшей его спину волдырями, но не нашел слов. Боль измотала его. С трудом соображая, он проследил взглядом широкий след камня на мягкой земле в долине и на каменистой поверхности горы. Какой же великан-невидимка прикатил сюда из деревни эту неподъемную громаду? И с какой целью?..

Дую показалось вдруг, что камень покачнулся, и на всякий случай он отошел в сторону. Камень шевельнулся и плавно, бесшумно подвинулся к самому краю вершины…

Понимая, что это глупо, Дуй обошел камень вокруг, чтобы проверить, не толкает ли кто этот круглый, размером с дом, камешек, потом зачем-то посмотрел вверх, на светлеющее небо и редкие звезды. И вдруг его пронзила одна простая и важная мысль — и как она раньше не пришла ему в голову? это бабкина смерть идет…

Нет, обрадованно подумал Дуй, камень по-прежнему его друг! Забыв про усталость, он ринулся с горы вниз, на ходу лихорадочно обдумывая, как ему обмануть бабку и попасть внутрь пещеры.

Он не сумел ничего придумать, но судьба сама позаботилась об этом. Уже на самых подступах к пещере Дуй вдруг услышал какие-то невнятные вопли и вскоре подошел к глубокой яме в земле, которой прежде здесь не было. Он осторожно заглянул в провал и увидел колдунью, метавшуюся по дну. Бабка сыпала проклятиями, подпрыгивала, как мячик, и безуспешно пыталась ухватиться своими длинными когтями за высокие гладкие стены. Дуй с удовольствием наблюдал за ней, пока бабка не почувствовала его присутствие. Задрав голову, она визгливо заорала:

— Где тебя носит?! Целый день сижу здесь, как мышь в мышеловке, и не могу выбраться, а он где-то шляется!

— Откуда яма-то здесь взялась? — спокойно спросил Дуй. — На мое счастье?

Бабка от ярости потеряла дар речи, потом снова завизжала:

— Твое дело маленькое! Вытаскивай меня отсюда!

— Да? — Дуй сел на край ямы, свесив ноги. — Не можешь вылезти?

Его поведение насторожило колдунью. Она нерешительно кивнула.

— Ты червяков поешь, — посоветовал Дуй, — может, полегчает. Самое время подумать о цвете лица — что-то ты позеленела. — Старуха взвыла. — Так откуда, говоришь, здесь взялась яма? — Разговор с бабкой доставлял Дую такое удовольствие, что он почти не чувствовал боли от многочисленных саднящих ран.

Присмиревшая бабка нехотя пояснила:

— Сама наколдовала, по ошибке… Не то слово сказала…

Дуй счастливо засмеялся.

— Почему же твое колдовство не поможет тебе выбраться оттуда, а?

Старуха заныла, взглядывая снизу на Дуя, как побитая собака:

— Эти каменные стены слишком высоки! Они мешают мне колдовать… Мне плохо, волк…

— Скоро тебе станет еще хуже, — со злой радостью сообщил Дуй. — Черный камень опять лежит на Ненужной горе, на самой ее вершине.

Бабка в ужасе завизжала и высоко подпрыгнула, потом протянула к Дую руку — та начала стремительно вытягиваться из ее тела. Рука росла и поднималась по стене вверх, а бабка все уменьшалась. Дуй настороженно наблюдал за ней. Когда от колдуньи осталось только маленькое, размером с кулачок, лицо, рука бессильно шевелила своими желтыми пальцами уже в метре от сидящего на краю ямы Дуя. Бабка при этом так визжала, что у Дуя заложило уши.

— Ну, ну? — кривляясь, подзадоривал он, потом, решив не рисковать, убрал ноги и встал.

Уже на пределе своих возможностей, рука выбросила вперед два быстро растущих пальца, и они, как крючки, ухватились за край ямы. Бабка, от которой остались одни глаза, стала подтягиваться вверх, с каждой секундой возвращая себе свое уродливое тело, на время превращенное в безобразную руку.

— Рука у тебя коротка, — со злобной усмешкой сказал Дуй и ударил каблуком по сморщенным посиневшим пальцам.

Бабка с воплем рухнула вниз и замолчала. Дуй наклонился, чтобы заглянуть в яму. "Не смотри!" — сказал ему внутренний голос. Но Дуй заглянул, и что-то мягко ударило его в лоб. Он отшатнулся и подобрал шершавый шарик. Это была прошлогодняя сосновая шишка. Между ее чешуйками блеснуло крохотное алмазное зернышко. Бабка на дне ямы дико захохотала.

— Взял? Взял в руку? Моя рука коротка, а твоя глупа!

— Рехнулась ты там, что ли? — озадаченно проговорил Дуй.

— Так-то ты отблагодарил меня, волк? — Голос колдуньи стал вдруг зловещим и спокойным, и Дуй встревожился. — Ну, что ж, мой подарок ты подобрал. Теперь в лесах тебе делать нечего — деревья будут вытягивать из тебя силу, неблагодарная ты тварь. А алмазы выжгут дотла твое гнилое нутро. — Дуй, как ошпаренный, бросил шишку на землю. — Загляни-ка сюда снова, дружок, я хочу еще кое-что тебе сказать. А?

Дуй сплюнул и, озираясь на яму, быстро пошел к пещере. Какой дурак! Вместе с шишкой бабка наслала на него колдовское проклятие… Когда же кончится эта полоса неудач?!

… Свет в пещере горел с прежней силой, будто в честь большого праздника там зажгли тысячи сверкающих огней. Дуй остановился у входа и огляделся, не решаясь переступить запретную черту. Он осторожно ткнул пальцем в пульсирующую нестерпимыми для глаз бликами завесу. Ничего не произошло. Еще раз глянув в сторону ямы, откуда изредка доносились глухие яростные выкрики, он, весь сжавшись, шагнул в пещеру, в ее жаркое, слепящее нутро.

По глазам сразу ударил немыслимо-яркий свет, и так закружилась голова, что Дуй чуть не упал. Обливаясь слезами и, как слепой, вытянув вперед руки, он пошел по переливающемуся всеми цветами радуги туману, густому и жаркому, терпко пахнущему чем-то кислым. Резь в глазах все усиливалась, а раны на теле уже просто пылали от накатывающего на них волнами горячего воздуха.

Дуй больше всего боялся, что именно сейчас в нем проснется бессильный перед пугающей силой огня зверь и изо всех сил боролся с первыми приступами паники. Он заставлял себя думать о воде, о глубоких прохладных озерах, о дробящихся о скалы шумных водопадах, о ледяных горных реках, стремительно несущихся со снежных вершин в долины, и пытался не думать о том, что оказался словно в самом центре огромного пожара. Волк погубит себя, если будет об этом думать!

Дуй уже еле волок ноги, споткнулся и, не выдержав, в страхе закричал. Он завертелся на месте, бросился то в одну сторону, то в другую, и вдруг наткнулся на каменный стол, черная крышка которого вся была покрыта таинственными письменами.

От радости у Дуя затряслись руки, он забыл о своих страхах и жадно впился воспаленными глазами в четкие мелкие буквы. Вот он, источник колдовской силы старухи, вот откуда она берет свои удивительные заклинания! Щурясь, он пробежал глазами каменную страницу — какие-то странные закорючки, черточки, крючочки покрывали ее. Дуй разочарованно застонал. Он снова и снова растерянно разглядывал вырубленные в каменной книге знаки, и его охватывало отчаяние. Словно почувствовав его затруднения, книга вдруг открылась ему — в голове у него забили гулкие барабаны, и тысячи неожиданных ярких образов наполнили его сознание.

Это не были заклинания. Это были непостижимые, не доступные человеческому глазу тайны земли, воды, неба — всего мироздания, и Дуй вдруг почувствовал себя старым, мудрым богом, всевидящим и всезнающим, не мечтающим разрушить этот мир, а сотворившим его и сейчас с великой любовью созерцающим его.

Зверь, живущий в нем, сопротивлялся этому прежде не знаемому чувству жалости, сострадания, восторга, которое люди зовут любовью, и Дуй пытался запомнить как можно больше из того, что вдруг открылось ему, в надежде использовать это для своих черных целей. Но книга словно читала его низкие, недостойные мыслишки, и всё прочитанное мгновенно улетучивалось из головы. Он злобно скрипел зубами, вновь и вновь пытаясь подчинить себе строптивую книгу, тер глаза, будто полные песка, смахивал льющиеся ручьем слезы и торопил, торопил себя, чувствуя, что времени у него почти не остается.

Неожиданно по поверхности стола побежали черные полчища каких-то крошечных, как муравьи, тварей. Они закрыли собой письмена и набросились на Дуя, больно жаля его в руки, в лицо, в голову, впиваясь в его кровоточащие раны и нанося новые. Дуй закричал и принялся отдирать муравьев от себя, прихлопывать их руками, стряхивать на землю, но тысячи новых тварей уже лезли на стол, издавая сводящий с ума пронзительный визг. Они быстро увеличивались в размерах, и вскоре Дуй смог получше рассмотреть этих злобных существ — это были маленькие копии колдуньи с большой головой…

Обливаясь слезами и кровью, Дуй кричал уже во весь голос, но твари, которыми он был облеплен с головы до ног, вопили еще громче, ожесточенно набрасываясь на нежеланного гостя.

Вдруг задрожала земля, по пещере пронесся сильный нарастающий гул, и Дуй с ужасом ощутил, как колеблется гора, в недрах которой он находился.

Забыв про чудесные письмена, он ринулся в ту сторону, откуда доносился гул, — скорее всего, там и был выход из пещеры. Он почти не видел дороги: из страха, что твари выгрызут ему глаза, он сильно щурил их. Да и что мог он различить в этом слепящем тумане? Бежать навстречу опасности было страшно, но еще страшнее казалось ему остаться здесь, в проклятой каменной ловушке.

Едва Дуй пересек пылающую границу пещеры, как бесчисленные твари, терзающие его, вспыхнули ярким огнем, и, от невыносимой боли потеряв сознание, он упал на гудящую под ногами землю. Вскоре он очнулся. С соседнего холма, высоко подпрыгивая и с треском круша вековые деревья, катился огромный мяч — черный камень с Ненужной горы… Откуда-то сбоку выскочила разъяренная старуха и вцепилась Дую в лицо своими длинными когтями.

… Черный камень гремел уже совсем рядом, и, бросив терзать свою жертву, колдунья, как привязанная, заметалась перед пещерой. Дуй, весь обожженный, окровавленный, даже отдаленно уже не напоминавший человека, на четвереньках пополз в лес и не увидел, как, прокатившись по старухе, гигантский каменный мяч с размаху, легко, будто пробка бутылку, залепил сияющую огнями дыру, и никогда не гаснущий костер погас.

… Напуганное лесное зверье и птицы быстро успокоились, поднятая в воздух пыль осела, а кое-как добравшийся до ручья черный человек полежал в ледяной воде и, тихо подвывая от жесточайшей боли, уполз к подножию песчаного холма, в густые заросли орешника.

7.

Прошло несколько лет, и природа словно возненавидела деревню, где жили пекарь и его жена. Последний год был неурожайным из-за сильной засухи, многие семьи голодали всю зиму. Весной стаявшие снега напоили землю, и люди с надеждой глядели в небо, на набегающие черные тучи. Но дни шли, а тучи, закрывшие солнце, все неслись и неслись над полями, заливая их не прекращающимися холодными дождями. Все посевы погибли, и люди со страхом думали о завтрашнем дне. Мужчины, сменив мотыги на ружья, целыми днями бродили по лесам в надежде подстрелить зайца или редкого теперь оленя, но мокнущие леса совсем опустели, и даже птицы попадались редко.

Разное говорили в деревне о том, почему так трудно стало жить. Старухи, шамкая беззубыми ртами, шипели, что это мстит людям потревоженный черный камень. Дети вовсю играли в страшного волка-оборотня, которого загоняли в западню охотники и которому всякий раз удавалось уйти. А мужчинам в лесу все чаще встречался высокий мрачный всадник с обожженным лицом — он придерживал коня и тяжелым взглядом смотрел на идущих ему навстречу людей. Объятые непонятным страхом, крепкие, сильные мужчины в панике пятились и, побросав ружья, бежали, не разбирая дороги, боясь даже оглянуться на странного, одетого в черное, человека…

Всю ночь грохотала гроза. К утру звучные раскаты смолкли, но мелкие капли, навевая тоску, уныло и монотонно стучали в окно пекарни. Услышав под окнами какой-то шум, пекарь вышел наружу, под моросящий дождь, и сразу очутился перед недобро гудящей большой толпой односельчан. Он встревоженно обнял за плечи подбежавшую к нему жену, и обратился к людям:

— Скажите, что вам нужно?

Вперед вышел глава деревенского совета и, отводя глаза, негромко заговорил:

— Ладислав, люди хотят, чтобы ты и твоя семья уехали отсюда, немедленно…

Пораженный пекарь обвел глазами ожесточенные лица.

— Но почему? Что мы сделали?

— Он еще спрашивает! — закричала какая-то женщина. — Где твое отродье? Где твой старший сын, а? Рыщет по лесам, нагоняя на нас тучи?

Толпа заволновалась.

— Ладислав, — снова заговорил глава совета, — люди считают, что во всех несчастьях, которые обрушились на деревню, виноват твой старший сын, и надеются, что когда вы уедете, он перестанет нас преследовать…

— Проклятого колдуна, дьявольское отродье — вот кого вы произвели на свет! — закричал, сжимая кулаки, здоровенный мужик. — В жизни я никого не боялся, а когда встретил в лесу вашего сыночка, из меня будто душу вытряхнули… Забыл, как меня зовут, бежал, как заяц, впереди всех!

Пекарь и его жена стояли, понурившись.

— Люди, даже если это и наш сын, мы не учили его этому… — глотая слезы, жалко пробормотала женщина.

— А нам что — легче от этого?! — закричал мужик, и все вокруг одобрительно загудели. — Убирайтесь из нашей деревни! Вы еще пятерых сыновей наплодили — чего нам от них ждать?

— Будьте вы прокляты! — закричали из задних рядов, и в голову пекаря, просвистев, попал камень.

Толпа напирала, и отовсюду неслись угрозы. Пекарь, выпрямившись, вытер голубую струйку, побежавшую по лицу, и горько заговорил:

— Люди… Никогда никому мы не желали зла, всегда помогали другим, делясь последним… Вспомните сейчас и об этом, а не только о плохом, и не проклинайте наших пятерых сыновей — не гневите Бога, ведь они еще дети, и ни в чем не виноваты… Если виноваты перед вами мы с женой, простите нас, люди… — Пекарь долгим низким поклоном поклонился притихшей толпе. — Мы уедем… если вы так решили…

Все стояли, переминаясь с ноги на ногу, и молча глядели, как семья пекаря грузит свой нехитрый скарб в телегу. Пекарь вынес из пекарни четыре лотка с горячей выпечкой. Его жена отнесла несколько булок в телегу, остальные переложила в подол своего чистого льняного фартука и, скорбно сжав губы, обошла передние ряды. Отводя глаза, крестьяне брали заскорузлыми руками горячий хлеб и прятали себе за пазуху это последнее угощение деревенского пекаря.

… Сгорбившись, пекарь повел за поводья коня, впряженного в телегу, на которой среди узлов, свесив ноги, сидела его маленькая жена. Потухшим взором женщина в последний раз взглянула на свой дом, на пекарню, из трубы которой еще тянулся в низкое серое небо дымок, и отвернулась. Пятеро ее светловолосых сыновей хмуро шагали рядом с телегой, и вскоре уходящие скрылись за холмом, за поворотом размытой дождями дороги…

Изгнание пекаря и его семьи не помогло деревне. Дожди по-прежнему заливали долину, смывая и унося в мутных потоках плодородные слои земли. В деревне, уже по колено стоящей в воде, начали гнить дома; люди, особенно дети, стали болеть и чахнуть, а в лесах появился наводящий ужас черный волк-оборотень из детских игр-страшилок. Измученные нуждой, болезнями и страхом крестьяне и не думали с ним бороться.

Деревня опять снялась с места и в поисках лучшей доли покинула эти края.

Провожая людей, горы враждебно молчали, и лишь однажды они подали голос — когда последняя телега присоединилась к длинному печальному обозу, по округе гулко пронесся чей-то злой торжествующий хохот, отвратительный и нечеловеческий…

Глава четвертая. Дети

1.

Солнце своими безжалостными лучами выискивало последнюю зелень, спрятавшуюся в чащах, выжигало ее, изгоняя все живое из желтых осыпающихся лесов, и день за днем все сильнее обнажало высокие песчаные берега реки, окружающей деревню.

Арине с моста были хорошо видны косяки рыб, которые метались по мелководью в поисках глубокой воды, но вода испарялась, а легкие белые тучки жадно подхватывал и уносил горячий ветер. Вчера в дальних лесах начались пожары, и Арина, стоя на мосту, безотрывно смотрела на черный дым, застилающий горизонт.

Это сделала она. Она отняла влагу у деревьев и трав, у цветов, у каждой былинки, у птиц и зверья… Она пыталась спасти их от злой доли, от погибели, насылаемой черным колдуном, а все получилось так, как хотел он: земля гибнет, горят ненавидимые им леса, мир вокруг рушится, и даже в самом страшном сне она не могла себе представить, что так будет…

Арина закрыла глаза и с надеждой протянула вперед руки, пытаясь обнаружить темное холодное пятно, передвигающееся по выжженным солнцем полям — так она обычно чувствовала в пространстве присутствие Дуя. Она поворачивалась в разные стороны, ища его везде, но не находила. Колдуна рядом с деревней не было, и отчаяние переполняло Арину. Все было за то, что Дуй останется здесь, как прежде штурмуя деревню, где жила разозлившая его мокошь, а он просто бросил ее, старую, подыхать и пошел за ними, за четырьмя маленькими мальчиками… Зачем они тебе?! Будь ты проклят, Дуй… Будь проклята ее собственная глупость. Размечталась о кренделях небесных, старая-старая дура… Спасла своего внука, отдав его детям? Только навлекла на них этим страшную опасность, и никто сейчас не сможет защитить их от помешавшегося на желании править миром сына деревенского пекаря, от черного колдуна с камнем вместо сердца. Что они, эти мальчики, против него? Былинки в поле на холодном страшном ветру…

От нестерпимой тоски Арине хотелось лечь на землю и выть, как воет погибающий зверь, но она знала, что нельзя поддаваться отчаянию, иначе оно раздавит ее, разрушит, перечеркнет ее жизнь и ее борьбу, и Арина сопротивлялась ему, как могла. Нет, говорила она себе, я не стара, старо только мое изнуренное тело, но моя душа молода, и еще есть силы…

Арина подняла к небу глаза и долго смотрела, прищурившись, в одну светлую точку в вышине. Точка все росла, темнела, наливаясь влагой, и наконец превратилась в огромную темную тучу, закрывшую полнеба. Арина вскинула руки — туча, роняя крупные холодные капли, послушно помчалась туда, где бушевали пожары, и вскоре гроза сотрясла окрестности восхитительными гулкими раскатами.

Волк бежал по ночному лесу уже довольно долго и слегка устал. Нужно посетить свои владения, а то, глядишь, и забудут, кто здесь хозяин. Черная шерсть волка с белыми подпалинами на широкой груди и страшной морде лоснилась от сытой, хорошей жизни. Да, его дела шли неплохо — волк довольно похлопал себя прямым, как палка, хвостом по округлым бокам. Скоро Синяя Речка, будь она неладна, эта деревня…

Зверь неторопливо пробирался по дну глубокого лога, как вдруг ветер донес до него запах человека. Он побежал быстрее, но осторожнее, и вскоре услышал, как вдалеке бьются четыре сердца: три человеческих и еще одно, которое тюкает и трепыхается, как цыплячье.

Люди сидели вокруг костра, разложенного в густом кедровнике, и тихо разговаривали. Волк крадучись подобрался к ним и затряс головой, но уши словно ватой заложило. Трое мальчишек и один петух. Да, он так и думал, что это они, те, с кем он уже недавно встречался.

Стоя под старой осевшей елью, которая свои тяжелые нижние ветви распластала прямо по земле, он напряженно следил за силуэтами, темнеющими в отблесках яркого пламени. Судьба подарила ему шанс, и его переполняла радость: мокошь отдала своего петуха в чужие руки — видно, дела ее совсем плохи. Нет, ему определенно везет. Только вот мальчишки… Он пока не знал, как ему к ним подступиться, ведь последняя встреча была крайне неприятной. Волк злобно оскалился. Опасны… очень опасны… Так недолго и всей власти лишиться.

Куда они идут? Пусть только выйдут на открытое пространство, он покажет, на что способен. Можно, конечно, воинов своих тупоголовых на них наслать, но этим тварям пока объяснишь, что к чему, они уже бездарно сожрут петуха, а он ему нужен… Главное — его заполучить, и тогда она сама прибежит к нему за своим родственничком… Ох, какой лютой смертью умрет мокошь, когда он до нее доберется… Волк щелкнул зубами. А может, и не нужно осторожничать, ведь внезапность — тоже оружие? Да и ночь ему в помощь… Петух лежит и дремлет на земле совсем близко от него — два больших прыжка и… Волк уже чувствовал, как впиваются его острые зубы в слабое, хрупкое крыло. И сразу в лес! Решено!

Он изготовился и хотел прыгнуть, но вдруг закружилась голова и подкосились ноги, все тело стало ватным и непослушным. Волк огляделся. Ну, конечно, он слишком долго стоял в тени этой старой ели. Он с ненавистью посмотрел мутными глазами на мощное, крепкое дерево. "Придет и ваш черед!" — мысленно крикнул он темным хвойным чащам и, опустив хвост, как побитый, поплелся прочь из ненавистного леса.

2.

— За нами весь день погоня и слежка, — сообщил Дизи друзьям на четвертый день пути, к вечеру, когда решили, что пора устраиваться на ночлег и скинули с плеч рюкзаки.

Рики вздрогнул и оглянулся на темные заросли.

— А кто за нами следит? Дуй?

— Нам нужно быть предельно осторожными. Колдун принял облик волка.

— Ты нарочно меня пугаешь, да? — Рики навзрыд заплакал. Петух подскочил к Дизи и клюнул его в ногу.

— Ну, что ты, Рики… — растерялся Дизи и обнял мальчика. — Я не хотел тебя пугать, извини… Петька, отстань.

— Ему раньше часто снился страшный сон про черного волка, который сидит и смотрит на него из темноты, — хмуро сказал Тики.

— Я не знал этого. Рики, прости…

— Дуй весь день следит за нами, а ты только сейчас сообщаешь нам об этом? — недовольно сказал Тики.

— Давайте поскорее соорудим костер… — уклонился от ответа мальчик.

… Костер запылал через пять минут. Мальчики уселись вокруг него, как обычно, треугольником, чтобы видеть, что творится за спинами других.

— Что ему нужно от нас, Дизи? — спрашивал Тики.

— Петя ему наш нужен.

— Зачем это? — вздрогнул Рики.

— Арина говорила, что Дуй все время ищет ее слабое место. Думаю, он уже знает, что это за петух. — Дизи взял на руки дрожавшую мелкой дрожью птицу. — Наверное, надеется, что если у него в руках окажется петух, мокошь он победит без прежних хлопот.

— Только у тебя это не получится, собака бешеная! — так неожиданно закричал во все горло Тики, что остальные вздрогнули. Тики схватил горящую головню и швырнул ее в темный распадок.

Озаряемая посыпавшимися в разные стороны искрами, там метнулась в темноту леса черная тень.

Черный волк лежал, поставив уши торчком, неподалеку от костра, и свежий ночной ветер доносил до него каждое слово этих болтливых самонадеянных мальчишек. Верно рассуждают, думал волк. Какие-то мозги у них еще есть, что удивительно. Глядя на их маршрут, этого не скажешь. Прут по кромке леса строго на север, прямо к Русалочьим озерам. Надеются подружиться с нечистой силой, что ли? Глупцы… Сгинут в топях, русалки защекочут, лешие заломают, напугают черти, да мало ли… Края те хитрые, неуютные, один запах с болот чего стоит… Он сам, однажды сунувшись туда, больше об этом и не помышляет. Ему-то наплевать на этих мальчишек, просто интересно, куда это они так разогнались? Волк боялся пропустить хоть одно слово — может, проболтаются о чем-нибудь, полезном для него.

Вдруг прямо в его сторону полетела горящая головня. В испуге он прыгнул в сторону и потом еще долго бежал по лесу, все сильнее злясь на себя — за свою трусость, и на мальчишек — за их наглость. Мерзкие дети!.. Он еще посмеется над ними: если они и впрямь решили идти к озерам, уже через день они подойдут к болотам, и можно считать, что им крышка. Петуха жалко. Мог бы пригодиться.

— Тики, а скажи мне, пожалуйста, у человека может быть секрет?

— Конечно.

— Даже от самых близких? От друзей, например?

— И от друзей.

— А если у меня завтра от тебя будет секрет, ты не обидишься?

— Что-нибудь опасное для твоей жизни?

— Нет, наоборот… Я завтра утром, когда мы проснемся, буду что-то делать, а ты не смотри, хорошо?

— А Дизи можно будет смотреть?

— Можно…

— Договорились, спи.

… Тики пошевелил костер, подкинул несколько толстых веток, чтобы всю ночь иметь под рукой горящую головню, и вдруг затылком почувствовал чей-то пристальный взгляд.

В кромешной тьме, в нескольких шагах от него горели немигающим желтым огнем два глаза. Тики медленно поднялся и выпрямился во весь рост. Волк не двигался. Левой рукой, которую Тики уже два часа не вынимал из-за пазухи, он сжал гладкий прохладный камень, висящий на слабо завязанном шнурке чтобы можно было легко его сорвать. Подойди сюда, подонок, думал он, с угрозой глядя в злые волчьи глаза, я тебе так припечатаю, что тебе сразу расхочется брать в заложники петухов и пугать маленьких черноглазых мальчиков.

Словно услышав эти мысли, волк дрогнул — шевельнулся и бесшумно исчез в ночной темноте.

Утром Рики велел своим товарищам закрыть глаза.

— У меня тайна, номер один, — сообщил он. — Не бойтесь, я никуда не пойду, буду здесь… Только не подглядывайте, будьте мужчинами!

С трудом сдерживая улыбки, мальчики закрыли глаза.

Не спавший ночь Тики продремал все время, отведенное на тайну номер один, пока Рики не разрешил им открыть глаза. Дизи понял только, что мальчик ползал вокруг костра на четвереньках. Тики не понял ничего, и когда настало время тайны номер два, уже крепко спал.

Рики сам не знал, откуда у него в куртке взялись две горсти мелких алмазов. Может быть, бабушка положила? Он боялся, что мальчики подумают, что он взял их без спросу. Но даже эти опасения не помешали ему пустить камни в дело: он выложил из них вокруг костра большой круг — для защиты от зверя.

Волк напал среди ясного дня, в полдень, когда никто этого не ожидал.

Хвойный лес внезапно кончился, и мальчики пошли под уклон по захламленному перелеску. Искривленные березы, кочки, поросшие мхом, низкие кустарники, влажные испарения и озверевшее комарье говорили о близости болот. Шли, как всегда, цепочкой, и когда дорогу преградил глубокий овраг, первым в него начал спускаться Дизи. Рики замешкался, и петух, сидевший у него на плече, вспомнил, что у него есть крылья. Суматошно хлопая ими, он перелетел через головы мальчиков, но не успел еще приземлиться, как из кустов, росших на дне оврага, на него прыгнул огромный черный волк.

Взвившийся в длинном затяжном прыжке волк вдруг с ужасом заметил, что на шее у петуха висит на шнурке яркий прозрачный камень. Его обжигающие лучи неумолимо приближались, и, в панике обернувшись вороном, волк едва успел избежать столкновения.

Всё это заняло несколько секунд, но Рики, выхватив из кармана огромную рогатку, метко выстрелил по взвившейся в небо птице. Судорожно хлопая крыльями, подбитый враг убрался в лес.

Петух, закончив полет, упал на кочку и не шевелился, пока подбежавшие мальчики не привели его в чувство. Рики тут же засунул занемогшего друга себе за пазуху и, баюкая, что-то долго нашептывал ему.

— Это и была тайна номер один, Рики?

— Номер два…

— А почему это — тайна?

— Ну, ты же сам мне говорил, что рогатки только негодяи делают. Я думал вы будете меня ругать…

— Это особый случай, правда, Дизи? — Дизи улыбнулся и кивнул.

— Значит, все в порядке?

Тики ласково похлопал мальчика по плечу.

3.

Сидя на высокой сосне, Дизи обозревал окрестности в мощный бинокль.

Прямо перед ними, на западе, простиралась обширная заболоченная низменность. В самом ее центре сверкали в лучах солнца три небольших овально вытянутых озера — они раскинулись цепочкой с востока на запад и разделялись двумя узкими перешейками. Эти озера были самыми крупными водоемами среди бессчетного количества речек и мелких озер, наполовину заросших и заполненных темной водой. Куда ни кинь взгляд, всюду топи, трясины и непроходимые болота, и лишь к северу от трех озер встречаются песчаные проплешины и редкие каменистые возвышенности.

Было ясно, что через топи не пройти, поэтому решили строить плот. Очень пригодился топор, взятый у Арины. Работали Тики и Дизи. От младших пользы не было никакой, напротив, приходилось все время следить, чтобы с ними не приключилась какая-нибудь беда. Дважды Рики оказывался буквально под падающим деревом, и Тики всякий раз приходил в неистовство. Тогда Рики искал защиты у невозмутимого Дизи, но его молчаливое осуждение нагоняло на мальчика тоску. Петух также ни в чем не уступал своему черноглазому дружку. Драк между ними больше замечено не было, но мелкие стычки случались.

Через три дня плавучее средство передвижения было готово и, погрузившись на него пасмурным серым утром, мальчики тронулись в путь по имевшим недобрую славу, пресловутым Русалочьим озерам. Несмотря на большие размеры, плот оказался каким-то вертким и неустойчивым. Управлять им было непросто. Дизи и Тики, стоя по разные стороны плота, старались подгребать веслами одновременно, чтобы выровнять ход. Рики с петухом без понуканий сидели тихо посередине плота: оба не умели плавать и мечтали поскорее ступить на твердую землю.

Резкий ветер швырял в лицо путешественникам холодные брызги и норовил опрокинуть плот. Через два часа кое-как одолели четверть озерного пути. Вдруг Дизи краем глаза заметил какое-то движение позади себя и резко обернулся, сильно качнув плот. Из свинцово-серой воды высунулась чья-то маленькая волосатая рука. Рики, увидев ее, истошно завопил, Тики задрал вверх свое весло.

Цепкие длинные пальцы, ухватив один из рюкзаков, сдернули его с плота, но лямка зацепилась за суковатое бревно, и, пока рука лихорадочно дергала к себе свою добычу, Дизи прыгнул на край плота, свесился к воде и схватил за волосатую гриву странное маленькое существо, похожее на чертенка. Оно было покрыто бурой шерстью, пучеглазо таращило свои большие красные глаза. Несоразмерно длинный нос его сильно выдавался вперед.

Пойманный чертенок принялся реветь и визжать диким голосом, так пронзительно и страшно, что Дизи, оторопев от неожиданности, отшатнулся. Существо дернулось и, не выпуская рюкзака из своих сильных пальцев, шлепнулось в воду. В руке у Дизи остался большой клок красно-рыжих волос, который он тут же брезгливо бросил себе под ноги.

Плот остановился и стал медленно вращаться на одном месте. Дизи был совершенно потрясен утратой рюкзака и молчал, не в силах произнести ни слова.

— К-кто это был, а? Это русалка, что ли, а? — заикаясь, проговорил Рики.

— Русал, — мрачно сказал Тики.

Внезапно плот заходил ходуном, и позади мальчиков раздался громкий не то хохот, не то плач. Обернувшись, они увидели странное зрелище. Сразу за кормой плота вспенивалась и бурлила вода, и на поверхности то и дело мелькали рыжие волосатые руки, ноги и длинные спутанные волосы. Грубое зловещее уханье чередовалось с пронзительным визгливым плачем, и от этих звуков заходилось сердце. Странное существо, похожее одновременно и на женщину, и на обезьяну, задавало трепку рыжему чертенку, укравшему рюкзак.

Разобравшись, в чем дело, Тики подскочил к краю плота и зло крикнул барахтающимся в воде существам:

— Отдайте рюкзак, гады!

Тотчас драка прекратилась, и существа, как бревна, ушли под воду. Вскоре мокрый красный рюкзак шмякнулся о бревна плота. Дизи поспешно схватил его, а из воды высунулась большая, такая же волосатая, как и у чертенка, рука, и, как за подаянием, протянулась к мальчикам.

Рики, взвизгнув, отполз от нее подальше, петух заорал, а Тики поднял весло, намереваясь ударить по руке. Но из-за края плота показалось женское лицо, полуживотное-получеловеческое. С жалкими гримасами и ужимками существо тянуло к людям руку, выпрашивая что-то, а не угрожая, и Тики опустил весло.

— Ей что-то нужно, — сказал Дизи.

— Надеюсь, не мое дружеское рукопожатие, — отозвался Тики и обратился к водяной женщине: — Чего надо? Хватит рожи-то корчить, нормальным языком скажи.

Та подняла над водой орущего чертенка и показала сначала на его волосы, а потом, поискав глазами, на клок волос, валяющийся на плоту. Тики поднял волосы и бросил их просительнице. Она на лету подхватила и, радостно блеснув белыми зубами, исчезла вместе со своим отпрыском в озерной пучине.

Мальчики перевели дух. Дизи лихорадочно вытряхивал из мокрого рюкзака вещи и раскладывал их для просушки. Первым делом он вынул черный квадратный камень и засунул его себе за пазуху. Рики, обхватив руками колени, икал, петух жался к нему и как-то нервно подергивал своим красным гребнем. Один Тики сохранял невозмутимость и спокойствие и греб, переходя с одной стороны плота на другую. Дизи даже показалось на мгновение, что его друг сейчас запоет — такой у него был торжествующий и полный достоинства вид.

Путь через первое озеро отнял неожиданно больше времени, чем предполагал Дизи. Только к вечеру добрались до противоположного берега и, найдя прибрежную песчаную отмель, густо поросшую кустарником, стали на ночь лагерем.

Дизи и Тики по очереди дежурили ночью у костра и без удовольствия слушали какофонию невероятных, жутких звуков — какие-то неведомые существа не переставая ухали, хохотали, стрекотали по-сорочьи, зловеще свистели и громко плакали в этих глухих болотах, где неосторожному путнику так легко заблудиться и пропасть навсегда.

Под утро совсем рядом с костром раздалось как бы громкое хлопанье в ладоши, будто неведомая сила решила повеселиться, и окрестности огласил отвратительный задавленный хохот. Тики разбудил Дизи, и мальчики приготовились достойно встретить опасность: подбросили в костер побольше веток и крепко сжали в руках свои толстые палки. Но все обошлось.

Первые лучи солнца рассеяли туманы, разогнали невидимую нечисть по болотным омутам и водяным рытвинам, и напряжение бессонной ночи понемногу отступило. Мальчики проспали три часа, доверив оборону лагеря Рики и петуху, и с новыми силами двинулись дальше.

4.

То, что издалека выглядело перешейком между озерами, на самом деле оказалось неширокой заболоченной протокой, в которой местами били подземные ключи. Это облегчило путникам задачу, так как плот не пришлось перетаскивать по земле. Во второе озеро его перегнали, упираясь шестами в недалекое вязкое дно.

Второе озеро было крупнее первого, названного мальчиками Чертовым. В прозрачной холодной воде косяками ходила рыба, но дна достать не могли даже у берега. Воздух здесь был чище, и не веяло с туманных болот запахом плесени и затхлой сырости. Северный берег озера, вдоль которого продвигался плот, местами зарос хвойным лесом, а южный, почти лишенный растительности, был сильно заболочен и являл собой унылое зрелище — даже смотреть в ту сторону мальчики избегали. К полудню ветер, разогнав тучи, открыл солнце, и настроение у путешественников сразу поднялось. Вскоре нашлось и подходящее для привала место.

Плот мягко ткнулся в пологий песчаный берег и, прикрепив его веревкой к торчащим из земли корням сосны, мальчики решили расположиться на опушке березовой рощи. Но со стороны высокого холма, окаймленного полосой цветущего шиповника, ветер доносил запах костра — среди сосен на западной оконечности гребня тянулась вверх тоненькая голубоватая струйка дыма. Стараясь не шуметь, мальчики отправились туда.

… У бревенчатой охотничьей избушки, приземистой, крепко врытой в землю, догорал костер. Вся земля вокруг него, усыпанная прошлогодней хвоей, была изрыта и забрызгана бурыми пятнами. По знаку Дизи, Рики с петухом присели под куст бузины. Тики осторожно потянул на себя испещренную глубокими свежими царапинами дверь избушки — она оказалась заперта изнутри.

Обойдя домик кругом, Тики обнаружил, что с торца земля глубоко подрыта: кто-то делал подкоп под нижние бревна. Куча вырытого песка была влажной, видимо, бурные события здесь происходили только что. Сквозь небольшое окно, в которое не проходила даже голова человека, Дизи тщетно пытался что-нибудь разглядеть.

— Эй, есть кто-нибудь живой? — негромко позвал он.

Дверь избушки медленно распахнулась, и на пороге встал невысокий светловолосый человек в изодранной и окровавленной одежде. Не успев сказать ни слова, он рухнул мальчикам под ноги.

Они осторожно положили его на спину возле догоревшего костра, и Дизи осмотрел пострадавшего. Выводы были неутешительными: сломаны три ребра и правая рука, легкое сотрясение мозга, рваная рана на голове, ушибы и ссадины по всему телу. На вид раненому, судя по всему, охотнику, было лет тридцать. Запас его внутренних сил, похоже, был огромен, потому что, несмотря на хрупкое телосложение и большую кровопотерю, он был все еще жив.

Дизи принялся врачевать больного. Он достал из рюкзака небольшую прямоугольную коробочку, которую называл анализатором, нажал на ней несколько кнопок и приложил к плечу раненого. Из коробочки бесшумно выползла игла и вонзилась в кожу. По передней панели анализатора побежали ряды цифр. Дизи внимательно следил за ними, потом нажал еще несколько кнопок. Прибор сделал четыре инъекции, и цифры погасли. С помощью Тики Дизи обработал раны, наложил шину на сломанную руку, туго перебинтовал грудную клетку и быстро и умело зашил рваную рану на голове.

— Раны слишком характерны, чтобы я мог ошибиться, — ответил Дизи на немой вопрос в глазах Тики, когда они закончили. — Это мог сделать только зверь… — Дизи с жалостью смотрел на еще не пришедшего в себя раненого. Здесь опасно оставаться, Тики.

— Смотрите! — вскрикнул Рики и показал рукой на холм.

На самом его верху, метрах в трехстах от избушки, темной горой вырисовывался силуэт медведя. Он шел с опущенной головой, прихрамывая, громадный, опасный зверь, хозяин леса. Медведь двигался в противоположную от людей сторону, намереваясь спуститься по обратному склону холма, но вдруг остановился, поднялся на задние лапы и понюхал воздух. Затем повернулся и увидел застывших в ужасе людей. С громким рычанием он тут же начал спускаться с холма, огибая редкие валуны.

Рики взвизгнул и, схватив петуха и свой рюкзачок в охапку, с быстротой зайца побежал к озеру. Возвращать его, чтобы укрыться в избушке, уже не было времени. Тики бросился в домик и вынес оттуда двуствольное ружье и патронташ, набитый патронами. Быстро надев рюкзаки, мальчики подхватили под руки раненого и потащили его к плоту, на котором уже сидели Рики и петух.

Медведь ревел совсем рядом. Охотника уложили на качающийся плот, Тики отвязал веревку и запрыгнул на верткое сооружение. В то же мгновение медведь появился на берегу. Вскидывая громадные лапы и слегка прихрамывая, он широкими прыжками сокращал расстояние, отделяющее его от людей. Видя, что добыча ускользает, он пришел в бешенство, и вскинувшись на задние лапы, зарычал так, что его рев грозным эхом прокатился по окрестным лесам, потом потоптался на месте, прыгнул в воду и, шумно отфыркиваясь, поплыл за плотом.

— Совсем озверел, — возмутился Тики, без устали работающий веслом. Прет на людей, у которых есть ружье. Кушать сильно захотел? — крикнул он приближающейся громадной голове. Медведь злобно рыкнул. — Дизи, приведи этого охотника в чувство! Пусть возьмет в руки ружье, если сможет…

Раненый уже сам открыл глаза, а когда понял, что происходит, обратился к Дизи:

— Парень… заряжай ружье… у меня ведь рука не двигается…

Дизи отвел взгляд.

— Я не умею…

— Я умею, — сказал Тики, сердито взглянув на него.

— Нет, и вы не умеете! — тоже рассердился мальчик.

Но Тики уже схватил ружье и зарядил его. Волна от приближающегося медведя сильно качнула плот. Дизи не удержался на ногах и повалился на раненого, тот вскрикнул от страшной боли и потерял сознание. Рики что-то лихорадочно шептал, петух, раскинув крылья, распластался на мокрых бревнах, чтобы его не смыло в воду.

Положение становилось все более угрожающим. Морда разъяренного медведя виднелась уже в нескольких шагах от плота. Шест, которым Тики ткнул в злобно горящие глаза, медведь перекусил, как соломинку. Пришедший в себя охотник крикнул замершему в нерешительности Тики:

— Парень, стреляй… Чего ты ждешь?

— Да нельзя мне, понимаешь? — с досадой ответил Тики и хотел подать раненому ружье, но Дизи мгновенно выхватил его у Тики из рук и сам протянул охотнику. Здоровой рукой тот взвел курки и навскидку выстрелил в страшную раскрытую пасть. Медведь дернулся, глаза его остекленели, и он без единого звука пошел на дно.

Мальчики еще некоторое время продолжали грести, потом бросили весла и без сил рухнули на скользкие бревна. Рики, отходя от пережитого потрясения, плакал. Петух, топорща мокрые крылья, на расползающихся ногах подобрался к Тики и пытался на своем птичьем языке что-то сказать ему сиплым, сорванным голосом. Мальчик успокаивающе погладил его по головке:

— Ну-ну, мокрая курица… Все в порядке…

5.

Выхаживая пострадавшего от медведя охотника, мальчики провели в лесу, у песчаного холма, неделю. Хороший уход и крепкое здоровье позволили больному уже через несколько дней потихоньку начать ходить. Охотника звали Сергеем, он оказался дружелюбным, общительным парнем. Из разговора с ним выяснилось следующее.

Жил Сергей в далеком северном поселке, но каждый год, с весны до поздней осени, охотился в здешних богатых пушниной и дичью лесах вокруг этого второго Русалочьего озера, которое мальчики тут же назвали Медвежьим

С прошлой осени объявился в округе медведь-людоед — не впавший в спячку шатун с голодного отчаяния принялся охотиться на людей, и вскоре на его счету были четыре жертвы. Объединившись, охотники не раз пытались убить его, но зверю всегда удавалось уйти.

В тот злополучный день, когда мальчики познакомились с Сергеем, шатун, умевший, как и все медведи, ходить по лесу совершенно бесшумно, так, что не треснет ни один сучок, подошел сзади к сидящему у костра охотнику и напал на него.

— Как назло за день до этого у меня пропал Буян, мой пес, лайка… Видать, тоже медведю в лапы попался… Была б собака, врасплох меня он бы не застал, — сокрушался Сергей.

Спасла его горящая головня, которой он ткнул в морду ломавшего его медведя. Тот от боли выпустил покалеченного охотника из своих страшных объятий, и Сергей чудом сумел заскочить в избушку. Медведь раскачивал домик, рыл землю, но добраться до человека все-таки не сумел.

— Вас сам Бог послал мне, ребята, — благодарно повторял Сергей при каждом удобном случае.

… Однажды вечером Дизи рассказал охотнику об их странной встрече на Чертовом озере.

— А-а, бобры… — кивнул Сергей.

— Почему — бобры?

— Я их так называю. Они, как бобры, под водой живут. Их кто как кличет — кто чертями, кто водяными, кто кикиморами болотными, лешими, а я бобрами.

— Значит, жабры у них отсутствуют? — уточнил Тики.

— Какие там жабры… Как мы, легкими дышат. Говорю, бобры. Долго, правда, под водой могут находиться, ну, это им необходимо — они, вишь ты, в пещерах живут под водой. Тут везде, по всей округе, подземные реки текут, известняк мягкий, вымывается, и в этих пустотах они обитают. Подныривают, совсем, как бобры, и выплывают в свои подводные жилища.

— Сергей, мы с Тики ночью такие звуки ночью слышали, жуть брала… Что ж они так орут-то?

— Ну, надо им, значит, так. Поговорить хочется, порезвиться на бережку. Раньше их тут больше было — я в этих местах лет десять уже охочусь — так донимали сильно черти эти, а сейчас их меньше. Люди, вишь ты, им на пятки наступают: леса вырубают, осушают болота… Да и реки мелеют каждый год, вот они и уходят подальше. А вообще, думаю, и вымирают. Потому так и кричат на болотах по ночам. Народ говорит, леший кричит — лешачиху себе ищет, подругу, значит, чтоб семью завести.

— А что, они еще и семьями живут? — удивился Тики.

— А как же. Они детей своих очень любят, по многу их заводят.

— Связался черт с младенцем, — вставил Рики.

— Во-во! Это ведь в том смысле люди говорят, что нянчиться они любят.

— А откуда ты все это про них знаешь? — спросил Тики, прищурив глаза.

— Ну, а как не знать? Бабушка рассказывала, да и сами видим их, мы ж тут рядом с ними живем, бок о бок тремся.

— Они опасны для человека? — спросил Тики.

— Это по-разному. К человеку с ружьем никогда не подойдут — понимают. Бывает, конечно, черт и унесет кого… Особенно за детьми следить надо. Сергей глянул на съежившегося Рики. — Вот что интересно: пьяных они за своих принимают. Пьяный ведь и на человека не похож, облик человеческий теряет. Тут у нас как-то артель шишкобоев промышляла, шишку кедровую била, и был у них Митяй, здоровый мужик, под два метра ростом. Крепко любил выпить. Вот однажды назюзюкался до беспамятства. И что его на болота понесло? Ходил-ходил, заплутал, черти его и подобрали, нянчиться с ним начали, к себе повели. Он с пьяных глаз и не разобрал, с кем его жизнь непутевая свела, давай он по своей привычке куролесить да их по болоту гонять, уважения к себе требовать — черти эти чуть с ума не сошли! Навалились на него всем скопом, башку ему тиной обмотали, чтоб рева его пьяного не слышать, подхватили да поволокли туда, где нашли. Тащат его на себе, а он вдруг очухался, видит, несут его черти, ну, и решил, что он уже на том свете и волокут его в преисподнюю. Как заревел от ужаса, начал Богу молиться! Черти с перепугу бросили его тут же и сыпанули в разные стороны. Пришел он к своим в артель, еле живой, бормочет что-то, а что, понять нельзя. Утром глянули на него, а он поседел весь, кое-как рассказал, что с ним приключилось. С того дня Митяй спиртного в рот не брал, а ведь совсем пропадал человек от пьянства.

— Надо всех пьяниц на болота эти, — глубокомысленно заметил Рики.

— Точно… — заулыбался рассказчик.

— Сергей, а мы не поняли, зачем чертям этим, с которыми мы встретились, волосы обратно понадобилось забирать? — сказал Дизи.

— А это, вишь ты, такое у них, чертей, поверье: если ты у них что-нибудь возьмешь, им принадлежащее, ты их хозяином становишься. Полюбовно вы с ними договорились. Вот если бы ты клок волос у чертенка не вырвал, простился бы со своим рюкзаком. А так — они тебе рюкзак, ты им волосы. Мамаша-то, вишь, лупила чертененка своего, что в руки тебе попался да волосья свои драгоценные у тебя оставил. Вот не отдал бы ты их ему — он за тобой следовал бы везде…

— Еще не хватало, — не обрадовался Дизи.

Рики широко раскрыл глаза.

— А я думал, она его за воровство бьет…

Сергей засмеялся.

— Да нет, не за воровство, а за то, что украл неумело.

— Я вот что у тебя спросить хотел, Сергей, — сказал Тики. — Кто они, по-твоему, такие, и как ты к ним относишься?

Охотник задумался.

— Да что-то среднее они… Еще не люди, и уже не животные. А как отношусь… Да пусть живут себе, раз природа их сотворила. Живые они, а не придуманные черти из сказки. Я уж думал о них много. Приспособились они к такой жизни неплохо. Детей своих титькой кормят, как люди, да и похожи они на людей обликом. Ноги длиннее рук, не так, как у обезьян… Пучеглазые, как лягушки, чтоб в воде хорошо видеть. Ну, носатые они, и пальцы у них такие хваткие, сами видели, чтоб, значит, пищу в мутной воде добывать.

— А волосатые — чтоб не мерзнуть? — спросил Рики.

— Точно. Одежду они ведь не носят. Думаю, и грива у них на голове неспроста: затянет ненароком чертенка в водоворот, уцепится он за родительскую шевелюру — и жив-здоров.

— А глаза почему красные? — допытывался Рики.

— Чтоб в темноте хорошо видеть. Дневного света глаза у них не терпят.

— Ну, говорить-то они не умеют? — уточнил Тики.

— Не умеют, — согласился Сергей. — Вы вот, парни, дальше собираетесь плыть, по третьему озеру, хотя я не понимаю, что вы там забыли, ну, это ваши дела, так вот, то озеро самое что ни на есть русалочье: там самые пакостные из водяных жителей обитают, те, которых в народе русалками зовут. Их бояться нужно. Вот они-то как раз умеют звукам разным подражать, даже словам, и внушить могут человеку все, что угодно.

— А цель у них какая? — заинтересовался Тики.

— Не знаю. Кто говорит, погубить хотят, завидуют людям, кто — что развлекаются так.

— А ты не путаешь? Они точно в воде живут? Или в прибрежных лесах?

— Не-а, точно в воде. Плавают, плещутся, мерзавки…

— А похожи они на кого? Не на больших обезьян?

Сергей фыркнул.

— Слушай, друг, ты ведь мне про этого толкуешь… как его?..

— Про йети.

— Не знаю, йети он или не йети, про снежного человека, вот! А я тебе про русалок.

— Значит, ты и снежного человека знаешь? Видел? — еще больше оживился Тики.

— Нет, сам не видел, врать не буду. Старики говорили, что раньше их чаще встречали у нас в тундре, а теперь… — Сергей задумался. — Вот лет десять назад пастухи оленьи одного встретили — сразу исчез, как растворился в воздухе. И года два назад мой двоюродный брат его видел, чуть не погиб, в тундре заблудился. Говорит, снежный человек хотел разума его лишить.

Тики шумно выдохнул воздух.

— А ни разу не убивали йети, не знаешь? Может, в мерзлоте труп сохранился?

— Да зачем тебе его труп-то? — искренне удивился Сергей.

Тики что-то буркнул в ответ.

— Сергей, как нам лучше через Русалочье озеро перебраться? — спросил Дизи.

— Только не по воде — это верная гибель. Северный берег посуше, чем южный, бросайте свой плот и идите по берегу, будет два дня пути. Здесь водой запаситесь, а там к воде даже не подходите — сразу у берега дна нет, вода ледяная да еще чертовки эти там живут… Хотите, я вам ружье свое отдам? У меня их три. Как увидите русалку, палите без предупреждения, а то себе дороже будет.

— Ну, ты даешь! — с осуждением покачал головой Дизи. — Сам же говорил, они живые.

— Они-то живые, а вот будете ли вы живыми, когда они за вас возьмутся. Люди говорят, русалки могут человека до смерти защекотать. Хитрые они и коварные твари…

— Если они вообще существуют, — про себя сказал Тики. — Нет, мы ружье не возьмем, — отказался он, видя, что Сергей и в самом деле собрался принести ружье.

— Ну, как в лесу без ружья?! Я вам, ребята, так обязан, что не знаю, чем и отблагодарить. Жалко будет, если вы там пропадете. Знаете что? Сергей оживился. — Я с вами пойду, охранять вас буду.

— Тебе лежать надо, а не по озерам шастать, — недовольно сказал Дизи. — Как лечащий врач я тебе запрещаю.

— И хватит страхи нагонять. Не так страшен черт, как его малюют, решительно добавил Тики. — Мы можем за себя постоять. Ты нам вот что, Сергей, скажи, ты про Дуя слышал?

— Нет. Кто такой?

— Злодей один. Колдун. Народ от него в разные стороны разбегается, многих уже погубил. Может, и здесь появится.

— Ну, здесь с кем ему сражаться? С чертями? — отмахнулся охотник. Как говорится, ворон ворону глаз не выклюет.

— Знаешь, — серьезно сказал Тики, — если тебе в твоем лесу встретится огромный черный ворон, пали без предупреждения.

День клонился к закату. Сергей сидел рядом с избушкой под сосной и неловко, левой рукой, выстругивал из ветки свистульку. Петух невозмутимо разъезжал в деревянной машине, которую его дружок возил взад-вперед по траве.

Дизи лежал на спине и глядел в небо.

— Дизи, я хочу с тобой обсудить кое-что, — присаживаясь рядом с ним, сказал Тики. — Может, мы немного изменим наши планы? Я расспросил Сергея, его двоюродный брат сейчас охотится севернее нас километрах в пятидесяти. Мне очень хотелось бы поговорить с ним о йети. Дорогу туда можно найти по зарубкам на деревьях, туда и обратно она займет дней десять, ну, и денек там побыть. Как ты на это смотришь? Конечно, если оставить Рики здесь, мы сходим туда быстрее… — Тики поколебался. — Нет, Рики я не оставлю.

— Тики, мы опаздываем.

— У нас в запасе еще месяц.

— Идти далеко, а в дороге может всякое случиться, как сейчас, например.

— Да-да…

— Извини, я не могу на это согласиться. Карта местности у нас есть, возможно, мы сюда еще вернемся. Не обижайся.

— Все нормально… Как ты думаешь, почему Дуй нас больше не преследует?

— А ты заметил, чем Рики выстрелил в ворона из рогатки?

— Нет. А чем?

— Алмазом.

— Он же висел у Петьки на шее…

— Не этим. Тот алмаз был мельче.

— Где же он его взял? Ты его спрашивал? — Дизи отрицательно мотнул головой. — Так нужно спросить.

— Мы уважаем чужие тайны, правда? — Дизи улыбнулся.

— Тайна номер один?

— Видимо. Если он не хочет нам говорить, пусть. Он попал в Дуя. Вот и возможное объяснение, почему его неделю не видно.

— Убит из рогатки… — Тики хмыкнул. — К сожалению, так просто злодеи не погибают. Отлеживается где-нибудь в своей норе.

Под деревом раздался свист — Сергей закончил мастерить игрушку. Вскоре Рики уже радостно носился по поляне и свистел без остановки. Петух бегал за ним следом и хрипло орал, требуя, чтобы ему показали свистульку. Рики это ничуть не беспокоило. Выведенный из себя петух взлетел Рики на плечо, схватил клювом прядь волос на голове обидчика и сильно дернул.

… Драчунов разняли только через несколько минут.

6.

На следующий день, тепло простившись с Сергеем, мальчики на плоту благополучно преодолели вторую половину пути по Медвежьему озеру и на ночлег расположились у Русалочьего озера, на вид безобидного водоема.

Помня наставления охотника, к воде не подходили и развели костер на высоком каменистом берегу.

Едва скрылось солнце, невероятная тишина воцарилась над озером. Находящемуся в дозоре Тики был отчетливо слышен каждый редкий звук, доносящийся из прибрежных зарослей. Обзор был прекрасный. Большое озеро, лежащее у дозорного под ногами, было видно, как на ладони.

… Тики спал, и ему снилось, что их петух, неосторожно бегая по камням, подвернул лапу и теперь орал, как всегда, истошно и неприятно. Петушка ловили, но никак не могли поймать, и он, ступая на больную ногу, кричал все громче и отчаяннее.

Тики открыл глаза. Где-то рядом, у озера, петух просто заходился хриплым надрывным криком. Костер давно потух, рядом с ним лежал спящий Дизи. Рики не было. Тики немедленно растолкал друга, и они со всех ног побежали под уклон к поблескивающему в свете луны черному озеру. На обрыве они на мгновение остановились. Рики стоял на берегу, петух бегал вокруг и надрывался от крика.

— Рики, сыночек, иди сюда, иди скорей! — шелестел над водой нежный зовущий голос.

— Мама… мама… — говорил, как зачарованный, мальчик. — Мама, где ты?

— Я здесь, сынок, здесь! Иди сюда!

— Гадина! Заткнись! — страшным голосом закричал Тики. — Рики, стой, не ходи туда! Не ходи…

Обдирая руки и лица, мальчики кубарем покатились по крутому обрыву. Полоса света от фонаря в руках Дизи мелькала то по небу, то по песку, то по темной воде.

Они не успели. Рики шагнул к самой кромке воды, раздался сильный всплеск, и на берегу больше никого не было. Колыхнувшись, поверхность воды вновь стала неподвижной.

— Нет… нет… — задыхаясь, повторял Тики.

Спотыкаясь о камни и без конца падая, мальчики скатились на берег. Дизи, понимая, что сейчас он потеряет и второго друга, бросил фонарь и сзади обхватил Тики, чтобы не пустить его к воде.

— Нельзя туда, Тики! — в отчаянии закричал он. — Я не пущу тебя! Туда нельзя… Рики больше нет…

От этих слов Тики совсем обезумел. Крепко сцепившись, мальчики покатились по земле, но Тики был сильнее, а отчаяние удесятеряло его силы.

— Ружье… дай мне ружье… — хрипел он, пытаясь высвободиться из рук друга.

Петух стоял над самой водой, медленно и судорожно взмахивая крыльями, и надрывно звал Рики. Луна вдруг скрылась за тучами, сплошь затянувшими звездное небо, и стало совсем темно. Изловчившись, Дизи выхватил из кармана анализатор и, втиснув его между собой и Тики, нажал кнопку. Игла вонзилась прямо в грудь обезумевшего от горя мальчика.

Тики обмяк и разжал руки. Дизи осторожно уложил его на холодные камни, плача, подошел к воде и взял на руки потерявшего голос петуха. Он долго стоял на берегу и смотрел на неподвижную черную воду, не в силах уйти с этого страшного места…

Арина по-прежнему не спала ночами. Душное безмолвие оглушало ее так же, как совсем недавно гремевшие над деревней грозы, а горькие думы напрочь лишали сна. Она выстроила на своем круглом столе ряды горшочков, слепленных и расписанных мальчиками, и, в сотый раз рассматривая их, вспоминала милые, не по-детски озабоченные лица, каждое произнесенное ими слово и подробности непонятного, подслушанного ею разговора.

… Назавтра мальчики должны были уйти, и Арина с Дизи переговорили уже вроде обо всем и посидели в тишине, задумавшись каждый о своем. Арина могла думать только о том, что мальчики уходят и что теперь они могут оказаться в полной власти зверя… Она прикрыла глаза, и, помимо ее воли, страшные картины, увиденные ею в горшочке с водой, встали перед ней.

Холодное, ненастное утро… По раскисшей дороге тянется вереница телег. Люди идут хмуро и обреченно, как на смерть. Плачут дети. Из леса выскакивает огромный черный волк и, как смерч, проносится по обозу. Он не щадит никого… Люди кричат, падают, стонут, но никто не сопротивляется… Кровь заливает все вокруг… Пугающая Арину покорность людей радует волка, он в восторге, он кругами обегает место побоища, напоследок обозревая нарисованную им страшную картину… Арина, стиснув зубы, изо всех сил крепится, чтобы не заплакать. Она открывает глаза и видит посеревшее лицо Дизи.

— Ты не говорила мне, что он может превращаться в волка. Он человек?

— Что ты имеешь в виду?

— Есть те, кто знал его ребенком? Откуда он появился?

— Он спустился с гор. Среди беженцев я встретила одного старика, он рассказал мне историю Дуя…

Арина нехотя начала рассказ о сыне деревенского пекаря. Опустив глаза, она монотонно говорила и говорила. И вдруг заметила, что Дизи ее не слушает. Он настолько был чем-то поражен, что не мог больше говорить с ней, и, извинившись, ушел на сеновал, где мальчики ночевали.

Не зная, что и подумать, Арина побрела к сеновалу. На ходу придумав тысячи оправданий своему поступку, она прильнула к щели в углу и принялась подслушивать.

Второй взад-вперед взволнованно ходил по сараю, Рики спал, а ее петух следил за мальчиками. Дизи понуро сидел на обрубке бревна.

— Ты не должен так расстраиваться, Дизи.

— Это невозможно передать словами… — потерянно ответил Дизи, и у Арины защемило сердце. — Думать, что имеешь хоть косвенное, но все же отношение к Дую, невыносимо…

Мысли у Арины заметались. Что они говорят? Какое они могут иметь отношение к Дую?!

— Не думай об этом, — сказал Второй.

— Как?

— Просто не думай, и все.

Мальчики помолчали.

— Тики, еще вот что. Мне кажется, что если мы больше расскажем Арине про Рики, она сможет помочь ему. Мы ей доверяем…

— Ты ей доверяешь, — перебил его Второй, и Арина за стеной горько усмехнулась. — И думать забудь об этом. Мы в опасности… Забыл, как нам сейчас трудно? Пойди туда, не знаю куда, найди то, не знаю что. Я запрещаю тебе говорить Арине что-либо про нас, кроме того, что ты уже сообщил ей. Придя сюда, мы и так навлекли на Арину большую опасность…

— Вы не об Арине беспокоитесь, — мрачно сказал Дизи, — а о том, что она может кому-нибудь о нас рассказать…

— Да! И это тоже! — раздраженно ответил Второй. — И не кому-то, а тем, кто висит у нас на хвосте!

Боже мой, в смятении думала Арина, висит у них на хвосте… Кто? Дуй? Но как они могут думать, что она способна выдать их Дую?!

— Дизи, я не хочу, чтобы мы ссорились. Я не меньше твоего хочу помочь Рики, но боюсь, что ты неверно меня поймешь. Ты знаешь, как я к нему отношусь… — Голос его дрогнул.

— Да, — кивнул Дизи, — знаю.

… Чем больше Арина думала об этом странном разговоре, тем меньше что-либо понимала. Одно ей было ясно — жизнь тяжела не только у нее. Многим сейчас плохо, но ведь будет когда-нибудь и хорошо… Если не верить в это, не стоит жить.

Арина смотрела поверх разрушенных домов в темную неприветливую даль, в которую ушли странные-странные мальчики и забрали с собой ее внука. Где же они теперь? Думай о хорошем, мокошь. Думать о плохом — только беду накликать. Всегда думай только о хорошем…

Утром мальчики двинулись дальше. На Тики было страшно смотреть. Он хотел взять на руки петуха, но тот угрожающе пригнул голову и начал рыть лапами землю. Дизи посадил его в свой рюкзак.

Тогда Тики понес рюкзачок Рики, крепко прижимая его к груди. Он не разрешил Дизи нести свой набитый доверху рюкзак и шел, как тяжелобольной, с трудом переставляя ноги и, как в бреду, разговаривая то с Дизи, то с самим собой. Весь день, что они шли до северной оконечности озера, Тики говорил одни и те же терзающие душу слова. К вечеру его речь сделалась более связной и внятной.

— Я уничтожу это озеро, Дизи… я так решил… Мы пришли сюда из-за меня… я хотел взглянуть на русалок… Взглянуть! Мы их даже не видели, а они забрали у нас Рики… — Он замолчал, но через несколько шагов заговорил снова: — Знаешь, я хочу, чтобы все это оказалось страшным сном… — Тики заглядывал Дизи в глаза, как бы убеждая того согласиться с его словами. У Дизи от тоски разрывалось сердце. — Я хочу проснуться, и чтобы все было, как прежде… чтобы

Рики был с нами… Ты ведь тоже этого хочешь, правда? — Дизи опустил глаза и молча кивнул. Прошли еще метров сто. — Почему я заснул, Дизи? Я же никогда раньше не засыпал на посту… я мерзавец… подлец… — больным голосом говорил Тики.

— Это их рук дело, русалок… — в сотый раз повторял Дизи. — Я тоже спал необычно крепко… Ты не виноват, Тики…

— Да? Я не виноват? Я хотел бы, чтобы это было так… — Тики тоскливо глядел куда-то вперед. — Дизи, как я теперь буду жить с этим?

— Это русалки, это они…

— Тогда я возьму ружье и убью их всех. Дай мне ружье, Дизи.

— У нас нет ружья, мы не взяли его у Сергея, — через силу отвечал Дизи. Нужно сделать укол, подумал он, и немедленно.

— Ты слышишь? — Затуманенный взгляд Тики вдруг стал осмысленным. Кто-то плачет… — Он поднял голову и вытянулся, чтобы понять, откуда шел почудившийся ему звук. — А вдруг это Рики?

Петух высунул голову из рюкзака. Дизи остановился.

— Вот опять — плачет… Ты слышишь? — Тики как-то нездорово оживился, глаза его лихорадочно заблестели.

Дизи прислушался.

— Нет. Я ничего не слышу.

Тики обернулся и посмотрел в сторону озера, которое они уже оставили позади, что-то пробормотал и решительно зашагал обратно.

Снова началось… Наверное, слуховые галлюцинации… Или это опять русалки, в тревоге подумал Дизи. Он скинул с плеч рюкзак, догнал Тики и осторожно взял его под локоть. Увидев в руках Дизи анализатор, тот резко высвободил руку.

— Только не вздумай мне опять поставить укол, Дизи… — тихо, с угрозой, сказал он, попятился и неуклюже, сгибаясь под тяжестью рюкзака, бросился бежать к озеру.

Дизи, прыгнул вслед за ним и, падая, успел ухватить друга за высокий кожаный ботинок. Тики с размаху упал на твердую каменистую почву, сильно ударился и потерял сознание. Дизи на четвереньках подобрался к нему и сделал успокаивающий укол.

Неожиданно на плечи Дизи вскочил петух и принялся яростно, жестоко клевать его в голову, потом слетел на землю и, подпрыгивая, перелетая по нескольку метров, кинулся прочь от этого страшного озера и от этих слабаков, не сумевших защитить и спасти его единственного друга. Дизи бросился ловить петушка, по лицу у него текла кровь.

… Тики зашевелился и тихо застонал, потом, тряся головой, сел, с трудом скинул тяжелый рюкзак, кое-как поднялся на ноги и, шатаясь, побрел через заросли к высоким деревьям, растущим у озера.

Он шел из последних сил, как идет в атаку раненый солдат, и перед глазами у него мелькали оранжевые и черные круги. Он снова услышал плач, но теперь звуки были такими гулкими и протяжными, нелепо искаженными, будто слышал он их сквозь толщу воды. Все предметы вокруг вдруг увеличились, стали огромными: невероятное, во все небо, красное закатное солнце, трава выше головы, невообразимых размеров кусты и деревья…

Тики уже не понимал, куда он идет, но вдруг под гигантским деревом увидел огромного черноволосого мальчика — он горько плакал, и его плач нестерпимой болью бил Тики в уши. Мальчик был очень похож на Рики, у него была такая же округлая, давно не стриженная борода. Тики пригляделся. Нет, конечно, это не Рики, понял он, ведь Рики еще маленький, а этот мальчик очень большой, даже выше него самого…

Вдруг незнакомый мальчик увидел Тики и, продолжая всхлипывать, жалобно произнес:

— Тики, я знал, что ты меня найдешь…

Тики больше не мог выносить эти болезненные грохочущие звуки, он зажал руками уши, и черная пелена встала у него перед глазами.

По синему небу плыли белые облака, свежий ветер шелестел листьями берез. Из-за сильной слабости Тики не хотелось даже шевелиться. В ушах у него звучал голос Рики и переливы его деревянной свистульки. Он поморщился и тихо позвал:

— Дизи…

Улыбающееся лицо друга склонилось над ним.

— Проснулся? Тебе лучше?

— Мне плохо. Поставь мне укол. Я опять слышу голос Рики.

— Я тоже его слышу, — улыбаясь, сказал Дизи.

Тики рывком сел. По поляне, то напевая, то насвистывая, бегал Рики, за ним, беззвучно разевая клюв, носился петух. Увидев, что Тики проснулся и смотрит на него, Рики подбежал и встал рядом. Он хотел броситься к Тики, но испугался выражения его лица. Тики болезненно скривился, с трудом встал, молча достал из своего рюкзака веревку и опоясался ею. Остальные с тревогой наблюдали за ним.

Тики угрюмо подошел к Рики, обвязал другой конец веревки вокруг его пояса, порывисто обнял мальчика и, уткнувшись в его черные мягкие волосы, впервые за эти дни, с трудом, по-мужски, заплакал.

7.

— Было часа два. Луна хорошо освещала озеро. Рики стоял на берегу, петух бегал вокруг него, кричал. Мы с тобой покатились по обрыву. Я держал в руках фонарь. Я все время старался смотреть на Рики. Он подошел к воде, по-моему, наклонился…

— Так, хорошо, Дизи, это всё я тоже видел. Дальше?

— Он, кажется, протянул к воде руки. Но не уверен. Знаешь, я был так взволнован, что плохо помню подробности. Потом я услышал сильный всплеск… и… Он исчез.

— Ты видел русалку?

— Никого я не видел.

— Значит, Рики сам прыгнул в воду?

— Не знаю я… Но почему-то у меня такое впечатление, что из воды никто не появлялся.

— То есть никто Рики под воду не утаскивал?

Дизи подумал и решительно сказал:

— Рики просто исчез с того места.

— Нам он сказал, что как только коснулся рукой воды, тут же очутился на другом берегу, вернее, он не понял, что это другой берег, это были просто прибрежные заросли, но мы нашли его именно здесь. Было темно, страшно, он кричал, звал нас…

— Да, Тики, это невероятно, и никакого объяснения или подтверждения этому мы не имеем.

Мальчики помолчали. Костер трещал, взметая в ночной воздух рои огненных искр. Метрах в трехстах покоилось Русалочье озеро, и прежнее безмолвие разливалось над его поблескивающей в ночной темноте гладью.

— Мы должны были услышать его крик, — сказал Тики, — тут так тихо, особенно ночью.

— Но не с расстояния в один километр.

— Почему нет? Тишина, Дизи! Полная, глухая тишина.

— Вот именно — глухая… И кажется, что все в ней вязнет, тонет. И потом, Рики был в шоке. Ему могло просто казаться, что он кричит. При сильном нервном потрясении у человека часто перехватывает горло.

— Да, ты прав, Дизи. Каждому хоть раз в жизни снилось, что он бежит и не может сдвинуться с места… кричит — и не слышит своего крика…

Тики пошевелил костер, подергал веревку, соединяющую его со спящим на земле Рики, и проверил крепость узлов. Весь день Тики лежал, и Рики, как собачка на поводке, безропотно крутился рядом с ним. Дизи только приветствовал это. Хотели привязать и петуха, но тот закатил истерику, на что Тики заметил: "Кура — дура!", и петуха оставили в покое.

— Ну, мы можем допустить, что Рики утащили под воду русалки, или, как их там, черти… водяные…

— Русалки. Сергей определенно сказал нам об этом. Озеро называется Русалочьим. Я понял так, что кроме русалок, здесь из нежити никто больше не водится. У них все поделено: в овине овинник, в лесу леший, в воде водяной, в доме домовой.

— Ладно, пусть русалки. Предположим, они утащили его к себе в подземные пещеры…

— Какой ужас… — пробормотал Тики.

— … но это они плавают в воде, как рыбы, и могут задерживать дыхание на длительное время. А Рики… Он не рыба.

— Да. Это единственное, что мы о нем знаем наверняка, — не удержался Тики.

— Ну, а какую цель они могли преследовать этим? Если хотели погубить, то почему не смогли это сделать? Если похитили его из любви к детям, как рассказывал Сергей, почему не оставили Рики у себя? Могу выдвинуть еще одно предположение, совершенно идиотское. Они хотели пошутить.

— И их шутка удалась, — зло сказал Тики. — Я разберусь с этими тварями…

Мы едва не ушли, оставив Рики здесь. Меня до сих пор трясет при мысли об этом.

— Ладно, теперь взглянем на дело с другой стороны. Допустим, русалки не имеют к этому никакого отношения.

— Кто тогда убаюкал нас с тобой? Кто сладким голосом зазывал ребенка в воду? Мы оба слышали одни и те же слова.

— Представим, что русалок в воде не было, и Рики сам упал в воду. Очутившись в ледяной воде, он мог сразу потерять сознание, и на другой берег его могло вынести течение.

— Он сказал нам, что был совершенно сухой. И потом, какое течение? Это что — река? Даже если и так — мы увидели бы, как Рики тащит по воде, ведь обзор был хороший… Правда, я с трудом все это помню… Меня тогда будто по башке ударили…

— Это могло быть донное течение, — не сдавался Дизи.

— Ты забыл, что говорил Сергей? У этого озера нет дна.

— Как это — нет дна?

— Так бывает. Возможно, здесь очень глубокая впадина, расщелина в земной коре. Где-то глубоко под землей течет река, и в этом месте она заполняет чашу озера.

— Ну, вот. Значит, течения есть.

— Ты шутишь? Если они и есть, то на глубине в один или даже два километра — кто ее замерял? А если в толще воды и возникают водовороты, то не для того, чтобы помочь маленькому мальчику выбраться из воды. Рики, действительно, не рыба. Он не умеет плавать.

— Тогда всё, тупик, Тики. Больше я ничего не могу придумать.

Воцарилось долгое молчание.

— До того момента, как он коснулся воды, у нас троих противоречий не возникает, — снова заговорил Дизи. Ни о чем другом мальчики просто не могли думать. — Вопрос в том, как и почему он оказался на том берегу.

— Подожди, какая-то мысль мелькнула… Рики не мог переплыть озеро, потому что не умеет плавать. Он не мог кричать из-за нервного спазма, хотя ему казалось, что он кричит. Но зрение-то у него — как у кошки! А он нас не видел.

— Тики, озеро длиной в километр… ночь…

— Обернись и посмотри на озеро. Ты можешь даже посчитать деревья на том берегу.

— Это потому что луна сейчас светит. А тогда стало очень темно, укол я тебе воткнул уже в кромешной темноте. Я потом даже Петьку с трудом нашел: он голос сорвал…

Тики в волнении вскочил на ноги.

— Но ведь… Тогда мы можем проверить… — Он затряс спящего мальчика за плечо. — Рики, проснись! Рики…

— Что? А? — спросонья перепугался мальчик.

— Скажи, пожалуйста, луну ты видел?

— Кого?

— Тики, не пугай ребенка, — негромко сказал Дизи.

— Луну видел? Ну?

Рики плаксиво заныл:

— Вы меня уже замучили своими вопросами… Какую луну?

— Там, на берегу, видел? Ночью? — нетерпеливо спрашивал Тики.

— Видел, только она почти сразу зашла…

— Видел?! Ну, спи… спи, малыш… — Рики тут же заснул. — Он видел луну! — взволнованно сообщил Тики, будто Дизи сам этого не слышал.

— Ну, и что? Мы сами ее видели.

— Но очень недолго! Ты сам говорил, что весь остаток ночи не спал, и луна больше не появилась на небе. Значит, Рики уже был на том берегу, когда луна зашла. Понял? Говорю медленно: он ее видел, а потом она у него на глазах скрылась в тучах. Значит, ни русалки, ни донное течение не могли за какие-нибудь несколько минут вынести его на другой берег.

— И что это значит?

Тики вздохнул.

— Не знаю. Если ты помнишь, Рики никогда не врет. Не имеет такой привычки. И сейчас тоже. Все так и было, как он сказал нам — он сразу же оказался на другом берегу, едва прикоснулся к воде.

Мальчики посмотрели на спящего Рики.

— Может, это вода здесь такая? — сказал Дизи. — Коснулся рукой, и она тебя на другой берег переносит?

— Сказок начитался?

Дизи фыркнул.

— Знаешь, Тики, что обо всем этом сказала бы Арина?

— Ну?

— А ты подумай.

— Не знаю… Не томи.

— Она сказала бы: "Это Господь его хранит…"

8.

Ночью неожиданно пошел сильный дождь. Холодные струи мгновенно залили костер и вымочили мальчиков до нитки. Пришлось перебраться под защиту высоких деревьев, росших у самого озера, хотя Дизи всячески противился этому — он опасался и русалок, и грозы, всегда метящей в деревья. Но укрыться от ливня больше было негде, вокруг простирались глухие, еще более опасные, болота.

Озеро волновалось, как море в штормовую погоду. Ветер плескал на берег ледяными волнами, брызги от них иногда долетали до мальчиков. Рев и свист разгулявшейся стихии нисколько не мешали Рики спать, утром он вновь был полон сил, что не очень обрадовало его продрогших и не выспавшихся друзей.

Дождь кончился неожиданно, так же, как и начался. Выглянувшее солнце быстро высушило осыпанные радужными брызгами кусты и деревья, а темная поверхность озера вновь стала гладкой и прозрачной, как стекло.

… Тики медленно шел по самой кромке Русалочьего озера и вглядывался в густые прибрежные заросли, исхлестанные ночным дождем. На душе у него скребли кошки. Он только что поссорился с Дизи.

События последних дней лишили Тики душевного равновесия, и он поклялся себе, что не уйдет с озера прежде, чем увидит хотя бы одну русалку. За этим они сюда и шли. Они живут здесь, недобрые таинственные существа, и они хотели погубить маленького, слабого ребенка. И это не звериные повадки! По всем приметам, они разумны. Им не нравится человек, и они опасны для него. Тики хотел увидеть их собственными глазами.

Дизи, узнав об этом, встревожился, и мальчики серьезно поссорились. Да, соглашался Тики, у них нет никакого оборудования, да, они с голыми руками… это очень опасно… нужно уходить отсюда… конечно, они опаздывают, и сейчас у них другая цель… Прервав разговор, Тики коротко приказал Дизи оставаться на месте и охранять петуха и Рики. Дизи был возмущен и расстроен. Он испытывал ужасную тревогу за жизнь друга, но Тики молча передал ему свой конец веревки, связывающей его с Рики, и, не взяв ничего, пошел к озеру.

Он шел по берегу второй час и уже начал терять терпение: русалки не показывались.

— Где же вы прячетесь? — громко спрашивал Тики, обращаясь к спутанным зарослям осоки и камыша. — Существа, похожие на женщин, безобразные на вид, но кажущиеся красивыми? Где те ветви, на которых вы любите сидеть? Или хвосты мешают вам скакать по деревьям? — вопрошал он пустынный берег. Ответом ему была тишина. — Нет уж, вы появитесь, злые девы, живущие в воде, похвастайтесь своими роскошными русыми волосами! Что? Вам некогда… Вы расчесываетесь белыми гребнями из рыбьей кости… — Тики все больше злился. — Или замышляете новую пакость? — Он подобрал камешек и швырнул его далеко в озеро. Зеркальная гладь треснула разбегающимися кругами и, поколыхавшись, снова разровнялась. — Разве вам не хочется защекотать меня до смерти? — не унимался Тики. — Той ночью вы были смелее!

Словно решившись ответить на эти крики, озеро наконец отозвалось слабым стоном, глухим и печальным. Тики замер, прислушиваясь. Под его ногой громко хрустнула ракушка. На другом берегу робко и одиноко прокричала какая-то птица. Стон повторился, он стелился над самой поверхностью воды.

— Что, проснулись? Попробуете заманить меня в воду? — крикнул Тики, обращаясь к невидимым существам, и сделал еще несколько шагов вперед.

Что-то словно толкнуло его в грудь, препятствуя продвижению. Тики упрямо пошел сквозь влажные заросли, раздвигая их руками, и едва не наступил на маленькое странное существо, запутавшееся в густой траве. Существо, похожее на чудного, необычного тюленя и рыбу одновременно, было покрыто блестящей зеленой чешуей. Оно вертело своей гладкой, аккуратной головкой и отводило от человека полные страха и немой тоски удивительные, огромные, как у оленя, глаза…

Это детеныш, понял Тики. Он склонился, чтобы получше рассмотреть существо, и оно в панике забилось в траве. Нос, как у тюленя, отметил Тики, передние ласты тоже… А хвост какой красивый, рыбий, большой… пожалуй, в половину всего тела… И что-то в облике необычное. Да, конечно, у него не морда, а лик, почти человеческое лицо… Что ж, его вполне можно назвать русалкой…

— Буря вышвырнула тебя на берег, да? — задумчиво проговорил Тики и взглянул на озеро.

Совсем рядом, на расстоянии в несколько шагов, на поверхность воды вдруг бесшумно всплыли около десяти особей, таких же, как найденное существо, только все они были крупнее, размером с дельфина.

Сквозь искрящуюся прозрачную воду Тики видел, как плавно покачиваются их удивительно красивые изумрудные тела и шевелятся большие хвосты. Русалки, опираясь на них, стояли в воде вертикально и, вытянув маленькие изящные головы, глядели на человека.

Тики пристально рассматривал их и ждал от этих странных существ каких-нибудь действий, но русалки оставались неподвижными, и он вдруг понял выражение их лиц: это было страдание, горе, какое бывает у людей от невосполнимой потери… Тики понял, почему они страдают, и его передернуло.

— Ну? — гневно сказал он. — Что смотрите? Ждете, что я обижу вашего детеныша? — Русалки тоскующими глазами, не мигая, смотрели на мальчика. Пакостные вы твари… — Тики наклонился и осторожно взял на руки трепещущее нежное тельце. Огромные, совсем человеческие, глаза были полны ужаса. — Не бойся… — тихо сказал он, подошел к воде и осторожно опустил в нее малыша. Тот стремительно, как яркая зеленая стрела, метнулся в глубину.

Русалки еще больше вытянулись из воды, и Тики показалось, что выражение их глаз изменилось. Несколько долгих секунд они смотрели на человека, потом все, как одна, плеснув дивными блестящими хвостами, ушли в озеро. Круги на воде быстро разошлись.

— Пакостные твари… — сердито бормотал Тики, шагая обратно к лагерю. — Ждали, что я обижу их детеныша…

— Они разумны, они обладают необычными способностями, и они ненавидят человека. Это совершенно не известный мне вид живых существ, — завершил Тики свой рассказ о русалках.

Мальчики, с рюкзаками за спиной, в последний раз взглянули с обрыва на Русалочье озеро, доставившее им столько неприятных минут, и по неровной каменистой местности двинулись строго на запад, где впереди виднелись предгорья.

— Судя по твоему описанию, Тики, они похожи на сирен из древних мифов. Возможно, это озеро когда-то было частью моря.

— Сирены? Те, что заманивали мореплавателей, чтобы погубить их? — Тики хлопнул себя ладонью по лбу. — Потомки древних сирен, реликты… вымирающие, боящиеся человека и защищающиеся от него…

— Так же, как овинник, — добавил Дизи, беря на руки уставшего семенить за всеми петушка.

— Ты бы видел, в каком горе они пребывали, когда чувствовали, что теряют детеныша.

— Почему же они не вступили с тобой в контакт?

— Видимо, не хотели. Или не могли. Наверное, я был готов к их вторжению в мое подсознание и противился к этому. И злость моя им мешала. В общем, обе стороны не были готовы к добросердечному контакту. Они так растерялись, когда я вернул им малыша…

— Надеюсь, они извлекли из этого урок.

— Кто знает, Дизи? Может быть, и нет. — Тики подергал за веревку отставшего Рики. — Люди по-прежнему опасны для них. И рано или поздно они доберутся до этого озера. "Чертей" человек уже давно выживает, дойдет очередь и до русалок.

— А ты еще йети упрекаешь, — заметил Дизи, продолжая давний спор.

— Русалки, или сирены, если хочешь, на своей территории, и они защищаются. Простить их мне трудно, ведь они пытались убить Рики, но хотя бы понять мотивы этого поведения я могу. А йети… — Тики поморщился. — Это совсем другой случай.

— Ты что-нибудь предпримешь против русалок? — осторожно спросил Дизи.

— Я еще подумаю над этим, — задумчиво проговорил Тики, озираясь на весело скачущего позади них Рики. — И, скорее, не против них, а за… — Он восхищенно вздохнул. — Какие они красивые, Дизи… Как из сказки…

9.

С самого утра все валилось у Арины из рук. Определенная, назойливая тревога терзала ее сердце, и Арина понимала, что она означает. Сегодня что-то случится.

Солнце палило так, словно обезумело, но ровно в полдень, не в силах больше ждать и приготовившись к худшему, Арина побрела за околицу. Ноги не шли, она еле волоклась по пыльной дороге и еще издали почувствовала какую-то странную возню в облетевшем березовом леске сразу за рекой, справа от моста.

Держась за перила, Арина прошла по мосту и остановилась на самой его границе. Морщась на слепящем солнечном свету, она с тоской принялась ждать событий, и то, что она вскоре увидела, как громом, поразило ее. Плача от ужасной боли в покалеченных ногах, из леса выползла красивая молодая женщина. Она держала в руках белого петушка. Птица все время норовила вырваться и испуганно сипела сорванным голосом.

Увидев Арину, женщина перевела дух, кое-как подтянулась еще на шаг, оставляя на потрескавшейся земле страшный ярко-красный след, и, страдая от мучительных ран, застонала.

— Мама… — обратилась она к Арине, — помоги же мне… Чего ты ждешь?

Арина, онемев, смотрела, как дергается в ее руках полузадушенный петух, как судорожно трясется его красный гребень, и ноги у нее подкашивались.

— Дуй, — наугад, сдавленным голосом, произнесла она, — ты дурак. У тебя же голубая кровь.

Женщина прекратила стенания, взглянула на свои раны и хмыкнула, потом поднялась со спекшейся земли, и неуловимое для глаз движение обратило ее в безобразного старика с жестокими глазами. Он держал белого петуха за горло, и тот уже почти не подавал признаков жизни — только слабо подрагивали его испачканные землей крылья.

— Ты ли это, мокошь? — кривляясь, засмеялся Дуй. — Никак состарилась от трудов своих? — Он оборвал смех и оттопырил нижнюю губу. — Про кровь я как-то не подумал. А она ведь у меня особенная. Кровь королей…

— Зачем пришел? — перебила его Арина. Она еле держалась на ногах.

— А ты не видишь? — Дуй вплотную подошел к Арине. — Твой петух теперь у меня. Иди и возьми его.

— Это не мой петух… — еле выговорила Арина.

— Давай проверим.

В одно мгновение он свернул петушку шею и, насмешливо скалясь, швырнул его Арине под ноги. Арина побледнела так, что ее синие глаза засияли еще ярче. Она с трудом наклонилась, чтобы поднять мертвую птицу, дрожащей рукой погладила петушку перышки, потом посмотрела в сторону леса. На мгновение она забыла о присутствии колдуна, который не сводил с нее глаз.

Да, это просто несчастная птица, которая попалась ему под руку, подумала Арина. Уже три недели, как мальчики ушли… Где же они? Живы?

— Где же они? Живы? — хмыкнул Дуй. — Значит, они еще живы, мокошь? Это я и хотел узнать от тебя.

— Из чего это ты сделал такой вывод? — пытаясь скрыть охватившее ее отчаяние, чужим голосом спросила Арина.

— Почувствовал. Если бы они погибли, твое глупое сердце подсказало бы мне. — Дуй поморщился. — Столько хлопот из-за какого-то петуха… Придется тащиться на Русалочьи озера. — Он исподлобья взглянул на Арину. — Может, договоримся полюбовно: тебя съест волк, а эти бестолковые мальчишки пойдут, куда идут?

Да! Я согласна, хотела крикнуть Арина, но Дуй уже передумал.

— Нет, это было бы слишком просто. И скучно. — Он с такой ненавистью посмотрел на мокошь, что у нее захолонуло сердце. — Сначала умрут они все, а потом ты — сдохнешь от тоски. Я с удовольствием посмотрю, как ты будешь сходить с ума.

Арина плюнула ему в лицо.

Дуй в ярости закричал и ударил кулаком по прозрачной стене. Потом сгорбился и, уставившись в землю, забормотал — страшно, непонятно повернулся и пошел прочь. Тут же, что-то вспомнив, он обернулся к Арине.

— Побоялась спросить меня про свою дочь, да? — Арина вся сжалась. — Я тебе отвечу, мокошь. Я могу превращаться только в того человека, которого убил.

— Будь ты проклят, зверь, будь ты проклят! — зарыдала Арина ему вслед, но Дуй уже не слушал ее.

Обернувшись волком, он поскакал к лесу.

10.

Темно-лиловые сумерки стремительно окутали предгорья, и звезды, как тысячи хищных глаз, засверкали в вышине. Сидя у костра, Тики слушал таинственные голоса ночи. Высокие стены одинокого утеса, у которого устроились мальчики, надежно охраняли тыл лагеря, а доступ с востока преграждала каменная осыпь.

Привлеченные багровыми отсветами костра, со стороны гор прибежали несколько шакалов. Тики видел, как в свете луны серебрилась шерсть на их спинах и тощих боках. Звери издалека оглядели людей, но, так и не решившись подойти, вскоре исчезли. С надоедливым писком рассекали темноту стаи летучих мышей. Иногда, совсем низко, прямо над головой Тики, бесшумно взмахивая своими мягкими крыльями, пролетала ночная птица. Шелестели деревья, покрывающие редкие скалистые утесы, невнятно вздыхал и бормотал ветер.

Дизи спал рядом с костром, Рики с петухом — в глубине, у гладкой каменной стены. В два часа ночи Тики привязал свой конец веревки, соединяющей его с Рики, к выступу скалы, осторожно подошел к Дизи и склонился над ним. Ресницы у Дизи слегка дрогнули. Тики отошел и снова присел у костра. Ты снова не спишь, Дизи, в отчаянии подумал он. Ты не спишь и следишь за мной.

… За неделю пути мальчики поднялись из низменности, в которой располагались Русалочьи озера, на равнину, покрытую невысокими зелеными холмами. Узкие и длинные полосы смешанного леса чередовались с каменными россыпями. Местами попадались мелкие озера с крохотными островками, по которым вышагивали цапли. Время от времени путникам приходилось продираться через заслоны из кустарника и обходить заросшие колючими блеклыми травами овраги. Постепенно местность начала повышаться, почва стала тверже, и поредели рощи — начинались предгорья с их пронзительными ветрами и холодными ночами, когда не обойтись без согревающего тепла костров.

Горы громоздились впереди неприступными серыми массивами. Мальчики повернули к югу и последние два дня шли вдоль большого горного хребта, обходя обломки скал и пересекая русла ледяных горных речек.

… Тики подбросил в костер веток и прислушался. По-прежнему уныло свистел холодный ветер, раскачивая высоко на утесе скрипучие старые сосны. И вдруг тревожное безмолвие окутало все вокруг. Тики понимал, что это его собственное сознание отказывается воспринимать окружающее, но впечатление было таким, словно мир вокруг умер. Внезапный, всепоглощающий ужас накатил на мальчика, стер все мысли и желания, оставив только одно из них — самое примитивное — немедленно исчезнуть, стать крошечной и незаметной песчинкой, и тогда затеряться в траве или забиться в невидимую щелку. Но Тики не мог даже пошевелиться — тело будто опутали железными цепями. Перед глазами все поплыло; костер, у которого он сидел, почему-то оказался за спиной, а впереди выпирал своим растрескавшимся боком утес.

Если бы Тики мог кричать, он закричал бы. Но он не мог. Сердце ухало в груди такими страшными ударами, что казалось, оно вот-вот не выдержит. Задыхаясь, как рыба на берегу, он призвал на помощь все свои внутренние силы, напрягся и пошевелил мизинцем правой руки. Оцепенение сразу прошло. Страх отступил. Костер оказался впереди, а утес сзади. Но Тики уже знал, что за первой волной страха накатит вторая, а потом и третья, самая сильная. Так было в две предыдущие ночи. Но больше он не будет ждать.

Тики поднялся и подошел к всхлипывающему во сне Рики. Он погладил мальчика по голове, потом приблизился к костру со стороны Дизи, нагнулся, будто намереваясь поднять ветку, резко повернулся на полусогнутых ногах и рассчитанным движением руки нанес Дизи несильный, но точный удар в переносицу. Затем перевернул потерявшего сознание мальчика на живот, крепко связал ему за спиной руки и снова уложил на спину.

— Не шевелись и оставайся в прежнем положении, — отрывисто приказал он, когда Дизи очнулся.

Дизи, казалось, был не очень удивлен тем, что случилось, и не задавал вопросов, что усиливало подозрения угрюмо молчащего Тики.

— Я перестал доверять тебе, Дизи, — наконец произнес Тики. Дизи лежал неподвижно и смотрел в черное небо, мерцающее россыпями звезд. Тики вздохнул. — Почему ты не спишь по ночам? Ты следишь за нами с Рики, я вижу.

— Я не сплю, потому что у меня вызывает беспокойство твое поведение. Сам ты не хочешь рассказать мне, и я пытаюсь, как могу, разобраться…

Тики усмехнулся.

— Мы оба вызываем друг у друга беспокойство. Как забавно. Хорошо, я спрошу прямо. Как ты себя чувствуешь?

— Обыкновенно. Я здоров — если ты об этом беспокоишься.

— И ты не испытываешь приступов страха? Жуткого, парализующего, накатывающего волнами?

Дизи удивился, подумал и облегченно вздохнул.

— Значит, все дело в этом?

— Не понимаю, почему тебя это радует.

Дизи улыбнулся. Тики прищурил глаза, настороженно наблюдая за мальчиком.

— Нет, Тики, я не испытываю приступов страха. Видимо, его испытываете вы с Рики — он плачет во сне, а ты резко изменил свое отношение ко мне. И ты думаешь, что это я так воздействую на вас. Поэтому ты связал меня.

— Чему ты не очень удивился.

— Это не служит доказательством моей вины. Я доверяю тебе и знаю, что ты не причинишь мне зла. Конечно, обидно, что обо мне ты другого мнения, но я не собираюсь сейчас меряться с тобой силой. Говори.

— У меня есть несколько предположений, — повысив голос, заговорил Тики. — У Рики перестала расти борода. Это случилось после той страшной ночи на Русалочьем озере. Возможно, помогли травы Арины, а может быть, стресс, который он пережил. Вдруг ты решил, что новое потрясение поможет вернуть его память и мы наконец узнаем, кто Рики такой? Может, ты хочешь таким способом помочь ему справиться с болезнью?

— Я никогда бы не подверг вас обоих такому испытанию.

— Тогда это Дуй.

— Нет. Теперь его присутствие я почувствовал бы сразу.

— Ты уверен?

— Абсолютно.

— Тогда третье предположение, очень неприятное. — Тики присел перед Дизи на корточки и заглянул в его встревоженные голубые глаза. — Ты не можешь контролировать ту силу, которой обладаешь, Дизи, и она начинает вырываться наружу.

— Нет, и это не так, — покраснев, сказал Дизи. — Я никогда этого не допущу. Вы оскорбляете меня…

Тики резко поднялся и, сузив глаза, враждебно отчеканил:

— Тогда предположение последнее. Ты ведешь свою игру.

— У нас с вами одна игра, Тики. Я на вашей стороне. Я никогда не предам вас, — тихо и устало ответил Дизи и закрыл глаза.

— Я всегда в это верил, Дизи, — расстроенно сказал Тики. — Но как тогда можно объяснить то, что происходит?

— Ты перестраховался — вместо того, чтобы просто сказать мне, что испытываешь страх. Третью ночь подряд мне чудится чье-то чужое воздействие, настолько физически еле уловимое, что я сомневался, существует ли оно вообще. Теперь я, кажется, понял…

— Ну?!

— Йети. Я почти уверен в этом.

— Сто лет бы их не видел, — разозлился Тики. — Он что, шляется тут, вокруг нас?

Дизи стало смешно.

— Видимо…

— Почему же ты сам не испытываешь страха? — недоверчиво спросил Тики.

— Наверное, в этом йети мне не соперник.

Тики посидел в раздумье, потом встал и оглядел темные окрестности.

— Мы не стоим лагерем на одном месте. Вот что сбило меня с толку. Он что, преследует нас?

— Или их здесь много, — сказал Дизи.

Тики с сомнением покачал головой. Он развязал веревку, стягивающую запястья Дизи, и смущенно похлопал его по плечу.

— Извини… Глупо. Ты мог бы убить меня, не прикасаясь ко мне.

— Никогда не говори так. Ложись, я подежурю за тебя. Если придет йети… как мне себя вести?

Тики сделал предостерегающий жест рукой.

— Соблюдать осторожность. Сразу разбудишь меня.

Он лег на землю там, где стоял, подложил под голову свернутую куртку и мгновенно заснул. Проснулся он от того, что кто-то тряс его за плечо.

— Тики, слышишь… борода отвалилась… — говорил ему кто-то в ухо свистящим шепотом.

— Почему отвалилась? С какой стати? — еще ничего не соображая со сна, встревожился Тики. Он протер глаза и сел. Была глухая ночь. Рики стоял рядом с ним на коленях и дергал себя за ухо. Дизи сидел у костра и улыбался. — А-а… Понял. Очень хорошо… Наконец-то. Я рад за тебя…

— Он не мог ждать до утра, чтобы поделиться с тобой этой новостью, сказал Дизи.

Тики обнял мальчика за плечи и провел рукой по его гладкому подбородку. Рики, смущенно улыбаясь, отводил в сторону полные счастья глаза.

— Ну, вот, — сказал Тики, — теперь ты у нас выглядишь, как человек, а не как бородатый мальчик.

Рики радостно засмеялся и, схватив петуха в охапку, завалился спать. Тики подмигнул Дизи и последовал его примеру.

11.

Узкая тропинка петляла между обломками скал из базальта, усеявших склон горы, и мальчикам все время приходилось смотреть в оба из опасения попасть под камнепад. С хмурого неба все утро сеялся холодный мелкий дождь, к полудню горы затянулись плотным туманом, и тропинка стала видна лишь на два шага вперед. Идти дальше в таких условиях было опасно, но и оставаться на сыром незащищенном склоне мальчикам не хотелось. Поэтому Тики, в надежде оглядеть сверху округу, решил подняться по ведущей к вершине тропке. Остальные, ежась от холода, остались ждать его у большого серого валуна.

Густой клубящийся туман действовал на Рики и петуха угнетающе.

— Дизи, откуда взялась здесь эта тропинка? — спросил мальчик, рассматривая размытую дождем тропу.

— Ее проложили звери. Наверное, здесь самый удобный путь в обход горы.

— А какие звери?

— Ну, те, которые обычно живут в горах. Может быть, горные козлы.

Рики что-то прошептал, глядя на землю, потом поднял на Дизи испуганные глаза.

— А это какой зверь прошел? — тихо спросил он, указывая себе под ноги.

Дизи наклонился. На влажной каменистой почве отчетливо выделялся совсем свежий отпечаток огромной ноги. Он был не меньше полуметра в длину и направлен был вперед, туда, куда намеревались идти мальчики.

Скрывая охватившую его тревогу, Дизи поднялся и прислушался. Где-то впереди с глухим стуком покатился с горы камень, и тотчас Дизи почувствовал, что кто-то, скрытый белесой пеленой, осторожными, но уверенными шагами идет по тропинке прямо к ним. Мальчики едва успели подхватить свои рюкзаки, как на краю тропы, из полосы тумана, медленно выплыла высокая темная фигура. Огромное мохнатое существо, слегка пригнув свою крепко посаженную в плечи голову, в упор рассматривало людей, и его глаза сверкали неприятным красноватым огнем. Все в этом существе наводило на мысль о его необыкновенной силе — и мощный торс, и бугры мускулов на длинных цепких руках, и независимый, уверенный вид.

Рики, опомнившись от ужаса, закричал во все горло и бросился бежать назад по тропе. Существо, вздрогнув, присело от неожиданности, потом резко выпрямилось и сердито рыкнуло, оскалив желтые резцы. Дизи не стал дожидаться, когда оно прыгнет на него, и ринулся вслед за Рики. Он бежал и слышал за спиной хриплое дыхание настигающего его существа. Оно следовало за людьми неторопливо, легкими прыжками, словно забавляясь или раздумывая, стоит ли вообще за ними гнаться.

Неожиданно Дизи споткнулся о синий рюкзачок Рики, выпавший у мальчика из рук, и кубарем покатился по тропе. Существо в два прыжка настигло Дизи и склонилось над ним.

Красные глаза мгновенно обшарили каждый сантиметр тела мальчика, а широкий, словно расплющенный, нос втянул исходящие от него запахи. Темное, все в морщинах, как у старика, лицо выражало настороженный интерес к растянувшемуся на земле человеку, и Дизи почувствовал, что волосатый монстр не собирается причинять ему зла.

Существо не прикасалось к нему, но Дизи вздохнул с облегчением, когда на тропе появился запыхавшийся от быстрого бега Тики. Тот на ходу, издалека, прокричал, странно проглатывая грубые рычащие звуки, что-то непонятное для Дизи, и существо, вздрогнув, удивленно повернулось к нему.

Тики подскочил к йети вплотную и раздраженно произнес еще несколько фраз на языке, напоминающем сердитый рык. Существо дернулось, как от удара, и, униженно пригнувшись, исчезло, шагнув с тропы. Тики сложил ладони рупором и принялся звать Рики. Звуки его голоса вязли в сыром тумане.

— Как ты? — спросил он у Дизи.

— Все нормально. Беги за ними, — ответил Дизи.

… Рики сидел, забившись в расщелину между двумя валунами, и плакал от страха. Петух, увидев Тики, жалко затряс гребнем.

— Ну… Он не придет больше… Не плачьте… — виновато проговорил Тики. Он взял обоих на руки и пошел назад.

Дизи, сидя на тропе, бинтовал разбитое колено. Рики и петух отделались только испугом.

— Вчера я отвязал от Рики веревку, — подавленно сказал Тики, — а сегодня ушел, оставив вас одних, и вот что получилось…

— Ты выручил нас, — возразил Дизи. — Может быть, даже спас.

12.

Через два дня мальчики вышли к обширному плоскогорью у подножия длинного горного хребта.

Природа, словно устав от нагромождения скал, от их неуютных острых шпилей и углов, от невыносимой тяжести горных массивов, давящих на землю, раскинула перед путниками огромное зеленое покрывало. Этот плотный покров был таким ровным, что казался подстриженным, и шевелился под резкими ударами ветра красивыми разбегающимися волнами. Только с запада в гладкую поверхность плато врезались скалистые отроги, нарушая его правильную, будто продуманную очерченность.

— Ну, вот, Дизи, мы и дошли, — невозмутимо сказал Тики.

— И все же мне не верится, — отозвался Дизи, доставая из-за пазухи свой черный прямоугольный камень.

Он нажал одну из шести белых точек, расположенных по кругу, и рядом с ней засияла красная звездочка. К ней от белой отметины побежала цветная прерывистая дорожка.

— Мы здесь, — не в силах сдержать улыбку, сказал Дизи, указывая на звездочку.

Уставший Рики оживился, петух с его плеча пытался клюнуть красную точку на камне в руках Дизи. Тики подхватил свой рюкзак и пошел вперед. Словно разделяя радость людей, солнце торжественно плыло в небе, заливая все вокруг широкими сверкающими потоками.

Мальчики спустились с утеса и сразу окунулись в зеленое море из высоких — выше головы — гладких прохладных стеблей. Идти было легко, почти невесомые травы пригибались под ногами людей и, не ломаясь, снова упруго поднимались.

— Стойте, — вдруг сказал Дизи, замыкающий шествие и несший петуха, Петьке плохо. Это мое упущение…

У петуха закатывались глаза, голова свесилась набок. Дизи быстро достал из кармана куртки белую пористую полоску и плотно замотал птице клюв. Вскоре петушок пришел в себя. Все вздохнули с облегчением.

— Мои носовые фильтры совершенно забиты, — сказал Тики.

— Мне тоже трудно дышать… — пожаловался Рики.

— Быстро! Задержите дыхание, — скомандовал Дизи. Он сменил всем носовые фильтры. — Вот она, Зеленая долина, которую невозможно перейти. Так, кажется, сказала Арина? Какой-нибудь газ. — Дизи неприязненно оглядел зеленую стену, окружающую их. — Тоже мне способ. Разве это гуманно?

— Зато действенно, — усмехнулся Тики. — Дурная слава бежит быстро. Или ты предпочел бы, чтобы здесь поселились люди?

Дизи отвернулся и молча надел рюкзак.

Рики безуспешно пытался сорвать хотя бы один выскальзывающий из рук стебель. Трава отказывалась ломаться.

— Синтетика, Рики, не старайся, — сказал Дизи.

— Зимой и летом — одним цветом, — добавил Тики. — Пойдемте.

Петух в руках Дизи вдруг испуганно захлопал крыльями, тут же дрогнула земля и издалека донесся глухой нарастающий шум. По знаку Тики, мальчики побежали назад, выбрались из зеленого моря и полезли на утес.

Земля дрожала и гудела все сильнее, и вдруг где-то далеко в ее недрах словно лопнул огромный раздувшийся пузырь. Звук подземного взрыва был таким сильным, что на мгновение оглушил людей. Центр Зеленой долины медленно осел; весь травяной покров стянулся, будто кто-то потащил вниз, под землю, середину зеленого покрывала…

Больше всех этим зрелищем был потрясен Дизи. Тики с тревогой поглядывал на него. А Рики, если бы не расстроенный вид старших, пожалуй, закричал бы от восторга — таким занимательным и необычным было зрелище.

Больше не медля ни минуты, мальчики продолжили бег в горы. Они спешили уйти как можно дальше от того места, к которому столько дней упорно шли. Через полчаса они выбрались по высохшему руслу маленькой речки к глубокому ущелью.

Дизи взглянул на свой черный камень, отшвырнул его в сторону и сел на рюкзак. Рики, видя, как он подавлен, тоже расстроился. Тики с мрачным видом прислушивался к доносившемуся издалека гулу.

— Ладно, Дизи, — вздохнув, произнес он, — еще не все потеряно. Осмотримся и решим, что делать.

— Что тут делать, — зло ответил Дизи. — Мы навсегда здесь останемся. Вдруг Лотис погибла?

— Прекрати! — крикнул на него Тики, и Рики испуганно вздрогнул.

Тики поднялся с земли и оглянулся на то место, где только что простиралась Зеленая долина. Поднятая в воздух пыль затянула пространство до самого горизонта. Земля все еще дрожала, как испуганное животное. Тики поднял брошенный Дизи пульт.

— Сигнал идет, — недоверчиво сказал он, глядя на панель.

Дизи вскочил на ноги. Крошечная белая точка светилась в верхнем правом углу пульта. Сигнал шел с северо-запада, с далекой возвышенности. Мальчики переглянулись и обнялись на радостях.

— Ну, видишь, не так все плохо, — сказал Тики. — Лотис позаботилась о запасном варианте. Наверняка нас там ждет модуль, пусть даже самой устаревшей конструкции. Я согласен и на такой — до того надоели эти пешие передвижения по пересеченной местности… Потерпим еще немного. Теперь назад, в горы…

Видя, что старшие повеселели, Рики затеял с петухом возню. Он тормошил птицу, поддразнивал ее и наконец довел петушка до состояния крайней раздраженности. Подпрыгивая, петух неуклюже побежал от своего назойливого дружка вверх по ущелью, Рики, нацепив рюкзачок, бросился за ним. Мальчики, посмеиваясь, двинулись следом.

Северный склон глубокого узкого ущелья, по которому они шли, был собран в большие складки и густо зарос колючим кустарником. Южный, более пологий, пестрил звериными тропами, сбегающими к некогда бурлящей здесь реке. Местность была нелюдимой. Только орел неподвижно парил в небе.

Рики с петухом маячили впереди. Внезапно петух заголосил и захлопал крыльями. В то же мгновение окрестности сотряс страшный гул; земля, расколовшись поперек ущелья, поплыла у мальчиков под ногами. Рики с петухом оказались по другую сторону пропасти. Вокруг с неимоверным грохотом начали рушиться и вздыбливаться горы. С треском падали в разделяющую мальчиков бездну деревья. Тики с Дизи метались вдоль нее и что-то кричали Рики, но он, обхватив руками голову, сел на самый край трещины и сжался от страха. Петух, разогнавшись, перелетел к мальчикам, но тут же бросился назад, к Рики. Дизи на лету перехватил его и затолкал себе за пазуху.

Рики наконец понял, чего от него хотят, отполз подальше и ухватился за ствол высокой искривленной сосны. Тики как мог жестами показал мальчику, что они с Дизи обойдут провал и придут к нему.

13.

Подземный гул еще долго рокочущим эхом отзывался в потревоженных горах, но колебания земли и камнепады прекратились. Прошло уже больше пяти часов, как мальчики оставили Рики одного. Груды упавших деревьев и камней то и дело преграждали им дорогу, в скалах таились опасные, порой совсем незаметные трещины. Здесь один неверный шаг мог вызвать целый обвал. Тревога за Рики гнала мальчиков вперед, но ширина разлома в отдельных местах достигала десяти метров. Черная трещина тянулась с юга на север нескончаемой лентой и, казалось, не имела дна. Это приводило в отчаяние падающих от усталости мальчиков.

День близился к завершению, вскоре солнце скатится за скалистые отроги, и продолжать путь будет невозможно. Перед глазами у Тики все время стояло побледневшее лицо Рики и его обреченный взгляд, и не жалея ни себя, ни Дизи, как одержимый, он карабкался по горам.

… На широком уступе, нависшем прямо над провалом, резкий холодный ветер едва не опрокинул их в пропасть. Они присели и ухватились за жалкие кустики под ногами. Дизи вдруг насторожился и вытянутой рукой словно ощупал пространство по ту сторону трещины. Тики до предела напряг зрение и различил крадущуюся за деревьями тень. По спине у него пробежал холодок. Край тени показался из-за дерева, и Дизи сжал кулаки — притаившись у сосны, за мальчиками следил человек.

— Дуй…

— Вовремя… И не лень ему за нами бегать… — отозвался Тики.

Мальчики не смотрели друг на друга. Их тревога за Рики граничила уже с паникой.

— Ты можешь ему как-то помешать? — севшим голосом спросил Тики.

— Только если он подойдет к нам вплотную и позволит надеть себе на шею шнурок с алмазом.

— Ну почему мы не надели его на Рики?! Я должен об этом спросить, Дизи… Я, конечно, не думаю, что ты трусишь, но, может, ты попробуешь?

— Я не боюсь смерти, Тики, но я не хочу умереть опозоренным. Мне еще нет тринадцати, и я не могу нарушить законы моего народа. Нет, — Дизи покачал головой, — ради Рики я пошел бы даже на это… Но не это главное… Все дело в том, что Дуй сильнее меня, и моя смерть будет бессмысленной. Мало того, она будет ему только на руку — ведь он заберет мою силу и мои знания…

— Я мало что понял, Дизи. Извини, что заставил тебя оправдываться. Тики подошел к краю провала и во всю силу легких крикнул: — Дуй! Мы здесь! Мы ждем тебя!

Эхо разнесло его слова далеко окрест, но человек, притаившийся за сосной, уже исчез. Напрасно мальчики выкрикивали угрозы и оскорбления, напрасно швыряли камни в надежде вывести из себя черного колдуна — только сосны в ответ качались на ветру и приближающаяся ночь окутывала горы безмолвными сиреневыми сумерками.

Рики казалось, что он сидит под этой сосной уже целую вечность, и хотя он знал, что мальчики обязательно вернутся и найдут его, ему было страшно. Землю перестало трясти, и в наступившей тишине он боялся плакать громко, только иногда тихонько всхлипывал.

Горы вокруг начали синеть, зашумели сильнее деревья — ночь была близка.

Рики не решался снять с плеч свой рюкзачок и достать теплую куртку вдруг именно в этот момент мальчики пройдут в двух шагах от него, а он, склонившись, даже не заметит их. И не отрываясь, до рези в глазах, он следил за округой.

Неожиданно ветер пахнул на него каким-то неприятным сладковатым дыханием. Рики поморщился. Зловоние усилилось, и вскоре к нему добавилось непонятное пугающее шуршание, будто по камням кто-то тащил огромный лист бумаги. С трудом разгибая затекшие от долгой неподвижности ноги, Рики поднялся и, вытянув шею, всмотрелся в ту сторону, откуда доносились звуки.

Земля там шевелилась и плыла навстречу мальчику. Рики с ужасом увидел, что она бугрится, вздыбливается, волнами разбивается о камни и обтекает большие валуны. Из-за надвигающихся сумерек он долго не мог понять, что это такое, пока странное море с писком не докатилось до его ног.

Рики завизжал и бросился бежать вверх по ущелью.

— Серое воинство Дуя… серое воинство Дуя… — задыхаясь, повторял он, карабкаясь вверх по камням.

Крысы быстро настигали его, и когда обвал неожиданно преградил ему путь, он с отчаянием закричал и заплакал. Серые твари окружили мальчика широким полукольцом и замерли. Рики боялся на них смотреть и стоял, закрыв руками лицо. Внезапно он почувствовал в своем рюкзаке какое-то шевеление и не успел даже испугаться, как с его плеча на землю неожиданно спрыгнул домовой.

Домовишка потряс своей мохнатой головой, широко зевнул, почесался и с отвращением понюхал воздух. Потом подобрал с земли длинную хворостину и замахнулся на крыс. Передние крысы, неожиданно увидев перед собой своего хозяина, в испуге запищали и начали пятиться назад. Одна крупная черная крыса бросилась на домового и вцепилась зубами в его коротенькую мохнатую ручку. Домовой проворно схватил ее, что-то хрустнуло, и мертвая крыса полетела в серую шевелящуюся массу. Еще одна крыса напала на него, он разделался с ней в мгновение ока, рассвирепел и заревел, как медведь.

Серое море отхлынуло назад, крысы в панике полезли на спины друг другу. Они пищали и кусались, пробивая себе дорогу. Рики стоял у провала, и губы у него дрожали. От невыносимой вони его тошнило.

Домовишка продолжал надсадно реветь, разгоняя крыс, но внезапно какая-то невидимая сила подбросила его вверх, закрутила и с размаху ударила о землю. Домовой запищал, сжался до размеров кулачка и затих. Растерянно оглядевшись, Рики с ужасом заметил, что невдалеке, укрывшись за большим деревом, стоит незнакомый человек со страшным лицом и пристально наблюдает за ним.

Дуй стоял, не шевелясь, и уговаривал себя уйти отсюда, не тронув этого пацана, вернее, даже не сделав попытки захватить его. Разум говорил ему, что проще простого подойти, взять за шиворот этого… путешественника… и обменять его на петуха, но чувства словно взбесились — они вопили, что это опасно, очень опасно.

Дуй не знал, что делать. Он прислушивался к себе и пытался найти подходящее слово, которое бы объяснило его состояние, и вдруг понял. Он боялся этого испуганного черноглазого мальчишку, тощего, золотушного, плаксивого, замученного тяжелой дорогой и переживаниями…

Колдун вытер выступившую на лбу испарину. Он ничего не понимал. Он давно уже забыл, что такое страх. Обычно он испытывал гнев, презрение или радость при виде побежденных им, но страх… Страх снова вошел в его жизнь вместе с этими странными, непонятно куда идущими детьми. Они постоянно угрожают ему, а он до сих пор не ответил на оскорбления… Они сумели как?! — переправиться через Русалочьи озера, что-то сделали с Зеленой долиной, вызвав жуткое землетрясение — он по-прежнему не знает, что ему нужно делать. И сейчас он стоит и боится этого сопляка.

Решившись, Дуй вышел из-за дерева и остановился, выжидая, в нескольких шагах от мальчишки. Тот весь затрясся, как в лихорадке, сунул руку в карман, прыгающими губами выкрикнул какую-то несусветную чушь: "Тайна номер один!" С цыплячьей отвагой шагнул навстречу и швырнул Дую в лицо горсть мелких сверкающих камней. Дуй понял, что это алмазы, только тогда, когда камни уже коснулись его лица, рук, груди…

… Рики боялся открыть глаза — человек, в которого он бросил алмазы, кричал, и чем дальше, тем страшнее. Рики тоже кричал, размазывая кулаками слезы, голова у него болела так, что казалось, она сейчас лопнет.

Услышав, что человек замолчал, мальчик открыл глаза и так испугался, что едва не потерял сознание. Совсем рядом с ним, приплясывая на задних лапах, стояло чудовище с волчьим, черным, как уголь, туловищем, с вороньими крыльями вместо передних лап и с головой человека… От ужаса Рики потерял голос и, задыхаясь, смотрел на это видение, словно выпрыгнувшее из чьего-то ночного кошмара, похожее на порождение ущербной, больной фантазии. Чудовище, подпрыгивая на месте, корчилось от боли, хлопало крыльями, пытаясь сохранить равновесие, а его человеческая голова беззвучно раскрывала рот и таращила налитые кровью ненавидящие глаза.

Спотыкаясь, Рики отступил назад и уперся рюкзаком в камни завала. Его трясло, как после купания в ледяной проруби. Сумерки залили все вокруг непроницаемым синим светом, и мальчику казалось, что надвигающаяся ночь заодно с чудовищем, и она так же торопится погубить его…

Голова вдруг закричала — Дуй вернул себе человеческий облик. Шатаясь, как больной, он сделал два шага по направлению к мальчику. Рики широко раскрыл глаза, глядя на колдуна. У него уже не было сил плакать.

— Гаденыш… — хрипло сказал Дуй, закрываясь рукой. — Не смотри на меня… — Ноги у него подогнулись, и он тяжело рухнул лицом вниз прямо на острые камни.

… Уже давно взошла луна и мертвенным бледным светом озарила горы и лежащего у ног мальчика колдуна, а Рики все не мог себя заставить сдвинуться с места. Наконец, насмелившись, он произнес дрожащим голосом:

— Ты меня не обманешь, это, шалопуп!..

Колдун не шевелился. Рики настороженно смотрел на него. Дуй лежал неподвижно, словно спал, и это напомнило Рики что-то очень знакомое. Конечно же… Он спит, как заснула бабушка Арина, когда принялась его лечить. Нет, она тогда не заснула, а заболела…

— Заболел? — недоверчиво спросил Рики колдуна и, не дождавшись ответа, судорожно вздохнул.

Боком, осторожными мелкими шажками, он обошел Дуя, каждую секунду с ужасом ожидая, что то очнется и схватит его, подобрал бесчувственного домовишку и, спотыкаясь в темноте, побежал не разбирая дороги в горы.

14.

Наконец мальчикам повезло: землетрясение обрушило несколько деревьев, росших прямо по линии разлома, и два огромных бука как мосты, перекинулись через трещину. Не успели Тики и Дизи перебраться по ним на другую сторону, как ночь, словно птица на гнездо, опустилась на горы и накрыла их своими черными крыльями. О том, чтобы идти в темноте по опасным подъемам и спускам, через трещины и обвалы не было и речи. Но страх за Рики был сильнее усталости, и ночь Тики с Дизи провели, неподвижно лежа без сна и глядя в непроглядную тьму, продуваемую ветрами.

На рассвете какой-то слабый писк, донесшийся с соседнего утеса, привлек их внимание. Еле волоча ноги, они пошли взглянуть. Тут же им навстречу со скалы скатился темный мохнатый ком. Ком подпрыгнул, из него показались пушистые ручки, ножки, большие уши на круглой голове и блестящие печальные глаза — на обломок гранитной скалы перед мальчиками уселся домовой.

— Он еле нашел нас, — начал быстро переводить Дизи слова домового. Он проводит нас к Рики…

Петух в рюкзаке Дизи истошно закричал. Мальчики бросились за домовишкой. Тот семенил и на ходу вел неслышный разговор с Дизи.

— Госпожа — это Арину он так называет — велела ему охранять Рики от крыс. Он только с крысами горазд драться. Ехал у Рики в рюкзаке, всю дорогу спал, — говорил Дизи.

— Что случилось? Дуй был? — нетерпеливо перебил его Тики.

— Он крыс почуял, вылез, начал их гонять… Потом его пришлепнуло, как из пушки… Очнулся — Рики рядом лежит, ночь… — Дизи замолчал.

— Ну?! Говори!

— Заболел он, — сказал Дизи.

— Ты что, дед, так и будешь ползти… до вечера?.. — прикрикнул Тики на домового.

Тот обиженно фыркнул, свернулся клубком и, как мячик, покатился по тропе.

Рики в беспамятстве лежал на своей расстеленной куртке между трех больших валунов. Тики осторожно вынес его на ровное место.

— Никаких внешних повреждений. Скорее, нервное потрясение. Он должен скоро очнуться, — с облегчением сообщил Дизи, осмотрев мальчика.

Рики, действительно, вскоре пришел в себя. Вид у него был неважный. Он внимательно вгляделся в лицо Тики, потом слабо улыбнулся ему. Радостно засуетившегося петуха он узнал сразу, а увидев Дизи, испуганно вздрогнул.

— А кто это, Тики? — запинаясь, спросил он, указывая на Дизи, сидящего рядом на корточках.

— Это Дизи…

Рики покачал головой:

— Нет. Не надо меня обманывать. Я знаю, кто это…

Не сводя с мальчика глаз, Дизи медленно поднялся на ноги.

— Это… волк! — выкрикнул Рики и, уткнувшись лицом в плечо Тики, навзрыд заплакал.

— Рики, это же Дизи… — растерянно сказал Тики.

— Пусть он уйдет! Зачем он пришел сюда?

— Дизи, уйди, — тихо сказал Тики.

— Он бредит, ты же видишь…

— Отойди! — Тики заслонил собой мальчика, и Дизи, резко повернувшись, отошел на несколько шагов. Он сел на камень и обхватил руками голову.

— Ненавижу Дуя, ненавижу… — со слезами в голосе сказал он. — Кто дал ему жизнь? Кто выпустил зверя на свободу? — Он вскочил и, забывшись, шагнул к мальчикам. Рики в ужасе закричал. Дизи сделал руками примиряющий жест и снова отступил назад.

— Успокойся, — сочувственно сказал ему Тики. — Ты пугаешь малыша.

Еще несколько дней мальчики оставались на прежнем месте, на крутом склоне у трех валунов — Рики был еще слишком слаб, чтобы ходить. Он ничего не помнил из того, что произошло с ним, но некоторое время еще опасался Дизи и боялся спать по ночам. Тики не спал вместе с ним и рассказывал ему и петуху сказки.

— Ты уже не боишься Дизи? — спросил он во вторую ночь. — Рики кивнул. — А на кого он теперь похож?

— На белочку… — Рики улыбался.

— Вот и хорошо, — обрадовался Тики.

Вместе они рассматривали ночное небо, украшенное яркими блестками звезд, и Тики рассказывал мальчику о созвездиях, о далеких пылающих солнцах, которые не могут, как ни стараются, обогреть ледяные глубины космоса, о безбрежности пространства, простирающегося в своей бесконечности и вверх, и вниз, и вправо, и влево…

Рики слушал, и сердце его замирало.

— А где наш дом, Тики? Близко? — однажды вдруг спросил он.

— Близко, — задумчиво проговорил Тики, не сводя глаз с яркой зеленоватой звезды. — Совсем рядом.

15.

Багряная вечерняя заря зажгла небо над безмолвными лесами, и ее красные тревожные лучи ворвались через большие закругленные окна в просторную горницу.

Свой вызывающе красивый и необычный дом Арина построила по велению сердца, а не по традиции, хотя каждая новая мокошь строила себе чудное, не похожее на другие, жилище — всегда на одном и том же месте, разрушив прежнее.

Дом стоял особняком, на высокой горке, и жители уважительно глядели на него снизу вверх. Сейчас он был ободранным и обветшалым, но высился над разоренной деревней гордо, словно старый солдат, искалеченный, но не сломленный врагом. Внутри дом остался прежним — красивым, уютным, сверкающим безупречной чистотой. Забота о доме помогала Арине ощутить, что она еще жива, и засохший венок из васильков, который ей подарил внук в то, прошлогоднее, печальное лето, она хранила как самую большую свою драгоценность.

Арина сильно недужила и почти не вставала с лежанки. Днем она дремала, а едва наступала ночь, тоска цепко хватала ее за горло. Прожитая жизнь казалась ей тяжелой бесконечной дорогой, в конце которой ее не ждали ни счастье, ни хотя бы покой. Но даже после самой долгой ночи наступает рассвет, и каждый занимающийся день пробуждал надежду в ее полном жестокого отчаяния сердце.

Совсем одряхлев, Арина ходила с трудом, смущенно улыбаясь собственной беспомощности — старость подступила так быстро, что она не успела к ней привыкнуть. Она стала забывать события, имена, лица, но главное, из ее памяти выпали последние слова пророчества бабушки Катерины. Она даже не помнила, о хорошем говорилось или о плохом, но дни и ночи напролет пыталась вспомнить, произнося вслух все слова, какие только приходили ей на ум вдруг среди них отыщутся те два, последние, важные…

Арина была бессильна узнать судьбу мальчиков. Едва они ушли, она, ползая на коленках, отыскала и черные волоски из бороды младшенького, и легкое перышко, зацепившееся за доску крыльца, и даже рыжеватый волос Второго. Напрасно Арина бросала их в гадательный горшочек — вода темнела, опуская непроницаемую завесу над тайнами чужих судеб.

Сегодня Арина вдруг вспомнила старинный способ гадания и с нетерпением ждала, когда догорит закат. Только смолк под крышей щебет пичужек и погасли в окнах последние закатные лучи, Арина зажгла по свече в двух бронзовых подсвечниках, немощными руками с трудом взгромоздила на стол большое потемневшее зеркало и подперла его цветочными горшками. Установив подсвечники по обе стороны от зеркала, она уселась за стол, прочитала заклинание и, наклонившись вперед, принялась всматриваться в серебристую поверхность.

Она не знала, сколько прошло времени, но вдруг далеко в глубине зеркала замерцал свет. Он рос, ширился, и неожиданно словно распахнулось окно в другой мир. Арина увидела синеющие в густых сумерках горы, высокие деревья, цепляющиеся корнями за скалы, и троих мальчиков, карабкающихся по крутому склону вверх. Из рюкзака одного из них высовывал голову белый петух.

Слава Богу, они живы! "Они вернутся," — вдруг всплыли в ее памяти пророческие слова, и сердце ее радостно дрогнуло.

Картина была яркой, но безмолвной — звуки не доносились до Арины. Прищурившись, она разглядела, что мальчиков настигают крысы; их так много, что под ними не видно земли. Дизи достал из рюкзака синие горшочки — так, так! — открыл крышки, и бурная река смыла серую нечисть с горы.

Арина улыбалась. Они вернутся!

Мальчики поднялись на самый верх горы, на широкую ровную площадку. Внизу зияла черная бездонная пропасть, сзади на гору снова лезли полчища крыс. На самом краю площадки, на камне, сидел страшный старик в черной одежде…

Сердце у Арины бешено заколотилось. Они вернутся.

Мальчики встали у другого края площадки и посмотрели вниз. Старик ухмылялся и что-то говорил, презрительно кривя губы. Самый маленький заплакал, Второй взял его на руки. Дуй протянул к ним руку — Дизи покачал головой и поглубже затолкал петуха себе за пазуху.

Арина плохо видела из-за застилающих ее глаза слез. Дуй встал и шагнул к детям — они отошли и прыгнули в бездну, Дизи с петухом за пазухой, Второй — с малышом на руках…

— Они вернутся… — не веря своим глазам, прошептала мокошь.

Дуй отошел от края, и она увидела, что он дико и радостно хохочет.

— Они вернутся! — задыхаясь, крикнула Арина и изо всех сил ударила тяжелым подсвечником прямо в ненавистное, торжествующее лицо.

Зеркало разлетелось вдребезги, и она не увидела, как победитель внезапно покачнулся и согнулся от боли. Мелкие зеркальные брызги иссекли Арине лицо, и по нему, смешиваясь со слезами, потекли капельки крови. Арина медленно осела и ничком упала на чистый выскобленный пол.

Солнце блистало на небе, как полновластный хозяин всего сущего на земле. Дуй с уважением поглядывал на него, стоя на пригорке, недалеко от въезда в Синюю Речку. Обжигающие лучи недосягаемого светила иссушили землю, и теперь она гудит под ногами коня, как барабан. Зной выпил всю воду из рек и озер, опалил листву даже на вечнозеленых деревьях — ничего нет вечного, усмехнулся Дуй; воздух раскалился так, что стало трудно дышать, и все живое или погибло, или бежало из этих мест. Дуй вздохнул: о такой силе и мощи можно только мечтать…

Он прислушался. Вокруг было тихо, и все выглядело обычным, но чутье, которое редко подводило Дуя, подсказывало ему: здесь что-то изменилось. Дуй медленно объехал деревню. Не обнаружив ничего нового и полезного для себя, он решился приблизиться к мосту. Остановившись у обломка березы, он приказал крысам перейти мост.

Крысы пищали, бегая вдоль невидимой стены, тыкались в нее носом, и вдруг одна из них оказалась на мосту. Дуй резко встал в стременах, чтобы лучше видеть. Крыса суетливо бегала уже по земле, принюхиваясь к запахам деревни.

Еще не веря своему везению, он изо всех сил дунул, и через заговоренный заслон смогли протиснуться уже две крысы. Колдун дул, не жалея щек, и вскоре крысы всем скопом хищно растеклись по деревне. С неукротимым рвением они принялись за дело: своими острыми, как бритва, зубами они грызли все, что попадалось им на пути, и вовсю хозяйничали в разрушенных домах — во все стороны только щепки летели.

Дуй издалека настороженно наблюдал за ними и наконец, не без сомнений, ступил на мост. Его черный жеребец неожиданно взбунтовался и, встав на дыбы, едва не скинул седока с моста. Вне себя от ярости, Дуй соскочил с коня и принялся нещадно хлестать его — жеребец вырвался и ускакал в лес. Слегка наклонившись вперед и зорко глядя по сторонам, Дуй пошел по крысам, с хрустом давя их сапогами.

Вот дом мокоши… А вот и она сама, безучастно сидит на бревне посреди двора, спиной к нему. Крысы, следуя приказанию, обтекают ее со всех сторон и не трогают. Дуй остановился и призывно свистнул. Сидит и не шелохнется. Померла, что ли? Он неслышно подошел и встал у нее за спиной. Настал миг его торжества — он может убить ее, даже не запачкав рук. Один жест, и крысы сожрут ее, проклятую, упрямую, вконец вымотавшую его старуху! Но нет… Он не настолько примитивен. Глупо добиться победы и не насладиться ею.

Арина медленно обернулась, и неподдельная радость озарила ее лицо. Колдун оторопел. Рехнулась со страху, что ли? Это напрочь обесценивало его победу.

— Чему радуешься, дура? — мрачно спросил он. — Что смерть пришла?

Мокошь с трудом поднялась на слабых ногах и прищурилась от нестерпимо сверкающего солнца.

— Я так боялась, что не увижу тебя здесь, Дуй… Но я напрасно переживала… — Яркие синие глаза Арины светились счастьем.

Неясная тревога закралась в сердце колдуна, но он, хоть убей, не видел никаких оснований для беспокойства, ведь она немощна и не опасна… она сейчас умрет… Он сильнее, сильнее… Он хозяин положения, а не она!

Арина, поглядывая на Дуя так, будто не верила своим глазам, начала смеяться.

— Прекрати… сумасшедшая… — не выдержал колдун. Непонятное всегда пугало его.

— Да, ты не разочаровал меня, Дуй, — без тени улыбки на лице сказала Арина. — Ты сделал так, как я хотела: сам пришел и войско свое шершавое привел. Верно говорят люди: дурака учить — только портить.

— Хватит болтать! — перебил ее Дуй. Почему она не боится его? — Где дружки твои, знаешь? И внук, которого ты так осчастливила однажды? Я приласкал их. Только вот незадача — одному ты крылья приделала, а другим забыла. — Дуй злорадно выплескивал на ненавистную мокошь то, что так долго мечтал ей сообщить.

Арина, казалось, не слышала его слов.

— Пришел час расплаты, Дуй, — сказала она, выпрямившись. Взгляд ее синих глаз таил такую угрозу, что колдун вдруг похолодел. — Получи то, что ты заслужил своими кровавыми бесчинствами, своей никчемной, бездарной жизнью. И когда свет померкнет у тебя в глазах, пусть тебе явятся все погубленные тобой, а особенно — вспомни, как умирали маленькие… не покорившиеся тебе мальчики…

Дуй завертелся на месте, пытаясь понять, что ему угрожает и чем пугает его эта сумасшедшая, еле живая старуха.

Арина взмахнула руками, как птица крыльями, и в кладовой с ужасающим треском одновременно взорвались сотни глиняных горшочков с водой, которую она собирала и берегла целый год. Всю последнюю неделю, не смыкая глаз, Арина святила воду, опуская в каждый горшочек серебряный крест, и читала молитвы, прося у неба помощи.

От чудовищного напора воды мгновенно рухнули стены постройки. Вложив в слова всю свою ненависть и горькое торжество, Арина успела выкрикнуть Дую, черным волком заметавшемуся по двору:

— Искупайся в святой воде, Дуй, а то от тебя смердит!

Бешеный водный поток завертел-закружил всех — Арину, серые полчища крыс, черного ворона, которого волна накрыла прежде, чем он успел взлететь повыше. Надежды спастись никакой, понял Дуй, барахтаясь и корчась от боли в воде, освященной силой, превосходящей его собственную. Деревня, окруженная алмазным кольцом, благодаря древним заклинаниям и молитвам Арины стала гибельной ловушкой для черного колдуна: прозрачные стены не пропускали воду, и это фантастическое, невероятное зрелище поразило бы случайного путника, доведись тому оказаться поблизости.

Освобожденная из долгого заточения вода быстро прибывала, и в ее водоворотах тысячами гибли серые твари. Дуй безуспешно пытался стряхнуть с себя своих верных помощников; обезумев от страха, они с писком цеплялись за него и карабкались вверх.

Вода поднялась уже выше домов и самых высоких деревьев. В последний раз мелькнула на поверхности голова колдуна и исчезла под мокрыми крысиными телами.

Вода дырочку найдет, и гигантский стакан дал трещину в том месте, где был мост. Через эти распахнувшиеся ворота водная стихия устремилась в русло реки. Ревущие потоки уносили с собой нечисть, что нашла здесь свой конец, смывали грязь, мусор, легко подхватывали разрушенные дома и вырванные с корнем деревья.

Речные берега не вместили пусть небольшое, но все же море, и оно разлилось по пересохшим полям и лесам. Потрескавшаяся, изнывающая от жажды земля быстро впитывала каждую капельку воды, благодарно принимая то, чего была несправедливо лишена. Воздух, прежде сухой и горячий, отяжелел от влаги, и вскоре пылающее нестерпимым жаром солнце прикрыли легкие набежавшие тучки.

Глава пятая. Сон

1.

Удивительное событие всколыхнуло дальнюю деревушку, затерявшуюся в истомленных засухой лесах и заполоненную беженцами. Колька-скорняк, потерявший в прошлом году жену и дочь и немного тронувшийся умом, вдруг принялся рассказывать всем чудный сон, который снился ему уже целую неделю, каждую ночь.

Поначалу Кольку гнали со дворов, не желая слушать сумасшедшего и тешить себя несбыточными надеждами, потом сами стали интересоваться, что там, в его сне, происходит.

— Вижу, братцы, будто бы начался в нашей деревне потоп, и заливает всю землю, но не обычной водой, а живой… И где прольется эта вода, все начинает цвести пышным цветом… — теребя соломенный чуб, с жаром рассказывал скорняк. — И землица наша пьет, и все зеленеет — и луга, и леса, и поля… И так легко душе моей, братцы, в этом сне, что летит она туда, к родной моей избе, а избы-то и нет… Там поле, чистое, широкое. И тихонечко так топоры стучат, далеко слышно…

Измученные нуждой и скитаниями люди слушали его с замиранием сердца. Старики, потолковав между собой, решили, что сон этот — добрый знак, и снарядили в дорогу пятерых самых надежных мужиков — разведать, что творится в родных местах.

Коля-скорняк, провожая мужиков, суетился у телег и, лихорадочно блестя глазами, в волнении твердил:

— Топоры возьмите, топоры!

— Возьмем и топоры, Колюня… — гудел здоровенный кузнец Митрофан. Как в дороге без топоров-то?

— И гвоздей побольше!

— Зачем же нам гвозди, Коля?

Скорняк сердился до слез, топал ногой, просил, и чтобы не обижать человека, взяли гвоздей. Уже на выезде из деревни он догнал последнюю телегу и забросил в нее узел с одеждой своей покойной жены.

— Что ты, Коля, в самом деле?! — рассердились мужики. — Забирай назад!

Безумный скорняк упал на колени, в мелкую дорожную пыль.

— Возьмите, братцы, возьмите! Не встану, коли не возьмете!

Мужики плюнули и оставили узел у себя.

Передвигались по пересохшему руслу реки, твердому, как камень. На следующий день ноги коней стали оставлять следы на влажной земле, и вскоре захлюпала в тележных колеях вода. Мужики поднялись на пологий берег и двинулись вдоль реки, все набирающей силу.

Понурые пожелтевшие леса кончились, земля зазеленела молоденькой травкой, посвежел воздух, и вдруг из набежавших туч пролился короткий теплый дождь. Картины оживающей природы вернули улыбки на суровые мужские лица, и в душах зародилась какая-то робкая, несмелая надежда на добрые перемены.

У крутой излучины реки Митрофан, возглавляющий обоз, придержал коня и, привстав в телеге, показал рукой:

— Гляньте-ка, мужики, это не человек ли там лежит? Или что иное?

Утопая сапогами по щиколотку в песке, мужики сбежали к воде, где под ветлой что-то белелось. Это точно был человек, женщина — в ветхой синей юбке, белой блузе… Они откинули с ее лица длинные спутанные пряди и переглянулись:

— Да это ведь наша мокошь!..

Легко подхватив почти невесомое тело, быстро перенесли на высокий берег и бережно уложили в телегу на сено, укрыв шалью из скорнякова узла. Руки и лоб мокоши были холодны, как лед, не было слышно дыхания, и сердце не билось. Но лежала она, как живая, и, казалось, просто крепкий сон смежил ее веки.

Прошел день, потом ночь, а спящая не просыпалась. Мужики не знали, на что решиться: ехать ли вперед, к родной деревне, или ждать. На третий день Митрофан, глубоко вздохнув, сказал:

— Хоронить надо…

Один из мужиков, бойкий и сметливый, вдруг принялся рыться в сене, постеленном на дне телеги, пока не нашел маленькое куриное перышко.

— Вспомнил я, братцы, случай, который с моей Манькой, младшей сестрой, давным-давно произошел. Ходила она с подружкой в лес по ягоды, жарко было, запалились. Набрели на колодец, напились воды, а подружка-то Манькина, дура такая, говорит: "Давай, Машутка, я тебя из ведра окачу, а то жарко!" И бултых ей на голову ведро ледяной воды. Маня замертво упала. Привезли ее в деревню, три дня она лежала, вот точно как мокошь сейчас. Хоронить уж собрались, а дед наш старый, Кузьма, взял перышко, поднес ей к носу, а перышко шевелится! Он засмеялся. "Нет, — говорит, — не дам хоронить… Жива Маня!" И точно, мужики, она на следующий день очнулась!

Рассказчик склонился над мокошью и поднес перо к ее лицу. Перышко слабо, еле заметно затрепетало, и еще раз, и еще…

— Жива, слава тебе, Господи! — перекрестился Митрофан, и все остальные вздохнули с облегчением. — Давайте, мужики, помолимся, попросим у Бога помощи.

Мужики сняли шапки и, глядя в высокое ясное небо, сотворили молитву.

2.

— Вот вам, братцы, и Колькин сон… — крякнув, произнес Митрофан, и замершие было мужики зашевелились.

С пригорка им открывался вид на Синюю Речку, вернее, на то место, где раньше стояла родная деревня. Теперь это было сглаженное взгорье, окаймленное прозрачной полноводной рекой, ровное, чистое, словно здесь и не жили никогда люди. От тишины звенело в ушах.

— Что ж, мужики, — негромко сказал Митрофан, — пора и топорикам застучать.

Они подъехали к речке, распрягли коней и принялись за работу.

Арина открыла глаза. Где-то неподалеку трещал костер, и запах дыма смешивался с тонкими, особенными, ни с чем не сравнимыми ароматами ранней осени. По голубому небу, затянутому нежным кружевом облаков, летели серебристые паутинки. Одна из них прилипла к лицу, Арина смахнула ее, приподнялась и села в телеге. Рядом, смущенно улыбаясь, переминались с ноги на ногу пятеро мужиков, свои шапки они держали в руках.

— С пробуждением, Арина Петровна! Пора подниматься, матушка, долго чего-то ты спишь… — знакомым голосом забасил один из мужиков.

— Митрофан… — неуверенно произнесла Арина и огляделась. Они были на том месте, где когда-то стоял ее дом. Ни одной избы вокруг, только через речку перекинут свежесрубленный мост… Арина вспомнила все случившееся с ней и горестно склонила голову. — Я хотела умереть… вода не приняла… Мужики закивали головами. — Рука Господа коснулась меня, и я проснулась… — Она подняла глаза к небу, помолчала и заговорила снова, в голосе ее появилась решимость: — Поставите мне дом и зовите людей. Нет больше злодея. Господь помог… — Все перекрестились.

Арина легко спрыгнула с телеги и пошла к реке. Однако помолодела мокошь, подумал Митрофан. Еще красивее стала. И не скажешь, что ей уже сорок пять…

Всю неделю, что мужики строили ей дом, Арина стояла неподвижно на пригорке у моста. Словно выполняя тяжелую работу, она целыми днями, не отрываясь, глядела на север, на бескрайнее море пожелтевших лесов. Мужики не решались беспокоить ее. Лишь однажды, за ужином у костра, Митрофан, набравшись духу, пробормотал:

— Петровна, Зоя твоя… — и поперхнулся, когда Арина подняла на него скорбные глаза.

— Я знаю, — сказала она, встала и отошла от костра.

Мужики сидели молча, не глядя друг на друга. Костер шипел, догорая, и ночное небо все ярче расцвечивалось звездами.

…Вскоре люди вернулись в деревню.

Длинный обоз потянулся через все поле, вдоль реки, повторяя ее изгибы. Арина со своего пригорка смотрела на него, и люди еще издалека заметили ее прямую, неподвижную фигуру в черном.

У моста телеги остановились, односельчане подошли к Арине и дружно склонились в низком поклоне. Арина перешла мост, скрестила на груди руки и тоже поклонилась — утирающим слезы женщинам, сурово молчащим старикам, мужчинам, мнущим в руках свои шапки, не по-детски серьезным ребятишкам. Без лишних слов она посторонилась, чтобы пропустить обоз и поздороваться с каждым, но вдруг из толпы вышел старый Макар и бережно подал Арине запеленутого младенца.

Она взяла ребенка и с любопытством взглянула. Ей доверчиво улыбалось крошечное синеглазое личико, ясное, как солнышко в небе. Взгляд у Арины смягчился, она вопросительно взглянула на Макара.

— Это внучка твоя, Арина Петровна… — сказал старик. — Зоя не успела дать ей имя… Сама назовешь ее, голубушку… — У Арины задрожали губы. Она всхлипнула и прижалась лицом к пахнущему молоком свертку. — Отец ее уехал искать счастья, Бог ему судья…

— С возвращением, — сказала Арина нежному веселому личику и повернулась к землякам. — С возвращением, люди добрые…

3.

Арина брела по лесу, тронутому неизбежным осенним увяданием, и заставляла себя вглядываться в его красоту. Я вижу… вижу, какая ты красивая, говорила она рыжей белке, сидящей на дереве, слышу, как шуршат под ногами листья, чувствую, как пахнет этот теплый ветер… Я живу, говорила она себе.

Но сердце ее плакало. Она нигде не могла найти покоя. Дни мелькали один быстрее другого, и жизнь постепенно налаживалась. Деревня строилась всем миром каждый день ставили по дому. Арина еле успевала поворачиваться: растила Зоиньку, лечила людей, скотину, вела хозяйство. Но что-то сломалось в ней. Она ходила, как каменная, и люди, уважая ее горе, почтительно сторонились, не докучая расспросами.

Однажды на улице ее остановил Макар и хотел что-то сказать, но Арина только мотнула головой, отвела невидящий взгляд и глухо выговорила:

— Душа болит, Макар… — и пошла, спотыкаясь, по улице.

Она улыбалась только маленькому детскому личику, тянущимся к ней дома ручонкам, но чувство вины заглушало и эту малую радость. Никакие доводы разума не могли снять с ее души тяжесть горького сожаления о том, что она не уберегла ни троих мальчиков, ни своего внука, которого они не отказались взять с собой. Ей снилась дочь, молодая, красивая, улыбающаяся…

… Арина присела, а потом и легла на спину на мягкий от осыпавшейся хвои бугор и стала смотреть на верхушки сосен. Ветер раскачивал их, роняя на землю шишки. Ритм колеблющихся деревьев успокаивал, и Арина пригрелась на солнце.

… Она в колыбели… Колыбель кто-то качает, но она никого не видит. Виден только край окна с полоской темного неба и звездами. Рогатый месяц нависает прямо над ней и пугает. Ей страшно одной, она начинает плакать, и у края колыбели появляется огромное знакомое лицо.

— Аринушка, ты чего это нюнить вздумала? Сейчас мамка наша корову подоит и придет…

Это отец. Она слушает его ласковый голос, всматривается в добрые серые глаза и понимает самое важное в своей жизни — он любит ее. Никто больше так не любил ее, как ушедший совсем молодым отец…

Колыбель качается, и она шепчет дорогому лицу, всплывшему из глубин памяти:

— Отец, помоги мне… помоги… мне плохо… — Сквозь слезы она видит качающиеся верхушки сосен, небо и просит: — Отец наш небесный… помоги мне… яви свое милосердие… сжалься…

Арина шепчет горячие, страстные слова, идущие из самого сердца, и вдруг понимает, что просит невозможного, чуда, того, что так неосторожно пообещали ей, когда-то, сказанные в предсмертном прощании слова…

День уже кончался, когда она вернулась в деревню. Соседский мужик придержал лошадь и издалека крикнул с моста:

— У тебя там гости, матушка! Полдня уж сидят…

Задрожав от безумной надежды, Арина бросилась по дороге вверх. Не помня себя, она добежала до своего дома, перекрестилась и завернула за угол.

Они вернулись.

На крыльце сидел Второй и, с озабоченным видом кусая травинку, наблюдал, как Дизи ловко колет дрова. Маленький катал по двору деревянную машину, в которой сидел белый петух.

На ватных ногах Арина вошла в калитку. Старшие, увидев ее, не узнали, но Рики с петухом радостно закричали и бросились навстречу. Тики и Дизи заулыбались и подошли поздороваться.

Арина обнимала мальчиков и не могла сказать ни слова — слезы душили ее.

— Бабушка, почему ты плачешь? — расстроился Рики.

— От радости… милые вы мои…

— Вот так встреча! — улыбаясь, говорил Тики. — Ты так на нас смотришь, будто глазам не веришь. Мы что, тоже помолодели?

— Помолодели… помолодели… — счастливо вздыхала Арина, не спуская с рук петуха. — Ну, пойдемте в дом, что ж мы тут стоим…

— Арина, — серьезно сказал Дизи, — мы торопимся.

— Как же?

— Не обижайся, ладно? Мы еще придем к тебе, — сказал Дизи. — Мы уже все знаем, Нюра нам рассказала. — Нюрка была соседской девчонкой и нянчила Зою. — Внучка у тебя славная. И Петьку мы тебе оставляем.

— Петьку? — не поняла Арина.

Дизи смутился.

— Ну, петушка… У нас трудности. Мы не можем взять его с собой. В общем, он останется дома. — Петух на руках у Арины сердито захлопал крыльями. Рики с убитым видом гладил его по голове. — Рики, вы еще увидитесь, слышишь? — Рики заревел во весь голос. Петух вторил ему. — Все, прощайтесь, — твердо сказал Дизи и повернулся к Арине. — Гостей не было? Арина отрицательно покачала головой. — И никаких странностей не случалось?

— Нет.

— Держи Петьку покрепче, — сказал Дизи, погладил петушка, и мальчики вышли со двора. Тики вел за руку упирающегося Рики. За спиной у них истошно кричал петух.

— Петя наш расстроился, — говорил Тики. — В сумрачном осеннем лесу было тихо и прохладно, и мальчики шли быстро, чтобы согреться. — И всех расстроил.

— Зачем его оставили? — ревел Рики. — Он нам мешал, что ли?..

— Рики, мы тебе уже объясняли. Тебя к Сергею, а сами отправимся по своим делам.

— Вам лишь бы отделаться от нас с Петькой!

Тики не на шутку рассердился:

— Хватит! Ты сам не понимаешь, что говоришь!

— Сделаем привал, — вмешался в перепалку Дизи.

— А что случилось?

— Подождем полчаса. Сегодня одиннадцатое.

Тики заулыбался.

— Я и забыл… Рики, у Дизи сегодня день рождения. Через полчаса ему исполнится тринадцать лет. Это для него большая дата. Сделай ему подарок прекрати дуться.

Рики вытер слезы и с интересом уставился на Дизи.

— Значит, прямо сейчас ты станешь умнее на целый год, да?

— Конечно, — подтвердил Дизи.

Тики фыркнул.

— Все шутишь…

— Когда я шутил? — улыбнулся Дизи.

… Через полчаса Тики вскинул руки к небу, издал громкий клич и принялся радостно хлопать именинника по спине и плечам. Рики прыгал вокруг и верещал, как белка.

— Ура! — кричал Тики на весь лес.

— Ура! — подхватывал Рики.

Дизи смущенно улыбался и ждал, когда улягутся страсти.

— Тики, мне пришла в голову одна интересная мысль, и я хочу ее проверить.

— Уже поумнел, да? — раскрыв рот, спросил Рики.

Старшие засмеялись.

— Встретимся в условленном месте? — сказал Дизи.

Тики кивнул:

— Не задерживайся.

— Ну, вот ты и дома… — шептала Арина, баюкая на руках накричавшегося петуха. У нее не было сил, и она присела на крыльцо. — Мы снова вместе… Я так люблю тебя. — Она заметила оставленный мальчиками рюкзак, присмотрелась к нему и усмехнулась: — Ты тоже вернулся, черт лохматый? — Из рюкзака донеслось сонное бурчание. — Ну-ка, покажись, добренькое скажи.

Домовой вылез из рюкзака и принялся монотонно кланяться.

— Они видели хозяина… — с боязливым восторгом сообщил он. Арина приподняла свои красивые брови, и домовой энергично закивал мохнатой головой. — В предгорьях… Не тревожься, госпожа. Старший с ним так поговорил, — домовой радостно захихикал, — что хозяин, как ошпаренный, отскочил от него! Правда-правда! — затараторил он, видя, что Арина сомневается в правдивости его слов. — Поговорил на его языке…

Арина вздрогнула. Нет, сегодня слишком много впечатлений, чтобы она могла ломать голову еще и над этим. Она отослала домового. Потом расскажет… Только Арина поднялась с крыльца, как во двор своей легкой походкой вошел Дизи. Петух радостно закричал.

— Мне нужно с тобой поговорить. Не здесь, — сказал мальчик, и в его словах Арина уловила какой-то особый смысл. По спине у нее почему-то побежали мурашки.

Они прошли в дом. Арина зажгла несколько свечей. Петух вскочил на скамью у окна.

— Задерни занавески, — сказал Дизи и оглянулся. — Где Зоя?

— Я попросила соседку взять ее сегодня к себе.

— Хорошо. Теперь пообещай мне, что ты никому ни о чем не расскажешь.

— Обещаю, — сказала Арина, и собственный голос показался ей чужим.

Дизи достал из кармана складной нож, неторопливо раскрыл его и спокойно полоснул себе по ладони острым лезвием. На пол закапала кровь. Дизи поднял на Арину глаза.

— Какого цвета эта кровь? — спросил он.

Арина склонилась к ярким пятнам на светло-желтых половицах.

— Красная.

— Ты уверена?

Арина выпрямилась и взглянула на мальчика. Он улыбался.

— Красная, — как заведенная, повторила Арина. Сердце у нее колотилось в горле.

— Замечательно. — Дизи достал из кармана пластырь, оторвал полоску и заклеил рану на ладони. — Выйди, пожалуйста. — Арина не могла сдвинуться с места. — Не бойся ничего…

Арина шагнула за порог и снова уселась на крыльцо. Ночь была ясной и неправдоподобно красивой: черное, как сажа, небо и полная желтая луна в окружении мерцающих звезд. В деревне было тихо, совсем как тогда, в дни ее вынужденного одиночества.

Не бойся… Она не боялась. Она также ничего не понимала и не представляла себе, что он собирается делать, но одно она чувствовала очень хорошо — иначе какая же она мокошь? — он никогда не причинит ей зла…

Из дома донесся плач, слабый, как у только что родившегося ребенка, и сразу стих. Что-то стукнуло. Замерев, Арина смотрела прямо перед собой. Ей не хватало воздуха.

Через несколько мгновений в проеме двери возник Дизи. Даже ночь не могла скрыть его счастливой улыбки. Он сбежал с крыльца, прощаясь, молча поднял вверх руку и вышел со двора. Как во сне, Арина поднялась и, натыкаясь на углы, прошла в темную горницу.

У окна, на скамье, ярко озаряемой светом луны, сидел маленький светловолосый мальчик.

4.

Далекая изломанная цепь высоких скалистых гор, серое небо и вся каменистая пустыня с редкими колючими деревцами, простирающаяся до самого горизонта, были затянуты желтоватой колеблющейся мглой. Резкий ледяной ветер подхватывал клубы желтой пыли, со свистом закручивал их в смерчи и уносил в небо. Где-то там, наверху, светило ненастоящее солнце, но мелкая, словно просеянная через сито, пыль заслоняла его сияние, и слабый, неясный свет только слегка окрашивал холодную поверхность земли в желтовато-бледные тона.

— Ветер нарастает. Центр бури перемещается к нам. Если через полчаса наше присутствие не будет обнаружено, придется возвращаться, — сказал Дизи по внутренней связи.

— Они уже заметили нас. Взгляни на горы, — отозвался Тики.

Вдали, над скалистыми пиками горной гряды, двигалась черная точка. На мгновение она зависла в воздухе и, сделав резкий поворот, устремилась к двум маленьким фигуркам в голубых скафандрах, которые выглядели беззащитными и нелепыми среди разбушевавшейся стихии. Стремительно увеличиваясь в размерах, черный модуль, похожий на птицу с короткими, словно обрубленными крыльями, приблизился к людям и резко спикировал на землю.

— Они у нас, Сон, — донесся из динамика голос Крохи. — На обработку согласились добровольно. Карантин не выявил отклонений. Тот, который повыше, ведет себя нагло, требует соблюдения какой-то формы номер один…

— Вот как? — Сон все больше волновался. — Ведите. Мы в Зеленом зале.

— Слушаюсь.

Все восемь нидов из окружения Сона были уже на месте, в просторном круглом зале, полностью выдержанном в оттенках зеленого цвета — любимого цвета его народа.

Развалившись в удобных мягких нишах, занимающих половину круглой стены, они неторопливо жевали пряные сочные ветки окасы, обмакивая их в кристально чистый ручей у себя под ногами, и лениво переговаривались.

Когда Сон вошел в зал и поднял руку, ниды дружно выкрикнули традиционное приветствие. Сон уселся на мягкое возвышение посреди зала, послушно принявшее форму его тяжелого тела, и оглядел своих друзей. Это были лучшие из лучших. Он выбирал их сам, поэтому они ему нравились, каждый по-своему: хитрый Язык, чья изворотливость не раз выручала Сона в трудную минуту; медлительный Кулак, обладающий чудовищной силой — демонстрация ее мощи, когда Кулак одним ударом разбивал огромный валун, наполняла сердца нидов восторгом и гордостью; старый, но еще бодрый Шепот, слабый голосом и мудрый речами; красавец Лепесток, дамский любимец; молодые — напористые и горячие — Грохот и Камень; прямолинейный и недалекий, но наделенный практичностью и трезвым взглядом на вещи, Волосатый; и наконец, ленивый, несговорчивый, но обладающий самыми обширными родственными связями Брат не было ни одного клана в среде нидов, который не признавал бы его за своего. Приблизив их всех к себе много лет назад, Сон дал им новые имена, которые, согласно обычаю, были приняты с благодарностью.

До сих пор Сон оплакивал своего девятого приближенного, Друга, погибшего во время последней охоты на авалов. Вскочив на спину быка, Друг не смог удержаться и погиб, растоптанный разъяренным самцом.

Единовластно правя своим народом, Сон никогда не принимал важных решений без участия приближенных. Этому его научил жизненный опыт. Но он чувствовал, что сейчас, когда в их мире появились двое чужаков, вся тяжесть решений ляжет только на его плечи.

…В зал вошли люди. Никто из нидов не был готов к этому. Сон прочел в их глазах смятение и страх, зависть, отвращение, уязвленную гордость и самую жгучую ненависть. Побоявшись, что испепеляющая сила этих чувств, обрушившаяся на пришельцев, тут же убьет их, он несколько торопливее, чем позволяло ему его положение, поднял вверх руку.

Теперь ниды смотрели только на него и быстро успокоились, загнав смятение далеко в подсознание. Перед ними люди, но это просто дети. И вождь всегда знает, что нужно делать.

Люди стояли спокойно, словно не ощущая разлитой в воздухе тревоги. Их отвага казалась Сону просто безумной, и на мгновение им овладел страх — не за себя, а за доверенный ему мир.

— Кто вы такие? — настороженно спросил он.

— Ты что-нибудь видишь здесь, кроме этих злобных красных глаз? — не обращая внимания на вопрос, спросил Тики у Дизи на языке нидов.

— Я хорошо вижу в темноте.

— Значит, тебе это не мешает?

— Нет.

— Кто вы такие? — уже громче спросил Сон, и Тики повернулся на звук его раздраженного голоса.

— Прежде чем я начну с вами разговаривать, — высокомерно сказал он, добавь освещения, я тебя не вижу.

Дизи снова стало жарко от волны ненависти, хлынувшей на них из темноты. Ниды глухо заворчали, двое из них сели.

— Вы явились в наш мир незваными. Почему мы должны выполнять ваши требования? — резко спросил Сон.

Дизи шагнул вперед.

— Перед вами член Галактического Совета, который прибыл сюда для установления официального контакта, — спокойно сказал он. — Добавьте света. Все встаньте. Сидеть в присутствии полномочного посла запрещается.

Сон, словно только и ждавший этих слов, немедленно поднял руку и встал. Его худшие опасения сбывались. Повинуясь приказу, тотчас встали и остальные ниды. В зале вспыхнул приглушенный свет.

Когда ниды выпрямились во весь свой необыкновенный, почти трехметровый рост, большой зал показался Дизи тесным. Завораживающе легкой для таких огромных тел поступью они пересекли ручей и встали полукольцом в нескольких метрах от людей. Их массивные фигуры были покрыты длинным волосяным покровом, черный и серый мех лоснился на свету. Теперь Дизи мог лучше рассмотреть их странно, без шеи, посаженные в покатые плечи небольшие головы с совсем маленькими острыми ушами, темные и лишенные растительности морщинистые лица, глаза, горящие, как угли от костра.

Чрезмерная сила и отменная ловкость чувствовалась в их мускулистых телах. Это были существа, отличные от человека, но невольно вызывающие восхищение своей угрюмой мощью и каким-то оскорбленным величием. Дизи слышал, как ниды втянули своими расплющенными носами запах человека. Он счел это просто проявлением инстинкта, а не необходимостью — преимущество в силе было явно на стороне нидов.

Дизи перевел взгляд на вождя, стоящего вполоборота к людям. Его мощный торс и плечи были покрыты седоватой шерстью, а поразительно умный взгляд маленьких красноватых глаз, запрятанных далеко в глазницы, выдавал незаурядную личность. На нем единственном из нидов был надет широкий белый пояс, утыканный бесчисленными кнопками.

Дизи хватило нескольких секунд, чтобы отметить все это. Тики невозмутимо уселся на место Сона, Дизи встал рядом с ним.

— Клянусь Солнцем, Сон, это просто смешно, — сказал один из нидов. Двое детей ведут переговоры от имени Совета.

Сон взглянул на него и обратился к Тики:

— Тысячи лет Совет не был озабочен тем, что происходит у нас. Откуда же теперь столь пристальный интерес к нашему миру?

— Дошла очередь и до Земли. — Тики усмехнулся. — Вы не одни в галактике. Хотя, при ваших-то амбициях, вы, несомненно, считаете себя ее центром.

Большие рты нидов растянулись до ушей. Если это и были улыбки, они были страшными… Один из мохнатых великанов в ярости шагнул к Тики и резко выбросил вперед руку с гибкими, выразительными пальцами, собираясь схватить сидящего перед ним человека. Предостерегающий возглас Сона остановил его.

Тики неприязненно оглядел нидов и сказал Сону:

— Если еще раз будет совершен подобный выпад, ваш мир будет стерт ровно через четыре земные секунды. Я и мой друг не боимся смерти. — Он ткнул пальцем в браслет у себя на запястье.

Наступила ужасающая тишина. Сон мрачно взглянул на приближенных, и лицо его исказилось гримасой гнева. Ниды, приниженно согнувшись, попятились и отступили назад. Сон повернулся к Тики.

— Вы можете подтвердить свои полномочия? Какова цель вашего прибытия?

Тики вынул из нагрудного кармана куртки предмет, похожий на маленькую гибкую монетку, и подал Сону. Тот почтительно взял и засунул его себе за пояс.

— Совет все больше обеспокоен проблемой сосуществования параллельных миров, — сказал Тики. — Поэтому я здесь.

— А в чем проблема нашего мира? — угрюмо спросил Сон.

— Ваши недозволенные переходы в мир людей нарушают и без того тонкое физическое равновесие между мирами. Полтергейст, самовозгорания и исчезновения людей — это тоже штучки из параллелей. Вам будет трудно доказать, что вы не занимаетесь этим. Физическая, психическая и моральная угроза для людей со стороны нидов — вот причина моего посещения.

— У вас есть доказательства?

— Свидетельства ваших вольных перемещений в пространстве записаны на диске, который я только что передал тебе.

— Но то, о чем вы говорите, единичные случаи… Мир нидов — один из четырнадцати параллельных Земле миров. Бывает, что ниды даже гибнут от рук землян, — тщательно взвешивая каждое слово, говорил Сон. — Если мои соплеменники иногда и посещают Землю, разве можно винить их за это? Нас лишили мира Земли и дали взамен этот, убогий… тесный…

Тики прищурился и в упор посмотрел на вождя — так, будто только что увидел его.

— У Совета свое мнение на этот счет, — с холодным высокомерием произнес он. — Ваши посещения небезобидны. А в этом случае закон строг. Сон не опустил глаз и не переменил позы, но Дизи почувствовал, что вождя нидов охватило отчаяние. От стоящих поодаль нидов тоже исходило чувство растерянности и тревоги. — Решение по поводу вашего мира уже принято.

— Тогда зачем вы здесь? — тихо спросил Сон. — Зачем утруждать себя посещением столь малозначимого для Галактики, захудалого параллельного мирка?

— Я здесь, — повысил голос Тики, — чтобы взглянуть на проблему вблизи. Решение принято, но у вас есть возможность сохранить свой мир.

Сон в волнении пригнул голову.

— Сохранить? Что это значит?

— Спасти. Если требования Совета через двадцать земных лет не будут выполнены, ваш мир исчезнет. За это время вы должны закрыть каналы связи с миром Земли и навести порядок в своем — убедить сомневающихся, наказать несговорчивых. Вы должны навсегда исчезнуть из поля зрения землян.

— Зачем ты слушаешь его, Сон?! — вдруг рявкнул один из нидов. — Ты не знаешь, о чем он сейчас думает? О том, что мы похожи на обезьян! Он и разговаривает с нами так, будто мы только что слезли с деревьев!

Тики удивился:

— Меньше всего вы похожи на обезьян.

Его реакция поразила нидов. Сон придвинулся поближе к Тики.

— Тогда почему Совет так равнодушен к нашим нуждам?

— При оценке вашей проблемы действует самый важный принцип организации жизни в контролируемой Советом части Вселенной — принцип ответственности более развитой цивилизации перед менее развитой. Вы превосходите землян в своем развитии, кроме того — разве ты забыл? — они аборигены. Следовательно, вы уступите, как то и было оговорено во время первого официального контакта. Но, похоже, это по-прежнему вас не устраивает.

Сон скривился.

— Значит, мы должны людям, которые выперли нас из своего мира, а сам Совет разговаривает с нами с позиции силы?

— Совет — руководящий и контролирующий орган. Мы ответственны за порядок в Галактике, — с еле заметным раздражением пояснил Тики. Конфликты между параллельными мирами приобретают зловещий масштаб. Мы положим этому конец. С требованиями Совета я вас ознакомил, а в качестве поощрения ваших стараний вы получите от Совета одну стобиллионную часть всегалактических знаний.

— Зачем они нам? — горько сказал Сон.

— Предлагаю вам обсудить услышанное, а пока прошу проводить меня в мои апартаменты и не тревожить в течение следующих земных суток. — Тики надменно взглянул на неподвижно стоящих у ручья нидов. — Чтобы подбодрить вас, добавлю, что наша с вами встреча любезно фиксируется, — Тики не глядя показал пальцем куда-то вверх, — и каждое ваше слово и действие будут оценены. — Он встал. Ниды зашевелились. — Меня интересует, Сон, — почти дружелюбно и впервые по имени обратился Тики к вождю, — есть ли среди твоих соплеменников ниды, чей родовой знак — кольцо? — Сон подумал и отрицательно покачал головой. Остальные ниды молчали. — Хорошо. Забудем об этом. Проводи меня.

…В последнее время судьба слишком часто ставит ему подножки, думал Сон, шагая рядом с людьми к отведенному им залу в здании Центра, где они сейчас находились. Наверное, он теперь так и не узнает, почему посол задал свой вопрос, и чем бы это обернулось, останься жив Друг — ведь Друг был последним из далекого горного клана нидов, выжигающих у себя на руке небольшое разомкнутое кольцо.

5.

— Грохот?

— Они слишком наглые, чтобы можно было простить им это.

— Лепесток?

— Они мне не понравились. Все это выглядит очень странным… Дети… Совет…

— Камень?

— Убить их на месте.

— Брат?

— Я не знаю. Пока ничего не могу сказать…

— Кулак?

— Я больше не потерплю от них ни одного оскорбления!

— Волосатый?

— Их нельзя трогать.

— Шепот?

— Очень опасны. Нельзя торопиться.

— Язык?

— Надо выждать.

— Кто-нибудь из вас сумел пробить их защиту? — Сон обвел глазами нидов, собравшихся в его зале. Все покачали головами.

— Их подсознание полностью заблокировано, Сон, — сказал Шепот.

— Я не смог уловить ни одной мысли, ни одной эмоции, — буркнул Волосатый. — Я впервые встречаюсь с этим… А уж я повидал людей…

— Мы все забываем, что это люди со звезд, а не с Земли, — сказал Шепот.

Сон внимательно взглянул на старика.

— Ты прав, Шепот. Как всегда. Остается только убедиться, что они те, за кого себя выдают.

— Ты в этом сомневаешься?.. — удивился Язык.

Сон кивнул. Переваривая эту новость, ниды помолчали.

— Что они сейчас делают? — спросил Шепот.

Сон включил голографический экран посреди зала.

Вытянувшись во весь свой небольшой рост, помощник посла неподвижно лежал на спине в мягкой нише, обычно служащей нидам ложем, а сам посол, не шевелясь, тихо сидел рядом с ним и смотрел куда-то в дальнюю стену огромного темного зала.

— Посол проспал три часа, помощник охранял его сон, потом они поменялись ролями. И уже шестнадцать часов посол сидит так, — сказал Сон.

Ниды встревоженно смотрели на экран.

— Мне это не нравится, — своим еле слышным, задыхающимся голосом повторил Шепот недавние слова Лепестка. — Кто у них главный? Почему посол служит своему помощнику?

— Сон, когда мы разговаривали с людьми, у помощника был совершенно бешеный пульс, а сейчас у него вовсе не бьется сердце, — заметил Язык.

— Да… я знаю… — рассеянно кивнул Сон. Ниды деликатно не вслушивались в его мысли, но все больше беспокоились, наблюдая странное поведение людей.

— Они что-то затевают, — не выдержал Грохот, — а мы сидим и теряем время.

— Возможно, так они просто отдыхают, — сказал Сон, оторвавшись от долгого созерцания. — Я просмотрел все сведения о последнем контакте с Советом — там нет таких подробностей, но это еще ни о чем не говорит. — Сон щелкнул кнопкой и сказал в переговорное устройство: — Мир, вы расшифровали сообщения на диске? Почему? Покажите запись.

Ниды смотрели на экран, на многократно увеличенное изображение диска с двумя круглыми отверстиями в центре, который плавал в вакуумной колбе. Время от времени его пронизывали разноцветные лучи. Диск то с огромной скоростью вращался, становясь темным шаром, то покачивался из стороны в сторону, то неподвижно зависал, но все еще оставался загадкой.

— Вы поосторожнее там, — сказал Сон, — не повредите его.

— Стараемся, — ответил Мир. — Пока ничего не можем сделать. Какая-то особая технология записи, недоступная нам.

— Ты хочешь, чтобы над нами потешалась вся Галактика? — сердито прошипел Миру в лицо Камень. — Вы придурки, вы все — там, в лаборатории!

Сон взглянул на Камня, и тот отступил за его спину.

— Продолжайте работу, а я попробую что-нибудь разузнать. — Мир кивнул, и Сон отключил связь. — Брат, — обернулся он, — в архивах ничего нет о таком диске, но мне пришло в голову… А вдруг кто-нибудь из стариков помнит о нем? Кто сейчас самый старый?

— Самый старый — Слепой… — лениво сказал Брат, по своему обыкновению прикрывая в сладкой полудреме глаза. Он единственный из нидов находился в расслабленной позе.

— Зачем нам слепой? — обозлился Волосатый. — Тут и зрячие-то разобраться не могут!

— Из зрячих самый старый — Палец из клана Ворчунов, — невозмутимо отозвался Брат.

— Это те маленькие писклявые зануды? Каждый из которых упрям, как сто ослов? — скривился Язык. Брат кивнул. — Ну, нет уж. Я уже имел с ними дело. Мы и за год не сговоримся.

Сон нетерпеливо взглянул на Брата.

— Побыстрее, Брат, у нас нет времени.

— Одноухий из клана Длинных, — подумав, сказал Брат. — Четыреста тридцать лет. Но у него сейчас спячка. Правда, Длинные ничего ребята…

— Язык, полетишь с Волосатым, — коротко приказал Сон. — Обговорите условия. Старик нам нужен, как Солнце. Остальные — идите. Мне нужно кое с кем поговорить.

Оставшись один, Сон несколько минут отдыхал в кресле, потом подсел к своему рабочему столу и долго щелкал кнопками. Через час на экране появилось лицо человека, который, выслушав приветствие Сона, небрежно ответил ему на языке нидов. Его серые глаза холодно и выжидающе глядели на Сона.

— У нас гости, Сероглазый, — сказал Сон.

Широкие светлые брови человека дрогнули и поползли вверх.

— Люди?

Сон кивнул.

— Член Галактического Совета с инспекцией. Двое. Посол и его помощник.

Человек удивленно хмыкнул.

— Они представили свои документы?

— Представили, но мы пока не можем в них разобраться.

— Тебе помочь, Сон? — с готовностью предложил человек, и Сона насторожила эта поспешная предупредительность.

— Не стоит, — помедлив, ответил он.

— Но вы хотя бы проверили их идентификационные номера? — настойчиво поинтересовался человек. — Я всегда готов посодействовать.

— Ты что, смеешься, Лок? За двенадцать тысяч лет это второе посещение. Мы дохнуть на них боимся.

Несколько мгновений оба молча смотрели друг на друга.

— Зачем ты связался со мной, Сон? — сказал человек.

— Чтобы показать тебе изображение посла.

Сон нажал кнопку. Справа от него в воздухе возникла картинка. Сероглазый, нагнувшись вперед, с нетерпением взглянул на нее.

— Черт меня подери… — растерянно протянул он и отключил связь.

Сон задумчиво посмотрел на картинку: строгое недетское лицо, рыжие волосы, во взгляде — почти не скрываемое и так разозлившее нидов чувство превосходства…

Он связался с охраной.

— Что нового, Кроха?

— Все по-прежнему, Сон. Уже прошло двадцать часов.

— Не спускайте с них глаз.

— Да, Сон.

— Максимум почтения!

— Понял.

— Проснется второй — сообщишь мне.

— Слушаюсь.

…Сон устало откинулся на спинку кресла и, чтобы расслабиться, представил себе высокие травы в пойме широкой полноводной реки, влажную прохладу ночи, и сердце дрогнуло от радостного предчувствия — скоро на далеком ровном горизонте появится Солнце… Чуть светлеет узкая полоска у края земли… становятся различимы вокруг очертания зарослей и редких деревьев… Солнце всё ближе, сейчас оно выглянет и озарит своими благодатными лучами бескрайнюю долину…

— Сон! Мы договорились с Длинными! — Прямо перед Соном зависло изображение Языка. Он немного возбужден, Волосатый молчит, почесывая свою широкую черную грудь, но оба довольны. Позади них кто-то маячит. Наверное, с Ворчунами и то было бы легче договориться. Как только мы согласимся на их условия, они сразу будят старика.

— Что за условия?

— Их три. Первое: они просят отдать Радость сыну их вождя, Охотнику.

Радость была последней, любимой дочерью Сона. Она сохла по Лепестку.

— Не хромой, не кривой? — спросил он, подумав.

— Восемнадцать авалов!

Мальчишка завалил восемнадцать быков. Неплохо.

— Второе условие?

— Они просят, чтобы ты приблизил Охотника к себе. И третье… — Язык помялся. — Они хотят, чтобы ты поклонился Одноухому…

Сон засопел. Ему сейчас слишком нужен этот дед, Длинные это поняли, и их требования справедливы — они настолько непомерны, что не оскорбляют вождя всех нидов. У большого всегда просят большое.

— Я согласен, — с достоинством произнес Сон. — Но мне некогда мотаться по стране. Что если мы снимем мой поклон, а запись для одноразового просмотра пошлем Длинным? Само собой, кланяясь, я скажу, что свой поклон посвящаю Одноухому.

— Они будут счастливы, — сказал Язык. — Весь клан сойдет с ума от радости.

— Договорились. Можешь пообещать им, что я сдержу свое слово. Пусть будят старика немедленно. Изображение диска у тебя есть, покажешь его и сообщишь мне результат.

— Господин посол, вам что-нибудь нужно? — спросил Сон, буравя людей взглядом. Помощник посла, проспав двадцать один час, наконец проснулся. Пища? Вода?

— Мы хотим осмотреть ваш зоопарк, — сказал посол.

Сон пожевал губами, взглянул на Кроху, замершего на соседнем экране, и кивнул.

— Вас проводят. Зоопарк совсем рядом.

Меньше всего Сон хотел, чтобы посол посетил это место — все животные там были с Земли. В горном краю нидов, продуваемом всеми ветрами, мог ужиться только авал, трехрогий бык со шкурой, которую с трудом вспарывал даже алмазный нож, — злобный и подозрительный, вонючий, огромный, как гора, мохнатый бык. Такой может вызывать только отвращение. Убить авала почиталось у нидов за доблесть, и любая охота превращалась в праздник, даже если на ней гибли ниды.

Она начиналась сразу после линьки быков, когда их старые шкуры расползались, а новые еще не обрели твердость камня. И без того непомерные бычьи тела раздувались, вспучивались огромными липкими пузырями и распространяли жуткое зловоние. В это время авалов мучил ужасный зуд, и бессчетные стада, вздымая к небу желтую пыль, сотрясали горные долины ревом и топотом. Наконец старые шкуры гниющими лохмотьями сползали с бычьих боков, и измученные авалы разбредались по горам, где их уже поджидали охотники.

По обычаю, вождь каждый год убивал по быку и никогда не умирал своей смертью: однажды бык забирал его жизнь, и у нидов появлялся новый вождь. Так было всегда, и когда-нибудь это случится и с Соном. Но пока он полон сил, молод, и за свои сто тридцать лет убил восемьдесят быков, из них шестьдесят два — уже возглавляя нидов.

… Сона вызвал Язык и удрученно сообщил, что Одноухий не может опознать диск.

— Попробуй еще раз, — мрачно сказал Сон. — Встряхните деда, чтобы окончательно проснулся. Как он выглядит?

— Да хорошо выглядит. Правда, уже не ходит, но взгляд ясный, голова работает. Отдохнул во время спячки…

Сон пригнул свою черную голову и подумал.

— Как ты показывал ему диск? В увеличенном виде?

— Да.

— Пусть Мир даст изображение диска в натуральную величину и уберет эти цветные лучи… Нет! — Сон откинулся на спинку кресла. — Пусть Мир возьмет диск в руку и покажет старику. Я буду ждать.

Положение не позволяло Сону появляться на экране перед рядовыми соплеменниками и запросто разговаривать с ними, поэтому беседу приходилось вести через посредника, в данном случае, через Языка. Такие условности, по мнению Сона, были сущей глупостью, но он был вынужден с ними считаться.

На голографическом экране возник Кроха, и, взглянув на него, Сон сразу понял, что новости не порадуют.

— Сон, мы потеряли помощника посла из виду.

— Как это?

— Не знаю. Люди ходили по первому отделу, где мелкие грызуны, и вдруг посол остался один…

Сон связался с послом, тот не выглядел удивленным или расстроенным.

— Господин посол, могу я задать вам вопрос? — сдерживая раздражение, заговорил Сон. — Где ваш помощник?

— Я не обязан отчитываться перед тобой. Разве мы нанесли нидам какой-нибудь ущерб? — спокойно ответил человек.

Сон скрипнул зубами, отключил связь и вызвал свое окружение. Назревали какие-то события, и ему необходима была поддержка. Ниды мрачно выслушали сообщение Сона об исчезновении помощника, но не успели высказаться, так как на экране появились Язык и Волосатый.

— Старик узнал диск! — выпалил Язык. — Он говорит, что это… — Язык произнес неуверенно, по слогам: — пу-го-ви-ца.

— Слава Солнцу, — с облегчением выдохнул Сон, — наконец что-то прояснилось. Что такое пуговица?

6.

В самый разгар осени, когда ставшие холодными ветры почти совсем оголили леса и согнали перелетных птиц в стаи, распогодившимся утром по пожелтевшей речной долине неторопливо шла женщина. Безлюдье и царившее вокруг безмолвие не пугали ее. Она передвигалась вдоль реки, по натоптанной дороге, и, откидывая с лица прямые светлые волосы, остриженные до плеч, с удовольствием наблюдала, как река рядом с ней несет свои чистые воды по равнине, петляет среди холмов, журчит и клокочет на перекатах, разбиваясь о камни в сверкающую радужную пыль.

Неяркое солнце размытым пятном уже стояло над ее головой, как вдруг с реки донесся громкий отчаянный крик. Женщина на мгновение замерла, в два прыжка преодолела полосу прибрежных зарослей и очутилась у воды.

На крутой излучине реки, на самой быстрине, вертелась хлипкая лодчонка. Заваливаясь в водовороте то на один, то на другой бок, она черпала бортами воду, грозя опрокинуться. Испуганная баба безуспешно пыталась править веслом, рядом с ней плакала побелевшая от страха девочка.

Женщина на берегу, скинув рюкзак, как была, в одежде, бросилась в воду и поплыла к лодке быстрыми легкими движениями. Баба в лодке, увидев ее, закричала:

— Куда ты? Плыви назад! Здесь гиблое место!

Девочка заплакала еще громче. Мать прикрикнула на нее, и она замолчала, вытирая слезы.

Женщина подплыла к лодке и сильными загорелыми руками вытолкнула ее со стремнины на безопасное место, а сама исчезла в пенящемся водовороте.

Обернувшись, баба оглядела водную поверхность и заплакала:

— Утопла… Господи боже ты мой…

Всхлипывая, она выгребла к тихой заводи, где в зарослях звонко кричала иволга, выволокла лодку на песок и вынесла девочку на берег. Обнявшись и подогнув ноги, они уселись прямо на землю и принялись громко плакать.

— Ну, развели сырость, — услышали они за своей спиной веселый голос к ним шла их спасительница. От ее высокой и стройной фигуры веяло энергией и силой. — Чего плачете? — Женщина сняла с плеч неновый синий рюкзак, быстро набросала в кучу сухих веток и запалила костер.

— Мы думали, ты утонула… — сказала баба, морща доброе, припухшее от слез лицо. Женщина хмыкнула. Она стянула с себя мокрые джинсы и рубашку и принялась сушить их над костром. — Спасибо тебе… Мы с Аленкой уж к смерти приготовились… — Баба крепче прижала к себе зябко ежившуюся девочку.

Женщина взглянула на них.

— Чего вас на реку понесло? Рыбу собрались ловить, что ли? Так тут, кажется, и рыбы никакой нет.

— Какая там рыба… Река-то пересыхала — вся рыба погибла. За горшками полезли, — вздохнув, сказала баба. — Плывут горшки по реке, красивые… Она пошла к лодке и принесла из нее небольшой берестяной короб, наполненный глиняными горшками цвета лазури. — Вишь, горшок-то каждый плотно крышкой закрыт, потому и не тонет, сказала она, запуская руку в короб. — Глянь, какие…

Женщина из вежливости обернулась и посмотрела.

— Синие… — задумчиво произнесла она и подошла поближе. Белой краской на синем глянцевом боку горшочка была нарисована древняя старушка с петухом на руках. — Красивый.

— Нравится? — обрадовалась ее собеседница. — Хочешь, тебе подарю? Мне же тебя отблагодарить хочется… — И она торопливо, один за другим, стала вынимать горшки, чтобы женщина их рассмотрела.

На втором горшке был изображен маленький мальчик с бородой. На третьем — уже трое мальчиков, крепко обнимающих друг друга за плечи. Женщина отставила горшок в сторону, потом снова взяла его в руки. Что-то заинтересовало ее в этом рисунке. Она долго рассматривала его, потом открыла горшок, заглянула в него, зачем-то понюхала и вдруг заметила на внутренней стороне крышки маленький нарисованный значок — словно три смятых лепестка, выложенных по кругу. Руки у женщины задрожали, и она отвернулась, чтобы спутницы не увидели ее лица.

— Здесь еще есть горшки, — продолжала говорить не обратившая никакого внимания на поведение женщины баба. — Только не такие красивые, в каких-то узорах… — Она выставила на песок еще два горшочка, испещренных непонятными значками.

Женщина взяла их и, скрывая волнение, внимательно рассмотрела. Потом быстро натянула еще сырую одежду и загасила костер.

— Хоть один горшок-то возьми, — предложила баба.

Но женщина погладила девочку по голове, попрощалась и быстро пошла назад, вверх по реке, повторяя уже пройденный путь.

— Мам, пойдем домой… — позвала девочка.

Баба наклонилась, чтобы собрать горшки в короб, и взяла было один, но горшок под ее пальцами вдруг рассыпался в голубую хрусткую пыль. Баба ахнула, взяла второй горшок, третий — словно сделанные из песка, они бесшумно таяли при первом же прикосновении. Эта странность так напугала женщину, что она оставила последний горшок там, где он стоял, взяла девочку за руку и, не оборачиваясь, пошла вдоль реки, вниз по течению.

Дунул ветер. Своим легким дыханием он разрушил горшочек, облачко голубой пыли взметнулось в воздух и развеялось над рекой.

Арина укачивала на руках внучку и все чаще прислушивалась к звукам за окном — не идет ли Павлуша. Еще в полдень он отправился в лес, но день кончался, а его все не было. Арина начала волноваться.

Зоя, забавно морща носик, зевала и с интересом рассматривала Арину, ее красивый цветастый платок, яркие бусы. У Арины было такое чувство, что трехмесячный ребенок сейчас заговорит с ней и беседа эта будет интересной.

— Ты уже все понимаешь, да? — ласково сказала она улыбающейся девочке. — Солнышко мое… Спи…

Зоя была вылитая мать — беленькая, ладненькая, с синими звездочками глаз на смышленом лице. И такая же красивая. Павлик очень ее любит… Месяц назад он вернулся, ее дорогой мальчик, и вместе с ним в ее дом вернулась радость. Павлуша много и охотно рассказывал ей о своем путешествии. Его рассказы выглядели невероятными. Арина вздыхала, обнимая его, но свои сомнения вслух не высказывала. Она так самозабвенно любила этого обиженного ею ребенка, что простила бы ему и еще более невероятные фантазии — хотя что могло быть невероятнее уже сбывшегося пророчества и оставшихся после этого загадок?

Арина много думала о том, что произошло в ее жизни за последние два года, о мальчиках, которые вернули ей Павлушу. Она допросила домового, тот мало что мог рассказать толком, так как почти все путешествие проспал в рюкзаке, но было очевидно, что относится он к мальчикам с благоговейным трепетом.

Однажды утром, повинуясь внезапному озарению, Арина под моросящим дождем торопливо пошла в кузницу, где бодро гремел молотом по наковальне Митрофан. Мокошь начала издалека, поговорила с кузнецом о том, о сем, потом, мучительно краснея, задала ему свой нелепый вопрос. Кузнец удивленно воззрился на нее.

— Ну, матушка… — пробасил он. — Голубая, конечно. Почему ты спрашиваешь? Это ведь всем известно — у каждой мокоши голубая кровь…

Это явилось для Арины ударом. По дороге домой она плакала. Она не хотела иметь ничего общего со злодеем, который, как безумный, любой ценой добивался своего. Жуткое, всегда алчущее поклонения лицо, на котором при виде чужих страданий появлялась дьявольская усмешка, лицо, обезображенное низкими, грязными страстями, все еще снилось ей по ночам, и она просыпалась в страхе.

У нее голубая кровь — кровь, которая текла в жилах Дуя и которую она столько раз проклинала! С большим трудом она заставила себя не думать об этом.

Павлуша снова стал человеком, но тяжело входил в жизнь. Он не жаловался ей на других детей, но иногда тайком плакал — мальчишки дразнили его петухом и не хотели играть с ним. Арина переживала за него молча, не повторяя старых ошибок и больше никогда не вмешиваясь в его отношения со сверстниками.

Внук подружился с Федей, тем самым парнем, который несколько лет назад пострадал по вине заезжего гипнотизера. Разум возвратился к нему во время скитаний беженцев, но друзья отвернулись точно так же, как и от Павлуши. Федя стал сильно пить и по глупости потерял обе ноги. И теперь Арина часто видела хрупкую фигурку внука рядом с волочащимся по дороге на культяпках Федькой-пьяницей, как прозвали его в деревне. Арина вздыхала, хмурилась, но сильно не беспокоилась, сердцем чувствуя в опустившемся парне природную доброту и незлобивость.

Павлуша все чаще вспоминал мальчиков, особенно Рики.

— Бабушка, если я позову их, они вернутся и заберут меня. Дизи обещал мне, — однажды доверительно сказал он Арине с тайной надеждой, что она отпустит его.

— Разве тебе плохо со мной, Павлик? — разволновалась Арина.

— Мне не плохо с тобой, — опустив голову, ответил мальчик. — Мне плохо без них…

Ночь Арина проплакала в подушку, но к утру решила, что она примет и это. Она не будет препятствовать, если Павлуша решит уйти. Он слишком многое испытал, он умный, добрый. Он уже может отличить тень от света. Она не враг своему внуку.

Ничего этого она, конечно, не сказала ему, но теперь всякий раз, стоило Павлику где-то задержаться, тревожилась. Вот и сегодня — солнце гаснет, а его все нет. Зоинька заснула у нее на руках, Арина понесла ее в колыбель и увидела там сложенный вчетверо листок бумаги. Сердце у нее заныло. Она развернула листок. Павлик прощался с ней.

Арина прошла в горницу, села за стол и запретила себе плакать. У него всё будет хорошо. Солнце вдруг прощально блеснуло из-за туч, и вся комната засверкала от его неярких лучей.

В окно со двора кто-то постучал. Арина повернула голову. Сквозь стекло на нее смотрел Дуй.

7.

— Мы расшифровали ваш диск, господин посол… — насмешливо произнес Сон. — Это было трудно, но мы справились. — Камеры наблюдения следили за бесстрастно шагающим по длинному коридору Центра человеком. — На вашей пуговице записано, что вы самозванец, — все с той же иронией продолжал Сон, но окружение сразу уловило в его голосе нотки угрозы. Ни один мускул не дрогнул на лице человека. Сопровождаемый охраной, он молча продолжал свой путь, не обращая внимания на голографический экран с изображением Сона, плывущий перед ним. — Остановись, или я силой заставлю тебя сделать это! рявкнул выведенный из себя Сон. Охрана замедлила шаг, ожидая приказа.

Камера крупным планом показала бледное надменное лицо пришельца. Сон сразу же вспомнил реакцию Сероглазого, и уверенности его поубавилось.

— Сон… подожди… — вдруг что-то уловив, быстро проговорил Шепот, у него в кармане… мышь!

— Вот эта? — спокойно сказал человек, вынимая из кармана куртки маленького серого мышонка.

Все завороженно уставились на блестящие круглые глазки зверька и его дрожащие усики. Через две секунды и мышь на ладони, и сам посол исчезли.

Остался только длинный пустой коридор и двое растерянных охранников.

— Сон, что нам делать? — в тревоге крикнул один из них.

Сон размышлял недолго.

— Это гипноз… — Он нагнулся к микрофону. — Четвертый пост — в зону восемнадцать! — Из бокового рукава в коридор выскочил нид. — Ты видишь человека? Где он?

— Вон! — Нид показал рукой в конец коридора.

— Догнать! — заревел Сон.

Сон нажимал кнопки и выкрикивал команды, подняв на ноги всю немногочисленную охрану Центра. Строго подчиняющиеся дисциплине ниды трепетно относились ко всему, связанному с управлением их миром, и здание Центра, вырубленное в неприступной скале, как и все жилища нидов, почти не охранялось. Сейчас это обернулось против них.

Вождь нидов включил камеры наблюдения всего сектора. Он водил пальцем по схеме Центра, и на экране возникала переданная из нужной точки картинка. Вскоре обнаружился и бегущий человек. Большими легкими прыжками охранники быстро настигали его, но неожиданно беглец снова исчез из поля зрения как-то странно поплыл и заискрился воздух на том месте, где он только что находился.

Сон в отчаянии раздул ноздри.

— Он прыгнул в другое время… Мы не сможем его найти — нам неизвестна частота колебаний, которую он применил…

— Этого не может быть, Сон! Мы обшарили их одежду, у них не было ни одного прибора, кроме той пуговицы! — крикнул Кроха, который находился на связи с Соном и все слышал. — А свои скафандры они отдали нам добровольно!

— Браслет у него был! — заорал Сон.

— Пустышка пластмассовая… поэтому мы его и оставили… — растерянно сказал Кроха.

— Почему ж ты не доложил мне?! Он угрожал нам, тыкал в браслет!

— Я не знал… Я не присутствовал при вашем разговоре…

— Будь все проклято! — ревел Сон, как авал во время линьки, и с размаху впечатывал кнопки в панель. — Что ему нужно? Куда он рвется?

— Может, он побежал к четвертому сектору, к модулям? — торопливо предположил Язык.

Тревожно загудел сигнал предупреждения — человек объявился у Главного Компьютера, разблокировал доступ к нему и заперся в зале управления миром нидов.

— Кулак, Грохот, Камень, Брат… быстро туда… Откройте дверь и обезвредьте человека… если успеете… — Сон рухнул в кресло.

Ярость подбросила нидов с места. Через некоторое время с ужасающим грохотом была взорвана дверь, ведущая к Центральному блоку компьютера, и ниды ввалились через дымящиеся обломки в зал. Посередине него, с выражением мрачной решимости на лицах, стояли посол и его помощник.

Издав низкое рычание, Кулак подскочил к людям. Его острые желтые резцы обнажились в пугающей гримасе. Одной рукой он схватил Тики за волосы и без всякого усилия отшвырнул на несколько метров. Тики ударился о стену и затих. Дизи в ярости закричал и бросился к другу. Из носа у Тики текла кровь, но он был жив.

Сон закричал с экрана, чтобы Кулак остановился, и нид нехотя замер на месте, злой и опасный, как разъяренный бык. В любую секунду он был готов обрушиться на людей. Дизи медленно повернулся к Кулаку, и, увидев, как разгневан человек, нид ухмыльнулся.

— Ты сам виноват, — сказал Дизи и, прищурившись, чуть качнулся вперед, в сторону нида, далеко отстоящего от него.

Кулак дернулся, как от удара, закатил глаза, и его огромное мохнатое тело, задрожав, тяжело рухнуло на пол. Ниды оцепенели, потом заревели. Сон что-то кричал с экрана. Никто ничего не слышал и не понимал. Дизи привел в чувство Тики и помог ему подняться на ноги. Не обращая внимания на сильный шум и несущиеся со всех сторон угрозы, он сказал:

— Я отомстил за вас, Тики. Ваша честь не пострадала. — Он повернулся к нидам, набрал побольше воздуха и выкрикнул он самое страшное для нидов ругательство: — Снежные люди!

Ниды обезумели от гнева. Грохот кинулся к людям, но неожиданно сзади на него набросился Брат. Ребром ладони он перебил Грохоту шейные позвонки, и тот даже не успел понять, что умирает. На Брата прыгнул Камень, но тут же упал к его ногам со сломанной шеей.

Вдруг осознав, что ярость завела их слишком далеко, ниды остановились и враз замолчали. В наступившей тишине только страшно и горестно кричал Брат, закрывая собой людей. Взгляд его блуждал по толпе соплеменников, словно приглашая к поединку всех желающих, но ниды потрясенно смотрели на мертвые тела. Никогда еще нид не убивал нида…

Когда Сон с приближенными ворвался в зал, там было тихо. Никто не обращал внимания на людей, по-прежнему стоящих в глубине зала. Тела убитых Брат положил одно подле другого, сам сел рядом. Он смотрел на них полными слез глазами.

Сон подошел к мертвым. Он не испытывал гнева, только горе — такое же сильное, как и ниды, стоящие вокруг.

— Почему, Брат? — спросил он.

Брат безучастно показал вождю свою правую руку — на внутреннем сгибе локтя было выжжено небольшое разомкнутое кольцо — и тяжело поднялся.

— Не надо, — сказал Сон.

Брат качнул головой, вытянувшись, лег на спину рядом с мертвыми и остановил свое сердце.

… Сгорбившись, Сон долго смотрел на ушедших. Потом он поднял вверх руки и прокричал прощальные слова. Двадцать нидов за его спиной повторили их. Сон повернулся к людям, и они перестали что-либо чувствовать.

8.

Встретившись с Ариной взглядом, человек за окном отпрянул назад. Вместе с ним скрылось и заходящее солнце. Мысли у Арины заметались. Этого не может быть, это не он, говорила она себе. Дуй не мог перейти мост — там по-прежнему стоит для него заслон, на всякий случай… Недавно два пришлых мужика неприятного вида, напрасно потолкавшись на мосту, не смогли войти в деревню и убрались восвояси.

Арина вскочила и выглянула наружу. Сумерки едва позволяли различить высокую худую фигуру старика в черном, стоящего под окном, но сердце у Арины сразу ухнуло вниз — Дуй вернулся.

— Убирайся! — задрожав от ненависти, крикнула она ему через стекло и кинулась во двор.

У крыльца стоял изможденный, больной старик. Это был Дуй, но теперь он был жалок и несчастен, будто его сильно потрепала жизнь. Дуй стянул с головы рваную шапчонку и поклонился Арине.

— Голубушка… — глухим измученным голосом произнес он, — дай мне водицы попить… — Старик наклонился, развязал свою замусленную котомку и достал видавшую виды железную кружку. — Налей воды… — Он протянул Арине кружку дрожащими от усталости руками. Злое, растерянное лицо стоящей перед ним красивой женщины пугало его.

Арина ударила рукой по кружке, та выпала и покатилась по земле.

— Уходи, Дуй! — крикнула она.

Старик вздрогнул и с упреком посмотрел на Арину, седая его голова затряслась.

— Меня зовут Властимир… — пробормотал он. — Подсказали мне, что ты, матушка, что ты людей лечишь…

— Разве ты человек? — презрительно сказала Арина.

Старик сглотнул слезы, повернулся и шаркающими шагами побрел к калитке.

Арина настороженно следила за каждым его движением. Ты не обманешь меня, волк, прошептала она и несколько раз прочитала заклинание.

Ночью разыгралась сильная непогода с ветром и холодным дождем. Арина не спала и стояла у окна, прислушиваясь к звукам во дворе — всю ночь у калитки плакал старик. Он никуда не ушел и улегся прямо под забором. Во сне он бредил, пугался, кого-то звал и о чем-то умолял. Порой он вскакивал и, размахивая руками, принимался отгонять мучившие его видения. Забылся он только под утро, когда прекратился дождь.

Арина тихо приблизилась к калитке и внимательно рассмотрела спящего, его мокрую заношенную одежду и обожженное лицо. Поколебавшись, она осторожно перекрестила старика. Тот даже не шелохнулся и продолжать спать.

Велика твоя сила, Господи, подумала Арина, если даже из этого зверя ты сделал человека…

Весь следующий день Арина не находила себе места. Старик сидел у ее калитки, стонал от мучивших его болей и горестно бормотал. Проходившие мимо люди удивленно рассматривали незнакомца. Кто-то дал ему кусок хлеба, старик взял его со слезами на глазах.

Знали бы они, кто ты, мрачно думала Арина, видевшая эту сцену. Тогда бы ты не разжалобил их, Дуй…

Вечером, когда Арина укачивала на руках внучку, со двора донеслись чьи-то голоса. Она выглянула в окно. На крыльцо поднималась высокая светловолосая женщина.

— Что за странное вокруг преображение, Арина? — сказала гостья, переступая порог горницы. — Дома у всех новые, а люди невеселы. Ты никак помолодела и родила… У калитки старик больной, а ты его даже во двор не пускаешь, — удивлялась женщина. — Я издалека пришла, понять ничего не могу…

Арина жестом пригласила ее располагаться.

— Да уж… — невесело усмехнулась она. — Рада тебя видеть… — Арина запнулась, припоминая имя гостьи.

— Лотис, — подсказала та.

До глубокой ночи Арина рассказывала Лотис о своем житье-бытье и никак не могла наговориться. Более благодарной слушательницы она не могла бы себе найти. Гостья ни разу не перебила ее, с интересом слушала, а когда Арина замолкала, задавала вопросы.

Эта женщина умеет скрывать свои чувства, поняла Арина. Несколько раз Арина сердцем чувствовала сильное душевное волнение, которое испытывала гостья, но ее красивое лицо оставалось спокойным. Сама Арина не решалась расспрашивать Лотис, чувствуя, что этого не нужно делать.

К ее удивлению, гостья очень заинтересовалась Дуем и до самого утра просидела рядом с ним у калитки, слушая его горячечный бред. Старика мучили кошмары, ему снилось, что он волк, и картины его злодеяний сны рисовали с ужасающими старика подробностями. Своей жизни он совершенно не помнил, но тяжесть обрушившихся на него страданий мучила и угнетала его. Меня зовут Властимир, я сын пекаря, жалко заглядывая Лотис в глаза, говорил он, излечи меня от недуга…

Он забывался коротким сном, с криком просыпался и, чтобы отвлечься, начинал рассказывать бесчисленные истории чужих судеб, порой очень странные и непонятные. Но Лотис терпеливо слушала его. Утром старик заснул.

Лотис отдохнула у Арины в доме и в полдень, прихватив с собой сумасшедшего, ушла. Арина была поражена, но ни о чем не спрашивала и проводила Лотис до моста.

— Не верь ему, милая, — не выдержав, сказала она на прощанье. — Как волка ни корми… — Она недобро взглянула на старика, стоящего в сторонке. Тот съежился под ее взглядом. — Осторожнее с ним… Береги себя… — И она порывисто обняла Лотис.

9.

Люди открыли глаза и осмотрелись. Они сидели в креслах, накрытых двумя прозрачными полусферами. Заметив вождя, с мрачным видом сидящего в кресле напротив, Тики заговорил:

— Сон, мне очень жаль, что погибли твои друзья… Мы не хотели этого.

Сон встал, вплотную подошел к людям и устремил на них тяжелый взгляд. Горе и гнев мешали ему понимать смысл слов. Он справился с приступом ярости, но по-прежнему молчал. Человек заговорил снова:

— Я объясню тебе наше поведение. У нас не было другого выхода. — Люди не боятся умереть, понял Сон, вглядываясь в их лица. Их не удастся запугать или унизить. — Я хочу, чтобы ты начал задавать вопросы.

— Кто ты? — резко спросил Сон.

— Я член Галактического Совета.

— Почему ты обманул нас, подсунув вместо документов, подтверждающих твои полномочия, пуговицу?

— Потому что тогда их у меня не было.

— А теперь они у тебя есть.

— Они будут очень скоро.

— С неба упадут.

— Именно.

Сон вздохнул, чтобы сдержать новую вспышку гнева.

— Зачем ты прорвался к Главному Компьютеру?

— Чтобы сообщить Совету, что я здесь.

— Ты думаешь, что я поверил хотя бы одному твоему слову? — Сон отошел и снова сел в кресло.

— Ты должен в это поверить, Сон, — убежденно произнес Тики. Дизи молчал, внимательно следя за их разговором. — Иначе ты нанесешь огромный вред своему народу.

— Ты мне угрожаешь?

— Я ставлю тебя в известность. Ты можешь лишить свой народ будущего.

Сон вскочил на ноги. Кожа у него на лбу собралась в глубокие складки. Он задыхался от гнева.

— С тех пор, как ты появился в нашем мире, ты только и делаешь, что угрожаешь! По твоей вине погибли мои лучшие друзья! Я спрятал вас за эти запоры, чтобы не убить раньше времени, но это время пришло…

— Ты не сделаешь этого, вождь всех нидов, — покачал головой Тики.

Сон подумал, кого бы он сейчас хотел услышать. Он отослал своих друзей, но разрешил им наблюдать за разговором из Зеленого зала. Шепот, мысленно позвал он. Возьми себя в руки, Сон, тут же отозвался старик, ты отвечаешь за целый мир.

Сон опустился в кресло. Человек молчал.

— Допустим, я поверю в невозможное, — сказал нид после некоторого раздумья, — что ты член Совета. С какой целью ты прибыл сюда?

— Меня очень интересует твой мир, вождь, — быстро произнес Тики, переходя на деловой тон.

— Мой мир? — сразу завелся Сон. — Кое-как сляпанный из грязных камней и пыли, насквозь провонявший запахом авала? Тебя интересует этот засунутый в искривленное пространство кусок дерьма, который нам приказали считать своим домом? Мир, лишенный солнца, воды, растений — всего, что составляет радость жизни?

— У твоего умелого, трудолюбивого народа большие возможности, Сон, не обращая внимания на резкость тона, продолжал Тики.

— Переходи прямо к делу, пока я не заплакал от умиления, — со злостью сказал нид. — Про свой народ я и сам все хорошо знаю. Что тебе нужно от нас? Чтобы мы больше не высовывались и "навсегда исчезли из поля зрения землян"?

— Чтобы ты лучше меня понял, Сон. Давай вернемся к прошлому нидов, к тому времени, когда вы, блуждая по космосу, наткнулись на Землю. Часть из вас обосновалась на прекрасной зеленой планете, а остальные сгинули в бескрайних просторах Вселенной. — Сон угрюмо слушал, сдвинув мохнатые дуги бровей. Дизи по-прежнему сидел неподвижно. — К жизни на Земле вам не пришлось приспосабливаться — здесь было все, о чем вы мечтали. Проходили тысячелетия, ваш род расселялся по Земле, и хотя вы тщательно уничтожили все следы своего космического прошлого, ваш вид господствовал в биосфере Земли. Слишком уж отличались ниды от других населявших планету человекообразных существ. Многие народы до сих пор помнят "хозяина". Это слово говорит само за себя. Но у всякого хозяина есть свой хозяин. Ваше счастье кончилось внезапно, вдруг. Экологический патруль Совета в очередной раз посетил Землю и обнаружил нидов. И хотя с трудом, но идентифицировал вашу расу как прибывшую с самой окраины галактики. Планет, подобных Земле, не так уж и много, и в основном все они искусственного происхождения, кроме того, Совет был возмущен вашим самовольным вселением, поэтому вы почли за благо, когда вам предоставили параллельный Земле мир. Это было сорок тысяч лет назад. Таинственно и повсеместно исчезнувшие с Земли неандертальцы были нидами… — Сон хмуро взглянул на Тики, тот говорил серьезно и без всякого намека на иронию. — Часть нидов, совсем малая, отказалась покинуть земной рай, разбрелась по планете и деградировала. Но иногда люди встречаются с настоящими "хозяевами", странными, сильными существами, вызывающими у них древний, первобытный ужас, существами, которые могут становиться невидимыми, и тогда только собаки чувствуют их присутствие. Потревоженные, эти существа мстят людям, убивают их самих или их животных. Их называют по-разному — снежный человек, йети, алмасты…

Сон сверкнул красными глазами.

— Ты все сказал?

— Я не сказал еще и половины. Привыкшие к космическим скитаниям и помнившие тяжелые времена, ниды не растеряли ни единой крупицы своих знаний, передавая их из поколения в поколение. Думаю, каждый клан отвечал за определенную часть знаний. Оказавшись в параллельном мире, ниды быстро вернули себе прежний уровень развития, обустроив свой новый дом. Но тоска по давней беззаботной жизни на Земле мучает вас, Сон, и вы вновь и вновь возвращаетесь на Землю, не в силах преодолеть страсть к широким горизонтам…

— Что тебе нужно? — перебил его Сон.

— Я предлагаю тебе сотрудничество.

— С кем?

— Со мной как членом Галактического Совета.

— А, ну да. Я и забыл. И в чем оно будет заключаться?

— Вы хорошо знакомы с миром людей, хотя и ненавидите их. Между параллельными мирами возможно взаимодействие.

— Об этом не может быть и речи.

— Не торопись, Сон. Это будет выгодно для обеих сторон. Начнем с вас. У нидов есть что отдать людям.

— Имеешь в виду наши технологии?

— Нет. Они еще слишком высоки для землян. Вы можете отдать Земле авалов, например.

— Кого? — удивился Сон. — Авалов?

— Вы охотитесь на них потехи ради — чтобы подтвердить свою силу, храбрость и ловкость, и только. Авалы плодятся без меры, и периодические вам приходится уничтожать часть животных. А на Земле каждый день тысячи людей умирают от голода.

— Ты меня уже разжалобил, — усмехнулся Сон. Тики прищурил глаза. — Я понял. Авалы. Ты хочешь, чтобы мы стали поставщиками мяса для людей. — Сон презрительно фыркнул. — Ты тоже ешь мясо убитых животных?

— Я не ем мяса. Но не в этом дело…

— Посмотри на нас. Мы живем по пятьсот-шестьсот лет. Разве мы едим то, что может убить нас? Сократить нам жизнь? Оглупить?

— У землян свой путь развития, Сон, — возразил Тики. — Вы развивались в других условиях, уверен. У вас было время для неторопливого, степенного развития, иначе вы не сумели бы сохранить единые традиции, выработать особый образ жизни, и культуру питания, в том числе. К моменту, когда ваше солнце погасло, вы уже решили проблему еды. Но если честно, скажи, что тебе приятнее жевать — синтезированную пищу или свежую зелень окасы? Или, может быть, ты предпочитаешь проглотить шарик концентрата и полгода ничего не есть? — Сон хмыкнул. — Когда экологический патруль через двадцать тысяч лет снова посетил вас и открылись новые окна в мир землян, вы не узнали людей так быстро они шагнули вперед в своем развитии. Это сделал животный белок.

— Ты умеешь спорить, — сказал Сон.

— Я умею многое, — парировал Тики. — Кстати, мы затронули другую важную тему. Второе посещение патруля очень удивило нидов? Ведь мест перехода в мир людей почему-то стало больше… — Сон чуть заметно насторожился. — Мне интересно, Сон, как ниды объяснили это?

Сон подумал.

— Никак, — признался он. — Мы не нашли этому никакого объяснения. Нам еще строже, чем прежде, было запрещено посещать мир людей, но мест проникновения, да, стало больше… Это что, была провокация?

Сон впервые увидел, как человек улыбнулся.

— Да, провокация. В хорошем смысле. Патруль был поражен тем, с какой неуемной страстью и любовью вы пытаетесь воспроизвести в своем убогом мирке прекрасный растительный и животный мир Земли. Как переносите к себе и разводите всякую земную живность — жуков, мышей, тигров, слонов, пальмы, травы, цветы… все эти тюльпаны и марышки…

— Ромашки, — поправил Дизи.

— Последняя побывавшая у вас инспекция составила подробный отчет о вашей коллекции, и уже тогда Совету стало ясно, что ей нет цены. Когда я прорвался к вашему компьютеру, я первым делом просмотрел разделы, посвященные зоопарку. — Тики посмотрел Сону в глаза. — Я потрясен величием созданного вами. Тысячи квадратных километров искусственных заповедников, ландшафтов, водоемов… Флора и фауна Земли за сорок тысяч лет… Вы великий народ. И ваш труд будет вознагражден.

Сон оскалился.

— Мы не отдадим свой зоопарк этим варварам, на погибель! И не мечтайте. Никакая сила на свете не заставит нас это сделать!

— Вы можете поделиться частью и не сразу.

— Ты думаешь, что люди смогут дать нам взамен что-то достойное? Адекватное тому, чему нет цены?

С видимым безразличием Сон посмотрел на человека. В висках у вождя сильно застучало — передалось волнение Шепота, Лепестка, Языка и Волосатого. Они тоже почувствовали, что сейчас ответит человек.

— Смогут, — сказал Тики.

Человек заговорил о планете, на которую он переселит нидов. Она ждет их, далекая прекрасная Земля, ведь они тоже назовут ее Землей, потому что она точно такая же — зеленая, голубая, солнечная…

Сон наклонил голову и сгорбился, что выдавало его сильное волнение. О чем говорит этот ребенок? Как он может знать то, о чем они мечтают тысячи лет?

— Подожди, — хрипло сказал Сон. И, презирая себя за малодушие, за то, что начинает верить в эту сказку, спросил: — Где эта планета?

— Сектор пять, система семнадцать, четвертая планета от звезды — вот ваш новый адрес, — уверенно ответил человек.

Сон быстро пролистал в компьютере данные о галактике.

— Никаких сведений об этой планете нет, — сказал он и повернулся к человеку.

— Неужели ты думаешь, что такой лакомый кусочек будет выставлен на всеобщее обозрение? — засмеялся человек. Сон зачарованно смотрел на него. И потом, я заметил, что некоторые сведения в твоем каталоге устарели.

— И никаких гор?

Человек кивнул.

— Ненавижу горы… — пробормотал Сон. — Эти холодные мертвые камни…

Сон, ты слышишь меня? Отзовись! Язык с трудом достучался до сознания вождя. Ты разговариваешь с человеком, который не подтвердил своих полномочий! Сон, мы не можем ему верить, вступил в разговор Шепот. Уверен, что он преследует какие-то другие цели. Вспомни, из-за него погибли ниды!

Сон очнулся. Он сошел с ума. Как глупо… и стыдно…

— В чем дело? — насторожился человек, почувствовав перемену в его настроении. — Что случилось?

— Я ненавижу себя за то, что слушаю твои сказки, — глухо произнес Сон. — Мне надоели эти пустые разговоры о прекрасном будущем нидов… — Сон резко выпрямился. — Александр, сын Рыжего Александра!

Человека будто ударили по голове. Он не глядя опустился в кресло.

— Нидам запрещено общение с внешним миром. Откуда тебе известно мое имя?

— Ты самозванец, — с презрением сказал Сон. — Ты никто. Это твой отец был членом Галактического Совета, но недавно он погиб.

Люди переглянулись. Сону показалось, что их лица странно побелели, но в глазах человека он увидел не страх, а печаль. В груди у вождя почему-то сильно заныло.

— Ты показал мое изображение кому-то с Даррада? Зачем ты это сделал, Сон? — тихо сказал человек. Сон молчал. Предчувствие надвигающейся беды оглушило его. — Я знаю обычаи нидов, — продолжал человек. — У вас не принято скрывать правду. Пусть твой народ приготовится к смерти, на всякий случай…

— Что? — не поверил своим ушам Сон.

— Теперь они сотрут твой мир.

— Я не понимаю тебя, человек со звезд… — пробормотал Сон. Он почувствовал, что люди не шутят. — Почему?!

— Чтобы уничтожить меня и моего друга. — Человек опустил голову.

Сон шагнул к нему. Ярость обезобразила лицо вождя.

— Кто ты? — крикнул он. — Зачем ты пришел и навлек на нас такую опасность?!

— Я тот, за кого я себя выдаю, — с горечью ответил человек, поднимая голову. — Я член Галактического Совета, наделенный такой властью, какая тебе и не снилась. Просто мне не повезло, что у некоторых слишком длинные языки.

— Ты самозванец! — с отчаянием произнес Сон, но в его голосе совсем не чувствовалось уверенности. — Ты самозванец… — сказал он еще раз и всхлипнул.

10.

Несколько минут прошли в молчании. В зал вошли четверо нидов.

— Сон, мы должны сообщить об этом своему народу, — сказал Шепот.

Сон кивнул и еще больше сгорбился в кресле.

— Нет, — сказал Дизи. Все повернулись к нему. — Если мы до сих пор живы, значит, что-то произошло. Или мы не знаем всего. Господин посол, обратился он к Тики, — я думаю, вождь недоговаривает.

Тики с подозрением взглянул на Сона.

— Неужели я нужен им как заложник? Нет, я слишком опасный свидетель… Что происходит, Сон? Может, ты наберешься мужества и расскажешь все, как есть?

— О чем я должен рассказать? — грубо ответил вождь. — Я сам мучаюсь неизвестностью… — Он избегал встречаться с человеком взглядом.

— С кем ты связан? Это люди с Даррада? — напористо продолжал Тики.

— Есть один тип… Торгует информацией. Сам меня нашел.

— Давно?

— Еще несколько лет назад.

— Что ты ему продаешь? Технологии? Животных? — Сон молчал. — А он тебя знакомит с обстановкой в галактике — манипулирует тобой, подкидывая тебе нужную для его грязных делишек информацию, ведь ты все равно не сможешь ее проверить. — По взгляду Сона Тики понял, что эти сомнения уже посещали вождя нидов. — Он тебе предлагал что-нибудь в обмен на нас?

— Нет…

Тики взглянул на Дизи. Тот кивнул.

Сон, помощник посла контролирует твое подсознание, мысленно предостерег вождя Язык, будь осторожнее, не расслабляйся.

— Все-таки предлагал, — нахмурился Тики. Дизи с открытой неприязнью смотрел на Сона. Со стороны нидам было странно наблюдать, как Сон с виноватым видом стоит перед заключенными в прозрачные клетки детьми, но авторитет вождя был для них незыблем. — Сон, мы все в сложной ситуации. Может быть, у нас есть шанс все изменить — если ты не будешь молчать.

— Они спрашивали меня о третьем… Я сказал, что никакого третьего с вами нет… — решившись, вяло сообщил Сон.

Лицо у человека окаменело.

— Вот, значит, в чем дело… Я боялся этого, — еле слышно произнес он и, сгорбившись в кресле, обхватил руками голову. — Трепло продажное…

— Кто? — растерялся Сон.

— Ты!

Неожиданно для всех человек вскочил и бросился на прозрачную стену. Он в ярости пинал ее ногами, потом схватил кресло и принялся колотить им по преграде. Он что-то несвязно кричал и плакал.

— Выпустите нас! — закричал второй. — Вы что, не видите, что ему нужна помощь?!

Ошеломленный, как и остальные ниды, Сон нажал кнопку, и полусферы исчезли. Человек уже пришел в себя, помощник обнял его и усадил в кресло Сона.

— Ты выложил им о третьем все, что знал… Ты описал его, и этого им было достаточно… — подавленно проговорил человек. Его зеленые глаза потускнели, но Сону по-прежнему было не по себе от его взгляда. — Это ведь Волосатый болтался на подступах к Зеленой долине, думаешь, я не узнал его?

Сон молчал. Не имело смысла что-либо отрицать.

— Вождь не знал, как это важно для нас, — сказал помощник посла. — Но если мы все еще живы, значит, они не нашли его.

Сон, ты поступил правильно, рассказав им о третьем. Ты спас наш мир, сказал Язык.

Мы отдадим людей, когда за ними придут, и скажем спасибо, добавил Лепесток.

Я совсем запутался, буркнул Волосатый, ничего не понимаю.

Не торопись, Сон, сказал Шепот, вдруг этот ребенок действительно член Совета? Тогда не сносить нам головы…

— Ты хочешь жить и не хотел бы, чтобы мы отдали тебя и твоего друга людям с Даррада? — обратился Сон к Тики.

— Удивительная проницательность…

— Тогда убеди меня, что в этой ситуации ниды могут выиграть.

— Хорошо. Ты связался с преступниками, Сон. Мы летели к Земле. Почти сразу после выхода из гиперпространства наш корабль был расстрелян. Погибли сорок человек экипажа, в том числе, и мой отец… Спаслись трое, но на Земле мы беззащитны. Мы бежим, как зайцы, петляя, выполняя нелогичный маршрут. Я надеюсь, это не ниды взорвали корабль, который сотни лет стоял в тайнике в Зеленой долине?

— Мы не имеем к этому никакого отношения, — быстро сказал Сон.

— Тогда почему вы там ошивались? Почему Волосатый следил за нами? Это Даррад подрядил вас?

— Нас никто не может подрядить! — еле сдерживаясь, ответил Сон. — Это было простое совпадение.

Тики, прищурившись, посмотрел на него.

— Хорошо. Как будто бы ты сказал правду, и как будто бы я тебе поверил. Значит, сработало сигнальное устройство? — Он устало прикрыл рукой глаза. — Наши противники знали, что когда-нибудь мы снова вернемся на Землю, и надеялись продолжить охоту на нас…

— Зачем вы здесь, на Земле?

— По своим собственным делам, о которых тебе знать необязательно, отчеканил Тики. — Мы рисковали, придя к вам, но это была единственная возможность сообщить о себе Совету.

— Значит, еще вчера, когда вы пришли сюда, никто во всей галактике не знал, где вы находитесь? Вас потеряли? — медленно произнес Сон.

Губы Тики тронула ироничная усмешка.

— И ты мог безнаказанно убить меня, Сон. Ты об этом сейчас подумал? Поступив так, ты совершил бы самую главную в своей жизни ошибку. А теперь ты можешь осчастливить свой народ.

— Ну-ну…

— Я предлагаю тебе выгодную сделку. Нет, я не хочу называть это сделкой, потому что это не совсем точно, грубо. Назовем это дружеской помощью. Я по-другому стал относиться к нидам после того, как лично ознакомился с вашим зоопарком, и мои обещания остаются в силе. Но сейчас вы должны помочь мне. Нам нужен корабль.

— Я так и думал, — кивнул Сон. — Все ждал, когда ты это скажешь. Не слишком ли велика цена — целый мир за корабль?

— В моем положении — нет. Я еще слишком молод, чтобы умереть. Я хочу осуществить то, что наметил в жизни. Да, я хочу жить, но то, что я тебе предлагаю, не входит в противоречие с моими принципами и намерениями.

— Ты говоришь так, будто у тебя и в самом деле есть планета, раздраженно сказал Сон.

— Как тебя выбрали вождем, Сон? — прищурив глаза, спросил Тики. Кажется, вождем до тебя был твой отец?

— Но я доказал, что достоин возглавлять нидов!

— Я тоже доказал, что могу наследовать высокий пост моего отца.

— Когда это ты успел? Пока падал на Землю?

— Как только мой отец стал членом Совета, два года назад. Те, кто снабжают тебя информацией, предпочли умолчать об этом. В нашем мире, Сон, за власть тоже борются могущественные семейные кланы, но это не значит, что властью распоряжаются недостойные — время уже давно доказало расточительность такого подхода. За мной — возможности и поддержка огромного клана. Думаю, тебе понятна такая ситуация.

Сон пожевал губами. Он мучительно размышлял. Его темное лицо сморщилось еще больше.

— Значит, параллельные миры теперь находятся в твоем ведении? подумав, спросил он.

— Я один из тех, кто занимается ими.

— Другие миры выполняют требования Совета?

— Они вынуждены реагировать на его требования.

— Ну, да. Я уже понял политику Совета. Ты все прекрасно мне обрисовал: убедить сомневающихся, наказать несговорчивых.

— Я несколько преувеличил, — уклончиво ответил Тики. — Мы стараемся включать параллельные миры в активную жизнь галактики. Это тот путь, которого придерживался мой отец, а теперь и я. Ты сказал, что вокруг Земли существует четырнадцать параллельных миров. Совету известно только девять. Сотрудничество с вами помогло бы нам вступить с ними в контакт. Кстати, в вашем зоопарке есть существа, которых люди называют русалками?

— Мы не коллекционируем разумных существ, — настороженно ответил Сон.

— Значит, они действительно разумны… А есть ли вокруг Земли миры, которые занимаются собирательством разумных существ?

— Есть, — угрюмо ответил Сон. — Нам самим приходится быть все время начеку… — Он хотел еще что-то сказать, но передумал.

— Отец обнаружил два таких мира.

— Что с ними стало?

— Их стерли. Это ужасное зрелище, поверь мне.

Они помолчали.

— Твой отец думал о нидах?

— Да. То, что я предложил тебе, было его идеей. Он считал, что вы достойны вознаграждения.

— Как он погиб? — зачем-то спросил Сон.

— Как герой.

Сон кивнул.

— Все это очень похоже на правду, но мы не имеем ни одного подтверждения твоих полномочий.

— Уверен, что Совет уже получил мое сообщение, я послал достаточно мощный сигнал.

— Израсходовав всю энергию нашего компьютера!

— К сожалению. Когда он сможет восстановить прежний режим работы?

— Надеюсь, что уже завтра.

— Завтра ты получишь подтверждение Совета о моих правах.

— А корабль тебе нужен сегодня. Ловко.

— Сон, я в большой опасности и не могу медлить…

— У тебя есть модуль.

— Ветхое корыто, которое вот-вот развалится! И потом, модули не могут пересекать галактику — будто ты этого не знаешь! Мне нужен большой, настоящий корабль седьмого класса. Как минимум, с двадцатью боевыми стволами.

— Ты собираешься вести боевые действия?

— Члену Галактического Совета дана такая власть. Я собираюсь защищаться. Больше Даррад не застанет меня врасплох.

Это опасно, Сон. А вдруг Совет просто решил проверить, нет ли у нас запрещенной техники? Нам не разрешено иметь свои корабли, встревожился Шепот.

— У меня нет корабля, — сказал Сон.

Тики тяжело вздохнул.

— Сон, наверное, ты еще не понял всей сложности нашего с тобой положения, но если они найдут третьего, — веско сказал он, — они немедленно уничтожат и меня, и тебя, и твой народ — весь твой мир вместе с зоопарком. В твоих интересах как можно скорее отправить меня отсюда.

Сон вскочил на ноги и в сильном волнении зашагал по залу. Из его горла вырывались резкие выкрики — он пытался успокоиться.

— Ты не представляешь, сколько мы заплатили за наш корабль этому торгашу! — наконец прорычал он.

— Ты не сможешь осуществить свою мечту без санкции Совета, Сон. Вы всегда будете гонимыми странниками. Если и найдете подходящую планету, повторится история с Землей, и вы опять потеряете тысячелетия — вместо того, чтобы сейчас рискнуть и обрести новый, законный дом.

— Просто уйдите обратно на Землю!

— Ага. А там нас уже ждут около нашего модуля. Пасут прямо на границе с твоим миром. Они проследят за нами, пока мы не приведем их к третьему. А потом убьют. Учти, если мы погибнем, Совет обвинит в этом вас. Так что вы дадите нам новый модуль, проведете через безопасный проход на Землю и укажете нам место, где на приколе стоит ваш корабль. Надеюсь, он в пределах этой солнечной системы. Соглашайся, Сон! Только в этом случае вы выиграете! — Тики говорил напористо и убедительно.

— Скажи, твой друг ведь не вполне обычный человек? — спросил Сон, кивнув в сторону Дизи.

— У меня замечательный друг. Он очень мне помог…

Сон приблизил к нему свое темное лицо с мудрыми страдающими глазами.

— Почему Брат защищал вас? Почему погибли мои друзья?

— Во время своего последнего посещения патруль вызволил из людского плена ребенка-нида и вернул его родным. Клан поклялся помнить это и помнил двенадцать тысяч лет, чтобы сегодня ты, Сон, принял верное решение. Чтобы в памяти своего народа ты остался самым мудрым и великим правителем — вождем, принявшим правильное решение.

Сон горестно скривился.

— Должна быть более веская причина. Я не верю тебе.

— Причины, побуждающие поступать так или иначе, порой бывают очень странными, Сон. Сегодня я видел нида, убитого человеком. И нидов, готовых убить меня и моего друга… — тихо сказал Тики. — И наши сердца были полны гнева. Но я видел и другое — фотографию, оставленную в архивах членами далекой экспедиции. Представь себе, Сон, лицо с той фотографии, улыбающееся лицо женщины, которая держит на коленях ребенка-нида и кормит его грудью. Так было, Сон. По-моему, это прекрасно.

Сон почувствовал смятение, охватившее его приближенных. Он и сам был потрясен не меньше. Он долго молчал, склонив голову. Молчали и его друзья решение вождь должен принять сам…

— Время уходит, Сон… — осторожно сказал Тики, — тем более, что на Земле оно течет в десять раз быстрее, чем здесь… — Сон поднял на человека глаза. — Клянусь тебе памятью моего отца, — нетерпеливо произнес Тики, если я останусь жив, я выполню свои обещания!

— Не клянись, — сказал Сон.

Вождь глядел на экран. Буря снова набирала силу. Смерчи без устали полировали каменную поверхность земли, бесчувственную к их прикосновениям. В желтой туче в последний раз мелькнул черный модуль и исчез, поглощенный стихией. Сон проводил его глазами. Пусть мечта… пусть несбыточная… Но так тяжело жить без надежды…

…Компьютер напряженно восстанавливался. Живительная энергия растекалась по каждой клеточке его огромного механического естества; включались в работу все новые и новые блоки и секции, заменялись вышедшие из строя. Все свершалось стремительно и бесшумно, невидимо для глаз.

Наконец вспыхнула последняя яркая звездочка на панели, сигнализирующая о том, что восстановление завершено. Сона уже ждало сообщение. Он прочитал его и ссутулился в кресле. Четверо нидов неподвижно стояли за его спиной.

Загорелся экран, на нем появилось надменное хмурое лицо.

— Почему не было связи? Где мальчишки? Ты надумал обменять их?

Сон обнажил крепкие желтые зубы, и тысячи морщинок заплясали вокруг его красноватых глаз.

— Я отпустил их, Лок. Отдал им свой корабль.

— Ты рехнулся? Ты… ты… чему радуешься, ублюдок волосатый?!

— Свободен! — небрежно сказал Сон человеку и отключил связь.

Часть вторая. Посмотреть на солнце

Глава первая. Ана

1.

Долгая осенняя ночь еще не отступила за край земли, и замок спал, погруженный в крепкий предутренний сон. Король проснулся внезапно, будто от толчка в сердце, и сразу сел на своем просторном жестком ложе. Через широкое окно в темную комнату заглядывали звезды, тающие в синем небе, как снег на ладони. Очарованный прохладным безмолвием уходящей ночи, король, не зажигая огня, быстро оделся и привычной дорогой, которую он нашел бы и с закрытыми глазами, спустился во внутренний двор замка.

Он любовался светлеющим небом, по которому вольный ветер гонял редкие тучи, и непонятная, пронзительная радость заставляла его беспрерывно улыбаться звездам и белому лику луны.

…Король прошелся по мощенному камнем двору, остановился в самом его центре и провел рукой по гладкому кедровому столбу, врытому в землю. Что-то показалось ему странным. Светлое дерево сияло в темноте влажным золотым блеском, и король удивленно хмыкнул: старый столб заменили новым, а он даже не заметил, когда это слуги успели так потрудиться. Тихое постукивание заставило короля поднять голову. На самом верху столба, среди серой предутренней мглы, качались осиротевшие, пустые клетки для охотничьих птиц.

Король не поверил своим глазам. Птицы были его гордостью, его счастьем, и, зная об этой страсти хозяина замка, гости везли ему в подарок самых лучших ловчих птиц, обученных охоте на уток, зайцев и лис. Их было у него не меньше четырех десятков, а теперь они исчезли, все: злобные белые кречеты, рыжие и пестрые соколы с пушистыми лапками, необычно маленькие ястребки, легко поднимающие в когтях удирающего зайца; исчез даже его любимый черный сокол, за которого король заплатил невероятные деньги, грозный, жестокий, ни разу не вернувшийся на кожаную рукавицу короля без добычи…

Все это кровожадное когтистое, пернатое воинство было выпущено на свободу чьей-то предательской рукой, и теперь только ветер хлопал открытыми дверцами пустых клеток. Король едва сдержался, чтобы не закричать от ярости и поднять на ноги весь замок. Он мрачно оглядел посветлевшее небо, словно надеялся отыскать среди гаснущих звезд темные, стремительно рассекающие воздух тени, и отправился побродить по саду.

Расстроенный потерей птиц, он не сразу обратил внимание на произошедшую с садом перемену. Но когда непривычно низкие ветви молодого дуба больно хлестнули его по лицу, он очнулся и удивленно воззрился на невысокие гибкие вязы и буки, на бодро тянущиеся к небу дубки, на тоненькие вербы, колышущиеся на ветру на месте прежних, старых… Вид этого молодого, пышно разрастающегося сада, словно в одночасье обновленного невидимым садовником, потряс его до глубины души.

Озираясь и задумчиво потирая пальцами виски, король неуверенно пошел по усыпанным желтыми листьями дорожкам.

… Прогнившие бревна старого колодца кто-то заменил новыми, а сам он до краев был полон воды, чистой и свежей. Король долго, без всяких мыслей, смотрел в зыбкое темное зеркало, где смутно отражалось начинающее розоветь небо, потом медленно, словно чего-то опасаясь, обернулся, чтобы взглянуть на замок.

Его темную громаду заря затянула нежнейшим пурпурным шелком, бледнеющим и тающим на глазах. Первые же лучи солнца сорвали этот призрачный покров, и у короля перехватило горло. Словно только что выстроенный или отмытый от многовековой пыли и плесени, неизбежной на холодных влажных камнях, замок торжественно сиял жемчужно-серыми боками своих непробиваемых стен, и его крепкие, стройные башни, еще не потерявшие ни одного каменного зубца, пронзали высокое небо.

Силы небесные, в смятении думал король, кто это навел здесь такой порядок?.. Он стремительным шагом пересек сад и вернулся во внутренний двор. Только теперь он заметил, что вокруг царит непонятная тишина — на вышках нет часовых, собаки, радостно скуля, не ластятся к нему по своей привычке, не всхрапывают рано просыпающиеся кони. Король распахнул двери конюшни. Новые двери… новые потолочные балки… новые загоны и стойла для лошадей… Он закричал, и его крик гулко пронесся по длинному, остро пахнущему свежим деревом строению. Пусто…

Сердце у короля готово было выпрыгнуть из груди. Он бросился в замок, но неожиданно пришедшая ему в голову мысль заставила его остановиться. Конечно, это единственное объяснение: он спит, и ему снится странный, яркий, как явь, сон. Король с облегчением вздохнул и протер глаза.

Сон не кончался. Солнце уже вставало над долиной, и где-то на реке глухо стучали колесами мельницы, но замок и не думал пробуждаться и встречать новый день.

Король побежал по ступеням лестницы вверх, на второй этаж башни, где находились комнаты прислуги. Ему нужно кого-нибудь найти и получить разъяснения, иначе — король содрогнулся — он просто сходит с ума…

Цепляясь мечом о громоздкие сундуки и путаясь ногами в плетеных ковриках, он распахивал каждую встречающуюся на его пути дверь, заглядывал в темные углы, с надеждой бросался к постелям, но нигде никого не находил. Таинственный полумрак пустынных покоев отвечал ему пугающим молчанием и эхом его мечущихся шагов. Длинный плащ мешал стремительному бегу, король на ходу сорвал его, швырнул на пол и взлетел по ступенькам на третий этаж.

Лучи встающего солнца ярко озаряли нарядные и светлые, пропахшие загадочными ароматами покои королевы. Убедившись, что и здесь нет ни одной живой души, король присел на подоконник глубокой оконной ниши и, как потерянный, оглядел заснеженные пики далеких горных хребтов, начинающие желтеть пастбища, реку, блистающую на солнце, и черную бархатную кайму леса за ней.

Он прищурился — за рекой не было деревень…

Больше не в силах терпеть эту муку, он в отчаянии закричал:

— Таотис!

И вновь бросился на поиски. В глаза ему назойливо лезла пугающая обновленность будто только что сработанных вещей. Все в замке сияло и искрилось, радужно переливалось и сверкало: новая позолота взамен запыленной и потускневшей, мебель, еще источающая сладковатый аромат драгоценной древесины, не потерявшие яркости ковры и занавеси, знакомые с детства безделушки, оружие на стенах, посуда на полках и в шкафах. И на всем этом великолепии — ни единого изъяна, нанесенного временем или неосторожной рукой…

Король сорвал со стены маленькое изображение своей матери в круглой серебряной оправе и со смешанным чувством удивления и страха рассмотрел его. Задорное лицо темноволосой красавицы было выписано яркими, чистыми красками, будто и не лежал этот портрет в кармане куртки короля, когда он еще ребенком однажды упал в пруд…

Не чуя под собой ног, король несся по лестницам, залам, комнатам и вдруг остановился. Что же это он бегает, как юнец? Разве это возможно? Ему семьдесят два года, он стар и немощен, и недавно у него отнялась правая рука…

Король поднял руку, поднес ее к глазам, сжал и разжал пальцы, потом, холодея от непонятного предчувствия, шагнул к большому, от пола до потолка, зеркалу.

…Он неподвижно стоял перед зеркалом и смотрел на себя, черноволосого, молодого, такого, каким он был лет сорок назад, и горько думал о том, что даже близость смерти, презираемой им, — а он славно бился когда-то — ни разу не смогла так позорно исказить страхом его черты. Измученное неизвестностью, испуганное лицо… Он снова молод и даже красив… ведь молодые все красивы… Король злобно рассмеялся. Вот так, оказывается, сходят с ума! Помешался… Сумасшедший король… Нет, он разом покончит с этим.

Он вынул из ножен меч. Стройный парень в зеркале сделал то же самое. Король в ответ скривился и направил острие клинка себе в грудь. Вдруг одна мысль, как молния, мелькнула у него в голове, меч выпал у короля из рук и со звоном покатился по гладкому каменному полу. Ведь он уже умер… Он вспомнил, как простился со всеми и поехал умирать, как вдруг тоскливо завыли вокруг собаки и неизъяснимый покой, глубокий, как сон, объял его… Так значит, он умер, и с ним происходит то, что скрыто от живущих…

Это открытие не прибавило королю бодрости. Он устало склонился и поднял меч. Зачем ему такая жизнь — в одиночестве, в красивом, но пустом замке?..

Но Ян тоже умер, полоснула его по сердцу не утихающая, острая боль, и он тоже должен быть здесь, ведь это его дом… Он найдет Яна…

Как спасение, пришедшее, когда его уже не ждут, до короля вдруг донеслись слабые, отдаленные звуки клавесина — кто-то играл в парадном зале, в соседней башне.

Король ринулся на звуки музыки и с сердцем, бешено прыгающим в груди, остановился у тяжелой резной двери, ведущей в тронный зал. Переведя дух, он осторожно открыл ее.

Сияние, исходящее от стен, обитых сверкающей тканью, на мгновение привычно ослепило короля. Это дивное по красоте шитье придумала королева, обладающая счастливым даром легко соединять возможное с невозможным, и грубые отбеленные холсты, затканные пышными серебряными цветами, однажды украсили парадный зал, чтобы поражать гостей своим изысканным великолепием.

В самом конце зала, за клавесином, спиной к королю, сидела королева. Яркое пятно ее бархатного платья цвета изумруда, красивая узкая спина и уложенные в высокую прическу пышные льняные волосы притягивали потрясенный взор короля, и поначалу он даже не заметил юношу, стоящего у окна.

Юноша теребил на груди золотой медальон и глядел во двор замка. Кор, вспомнил король, и, как пьяный, пошел к сыну по скользкому, выложенному разноцветными камешками полу. Королева, ничего не замечая, продолжала играть, и ее музыка звучала как страстная просьба, как отчаянный призыв к пробуждению…

Кор обернулся и увидел отца. На ходу расстегивая душивший его воротник, король медленно приближался к сыну. Он не сводил с него глаз. Все знакомо ему в облике Кора — эта гордая осанка, широкие плечи, густые белокурые волосы, голубые глаза… Сын красив пронзительной, как у матери, красотой…

Юноша шагнул вперед. Уголки его губ раздвинулись, на щеке заиграла ямочка, а в глазах неудержимо заплясали знакомые… веселые огоньки…

Король остановился, и глаза у него защипало.

— Ян… — сдавленным голосом произнес он. — Я узнал тебя… Это ведь ты… — Он зашатался.

Ян бросился ему навстречу, и они крепко обнялись после невероятно долгой, ненавистной разлуки…

Королева вскочила на ноги и, прижимая руки к груди, вся в слезах, смотрела на них.

— Тиса, — обернулся к ней король, — я не знаю, радоваться мне или пугаться.

— Радоваться, конечно, радоваться… — задыхаясь от волнения, повторяла королева.

Молодая и красивая, как тогда, когда король впервые встретил ее, такая красивая, что при виде нее у него кружилась голова, она обнимала мужа, а он без конца, не стесняясь, целовал ее мокрое от слез лицо.

— Я не сошел с ума? — спрашивал он ее, и Ян белозубо смеялся, с любовью и нежностью глядя на эту красивую пару.

Звук чьих-то приближающихся шагов прервал их радостные восклицания.

Король обернулся и в дверях зала увидел троих странно одетых мальчиков. Самый высокий из них, рыжеволосый, довольно фыркнул и подмигнул онемевшему королю. Самый маленький, черненький, с глазками, как вишенки, счастливо улыбался. И только у третьего мальчика, прислонившегося к двери, был хмурый вид. Он потянул высокого за рукав, что-то тихо сказал ему, и странная троица удалилась.

Король, обнимая королеву за плечи, ошеломленно заглянул ей в глаза.

— Я все тебе объясню… — счастливо прошептала она, пряча лицо у него на груди.

2.

— Дорогой мой, мне самой трудно поверить в то, что случилось с нами, но ничего не остается… только верить… и радоваться… — глядя на мужа сияющими глазами, говорила королева. — Я так счастлива…

Деревца в саду, по которому они бродили, обнявшись, шелестели ветвями и роняли им под ноги желтые и красные листья.

Мягкий, переливчатый, как у мурлычущей кошки, голос Тисы волновал короля сейчас больше, чем смысл ее слов. Король чувствовал, как горят его щеки, и улыбался. Остановившись, он отстранился, чтобы в который раз оглядеть ее всю, прекрасную, как волшебница из сказки…

Нежная, удивительная красота Тисы повергала каждого, кто впервые видел ее, в состояние глубокой ошеломленности. Король сам долго не мог привыкнуть к ее восхитительному облику и поверить, что эта женщина живая, настоящая, а ее белая, как лунный свет, кожа — теплая…

И сейчас он любовался ею, озаренной осенним солнцем, и не мог отвести глаз. Тиса щебетала без умолку, и вдруг смысл ее слов стал доходить до короля.

— Подожди, — перестав улыбаться, сказал он. — Прошло пятьсот лет?

— Это сказка… Мы снова живем, мы молоды… И Ян тоже жив!

— Кто те дети, которых я видел?

— Мне кажется, это им мы обязаны… своей новой жизнью… — запинаясь, проговорила королева.

— Ты боишься сказать мне прямо, Тиса? Это нынешние хозяева замка?

— Наверное, да…

В больших голубых глазах королевы затрепетало смятение. Король пристально смотрел ей в лицо.

— Я воин, Тиса, а ты ведешь себя со мной так, будто я сейчас упаду в обморок. Скажи мне правду.

— Мы здесь чужие, и нас только трое из прежней жизни… — глотая слезы, прошептала королева. — В этом мире другая жизнь, и мы должны привыкать к ней… Я верю, что мы сможем начать все сначала…

— И здесь нет Аны?.. Кора?.. — глухо выговорил король.

Королева побледнела и прижала руки к груди.

— Прошу тебя, Властислав, пообещай мне, что ты никогда не будешь напоминать мне о прошлом… Его больше нет… — Она смахнула слезы и устремила печальный взор куда-то вдаль, сквозь толщу каменных стен, окружающих замок. — Мы должны смириться с этим, иначе боль раздавит нас…

Король обнял ее. Королеву трясло, как в лихорадке. Под тихий шорох падающих листьев они пошли по исполосованной неяркими лучами солнца дорожке, не замечая, что из окна башни за ними наблюдают.

— Как я ее ненавижу… — прошептал Дизи и отвернулся.

— Не плачь, — сказал Тики.

Во второй раз за этот долгий день король обошел замок. Он печально оглядывал крутые своды галерей, украшенные каменной резьбой, огромные пустынные залы, комнаты, будто только что покинутые людьми, и ему снова казалось, что он видит сон. Король без королевства… в не принадлежащем ему замке…

Полный горьких дум, он вошел в тронный зал.

В высоких окнах уже умирал закат. Жарко пылал огонь в огромной изразцовой печи. На троне, закутавшись в длинную королевскую мантию из горностая, сидел молодой мужчина и с интересом прислушивался к разговору двоих мальчиков, стоявших у окна, — их король уже видел сегодня утром.

Заметив короля, дети прервали беседу. Рыжеволосый, прищурившись, доброжелательно поглядывал на вошедшего. Второй с недовольным видом отвернулся.

Король остановился посреди зала и некоторое время хмуро рассматривал незнакомых ему людей в странной одежде — грубых синих куртках и штанах.

— Мы только что говорили о том, можно ли обычного человека научить вещам необычным, — прервав неловкое молчание, весело сказал рыжеволосый. Не попробуете ли, король, сдвинуть с места этот сундук, не прикасаясь к нему? — И он указал на большой кованый сундук у стены.

— Я не чародей… не волшебник… — выдавил из себя король.

— И все же, прошу вас, попробуйте. — Неожиданно для короля рыжеволосый мальчишка схватил его за руку и увлек за собой, к сундуку. — Посмотрите на него попристальней, и, я уверен, сундук сейчас зашатается.

Король взглянул на сундук и собрался было возразить, но сундук вдруг затрясся, его крышка с грохотом откинулась, и во весь рост в нем встал маленький черноглазый мальчик. Король вздрогнул от неожиданности. Мальчик беззлобно рассмеялся, выскочил наружу и принялся бегать по залу. Все вокруг захохотали.

Король сильно покраснел и, резко повернувшись на каблуках, пошел к двери, но рыжеволосый догнал его и положил ему руку на плечо.

— Шутка не удалась, извините… Я хотел развеселить вас, и только. Король остановился. — Если позволите, мы побудем вашими гостями еще некоторое время. — Рыжеволосый обернулся к стоящему у окна мальчику. Дизи, помоги мне. — Они подошли к трону, склонились над человеком и, подхватив его, перенесли в кресло у печи. Полы мантии разлетелись в стороны, и король увидел, что у человека нет ног… — Прошу вас, король, садитесь.

Король подошел к мальчикам, взглянул на пустой трон, но садиться не стал.

— Называйте меня Властиславом, — сказал он.

Рыжеволосый задумчиво посмотрел на короля.

— Вы мне нравитесь, Властислав, — серьезно сказал он. — Меня можете называть Александром, моего друга — Дизи. Это тоже наш приятель, Федор. Он поискал глазами. — А где Рики?..

— Наверное, к Павлику побежал, — сказал парень без ног.

— У вас сегодня трудный день, Властислав, — продолжал рыжеволосый, но уже завтра вам станет легче. Вы мужественный человек, и примете все, что послано вам судьбой. На вашем поясе меч — в этом времени он тоже может пригодиться. Я дам вам один хороший совет. Не пытайтесь понять все сразу. И доверьтесь нам. — Король слушал эти странные речи, и на душе у него почему-то стало спокойнее. — И еще… — Рыжий мальчик подошел к королю вплотную и как-то особенно доверительно и просто произнес: — То, что произошло с вами, — чудо. И на вашем месте я радовался бы этому.

Король неуверенно кивнул, повернулся и медленным шагом вышел из тронного зала.

3.

Рассвет выдался серым и холодным. Ветер гнал над замком тучи, они быстро мелькали на небе, роняя тяжелые редкие капли. Тоскливая тишина, прерываемая только свистом ветра, наводила на Яна уныние, и ему отчаянно захотелось увидеть отца и мать.

Напрасно потратив на их поиски целый час, он спустился во двор и, повинуясь какому-то безотчетному порыву, вошел в покои Кора, занимающие весь первый этаж северной башни. Осторожно и неслышно ступая в полумраке, Ян миновал две комнаты и оказался у большой залы, некогда служащей брату и гостиной, и спальней одновременно.

Словно ледяная рука сжала его сердце…

Сквозь неплотно задернутые бархатные портьеры на окнах, выходящих во двор, струился мутный свет, и все здесь было, как прежде — тяжелый спертый воздух, пробирающий до костей холод, тусклое сияние множества золотых и серебряных вещей, которые всегда имели над Кором особую власть… И едва уловимый, опасный, устрашающий запах зверя…

Посреди залы, скорбно застыв на стуле с высокой резной спинкой, сидела королева. Она разговаривала с королем, который расхаживал вокруг нее, скрестив на груди руки. Ян замер в дверях и, оставаясь незамеченным, прислушался.

— Ты говоришь, волка убили почти сразу после… моей смерти? — Голос короля был хриплым. — Кто его убил?

— Любомир, — не поднимая глаз, очень тихо ответила королева. Ее бледное прекрасное лицо сияло в полумраке, как луна среди туч.

— Дорогой друг… — воодушевляясь, пробормотал король. — Я надеялся на тебя, Любомир… И что? Это действительно был оборотень?

— Какие глупости! — неожиданно горячо возразила королева. — Самый обычный волк, только черный и крупнее других. Мертвым его долго возили по деревням, чтобы успокоить крестьян…

— Это правильно, — кивнул король. — Кор правил долго?

— Долго и мудро, — подтвердила королева. — Твои опасения были напрасными. У Кора оказался настоящий талант. Никогда еще наш народ не жил в таком достатке…

Король просветлел лицом.

— На ком он женился?

— О, ты же знаешь Кора — он всегда был непрост… Он выбрал себе в жены настоящую принцессу. Очень горда, даже высокомерна, не в меру самостоятельна — но красавице, да к тому же еще и королеве, не пристало быть простушкой…

Король рассмеялся.

— Представляю ваши перепалки…

— Ну, нет, до этого дело не доходило, — улыбнулась королева. — Я не вмешивалась в их отношения.

— Внуки?..

— Двое… мальчик и девочка…

— А как… Ана?..

Ян не сводил с матери глаз и видел то, чего не замечал отец — королева очень волнуется, хотя изо всех сил скрывает это. Ей плохо, страшно. И ей все труднее говорить. Он выступил вперед и громко произнес, стараясь, чтобы его голос звучал весело:

— Вот вы где! Я обошел весь замок, пока нашел вас. — Он приблизился к окну и решительно раздвинул портьеры, впуская в комнату косые солнечные лучи, пробившиеся сквозь тучи. — Хватит сидеть в этом подземелье, словно узникам! Посмотрите, как хорошо на воле… Что такое? Отец, ты слышишь? вдруг обернулся он к королю. Тот насторожился, прислушиваясь, потом оба, не сговариваясь, бросились во двор.

Навстречу им со счастливым визгом и лаем выскочили несколько охотничьих собак. Дрожа от радости, они подпрыгивали, чтобы лизнуть хозяев в лицо, ошалело вертелись на месте и жадно обнюхивали их высокие сапоги.

— Стрела! Ворчун! Лис! Это вы, проказники? — взволнованно кричал король, трепля собак за загривки.

Неожиданно в воздухе громко захлопали крылья, и целая стая ловчих птиц закружилась над головой короля и Яна. Король в восторге засвистел, подставляя руку. На нее сверху камнем упал большой черный сокол. Не успели птицы с шумом облепить пустые клетки, висящие на столбе, как из конюшни донеслось ржание — заслышав знакомые голоса, заплясали на месте кони.

…Четыре жеребца стояли рядом в соседних стойлах. Ян с королем поочередно обошли их.

— Ян, это ведь Месяц… — потрясенно говорил король, обнимая за шею гнедого красавца-коня. — Ты не понимаешь, сын… Это мой любимый конь, он погиб, когда тебя еще не было на свете… — Глаза у короля подозрительно заблестели. — Здравствуй, Месяц… — Красно-рыжий конь фыркал и мягкими влажными губами теребил королю ухо.

Вторым оказался жеребец серой в яблоках масти, Град, конь королевы, третьим — черный, как смоль, Малыш. По привычке он сразу полез к Яну в карман за сахаром. У четвертого стойла король с Яном печально замерли.

Белый, как снег, дивной красоты конь стоял смирно, пригнув голову, и грустно прядал ушами.

— Ветер? — высоким трагическим голосом вскрикнула незаметно подошедшая королева. — Это ведь Ветер?!

Не дожидаясь ответа, она выбежала из конюшни на середину двора и отчаянно закричала, оглядывая молчаливые башни замка:

— Ана! Где ты? Ветер уже здесь, девочка моя! Мы ждем тебя! Папа здесь… и Ян…

Ответа не последовало, только встрепенулись птицы на клетках и испуганно залаяли собаки. Король хотел обнять жену, но она вырвалась и побежала в южную башню, где находились комнаты Аны…

До самого вечера королева бродила по замку, как безумная, и искала дочь. Король с Яном, опасаясь за ее рассудок, неотступно следовали за ней. Наконец поняв, что ее усилия напрасны, королева накинула на Ветра уздечку и вывела его из конюшни. Король пытался остановить ее, но королева измученным голосом сказала ему:

— Разве ты не видишь, Властислав? Это как в сказке, придуманной ребенком… Сбывается то, о чем я так мечтала когда-то — прожить с тобой новую жизнь, не делая ошибок… увидеть тебя молодым… и чтобы наш дорогой мальчик был снова жив… И это сбылось! Пусть теперь к нам вернется Ана. Пусть! В сказках всегда бывает только хороший конец…

Она решительно отстранила мужа и повела белого коня за ворота замка. На мосту она сняла с него уздечку, постояла, обхватив руками его теплую шею. Потом изо всех сил шлепнула коня по крупу. Конь заржал и галопом поскакал в долину, в холодные синие сумерки.

— Скачи, Ветер! — обливаясь слезами, кричала ему вслед королева. — И возвращайся вместе со своей хозяйкой!

4.

Рассекая грудью сырую пепельно-серую мглу, Ветер мчался так, будто за спиной у него выросли крылья. Широкая, как река, дорога, ведущая из замка, разбегалась по долине множеством других, но у Аны не было сомнений, по которой из них направить коня. Там, где на краю большого болота два лесистых холма наползали друг на друга, словно столкнувшиеся лбами бараны, в просторной ложбине раскинулся цыганский табор.

Гулко звенела под быстрыми ногами коня подмерзшая земля, мелькали облетевшие темные рощи, сжатые поля, низины и холмы, и когда небо посветлело, всадница наконец различила в белесой дымке впереди себя островерхие шапки цыганских шатров.

Густой едкий дым, смешиваясь с туманом, далеко стелился по округе, и Ана сразу почувствовала неладное — слишком много костров пылало в таборе. У ближайшего из них, где сидели одни мужчины, она спешилась. Лица цыган были хмурыми, каждый держал в руках крепкую палку или длинный нож.

— Почему невеселы? — поздоровавшись, по-цыгански спросила Ана и подсела к огню.

— Вчера черный волк утащил ребенка… — мрачно ответил один из мужчин. — Дину… внучку Михая…

Ана помнила эту смышленую и улыбчивую девочку…

— Больше он не причинит вам зла, — резко сказала она и, взяв за повод коня, пошла по просыпающемуся табору.

Кое-где из шатров и кибиток показывались испуганные детские лица и после сердитого окрика тут же исчезали. Женщины начинали готовить на кострах еду, мужчины занялись лошадьми. Ану приветствовали приглушенными голосами, и она с болью замечала, что страх стер с лиц людей улыбки. У синего шатра ее окликнула пожилая цыганка. Взглянув в осунувшееся лицо девушки, она вдруг тихо ахнула.

— Что, бабушка? — спросила Ана.

— Ничего, доченька… Устала ты очень… Заходи, отдохни у нас… пригласила женщина.

Ана покачала головой и пошла дальше.

— Ты видел ее лицо, Роман? — обернулась цыганка к сыну, который, сидя на земле, чинил конскую сбрую. Женщина понизила голос. — Ана убила черного волка…

У цыгана заблестели глаза, но испуганный вид матери встревожил его.

— И что? — осторожно спросил он.

Цыганка дрожащей рукой издалека как бы прикоснулась к голове удаляющейся девушки и отдернула руку.

— Несчастье, большое несчастье…

— Думай, что говоришь! — буркнул цыган.

Женщина прикрыла рот краем своего большого цветастого платка и, пряча слезы, прошептала:

— Волк укусит ее…

Разыскав Матея, Ана уединилась с ним в шатер, чтобы никто не помешал их беседе. Старый цыган, когда-то пришедший в замок, чтобы сообщить Ане, что она дочь своего народа, молча ждал, пока девушка напьется воды.

— Матей, — заговорила Ана, — табор должен уйти. Как можно скорее…

— Что-то случилось?

— Случилось… Черный волк больше никого не убьет. — Старик слушал, не поднимая глаз. — Но люди из замка могут отомстить за него.

— Они будут искать тебя?

— Да…

— Здесь?

— Да.

— Почему, дочка? — тихо сказал цыган.

— Теперь они решат, что волк — это я… — Ана едва не заплакала, но гнев пересилил обиду и усталость.

Матей горестно покачал головой. Разве такая красота может быть злой? Как же люди не понимают этого?

— Старая Ненила давно нашептывала цыганам, что волк — это король, сокрушенно сказал он.

Ана закрыла лицо руками и заплакала тихо, как больной ребенок…

Без ропота и излишней суеты табор снялся с места и осторожно, путая следы, часто меняя направление, двинулся по укрытой первым снегом долине.

Привыкший к превратностям судьбы кочевой народ легко вводил в заблуждение жителей деревень, так что, доведись преследователям опросить крестьян, одни сказали бы, что цыгане ушли на восток, другие — на север, третьи ответили бы, что не видели, так как табор неожиданно снялся с места ночью, а четвертые просто пожали бы плечами.

Ана переоделась в одежду цыганки, но расстаться с Ветром отказалась и ехала верхом. Ну да, невесело размышлял Матей, глядя, как она гордо покачивается в седле своего вызывающе роскошного коня, ты так же похожа на простую цыганку, как я — на нежную фею…

Ана мрачнела с каждым днем. Все чернее становилась тоска в ее черных глазах. Без слез смотрела она на заснеженные холмы, на скованные ледяным дыханием зимы реки, на людей, с которыми делила путь, и Матею казалось, что она ничего не видит.

Однажды утром, не выдержав, он перегородил ей дорогу своим конем. Ана равнодушно объехала его. Тогда старик достал плетку и больно ударил Ветра. Конь взвился на дыбы и едва не скинул всадницу.

— Что ты делаешь?! — возмущенно закричала Ана, с трудом удерживаясь в седле.

Словно не слыша ее, старик принялся изо всех сил хлестать белого коня. Обезумевший от боли Ветер понесся по полю.

Как сумасшедший, старик свистел, улюлюкал и, не обращая внимания на отчаянные крики Аны, гнал коня по долине, пока тот весь не покрылся пеной. Когда, обессилев от бешеной скачки, Ветер остановился, Ана скатилась на мерзлую землю и зашлась в рыданиях.

Матей медленно подъехал, спешился и помог ей подняться.

— Ты проснулась, дочка? — сказал он. — Ничего, поплачь. А потом вытри слезы.

— Как будто камень на душе… давит… болит… Мне кажется, что моя жизнь кончилась. Или это был сон.

— Просто твоя жизнь переменилась. Эти люди, с голубой кровью, сделали из тебя принцессу, — сердито сказал Матей. Они с Аной догоняли табор, и он был рад, что она наконец заговорила. — Но место цыгана — у костра, в таборе, а не в королевском замке.

— Я вернулась…

Матей покачал головой.

— Ты не цыганка.

— Кто же я? — с усилием спросила Ана.

Бабочка, красивая яркая бабочка, которую не пожалеет зима, хотел сказать Матей.

— Это ты должна понять сама.

— Я пыталась. Но я не могу.

— Должно пройти время, дочка.

— Почему ты называешь меня дочкой?

Матей отвел взгляд.

— Кто-то ведь должен тебя так называть, правда?

Некоторое время они ехали молча, потом Ана посмотрела старику в глаза.

— Спасибо, Матей… — сказала она и, пришпорив Ветра, поскакала вперед. Длинный плащ широкими синими волнами колыхался у нее за плечами.

Не было в таборе девушки красивее и веселей Лолы. Парни просто сходили по ней с ума. А она вдруг привела со стороны чужака. Женщины завистливо вздыхали, глядя на них. И правда, очень уж они подходили друг другу, а любили так, будто знали, что совсем мало времени отведено им быть вместе. Поженили их по цыганскому обычаю, но они сразу ушли из табора. Муж Лолы Матей уж и не помнил, как его звали, — нанялся в работники к мельнику в одной из здешних деревень, домик построил. В то лето табор долго кружил по долине, и Лола иногда приезжала навестить родных. Вдруг что-то не заладилось у молодых, Лола пропала, а когда объявилась, с ребенком на руках, долго плакала и рассказывала матери странные вещи. Муж часто уходит из дома неизвестно куда, возвращается измученный и в таком виде, будто его палками били. По ночам притворяется спящим. Но Лола знает, что он не спит, а только все время вслушивается в темноту ночи. Встанет тихонько, подойдет к окну, но не выглядывает — словно боится. А теперь Лола и вовсе напугана до смерти. Муж сказал ей, что если его не будет пять дней, а ночью она вдруг услышит, что вокруг дома кто-то тихо ходит, пусть она навсегда забудет о нем, не медля дочку отнесет в замок, непременно в замок, а сама возвращается к себе в табор… Мать Лолы от таких вестей сделалась просто больной и кричала, что больше ни за что не отпустит дочь к сумасшедшему, но Лола ночью тайком вскочила на коня и была такова. Ее искали и вскоре нашли… в ячменном поле… мертвую, без ребенка, с зажатой в руке дорогой серьгой… И, страшное дело, тело Лолы было все искусано и исцарапано, будто терзала его бешеная собака, сорвавшаяся с цепи… А в округе сразу стало известно, что король с королевой удочерили девочку.

И разве нужно Ане знать это? Бедной девочке, во второй раз в жизни потерявшей семью? Да Матей скорее даст отрезать себе язык, чем расскажет об этом. И табор молчаливо поддерживает его. Ничего, кроме новой печали, не добавит этот рассказ к участи девушки из замка. Об одном только предупредит Матей Ану. Если когда-нибудь у нее родится ребенок с голубыми глазами и это вызовет недоумение, пусть она припомнит разговор со старым Матеем, улыбнется и скажет: в деда…

И еще он скажет ей: я вижу, дорогая, как часто ты смотришь на высокие горные цепи, перегородившие долину. Очень скоро ты уйдешь от нас. Запомни, дочка, ты теперь одна, и тебе не на кого надеяться. Не смотри на мир такими распахнутыми глазами. Люди злы, завистливы, жестоки. Они непременно захотят отобрать то, что у тебя есть, — красоту и молодость, ведь ты так беззащитна. Прошу тебя, скажет он принцессе, спустившейся из замка в долину, ожесточи свое сердце. Не открывай никому своей души, ранимой и нежной, как поцелуй ребенка, иначе ты погибнешь. Ведь часто то, что на закате кажется важным, на рассвете вдруг теряет смысл, ибо каждый ищет выгоду для себя, и корысть побеждает… Пожалуйста, дочка, послушайся старого цыгана, пожившего на свете! Если вдруг среди ночи тебя разбудит неясная тревога, вскакивай на коня и мчись прочь, потому что это цыганская кровь предупреждает тебя об опасности. Бойся слишком пристального взгляда, мужского или женского, остерегайся навязываемой дружбы, случайного попутчика. Не верь никому. И никогда не считай себя в безопасности — ты одинока, ты бедна, ты красива… Может ли быть добыча более легкой?! Вот о чем скажет Матей девушке с печальными глазами… бабочке, летящей навстречу зиме…

Ана не стала ни с кем прощаться. Долгие проводы — лишние слезы. Догнав табор, она сменила цыганское платье на свой черный мужской костюм и устремила бег коня на восток.

5.

Гору со срезанной, будто ножом, верхушкой нельзя было не заметить даже издали. Она одиноко возвышалась посреди заснеженной равнины. Но добраться до нее оказалось делом непростым — дорогу преграждало круглое озеро с маленькими островками. В его заледенелых зарослях пищала выдра, совсем близко на дерево проворно взбежала рысь. В этой глухой стороне было полно непуганого зверья, и Ана поспешила выехать из-под деревьев на ровное место.

Привстав в стременах, она оглядела нелюдимую местность. Лед на озере был еще слишком тонок, чтобы выдержать тяжесть всадника, а само озеро окружали топи, припорошенные снегом и особенно коварные на излете осени.

Решив не испытывать судьбу, Ана повернула Ветра, сделала большой крюк и в сумерках подъехала к горе. Вблизи она еще больше напоминала огромный каменный стол. Объехав гору, Ана приблизилась к ее западной стороне, спешилась и пошла вдоль нее, пока не обнаружила вход в узкий коридор, ведущий вглубь. Выступ на морщинистом боку скалы делал его совсем незаметным.

Где-то далеко завыли волки. Ана вздрогнула. Достав смоляной факел, она зажгла его и повела коня по проходу, который, расширяясь, привел к небольшой двери, окованной красной медью.

Четыре больших ларя стояли на полу просторной комнаты, скрытой в недрах горы. Ана поочередно открыла их. Сундуки были полны доверху. Золотые перстни, браслеты, пряжки, серьги… ожерелья из кораллов, янтаря, драгоценных камней… венцы из золотой проволоки, слитки чистого серебра, зернистое золото, ссыпанное в чаши…

Блеск этих сокровищ болью воспоминаний отозвался в душе Аны. Отец так хотел, чтобы она была счастлива. Он оставил ей много, даже слишком много… Но она хочет, чтобы ее любили не за деньги.

Ана вынула из уха свою тяжелую серьгу и бережно положила поверх драгоценностей. Она больше не принцесса. Дорогое, любящее лицо матери вдруг встало перед ней.

— Мама… — прошептала она и горько заплакала.

Ветер тихо заржал у нее за спиной. Ана не успела обернуться. Чьи-то сильные жилистые руки сдавили ей горло, и свет померк у нее в глазах.

Горячий воздух накатывал волнами. Сильно болело горло и тянуло руки, связанные за спиной. Ана открыла глаза. У каменной печи, на сваленных грудой дровах, сидел незнакомый молодой мужчина и хмуро наблюдал за ней. Заметив, что девушка очнулась, он подошел и помог ей сесть.

Ана находилась все в той же комнате. Круглые колонны подпирали высокий свод. Прислонясь спиной к одной из них, Ана разглядела незнакомца. У него были длинные русые волосы, остриженные весьма неумело, грустные серые глаза и большие руки, которые он не знал, куда деть.

— Я Гарай, хранитель сокровищ, — без долгих предисловий начал он. — А кто ты?

Ана закашлялась.

— Хранитель? Отец ничего не говорил мне о тебе… — Все больше удивляясь, она смотрела на его поношенный плащ из черного сукна и грубые сапоги из воловьей кожи. Хранитель, а одет, как простой крестьянин…

— Кто твой отец?

— Король Властислав.

— Как тебя зовут?

— Ана.

Гарай встал и подсел поближе, чтобы лучше видеть глаза девушки.

— Почему ты здесь? Одна? Как ты прошла через все ловушки?

— Отец предупредил меня.

— Я хочу послушать. Рассказывай.

— Развяжи меня! — вспылила Ана. — Я не собираюсь ничего рассказывать!

— Тогда я убью тебя, — спокойно сказал Гарай и посмотрел на свои огромные руки.

Горло у Аны все еще болело. Глупо так рисковать, подумала она.

— В правом углу двери небольшое углубление. Я вставила в него кинжал и надавила.

— Дальше.

— На первую ступеньку не наступила, на пятой постояла, досчитала до пяти, шагнула назад, на третью, переступила через три, спокойно шла до шестнадцатой… — Ана говорила еще долго, Гарай внимательно слушал, и морщины на его лбу постепенно разглаживались. — Когда я дошла до конца коридора, я вынула из стены два кирпича и потянула на себя рычаг. Потом вернулась и без опасений провела Ветра…

Гарай кивнул и подумал.

— Зачем ты пришла сюда? Одна? Взять что-то из драгоценностей?

— Приумножить их.

Гарай вскочил и подошел к сундуку, у которого он застиг Ану.

— Проделать такой путь, чтобы положить одну серьгу? — удивился хранитель.

Девушка молчала.

— Хорошо… Последний вопрос… Назови тайное имя королевы.

— Таотис, — тихо сказала девушка.

Гарай подошел и развязал ей руки.

— Повинуюсь тебе, принцесса, — сказал он и неловко поклонился.

… После скромного ужина, предложенного Ане, Гарай принялся чистить ее коня. Ана дремала на звериных шкурах, брошенных прямо на каменный пол.

— Как ты стал хранителем? — сонно спросила она.

— Моя семья уже два века хранит сокровища. Это большая честь для нас. Когда умер мой отец, хранителем стал я.

— Наверное, тебе нравится рассматривать драгоценности?

— Нет, — странным голосом ответил Гарай.

— У тебя есть семья? Дети?..

— Есть. Два сына, старшему десять, младшему три.

— А где твоя деревня?

— В двух днях пути отсюда.

Успокоенная, Ана быстро заснула.

Утром Гарай пошел проводить ее. Ветер в нетерпении приплясывал на месте. Его волновала свежесть зимнего утра, манили раскинувшиеся до самого горизонта белые поля. Конь фыркал, пуская из ноздрей пар.

— Я вернусь за сокровищами, когда стану счастливой, — склонившись из седла, сказала Ана Гараю.

— Желаю тебе счастья, принцесса, — горячо проговорил тот, сжимая в руках свою лисью шапку и кланяясь.

— Прощай, Гарай! — крикнула Ана и пришпорила коня.

Она направилась на запад. Горы вставали впереди очевидным ориентиром, но почему она так убеждена, что ей нужно именно туда? Потому что в долине опасно оставаться, или потому, что она всегда мечтала оказаться там и время пришло?

Ана была недовольна собой. От встречи с Гараем у нее осталось неприятное чувство недосказанного, непонятого. И оно зудит, не давая забыть о себе. Она оглянулась. Хранитель все еще стоял у скалы, и его маленькая фигурка казалась очень одинокой.

Интересно, почему у него такая странная прическа? Довольно неопрятная, словно человек сам себя подстригает. Ана поехала тише. Ты слишком любишь себя, принцесса, вдруг сказала она себе. Тебя разволновал вид золота, и тебе не было никакого дела до человека, оберегающего твое благополучие. Этот потухший взгляд, еле скрываемая тоска в голосе, когда он говорил о детях, — они тебя ничуть не озаботили… Ведь у тебя есть более важные дела!

Она повернула коня назад.

…Печь в сокровищнице слабо теплилась. Гарай сидел возле нее на широкой скамье, обхватив руками голову. Ана бесшумно подошла и тронула его за плечо. Гарай вздрогнул.

— Так я и думала, — тихо сказала девушка. — Ты страдаешь… Из-за чего? — Хранитель молчал. Ана присела с ним рядом. — Пожалуйста, расскажи мне.

— Что тут рассказывать…Три года назад мой отец умер, и я стал хранителем этих сокровищ, — торжественно произнес он, вставая.

— Но в твоем голосе печаль… Здорова ли твоя жена? Дети?

— Не знаю… — сразу сникнув, ответил Гарай.

— Почему? — удивилась Ана.

— Я не видел их три года… Став хранителем, я дал священную клятву не покидать сокровищ. Раз в месяц мне приносят еду, одежду…оставляют в условленном месте… но видеться с кем-то мне запрещено… Мой отец провел в этой комнате всю свою жизнь, и мой дед, и прадед…

Ана потеряла дар речи. Она обвела глазами темное холодное подземелье, где не было ни одного окна, сундуки, набитые несметными богатствами, человека в одежде крестьянина, который не знал, куда девать свои огромные руки. Кровь бросилась ей в лицо.

— Ты тратишь свою жизнь на то, чтобы охранять эти треклятые сундуки? закричала она.

— Я дал обещание.

— Кому нужно твое обещание? Твоей жене? Детям? Старым родителям?

— Королю, нашему правителю. Не смущай меня, принцесса, иди своей дорогой, — крепясь, глухо сказал Гарай. — Я не клятвопреступник.

От острой жалости у Аны защемило сердце. Вряд ли отец даже подозревал о существовании хранителей…

— Вот почему у тебя такой землистый цвет лица — ты, наверное, почти не выходишь на поверхность… Сидишь тут и не знаешь, что творится на белом свете. — Ана поднялась и встала перед Гараем. — Король Властислав умер две луны назад… Мои братья… Ян и Кор… тоже умерли… Я единственная наследница престола, и мне единственной отец оставил эти сокровища. Встань на колени, хранитель! — Смущенный услышанным, Гарай опустился перед Аной на каменный пол. — Освобождаю тебя от данной тобой клятвы и запрещаю появляться в этом подземелье под страхом смерти. Повелеваю тебе вернуться домой, пахать землю… растить детей… — Ком встал у Аны в горле. — Прости меня за эти три года…

Гарай повалился Ане в ноги и, глухо рыдая, принялся целовать ее сапоги.

— Будь счастлива, принцесса… — все повторял он. — Бог наградит тебя за твою доброту…

6.

…Ястреб в небе… качающиеся желтые колосья… страшное лицо, мелькнувшее совсем рядом… Убирайся! Факелы… звон оружия… тепло огня… кони… собаки… звуки клавесина… тихий смех… У тебя красивое платье, Ана… Застольные песни… запах благовоний, дыма, промокших под дождем плащей… Какой скользкий этот пол, осторожнее, Ана! Звуки охотничьего рога… отец… возбужденное загорелое лицо… Пора спать, дети… Я спою вам песню…"…Ты вернешься, дорогая… ты взойдешь на этот зеленый холм… я обниму тебя… и мы никогда не расстанемся, пусть даже солнце собьется с пути и ночь прогонит день… Что ж, пусть тогда звезды приблизятся к нам и освещают нам дорогу…"

… Мама, ты сейчас далеко и беспокоишься обо мне. Прости меня, прости, прости. Я не могла найти слов для расставания с тобой. Просто поверь, что это было необходимо. Я всегда помню и думаю о тебе. Ты знаешь, моя жизнь сейчас непроста, но я независима и здорова — ты всегда говорила, что это самое главное…

…У жизни оказалось много сторон, некоторые из них обрушились на нее с беспощадностью врага. Сменив дорогие одежды на простые, всегда закрывая от любопытных глаз нижнюю часть своего лица, она пересекала родную долину, с каждым днем приумножая свой опыт выживания. На постоялых дворах она требовала отдельную комнату и крепко запирала дверь. Ловкий удар кинжалом, которому обучил ее отец, уже дважды спасал ее от гибели. Пояс с зашитыми в него золотыми монетами, быстрый конь и удача помогли ей через три долгих месяца оказаться по ту сторону горных хребтов.

Она уже здесь, в краю ее грез. Но радости от этого не испытывает. Здесь те же, что и на родине, холмистые равнины, озера, реки, бревенчатые избы, крытые соломой… замки на скалистых утесах… Говорят, по берегам рек моют песок, добывая золото, но не похоже, что край этот процветает, слишком жалобные песни поют женщины в селениях, слишком суровы взгляды у мужчин. Здесь ее не ждут, и впереди — бесконечное белое пространство, чужое и неприветливое. Но она едет по нему, вперед и вперед — лишь бы не оглядываться на далекие горные цепи.

Ледяное крошево, сыпавшееся с неба, сплошной белой завесой обволакивало всадницу. Ветер то и дело проваливался в глубокие сугробы, и Ана отчаянно пыталась найти дорогу в этой непроглядной тьме. Наконец ветер донес до нее слабый запах дыма — верный признак жилья. Она повернула коня и вскоре выехала на задворки занесенного снегом селения. Деревенька была совсем маленькой, в несколько бревенчатых изб с соломенными крышами. Она подъехала к ближайшей избе, спешилась и постучала в наглухо закрытое ставнями окно.

В доме было тихо, но через несколько мгновений глухой мужской голос через дверь настороженно спросил:

— Кто?

— Пустите на ночлег, я вам заплачу, — крикнула Ана.

За дверью послышались глухие голоса, спорили мужчина и женщина. Женщина говорила испуганно, мужчина успокаивал ее.

— Я очень замерзла, пустите, — снова крикнула Ана, изнемогая от усталости.

Наконец дверь приоткрылась, и в нее выглянула молодая симпатичная женщина. Держа в руках восковую свечу и кутаясь в вязаную шаль, она пыталась разглядеть в темноте ночную гостью. Ана выступила вперед. Увидев ее лицо, женщина выронила из рук свечу, вскрикнула и отскочив, захлопнула дверь. Ана услышала, как она испуганно запричитала.

— Убирайся, Дора! — озлобленно крикнул через дверь мужчина. — Не смей стучаться в наши дома, иначе я соберу всех мужчин нашего селения, и тебе не поздоровится! — В его голосе был страх.

— Я не Дора, — опомнившись, закричала Ана. Яростные порывы ветра толкали ее в спину и валили с ног. Она уже давно не чувствовала пальцев рук. — Я не знаю, кто такая Дора! Пустите переночевать, неужели у вас нет сердца? Я замерзну у вас под дверью! Мне некуда идти!

Женщина за дверью запричитала еще сильнее, и Ана услышала, как в доме заплакал ребенок. Через некоторое время мужчина приоткрыл дверь. В руках он сжимал топор. Женщина сзади светила ему свечой.

— Посмотрите на меня, я не Дора, — с отчаянием повторила Ана.

Пристально взглянув в ее лицо, мужчина что-то негромко сказал женщине. Та выглянула из-за его спины и нехотя признала:

— Вроде и правда, не она…

Ану впустили в дом. Хозяин увел Ветра под навес. В тесной полутемной комнате, где в колыбели, подвешенной к потолку из отесанных бревен, лежал ребенок, хозяйка помогла гостье скинуть обледеневший плащ, усадила ее за стол и подала глиняную чашу с горячим медовым напитком. Покачав ребенка и перекинувшись парой слов со стариком на лежанке в углу, она села прясть пряжу. Вскоре в дом вернулся хозяин.

— Не обижайся на нас, — сказал он Ане. — Не за ту тебя приняли. За Дору.

— Почему так боитесь ее? — спросила Ана, растирая окоченевшие пальцы.

— Шляется по озерам и лесным болотам, которые честные люди обходят стороной, — кому ж охота попасться русалкам в руки? — буркнул мужчина. Беда с ней всегда ходит рядом, и всякая грязь к ней липнет. Притягивает к ней злых людей, вечно они рядом с ней трутся…

— Ужа унесет из-под порога — только пусти ее в дом… — пугаясь самой этой мысли, торопливо добавила хозяйка.

— Зачем же? — спросила Ана.

— Скверная девка, отчаянная… Она самого лешего схватит за космы и заставит плясать, — сказал старик со своей лежанки. — Она незаконнорожденная. И вроде дочь самого Сохора…

— Сохора?

— Соседнее королевство, — пояснил хозяин дома. — Наши враги извечные… Сохор пока молод был, лютовал сильно, воевал со всеми подряд. Много чужих земель присоединил к своим. Непосильной данью облагал народ брал по кунице с каждой сохи… Если осаждал какой замок, осажденные кости ели, но живьем не сдавались — знали, что смертью умрут жестокой. Потом, видно, в наказание за душегубство, немощь на Сохора напала, видать, всю свою силу на злобу извел, стал беспомощным, как цыпленок. А детей у него в каждом замке по паре, и все от разных жен. — Мужчина взглянул на жену, та презрительно фыркнула. — И все — хилые, немощные или полоумные. Само небо против того, чтобы род его поганый продолжался. Ну, а Дора — дочь одной из его любовниц, Годки. Правда, люди говорят, будто и не дочь она ему вовсе. Но Годка на своем стояла, пока не отравили ее завистницы. Многим она поперек горла была — отличал ее Сохор. Вот как-то вспомнил Сохор про свою былую славу, велел собрать войско большое, но кто возглавит его? У самого сил нет. Собрал детей. Все глаза отводят. И только Дора вскочила на коня, ей еще и десяти не было, замахала своим детским мечом: "Я поведу вас!" И так угодила старику, что больше ни дня не мог жить он без этой бедовой девчонки. Да только она в тринадцать лет влюбилась в какого-то бродягу и сбежала из замка. Сохор проклял ее и запретил даже имя ее упоминать. Уже с год как она вернулась, потрепанная, злобная… голова вся в шрамах… А жадная… — Мужчина покачал головой. — Все пытается пробиться к Сохору, но тот уперся — не желает видеть ее. Теперь она рыщет, как бешеная собака, по полям и лесам, ищет, чем поживиться. Недавно ее здесь видели. Вот мы и подумали на тебя.

— Похожа ты на нее немного, — с каким-то сомнением проговорила женщина. — Она тоже черноглазая, люди говорят… А языком, как змея, жалит.

Зимний день блистал снежным великолепием и слепил яркими бликами. От самого горизонта, где возвышалась синеющая гряда Козьих гор, широкой белой лентой по белому полю вилась река. Ана медленно съезжала с отлогого холма, когда пустынная снежная равнина вдруг огласилась резкими криками и свистом — как тучи в ветреный день, неслись по полю всадники с обнаженными мечами. Они гнались за одиноким седоком, и его гнедой конь, красновато-рыжий, с черным хвостом и гривой, выбивался из сил. Погоня мчалась за ним по пятам.

Всадник резко повернул своего коня, намереваясь спуститься к реке, и поскакал прямо в сторону Аны. Девушка наконец разглядела, кого настигал целый отряд сильных, хорошо вооруженных мужчин, — это был худенький испуганный мальчик, одетый в черное. Увидев Ану, он жалобно закричал:

— Помогите!

Услышав его крик о помощи, всадники впали в ярость и принялись осыпать мальчика всеми возможными ругательствами. Ана застыла в замешательстве, не зная, как ей поступить — силы были слишком неравными. Мальчик тем временем уже почти спустился к реке, но, к несчастью, конь поскользнулся на снежном склоне, скатился вниз, увлекая его за собой, и придавил мальчику ногу. Тот безуспешно пытался высвободить ее. Мужчины радостно закричали. Ана подъехала, быстро соскочила с коня и помогла беглецу подняться. Оглянувшись на всадников, спускающихся с горы, он, прихрамывая, побежал к реке.

— Подожди! — крикнула ему Ана, но он даже не остановился.

Больше не мешкая, Ана вскочила на Ветра и поскакала вправо, собираясь обогнуть гору. Солнце светило ей прямо в глаза. Улюлюканье за спиной заставило ее обернуться и придержать коня.

Мальчик добежал до реки. Ее высокие обрывистые берега не оставляли всадникам ни малейшей надежды настичь его — лошади просто не смогли бы спуститься вниз. Ловко, как куница, мальчик скользил меж валунов и вскоре очутился у самой кромки льда. Мужчины за его спиной злорадно засвистели: река в этом месте зияла широкими полыньями из-за бьющих на дне горячих ключей. Белесый пар курился над излучиной. Ана увидела, как всадники, убрав мечи, выхватили луки. Затравленно закричав, мальчик отчаянно бросился вперед, как заяц, петляя между полыньями. Хрупкий зеленоватый лед у него под ногами трещал и крошился, но мальчик, не останавливаясь, несся по нему, не замечая свистящих за спиной стрел, и через несколько минут оказался на той стороне реки. Он быстро вскарабкался на берег, встал, широко расставив ноги, и крепко сжатым маленьким кулачком замахнулся на своих преследователей. Ана засмеялась. Всадники, хмуро взглянув в ее сторону, излили свой гнев яростными криками:

— Ты еще встретишься на нашем пути, ведьма! — кричали они мальчику. Земля откажется носить тебя, проклятое отродье, и ты попадешься в яму для волков, которую мы выроем для тебя! А хищные птицы выклюют тебе глаза, Дора!

Ана пораженно слушала, не замечая, что часть всадников, отделившись от отряда, спускается по другой стороне холма, чтобы перехватить ее. Когда она опомнилась и пришпорила коня, было уже поздно — они мчались навстречу ей.

Ветер испуганно ржал, на ходу откидывая назад голову, но Ана не могла остановить его бег и зачарованно глядела, как всадник во главе отряда, одетый в широкий черный плащ, из-под которого сверкала кольчуга, с побелевшим от бешенства лицом достает из колчана стрелу и натягивает лук. Когда стрела, пропев, пронзила ей грудь, она смотрела в его почти прозрачные, светло-голубые глаза.

7.

— Боги… Я в жизни не видел такого красивого лица…

— Будешь болтать или дело делать?

— Да-а… выстрел меткий….

— Замолчи!

— Повязка была слишком слабой. Она потеряла много крови. Вряд ли выживет.

— Не понимаю, зачем я кормлю тебя?

— Разве я принес мало пользы своему королю?! Когда прошлой осенью свирепый вепрь сбил с ног моего короля, разве не старый Страба зашил его раны и ночи подряд не смыкал глаз, готовя чудодейственные мази?

— Болтун! Смотри, она открыла глаза. Дай ей что-нибудь попить.

Большая полутемная комната в тусклом лунном свете, казалось, не имела границ. С некогда позолоченных дубовых балок здесь свисали обветшалые драпировки, местами затянутые паутиной; к удушливым, спертым запахам редко проветриваемого помещения, пыли, запустения примешивался сладкий запах воска от оплывающих свечей, сливаясь в один-единственный, который нельзя было спутать ни с чем, — запах бедности.

Странные тени незнакомого места, смутный шепот и словно чье-то постоянное дыхание тревожили больную девушку, чей организм сопротивлялся смерти. Лихорадка изматывала ее. Лишь на короткие мгновения она могла различать в своем горячечном полузабытьи мужские и женские лица чужих людей, с трогательной почтительностью ухаживающих за ней. И тогда она понимала, что все считают ее приговоренной. Это молчаливое сочувствие волновало ее, и временами ей казалось, что она снова в далеком призрачном замке над долиной…

…Старые рощи и тихие равнины… ранние сумерки… скрип подъемного моста… яркая осенняя листва под ногами… Ян, мой мальчик! Держите ее… Возьмите птицу… Я люблю тебя, отец… Сверкающая золотом сбруя… роскошный пояс… Олень загнан, мой правитель… перья цапли — в крови… Не покрывай оборотня, король! Резкий, хищный поворот головы, пригнутой, как перед прыжком… немигающий взгляд… Ты мне нравишься живой… Живой. Ночной ветер, шелест ветвей и крадущаяся среди деревьев тень… Это я… Это я! Горькая отрава воспоминаний…

…Красная запыленная портьера под самым потолком, рядом с широким ложем, на котором лежала Ана, шевелилась, словно под ней ползла крыса или кошка. Ана не отрываясь смотрела на нее и пыталась слабой рукой нашарить на своем поясе кинжал.

Послышались звуки шагов. В комнату стремительно вошел высокий молодой мужчина. Он окинул взглядом покои, освещаемые неярким светом ненастного зимнего дня, и, что-то разыскивая, прошелся вдоль стен, заставленных потемневшей от времени мебелью. Потом мельком взглянул на постель и удивленно хмыкнул: больная пришла в себя. Он подошел и, плотно сжав губы, молча постоял, разглядывая девушку. Ана тоже рассматривала его. Мужчину нельзя было назвать красивым, но его горделивый мужественный вид притягивал взор. Мрачный, беспокойный взгляд светло-голубых глаз выдавал скрытую тревогу — словно какой-то тайный недуг подтачивал его здоровье. У мужчины были вьющиеся русые волосы и борода. Одежда говорила о его высоком положении.

— Я едва не убил тебя, — с горькой улыбкой произнес он. — Я не понял, что это была женщина. Я не воюю с женщинами.

— А Дора? — едва слышно спросила Ана.

Лицо у мужчины исказилось.

— Это не женщина. Это бешеная собака. Как тебя зовут?

— Ана.

— Я хочу, чтобы ты поправилась. Но зачем ты помогла Доре? — спросил он посуровевшим голосом.

— Я думала, это ребенок…

— Ты нездешняя? Откуда ты?

Ана молчала. Рядом с ее ложем, подняв облако пыли, вдруг с шумом оборвалась и рухнула на пол портьера. В складках темно-красного бархата, чихая и пытаясь выбраться, копошилось какое-то живое существо.

— Муха! Вот ты где, негодяй! — воскликнул мужчина.

Он схватил портьеру, сильно ее тряхнул, и оттуда с проклятиями вывалился разъяренный ушибами человечек. Одет он был в ветхий серый балахон, подвязанный веревкой. Ухваченный мужчиной за шиворот, он яростно сопротивлялся этому унижению и орал разбитым в кровь ртом, будто его разрезали на куски:

— Пусти! Я убью тебя! Прочь от меня руки!

Мужчина захохотал, встряхивая карлика так, словно хотел выбить из него пыль. Тот болтался в его сильных руках, будто тряпичная кукла.

— Пусти его, — слабым голосом сказала Ана. — Ему больно…

Карлик перестал орать и уставился на девушку своими большими, немного навыкате, серыми глазами. Его лицо не было безобразным, но несколько багровых шрамов пересекали лоб.

— У тебя появилась защитница, а, Муха? — весело сказал мужчина. — А ну-ка, говори, негодяй, зачем ты поранил Рогача? Зачем располосовал ему ухо?

— Я убью его! — снова завопил карлик.

— Ты другие слова знаешь? — уже раздражаясь, сердито спросил мужчина. — Все. В корзину.

Выражение яростной непримиримости на лице карлика сменилось растерянностью и детской беззащитностью. Он замолчал и вдруг тихо и жалобно заплакал.

— Посидишь в корзине, ничего, — строго сказал мужчина и повернулся к Ане. — Он боится высоты, а корзина на шесте. Специально для него.

— Пусти его! — гневно сказала Ана и попыталась сесть в постели.

Мужчина внимательно взглянул на нее, кивнул, опустил карлика на пол и вышел.

8.

Через две недели глубокая рана в груди почти затянулась, и Ана уже могла вставать и медленно ходить по замку. Построенный по обычаям времени среди скал, с одной стороны он был защищен крутой скалой, с другой — рвом и валами. На валах стояли высокие бревенчатые стены с вышками, с которых дозорные бдительно озирали окрестности. Каменный мост, перекинутый через ров, упирался в тяжелые ворота, запирающиеся на бревно. Над ними тоже стояла вышка. Из узких окон единственной, почти бесформенной, башни открывался вид на покрытую снегом равнину, селения, теснящиеся по ходу реки, леса, застывшие в своем зимнем оцепенении. Черно-белый пейзаж был унылым, дни пасмурны.

Замок знавал лучшие времена. Бедно одетая многочисленная прислуга была вечно голодна. Следы запустения лежали на всем, и былая роскошь, теперь потускневшая, казалась горьким упреком нынешним хозяевам замка. Расшатанные деревянные плиты пола скрипели под выцветшими коврами, обивка стен поблекла, большие каменные печи страшно дымили, но запах дыма хотя бы заглушал запах сырости и мышей.

Обитатели замка сносили тяготы бедности с достоинством, вызывающим у Аны восхищение. Дружина короля Далибора была немногочисленной, но хорошо вооруженной и организованной. Это были суровые воины, которые видели свое предназначение в служении родине. В замке царил культ оружия. Оно было развешано повсюду на колоннах, украшенных резьбой и искусной росписью. Щиты, мечи, копья вперемежку с рогами зубров и лосей составляли главное украшение замка.

Ане бродила по обширным задымленным залам, и, заслышав издали шуршание складок ее длинного пышного платья, обитатели замка радостно приветствовали ее. Ни для кого уже не было секретом, что король влюбился в прекрасные черные глаза, всегда печальные.

Рядом с Аной привыкли видеть грустного большеглазого карлика, который, как собачонка за добрым хозяином, всюду неотступно следовал за ней. Он был ни молодым, ни старым. Он не знал своих родителей, много скитался и погиб бы, не подбери его король прошлой зимой замерзающим на пустынной дороге. Вместо благодарности он испытывал к своему спасителю странную неприязнь, словно это король был виноват во всех его несчастьях. Между ними существовало какое-то нелепое соперничество, борьба, которая чрезвычайно забавляла короля. Только появление в замке Аны на время примирило их.

Ана сшила для Мухи одежду воина, и теперь карлик горделиво вышагивал по замку, придерживая на поясе крошечный кинжал и бросая по сторонам дерзкие взгляды.

— Ты должен уметь защитить себя, — говорила ему Ана.

По ее просьбе, для него смастерили маленький лук и настоящие стрелы. Он быстро выучился метко стрелять и теперь ловко отбивался от Рогача, необычной породы пса, которого привезли королю откуда-то издалека. Рогач был огромен и необыкновенно злобен, и когда его спускали порезвиться на воле, весь замок трепетал.

Но это серое чудовище, с гладкой шерстью и остро торчащими на массивной голове ушами, с огромной, постоянно раскрытой красной пастью, робело при виде Аны. Всегда бесстрашный, Рогач замирал на пороге ее покоев, долго стоял в нерешительности, а, дождавшись ее внимательного взгляда, терялся, отводил глаза и, поджав хвост, спешил уйти. Муха провожал его радостными воплями.

Ломающимся голосом, то глуховатым, то свистящим, похожим на шелест ветра, этот маленький человечек рассказывал Ане удивительные сказки, рожденные его неприкаянной жизнью, полной тревог, и потому особенно трогательные. Она слушала его, прикрыв глаза и отрешась от всего вокруг; болезненная бледность покрывала ее лицо, и в такие минуты король, цепенея от безотчетной тревоги, целовал ее тонкие прозрачные пальцы. Не проходящая печаль в ее глазах, какая-то тайна, витающая над ней, распаляли его воображение, и с каждым днем король все сильнее привязывался к этой странной, нежной, сдержанной в словах девушке. Он редко улыбался ей, потому что ее красота, весь ее необычный облик слишком волновали его.

— Благословенная земля… На юге страны особенно много золота, Козья гора богата серебряной рудой, но Сохор отвоевал ту часть. Он все богатеет мой народ бедствует… Он силой отобрал у нас почти все рудники — то, что было создано тяжелым, упорным трудом, добыто потом и кровью… Мой слабый духом отчим трусливо отдал Сохору то, что не имел права отдавать. И теперь ночь без конца над родиной… бедность, болезни, горе… — говорил Далибор Ане. Они медленно ехали верхом и смотрели на беспредельную белую даль, на цепи гор с их заснеженными пиками и безмолвные леса. День был безветренным, но хмурым. Две одинокие птицы кружили в небе у них над головами.

— Я слышала, по берегам рек моют золотой песок.

Далибор покачал головой.

— Все хотят разбогатеть… Нивы и сады поросли сорной травой, потому что больше никто не хочет их возделывать — все ищут золото. Деревни пустеют. Хлеба мало, и его покупают втридорога у соседей. Старейшины ропщут, но мы не можем ничего изменить.

— Вы не можете воевать с Сохором?

— Нам не на что вооружить войско. Проклятая бедность!

— Должен быть выход. Нужно привлечь соседей и объединиться против Сохора.

— Разумные речи. Только не с кем объединяться. Соседи слева никогда не пойдут против Сохора, они тоже разорены. Властислав умер. — Ана искоса взглянула на Далибора. Глядя прямо перед собой, он продолжал: — Позади, за огромным болотом, которому мы не можем найти конца, глухие леса. Там еще во множестве водятся лани и зубры. Там живут другие племена, что говорят на непонятном языке. Зачем им умирать за нас? А справа — большая страна, раздираемая кровавыми распрями, им тоже не до нас. Если Сохор надумает сейчас воевать с нами, мы станем его вечными данниками…

Ана с тревогой взглянула на Далибора, но ничего не сказала. Король повернул коня, и они направились через небольшой лесок к замку.

Трое всадников незаметно следовали за королем и его спутницей.

— Нужно поворачивать назад, Дора, — сказал один из них. — Еще немного, и нас заметят. Мы и так ведем себя глупо.

— Закрой рот, Ярош. Тебя никто не спрашивает. Не зли меня, — не глядя на говорящего, хриплым голосом быстро ответила маленькая женщина, восседающая на гнедом жеребце, и ее рука привычно метнулась на пояс, где в ножнах висел кинжал.

— Совсем спятила, — буркнул себе под нос мужчина, но воздержался от дальнейших речей и отстал, чтобы оказаться у женщины за спиной.

Подавшись немного вперед, та с жадным любопытством вглядывалась в высокую, статную фигуру Далибора, скользящую вдалеке среди деревьев. Король, одетый в черный плащ, отороченный мехом, держался в седле очень прямо. Нет, ни у кого больше Дора не встречала такой благородной осанки и скупости жестов, говорящих о высоком происхождении и привычке повелевать. Она видела, как он умеет стрелять из лука и биться на мечах… А его мрачный, пылкий взгляд — бездна гордости!.. Он переворачивает всю ее душу… Взгляд воина… повелителя… Только этот мужчина мог бы сделать ее кроткой и послушной… безропотной рабой… Ты будешь моим, Далибор, с замирающим сердцем твердила про себя Дора.

— Кто это с ним? — вдруг обратила она внимание на спутницу короля.

— Женщина, — осторожно ответил Ярош.

Это слово привело Дору в ярость.

— Витт, убей ее, — приказала она второму всаднику, молчаливому рябому мужчине. Тот спокойно кивнул и вынул из ножен меч. — Ярош отвлечет короля. А меня здесь нет. Поняли? — И она поскакала назад, чтобы укрыться в кедровнике.

… Ярош сделал большой крюк влево, чтобы незамеченным оказаться рядом с королем. Витт в это время обогнул лесок справа. Неожиданно им обоим повезло: перед королем и женщиной возник глубокий лог. После короткого шутливого спора, с какой стороны его объехать, они разделились. Король поскакал к Ярошу, а его спутница — прямо в руки к Витту.

Не мешкая, Витт пришпорил своего серого крапчатого и на всем скаку вылетел на всадницу. Но она уже была готова к неожиданной встрече: в ее руках невесть откуда появился небольшой узкий меч, и она принялась отбиваться им от нападавшего. Кони, испуганно храпя и взрыхляя копытами снег, бок о бок кружились по кругу. Услышав возгласы и звуки борьбы, король резко осадил своего жеребца и развернулся. Ярош на расстоянии поскакал за ним, наблюдая за ходом событий.

Витт ожесточенно нападал, но женщина ловко уклонялась от его прямых тяжелых ударов и проворно парировала косые. Неожиданно она перекинула меч в левую руку, сделала резкий выпад, а когда Витт, защищаясь, поднял свой меч, мгновенно ударила его в живот чем-то зажатым в правой руке. Витт покачнулся, выронил меч и схватился обеими руками за рану. Кровь ярко окрасила его одежду, тут же застыв на морозе. Он пробовал удержаться в седле, но не смог и тяжело рухнул на землю.

Ярош помчался прочь. Король не стал его преследовать, он торопился к женщине, которая спешилась и склонилась над Виттом.

— Ана! — в тревоге закричал он. — Отойди от него!

Ярош налегал на плетку и не мог отделаться от странных мыслей. Ему все казалось, что когда-то он уже это видел: в левой руке меч… короткий замах правой и — резкий, как вспышка молнии, снизу вверх косой удар кинжалом…

И вдруг его самого словно ударили.

— Властислав? — оторопело произнес он и на ходу обернулся, чтобы еще раз взглянуть на женщину.

Рана в груди Аны снова открылась после нападения. Она бредила, никого не узнавала. Король ходил черный, с трудом понимая, что ему говорят. Муха, забившись в угол, за портьеру, часами сидел там неподвижно, вслушиваясь в прерывистое дыхание больной, ее бессвязные слова и наблюдая за королем, который день и ночь мерил комнату шагами. Через неделю Ана наконец пришла в себя, но Страба, понимая, что это лишь передышка перед концом, решился на разговор с королем.

— Больше нельзя тянуть, мой правитель, — тяжело вздохнув, сказал он. Нужно прижечь рану каленым железом.

— Это поможет? — выдавил из себя король.

— Я надеюсь. Но… будем готовы ко всему… Она может умереть и во время прижигания…

— Ты спятил, раз предлагаешь мне такое, — страшно улыбнувшись, сказал король и похлопал лекаря по плечу.

— Это единственный выход, — твердо сказал Страба. — Если мой король хочет, чтобы девушка выжила. Мой отец только так лечил безнадежных больных — или они навсегда излечивались, или их страдания заканчивались быстрее…

Король захохотал. Страба опустил глаза и стоял молча.

— Я согласен, — неожиданно прервав смех, сказал король.

Ана лежала на кровати, вытянувшись и закрыв глаза. По комнате бесшумно сновали люди — она не замечала их. Принесли жаровню, на которую положили короткий железный прут. По знаку Страбы, прислуга покинула покои.

— Кто это сделает? — вполголоса спросил король.

— Я попросил Бивоя, — сказал Страба. — Руки привяжем полотенцами, а на ноги сядет кто-нибудь из его лучников.

Услышав их разговор, Ана открыла глаза. Ее больной взгляд привел короля в смятение. Она приподнялась на локтях, и, увидев жаровню и склонившегося над ней короля, вздрогнула и вся сжалась.

— Уберите огонь… У меня болят руки… — едва слышно сказала она.

— Ана…

— Ты будешь меня пытать? — шепотом спросила она короля.

Король стиснул зубы, резко повернулся и вышел.

— Позовите Бивоя, — сказал Страба.

… Король широкими шагами метался по коридору. Приближенные и прислуга в молчаливом ожидании понуро стояли вдоль стен. За дверью, ведущей в комнату Аны, была тишина. Она тревожила всех еще больше, чем если бы оттуда доносились страшные крики.

Ожидание стало совсем невыносимым, когда дверь неожиданно отворилась. Вышел Бивой, немолодой черноволосый военачальник вместе с несколькими своими лучниками, и сразу вслед за ними — Страба. Король замер на месте.

— Мы всё сделали, — ни на кого не глядя, негромко сказал лекарь.

Покачнувшись, король перевел дух и шагнул к дверям, вслед за ним бросились остальные. Ана полулежала на кровати. Взгляд ее черных глаз, под которыми залегли тени, был холодным и застывшим, словно жизнь уже покинула ее измученное тело. Только слабо подрагивали пальцы рук, лежащих поверх атласного одеяла.

Король в нерешительности остановился у постели.

— Больно, Ана? — пытаясь скрыть тревогу, наконец выдавил он.

Не узнавая, она взглянула на короля и поднесла к глазам свои ладони.

9.

Дора нещадно хлестала коня, который все сильнее хромал на заднюю правую ногу — отряд всадников, за которым она тайно следовала уже больше часа, уходил по заснеженной равнине. В сумерках ей труднее будет продвигаться, чтобы не отстать, а тут еще захромал конь… Всадники были гонцами, причем, королевскими. Они что-то везли в большой крытой повозке, охраняемой со всей тщательностью, на какую только были способны эти отцовские остолопы-ратники, разжиревшие от безделья, разнежившиеся от сытой жизни. Они и в седле-то держатся кое-как, того и гляди вывалятся… В Доре бушевала злость. А королевская дочь, как нищая, бездомная бродяжка, скитается в поисках куска хлеба! Но когда-нибудь этой несправедливости будет положен конец. Дора твердо верила в свою судьбу.

Отряд остановился на ночлег у трех одиноких сосен, наполовину заметенных снегом. Дора укрылась в овраге и ждала до ночи, благо мороз был слабым, а под седлом коня — теплая звериная шкура, свисающая почти до земли. Под ней Дора и отсиживалась. Она с малых лет научилась выживать в открытом поле, прятаться и появляться в неожиданный момент, убивать без жалости и притворяться обиженной. Она давно усвоила людские привычки, поэтому сейчас просто терпеливо ждала, когда ночных дозорных, выставленных у повозки, сморит сон.

…Луна неторопливо плыла в облаках. Проникнув в спящий лагерь, Дора подкралась к повозке, отогнула меховой полог и юркнула внутрь. Она быстро ощупала длинный узкий ящик, занимающий всю повозку. Судя по количеству сопровождающих его, поклажа дорогая… Хорошо бы, если б это были драгоценности…

Дора открыла обитую бархатом крышку. В темноте нельзя было разобрать, что лежит внутри. Она приподняла полог, и лунный свет озарил таинственный предмет, охраняемый отрядом ратников. Он засверкал, как блики солнца на воде, как самый большой алмаз в короне ее отца… Дора с трудом сдержала радостный возглас. Лучшей новости она не могла получить!

Она вернулась к своему коню и снова забралась ему под брюхо. Радостное возбуждение не давало ей уснуть. Гонцы объезжали земли Сохора с большим королевским мечом! Она помнила его, этот большой, почти в человеческий рост, сверкающий железный меч, выставленный в тронном зале как символ могущества и власти королевства! Сколько раз, еще девочкой, Дора, подставив скамью, гладила его осыпанную драгоценными камнями рукоять, разговаривала с грозным и безмолвным оружием и лелеяла свои мечты…

Наконец-то… Наконец-то отец собрался повоевать… Королевские гонцы повезут меч по селам и деревням, и, завидев его издали, в страхе заплачут женщины и возрадуются мужчины, стосковавшиеся по настоящему делу. С нетерпением они наточат свои мечи, навострят копья, натянут новую тетиву на луки и изготовят стрелы. Они выберут коней получше, бросят под расписные седла звериные шкуры и привяжут к ним молоты и тяжелые палицы. Они вденут в уши серьги, наденут кожаные наколенники, косматые шапки и шлемы из бычьей кожи с железным обручем, прикроются щитами, крест-накрест окованными красной медью. Всех, кто ростом выше него, соберет меч под знамена Сохора! Зазвенят стремена, уздечки и шпоры, и долго будут рыдать женщины вослед устремившимся на кровавую сечу… Нетрудно будет им доскакать до поля битвы — труднее вернуться обратно…

Дора не спала до утренних стаявших звезд.

— Война без пощады… Заплачут по прежним временам… Дань будут платить золотом, полотном, мехами, медом, породистыми жеребцами… Острите мечи! — опьяненная запахом близкой и жестокой схватки, мстительно говорила она в темноту ночи воображаемому войску, собираемому Сохором, и смеялась своим визгливым смехом, неприятным, как холод металла…

Огромными прыжками Рогач мчался по замку. Его грозный вид и лай наводили ужас на обитателей замка, и все спешили уйти с его дороги. Муха во весь дух улепетывал от него, крича на бегу:

— Ана! Ана!

Рогач настиг его у самых покоев Аны, ударил тяжелыми лапами в спину и, завалив, со злобным рычанием принялся трепать. Защищая руками лицо и горло, Муха не мог воспользоваться своим крошечным кинжалом и только надрывался истошными воплями. Ана рывком распахнула дверь и, встав на пороге, крикнула:

— Рогач!

Дернувшись, как от удара плети, пес разжал челюсти, а когда девушка подскочила к нему и замахнулась, съежился, припав к полу. Карлик несвязно причитал, ощупывая окровавленными ручками свой разодранный камзол из зеленой парчи, сшитый для него Аной.

— Убей его, Ана… — все всхлипывал он, пытаясь приставить к месту оторванную полу.

Ана не ударила Рогача. Словно очнувшись ото сна, она удивленно взглянула на скулящую у ее ног собаку и страдальчески сдвинула брови.

— Рогач… — тихо позвала она и, склонившись, осторожно прикоснулась к голове пса.

В страхе прикрыв глаза, Рогач сотрясался мелкой дрожью, потом, словно решившись, покорно опустил голову и подставил Ане шею…

— Уйди! — с непонятной яростью закричала девушка и бросилась в свои покои. Муха отполз в сторону, кое-как поднялся и заковылял вслед за ней.

Необыкновенной красоты свадебное платье, благоухающее неземными ароматами и украшенное по низу цветами из драгоценных камней, само было похоже на волшебный цветок, неожиданно распустившийся в этом мрачном замке. Оно стояло на деревянной подставке в комнате Аны. Золотая сетка, нежная, словно сотканная из паутины, и усыпанная круглыми изумрудами, покрывала пышную юбку из тончайшей драгоценной тафты, белой, как пена, а расшитый жемчугом узкий корсаж переходил в высокий прозрачный воротник, колеблющийся при малейшем дуновении.

— Его начали шить в тот день, когда я родился. Его шили для тебя. Примерь его… — обходя платье со всех сторон и любуясь им, говорил Далибор Ане, которая безучастно сидела в кресле. На полу у ее ног пристроился Муха. — Ты слышишь? — Ана кивнула. — День выбора невесты — старый обычай, и мы должны его чтить, даже если я уже выбрал свою невесту. Примерь платье. Боюсь, оно будет тебе немного велико, ты так похудела, — озабоченно сказал король. — Швеи подгонят его по твоей фигуре. Ана, слышишь?

Ана встала из кресла, в нерешительности постояла и, словно лишившись последних сил, опять села. Король остановился перед ней, пристально посмотрел ей в лицо и помрачнел.

— Не нужно, Далибор… Я не хочу его мерить, — вымученно произнесла девушка, глядя через его плечо.

Король обернулся. За спиной у него никого не было.

— Почему ты так обращаешься со мной? — тихо сказал он. — Ты измучила меня своими капризами. Ты сама не знаешь, чего хочешь. Тешишь свою непомерную гордость, не считаясь с теми, кто любит тебя… — Он заговорил громче и раздраженнее. — О чем ты думаешь? Ты когда-нибудь видела себя со стороны? — Ана молчала, опустив глаза, но даже и теперь королю казалось, что она не слышит его. — Посмотрись в зеркало! — закричал король. — Ты спишь на ходу, ходишь, как пьяная… ощупывая вещи руками, не понимая, что держишь в руках! О чем ты грезишь? Что пытаешься забыть? Надень это платье, или я разорву его в клочья! Разрежу на куски! Прямо сейчас!

Ана взглянула на него. В ее черных глазах промелькнуло страдание, и взгляд снова сделался безразличным. Король перевел дух и замолчал надолго, расхаживая по комнате и иногда поглядывая на девушку. Муха настороженно следил за королем и что-то сердито шептал.

— Почему ты все время смотришь на свои руки? — не скрывая раздражения, спросил король. — Разве ты не знаешь, что это плохая примета?

— Не знаю…

— Это к смерти. Перестань смотреть на них! Зачем ты это делаешь?!

— Они болят, — глухо сказала Ана. — Посмотри… Мне кажется, или они и вправду черные?

Далибор подошел к ней, взял ее ладони в свои и посмотрел. Потом сел за стол и обхватил голову руками.

— Они не черные, — раздельно произнося каждое слово, ответил он.

… Этой же ночью, холодной и ветреной, дождавшись, когда замок погрузится в темноту, Ана взяла Муху за руку и, стараясь ступать бесшумно, пошла в конюшню. Ее качало от слабости. Ветер встретил ее тихим радостным ржанием. Ана с трудом оседлала его и вывела во двор.

Там, с факелом в руке, с непокрытой головой стоял король. Из окон башни, уже освещенных светом свечей, украдкой смотрели люди. На глазах у всех король встал на колени. Пурга яростно набрасывалась на огонь, пляшущий в его руке, и заметала белой пылью его черный плащ.

— Не оставляй меня… — полным страдания голосом произнес он. — Я не смогу без тебя жить… любимая…

Ана больным взглядом смотрела на короля и стояла, не зная, на что решиться. Король поднялся с колен, осторожно высвободил из рук Аны поводья и кинул их подбежавшим слугам. Потом взял Муху за руку с другой стороны, и они втроем медленным шагом вернулись в башню.

Утром гонец из дальнего поселения привез в замок страшную весть. Он был измучен тяжелой дорогой и отморозил на руке два пальца, но, отказавшись от горячего медового напитка, поднесенного ему с дороги, поспешил в тронный зал, где его уже ждал король.

— Война! — скорбно склонив в поклоне голову, сообщил он.

Тотчас во все концы королевства устремились гонцы с приказом Далибора вооружаться и собираться в войско.

— Зачем я отпустил Бивоя? — говорил король Ане. — Куда он отправился? Как назло… И все лучники ушли с ним. Восемьдесят человек. Что ж, это судьба… Бивой станет моим преемником. Ведь после меня не останется наследника. Я уже распорядился.

— Бивой скоро вернется, — сказала Ана.

— Завтра, когда мы уйдем, тебя укроют в лесах, в моем тайном убежище. Урсула будет опекать тебя.

— Твоя нянька ненавидит меня. Зачем ты посылаешь ее со мной?

— Она предана мне. Я возьму с нее слово, что она позаботится о тебе.

— Ты вернешься!

Король задумчиво смотрел на Ану.

— С этой войны не вернется никто. Это знают все. Но разве ты слышишь в моем замке плач и горькие стенания? Каждый из нас унесет с собой как можно больше жизней наших врагов. — Он нежно погладил Ану по щеке. — Об одном я жалею — ты не успела стать моей женой. Моя королева…

При этих словах Далибора Ана, не сумев скрыть отчаяния, заплакала:

— Я буду ждать тебя…

— Мы уже пришли к соглашению с Сохором. Страна бедна… и он понимает, что невыгодно еще больше разорять ее, жечь… Будет одна большая битва. На южной границе, в Трехречье… День пути отсюда.

Ана подняла на него заплаканные глаза.

— Правда? И будут соблюдены обычаи?

Король кивнул. Ана поднялась из кресла и порывисто обняла его.

Прощание дружины с обитателями замка, молчаливое и сдержанное, было омрачено неприятным событием — прошедшей ночью платье невесты исчезло из покоев Аны. Слуги безуспешно обыскали весь замок. Король был разгневан, но Ана, как могла, успокаивала его:

— Мое синее платье ничуть не хуже. Его даже не придется перешивать…

— Эта кража — позор… Красть у короля… — Давая выход гневу, король яростно затягивал свой пояс из дубленой кожи, пробитый серебряными гвоздиками. Тонкие цепочки, скрепляющие на нем золотые бляхи, нежно звенели.

— Мне все равно, в каком платье я выйду за тебя замуж, — сказала Ана.

— Ты никогда не говорила мне, что любишь меня, — дрогнувшим голосом произнес король.

— Ты не собирался на войну…

Король горько усмехнулся.

— Понимаю… Это жалость к отправляющемуся на смерть.

Ана покачала головой и прильнула к его груди, обтянутой кольчугой.

— Просто я только сейчас поняла, как ты мне дорог…

10.

— Через час я жду тебя. Служанки помогут тебе собраться.

— Не дождешься.

— Ты слышишь? — Урсула была вне себя от гнева. — Я обещала Далибору позаботиться о тебе!

— Я сама о себе позабочусь. Я буду ждать его здесь.

Урсула схватила Ану за руку и, резко рванув, развернула ее от окна, у которого девушка стояла. Длинная и костлявая, она была необычайно сильной, а гнев только усиливал угрозу, исходящую от нее.

— Ты будешь делать то, что я тебе скажу! — прошипела она, больно стискивая своими железными пальцами локоть Аны, и тут же почувствовала, как что-то острое кольнуло ее в бок.

— Выйди отсюда, — спокойно произнесла Ана, сжимая в руке кинжал. Благодари бога, что ты нянчила Далибора.

Она отвернулась и снова принялась смотреть в окно. Урсула попятилась. Из ее горла вырывались нечленораздельные звуки. Она выскочила из покоев Аны и с силой захлопнула дверь.

— Проклятая ведьма… — прошептала она, сжимая кулаки. — Воровка… Несчастье на наш дом…

Гонец, которого обитатели замка в большой тревоге ждали уже пять дней, прибыл под вечер. Женщины и трое стариков, оставшиеся в замке, помогли спешиться седоку в заиндевевшем плаще и провели его в просторную столовую. Стянув с головы меховой капюшон, он подсел к огню, обвел взглядом напряженные лица столпившихся вокруг него женщин и, счастливо вздохнув, разлепил обветренные февральской метелью губы:

— Спустили псов…

Раздался общий радостный возглас. Заплакав, женщины бросились обниматься.

…Далеко отсюда морозным ранним утром два огромных войска, как две черные тучи, нашли друг друга в заснеженном поле и с грозным гулом выстроились тесными рядами. Солнце играло на острых копьях, шлемах и обнаженных мечах.

Воздух дрожал от боевых песен, доносившихся с обеих сторон, от ржания коней, лая свирепых псов, рвущихся с поводков, и клекота хищных птиц, которых несли на плечах или на рукавицах. И смерть в ожидании обильной жатвы уже витала над полем…

Много часов подряд стояли так полчища вооруженных до зубов воинов, собравшихся здесь, чтобы уничтожить друг друга. Ждали гонца. Наконец он показался. Он гнал коня во весь опор, и, завидев его, в нетерпении заревели оба войска. Передние их ряды прикрылись щитами, чтобы сбить натиск первой атаки, самой яростной и жестокой, остальные ощетинились стрелами, копьями и мечами. Гонец доскакал, бесстрашно встал между двух огней и поднял вверх руку. Тишина воцарилась над полем. Гонец набрал в грудь побольше воздуха и зычно крикнул, провозглашая волю богов:

— Спустить псов! — И поскакал прочь, чтобы быстрее убраться с дороги.

Яростный дикий рев разочарования вырвался из множества глоток. Лучники взметнули вверх луки, и тысячи стрел с оглушающим свистом пронзили небо. Снова и снова натягивали лучники тетиву, чтобы дочиста опустошить колчаны от ставших бесполезными стрел: звезды против кровопролития. Так сказали ведуньи, живущие в лесах, и никто не осмелится нарушить запрет, войска разъедутся, не убив ни одного врага. Когда все стрелы осыпались на землю, оба войска спустили собак и хищных птиц.

Под одобрительные крики людей в кровавой схватке сцепились овчарки и свирепые лохматые псы, обученные охоте на диких зверей в лесных чащах. Снег стал красным, а воздух — темным от поднявшихся в небо сотен соколов-сыроядцев, кречетов, ястребов, сарычей, которые бились, сталкиваясь грудью и на лету выхватывая из вражеских тел куски мяса.

Лай, рычанье, гортанный клекот, возбужденные крики воинов, стоны раненых и умирающих собак — все смешалось в ужасающий, отвратительный гул. А когда сражающиеся наконец перебили друг друга, на поле, залитое кровью, опустились уцелевшие птицы да с окрестных лесов поднялись и закружили в небе сотни воронов, еще с вечера в нетерпении поджидающие добычу. Охрипшие от криков войска разъехались, не пролив ни капли вражеской крови, а война, согласно предсказанию, была отложена на три месяца.

Дочь Сохора, разъяренная тем, что ей не удалось потешиться на поле битвы, возглавив большую дружину отца, огнем и мечом тут же прошлась по Заозерным рудникам. Жилища рудокопов были обращены в пепел, шахты завалены каменными глыбами, орудия разрушены, и многое число жизней погублено…

Далибор еще две недели не возвращался домой: он пытался поймать Дору. Напав на след ее отряда, он перебил половину разбойников, но Дора, как змея, в который раз ускользнула.

11.

Небольшая, последняя, горсть камешков, взятая из ларца с фамильными драгоценностями старинного королевского рода Далибора, не могла особенно украсить синее платье Аны, которое спешно расшивали ко дню выбора невесты, но это было лучше, чем ничего. Две молодые искусные швеи трудились без отдыха, стараясь уложиться в срок и угодить королю. По указанию Аны, пышную шуршащую юбку они прошили золотыми нитями, по низу расположили самые крупные камни, а лиф и узкие рукава вразброс украсили крошечными звездочками алмазов. Поначалу швеи ворчали, возмущенные простотой замысла, но Ана настояла на своем, и вскоре стало ясно, что платье выходит удивительно красивым.

Замок готовился к свадьбе. В знак уважения, во все крупные роды королевства уже были разосланы приглашения показать невест, хотя, по обычаю, любая девушка могла посетить замок короля в этот день, и ее обязаны были принять с почестями. Король выберет себе невесту, и через неделю назовет ее своей женой.

В замке был только один человек, недовольный предстоящими празднествами. Это была Урсула. Прямая, как жердь, она ходила по замку, наблюдая за тем, как варят в больших котлах мясо и коптят колбасы, как скребут полы, чистят потемневшую мебель и трясут ковры. Плотно сжав тонкие губы и сложив на животе руки, она смотрела издалека, как швеи корпят над платьем невесты, и лицо ее все больше омрачалось — так грозовая туча темнеет с каждой минутой, наливаясь влагой, пока не грянет гром. Поздним вечером, улучив минуту, она вошла в покои Далибора.

Король сидел за столом и что-то быстро писал. Увидев Урсулу, он кивнул и отложил перо.

— Ты чем-то недовольна, няня? — спросил он, откинувшись на спинку кресла. Лицо у него было осунувшимся.

Урсула помолчала, не зная, с чего начать.

— Далибор… Я нянчила тебя…

— Говори без предисловий.

Женщина угрюмо взглянула на короля.

— Она околдовала тебя. Заморочила. Оплела сетями, из которых ты не можешь выбраться. Ты должен найти в себе силы и освободиться от нее, мой мальчик!

Далибор нахмурился.

— Ты скажешь, что я уже стара, слепа и глуха… Но чтобы понять, что она ведьма, не нужно быть особенно зорким… — Урсула подошла поближе к королю и наклонилась, чтобы лучше видеть его глаза при свете свечи. — Из-за нее ты выглядишь больным, изможденным, как будто тысячи болезней напали на тебя. Ты слаб. — Урсула выпрямилась и отрезала: — Это из-за нее ты перестал быть похожим на короля, на мужчину!

Далибор ударил ладонью по столу.

— Не забывайся!

— Посмотри на нее внимательно, и ты скажешь, что я права, — не смутившись и говоря тише, но убедительнее, продолжала Урсула. — Разве ты не видишь? Она слушает тебя и не слышит… а когда смотрит, то кажется, что она видит сквозь тебя. Ее боятся все собаки… Она, как привидение, шляется по ночам… Каждую ночь она торчит на крыше башни и смотрит, смотрит в окно, на горы — как будто зовет из темноты что-то темное… — В голосе Урсулы проскользнул страх. — А ее красота? Разве может быть женщина такой красивой? И ей ничего не делается… даже после такой жестокой болезни, когда любая красота сойдет с лица. Но нет… только не у нее… — Урсула с осуждением покачала головой. Король слушал, опустив глаза. — Ты ничего не знаешь про эту женщину, и уже хочешь сделать ее нашей королевой!

— Мои подданные любят ее, — тихо сказал король.

— Ну, да… Она умеет залезть в душу… Улыбнуться, когда нужно, притвориться страдающей, несчастной… Это колдовские штучки, Далибор… Знаешь, что я думаю?.. — Урсула печально глядела на короля. — Она не просто ведьма. Она сумасшедшая… — Король вздрогнул и поднял глаза. — Вчера ночью я подошла к ее дверям и приоткрыла. Она стояла у окна, ее шатало из стороны в сторону… Потом она села за стол, взяла зеркало… — Далибор слушал Урсулу, и такое страдание вдруг отобразилось на его лице, что старая женщина на минуту замолчала, пронзенная жалостью, но потом заговорила снова: — Она смотрелась в зеркало и твердила с безумным видом: "Нет!"

— Что? — не понял король.

— Она говорила в зеркало: "Нет! Нет!" — Урсула перевела дух.

— Няня, она перенесла тяжелую болезнь… Это я ранил ее, не забывай…

— Она спасла Дору!

— По неведению.

— Не женись на ней, Далибор, заклинаю тебя всеми нашими богами… Она погубит и тебя, и все наше королевство… — Урсула заплакала.

— Я люблю ее, няня, — спокойно и твердо произнес король. Он встал и прошелся по комнате.

— Хорошо… — сказала Урсула, вытирая слезы. — Хорошо… Я не хотела говорить тебе… Знаешь, кто украл платье невесты? — Король обернулся и замер на месте. Урсула закивала головой. — Я сама это видела. Той ночью, перед вашим уходом, она вместе с этим гаденышем, которого ты подобрал в лесу и который ненавидит тебя, разрезала платье на сотни кусочков и спрятала у себя под периной. Ты не видел ее лица, Далибор… Возбужденное, раскрасневшееся… Она так торопилась, будто за ней гнались…

— Я не верю.

Нянька короля кивнула и, сгорбившись, побрела к двери.

— Я люблю эту женщину… больше жизни! — крикнул ей вслед король.

Не оборачиваясь, Урсула вышла и тихо прикрыла дверь.

В ночь перед днем выбора невесты Ана заснула на удивление быстро. Ей приснилось, что Далибор входит в комнату, садится за стол и молча начинает есть. Он не смотрит на нее. Сердце у Аны сжимается от внезапной тревоги. Ей больно, как никогда, но гордость не позволяет ей заплакать.

— Почему ты не смотришь на меня, Далибор? — хочет спросить она, но он опережает ее.

— Очень много дел, — по-прежнему не глядя на нее, в сторону, говорит король. Он знает, что Ана здесь, но она уже не входит в его жизнь. Она чужая.

Оглушенная этим несчастьем, Ана стоит у стола, безвольно опустив руки, а вокруг, не замечая ее, ходят люди, занимаются своими делами. У них своя жизнь, и никто не интересуется ее собственной. Она чувствует себя потерянной, маленькой, ничего не значащей, и начинает ненавидеть себя за свою ненужность.

От сильной душевной боли она проснулась. То, что это был просто сон, не успокоило ее. Она боялась своих снов…

Ана встала с постели и привычно бесшумно, чтобы никого не потревожить, поднялась на крышу башни, на выстуженный ветрами чердак, где не один десяток лет, покрываясь пылью, копился всякий хлам. Ее тянуло сюда, к грязному заледеневшему окошку, которое она отогревала свечой, и каждую ночь, пугаясь неизвестно чего, она смотрела в него и замирала от ужаса перед непонятным и неизбежным, что надвигалось из темноты, со стороны гор. Какое-то быстрое движение, жадное, как у напавшей на след собаки, чудилось ей на далеком неразличимом горизонте. То приближающиеся, то удаляющиеся гулкие голоса и шорохи, чье-то тяжелое прерывистое дыхание, запах крови, страшные видения — словно из далекой, когда-то прожитой ею жизни, — все это вызывало у нее странную дрожь, головокружение, почти обмороки…

Она не понимала, что с ней происходит, но знала, что все вернулось: ночные кошмары, боль, ужас, которые терзали ее прежде, в другой жизни, в другом замке… Нет, твердила она, ужасаясь догадке, которая сводила ее с ума, лишала мужества, наполняла горечью и невероятным страхом, я не хочу…

Когда ее тело начинали мучить судороги, она знала, что ей поможет только одно, и она начинала улыбаться, потом тихонько и все громче, веселее — смеяться, пока не приходило облегчение. Она торопилась увидеть себя со стороны — как в зеркале. Она неизменна. Ее не смогут изменить. Она прежняя — красивая, уверенная в себе, сильная. Она справится с этим. Завтра она скажет мужчине, который стал ей очень дорог, как она любит его. У них родятся дети, и они будут долго и счастливо жить в этом замке, пусть бедно, пусть, но обязательно счастливо. Она не боится непонятного, незнакомого имени, которое огненными буквами все чаще вспыхивает в ее сознании. И не хочет думать о том, что когда она поймет, что значит это короткое, звучное слово, это знание убьет ее, разрушит, уничтожит… И это будет страшнее, чем просто смерть, которой она не боится… Прочь! Пошла прочь! Убирайся…

12.

Едва некогда позолоченных кровель башни замка коснулись первые солнечные лучи, гости, пешие и конные, потянулись на смотр невест. Они собирались до вечера, и замок с трудом вмещал всех желающих посетить короля в столь приятный и значимый для него день. Празднества должны были начаться на закате солнца, когда прибывшие отдохнут с дороги.

…Тронный зал, украшенный новыми драпировками и блеском множества свечей, давно не видел такого количества красивых девушек. Семьи подводили своих красавиц к королю, сидящему рядом с Аной в большом дубовом кресле, и представляли. Король благосклонно кивал.

— Я рад видеть, — говорил он Ане, — что обнищание моей страны никак не сказывается на красоте моих подданных. Словно наши боги пытаются приободрить мой народ в его несчастье и вознаграждают, говоря тем самым, что нельзя расставаться с надеждой. Ты сегодня особенно молчалива, заметил король, — и хороша…

— У меня столько соперниц, что я даже теряюсь, — через силу проговорила Ана. Она чувствовала себя неловко, как будто занимала чужое место. Из-за нее король предпочел сидеть в дубовом кресле, а не на троне, и Ана все чаще ловила неблагосклонные взгляды из толпы.

— Они тебе не соперницы, — спокойно проговорил король, кивком головы приветствуя очередную красавицу. Заглядевшись на короля, синеглазая и светловолосая девушка замешкалась, вызвав у короля улыбку.

Неожиданно толпа гостей зашумела, заволновалась. Прокатившись волной по залу, слуха короля достигла новость. Он потемнел лицом и повернулся к Ане.

— Это будет самая удачная и злая шутка в моей жизни, — глухим от ярости голосом сказал он.

— Что ты хочешь сделать? — встревожилась Ана.

Король посмотрел на Ану, и его взгляд смягчился.

— Я никогда не причиню тебе зла. Знай это… — с любовью в голосе сказал он и поднялся навстречу идущей к нему через зал без всякого сопровождения, охраняемой только обычаем, женщине в нарядном желтом платье, на поясе которого висел кинжал.

Это была Дора.

С худосочным и подвижным, как у обезьянки, телом, Дора казалась подростком, перенесшим в детстве множество невзгод. Ее лицо с мелкими чертами, заметно посеченное шрамами, было лишено какого-либо обаяния из-за злого и брезгливого выражения. В темных настороженных глазах таились подозрительность и необузданная жестокость, а в каждом движении скользила неуравновешенность человека, легко впадающего в гнев.

Приподнимая длинную юбку, так, чтобы были видны ее крошечные ступни, дочь Сохора вызывающе манерно шла по залу. Нервно подергивая обнаженными худыми плечами и постукивая каблуками, она бесцеремонно пересекла боязливо расступающуюся гудящую толпу, приблизилась к королю и дерзко вскинула свою коротко стриженую кудрявую голову.

— В твоем имени нужно заменить одну букву, Дора, дорогая… — сказал король, подходя к ней вплотную и вежливо улыбаясь, так что со стороны не было понятно, что в эту минуту он наносит гостье оскорбление и с трудом сдерживает ярость.

Дора дернула плечом и что-то прошептала, пытаясь погасить злой блеск в своих черных глазах.

— Мне показалось, или ты и в самом деле щелкнула зубами? — весело и негромко продолжал король. Он пытался понять причину ее появления, распознать безумие, подвигшее ее на этот поступок.

— Ты будешь моим, Далибор! — не тратя слов попусту и беззастенчиво глядя королю в глаза, пылко сказала Дора. Его близость безумно волновала ее.

Это было неожиданно. Едва уловимая улыбка тронула губы Далибора.

— Я уже твой… — проникновенным голосом ответил он и наклонился к ней. — Приди скорей в мои объятия.

— Ты иронизируешь? — с каким-то веселым интересом спросила она, запрокинув голову и во все глаза глядя на него.

— Нет. Как можно? — Ее самоуверенный вид и тон непонятной тревогой отозвались в его сердце, но времени остановиться и подумать уже не было. Он обернулся, обвел глазами зал и торжественно объявил, подняв вверх смуглую руку Доры: — Король сделал свой выбор!

Все присутствующие остолбенели от неожиданности. В наступившей тишине было слышно, как шелестят пышные юбки женщин и потрескивают свечи. В дальнем конце зала кто-то задел и уронил стул.

— Почему же вы не поздравляете своего короля? — произнес король голосом, сразу отрезвившим подданных.

Все задвигались, загомонили, захлопали. Доре почтительно поднесли синее платье. Король предложил невесте руку и удалился вместе с ней, чтобы она переоделась в новый наряд. Дора, казалось, и не сомневалась в таком исходе дела. Как ненормальная, она все время визгливо смеялась, в восторге запрокидывая темную голову и не сводя глаз со своего избранника.

Выставленная на обозрение зала, гудевшего в недоуменном ожидании, Ана сидела, гордо выпрямившись и подняв голову, как будто все случившееся ее не касалось. Глаза ее оставались спокойными, но горечь недоброго предчувствия опустила книзу уголки ее ярких губ.

Наконец громко заиграла музыка, расступилась толпа, и король вошел в зал — с непроницаемым лицом, под руку с торжествующей невестой, одетой в синее платье Аны. Платье было заметно велико ей и волочилось по полу, но это не смущало сияющую избранницу короля, которая просто упивалась своим счастьем. По знаку короля, им поставили два кресла посреди зала, и, медленно поклонившись, под восторженные крики толпы, пара уселась.

Ана по-прежнему сидела одна. Едва она увидела короля, все происходящее вдруг стало раскручиваться перед ней в каком-то медленном, заторможенном темпе. Голоса людей отдалились и доносились глухо, как из тумана. Она опустила со шляпы вуаль, чтобы никто не видел ее растерянного лица, и горячие слезы, показавшиеся чужими, — она не поняла, что плачет, покатились по щекам. Далибор не смотрел на нее.

Вовсю играли музыканты, перед толпой подпрыгивали и веселились акробаты, а к ней, как к прокаженной, по-прежнему никто не подходил. Она не чувствовала своего тела, не понимала, где находится, что делает, — все самые тяжелые предчувствия последних дней охватили ее, придавили, уничтожили. Чужая…

Кто-то тронул ее за руку. Она подняла голову. Человек в крикливо яркой одежде жестикулировал, что-то говорил ей, и, взяв за руку, куда-то увлек. Фокусник, вспомнила Ана, что-то сказала. Человек энергично закивал, подталкивая ее к помосту, на котором стоял дубовый стул. Ана видела, что все хлопают и во все глаза, с жадным, нездоровым любопытством смотрят на нее. Только Далибор по-прежнему сидел, отвернувшись. Фокусник развязным жестом попытался поднять вуаль с ее лица — Ана ударила его по руке, он стушевался и обратил все в шутку.

Как со стороны, она увидела себя идущей к помосту по сверкающему натертому паркету, в котором отражались чужие лица, сияние и блеск свечей, ее платье цвета вишни и, темным качающимся пятном, — лицо, прикрытое вуалью. У тебя красивое платье, Ана… Через силу она заставляла себя сделать каждый новый шаг, через силу — не смотреть на мужчину, который украл ее сердце… не повернуться… не закричать… Какой скользкий этот пол, осторожнее, Ана!

Под ноги ей бросился Муха, что-то отчаянно запищал — схватив его за ворот, как тряпку, куда-то отшвырнули, унесли. Ана уселась на стул. Наступила тишина. Фокусник кривлялся перед ней и публикой, кричал и махал руками. Принесли украшенную золотыми звездами ширму, установили вокруг Аны. Она сидела с неподвижным взглядом, как неживая. Грянула музыка. Ширму убрали, и восторгам толпы не было конца: и стул, и девушка бесследно исчезли.

Гостям всегда нравился этот фокус. Все знали, что в помосте есть люк, но это не портило впечатления от зрелища, ведь все происходило мгновенно. Мгновение — и человека нет… Это казалось очень занимательным. От желающих поучаствовать в фокусе не было отбоя. Все они через какое-то время снова появились в зале, все, кроме Аны.

13.

Ана очнулась от сильного холода, пронизывающего ее тело. Она лежала на грязной подстилке, в мрачной и темной, похожей на подземелье, комнате. Решетка перегораживала комнату поперек. Тусклый свет лился в небольшое круглое окошко. Ана ощупала сильно болевшее горло — железная цепь, другим концом прикованная к кольцу в стене, перехватывала его и тяжело волочилась по ледяному каменному полу…

Она села. Голова у нее кружилась. Она вспомнила, как кресло вдруг плавно опустилось вниз, а ее схватили за руки и накинули на голову какое-то покрывало. Она и не сопротивлялась, убитая горем, которое на нее обрушилось, и безучастно позволила себя куда-то увести. Она плохо себя чувствовала, апатия захватила ее настолько, что ей было все равно, кто эти люди, которые распоряжаются ею, что с ней будет потом, — все потеряло смысл, ведь Далибор больше не хотел ее видеть. Ее сразу напоили горячим терпким напитком, и она провалилась в спасительное не-бытие.

…Где-то наверху раздались голоса, заскрипели тяжелые двери и вскоре в окружении охранников перед Аной возникла Дора, радостно возбужденная, торжествующая. Она куталась в длинную соболью шубу и некоторое время наблюдала за Аной, жадно вглядываясь в ее лицо.

— Я купила тебя, — видя, что Ана не собирается вступать в разговор и хищно улыбнувшись, сказала она. Она отослала охрану повелительным жестом. Далибор сначала не соглашался, но я назначила такую цену, что он не смог устоять. — Ана молчала. — Тебе интересно? Ты сейчас поражена, теряешься в догадках… — Дора тихо засмеялась. — Знаешь, какое у меня было детство, красавица? Наверняка не такое, как у тебя. Нет, ты не можешь себе его представить. Все издевались надо мной и моей матерью. Мы с ней подыхали от голода, от болезней, бывали дни, когда нам не давали даже куска хлеба… Последняя приживалка в замке моего отца жила лучше и сытнее, чем я. — Дора недобро ухмылялась. — Но я терпела. Мать приучила меня к мысли, что я должна выжить. Это она внушила мне безумную надежду: настанет день, когда я стану королевой… Эта мысль согревала меня в самые жестокие морозы… поддерживала… окрыляла… — Дора раскинула в стороны руки и легко крутанулась на месте. — И это случилось! Перед смертью отец наконец признал меня своей дочерью и закрепил за мной право на трон. Нищая дочь Годки нищей любовницы короля — теперь хозяйка огромной страны! Ты в моем замке. Не в силах скрыть свою радость, Дора громко засмеялась. — Я пообещала Далибору на три года воздержаться от войны с ним. И разрешила ему жениться на мне. Самый желанный мужчина двух королевств теперь мой. Мой!

— Я счастлива умереть за его народ, — прошептала Ана помертвевшими губами.

— Умереть? — Дора прищурилась. — Нет, я не для этого тебя купила.

— А для чего? — резко спросила Ана.

— Я думаю, ты уже догадалась.

— Я не гадалка.

— Неужели? А я думала, каждая цыганка умеет гадать.

Сердце у Аны сжалось. Дора задумчиво рассматривала ее.

— О, дорогая, только я понимаю, как нелегко тебе жить среди людей… скрывать свои желания, чувства, — смиренно и даже робко сказала она, подходя поближе. — Когда я думаю о том, как коварна твоя бесхитростность, я испытываю не сравнимый ни с чем восторг.

— Оставь меня в покое, — глухо сказала Ана. — Что тебе нужно?

— Твоя сила. Твой необыкновенный дар. Твоя мощь, не доступная обыкновенным людям. Это просто чудо, что я встретила тебя… Мы станем друзьями, правда? — вкрадчиво сказала Дора. Ее черные глаза сверкали жутким, неприятным огнем.

Ана изумленно смотрела на Дору, и недобрые предчувствия, мучившие ее, все усиливались. Дора опасливо прикоснулась к ее руке. Ана резко отстранилась.

— Я счастлива… — почти благоговейным шепотом произнесла Дора. — Не каждый может похвастаться дружбой с оборотнем.

Муха кричал и сопротивлялся, как мог. Ухватив с обеих сторон за руки, слуги волокли его в покои короля. Король шел следом, пошатываясь, как больной. Карлика затолкали в плетеную корзину и подвесили на веревке под потолком, в нескольких метрах от пола.

… Озаренный огнем свечи, Далибор сидел за столом, обхватив голову руками. У его ног пристроился Рогач. Когда из покачивающейся корзины доносился слабый стон, пес поглядывал на корзину и недовольно ворчал.

— Я убью тебя, — после долгого молчания донеслось сверху.

— Ты опять? Молчи…

— Ублюдки вы с твоей Дорой, вшивой, потасканной… костлявой…

Король стукнул кулаком по столу. Рогач приподнялся и, посмотрев на короля, заворчал.

— Гадина… Я убью тебя. — Сверху раздались всхлипы.

— Моя родина гибнет, и если в моих силах остановить ее падение, неужели ты думаешь, что я постою за ценой?!

— Эта цена имеет название!

— Я не знал, что это преступление, — мечтать о лучшей жизни для своего народа…

— То, что ты сделал, — не преступление. Это хуже.

Далибор вскочил, как разъяренное животное, и закричал:

— Дора стерла бы мою страну с лица земли! Лучше погибнуть от собственного меча, чем изменить родине!

— Да, лучше погибнуть, — вторил ему голос из корзины. — Что ж ты не погиб?

Король опустился в кресло.

— Не погиб… Не погиб… — прошептал он.

Муха перестал плакать.

— Я знаю, почему ты не погиб, — сказал он. — Это Ана спасла тебя. Она разрезала свое платье и подкупила гонца, чтобы он объявил, что война отложена. Ты по-королевски отблагодарил ее, гадина… Молчишь? Не знаешь, что сказать… Мучайся теперь, если ты еще можешь что-нибудь чувствовать. Обнимайся со своей Дорой, которая вспарывала животы рудокопам…

— Замолчи! Замолчи! — страшным голосом закричал Далибор. — Я убью тебя! Рогач вскочил и залаял. Карлик засмеялся:

— Позови свою невесту. Вместе позабавитесь! И этого, серого, такое же чудовище, как и его хозяин…

Король упал за стол и глухой стон, похожий на рыдание, донесся до Мухи. Он на время замолчал, подумал и вдруг негромко произнес:

— Она любила тебя.

Далибор поднял голову.

— Она любила тебя, — повторил карлик, наблюдая за ним в дырочку в корзине.

— Замолчи…

— Любила.

— Замолчи!

Муха закричал во все горло:

— Она любила тебя! Любила!

Жестом, беспомощным, как женский упрек, король заткнул уши и тоже закричал — чтобы заглушить голос, который раздирал кровавую рану на его сердце…

Ветер заметал в низкое маленькое окошко рои белых мух. Лежа на полу, она с трудом дотягивалась до него, чтобы снова и снова взглянуть на серое ночное небо и жадно подставить ветру свое пылающее лицо. Если бы только увидеть звезды. Ей сразу стало бы легче.

У нее опять болят руки. Она поднесла к глазам почерневшую ладонь. Они пытали ее огнем. Она не кричала — кричит только слабый… Они хотели вызвать к жизни невозможное и отвратительное, то, о чем она все время пыталась забыть и что осталось где-то далеко, за той темнеющей горной грядой. Оно осталось далеко отсюда!

Она снова посмотрела в окно. Себя не обманешь… Прошлое всегда с нами. От него нельзя укрыться за высокими снежными перевалами. Оно настигнет тебя и там…

Снаружи начиналась буря. Ночной ветер становился все холоднее и неистовее, но в его голосе ей слышалось обещание скорого прихода весны. Еще совсем немного, и отступят долгие мглистые ночи — солнце растопит их холод; в долинах лопнут на деревьях почки, яростно пробьют землю зеленые ростки и заплещутся реки. Потом заколосятся хлеба, и посреди летнего зноя холод этой бесконечной ночи будет казаться ей далеким и призрачным. Да он уже и отступил… ей жарко… Рана в груди просто пылает, и горят ладони. Этот ветер… он стал вдруг нестерпимо горячим, и она не понимает — как это возможно? Наверное, это сон…

…Жаркий полдень плавит камни, и густое обжигающее марево скатывается с вершины холма, толкая в грудь девочку, карабкающуюся вверх. Там, высоко, ее ждет белокурый мальчик. Он звонко смеется и подбадривает ее. Она не узнаёт его, но тоже смеется, скрывая свое смущение, и упрямо взбирается по крутому склону, напрягая последние силы. Для нее сейчас нет ничего важнее, чем дойти до вершины.

— Иду, уже почти дошла… — все повторяет она, тяжело дыша. — Не смейся надо мной… Ты противный… Видишь, я уже дошла…

Из-под ног у нее сыплются камни, с шумом скатываясь вниз и где-то далеко встречаясь с землей. Она боится даже смотреть туда, на незнакомую ей сожженную зноем равнину, на раскаленные каменные россыпи и чахлые рощи, изнывающие под солнцем. Оглушающая тишина вокруг вдруг начинает звенеть, будто где-то далеко и печально заныли скрипки.

Не слушая их, мальчик протянул к ней руки и начал петь другую, свою, песню. Она остановилась и, с трудом сохраняя равновесие, прислушалась.

— Ты вернешься, дорогая… Ты взойдешь на этот зеленый холм, я обниму тебя, и мы никогда не расстанемся… — пел мальчик.

Он подошел к самому краю вершины, склонился, и она увидела, что у него светлая тень. Ей вдруг стало так легко и свободно стоять здесь, между небом и землей, и слушать этот родной, звонкий голос. Она узнала его… Она поднимется, и ее встретят все те, кто покинул ее и кого она так любит… Ее ждут!

Она обернулась — ее собственная тень тоже была светлой. Засмеявшись, она протянула руки к мальчику, поджидающему ее на вершине.

— Я иду к тебе, Ян, — сказала она. — Я иду к тебе.

Она выпрямилась и легко побежала вверх, больше не слушая грустную мелодию далеко позади себя, и вскоре та стихла совсем — хватающая за сердце… печальная, как неразделенная любовь…

— Смотри, ты мне не верила… — Ярош сунул Доре в руку кружевной платочек, испачканный чем-то голубым. Она поднесла его к глазам.

— Вчера мне даже показалось, что она вот-вот обернется, — трепеща, произнес один из стражников, провожающих Дору в подземелье. — Лицо сделалось таким страшным… ужас… Голову запрокинула назад и оскалилась, как… как…

— Быстрее! — вся задрожав от нетерпения, пробормотала Дора.

Стражники отворили тяжелую железную дверь. Дора, держа в руке горящий факел и путаясь в длинной шубе, стала торопливо спускаться по скользким ступенькам. От влажного и холодного воздуха факел сразу затрещал.

— Ждите здесь! — крикнула Дора стражникам. Те послушно замерли за дверью.

Она остановилась у решетки, перегораживающей комнату, трясущимися руками отомкнула большой замок и, воткнув чадящий и уже едва тлеющий факел в кольцо на стене, вошла внутрь. Ее глаза не сразу привыкли к темноте. Она постояла, прислушиваясь, и тихо позвала:

— Ана?

В углу что-то зашуршало. Дора двинулась на звук и отпрянула, наткнувшись на странного вида старуху. Ее темная фигура была маленькой и зловещей, и веяло от нее чем-то пугающим. Она стояла неподвижно, устремив на Дору пылающий взор.

— Ана?! — затрепетав, выдохнула Дора.

Она шагнула вперед и тут же обнаружила свою ошибку: Ана лежала на полу у окна. Старуха, склонившись над ее неподвижным телом, прислушалась, глубоко вздохнула, и от ярости ее просто скрючило.

— Как я ненавижу этих глупых людей… — всхлипнула она. — Ждать столько лет и все потерять… — Дора слушала ее, широко раскрыв глаза. Какое красивое лицо… Девочка моя… — Старуха затопала ногами. — Нежная! Как цветок! А какое отважное сердце! — Она повернулась к Доре и затряслась еще сильнее. — Подойди-ка поближе, я выгрызу тебе глаза… — Дора завизжала от страха. — Безмозглая дурочка… Это я, я подкинула тебя Сохору… а ты нагадила мне… мерзавка… дрянь… — шипела старуха на отступающую в ужасе Дору.

— Как подкинула? Почему? — наконец выдавила та из себя. — Разве он не мой отец? Но ведь…

— Когда вы с Аной родились, я выкрала только тебя, — чтобы Стинс, ваш отец, тебя не убил… Но Ану — не успела… Зачем вы пытали ее? Разве в ваших силах было заставить ее воспользоваться ее даром? — Старуха едва не плакала от досады. — Даже я не могла этого сделать — столько лет… столько лет… — Она замахнулась на Дору своей клюкой, но со злостью разбила ее о каменную стену. Потом постояла, тряся огромной лысой головой, и повернулась к съежившейся Доре. — Не стану я тебя убивать… Конец твоей жизни просто замечателен… такого не придумаешь впопыхах…

— Возьми меня с собой, я буду помогать тебе… — дрожа от волнения, предложила Дора.

Старуха острым ногтем полоснула Дору по щеке, размазала между пальцами ярко-красную кровь и показала Доре.

— Вода, — презрительно сказала она. Потом шагнула в темноту и исчезла.

Вечером следующего дня в замок Далибора вернулся Бивой со своими лучниками. Он привез четыре сундука с драгоценностями, за которыми его посылала Ана. На это неслыханное богатство можно было много лет вооружать огромную армию и противостоять любому врагу. Узнав, что Далибор отдал Ану Доре, Бивой увел с собой свой отряд, навсегда покинув страну.

Ночью Муха прокрался в покои короля, к изголовью его постели. Король неподвижно лежал на спине. Карлик вскинул вверх руку со своим крошечным кинжальчиком.

— Смелее, Муха… — вдруг донесся до него надломленный голос.

Рука карлика задрожала, он опустил ее, потом замахнулся снова, швырнул оружие на пол и закричал, как будто ему причинили невероятную боль. Прибежавшая на шум охрана схватила его.

— Пустите его, — бесцветным голосом сказал король, даже не пошевельнувшись. — Пусть делает, что хочет.

Плача, Муха побежал в конюшню и вывел Ветра. Ему отворили ворота замка, и он ушел. Король стоял у окна и смотрел, как они уходят в темную ночь, заметаемую пургой. Через два дня их нашли замерзшими на пустынной дороге в лесу.

…Тягостная тишина, как в доме, где появился покойник, воцарилась в замке. Король несколько дней тихо ходил по комнатам и улыбался. Приближенные и слуги, стыдясь его состояния, старались не попадаться ему на глаза. Встретив кого-нибудь на своем пути, король останавливал и, положив руку ему на плечо, долго всматривался в лицо, что-то вспоминал, а потом отпускал.

14.

Модуль двигался по сложной траектории, заданной автопилоту в соответствии с задачами, возложенными на него. Самое главное, он должен был оставаться невидимым, и использовал для этого все свои возможности. Проще всего бортовому компьютеру было придавать движущемуся аппарату форму облака или маскироваться под метеорологические зонды землян, но он не злоупотреблял таким примитивом, способным ввести в заблуждение только неискушенную молодую цивилизацию, подобную земной. Для того, чтобы ускользнуть от более достойного противника, в ход шли серьезные способы маскировки — от сильного защитного экрана до исчезновений в искривленном пространстве.

Космос не прощает беспечности, поэтому бортовые системы модуля работали с полной нагрузкой. В течение последних трех суток был обнаружен "чужой" модуль в орбите планеты 4-XIX-4, как обозначалась Земля в общепринятом галактическом каталоге. Чужак обретался на обратной стороне земного спутника и только один раз вылетал с места базировки. Посланный крошечный модуль — сторож проследил путь практически не таящегося незнакомца. Того интересовало обширное энергетическое пятно над третьим океаном. Новорожденное пятно было нестабильным и грозило неприятностями хлипкому космическому суденышку, решившему подзарядиться за его счет, поэтому, покрутившись рядом с энергетической кормушкой, он ни с чем вернулся на свою лунную базу. Тики посовещался с компьютером.

— Мне кажется несколько нарочитой его беспечность, — сказал он. Земля в зеленом поясе, приближение к ней запрещено, а он болтается здесь на виду у всех.

— Он слишком плохо оснащен, чтобы обнаружить "Солнце", — не без гордости парировал компьютер. — Мы ему не по зубам. Поэтому он так спокоен.

— Прогноз?

— Подберет несколько крох — подзарядится — и покинет эту звездную систему.

— И все-таки я бы не хотел, чтобы под его корявой оболочкой обнаружился модуль четырехсотого поколения.

— Мы не можем проверить авангардность модуля, не повредив его защитный слой.

— Степень защиты слоя?

— Восемнадцатая… — Компьютер озадаченно замолчал.

Тики возмущенно фыркнул.

— Ты о чем-нибудь думаешь? Откуда у технически отсталого судна такие возможности? Идентификацию провели?

— Да.

— Впрочем, что от нее толку? — задумчиво произнес Тики. — Покажи его.

Большой экран, перед которым сидел Тики, загорелся. Темный модуль цилиндрической формы сидел в центре плоского лунного моря. Сторож полетал над ним и неподвижно завис.

— Проверить придется.

— Вариант первый. Прямой контакт.

— Отпадает.

— Вариант второй. Контрольное сближение сторожа.

Раздался мелодичный звон — просили разрешения войти в кабинет, и в дверях появился Дизи. Тики повернулся к нему и кивнул на кресло, стоящее рядом.

— Зачем? — продолжая разговор, спросил он компьютер. — Чтобы он его расстрелял?

— Возможно. Но мы успеем его прощупать. Других вариантов нет. В свете открывшихся обстоятельств этот путь наиболее предпочтителен.

Тики снова взглянул на экран. Унылый лунный пейзаж стал еще более пустынным — на нем больше не было модуля-пирата.

— Твой сторож проспал, — встревоженно сказал Тики.

Хорошо разбиравшийся в интонациях хозяина, компьютер озадаченно запищал.

— Сторож показывает, что все нормально… — после секундной паузы сказал он. — Модуль на месте…

— Сюда посмотри, на пустой экран! — закричал Тики. — Ей-богу, четырехсотый, неэквивалентный. Ищи!

— Проблемы? — спросил Дизи.

Тики поморщился.

— Надеюсь, что нет

Повисла неловкая пауза. На обзорном экране появилось удивительной красоты зрелище — рассыпанные по черной бездне идеальной формы жемчужины звезд. Крупный полукруг Земли с ее бело-голубыми и коричневатыми разводами на этом фоне казался инородным телом, чудесным, странным.

— Я закончу некоторые дела и мы вернемся туда, — сказал Тики, не сводя глаз с экрана.

Дизи вздохнул.

— Мне кажется, что ты меня избегаешь. Почему ты не разрешаешь мне…

— Я беспокоюсь о Рики, — перебил его Тики. — Кстати, Федя жалуется на боли. Я хочу, чтобы ты немедленно его осмотрел.

— Это все?

Тики кивнул и отвернулся.

…Он разработал новое контрольное задание и покинул кабинет. Модуль под названием "Солнце", полученный Тики от нидов вместе с кораблем, был машиной последнего поколения. Он был компактен, удобен, обладал отличными техническими характеристиками и, что самое главное, имел обширный банк информации по данному сектору — уточненной, достоверной. Жилая зона была расположена наверху, над отсеком управления и технической зоной, поэтому Тики поднялся наверх и пошел по коридору, прислушиваясь к звукам. Он только что отследил на мониторе в своем кабинете, чем занимался каждый из членов экипажа. Дизи осматривал Федю, Павлуша с Рики уже спали.

Впереди, в конце коридора, мелькнула фигура Дизи, свернувшего в жилой отсек. Через мгновение, разорвав тишину, из динамиков рванулся полный боли и страха крик. Тики остолбенел, потом бросился к комнате, где спали дети.

Павлик сидел на кровати, испуганно протирая глаза. В полумраке Тики различил фигуру склонившегося над кроватью Рики Дизи. Тики ударил рукой по выключателю на входе и, подскочив, плечом оттолкнул Дизи.

— Спокойно, Тики! — закричал тот.

Рики лежал весь в крови. Он был в сознании и только жалобно стонал. Из глубокой раны у него на горле сочилась кровь.

— Волк… — прошептал он, увидев Тики, и заплакал.

— Спокойно? — закричал Тики. — Спокойно?!

— Ему нужно помочь! Что ты делаешь? — Дизи пытался оттеснить Тики, но тот схватил мальчика на руки и побежал с ним в медицинский отсек.

— Я ничего не сделал. Перед этим я разговаривал с Федей. У него покраснели культяпки, сильно зудятся… Я поставил ему укол и пошел спать. — Тики смотрел на говорящего Дизи, неприятно щуря глаза, и молчал. — До своей комнаты я не дошел, услышал крики и прибежал. Он сидел на кровати и держался рукой за горло…

— Я же видел это — что общение с тобой не идет ему на пользу. Страх перед черным волком, ночные кошмары… Он всегда боялся тебя, — с холодным подозрением в глазах произнес Тики. — Помнишь? В горах?

— Ты должен поверить мне, Тики. Я не причинил Рики зла.

— Называй меня Александром!

— Твое имя и звание не имеют значения. Главное — что на сердце.

— Я тоже считал тебя своим другом!

— Не было волка! Почему ты мне не веришь?

— Я хочу, чтобы ты держался от Рики подальше, — произнес Тики. Он стоял у прозрачной полусферы, под которой лежал усыпленный Рики. Его рана уже почти исчезла, затянулась.

— Я не могу оправдать себя, — подавленно сказал Дизи. — Не потому, что виноват, а потому, что не имею права объяснить тебе, что это было. Но чтобы ты знал… — В руках у него невесть откуда появился медицинский скальпель. Дизи махнул им и отрубил себе половину среднего пальца на левой руке. Палец упал на пол.

— Ты что это делаешь? Что? — закричал Тики. Дизи угрюмо молчал. — Еще сцены мне устраивает!

Он поднял с пола палец, сгреб слабо сопротивляющегося мальчика в охапку и подтащил к одному из медицинских аппаратов, стоящих в отсеке. Он положил отрубленный палец на стеклянную матовую тарелку, аппарат деловито зажужжал, пронзая палец тоненькими иглами. По панели побежали ряды цифр. Тики засунул руку Дизи в отверстие, и ее сразу ухватили прочные держатели. Несколько игл вонзились в руку, к ране был приставлен палец и через несколько минут уже пришит к прежнему месту. Тики искоса наблюдал за безучастным к происходящему, словно погруженному в глубокий транс, Дизи.

— Может, все-таки дашь объяснение? — настороженно спросил Тики, когда аппарат закончил работу. — Дизи молчал. — Не хочешь разговаривать?

— Тики… — позвал слабый голос. Рики пришел в себя. — Я все слышал… Я увидел волка во сне…

— Не защищай его! — резко сказал Тики. — Дизи, выйди отсюда.

Тяжелой походкой Дизи пошел к выходу. В дверях он остановился.

— У Феди растут ноги, — безразличным голосом сказал он и вышел.

15.

— Узнаешь эти места, старик? — спрашивала Лотис, обходя поваленное дерево.

На их пути все время возникали препятствия в виде густого кустарника, камней или куч сухого хвороста. Красивые своей осенней желтизной деревья местами еще покрывали облысевшие склоны гор, сопротивляясь пожарам, засухам и ветрам, которые вершили разрушения с неумолимостью времени.

Дуй шел, постоянно озираясь и оглядывая горы, словно пьяный, с тяжелого похмелья не понимающий, куда попал. Иногда какие-то смутные догадки неожиданно возникали в его воспаленном мозгу и так же внезапно исчезали. Тогда он бредил, вставал на колени, обхватив голову руками и приникая к земле. Лотис молча ждала окончания приступа. Холодное, высокомерное выражение не покидало в такие минуты ее лица, и когда Дуй приходил в себя и молил ее об исцелении, он видел в глазах этой странной женщины лишь равнодушие или досаду. В нем рос страх. Он боялся надоесть спутнице своими жалобами, боялся остаться один в незнакомом месте, боялся жить дальше такой мучительной, непонятной жизнью, какая была у него теперь, боялся умереть. Каким-то шестым чувством он понимал, что она видит его насквозь, знает все, что с ним случилось, и даже — он весь сжимался от страха — что произойдет с ним потом.

— Помнишь, ты рассказывал, как жил здесь?

Он не помнил. Женщина сердилась. Старик втягивал голову в плечи, и его худое тело начинала сотрясать дрожь. Он неловко прикрывал лицо рукой, будто защищаясь от удара, и женщину это выводило из себя. Она убыстряла шаг, старик, спотыкаясь, бежал за ней. Он очень хотел вспомнить свою жизнь в этих унылых, безжизненных краях — лишь бы она не сердилась. Но все его усилия были напрасными.

Однажды вечером горы расступились, открывая вход в широкую долину. Они спустились с вершины горы и углубились в лес, густой дубняк, где было так темно, что казалось, ночь обретается здесь и ждет своего часа, чтобы вырваться из убежища и объять долину. Старику было не по себе, но женщина уверенно шла вперед, к узкой светлой полоске на краю леса, где начинались поля. Терпкий дым костра, доносившийся сюда неизвестно откуда, только подстегивал ее нетерпение. Она словно видела что-то далеко впереди себя и легкой походкой пересекала полумрак чащоб.

Неожиданно неподалеку раздался перестук копыт по пересохшему руслу реки. Лотис властным жестом показала старику, чтобы он спрятался в тени дуба, и сама встала рядом с ним. Чудесный призрак — всадница на прекрасном сером в яблоках коне — промчался мимо них. Из-под белоснежной накидки, отороченной драгоценным мехом, виднелось бархатное платье изумрудного цвета, а нежная ручка придерживала шляпу, которую норовил украсть ветер. Белокурая красавица была измучена, и торопила коня, чтобы успеть выбраться из лесу до наступления полной темноты. Она стремительно исчезла, мелькнув на темно-синем фоне неба, словно диковинная птица.

Старик впал в странное оцепенение. Он не слышал, что сказала ему удивленно смотрящая вслед женщине Лотис, и покорно побрел за ней. Вскоре они вышли из леса.

Холодный туман опускался на молчаливую долину, слабо пропуская сквозь себя розовое свечение последних закатных лучей; в их блеске вдруг засиял ее темный уголок, открыв взору высокий замок на горе. Его длинные зубчатые тени косо легли на озаренные светом склоны. Замок стоял, как новенькая игрушка, преподнесенная взамен старой, как драгоценный дар, как чудо, свершившееся наяву…

Старик весь задрожал, протянул к замку руку, словно пытался прикоснуться к нему, и вдруг повалился на землю. Ему стало плохо, сильная боль сдавила голову. Лотис стояла над ним, молча глядя, как мгла надвигается на долину со всех сторон. Старик пришел в себя, только когда на темном небе проглянули звезды.

— Встань, — властно сказала ему женщина.

Она поднесла к его лицу раскрытую ладонь и, глядя в глаза, велела остаться и ждать ее здесь, на границе леса. Дуй покорно уселся под кряжистый дуб с кривыми ветвями и закрыл глаза, погружаясь в глубокий сон, который навевали на него слова и плавные движения Лотис.

Когда она ушла, он медленно открыл глаза и, сощурившись, посмотрел ей вслед. Взгляд у него был осмысленным, жестоким.

Ночь была ветреной и дождливой. Капли дождя нестройно стучали в окна; под их глухой перестук в мягкой постели засыпалось легко, как в детстве после долгого дня, полного игр и развлечений. Дождь ночной птицей влетел в распахнутое окно, превратился в большую собаку и тихо застучал по паркету, крадучись приближаясь к ложу, на котором спал король. Когда осторожное постукивание прекратилось и тяжелое зловонное дыхание коснулось короля, он открыл глаза. Рядом с изголовьем его постели стоял волк.

Черный, как порождение ночи, он был трижды больше любой самой крупной собаки. Интерес к лежащему человеку в его немигающих желтых глазах быстро пропал, и волк тенью мелькнул через темноту залы в проем двери.

Король досчитал до шестидесяти, прежде чем смог унять страх и шевельнуться.

Трусливая курица, вяло сказал он себе. На глаза почему-то навернулись слезы. Он медленно поднялся и сел в постели. В голове не было никаких мыслей — будто только что пережитый страх выжег их все до одной. Дождь хлестал в раскрытое окно холодными потоками. В соседней башне, которая виднелась из комнаты короля, горела свеча. Сквозь серую пелену дождя ее жалкий огонек трепетал отчаянно и стойко, и это придало королю мужества. Он встал и оделся. Тяжесть меча в руке окончательно привела его в себя, и, видевший в темноте, как кошка, он, пригнувшись, короткими перебежками побежал по замку.

Сейчас он не понимал, как мог так испугаться. Стыд гнал его вперед, через пространство зал и коридоров, огромность которых впервые вызывала раздражение. Один раз ему даже почудилось, что через анфиладу комнат кто-то тихо прошел, но он безуспешно обшарил каждый уголок второго этажа. Утомившись, он подошел к окну и прижался лицом к стеклу, чтобы охладить разгоряченное лицо.

Шум утихающего дождя стал ровнее, постепенно стихая. Громадная черная тень внизу неторопливо пересекла внутренний двор замка и исчезла в башне напротив, где горела на окне свеча. Глотнув побольше воздуха, король стиснул в руке меч и, как напавшая на след собака, бросился в погоню.

…Из-под двери лился свет и доносились голоса. Задыхаясь, король распахнул дверь. На него удивленно смотрели Александр, Дизи и высокая светловолосая женщина, которую прежде королю не доводилось видеть. Властислав молча смотрел на них, а они на него. Все слова, которые он хотел сказать, вдруг застряли в горле. Какое-то странное тепло и умиротворение охватило Властислава, и сама мысль о черном волке, блуждающем по замку, показалась нелепой и смешной. Женщина улыбнулась уголками красивых губ, что-то негромко сказала мальчикам. Александр сделал рукой нетерпеливый жест:

— Все в порядке… Идите спать, Властислав. — Вид у него был озабоченный.

Король попятился и выскочил за дверь.

Ночь кончалась. Небо начало сереть, но Тиса так и не смогла уснуть. Она встала у окна и стала расчесывать свои прекрасные белокурые волосы, глядя, как серебрятся лужи во дворе и копошатся птицы в накрытых кусками кожи клетках.

За спиной у нее тихо открылась дверь. Тиса обернулась. Посреди комнаты стояла светловолосая женщина.

— Кто вы? — прошептала Тиса и прижала руки к груди.

Незнакомка обошла ее кругом и оглядела с головы до ног.

— Какие нежные руки, утонченные жесты… Какая трогательная беззащитность во взгляде… — недобро усмехнувшись, сказала она.

— Кто вы? — повторила королева, бледнея на глазах.

— Королевская, неземная красота… — все с тем же невыразимым презрением продолжала женщина и вдруг с исказившимся от гнева лицом закатила королеве пощечину.

Королева вскрикнула и выпрямилась в ожидании чего-то ужасного. Женщина отступила на шаг и, презрительно подняв подбородок, произнесла короткую фразу на незнакомом певучем языке. Из глаз королевы покатились крупные слезы. Как подстреленная птица, она упала на колени и закрыла лицо руками.

Они долго шли по просыпающемуся лесу, пока не остановились в глубокой ложбине между холмами, заросшей травой и скрытой от глаз.

Тиса была очень бледна и исцарапанными руками поминутно утирала слезы, падающие на ее зеленое бархатное платье. Лотис внимательно оглядела усеянное гранитными валунами дно лога, постояла, прищурив глаза и прислушиваясь, потом велела своей спутнице повернуться лицом к уже пылающему востоку. Тиса повиновалась, но закрыла лицо руками и зарыдала.

— Ло, неужели ты это со мной сделаешь? Пожалуйста, пожалей меня… дрожащим голосом произнесла она. — Разве нельзя обойтись без этого?

— Хватит лить слезы! — ожесточенно закричала Лотис и длинным прутом ударила Тису по спине. — Ты волк!

Глава вторая. Скальд

1.

— Уберите эти цветы вместе с вазой! Вы что, смерти моей хотите? У меня аллергия на Даррад… — прохрипел Дронт, грузно заваливаясь в кресле на правый бок, чтобы достать из кармана свои таблетки от одышки.

Иштван нажал кнопку на столе, вызвал слугу, и тот торопливо понес мимо длинного стола, за которым сидело все правление корпорации, тяжелую зеленую вазу из светящегося опала, полную черных цветов. К их красоте нельзя было привыкнуть: чем дольше вы смотрели на них, восхитительно переливающиеся всеми богатыми оттенками черного цвета, тем сильнее не хотелось прерывать созерцание. Цветы добывались на Дарраде, и только очень состоятельные компании могли позволить себе выставить в своем офисе этот прозрачный букет, похожий на хрусталь, каждый месяц выбрасывающий новую крошечную веточку. Таким образом, цветы были еще и отличным вложением капитала продавались они по весу.

Старый брюзга, неприязненно подумал Иштван, знал бы ты, что это не цветы, а животное, с ума бы сошел. И наплевал бы на престиж корпорации, приказав выбросить пещерные цветы из всех офисов компании. Иштван вздохнул. Обо всём приходится думать самому.

— Что ж, господа, — захрипел Дронт, прожевав наконец свои таблетки, поздравляю вас. Мы на пороге финансового краха. Мы не очень долго шли к нему. Семимильными шагами, как говорится. Скажите спасибо господину Иштвану — блестящая идея с крысиными бегами пришла в его светлую голову… — Иштван побагровел и стиснул зубы. Бессмысленно препираться и напоминать, что идея эта была с самого начала загублена чудовищно небрежно и второпях составленными правилами, в тисках которых сейчас билась богатейшая финансовая компания "Дронт. Дронт. Другие." — Что будем делать? Переселяться на четвертый уровень? — Шутки Дронта, как всегда, были убогими. — Не молчите, господин Иштван.

— Я не собираюсь оправдываться. Все, что я могу делать, я делаю. В отличие от вас, — растянув губы в неприятную улыбку, парировал Иштван. Все сидящие за столом опустили головы. Такие перепалки происходили часто, и позволить себе так разговаривать с господином Дронтом мог только Иштван. Корабль прибыл точно по расписанию. Я распорядился, чтобы модуль подали сразу же после того, как карантинная служба даст добро на высадку. Через полчаса господин Икс постучится в дверь моего кабинета. Господа, я вас оставляю.

Иштван поднялся и неторопливо прошествовал мимо прячущих глаза директоров филиалов, начальников отделов, преуспевающих и не очень дельцов, которых объединяло за этим столом одно — страстное желание угодить всемогущему г-ну Дронту, главе крупнейшей в секторе корпорации, хитрому лису, знающему все ходы и выходы в финансовом мире галактики, человеку со связями, переданными ему в пользование кланом как самому перспективному члену обширного семейства. Благодаря этим связям корпорация заколачивала такие деньги, при мысли о которых у финансовых воротил начинался нервный тик.

— Вот так всегда… — хрюкнул Дронт в ответ на демарш Иштвана, когда за тем закрылась дверь. — Получаю одни пинки и плевки. Никакой благодарности, — с притворным осуждением вздохнул он.

Все несмело заулыбались, понимая, что напряжение пошло на спад. Старик без памяти любил этого низкорослого, невзрачного на вид, дерзкого мальчишку. Иштван Дронт стоил отца своей деловой хваткой. Прокол с крысиными бегами был просто непредвиденным стечением обстоятельств. Все члены правления были уверены, что Иштван сам выйдет из сложного положения, но судя по тому, как нервничает старший Дронт, сделать это будет непросто.

Господин Икс прибыл в главное здание корпорации на собственном бронированном автомобиле. Иштван не смог удержаться и тайком следил на мониторе за тем, как тот высаживается из автомобиля в холле. Светловолосый, довольно молодой человек, очень подтянутый и симпатичный, был одет в дорогой плащ, модный котелок, небрежно играл тростью и не очень-то спешил на назначенную ему встречу. А возможно, это просто Иштван слишком торопился с ним увидеться.

Они встретились в приемной Иштвана, молча и церемонно раскланялись и пожали друг другу руки — с некоторых пор этот жест снова вошел в моду на Вансее.

Прибывший без особого интереса оглядел довольно стандартно обставленный кабинет — картины, бассейн и прочую обязательную атрибутику чуть дольше остановив взгляд на двух букетах черных цветов.

— А почему два? — произнес он мягким, таким же приятным, как и вся его ухоженная внешность, голосом. Серые глаза глядели на Иштвана доброжелательно и испытующе.

— Отца они раздражают. Пришлось убрать букет из зала заседаний.

— Давайте и мы поступим так же, — улыбаясь, предложил гость.

У Иштвана вытянулось лицо.

— Понимаю. Вы патриот Вансеи, — кивнул он.

— Скорее, патриот настоящей красоты.

Красота космополитична, вяло подумал Иштван, но ничего не сказал. По его приказу слуга унес оба букета в приемную. Гость прошелся по кабинету.

— Господин Икс… — странно робея и глядя в его широкую спину, начал Иштван, — мы приступим к обсуждению интересующего нас вопроса сейчас или…

— Сейчас, — мягко ответил гость. — Прошу без церемоний. Называйте меня Скальдом.

— Это имя?

— Одно из моих прозвищ. Надеюсь, вы не будете произносить "господин Скальд".

— Меня зовут Иштван. — Скальд кивнул. — Мне рекомендовали вас как человека, успешно разрешающего очень трудные и деликатные ситуации. Как раз такая возникла и у нас… Думаю, составленный мной контракт вас устроит.

— Никаких контрактов. Мне они ни к чему.

— Как? Но сумма…

— Меня не интересуют деньги, — снова перебил Скальд. — Если дело будет сделано, можете заплатить мне. Если сочтете нужным.

Иштван поперхнулся.

— Вы всегда так ведете дела?

— Всегда.

— Но тогда я не буду настолько уверен в вас, чтобы доверить вам некоторые наши тайны…

— Тогда до свидания, Иштван. — Скальд поднялся из кресла. Его серые глаза глядели насмешливо.

Иштван разволновался, но быстро взял себя в руки.

— Хорошо. Но какие-то гарантии вы можете мне дать? Согласитесь, это требование логично…

— Я уважаю логику и охотно соглашусь с вами. Обычно я показываю моим клиентам вот это. — Он достал из внутреннего кармана плаща свою кредитную карточку и подал ее Иштвану.

— Одну минуту… — Иштван взял карточку и быстро проверил счет по своему компьютеру. Сумма счета была огромной и примерно соответствовала годовому обороту крупной компании.

— Впечатляет, — заметил Иштван, возвращая карту Скальду. Тот с непритворным равнодушием взял ее. — И все же я не совсем понимаю…

— Я приехал к вам развлечься, господин Дронт. Я отдыхаю душой, когда решаю умственные задачи, — только тогда я ощущаю, что по-настоящему живу. Эти деньги я заработал сам, если вам интересно.

— Наверное, есть какие-то дела, за которые вы не беретесь?

— Надеюсь, ваше дело не из этого разряда. Итак?

Иштван еще не решил, как ему поступить. Детектив ему понравился, но одного этого было мало. Внешность бывает обманчива. И слишком необычны условия. Правда, рекомендации совершенно замечательные. По сведениям Иштвана, если Скальд брался за дело, его клиенты оставались более чем довольны. Ничего конкретного узнать не удалось, информация, естественно, была конфиденциальной, но обилие восторженных междометий при упоминании имени господина Икс впечатляло. Можно понять, откуда у него столько денег.

Иштван украдкой взглянул на гостя. Тот лениво смотрел на причудливо извивающиеся за окном воздушные магистрали, по которым сверкающими точками проносились "мухи", одно- и многоместные воздушные такси. И сроки поджимают…

Иштван решился.

— У нас не одна проблема, а две, — сказал он и поморщился. — Даже не знаю, с которой начать…

— С первой, — улыбнулся Скальд.

— Возможно, вы имеете представление, чем занимается наша корпорация…

— Да, я наводил справки. Вы извлекаете деньги из всего, что только подвернется.

— Однажды мне подвернулось следующее, — мрачнея, сказал Иштван. — Мне вдруг пришло в голову, что было бы очень интересным и необременительным организовать крысиные бега… Минимум затрат на организацию, рекламу… и деньги потекут рекой… Вместо этого серьезные потери… угроза потерять доверие клиентов… и совершенное бессилие перед идиотскими правилами, разработанными доверенным лицом отца, которое к настоящему моменту уже является покойником… — Скальд сидел, развалясь в кресле. Выражение скуки на его лице сменилось неподдельным интересом, и Иштван вдруг почувствовал себя совершенно свободно перед этим незнакомым ему человеком. — Это проблема первая. Проблема номер два. У нас есть серьезные подозрения, что имеет место тотальный, непонятно каким образом организованный шпионаж. Естественно, в пользу Даррада.

— Мне казалось, никогда еще отношения между Вансеей и Даррадом не были такими стабильными, — заметил детектив.

— Мне так не кажется, — сухо ответил Иштван. — За последний год у нас сорвалось четырнадцать крупных сделок — дорогу всегда перебегал Даррад. Я лично проанализировал все случаи… Не зная намерений нашей стороны, невозможно было предугадать развитие событий и просчитать все ходы точно. И уж тем более выбрать ход, попадающий, что говорится, в яблочко.

— Я берусь за ваши проблемы, — оживленно сказал Скальд. — Хотя сюжеты не столь затейливы, как хотелось бы.

— Это вам только так кажется, — хмуро бросил Иштван. — Сюжеты просто превосходны. Особенно если познакомиться с деталями.

— Подождите с деталями. Ненадолго прервемся. Я приведу себя в порядок, думаю, на это хватит часа, а вы тем временем подготовите для нашей беседы подходящее помещение… типа бункера. — Детектив улыбался. — Надежные голые стены. Стол. Два стула. Компьютер и все необходимые материалы.

— Идет.

Иштвану все больше нравился этот холеный проницательный тип, равнодушный к деньгам. Он впервые за последний кошмарный год, прошедший под знаком неудач, почувствовал, что, возможно, появился некто, способный вытащить его из ямы, решить неразрешимые, доводящие до отчаяния проблемы… Еще немного, и ты начнешь на него молиться, усмехнулся Иштван, провожая гостя.

Да я встану перед ним на колени, лишь бы это помогло, тут же сказала другая половина его "я".

2.

— Как вам пришла в голову идея с крысиными бегами?

Иштван пожал плечами.

— Сам не знаю. Даже не помню.

— Вспомните. Или вас не интересует результат? Вам кто-то говорил об этом? Намекал? Советовал?

— Нет, никто не советовал. Просто однажды я увидел это. Как крысы бегут вперед… Как зажигаются огни в полу у них под ногами… Как толпа следит по большому экрану за ходом бегов и ревет от восторга…

— Идеи всегда приходят к вам в виде образов?

— Иногда.

— Но на этот раз эти образы были особенно яркими?

— Можно сказать, так…

— Давайте пленку с первыми бегами. Я буду смотреть, а вы комментировать.

Иштван включил видеозапись, и оба придвинулись к экрану. В центре большого крытого стадиона, до отказа заполненного публикой, находился огромный, вытянутый в длину купол — это и был крысотрон. Видно, что все кричат, но шум никому не мешает — каждый зритель сидел в отдельной прозрачной кабине, оборудованной монитором и панелью связи с тотализатором. Экран монитора переключался в несколько режимов слежения: общий план, отдельный уровень, несколько крыс и крыса интересующего номера, табло тотализатора, испещренное невероятным количеством ставок.

— Публика просто в восторге от степени комфорта организации наших бегов, — заметил Иштван, — мы старались все продумать, техническая часть была полностью на мне, а юридическую я доверил отцу. Лучше бы наоборот…

— Пока все понятно, — сказал Скальд. Он переоделся в мягкий сине-зеленый спортивный костюм, и Иштван пожалел, что не сделал этого сам может, это хоть немного помогло бы ему расслабиться. — Давайте начало бегов.

Камера показала нутро крысотрона — сводчатый зал, обнесенный прозрачной стеной и перегороженный высоким барьером. По звуковому сигналу открылись дверцы в стенах зала, и в них ринулись разномастные крысы. У каждой на спине красовался номер, нанесенный голубой светящейся краской.

— Пятьсот штук, — отрывисто сообщил Иштван.

Крысы смешались и принялись беспорядочно сновать по залу. Последовал новый звуковой сигнал, и в барьере открылись пятьсот окошек. Часть крыс юркнула в них, оставшиеся суетливо бегали подле. Через минуту раздался мелодичный звон, и окна закрылись.

— Чтобы крысы прошли на второй уровень, каждое второе окошко мы снабдили еле уловимым запахом, привлекающим крыс. Как только одна крыса вбегает в отверстие, автоматически прекращается излучение запаха.

— Смысл?

— Те крысы, которые оказывались ближе к окошку, имели большую возможность выйти на второй уровень игры. Но и у всех остальных участников остается шанс… — Иштван пощелкал кнопками, и камера показала, что в одно окошко забежали сразу три крысы.

— Понятно. Что делают зрители?

— Зрители делают новые ставки, получают выигрыши или расстаются со своими деньгами, — без энтузиазма сообщил Иштван.

На табло тотализатора побежали ряды выигравших номеров.

— А телезрители? Они тоже делают ставки?

— Бог миловал, — с ужасом в голосе отозвался Иштван, и Скальд невольно засмеялся.

— Я не обижаюсь на вас, — тихо сказал Иштван, — вам самому скоро все станет ясно.

… На второй уровень прошли триста сорок крыс. Вместо мелодичного сигнала раздались низкие тревожные звуки. Крысы испуганно замерли, потом заметались в поисках выхода.

— Сигнал тревоги, — объяснил Иштван.

Открылись три прохода — более широкий посередине и два поуже по бокам. Крысы устремились в них. Если крыса забегала в один из боковых рукавов, она выбывала из игры — это были выходы на предыдущий уровень.

— Что здесь движет крысами? — спросил детектив. — Здесь нет никаких запахов? Только сигнал тревоги?

Иштван кивнул. Крысы лезли по головам друг друга, и не все успели протиснуться в проходы, те закрылись ровно через минуту. На третий уровень попали сто шестьдесят особей. Их номера замелькали на табло.

— Это принцип лото, — разочарованно протянул Скальд.

— Поэтому меня так и поражает результат, — сказал Иштван. — Смотрите дальше.

На третьем уровне широкое поле, открывшееся перед крысами, оказалось поделенным на черно-белые квадраты. Квадраты располагались не в шахматном порядке, а как придется. Раздавшийся сигнал тревоги едва был слышен, и прежней паники среди крыс уже не наблюдалось, но часть животных, видимо, более чувствительная, побежала вперед. Если крыса наступала на белый квадрат, она тут же проваливалась под пол. Безопасными для нее были только черные квадраты. Это препятствие преодолели сорок две крысы.

— Это просто, — сказал Скальд. — Под белыми квадратами находится какой-нибудь тепловой датчик, квадрат раскален, крыса чувствует это.

— Нет там ничего. И потом, чтобы проверять, опасен путь или безопасен, у крысы нет времени — один раз ступив на белый квадрат, она тут же вылетает из игры.

— Я сказал глупость, — согласился детектив.

Зрители снова сделали свои ставки, и крысы продолжили путь к победе.

— А вот здесь мы действительно дали участникам возможность подучиться перед серьезным испытанием, — сказал Иштван.

Дорогу крысам преграждали ряды соединенных друг с другом колец, ряды эти двигались вправо и влево. Каждое второе кольцо светилось: крыса, проскакивая через него, получала легкий удар током. Через десять метров обучение заканчивалось.

— Сейчас их шарахает ощутимо, — злорадно сообщил Иштван. — Видеть уже не могу эту крысиную возню… Если крыса все еще не поняла, что через светящиеся кольца ходить опасно, ее на время парализует.

— Как это вам разрешили защитники животных? — удивился Скальд.

— Мы застраховали каждого участника, — серьезно сказал Иштван. Скальд с трудом сдержался, чтобы не улыбнуться.

На пятый уровень вышли шесть крыс.

— Наверное, те, кто поставил на них с самого начала, получил большие деньги, — сказал детектив.

— Конечно, — сказал Иштван. — Сейчас особенно интересно. Смотрите внимательно.

Пол под шестью крысами поехал, и они очутились перед декорациями пятого, решающего уровня. По периметру круглого зала были установлены большие деревянные колеса, копии мельничных. По обе стороны от них стояли деревянные лестнички с очень высокими ступенями. Перед первой ступенькой каждой лестницы стояло светящееся кольцо.

— Они не бьют током, как на четвертом уровне, но крысы об этом не знают, — пояснил Иштван. — Но если крыса рискнет, она имеет шанс достичь шестого уровня.

По слабому сигналу тревоги пол начала заливать вода. Крысы забегали в поисках выхода. Только одна из них рискнула прыгнуть через светящееся кольцо — крупная черная крыса под номером двести тринадцать. Вода поднималась все выше. Колеса начали вращаться. Крыса прыгнула на лопасть колеса и оттуда сразу на вторую ступеньку. Пятерых крыс, не обнаруживших такой прыти, смыло водой и вынесло обратно на четвертый уровень. Шестая крыса продолжала отважно бороться со стихией. Вода стремительно поднималась, колесо вращалось все быстрее, а черная крыса, как белка, скакала со ступеньки на лопасть, с лопасти на новую ступеньку — до тех пор, пока не очутилась на самом верху огромного колеса.

Колесо остановилось, и крыса сиганула в проем, ведущий на крышу. Там две прозрачные полусферы сомкнулись вокруг победительницы, и под громкую торжественную музыку, от которой Иштвана передернуло, на прозрачном шаре высветился номер, выигравший главный приз — 213. Трое счастливчиков, поставивших на этот номер с самого начала бегов, вознеслись к шару, и началась церемония награждения.

Иштван остановил пленку. Скальд выпил фруктовой воды. Они посидели в молчании.

— И в чем проблема? — обдумав увиденное, наконец спросил детектив.

Иштван молча прокрутил хронику последующих бегов. Бега вторые. Церемония награждения. Победила черная крыса под номером двести тринадцать. Бега третьи. Победила крыса под номером двести тринадцать. Черная крыса под номером двести тринадцать!

— Каковы убытки? — осторожно спросил Скальд.

— Призовой фонд первых бегов составил шестьдесят тысяч кредиток… плюс три главных приза… плюс тотализатор… По правилам, установленным нами самими, призовой фонд мог быть увеличен в десять раз, если победитель первых бегов выставит такую сумму в качестве ставки. Победитель выставил… На вторых бегах сумма фонда была увеличена в десять раз и составила шестьсот тысяч кредиток… На третьих бегах — шесть миллионов галактических кредиток…

Скальд присвистнул.

— Четвертых бегов ваша корпорация просто не переживет? Шестьдесят миллионов кредиток?

— Гораздо больше. После того, как в трех бегах подряд победил номер двести тринадцать, на какой номер поставят все ставки в тотализаторе, как вы думаете? — с кривой улыбкой спросил Иштван.

— Кто владелец крысы?

— Он зарегистрирован под именем Дрюона Септима, ничего о нем выяснить не удалось, скорее всего, имя вымышленное.

— Кто непосредственно имеет дело с животными?

— У каждой крысы свой жокей, мы их так назвали по аналогии с конными скачками. Жокей ухаживает за крысой, выпускает ее на поле. У крысы Дрюона Септима это жокей по имени Хайц, очень скрытный тип, отказывающийся общаться с прессой.

— Давайте посмотрим вторые бега.

Пятьсот крыс снова начали свой бег за главным призом. Задания на уровнях были другими, но смысл их сводился к одному: минимум раздумий, максимум везения — обычный лототрон. Черная крыса под номером двести тринадцать не отличалась от других вплоть до четвертого уровня, когда для преодоления препятствия требовалось определенное умственное усилие. Номер двести тринадцать уверенно огибал вражеские ловушки, совершал немыслимые прыжки, уворачивался от бьющих током шаров, несущихся на него с огромной скоростью, и, к великой радости болельщиков, снова добрался до вершины. Семьсот сорок один главный приз был выплачен победителям, поставившим еще до начала бегов на номер двести тринадцать.

— Крысы очень умные животные… — сказал после некоторого раздумья Скальд.

— Ага. Прямо как люди, — отозвался Иштван.

3.

Они просмотрели запись третьих бегов. Потом Скальд ознакомился с условиями и правилами проведения бегов, одобренными Лицензионным комитетом. Пока он читал и делал заметки на полях в заинтересовавших его местах, Иштван сидел неподвижно. Его уже трижды вызывал по телефону отец, но Иштван отказывался с ним говорить — пока ему нечего было сообщить. Через два часа Скальд отложил в сторону бумаги.

— Да… — протянул он. — Занятно. А что вы сам можете сказать по поводу всего этого безобразия?

— Я думаю об этом день и ночь. Это ловушка, гениальная по своей неуязвимости, вот что, — морщась, сказал Иштван. — Все правила составлены таким образом, что бега приносят огромную прибыль участнику только в том случае, если он выигрывает несколько бегов подряд. Допустим, хозяин крысы номер двести тринадцать увеличивает призовой фонд в десять раз. Если крыса проигрывает вторые бега, он теряет свои деньги, и на следующих бегах сумма призового фонда устанавливается начальная — шестьдесят тысяч кредиток. Вероятность того, что крыса-победительница выиграет вторые бега, ничтожно малая, нами даже не рассматривалась. Это единственная моя ошибка. Я не увидел здесь никакого подвоха.

— В контракте не был оговорен ни один случай экстренного прерывания бегов. Вы можете сделать это только после завершения цикла из четырех забегов. Это обычная практика?

— Нет, конечно. Обычно организаторы стараются свести риск к минимуму и вносят в контракт какой-либо пункт, страхующий их.

— В вашем случае риска не было?

— Никакого. Крысы не лошади, которыми управляет жокей. Это не породистые скакуны, родословные которых прослежены до пятидесятого колена. Лошади предсказуемы, а крысы эти… мерзкие? Кто, скажите, мог предвидеть, что уже четвертые бега сотрут корпорацию "Дронт. Дронт. Другие" в порошок? Только тот, кто знал, что крыса под номером двести тринадцать выиграет три забега подряд.

— Вы все-таки предприняли некоторые меры безопасности, которые выделяются из общей массы правил. Я говорю о том, что, в отличие от призов по ставкам, которые вручаются сразу, призовой фонд победитель может получить только через трое суток. Чья это была идея?

— Моя. Я включил этот пункт автоматически. Так делается всегда, вдруг найдется лазейка, — будем с вами откровенны — позволяющая не платить приз. Но в нашем случае это ничего не меняет. Бега проводятся в автономно функционирующей системе. Крысотрон изолирован от внешних проникновений, там только запрограммированная техника и пятьсот крыс. От начала и до конца бегов ни один из служащих не имеет права даже стоять рядом с крысотроном. Лицензионный комитет, от которого мы зависим, только и мечтает содрать с нас штраф за нарушение правил. Половина сотрудников, проводящих бега, работники комитета, мы кормим еще и эту ораву. Не думаю, что, заметив нарушение, они бездействовали бы, им все равно, с кого получать деньги.

— Хлопотное это дело — крысиные бега, — заметил Скальд.

— Мне тоже так кажется…

— Вообще, должен сказать, это потрясающее зрелище — как бежит и преодолевает препятствия крыса. Не для слабонервных. Очень, знаете ли, бодрит эта толкотня среди крыс… У зрителя создается впечатление, что действует он сам. Я так понимаю, что на каждую особь вы прикрепляете телекамеру?

Иштван кивнул.

— Этот момент был главным в нашей рекламной кампании. Поставивший на определенный номер может пройти путь вместе со своим избранником, а в случае его победы у зрителя возникает потрясающая иллюзия своей собственной победы. Мы знали, что это сработает. Раскупаемость билетов была полной, и уже после первых бегов разошлись билеты на остальные три забега — мы проводим их с интервалом в две недели.

— Всегда на одном и том же месте, выбранном…

— …мною.

— В регламентированном правилами порядке…

— Да.

— После первых бегов… что вы искали в течение трех дней, когда пытались найти какой-нибудь подвох?

— Ничего конкретного. Хотя сумма приза была очень большой, мы решили, что это просто случайность.

— А после вторых бегов?

— Я был уже твердо уверен, что это компьютерная диверсия. Что кто-то создает телеобман, внедрившись в нашу компьютерную сеть: запускается голограмма, которая и действует — ведет себя сообразно обстановке, побеждает и приносит неплохие денежки. После вторых бегов мы поставили рассеиватели — правила нам этого не запрещали — и результат был нулевой. Крыса настоящая.

— Мысль о компьютерном обмане очень интересна, вы с ней расстались окончательно?

— Среди акционеров нашей компании немало представителей правительства всех уровней, мы сразу обратились к ним за поддержкой, они прислали специалистов, подведомственных Галактическому Совету. Представляете, один из них был с синим лицом…

— Да, в галактике много интересного, — согласился Скальд.

— Они не обнаружили никаких нарушений. К третьим бегам мы сменили весь технический персонал. Но нам это не помогло.

— Интересные у вас тут разворачиваются события. И дело должно бы получить широкую огласку. А я ничего не слышал об этом.

— Мы приложили к этому немало усилий. Ну, и потом, в нашем секторе журналистика почти полностью принадлежит нам.

— Какое все-таки вы дали официальное объяснение тому, что происходит?

— Специалисты просчитали, что в нашей ситуации более правильным будет делать вид, что не происходит ничего. Если нам суждено прогореть, и так прошумим на всю галактику. Кстати, вы обратили внимание на состав зрителей? Мы сами, согласно нашим идиотским правилам, дали им возможность выкупить билеты на три последующих забега после проведения первых бегов. Девяносто процентов из них — граждане Даррада. Как стервятники, кружат над добычей…

— Все-таки считаете, это происки Даррада?

— А чьи еще?

— Мысль о том, что крысой каким-то образом управляют на расстоянии, не приходила вам в голову?

— Электронщики воспротивились этой идее после проведенного обследования. И вообще, — усталым голосом произнес Иштван, — даже если вы знаете, какие препятствия предстоит преодолеть крысе, как вы ей скажете эту фразу: "Дорогая, сейчас пол у тебя под ногами начнет вращаться, и если ты не будешь делать резких движений, а распластаешься на полу и потерпишь восемь секунд, тебя плавно вынесет в такой узенький тоннельчик с горячей водичкой… Ты, пожалуйста, не пугайся и плыви вперед, ей-богу, будто ничего не происходит…"?

Детектив улыбнулся.

— Смешно. Но все-таки вы об этом подумали, когда составляли правила, не так ли? Жокей вообще не наблюдает за ходом бегов. Он сидит себе тихонько в изолированной кабине, запечатанной со всех сторон, и ждет, когда закончатся бега… Кто придумал это? Вы или…

— Лем. Это все были идеи Лема.

— Того человека, который составлял правила и который потом покончил с собой?

— К сожалению.

— К сожалению — составлял?

— К сожалению — покончил!

— Извините. Когда он составлял эти правила, он обсуждал их с вами?

— Ну, да… редко… Мы как-то сразу приходили с ним к соглашению. Мы обсуждали технические подробности проведения бегов. Что касается финансовой стороны проекта, я поручил ее отцу, тот передоверил тоже Лему, а когда нужно было представить договор в комитет, оказалось, что он даже не прочитал его. Я за полчаса пролистал бумаги, исправил кое-что и сразу повез на утверждение. Конечно, так дела не делаются, но слишком много тогда навалилось забот…

Скальд прошелся по кабинету, потрогал гладкую крышку стола, пытаясь определить, из какого материала она сделана, и присел на ее край.

— Как я понял, прочитай вы эти бумаги внимательней, это ничего не решило бы. Так? И нет смысла сейчас сожалеть об этом. — Иштван кивнул. Значит, будем исходить из того, что они знали о предстоящей победе крысы номер двести тринадцать… Примем это за данность. Да, жаль, что этот ваш господин Лем покончил с собой. Расскажите о нем. Что это был за человек, его привычки, вкусы, семья, наследники, слабые места, скрытые пороки.

— У Лема не было ни скрытых пороков, ни слабых мест, ни семьи, — не задумываясь ответил Иштван. — Его семьей была наша корпорация, а другом отец. Он всегда думал только о том, чтобы помочь нам.

Скальд хмыкнул.

— Чем вызвана такая преданность?

— У Лема был природный дар делать деньги. Когда отец познакомился с ним, у Лема было полно идей, но без связей, таких, какие есть у нас, невозможно было их реализовать. А что может быть хуже нереализованного таланта?

— И ваш отец использовал талант Лема?

— Это не то, о чем вы думаете. Лем был его другом, настоящим другом. Он знал все тайны отца и пользовался его полным доверием. Когда стали ясны масштабы нашего разорения, Лем не смог смириться с тем, что это дело его рук, — невесело сказал Иштван.

— Значит, возможность предательства со стороны Лема исключаем, если вы так настаиваете, — задумчиво произнес детектив. — Но каким-то образом они все-таки заставили его написать нужные им правила. Заставили или убедили…

— Слово "убедили" мне нравится больше.

В кармане у Иштвана запищал телефон.

— Это снова отец, я оставил связь только с ним. В пятый раз звонит…

— В шестой, — погруженный в свои мысли, рассеянно сказал Скальд. Почему вы не поговорите с ним?

— А что я ему скажу?

— Скажите, что отказываетесь обсуждать подробности по телефону и что если он желает, может спуститься к нам. Я, в свою очередь, хотел бы с ним познакомиться.

Иштван с явным облегчением набрал номер и переговорил с отцом. Через некоторое время тяжелым шагом старший Дронт уже входил в кабинет. Он был высок и грузен. Скальд с интересом вгляделся в его отечное лицо, лицо человека, которому необходимо срочное лечение, но который почему-то медлит с визитом к врачу. Впрочем, почему, Скальду уже было ясно. Дронт энергично пожал ему руку, завалился в кресло и пробурчал:

— Ну, ребятки, спрятались вы здесь. Уже семь часов сидите.

Иштван молчал, не глядя на него. Скальд выдержал паузу — старик перенес ее с достоинством, не выказав ни малейшей нервозности или недовольства. Этот человек был уверен в себе несмотря ни на что.

— Господин Дронт, могу я задать вам вопрос? — спросил Скальд, проникаясь симпатией к нему. Дронт кивнул. — Что вы будете делать, когда разоритесь? — Детектив намеренно употребил "когда" вместо "если".

Старший Дронт даже бровью не повел.

— Я поднимусь из пепла. Но не в этом дело, — прохрипел он.

— А в чем?

— Я не люблю проигрывать.

— Понятно.

— Вы что-нибудь уже… нашли?

Скальд кивнул. Оба Дронта замерли.

— Я сделал предварительные выводы, — медленно сообщил Скальд. Во-первых, я подозреваю жокея, и сужу об этом по правилам проведения бегов. — Старший Дронт что-то буркнул и полез в карман за таблетками. — Это подозрительная фигура. Мне необходимо знать о нем все то, что знаете вы.

— Вот что, господин Икс, — прохрипел Дронт-старший. — Я вижу, вы поладили с Иштваном. У мальчика чутье на людей, хотя он и строптив до невозможности. И то, и другое у него от матери… А если он доверяет вам, то доверяю и я. Так вот, вы попали в точку. Мне этот Хайц с самого начала не показался. — Дронт перевел дух, выпил воды и угрюмо сообщил: — Я пытался его убить.

Иштван подскочил, как ужаленный.

— Отец, что ты говоришь?!

— Да, мой мальчик… Этот ублюдочный Даррад, который только и умеет, что красть чужие идеи, брать то, что плохо лежит, и строить Вансее козни, вознамерился разорить меня, но я не собираюсь сдаваться без боя. Будем честны. Мы ведь с тобой не на собрании правления. Все гораздо хуже, чем в моих бодряческих отчетах… Я пытался убить Хайца, сразу после третьих бегов. Что вы на это скажете, господин Икс? Насколько тверды ваши моральные убеждения, чтобы иметь с нами дело?

— Оставим мои моральные убеждения в стороне, — быстро сказал детектив. — Но я не собираюсь участвовать ни в чем незаконном. Я буду с вами работать, только если вы пообещаете не предпринимать ничего без моего ведома. Это главное мое условие. — Отец и сын кивнули одновременно. Расскажите подробнее о покушении на жокея.

— После первых же бегов выяснилось, что до Хайца невозможно добраться — он охраняется, как здание заседаний Галактического Совета. Он садится в бронированный автомобиль, почти такой же, как у вас, — не смотрите на меня так, я тоже навел о вас справки — едет в отель "Крона", и… — Дронт развел руками, — выяснить, в каком номере он остановился, не представляется возможным. Вы знаете, что это за отели — отсутствие персонала, искривленное пространство, временные ловушки, молекулярные замки — немного вредно для здоровья, но клиент недоступен кому-либо и очень, очень доволен… Нам оставался автомобиль. Не буду пересказывать все перипетии моего обхаживания тех двух лбов, охраняющих Хайца, и его шофера, скажу только, что теперь они обеспечены до конца своих дней. — Дронт прокашлялся. — Они воткнули в него шприц с ЭЛь-фином и вышвырнули из автомобиля в укромном месте. Но через три дня мои люди случайно сфотографировали Хайца выходящим из отеля. Он выглядел, как обычно. С ним ничего не случилось! Развернутый Z-анализ, проведенный нами, естественно, незаконно, показал полную идентичность личности. Предвижу ваши вопросы, господин Икс. Отвечаю сразу. Я принял все меры к тому, чтобы меня не кинули те, кого я нанял. Капсула с ЭЛь-фином была вживлена в кисть одного из охранников, и срок ее нейтрализации был ограничен сорока шестью минутами, по истечении указанного срока яд должен был раствориться. И противоядия от ЭЛь-фина пока, как известно, не найдено. Охранник сильно рисковал, но согласился. Еще бы… Такие деньги… — Дронт говорил, не глядя на сына, голос его все сильнее хрипел, и он поминутно прерывался, чтобы выпить воды. Иштван сидел, опустив голову. — Я заставляю тебя страдать, Иштван, прости… Я не мог… не могу… смотреть, как гибнет целая империя — империя, созданная Лоренцо Дронтом…

— Перестань, — раздраженно и одновременно растерянно сказал Иштван.

— Второй охранник держал глазок… — запинаясь, продолжил Дронт.

— Телекамеру? — уточнил детектив.

— Ну, да. Только когда они воткнули в Хайца шприц, я послал сигнал на капсулу, и этот проклятый яд излился, как ему и было положено. Они вышвырнули Хайца и приехали ко мне за деньгами. Дело было сделано, я заплатил и отпустил их. Я верю им. Запись у меня есть, можете с ней ознакомиться. — Дронт, тяжело дыша, откинулся на спинку кресла и сжевал новую таблетку.

— Пришлите мне ее как можно скорее, — озабоченно проговорил Скальд.

Дронт вынул из кармана пиджака диск с записью и протянул ему.

…Вечернее шоссе сияло огнями, автомобиль скользил по нему, легко вписываясь в крутые повороты. Салон был освещен приглушенным светом. Камера, посредством которой велась съемка, подрагивала, мощные бронированные стенки создавали помехи, и изображение получалось не вполне четким. Худощавый светловолосый человек лет тридцати, сидевший между двумя рослыми охранниками, принялся поглядывать в окно, потом наклонился и о чем-то спросил шофера. Тот ответил, оглянувшись через плечо на охранника, сидевшего справа от пассажира:

— Объезд… где… сейчас… — Доносились только обрывки фраз, но смысл разговора был понятен — водитель почему-то повел автомобиль по другой дороге.

Успокаивающим жестом охранник положил свою ладонь сверху на кисть пассажира, лежащую у того на коленях, и сжал ее. Пассажир удивленно воззрился на охранника, что-то спросил. Внезапно свет в салоне погас, послышались глухие звуки борьбы и, громко и четко, раздался гневный задыхающийся голос Дронта:

— Свет включите, придурки!

Свет загорелся снова. Камера ходила ходуном. Охранники держали пассажира с обеих сторон за руки, тот извивался, с ужасом глядя на них и что-то бормоча.

— ЭЛь-фин! ЭЛь-фин! — дважды выкрикнул охранник, сидящий справа, потом его, видимо, от нервного перевозбуждения, начало рвать прямо на сиденье.

Пассажир медленно повалился вниз лицом, второй охранник, выругавшись, крикнул шоферу, чтобы тот остановился, выскочил из машины и выволок наружу бесчувственное тело, и оно осталось лежать на пустынной дороге темным бесформенным пятном. Камера скользнула по ярко освещенному щиту с номером шоссе, и запись кончилась.

— Все прошло немного скомканно, но, в общем, по сценарию. Охранник нервничал, боялся опоздать, оставалось четыре минуты… могли возникнуть непредвиденные обстоятельства — патруль, к примеру, поэтому не проверили, труп ли выбросили… Ну, какие еще могли быть сомнения? ЭЛь-фин… Более надежного яда нет в галактике…

— Я вижу, ты стал специалистом по ядам, — перебил отца Иштван. Он был сильно бледен. — При нужде у тебя можно смело консультироваться.

Дронт не ответил, опустил голову и принялся хлопать себя по карманам. Потом достал носовой платок и громко высморкался.

— Когда вонзилась в руку игла? — спросил Скальд.

— Сразу, как только охранник прикоснулся к Хайцу. Но мне нужно было подтверждение от охранника.

— Вот это — "ЭЛь-фин"?

— Да.

— Интересно…

— Что — интересно? — грубо сказал Иштван.

Скальд отмотал запись, нашел нужное место.

— Посмотрите на его лицо. — Хайц на экране о чем-то удивленно спрашивал охранника, взявшего его за руку. — Он ничего не почувствовал. Что, этот укол был безболезненным?

— Наоборот, — ответил Дронт, — игла должна была глубоко проникнуть в кисть…

— Проклятье! — вырвалось у Иштвана. — Может, вы прекратите?

Дронт-старший жестом смертельно уставшего человека провел ладонью по лицу.

— Он не умер, Иштван, — мягко произнес Скальд. — Это было неудачное покушение. Мы анализируем его не для того, чтобы повторить. Я должен собрать как можно больше фактов. Это необходимо.

Иштван хмуро кивнул.

— Посмотрите на его губы, — продолжил детектив, — слов не слышно, но видна артикуляция. Хайц дважды спросил охранника, уже вонзившего в него иглу: "Что такое?" Это противоестественная реакция. Гораздо естественней на его месте было бы закричать от боли во весь голос. Потом Хайц смотрит на свою руку, видит кровь, которая льется уже ручьем, слышит крик: "ЭЛь-фин!" и принимает единственно верное решение — имитирует свою смерть.

— Биопротез, — догадавшись, с глухой яростью произнес Дронт. — И эта ошибка стоила мне таких денег…

— У Хайца нет одной руки, — вслух размышлял Скальд. — Правила не запрещают одноруким жокеям участвовать в крысиных бегах?

— Сейчас я не в состоянии оценить ваш юмор, — вымученно произнес Дронт. — Наши жокеи не скачут на крысах верхом.

— После покушения Хайц наверняка ушел в глубокое подполье.

— Нигде не появляется, затаился.

— Что ж, мы вновь попытаемся вывести его из душевного равновесия… Никакого криминала, и все достаточно корректно, — сказал Скальд после короткого раздумья.

— Подождите, — вмешался в разговор Иштван. — Я не понимаю, при чем здесь вообще этот Хайц?

— Мы и пытаемся выяснить, при чем, — терпеливо пояснил детектив.

— Вы сказали, что Хайц вызвал у вас подозрения из-за правил. Что вы имели в виду?

— Если исходить из того, что они сами составили нужные им правила, то мы должны выяснить, зачем им было нужно, чтобы все жокеи сидели в изолированных кабинах. По сути, это требование на руку организаторам, а не участникам.

— А если это предложил Лем? — сказал Иштван.

— А зачем Лему нужно было вносить этот странный пункт? Почему вообще возникло это условие — чтобы жокей совершенно не видел хода бегов? Разве Лем мог предполагать, что развернутся такие захватывающие события? Нет, он не мог — вы меня убедили в этом, Иштван. С тем же успехом он мог потребовать, чтобы жокеи удалились от крысотрона на километр, два, три. Это было бы еще надежнее для устроителей.

— Но этот пункт не показался мне странным, — возразил Иштван. Благодаря ему мы хотя бы отметаем версию о телепатии — через свинцовые стены кабины не очень-то потелепатируешь.

— А разве стены крысотрона, отгороженного от всего мира, не столь надежны? Через них, что, можно телепатировать? И что жокей внушал бы своей крысе? Волю к победе? Жокеи, как я понимаю, не знакомы с характером препятствий, меняющихся при каждом новом забеге. — Скальд улыбался своей мягкой обаятельной улыбкой, глядя на озадаченного его словами Иштвана. Мало того, зачем бы Лем вносил в контракт еще более странное требование чтобы за каждым номером закреплялась одна и та же кабина? Какое вам, организаторам, дело до того, в каком месте будет торчать каждый из пятисот жокеев?

— Нам — никакого, а ему, значит, есть дело? — прохрипел Дронт.

— Вы помните местоположение кабины номер двести тринадцать?

— Помню, — сказал Иштван. — Еще бы не помнить. Сектор номер два.

— И все?

— В двух шагах от места награждения победителя…

— Вот именно. Это еще раз доказывает, что они все продумали. Даррад ли стоит за вашей историей, или нет, суть ясна. Все крысы-участницы доставляются жокеям в пластиковых коробках с прозрачными крышками — чтобы был четко виден номер на спине крысы — все, кроме крысы-победительницы. Нет нужды паковать ее — кабина находится, как вы верно заметили, Иштван, совсем рядом с кабиной Хайца. Вот вам и меры безопасности. Попробуй вы лишить жизни крысу номер двести тринадцать прилюдно, при огромном скоплении народа — на вас навешают столько статей обвинения, на несколько пожизненных сроков потянет. И благодарные победители, поставившие на удачливый номер, сами доставляют хозяину крысу. Кстати, вы ее внимательно рассматривали? И как она вам?

— Мы ее любим, — не задумываясь ответил Иштван.

— Ну, это понятно, — улыбнулся детектив. — Я имею в виду другое. Заметили что-нибудь необычное?

Иштван скривился, а его отец тяжело вздохнул:

— Прошу вас, господин Икс, высказывайте свои соображения. Мы и так чувствуем себя полными дураками.

— Вы делали развернутый Z-анализ крысы по результатам всех трех забегов?

— Делали, — сказал Иштван. — Это одна и та же крыса. Что нам это дает?

— Пока не знаю, но для нас сейчас важен каждый новый факт. Убить вы ее не пытались…

Дронт-старший фыркнул.

— А вы об этом сейчас жалеете, да, господин Икс?

Скальд засмеялся:

— Можно не отвечать?

— Если бы я мог это сделать, — помрачнев, сказал Дронт, — я бы сделал. Но Хайц всегда увозит крысу с собой и держит в своем отеле.

— Я очень внимательно разглядел это существо. Оно делает вид, что мечется, как все, но это не так. Несколько раз камера показала интересный кадр: крыса бежит, голова ее опущена, но глаза… Глаза глядят в сторону, следя за другими. Она анализирует. Смотрит, что делают остальные крысы. И принимает решение, как вести себя в той или иной ситуации.

— А вы наблюдали за другими крысами? — перебил его Иштван.

— Столь пристально — еще нет, не было времени.

— Они все ведут себя точно так же, Скальд. Вы сами сказали, что крысы очень умные животные. У меня было достаточно времени, чтобы убедиться в этом.

— Хорошо, согласимся с этим. И еще эта крыса немного хромает. Едва заметно. Чуть-чуть. — Оба Дронта воззрились на Скальда, ожидая какого-нибудь невероятного продолжения, но он лишь улыбнулся: — Просто хромает, и это все, что я могу сказать.

— Иштван… сынок… У этого парня есть голова на плечах… он вытащит нас… — прохрипел Дронт. У него побагровело лицо. — Осталось всего пять дней…

Иштван набрал номер и срывающимся голосом сказал в трубку:

— Быстро врача. — Потом повернулся к отцу. — В постель, и никакой умственной деятельности. Сегодня утром я получил от твоего врача письменное уведомление, что если до полуночи ты не дашь согласия пройти необходимый курс лечения, он прерывает с нами контракт. А я дорожу мнением Лизатилуса. В прошлом году он спас тебя от смерти, забыл? Все, отец. До полуночи осталось полчаса. Мы тут сами разберемся.

— Убить крысу — вот единственное наше спасение, сынок, — превозмогая приступ, твердым голосом произнес Дронт. — Единственное. Они охраняют ее… но мы должны быть хитрее… Дронты хитрее всех в галактике!

— Я понял, отец. Хитрее, чем крыса номер двести тринадцать…

4.

Всякий раз, когда Скальд бывал на Вансее, красота ее белоснежных и просторных городов, выстроенных людьми, жадно влюбленными в жизнь, трогала и волновала его. Нигде больше он не встречал этих причудливо-изящных зданий, заканчивающихся куполами со шпилями, сияющих позолотой и окруженных стаями белых птиц. Когда он ходил по вымощенным звонкой бирюзовой плиткой улицам или глядел в синее, без единого облачка, небо Вансеи, ему казалось, что именно это он видел в своих детских мечтах. Его нищее, сиротское детство не отпускало его и стояло рядом с этой совершенной красотой.

Как и подобало столице огромного сектора галактики, Вансея была планетой-заповедником — утопающей в зелени и избавленной от нагромождения нескольких уровней, типичного для искусственных планет. Доведенный до совершенства климат делал пребывание на Вансее восхитительно приятным для посещающих столицу крупных чиновников и бизнесменов, но даже и для них счастье поглазеть на настоящее, а не искусственное, солнце или увидеть природный, оглушающий своей красотой закат было редким. Вансея была закрыта для массового туризма, сервис был дорогостоящим, а развлечения изысканными и оригинальными — никаких боев между роботами или охоты на диких животных, пристрастием к которой так славился бросающий вызов цивилизации Даррад. Получить лицензию на занятие бизнесом в сфере развлечений на Вансее было настолько же трудно, насколько легко ее потерять. Здесь все должно было проходить по высшему разряду, иначе быть просто не могло — это было навязчивой идеей, трепетно воплощаемой в жизнь патриотами Вансеи. За малейшую провинность гость рисковал навсегда лишиться возможности посещать чудо-планету и лицезреть ее удивительные закаты, а в гражданах Вансеи с детства воспитывалось законопослушание и чувство гордости за родную метрополию.

Зная здешние порядки, Скальд понимал, до какого отчаяния был доведен внешне невозмутимый Лоренцо Дронт, если решился на убийство. Скальд не жалел, что он приехал сюда. Предложенная загадка оказалась самой увлекательной и сложной из всех, что ему приходилось когда-либо решать. Но ее сложность, к сожалению, предполагала, что без риска никак не обойтись. Единственным смягчающим его будущие прегрешения обстоятельством мог быть только тот факт, что в извечной борьбе-соперничестве Вансеи с Даррадом он сражается на стороне Вансеи. Детектив очень надеялся, что это зачтется ему, если они с Иштваном, как говорят на периферии, наломают дров.

Ли торопливо засыпал горсть монет в автомат и нажал клавишу "срочно". Пока машина выбирала и паковала заказ, он нервно барабанил пальцами по ее красному фидиевому корпусу, краем глаза следя за тем, что происходит на улице.

Его взвинченность не укрылась от полицейского, бдительно озирающего просторный торговый зал универсального магазина. Не сводя глаз с других покупателей, он незаметно приближался к подозрительному парню, одетому в бесформенную джинсовую куртку и штаны с пузырями на коленях — слишком вызывающе для столь дорогого района, как восьмой.

Парень взял пакет и неуверенно взглянул на автоматы по продаже предметов гигиены, явно размышляя, что бы еще приобрести, но что-то привлекло его внимание на улице — парень уставился в зеркальное стекло витрины. Полицейский проследил его взгляд. У входа в магазин только что припарковался черный автомобиль с непроницаемыми для света стеклами.

Полицейский повернулся и не увидел в зале заинтересовавшего его посетителя. Встревожившись, он заблокировал входную дверь, нажав кнопку на своем пульте управления. Теперь парень не мог выйти отсюда — это был единственный выход. Оставалась только дверь, ведущая в зал приемки продукции, но она была на молекулярном замке, а это все равно, что ее нет. Небольшое вентиляционное окно в двери было не в счет.

Сердито бурча, полицейский отправился на поиски парня. По всему длинному коридору были разбросаны куски снеди и клочки оберточной бумаги, в которую в их магазине паковали заказы. Вдобавок здесь жутко воняло тухлятиной. Полицейский ошарашенно принюхался, поддел ногой кусок колбасы, валяющийся под ногами, и озадаченно пробормотал:

— С ума он сошел? — Похоже, что парень бежал и ел на ходу.

Полицейский с неудовольствием подумал, сколько теперь возни будет у него со сбрендившим покупателем, а ведь до конца смены оставалось всего сорок минут и ничто не предвещало неприятностей. Только психа ему еще не хватало. Недаром этот парень ему не понравился. Нужно было сразу к нему подойти.

Коридор делал последний поворот. Полицейский на всякий случай достал пистолет, поставил предохранитель на деление "Поражение, совместимое с жизнью" и завернул за угол.

В коридоре никого не было. Псих растворился в воздухе. Стальные двери в конце коридора были заперты, и сквозь маленькое круглое вентиляционное отверстие в них виднелись силуэты домов на противоположной стороне улицы. Полицейский оглянулся. По всему коридору валялись остатки трапезы странного посетителя, проходящего сквозь стены. Он подумал и прильнул к окошку. По начинающей темнеть в ранних сумерках улице медленно проехал черный сверкающий автомобиль.

Чертыхаясь, полицейский тщательно подобрал с пола мусор, скормил его мусоросборнику, включил кондиционер и вернулся в торговый зал. Посетители терпеливо дожидались его. Полицейский извинился за причиненное неудобство и открыл двери.

Небольшое серое здание, по всему периметру утыканное множеством тинталовых дверей, терялось в зелени обширного парка. Ли почти бегом пересек лужайку, заросшую фиалками, и трясущейся рукой вставил кодовую карточку в молекулярный замок. Тот мелодично зажужжал, и дверь легко открылась. Ли затравленно оглянулся — не появился ли черный автомобиль заскочил внутрь и с облегчением захлопнул дверь. Набрав на карточке несколько цифр, он дождался, когда перед ним распахнется широкий, переливающийся радужным туманом коридор, и побежал по нему, отставив правую руку под углом к туловищу, чтобы не касаться ею тела.

Коридор кончился, Ли снова набрал несколько цифр, снова побежал и наконец очутился в месте, которое очень условно можно было назвать комнатой — ее стены струились, меняя цвет, и то уплотнялись, то становились прозрачными. Тогда Ли закрывал глаза, чтобы не видеть мрак, окружавший его. Ощущение, будто находишься посреди открытого космоса, было ужасным.

В такие минуты Ли сразу видел себя со стороны — неудачника и презренного отступника, жалко скорчившегося на промерзшем полу комнаты без мебели, среди бездны, таящейся на стыке искривленных пространств, где так страшно и одиноко…

Ли знал, на что было похоже это самое безопасное в отеле "Крона" место. Стоило ему впервые очутиться здесь, как безжалостная тоска узнавания захватила его — об этом кошмаре одиночества среди черной и мглистой ледяной бездны шепотом рассказывала ему мать. Почти неслышно, одними губами, произносила она тогда, в его далеком детстве, самое ненавистное ей, древнее имя, и мальчик покрывался холодным потом при первых его звуках, а сейчас при одной только мысли о нем. И место, где Ли теперь находился, было очень похоже на то, чем грозило это имя…

Ли заскулил — стены побледнели, словно раздвинулись, и бездна приоткрыла свое кошмарное лицо. Он уткнулся в колени и долго ждал, потом, решившись, приподнял голову и с надеждой взглянул сквозь опущенные ресницы. Бездна смеялась над ним своим черным оскалом…

Он всхлипнул и повалился ничком на раскаленный от холода пол. Чувства его были напряжены до предела, поэтому он мгновенно почувствовал чье-то присутствие. Он медленно поднял голову. Комната расширила свое пространство, стены обрели видимость тверди, свет стал ярче. Посреди комнаты, удобно устроившись в большом овальном кресле, сидел Тим.

Ли стало еще холоднее. Тим молча смотрел на него, словно ожидая, что человек, сидящий на полу, заговорит первым, но тот только плотнее запахнулся в куртку и упрямо сжал тонкие губы.

— Тебя не удивляет, как я оказался здесь? — спросил Тим спокойно, но у Ли сразу сжалось сердце.

— Ты купил этот отель… сегодня… — не поднимая глаз, сказал он.

— Верно. Чтобы быть поближе к тебе, мой дорогой Ли. Значит, ты по-прежнему можешь читать мои мысли? Скажи, о чем я сейчас думаю.

Ли втянул голову в плечи.

— Я не знаю… не понимаю… — забормотал он.

Тим скривился. Черты его худого удлиненного лица сразу обострились, две глубокие складки у рта изменили лицо, придав ему невероятно жестокий вид.

— Сегодня все газеты поместили в отделе сплетен маленькую заметку. Тебе интересно? Я процитирую. "Три недели назад на господина Хайца, жокея небезызвестной крысы номер двести тринадцать, было совершено покушение. Из источников, внушающих доверие, нам стало известно, что преступники вонзили шприц в господина жокея, но тот остался жив. Возможно, это покушение повлияет на ход предстоящих четвертых крысиных бегов." Ну, что скажешь? Ты поэтому бегаешь от меня? — Ли молчал. — Почему не явился на встречу? Собрался покинуть меня, не попрощавшись? Тебе все равно, что станет с твоей сестрой?

Ли с неожиданной яростью закричал:

— С сестрой?! — Глаза его наполнились слезами. — Я уже оплакал свою сестру! Она умерла месяц назад… а ты… ты хотел скрыть это от меня… будто я не почувствовал бы…

— Значит, ты знал? — пробормотал Тим, немного смущенный этим взрывом отчаяния. — Ну, ладно, не будем об этом. Твоя сестра не захотела жить. — Ли сжал губы и принялся раскачиваться взад-вперед, сидя на полу. — Не молчи! Говори, что делали с тобой люди Дронта! — мгновенно зверея, заорал Тим. Хочешь подставить меня? За три дня до бегов?

— Они пытались убить меня… Поставили мне укол в правую руку… шприц был с ЭЛь-фином… — еле слышно ответил Ли, сжимаясь и затравленно глядя на него.

— С ЭЛь-фином? — немного успокаиваясь, переспросил Тим. — Это потому здесь так пахнет падалью? Мали! — Из-за спины Тима вышел огромный детина. Позови Роу.

— Зачем ты зовешь Роу? — Ли тяжело дышал.

— Боишься? — фыркнул Тим. — И все же… какое все-таки у меня чутье, а? Если бы я тогда не отрезал тебе руку, в каком дерьме мы все сейчас были бы… — Самодовольство на лице Тима сменилось на подозрительность. — Ты не обманываешь меня? Они собирались тебя убить? И только? Или чего похуже? А может быть, они хотели…

— Нет-нет… Они просто хотели меня убить! — запротестовал Ли, и слезы вдруг покатились у него из глаз. — Почему они меня не убили? Почему я так боюсь умереть?!

— Но есть нечто, чего ты боишься больше смерти, правда? — усмехаясь, произнес Тим. — О, как он на меня смотрит… Как голодный тигр.

Появился человек с бритой головой, одетый в синий комбинезон, и почтительно поклонился Тиму.

— Роу, для тебя есть работенка. Чувствуешь запах? — Тим кивнул в сторону Ли.

Роу щелкнул пальцами, из темноты выступили двое его помощников. Они ловко подхватили Ли и в мгновение ока сорвали с него одежду. Ли корчился в их железных руках, пытаясь сохранить последние остатки мужества.

— Перестань трястись! — заорал на него Тим. — Ты работать мешаешь! Ничего мы с тобой не сделаем!

Правая рука Ли была чудовищно вздутой и гноилась. От зловония у присутствующих закружилась голова.

Роу наклонился, рассмотрел руку и сообщил:

— ЭЛь-фин.

— Ты не обманул меня, Ли, — сказал Тим.

— Удивительно, что он жив остался, — продолжал Роу. — Столько дней таскал на себе этот кошмар… ЭЛь-фин безумно ядовит… испарения…

Тим выругался.

— Удаляйте, — сказал он, — пока мы здесь совсем не задохнулись.

Роу проделал с рукой несколько манипуляций, и она тяжело шмякнулась на пол. Он вынул из кармана комбинезона малой мощности БК, размером с палец, и полоснул им по гниющему протезу. Узкий темный луч сжег руку дотла.

— Посмотри, нет ли у него на теле следов от укола, — приказал Тим. Роу внимательно обследовал тело Ли и отрицательно покачал головой. — Так. Сегодня пристегнешь ему другой протез… — Тим размышлял. — Как бы мне хотелось отрезать тебе и вторую руку… — с искренним сожалением произнес он, взглянув на побелевшего от страха Ли, — но я не могу рисковать… Не вздумай играть со мной в игры, — холодно добавил он. — Ты плохо выглядишь. Тебе нужно получше питаться, побольше спать. Если снова примешься за эти глупости — с голодовкой — ребята будут кормить тебя из ложечки. Хочешь? И хватит сидеть тут одному. Вот тебе компания. — Он кивнул на свою охрану. Набросьте на него халат. Теперь давай, что ты там набормотал.

Ли неловко пошарил в кармане куртки и достал кристалл. Тим с нетерпением схватил его.

— Продолжай работать, Ли. Ты знаешь — если будет что-то срочное, вызывай меня. Еще немного, и у меня будет столько денег, что появится новая проблема — как их потратить. — Он оглянулся на повеселевшую охрану. — Тебя я тоже отблагодарю, мой дорогой друг… — Ли оцепенел, предчувствуя дежурную шутку своего мучителя. — Может быть, я даже не отдам тебя Кавис…

Тим засмеялся, довольный произведенным эффектом — ноги у Ли подогнулись, и он встал на колени, задыхаясь от ужаса. Охрана совсем развеселилась.

— Ребята, он в этом ступоре будет с час, не меньше, — просмеявшись, пояснил Тим и посерьезнел. — Пусть сидит здесь до самых бегов. Глаз с него не спускать. Холить и лелеять. Эта курочка несет золотые яйца. — Тим вскочил с кресла и с хрустом потянулся. — И больше никаких шуток насчет Кавис, понятно? — оскалившись и с угрозой сказал он. — Пошутили, и хватит.

5.

— Мы опознали его. Этот человек действительно носит имя Септим, но второе его имя Лок. — Иштван протянул Скальду снимок выходящего из отеля "Крона" высокого мужчины, окруженного тремя охранниками. — Мы не зря расшевелили этот муравейник. Он действительно клюнул. Уверен, что он встречался с Хайцем.

— Он выглядит встревоженным, вам не кажется? — спросил детектив. — Его дело под угрозой… Если бы еще понять, за какую ниточку нужно снова дернуть… Что удалось узнать об этом Локе?

— Отщепенец. Представитель обширного, но захиревшего клана с Даррада, который, выручив несколько раз Септима из весьма неприятных ситуаций, отказался от него — его выходки и развлечения просто не по карману клану. И потом, чистая случайность или везение помогли Септиму дважды избежать пожизненного заключения. Думаю, не обошлось без какого-нибудь таинственного покровителя. Он попался на торговле крадеными технологиями, но подозревался в незаконном освоении планет, не входящих в Зеленое Кольцо.

Скальд хмыкнул.

— Хорошенькая аттестация. Грабеж отсталых цивилизаций… Да такой человек не остановится ни перед чем. Что с его счетом? Помнится, он выиграл у вас кучу денег.

— На его счету двадцать кредиток, но мы ищем, куда он перевел наши деньги, я задействовал все свои связи, клан помогает мне.

Загородная резиденция Дронтов, куда Иштван привез своего гостя, находилась высоко в горах, на морском побережье. Скальд встал и подошел к краю площадки, нависающей над морем. Закат придавал волнам, плещущимся далеко под ногами, нежный розовый блеск.

— Поведайте мне самую страшную свою тайну, — сказал детектив, и Иштван удивленно взглянул на него. — Вы, вансейцы, подцвечиваете небо, ведь правда?

Иштван засмеялся.

— Эта планета сделана с любовью. Поэтому она так прекрасна.

Скальд покачал головой.

— Ну, вернемся к нашим очаровательным знакомцам, господам Локу и Хайцу… — сказал он, вновь усаживаясь за столик напротив Иштвана. — Вы уверены, что здесь нас никто не подслушает?

— Почти уверен.

— Вы уведомили жокеев о возможной жеребьевке по изменению месторасположения кабин?

— Конечно. Как вы и предполагали, только один жокей прислал протест, Хайц. И правила на его стороне.

— Что-то тут есть, Иштван! — воскликнул Скальд. — Что-то с этой кабиной не то! Я чувствую это.

— Вы уже говорили — ему необходимо сохранить эту крысу живой, вот и всё.

— А зачем?

— Как?.. — изумился Иштван.

— Зачем ему ее сохранять после этих последних, четвертых, ну, предположим, удавшихся, бегов? Вы будете совершенно разорены. А ваш, так сказать, дурной пример отвратит кого угодно от проведения новых крысиных бегов, поэтому вряд ли кто купит у вас лицензию. А если с крысой что-то не в порядке, господину Локу гораздо выгоднее, чтобы вы ее уничтожили. Зачем же тогда он ее охраняет?

— Не спрашивайте меня, Скальд. Я не могу ответить на ваши вопросы. Иштван выглядел уставшим и нездоровым — как человек, у которого дела идут из рук вон плохо. Похож он был на маленького взъерошенного воробья.

— Как прошло собеседование с комиссией? — спросил детектив.

Иштван поморщился.

— Правительство помешано на чувстве долга и справедливости. Вы же знаете, на Вансее все кичатся своей непредвзятостью и неподкупностью. Они просто осатанели, когда я обратился к ним за поддержкой… "Вы предлагаете нам нарушить закон?!" Тупоголовые бараны… Если мы разоримся, это так шарахнет по экономике сектора, что они все сразу вылетят из своих кресел. Но самое ужасное, что они это понимают! И не войны с Даррадом они боятся они знают, что никто не позволит развязать ее, — а одного только подозрения, что Вансея поступилась своим честным именем! Даррад разоряет ее, а она зациклена на соблюдении приличий. Полная атрофия чувства самосохранения. Мне было строжайше указано, чтобы бега прошли в срок и без эксцессов. Мало того, они на треть увеличили количество работников лицензионного комитета, обслуживающего бега. Выходит, я сделал только хуже для нас, обратившись за помощью.

— Так бывает, — заметил Скальд. — Они согласились на нашу просьбу о краске?

— Уклончиво ответили, что это наше личное дело.

— По крайней мере, хоть не запретили. Надеюсь, что не будет и уголовного преследования. Краска готова?

— Конечно.

— Никого ни о чем не предупреждать. Маркировать крыс, как обычно. Все равно половина из них передохнет. Если владельцы остальных заметят, что краска разложилась не через два часа после бегов, а через трое суток, и подадут иск, удовлетворите его.

— Если мы проиграем бега, я останусь без штанов, — буркнул Иштван. Нечем будет платить. Да и зачем нам эти хлопоты? Все равно комитет не разрешит провести обследование крысы после бегов — этого условия нет в договоре.

— Это в том случае, если не обнаружится какое-нибудь нарушение. А если мы за что-нибудь зацепимся, надеюсь, законники из комитета будут на нашей стороне.

Иштван вздохнул.

— Отец перессорился уже со всей Вансеей. Грозит правительству небывалыми карами.

— Да, тяжел на руку… Как он себя чувствует?

— Неважно. Отказывается соблюдать дисциплину. Конфликтует с врачом.

— Иштван, вы тоже очень плохо выглядите. А я хотел обсудить с вами сегодня еще одно дело.

— Говорите.

— По поводу второй проблемы, которая вас беспокоит… Шпионаж в пользу Даррада. Расскажите мне хотя бы об одном деле.

Иштван взъерошил свои темные, коротко остриженные волосы и немного ослабил узел галстука. Одевался он без особого блеска, и сейчас на нем был дорогой, но ничем не примечательный темный костюм.

— Вы уже столько о нас знаете, что глупо еще что-либо утаивать… Мой отец, несмотря на его кажущуюся грубость, порядочный человек, и не чужд альтруизма. Он спонсировал одно важное и нужное, как он говорил, дело. Но события приняли столь неожиданный и неприятный оборот, что делом заинтересовался сам Галактический Совет. Отца допрашивали там и остались очень им недовольны. У него случился сердечный приступ…

— А в чем дело?

— Речь идет об одном засекреченном проекте под названием "Росток". Я не знаю деталей. Объект исследования вышел из-под наблюдения и почему-то оказался на корабле члена Галактического Совета. Не успели его обнаружить, как корабль был расстрелян, предположительно, Даррадом… Спаслись двое, но и на них Даррад продолжает охоту.

— Вы можете сказать, что это за таинственный объект?

Иштван помялся.

— Ребенок… обладающий необычными способностями…

— Какими?

— Больше ни слова, Скальд. Отец убьет меня.

— Понятно. Значит, опять Даррад? А при чем здесь ваш отец?

— Проверяли, откуда могла уйти информация об объекте. Сами понимаете, отец сразу подумал, что виновата наша компания.

— Ваш отец сообщил о своих подозрениях Галактическому Совету?

— Это было бы равносильно политическому самоубийству. Таких вещей не прощают. Даррад пасет нас, Скальд, — с горечью произнес Иштван. — Они знали, что есть такой проект и следили за его развитием. Они контролируют нас, а мы даже отдаленно не предполагаем, каким образом они это все проделывают. Они организовали эти бега, сорвали нам столько сделок…

— Не нужно отчаиваться… — мягко прервал Иштвана детектив. — Мы с вами уже кое-что сделали. Помните, вы говорили мне про человека с синим лицом? Я хотел бы взглянуть на его изображение — таких чудес я никогда не видел. И еще, давайте с вами завтра, прямо с утра, посетим дом, где жил Лем.

— Зачем?

— Мне хочется взглянуть на его апартаменты… понять, каким он был, этот ваш верный друг…

6.

Рассветы на Вансее были ничуть не хуже закатов.

— Мне все время кажется, что я в раю. Даже забыл, куда мы с вами едем, — сказал Скальд, отрываясь от созерцания зеленых массивов, мимо которых бесшумно мчался автомобиль Иштвана. На планете-заповеднике охранялась не только природа — здесь охранялась сама тишина.

— Разве вы никогда и нигде не видели этого? — спросил Иштван, равнодушно кивнув на проплывающие мимо красоты — рощи, хвойные леса, благоухающие поля цветов, перекинутые через ручьи мостики, тихие заводи на мелких теплых озерах и стада оленей, спокойно взирающих на людей.

Везде цветы. И все залито этим мягким солнечным светом… Поразительная, даже неестественная красота. Кажется, что более совершенной ее уже невозможно сделать…

— Это действительно так, — сказал Иштван. — В ландшафтах продумано расположение каждого куста, каждой былинки. Видите те маленькие круглые холмики? Роботы находятся там, под землей. Перед самым рассветом они начинают обход своей территории, чистят, сверяют с контрольным заданием…

— Перестаньте, — смеясь, перебил его детектив. — Вам не удастся испортить мне настроение. Все равно Вансея — самое прекрасное место в галактике.

— Может быть, это и так. Просто когда живешь среди этой красоты, перестаешь замечать ее.

— Это легко исправить. Время от времени вам нужно менять обстановку.

— Я и так уже вот-вот переселюсь. Куда-нибудь на Забаву. С пятого на четвертый уровень, — невесело усмехнулся Иштван.

Посреди зеленой холмистой равнины, ярко пестрящей лужайками цветов, кто-то обронил золотистую чайную чашку. Она лежала донышком кверху, и сквозь ее огромную прозрачную полусферу просвечивали небольшие рощицы в дальнем конце поместья. Солнечные лучи скользили по поверхности чашки, обрисовывая ее изящный силуэт. Это и было жилище покойного Лема. Эффект прозрачности строения был таким достоверным, что Скальд невольно зажмурился, когда Иштван на всей скорости направил автомобиль в сверкающий хрупкий бок. Но вместо звона разбитого стекла раздался нежный мелодичный звук, и дом распахнул навстречу гостям свои прозрачные объятия.

Внутри дом был еще необычнее. Здесь все, или почти все, было сделано из хрупких на вид материалов — даже рояль, сквозь прозрачную крышку которого беззащитно просвечивало внутреннее устройство. Бесконечные шкафы с богатейшими коллекциями фарфора, безделушек, часов, стеклянные шары-светильники, назойливо склоняющиеся к вошедшим на каждом шагу, зеркала, мебель из голубого, очень редкого, дерева с только что открытой планеты, название которой Скальд не в состоянии был не то что запомнить выговорить, — все предметы здесь жили своей жизнью, надменной и величественной, не нуждающейся в человеке. Их холодная, изредка разбавленная тусклым желтым цветом, голубизна вызывала у детектива ощущение тревоги и дискомфорта. Даже занавеси на окнах застыли в какой-то стеклянной неподвижности.

В этом доме трудно жить, думал про себя гость, шагая по длинным залам. Здесь есть красота, но нет уюта, тепла. Это музей, а не дом. Вольготно себя здесь чувствовали только черные хрустальные цветы с Даррада, любовно расставленные хозяином по всему дому в прекрасные голубые вазы.

Скальд остановился около самого пышного и роскошного цветка, возвышающегося на постаменте в центре большого зала, и долго рассматривал это загадочное дитя глубоких холодных пещер.

Черный, как тьма, породившая его, цветок переливался тысячами оттенков самого мрачного и восхитительного цвета вселенной. Внутри каждой его веточки словно пульсировали тонкие упругие нити, и из-за этого казалось, что цветок шевелится. Это ощущение было не из приятных, но детектив, понимая, что давно пора отойти, не мог сделать ни шага от цветка, все больше поддаваясь очарованию его необычной и притягательной как любая тайна — красоты.

— Лем называл его Аи… Он говорил, что этому цветку две тысячи лет… — сказал подошедший Иштван. Из стеклянной голубой леечки он принялся поливать цветок.

— Так это не букет? Это один цветок? — удивился Скальд.

Иштван кивнул.

— Один. Он стоит дороже, чем весь этот дом. Лем ездил его покупать в самый разгар "холодной войны" с Даррадом, когда даже послам визы оформлял Галактический Совет. Он очень дорожил этим цветком… разговаривал с ним часами, — грустно улыбнулся Иштван.

— Чем вы его поливаете? — спросил Скальд.

— Структурированный би-азот с добавками… — рассеянно ответил Иштван.

Скальд обошел цветок со всех сторон и внимательно его оглядел. Воровато оглянувшись на занятого поливом Иштвана, он попробовал отломить крошечную хрустальную веточку. Хрупкость цветка оказалась обманчивой нежный побег был словно сделан из тинтала. Детектив хмыкнул и попросил Иштвана провести его в кабинет Лема.

Большой стол в комнате, где Лем работал, был заставлен фотографиями в рамках. Наконец Скальд увидел изображение самого Лема. К его удивлению, тот оказался не худым и невысоким, как почему-то представлялось Скальду, а дородным и статным, с пышными пшеничными усами и коротко стриженными кудрями. В его добрых глазах таилась усталость от жизни и какая-то невысказанная печаль.

— Кто это? — спросил Скальд, беря в руки фотографию молодой, очень красивой женщины, кокетливо выглядывающей из окна автомобиля.

— Это моя мать. Когда отец познакомился с ней, она была невестой Лема, — нехотя ответил Иштван.

— Вот как? И потом она оставила своего жениха и ушла к вашему отцу?

— Да.

— А вдруг Лем решил отомстить ему? Вошел в сговор с теми, кто был не прочь пощипать вашу корпорацию?

Иштван вздохнул, взял из рук Скальда фотографию и поставил ее обратно на стол.

— Тогда он слишком долго лелеял свою месть. Мать уже пятнадцать лет живет с другим мужчиной. Более интересным, чем Лоренцо Дронт. Более красивым. И менее занятым…

— А какие у нее отношения с вами?

— Я же вылитый отец — ее всегда раздражала моя некрасивость. Она звонит раз в год, поздравляет меня с днем рождения… но только по телефону — чтобы не видеть моего лица.

— Извините.

— Ничего.

— Какая все-таки глупость…

— Не будем об этом.

— Так кому завещал Лем свое состояние?

Помедлив с ответом, Иштван тронул рукой стеклянного болванчика на столе. Устав от скуки неподвижности, тот охотно и энергично закивал головой.

— Мне, — сказал Иштван. — Зачем мне этот дом?.. — добавил он, обращаясь к фотографии покойного хозяина дома.

Высокий статный мужчина на снимке обнимал за плечи темноволосого мальчика, который держал на руках пушистую рыжую кошку. Все трое, включая кошку, выглядели очень несчастными.

Остаток дня Скальд провел в архивах компании, просматривая записи, касающиеся приобретения офисного оборудования за последние два года — так он сказал Иштвану.

— Что вы предполагаете обнаружить? — с недоумением и некоторым раздражением поинтересовался Иштван. До бегов оставались сутки.

— Шпиона, — невозмутимо ответил детектив.

— Наши офисы охраняют сорок степеней защиты. Мы вдоль и поперек проверили возможные каналы утечки информации, на тридцать процентов обновили состав работников — а это означает новые финансовые потери, ведь среди уволенных, заподозренных в малейшей причастности к шпионажу, были очень ценные работники, некоторые со стажем работы в нашей корпорации в двадцать лет. Но мы пошли на это.

— Встретимся вечером, Иштван, — размышляя о чем-то другом, проронил Скальд.

Иштван бесцельно слонялся по кабинету, невзирая на то, что три его секретаря буквально взмокли от непосильной работы — треть акционеров компании "Дронт. Дронт. Другие", те, что были обозначены как "Другие", хотели знать, что будет завтра с их деньгами, и использовали для этого все возможные средства связи.

Иштван уже не мог ни о чем думать. Его мозг отказывался принимать любую информацию. Перенапряжение последних месяцев вылилось в странную заторможенность его реакций и апатию, которую он вяло пытался скрыть от отца. Он думал только об одном — как пережить завтрашний день, не потеряв при этом своего лица.

Он готовил себя к тому, что смириться с позором разорения можно, что он еще молод и можно все начать сначала — даже после того, как он проиграет в завтрашней схватке с черной крысой… Она снится ему, мерзавка, каждую ночь и нагло хохочет, обнажая свои мелкие острые зубы. Она знает, что он боится ее, такую недосягаемую и уверенную в себе. И собственное бессилие убивает его. Всегда деятельный и энергичный, он теперь даже говорит с трудом. Вчера врач подозрительно долго тестировал его и, вздыхая, в чем-то убеждал — Иштван не помнил ни слова.

Он нажал кнопку и вызвал через секретаря врача. Пусть перед скорым приходом Скальда поставит ему какой-нибудь бодрящий укол. Он слишком многого ждал от этой встречи. Пусть Скальд убедится, что Иштван полон оптимизма и сил…

Детектив, как всегда, был одет безупречно. Время от времени смахивая с себя невидимые пылинки, он развалился в кресле и принялся тихонько постукивать носком ботинка по пещерному цветку, стоящему на полу в радужно переливающейся вазе. От колебаний цветок тоненько зазвенел. Иштван заставил себя сесть за стол и унять противную дрожь в коленях.

— Я вижу, вы очень нервничаете, Иштван, — тихо произнес Скальд. — Это и понятно. Я тоже нервничаю. У меня есть для вас информация чрезвычайной важности и секретности. — Иштван весь обратился в слух. — Сегодня ночью на Каладаре состоятся частные торги, в которых тайно примет участие представитель Всегалактического финансового союза. Несколько месяцев я отслеживал грандиозную аферу, затеянную коррумпированными членами правительства четвертого сектора и несколькими влиятельными финансистами вокруг открытых недавно планет в системе Тодос. Четыре небольшие планеты без атмосферы напичканы нитовольреном. Баснословное богатство, если учесть нынешние цены на этот металл. Результаты официального исследования планет фальсифицированы с далеко идущими намерениями. Завтра планеты будут проданы с молотка за бесценок…

— Я думал, вы будете сейчас говорить о другом, — с упреком перебил Скальда Иштван. — Мне не интересно, что там происходит на Каладаре…

— Дослушайте, Иштван. Пожалуйста. Мне известна предельная цена, которую союз решил дать за Тодос. Это всего пять миллионов галактических кредиток.

— Всего!

— Объединенными усилиями мы с вами можем выкупить планеты и приумножить свои состояния. Я ручаюсь за то, что если цена за Тодос превысит названную мной сумму, финансисты отступятся — иначе торги вызовут нездоровый интерес. А шумиха вокруг планет аферистам ни к чему.

— Мне не интересны эти события, — упрямо повторил Иштван. — Завтра бега…

— Как хотите, — разочарованно протянул детектив. — Я все-таки пошлю на Каладар своего агента.

Они помолчали. Иштван угрюмо смотрел в чистый лист бумаги, лежащий перед ним на столе. Скальд постукивал ногой по черному цветку.

— Как здоровье вашего отца?

Иштван неопределенно пожал плечами. Глаза его снова потускнели.

— Вам обязательно нужно сегодня выспаться, дорогой друг, — озабоченно проговорил Скальд, пристально глядя в осунувшееся лицо Дронта-младшего. Завтра у нас тяжелый день. Проводите меня, пожалуйста, до приемной.

Он встал и направился к двери. Иштван, еле волоча ноги, проследовал за ним.

— Вы знаете, — сказал Скальд, когда Иштван прикрыл за собой дверь кабинета, — я теперь каждую ночь вижу во сне черную крысу… — Иштван вздрогнул, и это не укрылось от детектива. — В моем сне она побеждает. Но это ни о чем не говорит! — странно преображаясь, с воодушевлением продолжал детектив. — Крыса полностью изолирована, и изолирован жокей. Крыса одна и та же, и жокей тоже… Крыса очень умна, и жокей умен, помните, он притворился мертвым? Нам с вами нужно решить только одну загадку — кто главный: жокей или крыса? Когда мы решим ее, мы победим, — все больше волнуясь, говорил Скальд. — У моей крысы, во сне, синее лицо, Иштван… И мне это кажется очень важным. Но пока я не могу интерпретировать… как-то объяснить свои ощущения…

— Вы хорошо себя чувствуете, Скальд? — устало спросил Иштван.

— Хорошо, — ничуть не обидевшись, ответил детектив. — А вам сейчас нужно приложить все усилия к тому, чтобы найти денежки, украденные у вас господином Септимом Локом. Вы ведь еще не нашли их?

— Нет.

— Ну, вот… Бросайте свою апатию и насядьте на банкиров. Обещайте крупные вознаграждения, льготы. Но непременно узнайте. Завтра на это у нас не будет времени. Денек предстоит горячий. Возможно, он преподнесет нам сюрпризы.

И совершенно неожиданно для Иштвана Скальд дружески похлопал его по плечу.

7.

Вокруг территории крысотрона, обнесенной высоченной ажурной стеной из голубого полипласта, так гармонирующего с аквамариновым небом Вансеи, медленно дефилировали патрульные полицейские машины. Просторная площадь перед входом сверкала в лучах солнца и была практически пустынна, хотя до начала бегов оставалось не так уж много времени.

— Неужели никто не придет? — попытался пошутить Иштван. Скальд искоса взглянул на него и промолчал.

Не успели они выйти из автомобиля и сделать несколько шагов, как перед ними, словно из-под земли, возник молодцеватый подтянутый полицейский в черной форме.

— Прошу вас, господа, проходите, — деловито пригласил он, махнув рукой в сторону административного здания.

Споткнувшись на ровном месте, Иштван остановился и воззрился на полицейского.

— Меня не нужно приглашать. Всё это принадлежит мне, — заледеневшим голосом отчеканил он. — И деньги вам тоже плачу я.

Полицейский смутился и вытянулся перед Иштваном, выпятив грудь.

— Прошу прощения, господин Дронт… Я вас не узнал…

— Богатым буду, — процедил Иштван и направился к широко распахнутым зеркальным дверям, где уже маячили завидевшие его представители Лицензионного комитета.

Подняв руку вверх в знак приветствия толпе, ожидавшей его, Иштван, ни на кого не глядя, стремительно пошел по роскошному холлу к выходу на стадион. Кто-то услужливо кланялся ему. Сбоку и сзади, облепив, как мухи мед, зудели о чем-то своем чиновники из комитета, желая добиться от Иштвана ответов на не интересующие его вопросы — брезгливо сжав тонкие губы и не замечая ничего вокруг, он мрачно шагал навстречу зарешеченному проходу, где чернели фигуры полицейских.

Запыхавшийся Скальд догнал Иштвана уже на самом стадионе. Увидев его, Иштван кивнул на трибуны и рассмеялся негромким больным смехом, от которого Скальду стало не по себе.

Стадион был забит до отказа. Десять тысяч человек, склонившиеся над мониторами, неподвижно сидели в звуконепроницаемых кабинах, и над чашей стадиона висела зловещая тишина.

— Даррад в полной боевой готовности, — с нездоровой веселостью в голосе прокомментировал Иштван.

— Я думаю, Иштван, сейчас все они смотрят на нас, ведь здесь везде телекамеры. Не доставляйте им удовольствия видеть ваше отчаяние, — тихо сказал Скальд.

Они улыбнулись друг другу и, дружески болтая, направились в рабочую комнату.

Председатель Лицензионного комитета, вместе с пятью соратниками посетивший кабинет Иштвана на четвертом этаже административного здания, начал еще с порога:

— Господин Дронт, я обязан поставить вас в известность: прибыли наблюдатели из Галактического Совета. Они уже здесь и ознакомились с ситуацией. Я хочу передать вам пожелание правительства Вансеи и нашего комитета: мы надеемся, что сегодня вы приложите максимум усилий для того, чтобы бега прошли на самом высоком уровне. — По-женски высокий голос председателя звучал крайне пафосно.

Этот высокий, щеголевато одетый, почти лысый тип всегда вызывал в Иштване жгучую антипатию. В свои пятьдесят шесть лет Ланс выглядел на все сто — порок размашисто прошелся по его лицу своей обезображивающей кистью. Ланс был игроком. Каждый свободный день он посвящал посещению самых известных в секторе казино, и, по сведениям старшего Дронта, уже просадил в карты последние штаны. Но клан насмерть стоял за его почетное место в комитете. Поэтому Ланс сейчас кривлялся перед Иштваном, поучая его.

— Что вы имеете в виду, когда мечтаете о "самом высоком уровне", господин Ланс? Я так понимаю — речь идет о предстоящем жесточайшем экономическом и политическом кризисе Вансеи, который неминуемо грядет вместе с нашим разорением? — презрительно сказал Иштван через плечо. Он не отводил глаз от монитора, за которым сидел. — О, действительно, все пройдет по высшему разряду — Даррад разделается с вами, как повар с картошкой. Интересно, ваш законопослушный комитет прогнозировал потери, которые понесет сегодня Вансея в случае победы крысы номер двести тринадцать? И с каких это пор Даррад стал делать погоду в Галактическом Совете?

Поднялся страшный шум. Каждый пытался возразить и перекричать другого. Скальд сидел в стороне, с интересом разглядывая собравшихся. Иштван покраснел от гнева, вскочил на ноги и, сжав кулаки, рявкнул:

— Выйдите все!

Остолбенев от неожиданности, все замолчали. После короткого замешательства члены комитета покинули кабинет.

Иштван шумно вздохнул и снова подсел к монитору.

— Скальд, — вскоре позвал он, — прибыл Хайц…

Вместе они склонились над экраном. В холле Ланс благосклонно и даже подобострастно приветствовал жокея и трех его новых охранников.

Хайц выглядел больным. Его приятное лицо было желтоватого оттенка, голубые глаза беспокойно блуждали по стоявшей в отдалении толпе. Долговязый Ланс почтительно склонялся к субтильному жокею и заверял его в готовности правительства и комитета всячески содействовать процветанию на Вансее бизнеса в сфере развлечений.

— Скоро тебя не пустят на порог даже самого задрипанного злачного места, любитель развлечений, — скрипнув зубами, выдохнул Иштван.

Ланс не слышал этого пророчества и провожал Хайца до жокейской кабины. Он был в превосходном настроении, шутил, даже прикоснулся к краешку локтя собеседника, что являлось неслыханной фамильярностью на Вансее. Напряжение, не отпускавшее Хайца, немного ослабло, он повеселел, на скулах у него заиграл лихорадочный румянец.

Ланс справился о самочувствии героя дня — имея в виду крысу — это был довольно крупный черный самец — и жестом подозвал ветеринара, облаченного в зеленую форму. Тот должен был удостовериться, здоров ли участник забега. Это была простая формальность. Потом крысу положили на стойку под сканирующее устройство для идентификационного анализа, и через несколько секунд загорелся разрешающий огонек.

— Очень, очень рад, что с этим милым созданием все в порядке… замурлыкал Ланс, беря крысу в руки и любуясь ею.

— Еще поцелуйся с ней, — прохрипел Иштван.

Ланс погладил крысу по спинке, улыбаясь, быстрым движением пальцев свернул ей шею, положил в коробку и, накрыв прозрачной крышкой, вручил остолбеневшему жокею.

Стоявший рядом с Лансом мужчина с круглым добродушным лицом, отвечавший в комитете за экологию бегов, упал в обморок прямо под ноги Хайцу. Озверевшие охранники, которые остались за барьером стойки, принялись изрыгать такие проклятия, что в другое время их немедленно упекли бы за решетку. Ланс повернулся лицом к ближайшей телекамере и торжественно произнес стандартную формулу, дающую ему право на защиту от чужих посягательств:

— Осознавая всю чудовищность совершенного мною поступка, добровольно отдаю себя в руки правосудия и прошу учесть это при вынесении справедливого, неминуемого приговора. — Он был очень спокоен. Его тут же увели подскочившие полицейские.

— Отец, — сказал Иштван в трубку, — произошло несчастье. Господин Ланс убил крысу номер двести тринадцать…

— Какой ужас, — донесся в ответ задыхающийся голос. — Передай наши соболезнования господину Хайцу, сынок.

— Обязательно, — улыбаясь во весь рот, ответил Иштван.

— Думаю, господин Ланс сделал это из идейных соображений. На Вансее еще остались патриоты!

Едва уловимая ирония в голосе отца о многом сказала Иштвану. О том, к примеру, скольких сил и денег стоило отцу пожизненное заключение, на которое обрекал себя Ланс. Без сомнения, решение, принятое кланом, к которому принадлежал председатель Лицензионного комитета Вансеи, было непростым, но очень выгодным: с одной стороны, под почетной маской патриотизма теперь легко можно было скрыть неприглядный образ жизни одного из членов клана, торчавшего у всех, как кость в горле, а с другой получить кучу денег. Карьера Ланса подходила к своему бесславному концу, и предложение Дронта было для него просто спасением. Как и для самих Дронтов.

— Я люблю тебя, отец, — сказал Иштван. — Береги себя.

Скальда вызвали по срочной связи. Махнув Иштвану рукой, он куда-то ушел.

С давно забытым чувством эйфории Иштван включил табло тотализатора, пощелкал кнопками, и лицо его покрылось капельками пота. Хайц выставил в качестве главной ставки шестьдесят миллионов кредиток. Зрители тоже сошли с ума. Они словно забыли, что крысы номер двести тринадцать больше не существует. И откуда, интересно, у них такие деньги?!

Он связался с административной группой бегов, чтобы выяснить обстановку. Переданные ему новости были странными и пугающими: Хайц прошел в жокейскую кабину и послал охрану в зоомагазин на территории крысотрона. Не прошло и пяти минут, как в коробке с прозрачной крышкой ему доставили нового участника крысиных бегов, серого, средних размеров самца.

Иштван смотрел, как деликатно зажатую механическими створками крысу маркирует автомат, нанося на спину ненавистный двести тринадцатый номер, и его все сильнее охватывала тревога.

Он щелкнул кнопкой и равнодушным голосом спросил:

— Каков объем ставок?

Управляющий финансовой частью не сразу смог ответить, его трясло.

— Четыре миллиарда галактических кредиток…

— И все деньги переведены на наш счет? — не поверил Иштван.

— Стопроцентно… Из банков Даррада…

Пытаясь осмыслить эту цифру, они тупо смотрели друг на друга, пока Иштван не догадался отключить связь.

Бега начались. Крыса господина Хайца прошла на третий уровень, успешно преодолела четвертый и оказалась на пятом, самом важном, вместе с еще тремя участниками.

Весь пятиминутный перерыв, что делался между забегами на уровнях, Иштван просидел, обхватив голову руками и стараясь ни о чем не думать. Потом он отключил все средства связи, позволяющие добраться до него — кроме личного номера — запер дверь кабинета и завороженно уставился на экран.

Серая крыса бежала по лабиринту, в котором уже заблудились остальные трое участников. Путь указывали светящиеся стрелки на потолке. Там, где крысу подстерегала ловушка, стрелка заканчивалась восклицательным знаком и нужно было вернуться немного назад, чтобы юркнуть в боковой проход. До финальной точки крысе осталось преодолеть всего две ловушки. Иштван вспомнил, как потешались техники-дизайнеры, когда он ставил в плане эти жирные восклицательные знаки. Он и сам смеялся, говоря, что это очень поможет бедным крыскам найти дорогу к главному призу…

Все зрители встали в своих кабинах, с каким-то ожесточением на лицах ожидая триумфа Даррада. Когда крыса вышла на шестой уровень и под торжественную музыку в прозрачном шаре ее вознесли вверх, зрители не бесновались от радости — они молча все, как один, принялись что-то петь. По торжественности лиц Иштван понял, что они поют гимн родной планеты…

Телефон с его личным номером звонил безнадежно-давно. Иштван не слышал его. Опустив руки вдоль туловища и выпрямившись в кресле, будто в спину ему вогнали кол, он сидел неподвижно, уставясь в одну точку на экране. Он смотрел на мерзкую крысиную морду, которая скалилась так же нагло и вызывающе, как и в его ночных кошмарах…

Телефон наконец смолк. Очнувшись, Иштван набрал номер, выслушал и, еле переставляя ноги, побрел к выходу.

Детектив выбежал на площадь. Маленькая сгорбленная фигурка Иштвана виднелась далеко впереди. Он был один среди огромного пустынного пространства — побежденные всегда одиноки…

— Человек с синим лицом не давал мне покоя, Иштван! Помните, что я ответил, когда вы сказали мне о нем? — горячо заговорил Скальд, догнав юношу.

— Мой отец… умер, господин Икс… — через силу произнес Иштван, прикрывая ладонью глаза, полные слез. — Оставьте меня. — Он, шатаясь, побрел к своему автомобилю.

— Мне очень жаль… простите… — ошеломленно пробормотал Скальд, потом бросился следом, на ходу дергая Иштвана за рукав и пытаясь привлечь его внимание. — Простите меня… Но сейчас для нас дорога каждая секунда… "В галактике много интересного" — вот что я ответил вам тогда! — торопливо и возбужденно говорил он.

— Уйдите… — Иштван отмахивался от Скальда, как от назойливой мухи. Водитель уже распахнул дверцы автомобиля.

— Вы не уедете, пока не выслушаете меня, Иштван! Потому что я понял… понял, кто главный… Эта серая крыса хромает, чтоб ей!.. Главный — это жокей! Я понял это!

Больной взгляд Иштвана на мгновение прояснился. Он с жалостью посмотрел на Скальда.

— Поедемте со мной в больницу… Вам там поставят укол, — дружески предложил он.

Скальд лихорадочно обшарил свои карманы и протянул Иштвану сложенный вчетверо листок бумаги и ручку.

— Подпишите — и можете ехать!

— Что это?

— Подтвердите, что я представляю ваши интересы и действую в соответствии с вашими намерениями.

Иштван снова потерял нить разговора — взгляд его потускнел, а плечи согнулись. Детектив в сильном волнении схватил его за лацканы пиджака.

— Мы размажем их по стенке, — глядя Иштвану прямо в глаза, с нажимом произнес он. — Теперь я знаю, как они это все проделали. Подпишите!

8.

Навсегда сомкнув веки, Лоренцо Дронт, облаченный в строгий синий костюм, лежал на усыпанной цветами широкой больничной кровати. Тайна, открывшаяся ему, отделяла его от остальных, живущих. Она уже почти стерла с его некрасивого, грубо вылепленного лица следы смятения последних нелегких минут и примирила со всем миром, в котором он больше не захотел оставаться.

Встретив Иштвана, Лизатилус тихим голосом сообщил ему, что господин Дронт отказался от реанимационных мероприятий и запретил производить замораживание его тела. При последнем волеизъявлении господина Дронта присутствовали еще четыре врача и больничный юрист. При желании, сказал Лизатилус, господин Иштван может увидеть последние минуты жизни своего отца в записи. Иштван бросил на него дикий взгляд и попросил проводить к отцу.

Как каменный, он присел на краешек кровати и прикоснулся к холодной безучастной руке. Впервые отец никак не прореагировал на его присутствие, и эта его противоестественная отрешенность сказала Иштвану о том, что в свои девятнадцать лет он остался совсем один. Никакой обиды на отца за это у него не было — только горький протест перед несправедливостью и быстротечностью жизни, который он должен был как-то выразить.

— Почему случился сердечный приступ? — спросил он Лизатилуса. — Кто сообщил отцу о том, что произошло? Я запретил оставлять в палате какие-либо средства связи!

Лизатилус протянул Иштвану крохотное черное зернышко.

— Он обманул нас, господин Иштван, — с бесконечным сожалением произнес врач. — Перехитрил… Мы нашли это у него… уже после…

Иштван взял зернышко и поднес к уху. Центр информации Вансеи сообщал о победе крысы номер двести тринадцать… Иштван медленно растер зернышко между пальцами. Слезы градом покатились у него по лицу.

Отец лежал неподвижно, обратив к небу свое усталое лицо, — хитрый лис, перехитривший всех…

9.

Из записной книжки Скальда

Бега 1,2,3 Бега 4

Изолированная крыса. Изолированная крыса.

Изолированный жокей. Изолированный жокей.

Крыса одна и та же. Крыса другая.

Жокей один и тот же. Жокей тот же.

Крыса слишком умна. Крыса слишком умна.

Жокей умен. Жокей умен.

Бега выиграны. Бега выиграны.

Кто главный?

Жокей охраняется до бегов. Мы думали, что крыса охраняется до бегов, но это оказалось видимостью, так как убитую крысу легко заменила другая. Вывод: крыса до бегов не охраняется.

Крысы изолированы, умны, не охраняются.

Жокей изолирован, умен, охраняется.

Кто главный?

Жокей! Жокей!

Но крыса охраняется во время бегов.

Жокей тоже охраняется во время бегов. Он сидит в изолированной кабине, и его никто не должен ни потревожить, ни увидеть — так составлены правила.

Этот отрезок очень важен, потому что именно в это время крысы проявляют свои удивительные способности. Взятое из зоомагазина на территории крысотрона животное по разуму начинает равняться человеку. Что же такое с ней происходит? Поскольку главный — это жокей, то совершенно естественно было предположить, что это он наделяет крысу особенными качествами. Каким образом, мы не знали. Но мы должны были потревожить жокея в его уединении. Нам просто необходимо было на него взглянуть. На чудо-жокея с его чудо-крысами, разорившего Вансею.

Крыса победила — ее охраняют победители-зрители.

Жокей охраняется. Как и все жокеи, он не имеет права выходить из кабины до официального объявления о завершении бегов. Пока крыса не вернулась к своему жокею, этот отрезок времени по-прежнему остается важным. Для тех, кто составил эти правила. Мы должны были помешать крысе номер двести тринадцать вернуться в жокейскую кабину.

10.

— Господа, прошу немедленно вернуть участника под номером двести тринадцать в жокейскую кабину! — безрезультатно надрывался из динамика растерянный голос.

Толпа, сгрудившаяся на площадке награждения победителей, не слышала этих призывов — высоко поднимая над головой серую крысу, радостными криками и возгласами даррадцы праздновали победу. Крыса яростно пищала и все время пыталась вырваться из заботливых и цепких рук.

Запыхавшийся Скальд с трудом разыскал в этой ликующей толпе заместителя Ланса — немолодого, худого, как щепка, человека по имени Рено. И он, и окружавшие его члены Лицензионного комитета были в шоке. Показная сторона произошедших событий, такая увлекательная возможностью демонстрации их собственной принципиальности, вдруг поблекла, и открывшаяся правда, в которую прежде никто не хотел верить, ужаснула всех.

Средства массовой информации мгновенно разнесли по планете свои комментарии результатов бегов, и что означал этот умопомрачительный проигрыш в четыре миллиарда галактических кредиток, сейчас было ясно даже младенцу. Экономическая зависимость Вансеи от Даррада неминуемо должна была вылиться в самые чудовищные формы: полное уничтожение стабильности, образцового порядка, а также разрушение культуры и традиций, создаваемых Вансеей на протяжении столетий. Вансея содрогнулась, и в эти минуты на планете не было человека, который произносил бы имена Дронтов без ненависти.

Скальду потребовалось нечеловеческое усилие, чтобы втолковать членам комитета, кто он такой. Ему было противно смотреть на их растерянные, жалкие лица. Рено десять раз принимался читать бумагу, которую вручил ему детектив, пока наконец не понял. Скальд очень нервничал, боясь опоздать. Ему приходилось перекрикивать беснующуюся толпу, и он почти сорвал голос:

— Я в сотый раз повторяю вам, господа, это нарушение правил! Вы должны немедленно принять меры!

— То, что вы утверждаете, нелепо, уважаемый господин… э-э… Икс… — раздраженно щурясь в бумагу, говорил Рено. Их с детективом все время толкали с разных сторон, и они едва не стукались лбами.

— Вы на чьей стороне, господин Рено?! — злобно шипел Скальд, вытаскивая за рукав заместителя Ланса из орущей толпы. Остальные члены комитета, теряя шляпы и пуговицы, протискивались следом. — На стороне крысы?..

— На стороне справедливости! — петушился Рено.

— Так позаботьтесь о ее торжестве, черт побери! — кричал Скальд.

Все его планы рушились. Вняв призывам из динамика, толпа решила совершить прощальный круг и вернуть крысу в кабину к Хайцу. Под громкое пение серая крыса торжественно проплыла мимо Скальда и скрылась за позолоченным вытянутым куполом крысотрона. Проводив ее взглядом, Скальд с удвоенной энергией набросился на заместителя Ланса:

— Безответственность вашего комитета уже принесла свои плоды, господин пустая голова!

— Выбирайте выражения! — завизжал Рено. Члены комитета пришибленно стояли в стороне, не вмешиваясь.

— Что происходит, господа? — произнес у них за спиной спокойный женский голос.

Скальд обернулся. В окружении пятерых охранников перед ним стояла молодая привлекательная особа. На ней была короткая черная юбка и строгий лиловый жакет. Длинные темные волосы женщины были уложены в сложную прическу, а полное отсутствие украшений только подчеркивало ее холеную красоту. Ее вид был слишком вызывающе-высокомерным, чтобы Скальд мог ошибиться.

— Полагаю, я имею дело с представителем Галактического Совета? обратился он к незнакомке.

— С членом Галактического Совета, — уточнила женщина. — В чем дело?

Все, за исключением Скальда, на мгновение дружно потупились, как того требовал этикет при встрече со столь высокопоставленным чиновником.

— Я утверждаю, что господин Хайц выпустил на игровое поле другую крысу, а не ту, которую предъявил для контроля перед началом бегов. Идентификационные характеристики этой крысы не соответствуют зафиксированным Лицензионным комитетом!

В голубых глазах женщины промелькнуло удивление и некоторое беспокойство. Теперь она внимательнее смотрела на Скальда, словно на пустом месте перед ней вдруг появилось нечто интересное.

— Кто вы такой? — спросила она.

Скальд выдернул из рук Рено свою бумагу и протянул женщине. Она прочитала подписанный Иштваном Дронтом документ, и по ее лицу скользнула тень досады.

— У вас есть доказательства? — сказала она, оглядываясь на показавшуюся из-за другого конца крысотрона толпу.

— Это результат моих умозаключений, — ответил Скальд, — но доказательства немедленно обнаружатся, как только вы изолируете крысу номер двести тринадцать и проведете развернутый Z-анализ двух крыс — этой… Скальд указал рукой на приближающуюся толпу, — и той, которая находится в кабине господина жокея… Я требую этого!

— Остановитесь, — приказала женщина, недовольно глядя на Скальда. Больше ни слова!

Несколько секунд она размышляла, потом повернулась к охране и что-то тихо сказала. Трое охранников смешались с толпой, ловко просочились к крысе и, подхватив ее, вместе с громко поющими даррадцами устремились к жокейской кабине. Скальд с тревогой следил за ними.

— Вам больше не о чем беспокоиться, господин Икс, — немного сердито сказала женщина. — Выиграли вы. — Она повернулась к Рено. — Немедленно вызовите полицейское подкрепление. Как только мы уйдем, передайте сообщение об окончании бегов. От имени Галактического Совета объявите недействительными результаты сегодняшних игр… из-за вскрывшегося жульничества жокея крысы номер двести тринадцать. — Она с надменной строгостью глядела на затаившего дыхание Рено. — Все ставки вернуть. Кроме ставки по главному призу в шестьдесят миллионов галактических кредиток она остается на счету господина Лоренцо Дронта. Кажется, именно это проистекает из правил проведения бегов? Жокей, нарушивший правила, теряет свою ставку. И больше никаких подробностей о крысе господина Хайца. Ни слова и ни звука. Вы хорошо все поняли?

— Да-да… — пробормотал Рено, глядя на женщину, как простой смертный на небожителя.

— Господина Лоренцо Дронта больше нет… — вмешался в разговор Скальд. — Крыса номер двести тринадцать убила его.

Женщина взглянула на детектива и ничего не сказала. Быстрым шагом к ним подошли трое охранников.

— Она у нас, — сказал один из них.

Женщина кивнула и повернулась, намереваясь уйти.

— А… что нам делать с господином Хайцем? — спросил Рено, от волнения глупо улыбаясь. Остальные члены комитета топтались рядом, не зная, радоваться им или скорбеть.

Женщина молча взглянула на Скальда, при этих словах Рено подавшегося вперед, и предостерегающе подняла руку, запрещая ему говорить. Потом повернулась и в сопровождении охранников быстро пошла к выходу со стадиона. Скальд побежал за ней.

— Подождите! — крикнул он. — Вы должны объяснить мне…

— Никаких объяснений, господин Икс, — бросила через плечо женщина. Если вы сболтнете хоть слово о том, что знаете, мы найдем вас. Будничность тона, каким были произнесены эти слова, не обманула Скальда. У него противно заныло под ложечкой — Галактический Совет не любит шутить. Надеюсь больше никогда с вами не встретиться. — Она удалилась, оставив в воздухе терпкий запах духов.

Скальд все еще смотрел ей вслед, когда к нему подошел растерянный Рено.

— Господина Хайца нет в жокейской кабине… Что нам делать? — спросил он.

— А я что вам говорил? — устало ответил Скальд. — Оставьте меня в покое.

11.

— Обожаю Галактический Совет… — бормотал Скальд, нервно меряя шагами свой номер в отеле, куда они с Иштваном приехали сразу после похорон Лоренцо Дронта — они состоялись этой же ночью, как и было принято на Вансее. — Я уже встречался с представителями этой организации. Всегда все знают… абсолютно аморальны и ужасно таинственны. — Скальд сердито фыркнул. — Нет, конечно, я несправедлив, Иштван… Если бы не эта голубоглазая дама, от Рено не было бы никакого толку. Мы едва не упустили свой шанс отыграться. Вы меня слышите?

Иштван неподвижно сидел в кресле. Усталость и нервное переутомление мешали ему сосредоточиться на том, что говорил Скальд. Лизатилус только что поставил ему укол и настойчиво рекомендовал лечь в постель, но Иштвану хотелось обсудить события прошедшего дня.

— Они знали, Иштван, знали… Но молчали. Спроси я их, они ответили бы, что нет, собственно, никакой разницы в том, кто победил бы сегодня Даррад или Вансея. Что ж, сказали бы они, Вансея богаче и разумнее, Даррад — древнее. Конечно, амбициозность и агрессивность Даррада создает некоторую нестабильность в этом секторе галактики, но где сейчас спокойно? Вы просто два мирка из бесчисленного множества других… Мы просчитали варианты, хотя нам даже не было интересно, кто кого будет ассимилировать — Даррад Вансею, или наоборот. Это ваши проблемы. А у Совета свои цели, свои интересы, и до вашей крысиной возни нам нет никакого дела.

— Вы сегодня так многословны, Скальд. Как никогда… — с трудом разлепив губы, произнес Иштван.

— Я уязвлен, Иштван. Каждая встреча с Галактическим Советом выбивает меня из колеи. Вершители судеб… Вы ее не видели, Иштван — она моложе меня! Не улыбайтесь, пожалуйста… Я зол. "Никаких объяснений, господин Как-Вас-Там…" — передразнил Скальд. Он остановился и вгляделся в лицо сидящего перед ним юноши. — Нет, улыбайтесь, вам очень идет.

— Я забыл сказать вам вчера… Я нашел свои деньги. Лок купил на них отель "Крона". По закону, он теперь мой.

— Вот как? — оживился Скальд. — Конечно, конечно…

Получив новую пищу для размышлений, он снова зашагал по комнате. Пышные занавеси цвета нежной зелени колыхались на распахнутых окнах в такт его нервным шагам и дуновениям ночного ветра. Скальд остановился у окна. Крупные мерцающие звезды сбились на иссиня-черном небе Вансеи в созвездия. Некоторых из них уже нет, подумал детектив, но их далекий свет еще тысячи лет будет тревожить нас…

— Это шанс, Иштван, — оборачиваясь, сказал он. — И мы должны им воспользоваться…

Склонив голову набок, Иштван крепко спал в кресле. Скальд осторожно высвободил из его рук смятую шляпу, встряхнув, положил на столик и тихо вышел.

Бронированный автомобиль Скальда подъехал к административному зданию крысотрона, когда ночь еще и не думала отступать под натиском нового дня. Немолодой охранник сонно переговорил со Скальдом и нехотя впустил его на подведомственную ему территорию. Он придирчиво-долго читал представленную Скальдом бумагу, потом включил освещение на стадионе. С обиженным видом он проводил ночного гостя к жокейским кабинам и удалился. Ему было абсолютно все равно, что будет делать в этом скучном месте и в столь неподходящий час посетитель, действующий от имени господина Дронта. Но уже через несколько минут тот вернулся в помещение охраны.

— Где мусор? — спросил этот господин, одетый в роскошный светлый костюм.

Охранник икнул и посмотрел себе под ноги, на чистый пол.

— Мусор?

— Господи Боже, где мусор из кабин? — простонал нетерпеливый посетитель.

— Роботы только что закончили уборку… — Охранник замолчал, не вполне понимая, чего от него хотят.

— Ну? Ну?! — раздраженно закричал ночной гость. — Куда они его сваливают? Как вам еще объяснить? Вы когда-нибудь проснетесь?

Оробевший охранник поправил на поясе ремень и повел посетителя к лифту — все подсобные помещения были укрыты под землей. Они спустились на первый этаж. Посреди большого зала стоял мусоросборник — прямоугольная металлическая емкость, в которую через объемные гибкие шланги поступал мусор со стадиона.

— Надеюсь, вы еще не переработали его? — спросил гость.

— Вы что-то ищете? — догадался охранник. Господин в белом костюме побагровел. — Нет-нет, еще не переработали…

— Как нам добраться до него?

— Ну… — Толстыми, как сосиски, пальцами охранник поскреб стриженый затылок. — Можно только через аварийный люк. — Он кивнул на дверцу в стене мусоросборника.

— Несите респираторы и защитные костюмы! Быстрее!

Охранник принес по два комплекта того и другого.

— Надевайте!

— Еще чего, — буркнул охранник. — Мне за это не платят.

— Давайте вашу кредитку!

Охранника не нужно было просить дважды. Посетитель достал свою кредитную карточку и соединил ее с карточкой охранника.

— Сколько вы хотите? — спросил он.

— Восемь кредиток, — пугаясь собственной наглости и пряча глаза, пробормотал охранник.

— Я даю вам восемьдесят, только быстрее! Ясно? Быстрее!

Через открытый люк хлынул поток грязи, пластиковых бутылок и бумажных оберток. Окутанные облаком пыли, Скальд с охранником начали увлеченно рыться в мусоре, и через полчаса охранник торжествующе поднял вверх облепленную грязью тряпку.

Скальд жадно схватил ее и несколько раз энергично встряхнул. Тряпка оказалась джинсовой курткой. Детектив проверил карманы. Во внутреннем кармашке он нашел то, что искал — маленький твердый прямоугольник. Он радостно хлопнул охранника по плечу и побежал к лифту. Проводив его взглядом, охранник с энтузиазмом принялся сгребать мусор в кучу.

12.

В отеле "Крона" было мрачно и холодно. Только люди с нечистой совестью могли согласиться на сомнительный отдых в этом заведении. На карточке, найденной в куртке Хайца, высветился код, беспечно оставленный жокеем, поэтому Скальд довольно легко проник сюда, в таинственное место обитания господина Хайца. Прошло уже шестнадцать минут, как он вошел в длинный неприветливый коридор.

Уходящие бесконечно вверх, струящиеся стены меняли цвет, становясь то яркими и радужными, то окрашиваясь в мрачные тона. Скальд останавливался и терпеливо ждал, когда они снова разойдутся — в подобном месте не стоит торопиться. Он все время рассматривал карточку, пытаясь выудить из нее еще какую-нибудь полезную информацию.

Странно, что цифр всего двадцать семь, думал он, ведь в молекулярном замке их обычно не меньше семисот. Скорее всего, цифры скомпонованы в блоки, в двадцать семь блоков… А почему в двадцать семь? Он машинально поглядел на часы — прошло еще три минуты, всего девятнадцать… В висках у него сильно застучало. Потому двадцать семь, дурак, сказал он себе, что жить тебе осталось всего восемь минут, если ты не выберешься из этого коридора вовремя. Это заведение полно ловушек и как раз рассчитано на нежеланных гостей. Здесь любая мелочь имеет значение…

Он бросился бежать вперед, стены смыкались, он несколько раз упал, натыкаясь на них на поворотах, но нежелание умирать как-то особенно бодрило. К исходу двадцать седьмой минуты впереди замаячили очертания слабо освещенной комнаты, находящейся посреди черной открытой бездны. Скальд ринулся к ней. Чувствуя, что уже не успевает, он сделал большой прыжок и кубарем вкатился в полутемный зал. Позади раздался хлопок — и больше ничего не случилось.

Детектив полежал, не шевелясь, потом осторожно ощупал себя — сзади обе полы пиджака были словно срезаны острой бритвой, а края обуглены. Он поднялся и медленно двинулся на звук приглушенно доносящихся из глубины комнаты голосов.

Комната была заставлена медицинским оборудованием и какими-то ящиками. Вокруг операционного стола, освещенного несколькими стационарными лампами, стояли люди в синих медицинских комбинезонах. Они почти не разговаривали, только деловито щелкали кнопками приборов, склонясь над распростертым на столе телом и производя с ним какие-то манипуляции. Скальд остановился за большим ящиком неподалеку и пытался разглядеть людей. Внезапно они задвигались, принялись взволнованно обмениваться репликами. Детектив отчетливо расслышал слова, сказанные одним из них:

— Обменные процессы в клетках полностью прекращены.

Сразу же какая-то женщина с нотками истерики в голосе возразила:

— Мы не должны этого допустить!

Люди снова задвигались, одна из ламп с грохотом упала, донеслись ругань, шум.

— Госпожа Альма, все кончено…

— Нет!

— Все кончено. Больше мы ничего не можем сделать.

— Попробуйте еще раз!

— Это не поможет. Приступаем к замораживанию. Чем раньше заморозим, тем лучше сохранится.

Скальд незаметно подошел и встал за спиной у одного из мужчин. Хотя синее облачение оставляло открытыми только глаза, он узнал стоящую по ту сторону стола, напротив него, женщину. Эту самонадеянную голубоглазую гордячку, оказывается, зовут Альмой… Он взглянул из-за плеча мужчины на стол, и у него вытянулось лицо. Больше не прячась, он раздвинул стоящих и вплотную приблизился к столу. Люди в одежде медиков удивленно покосились на невесть откуда появившегося незнакомца.

— Вы убили его… — встретившись с женщиной глазами, потрясенно сказал Скальд. — Вы уничтожили чудо…

Женщина зло прищурилась.

— Вас мне только здесь не хватало, — процедила она.

— Вы варвары, — запинаясь и не сводя глаз с лежащего на столе тела, пробормотал Скальд. — Вы подонки, которые считают, что им все дозволено…

— Продолжайте работу! — крикнула женщина медикам. — А вы… — Она сердито взглянула на Скальда. — Попридержите язык!

Руки в прозрачных перчатках замелькали еще быстрее. К неподвижному телу на столе торопливо подсоединялись гибкие трубочки и провода от стоящего рядом громоздкого прибора. Что-то не ладилось, и все нервничали.

— Попробуйте через параллельные зажимы… Выше… Проверьте второй узел, — отдавала команды женщина. — Вы не туда поставили, да, вот этот участок не охвачен…

…Оцепенение, охватившее Скальда при виде лежащего на столе существа, прошло не сразу. Он знал, что увидит нечто особенное, и все равно эта встреча потрясла его.

Это, несомненно, был человек, мужчина — маленького роста и со следами заметного истощения. Его обнаженное тело было как-то странно трансформировано, сильно укороченные конечности скрючены вовнутрь, ногти на пальцах напоминали, скорее, когти, а лицо, запрокинутое назад и искаженное мучительной судорогой, — остро вытянутую крысиную морду. Все тело покрывала короткая грязновато-серая шерсть, местами она совсем вылезла, и там просвечивала розовая кожа. Скальд увидел слезы, застывшие в широко раскрытых глазах существа.

— Еще несколько анализов, и можно начинать замораживание. Камеры работают? Все сняли? Хорошо, — говорила женщина.

Тело осторожно повернули на левый бок. В этом не было никакой необходимости, но Скальд, как во сне, зашел со спины, чтобы взглянуть на нанесенные неразлагающейся голубой краской большие расплывшиеся цифры…

— Прощайте, господин Хайц, — сжимая в руках свою шляпу, тихо произнес он.

Когда люди в синих комбинезонах закончили замораживание тела и приступили к сворачиванию оборудования, женщина подошла к сидящему в стороне Скальду и раздраженно спросила, снимая маску:

— Что вы здесь забыли, господин Икс? — Лицо у нее было уставшим, под глазами залегли темные тени.

— Зачем вы убили его? — хмуро спросил детектив.

— Мы его не убивали, — с нескрываемой досадой ответила женщина. Меньше всего мы этого хотели. Мы просто пытались заставить его вернуться в прежний облик… Не повезло. Он умер на полпути…

— Заставить… А кто вы такие? Боги?

Женщина предупреждающе повысила голос:

— Воздержитесь от комментариев, если не хотите получить пять лет тюрьмы за неуважительное отношение к члену Галактического Совета!

— Мне не за что вас уважать.

— А я не собираюсь перед вами оправдываться.

— Ну, конечно. Ваша организация ни перед кем и никогда не оправдывается.

— Так… Как я понимаю, вы не будете молчать о том, что узнали?

— Не буду, — с неожиданной для себя легкостью согласился Скальд. Он тут же пожалел об этом, но было поздно.

Женщина кивнула.

— Храбрец-одиночка… Хватило ума подзаработать денег, но не хватает, чтобы дожить до глубокой старости. Жаль. Вы мне понравились, господин Икс. Я неравнодушна к умным людям. — Она жестом подозвала наблюдавших за ними издалека охранников.

Со Скальдом не церемонились. Ему вывернули карманы и их содержимое отдали женщине. Она опустилась на принесенный одним из охранников стул и внимательно просмотрела найденные документы. Повертев в руках кодовую карточку, она нажала несколько кнопок, чтобы стереть код, и не глядя швырнула ее на пол.

— Сожалею, но с вами произошел несчастный случай, господин Икс, сказала она. Взгляд у нее был холодным и отчужденным. — Вы оказались в незнакомом и очень опасном месте. Не справились с ситуацией. Временная ловушка — очень коварная штука. Рядом не оказалось никого, кто бы помог вам. Такое случается в заведениях, подобных отелю "Крона". Господин Дронт будет расстроен… Через час мы известим полицию о произошедшем с вами несчастье. Чтобы родственники не волновались. У вас есть родственники?

— Чтобы разжалобить вас, скажу, что я сирота, — усмехнулся Скальд и обратился к охране: — Перестаньте выворачивать покойнику руки.

Оставшись один, он аккуратно собрал разбросанные по полу документы. Стены комнаты потеряли очертания и постепенно исчезли, открыв взору непроглядную черноту. Тьма сгущалась и наступала со всех сторон, холод усиливался. Когда Скальд решил, что больше тянуть нельзя, он, не торопясь и тщательно восстанавливая в памяти каждую цифру, набрал на карточке код и нырнул в распахнувшийся радужный коридор. Через двадцать минут тяжелой рысью он выбежал в полутемный холл отеля. Соображая, как в таком потрепанном виде ему появиться на людях, он принялся отряхивать пиджак.

— Господин Икс… — позвал его из глубины холла женский голос.

Скальд медленно обернулся, и у него пересохло во рту. В креслах вдоль стены сидели госпожа Альма с компанией.

— Какая неожиданная встреча, — восхитился он. — И как давно не виделись…

— Что же мне делать с вами, господин Икс? Вы вывернулись. Неужели запомнили все двадцать семь цифр?

— Всю ночь зубрил, — дерзко ответил Скальд, продолжая отряхиваться.

— Не скрою, мне было тяжело сидеть здесь и ждать вашей смерти…

— Это любовь, — сказал Скальд, подходя поближе.

— Вы всегда так хорошо держитесь, господин храбрец?.. — Скальд плохо различал в темноте лицо Альмы. Говорила она иронично, но не зло. Ему даже показалось, что она улыбается.

— Как раз по вторникам. Вы разрешите мне присесть рядом с вами, жестокосердная незнакомка? — У Скальда подкашивались ноги. Он хотел есть, пить, спать и очень, очень хотел жить.

— Ну, выкладывайте, — пристально глядя на Скальда, произнесла женщина. — Не будем тянуть время. Вы можете выкупить свою жизнь? Простите, что так цинично. Но мы ведь с вами взаимно откровенны. Приготовили какой-нибудь козырь?

— Туза.

— Да? Интересно…

Скальд перевел дух, подумал и медленно произнес, следя за реакцией собеседницы:

— Росток.

По ее лицу Скальд понял, что попал в десятку. Жестом женщина велела своим молчаливым спутникам удалиться на некоторое расстояние.

— Что — росток? — переспросила она.

— Проект "Росток", — уже более уверенным тоном произнес Скальд. — Я могу сообщить вам некоторую полезную информацию по этому делу.

— Как вы вообще можете что-то знать об этом проекте? Вы все больше меня интригуете, господин Икс.

— Рад, что я вам понравился. Мы с вами, госпожа Альма… Я правильно называю ваше имя? Заключим деловое соглашение. Вы рассказываете все, что знаете о господине Хайце.

— Зачем вам это?

— Из чисто познавательных интересов. А я показываю вам фотографию шпиона, который имеет непосредственное отношение к провалу проекта "Росток". К неожиданному усилению позиций Даррада в этом секторе галактики.

— Ваши откровения будут аргументированы?

— Конечно. Вы поверите мне сразу, с первой же минуты. Да, и чуть не забыл. Подразумевается, что я останусь жив. И доживу до глубокой старости.

— Только если будете соблюдать диету. — Альма поднялась. — Хорошо, я согласна.

13.

В автомобиле детектив сидел на заднем сиденье между двумя охранниками. Ему вспомнилась история с Хайцем, но помимо своей воли он не сводил глаз с затылка госпожи Альмы, сидящей перед ним, с ее красиво уложенных роскошных волос.

— Вы меня гипнотизируете, господин Икс? — насмешливо спросила Альма, не оборачиваясь.

— Вы очень красивы, прекрасная незнакомка, — вырвалось у Скальда.

Альма обернулась и изумленно посмотрела на него. Один из охранников закашлялся.

— Мы еще поговорим об этом, правда? Я давно не встречал такой вызывающе красивой женщины. — Скальда несло, будто кто-то тянул его за язык: — Не проблема обрести здоровые, блестящие волосы, но такие красивые руки, как у вас, — большая редкость. Их не пришьешь. — Ты сбрендил, сказал он себе, заткнись, идиот. — Линии вашего тела настолько совершенны, что понимаешь — это порода, нечто, отточенное веками беззаботной, обеспеченной жизни… то, что составляет счастье богатых женщин… — Альма сидела неподвижно. Скальд вдохновенно говорил ее красивой, чуть напряженной спине: — Но вы не похожи на неженку. Хрупкость вашей фигуры обманчива, так же, как и уязвимость черных цветов. Я уверен, что физически вы очень сильны.

— Это лекция по анатомии? Или стихи в прозе? — вставила Альма. В зеркало обзора детектив увидел, как она улыбнулась. — Давно пора вас остановить…

— Вот, вот где ваша душа, в уголках губ, — задумчиво, сам себе сказал Скальд. — Вы прячете свою настоящую суть под маской безразличия, но вам не всегда это удается… Вам нужно оставить вашу работу. Она для более равнодушных.

— Это не работа, а образ жизни, — очень серьезно ответила Альма.

— Вас ожидает сюрприз, — сердечно сообщил распорядитель отеля, лично провожая Скальда и его гостей до номера. — Вы позволите, я войду вместе с вами?

Его загадочная улыбка не очень понравилась детективу. На сегодня уже достаточно сюрпризов, подумал он, пропуская вперед двоих охранников, распорядителя и Альму. Остальные трое бесстрастных атлетов вошли следом за ним.

Вся просторная гостиная была заставлена букетами черных цветов. Солнце уже всходило над Вансеей, и его первые робкие лучи играли на прозрачных хрустальных гранях, воссоздавая удивительное, незабываемое зрелище. Среди этого роскошества в кресле, заботливо разложенном служащими отеля, по-прежнему в одежде, спал Иштван.

— Что это? — ничуть не тронутый красотой пещерных цветов, буркнул смертельно уставший Скальд.

— Вы герой дня, господин Икс… Спаситель Вансеи, — сияя и жестикулируя от избытка чувств, сообщил распорядитель. — Это подношение от благодарных акционеров компании "Дронт. Дронт. Другие.", членом коей являюсь и я, — склонив голову, гордо произнес он, — а в другой комнате подарки от жителей столицы.

— Спасибо на добром слове, — озабоченно пробормотал Скальд, подбирая приличествующие случаю слова, — но… нельзя ли все цветы перенести в какой-нибудь свободный номер? — Он хотел придумать подходящее объяснение своему странному желанию, но ему ничто не приходило в голову.

Распорядителя не удивила просьба. Светясь от радости, он вышел, чтобы отдать распоряжение. Казалось, попроси сейчас спаситель Вансеи привести в номер живого слона, это было бы исполнено незамедлительно.

Пока вышколенные служащие отеля ловко и бесшумно выносили цветы, Скальд переоделся. Кресло с Иштваном осторожно перекатили в одну из пяти комнат номера — Скальд запретил его будить или беспокоить. Альма, устроившись в широком кресле у окна, с невозмутимым видом ждала. Едва унесли последний букет, охрана заняла свои позиции у входа в номер.

— А мне понравились черные цветы, — с некоторым вызовом сказала Альма, когда детектив уселся напротив нее в кресло. — Я даже приобрела три букета. Почему это вы так нехорошо улыбаетесь? Ну, рассказывайте, как вы спасли Вансею, загадочный господин Икс…

— В этом деле все было необычайно интересным и странным, — без долгих предисловий начал Скальд. — Формально господину Иштвану Дронту некого было винить, кроме себя самого и своего помощника — друга семьи господина Лема. Сами придумали, сами построили для себя ловушку, сами себя в нее загнали. Как и почему, об этом разговор еще впереди. Коммерческая выгода от бегов, получаемая Даррадом, безусловно указывала на его причастность к происходящему. Поскольку проведенные экспертизы начисто отвергали возможность технического влияния на ход бегов, я заподозрил использование какой-то новейшей технологии, не доступной пока Вансее. И я серьезно опасался, что в этом случае ничем не смогу помочь господину Иштвану. По размышлении я пришел к выводу, что отсталый Даррад мог украсть где-нибудь нечто уникальное, позволившее ему невероятно обогатиться за счет планеты-соперницы. Вопрос заключался в том, могла ли обнаружиться хоть какая-нибудь зацепка, намек на то, в каком направлении искать. Естественно, что главный интерес вызывала сама крыса и ее жокей. Все указывало на какое-то особое, привилегированное положение господина Хайца, ради которого и были разработаны специальные правила. Что он делал в кабине с крысой? Почему обе крысы — и черная, и серая — вели себя слишком разумно? И каким бы глупым не казался вопрос, не происходит ли подмены животного, он очень интересовал меня. До бегов крыса подвергалась идентификационному анализу, контролирующему все мыслимые ее характеристики: вес, цвет, запах, размеры, состав крови, количество волосков, степень изношенности организма и прочее, и прочее… всего четыре тысячи анализов. Словом, определялись все те особенности, благодаря которым каждое живое существо строго индивидуально. Из ста миллионов крыс нельзя найти двух совершенно одинаковых — это научный факт. Вы, конечно, это все знаете. Я просто хочу, чтобы вы быстрее уяснили ход моих рассуждений. Во время бегов мы видели крысу на расстоянии, и единственно доступный вид анализа, который мы могли применить к ней, был развернутый Z-анализ. К сожалению, он говорит только о внешних характеристиках объекта — это размеры, вес… оттенки цвета, манера передвигаться… Во всех трех турах бегов участвовала одна и та же крыса, крупный черный самец под номером двести тринадцать. Это установил развернутый Z-анализ, проведенный господином Иштваном. Но была ли крыса той самой, которую господин жокей предъявлял для идентификационного контроля перед бегами? Сразу бросалось в глаза, что этот контроль был неполным, потому что крыса при его проведении была обездвижена — ее помещали в стационарное а-поле — по просьбе господина Лема! "Крысы — животные слишком беспокойные, зачем волновать участниц перед ответственными соревнованиями и затягивать процедуру осмотра?" — это он сказал представителям Лицензионного комитета. Следовательно, манера крысы передвигаться выпадала из списка необходимых анализов. Но и перед тем, как крысу обследовали ветеринары, увидеть ее в движении до бегов мы не могли, ведь крысы доставлялись на бега в маленьких, очень тесных коробках с прозрачной крышкой, а не в просторных, к примеру, клетках, где животным было бы гораздо комфортнее. Это была первая странность: они не хотели, чтобы мы увидели, как крыса передвигается до бегов. Почему? Следовал вывод: потому что во время бегов она передвигается иначе. Крышка прозрачна, хотите — проводите сопоставительный развернутый Z-анализ крысы номер двести тринадцать до бегов и во время бегов. Он покажет, что это одна и та же особь. Какой тонкий, оригинальный ход — с этими прозрачными крышками… Я внимательно отследил манеру черной крысы передвигаться. Она хромала на переднюю правую лапу. Я не смог сделать из этого каких-либо полезных нам выводов, но запомнил. Вскоре я узнал, что покойный господин Лоренцо Дронт предпринял неудачную попытку убить господина Хайца. В результате выяснилось, что у жокея нет одной руки.

— Пожалуйста, подробнее об этом, — быстро сказала Альма.

Скальд пересказал ей историю с покушением.

— Сам по себе этот факт отсутствия у человека руки не содержал ничего необычного, но что-то смущало меня. Наверное, потому, что я все время думал о хромающей на правую лапу крысе… Я снова обратился к правилам. Вопреки обычной практике в них отсутствовал пункт о необходимости медицинского освидетельствования жокеев! Господи Боже, это просто неслыханный случай… Правительство Вансеи так печется о здоровье своих граждан, что Лицензионный комитет не упускает ни одного случая провести профилактический осмотр. Я разговаривал с представителями Комитета. Господин Лем настоял на том, чтобы вычеркнуть этот пункт из правил под понятным и убедительным предлогом: сами жокеи не принимают непосредственного участия в бегах, а только доставляют крыс, и почему бы в таком случае господам Дронтам не сэкономить деньги? Ведь врачам пришлось бы платить. Что же они хотели скрыть, избегая медицинского освидетельствования? Я подробно изучил список обычно проводимых анализов. На Вансее кровь для анализа берут из правой руки! Скальд замолчал и поглядел на Альму, ожидая, что она прореагирует на эти слова, но женщина молчала. — Может быть, они боялись, что однорукого жокея не допустят к участию в бегах? Нет, прецедентов не было. Оставалось только гадать. Получив всю возможную в моем положении информацию, я принялся выстраивать логические цепочки из этих посылок: новейшая технология однорукий жокей в изолированной кабине, которую после бегов чуть ли не вылизывали языком, безуспешно пытаясь найти подвох, — хромающая крыса, которая до бегов не хромает, но об этом никто не должен знать… Идеи приходили одна бредовее другой. Я боялся даже мысленно сформулировать один особенно невероятный вывод, назойливо заслоняющий все другие… Я все время спрашивал себя, в своем ли я уме?

— Как же вы догадались?

— Вторая крыса тоже хромала.

Альма кивнула.

— Старый лис все-таки подпортил, задушив черную крысу.

— Он помог сыну не потерять будущее. Серая крыса тоже хромала, и тоже на переднюю правую лапу. Это не могло быть простым совпадением. Моя безумная догадка находила свое подтверждение. Все встало на свои места. Недаром мне все время снился человек с синим, вернее сказать, голубым лицом… — Видя удивление Альмы, Скальд пояснил: — Господин Иштван показал мне фотографию технического эксперта, присланного Галактическим Советом. У белокожего человека лицо цвета небесной лазури… Как маска. Ужасно. Но по мнению расы, к которой он принадлежит, это признак зрелости, ведь такой цвет лица приобретается с возрастом, и это предмет особой гордости… И я думал: воистину, в галактике много интересного. Так почему и не быть нашему случаю из этого же разряда чудес? Только более непредставимых и уникальных… Чем не новейшая технология?

Скальд замолчал. Ему показалось, что взгляд Альмы погрустнел. Опустив голову и разглядывая рисунок на ковре, изменившийся за время их разговора уже во второй раз, она о чем-то задумалась. Темная волнистая прядь, выбившаяся из прически, упала ей на лицо.

— Вы убедили меня в том, что эта тайна была разгадана исключительно благодаря вашим аналитическим способностям, — наконец произнесла она.

Скальд удивленно взглянул на нее.

— Иными словами, что никто другой не сообщил мне о ней?.. — Он усмехнулся. — Это избавило бы меня от нескольких бессонных ночей. Но вы сомневались в этом… Информация о господине Хайце настолько важна и секретна, что Галактический Совет решил отдать Вансею на растерзание Дарраду, лишь бы не разглашать ее… Она опасна, теперь я хорошо понимаю это. Один человек едва не разорил целый сектор галактики. Это грозное оружие в умелых и нечистых руках. Кто же он, этот таинственный господин Хайц?

— Не ждите от меня ответов на все ваши вопросы, господин Икс, сказала Альма. — Через несколько минут вы будете знать о нем все то, что знаю я. К сожалению, сведения о подобных… существах… доходят до нас крайне редко. Сейчас я вам покажу кадры, которые были обменены Галактическим Советом на две планеты с атмосферой. Вы не ослышались — две планеты с атмосферой. — Альма повторила эти слова раздельно и четко, чтобы Скальд проникся их значительностью. Она открыла свой чемоданчик, который за ней всегда носили охранники, и вскоре перед Скальдом в воздухе возникло изображение.

…Обширное помещение, напоминающее отсек космического корабля, поделено прозрачными перегородками на клетки. В клетках — сотни, тысячи рыжеватых, серых, голубых и черных белок. Кормление животных производится автоматически, из бесшумно появляющихся в полу кормушек. Так же, почти незаметно, кормушки исчезают, и откуда-то сверху в клетки опускаются имитации деревьев. Белки скачут по ним и верещат. Вскоре деревья вместе с перегородками взлетают вверх. Белки перемешиваются. В эту большую, только что образовавшуюся клетку входят несколько высоких светловолосых мужчин и женщин. Камера показывает крупный план, скользя по лицам людей и их просторным алым одеждам. У них удивительные, очень одухотворенные лица. Они не просто красивы — прекрасны. Они встали в круг и взялись за руки двенадцать или тринадцать человек. Под ногами у них кишит пестрое пушистое море. Мгновение — и они исчезли.

Скальд вскочил на ноги.

— Покажите еще раз! Пожалуйста…

… Люди в красивых одеждах берутся за руки. Они ласково и спокойно улыбаются друг другу.

— Замедляю изображение, — сказала Альма.

… Там, где только что стояли люди, искрится синей пылью воздух, силуэты мгновенно тают, и взгляд Скальда едва успевает заметить несколько серых теней, скользнувших между другими зверьками.

Картинка погасла. Скальд тяжело опустился в кресло.

— Это был десант, высаженный на одну из планет нашей галактики несколько столетий назад, — сказала Альма. — Сорок тысяч белок рассеяли над лесами. — Она засмеялась: — Кто смог бы среди них отыскать двенадцать новых, ничем не отличающихся от других? Только Господь Бог!

— Почему вы смеетесь? Это похоже на истерику…

— Не обращайте внимания, господин Икс… У меня был шанс, такой редкий шанс, а я его упустила… Едва мне доложили, что на Вансее происходит нечто странное, меня будто обожгло. Я сразу поняла, что они появились снова. Альма говорила медленно, словно с трудом подбирая слова, но Скальд понял, что она просто очень взволнована и пытается скрыть это. — Вы невысокого мнения о Галактическом Совете. Когда-нибудь вы осознаете несправедливость этого. Но сейчас вы должны понять меня и не осуждать… Мы не знаем всех их возможностей, мы понятия не имели, что может предпринять это существо. Мы торопились как-то его нейтрализовать, войти в ним в контакт — все безуспешно…

Она говорила о Хайце. Детектив смотрел на нее исподлобья и чувствовал большую неловкость, словно это он вынужден был оправдываться в смерти человека с номером двести тринадцать на спине. "Неужели я влюбился? — думал он. — Откуда это щемящее чувство, с которого часто и начинается любовь?"

— Они появляются неизвестно откуда — с каких-то далеких планет, вращающихся вокруг таинственной звезды по имени Талэла, — продолжала Альма. — Их цели нам неведомы. Они не нуждаются в нас — иначе они давно вступили бы с нами в контакт. Впрочем, по нашим сведениям, такой контакт, возможно, состоялся, совсем недавно, и, возможно, скоро мы получим подтверждение о нем. Случай с господином Хайцем очень повысил акции Даррада в глазах Галактического Совета, потому что мы жизненно заинтересованы в сотрудничестве с могущественной расой, к которой принадлежал господин Ли Хайц… И теперь мы будем обхаживать Даррад, как самого дорогого и желанного гостя…

— Даррад вытянул свою счастливую карту? — сердито сказал Скальд.

— Именно. — В голосе Альмы был вызов.

— Значит, Вансея все равно проиграла? — Раздражение Скальда перерастало в гнев. — И ее судьба зависит от каких-то внешних, не имеющих отношения к ней факторов?

— Не нужно драматизировать, господин Икс. У вас такой вид, будто завтра Галактический Совет подарит Вансею Дарраду.

— С вас станется. Вы обратили внимание на потрясающую разницу между господином Хайцем и его соплеменниками? Те люди выглядят уравновешенными, уверенными в себе личностями, их внутренний мир гармоничен. А господин Хайц был затравлен, унижен, испуган. Он попал в ловушку — это ясно, как божий день.

— Что вы хотите этим сказать?

— То, что это был просто счастливый случай для проходимца Септима Лока, и это не похоже на достойный контакт двух цивилизаций. Даррад не имеет никакого выхода на Талулу.

— Все равно. Для нас ценно любое свидетельство о них. Любая мелочь, любая подробность.

— Вы уже познакомились с Локом?

Альма досадливо передернула плечами.

— Он ускользнул. Информация о бегах слишком поздно дошла до меня. Никто ведь не мог связать события на Вансее с предметом моих интересов, все засекречено. Лок ожидал завершения эпопеи с крысиными бегами в каком-то другом месте, естественно, уже не на Вансее. Но мы ищем его.

— Надеетесь найти?

— Как повезет.

— Давно хотел у кого-нибудь узнать… Бывают ли случаи подделки идентификационных номеров?

— Хотите сменить свой номер?

— Я в ладах с законом. Это абстрактный вопрос.

— Ага. Отвечаю. Такие случаи не зафиксированы. Но мы отклонились от предмета нашего разговора, господин Икс.

— Хорошо… Что вам уже известно о них? Как это им удается? — Скальд рукой нарисовал в воздухе неопределенную фигуру. — Эти превращения? Разве это не противоречит природе вещей?

— Как видите, нет.

— Сколько вообще зафиксировано случаев контакта с этой расой?

— Достоверно подкрепленных свидетельствами — два.

— Случай на пленке… и… господин Хайц?

Альма кивнула.

— Еще имеются несколько косвенных свидетельств… и масса свидетельств в фольклоре различных цивилизаций, хотя, думаю, что часто это — просто плод фантазии.

— Вы занимаетесь этой проблемой и, наверное, сможете назвать мне ряд признаков, которые свидетельствуют о том, что данный конкретный случай оборотничества — из ряда интересующих вас, а не вымысел…

Альма выпрямилась в кресле и, сощурившись, взглянула на детектива.

— Какой вы, однако, господин Икс, дотошный… И лицом посуровели… протянула она. — Я и так сказала вам гораздо больше того, что намеревалась.

— Мы договорились, что вы будете со мной откровенны, госпожа Альма. От этого зависит степень и моей откровенности.

— Вы шантажист, господин сыщик, — беззлобно сказала Альма.

— Вы пытались меня убить, и я до сих пор не уверен, что, получив от меня нужную вам информацию, вы не устраните меня. Так хоть перед смертью узнать, за что погибаю.

Альма опустила глаза.

— Ваше недоверие ко мне… непреодолимо?.. — тихо спросила она.

Скальд пожал плечами. Он и в самом деле не знал, что ей ответить.

— Их кровь имеет голубой оттенок, — помолчав, сказала Альма. — В ней присутствуют особым образом скомпонованные осколки молекул. Мы думаем, что благодаря этому и возможна трансформация живого вещества… чудо — как это вы называете…

— А неживое вещество?

— Исчезнувшие одежды? Тут мнения расходятся. Наибольшую популярность среди ученых, допущенных к исследованию этой проблемы, имеет версия, что неорганическое вещество перемещается в другое измерение и по необходимости следует за хозяином. Подобные достижения в нашей науке пока не обоснованы даже теоретически. И если господин Иштван Дронт хочет застраховать себя в будущем от подобных неудач с крысиными бегами, ему достаточно будет взять у участников бегов анализ крови.

— Черта с два, — донесся сонный голос Иштвана из соседней комнаты. Через мгновение он сам появился в проеме двери. Вид у него был помятый. — Я сровняю этот крысотрон с землей. Цветов там насажу.

— Вы все слышали? — холодно поинтересовалась Альма.

— К сожалению, только про кровь. Наверное, самое интересное пропустил. Вы позволите? — Иштван налил себе минеральной воды и сел в кресло рядом с Альмой.

— Значит, они намеренно отрезали ему руку! — взволнованно сказал Скальд. — Они пытались обезопасить себя на тот случай, если все-таки решат провести медицинское обследование жокеев. Значит, они должны были на сто процентов быть уверены в биопротезе господина Хайца. Они собирались перехитрить службу идентификационного контроля… Интересно, сколько может стоить такой протез?

— Цифра шестизначная, — нехотя сказала Альма. — Я видела один такой протез. Это чудо биотехники. В нем пульсирует настоящая кровь. Ее меняют раз в шесть дней. Протез разработан на Дарраде.

Скальд с пораженным видом откинулся на спинку кресла.

— Да, не стоит недооценивать Даррад… Больше я не стану употреблять по отношению к нему эпитет "отсталый".

— Я рассказала вам все, что знаю о господине Хайце. Теперь ваша очередь, — нетерпеливо обратилась Альма к детективу. — Но меня не воодушевило появление господина Дронта.

— Я настаиваю на том, чтобы он присутствовал при нашем разговоре, твердо сказал Скальд. — Он сторона пострадавшая и заинтересованная. — Альма нехотя кивнула. — Прошу вас, Иштван, простить меня, если моя откровенность заденет ваши чувства, — сказал Скальд, взглянув на сидящего в кресле напротив юношу. — Поверьте, это не со зла и не от желания покрасоваться. Я собираюсь изложить свое мнение о том, что происходит на Вансее, и не считаю возможным лукавить — иначе какой смысл во всех моих действиях? Ничего, мой друг, — ободряюще добавил он, — за этот год вы научились противостоять трудностям. Самое плохое уже позади.

Иштван слабо улыбнулся. Скальд перевел взгляд на распахнутое окно, помолчал, собираясь с мыслями, и снова заговорил:

— Судьбе крупной финансовой компании с Вансеи, интересы которой меня пригласили защищать, нельзя было позавидовать. Целый год какой-то злой рок преследовал ее. Шпионаж — вещь очень неприятная, особенно если он ведется против вас. Срываются важные сделки, главу компании приглашают на ковер в Галактический Совет для выяснения обстоятельств странной гибели одного космического корабля… — Альма настороженно слушала Скальда. — Иными словами, тайны перестают быть тайнами, и жизнь рушится. И это в наше время, когда технические возможности шпионажа практически исчерпаны. Я очень хотел разгадать эту загадку, я приложил к этому все свои силы. Шпионаж в пользу планеты-соперницы оказался необычным. Информация не только утекала из компании "Дронт. Дронт. Другие", но и активно, я бы даже сказал, агрессивно, поступала в нее извне. Я имею в виду историю организации крысиных бегов. Проникнуть в любую тайну соперника, расстроить его планы, поживиться за его счет, навязать ему проведение разрушительной по своим масштабам акции, чтобы одним махом покончить с ним и переключиться на поиски новой жертвы — эту голубую мечту любого проходимца почти удалось осуществить Дарраду.

Скальд говорил негромко. Альма и Иштван слушали, не сводя с него глаз. Голографические занавеси на окнах и мягкие ковры на полу поменяли цвет на янтарно-золотистый — словно вставшее над Вансеей солнце торопливо перекрасило все вокруг по своему вкусу.

— Список лиц, участвовавших в создании проекта "Крысиные бега" обозначен в самом названии компании: "Дронт" — покойный господин Лоренцо Дронт, "Дронт" — господин Иштван, "Другие" — покойный господин Лем. Логичнее всего было искать шпиона среди этих троих, что я и сделал.

При этих словах Иштван сильно покраснел и хотел возразить, но Альма резко предостерегла его:

— Вас просили сдерживать свои эмоции, господин Дронт.

— Могу представить себе ярость и недоумение господина Лоренцо Дронта, — продолжал Скальд, — не доверявшего после всех неудач прошедшего года уже никому, кроме двух самых близких ему людей, и получившего именно от них самый сокрушительный, последний удар… — Иштван слушал, опустив голову. Глава компании только формально участвовал в создании проекта, так что я исключил его из претендентов на роль шпиона. Оставались двое: господин Иштван и господин Лем. Несмотря на свой юный возраст, господин Иштван производит впечатление человека с большими интеллектуальными способностями. Он не похож на сумасшедшего, задавшегося целью погубить Вансею и родных ему людей, — у него не было для этого мотива. Стыд, который он испытывал перед отцом за совершенный промах с бегами, не похож на раскаяние преступника или зло пошалившего ребенка. Отчаяние в его глазах — это отчаяние невиновного, искренне пытающегося понять, в чем была его ошибка. Я ясно видел это. Поскольку у всякого заранее спланированного преступления должен быть мотив, я начал искать его у господина Лема, с которым, к сожалению, уже не успел познакомиться. Вопрос, которым я задался, был достоин древней трагедии: мог ли верный друг воспылать ненавистью и предать? Разорить, опозорить, уничтожить? Была ли у господина Лема причина для столь разрушительного желания, каким является месть? Преданность и предательство Лема — вот что занимало мои мысли. Отсутствие времени не позволило мне изучить архивы компании досконально, но и беглый обзор помог понять очень важную вещь. Как пчела, дни и ночи господин Лем трудился на благо родной компании. Он легко вникал в любую, даже самую незначительную проблему, разрешая ее с энтузиазмом любящей матери, и благодаря его самоотверженному труду компания невероятно обогатилась. Мог ли он желать уничтожить труд и смысл всей своей жизни? Нет. Иначе я совсем не разбираюсь в людях. Мог ли господин Лем отомстить за то, что его невеста ушла к господину Лоренцо Дронту? Давняя история, но ведь есть люди, которых не лечит время от нанесенных когда-то душевных ран. Я подробно обсудил с отцом господина Иштвана этот щекотливый вопрос. Господин Лем сам расторг помолвку со своей невестой, а свадьба родителей господина Иштвана состоялась через три года после этого события. Стоит только взглянуть на кадры, запечатлевшие господина Лема, занятого возней с маленьким Иштваном, чтобы понять — он любил его, как собственного сына. За день до того, как свести счеты с жизнью, он подтвердил у нотариуса свое завещание в пользу господина Иштвана. И вообще, — грустно вздохнув, сказал Скальд, — человек с такими глазами не мог предать. Словом, я не нашел ни у одного из троих организаторов крысиных бегов мотива к самоуничтожению. Сознательно никто из них не мог привести компанию к такому печальному финалу. Тогда каким образом господа Иштван и Лем так ловко загнали себя в западню? Ведь это господину Иштвану пришла в голову мысль о проведении бегов, а господин Лем очень успешно принялся воплощать ее в жизнь.

Скальд взглянул на своих собеседников. В глазах Альмы он увидел настороженное любопытство, а в глазах Иштвана — надежду на то, что наконец он узнает правду о том, что принесло ему столько несчастий.

— Проект крысиных бегов был осуществлен в поразительно короткие сроки, всего за три месяца, тогда как в обычных условиях на его разработку и осуществление ушел бы год. Они очень тщательно провели всю подготовительную работу, учли каждую мелочь, продумали каждый пункт правил — направленных на достижение нужных им целей. Не случайно в разработке проекта участвовали три главных лица компании. Настоящие его создатели знали, что если бы правила разрабатывали другие люди, а не Дронт, Дронт и Лем, изъяны проекта тотчас были бы обнаружены. Направленность чужого воздействия на определенных людей — вот самое главное, что всплыло в результате проделанной мной мыслительной работы. Помните, Иштван, вы говорили мне, что едва только Лем принимался обсуждать с вами некоторые технические подробности бегов, вам начинало казаться, что вы об этом уже думали и заранее были с ним согласны — у вас не возникло ни единого противоречия! Такое единодушие вас обоих очень вдохновляло, вам казалось, что жизнь наконец наладилась и на смену черной полосе пришла белая…

Иштвану было тяжело слушать Скальда, он отошел к окну и отвернулся.

— Я попробовал обобщить обнаруженные и осмысленные мной факты, выделив главное. По всем признакам, наблюдалось чужое воздействие, не осознаваемое тем человеком, на которого оно было направлено. Бессознательность этого воздействия достигалась внушением образов. Любая идея, касающаяся крысиных бегов, приходила к господину Иштвану в виде ярких, запоминающихся видений. Огромный крысотрон, кабины зрителей, бегущие крысы… Эти образы, всплывающие в сознании, воспринимались им как результат собственной фантазии, а не как навязанная воля, поэтому резко притуплялось и критическое отношение к приходящим идеям. Ну, и, конечно, они постарались, чтобы в их плане не было логически не обоснованных требований… Итак, я пришел к выводу, что и господин Иштван, и господин Лем подвергались атакам на их подсознание. Я стал искать источники этого воздействия.

Детективу не доставляло удовольствия вести свой рассказ — констатация печальных фактов давалась ему тяжело, ведь ничего нельзя было вернуть и исправить. Он помолчал, думая о том, как тяжело, наверное, Иштвану было потерять обоих самых близких ему людей.

— Удивительно, как много говорит нам о характере человека его дом, заговорил он снова. — В доме господина Дронта я не обнаружил ничего необычного, а дом господина Лема, это хрупкое, непрочное царство стекла, поразил меня. Он рассказал мне, что его хозяин был очень ранимым и одиноким человеком. Его личная жизнь не сложилась, и, кроме работы, у него были только бездушные холодные стекляшки — посуда, часы, какие-то шары, безделушки, хрустальные цветы… Мне показалось, что, несмотря на насыщенную деловую жизнь, господин Лем был глубоко несчастным человеком. Его единственно верным другом стал стеклянный цветок с чуждой планеты. Он сам привез его с Даррада, он гордился этим удивительным созданием природы, совсем не похожим на известные нам, таким древним и, возможно, бессмертным… Он дал ему нежное, редкое имя. Он ухаживал за ним, как за ребенком, разговаривал с ним часами, делясь своими мыслями. Его красота завораживала, она притягивала взгляд, как шарик в руках гипнотизера — я сам убедился в этом. Этот цветок — чудо. Но и обман… Это неподвижное, похожее на камень, создание — живое. Хрупкое на вид — неуязвимо, как броня. Структурированным би-азотом кормят животных, а не поливают цветы. В подводном мире это встречается часто — там растения похожи на животных, а животные — на растения. Аи — это живое существо. Лем общался с ним. Вы могли бы на протяжении многих лет разговаривать со стенкой? — обратился Скальд к Альме. Он встал и принялся ходить взад-вперед по гостиной. — С красивой безделушкой на вашем столе? По нескольку часов подряд? Если вы не сумасшедшая? А господин Лем не был сумасшедшим. Общение предполагает диалог. И я знаю, как они общались, человек и животное, похожее на цветок, — посредством внушаемых образов. Когда я стоял рядом с этим цветком, в моем сознании постоянно возникало одно навязчивое видение: мы с Иштваном уезжаем из стеклянного дома, мы мчимся на автомобиле прочь, все дальше и дальше… Аи чувствовал, что я опасен для него. Я не сразу это осознал. Только когда выяснил, что би-азот — корм для животных. И тогда все выстроилось в короткую и понятную цепочку. Чтобы разорить Вансею, Даррад использовал и новейшую, по нашим представлениям, технологию в виде человека-оборотня, и Аи, это агрессивное существо с Даррада, обладающее телепатическими и гипнотическими способностями. Что мы знали о первом и о втором? Ничего. В галактике много интересного.

— Не верю, — глухо произнес Иштван. — Как в дешевых фантастических фильмах.

— Господин Икс, продолжайте, пожалуйста, — нетерпеливо сказала Альма. — Они были связаны? Каким образом?

— Чудо чудное встретилось с дивом дивным здесь, на Вансее. Думаю, когда Лок и вся его компашка взяли в оборот такого человека, как господин Хайц, перед ними замаячили потрясающие перспективы быстрого обогащения. Пока пещерными цветами никто не занимался всерьез — а ведь это Лем ввел моду на черные цветы — никто и не подозревал об их способностях, возможно, даже сам Лок. Но, видимо, это не являлось тайной для господина Хайца, умеющего имитировать любое живое существо, ведь, приняв чужой облик, он приобретал и качества тех, в кого перевоплощался.

— Ну, и как вы это все себе представляете? — спросил Иштван. — Какая между ними связь?

— Однажды утром Лем, к великой своей радости, обнаружил, что Аи разродился множеством себе подобных. Я нашел этот снимок: Лем стоит рядом с цветком, а весь пол вокруг усыпан крохотными черными отростками. Лем снабдил каждый офис вашей корпорации черным цветком и успешно продал часть их на другие планеты Зеленого Кольца. Я уверен, что материнский цветок не утратил связи со своими… детьми… Они общались и между собой.

— Межпланетное общение? Чушь! Простите меня, Скальд, но вы сами не понимаете, что говорите! — возмутился Иштван.

— Это все просто, Иштван, если принять во внимание возможности и цветка, и человека-оборотня! — разгорячился Скальд. — Даррад разработал план проведения крысиных бегов, этот план очень легко представить в виде образов. Хайц общался с Аи, Аи внушал Лему и Иштвану всю эту бредятину про крыс… жокеев… про коробки с прозрачными крышками…

— Значит, вы обвиняете Лема? — горько произнес Иштван.

Скальд покачал головой.

— Нет. Я не обвиняю господина Лема. Виной всему чужой злой умысел. Я уже подчеркивал свою мысль о воздействии цветка на подсознание человека. Они все — и Аи, и Хайц, и Даррад — действовали очень осторожно. А если Лем и догадывался о чем-то, к примеру, о том, что Аи им манипулирует, то мы должны понимать, что Лем не знал самого главного — что крыса номер двести тринадцать победит четыре раза подряд… Ведь без этого факта правила работали бы на компанию Дронтов, и крысотрон приносил бы большие деньги. Скорее всего, Лем воспринимал подсказки Аи как помощь. Когда кошмар стал явью, Лем понял, как это все произошло. Он понял, что Аи, его верный друг, предал его, а он сам предал близких ему людей.

Альма казалась очень встревоженной. Она тоже вскочила на ноги.

— Довольно про этот чертов крысотрон! Что с проектом "Росток"? Пока я не слышала о нем ни слова. А ведь мы договаривались с вами, господин Икс!

— Да мы ведь только об этом и говорим, — удивился Скальд.

— Фотографию шпиона! — потребовала Альма.

— У меня ее нет, госпожа Альма, это я так, для красного словца, сболтнул, — улыбнулся Скальд, — но если вы пройдете в соседний номер — или куда там унесли мои роскошные черные цветы? — вы можете вдоволь налюбоваться своими шпионами.

— А я не могла понять, зачем Хайц в своем пустом номере держал черные цветы. Не из любви же к прекрасному… — задумчиво произнесла Альма. — Но пока я слышала от вас только слова — красивые гипотезы, гладкие фразы. Где доказательства?

— Хайц сутками сидел в своем треклятом отеле, перевоплощался и слушал, что нашептывали ему цветы, улавливал посылаемые ему образы, слова, диалоги, и все передавал Локу. Как только информация о том корабле, о том объекте дошла до Лока, Даррад расстрелял корабль. Подробности мне не известны.

— Но ведь это было на Забаве!

— Я уже говорил, для этих созданий расстояния не имеют значения, терпеливо пояснил Скальд. — Уверен, что в кабинете того чиновника, который получил информацию об объекте, о ребенке, стояли черные цветы. Проверьте.

— Да какие у вас доказательства? — воскликнула Альма.

— Мы ссоримся, дорогая? — снова улыбнулся Скальд. Альма округлила глаза. — Успокойтесь. Я уже проверил свою бредовую теорию.

— Каким образом?

— Накануне четвертых бегов я предложил господину Иштвану принять участие в аукционе и приобрести четыре планеты. Вы помните, Иштван?

— С трудом… Да, что-то такое было… Я тогда еще подумал, что вы… слишком рациональны…

— Я сказал ему, — повернулся Скальд к Альме, — что там залежи нитовольрена. Разговор происходил в кабинете господина Иштвана, в присутствии вражеского лазутчика. На самом деле эти планеты принадлежали мне, и на них ни черта нет, они пустышки, что и было указано в статус-листе. Никто не заставлял одного толстосума с Даррада, не иначе как покровителя Лока, так бешено торговаться за планеты, о которых он что-то где-то услышал. Я продал их ему через подставное лицо. Извините, я удвоил свое состояние.

Иштван смешно округлил глаза. Альма поверила ему сразу, Скальд увидел это по ее лицу.

— Да вы аферист, господин Икс… Четыре планеты в созвездии Тодос?

— Вы уже знаете?..

— Вы наделали много шума этим аукционом. Мне доложили сразу об этом странном случае. Никак не предполагала, что буду разговаривать с возмутителем спокойствия… Вы необычайно умны, господин… Икс…

— Это оскорбление? У вас такой странный тон.

Альма засмеялась. Напряжение отпустило ее.

— Еще я храбр и удачлив, — с воодушевлением произнес детектив, поклонился и шаркнул ногой. — Я не женат.

— Я запомню это. — Альма, улыбаясь, смотрела на него. — Давайте говорить серьезно. Так значит, повсюду, где находятся черные цветы, никто не защищен от утечки информации?

Скальд развел руками.

— Хайца уже нет, но нет и гарантий, что никто больше не воспользуется удивительными способностями цветов из пещер Даррада. И что не объявится еще где-нибудь поблизости человек с голубой кровью. Насколько я могу судить, пострадала не только компания "Дронт. Дронт. Другие." Даррад поживился за счет многих корпораций сектора.

— Да, это так.

— Вы предпримете какие-нибудь меры к тому, чтобы устранить эту несправедливость?

— Я уже говорила вам — Даррад сейчас на коне. — Альма нахмурилась.

— Мы будем ссориться всякий раз, едва только речь зайдет о противостоянии Вансеи и Даррада?..

— Я не собираюсь с вами ссориться, господин Икс… — отводя глаза, проговорила Альма. — Мне пора. Ведите себя благоразумно… Если вы обнародуете полученную вами информацию, не поздоровится уже мне.

— Мне хотелось бы продолжить наше знакомство, — подходя к ней поближе, сказал Скальд. — Альма покачала головой. — Но почему?! Где я могу вас снова увидеть?

— Не нужно больше ничего говорить, пожалуйста. Забудьте…

— Я не хочу вас забывать, — сердито сказал Скальд. — Если мне нужно будет стать членом Галактического Совета, чтобы увидеть вас снова, я стану им!

— Сирота-одиночка из приюта с Синк-Леарно не может стать членом Совета… — с грустью сказала Альма.

— Значит, все дело…

— Нет! Не в этом… Между нами стоит другое. Вы произвели на меня впечатление, господин Икс… — Скальд взял ее за руку. — Но мы не можем видеться.

Несколько мгновений они смотрели друг другу в глаза, потом Альма высвободила руку и отвернулась.

— Где господин Дронт? — судорожно вздохнув, спросила она. — Я не заметила, когда он ушел.

— Я найду вас, — мрачно сказал Скальд. — Вы совсем меня не знаете даже если уже изучили мое досье.

14.

Иштван быстрым шагом вошел в стеклянный дом Лема. В руках у него был длинный сверток, упакованный в блестящую красную бумагу и перевязанный красивой ленточкой. Это был подарок, который он приготовил дому.

Как всегда, дом проснулся от звука шагов. Так хотел Лем — едва он приходил домой, над его головой начинали позвякивать хрустальные подвески многочисленных люстр, бесшумно распахивались прозрачные двери, рояль начинал что-то тихонько наигрывать и, как от дуновения ветра, вращались на подставках черные цветы.

Иллюзия жизни, с горечью подумал Иштван. Он сорвал блестящую бумагу со свертка. В руках у него оказался тинталитовый лом, который он приобрел в магазине строительных материалов. С мрачным выражением лица Иштван подошел к ближайшему черному цветку и со всей силы обрушил на него лом. Цветок подпрыгнул и вместе с вазой грохнулся об пол. Ваза разлетелась на кусочки, но цветок остался невредим. Юноша в ярости принялся бить по нему тяжелой палкой — нежный цветок только подпрыгивал под его ударами, как мячик. От этих неистовых сотрясений дом зазвенел еще сильнее и тревожнее. Иштван лупил по цветку, пока не обессилел. Наконец он остановился, чтобы перевести дух.

И в этот момент словно что-то изменилось вокруг. В ушах у него сильно загудело, в груди заныло. Пустой дом показался вдруг опасным, и Иштван испытал приступ неожиданного страха. В глазах потемнело; из этой темноты навстречу ему, сменяя друг друга, ринулись образы — один страшнее другого. Все его детские страхи, которые он давно преодолел, сейчас обрели плоть, материализовались, чтобы обрушиться на него и уничтожить. Когда-то он боялся страшную старуху на одной ноге — сейчас она скакала, гналась за ним по черному непролазному лесу. Не раз он видел в углу своей спальни огромное узловатое дерево — сейчас оно тянуло к нему свои длинные ветви и цепкие корни и хватало за ноги, чтобы утянуть, подмять под себя. Он стоял посреди пустынной ночной улицы и слушал чьи-то медленные тяжелые шаги, которые неотвратимо приближались, и некому было защитить его от них. Он задыхался без воздуха в темной воде, в которую нырял и нырял с высокой скособоченной вышки, стоящей в море, — где-то далеко за чернеющими дюнами, в сумерках, один-одинешенек…

Иштван потерял представление о времени, о месте, в котором находился, — он присутствовал в своих кошмарах, одновременно во всех, и страх уже почти убил его.

— Мама! — беззвучно закричал он, корчась на полу, и старуха на одной ноге радостно затряслась, протягивая к нему свои скрюченные руки:

— У тебя нет матери, противный, непослушный мальчишка! Никто не спасет тебя, ублюдок!

В его ускользающем сознании, на самом краю, мелькнула мысль о чем-то далеком и хорошем. Какой-то светлый луч пробился сквозь пелену кошмаров, и Иштван вспомнил — отец…

— Твой отец умер! — захохотала противная старуха.

— Отец! — позвал Иштван.

— Я здесь… сынок… рядом с тобой, — услышал он задыхающийся голос. — Открой глаза!

…Иштван лежал на полу, рядом с опрокинутым черным цветком. Он приподнялся, оглядываясь. Дом тихо позвякивал, рояль по-прежнему играл грустную знакомую мелодию. Он встал и подобрал тинталитовый лом. В голове сразу зашумело.

— Аи, — сказал Иштван, — ты ждешь меня?

Он пошел по дому, круша на ходу черные цветы. Теперь он мог сопротивляться кошмарам, всплывающим в его сознании. Ему стоило только вспомнить хромую рыжую кошку, не ловившую мышей, сильные руки отца, море, желтый песок, красивую женщину, откидывающую назад длинные мокрые волосы, девочку в парке, которая застенчиво улыбалась, когда он подбегал и протягивал ей мороженое, первый полет на гидроплане, белый гриб, не замеченный отцом и найденный им самим, — все то далекое, щемящее, не имеющее названия, — солнце, греющее нас всю жизнь…

Огромный черный цветок возвышался посреди зала, как грозный великан. Теперь его чудные ветви казались Иштвану злыми щупальцами дерева из кошмара, а пульсирующая внутри каждой веточки жизненная сила — ядом.

— Мерзкое порождение природы… — сказал Иштван цветку, останавливаясь прямо перед ним и сжимая в руках свое бесполезное оружие. — Неблагодарное, отвратительное животное… — Цветок перестал атаковать Иштвана образами и слушал молча. — За что ты погубил Лема и моего отца? Почему чужие люди значат для тебя больше, чем те, что заботились о тебе? — Цветок молчал. Иштван физически ощущал равнодушие, исходящее от него. — Ответь же что-нибудь, скотина! — закричал он в ярости и принялся наносить Аи удары ломом. Он сыпал проклятиями, оскорблениями, — цветок неколебимо стоял, как крепость, решившая ни за что не сдаваться.

Обессиленный, Иштван выронил лом и опустился на пол. Он не хотел плакать перед врагом, но слезы предательски покатились у него из глаз. Опустив голову, он вспомнил, как впервые увидел цветок: Лем держал Иштвана за руку и с гордостью рассказывал ему, как он вез Аи с Даррада. Он вспомнил то, что столько раз видел: опережая Иштвана, Лем почти вбегает в зал и замирает перед своим питомцем, и на его лице — выражение настоящего счастья. Лем поливает цветок. Лем собирает черные отростки с пола. Лем расставляет цветы в вазы. Месяц за месяцем, год за годом… Иштван плачет, потому что видит перед собой и другую картину: постаревший, не похожий на себя Лем распахивает окно на восемнадцатом этаже их офиса и, закрыв глаза, бросается вниз… Иштван с отцом увидели в экстренных новостях то, что осталось от человека, так любившего бездушный черный цветок с чужой планеты, и отец, вне себя от горя, разбил телевизор…

Иштван больше не мог оставаться в этом доме. Он вытер слезы и поднял голову. Цветок изменил цвет. Он стал красным, как кровь Лема на тротуаре. Его ветви вдруг затрепетали и сложились в большой бутон. Иштван понял, о чем думал сейчас Аи: перед ним встало доверчивое лицо Лема, его бесконечно добрые глаза, смущенная улыбка…

Цветок задрожал и вмиг рассыпался на тысячи красных осколков. Большая груда красного хлама лежала теперь на месте только что живого, загадочного создания. Иштван постоял, обессиленно опустив руки, и побрел к выходу. По всему дому лежали жалкие красноватые кучки — следы запоздалого, никому не нужного раскаяния.

Глава третья. Лотис

1.

Всё утро Арина крутилась, как белка в колесе. У нее было восемь посетителей: семеро по-настоящему больных и один мужичок со сглазом. Она очень устала снимать неизвестную, странную порчу, прилетевшую к нему по ветру. Когда все ушли, она без сил опустилась на скамью. Это был третий случай за неделю, и все трое рассказывали примерно одно и то же. Их все куда-то манило, звало. Но голосов они не слышали, ничего особенного не видели, и только одна мысль стучала в голове: скорее, скорее… Когда приступ кончался, все трое с трудом приходили в себя, с удивлением рассматривали окружавшие их предметы, не узнавали родных.

Случаи были тяжелые. Арина даже не была уверена, помогла ли она им, так как сразу не проверишь и нужно было ждать повторения. Чем больше мокошь размышляла над этим, тем сильнее у нее болела голова.

Она взяла из колыбельки Зоиньку и вышла на улицу. Резкий ветер гулял по деревне, собирался дождь, и улицы обезлюдели. Какая-то баба остановилась посреди дороги, удивленно на нее уставившись. Это было неприятно. Арина строго взглянула на нее и прошествовала мимо. Зоя проснулась и начала плакать. Арина не понимала, что с ней такое случилось сегодня, — внучка просто заходилась от крика. Все больше хмурясь, Арина прибавляла шаг. Когда она вошла в темный, почти обнаженный лес, дождь уже лил, как из ведра.

— Ты куда это собралась? — раздался вдруг позади нее чей-то голос. Куда пошла? — Арина удивленно обернулась. За спиной у нее стояла незнакомая светловолосая женщина. — Куда ребенка понесла? — все больше раздражаясь, продолжала женщина.

Она взяла из рук оцепеневшей мокоши надсадно кричащую девочку, и Арина вдруг увидела, что ребенок совсем раздет, а его голые ручки и ступни ног посинели от холода.

— Не узнаешь? — пристально глядя на Арину, сказала женщина.

Арина смотрела на нее, широко раскрыв глаза.

— Я Лотис, — хмуро сказала женщина, кутая Зоиньку в теплый цветастый платок, который сняла с плеч. Она быстро пошла назад, к деревне. Арина побрела следом. Женщина вдруг остановилась, пораженная какой-то догадкой, и обернулась.

— Она звала тебя, да? Звала?

— Я не знаю… — одними губами произнесла Арина. Лицо у нее было совсем белым, ее тошнило.

— Если Дуй появится здесь, дашь мне знать. Не вздумай убить его.

Арина кивнула.

— Ты соблюдаешь все обычаи?

— Конечно.

— Даже самые древние? Я говорю про детей.

Арина помялась и опустила голову.

— Да или нет?

— Да…

— Хорошо. — Лотис удовлетворенно вздохнула. — А внуки?

— Я не знаю…

Взгляд у Лотис стал неприятным.

— Говори!

— Мальчика отдали… в дальнюю деревню…

— А девочка?

— Я не знаю… Дочь погибла вдали от дома…

— Иди узнай.

— Я не могу… Мы всегда скрывали это от людей… Как я спрошу?

— Я жду!

Арина оделась и под проливным дождем пошла к Макару. Через полчаса она вернулась. На вопрос в глазах Лотис она отрицательно покачала головой. Лотис крепко сжала губы и прикрыла глаза рукой.

— Жалкие трусы, — сказала она.

Женщина ходила по тесной горнице враскачку, переваливаясь на коротких толстых ножках, как утка. Мальчик, сидящий на скамье у стены, хмуро наблюдал за ней. Женщина что-то нашептывала, поглядывая на него так, будто приценивалась к очень нужной, но непомерно дорогой вещи, и беспокойно теребила концы платка, повязанного на шее.

— Ты всегда такой смурной? — наконец спросила она. Мальчик не ответил. — Сколько тебе лет?

— Семь, — нехотя сказал он.

— А на вид — десять. О чем ты думаешь? — спросила она, выглянув в темное окно и плотно задергивая занавеску.

— Очень вы, тетенька, на ведьму похожи.

Женщина медленно повернулась.

— Ах, ты, малявка… — Она в изумлении помолчала, потом не выдержала и радостно захохотала: — Прямо в точку попал! — Она хотела потрепать его по щеке, но он так глянул, что женщина застыла с протянутой рукой. — Вот волчонок… Мать позови!

Мальчик встал и вышел из горницы.

— Вот что, милая, — сказала женщина появившейся в дверях матери мальчика, молодой чернявой бабе, — посылай его ко мне каждый четверг… Я отплачу. Все, что нужно. Да не болтай по селу, а то… — Она взглянула на гостью. Та понимающе кивнула. — Тебе повезло с сыном… Не мальчишка, а золото…

— А как с моим делом? — спросила баба.

— Прямо сейчас?

— А чего ждать? Для меня каждый час — пытка… Видеть не могу, как они за ручку по деревне ходят… Кровь кипит…

— Больше не будут ходить, — успокоила женщина.

— Лотис, опять…

— Я ничего не чувствую. Откуда?

Арина кивнула на лес, тянувшийся по правую сторону от дороги, по которой они шли.

— Быстрее.

— Устала сильно, весь день идем… Тошнит…

— Скоро все кончится, терпи.

…Избушка стояла в самой чаще. Из трубы курился дымок. Ненастный осенний день подходил к концу, серое небо все больше темнело. На голых березах хрипло кричали вороны. Лотис с Ариной постояли, издалека разглядывая домик, в котором ярко горел свет.

— Пойдешь со мной? — спросила Лотис. Арина нерешительно кивнула. Что, страшно? К сожалению, это не она.

— Как не она? Тянет, зовет…

— Зовет, да не она мне нужна! — с досадой ответила Лотис и еще что-то добавила на чужом языке. — Ну, пойдем, познакомимся.

Дверь, заскрипев, поддалась с трудом. Внутри было светло от зажженных зеленых свечей, горящих синим огнем. У круглого стола сидела толстая рябая баба и раскладывала перед собой какие-то мелкие предметы.

Увидев вошедших женщин, она сощурила черные глаза и нехорошо оскалилась. Движения ее рук стали замедленными и плавными; не сводя глаз с посетительниц, она водила ими над столом и вдруг, легко поднявшись на ноги, широко взмахнула руками в воздухе. Арина в оцепенении смотрела, как шевелятся у нее перед глазами толстые скрюченные пальцы, и тошнота, мучившая ее со вчерашнего дня, усиливалась.

— Звала? — негромко сказала Лотис. Женщина вздрогнула и опустила руки.

Лотис подошла к столу, взглянула на какие-то корешки, иконки с изуродованными ликами святых, отрезанную женскую косу.

— Так… Сглаз. Порча. Душегубство… Как зовут? — брезгливо спросила она застывшую в плохом предчувствии бабу.

— Настасья ее зовут, — подала голос Арина. — Помню ее.

— Тебе лучше выйти, — сказала ей Лотис.

…Дом сгорел, как свечка. Они уходили, не оборачиваясь.

— Скоро деревня? — спросила Лотис.

— Минут десять пешим ходом, — ответила Арина. — Переночуем у моей родни.

Мальчик шел по лесу, беспокойно оглядываясь, будто знал, что Лотис его преследует. Он не мог ее видеть, но его поведение ее беспокоило. Он чувствовал ее присутствие. Она сегодня долго рассматривала его издалека, видела, как он поссорился с матерью, как обошел стороной играющих сверстников; она следила за каждым шагом этого угрюмого, неприветливого волчонка, и решение почти созрело в ней. Не хватало нескольких штрихов, двух-трех реплик, короткого разговора.

Он углублялся в лес. Лотис следовала за ним шаг в шаг. Он побежал она побежала за ним. Он пришел к заброшенному колодцу в лесу и откинул крышку.

— Ах, ты, волк, — с ненавистью сказала Лотис. Он хотел, чтобы вода помогла ему. Старый прием, древний. — Проклятое племя…

Склонившись над колодцем, он крикнул что-то невнятное, прислушался. Она слушала вместе с ним. Он полез в колодец, а когда вылез, она стояла рядом и ждала его. Он не вздрогнул и не удивился. Сел на сруб колодца, легко перекинул ноги и соскочил на землю. Он выглядел старше своих лет. Какое-то измученное, недетское лицо, неприкаянный вид, руки висят, словно у мужика после тяжелой работы…

Он не отвел глаза, когда она с ним заговорила и отвечал на вопросы грубоватым резким голосом. Скоро его взгляд немного оживился, он стал внимательно вглядываться в ее лицо, словно пытался что-то вспомнить. Лотис, наоборот, почувствовала смущение.

— Почему они боятся тебя?

— Я другой.

— Отомсти им.

— Я что, больной? — Он снова нахмурился.

— Мать любит тебя?

— Думаю, нет.

— Почему?

— Не родной ведь.

— Что у тебя за пазухой?

Он достал полуживого котенка, поцеловал его в мокрый грязный лобик. Из бутылочки налил в плошку молоко и поставил ее на землю. Лотис в смятении смотрела, как он кормит котенка.

— Что ты делал в колодце?

— Они его бросили туда. Чтобы мне… было больно… — Лицо у него сморщилось, как у старичка.

У нее в груди защемило.

— Пойдешь со мной? — спросила она, удивляясь выкрутасам природы. Ведь он родился первым…

Он не раздумывая кивнул.

Арина ждала Лотис весь день. Хмурый день клонился к закату, а она все сидела на завалинке, не чувствуя холода. Лотис с мальчиком бесшумно появились из темноты. Арина взглянула на него — вылитый Павлик…

— Что, тебе плохо? — с тревогой спросила ее Лотис.

Мальчик подошел к ней вплотную.

— Арина, — от стеснения грубовато сказал он. — Я так долго ждал тебя… Почему ты не приходила? — Он хотел заплакать и не мог, как бывает, когда горе слишком сильно.

— Я ни о чем ему не говорила, — сказала Лотис.

— Зачем ты отдала меня? — продолжал мальчик. — Он робко прикоснулся к ее руке. — Бабушка…

— Сережа… — прошептала Арина. — Сережа…

2.

— Я никогда не рассказывала тебе о своей стране, дорогой. О моей далекой зеленой стране…

Тиса отошла к окну и отвернулась, чтобы Властислав не видел, что она плачет. Она помолчала, глядя на серое небо, заплывшее мутными тучами, на зубцы главной башни, облепленные черными точками воронья.

— Там всегда тепло. Там нет этой слякотной осени, холодной зимы, там

вечная весна и цветы никогда не увядают. Но от этого не легче… Король подошел к ней поближе. — До тебя у меня была другая жизнь. Она была посвящена только служению своему народу. И от меня требовалось множество умений, сил, напряжения… В той жизни не было места семейным радостям, счастью, детям… — Она повернулась и заговорила с непонятным вызовом: Это смертная мука — жить, не имея детей! Не спать ночами, мечтая прижать к груди маленькое, родное существо…Я чувствовала себя ужасно одинокой, обездоленной…

Король слушал молча.

— Ты должен понять меня, Властислав! — закричала королева. — Мне все время казалось, что я сплю и вижу длинный сон… Вижу тебя, наш замок, наших слуг, всех этих бесчисленных гостей… собак, птиц… Не было только детей… Я хотела проснуться!

— В чем ты пытаешься оправдаться?

Сощурив глаза, королева враждебно отчеканила:

— Жертвенность утомляет, понимаешь? Невыносимо это бесконечное самоотречение ради идеи, ради верований, борьба… Я больше не могла так жить.

— Борьба с кем? Она была бессмысленной? — Королева сникла. — Это из-за той женщины?

— Она требует, чтобы я вернулась. — Тиса взглянула на мужа. — Что ты скажешь, Властислав?

— Я понял одно: сказав так много, ты не сказала ничего. Ты можешь рассказать все, как есть? — Королева молчала. — Это так ужасно? Позорно? В глазах короля загорался гнев. — Это связано с нашей семьей?

Тиса тихо и нервно засмеялась — жутким, как у душевнобольных, смехом…

— Ты помнишь, дорогой? — хихикая, сказала она. — У сказок всегда бывает хороший конец. Иначе просто не может быть! — И с дикой улыбкой, ужаснувшей короля, она покинула залу.

Властислав нашел Тики во дворе. Ян учил его держаться на лошади. Град, конь королевы, которого выбрали для этой цели, терпеливо вышагивал по кругу, подчиняясь командам Яна. Увидев короля, Тики издалека шутливо пожаловался:

— Это самый трудный способ передвижения. Не понимаю, что привлекательного нашли в нем люди? Я уже отбил себе все, что можно.

— А ты знаешь другой способ? — насмешливо спросил Ян.

К удивлению короля и Яна, Тики закатился веселым добродушным смехом:

— Я в долгу не останусь, Ян! Когда-нибудь я научу тебя управляться с моим конем!

— Держи спину прямее, — посоветовал король. Он озабоченно вздохнул. Я хочу поговорить с тобой.

— Да, конечно, — кивнул Тики. — Спасибо, Ян. На сегодня хватит.

Ян повел коня в конюшню, а король с мальчиком отправились в сад. Ненастный ветер, предвестник дождя, гнул деревца и взметал в воздух тучи опавших листьев.

— Ты встревожен, — искоса взглянув на короля, сказал Тики. — Что случилось?

— Для меня здесь кто-нибудь опасен? — спросил король и досадливо дернул плечом. — Я не это хотел спросить…

— Не оправдывайся. Я знаю, что ты храбрый человек. А насчет опасности…

Осторожность никогда не помешает.

— Эта незнакомая женщина… как ее?…

— Лотис?

— Она опасна для Тисы?

Тики взглянул королю в лицо.

— Они должны разобраться сами. Лотис просила не вмешиваться.

— Ты это твердо говоришь? — с сомнением проговорил король.

— Очень твердо, — улыбнувшись, сказал Тики. Его улыбка задела Властислава. — Извини, я как-то не привык разговаривать с королями.

— Нет. Это я привыкаю к тому, что я уже не король, — с мрачной гордостью ответил Властислав.

— Это будет трудно. — Тики поддел ногой кучу сухих листьев.

— Ты тоже король? — с тщательно скрываемым любопытством поинтересовался Властислав.

— Нет… Нет.

— А кто ты?

— Давай присядем…

Рики с Павлушей носились по замку, где все для них было интересным и занимательным. Правда, Рики отказывался входить в темные помещения и избегал оставаться один в больших залах, но Павлик, даже не замечая страхов друга, охотно составлял ему компанию. За последнее время они обследовали уже большую часть всех башен замка, а сегодня вертелись у клеток с птицами.

— Давай откроем какую-нибудь клетку, — сказал Павлик. В его синих глазах сверкали озорные искорки. Ростом он был чуть выше Рики и такой же подвижный и живой. — Давай, вот эту. — Он показал на клетку с черным соколом.

— Уголек — любимая птица Властислава…

— Я посажу его себе на руку. Он ручной. Я видел, как Властислав отпускает его на охоту. Это будет здорово, Рики! Он вернется с добычей!

Не дожидаясь ответа, он схватил шест, поддел им клетку с черным соколом и поставил ее на землю. Сокол сидел неподвижно, нахохлившись и всем своим видом не одобряя поведения людей. Павлуша натянул на руку большую кожаную рукавицу и открыл клетку.

— Ну-ка, — едва успел сказать он, как сокол выпорхнул из клетки и взлетел на крышу южной башни.

Там он уселся на зубце и принялся вертеть по сторонам своей гордой точеной головой. Воронье вокруг взметнулось в воздух.

— Подожди меня, я быстро, — сказал Рики растерявшемуся дружку и побежал вверх по лестнице на крышу башни.

Там, у края смотровой площадки для дозорных стояла королева. Под порывами холодного осеннего ветра она зябко куталась в теплый меховой плащ и не отрываясь смотрела на равнину.

Голое, разрушенное природное пространство лежало перед ней — размывы и овраги, пересохшие русла рек, островки из мертвых стволов деревьев. Словно кто-то безжалостный и могущественный прошелся по этой земле, все уничтожая на своем пути… Только далеко по краю долины, с юга, сохранились остатки густых лесов.

Рики остановился за спиной королевы, но она сразу почувствовала его присутствие и обернулась. Лицо ее осветилось несмелой счастливой улыбкой. Рики подбежал к ней, и она порывисто прижала мальчика к себе.

— Ты плакала, Тиса? — спросил Рики, заглядывая ей в лицо. — Почему ты все время плачешь? Это из-за Аны? — Королева кивнула и погладила мальчика по черным мягким волосам. — Хочешь, я постою здесь? Когда Ана вернется, я позову тебя.

— Ты самый хороший, Рики…

— Уголек улетел. Он где-то здесь. Вот он! — Сокол сидел в нескольких шагах от них на зубце стены.

Неожиданно в небе появился большой черный ворон. Он покружил над людьми, и спикировал вниз. Наперерез ему метнулся Уголек, и птицы, столкнувшись грудью, вступили в поединок. Сокол отчаянно нападал, но ворон был массивнее и сильнее. Мощным клювом он наносил жестокие удары своему верткому противнику.

Не прошло и минуты, как, истекая кровью, Уголек упал под ноги Тисе. Она рванула под горлом сверкающую застежку, чтобы скинуть плащ, и выхватила из ножен кинжал. Ворон, раскинув в воздухе крылья, тут же исчез за краем башни. Все случилось очень быстро, почти мгновенно.

Рики поднял окровавленную птицу и прижал ее к груди.

— Ты не испугался? — взволнованно спросила королева.

— Нет. — Рики погладил Уголька, расправил его поникшие крылья и, склонившись, тихо дохнул на него. — Все в порядке. Не беспокойся обо мне.

Тиса заглянула ему в лицо, и ее обожгло страдание, мелькнувшее в его глазах.

— Рики…

Он отвернулся.

— У меня же есть алмаз. Только он все время должен быть на виду… Мальчик вытащил из-за пазухи висящий на шнурке прозрачный камень.

Королева взглянула на него и встревожилась:

— Откуда он? Это тебе дала Лотис?

— Арина, — рассеянно ответил мальчик и пошел вниз, по ступенькам.

Тиса сделала шаг к мальчику и отчаянно крикнула:

— Пожалуйста, Рики…Пусть они вернут мне Ану!.. Попроси их! Они послушаются тебя!

Мальчик взглянул на нее и кивнул. Королева постояла в раздумье, потом подошла к краю башни и, осторожно перегнувшись через край, посмотрела во двор. Дети стояли рядом. Рики протянул вперед руку, с нее вспорхнул черный сокол. Он влетел в открытую клетку, и Павлуша торопливо закрыл шестом дверцу.

Король невесело смеялся. Тики прутиком невозмутимо рисовал на земле узоры.

— Значит, вы боги, раз живете на звездах? — просмеявшись, спросил король. Ему не нравилось, что Александр так шутит.

— Нет, мы люди.

— Не понимаю.

— Это просто другие земли, другие страны. Ты ведь знаешь, что они есть? — Король кивнул. — Ну, вот. Мы из другой страны.

— Но ведь звезды маленькие?

— Твой замок с другого конца долины тоже маленький. Звезды огромные. Твое солнце, которое ты видишь каждый день, — звезда. Когда мы приближаемся к нему издалека на своих конях, мы видим его маленькой сверкающей точкой, звездочкой. Звезды — это солнца. Только они очень, очень далеко.

— Разве на солнце можно жить?

— Мы живем не на солнцах, а на планетах, на землях, которые есть вокруг солнц… вокруг звезд…

— А планета… Это что такое?

— Если ты сложишь вместе все земли, все страны, реки, горы, долины вокруг тебя и дальше, много дальше, ты получишь одну планету. Она круглая, как шар. А сверху и снизу немного приплюснута.

— Зачем?

— Не зачем, а почему. Да это неважно.

Король посидел неподвижно, глядя в одну точку, потом, словно смирившись с тем, что необходимо принять невозможное, спросил:

— Значит, я тоже живу на планете? Около звезды?

Тики кивнул и сказал, поднимаясь со скамьи:

— Ну, хватит на сегодня.

— Подожди… Ты богат?

— Ну, в общем, да…

— Сколько у тебя замков? — Тики в замешательстве смотрел на собеседника. — Ну, все-таки? Каковы размеры твоего богатства?

— Несколько планет.

Король присвистнул.

— Ну, и как? — спросил он с любопытством. — Как ты со всем этим управляешься, Александр?

Тики поморщился:

— Да ну их… Это так обременительно.

Король расхохотался и хлопнул себя рукой по колену.

— Лучше не скажешь! Помнится, ты рассказывал, что лепил горшки?

— Ну, да…

— И колол дрова? Лепил горшки?

— Да. Почему ты смеешься?

Дверь в покои королевы была приоткрыта. Властислав подошел и отодвинул край портьеры. В кресле посреди комнаты сидела та красивая светловолосая женщина, о которой он только что говорил с Александром. На ней были грубые синие штаны, заправленные в кожаные сапоги и такая же куртка, из-под которой виднелась темная рубаха. Лотис, по слогам повторил про себя король. Яркие синие глаза незнакомки смотрели слишком строго на стоящую перед ней женщину в бархатном изумрудном платье. Под этим взглядом — король видел это — Тиса все больше никла, терялась. Этому нужно положить конец, только успел подумать он, как неожиданно, даже не повернув головы в сторону двери, Лотис сказала:

— Хочешь сама рассказать обо всем своему мужу, который стоит за портьерой?

Король выступил вперед.

— Я только подошел… Черт, почему я должен оправдываться?

— Я не сделала ничего плохого… — обернувшись на мужа, растерянно пролепетала королева. По ее нежно-белому, как молоко, лицу пошли красные пятна,

высокая прическа растрепалась.

— Неужели? — холодно сказала женщина.

Королева еще больше сникла.

— Тиса… — тихо сказал король.

Не смея взглянуть на мужа, королева заговорила надломленным голосом:

— Властислав, я не хотела, чтобы Кор стал королем… Я боялась…Поэтому я скрыла, что Кор родился первым. — Король удивленно смотрел на нее. — Я велела всем удалиться и поменяла детей местами. Я сняла с Кора медальон и надела его на Яна…

— И тут же пожалела об этом, — сказала Лотис. Она сердито побарабанила по подлокотнику кресла своими длинными пальцами. — "Разве он не рожден королевой и его отец не король?"

Тиса широко раскрыла глаза.

— Откуда ты всё это знаешь, Ло?

Лотис поморщилась.

— Правда всегда выйдет наружу, не так ли? Даже если прошли века. Кто вообще разрешил тебе иметь детей? Разнежилась здесь, на Земле? — Лотис сказала еще что-то на языке, не знакомом королю. Тиса съежилась. — Все, что было дальше, только усугубляло твою вину. И все же нужно это произнести вслух — чтобы твой муж понял. Обладая способностями Тао, Кор легко чувствовал твое настроение, твои душевные порывы. Безоглядная, слепая любовь матери к ребенку, родившемуся первым и… — Лотис впервые повысила голос, — якобы обделенному ею, питали его недовольство. "Разве он не рожден королевой? Разве его отец не король?" — передразнила она. — Как ненормальная, ты все время твердила это себе, как будто больше не на что было тратить время и силы! Ты провоцировала его этим. Мало того, твое чувство вины перед Кором передавалось другим — Ян не хотел занимать трон, видя, как вы оба страдаете.

— Это преступление? — нерешительно спросил король.

— Он шел напролом, хитрый, жестокий, коварный зверь, ведь силу и умения, самые опасные, самые темные свои знания ему дала ты, прекрасная королева, беспечная, лживая, трусливая королева. Передала со своей грязной кровью, не освященной уважением к обычаям, к законам своего народа. Одно преступление влечет за собой другое. Ты не знала, почему мы не можем нарушать обычаи? Потому что иначе мир вокруг нас рухнет.

— Ло… — зарыдала Тиса. — Я надеялась, что смогу удержать его, остановить заклинаниями, которые читала днем и ночью… Я столько раз сидела в его темных покоях, с кинжалом в руках ожидая его… Я не могла! Не могла…

— Дрянь, — сказала Лотис.

— О чем это вы?! — стиснув зубы, спросил король.

— Ты предпочитала ждать, когда он перережет всю твою семью, твой народ, позволила ему сесть на трон. — При этих словах король зашатался. Лотис с негодованием продолжала: — Ана оказалась и мудрее, и смелее тебя, женщина со звезд. Почему она должна была искупать твою вину? Думаешь, ей было легко это сделать? Не дави из меня слезу! — закричала она, видя, как по-детски беззащитным жестом Тиса прижимает к груди руки.

Король стоял, опустив голову. Он сразу постарел на десять лет.

— Тиса?.. — с трудом произнес он.

— Ненавижу тебя… — ломая руки, сказала королева Лотис. — Будь ты проклята…

— Я, Лотис, обвиняю тебя, Таотис, в том, что ты нарушила законы Тао. В частности, ребенок, родившийся первым, должен быть убит.

Тиса повернулась к королю.

— Неужели ты убил бы его? Нашего сына?

— Я воин, а не трусливая баба, — глухо произнес Властислав и, ни на кого не глядя, вышел.

Задыхаясь, Тиса отступила на два шага назад. Взгляд у нее сделался просто безумным. Она шептала что-то, похожее на заклинание.

— Так-так, — с усмешкой сказала Лотис. — Неужели взыграла кровь? Неужели наконец вспомнила, что ты дочь Тао? Попробуешь убить меня? — Она рассмеялась коротким презрительным смехом. — Совсем спятила? Так кто же из нас заслуживает смерти? Нет, убить тебя было бы слишком просто, ведь другая твоя вина сильнее и глубже, чем эта, с Кором. Нет большего преступления, чем предательство и трусость, не правда ли?

Королева задрожала, как деревце на ветру, и заплакала в полный голос:

— Верните Ану, мою девочку!

— Как же мы тебе ее вернем? Разве это в нашей власти — вернуть человека из небытия?

Тиса упала на колени.

— Умоляю тебя, Ло, сделайте это! — закричала она. — Как меня… Яна, Властислава…

— Вы лежали в одной могиле. Ее вскрыли. А дальнейшее… — Лотис пожала плечами. — Я и не знала, что случаются такие чудеса. Это не ко мне.

— К кому? — жадно спросила Тиса, устремляя на Лотис полный надежды взор.

— К Господу Богу! — раздраженно закричала та.

3.

К полудню сильно похолодало, небо нахмурилось, окутав башни замка клубящейся мглой.

— Похоже, пойдет дождь, Ян, — сказал Федор, затягивая подпругу у коня. Обычно он ездил на охоту на лошади королевы — Град отличался спокойным и ровным нравом, что и было нужно для обретшего совсем недавно ноги Федора.

— Испугался дождя? — засмеялся Ян, сдерживая нетерпеливо пляшущего Малыша. — Отец, мы уже готовы!

Властислав на своем Месяце с мрачным видом выехал из конюшни и, ни на кого не глядя, направился к раскрытым воротам замка.

— Что это с ним? — удивился Федор.

— Подождите! — К ним бежал Павлик. — Федя, тебя Александр зовет!

Федя без колебаний махнул рукой Яну:

— Сегодня без меня!

— Может, тебя подождать? — предложил Ян.

— Не надо.

Он расседлал коня, отвел его в стойло и пошел во вторую башню. Тики ждал его в своем кабинете.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он. — Ноги ничего? Выглядишь неплохо.

Федя довольно похлопал себя по колену.

— Как новые…

Тики задумчиво посмотрел на него.

— Мне нужно поговорить с тобой, Федор. Про тот случай, когда тебя загипнотизировал фокусник-экстрасенс. — Федя помрачнел. — Расскажи, что ты тогда чувствовал.

— Сначала ничего не чувствовал. Потом было ужасно. Все вокруг смеются, мать плачет. Всё как во сне. Временами себя будто со стороны видел и понимал, что я что-то не то делаю, а что именно — не знаю. Словно чужой ходил. Теперь я думаю, что так себя чувствуют люди, когда сходят с ума.

— Как ты считаешь, ты был тогда опасен для других?

— Да нет. Я же вообще мирный… Наоборот, я… Понимаете, я всех их любил, всех, кто надо мной смеялся… Только мне очень плохо было.

— А как ты вернулся в прежнее состояние?

Федя задумался, наморщив лоб.

— Так я же этого увидел, Дуя.

— Как?!

— Ну, увидел. Издалека. Мы тогда с обозом отстали от наших. А он волком скакал, на пригорке остановился, видно, думал, напасть ему на нас или нет. Бабы попадали все на землю, мужики на колени встали, шапки сняли. Говорили, мол, тогда пощадит, не тронет… И правда, глазами только посверкал и ушел в поле… А я сразу будто проснулся… От страха.

— И что?

— Да мне еще хуже стало, чем было.

— Почему?

— Вы это не видели — как взрослые мужики плачут… Я еще подумал, что они тоже все как загипнотизированные…

— Да, это точно… — Тики покачал головой. — Вот что, Федор. Вижу, ты охотой увлекся. Эти кровавые забавы не для тебя, и ты здесь не для этого. Федя потупился. — Сейчас иди к Рики, и с этой минуты от него ни на шаг. Спать будешь в его комнате, понял? — Федя кивнул. — Отвечаешь за него. Поучись у Яна обращаться с мечом. Это полезнее будет, чем птиц убивать. Властислав мастерски владеет кинжалом. Если найдешь к нему подход, может, научит и тебя. Да, еще. Когда ты был в том состоянии, ты что-нибудь вспоминал из своей жизни?

— Несколько раз.

— А что именно, не помнишь?

— Да глупость какая-то. — Федя смущенно улыбнулся. — Будто я родился только что и титьку сосу. И так все отчетливо вижу. Несколько раз вспоминал это. Еще, как в колыбели лежал…

— А сейчас что-нибудь такое же вспоминаешь? — Тики вдруг разволновался. — Ну? Что молчишь? Говори!

— Я теперь всю свою жизнь помню, каждую минуту, каждое слово услышанное… Все лица помню, что когда-то увидел, все разговоры и все свои мысли…Даже страшно иногда делается.

— Что у тебя с рукой? — перебил его Тики.

— Да вчера поранил ножом, на охоте.

— Развяжи.

Федя разбинтовал кисть. Запекшаяся кровь была голубоватого оттенка.

— Забудь все, что я тебе говорил про Рики, — хмуро произнес Тики, не сводя глаз с раны.

— Я не понял… Вы сказали…

— Не подходи к нему!

Федя растерянно вышел из кабинета, а Тики сел за стол и, чтобы успокоиться, несколько раз написал на листке бумаги: "Знающий не говорит, говорящий не знает." Отец часто повторял эти слова…

Он нажал на пульте перед собой несколько кнопок, и на экране возникло лицо Сона.

— Приветствую тебя, вождь нидов!

Сон с достоинством пригнул в знак приветствия голову.

— Ты один? — спросил Тики. — Сон сделал кому-то за своей спиной жест рукой и повернулся к собеседнику. — Я уже две недели пользуюсь твоим модулем, Сон, и мне стало казаться, что я им не управляю. Как ты его проверял?

— Как позволил наш технический уровень. Что с ним не так? — Сон сморщил нос, что означало крайнюю степень удивления.

— Все не так. Он искажает данные, приходящие извне. После ревизии блока памяти оказалось, что пятая часть информации испорчена, а та, что касается данных о состоянии геомагнитного поля — самой важной для нас информации — поплыла.

— Что сделала?

— Она трансформирована. У меня отличная память на цифры, и только вчера я вычислял интересующие меня поля, а сегодня полез в банк данных и увидел, что цифры в колонках не те. На первый взгляд, существенно они не искажены, но тенденция вырисовывается другая, и она уводит от предмета поиска.

— Параллель номер четыре? — нахмурился Сон.

— Как ты догадался?

Сон нервно потер ладони.

— Тебе нужно срочно сменить машину.

— Вот что значит доверяться проходимцам типа Лока, — пробурчал Тики. Ты же знаешь, что у меня нет другой машины. Наверное, придется вызывать корабль Совета, но он появится не завтра, сам понимаешь. Я хочу попросить, чтобы твои ребята покопались в модуле. — Сон кивнул. — Тогда запиши код его вызова. Может быть, я все-таки преувеличиваю опасность…

— Нет, — покачал головой Сон. — Безусловно, теперь ты не можешь доверять никакой внешней информации. Я подозреваю, что Лок связан с четвертым параллельным, самым агрессивным и жестоким, миром. Если они решатся на экспансию и через нас прорвутся на Землю, она будет обречена.

— А по нашим прежним, подготовленным еще отцом, данным, пояс жесткости вокруг четвертого параллельного стабилен. — Тики недоверчиво взглянул на Сона.

— Хорошо, если так. Но месяц назад в клане Длинных пропали двое нидов.

— Значит, вы плохо их искали.

— Видимо, ты не знаком с тем, как это дело обстоит у нас. Мы все связаны друг с другом на тонком уровне. Самые старые и опытные из нас чувствуют, где находится любой из членов клана, а при желании — и что он делает. Привычка постоянно контролировать себя из-за недремлющего ока старейшин вылилась у нидов в высокий уровень морали. Поэтому мы давно покончили с преступлениями. Так вот. Те двое исчезли неожиданно и навсегда. Мы граничим с четвертым параллельным.

— Если ты настаиваешь, я подумаю над этим. А пока мне нужен твой совет… — поколебавшись, сказал Тики. — Хотя, если и у вас неспокойно…

— Только не говори мне, что ты хочешь спрятать у меня того ребенка, Александр.

— Ты боишься, Сон? — неприятно сощурившись, сказал Тики.

— Ты угадал. — Вождь хмуро взглянул Тики в лицо. — Я боюсь.

Ночь внезапно кончилась. Ана открыла глаза. На лицо ей с низкого серого неба падали редкие пушистые хлопья снега. Не хотелось даже шевелиться после спокойных сновидений, принесших облегчение и отдых. Было так странно и радостно чувствовать себя свободной от прошлых терзаний и обид, от тягот одиночества, болезни. Она оставила их все внизу, у подножия высокой горы, и вернулась из дальнего путешествия, похожего на сон…

Теперь ты дома, Ана, улыбаясь, сказала она себе, тебя ждут у теплого очага, в замке над долиной, там, за тихой рекой. И, зная, что теперь всё сбудется, позвала:

— Ветер!

Он заржал где-то близко, в ельнике, запорошенном снегом.

— Иди сюда, бездельник! — поднимаясь с земли, радостно закричала она, а когда он вылетел ей навстречу, громко засвистела, подгоняя, — так, как учил отец, и как прежде никогда не удавалось.

Королева кормила голубей во дворе замка. Задумавшись, она щедрой рукой сыпала из решета себе под ноги зерно, как вдруг ее невеселые думы прервал крик Рики с дозорной площадки на башне:

— Тиса! Скорее!

Королева выронила решето из рук, и птицы испуганно вспорхнули. Подобрав полы плаща, она бросилась по ступенькам наверх.

— Пожалуйста… пожалуйста… — как безумная, все время повторяла она, обращая свои незаслуженные надежды неизвестно к кому, — к мутному небу, к тучам, к радостно смеющемуся маленькому мальчику.

— Смотри! Скорее! — закричал Рики, когда королева, задыхаясь от быстрого подъема, взлетела наверх.

Далеко внизу по укрытой первым снегом долине мчалась всадница на белом коне. Ее синий плащ, как крылья, развевался за спиной. Навстречу ей из лесу устремились два седока, один на черном, другой — на гнедом конях.

Они съехались. Кони плясали по кругу, а всадники без конца обнимались… Тиса не могла говорить, только прижимала к груди руки и утирала слезы.

— Ана-а! — звонко закричал Рики.

Словно услышав его крик, все трое разом обернулись и посмотрели в сторону замка. Рики помахал им рукой. Они тоже вскинули руки, приветствуя его, потом развернули коней и поскакали к замку. Тиса судорожно обняла мальчика за плечи и еле слышно, словно у нее кончились последние силы, измученным голосом принялась повторять, глядя на заснеженное небо:

— Благодарю тебя, Господи… Благодарю тебя, благодарю…

4.

Два черных модуля, похожие на самолетики, только с наполовину обрезанными крыльями, забавлялись, играя в прятки в огромной желтой туче, надвигающейся со стороны гор. Они ныряли в нее, скользили в желтой мгле, ища друг друга, неожиданно сходились и снова расходились.

— Что-то вы сегодня больно неуклюжи, мой дорогой пилот! — засмеялась Радость в переговорное устройство. — У вас, случайно, не грузовой транспорт?

— Это ты сегодня странно резва, радость моя! — ответил ей Лепесток. Откроешь секрет?

Радость снова засмеялась.

— Только тебе. Отец подарил мне новую машину, более совершенную. Смотри!

Она принялась кружиться в небе, стремительно огибая тучу по спирали.

— Где ты? Я тебя не вижу! — встревожился Лепесток.

— Я здесь! — Она появилась справа от него.

— Ну, хватит. Мы когда-нибудь поговорим?

— О чем? — Модули полетели бок о бок.

— О нас с тобой.

— Я вся внимание.

— Ты играешь со мной…

— Ну, почему же? — Она добавила в голос теплых ноток.

Воодушевленный этим, Лепесток требовательно спросил:

— Ты откажешь Охотнику?

— Так решил отец. Он не может нарушить слово.

— Но ты любишь меня! — сердито сказал Лепесток.

— Я тебе этого не говорила.

— Так скажи.

Она, как быстрый стриж, мелькнула прямо перед носом его модуля.

— Осторожнее, дорогая! — вскрикнул он. Она засмеялась. — Охотник целый год будет пытаться завоевать твое сердце — убьет десяток быков, сочинит поэму. Его клан завалит тебя подарками. Тебе ведь понравится все это?

Дурачок, подумала Радость, любимый…

— Ты вправе отказать ему, обычаи на нашей стороне…

— На нашей?

— Я влюблен…

Она тихонько засмеялась, так, чтобы он не услышал.

— Я лечу в горы, — сказала она. — На нашу скалу.

На нашу, отметил он, и сердце у него забилось сильнее. Он никогда еще не встречал такой женщины — смешливой, как ребенок, гордой, пылкой… Он решился и во весь голос крикнул, чтобы услышали даже горы:

— Я обожаю тебя, Радость!

Она спикировала на землю с самой неудобной стороны скалы. Он опустился за гребнем, и через несколько минут уже взбежал на него.

Внизу трое людей, склонившихся над неподвижно лежащей на земле рядом с модулем Радостью, заламывали ей руки. Ее ярко-зеленый комбинезон был в крови. Из горла Лепестка вырвался страшный крик. Как лавина, задевая на бегу валуны, огромными прыжками он понесся с горы на людей. Они обернулись. Один из них, с синюшного цвета лицом, с красными глазами, вскинул руку и полоснул лучом поперек туловища Лепестка, разрезав его пополам. Кровь брызнула в разные стороны.

— Поднимайте ее! — скомандовал высокий темноволосый мужчина. Быстрее, пока она не пришла в себя и не остановила сердце! — Вместе они подняли Радость и поволокли к самому подножию скалы. — Черт, какая тяжелая… Три метра росту…

— Заберем эту падаль? — спросил тот, кто стрелял, кивнув на останки Лепестка. — Зачем? — скривился главный. — Пусть Сон знает: мы идем.

Унита, жена Сона, металась по дому, ожидая звонка. Когда на экране появились самые старые из ее клана ниды, она замерла в кресле и призвала на помощь все свои душевные силы. Старики смотрели на нее, а она на них. Им не нужны были слова. Унита тихо кивнула, склонив голову на грудь, и отключила связь.

— Пусть она умрет, Сон, — как будто он был рядом, попросила Унита. — Я не хочу, чтобы они мучили мою девочку…

Она поднялась из кресла и прислушалась. В дальней комнате кто-то был. Унита выдвинула ящик стола, достала оружие и прошла через весь дом, ступая неслышно, как кошка. Комната была пустой. Она подошла к встроенному в стену шкафу и рывком распахнула его. Задней стенки не было — вместо нее сверкала струящаяся завеса, и целая толпа пришельцев уже поджидала ее. Коротко стриженные волосы, красные глаза…

Унита с ненавистью полоснула по их смертельно-бледным лицам. Из-за упавших с визгом выскочили другие и всем скопом набросились на неё, повисли, хватая за руки и пытаясь затащить внутрь. Она расшвыривала и давила их хлипкие тела, как разъяренная медведица, и стреляла, пока её чем-то не оглушили…

— Вот это новости…Четвертый параллельный?

Сон кивнул. Горестные морщины пересекли его низкий лоб.

— Лок связался со мной. Он требует взамен твоего мальчишку.

— Чем они тебе угрожают? — спросил Тики. — Помимо родных?

— Грозят уничтожить мой народ! Кто защитит нас, Александр, если мы не сможем им противостоять? Их мир в восемнадцать раз больше нашего! Как они проникают к нам?! Почему это происходит?!

— Почему у тебя такое имя, Сон? — спокойно спросил Тики.

Сон оскалился, но взял себя в руки.

— Мы спим мало, урывками, но периодически впадаем в спячку. Сон — это важная часть жизни нидов…

— Я так и думал, господин Важная Часть. Если ты будешь паниковать, то окажешься бесполезен для своего народа. Им нужен ты, твой ум, а не твои истерики. Твоё имя обязывает.

— Из-за тебя, из-за этого ребенка они достают нас!

— Я не собираюсь с тобой спорить, тем более, оправдываться. Я понимаю твое состояние, но если у четвертого параллельного появилась возможность завоевать вас, они сделали бы это и без этой причины, без моего мальчика… Ребенок нужен Локу. — Тики помялся. — Он прямо сказал, для чего?

— Не для того, чтобы рассказать ему сказку.

— Вы проанализировали способ их проникновения?

— Наша система защиты не сработала. Она не только не защитила от их вторжения, но даже не заметила его… — Тики присвистнул. — Радость они похитили в горах, а жену — в нашем доме…

— Где находится дом?

— Где все жилища нидов — тоже в горах, вернее, в предгорьях…

— Так, уже горячее. Что там у вас в горах? Авалы? Как вы изолируете их популяции?

— Мы удерживаем их на ограниченной территории, ставя дополнительное ди-поле, — немного удивленно ответил Сон. — Без этого нельзя. От них же иначе не спастись. Хуже атомной бомбы.

— Какая модификация поля?

— Четырнадцатый квадрат, по нашим обозначениям.

Тики кивнул.

— Где еще находятся такие ди-поля?

— Да везде… Вокруг наших жилищ, в нашем зоопарке… Они превосходно позволяют поддерживать любой нужный нам микроклимат.

— Может быть, они используют эти поля как дополнительный канал, чтобы пробить основное поле между мирами? Вы сможете изменить их характеристики? Для этого потребуются дополнительные мощности.

— Надо посоветоваться с учеными. Я немедленно это сделаю.

— Важно изменить градуальную сетку ди-частот, сопутствующих не основной магистрали поля, а шести периферийным контурам. Если вам будет нужна моя консультация, обращайтесь ко мне. Теперь мы должны решить, что нужно самим четвертым от вас. По моим данным, у них всегда были проблемы с энергией. Уж не замахнулись ли они на ваше солнце, Сон? — Сон глухо заворчал. — А что? Энергии вашей искусственной звезды еще надолго хватит, несмотря на то, что вы ловко доите ее в течение уже сорока тысяч лет.

Сон замер в замешательстве. Тики искоса взглянул на него.

— Успокойся. Я не собираюсь наказывать вас, хотя это и является преступлением для параллельных миров.

Сон расслабился.

— Спасибо, Александр… И что мы должны сделать, чтобы они оставили нас в покое? Погасить наше солнце?

— Это тоже вариант.

— Что? Уберем ди-поля, чтобы авалы гуляли, где хотели, а зоопарк и мы сами остались без защиты, погасим солнце, чтобы погибла коллекция, и погрузимся во мрак…

— И отдадим им мальчика… Ты прав, Сон, мои рассуждения ни к черту. Сейчас мы должны прежде всего подумать, как спасти твоих близких. Допустим, ты скажешь им, что мальчик будет у тебя. Ты не упоминал в разговоре с Локом, что я просил тебя приютить его?

— Нет.

— Когда он снова свяжется с тобой, скажи, что на ловца и зверь бежит, что я только что просил тебя об этой услуге.

— Каков план?

— Когда я обдумаю всё в деталях, я сообщу тебе. А пока…

Сон с сомнением посмотрел на Тики.

— Когда я с тобой разговариваю, то все время забываю, что общаюсь с ребенком, но неужели ты собираешься перехитрить Лока? Для этого нужен большой жизненный опыт, смелость, хитрость.

— Мне извиниться перед тобой за то, что мне так мало лет? раздраженно сказал Тики.

— Я хочу спасти своих родных и свой мир…

— Тогда слушай дальше. Если вы придете к выводу, что ди-поля и есть слабое звено в системе защиты вашего мира, нужно снять их с ваших жилищ. Конечно, вам придется ходить в защитных костюмах и провести дополнительную герметизацию домов от пыли. Потом, необходимо как можно больше сузить размеры территории, на которой обитают авалы, согнать их в кучу и сжать границы ди-поля. Посмотрим, как четвертым удастся высадиться на загривки авалов. Теперь зоопарк. Срочно возводите другие ограждения, исходя из ваших возможностей. Думаю, что прозрачные полипластовые купола подойдут.

— Идея неплохая. Но мы не знаем формулу полипласта. Может, спросить у Лока?

— Вижу, с чувством юмора у тебя все в порядке. Записывай формулу.

— Ты помнишь наизусть?

— Это из школьного учебника.

— Мы не читали ваших учебников…

— У вас еще все впереди.

Когда Тики закончил диктовать, Сон спросил:

— Как ты думаешь, Александр, сколько у нас времени? Конечно, у нас есть оружие, чтобы защищаться, просто мы не готовы к вторжению. Все слишком неожиданно… Мы настолько полагались на защиту, установленную Советом, что тысячи лет были просто преступно беспечны… Мы не изучали четвертых и почти ничего не знаем об их мире…

— Торопитесь. Все время просчитывайте варианты, ищите пути. Сейчас для Лока нет резона ссориться с тобой или доводить тебя до крайности. Он знает, что ниды мужественны и горды, и, наверное, в глубине души побаивается, что ты можешь пожертвовать и женой, и дочерью. — Сон хмуро взглянул на Тики. А это может случиться, если экспансия в твой мир начнется именно сейчас. Вы предпочтете плен смерти?

Сон гневно фыркнул.

— Я так и думал. Для Лока нет ничего важнее, чем заполучить этого мальчика. Думаю, он пугает, но и побаивается сам. Вот когда ребенок окажется у него, тогда ему будет все равно, что четвертые сделают с вами и какая здесь заварится каша. Тогда он будет просто наблюдать и стараться извлечь из ситуации максимальную выгоду, а при малейшей опасности улизнет. Вы обследовали мой модуль?

— Да, как раз хотел тебе сказать… Мы не нашли ничего подозрительного.

— И что теперь?

— Откажись от него, Александр, — посоветовал Сон.

— Ты соображаешь? Я практически останусь без средств связи и передвижения! Теперь, чтобы связаться с Центром, мне нужно просить тебя прилететь за мной. Вот так предложение!

— Не хуже, чем твое — погасить наше солнце.

— Один-один…

Комната Дизи находилась в северной башне; бледнеющее с каждым днем осеннее солнце почти не заглядывало сюда, в высокие, украшенные витражами стекла. Блеклые серые тучи благодаря ярким краскам стеклянной мозаики казались чудесными сказочными кораблями, торжественно плывущими в небе. Дизи лежал на постели и бездумно наблюдал за ними.

Лотис вошла, не постучавшись.

— Тебе нездоровится? — озабоченно спросила она, прикрывая дверь. Почему ты лежишь на постели среди бела дня? — Дизи сделал попытку улыбнуться. — Ну-ка, давай я полечу тебя. Ты весь холодный, как ледышка…

— Не надо, мама… — пробовал возразить мальчик, но Лотис усадила его на стул, встала сзади и длинными цепкими пальцами принялась делать ему массаж головы.

— Это просто хандра, — сделав несколько пасов у него над головой, пришла она к выводу. — Что тебя гнетет, Дизи? Ты уже привык к этому имени?

Дизи кивнул. Лотис обошла его и села на стул напротив, чтобы видеть его лицо.

— Ты очень устал, да?

— Зачем ты пришла, мама? — не выдержал Дизи. — Мне не нравится эта твоя чрезмерная забота…

— Ну зачем ты так? — Лотис выглядела немного пристыженной. — Я знаю, что мы с тобой не всегда ладили, но теперь все должно быть по-другому, ведь ты уже взрослый…

— Именно поэтому и не может быть по-другому…

— Неужели я заслужила это, сын? — резко спросила она. Дизи молчал. Ладно. Раз ты уже вырос, спрошу напрямик. Кто из них: Рики или Александр?

— Я не понимаю…

— Кто? — требовательно повторила она. Дизи упрямо молчал. Лотис встала. — Я и так уже знаю, что это маленький.

— Ты для этого делала мне массаж? Для того, чтобы прочитать мои мысли? — с ужасом произнес Дизи, тоже поднимаясь. — Я не разрешал тебе! Почему ты так обращаешься со мной?!

— Потому что ты мой сын, — ледяным тоном произнесла Лотис.

— Я твой взрослый сын, ты забыла?!

Почувствовав, что перегнула палку, Лотис заволновалась.

— Извини… Извини. Конечно, я не могла так поступить с тобой. Я сказала наугад. Но я права, да? Я не была вполне уверена, но все время думала об этом… Александр тоже непрост, но этот ребенок… такой странный, необычный…

— Я не хочу это обсуждать. — Дизи снова сел.

— Ты скрываешь от меня самое важное, но я уже поняла, для чего ты здесь. Тебя оставили вместе с мальчиком, чтобы ты исполнил свой долг.

— О чем ты?..

— Не делай вид, что не понимаешь. Прорыв должен состояться, все признаки налицо. И как можно скорее, пока он не погиб сам. Почему ты не смотришь мне в глаза?

— Я ничего не знал о том, кто он такой!

— Теперь знаешь. Он боится черного волка… — медленно произнесла Лотис. Дизи молчал. — Это большая честь…

— Нет, мама!

— Ты, кажется, собрался заплакать? Называй меня Лотис, — враждебно сказала она и поднялась.

Выходя, она столкнулась в дверях с Тики. Как всегда, они обменялись настороженными взглядами.

— Давно тебя не видел, — сказал ей Тики.

— Дела…

Он медленно кивнул и прошел в комнату. Лотис неплотно прикрыла за ним дверь.

— Мне нужна твоя помощь, Дизи, — сразу начал Тики. — Правда, мы с тобой в ссоре…

— Я только что слышал эти же слова. Вы сговорились, что ли? Что вам всем от меня нужно? Пожалуйста, уйди! Мне не до тебя.

Дизи лежал на кровати, уставившись в потолок. Никогда еще он не был с Тики так груб.

— Речь идет о жизни Рики, — сказал Тики. Дизи взглянул на него. — Я хочу, чтобы ты мне помог.

5.

Мир нидов гудел, как потревоженный улей. Работа не утихала ни днем, ни ночью: все сто пятьдесят кланов, распределив участки работы и не жалея сил, трудились над производством полипласта. Уже через два дня ди-поля вокруг места обитания авалов были сжаты, а горная долина, куда их всех согнали, черна от тысяч зловонных шумных стад.

Мгновенно весь жалкий растительный покров долины был уничтожен прожорливыми быками, и им пришлось перейти на режим питания собственными жировыми отложениями. Авалы могли ничего не есть по нескольку месяцев, что весьма отрицательно сказывалось на их и без того злобном нраве, но нидам, опасавшимся вторжения четвертых, это было только на руку. Окружающие жилища нидов ди-поля были полностью сняты, а те, что защищали зоопарк, срочно модифицированы. По мере возведения полипластовых куполов постепенно отключались и они.

…Модуль Лока пересек открытый нидами коридор и приземлился напротив черного модуля Сона, на самой границе ди-поля, изолирующего авалов.

— Что, получше место не могли найти? — со злобной подозрительностью сказал Лок, связавшись с Соном. — Готовишь мне какую-нибудь пакость? Я не буду церемониться с твоими милашками!

— Успокойся, — глухо произнес Сон. — Все будет в порядке. Просто мы тоже страхуемся. Можешь просветить местность. Незапланированных полей и ловушек здесь нет. Как и договаривались.

Из большого крылатого модуля Лока вырвался тонкий луч и обследовал пустынное каменистое пространство вокруг. Издалека доносился рокочущий рев авалов.

— Порядок передачи прежний, — продолжал Сон.

— Ну-ну, — ухмыльнулся Лок.

— Мне не нравится твой тон. Если ты попытаешься обмануть меня или с моими близкими будет что-то не так, я уничтожу тебя.

— Успокойся! — встревожился Лок. — Мне нужен только мальчишка. Давай начинать.

— И предупреждаю: никаких убийств на моей территории…

— Приветствую твой здоровый цинизм, Сон, — осклабился Лок. — По твоей личной просьбе, я убью его в другом месте.

Сон отключил связь и повернулся к Тики, сидящему у него за спиной:

— Можно действовать.

— Дизи, — сказал Тики, — теперь твоя очередь.

Сон взял Дизи за руку, и они вышли из модуля. На них были надеты зеленые костюмы, защищающие от частиц желтой пыли, висящих в воздухе густой взвесью. Дизи доставал Сону до пояса, и несоразмерность роста обоих выглядела очень противоестественной. Четверо нидов с оружием в руках окружали их. Лок, сопровождаемый восемью низкорослыми существами, которых ниды называли четвертыми, следовал за Унитой и Радостью и держал их на прицеле своего БК. Это оружие поражало мгновенно и не оставляло ни малейшего шанса выжить даже легко раненному.

Встретившись на половине пути, обе группы остановились. Лок с подозрением всмотрелся в лицо Дизи, закрытое прозрачным щитком.

— Это он? Как ты докажешь это?

— Я не обязан тебе что-либо доказывать. Это твои проблемы, — ответил Сон.

— Если ты обманул меня, ты пожалеешь. — Лок все больше злился.

— Забирай ребенка и уматывай!

— Он как-то странно выглядит…

— Я ввел его в транс. Думаешь, иначе он с радостью пошел бы к тебе?

Дизи действительно казался полусонным. На лице Лока отразилась сильная внутренняя борьба. Он сыпал проклятиями и не знал, на что решиться. Обстановка все больше накалялась. Нервничали и четвертые, которые что-то быстро говорили Локу через внутреннюю связь шлемофонов.

— Расходимся, Лок! — рявкнул Сон. — Что ты там бормочешь себе под нос? Отводи своих людей! Мы меняемся или нет?!

— Спокойно! — закричал Лок, все еще опасаясь какого-нибудь подвоха. Меняемся! Как договаривались!

Это означало, что прикрытие должно отойти к модулям, а Лок и Сон сами произведут обмен.

Лок ухватил Дизи за локоть и потащил его за собой к модулю. Сон с Унитой и Радостью несколькими большими прыжками преодолели отделяющее их от модуля пространство и скрылись внутри машины. Тики взволнованно следил за происходящим через экраны обзора.

Когда Сон появился в кабине, Лок с Дизи только подошли к серебристому модулю четвертых. Следуя плану, Дизи сорвал с головы шлем и простонал:

— Мне плохо…

Лок толкнул его к распахнутой двери, в проеме которой маячили четвертые, но мальчик упал на землю, и из его зеленого комбинезона вдруг выпорхнула белая птичка…

— Таоны! — заорал Лок. — Не стрелять!! — Он бросился вслед улетающей птице и крикнул изо всех сил: — Я отдам тебя Кавис, ублюдок!

Птичка затрепетала, захлопала крыльями и камнем рухнула на землю. Подбежав, Лок схватил ее и спрятал за пазуху. Потом бросился к модулю и скрылся внутри. Оба модуля — и Сона, и четвертых — взлетели в воздух и принялись описывать в грязно-желтом воздухе высоко над землей беспокойные круги.

Тики и Сон с тревогой смотрели на мелькающий перед ними модуль Лока. Он долго не выходил на связь — видно, обдумывал ситуацию.

— Все в порядке, Александр. Доверься мне, — вдруг раздался за спиной у Тики женский голос.

Тики обернулся. Перед ним стояла Лотис.

— Откуда ты взялась?!

— Скажешь Локу, что отдашь ребенка в обмен на Дизи, — быстро проговорила Лотис, обращаясь к Сону.

— А где я его… — начал Сон и осекся, потому что Лотис вдруг вся согнулась, как от сильной боли, и закричала. Через мгновение рядом с Соном стоял маленький черноволосый и черноглазый испуганный мальчик. Он плакал, размазывая по лицу слезы.

— Вызывай Лока, быстрее, — сказал Тики.

— Я предупреждал тебя, Сон! — трясясь от злобы, заорал Лок, наконец вышедший на связь.

— Вот он! — перебил его Сон, подтолкнув к экрану плачущего ребенка. Будь ты проклят, Лок… Чтобы ты никогда не видел солнца… Отдай таона…

— Это другой разговор, — процедил Лок.

…Модули снова сели на землю, и обмен произошел по прежнему сценарию. Сон, схватив в охапку сопротивляющегося и плачущего мальчика, отдал его Локу, взяв взамен находящегося без сознания Дизи, которого тот вынес.

Лок вцепился в мальчика обеими руками и два раза повторил, пристально глядя ему в лицо:

— Я отдам тебя Кавис!

Мальчик продолжал испуганно плакать, и только. Это успокоило Лока, и вскоре модуль четвертых покинул мир нидов, унося с собой Лотис.

Это не Рики, убеждал себя Тики, наблюдавший эту тяжелую сцену, но на сердце у него было неспокойно. Когда он вернулся в замок, все его обитатели находились в страшной тревоге: мальчик пропал, и его безуспешно искали уже двое суток.

6.

Корабль был огромен, но управляла им небольшая команда в сорок человек. Власть, которой обладал отец, позволяла ему выбрать себе в помощники людей проверенных и надежных, преимущественно из его клана. Они жили единой семьей, и все их силы были направлены на решение целей, определяемых хозяином "Росы". А хозяин, Александр Рыжий, изо дня в день работал по своему обычному расписанию: ранний подъем и поздний отбой. Обычно он не успевал отводить на отдых даже положенные полчаса через каждые шесть часов, как то предписывал Бранд, его личный врач.

Отец не любил, когда его отвлекали от работы, но на сына это требование не распространялось. Тики мог смело входить в его рабочий кабинет, когда отец вел переговоры, писал, делал расчеты или размышлял. Взамен Александр требовал от сына такой же самоотдачи и работы на грани возможного.

От отца Тики унаследовал рыжие волосы и зеленые глаза. Отец был высоким и худощавым, Тики рос коренастым, широкоплечим. У него был такой же сосредоточенный взгляд и умение быстро ухватить суть любой проблемы. Отец приучал его не бояться ошибок, и это помогло Тики освободиться от нерешительности, которая нередко приводит к неудачам в делах и в жизни вообще. Когда отец ошибался, он без излишних терзаний анализировал ошибку и говорил себе: это случилось потому, что… Исправлял и брался за решение следующей задачи. Уверенность в собственной правоте, основанная на глубоком знании предмета, — вот главное впечатление об отце, которое вынес Тики из общения с ним, так трагически оборвавшегося.

Когда на корабле появились Хеб и Дизи, это друзья, сказал отец, им можно доверять. Отец рассчитывал, что Хеб поможет ему в инспекции параллельных миров, и они много беседовали в кабинете, но Тики не слышал ни одного их разговора — впервые отец попросил его об этом.

Тики не обижался, понимая, что и из правил бывают исключения. Все свое внимание он переключил на Дизи. Поначалу незнакомый мальчик с суровым взглядом дичился, потом стал более спокойным, открытым, и они подружились два ребенка в мире взрослых мужчин и взрослых проблем.

Хеб был молодым парнем с добродушным круглым лицом. Он был простоватым и немного наивным в своих рассуждениях о жизни, в которые пускался, встретив в коридорах корабля кого-нибудь из членов экипажа, и иногда Тики казалось, что отец напрасно тратит на него столько времени. Но Александр-старший всегда обращался к Хебу только на ты — в знак дружбы и уважения.

Ничто не предвещало трагедии, которая произошла через двое суток после посещения "Росой" Забавы, рядовой планеты-трудяги, снабжающей полипластом целый сектор. Они пробыли там всего десять часов, заправились топливом, чтобы продолжить свой долгий путь к Земле.

В назначенный час корабль вошел в гиперпространство, но тут же случилось чрезвычайное происшествие — неожиданно умер Бранд. Команда очень ценила его за профессионализм, мягкий юмор и доброту. И вот его не стало. Отец расстроенно сообщил Тики, что у него внезапно отказало сердце. Потом ночью отец пришел к Тики, разбудил и сказал, что они в большой опасности и что необходимо срочно покинуть корабль.

Они пошли в шестой отсек, где стояли аварийные трехместные модули. В одном из кресел уже сидел Дизи. Отец усадил Тики и сказал, что скоро вернется. Но Тики заснул и больше уже ничего не видел до самой Земли, пока не очнулся в модуле. Вместо отца рядом с ним в кресле лежал незнакомый маленький мальчик…

— Я ведь просил тебя! Я оставил его на тебя!

Властислав был расстроен не меньше, чем Тики.

— Я спал рядом с ним, не отходил от него ни на шаг… Я закрыл комнату — двери, окна — на все запоры… Утром он исчез!

— Я не доверяю ни Лотис. Ни Тисе. Ни Яну. Ни Ане. Ни Феде. Ни Павлику. Только тебе и, может быть, Дизи…. - сказал Тики. — Этот ребенок дороже мне всего на свете… Теперь знаешь, при каких обстоятельствах погиб мой отец. Бессмысленность его гибели убьет меня, понимаешь? Я должен уберечь Рики, должен!

— Мы с Яном объехали все поля в округе, все эти хилые, жалкие леса. Про сам замок уж и не говорю.

— Появлялся кто-нибудь посторонний?

— Да откуда!

— Что-нибудь здесь случилось?

— Я не отходил от него ни на шаг. Ничего не случилось.

— Он играл с Павликом? Разговаривал С Федей?

— Ну, знаешь, ты не запрещал ему этого, и меня не предупреждал на этот счет! Я же не мог запереть его в темницу!

Тики поднял голову.

— У тебя есть темница?

— Ну, а какой замок без темницы?

— Пойдем туда! — Тики вскочил на ноги.

— Что?

— Скорей!

— Успокойся… Мы всё осмотрели с Яном, и темницу тоже.

Тики сел и обхватил голову руками.

— Эти таоны… Что теперь делать?

— Если бы я знал…

— Дизи не пришел в себя?

— Нет еще.

— Я хотел спросить у него очень важную вещь… Понимаешь, по-моему, они могут превращаться только в того человека, которого уже нет в живых…

— Чушь.

— Он исчез сразу же, как только мы отправились к Сону!

Властислав упрямо помотал головой. Тики сказал, глядя в окно:

— Знаешь, я теперь все время думаю только об одном: если он погиб, почему тогда продолжает светить солнце? Идти снег? Когда гибнет безвинный ребенок, вся Вселенная должна скорбеть… Не могу видеть этот снег…

— Тебе тяжело, но это пройдет. Мы еще раз все осмотрим, — сказал Властислав, поднимаясь.

— Попроси свою жену… Может быть, она чувствует пространство. Пусть поднимется на башню…

— Извини, Александр, мне трудно с ней разговаривать… Не смогу…

— Что было, то прошло. Теперь другое время. Другие цели.

— Но я еще в прошлом. Твое время еще не стало моим.

— Поскорее простись со своим прошлым, иначе оно утащит тебя в могилу.

Властислав невесело усмехнулся:

— Я уже побывал в ней. Мне не страшно. — Он поднял вверх руку и исчез за дверью кабинета.

…Тики вызвал Сона. После нескольких фраз, которыми они обменялись, он попросил:

— Я должен найти документы, которые хранятся в моем сейфе. Наш аварийный модуль, с "Росы", был взорван, но сейф не должен был пострадать. Пожалуйста, найди его. Ты ведь более мобилен. Координаты я тебе назову. Как жена и дочь? Все в порядке?

— Спасибо, Александр.

— Будьте осторожнее — вдруг Лок сидит там в засаде.

— Очень бы я этого хотел!

— Когда найдете сейф, заберите его с собой. Пусть побудет у тебя, здесь слишком опасно его хранить.

— Договорились.

Тики вошел в комнату Дизи, неся на подносе горячее питье. На постели у мальчика сидела Лотис. Тики застыл в дверях, увидев ее, но женщина сделала рукой приглашающий жест. На ее лице не было ни тени удивления или волнения, словно они расстались не неделю назад при драматических обстоятельствах, а вчера, пожелав друг другу спокойной ночи.

— Ты жива? — выдавил из себя Тики. — Камень с души…

Лотис усмехнулась уголками губ.

— Конечно, жива. Не скажу, что это была приятная прогулка, но что поделаешь…

— А… Лок?…

— Лок тоже жив. Где мальчик? С ним все в порядке?

— Мы потеряли его…

— Как потеряли?.. Это что, иголка? Ты спрятал его!

— Когда я вернулся со встречи с Локом, его здесь уже не было…

— Ты должен был охранять его!

— Не учи меня, что я должен делать!

Воцарилась враждебное молчание. Тики подошел к кровати и взглянул на больного. Дизи спал. Дыхание у него было ровным и спокойным.

— Он до сих пор не пришел в себя…

— Нет, уже все в порядке — ответила Лотис. — Он проснется завтра. Здоровым.

— Я в долгу перед тобой, Лотис…

— Скорее, это Сон в долгу. Что ты нашел интересного в общении с нидами? — заносчиво спросила она. — На мой взгляд, таоны намного интереснее.

— Не только интереснее, но и опаснее, — взвешивая каждое слово, ответил Тики.

Лотис погладила Дизи по светлым волосам, поднялась.

— Мне нужно отдохнуть, — коротко сказала она и вышла.

Стоя посреди двора, Ана метала кинжалы в деревянный щит, установленный в двадцати шагах от нее. Ее движения были четкими и уверенными. Кинжалы мелькали в воздухе без остановки, попадая в цель, казалось, без особых усилий с ее стороны. Это было результатом каждодневных упражнений в течение целого года, с тех пор, как ей исполнилось двенадцать лет и она впервые взяла в руки кинжал, — вопреки желанию матери и к нескрываемому удовольствию отца. Теперь она возобновила свои занятия и каждое утро, надев свой черный мужской костюм, в котором ходила постоянно, стреляла в мишень из лука, метала кинжалы или сражалась с Яном на мечах. Рука стала тверже, взгляд зорче, с удовольствием комментировал Ян, когда они заканчивали свои учебные бои, и всякий раз шутливо добавлял: "А красота ярче…"

Сегодня она занималась в одиночестве — Ян с Федором снова объезжали округу, разыскивая пропавшего мальчика. В замке царила непривычная тишина, только изредка раздавался гортанный клекот птиц да ржание коней в конюшне.

Ана закончила упражняться и поднялась к себе. Она в который раз начала рассматривать свои платья, украшения, милые сердцу безделушки, с которыми было связано столько воспоминаний, и то улыбалась, счастливо прижимая их к себе, то волновалась до слез. Она хотела надеть свое любимое синее платье, но, обернувшись, вдруг увидела Яна, который стоял, прислонившись к косяку, и внимательно наблюдал за ней. Ана вздрогнула.

— Я не хотел тебя напугать. — Ян уселся в кресло.

— И давно ты подсматриваешь за мной? — улыбнувшись, спросила девушка. Синее платье отправилось в шкаф.

— Не подсматриваю, а любуюсь.

— Ты уже вернулся?

— Нет, я все еще там.

Ана засмеялась. Ян всегда поднимал ей настроение. Ей сразу стало легко.

— Нашли? — посерьезнев, спросила она.

Едва заметное удивление промелькнуло в его глазах. Он покачал головой.

— Как ты думаешь, куда он мог деться? — Ана подошла к Яну поближе.

— Лучше скажи, как ты себя чувствуешь.

— Хорошо. Я чувствую себя хорошо… А что говорит отец? Он ведь не ездил с вами?

Ян с досадой промолчал. Ана не понимала, что его сердит. Она внимательно посмотрела ему в глаза.

— Что-то не так, Ян?

— Я всегда любил тебя, — вдруг без всякого перехода сказал он, взглянув на нее исподлобья.

— Я тоже тебя любила… люблю, Ян…

— Я не об этом. Я люблю тебя не как сестру. Ты ведь не сестра мне. Ана покраснела. — Я сказал это не для того, чтобы тебя обидеть. Просто я уже не хочу скрывать свои чувства… Что ты скажешь?..

Ана смущенно отвернулась и отошла к окну. Ян встал и подошел к ней.

Властислав обдумывал свой разговор с Александром и слова, которые он скажет Тисе. Гнев и любовь — самые противоречивые чувства — раздирали его, и он хотел понять, какое из них сильнее. Он в беспокойстве мерил шагами свой кабинет, когда со стороны сада вдруг раздался задавленный собачий лай и короткий, словно предсмертный, визг. Сразу наступила тишина. Властислав бросился к окну. Угол башни закрывал сад, черные тени косо пересекали двор. Властислав выскочил из кабинета и, прыгая через ступеньку, сбежал с лестницы.

Сад был молод, деревца — тонкими, поэтому он сразу увидел на выпавшем снегу тела двух своих собак, Стрелы и Ворчуна, — у них было разорвано горло, и кровью было забрызгано все вокруг…

Властислав присел, рассматривая следы, направленные в южную башню, это были огромные волчьи лапы. Откуда-то из-под куста, скуля, выполз Лис. Он на брюхе подобрался к королю и виновато лизнул ему руку. Властислав нащупал на поясе кинжал, вынул его из ножен.

— След, Лис! — негромко приказал он. Пес заскулил. — След! — Лис отводил глаза и жался к земле. — Плохая собака! Не собака, а трусливая курица!

Лис распрямил свое ярко-рыжее пушистое тело и, как длинный язык пламени, метнулся по дорожке сада к южной башне. Король побежал следом.

Ян подошел к Ане сзади и нежно обнял, поцеловал в затылок, а ее вдруг охватила непонятная тревога. Она пыталась что-нибудь придумать, найти ответ, но никакие слова не шли на ум. Ян за плечи развернул ее к себе и немного отстранился, чтобы увидеть ее глаза.

— Ты молчишь, Ана? — прошептал он.

— Я не хочу, чтобы ты торопил меня… Я еще не готова…

— Ты любишь другого? — прищурившись, спросил он. Девушка во все глаза смотрела на него, и беспокойство все сильнее охватывало ее; росло странное чувство, что что-то не так. — Что ты так смотришь?

— Кор?.. — задыхаясь, спросила Ана.

Он жадно схватил ее, прижал к себе и принялся целовать в губы, в глаза. Ана вырывалась, но он цепко держал ее как дорогую, самую желанную добычу. Ана закричала.

— Ты ждала меня, да? — бормотал он. — Ты скучала… — От него вдруг появился какой-то могильный запах, неприятный и затхлый.

В комнату ворвался Властислав.

— Ана! — крикнул он.

Они враз обернулись. Лис бешено лаял из-за дверей, не решаясь войти. Ана взглянула на того, кто держал ее в объятиях. Это был какой-то незнакомый старик в грязной черной одежде.

— Кто это, Ана? — закричал король.

— Я не знаю!

— Не подходи, отец! — предостерег старик, буравя Властислава колючим взглядом. Он отпустил Ану и отскочил к окну.

— Отец?! Почему — отец?.. — Властислав поднял вверх руку с кинжалом и бросился на старика.

Тот усмехнулся, в мгновение ока превратился в ворона и выпорхнул в окно.

Услышав какой-то шум, Лотис вышла из своей комнаты и прислушалась. Громко и возбужденно говорил Властислав, взволнованно отвечала Ана. Потом Лотис услышала чужой глуховатый голос, вскрики. Она быстро прошла в галерею и выглянула во двор. Огромный черный ворон кружил над замком. Лотис оскалилась, как зверь, почувствовавший добычу, и раскрыла окно.

…Ворон полетел на запад. Безлюдные места и покрытые снегом пространства радовали его глаз. Он покружил над брошенным селением, над старыми, искореженными сильными обвалами и словно еще больше осевшими в землю, горами, и опустился на большую лиственницу, одиноко стоящую на склоне холма. Неожиданно на соседнюю ветку, взявшись невесть откуда, села большая птица, по своему виду и оперению напоминающая беркута, только голова у этого беркута была ярко-оранжевой в черную крапинку. Птица неторопливо принялась чистить перья. Ворон удивленно уставился на нее.

— Я хочу убить тебя, Дуй, — вдруг сказала птица.

Ворон замер, пораженный в самое сердце. У него сильно запершило в горле, но в словах не было необходимости, ведь птица вела беззвучный разговор, и ворон понимал ее.

— Зачем? — как-то глупо спросил он.

— Ты слишком наследил на этой земле. Твой след черный.

Ворон помотал головой, словно хотел стряхнуть с себя эти недостойные обвинения.

— Т-ты не убьешь меня…

— Почему? — удивилась птица.

— Я знаю, где Кавис. Ты ведь ищешь ее…

Птица возбужденно взмахнула крыльями.

— Посмотри мне в глаза, — потребовала она.

— Еще чего!

— Твоя цена? — подумав, спросила птица.

— Я еще не решил. Но думаю, скоро пойму, что я могу у тебя попросить. А пока… Пока я хочу, чтобы ты называла меня Кором.

Птица понимающе кивнула.

— Ты лучше. Гораздо лучше.

— Кором!

— Конечно, Кор.

— Только так!

— Только так, — льстиво подтвердила птица.

Ворон взлетел и завис над птицей с оранжевой головой. Она сидела спокойно и даже не посмотрела ему вслед. Не решившись напасть, ворон полетел дальше на запад, а птица подумала: "Совсем свихнулся. Кором… Но я уже узнала то, что мне было нужно. Ты слишком самонадеян, Кор…"

7.

— Только не дай ей запрыгнуть на тебя, иначе мне будет очень трудно.

— Сто раз уже слышала.

— Слышала, но поняла ли? Когда ты ее увидишь, у тебя отшибет последние мозги. Тогда вспомни только это: она не должна вскочить тебе на спину. Лотис склонилась и заглянула в волчьи глаза. — Ты готова? Ведь ты получила то, о чем просила…

— Так это я тебя должна благодарить!

— Откуда такая желчность? — Волк разинул пасть. — Ну-ну, не злись. Если нам повезет и мы найдем ее, собери всю свою волю, а также вспомни: тебе есть что защищать. Судьба так благосклонна к тебе. На мой взгляд, ты снова живешь только для того, чтобы исправить свои ошибки. Заплатить за разбитые горшки. Ты должна остановить эту цепь преступлений, тянущуюся через века…

— Хватит! — рыкнул волк.

— Тогда вперед! — закричала Лотис. — Солнце садится!

Волк бросился в лес сильными прыжками. Лотис побежала за ним, подгоняя то обещаниями, то угрозами. Длинный плащ на меху не мешал ее легким движениям. Скоро они добрались до холма с одиноким деревом на вершине. Волк перевел дух, потом задрал голову и запел песню на своем жутком волчьем языке…

Солнце садилось, быстро утопая за белеющими от снега холмами и цепляясь последними лучами за верхушки темных сухостоев. Где-то в глубине гор, в ложбине, в ответ на мощный и призывный волчий вой зародилось быстрое, почти неуловимое движение, зашевелилось слегка припорошенное снегом пухлое одеяло из прелой листвы и хвороста, затрепетали потревоженные хилые осины, и, как медведь из берлоги, на свет выбралась древняя старуха с большой головой. Она понюхала воздух, подслеповато и суетливо огляделась.

— Ты вернулся, волк!.. — дрожа от радости и не веря сама себе, пробормотала она. Волчья песня странным образом пробудила к жизни ее угасающее естество. — Ты здесь! Ты зовешь меня! Конечно, конечно… радостно сипела она, карабкаясь, как кошка, по рыхлым склонам, усыпанным листвой. — Я нужна тебе, как младенцу мать, как зеленым росткам солнце… Да-да! Я ждала тебя, мой черный волчище!

Ловко, как юркая мышь, скользила она между деревьями и наконец добралась до холма, где на самой вершине под одинокой лиственницей поджидал ее черный волк. Почувствовав чье-то незримое присутствие, волк насторожился и замолчал, вслушиваясь в тишину. Его зоркие глаза замечали каждое движение в темных чащах, но старуха подобралась к нему незаметно, слившись с тенью дерева, и когда запрыгнула ему на спину, он взвизгнул от страха. Холодные, как железо, пальцы больно ухватили его за загривок, а в бока вонзились костлявые пятки.

Волк в ужасе затряс головой, запрыгал, кубарем покатился вниз с холма, пытаясь скинуть с себя кошмарную всадницу, но старуху это только развеселило.

— Кто ко мне пожаловал! — радостно хохотала она. — Сама прекрасная королева, Таотис! Какое счастье! Теперь твоя неземная красота будет моей! Я так давно мечтала об этом, — захлебываясь от восторга, визжала она. — Ты не поверишь — я так горевала, когда ты отравилась!

Обезумевший волк несся по холмам, а старуха, хватко вцепившись острыми когтями ему в загривок, выкрикивала пугающие обещания:

— Сначала я отберу у тебя твои чудные голубые глаза! Потом волосы…Потом твои белые, как этот снег, зубы… Потом… Нет! Прежде всего я отберу у тебя твой голос! Конечно, как я забыла? Твой нежный голосок, незабываемый и переливчатый, как у довольной, сытой кошки…

Волк трясся, как в лихорадке, сердце у него билось гулкими частыми ударами, словно большой колокол, деревья сливались перед глазами в сплошное темное пятно, и даже снег казался черным. Предчувствуя скорую гибель, он замедлил бег и вдруг среди оглушительных старушечьих воплей различил далекий тихий голос, ласково зовущий его. Волк остановился: ноги у него дрожали и хотелось выть. Эта пришедшая издалека мощная волна любви, заботы, сочувствия отрезвила его, придала сил, и он побежал на голос как к своему спасению, как к желанному огню, способному обогреть в ледяную стужу. Он сделал круг, вернулся к холму, у которого ждала его Лотис, и остановился у подножия. Старуха продолжала что-то верещать, но волк уже не слышал ее силы у него кончились, он едва не падал с ног от усталости и страха.

— Я принимаю тебя, Кавис, — раздался вдруг негромкий и спокойный голос из-под ярко зеленеющего высокого кедра.

Всадница, оседлавшая черного волка, замерла на полуслове и медленно повернула голову.

— Я жду тебя, — сердечно, как лучшему другу, сказала Лотис скрючившейся на спине волка колдунье и протянула к ней руки.

— Нет-нет, — пугаясь, глухо забормотала та и затрясла головой. Пучок жидких волос на ее затылке сразу растрепался. — Я не хочу…

— Я принимаю тебя, — повторила Лотис и шагнула вперед. — Иди сюда.

Старуху била крупная дрожь. Она как-то сразу утратила свой зловещий непобедимый вид и превратилась просто в жалкое уродливое существо. Не в силах бороться с неподвластным ей, она слезла со спины волка и, послушная, как маленькая девочка, засеменила к зовущей ее статной голубоглазой красавице.

— Принимаю твои черные мысли и дела, твою безмерную ненависть к человеческому племени и зло, которое ты сеешь вокруг, — говорила Лотис. Старуха слушала завороженно, будто ей рассказывали сказку, и хныкала от страха. — Принимаю всю ту грязь, что ты носишь в своей душе, и силу — всю без остатка — огромную, черную, враждебную роду Тао.

Заваливая набок свою тяжелую голову, старуха наконец добрела до Лотис, и та приняла ее в свои объятия. Они долго стояли так, обнявшись, и лицо Лотис становилось все бледнее; все сильнее дрожали ее руки, не выпускающие страшную старуху. Та словно воды в рот набрала и стояла смирно. Наконец руки ее повисли, как плети, и Лотис с усилием произнесла:

— Я приняла тебя, Кавис, чтобы истребить навсегда. Тебя больше нет.

Она разжала руки. Как подкошенная, колдунья повалилась к ее ногам и начала стремительно уменьшаться, пока не исчезла совсем. Побледневшими губами Лотис принялась шептать заклинания, борясь с тем, что вошло в нее. Лицо ее осунулось, глаза запали, и было видно, что ее мучают жестокие боли.

Черный волк, поставив торчком свои острые уши, внимательно следил за ней, и чем хуже становилось Лотис, тем настороженней и ярче горели желтые волчьи глаза, тем ближе, припадая к земле, он подбирался к слабеющей от боли женщине. И когда она упала на колени, волк одним прыжком преодолел разделяющее их расстояние. Он пригнул к земле огромную голову, страшно оскалил пасть, показав ужаснувшие бы любого клыки, но Лотис, собрав все силы, строго крикнула ему:

— Тиса! Возвращайся! Немедленно… Скажи Дизи…

Шатаясь, она поднялась с колен, и волк отпрянул. Словно загнанный, он тяжело дышал и страшно щерился, потом понюхал воздух и исчез между качающимися на ветру черными соснами.

Услышав от Тисы страшную весть, Дизи бросился за помощью к Властиславу. Король оседлал коней, и они все втроем помчались туда, где осталась Лотис. Они нашли ее лежащей без памяти, в горячке. Стараниями сына пришедшая в себя, она радостно хохотала и показывала пальцем на бледную от страха Тису. Они пробовали усадить ее в седло, но кони взбесились испуганно ржали и дико поводили глазами, норовя вырваться на свободу.

Тогда Тиса, ухватив за повод коней, поскакала в замок, а Властислав с Дизи, скрестив руки, понесли Лотис. Она пронзительно визжала и все время норовила ударить Дизи по лицу, так что пришлось связать ей руки. Они шли всю ночь. Когда Дизи уставал, Властислав тащил Лотис на спине.

— Хорошие новости, Александр, — сказал Сон. — Мы нашли сейф.

— Вы вскрыли его?

— Конечно, как ты просил. Восемьсот цифр. Как ты можешь держать их все время в голове?

— Документы нашли?

— Я думаю, ты должен сам взглянуть на это…

— На что?

— На то, что внутри.

— Ты что, пугаешь меня?

— Я же сказал, что новости отличные.

…Уже через два часа Тики был в резиденции Сона. В сопровождении нидов он быстрым шагом вошел в зеленый зал, посреди которого стоял сейф большое темно-красное яйцо на трех ножках. Тики нажал кнопку. Яйцо раскололось пополам, верхняя его половинка медленно откинулась назад. Внутри, обхватив руками колени, сладко спал мальчик. Тики погладил его черные волосы.

— Ах, ты, шалопуп… Так меня напугал…

Силы безумной удесятерились, и Дизи с Властиславом, только прибегнув к помощи Яна и Федора, смогли заковать ее в цепи в самой надежной темнице замка, где были глухие стены без окон. Лотис искусала им руки, крича при этом страшным голосом на весь замок. На головы своих мучителей она насылала самые жуткие проклятия и пророчества.

Дизи, бледный, как смерть, все время беззвучно читал заклинания. Тиса забилась в самые дальние покои, и даже присутствие Аны, которая, как могла, утешала ее, не спасали ее от приступов дикого, ни с чем не сравнимого страха. Кони ржали в конюшне, птицы испуганно жались в клетках, а природа обезумела: начался сильный ураган с градом, переломавший половину деревьев в саду. Прилетевший от Сона в самый разгар событий Тики вначале даже не понял, куда попал и что происходит. Властислав, встретившийся ему в галерее, сам толком не мог ничего объяснить, только пожал плечами:

— Да жуть какая-то… — и пошел разыскивать Тису.

Лотис приковали к стене за руки и за ноги, тяжелые, окованные железом двери заперли, оставив изрыгающую проклятия пленницу в кромешной тьме, а щели залили воском. Попросив всех удалиться, Дизи нарисовал на дверях тайный знак. Уйдя к себе, он без сил рухнул на постель и проспал двое суток.

…Молчаливая печаль царила над хмурым лесом, погруженным в вечерний сумрак и выбеленным ранней зимой. Просека, по которой они пробирались, вся была изрыта ухабами, засыпанными снегом. Жалобное бормотание какой-то ночной птицы усиливало ощущение тревоги, и Тики прибавил шагу. Ослепленная светом его фонарика, с ветки вдруг тяжело взлетела сова и пролетела низко, коснувшись его головы своими мягкими крыльями. Дизи молча шел за Тики. Вскоре впереди зачернела между деревьями знакомая избушка, озаренная слабым сиянием догорающего костра.

Сергей сидел спиной к ним, как-то странно скорчившись, и не отрываясь смотрел на тлеющие угли. Тики приветственно похлопал его по плечу. Охотник испуганно вздрогнул и обернулся.

— Здравствуй, Сергей, — добродушно поздоровался Тики. — Где Рики? Спит уже?

— Спит…

Он был небрит, выглядел измученным и больным.

— Что с тобой? — спросил Тики, вглядевшись в его осунувшееся лицо, и обернулся на темную избушку. — Что случилось? Ты заболел?

Сергей молчал.

— Он пьян, — негромко сказал Дизи.

Охотник тяжело задышал и, обхватив руками голову, закачался взад и вперед.

Я хочу проснуться, сказал Дизи, я хочу проснуться.

— Я не знаю, парни, как я вам это скажу, не знаю… — Сергей заплакал судорожно и страшно, как плачут взрослые мужчины. Тики, окаменев, стоял над ним. — Только вы его привезли, он затосковал сильно. Ночь мы с ним не спали, он все плакал, говорил, что ему снится черный волк… Я костер большой развел, сидел с ружьем, успокаивал его, как мог… Утром он все стоял и смотрел на небо. — Тики слушал охотника, прищурив глаза. Губы у него подрагивали. — Есть ничего не стал, как ни уговаривал… — Сергей замолчал и еще сильнее сгорбился.

— Ну? — бесцветным голосом спросил Тики.

Сергей закашлялся.

— Он мне говорит: "Я сегодня умру, но ты не плачь…" И так спокойно, ясно на меня смотрит… Но я вижу, что ему страшно. Ты это брось, говорю, парень, такие слова говорить, а самому не по себе… Солнышко к полудню засияло ярко, он вроде повеселел. Я тут хлопотал по хозяйству, вдруг смотрю — его нет.

Тики еще сильнее прикрыл глаза.

Я хочу проснуться, закричал Дизи.

— Кинулся туда-сюда, смотрю, он идет по поляне… вдалеке… Я хотел к нему, а ноги будто к земле приросли. Такой страх на меня напал… никогда такого не доводилось испытать… И хочу за ним побежать, и страшно… Сергей выругался. — А он, Рики, идет по поляне медленно так, еле ноги переставляет… И волк на него из кустов… черный, ростом с теленка…

Сергей, шатаясь, поднялся с земли, зачем-то скинул с плеч фуфайку и побрел к избушке. Тики машинально поднял куртку и пошел следом за ним.

Нет! Я хочу проснуться!

За избушкой чернел припорошенный снегом холмик свеженасыпанной земли. Рядом валялись лопата и лом с прилипшими мерзлыми комьями.

— Здесь он лежит… — сказал охотник. — Гроб я ему сам сколотил…

— Позаботился, значит?.. — со пугающей улыбкой тихо сказал Тики. Дизи взял его руку и стал считать пульс.

Лицо у охотника страдальчески перекосилось. Он еле держался на ногах.

— Когда это случилось? — спросил Дизи.

— Три дня назад…

— Уйди отсюда, — так же тихо сказал Тики.

Сергей, спотыкаясь, побрел обратно к костру.

Он посидел у огня, подбрасывая ветки. Услышав глухие удары, вернулся к избушке. Мальчики в темноте разрывали могилу. Охотник стоял за углом и слушал, как они достают гроб и открывают крышку.

— Я убью его, — донесся до него голос Тики.

Стараясь не шуметь, охотник повернулся и побежал в лес.

…Они, как могли, обыскали лес вокруг. Ночь была глухой, темной; сияние снега в слабых отсветах луны едва разгоняло мрак. Устав, они остановились у одинокой сосны на поляне.

— Ничего, — сказал Тики, — сейчас мы его быстро найдем. Я вызову модуль.

Вдруг сверху раздался голос:

— Эй, парни… Здесь я… — Охотник сидел высоко на сосне, скрючившись на ветке. — Что ж, виноват я, не углядел…

— Волк, говоришь? — задрав голову, сказал Тики в темноту. — А как же волк тебя не тронул?..

— А вот не знаю… Он на меня тоже пошел, уже после… — Сергей всхлипнул. — Я его хорошо рассмотрел… На лбу белая отметина… Постоял совсем близко, посмотрел на меня… я даже без ружья был… Потом в лес побежал…

— Слышь, охотник, — глухо сказал Тики, — ты бы слез оттуда, поговорить нужно. Зачем ты туда залез?

— Да боюсь я вас. Странные вы какие-то… По лесу без ружья ходите… — Сергей перевел дух. — Да и стыдно мне в глаза вам смотреть, пацаны. Так говорите, что думаете…

— Что думаем? — тяжело дыша, заговорил Тики. — Я тебе скажу, что мы думаем. Ты сам убил его, ребенка, которого я тебе доверил… Ты, подонок, сам убил его…

— Ты что? — растерялся Сергей. — Ты что это, парень?! Зачем мне было его убивать?

— А вот зачем! — задыхаясь от слез, закричал Тики. — Смотри сюда! Этот алмаз был у Рики, висел на шее, охранял его от волка… А сейчас я нашел его в твоей куртке…

— Я ничего не брал у него, клянусь матерью… Я даже не знал, что у него был алмаз… На черта мне этот алмаз?! — Голос у охотника стал совсем трезвым.

— Слазь оттуда! Отдай нам тело! — сжимая кулаки, крикнул Тики.

— Возьмите сами… — растерянно отозвался охотник. — Вы же гроб достали…

— Его там нет… По-хорошему тебя прошу, отдай…

— Я его похоронил, братцы…

— Мы тебе не братцы! — в ярости закричал Тики. — Гроб пустой! Ты убил его, чтобы взять камень, решил все свалить на волка, а тело зарыл в другом месте… Отдай нам его!

— Я виноват перед ним и перед вами, парни, но не в том, о чем ты говоришь… Я просто не уберег его… Мог ведь ружье с собой захватить… страх свой перебороть… Мог, а не смог… — Сергей снова заплакал. — Как же я мог убить его, друг, когда я так полюбил этого мальчонку?.. Как сказал, так все и было… Это волк…

Воцарилось молчание. Тики снова тихо, убежденно и еле сдерживая себя, заговорил:

— Сергей, я всё тебе прощу, всё, только скажи, что он жив… Скажи, что прилетал чужой модуль, и ты отдал им Рики, а взамен они тебе отдали алмаз… А? Так было?

— Что я тебе — Иуда какой? — со злостью сказал охотник.

— Прилетал модуль? Говори! — закричал Тики.

— Какой еще модуль?!

Тики выхватил из кармана плоский черный предмет, похожий на нож, и нажал кнопку. Небо над ними засияло, и в ореоле лучей, осветив сжавшегося на ветке охотника, над лесом завис светящийся диск.

— Такой модуль был?! Только другого вида? — крикнул Тики.

— Не было!

Дизи повис на руке у друга, но тот уже кромсал острым ярким лучом, вырывающимся из черного ножа, деревья вокруг сосны, на которой сидел охотник. Деревья со страшным треском валились вокруг, шипел тающий снег и плавилась обнажившаяся земля.

— Вот что я с тобой сделаю! — кричал Тики, вырываясь из рук Дизи. Или ты сам слезешь!

Дизи выбил у него из рук БК и повалил на снег.

— Хватит, — сказал он и нажал на виске у Тики на какую-то точку. Тики затих, только продолжал судорожно всхлипывать.

— Кто мне объяснит, что произошло? — плача, спросил он. — Кто?!

— Я, — сказал Дизи.

…Он проснулся и, сгорбившись, как старик, спустился в подземелье, где оставалась в заточении Лотис.

8.

Железная дверь, за которой находилась пленница, была покрыта капельками воды. Влага быстро конденсировалась и стекала на пол. Дизи наклонился и рассмотрел знак, который он начертал два дня назад, — три смятых лепестка, выложенных по кругу. Один лепесток совсем выпрямился, два других раскалились, как угли, и, похоже, тоже собирались распрямиться.

Дизи прислушался. За дверью была тишина. Он постоял, собираясь с силами и читая заклинания, потом снял засовы и отпер дверь. Когда его глаза привыкли к темноте, он шагнул вперед. Тут же по его лицу со всего маху больно царапнули острые когти; раздался дикий визг. Мальчик отшатнулся.

— Это я, мама! — крикнул он в темноту. В ответ снова раздался вопль. Он зажег свечу и поставил ее на самом пороге тесной сырой комнаты.

Лотис стояла прямо перед ним. Одну свою руку она каким-то непостижимым образом высвободила из железных оков, и размахивала ею перед лицом Дизи, пытаясь дотянуться до него.

— Это я, я, мама… — прошептал мальчик. — Узнай меня…

Лицо женщины исказилось, как от сильной боли, и она медленно повернула к нему другую половину своего лица. Дизи опустил глаза. Вторая половина тела Лотис теперь принадлежала Кавис…

— Ты очень смелый, Грайн, — с насмешкой просипела старуха.

Дизи вздрогнул.

— Мама, ты меня слышишь?

— Конечно, сынок, — прошелестел знакомый голос.

— Пока еще слышит, — сказала старуха и зашипела, как змея.

— Один лепесток уже расправился…

Старуха захохотала — безобразно, глумливо. Облезлая прядь волос закрыла ее налившийся кровью глаз.

— Я люблю тебя, мама, — сказал Дизи. Старуха поежилась. Лотис повернулась к Дизи своей половиной лица. — Ты чувствуешь в себе силы? Лотис кивнула, но как-то слишком печально.

— Я не хотела, чтобы она узнала твое имя… — прошептала она.

— Ничего… Я понимаю.

— Ты все понимаешь, Грайн. Умница, Грайн. Ты такой хороший, Грайн. Ты мне нравишься, Грайн, — сразу закривлялась старуха, всякий раз выделяя голосом имя мальчика и пугая его этим.

По лицу Лотис пробежала судорога.

— Я хочу напомнить тебе о нашем разговоре, сын, — с трудом выговорила она. — Ты помнишь его? Ты уже принял решение?

— Разве сейчас время разрешать наши разногласия? — с мягким упреком произнес Дизи. — Ты должна беречь силы, мама…

Как хищная птица, старуха резко повернула голову.

— Какие разногласия, Грайн? У вас разногласия? Разве таоны разобщены? С каких пор? — выпалила она. — О, ты классный парень, Грайн! Так и нужно! Не поддавайся мамаше! Ты всегда знал, что она не дорожит тобой, твоей жизнью, так ведь? Иначе разве она осмелилась бы подвергнуть тебя такому риску? Все знают, что с Кавис нельзя бороться! И ты тоже знаешь, Грайн!

— В одиночку — нельзя… — прошептала Лотис. — Но я не одна…

— Правда? — быстро спросила старуха. — Кто же тебе поможет? Неужели эта трусливая мышка Таотис? Или непосвященная Ана? Ян? Мальчишка-петушок? Или безногий, только научившийся ходить? А может, свихнувшийся на своем королевском прошлом старик? Или у Властислава кровь уже не красная? — Она настороженно ждала ответа. — Сын тоже тебе не помощник. Уж Грайн не забудет, что у таонов мужчины всегда считались трусами, слабаками и предателями. Какая же это несправедливость, Грайн! Правда? Может быть, ты уже не помнишь — когда твоя мать родила, она не только сразу убила твоего брата, но и сомневалась, оставлять ли в живых тебя самого. Ты ей показался таким ненадежным и слабым… А где твой отец? Ты когда-нибудь видел его? Родного человека, который мог бы приласкать тебя, поговорить с тобой по душам, научить мастерить что-нибудь своими руками? Нет, мужчины не в счет! От них только и жди беды! Дети у таонов не знают своих отцов, ужас… Это, видите ли, неважно, кто чей отец, — вот как! Разве это нормально? Даже звери знают своих родителей, хотя бы в самом раннем возрасте. А вам, мужчинам из племени таонов, запрещается помнить о своих отцах! Эти женщины из рода Тао просто маньячки, — доверительно понизила голос старуха, — сами не живут и не дают жить другим. У них все по правилам, выдуманным от нечего делать. Да они же просто больные! Чем хуже им самим и другим, тем лучше! Это болезнь, Грайн, ты согласен? — Дизи молчал. Старуха воодушевилась. Видишь, ты одна, Лотис! Отпусти, и тогда я пощажу тебя! А? Что молчишь? Кто же тебе поможет?

— Ты знаешь, кто… — слабым голосом ответила Лотис. Голова ее упала на грудь.

Старуха завизжала:

— Не знаю! Мерзавка! Кто тебя звал сюда?!

— Боишься… — продолжала Лотис. — Знаешь, что смерть близка…

— Я тебя живьем сожру!

— Я люблю тебя, — сказал Дизи.

— Что ты заладил одно и то же? Тот еще гаденыш… Лучше подойди поближе!

— Грайн… — предостерегающе произнесла Лотис.

— Я знаю, не бойся. Я хочу помочь тебе, мама…

— Нет.

— Но почему?! Я не могу видеть, как ты мучаешься!

— Иногда вид чужих страданий больнее, чем собственная смерть… кивнула Лотис.

— Зачем ты приняла Кавис, мама? — с мукой в голосе спросил Дизи.

— Чтобы ты понял, что есть только долг, который дети Тао должны исполнять улыбаясь… — прошептала Лотис и, прямо взглянув в лицо Дизи, глаза в глаза, так, что сразу стали видны обе половины ее лица, улыбнулась своей страшной, обезображенной улыбкой.

Старуха зашипела, и лицо Лотис — половина ее молодого, красивого лица — вдруг посерело, покрылось морщинами, на глазах у Дизи изо рта выкрошились два зуба и клочьями полезли волосы.

— Мама! — закричал мальчик.

— Послушай, что я скажу тебе, гордячка, — гулким страшным голосом забормотала старуха. — Ты не хочешь отпустить меня, но ты не знаешь самого главного — того, что сразит тебя наповал, уничтожит, мгновенно разрушит и твою гордость, и все твои благородные помыслы. И я уйду, потому что силы вмиг покинут тебя.

— Что же ты можешь знать такое, что удивит меня? — мужественно произнесла Лотис, с трудом приподнимая голову. — Не пугай. Ты ведь знаешь, я и не такое видела…

Старуха захихикала, и в ее смехе Дизи почувствовал ужасную и явную угрозу.

— Я люблю тебя! — предостерегающе воскликнул он, обращаясь к старухе, и, решившись, добавил: — Кавис…

— Смелый мальчик, — одобрила старуха. — Только теперь ни к чему эти ваши старания, эти глупые поиски и вечные метания с планеты на планету. Вы наконец уйметесь, потому что отныне ваша жизнь потеряла всякий смысл. — Она сделала паузу и торжественно, придавая значительность каждому слову, сообщила: — Тао больше нет. Ваш мир уничтожен.

Они сразу почувствовали, что это правда. Удар был так силен, что Лотис на мгновение потеряла над собой контроль и закричала от горя, а Дизи упал на колени, согнувшись от страшной душевной боли. Старуха выскользнула из тела Лотис узкой зыбкой тенью, мелькнула мимо мальчика и, уронив свечу, исчезла за дверью. Вослед ей из темного подземелья устремились только тихие горестные стоны.

Глава четвертая. Александр

1.

Смотритель зоопарка по имени Сила, грузный, добродушный нид в возрасте, только что перевалившем за сотню, заступил на дежурство точно по графику. Он провел перекличку по участкам своей секции — это заняло тридцать минут — и убедился, что все системы работают безупречно, только почему-то фонят микрофоны, установленные в вольере со львами-трехлетками. Ну, без этого дежурство не было бы дежурством. Львы всегда доставляли какие-то хлопоты, но Сила ни за что не променял бы свою работу на более спокойное местечко где-нибудь в секции утконосов. Каждый раз он с удовольствием выезжал на место: то разнимать перегрызшихся самцов, не поделивших территорию, то принимать роды у неопытной львицы, а то вместе с техниками ликвидировать сбои в системе жизнеобеспечения доверенного ему вольера общей площадью в сорок квадратных километров. Чаще всего, из-за отрицательного воздействия силовых полей по периметру секторов, выходили из строя датчики слежения и мониторы, но с установлением полипластовых ограждений эта проблема была практически снята.

Дежурный техник высказал свою версию о причине шума и, облачившись в скафандр для безопасной работы с дикими животными, они вместе отправились на легкой мобильной танкетке в центр вольера, откуда шли радиопомехи. Ребро — так звали техника из-за полученной в схватке с авалом травмы — лихо рулил по извилистой дороге, проложенной по максимально щадящему среду обитания маршруту.

Сила озирал пылающие восходом дали, и это созерцание доставляло ему истинное наслаждение. Вскоре показались и первые питомцы. Расположившись в живописных позах под редкими деревьями — манго и кокосовыми пальмами четыре львиные семьи с ленивым любопытством встречали рассвет. Встающее искусственное солнце было не очень ярким и не очень горячим, но об этом, казалось, воинственные хвостатые обитатели вольера даже не подозревали. Сейчас они выглядели какими-то слишком уж спокойными, но Сила был знаком с коварством хищников и поэтому оставался начеку — прозрачный верх танкетки был поднят.

Только что закончился сезон дождей, саванна покрылась густыми высокими травами, в которых паслись стада антилоп и зебр. Жирафы объедали кроны высоких зонтичных акаций. От влажной земли парило, ароматы трав густым пряным облаком окутывали мчащийся по узкой дороге мини-автомобиль.

— Ну-ка… подожди… — вдруг заметив что-то странное, скомандовал Сила. — Подай назад.

В траве копошилось какое-то существо, похожее на полосатую собаку. Оно уверенно прокладывало себе путь на запад, как раз в ту сторону, куда ехали ниды. Следом за странной собакой, невысоко вспархивая над землей, пробиралась стайка больших тяжелых птиц, каких прежде Сила тоже не видел в своем секторе.

— Что такое? — озадаченно спросил он сам себя и встал в автомобиле во весь рост. — Как они здесь оказались?!

Он достал пульт-сканер и, направив на собаку и птиц, щелкнул. На панели сканера появились регистрационные номера каждой из особей, попавших в поле действия прибора, и их расшифровка. Сила удивленно прочитал: "Енот. Шалфейный тетерев. Секция широколиственных лесов."

— Ты что-нибудь понимаешь? Сектора ведь огорожены… — сказал он напарнику. Тот молча показал глазами за его спину. Сила быстро обернулся. Дорогу перебегал заяц с короткими ушами.

Сила резво откинул прозрачный верх, выскочил на дорогу и успел схватить зайца за жирный загривок. Тот вырывался и сучил в воздухе лапами с острыми когтями. "Древесный заяц, — бесстрастно констатировал сканер. Секция субтропиков." Едва не сбив Силу с ног, с громким блеянием вылетели на дорогу два козла, покрытых длинной золотистой шерстью. Сила выронил зайца, сразу удравшего в заросли, отскочил в сторону и щелкнул сканером. Гималайский козел. Секция субтропиков.

— Где субтропики и где саванна, козлы! — жестикулируя, ошарашенно заорал он вслед удаляющимся козлам.

В считанные секунды за спятившими козлами в самое сердце львиного вольера проследовали черный аист, голубая сорока и водяной олень из секции влажных смешанных лесов; припадая брюхом к земле, осторожно пробежал бархатный кот из зоны пустынь, за ним поскакал тонкопалый суслик. Когда из травы, озабоченно вертя головой на древней морщинистой шее, показалась слоновая черепаха, Сила не выдержал.

— А ты куда, старая корова?! — рявкнул он. Черепаха быстро втянула голову под панцирь и замерла. — Давай, Ребро, жми за ними! — скомандовал нид, заскакивая в автомобиль, — а то мы пропустим самое интересное! Куда они все несутся?!

— По бездорожью? — крикнул Ребро, давя на газ. — Мы что, нарушим среду обитания?..

— Нарушим! Я отвечаю!

Они помчались по травам. По бокам от них, сзади и впереди бежали, ползли, летели обитатели самых разных уголков зоопарка, объединенные непонятным для нидов общим порывом. Этот бег заканчивался на участке окультуренной саванны с плантациями сахарного тростника и стройными мачтами королевских пальм. Здесь автомобиль остановился, так как ниды боялись кого-нибудь раздавить в движущемся живом потоке. Сила встал в автомобиле в свой полный, почти трехметровый рост и, прищурясь, вгляделся в даль. Пальцы его рук медленно разжались, и сканер вывалился на колени водителю.

— Ну? Что там? — взволнованно спросил Ребро, выбираясь из-за руля.

В отдалении, в тени одинокой зонтичной акации, играл со львами черноволосый ребенок, детеныш человека. Львы добродушно резвились, подыгрывая мальчику, он тягал их за косматые жесткие гривы, ездил на них верхом. Птицы садились ему на плечи и порхали вокруг, задевая крыльями. Он ласково гладил их и смеялся тихим смехом, похожим на звон ручейка. Звери львы вперемежку с зайцами, оленями, обезьянами, вся пёстрая, разношерстная толпа — ластились к нему, он прикасался к ним своими тонкими руками, тихо и радостно смеялся…

— Что это, Ребро? — придя в себя, сказал Сила. Ребро не отвечал — он не сводил глаз с удивительного зрелища.

Монитор автомобиля загорелся, на нем появилось лицо незнакомого Силе нида.

— С тобой хочет поговорить вождь, смотритель, — сказал нид.

Сила мгновенно почувствовал слабость в коленях, но вид у вождя был такой спокойный и умиротворенный, что смотритель тут же успокоился. Вождь поднес к губам палец и негромко произнес:

— Тише… Он просил не мешать ему…

2.

В серых тучах над замком кружил какой-то странный предмет, не птица, не дракон — яйцо, сверкающее, как начищенный клинок. Это удлиненное яйцо, с тремя шпорами на носу, плясало в небе, будто солнечный зайчик, а на его верхушке, рассыпая по небу красноватые лучи, что-то очень быстро крутилось. Вот когда Властислав пожалел, что остался один в замке. Вместе с Александром все куда-то уехали, вернее, ушли пешком, отклонив его предложение оседлать коней. Наступила ночь, но замок по-прежнему оставался пуст. И вот, пожалуйста…

Серебристое пятно света, в центре которого находилось яйцо, переместилось и зависло над южной башней, едва не касаясь брюхом смотровой площадки. Король, высунувшись по пояс из окна своего кабинета в башне, расположенной напротив, следил за гостем настороженно, но без особого страха, подозревая, что вот-вот всё прояснится. И предчувствие его не обмануло.

Красноватые лучи, вырывающиеся из яйца, сложились в один пучок, и этот широкий луч медленными, увеличивающимися кругами обшарил всю башню, словно нащупывал в темноте дорогу или что-то искал. Потом красные лучи погасли, яйцо плавно и неуловимо для глаз взлетело повыше, из его брюха вырвался всего один тонкий лучик, бледно-желтый, хиленький. Лучик опустился точно в центр башни, и через секунду на ее месте дымились руины, открыв взору заснеженную равнину, погруженную в ночное безмолвие…

Властислав, едва не вывалившись из окна, застыл с открытым ртом. Пыль, поднявшаяся от разрушенной башни, набилась ему в горло, он закашлялся. Яйцо подвинулось к западной башне и снова неторопливо выпустило сноп красноватых лучей…

Король, хватив морозного воздуха и от ярости забыв все проклятия, с обнаженным мечом бросился на самый верх башни. Когда он взобрался на смотровую площадку, яйцо уже набирало высоту над западной башней, не иначе, готовилось выпустить свой разрушительный желтый луч. Вдруг обнаружив в своей руке меч, король коротко рассмеялся чужим смехом, отшвырнул меч и выхватил из-за пазухи черный камень, оставленный ему Александром. Прежде чем яйцо расправилось со второй башней, Властислав успел наставить на него камень и нажать на жирную белую метку. Яйцо с оглушительным треском лопнуло и разлетелось на две половинки. Одна из них упала прямо во двор замка, другая — в ров. Властислав поднял вверх обе руки и хрипло прокричал победный клич.

Несмотря на глубокую ночь, Тики работал в своем кабинете, где в высокие окна, разрисованные морозом, билась метель. Неожиданно почувствовав за своей спиной какое-то движение, он резко обернулся. В дверях стоял незнакомый светловолосый мужчина лет тридцати, одетый в теплый голубой комбинезон. Мужчина смотрел на Тики, а Тики молча смотрел на него.

— Кто вы такой? — устало и раздраженно спросил Тики.

— Господин…? — сказал незнакомец, будучи не вполне уверенным, того ли человека, который нужен ему, он видит в полутьме большой комнаты, и шагнул вперед. — Господин Александр?..

— Оставайтесь на месте, — приказал Тики и опустил руку в ящик стола.

Мужчина поднял вверх руки, показывая, что у него нет оружия.

— Меня зовут Скальд, — произнес он.

— Откуда вы?

— С Вансеи, — ответил мужчина. — Я всё объясню. Я могу войти?

— Не планета, а проходной двор… Входите, раз пришли… — недовольно сказал Тики.

Скальд прошел к столу и достал из-за пазухи свои верительные грамоты документы и рекомендательные письма. Кроме того, он безропотно разрешил провести идентификацию своей личности.

— Откуда вы знаете Иштвана Дронта? — спросил Тики, пригласив Скальда присесть, когда закончил проверку.

— Я оказал ему одну полезную услугу.

— Зачем вы прилетели сюда?

— Чтобы помочь вам.

— Я вас не звал.

— Я вижу по вашему лицу, как вам плохо.

— Мне не нужна ваша жалость, господин Икс.

— Просто Скальд. Разрешите, я всё вам расскажу. Иштван, в благодарность, сделал всё от него зависящее, чтобы я оказался здесь. Его отец умер…

— Лоренцо умер?.. Значит, мы с Иштваном теперь… оба… — Тики отвернулся.

— Может быть, мы отложим наш разговор на завтра, господин Александр? выждав некоторое время, деликатно спросил Скальд.

Тики повернулся к нему.

— Просто Александр. Не будем ничего откладывать. Никогда не знаешь, наступит ли завтра.

Они беседовали несколько часов — Тики просто необходимо было выговориться.

— Я не знаю, кто он такой. Он был не очень счастлив в своей прежней жизни. Он забыл ее. У него начала расти борода, видимо, это результат серьезного гормонального сдвига, связанного с перестройкой личности вообще.

— Вот это да. Как это понимать?

— Так считает Дизи. Личность Рики подверглась изменениям. Так бывает в результате какого-то сильного потрясения.

— В данном случае это потрясение связано с его появлением на вашем корабле?

— Наверное, да. Хотя — зачем ему был нужен именно наш корабль? Скорее всего, это произошло случайно. "Роса" прибыла на Забаву на несколько часов, и это совпало с его побегом. Вы знаете подробности?

— Нет, конечно. Нам с Иштваном просто сообщили, будто каким-то надоедливым репортерам, что он сбежал из-под наблюдения. Из-под тотального наблюдения, сказали они. "Надеемся, вы понимаете, что это значит?" передразнил Скальд. — Как происходил побег, для нас покрыто мраком. Но для спецслужб это был удар. Переполох был серьезный, головы полетели.

— Надеюсь, вы представляете себе, что корабль члена Галактического Совета — это не обычный корабль, а нечто особенное. Такое высокопоставленное лицо должно максимально обезопасить свою жизнь и быть в курсе абсолютно всех дел на корабле. — Тики испытующе взглянул на Скальда.

— Вы говорите о том, что был еще и негласный контроль за членами экипажа?

Тики кивнул.

— Бранд был секретным помощником отца, отвечающим за систему слежения внутри корабля, и отец, и я не имели права отказаться от этого контроля. Мы письменно выразили свое согласие с этим — таковы правила. Иногда мне даже казалось, что именно Бранд, а не мой отец, — главное лицо на корабле…

— Эта система наблюдения чем-то отличалась от обычной, официальной?

— Конечно. Это другие возможности. На порядок выше.

Скальд взволнованно постучал кулаком в свою растопыренную ладонь.

— Так… Предположим, Бранд увидел или узнал нечто такое, что и повлекло его скорую гибель… Что это могло быть? По логике, это связано с появившимся на корабле мальчиком.

— Необязательно.

— Но возможно. До этого всё было спокойно. Были двое чужаков, но появился третий, и это привело к почти мгновенной гибели корабля и членов экипажа.

— Да, если следовать фактам, наш корабль был расстрелян, как только выяснилось, что Рики у нас…

— А с другой стороны, он испытал сильное потрясение именно в результате пребывания на вашем корабле.

— Если учесть, что я совершенно не знал о его появлении на корабле, о том, что там случилось, то, согласен, ваше предположение имеет право на существование, — поколебавшись, сказал Тики.

— И что там произошло? У вас есть своя версия?

— Думаю, отец сообщил Центру о появлении мальчика и поставил об этом в известность Рики. Оттуда пришел приказ немедленно вернуть беглеца на Забаву. Возможно, это потрясло его, так как больше всего он хотел, чтобы его оставили в покое. Ну, и вмешался Даррад…

— Да-а… Схема подкупает своей излишней ясностью.

Тики пожал плечами:

— Чем богаты.

— Понятно, что мальчик непрост. Способность к телепортации, умение выживать в невыносимых для обычного человека условиях и защищаться от вмешательства в его психику… Но здесь, на Земле, случились еще более удивительные вещи. У безногого выросли ноги. Воскресли люди, умершие сотни лет назад. Из пепла, из ничего, к небу вознесся древний замок со всем его добром. Вам не кажутся эти чудеса… как бы это сказать… несколько преувеличенными?

— Что?..

— На мой взгляд, существует некая искусственность в самом факте появления этих чудес. Разве не так? Они просто непредставимы. Величественны. Сказочны.

— Ноги можно вырастить, тем более, что Федор оказался таоном в каком-то там поколении, — заметил Тики. — Голубая кровь. Замок можно выстроить, хотя черт его знает, как.

— А люди? Человек умер и вдруг проснулся — живым, молодым, здоровым… При ясной памяти и в здравом уме! Не чудо ли? Вы же не были знакомы с прежним королем, с королевой. Разве вы знали их лично, чтобы так прямо взять и поверить в идентичность их личности тем людям?

— Умоляю вас, Скальд, — простонал Тики, — не путайте меня! Я завыть готов от этих загадок. Я хочу ясности! Я просто болен от невозможности что-либо понять. Мне плохо.

— А мне хорошо, — заулыбался Скальд. — Я специалист по загадкам.

— Давайте, вы свои умозаключения будете вершить наедине с самим собой. А мне выдавать уже результат, а?

— Боже упаси. Вы владеете информацией, а я должен ее интерпретировать. Мои мысли чаще всего рождаются в процессе обсуждения. В случаях, подобных вашему, я использую метод ассоциативных связей. Я говорю, говорю, и дергаю за какие-то струны, нажимаю на какие-то точки, и мой собеседник вдруг выдаёт мне новые факты или идеи. И неизвестно, какие из них пригодятся. А сам я иногда вслух произношу вещи, которые потом оказываются верными.

— Я понял, это уловка, Скальд, — вздохнул Тики. — Просто вы хотите, чтобы я наслаждался игрой вашего ума. Вам в одиночестве скучно проделывать мыслительные операции. Веселее при этом мучить меня, подкидывая мне жуткие головоломки.

— Вы наш человек, Александр, — засмеялся Скальд.

— Властислав ни разу не обнаружил противоречий ни в своих рассказах о прошлой жизни, ни в расспросах о новом времени, в которое попал, и о его технических возможностях.

— Это тоже мог быть элемент игры. И ради достижения своих целей создатели этого плана могли использовать гипноз, внушение определенному человеку определенных идей. Разве это так трудно — внушить, что ты король и жил пятьсот лет назад? А может, так: сеанс массового гипноза. Или нет внезапное коллективное помешательство. У меня был такой случай, в прошлом году, на одной небольшой аграрной планете в шестом секторе.

— Да нет… Зачем всё это? Непонятно, — поморщился Тики.

Скальд хмыкнул.

— Всякие могут быть предположения. К примеру, это проделали таоны, чтобы продемонстрировать вам свои неслабые возможности. Неслучайно вокруг вашего отца, члена Галактического Совета, крутился этот Хеб.

— Это мог быть взаимный интерес…

Они замолчали.

— Я сначала тоже относил все эти чудеса на счет тайных знаний таонов. Я всегда подозревал Дизи в неискренности, — хотя и нехорошо так говорить. Признаюсь вам в этом с неохотой, — поделился Тики.

— Дизи давал повод усомниться в его преданности вам?

— Это смешно звучит, Скальд. Преданность… Когда вы застаете своего друга, с руками, обагренными кровью, рядом с ребенком, у которого страшная рана на горле, вы будете по-прежнему думать, что он вам "предан", хотя он всё время твердит вам об этом?

— Но, кажется, вы говорили, что не смогли объяснить это происшествие рационально? Вы не могли ни обвинить Дизи, ни опровергнуть его слова. Вы руководствовались при этом своим шестым чувством — это ваши собственные слова. А шестое чувство не всегда нас подводит. Вообще-то я понимаю… Видите, Александр, опять надо всем витает некая идея, тайна, которая приходит в противоречие с намерениями ее участников. И мне всё больше начинает казаться, что Дизи не знает своей роли в этом плане. Он пытается действовать искренне, но план довлеет… Вопрос в том, насколько он сам будет адекватен плану и будет ли он противодействовать ему — ведь его разногласия с матерью очень показательны.

— Так в чем, по-вашему, заключается план? — с тревогой спросил Тики.

— Мы можем только предполагать. Есть необычный ребенок, который всё время, чуть ли не от рождения, боится черного волка. Есть представители чужой расы, способные перевоплощаться в волка. И волк преследует мальчика.

— Дуй ничего не смог с ним сделать. А преследовал он нас из-за Арины, из-за ее петуха.

— Но волк снился ему. Мерещился. Вы знаете, описано множество случаев, когда религиозная вера людей была настолько сильна, что на их руках и ногах открывались раны, подобные ранам у их божества, стигматы. Конечно, волк для Юни никакое не божество, скорее, антипод божества, но мальчик настолько проникся значительностью роли волка в своей судьбе, его присутствием, что порой ощущал его угрозу физически. Так можно объяснить тот случай с его раной на горле.

— Вы назвали его Юни?

— Это его имя. Открытия продолжаются?

Тики кивнул.

— Еще есть член важной галактической организации. И есть его гибель вместе с кораблем. Есть чудеса. Есть тайные цели. Что связывает их все?

— Я думаю, мне стоит сказать вам об этом, Скальд. Когда вы увидите Рики, вы поймете, почему все, кто знакомится с ним, так привязываются к нему. Его нельзя не любить. Как пишут в романах, он сам свет… И когда-то мы с Дизи решили для себя, что не будем пытаться выяснить что-либо о Рики без его на то разрешения. Мы не брали его кровь на анализ, не расспрашивали о прошлой жизни. То, что мы знаем, он рассказал сам. Но когда на горле у него открылась рана, я попытался установить его личность. Я тайком, ночью, как презренный вор, приложил палец Рики к идентификатору. Нужно ли вам говорить, что выяснилось?

— Нужно.

— Такого человека в Галактике не существует.

— Он не человек? — Скальд не был особенно удивлен.

— Обычный нормальный человек. Хотя, конечно, это звучит странно. Но его характеристики полностью соответствуют параметрам человека.

— И кровь у него красная.

— Да.

— Спецслужбы имеют право утаивать факт существования человека?

— Это преступление номер один, вы же знаете…

— Вы еще очень молоды, извините. Чего только не бывает на свете… А какие вам известны подробности о его появлении на свет?

— Странная история. Мать свою он не помнил, жил с отцом, который был рядовым технарем. Отец был вечно занят, но всё равно иногда выбирался с ним на природу, побродить по лесам, порыбачить. Потом всё хорошее в его жизни закончилось. Когда ему было четыре года, его поместили в больницу. Он говорил, что ничем не болел, чувствовал себя нормально. Но эти два года помнит плохо, видимо, его интенсивно "лечили". Когда вернулся домой, обнаружил, что отец очень изменился, всё время пропадал на работе, избегал разговоров с сыном. Он даже внешне переменился: перестал следить за собой, ходил в мятой одежде, стал очень много курить. Потом в доме вдруг появились двое незнакомых мужчин. Они заперлись с отцом в кабинете. Рики слышал только то, что отвечал отец, так как он был очень раздражен и почти кричал.

— О чем шел разговор?

— Его отец говорил: "Вы обещали мне, что еще один год он будет жить со мной." Потом сказал, что свои обещания он выполняет, а они — нет и просил дать сыну прожить хотя бы еще год. Но они забрали мальчика и заперли на Забаве. Потом он сбежал.

— Значит, его необычность очень рано стала достоянием спецслужб. Они заставили отца отказаться от прав на ребенка. Надавили на него.

— Вы так уверенно говорите об этом…

— Это единственное логическое объяснение. Они собирались его использовать, поэтому изъяли из генофонда свидетельства его существования. Не удивлюсь, если узнаю, что его мать просто устранили.

Тики возмущенно посмотрел на Скальда.

— Да-да, Александр. Мать могла не согласиться отдать сына. Материнские чувства в принципе сильнее, вы не знали этого?

— Я больше любил отца.

— Это вы. А ваша мать?

Тики кивнул.

— Да, мама меня очень любит… — Тики прошелся по кабинету. — Почему он всё время страдает, Скальд? Почему он должен страдать? В его жизни и так всё было очень плохо… Зачем же чем дальше, тем хуже?

— Почему вы решили, что хуже?

— Потому что хуже, — упрямо повторил Тики. — Эта тревога в его глазах, обречённость. У него больной взгляд, а я не знаю, как помочь!

— Мы попробуем…

— Я отправил его в надежное место, потому что боюсь держать здесь. У нидов намечается война, вторжение четвертых, там опасно… И там опасно, и здесь опасно… И в космосе, и на Земле… Словно ему нигде нет места!

— Успокойтесь.

Тики сел и обхватил голову руками.

— У нас был случай, — снова заговорил он, — когда Дуй ничего не смог с ним сделать. Но Рики испытал сильное потрясение. Дизи был зол на Дуя, и Рики увидел в нем волка… А через пару дней, когда Дизи успокоился, он сказал, что Дизи похож на белочку…

— На белочку? Я видел таких белочек…

— Когда он увидел Павлушу уже после превращения, он сразу узнал в нем Петьку, петушка. Увидел помолодевшую Арину — узнал в ней древнюю бабку. Мне даже в голову это не пришло!

— Что ж, ему открыта сущность вещей. Мы установили это как факт.

— Ну вот! Почему тогда он не успокоит меня? Почему не скажет, что нужно делать?

— Наверное, потому что от судьбы не уйдешь. Может быть, он жалеет вас, Александр.

— Дизи прав: неизвестно, что страшнее, — страдать самому или видеть, как страдает тот, кого любишь, — горько сказал Тики.

— Давайте обсудим подробности последнего часа вашего пребывания на корабле, — предложил Скальд.

— На "Росе" всё было спокойно. Ничего необычного.

— Вы говорили с кем-нибудь, кроме отца, когда шли к отсеку?

— Нет, я никого не видел. Отец сказал, что все уже разместились в остальных модулях. Он сказал, что наш модуль стартует первым — так надо.

— Не было никакой суеты? Криков?

Тики отрицательно покачал головой.

— И вас это не удивило?

— Нисколько. Команду отец подбирал сам. Это были профессионалы, владеющие несколькими смежными профессиями. Каждый четко знал свои обязанности. И потом, мы столько раз отрабатывали все возможные варианты эвакуации из корабля, что суеты просто не могло быть.

— Кстати, отец сказал вам, что "Росе" угрожает Даррад? Вспомните точно, это важно.

— Да.

— Он получил угрозы по внешней связи?

— Не знаю… Не уточнял…

— Как тогда он мог узнать об этом?

Тики пожал плечами.

— Что-то не так, Александр. Что-то не вяжется. Мне не нравится эта мысль об угрозе со стороны Даррада. Они же не совсем сошли с ума, чтобы открытым текстом угрожать кораблю члена Галактического Совета? А тем более расстреливать его корабль!

— Я тоже над этим думал. Мне сообщили, что комиссия занялась рассмотрением этого случая, но окончательное заключение будет дано только после того, как я вернусь и дам показания.

— Уточним еще раз: "Роса" представляла собой какое-то особенное средство передвижения?

— Конечно. Самый передовой и прекрасно оснащенный тип космолетов, корабль седьмого класса с двадцатью двумя стволами.

— Тогда тем более непонятно, почему они не защищались. Ведь корабли такого класса ощупывают пространство вокруг себя намного дальше и тщательнее, чем обычные. Посылаемые зонды-разведчики просто не могли не заметить приближение чужого корабля. — Скальд помолчал. — А откуда вы знаете, что взрыв вообще был?

— Модуль, пока мы летели к Земле, зафиксировал сильную вспышку в той точке пространства, из которой модуль начал свое движение. Это показали приборы, я потом проверял, когда мы приземлились… перед самым расстрелом нашего модуля…

— Значит, даррадцы проследовали за вами?

— Конечно. Дизи умеет создавать вокруг себя и других, если нужно, защитное поле. Только благодаря этому мы ушли от преследования

— А вы не преувеличиваете способностей Дизи?

— Вы ведь знаете, кто такие таоны? — в свою очередь спросил Тики.

Скальд кивнул. Мальчик был таким бледным, уставшим, что Скальду стало его жалко.

— Закончим на сегодня? — предложил он.

— С ног валюсь… Завтра я лечу к нидам. Хотите со мной?

— Не откажусь. Кстати, а здесь-то что у вас за боевые действия происходили? Почему одна башня разрушена? — спросил Скальд уже в дверях.

— Прилетал один мерзкий тип. Сон опознал его — он торговал технологиями нидов. Порезвился. Искал Рики, конечно. Мы его изолировали, сидит в подземелье, правда, обогреваемом, хотя и не заслужил. Случайно никто не погиб. Это Властислав молодец, не растерялся, подстрелил его.

— Король?

— Он самый.

— Черт, как интересно было бы поговорить с настоящим… нет… не верю… А как зовут этого кровожадного господина?

— Септим Лок. Мы идентифицировали его личность.

Скальд остолбенел.

— Лок? Мир тесен…

— Вы знакомы?

— Да это же… Я лучше завтра всё расскажу. Спокойной ночи, Александр.

3.

Солнце нидов поблекло, свет от него стал таким тусклым, что в желтых сумерках на расстоянии даже в километр всё сливалось на каменистых обширных равнинах в сплошной туман. Половина энергии искусственной звезды нидов шла теперь на поддержание их боеспособности — вторжение четвертых казалось уже вопросом нескольких часов.

Равнины выглядели совершенно безжизненными: авалы вдруг стали вести себя очень странно. Прежде свирепые, неукротимые — притихли. Их стада передвигались без обычного шума, возникающего из-за дикого рева, столкновений и стычек. Группа нидов-специалистов по авалам, наблюдавшая за их перемещениями из вертолетов, отмечала их необычную сосредоточенность, словно животные прислушивались к тому, что происходило вокруг их узкого, погруженного почти во мрак мирка. Ниды согнали их к самой границе с параллельным миром четвертых. Она пылала багровым переливающимся пламенем казалось, что загорелось небо за горами и над головой.

— Когда ставится дополнительная защита на границу между мирами и в это время ее пытаются пробить, — самыми разными способами — ситуация может совершенно выйти из-под контроля, — объяснял Тики Скальду. Вместе с Соном они облетали на черном модуле нидов всю границу от начала и до конца. Трудно даже прогнозировать, настолько сложны законы, возникающие в такой нестабильной системе.

Скальд поглядывал на Сона, сидящего в кресле впереди них и находящегося на постоянной связи с всеми службами управления его миром.

— Почему по бокам небо обычного цвета? — спросил он Тики.

— Там тупик.

— Обрыв в космос?

— Нет. Параллельные миры, особенно если их несколько, существуют в пространстве послойно. Это зависит от степени жизненной энергии планеты чем ее больше, тем больше миров могут удерживаться рядом с ней.

— Они кормятся этой энергией?

— Да.

— А как определяется необходимое количество миров?

— Лишние миры просто погибают. Что вы так смотрите? Это космос. Наши возможности будут ограничены всегда — до какого уровня не доходил бы прогресс. Потому что космос неисчерпаем. Вы когда-нибудь были в параллельном мире раньше, Скальд?

— Нет, я впервые…

— Так вот. Висит вокруг планеты, перемещаясь в искривленном пространстве этакий многослойный пирог из параллельных миров. Но пространство это условно. Как и время. Его нельзя представить как обычную равнину, степь, по которой вы можете перемещаться взад-вперед, вправо-влево.

— Это другое измерение?

— Можно сказать и так, хотя и не вполне точно… Поэтому миры закольцованы. У них нет "правого" или "левого" бока.

— Всё равно не понимаю, — вздохнул Скальд. — Я не силен в физике.

— Главное для нас — и это сейчас важнее всего — что четвертые не смогут пробиться на Землю, минуя мир нидов.

Сон обернулся и тяжелым взглядом посмотрел на Тики. Мальчик покраснел.

— Ты понимаешь язык, на котором мы разговариваем? — раздраженно спросил он, глядя в огромную спину Сона, обтянутую синим комбинезоном. Мог бы предупредить… — Тики повысил голос. — И ничего криминального я не сказал! Вокруг Земли четырнадцать миров! Ваш находится в самом выигрышном положении по сравнению с остальными. Я должен думать не только о нидах!

— Что вы сказали ему? — спросил Скальд, немного выждав.

— Чтобы он внимательнее следил за приходящими сообщениями, — сердито ответил Тики.

Сон как раз получил новые сводки: авалы остановились и стоят на месте уже больше получаса, хотя сейчас у них период линьки и им нужно двигаться, тереться друг о друга боками и вопить от нестерпимого зуда. А они вялы и апатичны, будто предчувствуют скорый конец…

С Соном связалась самая важная для него группа нидов — старейшины из всех кланов, те, кто обладали даром предвидения, способностью чувствовать то, что не дано чувствовать другим. Они собрались в центре управления миром нидов, в Зеленом зале, чтобы, объединившись, попытаться спрогнозировать надвигающиеся события. Молодые ниды незаметно сновали вокруг сидящих в креслах на колесиках стариков, предлагая им питье и карты мира нидов, по которым те могли облечь свои ощущения в конкретные географические и физические адреса.

— Медлить нельзя, вождь, — сказал Сону один из них, покрытый выбеленной временем шерстью старик, появившийся на экране. — Мы посоветовались…мы чувствуем их концентрацию в…

— В сорок восьмом квадрате, — сверившись по карте, подсказал молодой нид.

Сон взглянул на карту границы на мониторе перед собой. Нигде граница не изменила цвет.

— Над авалами? — уточнил он.

Старик кивнул.

— Они будут высаживаться здесь. Правда, Задира настаивает, что нападут они в другом секторе, но мы не согласны… — помявшись, добавил нид и сердито раздул ноздри.

— Где он? — быстро спросил Сон.

— Я здесь! — Из-за кресла старца в другом кресле выкатился маленький и сухонький седой нид. — Они нападут на зоопарк, вождь!

— В каком месте? — мгновенно озлобляясь, рявкнул Сон.

— У правой границы! — выкрикнул старик, сжав кулачки.

— Ты точно знаешь?!

— Что б я сдох!

— Ты слишком самонадеян, юноша! — закричал белый старец, наезжая своим креслом на старичка. — Это ответственность! Вождь, никто из нас не чувствует, что нападение произойдет там! Сейчас мы отвлечём все свои силы на зоопарк, а они в это время высадятся в горах!

— В горах они, — свирепо запищал старичок, — будут производить отвлекающие манёвры! Они бросят там вакуумную бомбу! Нет… даже две! Точно две! Сейчас, сейчас… — Он сморщился, будто от боли. — С интервалом в шесть минут! В шестидесятом квадрате!

— Ой, как точно! — раздраженно подпрыгнул в своём кресле старец.

— Вы как дети, — сказал Сон и обернулся на Тики, напряженно слушавшего перепалку нидов.

— Спроси Задиру о способе проникновения в зоопарк, — быстро сказал Тики.

— Слышал? — обратился Сон к старичку.

— Перекос ди-поля, — задыхаясь, сообщил тот.

— Подожди! — Тики подсел прямо к экрану. — Что за перекос? Поточнее! потребовал он.

Нид быстро показал руками:

— Вот так растянут, как покрывало в разные стороны.

— За углы? Сразу?

Старичок закивал:

— А в середине пробьют!

— Ясно… Сон, в тот момент, когда они на этом участке перераспределят энергию ди-поля и соберут ее у полюсов, нужно мгновенно отключить защиту. Понял? Рванет остаточная энергия, возникнет эффект Орхуса, знаешь о нём?

— Нет…

— Да какая разница! — Тики показал рукой, чтобы Сон закончил разговор со старейшинами, и тот, кивком поблагодарив их, отключил экран. — Но учти, Сон, если твои старики ошиблись, не избежать больших жертв.

— Они не ошиблись, — мрачно произнес Сон. — Это у вас, людей, всё по-другому, а я привык доверять своему народу…

— Когда ты оставишь свои расистские настроения?

— Извини…

— Кто предупрежден, тот вооружен. Но будь готов к тому, что вся эта часть зоопарка, возможно, погибнет. Теперь о бомбах. Если у них уже есть образцы типа "мистерия", то придется тяжело, а если примитивные "зебры", нам это только на руку.

— Вытолкнем? — уточнил Сон.

Тики кивнул.

— Надеюсь, ты не продавал Локу ваши военные технологии?

— Я еще не совсем сошел с ума. Отходим! — сказал Сон в переговорное устройство. — Передать всем: очистить квадрат сорок восемь и близлежащие квадраты общим радиусом в тысячу километров. Начать эвакуацию животных от правой границы зоопарка.

— Сон… — Тики тронул его за руку. — Отмени последний приказ.

— Нет!

— Не успеть. Поздно.

Четвертые почему-то тянули и, сами не подозревая, дали нидам возможность сгруппировать свои силы и направить их на отражение атаки — они напали только через шестнадцать часов. Задира ошибся ненамного, сместив предполагаемое место вторжения в горах на один квадрат влево, первую свою бомбу четвертые бросили в квадрате номер шестьдесят один.

Тики со Скальдом следили за ходом событий по мониторам в Зеленом зале — отсюда Сон командовал операцией. Язык, Шепот и Волосатый, а также Охотник, которого Сон приблизил к себе из благодарности к клану Длинных, помогали ему, координируя усилия.

— Вождь, бомба прошла через границу, — доложили Сону с передового блокпоста, расположенного в горах.

— Размеры? Тип? — спросил Сон, весь напрягшийся, как струна.

— "Зебра-200".

— Пацаны! — презрительно сказал Сон. — Еще воевать не научились, а туда же…

Вакуумную бомбу нельзя увидеть невооруженным глазом. Скальд несколько минут напряженно смотрел на горное ущелье, заполоненное авалами, и вдруг увидел, что в самом его центре быки исчезают, тают в воздухе. Словно громадный пылесос, дыра в небе втягивала в себя животных, и они пропадали в этой невидимой бездонной бочке. Остальные авалы, до которых стремительно доходила очередь, принялись реветь. Ниды мрачно наблюдали за этой картиной — презираемые ими авалы были частью их мира, и сейчас он погибал у них на глазах. Диаметр дыры в небе рос, ширился, вовлекая в свой дьявольский водоворот всё новые стада.

— Четыре миллиона голов, Сон, — тихо сказал Шепот.

— Плюс два миллиона тонн земли, — добавил Язык.

— Рано, — ответил Сон. — Следите за остальными квадратами.

Через шесть минут четвертые бросили в соседний квадрат вторую бомбу и тут же принялись за ди-поле у правой границы зоопарка.

— Что говорят старики? — спросил Сон Волосатого. Старейшин перевели в соседний зал, чтобы не мешать им сосредоточиться на прогнозах.

— Обещают, что больше четвертые не нападут нигде — их возможности ограничены. Но у них готов десант численностью в пятнадцать миллионов…

Сон выругался.

— Задавят числом… Бомбы идут на сближение?

— Нет, — ответили Сону по внешней связи.

— Подгоните вторую!

— Есть!

— И дайте подсветку! Сами не можете сообразить? Почему там рядом с вертушкой болтается чей-то модуль?!

Вертушкой ниды называли вакуумную бомбу. Почему, Скальд понял совсем скоро. То место, где находилась дыра, вдруг стало видимым — ниды что-то сделали с полем. Огромная лиловая вращающаяся воронка плясала в небе нидов, как юла, и временами заслоняла солнце. К ней приближалась другая, гонимая яркими лучами из черных короткокрылых модулей нидов, стаями окружающих вторую бомбу. Едва бомбы соприкоснулись краями, модули брызнули в разные стороны, и в миг слияния двух воронок произошел короткий, но сильный взрыв.

Всасывание быков, земли и воздуха прекратилось, и как мухи на мед, к образовавшейся большой воронке устремились тучи модулей, бомбардирующие ее яркими лучами. Теперь их было примерно в пять раз больше. Воронка начала перемещаться вверх.

— Сон! Всё готово для отключения ди-поля над зоопарком. Четвертые уже перераспределили энергию!

— Тяните до последнего, — приказал Сон. — Отключите в тот момент, когда будет вытолкнута вертушка!

— Нельзя, Сон! — впервые вмешался Тики. — Очень опасно! Отключайте! Он выглядел очень встревоженным.

Словно не слыша его слов, Сон повернулся к Волосатому.

— Поторопитесь! Добавьте модулей! Быстрее гоните вертушку!

Волосатый тут же принялся отдавать приказы, а Сон начал следить за событиями над зоопарком.

— Четвертые видят, что происходит в мире нидов? — спросил Скальд у Тики.

— Нет. Даже ниды не могут этого, а уж четвертые совсем примитивны.

— Я тоже считал примитивной цивилизацию Даррада. Оказалось, зря.

— Сон, с тобой хочет поговорить Слепой, — тронул Сона за плечо Язык. Говорит, срочно.

— Давайте его!

Сон включил в воздухе экран. Слепой был самым старым в мире нидов. Он прожил долгую жизнь, восемьсот лет, приобретая с каждым ушедшим днем новую мудрость. Уже добрую сотню лет он был слеп, но отказывался от медицинского вмешательства, говоря, что видит сейчас гораздо лучше многих зрячих.

Лицо Слепого возникло на экране — у него почти не было морщин, редкие белёсые волосы на голове были совсем тонкими, прозрачными, а облик — очень одухотворенным.

— Говори, — сказал ему Сон.

…О чём они разговаривали, люди могли только гадать. Ниды могли бы услышать этот мысленный разговор, но не получили разрешения. Наконец Сон отключил экран и взглянул на мониторы.

Багровая стена вдоль горизонта, наполовину закрывшая небо над зоопарком, почернела у его правого края, прогнулась в мир нидов пульсирующей полусферой.

— Вождь, вертушки подогнаны к самой границе! Мы готовы! — сообщили с соседнего монитора.

Сон взглянул на оба экрана, сравнивая положение, и скомандовал:

— Вместе! На счет два! Раз! Два!

В то же мгновение полусфера выплеснулась, выгнулась в противоположную сторону и исчезла, как исчезла над горами и громадная лиловая воронка. В мире нидов установилась тишина. Все ждали несколько минут. Всё было спокойно. Только жалкие остатки некогда многомиллионных стад авалов метались по сглаженным горам, по которым словно прошелся гигантский каток. Зоопарк не пострадал совсем.

— Что там сейчас происходит у четвертых, Александр? — негромко спросил Скальд, но Сон услышал его и, повернувшись, отчетливо, но со слабым акцентом, произнес на языке Скальда:

— Они получили по заслугам.

— О чем с тобой говорил Слепой? — с подозрением глядя на Сона, спросил Тики. — Надеюсь, он не хотел оспорить мои советы?..

— Это был более важный разговор, — с достоинством ответил Сон. — Он хотел проститься со мной перед смертью.

4.

— Всё повторяется, Тиса. Твои дети живы, твой муж и ты сама. Но и Кавис жива.

Тиса съежилась. Она старалась не смотреть на изуродованное лицо Лотис, в ее сияющие прежним вдохновенным огнем синие глаза.

— Ты даже не пытаешься побороть свой страх, он стал обычным твоим состоянием, — продолжала Лотис. — Хочешь знать, что будет дальше? Кавис снова будет пытаться сделать из твоей дочери зверя, и Ана снова будет страдать. Ты хочешь этого? Потом Кавис возьмется за твоего сына. Потом Властислав убьет их обоих, чтобы предотвратить несчастья, которые могут последовать. А ты будешь снова наблюдать. И бояться. Бедная, несчастная мать, страдалица-королева! Вот что. Выбирай между презрением и любовью, уважением и проклятием — пока у тебя еще есть выбор. Вспомни хорошо, что ты чувствовала, когда ждала Кора после его кровавых ночей.

— Хватит, Ло, — тихо произнесла Тиса. — Ты поможешь мне? Дай мне сил… и время…

— Времени нет, а силы свои я все растратила. И рада бы помочь, но сейчас я слабее тебя. Думаешь, я уговаривала бы тебя вернуться, если бы могла сама?

За дверью послышались шаги, и в комнату вошла Ана. Увидев Лотис, она замерла, но та сделала ей знак рукой.

— Садись, Ана, — сказала она. — Вот сюда.

Она поставила посреди покоев королевы стул. Девушка присела. Тиса смотрела на дочь, и сердце ее наполнялось восторгом, гордостью… Ана улыбалась ей доверчивой, счастливой улыбкой.

— Послушай меня, Ана, — прервала это молчаливое общение Лотис. Закрой глаза и вспомни, что говорил тебе твой отец, когда прощался… твой настоящий отец… — Она смотрела Ане прямо в глаза и говорила тихо, но убежденно. В ее словах была такая сила, что девушка сразу подчинилась. Вспомни — тебе очень мало лет, ты крошечная девочка, он подошел к твоей колыбели, он улыбается тебе. Помнишь?

— Да… — удивленно прошептала Ана.

— Какой он, Ана?

— Красивый… У него голубые глаза… Он высокий… Он качает мою колыбель…

— Что он говорит тебе?

— Я ухожу… доченька… — Ана замолчала.

— Еще? — нетерпеливо спросила Лотис. — Говори!

— Передай Таотис…

Тиса прижала руки к груди и тихо заплакала:

— Нет, нет!

Но Ана, погруженная в транс и в далекие воспоминания, говорила всё с той же убежденностью и мудрой, светлой улыбкой, какая была на лице у отца:

— Ты вернёшься, дорогая…

Тиса плакала.

— Ты взойдёшь на этот зелёный холм…

— Они ждут тебя, — сказала Лотис.

— Я обниму тебя, и мы никогда не расстанемся…

— Подумай о них. Пятьсот лет! Они ждут тебя пятьсот лет! Что они чувствуют, как ты думаешь?

— Пусть даже солнце собьётся с пути и ночь прогонит день…

— Ты и их заставила страдать, прекрасная королева…

— Что ж, пусть тогда звезды приблизятся к нам и освещают нам дорогу…

— А те, кто попался в руки Кавис? Пожалей их, беспечная, лживая, трусливая королева!

— Ты вернёшься, дорогая…

…Далеко отсюда, от Земли, на расстоянии, размеры которого невозможно себе представить, там, где звезды кажутся на ночном небе серебряными пылинками, есть планета Тао, самая прекрасная из планет. Её греет своим животворным светом звезда со звонким, счастливым именем Талула. Откуда так повелось и почему, никто не знает, но только с сотворения мира Тао была поделена на две части. В одной властвовали таоны, в другой безраздельное зло, Кавис. Граница была священной. Но однажды Кавис проникла на землю таонов, разделилась на миллионы частей, и её кровь перемешалась с кровью таонов, добро — со злом. И трудно отделить одно от другого, но возможно если направить на это все свои силы. С тех пор у таонов всегда рождаются двойни, и ребенок, родившийся первым, должен быть убит, так как он принадлежит Кавис. Она зорко следит за рождением детей и старается выкрасть первенца, чтобы воспитать его в своей вере. С Кавис трудно бороться, она практически бессмертна, и тот, кто попадает ей в руки, испытывает ужасные муки. Лучше смерть! Но смерть не придет, пока жива хотя бы одна частичка-Кавис, муки будут вечными, и множится число несчастных, погубленных, пойманных в страшную ловушку… Зло рассеяно по Вселенной, и таоны блуждают по космосу в поисках старух с большой головой. Сила таонов всегда соперничает с силой Кавис. Эта борьба требует жертв, но для таонов нет ничего важнее. Только тот, кто смог преодолеть свой страх перед злом, может его победить. Договориться с Кавис нельзя, ибо зло — это способ ее существования и она никогда не откажется от него. В старых горах, где всегда есть трещины, разломы, пещеры, Кавис находит дорогу к разуму планеты, и тогда она видит всё, что происходит вокруг, и победить её еще труднее… Объединившись под знаком магического числа двенадцать, таоны тысячекратно множат свою силу, и тогда Кавис обречена… как и те, кто решился на борьбу с ней…

Тиса говорила, а Властислав, Ана и Ян слушали ее. Это повествование, похожее на сказку, вызывало у Властислава раздражение, у Аны — дрожь во всём теле, а у Яна — смутную тоску и пробуждение неясных воспоминаний, будто разговор шел о чем-то очень знакомом…

— У этой сказки хороший или плохой конец? — спросил Властислав, немного нервничая, когда Тиса замолчала.

Она улыбнулась.

— Очень хороший. В сказках всегда бывает только хороший конец. А теперь все спать, ночь уже. Ана, иди, я тебя поцелую, доченька… Сынок… Властислав, дорогой…

Чтобы развеять печаль, вызванную своим рассказом, Тиса обняла и поцеловала всех по очереди, потормошила заскулившего было Лиса, рыжего пса короля. Ее оживленный, веселый вид успокоил всех. Простившись, они ушли каждый к себе, не зная, что больше никогда не увидятся с ней…

Тиса смотрела им вслед и говорила себе, что не должна плакать. Она распахнула окно, постояла на подоконнике, в сильном волнении прижав к груди руки, и белой птицей бросилась в ночное небо.

Почти полностью погибший лес, убогость которого скрыла под снегом зима, ночь наделила видимостью былого могущества. Мрачные покореженные сосны, согбенные древние ели, редкие дубы, качаясь и скрипя под порывами ледяного ветра, отбрасывали длинные тени и напоминали грозных стражей, охраняющих тайны ушедших столетий. Белая птица, залетевшая сюда невесть откуда, трепетала между ними, словно попала в силки. Она металась по лесу, перелетала с дерева на дерево — жалкая пичужка, не вовремя вылетевшая из гнезда и рискующая замерзнуть.

Но птичке не было холодно. Она взлетала выше, легко и неутомимо мчалась над самыми верхушками деревьев, разыскивая что-то очень нужное, необходимое. Наконец она камнем упала на ветку орешника и соскочила на землю прекрасной женщиной в длинном платье цвета изумруда.

Луна вдруг скрылась за тучами. Женщина недовольно взглянула на небо оно тут же очистилось, лунный свет разлился по ровной поляне, утоптанной так, будто здесь каждый день маршировали воины. Следы на снегу были четкими — босые ноги с длинными костлявыми пальцами, напоминающими птичьи… Женщина вздрогнула и зорко огляделась по сторонам. Следы вели к углублению в горе, похожему на вход в пещеру. Его закрывала большая черная масса, круглая, как мяч, и твердая, как камень. Женщина быстро подошла к ней и обняла, раскинув руки.

— Я вернулась, — прошептала она. — Я здесь…

— Тиса? — вдруг раздался позади нее вкрадчивый и испуганный голос.

Не отнимая одну руку от камня, Тиса обернулась и едва не закричала на краю поляны стояла старуха с большой головой. Луна искажала ее и без того страшный облик.

— Ты что это удумала, дорогуша? — потихоньку придвигаясь к пещере, пробормотала она.

Тиса прижалась спиной к холодному, как лед, камню и начала громко произносить заклинания — старуха скрючилась, как от боли. Когда Тиса спиной почувствовала тепло, она с облегчением вздохнула.

— Я вернулась, Кавис, — сказала она старухе, — и я не одна.

— Тао больше нет! — крикнула старуха. — Разве эта негодяйка не сказала тебе? Зачем теперь стараться? Брось! Никто отныне не может помыкать тобой, распоряжаться твоей жизнью! Твоей второй жизнью!

Тиса заткнула уши, чтобы не слышать ее.

— Я не верю тебе… Но даже если это и случилось, если мой мир погиб, это ничего не меняет. Я сделаю то, что собираюсь сделать.

— Уйди отсюда, и я дам тебе всё, что ты захочешь: счастливую спокойную жизнь, возможность жить в семье… — Старуха почти умоляла. — Я уйду в другие края, обещаю! Кор доверял мне…

— Не нужно было тебе сейчас вспоминать Кора, — глухо сказала Тиса.

— Поняла, поняла, — залепетала старуха, — не буду…

— Мы прилетели сюда за тобой, нас было двенадцать, как ты понимаешь. Просто я сплоховала тогда… Но теперь я вернулась, чтобы искупить этот позор… Пятьсот лет они ждали меня здесь. Иди прикоснись к камню — он теплый. Они живы! — Старуху передернуло. — Стинс, Лаваль, Лула, Садья, Тано, Гайан… — перечисляла Тиса, и камень разогревался всё сильнее. Монагаль, Рума, Жейза, Салита, Амьен… И я, Таотис! Я Таотис! — громко крикнула она, чтобы все те, кто, воплотившись в каменную глыбу, столько лет ждал её, хранил и берег свою силу, услышали. — Я вернулась!

Тиса стояла, раскинув руки, и чувствовала, как плавится спина от нестерпимого жара. Это был жар благородных сердец, любящих ее, простивших. Горячие слезы покатились по ее щекам, и она прочитала свое последнее заклинание.

Кавис убежала в лес, чтобы не видеть, как растаяла Тиса в засиявшем ярким светом камне. Этот свет жег и терзал старуху, пока она не спряталась в глухой чаще, страшась и жалко ноя в предчувствии своего скорого конца.

5.

Властислав спустился в подземелье в северной башне, погремел замком и вошел в полутемную комнату, находящуюся под кладовыми. В комнате было тепло — грел какой-то странный круглый предмет, шар, который передал для пленника Александр. Огонь внутри шара горел, не угасая. Его не нужно было поддерживать, мало того, жар можно было сделать сильнее или меньше. Эта штука очень нравилась Властиславу, и про себя он считал, что Александр слишком уж благоволит к негодяю, разрушившему южную башню замка, который принадлежал лично ему, королю.

Пленник сидел в кресле. Выражение его какого-то желтоватого лица было брезгливым. На паука похож, решил Властислав, окинув взором костлявую фигуру в черном комбинезоне.

— Вставай, — коротко приказал он.

Неприятно улыбаясь, Лок поднялся. Властислав с его мощной, ладно скроенной фигурой казался рядом с пленником сказочным богатырем. Тогда Лок решил применить тактику психической атаки: глядя Властиславу прямо в глаза в попытке загипнотизировать, он вдруг встал перед изумленным королем в боевую стойку и принялся демонстрировать различные позы, разводить в стороны руки, сжатые в кулаки, страшно закатывать глаза, щуриться. Властиславу очень скоро наскучило наблюдать всё это.

— Чего пляшешь? — хмуро сказал он, шагнул вперед и ребром ладони дал противному типу по шее.

Тот без единого вскрика рухнул на пол, потеряв сознание. Властислав озадаченно постоял, взвалил его себе на спину и поволок по ступенькам наверх.

— Что с ним? — спросил Тики, когда Властислав ввел в кабинет слабо постанывающего Лока.

— Голова у него кружится, — пояснил Властислав. — Лестницы крутые.

Пришедший в себя Лок хотел что-то ответить, но встретившись с Властиславом взглядом, воздержался.

— Посади его в кресло, — сказал Тики. — Познакомьтесь, Скальд. Это Властислав. — Скальд крепко пожал протянутую ему королём руку и смотрел на него во все глаза. — А вот вам Септим Лок. Иди, Властислав, спасибо.

— Позовешь меня, если что, — выразительно сказал король и вышел.

Лок, увидев Скальда, просто позеленел. И без того неприятное лицо его скривилось от ненависти.

— Вижу, что узнали, — усмехнулся детектив. — Целоваться не будем.

— Ну, надумали что-нибудь рассказать еще? — спросил Тики. — Такой упрямый господин… Комиссия Совета ждет не дождется вашего появления.

— Я всё решил, — облизнув губы, низким голосом сказал Лок. — Мне нет резона встречаться с вашей комиссией. Но отвечать я буду, только если мне пообещают безопасность и скорое освобождение. Я ведь принесу неоспоримую пользу вашему расследованию…

— Обещаем, — незамедлительно отозвался Скальд.

Лок скривил губы.

— Я обращался к лицу официальному.

Тики был более сдержан в своих обещаниях.

— Я могу гарантировать вам только личную безопасность, и только пока вы здесь, — ответил он.

— Этого мало…

— В вашем положении я бы не стал так себя вести, — заметил Тики.

Лок подумал, видимо, просчитывая варианты, потом пробурчал:

— Спрашивайте.

— Как вы обнаружили местонахождение господина Александра? — спросил Скальд.

— По сигналу, идущему с модуля нидов. Это ведь я продал его Сону вместе с кораблём. И я не совсем дурак.

— Есть ли возможность нейтрализовать эти скрытые датчики?

— Договоримся.

— Немедленно, — сказал Тики. — И те, что на корабле нидов.

— Дайте бумагу, — потребовал Лок и начал быстро писать. — Вот их перечень.

— Как это вы все их помните? — усомнился Скальд. — Вы указали двести шестьдесят единиц!

— Да они типовые, то есть… мы всегда их ставим в этих местах, когда продаем…

Скальд покачал головой.

— Проверим. Итак, господин Лок, вы прилетели сюда…?

— Чтобы найти мальчишку, — хмуро закончил Лок.

— Давайте по порядку. Вы имели отношение к гибели "Росы"?

Тики стоял, отвернувшись к окну. Сквозь изморозь на стекле он видел Властислава, который во дворе подтягивал подпругу у оседланного Месяца. Ян с Аной сидели рядом на своих конях, Малыше и Ветре. Нетерпеливые кони перебирали тонкими ногами, пускали пар из ноздрей. Лис с радостным лаем носился вокруг.

— Да, я получил приказ расстрелять "Росу", но опоздал.

Тики обернулся.

— Что?!

— Нам достались осколки от корабля. Взрыв произошел на наших глазах.

— Это ложь! — возмущенно сказал Тики. — И ею вы только усугубляете своё незавидное положение!

— Я много чего сделал в своей жизни, но "Росу" не расстреливал, спокойно возразил Лок.

— Вы обнаружили какой-нибудь другой корабль в этом секторе? — спросил Скальд.

— Нет. Никто не нападал на "Росу". Корабль был взорван изнутри.

Тики широко раскрыл глаза.

— Это похоже на правду, Александр, — кивнув, тихо сказал Скальд. — Не противоречит моим выводам.

— Кто же мог его взорвать? — недоверчиво спросил Тики.

— На "Росе" было двое таонов, — усмехнулся Лок. — Вот и думайте.

— Откуда вам известно про таонов? — спросил Тики.

— Сами можете догадаться. Всё оттуда же…

— На "Росе" были черные цветы?.. — вступил в разговор Скальд.

— Ли уловил какие-то отголоски… почти ничего не понял…

— Или не захотел, чтобы кто-то понял. Какого черта вы охотились за мальчиком? — резко спросил Скальд.

Лок сидел с невозмутимым видом, развалясь в кресле.

— Чтобы убить его, — ответил он и захохотал.

Скальд остановился перед ним и ударил кулаком прямо в наглое, глумящееся лицо. Лок охнул и утер кровь.

— Ещё? — спросил Скальд. Лок молчал. — Ещё?

— Достаточно, — раздраженно процедил Лок, сплевывая на пол два зуба. Не кулак, а тинталитовая болванка…

— Я воспитывался в приюте, — сообщил Скальд.

— Я запомню…

— Ты хотел убить мальчика. Почему?

— Я весь в долгах…

— Таоны и мальчик — что ты знаешь про это?

— Им тоже нужно было убить мальчишку.

— Почему тогда они просто не взорвали его вместе с кораблем? Зачем отправили на Землю?

— Я должен был сделать это раньше, чем они. Мне нужно было раньше. А им позже.

— Что ты несешь? — раздраженно спросил Скальд. — Сам-то понимаешь что-нибудь?

Лок пожал плечами.

— Да, я и сам не понимаю. Но мне сказали, что мне и не нужно ничего понимать, нужно просто выполнить работу. На мне висит долг в пятнадцать миллионов галактических кредиток… Вы эту сумму представляете себе? За такие долги даже не убивают, придумают что-нибудь похуже. — Он подавленно помолчал. — Спросите сами про все эти тонкости — что там произошло на "Росе" — у вашего друга, — обратился он к Тики, который все это время стоял в стороне и молчал. — Как он себя называет? Дизи? Кстати, вам известно, что индекс интеллекта таонов — двенадцать?

— Не может быть. Индекс моего отца был пять, — сказал Тики.

— Я и говорю — мы для них умственно отсталые.

— С какой стати мы должны тебе верить? — спросил Скальд.

— А зачем мне врать?

— Не знаю. Так почему ты это сказал? Про индекс?

— Я жить хочу. Разве вы до сих пор не поняли? Мы все цыплята в когтях ястреба. В играх с таонами нам не победить никогда. Когда их ребенок достигает определенного возраста, он считается взрослым и действует наравне со стаей.

— Со стаей?

Лок вздохнул.

— Они зациклены на этом. Все делают ради общих интересов.

Скальд посмотрел на Тики.

— Ему уже тринадцать, — сказал тот. — Я сам поздравил его с этим днем.

Лок невесело хохотнул.

— Ну, и что? — с вызовом сказал Скальд. — Что дальше?

— Что дальше… Им нужно было оттянуть его смерть, вот они и отправили Дизи с ним, чтобы тот его охранял до поры до времени, а потом, в нужный момент…

— Заткнись, — с ненавистью сказал Скальд. Тики отвернулся и заплакал.

Лока передернуло.

— А я здесь при чем? — злобно закричал он. — При чем здесь я?!..

— Присутствие четвертого лица ощущается всё время, Александр. Если мы примем версию Лока в расчет — а ею не стоит пренебрегать! — многое становится понятным. — Скальд говорил очень уверенно, и его тон успокаивающе действовал на Тики. — Он сказал, они отправили Дизи с Юни. Они — это, конечно, не ваш отец. Стало быть, это Хеб. Я подозревал его. Слишком многое сходилось. Кто-то взорвал "Росу", проследовал за вами на Землю и взорвал ваш модуль, внушив перед этим мысль о вашем преследовании.

— Зачем?

— Лок уже ответил — чтобы охранять мальчика до поры до времени. Чтобы спрятать его на Земле. Потом Хеб наблюдал за вами издалека. Чтобы вы не улетели обратно на Вансею, взорвал корабль в Зеленой долине. Наверное, он даже не ожидал, что вас понесет к нидам — безоружных, но отважных… э-э… юношей… Не сомневаюсь, это была ваша идея, Александр.

— У нас не было выхода. Но если бы не способность Дизи создавать вокруг нас защитное поле, экранирующее наши мысли, ниды раскусили бы нас в два счета и прибили во избежание лишних неприятностей. Никогда не забуду, как Дизи превратился в мышонка.

— Зачем?

— Чтобы сконцентрировать их взгляды. Ниды все уставились на мышь, Дизи шарахнул по ним гипнозом, и они перестали нас видеть. Он им просто приказал: вы не видите нас.

Скальд покачал головой.

— Это всё было на грани такого риска.

— Но это сработало. Кстати, он научил меня, как защищаться от чужого вмешательства в свою психику. Правда, речь шла конкретно о таонах.

— Ну-ка…

— Если вы опасаетесь, что кто-то может прочесть ваши мысли, нужно представить себя накрытым прозрачным, но очень прочным материалом. Я лично, когда вижу Лотис, всё время "сижу" в полипластовой бутылке…

— И что она?

— Она всегда очень недовольна. Потом, если она особенно настойчиво смотрит мне в глаза, я вместо ее лица вижу размытое пятно. Ох, она злится на Дизи за это… — Тики помрачнел. — Вы верите Локу, Скальд? Неужели Дизи может причинить Рики какое-то зло?..

— Не нужно торопиться с выводами. Кстати, тот модуль на Луне тоже мог быть модулем Хеба, а значит, аппаратом с "Росы".

— Не исключено. Я всех модулей не видел, но маскировка — это обычное дело, обязательный элемент жизни экипажей Галактического совета. Мне плохо, Скальд… Я словно разваливаюсь на части…

— Я вас понимаю… Вы очень смелый, Александр, вы уже многое знаете о жизни… Надо перетерпеть… — Скальд уговаривал мальчика, понимая, как тому сейчас тяжело.

— Но это не мой отец… следит за нами?.. — вдруг спросил Тики с затаённой надеждой. На глаза у него навернулись слёзы.

— Это не ваш отец, Александр, — тихо сказал Скальд. — Примите это как судьбу. Я уверен, что однажды вы узнаете всё, что там случилось.

6.

Лотис сразу почувствовала присутствие в замке постороннего. Чужое сознание было агрессивным, наглым, а его мысли дурно пахли. Это, без сомнения, тот, кто разрушил южную башню. Кавис не посмела бы. Кто тогда?

Она пошла к Александру, у него находился незнакомый молодой мужчина. Александр, правда, с очень недовольным видом, но познакомил их и несколько раз спросил, знает ли она, где сейчас Дизи. Лотис, конечно, сказала, что нет. Александр всегда скрывал от нее свои мысли, а уж она от него — тем более.

Мужчина, назвавшийся Скальдом, смотрел на нее во все глаза. Она быстро проанализировала поток исходящих от него чувств. Самым сильным было восхищение, но не перед её внешним обликом — красота к Лотис возвращалась медленно — это был восторг перед тем внутренним, что составляло её естество. Он знал, кто она такая, и это его не пугало. Она расслабилась. Ей захотелось поговорить со Скальдом, но Александр дал понять, что очень занят и собирается вместе с гостем отбыть. Она простилась и пошла по замку.

Вернулся с прогулки Властислав со своими детьми. Она не хотела с ним встречаться. Не сейчас. Он узнает о Тисе позже, когда дело будет сделано, а то еще помешает…Чужое сознание стучало в висках, беспокоило.

Ли… вдруг услышала она. Потом сразу — Пула… Её обожгло. Пула была одной из них, а Ли был братом Пулы.

Лотис быстрым шагом пошла навстречу всё усиливающемуся злобствованию, распространяющему в пространстве свои мерзкие флюиды.

Незнакомец находился в комнате под кладовыми. Поток самых отвратительных мыслей, хлынувших из-за железной двери, ужаснул Лотис своей злобой. Она стояла и слушала — как он вспоминает, как прокручивает в памяти все последние события, приведшие его к такому провальному финалу, как мечется его мысль в поисках выхода.

Вансея… Ли… Пула… крысиные бега… Скальд, Скальд… Иштван… Лоренцо… Даррад… Скальд, мерзавец, дрянь… Ли, ублюдок… Один выход, только один — он должен найти — Лотис вздрогнула — Кавис… Только этим он поправит свои дела, да! Он найдёт Кавис, чтобы на блюдечке доставить это нечто своим хозяевам, и тогда ему простят все его долги и промахи. Что такое Кавис, он не знает сам, но эти мерзкие таоны боятся Кавис, как огня, что ж, чудесно, он добудет Кавис, и все таоны будут у него вот где…

Лотис оскалилась. Он хочет найти Кавис. Замечательно. Такой негодяй, как Септим Лок, не заслужил смерти. Он заслужил только Кавис, самую страшную из зол. Пула, надо было бросить Ли, это ничтожество, вычеркнуть его из своей жизни, он всё равно не состоялся бы — трусливый, как все мужчины. Что такое родство? Цепи, мешающие правильно мыслить и действовать. Милая, надо было бежать, бежать без оглядки, с горьким сожалением сказала Лотис. Не ждать, не бороться за него! Как жаль…

Она толкнулась в дверь, та была, конечно, заперта. Лотис взяла в руки огромный железный замок, подержала в ладонях, пошептала — замок сделался мягким, как воск. Она разломила дужку, открыла дверь и вошла. Длинный худой мужчина сидел в кресле. Ей хотелось поскорее закончить это неприятное дело.

— Ты хотел найти Кавис, — безо всяких объяснений сказала она. Пойдём.

Он вскочил, радуясь удаче, поверив сразу этой незнакомой женщине своей счастливой судьбе. Незаметно выйти из замка не составило труда. Она привыкла ходить очень быстро, Лок задыхался, но не отставал — так торопился навстречу своему счастью. Она оставила его в заснеженном лесу за рекой, на поляне, велев всё время громко повторять вслух: "Кавис!" И исчезла.

Его не нужно было упрашивать, он сделал всё, как нужно. Не прошло и двух минут, как зашевелились деревья у кромки поляны. Кто-то пробирался сквозь валежник. Секунда, и перед Локом возникла мерзкая скособоченная старуха, голова которой от тяжести свешивалась то на один, то на другой бок. Вся перекошенная, одетая в какие-то вонючие лохмотья, она вприпрыжку приблизилась к изумленному Локу и, приплясывая в непонятном воодушевлении, обошла его кругом. Босыми ногами она топтала снег и радостно бормотала себе под нос.

— Что за чёрт? — удивился Лок. — Что тебе нужно? Что такое? — Он не мог найти слов.

— Ты звал меня. Я пришла, — засмеялась старуха. — Ах ты, дурачок. Видала дурачков, но такого — впервые.

— Пошла вон, карга! Я тебя! — Он затрясся от разочарования и замахнулся на нее кулаком.

Старуха прищурилась, мгновенно выросла над ним, став выше в три раза, раскрыла рот с гнилыми черными зубами, наклонилась и откусила ему голову.

Сначала он подумал, что ослеп. Неужели старуха выгрызла ему глаза?! Но боли не было, и это немного успокоило его. Он хотел ощупать руками лицо оказалось, что у него нет рук. Он их не чувствовал, как и ноги… как голову… как всё тело… Но если он ощущает этот зверский холод, значит, тело должно быть? Должно, но его не было. Была ночь, ледяная стужа и его нелепые грустные мысли.

Он привык действовать и попробовал двигаться. Это вроде получилось. Ничего вокруг не переменилось, но возникло ощущение движения. Ровная чернота, возможно, пустота и жуткая тишина. Просто страсть, как тихо вокруг…

Он стал вспоминать и отчетливо вспомнил бабкино лицо. Что за уродина… Разинула пасть, бросилась на него, а он даже не успел ничего сообразить. Это ведь она, ужаснулся он вдруг, это она заперла его сюда, старая сволочь… Кто ей разрешил? Как она посмела?!

— Кавис! — крикнул он, и не услышал себя. — Я замерзаю! Мне холодно! Прекрати это!

Что-то случилось вокруг, ощутилось какое-то шевеление, слабые вздохи, томление, словно он кого-то потревожил своим криком. Он замер, боясь спугнуть этого неизвестного, невидимого, неслышного кого-то, но уже такого желанного. Но новое ощущение тут же ушло. Он снова был одиноким и заброшенным.

— Я здесь! — в панике закричал он, задвигался, переместился в пустоте.

Он шевелился медленно, хотя старался изо всех сил. Он пробовал соизмерить время, которое затратил на свои перемещения, но здесь, как в кошмарном сне, оно было так растянуто, что нельзя было понять, неделя прошла или год…

Ничего по-прежнему не было видно. Но откуда тогда пришло это чувство, что он находится на обрыве реки, сумрачной и печальной? Одинокий заброшенный сарай, заставленный кроватями. Душная, непроницаемая ночь. Он летает над кроватями, никого не видя и одновременно ощущая присутствие множества тех существ, частью и подобием которых сейчас являлся…Они были, были — тяжкие, но неслышные стоны и вздохи! И их горечь он понимал, как свои собственные, потому что испытывал тот же страх и ужас, что и они.

Мама, вдруг сказал он давно забытое слово и понял, кого он здесь искал, у кого просил защиты. Она спасёт его от старухи. Кому он ещё был когда-нибудь нужен? Кто любил его? Только она. Мама!

Ночь вокруг продолжала ворочаться, вздыхать, мучиться. Он летал над кроватями, пытаясь хоть что-то разглядеть, склоняясь над ними и отшатываясь в необъяснимом страхе. Как она выглядит, его мама? Он не помнил. Он словно давно растратил что-то невосполнимое, без чего сейчас не мог существовать…

Это безумие, понял он. Так люди сходят с ума. Но скоро этот кошмар кончится. Его вылечат, и он снова увидит свет. Надо подождать. Он перестал перемещаться, затаился и ждал очень долго, ждал, собрав все свои силы, скрепившись, уговаривая себя потерпеть. Но всё оставалось по-прежнему. Ему стало страшно так, как никогда в жизни. Он понял наконец, почему у него нет тела, почему ни у кого нет тела, почему он может только летать — потому что он сейчас — душа… просто душа… без тела…

Он закричал и заплакал. Другие души вокруг зашевелились — наверное, тоже плакали и кричали, но видеть других, разговаривать им было не дано. Старуха с большой головой отняла у них эту возможность, это право, потребность… Я люблю вас, сказал он — то, что раньше никогда, никому не говорил и не сказал бы, хоть режь, настолько он не подозревал о наличии подобных чувств. Я так вас люблю — как мать — своё дитя, как дитя — мать; я понимаю вас, знаю, как вам плохо, холодно… Я хочу видеть вас, говорить с вами, я выслушаю всё, что вы мне скажете, — с радостью, с огромным желанием, я так хочу сделать вам что-нибудь очень хорошее!

Души рядом шевелились — несчастные, глупые, родные, попавшиеся в жуткую ловушку, из которой не выбраться. И это будет длиться… — он напрягся, пытаясь уловить ответ, исходящий неизвестно от кого, впитать знание, разлитое вокруг и уже доступное всем, кроме него самого, и понял это будет длиться ВЕЧНО. Вечно…

Кавис, заплакал он, пожалей… сделай так, чтобы кончилась эта мука, эта тоска одиночества, беспросветность и бессмысленность скитаний в ледяной бездне, верни меня к людям, и я скажу им, как они мне дороги, как нужны! Ты видишь, я стал другим! Я снова — как ребенок, ещё не успевший обозлиться на жизнь, на людей…

…Любовь к ним, презираемым раньше, переполняла его, но именно сейчас он не мог ее выразить, явить, подарить. Тягостнее, мучительнее этого одиночества не было ничего. И эта беда душила его своей огромностью.

7.

— Не волнуйтесь так, — говорил Скальд. Тики не отвечал.

Молчаливая печаль царила над хмурым лесом, погруженным в вечерний сумрак и выбеленным ранней зимой. Просека, по которой они пробирались, вся была изрыта ухабами, засыпанными снегом. Жалобное бормотание какой-то ночной птицы усиливало ощущение тревоги, и Тики всё прибавлял шагу. Ослеплённая светом его фонарика, с ветки вдруг тяжело взлетела сова и пролетела низко, коснувшись его головы своими мягкими крыльями. Вскоре впереди зачернела между деревьями знакомая избушка, озарённая слабым сиянием догорающего костра.

Сергей сидел спиной к ним, как-то странно скорчившись, и не отрываясь смотрел на тлеющие угли. Тики приветственно похлопал его по плечу. Сергей обернулся.

— Наконец ты появился, — обрадовавшись, сказал он и встал. — Уже три дня жду. Обещал ведь раньше прилететь.

— Дела задержали, извини, — озабоченно морща лоб, сказал Тики. — Где Рики?

— События тут у меня произошли… Надо всё по порядку. Садитесь оба, чего стоять… — Охотник показал на кучу лапника у костра.

Скальд протянул ему руку:

— Скальд.

— Сергей, — сказал в свою очередь охотник и крепко пожал Скальду руку.

— Так что случилось? — нетерпеливо спросил Тики, когда они уселись.

— Три дня назад вдруг пришел ко мне твой дружок, Дизи. Поболтал с Рики, оба весёлые были. Малец-то грустил сильно всё это время… То вроде ничего настроение, а то задумается и смотрит на сосны. Что такое, спрашиваю — неопределенно как-то пожмет плечами и молчит. Ну вот. А как Дизи пришел, повеселел. У меня тоже камень с души. Больно жалко было парнишку…

— А что такое? — спросил Скальд.

— Да не место ему здесь! Что тут интересного для него? Вроде как повинность отбывал…

— Дальше, — прервал его Тики.

— Поговорили они, Дизи прощаться стал со мной, наклонился и говорит… — Сергей прикурил от горящей ветки. Он заметно волновался. — Говорит, волк по округе бродит, черный, здоровый, приготовь, Сергей, своё ружье и карауль мальчишку, глаз с него не спускай. Куда он, туда и ты, следом ходи, как ниточка за иголочкой. И ушёл. — Сергей нервно затянулся. — Встревожил он меня сильно. Взгляд у него был… не знаю… всё у меня в душе перевернулось от этого взгляда… Эх, хороший парнишка, этот твой Дизи…

— Что ты причитаешь? — хрипло сказал Тики. — Дальше рассказывай. Чего мучаешь?

— Вечер настал. Мы уже спать легли. А я не сплю — не идёт сон, тревожно. Вдруг Рики потихоньку встаёт и шасть к двери. Я следом, схватил его за полу: куда?! Сейчас, говорит, на луну посмотрю. — Сергей ругнулся. Ночь темная, хоть глаз выколи, говорю, какая луна? Спи! Нет, говорит, сейчас луна выйдет. Я в окно взглянул — точно, луна в тучах засияла. Я скорей полушубок накинул, ружье схватил, выскочил за ним. А он уже по краю поляны идет, еле ноги переставляет…

Тики прищурил глаза. Скальд внимательно слушал Сергея. — Я бегом к нему, на ходу передернул затвор. И всё так медленно происходит, прямо замедленное кино… А сам я будто бы делаю всё очень быстро. Так бывает?

— Бывает, — кивнул Тики. — Ты говори.

— Рики идет, навстречу ему из кустов громадный волк… Ёлки-моталки, в первый раз такого видел! Наперерез волку кинулся маленький волчонок, раза в четыре меньше. Тот на лету ему горло перекусил… Как былинку, отшвырнул и изготовился прыгнуть на Рики… — Тики тяжело задышал. Ему стало плохо. — Я ему влепил прямо в лоб, в его белую отметину. — Сергей вытер испарину на лбу. — Закопал уже.

— А Рики где? — спросил Скальд, подавшись всем телом к Сергею.

Сергей хлопнул себя по колену.

— Исчез! На моих глазах прямо. Видел, что к волчонку подбежал, склонился над ним, а потом я подходил к волку, проверял, дышит или нет, глаза поднял — нет его нигде! Волк лежит, чуть дальше волчонок лежит, а Рики нет… Два дня хожу по тайге, ищу, кричу — нет его. Но почему-то такое чувство у меня, что ничего плохого с ним не случилось. Сегодня я во сне его видел, Рики. Говорит, — Сергей смущенно улыбнулся, — спасибо тебе… всё нормально…

— Что ж тут нормального? — сказал Тики, еле сдерживая слезы. — Что тут нормального?! — Скальд обнял его за плечи. Тики не выдержал и заплакал.

— Ну, пореви немного, это можно, — сочувственно сказал Сергей. Только я точно знаю — с Рики всё хорошо, и ты меня не переубедишь. Я, брат, охотник, я в тайге живу, у меня интуиция развита — нельзя без неё. Я опасность чую за версту, а уж когда хорошо всё — то хорошо, и точка. А парнишка поправится.

— Какой парнишка? — поднял голову Тики.

— Дизи, какой ещё. Я сначала сильно испугался, а теперь думаю — мало ли чудес на свете… Дизи-то волчонком оборачивался.

Тики вскочил на ноги.

— Он жив?!

— Конечно. А я что, не сказал разве? У меня в избушке лежит, я его лечу, как могу. — Сергей еле поспевал за бросившимся к избушке Тики. — Вот как жизнь распорядилась… Спас он меня от смерти, а теперь я его выхаживаю, — говорил на ходу Сергей Скальду. — Только он всё ещё без сознания… Ещё бы. Волчара проклятый горло перекусил… Но я ему впечатал свинца в башку…

…На столе слабо теплилась свеча, в её отсветах заострились черты измученного, бледного лица мальчика с белой повязкой на шее, лежащего на полатях. Тики, всхлипывая, пощупал ему лоб, потрогал прозрачные руки, лежащие поверх одеяла из пёстрых лоскутков.

— Как ты его лечишь? — спросил он шепотом у Сергея.

— Анализатор нашел в снегу, рядом с телом. Тот, которым он меня пользовал, осенью.

— Молодец…

— Только, по-моему, все лекарства уже кончились. Тут не лекарства нужны, тут мамка нужна… — озабоченно пробормотал Сергей.

— Мамка? Будет вам мамка… — сказал Тики, почему-то хмурясь. — Мы эту мамку из-под земли достанем.

Лотис слушала Александра и всё больше мрачнела. Когда Тики снова взглянул на нее, в первый момент даже оторопел, таким злым стало её лицо.

— Ты нужна ему, срочно, — заключил Тики.

— Трус… Какой он трус…

Презрение в её голосе возмутило мальчика.

— Кто трус? — спросил он. — Твой сын? — Лотис смотрела на Тики и не видела его, мысли её витали далеко. — Он хотел защитить Рики. Он своей жизни не пожалел.

Лотис неожиданно выкрикнула что-то на незнакомом Тики языке, нервно, со злостью.

— Не кричи на меня! — возмутился он. — Ты мать или нет?! Твой сын умирает! А ты стоишь тут и шипишь!

— Он должен был выполнить свой долг! — закричала Лотис. — Скажи, состоялся Прорыв или нет?!

— Что такое Прорыв?! Почему ты в первую очередь думаешь о каком-то там Прорыве, и в последнюю — о Дизи?

— Его зовут Грайн, — отчеканила Лотис. — Он давно должен забыть эту нелепую кличку и вспомнить наконец своё настоящее имя!

Они смотрели друг на друга с перекошенными от раздражения лицами. Наконец Тики сказал:

— Что, будем продолжать орать друг на друга или поможем ему? Если не хочешь, можешь оставаться. Я лечу туда.

— Я с тобой… — поколебавшись, произнесла Лотис. — Но если ты будешь вмешиваться…

— Я сам знаю, что нужно делать. Мне вашу мораль не понять, поэтому буду следовать своей.

…Чем ближе модуль приближался к нужному району, тем сильнее нервничала Лотис. За несколько секунд до посадки она вдруг решила покинуть модуль, а когда вышла, то стояла некоторое время, к чему-то прислушиваясь и глядя в ночное небо. Она даже раскинула в стороны руки и закрыла глаза. Тики хмуро наблюдал за ней. Когда женщина наконец повернулась к нему, у неё было лицо счастливого человека.

— Он молодец, — сказала она. — Мой мальчик… Умница… Мой дорогой Грайн…

— Что за телячьи нежности? — расслабляясь под напором этой непонятной радости, сказал Тики. Никогда еще он не видел Лотис такой оживленной. — Ты летишь или нет?

Лотис снова вошла в модуль, уселась в кресло.

— Давай, Федя, — скомандовал Тики. — Быстрее.

Фёдор, сидящий за пультом управления, кивнул, и модуль плавно взлетел.

— Он всё сделал правильно, — восхищённо говорила Лотис. Тики никогда не видел её такой радостной и оживлённой. — Как он рассчитал? Нет, это всё-таки был риск…

— Какой же тут мог быть расчёт? Он видел волка в округе, опасался, что волк нападет, поэтому оберегал Рики… Что ты так смотришь?.. Это был Дуй? — Тики вдруг пришла в голову мысль, которой он испугался. И Лотис успела её прочитать.

— Вот видишь, какой ты умный, Александр, — со странным выражением на лице сказала она, глядя в растерянные глаза Тики.

Он не нашелся, что ей ответить. Это она послала Дуя… Но всё закончилось хорошо, сказал Сергей, да и Скальд далёк от грустных мыслей… Но для кого хорошо? И что всё это значит?

— Лотис!

— Не надо, Александр… Не хочу ни о чём говорить. Ты сам сказал — у нас своя мораль. Тебе её понять трудно. Если всё-таки решишься мне поверить — у него всё хорошо. — Она отвернулась.

Лотис велела всем выйти из избушки и долго оставалась с Дизи наедине. Мужчины, поджидали её, сидя у костра. Сергей рассказывал Скальду о приёмах и способах охоты. Скальд, слушая о ловле животных капканами, смотрел на охотника так, будто не верил собственным ушам. Вопросов он почти не задавал.

— Сергей, тебя нужно с Властиславом познакомить, — морщась, сказал Тики. — Тот тоже любитель поохотиться. Однажды он мне начал рассказывать, как охотятся на уток, — не предупредив, что речь пойдет именно об охоте. Представьте себе, — говорил Тики, обращаясь к Скальду, — чудесное раннее утро: заря только начала разливаться, вокруг совершенно тихо, покойно… Озеро, подернутое голубой дымкой… Легкие порывы ветерка… Красота вокруг неописуемая! Властислав словом владеет, и я понял, в каком приподнятом настроении находились те, кто созерцал эти красоты… расслабился… — Тики вздохнул. — Закончилось всё тем, что они настреляли два мешка уток и с триумфом возвратились домой.

Сергей тут же собрался возразить, но из избушки вышла Лотис. Они поднялись ей навстречу.

— Пусть полежит здесь еще несколько дней, — как само собой разумеющееся, сказала она, обращаясь ни к кому и одновременно ко всем. Сейчас это место особенное… лечит… Где могила? — обратилась она к Сергею.

Они пошли по тропинке в заснеженный лес. Солнце уже встало и играло алыми бликами на сверкающем снегу. Под кустом на краю поляны, на которую они вскоре вышли, высился холмик, закиданный ветками. Лотис раскидала хворост, наступила одной ногой на могилу и прислушалась. Вдруг она сделала нетерпеливый жест рукой, приказывая мужчинам отойти, и встала на холмик. Даже издалека было видно, что земля у неё под ногами заходила ходуном, зашевелилась. Тики показалось, что из могилы раздался слабый вой… Он взглянул на Сергея и Скальда — они тоже встревоженно прислушивались.

— Лежи спокойно, — сказала Лотис. — Ты нашел своё место. Ты умер, Дуй, сослужив тем, кого презирал, последнюю службу. Это было самое удачное твоё деяние.

Больше Лотис не сказала ни слова. Она постояла, сосредоточенно глядя себе под ноги, и легким быстрым шагом пошла к модулю, оставленному в лесу.

— Ты уверена, что Дуй мёртв? — осторожно спросил Тики, когда модуль взлетел.

— Теперь мёртв. Волка-оборотня может убить только женщина, — со значением сказала Лотис и тут же с каким-то сомнением добавила: — Место теперь здесь больно хорошее… Вы разве не чувствуете? Я будто заново рождаюсь… столько сил прибавилось…

— Тогда не будем рисковать, — сказал Тики.

Модуль завис над поляной и выпустил тонкий луч, который выжег могилу зверя дотла…

8.

Она стояла рядом с чёрным камнем и уговаривала его, поглаживала, шептала одной ей слышные слова. Камень постепенно нагревался — и чем больше, тем сильнее таял вокруг него снег, поднимаясь к небу тонкими струйками пара. Короткий зимний день подходил к концу, и Лотис торопилась, стараясь точно попасть в необходимое время — чтобы пробуждение камня пришлось на последний закатный час.

— Подойди, Ана, — вдруг позвала Лотис. Ана подбежала к ней. — Твой отец хочет увидеть тебя. И Тиса… Положи обе руки сюда…

Ана обняла камень, приложившись щекой к его неровной поверхности. Из глубины каменного шара исходили теплые токи. Некая тонкая духовная связь, подобная той, какая бывает только между очень близкими, родными людьми, установилась между ней и камнем, и слёзы навернулись у Аны на глаза чёрный камень любил её… Это было странно, непонятно, но сила этой любви была важнее сомнений, и Ана растворилась в этом греющем чувстве, восстанавливающем ее нарушенное душевное равновесие, возвращая спокойствие, радость жить… Камень прощался с ней, но это была светлая печаль…

Ана отошла в сторону, где стояли Властислав с Яном, Тики, Скальд и, чуть поодаль, Сон.

Лотис продолжила свой разговор с камнем. Неожиданно он дрогнул, закачался, плавно подвинулся, освобождая вход в скалу, из которого вырвался сноп яркого света. С горы посыпались камни, взметнулась в воздух пыль. Камень откатился в сторону и продолжал нагреваться. По земле, совсем как весной, побежали ручьи, и, освобождаясь от шапок снега, стекающих с них потоками, заскрипели деревья. Ошалевшие птицы оглушительно кричали и кругами носились над лесом.

Густой, плотный туман окутал вошедших в пещеру, но свет внутри оказался мягким и постепенно гас, словно кто-то, заботясь о комфорте гостей, уменьшал его яркость. Не сразу они вышли по длинному коридору в природное углубление в скале, похожее на небольшое помещение. Посреди него стоял только каменный стол, чёрная крышка которого была испещрена какими-то письменами.

— Кто смелый? — с неожиданной теплотой в голосе спросила Лотис. Улыбка её была странной, загадочной. — Скальд!

Он встал, как она велела, положил обе руки на черную гладкую столешницу — и будто сразу очутился в другом мире или даже измерении, видя развернувшуюся вокруг картину изнутри, понимая и улавливая тысячи оттенков и смыслов происходящего. Это состояние он не мог сравнить с чем-либо ещё, и приобретенный им с годами жизненный опыт здесь совсем не пригождался. Скальд словно стал частью некой силы — благотворной, созидающей — и понял, что это сама планета открыла ему свой разум… Он тут же подчинился, доверившись её желаниям, и она рассказала ему о том, что сочла нужным…

Корабль собирался войти в гиперпространство. Ждали только ее приказа. Нужно побыстрее принять душ и пройти в защитный отсек. Еле держась на ногах от усталости, Альма уселась за туалетный столик, чтобы удалить грим.

Она чувствовала себя разбитой. На душе было муторно, так же муторно, как в прошлом году, когда ей чуть не ампутировали руку. На одной из периферийных планет она пожала руку человеку из толпы, встречающей ее. Через день рука опухла и начала чернеть. Она сказала врачам, что лучше умрет, чем позволит ее отрезать. Ее убеждали, показывали протез. Уставясь в стену, она отрицательно мотала головой. Руку спасли.

Альма жирно мазнула кремом по щеке и ватным тампоном принялась снимать грим. Хороша бы она была с протезом и с этим красивым лицом… Носик изящный, брови, как и положено, блестящие и чуть темнее длинных ресниц, губы пухлые, овал лица идеальный. Альма всхлипнула. Лицо высокого светловолосого мужчины все время стояло у нее перед глазами. Вы очень красивы, прекрасная незнакомка. Вы необычайно умны, господин Икс. Еще я храбр и удачлив. Я найду вас…

— Цвета небесной лазури… — глотая слезы, прошептала она и отвернулась, чтобы не видеть в зеркале свое голубое лицо…

Лотис тронула за рукав Скальда, чтобы вывести его из задумчивости.

— По-моему, это даже красиво, — вдруг сказал он ей и улыбнулся.

— Ана, — позвала Лотис.

Свадебная процессия медленно пробиралась по горной дороге. Кони храпели на скользких поворотах, пугались пропастей, зияющих под ногами, и требовалось немало усилий, чтобы удерживать их под порывами ледяного ветра. Снежная крошка секла лица, люди были совершенно измучены.

Далибор ехал впереди, мрачный, как холодные скалы, громоздящиеся вокруг. Разум вернулся к нему — для того, чтобы вновь продолжились его мучения, и для того, чтобы он узнал: его невеста требует провести свадебный обряд в красивейшем из её замков, построенном на самой высокой горе страны. В этом была вся Дора — у неё всё должно было быть самое-самое…

Путь к месту бракосочетания занял у отряда Далибора целый месяц. Приближённые со страхом замечали, что день ото дня король становится всё оживлённее. К счастью, это не было похоже на возвращение безумия, но приступы его внезапной весёлости продолжали пугать окружающих.

Изматывающий путь в горах заканчивался. Петляющая дорога наконец привела к замку, вырубленному в скале, в самое поднебесье, и на последнем ее витке жениха встречала нарядно одетая, шумная пешая и конная толпа. О приближении отряда Далибора Доре донесли, конечно, заранее. Едва из-за поворота показались первые всадники, из встречающей толпы послышались приветственные крики. Дора, радостная, взволнованная, в шубе из горностая, на прекрасном белом коне, находилась в самом центре внимания и величественно отдавала приказы, упиваясь своей властью и своим счастьем… Её некрасивое смуглое личико раскраснелось, черные глаза лихорадочно сверкали.

Далибор увидел её и сразу помахал ей рукой. Она вспыхнула, затрепетала, пришпорила коня и полетела к нему. Подъехав, она всмотрелась в его осунувшееся лицо, но взгляд у короля был ясным, ничем не омрачённым, и Дора радостно засмеялась. Их кони заплясали рядом. Ей не терпелось прикоснуться к нему, и схватив Далибора за руки, она то прижималась к его груди, то поглаживала мех плаща, и всё время призывно смеялась, запрокидывая кудрявую голову.

Король спешился, взглядом приглашая её сделать то же самое. Он не сводил с неё глаз, и это пьянило её сильнее самого крепкого вина. Никого не замечая вокруг, они отошли к краю дороги, к самой кромке, обрывающейся в пропасть. Далибор окинул взором хмурые горы с шапками облаков, ставшими теперь такими близкими, с каким-то облегчением глубоко вздохнул всей грудью и повернулся к невесте.

— Где Ана? — вдруг спросил он.

Ничто не изменилось в его лице, оно по-прежнему оставалось безмятежным, как у ребёнка, но Дора сразу насторожилась.

— Аны нет, — с вызовом глядя на короля, дерзко ответила она. — Больше она нам не помешает.

Далибор кивнул. Она не знала, о чем он подумал, но он явно не расстроился от такого известия, напротив, ей даже показалось, что он повеселел. Или новость не оказалась для него новостью, хотя Дора и запретила всем говорить о том, что Ана умерла — до поры до времени. Пока королева не выйдет замуж за своего короля…

Далибор улыбнулся и протянул к Доре руки. Она резво прыгнула ему в объятия и принялась целовать в губы жадными, быстрыми, как укусы змеи, поцелуями. Он поднял ее на руки, покачнулся. Дора кокетливо засмеялась и погрозила ему пальчиком:

— Счастье твоей родины — в твоих руках… Держи его покрепче! Далибор тоже засмеялся, громко и легко — словно узник, который неожиданно обрел свободу.

Дора счастливо прижалась щекой к его щеке, потом отстранилась, чтобы посмотреть в его красивые голубые глаза, капризно сморщила носик и прошептала:

— Когда же мы отправимся в свадебное путешествие?

— Прямо сейчас, — улыбаясь, сказал король и прыгнул в пропасть.

Все случилось так быстро, что нарядной толпе оставалось только потрясённо слушать, как король, падая, заходился от безумного хохота, а его невеста в ужасе визжала. И эти леденящие душу звуки, многократно повторенные эхом, еще долго стояли у всех в ушах…

…Ана плакала, уткнувшись Яну в плечо. Он не видел того, что увидела она, но понимал, что не может помочь ничем — только этим молчаливым сочувствием… Властислав хмуро стоял рядом и тоже молчал. Его девочка, всегда такая смелая и сдержанная, начала плакать сразу, как только прикоснулась к чёрным письменам. Что же вызвало столь сильное горе? Не иначе, любовь, она, негодница, с тоской понял Властислав. Как защитить своих детей от страданий, когда дело касается чувств, с которыми в принципе невозможно бороться? Никак. Остается только уповать на всемогущую силу Времени…

Сон стоял особняком от людей и исподтишка наблюдал за ними. Он слышал некоторые их мысли и пытался разобраться в своих собственных. Больше всего его сейчас волновал последний разговор с Александром — тот требовал, чтобы ниды, покидая Землю, вернее, свой параллельный Земле мир, оставили людям две трети зоопарка. Сама мысль об этом отравляла Сону всё существование. Он мучился в поисках правильного ответа, призвал на помощь всех своих друзей и советников, но окончательное решение ещё не вызрело в нём, и он ни на секунду не забывал об этой большой беде, к которой подталкивал его Александр. Ниды — собиратели, а люди — разрушители, варвары… Они, не дрогнув, вмиг растащат, бездумно уничтожат, с бешеной энергией истребят то, что его народ собирал и берёг тысячелетиями… Сон сжал кулаки. Нет, никто не убедит его в обратном!

Почему это Лотис обернулась и посмотрела на него? Неужели слышит его мысли? А её собственное сознание наглухо закрыто для Сона… Опять обернулась, махнула рукой… Да она зовёт его! Это она настояла, чтобы Александр обязательно пригласил его с собой в это странное место.

Сон не ждал от встречи с чем-то непонятным особых открытий, так как давно понял, что люди могут потрясти его только степенью своей дикости. Он пришел сюда только потому, что перед женщиной, называющей себя Лотис, не желая признаваться себе самому, испытывал какой-то незнакомый прежде, странный трепет — как перед равной, древней и разумной силой…

Можно было спуститься позавтракать в столовую, но Ниви хотелось перед долгой вахтой еще немного поваляться в постели. Она протянула руку, сорвала лист салата, растущего в контейнере прямо в ее каюте, свернула его трубочкой и наполнила сырной массой из тюбика быстрых завтраков. Это было любимое лакомство Саны, и когда Ниви ела салат с сыром, задорное лицо дочери сразу вставало перед ней. Сана была такой же смешливой и добродушной, как и мать. Они были верными подругами — Ниви, офицер галактической патрульной службы, и десятилетняя Сана, учащаяся восьмой младшей школы для одаренных детей на Праде.

Ниви доела хрустящий лист салата и натянула на голое тело сине-зеленую форму из мягкой ткани. Сотрудники патруля называли ее второй кожей, без нее в аварийной ситуации было просто не выжить. Аптечку, датчики, сигнализирующие о состоянии здоровья патрульного, оружие, приборы слежения, записи и связи с базовым кораблем — все это вмещал в себя четырехкилограммовый облегающий комбинезон. Ниви поправила фотографию улыбающейся дочери в рамке на стене, нежно прикоснулась рукой к ее светлым волосам, подмигнула и, мурлыча песенку, отправилась на дежурство.

Через восемь минут она уже была на месте, в операторской, одном из семнадцати отсеков патрульного корабля третьего класса "Око", принадлежащего галактической службе надзора. Корабли этого ранга беспрепятственно бороздили галактику, сообразуясь только со своими собственными планами и подчиняясь исключительно Галактическому Совету. Обследование третьей планеты от звезды в этом секторе заканчивалось. По графику работ, предстояло провести еще несколько облетов. Карты были устаревшими, Ниви должна была составить новые, отражающие динамику колебаний границ сосуществующих миров в районе, охватывающем целых четыре сектора. Это была нелегкая работа, поэтому ее поручили ей как одному из самых опытных патрульных.

Ниви получила у оператора контрольное задание и отправилась к своему модулю, в четвертый отсек. Через несколько минут от огромной тени "Ока" отделилась маленькая серебристая пчела и устремилась к голубой планете, закрывающей собой половину черного неба. Вскоре пчела уже нырнула в верхние слои атмосферы и на автопилоте начала движение по условной линии, нанесенной на карту четыреста лет назад, во время последнего посещения планеты галактическим патрулем.

Согласно показаниям приборов, граница между основным и третьим параллельными мирами в первом секторе оказалась заметно искаженной. По запросу Ниви, компьютер указал причину: изменение геомагнитного поля планеты и техногенное воздействие неизвестного происхождения. Ниви насторожилась. Она быстро нашла в каталоге нужные сведения об исследуемом мире.

Он принадлежал нидам, расе, чьи научные возможности, без сомнения, позволяли расширить границы выхода на Землю, но в прогнозе развития событий, составленном последним патрулем, говорилось о технической беспомощности нидов и о том, что пока нет необходимости ставить дополнительную защиту вокруг их мира. Ниви захотелось взглянуть на этих хитрюг. Они оказались высокорослыми, волосатыми, с прекрасно развитыми конечностями… Тьфу ты, с развитыми конечностями, одернула она себя. Это же не обезьяны, хотя и похожи… Так-так, значит, манит назад, на широкие просторы… Не повезло с параллельным миром?

Она задала компьютеру психофизические параметры нидов и решила облететь границу первого сектора еще раз, чтобы составить карту их проникновений на территорию землян. Неожиданно модуль завис над заснеженными пиками гор — компьютер остановил работу автопилота и потребовал сообщить причину возникновения данного решения. Ниви подумала и ответила: потенциальная угроза для землян со стороны нидов. Решение данной задачи влечет за собой не предусмотренный контрольным заданием расход энергии, парировал компьютер и через несколько секунд выдал расчетную цифру, ужаснувшую Ниви.

— Каково возможное решение? — после минутного колебания спросила она машину.

— Предлагаю сузить задачу и ограничить ее изучением двух индивидуальных случаев проникновения в параллельный мир, — пришел мгновенный ответ.

Ниви подумала, что это, действительно, успокоит ее совесть, а с другой стороны, можно ведь рекомендовать немедленный контроль за деятельностью нидов… У аборигенов, как водится, полно проблем в собственном мире, и волнения из-за волосатых пришельцев, этих "снежных людей", им ни к чему. Она дала согласие, и через час загорелись две красные точки на карте облетаемого района.

Каждая точка обозначала особь, чьи параметры были введены в условия поиска. Пока приборы настраивались на увеличение объектов, Ниви пыталась представить себе этих непослушных инопланетных бродяг, так настойчиво, в обход решений Совета, проникавших в другой мир. Что они хотели там найти? Чем занимались?..

Пошла первая информация. Оба объекта неподвижны. Параметры первого объекта соответствуют размерам взрослой особи. Второй объект значительно меньше.

— Насколько меньше? — спросила Ниви. Ответ поставил ее в тупик.

— Это двухнедельный ребенок, — ответил компьютер.

Пришлось еще немного подождать, пока не появилась распечатка объектов. Ниви долго смотрела на изображение, пришедшее с подножия большого горного хребта, который отсюда, с ее модуля, выглядел грязно-коричневой изломанной линией, заляпанной белыми пятнами. На границе снегов, на камнях, прикрывая собой неподвижного детеныша, лежало рослое обезьяноподобное существо. Резкий ветер шевелил его окровавленную черную шерсть…

— Объект номер два жив, — вдруг сообщил компьютер. — Отмечено слабое биение сердца.

Ниви подалась вперед, к экрану. Детеныш шевельнулся, с трудом повернул головку и посмотрел прямо на Ниви. Взгляд его красноватых глаз был мутным и почти безжизненным. Он снова уткнулся в грудь мертвой матери, в его черных волосиках на голове тоже запеклась кровь. Ниви смотрела на этих существ и впервые в жизни не понимала, что чувствует. Инопланетные монстры… Вторжение не удалось…

База запросила результаты картографирования и потребовала срочно продолжить облет. Не глядя на нидов, Ниви выключила экран и повела модуль над вторым районом.

Весь следующий день она провела в архиве корабля, изучая достаточно скудную информацию о расе, называемой нидами. Теперь она знала о них и об их сумеречном мире все, что было известно Совету. Вечером она долго и бесцельно стояла под душем, а на ночь приняла снотворное.

… Модуль кружил над третьим районом. К ее удивлению, здесь граница между мирами сохранилась в неприкосновенности. Наверное, эти места не слишком удобны для проникновений, подумала Ниви, ведь граница проходит над самыми высокими пиками гор. Она закончила работу и развернулась для возвращения на базу. Над первым районом ее пальцы сами собой пробежались по клавиатуре компьютера, запрашивая снимок обнаруженных вчера существ.

…На том месте, где лежали тела, теперь высилась груда камней. Ниви смотрела, и в горле у нее стоял ком. Она отключила экран, потом включила снова и, не надеясь на удачу, ввела в машину условия поиска.

Оператор, контролирующий деятельность Ниви в полете, вызвал на срочную связь дежурного по операторскому отсеку. Тот незамедлительно появился, такой долговязый, что с трудом помещался на экране, и своими круглыми, как у филина, глазами воззрился на напарника Ниви. Тот помялся и сообщил:

— ЧП.

— Что такое?

— Посадка на грунт. Офицер Ниви Десс, табельный номер шесть два ноля.

— Сколько у нее треугольников? Я забыл.

— Два красных.

— И ты беспокоишься? Ниви — опытный патрульный. В чем дело?

— Машина дала запрет на посадку, так как цель посадки выходит за пределы компетенции патрульного…

— Слушай, Слава, — сердито сказал дежурный, — всем известна твоя медлительность, но сейчас это просто невыносимо. Ты можешь говорить быстрее? Цель!

Оператор щелкнул кнопкой.

…На дне глубокой ямы на окраине небольшого горного селения, скорчившись, лежал детеныш, покрытый чёрной шерстью. Заходящее солнце короткого осеннего дня бросало кровавые отсветы на сложенные из камней убогие жилища, полудиких собак, с лаем заглядывающих в яму, и людей со смуглыми лицами, одетых в подобие одежды из шкур животных, которые, насадив на копья куски сырого мяса, тыкали ими в лицо детеныша, громко разговаривали и смеялись.

— Детеныш нида? — приглядевшись, раздраженно спросил дежурный.

Оператор кивнул.

— Он умирает. Истощение, переохлаждение, потеря крови.

Дежурный чертыхнулся.

— Срочно вернуть.

— Это невозможно.

— Ты вроде сказал, машина не дала ей разрешения на посадку?..

— Ниви вмешалась в компьютерную сеть модуля и спровоцировала аварийную ситуацию. Через четыре минуты мы вообще потеряем ее из виду. Модуль уже садится. Мы там появимся только через час.

Дежурный раздул щеки. Вид у него был ошарашенный.

— Слава…

— Я сам в шоке, — мрачно сказал оператор. — Ниви не новичок. Она прекрасно знает, что последует за таким финтом. Самое мягкое наказание увольнение в штатские, работа на периферии… Помнишь Лесневского?

— Не понимаю, — забормотал дежурный. — Что же она делает? Что это такое?

— Материнский инстинкт, — сказал оператор. — Она поставила себе укол, чтобы вызвать лактацию.

— ?..

— Выработку молока в молочных железах.

Дежурный хрустнул пальцами.

— Послать два модуля, — сказал он после секундного раздумья. Подстраховать. Только бы она не применила оружие…

Солнце село за горами. Модуль, переведенный на ручное управление, безвольно опустился на неудобный и открытый постороннему взору склон и погасил огни.

Теперь Ниви не имела с ним никакой связи, но передвигалась уверенно благодаря приборам, вшитым в форму и выбиравшим самый короткий и удобный путь. Ей приходилось только смотреть себе под ноги, на светящийся пунктир, убегающий в темноту. Через десять минут быстрой ходьбы она оказалась у цели. Неподалеку, на краю поселения, горел костер. Возле него маячили две сгорбленные фигуры. Заслышав издали ее шаги, встревожились собаки, бродившие по округе. Ниви включила прибор, особыми частотами отпугивающий животных, и собаки, захлебнувшись лаем, тут же исчезли.

Яму Ниви нашла быстро. Встав на колени, она посветила в черную дыру. Ребенка там не было. Она поднялась и растерянно огляделась по сторонам. Без бортового компьютера, который она практически вывела из строя, ей не найти ребенка. Она не может ходить и заглядывать в жилища. Что же делать?

Она села на землю, чтобы ее случайно не заметили. Со стороны костра вдруг донесся взрыв хохота. Ниви включила прибор, усиливающий слышимость, и направила его на фигуры людей. Они явно чем-то забавлялись. Ниви до предела увеличила чувствительность прибора. Среди резких всхлипов полуживотного смеха, от которого содрогались люди, различался слабый задавленный стон. Ниви вскочила на ноги и, пригнувшись, побежала к костру. Теперь ей нужно быть осторожной. Ее задача — не убить.

На ходу она шлепнула рукой по левому предплечью, чтобы из гнезда выскочил "глазок", мини-камера, которая будет фиксировать все ее действия иначе изгнание из рядов патруля будет максимально быстрым и позорным. Крошечный шарик глазка завис прямо перед ней, словно набирая разбег, и полетел впереди.

…Ребенок лежал на земле у костра, спрятав лицо в руках, чтобы угли, которыми кидались в него люди, не попали ему в глаза. Иногда уголек застревал в шерсти и больно жёг кожу, ребенок плакал, всякий раз вызывая новый взрыв веселья у двоих мужчин, сидящих напротив него. Ниви бесшумно подошла и встала у них за спиной. Настроив акустический прибор на нужную частоту, она включила его, перешагнула через повалившихся на землю людей и склонилась над ребенком. В его затуманившихся глазах уже не было страха, только покорность и безразличие к собственной судьбе.

— Малыш… — позвала она, чтобы приободрить его, но он устало закрыл глаза.

Ниви подняла его на руки. Она была высокой и сильной, но уже через несколько шагов поняла, что не сможет его унести, он был не меньше двадцати килограммов, а местность — пересеченной.

Она включила гравипоплавок на своем комбинезоне. Рассчитанный только на ее вес, прибор запищал, предупреждая о перегрузке. Ниви опустила ребенка на землю и, помогая себе ножом, с большим трудом разогнула кольцо-поплавок на ремне, которым была опоясана. Примерив взглядом, она надела кольцо на бесчувственную мохнатую ручку и закрепила его около локтя. Держа под мышкой плывущего по воздуху ребенка, Ниви почти бегом добралась до полосы деревьев, темнеющей на краю селения, и устроилась под большим раскидистым деревом.

Первым делом анализатор из аптечки поставил малышу несколько уколов. Ребенок был слишком слаб, и Ниви боялась, что он не сможет принимать пищу. Но когда она приложила его к своей болезненно ноющей от любого прикосновения, совсем недавно наполнившейся молоком груди, он встрепенулся и принялся жадно сосать.

…Насытившись, Сана всегда долго лежала у нее на руках и серьезно смотрела на нее, словно пытаясь через мать оценить мир, в который пришла. Чего он стоит? Какой смысл в его существовании? Малыш, которого Ниви держала сейчас, уже знал, чего стоит этот мир. Ниви не испытывала гнева к людям из селения. Она не думала о своей нынешней роли посредника между мирами, о том, что будет с ней совсем скоро, когда их заберут и разлучат. Она улыбалась. Она кормила ребенка. Он доверчиво прильнул к ее груди маленький волосатый детеныш… грозный инопланетный монстр, проникший в мир людей, чтобы посмотреть на солнце…

Ребенок наелся и заснул, уткнувшись лицом в ее большую теплую грудь. Неожиданно со стороны поселения раздались громкие воинственные крики и лай собак. Среди деревьев замелькал свет горящих факелов. Ниви сорвала свой личный маяк с комбинезона и вдела его в гравипоплавок, потом включила и тот, и другой и вскочила на ноги.

Выследив, люди взяли ее в кольцо. Они наступали со всех сторон, потрясая копьями. Их было много. Ниви успела снизу подтолкнуть проснувшегося ребенка. Он, как воздушный шарик, подлетел высоко вверх и, влекомый ветром, поплыл над тёмными деревьями. Там он был в безопасности. Патруль подберет его.

Она выхватила БК, висящий у неё на поясе, и отшвырнула оружие в сторону. Одновременно несколько копий вонзились в неё. Уже умирая, она с силой сдавила пальцами мочку правого уха, куда был вживлен передающий элемент, и на базу устремился самый печальный из всех сигналов службы патруля — "Забрать тело"…

— Сон! — Александр несколько раз обратился к нему, пока тот наконец очнулся.

Вождь отошел в сторону, уступив место Александру, — по-прежнему словно оглушённый, погружённый в мир новых, потрясших его чувств.

— Грайн, — тихо сказал Хеб.

Дизи сразу проснулся. Он понял, что Хеб опять уйдет, и ему нужно снова помогать. Нельзя сказать, что это нравилось Дизи, но перечить старшим было не в традициях их народа. Хеб положил свою горячую руку мальчику на лоб, тот сосредоточился, пульс у него стал учащенным, а у Хеба совсем пропал.

Хеб вышел из каюты и тихо прикрыл дверь.

— Вы отвлекаете меня от работы, господин Тугерао, — раздраженно сказал Александр Рыжий. — Говорите побыстрее. Я слушаю вас.

Он встал и подошел к клетке со щеглом, стоящей на подставке посреди рубки управления кораблем, откуда Александр всегда вел важные переговоры.

Щегол капризничал, отказывался клевать просо, которое Александр щедро подсыпал ему в кормушку, и беспокойно вертел своей яркой красно-черной головкой. Казалось, даже ему действовал на нервы этот нахальный Тугерао, седовласый офицер в военизированной форме организации, с которой мало кто отваживался спорить

— Господин Александр, не забывайте, что разговор с вами санкционирован "Нотой", — со снисходительной улыбкой сказал Тугерао. — Вы не просто проверите содержимое вашего сейфа, вы проделаете это на наших глазах — не отключая обзорных экранов.

Александр покраснел от гнева. Его красно-рыжие волосы запламенели ещё ярче, а щегол принялся яростно долбить клювом семена репейника.

— Как член Галактического Совета я обладаю неприкосновенностью.

— Частичной неприкосновенностью. — Офицер закурил и пустил струю дыма в экран, прямо в лицо повернувшемуся к нему Александру. — Мне дано право лишить вас этой совершенно излишней, на мой взгляд, привилегии, и я исполню это незамедлительно. — Он смачно, перекатывая во рту каждое слово, будто пробовал его на вкус, произнес стандартную формулу, превращавшую высокопоставленного чиновника в рядового гражданина Галактики. Рыжие брови Александра медленно поползли вверх. Закончив, Тугерао несколько мгновений наслаждался произведённым эффектом. — А сейчас вы пройдете в свой кабинет и вскроете сейф.

— Я не позволю рыться в своих бумагах, — теперь уже побледнев от бешенства, так, что с его круглого лица исчезли веснушки, сказал Александр. — И если вы ошиблись в своих… — он искал подходящее слово.

— Можете свои бумаги употребить по их прямому назначению, — вкладывая в слова оскорбительный смысл, неожиданно злобно сказал Тугерао. — Свои важные секреты про параллельные миры, которые всем давно известны, оставьте себе! Нам нужен ребенок, который прячется в вашем личном сейфе.

Никак не меньше десяти секунд Александр смотрел, как Тугерао пыхтит сигаретой.

— Кажется, я понял, в чем дело, вы больны, — с облегчением сказал он наконец. — Немедленно обратитесь к своему врачу. Извиняю вас за…за несдержанность.

— К сейфу! — рявкнул Тугерао.

Внезапно его побагровевшее лицо исчезло с экрана, вместо него возникло другое, встревоженное, но доброжелательное. Оно показалось Александру знакомым.

— Господин Александр, — быстро произнес мужчина, — я приношу свои извинения за грубость моего подчиненного. Он получит дисциплинарное взыскание.

Александр вспомнил этого типа. На Забаве тот обратился к нему с просьбой осмотреть багаж. Это был диктор "Зимы", ведомства, подчиненного "Ноте".

— Пять лет тюрьмы за неуважение к члену Галактического совета, потребовал Александр, снова усаживаясь в кресло перед дисплеем.

— Вы были лишены своей неприкосновенности, — с мягкой настойчивостью, в которой скользило явное желание найти компромисс, произнес диктор. — Мы просим вас о содействии, только и всего. В случае положительного результата…

— Что это значит? — перебил Александр.

— В вашем сейфе находится ребенок. Как только вы обнаружите его, то сразу развернёте "Росу" и отправитесь в район шестого посадочного кольца Забавы.

— Час от часу не легче, — пробормотал Александр. Он даже уже не мог сердиться на эти чертовы "Ноту", "Зиму" и иже с ними. — Вам не кажется чрезмерным не только ваше предположение о нахождении в моем сейфе ребенка, но и требование нарушить график моего следования?

— Ничуть.

— Мы уже в районе Большого перекрестка. Следуя моему приказу, экипаж приготовился к гиперскачку, почти вся команда находится в анабиозе, вы знаете, что не все легко переносят пространственно-временные смещения…

— Немедленно отмените гиперпереход!

Александр усмехнулся.

— Только в случае "положительного результата".

— Я не намерен шутить. Если вы откажетесь выполнить наши требования, я объявлю вас вне закона. "Роса" будет немедленно арестована С-патрулем до выяснения всех обстоятельств.

— Так, давайте покончим с этим, — раздраженно сказал Александр и поднялся. — Мне надоели пустые споры. Надеюсь, мой проход по коридору не требует фиксации камерами наблюдения?

Диктор кивнул. Глаза у него были настороженными.

Оставшись один, щегол доклевал всех мучных червей и муравьиных куколок, закусил кусочком яблока, попил водички и начал свой бравурный послеобеденный концерт. Он пел от души, звучно и радостно, до тех пор, пока не погас глазок в стене напротив пульта связи. Это означало, что наблюдение за происходящим в рубке отключено из-за отсутствия в ней людей.

Щегол спрыгнул с жердочки, поднял лапку, ловко просунул её через прутья клетки и скинул крючок на дверце. Птица выпорхнула наружу, и через мгновение превратилась в Хеба. Хеб откуда-то из пустоты извлёк неподвижного щегла, потормошил его и положил медленно приходящую в себя птичку в клетку. Потом подсыпал в кормушку семян овса и мягким пружинящим шагом вышел.

Мальчик лежал в сейфе, свернувшись калачиком, и сладко спал. Александр стоял и не мог отвести от него глаз. Диктор что-то кричал у него за спиной — Александр загораживал ему обзор. Спохватившись, он отошел, и диктор сразу замолчал. Они встретились глазами. У диктора был торжествующий, даже счастливый, вид.

— По, гиперпереход отменяется, — сказал Александр, связавшись с центральной рубкой. — Отбой…

— Есть отбой, — ровным голосом отозвался штурман.

— Новый курс — район шестого посадочного кольца Забавы.

— Слушаюсь.

— Благодарю вас, господин Александр, — с облегчением сказал диктор. Я ни минуты не сомневался в вашей порядочности. Пожалуйста, как можно дольше не тревожьте мальчика. Предупреждаю: никаких расспросов! Не пытайтесь что-либо выведать у него. Последствия могут быть просто непредсказуемыми… До встречи через шесть часов. — Экран погас.

Александра внезапно и беспричинно затошнило. Он подошел к сейфу и посмотрел на ребенка. На вид тому было лет семь, он по-прежнему лежал очень спокойно, словно его не беспокоили ни разговоры, ни яркий свет. У таких темноволосых малышей и глаза должны быть темными — черными или темно-карими…

А если это голограмма?.. Диктор даже не попросил проверить — настолько не сомневался в том, что мальчик живой… Александр осторожно прикоснулся рукой к голубой ткани комбинезона, в который был одет ребенок. Она была мягкой, и через неё шло тепло от горячего детского тельца. Хотя Александра не покидало ощущение ирреальности происходящего, он почувствовал странную нежность к этому незнакомому мальчонке, удравшему от спецслужб. Знал бы ты, какой переполох вызвал на Забаве, малыш, подумал Александр. Голубой комбинезон мальчика вдруг стал зелёным. Александр хмыкнул — одет по моде…

Тошнота снова подкатила к горлу, да так сильно, что потемнело в глазах. Он пошел к креслу и чуть не упал, вовремя ухватившись за край стола. Экран вспыхнул без разрешения — это мог быть только Бранд.

— Уже знаешь? — спросил его Александр, борясь с тошнотой.

Конечно, Бранд уже знал. И, как всегда, больше, чем он сам.

— Мы в гиперпереходе, — сообщил он. — Поэтому тебя так корёжит. — Сам он выглядел, как огурчик.

— Я отменил гипер… гипер… — Лицо у Александра стало зелёным, как комбинезон на ребенке.

— Сейчас выйдем из петли, тебе полегчает, — пообещал Бранд.

— Дай мне что-нибудь… от тошноты…

— Ты не беременная женщина, — спокойно сказал Бранд. — Вполне можно потерпеть. Если я тебе сейчас что-нибудь назначу, ты надолго потеряешь ясность ума, а в данный момент она нам с тобой просто необходима.

Бранд озабоченно посмотрел на часы. Он был веселым парнем, душой экипажа, и от него неизменно исходила волна уверенности и оптимизма. Официально он числился врачом, свои обязанности исполнял легко и профессионально. Вряд ли кто из членов команды подозревал о его тайной жизни.

— Через сорок две секунды тебе станет легче, — сказал он. — Пока приходишь в себя, слушай. Не успел ты проститься с диктором, "Роса" совершила скачок. По уверяет, что получил от тебя новый приказ. Ты якобы велел ему следовать намеченному графику и войти в гиперпространство. Не возражай, я и так знаю, что ты этого не делал, я ведь следил за твоим разговором… Самое интересное, что По не помнит, как именно ты отдавал приказ, — с экрана или по радиосвязи. Сам бледный, не в себе, сильно волнуется. Но упёрся, как бык, был приказ и всё!

— Волнуется он… Я ему башку оторву, — прохрипел Александр. — Опять заступил на вахту не выспавшимся! Когда мы уже уберем с корабля эти чертовы игровые автоматы?!

— Всё не так просто, — возразил Бранд. — Штурман вчера лег спать по расписанию, я проследил, вернее, приказал. Сразу после твоего разговора с диктором, когда ты пошел в свой кабинет, мой канал отметил слабое биополе, возникшее из ничего в рубке управления… — Александру явно становилось лучше. Он поднял голову и внимательно слушал Бранда. — Это непонятной природы биополе пульсировало, то появлялось, то исчезало. Мои приборы не среагировали на такое непривычное колебание, поэтому камера обзора включилась поздно, — пока там что-то где-то щелкнуло в электронных мозгах…

— Кого подозреваешь? — спросил Александр.

— Кого я могу подозревать, если я даже не понимаю, что это такое? озабоченно сказал Бранд, но Александру показалось, что он недоговаривает. Начались какие-то странности — дети в тинталовых сейфах, пульсирующие биополя, искаженные приказы… Смотри, он открыл глаза.

Глаза у мальчика действительно оказались черными. Он взглянул на мужчин и вежливо сказал ломающимся голоском:

— Здравствуйте…

— Пожалуйте! — не сдержав улыбки, весело сказал Бранд с экрана.

— Не бойся… — Хеб осторожно присел на край кровати.

Мальчик зевнул и улыбнулся.

— Я не боюсь. — Голос у него действительно был спокойным.

— Как тебя зовут?

— Юни.

Мальчик смотрел на Хеба ласково, успокаивающе, словно подбадривал. Глаза у него были огромными, черными, с длинными ресницами, но поражала не их красота, а взгляд — так смотрят старцы, отжившие жизнь. В этом взгляде было что-то отеческое, поддерживающее, окрыляющее. Хеб не отрываясь смотрел на малыша, а тот спокойно ждал, и Хеб понял, что у него на всё готов ответ. Это было невозможно, невероятно.

— Как меня зовут? — прошептал Хеб.

— Хеб.

— Где мой дом?

Он ответил тут же, без запинки, без всякого усилия выудив ответ неизвестно откуда, интерпретировав космический адрес Талулы-Тао и переведя его в параметры общепринятой галактической лоции. Хеб сразу взмок. Тщательно оберегаемая тайна нахождения их мира легко и просто раскрылась, произнесенная устами семилетнего ребенка…

— Тише! — побледнев, пробормотал Хеб. Он знал, что нейтрализовал все приборы слежения, принадлежащие Бранду, но все равно сердце у него тревожно заныло. — Пожалуйста, не говори никому этот адрес…

— Хорошо, — сразу согласился мальчик и сладко потянулся. Потом улыбнулся.

Хеб не мог отвести от него глаз. В этом хрупком, худеньком теле таился огонь, который с каждым днем разгорался все сильнее, который уже обнаружил себя и стал известен другим — не понимающим, что это такое, и не умеющим обращаться с ним, с этим светом, греющим, но не слепящим, с этой любовью ко всему и всем, бьющей через край. Хеб не мог ошибиться — незнакомый мальчик любил его, так, как не любил никто. Это он хотел защитить Хеба, помочь, уберечь от бед, — сам попавший в беду…

Еще мгновение назад Хебу хотелось погладить мальчика по голове, прикоснуться к мягким черным волосам, сейчас — встать перед ним на колени и плакать от радости, как в детстве, когда редкая и нечаянная, чужая ласка вызывала в душе мальчика-таона, воспитанного суровой матерью, безудержную бурю чувств, неистовую благодарность. Только сейчас эти чувства были стократ сильнее.

— Не плачь, — сказал мальчик.

— Не буду… Тебя отправят обратно, на Забаву…

Мальчик молчал. Он думал. Хеб тоже думал. Какая-то догадка возникла у него в голове, томительная своей очевидностью. Разве он никогда не слышал, какие формы может принимать та сила, которая закручивает в спирали галактики и для которой нет ничего невозможного, — даже возвращение из небытия давно умерших людей?..

— Кто ты? — задал Хеб вопрос, с которого вообще-то надо было начать.

— Юни.

— Ты знаешь, скажи! — начиная волноваться, потребовал Хеб. Он должен был как-то дать понять, что знает. — Не имя! Ты уже называл мне его.

Мальчик пожал плечами. Это было плохо, так плохо, что хуже некуда. Он знал всё, кроме самого главного, — кто он такой, и ничьи разъяснения ему не помогут, всё равно не поймет… Значит, до Прорыва еще далеко… Но тогда ясно, как день, что они погубят его, эти идиоты из спецслужб, эти самонадеянные, тупые солдафоны, не привыкшие к рефлексии, к размышлениям. Они предпочтут загубить чудо, но не дадут ему состояться, осуществиться, потому что не смогут даже и помыслить оставить его в покое, — чтобы он шел своим путем. Будут преследовать, терзать, пытаясь заставить служить им, но никогда не поймут, не оценят этого черноглазого маленького мальчика, умеющего то, чего не умеет никто. Он как лебедь среди куриц, прекрасная птица в силках… Это сравнение натолкнуло Хеба на новую мысль — последний всплеск надежды.

— Ты когда-нибудь видел мертвую птицу? — спросил он. — Может быть, она взлетела из твоих рук? Вспомни!

Мальчик покачал головой. Расспросы Хеба гасили блеск его черных глаз.

Силы небесные, помогите мне, попросил Хеб. Почему я?! Зачем я, а не кто-то другой? Значит, так нужно, вдруг сказал он себе. Или его пугает этот мальчик, с которым судьба свела его на корабле, летящем на Землю? Если он, Хеб, совпал в пространстве и времени с этим чудом, значит, есть в этом великий смысл, который он обязан понять. Ведь это счастье — помочь осуществиться Прорыву, осознанию Им самим своей божественной сущности. Это важнее всего на свете, это тоже борьба, служение высокому, Хеб! Не медли, иначе Он может просто погибнуть из-за людской глупости и неведения, и искра, вложенная в него, не разгорится в пламя, погаснет. Значит, нужно выяснить, каким путем Он придет к Прорыву, — через любовь или через страдание… Скорее! Любовь или страдание?

— Я люблю тебя, малыш, — сказал Хеб, вкладывая в эти древние, как мир, слова всю ту искренность и нежность, что переполняли его. — Ты слышишь? Больше всего на свете!

Мальчик кивнул. Но в его глазах уже поселился страх. Кто может очень сильно любить этого мальчика? Родители?.. Мальчик отрицательно покачал головой. Хеба бросило в жар. Он прислушался к себе. Нет… он не хотел больше спрашивать… за что ему эта мука?! Но пришлось спросить:

— Ты боишься чего-нибудь?

— Почему ты так смотришь на меня?.. — сказал в ответ мальчик. Он тяжело дышал. Он страшился раздумий и вопросов Хеба.

— Прости меня… — Слезы снова побежали у Хеба по лицу. — Прости меня, Господи…

Хеб уже знал ответ. Никто не сможет согреть его своей любовью, потому что сила его собственной любви к людям гораздо значительнее, и чужая любовь не станет потрясением. Значит, страдание… Оно очистит, укажет ему путь, преобразит. Это его путь, и он должен пройти его. Как больно…

— Что я должен? — сказал Юни. — Я не понимаю…

Хеб протянул свою руку, и на его ладони вдруг появился щегол. Он сжал птичке горло, она забилась и затихла. Хеб протянул мальчику ее бездыханное тельце. Тот испуганно прижал птаху к груди.

— Скажи мне, чего ты боишься больше всего на свете? — одними губами спросил Хеб. Судьба должна дать Хебу какой-то знак!

Огромные глаза мальчика наполнились слезами.

— Волка… — обречённо сказал он.

Бранд метался по кораблю, всё ещё находящемуся в гиперпространстве, пытаясь выяснить причину, по которой отказали приборы слежения. Никто не мог помочь ему — по долгу своей службы он не имел права рассекречивать систему наблюдения; кроме того, почти вся команда находилась в анабиозе, а те, кто не спал, корчились, как сейчас Александр, в приступах тошноты. Путем немыслимого напряжения Бранд вычислил точку, которая являлась причиной сбоя в системе слежения, — это была каюта Дизи. Он ворвался в нее и застал только мальчика, лежащего на кровати в каком-то странном трансе. Пульс у него был сумасшедшим, неестественно частым, а температура тела такой высокой, что зашкалил градусник. Бранд попытался, но не смог вывести его из этого состояния, похожего на глубокую кому. Тогда он взял мальчика на руки и побежал с ним в медицинский отсек.

Прозрачный колпак накрыл Дизи, и за него принялись приборы. Его состояние квалифицировалось диагностическим аппаратом как несовместимое с жизнью. Однако реанимационные мероприятия вскоре возымели успех — пульс и температура мальчика постепенно нормализовались, лицо порозовело.

Бранд тут же уловил какие-то голоса в наушниках, которые не снимал с себя.

— Как меня зовут? — Помехи. — Где мой дом?

— …ао… шесть-четыре-двадцать-двадцать-четырнадцать-зет.

— Тише! — В голосе, искаженном сильными помехами, — страх. Пожалуйста, не говори никому этот адрес…

— Хорошо.

Короткая пауза. Бранд выскочил из медотсека и заметался по коридору Б. Голоса в наушниках раздавались то громче, то тише. Бранд свернул в коридор А.

— Не плачь…

— Не буду… Тебя отправят обратно, на Забаву… — Долгая пауза. — Кто ты? Ты знаешь, скажи! Не имя! Ты уже называл мне его. — Никто не отвечал очень долго, и вдруг Бранд отчетливо услышал и опознал голос говорящего это был Хеб: — Ты когда-нибудь видел мертвую птицу? Может быть, она взлетела из твоих рук? Вспомни! — Снова длинная пауза. — Я люблю тебя, малыш. Ты слышишь? Больше всего на свете!

С кем он разговаривает?!

— Ты боишься чего-нибудь? — Пауза. — Прости меня… Прости меня, Господи…

— Что я должен? — Это мальчик из сейфа! Бранд прыжками несся по коридору. Каюта ребенка находилась в другом конце корабля, в отсеке восемнадцать. — Я не понимаю…

— Скажи мне, чего ты боишься больше всего на свете?…

Бранду хотелось завыть от непонимания того, что происходит и почему они оба плачут, — взрослый мужчина и ребенок с Забавы, за которым охотилась "Нота".

— Волка… — Голос обреченно угасал.

Тяжелую дверь каюты, где они поселили мальчика, заклинило. Бранд пинал дверь ногами, нажимал на все кнопки, какие только мог найти, — те, что плакали и страдали за этой неприступной дверью, не слышали ничего.

Бранд вдруг остановился и обвел взглядом коридор. Прямо перед ним, немного наискосок от каюты, висел большой обзорный экран. Почти не надеясь на удачу, Бранд включил внутренний обзор — экран вспыхнул и показал страшную картину: Хеб упал на четвереньки и, начиная с головы, превратился в огромного черного волка. В наушники Бранду ударил пронзительный крик мальчика, а в коридоре по-прежнему было тихо… Волк наступал на ребенка, прыгал по каюте, страшно скаля клыки, разевая пасть, а мальчик кричал, закрываясь одной рукой, в другой он держал неподвижную птицу…

Снова превратившись из волка в человека, Хеб находился на грани обморока. Сильное волнение мешало ему говорить. Юни плакал, прислонившись к стене. Хеб опустился перед ним на колени и осторожно высвободил мертвую птичку из его рук.

— Ты еще не готов к Прорыву, малыш… — скорбно сказал он, взял ручку мальчика, поднес к губам и с благоговением поцеловал. — Нужно время… чтобы птица ожила…

Бранд, наблюдающий эту сцену на экране и слушающий разговор через наушники, застыл в мучительном непонимании. Он понял только одно — Хеб опасен, как никто другой. Он чужой, оборотень, и в принципе угрожает своими способностями их цивилизации…

Всего на несколько секунд Бранд потерял бдительность. Панель двери за его спиной бесшумно уползла в стену, на пороге появился Хеб. Пока Бранд поворачивал голову на звук тихого шороха у себя за спиной, Хеб успел прочесть все его мысли.

Александр потратил целый день на то, чтобы выяснить действительную причину смерти Бранда. Официально она была констатирована сложным диагностическим аппаратом как остановка сердца в результате перегрузок, связанных с вхождением в гиперпереход без соответствующих профилактических мероприятий. Утром тело Бранда техники обнаружили в самом дальнем отсеке корабля — лежащим на полу в коридоре.

Корабль продолжал мирно спать в анабиозе. Александр разбудил только сына, чтобы тот простился с Брандом перед тем, как его тело подвергнут замораживанию. Остальные члены экипажа, по очереди несущие обязательные вахты, проводили Бранда в последний путь как самого близкого, родного человека…

Александр-младший снова был погружен в глубокий спасительный сон, а старший продолжил поиски. Он навестил несколько раз мальчика с Забавы, тот спокойно спал в своей каюте и, похоже, не нуждался в анабиозе. Хеб с Дизи в полном одиночестве трижды в день вершили трапезу в общей столовой, поражая замученных гиперпереходом дежурных своим хорошим аппетитом. Хеб выглядел озабоченным, Александр тоже. За два дня они перекинулись только парой фраз — а прежде могли разговаривать часами. Тайна, какое-то неспокойствие витали в воздухе, и Александр пытался уловить причину этого неожиданно возникшего взаимного отчуждения

Согласно инструкции, предусматривавшей внезапную смерть человека, занимающего ту должность, какую занимал Бранд, контроль за командой теперь должен был осуществлять сам командир. Принимая дела, Александр решил внимательно просмотреть ежедневные отчеты Бранда за последнюю неделю, но все данные оказались уничтоженными. Не сохранилось ни единой записи наблюдений за членами экипажа с момента старта "Росы". Тогда Александр, как заправский сыщик, произвел тщательный обыск в каюте Бранда, где находился скрытый в стене большой обзорный экран и замаскированный пульт, а также масса аппаратуры, необходимой для секретного агента специального отдела Галактического Совета. Он искал какие-нибудь спрятанные записи, дневники, но обыск не дал никаких результатов.

Александр сидел в кресле за столом Бранда и яростно барабанил пальцами по столу, так, что подпрыгивал глиняный башмачок для канцелярских мелочей. Александр машинально взял его в руки, повертел, заглянул внутрь. На днище был приклеен бумажный кружок с черной цифрой семь. Александр уже где-то видел то же самое… Он тут же отчетливо вспомнил, где: на подошве ботинка, который самолично снял с мертвого Бранда, готовя его тело к замораживанию и пакуя его вещи в пластиковый мешок…

…Он принес ботинок в каюту Бранда, заперся и оторвал бумажный кружок с цифрой 7. В подошву была вогнана иголочка с крошечной красной головкой. Он осторожно извлек ее и отклеил кружок на глиняном башмачке. В керамику был впаян черный квадратик с отверстием посередине — микроскопическим, как укол булавкой… Александр вставил у него иголочку.

— Помехи в системе слежения возникают в основном во время сеансов связи Александра с Советом, — услышал он голос Бранда. — Кто-то усиленно интересуется его делами. Я предостерегал Александра от того, чтобы связываться с этим таоном, появившимся, как черт из табакерки, неизвестно откуда, просил проявить осторожность и не брать его на борт, да еще с мальчиком, которого он называет Дизи… — Голос Бранда был бесстрастным. Александру с его самолюбием было не слишком приятно выслушивать критику в свой адрес, но то, что говорил сейчас Бранд, было правдой, а личные мелкие обиды меркли перед лицом смерти Бранда. — Пульсирующее биополе — это нечто новое, прежде не знакомое мне явление…

Еще некоторое время Бранд говорил о своих подозрениях, догадках, и в его спокойном голосе появлялось всё больше тревожных нот. Это была запись самых сокровенных мыслей, предназначенных для чужого прослушивания только в самом крайнем случае…

Голос Бранда замолк. Внезапно в воздухе вспыхнул голографический экран: теперь Александр видел всё глазами Бранда. Вот он мечется в поисках причины, по которой отказала система слежения. Вот он нашел Дизи, бежит с ним в медицинский отсек. Дизи приходит в себя… звучат голоса… Бранд смотрит на экран, где Хеб, обернувшийся черным волком, скачет по каюте, пугая ребенка… Хеб выходит из каюты и камера Бранда, которая питается от его биотоков, гаснет…

Александр вынул иголочку, снова вставил ее в черный квадратик. Трудно было понять, что там происходит, на экране, не просто трудно — невозможно. Ясно было только одно — мир, из которого появился Хеб, превосходит их собственный своей силой. Этот мир входит в пределы пространства, уже освоенного цивилизацией, к которой принадлежал Александр, но они впервые столкнулись с этим миром, населенным такими странными и сильными существами, как Хеб и Дизи… А мальчик из сейфа? Есть ли связь между ними троими? Безусловно, какая-то есть… Они словно искали и нашли друг друга у него на корабле…

Тяжелые барабаны застучали в голове у Александра. Коварство его случайного знакомства, обернувшегося полной беспомощностью перед исходящей из космоса угрозой, опасность вторжения в их мир чужих, собственная глупость, по которой он почему-то так легко доверился Хебу и обсуждал с ним свои насущные проблемы, горечь потери близкого друга, досада, гнев, унижение, пережитое им во время разговора с Тугерао, — всё вдруг перемешалось, усугубилось тяжестью нездоровья из-за нового гиперскачка дальнего перехода, и вылилось в одно-единственное желание: исправить, успеть, предотвратить…

Он прошел в центральную рубку, задал кораблю команду, и из его огромного чрева стартовал боевой модуль, ориентированный на далекую, угрожающе опасную планету, вращающуюся вокруг звезды со счастливым, звонким именем. Точка шесть-четыре-двадцать-двадцать-четырнадцать-зет… Этот модуль сотрёт Талулу-Тао со звездной карты галактики через девятнадцать корабельных часов…

Все девятнадцать часов Александр провел в кресле перед пультом управления кораблем. Он почти не двигался. Когда пошел двадцатый час, он достал БК, положил его перед собой на колени и вызвал в рубку Хеба. Хеб появился сразу, возник на пороге. Александр ждал, пока закроется плавающая панель двери, — он не знал, что Хеб может прочесть все его мысли.

— Я понял, почему ты не смог реализовать себя… — Не смея называть мальчика по имени, Хеб не знал, как к нему обращаться. — Тебя слишком мало любили… У тебя не было детства. Ты сразу стал взрослым. Это плохо. Ты должен хоть немного почувствовать себя ребенком, которого любят и ждут, очень ждут дома… Это так важно — иметь свой дом… Тебе нельзя оставаться здесь и нельзя лететь на Забаву. Доверься мне и тоже помоги — сделай это ради всех нас. Я хочу спрятать тебя от них, сделать так, как нужно, как правильно. Садись в кресло, я буду говорить, а ты слушай и не противься. Хорошо? Спи, малыш… Ты теперь другой… Ты слабенький и беззащитный. Ты не знаешь обо всех сложностях и жестокостях мира, в котором скоро окажешься, очнувшись. Ты только открываешь его для себя, и тебя удивляет любой пустяк, не интересный взрослым, — вроде жука в траве. Ты еще растешь и, как каждый ребенок, мечтаешь вырасти поскорее, как можно скорее. И ты вырастешь. Повзрослеешь. Не сразу и не легко. Но с каждым новым днем ты обретешь новое знание и однажды, когда придет время, проснёшься. Ты поймешь, что ты есть на самом деле. Вся любовь, вся мощь и мудрость Вселенной, заключенная в тебе, усилится тысячекратно и согреет, преобразит этот мир. Ты часть силы, которая не приемлет разрушения. Она только творит добро — вопреки злу. Расти, малыш… Твои друзья будут рядом с тобой, они будут оберегать тебя, сколько нужно — год или всю жизнь — и надеяться, что чудо произойдет…

Хеб немного страшился того неизвестного, что может произойти с мальчиком в результате проведенного им внушения. Вмешательство в психику всегда чревато. Был большой риск, что детский организм отреагирует неадекватно, незапланированно. Возможен гормональный сдвиг, но лишь бы не мутация… Что ж, делать нечего, нельзя предвидеть всего.

Всё остальное Хеб проделал быстро, четко и без особых нравственных мучений. Скорбь, которую он испытал, узнав о гибели своего мира, развязала ему руки, разрешила многие проблемы: уже не стоял вопрос, как спрятать мальчика, как сохранить его тайну. За всё приходится платить. За гибель Талулы люди заплатят своей смертью. Он, Хеб, — чувством собственной вины, которой будет терзаться всю жизнь. Но если Прорыв осуществится, это искупит всё…

Хеб отнес спящего мальчика в модуль, разбудил и отвел туда же Тики. Погрузив его в глубокий гипноз, внушил всё, что было необходимо: Даррад угрожает, опасность близка, они должны срочно покинуть корабль. В сознание Грайна тоже была вложена программа, полуправда-полуложь, с установкой оберегать мальчика изо всех сил, заботиться о нем и ждать, ждать знака или сигнала, предчувствия или прямого приказа. Грайн узнал о нем не намного больше, чем Александр-младший, и он еще не был посвящен в самое главное намерение Хеба: когда обнаружатся все признаки Прорыва, Грайн должен помочь ему закончить свой жизненный путь — чтобы для него начался иной… светлый… животворящий… Грайн должен сам понять и решить, следовать ли ему своему долгу или подтвердить извечную горькую правду: мужчины-таоны слабы…

…Спящий корабль так и не проснулся. Он взорвался миллионами осколков, разнесших по космосу прах сорока членов экипажа и, в том числе, человека, так легко и торопливо уничтожившего целый мир.

Вспышка света от взрыва осветила два вертких модуля, удаляющихся с места трагедии. Через час после посадки модуля с мальчиками на Землю, Хеб расстреляет его. Грайн будет предупрежден и поведет своих друзей дальше — в неизвестность.

Тики пытался сосредоточиться только на одном: удержать вокруг себя воображаемый прозрачный кокон. Лотис стоит рядом и смотрит на него, чутко прислушиваясь, насторожившись, пытаясь пробиться через преграду на пути к его сознанию. Когда она заглянула ему в глаза, он увидел вместо ее лица размытое пятно. Так его учил Дизи.

— Ян, — сказала Лотис.

Корабль, полученный Тики от нидов, вполне устроил его своим оснащением и маневренностью. Они совершили пробный облет двух ближайших к Земле планет, оставили свой корабль в надежном месте, приняв все меры предосторожности и применив самую высокую степень маскировки, и на модуле вернулись на Землю.

Сели в долине, окруженной старыми разрушившимися горами. Дизи уверенно указал это место на карте. Район поисков был определен гораздо раньше и не им самим. Следы давнего десанта таонов когда-то затерялись именно здесь…

Холодна и печальна была эта поздняя осень с ее унылыми пронзительными ветрами, со взметенными в воздух тучами опавших листьев и летящими по низкому небу косяками птиц. От замка на горе, уничтоженного огнем и мечом, остались одни развалины — грустный памятник людскому безумию. Там даже нечего было рассматривать, но они походили по сохранившимся переходам между башнями, и, тревожа воронье, поднялись на единственную уцелевшую смотровую площадку. Открывшийся сверху вид на долину был еще более удручающим пересохшие русла рек, овраги и редкие, сухие, похожие на растопыренные пятерни, деревья…

Чтобы с чего-то начать, просканировали рельеф местности и решили разрыть курган в самом центре долины. Прибор показал здесь наличие каменной кладки — камнями была выложена могила. Древнее захоронение было необычно глубоким, и именно поэтому не пострадало от грабителей, перепахавших в округе все остальные возвышенности. Дизи на удивление ловко обращался с техникой, имеющейся на модуле и позволившей без проблем извлечь из подмерзшей земли человеческие останки. Когда-то это были двое мужчин и женщина… Полуистлевшие кусочки дорогих тканей, богатая утварь и оружие, захороненные вместе с умершими, указывали на их безусловно высокое социальное положение.

Рики почти не участвовал в раскопках. Нахохлившись, он сидел на отваленной земле в своем теплом комбинезоне или грелся в модуле. Какая-то печаль омрачала его всегда оживленное личико. Иногда он что-то шептал, рассматривая извлеченный из земли боевой меч или золотой кубок, покрытый непонятными письменами.

На второй день раскопок Дизи, изучая остатки одеяния женщины, вдруг взволнованно закричал — на серебряной пряжке платья, когда-то сшитого из зеленого бархата, он обнаружил рисунок из трех лепестков, выложенных по кругу… Дизи никак не мог успокоиться и всё время рассматривал эти лепестки, будто они могли ему что-то рассказать.

Ночью Рики вышел из модуля, потому что не мог заснуть. Луна глядела на него с черного небосклона, усыпанного звездами. Рики смотрел на небо и думал о том, что когда-то и эта луна, и эти звезды видели замок во всем его великолепии и могуществе, наблюдали сверху за людьми, от которых теперь остались только робкие тени и неясные следы, печальные, как крики птиц, гонимых осенью.

Рики вдруг показалось, что он слышит какие-то звуки. Среди них были различимы тихие людские голоса, ржанье лошадей, крики часовых на башнях, звон оружия…Шелестел сад во дворе замка, тявкали собаки, хлопали крыльями птицы, выпущенные из клеток…Звуки становились все отчетливее, ярче. Уже было слышно, как весело журчат по долине реки, на склонах гор шумят густые леса, мельницы стучат крыльями, гоняя воду… На глаза у Рики вдруг навернулись слезы — те, чьи останки сейчас лежали в каменной могиле, тоже жили когда-то в мире, полном этих светлых, радостных звуков. Они любили, возможно, страдали, но память о них стёрло время — самый могущественный и безжалостный властитель… Какими они были?.. О чем мечтали?..

Рики задумчиво смотрел на темные развалины, лежащие прямо перед ним, на сглаженном склоне горы, и у него почему-то кружилась голова. Словно невероятно сладостный сон вдруг охватил мальчика. Он вырос выше леса, гор, выше неба. Темная долина лежала перед ним, как на ладони. Рики осторожно присел и пальчиком дотронулся до крошечного модуля — сверкающей серебристой птички, стоящей у разрытого кургана. Потом он шагнул к развалинам.

Ставшими очень горячими ладонями он трогал камни, из которых когда-то был сложен замок, и чувствовал, что получается очень приятная и необычная игра: камешки ложились один к одному, легко склеивались. Скоро он уже просто ласково водил руками в воздухе, и замок воскресал у него на глазах: выросли башенки, наполнился водой ров, в саду затрепетали деревца и засверкало богатое убранство покоев… Теперь у них снова будет их прежний дом…Они уже жили, снова дышали, снова любили, а, может быть, страдали те, кого когда-то положили в глубокую холодную могилу…У него получилось! Рики тихонько смеялся.

Из модуля у него под ногами вышла маленькая фигурка.

— Рики! — кто-то встревоженно звал его.

Сон-игра тут же кончился, потому что Рики сам так решил. Он снова стал маленьким мальчиком, которому очень захотелось спать.

— Я здесь, — сказал он, выступая из-за модуля.

— Что ж ты не спишь, полуночник? — сказал Тики, обнимая его за плечи.

Я не полуночник, сонно подумал Рики, меня зовут Юни. Прежде чем войти в модуль вслед за другом, он обернулся и, счастливо улыбаясь, посмотрел на замок…

Властислав раньше редко смотрел на звезды, никогда не рассматривал их, зато теперь мерцающие точки на черном небе приближались к нему стремительно, как быстрые птицы. Еще мгновение назад он видел стоящих рядом с ним Ану, Яна, Александра, но Лотис взяла его за руку, повела к черному столу, и вот он уже провалился в бездну, освещенную пылающими солнцами, и летит им навстречу в не измеримом никакими мерками пространстве…

Он пронзал закрученные в спирали гигантские скопления звезд, называемые галактиками, легко огибал колодцы-ловушки черных дыр, облетал понравившиеся планеты, следовал за кометами, распушающими свои длинные хвосты вблизи солнц, и всюду видел следы человеческой жизни, разумной деятельности: странные сооружения самых причудливых форм, удивительные летательные аппараты, диковинные поселения, города… Он весь отдался самому сильному чувству, охватившему его, — восторгу перед этим бурлящим, взрывающимся, густонаселенным, обжитым, сверкающим миром, частью которого он тоже являлся и границы которого так внезапно и беспредельно расширились для него…

Полет закончился. Планета с разводами коричневых, белых и синих пятен, затерявшаяся было среди космических водоворотов, рождающих новые солнца, ждала его, и радостным и желанным было это возвращение домой. Властислав улыбался, когда вдруг очнулся в пещере с давящим низким сводом. Ему сразу захотелось выйти наружу, на свободу — чтобы взглянуть на звезды у себя над головой. Теперь они казались ему совсем близкими…

— Скорей! — закричала Лотис. — Время уходит!

Они все бросились бежать к выходу из пещеры. Ночной воздух стал необычайно свежим и каким-то прозрачным. Словно омытые дождем, шелестели деревья, на них копошились и щебетали птицы. В небо медленно поднимался, как без времени проснувшееся солнце, большой золотистый шар — бывший черный камень с Ненужной горы. Он вращался — с каждой секундой всё быстрее, и, вовлеченная в стремительный горячий поток воздушных завихрений, в небо вдруг со страшным визгом взметнулась из леса скрюченная фигура старухи с большой головой. Она прилипла к золотому шару, ее черный силуэт с растопыренными руками тут же утонул в самой его глубине. Шар поколыхался в ночном небе, и, испустив последнее сияние, растаял тихо, беззвучно, торжественно — как солнце, самодостаточное в своем величии…

Лотис счастливо кричала, воздев к небу руки. Светлая ночь и тысячи звезд, сияющих с небес, разделяли с ней радость этой победы…

Свет, льющийся из пещеры, тоже тихо угас. Тики пошел рядом с Лотис позади всех. Он искоса поглядывал на нее и наконец, решившись, дотронулся до ее локтя. Она взглянула на него — воображаемого кокона, который обычно заслонял от нее его мысли, теперь не было. Этот побледневший, хмурый мальчик с рыжими волосами отважился мысленно рассказать ей обо всем, что случилось на "Росе", и она наконец узнала, кто был виновником гибели ее мира…

Александр стоял и ждал, готовый принять любую кару. Лотис чувствовала, как перекашивается от гнева ее лицо, как корежит её тело, готовое превратиться в зверя, но не хотела этого. Она повернулась и бросилась в чащу — быстрее отсюда, пока не наделала бед…

Тики побежал вслед за ней.

— Я хочу помочь вам! — закричал он. — Я буду ждать тебя, Лотис! Всегда! Верь мне…

9.

Арина возилась с внуками. Как уже повелось у них в семье, она ушла вместе с ними подальше от деревни, и теперь никто не мешал им радоваться общению друг с другом, этому солнечному и ясному зимнему дню да легкому морозцу, кусающему щеки. Мальчишки, как медвежата, барахтались в снегу, кубарем скатывались с крутого берега Синей Речки. Зоинька съезжала на санках с важным, невозмутимым видом — маленькая королева в окружении обожающих ее подданных…Мальчики с радостью таскали на горку ее санки, а Арина поднимала наверх ее саму, закутанную в теплую шубку и пуховую шаль.

— Бабушка! — вдруг испуганно закричал Сережа.

Арина обернулась. Павлик стоял на самом краю высокого крутого обрыва, нависшего над синим льдом реки.

— Павлуша…Ты что это, а? — севшим голосом крикнула ему Арина и принялась взбираться по склону вверх, туда, где он стоял с таким решительным видом…

— Бабушка, стой внизу, я сейчас прыгну! Я стану птицей… — донеслось до нее.

Арина схватилась за сердце.

— Миленький мой… — заголосила она. — Подожди меня…

— Не бойся, бабушка! Помнишь, мы тогда прыгали с Дизи и Тики?.. Дизи превратился в большую птицу, мы опустились на землю на его крыльях… Он сказал, я тоже смогу… — Ветер относил слова Павлика в сторону, но каждое из них гремело у нее в ушах. Ей казалось, что она сама сейчас превратится… в птицу… так ей хотелось успеть и задержать его…

Сережа снова закричал, показывая рукой на небо. Огромный серебристый диск с яркой выпуклостью посередине опускался рядом с ними на берег реки. Арина, задыхаясь, взобралась наконец наверх, подхватила на руки Зоиньку и, как наседка цыплят, прижала к себе подбежавших мальчиков.

Погасли лучи, исходящие из странного аппарата, распахнулась дверь, выставился наружу длинный трап, и по нему съехал на заснеженную дорогу вдоль реки всадник на красно-рыжем коне. Сопровождал его звонко лающий рыжий лохматый пес. Всадник был одет в красивую, но слишком уж старинную одежду — плащ на меху, высокие сапоги, причудливую соболью шапку… Гнедой конь его взвился на дыбы и, взбрыкивая передними ногами, понесся по полю. Пес, как пуля, помчался следом.

— Властислав! — закричал Павлик.

Король обрадованно приветствовал его. Следом за ним, на белом коне, из диска вылетела прекрасная принцесса в синем плаще, с распущенными до пояса черными кудрями, а за ней — белокурый юноша, одетый под стать обоим всадникам, только конь у него был черный, как смоль.

Дети закричали от восторга. Зоинька захлопала в ладоши, наблюдая, как всадники кругами носятся по полю. Чудеса тем временем продолжались. В проёме двери показался улыбающийся… Федор. Арина узнала его только тогда, когда он обнялся с Павлушей и подошел к мокоши поздороваться. Арина во все глаза смотрела на его ноги, Федя смеялся и весело отвечал на все их вопросы.

В сопровождении высокого светловолосого молодого мужчины из диска появились Тики и Дизи. Всё бы ничего, но у незнакомца было голубое лицо. Арина оторопело смотрела на него, а тот только улыбался.

— Нравится? — вдруг вклинился он в оживленный разговор Арины с Тики.

— Почему… это?.. — Арина показала на свои щеки, спрашивая о причине столь странного цвета его лица. Он ответил охотно:

— Я ищу девушку, у которой голубое лицо… Она не появлялась здесь?..

Все смеялись весело, беззаботно… Федор ушел в диск и вывел оседланного, серого в яблоках коня, вскочил на него и присоединился к остальным всадникам.

— А где… маленький?.. — поискав глазами, спросила вдруг Арина. — Мы так скучаем по нему…

— С ним всё в порядке… — ответил Тики, но Арине показалось, что в его глазах промелькнула печаль.

Дизи улыбнулся и кивком головы подтвердил слова друга. Он был таким исхудавшим, совсем прозрачным от слабости, что у Арины защемило сердце. Она крепко прижала мальчика к себе и поцеловала в светлую непокрытую голову. Он смущенно принимал эту ласку.

Кто-то еще появился в проеме двери, но не вышел, продолжал стоять в тени, наблюдая за людьми, — огромный, черный, мохнатый… с красными глазами… Арина с тревогой смотрела в его сторону.

— Не бойся, — сказал Дизи. — Это друг.

…Они говорили с ней недолго, так как торопились, потом попрощались и ушли все в свой странный аппарат. Вернулись с прогулки всадники и, одарив Арину и ребятишек приветливыми улыбками, тоже исчезли в глубине диска. Но он не улетал, стоял на месте, дверь по-прежнему оставалась открытой, и Арина, как завороженная, смотрела на черный проем. Свидание получилось радостным, но мокошь охватило плохое предчувствие.

На пороге появилась женщина в голубом теплом комбинезоне.

Арина не сразу узнала ее. На лице у нее виднелись следы не то от ожогов, не то от страшных ран, но глаза оставались прежними — синими, яркими, как у Зоиньки…

Мокошь ахнула и, крикнув мальчиков, побежала по дороге прочь от женщины, спускающейся с трапа. Ей было тяжело бежать с внучкой на руках, но она неслась изо всех сил и, как ей показалось, долго. Мальчики, ничего не понимая, бежали рядом, пока Арина, выбившись из сил, не упала прямо в снег, уронив девочку… Цветастая шаль ее съехала набок, в рукава шубы набился снег. Когда Арина поднялась на ноги, Лотис стояла прямо перед ней и держала Зоиньку на руках. Та совсем не испугалась незнакомой женщины, напротив, прижималась к ней, обхватив ручонками, и улыбалась Арине.

— Отдай… — с тоской сказала Арина.

Лотис взяла за руку Сережу, тот — Павлика, и с девочкой на руках пошла к диску, стоящему далеко в поле…

Ноги у Арины словно примерзли к земле, она хотела шагнуть и не могла, хотела заплакать — горло будто сдавили, и из него вырывалось только судорожное дыхание…

На полпути Сережа принялся беспокойно оглядываться на Арину. Он дернул Лотис за руку и молча посмотрел ей в глаза. Она обернулась, взглянула на Арину, потом на мальчика и нехотя кивнула. Сережа обнялся с Павлушей, поцеловал девочку и побежал назад, к Арине, скорбно застывшей на дороге.

Лотис снова двинулась вперед, уводя с собой Павлушу и Зоиньку…Теперь уже Павлик что-то сказал ей, решительно, как он всегда умел. Лотис снова согласилась — наверное, потому, что Арина произнесла про себя все молитвы, какие вспомнила. Павлик поцеловал Зоиньку и тоже побежал назад. Сережа бросился ему навстречу, и они снова обнялись, теперь уже радуясь встрече, а не прощаясь… Арина не успела ахнуть, как оба они превратились в двух белых голубков и полетели к Лотис. Они покружили над Зоинькой, касаясь ее крыльями, садясь ей на ладошки, и вскоре вернулись к Арине. Секунда — и они снова дети. Она крепко взяла их за руки.

— Забыла, как прощаются? — хмуро сказала ей Лотис, повернулась и с Зоинькой на руках вошла в серебристый диск. Девочка, глядя через плечо Лотис, махала Арине ручкой.

Арина перевела дух, поправила сбившуюся шаль и сквозь слезы речитативом затянула древнюю ритуальную песню, что передавалась в их роду от мокоши к мокоши:

— Ты вернешься, дорогая… Ты взойдешь на этот зеленый холм…

Диск плавно взлетел, слегка накренился и через мгновение уже исчез, но Арина, протянув руки к опустевшему белому небу, продолжала:

— Я обниму тебя, и мы никогда не расстанемся, пусть даже солнце собьется с пути и ночь прогонит день…

— Что ж, пусть звезды приблизятся к нам и освещают нам дорогу… тихо проговорила Лотис, глядя на удаляющуюся Землю.

Вот она стала меньше, еще меньше… И совсем исчезла с экрана.

Эпилог

— Михалыч… Слышишь? Пойдем, а? — Вася, молодой геодезист, стоя на коленях, заглядывал в палатку и дергал начальника геологической партии за ногу.

— Полог закрой, гнус сожрет, — донеслось из палатки сонное бормотание.

— Уйдут ведь, — с тоской сказал Вася. — Эх, вы, люди-человеки…

— Ты опять за свое? Говорил вчера… тебе не наливать больше…

— Да не пил я! Вылазь, Михалыч, очень тебя прошу! — В голосе Васи зазвенело отчаяние. — В последний раз!

Из палатки высунулась голова.

— Опять лохматый и страшный пасёт мамонтов?

— Ага.

— Вась, это белая горячка, — предупредил Михалыч, выбравшись наружу и натягивая сапоги. — Исключительно для того, чтобы ты оставил нас в покое… Но предупреждаю… Ты уже всех замучил…

— Быстрее… — взмолился геодезист.

…Они почти бежали по тропинке, протоптанной в зарослях. Размякшая от дождей земля скользила под ногами. Ночной воздух был влажным, холодным, и в двух шагах деревья казались сплошной непроницаемой стеной. Но на востоке сквозь сырой туман уже поднимался робкий рассеянный свет.

— Здесь, — тихо сказал Вася, когда они вышли к большой поляне. Затаиться надо, а то учуют.

Впереди были различимы только неясные тени, но Михалыч вдруг почувствовал, что где-то рядом находятся крупные живые существа. Отдаленный хруст ломаемых ветвей, шевеление деревьев говорили о том, что, возможно, там, в темноте, таится опасность для человека.

Деревья на дальнем краю поляны с оглушительным треском повалились, и прямо перед сидящими в зарослях людьми выросла темная гора — огромный, покрытый рыжей шерстью слон с бивнями устрашающих размеров. Длинным волосатым хоботом он обвил низкорослое дерево, выдернул его из земли и принялся рыть бивнями влажную почву, добираясь до сочных корней растения.

Скоро на поляну вышел еще один мамонт, совсем маленький. Мамонтенок поднял хобот и негромко затрубил. Большой мамонт успокаивающе ответил и тяжелой поступью затопал к встревоженному детенышу.

— Солнце уже встает, значит, самое время… Сейчас засвистит… погонит их… — шепотом сказал Вася оцепеневшему Михалычу.

— Кто? Йети? — хриплым голосом спросил тот.

— Ну, да.

— Вася, ущипни меня!

— Я сам весь в синяках, целую неделю себя щипаю. Говорил ведь… Еще не верят!

— Вась, — жалобно сказал начальник партии, — а чё это делается-то, а? Конец света, что ли?

— Наоборот, — горячо зашептал геодезист. — Лишь бы только никто не пострелял их… Набегут, гады, как узнают… Пошли поближе подойдем, а то не увидим…

Они встали и, пригнувшись, осторожно пошли вперед. Через несколько мгновений оба уткнулись лбами в невидимое заграждение. Они ощупывали его руками, хлопали по нему, пинали — прозрачная, но на удивление прочная стена препятствовала их продвижению вперед, надежно защищая пасущихся на поляне существ от существ двуногих.

Вася с Михалычем пошли вдоль стены, время от времени хлопая по ней. Она уходила далеко в тайгу. Они кидали высоко вверх шишки — шишки отскакивали, как мячи. Вася радостно хохотал. Михалыч сокрушенно качал головой:

— Вот паразиты… что придумали…

— Да это же выход, Михалыч! Братья-инопланетяне, снежные человеки! кричал Вася, оглядывая просыпающуюся тайгу. — Уважаю! Привет вам всем от людей-человеков!

Нежно щебетали птицы и гудели пчелы, перелетая с цветка на цветок. В размытой дымке утра казались нарисованными акварелью длинная сосновая аллея, в конце нее белый дом, прозрачная речушка, дно которой было выложено разноцветными камешками, и лес по краю обширного поместья.

Лужайка перед домом была усажена тюльпанами. Они обогнули ее и вошли в дом. Внутри он был так же красив, как и снаружи, но необитаем и потому печален. Они прошлись по комнатам, в которых никто не жил, постояли в детской — дом был холодным и пустым.

— Не надо было сюда приходить, — сказал Грайн. — Тебе нужно уже успокоиться.

Александр кивнул. Потому он и пришел сюда — чтобы успокоиться, чтобы найти того, кого здесь быть не может…

— Тут неуютно, тебе не кажется? — сказал он.

— Пошли в зоопарк, — предложил Грайн. — Там Туз, его любимый лев. Он всё время с ним играл.

… Клетка была открытой и пустой. Они постояли перед ней и бесцельно пошли по одной из многочисленных тропинок, пересекающих парк.

Издалека донесся слабый рык и довольное фырканье — навстречу им по аллее шел большой желтый лев, а рядом с ним, положив на гриву льва свою тонкую руку, — маленький мальчик. Птицы порхали у него над головой, касаясь крыльями волос. Ослепительное сияние окружало его, самого сотканного из света, пронизанного им, и улыбался он так же лучисто и светло…

В нескольких шагах от мальчиков он остановился. Александр молча смотрел на чудесное видение, и от радости слезы навернулись у него на глаза. Грайн был взволнован не меньше, и им всем не нужны были слова.

Александр наклонился, поставил на дорожку деревянную машину, которую держал в руках, и подтолкнул ее к мальчику. Она покатилась прямо к его ногам. Он тихо засмеялся, поднял игрушку и прижал к груди.

…Они уходили по сосновой аллее — лев и мальчик, окруженный сиянием… Вот мальчик повернулся и в последний раз помахал ручкой. Александр с Грайном, замерев, смотрели им вслед — долго, пока они не исчезли за поворотом.

Травы колыхались в предрассветной мгле, и легкий свежий ветер, качающий их, доносил до нидов ароматы цветущего клевера. Обилие растительности — трав, цветов, кустарников — поражало, совсем редкими были каменные островки, устоявшие под ее натиском. Черные точки модулей, большой стаей падающие с неба, садились на эти крохотные безжизненные участки равнины, и вскоре густо облепили их.

Дрофы и куропатки копошились под ногами, не обращая внимания на высоких волосатых существ, выбирающихся из модулей; просыпаясь, шевелились птицы на кустах; вдалеке проскакал табун сайгаков, совсем рядом с Соном пробежали несколько козочек и прошел, чутко принюхиваясь, олень с ветвистыми рогами.

Это непуганое, счастливое царство дышало благополучием и спокойствием, и сердца нидов гулко стучали от счастья. Здесь не нужно будет, как на Земле, сооружать убежища и питомники для истребляемых и исчезающих животных, а уходя с планеты, — оставлять огромные полипластовые самообеспечивающиеся биосферы, в которых животные и птицы чувствовали бы себя комфортно и спокойно…Так нидам, покидающим Землю, пришлось сделать, чтобы защитить зоопарк, который они вернули людям.

Это был слишком драгоценный дар, но взамен народ Сона получил свой собственный дом, эту планету, которую тоже назвал Землей. По решению Александра, их прежний, параллельный, мир был отдан четвертым, чем на какое-то время была снята острота проблемы перенаселенности их жизненного пространства. Конечно, это потребовало от Галактического Совета дополнительных усилий — чтобы надежно защитить землян от возможной экспансии четвертых, приблизившихся теперь к Земле ровно на одну параллель. Сон много размышлял о резко изменившемся, ставшем таким лояльным, отношении Александра к ненавистным для нидов четвертым, но так и не узнал, что причина этого — горький опыт, приобретенный мальчиком. Александр не хотел повторять ошибок своего отца, с излишней поспешностью принявшего ответственное решение.

…Стоя у модулей, ниды принялись прямо из рук выпускать в саванну мелкую живность, привезенную с Земли, — мышей, кроликов, сусликов, великое множество пичужек — и в нетерпении посматривали на посветлевший горизонт.

Там вдруг задрожало небо, и из-за ровного края земли хлынули широкие золотистые потоки. Величественное, нестерпимо яркое светило вставало сейчас только для нидов, и, мгновенно рассеявшись по равнине, они пошли по высоким травам навстречу ему — чтобы впервые поприветствовать своё Солнце…

2000 г.

Ирина Скидневская закончила Томский государственный университет, по образованию филолог. Фантастику любит с детства, но способность создавать другие миры обнаружила у себя недавно. Высшим достижением цивилизации считает музыку, а своими главными, уже созданными, произведениями — двух своих сыновей, Романа и Виталика. Обожает Элтона Джона, Клиффорда Саймака, цветы и хорошую погоду.

Живет в г. Томске и искренне желает своим читателям счастья и благополучия.

Content

Скидневская Ирина
Звёздные мальчики

Часть первая. Звездные мальчики

Пролог

Глава первая. Арина

Глава вторая. Волк

Глава третья. Дуй

Глава четвертая. Дети

Глава пятая. Сон

Часть вторая. Посмотреть на солнце Глава первая. Ана

Глава вторая. Скальд

Глава третья. Лотис

Глава четвертая. Александр