Вильям Федорович Козлов

НА СТАРОЙ МЕЛЬНИЦЕ

1. ОМУТ

Митькина изба сиротливо стояла на берегу не глубокой, но быстротечной реки Калинки. Ни рядом, ни поодаль – ни одного дома. Густой хмурый лес да шумная вода. Отсюда до села Сосновка километра два, а до школы и все три будет. Между Калинкой и селом косо вклинилась молодая белоствольная берёзовая роща. А сразу за избой начинался сосновый бор. Высоченные ели и сосны толпились на берегу. Когда сильный ветер в дугу гнул красные стволы, казалось, деревья хотят напиться, но никак не могут дотянуться вершинами до воды. Зато остролистый камыш забрался в реку по самые зелёные плечи и ни за что не хотел вылезать на берег.

Осенью вода становилась неприветливой, чёрно-свинцовой. В неё падали жёлтые прозрачные листья, сухие еловые и сосновые шишки и мелкие сучки. Кружась и обгоняя друг друга, они плыли к старой мельнице, что приткнулась к лесному берегу ниже по реке. Наткнувшись на осклизлые брёвна полуразрушенной плотины, листья и шишки останавливались. Их тут много, в тихой заводи, накапливалось до первых заморозков.

На мельнице давным-давно ничего не мололи. Старая, заброшенная, она тихо доживала свой век, с каждым годом разрушаясь всё больше. Чёрная замшелая крыша провалилась в одном месте. Вечерней порой в чёрный проём бесшумно залетали какие-то большие птицы. Хромой сторож Андрон рассказывал, что на этой мельнице в давние времена в бездонном омуте поселился водяной. Долго он не давал знать о себе. А однажды тёмной осенней ночью утащил мельника. Два дня мужики баграми шарили по дну, но мельника так и не достали. Потом рыбаки шапку нашли. Это всё, что осталось от мельника. «Великий грешник был наш мельник, – говорил Андрон. – Душу, прости мя, господи, нечистой силе продал…» Односельчане смеялись над этими баснями. «Самогонке мельник душу свою продал... Пьяный свалился с плотины в омут!» – это говорил Харитонов, председатель сельсовета.

Андрон уверял, что самолично видел водяного: хвост рыбий, борода зелёная из тины, вместо рук – две клешни, как у рака, и вдобавок маленькие козлиные рога. Кроме Андрона, никто в Сосновке водяного не видел. Да и слова старого сторожа тоже на веру брать было нельзя: любил выпить старик. А мало ли что может человеку спьяна примерещиться?

И всё-таки Митька опасался один ходить на мельницу. Даже днём. А вдруг водяной в омуте? Сидит и ждёт, когда Митька разденется и бултыхнётся в тёплую зеленоватую муть, а он тут своей клешнёй за пятку цап-царап! И прощай, белый свет.

Вот Митькин приятель Стёпка Харитонов, по прозванью Тритон-Харитон, ничего не боится. Он может забраться на самое высокое бревно плотины и оттуда бухнуться головой в омут. Уж такой человек – этот Стёпка. Бесстрашный. Он хвалился, что ему раз плюнуть ночью прийти на мельницу и пять минут постоять на огромном каменном жёрнове, треснутом посередине. Только со Стёпкой никто спорить не стал. И так все знали, что он отчаянный. Это он в дядю Гришу, отца своего, такой родился. Председатель сельсовета во время войны партизанским отрядом командовал. Его за это орденом Ленина наградили.

Плохо, когда далеко от села живёшь. Всё время надо помнить: засветло – домой. А что дома одному делать? Рыбу удить? Надоело. И так всё лето на берегу с удочкой. А здесь, в селе, ребята, футбол. Кончатся уроки, пообедают и на Козий луг. Трава там утрамбована не хуже, чем на футбольном поле. Положат ребята на траву два вороха одежды – вот и ворота. Ещё два вороха – другие ворота. Тритон-Харитон – главный судья и капитан команды. У него свой настоящий футбольный мяч. Отец ему из города привёз. Только Стёпка не задаётся. И совсем не потому, что у Тритона-Харитона собственный мяч, его выбрали главным судьёй и капитаном. Уважают Стёпку ребята.

Разделятся мальчишки на две команды, разойдутся по местам, Тритон-Харитон свистнет – и пошла борьба! Разве тут упомнишь про время, про дом? Мяч гоняют по полю до тех пор, пока видно.

Митька играет в Стёпкиной команде правым защитником. У него неплохо получается. Когда «подковали» центра нападения Серёгу Воробьёва, Митька заменил его. И в первом же тайме подряд забили в ворота противника два гола. Да каких! Стёпка при всех ему руку пожал и сказал:

– Пушка!

Закончится игра, а на дворе уже сумерки. И сразу у Митьки настроение портится. Даже если его команда выиграла. Все разойдутся по домам, а ему в такую даль через рощу топать. Хорошо, если ещё на небе звёзды мигают да месяц светит, тогда не так страшно, а вот если небо обложное, жутковато одному пробираться через берёзовую рощу по узкой, заросшей подорожником тропе. Это Митька с матерью протоптали её, чтобы ближе ходить, напрямик. Белые стволы подступают совсем близко, и Митьке всё время кажется, что за ними кто-то мохнатый прячется. И сучки под ногами в темноте стреляют громче обычного. Будто идёшь и на орехи наступаешь.

Митьку долго мучило: выходит водяной на берег или всю жизнь в своём омуте сидит? Спросил об этом Стёпку.

– Водяных давно нет, – сказал Тритон-Харитон. – Их после революции вместе с беляками расстреляли.

– Кто расстрелял? – удивился Митька.

– Кто! Красные! – уверенно сказал Стёпка.

– И… и куда их?

– Закопали, – не задумываясь сказал, как отрубил, Тритон-Харитон.

Стёпкин ответ не успокоил Митьку. Откуда Тритон-Харитон знает, что красные всех водяных укокошили? Может быть, один на старой мельнице заховался. Разве его на такой глубине пулей достанешь? Вот если бы толом жахнуть.

2. ДЕД АНДРОН

Опять день пролетел, как конь пришпоренный. После школы часа два со Стёпкой в кузнице провозились: железную перекладину для школьного турника шлифовали. А потом пришли ребята, позвали в футбол играть.

– Забьём? – спросил Стёпка.

– Можно, – сказал Митька. – Только недолго…

А когда мяч резво запрыгал по лугу, всё на свете забыл. Стёпка во второй раз поставил его центром нападения. Но Митька не оправдал надежды. Три раза прорывался к самым воротам, а гол так и не удалось забить. Проиграли. Стёпка упрямый. Не захотел с поля побеждённым уходить. Начали снова. Выигрывали с разгромным счётом: 8:1. Выиграть выиграли, а день-то не вернёшь?

– Пока, Лесник, – махнул рукой Стёпка и ушёл домой. Митька поглядел на потемневшее над рощей небо, вздохнул и тоже поплёлся своей дорогой.

Путь его лежал мимо сельмага, который караулил от воров Андрон. Свою службу дед любил. Являлся в магазин задолго до закрытия и, сидя на крыльце, разговаривал с сельчанами. Он всегда знал, что нового привезут в сельмаг. Спросят деда:

– Андрон Савельевич, когда тюль будет?

– Заходи, Анна, на той неделе, в понедельник... – скажет дед. – А какой тебе тюль-то надобно? Узорчатый аль простой?

– Узорчатый бы лучше…

– Скажу, чтоб привезли.

Дед своё слово держал. Уж если пообещает, – сделает. Пойдёт к завмагу, скажет:

– Запиши в бумагу. Тюль население требует. Не только простой, но и узорчатый…

Завмаг достаёт тетрадь, записывает. Знает, что, если не будет тюля, не даст дед ему житья. Андрона уважают в селе. Сам председатель сельсовета Харитонов первым перед ним шапку снимает. Деда бы ещё больше уважали, если бы он не любил прикладываться к бутылочке.

Во время войны Андрон помогал партизанам. И один раз спас Харитонова от верной смерти: спрятал его в подполе, в картофельной яме. Немцы весь дом перетряхнули, а Харитонова так и не нашли.

Раньше дед и капли в рот не брал. Даже когда единственного сына-танкиста миной убило под Москвой, – выдержал. В тот год ему будто инеем присыпало брови, усы, бороду. Согнулся, стал волочить по земле свою деревяшку, но не запил. Другая беда доконала старика: угнали в Германию внучонка с невесткой. Внук-то был вылитый сын. И дед любил его больше жизни. С тех пор начал Андрон попивать. Даже в церковь один раз приковылял нетрезвым. Поп рассердился и прогнал его. Дед тоже рассердился и перестал ходить в церковь.

Дед Андрон человек разговорчивый. И обычно сам останавливал Митьку. А тут сделал вид, что не замечает.

– Здравствуй, дедушка, – сказал Митька.

– С богом, – ответил Андрон. Он сидел на ступеньке и смотрел поверх Митькиной головы.

Дед был не в духе. На голове у него криво держалась командирская фуражка с оторванным наполовину козырьком. «Выпивши дед», – сразу определил Митька. Уж такая примета у него была: если фуражка сидит на голове сторожа прямо, – значит, старик трезвый. Если криво, – под хмельком. А уж если валяется у ног, то можно не только магазин обворовать, но и самого сторожа утащить – не проснётся. Правда, до такого состояния дед редко доходил. А под хмельком бывал часто.

Когда расстроен, лучше с ним не заговаривать – прогнать может. Но Митьку интересовал один важный вопрос.

– Правда, деда, что всех водяных расстреляли? – спросил он.

Дед ничего на это не ответил. Митька подождал и снова спросил:

– А нашего водяного, с мельницы, тоже красные кокнули?

– Видал я его... – сиплым голосом сказал сторож. – Чудище! Не приведи господь ещё раз увидеть...

– А может, тебе, дедушка, показалось? – спросил Митька. – Может, ты, дедушка, пьяный был?

– Может, и показалось, – согласился дед и почесал большой бугристый нос.

– А водяные по лесу не могут ходить? Ведь у них, ты говорил, хвост-то рыбий.

– Не могут, – сказал дед. – Водяные в воде сидят…

– Ну я пойду, – обрадовался Митька.

– В лесу, родимый, лешие бродят...

Митька вспомнил стихотворение, которое в школе учили наизусть:

«… Там чудеса: там леший бродит,

Русалка на ветвях сидит…»

Дальше ещё что-то про Кощея было, но Митька забыл.

– А кто главнее: леший или водяной? – Голос у Митьки дрогнул.

– Слышал, как ночью в лесу кричит? – спросил дед.

– Слышал… Кто это?

– Леший горло прочищает, – сказал Андрон. – У него голова медвежья, а когти ястребиные… Чудище!

– Оно… чудище, на дереве сидит? Как ястреб? Да?

– Леший-то? Он лесной хозяин. Где вздумает, там и сидит…

– А… а людей он не трогает?

Дед взял двумя пальцами с жёлтыми ногтями за кончик Митькиного пионерского галстука и подёргал.

– Крест нательный носишь?

Митька покачал головой.

– Я, деда, некрещёный… Мамка хотела раз окрестить, да папка не дал.

– Не заступится за тебя, некрещёного, бог… Кто без крестов, тот не христов.

Митька посмотрел на небо. Оно почернело, и лишь там, где в гуще обломков зарылась луна, колыхалось большое неровное жёлто-серое пятно. Вершины деревьев смутно вырисовывались за околицей. Как быстро темнеть стало!.. Не то что летом. Бывало, спать ложишься, а за окном всё ещё светло.

– В нашем лесу сроду лешие не водились, – сказал Митька. – Выдумываешь ты всё, дед. А ты сам-то видел лешего?

– А то нет? Голова волчья, а..,

– Ты говорил, голова медвежья, – перебил Митька.

– Может, медвежья.

Митька в смятении топтался у крыльца. Он уже и не рад был, что заговорил с дедом. Теперь иди через рощу и думай: есть там леший или нет. А вдруг есть?

– На делянку выйдешь – перекрестись… Ни один леший до тебя когтем не дотронется, – сказал Андрон. – Креститься-то умеешь?

– Умею, – сказал Митька, – мама научила.

Дед достал из-за пазухи начатую бутылку, отхлебнул из горлышка и ткнул бутылкой в небо:

– Поп в колокол, а я за ковш…

Сторож спрятал бутылку и надолго замолчал. Сначала у него один глаз закрылся, потом другой. Скоро послышалось тоненькое посвистывание. Заснул дед. На посту заснул.

Митьке хотелось спросить Андрона, как ухитряются русалки забираться на ветви деревьев. Ведь хвосты-то у них тоже рыбьи, как у водяных? Кем, интересно, водяные русалкам доводятся? Не иначе как родственники… Он потоптался возле деда, потряс его за плечо. Дед даже не пошевелился. Фуражка сползла на ухо.

– Карау-ул! Магазин укра-али! – крикнул Митька. Сторож вскочил, сунул в бороду свисток. Увидев убегающего Митьку, погрозил кулаком:

– Чтоб тебе, озорник, пусто было!

3. У СТРАХА ГЛАЗА ВЕЛИКИ

Магазин с дедом Андроном остался позади. Митька вприпрыжку бежал по дороге, стараясь не думать о леших и водяных. Чем ближе к берёзовой роще, тем больше замедлялся его бег. Низкие сероватые облака тяжело переваливались через вершины деревьев. На небе ни одного просвета, ни звёздочки. Даже лунный след и тот куда-то пропал. Там, где от проезжей дороги прытко скачет в сторону узкая тропинка, Митька остановился. Отсюда до просеки два раза по четыреста Митькиных шагов. А до Калинки ещё столько. Можно и по просёлочной дороге в обход рощи выйти к дому, но это далеко. Нужно протопать полтора лишних километра и выйдешь как раз к самой мельнице. А проходить мимо мельницы вечером Митьке не хочется.

Позади жёлто светятся окошками поселковые дома, маячит на фоне тёмного неба деревянная пожарная вышка, а впереди призрачно белеют берёзовые стволы и шелестит кустарник. Митька в последний раз оглядывается на посёлок и со вздохом углубляется в чащу. «Сто один, сто два, сто три…» – вслух считает свои шаги Митька. Деревья, толстые и тонкие, окружили его со всех сторон.

Небо над головой совсем пропало. Одни ветви и листья. Ветви раскачиваются, поскрипывают. Нет-нет сверху послышится писк, какая-то птица захлопает крыльями – и снова тихо.

«Тр-р-к! Тр-рк!» – трещит что-то впереди. Митька прижимает свой тощий портфель к груди и замирает, тараща в темноту расширенные от страха глаза: кто это? И снова: «Тр-р-к!» Трещит на толстой горбатой берёзе. Она коромыслом перекинулась через тропинку. Митька делает вперёд два маленьких шага и облегчённо распрямляет плечи: это на стволе трещит свернувшаяся в трубку кора. Митька отдирает ее, не пугай!

Вот и просека. Она как раз на полпути. Ещё пятьсот шагов, и он выйдет на берег Калинки. А там – проскочишь мостик и – дома! Мама, наверное, самовар поставила на стол. Стоит он, блестя медным пузом, и в потолок пары пускает…

Впереди треснул сучок. Митька остановился. Тревожно забухало сердце, коленки сами собой стали тихонько подрагивать. Он ухватился за шершавый берёзовый ствол, прильнул к нему щекой.

Меж деревьев колыхалась, приближаясь, чья-то огромная фигура. «У-уух-ха-ха!» – протяжно и зло расхохотался кто-то.

– Леший! – прошептал Митька и, царапая ладони о жёсткую кору, медленно сполз на землю.

– Сгинь, нечистая сила, сгинь! Тьфу! Тьфу! – забормотал он, часто-часто тыча себя тремя пальцами в вспотевший лоб, плечи, живот, куда попало.

Фигура неумолимо надвигалась на Митьку. Не доходя нескольких шагов, остановилась. Чиркнула спичка, и Митька в красноватом отблеске увидел рыжие усы и густые брови Стёпкиного отца, председателя сельсовета.

– Дядя Гриша! – сказал Митька.

– Ты чего это к берёзе, словно гриб-подберёзовик, прилепился? – удивлённо спросил дядя Гриша.

Митька сначала увидел большущие, выше колен, охотничьи сапоги, фуфайку, перепоясанную патронташем, широченные плечи, из-за которых торчал ружейный ствол, и, наконец, усатое лицо, тускло освещённое цигаркой.

Харитонов, настоящий великан, почти двухметрового роста, нагнулся и легко одной рукой поставил Митьку на ноги.

– Испугался? – усмехнулся он. – Небось думал, медведь-воевода бредёт по лесу?

Митьке хотелось сказать правду, но, как только увидел рыжие усы председателя сельсовета, страх будто рукой сняло.

– Медведи не бродят, – сказал Митька. – Медведи спят.

– Думал, – волк? – допытывался дядя Гриша.

– Корова, думал, это.

Харитонов рассмеялся. А Митьке снова стало не по себе: вспомнил, что до дому ещё далеко.

– Орёт кто-то дурным голосом. И кто это?

– Филин ухает… Птица такая, – сказал Харитонов.

Председатель сверху смотрел на худенького большеголового мальчишку с взъерошенными тёмными волосами. Харитонову вдруг захотелось получше разглядеть Митьку. Он вытащил коробок, чиркнул спичкой. В больших Митькиных глазах заплясал отблеск. Длинные ресницы дрогнули. На щеке широкая белая полоса. Это берёза оставила свой след. Нос малость курносый, лоб крутой, упрямый. Если бы не глаза, – вылитый отец. У отца-то глаза были светлые, как родниковая вода, а у сына карие, материнские… Эх, Костя, Костя, друг! И как это тебя угораздило?

Огонь подобрался к пальцам Харитонова.

– Обожжёт, – сказал Митька и дунул на спичку. Помолчав, он спросил:

– Чего это вы на меня так смотрите?

– Хочешь, застрелим филина, чтобы не орал, нахал, по ночам? – сказал Харитонов, снимая ружьё.

Митька задрал голову и посмотрел на небо: ничего не видно. Глухо шевелятся, поскрипывают вверху невидимые ветви.

– Где его тут найдешь, – сказал он. – Такая темень.

Харитонов возражать не стал. Закинул ружьё за спину, прислонился плечом к берёзовому стволу.

– Как живёте-то? – спросил он.

Митька пощупал охотничью сумку: тяжёлая.

– Тетёрка?

– Рябчики… Чего мать не заходит?

– Дядя Гриша, я тетёрку на сосне видел, – соврал Митька. – Здоро-о-вая, как петух!

– Сам ты петух, – улыбнулся Харитонов. – Ты, парень, отвечай: тяжело мамке?

– Не, – сказал Митька. – Справляется. Она сильная.

– Плачет?

– Плачет, – вздохнул Митька. – Ночью.

– Нехорошо, – сказал дядя Гриша. – А в школе как?

Митька задрал голову, посмотрел на небо: чёрное и лохматое, как овчина. Ногам стало прохладно. Это с речки пошёл туман. Пока Митька доберётся до дому, туман до половины укутает придорожные кусты. Трава и папоротник станут холодными, мокрыми. Заденешь – на ноги брызнет вечерняя роса.

– Я пошёл, – сказал Митька, не двигаясь с места.

– Двойку огрёб?

Митька нахмурился: чего пристал? Ну огрёб – и что? Стёпка тоже нет-нет да двойку схватит. Пусть Стёпку ругает, а не его, Митьку. Митьку и так есть кому ругать.

– Дневник показать? – с вызовом спросил он.

– Не ершись, – сказал Харитонов, – Мне, брат, положено знать… Такая уж должность моя.

– Не скажу, – упрямо мотнул головой Митька.

– У Стёпки спрошу…

«Как же, так Стёпка и скажет!» – усмехнулся про себя Митька.

– Видишь, какое дело, Дмитрий, – сказал дядя Гриша, – собственно говоря, не так важно, получил ты двойку или нет. Тебе ведь исправлять, а не мне. Я просто хотел проверить, настоящий ты мужчина или нет… Думал, сразу ответишь, а ты стал вилять. Не годится, брат.

Харитонов говорил серьёзно, и Митьке стало стыдно. Действительно, чего он испугался?

– Было дело, – сознался он. – Две штуки огрёб… Одну по дисциплине.

– Подрался?

– Было дело, – сказал Митька.

Кто же кому надавал?

Митька пощупал скулу и сказал:

– Он мне, а я ему… Я больше.

– Молодец, – сказал Харитонов.

До самого мостика, сколоченного из берёзовых жердей, проводил Харитонов Митьку. А в дом, что на фоне зубчатой кромки леса светился двумя окнами, не пошёл.

– Как-нибудь в другой раз, – сказал он. – А филина мы с тобой подстрелим…

4. ГОРЕ НЕ ЗАБЫВАЕТСЯ

Митькин отец, старший лесничий, погиб трагически. Партизанил, на фронте воевал (одних орденов – три штуки), и все ему было нипочём. Без единой царапины вернулся домой. А этой весной застигла его однажды гроза в лесу. Укрылся от ливня под сосной. Тут и ударила молния… Два дня и две ночи бродил дядя Гриша Харитонов по дремучему сосновому бору, разыскивая друга. Они с малолетства дружили. Вместе партизанили, а когда немцев из села прогнали, вместе на фронт ушли… На третий день Харитонов, заросший медной щетиной, принёс в избу тело отца. Смахнув на пол порожние загремевшие вёдра, положил своего друга на скамью, ногами к дверям…

После похорон мать как надела на себя всё чёрное, так больше и не снимала. Высокая, статная, она сразу как-то поникла, сгорбилась. Чёрные глаза ввалились и смотрели на белый свет с безысходной тоской. Мать разучилась смеяться. Когда приходит горе, люди по-разному ведут себя: одни тянутся к народу, другие, наоборот, замыкаются в себе. Мать первый месяц даже в село не ходила. Сидела на кровати, смотрела на стену, а в глазах нет слёз. Плакала мать по ночам. Сначала часто приходили люди, но мать почти не разговаривала с ними, и знакомые перестали приходить.

Одна тётка Лиза не унималась, каждый день наведывалась. Она тоже надела на себя чёрное. Тётка Лиза всю жизнь жаловалась на головные боли и, наверное, поэтому укутывала свою голову тремя платками: белым, коричневым и сверху – чёрным. От этого голова была большой и круглой. Ребята прозвали тётку Лизу Головастиком.

– Сиротинка ты моя… – как-то погладила она Митьку по голове маленькой ручкой. – Как жить-то теперь будешь?

– А я откуда знаю? – Митька недобро посмотрел на тётку Лизу и отошёл в сторону.

– Утешься, Марфа, – ласково толковала старуха. – На то, видать, была воля божья… Муженёк-то твой, царствие ему небесное, безбожник был. Вот и наказал его господь!

– Уйди ты, – попросила мать. – И так сердце разрывается… Уйди, не скрипи!

– Молись, Марфа… – пробормотала тётка Лиза и ушла.

А потом она снова появилась в избе. О чём-то долго шепталась с матерью и водила сухим восковым пальцем перед её лицом. Мать, склонив набок голову и щуря глаза, смотрела на палец и морщила белый лоб.

Дядя Гриша, узнав, что тётка Лиза зачастила к ним в дом, однажды пришёл и сказал матери:

– Гони в три шеи эту чёрную ворону… Сектантка она.

– А тебе-то что?

Дядя Гриша посмотрел на Митьку и сказал:

– Не хочу, чтобы мальчишка попал в это болото. Засосёт.

– Не засосёт, – сказал Митька.

Мать как-то странно посмотрела тёмными потухшими глазами сначала на Митьку, потом на дядю Гришу и молча отвернулась.

– Мам, правду говорит дядя Гриша – гони её, Головастика! – сказал Митька. – Противная она. Свечками за версту от неё разит.

– Глупый, – вздохнула мать.

Когда дядя Гриша ушёл, она подошла к Митьке, обняла и стала целовать его в лоб, нос, глаза.

– Мам, чего ты? – Митькин голос задрожал. – Брось, мам, я не маленький.

– Митенька, родненький, – всхлипывала мать, – один ты у меня остался… Тётка Лиза говорит, если не будем богу молиться, то и тебя я потеряю… Тогда сразу головой в омут.

– Да не потеряюсь я! – уговаривал Митька. – Хочешь, дров наколю?         i

– Чует моё сердце – потеряю я тебя.

–  «Потеряю, потеряю»! – рассердился Митька. – Что я, иголка?

Он высвободился из рук матери и отправился во двор колоть дрова.

Тётка Лиза продолжала ходить.

Митька любил делать уроки на подоконнике и поэтому всегда первый видел Головастика. Сначала над кустами появлялась её огромная круглая голова с крошечным личиком, а потом всё остальное.

– Ползё-ёт Головастик, – бурчал он.

– Митя! – хмурилась мать. – Гляди…

Обе в чёрных платках, низко надвинутых на глаза, они подолгу сидели за столом и о чём-то непонятном разговаривали. Митька решал на своём подоконнике задачки. Иногда он ловил на себе долгие пытливые взгляды женщин. Хмурил густые чёрные брови, захлопывал задачник и уходил.

Возвратившись из школы, он застал мать в необычной позе. Она стояла на коленях, глядела в угол и что-то шептала. Из бокового окна в избу сочился бледный свет, и лицо матери показалось Митьке синим и страшным.

– Ты чего, мам? – удивился он. И, уронив портфель на пол, схватил её за руку.

– Митька! – не своим голосом закричала мать. – Отойди! – Голос у неё сорвался, в горле захрипело.

– Может, за доктором? – растерянно пробормотал Митька.

– Я святую молитву творю, а ты меня за руки хватаешь! Никогда не смей, слышишь? Ведь я с богом разговаривала…

– Бога не бывает, – сказал Митька. – Его старухи выдумали.

– Отец тоже так говорил, а бог взял да и… – Мать всхлипнула, на глазах заблестели слёзы. Она сгорбилась и отвернулась.

– И вовсе не бог… а молния, – тихо сказал Митька и почувствовал, что глазам стало горячо, в носу защекотало.

Мать сдёрнула с головы платок, скомкала и, застонав, уткнулась в него лицом. Тяжёлая пружинистая коса сползла на плечо и медленно развернулась.

Митька шагнул к матери. Ему хотелось погладить её вздрагивающее плечо, дотронуться щекой до волос, но вместо этого сказал:

– Жили ведь без бога… Это всё Головастик!

– Не крещённый ты, сынок.

– Пускай.

– Бог долго ждёт, да больно бьёт,

– Никто бога не видел, даже дед Андрон. Я спрашивал.

– Есть бог. Он вездесущ.

– Головастик набрехала!

Мать ничего не ответила. Она смотрела поверх Митькиной головы в тёмный угол. До смерти мужа Марфа Ивановна не думала о боге. Есть он или нет, – её это не волновало. От своей матери, умершей семь лет назад, она много слышала о боге, о «том свете», где есть рай и ад. В нижнем ящике комода старуха бережно хранила своё «смертное»: холщовое чистое бельё и чёрные на коже тапочки. Садясь за стол, она крестила лоб, перед сном долго стояла на коленях, стукалась лбом о крашеные половицы. Муж досадливо морщился, наблюдая эту сцену, но старуху не трогал. «Пускай, если нравится, бьёт шишки на лбу, – говорил он. – Её теперь не перевоспитаешь...» Умерла старуха тихо, незаметно, будто свечка погасла. И на сморщенном лице её застыла чуть заметная мёртвая улыбка. «Светлый лик-то у Анисьи, – шептались на похоронах старухи. – Видно, душа её прямёхонько в рай светлый отлетела…»

Однажды, когда Митька был в школе, тётка Лиза пришла к матери не одна. Привела брата Егора. А потом подошли ещё несколько незнакомых человек. Тихий, ласковый, брат Егор долго и убедительно рассказывал о том, как суетна на грешной земле жизнь и что счастье человека в его вере. И все пели душевные песни. Ушли братья и сёстры, а Митькина мать вдруг почувствовала, будто легче стало на сердце и чёрная тоска вроде бы поутихла.

Шевельнётся сомнение, а тётка Лиза тут как тут. Придёт, сядет напротив и… уже верится Митькиной матери, что есть на небесах бог. И если не будет она молиться, то и сына лишится, как мужа…

– Митя, родной! – мать, словно слепая, протянула руки и, обхватив узкие Митькины плечи, рванула к себе, крепко прижала. Булавка, блестевшая на её кофте, черкнула по лбу, но мальчик смолчал.

– Есть бог! – горячо зашептала мать. – Митенька, папка не дал тебя маленького… Есть тут один хороший человек. Он окрестит.

Митька отчаянно завертел головой, вырвался и, отскочив к порогу, крикнул:

– Не буду креститься! Пусть только Головастик ко мне сунется, – худо будет!

– Митя!

Он изо всей силы захлопнул за собой дверь и в сенях налетел на тётку Лизу.

– Тьфу, нечистая сила! – отшатнулась та. – Носит тебя, окаянного…

– Попробуй меня крестить, – выпалил Митька. – Из рогатки – так и знай – прямо в глаз пальну!

– В тебя бес вселился, – перекрестилась тётка Лиза. И, выскочив на крыльцо, затрясла своей огромной головой: – И думать не смей про рогатку! В поселковый заявлю… милиционеру!

Митька напрямик по картофельному полю побрёл к речке. Перемахнул через жидкий прутяной плетень и сразу затерялся в зарослях речного камыша. Длинные, острые, как сабли, листья качались перед самыми глазами, нацеливались полоснуть Митьку по лицу, но он осторожно отводил их руками. Зато шершавая осока так и впивалась в голые ноги. Пробираясь к реке, Митька всё явственнее слышал успокаивающий шум воды. Возле камней вода рокотала, сердилась, а у берегов всхлипывала, чмокала. Река блеснула из-за камышей воронёной сталью. Большой облизанный водой камень-валун лежал у самого берега. С одной стороны он густо оброс зелёным курчавым мхом. Спугнув с валуна тоненьких пучеглазых стрекозок, Митька с разбега прыгнул, лёг животом на тёплый бок камня и стал смотреть в воду.

Вокруг валуна сновали смешные водяные пауки. Длинноногие, они быстрыми скачками передвигались по воде, как по асфальту. На красном берёзовом листе, будто на плоту, важно проплыл изумрудный кузнечик. Синяя стрекоза попыталась было присоединиться, но кузнечик бесцеремонно спихнул её длинной тонкой ногой.

Тихо на реке. Ухо привыкает к вечному равномерному движению воды и перестаёт его слышать. На одном берегу стоят сосны, на другом – берёзы. Стоят не шелохнутся.

Где-то за мельницей тукает дятел. В гуще камыша ворочается, стрекочет, звенит мелкая прибрежная живность.

Заволновалась осока, по воде разбежались круги. Щурёнок! Митька увидел его. Полосатой палочкой с сучками-плавниками притаился он в тени от кувшинки. Охотится за кем-то. По дну реки непрерывно двигаются, сталкиваются и снова разбегаются жёлтые пятаки. Это солнечные блики. Они освещают осклизлые камни, наносный ил, донную траву. От валуна по течению тянутся длинные, волнистые бороды водорослей. Их ещё называют «ведьмины волосы». Плавают блестящие круглые кувшинки. На них отдыхают водяные пауки. А вот белых лилий не видно. Они там дальше, у мельницы.

Отец, бывало, возвращаясь с рыбалки, всегда приносил матери пучок белых лилий. Мать ставила их в графин. Гибкие стебли шевелились в воде, и Митьке казалось, что в графине – змеи… Опять стало горячо глазам. Как вспомнит Митька про отца, так слёзы. Был бы отец живой, – мигом прогнал бы эту тётку Лизу. При нём она боялась нос в дверь сунуть, а теперь приходит как к себе в избу. Не любил отец этих монашек-богомолок. Терпеть не мог. И Митька не любит. Поэтому он и домой не спешит. Знает, что Головастик там… Плохо стало дома.

Отец был сильным и высоким, как дядя Гриша. Один раз позапрошлым летом он из леса принёс лосёнка. Маленький такой лосёнок, а ноги длинные-предлинные. Митька, увидав лосёнка, так и запрыгал от радости.

– Папа, – спросил он, – лосёнок у нас будет жить?

Но отец даже не взглянул на Митьку. Злой, хмурый, он сдёрнул с головы свою фуражку с медными дубовыми веточками и отёр пот.

– Браконьеры лютуют… – сказал отец. – В прошлый раз лося ухлопали, а теперь – лосиху! Попадись – башку оторвал бы.

Отец подошёл к большеглазому печальному лосёнку, покачивающемуся на своих тонких ногах-ходулях, и погладил его по вздрагивающему загривку.

– Куда теперь прикажешь девать тебя, малыш?

– Отдай мне, – попросил Митька. – Я его воспитывать буду.

– Идёт, – сказал отец, – воспитывай.

Определили лосёнка к корове, в хлев. Смешно подпрыгивая на своих ходулях, лосёнок бегал за Митькой к реке. Митька купался, а лосёнок стоял на берегу и нетерпеливо рыл землю крепким круглым копытом, – дескать, вылезай из воды – поиграем… Только недолго пожил лосёнок в сторожке. Приехал грузовик с большой клеткой и увёз малыша в город. В зоопарк увёз. Митька даже имя не успел ему придумать… Разве узнаешь теперь лосёнка в зоопарке?

Отец был потомственный лесник. Он и родился в февральский буран в лесной сторожке. Тёплой воды под рукой не оказалось, и его выкупали в снегу. Митькин дед-лесник выкупал. После войны отца хотели назначить мастером на лесопильный завод, но он отказался.

– На заводе слишком шумно, – объяснил он председателю сельсовета, другу своему, дяде Грише. – Был лесничим и останусь лесничим.

И дом себе новый построил на берегу у самого соснового бора. Пока жив был отец, Митька любил лес. С отцом он мог всю ночь до зари просидеть у костра в глухой охотничьей заимке. И совсем было не страшно.

Не стало отца – не стало для Митьки и леса. Чужими и враждебными стояли за домом сосны и ели. Когда перед грозой они начинали раскачиваться и скрипеть, Митька забирался на печку и там отсиживался, пока гроза не уходила дальше. Первое время ребята, проходя ранним утром мимо Митькиного дома, кричали под окном:

– Айда по грибы!

Митька переворачивался на другой бок и ещё крепче сжимал веки. Постучат-постучат ребята и уйдут, а Митька накопает червей и весь день с удочкой сидит на берегу. Умер Для него лес…

Опять всплеснуло. Громче. Митька увидел, как от запруды к камышам разбежались большие круги. Видно, здоровая бултыхнулась. Там бездонный омут, в который, кроме Тритона-Харитона, никто не ныряет. Прошлым летом Стёпка выволок оттуда на лягушечью лапку увесистого большеголового сома. А Митька в этом месте рыбу ловить не любит. Вода тут чёрная, тихая, и кажется, что со дна на тебя круглым выпуклым глазом сам водяной смотрит. Смотрит и пузыри пускает, – мол, уходи, пока цел!

Рядом булькнуло, и брызги попали Митьке на щёку. На берегу (лёгок на помине!) стоял Тритон-Харитон с удочкой и улыбался во весь свой широкий рот. Вихры у Стёпки светлые, вьющиеся и всегда торчат в разные стороны. Мать по утрам заставляет его смачивать волосы крепким чаем. Придёт Тритон-Харитон в школу, а вихры высохнут и начинают ещё больше топорщиться. И стоит Стёпке головой тряхнуть, как с волос на Митькину парту начинают сухие чаинки сыпаться. А глаза у Стёпки отчаянные.

Ребята боятся задевать Стёпку. Сильный он и увёртливый, как настоящий тритон.

– Ты чего на камне лежишь? – спросил Стёпка. – Брюхо болит?

– Не-е, – сказал Митька, – не болит.

Тритон-Харитон прихлопнул в траве удилищем какую-то букашку и снова спросил:

– Ты филина видел?

Митька промолчал.

– Он как сова – только с ушами и сам побольше, – сказал Стёпка. – Ночью его в жизнь не поймаешь. Филинов надо днём ловить… Даром что у них глазищи большие – ни шиша не видят. Поймаем, а?

– Удочкой? – ухмыльнулся Митька.

– Силок сварганим.

– А куда мы этого филина денем? – спросил Митька и спустил с камня ноги в воду.

– В школу притащим, – сказал Стёпка. – Вот все рты разинут!

– Неохота, – сказал Митька, Он поднялся и прыжком махнул с камня на берег.

– Пошли на плотину рыбу ловить? – предложил Стёпка.

– На червя?

– Можно и на хлеб.

– На хлеб не берёт.

– Давай на червя…

Митька посмотрел на мельницу. Сквозь камыш и кусты виднелась покрытая замшелой дранкой крыша с круглым чердачным окошком. Крыша просвечивала, как решето. Толстущий кряжистый дуб подхватил своими железными ветвями бревенчатый потемневший пятистенок, будто спасти его хотел от медленного разрушения.

– В футбол гоняли? – спросил Митька.

– Ты же ушёл… – сказал Стёпка.

Митька с хрустом сорвал молодую камышовую трубку, пожевал белый сладкий стебель и мотнул головой.

У меня под крыльцом целая банка червей припасена!

5. РЫБАК-ЧУДАК

Первый урок был география. Митька нервничал. Он не успел уроки выучить. До вечера со Стёпкой рыбу проловили, а потом к матери пришла тётка Лиза, и Митьку отправили за полог спать…

Вера Павловна раскрыла журнал. Митька вытащил из портфеля учебник, решил всё-таки малость подчитать, но тут учительница, как нарочно, вызвала его первым.

Митька медленно поднялся с места и переступил с ноги на ногу. Зло взяло: один раз не выучил – и на тебе – спросила!

– Что ты знаешь про тундру? – спросила Вера Павловна.

– Ничего, – сказал Митька, исподлобья глядя на неё.

В классе стало тихо. Вера Павловна вытерла розовой промокашкой перо.

– Урок не выучил?

Митька молчал.

– Я тебя спрашиваю.

– Ну, чего?

– Кто обитает в тундре?

Митька хотел сказать, что не знает, но тут повернулся Стёпка и подсказал: «Звери!».

– Звери, – угрюмо повторил Митька.

– Какие звери?

– Разные…

По классу пробежал смешок.

– Садись, – сказала Вера Павловна.

Митька видел, как она обмакнула перо в чернильницу и что-то вывела в журнале. Ясно что: двойку.

– Хоть двадцать двоек поставьте, всё равно географию учить не буду, – сказал Митька и хлопнул крышкой.

– Встань!

Митька встал. Глаза насторожённые, злые.

– Это почему так?

– Так…

Может быть, на этом бы всё и кончилось, но тут вмешался Петька-Огурец. Он всё время вертелся, строил Митьке рожи и стучал себя кулаком по остроконечной макушке.

– Вера Павловна, – сказал Петька, – я знаю, почему Лесник урок не выучил…

Учительница удивлённо посмотрела на Петьку.

– Вера Павловна, – давясь от смеха, продолжал Огурец, – Лесник лягушку съел… У него, Вера Павловна, в животе лягушка ква... квакает!

– Зубы выбью! – рванулся к нему Митька.

Вгорячах он забыл, что стоит за партой, и так дёрнул её, что чернила выплеснулись прямо на спину кудрявой девочки Наташки, сидящей впереди, рядом с Тритоном-Харитоном. На белой кофточке расплылось огромное фиолетовое пятно. Наташка встала и, прикусив вздрагивающие губы, без разрешения пошла к выходу.

– Я ведь… – пробормотал Митька, но учительница оборвала его:

– Выйди вон из класса!

– А чего он… – Митька метнул злобный взгляд на Огурца.

– Кому я сказала?!!

Митька швырнул в портфель тетрадку и ручку и, стиснув зубы, вышел из класса. Проходя через коридор, увидел Наташку. В синей майке, она, склонив свою кудрявую голову над тазом, стирала кофточку. Митька хотел подойти к ней, но, заметив на пороге комнаты с чайником в руках школьную сторожиху тётю Матрёну, прошмыгнул мимо.

Он медленно брёл по улице. Домой возвращаться рано, мать начнёт допытываться, что случилось. Она сегодня в лес не собиралась. Домой он не пойдёт. Будет рыбу удить. На берегу в осоке у него схоронена удочка…

Удочки на месте не оказалось. Митька исходил весь берег, порезал палец об осоку, промочил штаны, но удочку так и не нашёл.

– Чёрт! – сказал он, яростно сплюнув в воду. – Стащили.

И тут сквозь кусты увидел незнакомого человека. Он сидел на пенёчке и удил рыбу. В руках у него была Митькина ореховая удочка. Митька сразу узнал её: посередине белое кольцо – ножом срезанная кора. Рядом с ржавой консервной банкой лежала картонка с рыболовным набором. Свою снасть принёс, а удочку поленился вырезать… Митька напролом, через кусты, направился к незнакомцу.

– Эй, дядя! – недружелюбно сказал он. – Это моя удочка.

Рыбак ничего не ответил. Даже бровью не повёл. Он ловко подсек, и на крючке заплясала крупная плотвица. Видя такое дело, Митька ещё больше рассердился.

– Отдайте мою удочку! – сказал он, – Я тоже хочу удить.

Незнакомец спокойно снял с крючка трепещущую плотвицу, пропустил сквозь её жабры тонкий ивовый прутик, на котором уже было нанизано несколько рыбин, и снова окунул связку в воду. Забросил крючок и, полюбовавшись на поплавок, наконец повернулся к Митьке.

– Тише! – сказал он. – Хорошо клюёт.

– А я чем буду ловить? — понизив голос, спросил Митька,

– Откуда ты такой взялся?

– Я тут живу, – кивнул в сторону своего дома Митька. «Вот ты откуда взялся?» – подумал он.

Незнакомец внимательно посмотрел на него и улыбнулся.

– А я знаю тебя, – сказал он. – Ты – Митя, по прозвищу Лесник.

Митька даже рот разинул от удивления. Откуда этот человек знает его? Незнакомцу на вид было лет сорок пять. Лицо белое, продолговатое, с редкими усами и русой волнистой бородкой. Глаза какие-то треугольные: к носу суживаются, а к вискам расширяются.

Когда он взглянул на поплавок, Митька заметил, что волосы у него длинные, как у попа, и налезают на воротник серого в полоску пиджака.

– Прости, братец, – сказал незнакомец. – Нечаянно наткнулся я на твою удочку… Ну, а раз такое дело, – он весело улыбнулся, – улов поделим пополам… Идёт?

– Да ладно уж, – смягчился Митька. – Ловите… Я другую вырежу. – Он похлопал себя по карманам. – Эх, мать честная, ножик дома оставил.

– Эта беда поправима, – сказал незнакомец, доставая свой нож. – Держи!

Митька взял перочинный ножик и бегом бросился в чащу. Вырезал из ивы длинное пружинистое удилище и вернулся к незнакомцу.

– Хорошая штука, – возвращая ножик, сказал Митька. – Острый… У нас в магазине такой не купишь.

Рыбак пододвинул Митьке набор:

– Мастери… крючок такой же, как и твой…

Они сидели рядом и глядели на поплавки. Вода в Калинке была тихая, и когда рыба теребила наживку, поплавки дрожали; от них разбегались тонкие, похожие на паутину круги.

– Благодать-то какая!.. – блаженно щурясь на воду, сказал незнакомец. – Ей-богу, век бы сидел на бережку и рыбёшку ловил.

Митька смотрел на поплавок, а сам всё раздумывал: что же это за человек?

– Дядя, откуда вы знаете меня? – спросил он.

Незнакомец улыбнулся, показав белые ровные зубы.

– Такой уж, брат Митрий, у меня дар божий – всё знать, – сказал он и пристально посмотрел Митьке в глаза: – Я даже знаю, что тебя сегодня из школы прогнали…

У Митьки из рук выпала удочка и, не подхвати её незнакомец, уплыла бы к мельнице.

– А кто вам… сказал? – запинаясь, спросил он.

– Никто, – загадочно усмехнулся незнакомец. – Бог…

– И что я Наташку чернилами облил… Тоже знаете?

– Конечно.

– Так я ж нечаянно.

– Обижать ближнего, Митрий, грех, – сурово сказал рыбак. – Запомни: кто добро творит, тому бог сторицей отплатит.

– А Петьке-Огурцу я всё равно морду набью.

Подпрыгнул поплавок. Незнакомец ухватился за бородку, привстал с пенька.

– Бери, бери, милая… – пробормотал он.

«Милая» взяла. Рыбак, довольно улыбаясь, нанизал плотвицу на прут.

– Вы колдун? – с уважением спросил Митька.

– Нет… Я слуга господа-бога.

Митька искоса взглянул на него. Лицо у слуги господа-бога было серьёзное. Знать, не шутит.

– А-а… Вы поп! – догадался Митька. – А где вы богу молитесь? У нас ведь церкви нет.

– Не стоит город без святого, селение без праведника, – мудрено ответил незнакомец. – Молитва места не ищет… Не поп я, брат Митрий.

«Вон какие волосы длинные… – подумал Митька. – Поп».

Рыба перестала клевать. Облако закрыло солнце. Вода потемнела. Поплавки вздрогнули и тихонько поплыли вдоль берега. Это ветер вместе с водой погнал их к мельнице.

– Не клюёт. – Рыбак с сожалением положил удочку на траву.

– Вечером будет поклёвка, – сказал Митька и, поглядев сбоку на рыбака, спросил: – Вы здешний?

– В этих краях родился… – помолчав, не сразу ответил незнакомец.

– А потом уехали?

– Уехал, – сказал рыбак. Он вытащил из кармана перочинный ножик с четырьмя приборами, подбросил его на ладони.

– Нравится?..

– Хорошая вещь, – сказал Митька.

– Хочешь, подарю?

У Митьки сладко заныло сердце. Ведь врёт!

– Такие ножики не дарят.

– Бери, брат, – сказал незнакомец, – пользуйся… И ещё вот что, сбегай в сельмаг и купи побольше свечей. – Он достал из кармана пиджака деньги. – Вот тебе три рубля… Если спросят, куда так много, – скажи: у мамки поясницу ломит, парафином лечить велели…

– Куда вам столько? – удивился Митька.

– Много знать будешь, – скоро состаришься.

Митька разжал ладонь и посмотрел на нож. Хороший нож. Такого ни у кого из ребят нет.

– Пожалуйста. – Митька поднялся с травы. – Я могу воз свечей притащить… Были б деньги.

Бросил удочку в осоку, прихватил портфель и вышел на тропинку.

Незнакомец, пощипывая редкую бороду, посмотрел ему вслед и крикнул:

– Купи себе конфет… сто граммов!

Митька молча мотнул головой.

6. КТО СОТВОРИЛ ЗЕМЛЮ?

Домой мать пришла под утро. Не раздеваясь, сунулась на кровать, застланную цветастым лоскутным одеялом, и сразу заснула. А Митька не спал. Он лежал на русской печи и тоскливо смотрел в потолок. Мать то кричит на него, то сто раз подряд целует. «Крестись, – говорит, – не то умрёшь от руки господа-бога, как отец!» Ей говорят, его молния, а она… В книжке вычитала, что ли? Откуда она принесла эту толстую старую книгу в протёртом кожаном переплёте? По нескольку раз перечитывала каждую страницу. Прочитает, перевернёт и, наморщив лоб, губами шевелит.

Глаза у неё в этот момент становятся круглые и пустые. Нужно несколько раз её окликнуть, прежде чем отзовётся. Что это за книга?

Уходя из дома, мать убирала книгу в правый ящик комода. Митька свесился с печи и посмотрел на комод, – ключ торчит в скважине. Спрыгнул на пол и, озираясь на спящую мать, достал книгу. Тяжёлая. На толстом кожаном переплёте написано: «Библия». Митька раскрыл книгу и прочитал: «Первая книга Моисеева. Бытие. Глава первая. Вначале сотворил Бог небо и землю… И сказал Бог: да будет свет. И стал свет. И увидел Бог свет, что он хорош, и отделил Бог свет от тьмы... И назвал свет днём, а тьму – ночью…»

«Чепуха какая-то, – подумал Митька. – Бог сотворил землю… Напишут ведь такое! Не бог землю создал, а сама она образовалась. И людей не бог создал, а от обезьяны они произошли…» Попробовал Митька дальше читать и совсем запутался. Какие-то непонятные уму-разуму слова написаны.

Маленький, взъерошенный стоял Митька посередине избы с тяжеленной библией в руках и точь-в-точь, как мать, морщил свой лоб.

– Ну и чепуха, – вслух сказал он.

– Это божья правда, сынок…

Митька вздрогнул и оглянулся: на кровати сидела мать и смотрела на него. И глаза у неё были круглые и пустые.

– Враньё тут, – ткнул в книгу пальцем Митька. – Ты не читай… Тут ни одного слова правды нет. И где ты достала эту… штуку?

– Митенька, – сказала мать, – не говори так. Бог не дремлет – всё слышит.

– Враньё! – упрямо сказал Митька и стал собираться в школу.

– Что так рано? – спросила мать. – Я ещё печку не топила.

Митька не стал дожидаться завтрака. Ему захотелось поскорее уйти из дому. В голове был ералаш. В большой толстой книге печатными буквами написано, что есть бог… И мать, и тётка Лиза, и дед Андрон – все говорят, что есть бог. А в школе говорят – нет никакого бога. И в учебниках печатными буквами написано, что бога нет и никогда не было. Бога выдумали первобытные люди.

– И зачем выдумали? – с досадой сказал Митька, спускаясь с крыльца.

Опять Митька географию не выучил. Упражнение переписал, примеры решил, а географию отложил на вечер.

Вечером захотелось попробовать, как режет ножик. Взял тонкое полено и стал вырезать Буратино. Увлёкся и совсем про географию забыл. А Вера Павловна обязательно вызовет. У кого двойка, – того она каждый урок спрашивает.

Вера Павловна спросила. Митька столбом встал и уставился на портрет знаменитого путешественника Миклухо-Маклая. На носу знаменитого путешественника сидела большая муха и чистила задними ножками крылья. «Интересно, если из резинки пульнуть, – попадёшь в муху или нет? – подумал Митька. – Промажешь. Больно далеко».

– В прошлый раз ты не ответил, кто обитает в тундре, – сухо проговорила Вера Павловна. – Надеюсь, теперь ты знаешь?

Митька продолжал пристально смотреть на портрет. Муха перебралась с носа на лоб и засуетилась, забегала.

– Итак, расскажи о растительном и животном мире тундры.

Митька слышал, как за его спиной шептались ребята, слышал, как что-то бубнил Огурец, и снова непонятная злость поднималась в нём. Он толком не мог разобраться, что и кто его возмущает. Ведь виноват сам. Почему не выучил уроки? Знал, что Верушка спросит!

– Нет в тундре никакого мира, – сказал Митька. – Там один лёд… и мох-лишайник.

– Ты не читал учебник? – спросила учительница.

И тут Митька ни с того ни с сего брякнул:

– А чего его читать? В учебниках всё наврано… Бог создал тундру и зверей тоже.

Ребята засмеялись. Учительница тоже засмеялась. У неё не только щёки, даже шея покраснела от смеха.

– Ну знаешь… это… это уже слишком, – сказала она. – Не притворяйся, Митя; ведь ты сам понимаешь, что говоришь чушь… Бог остался в сознании тёмных людей. Бог – это пережиток.

Это верно. Митька знал, что несёт чепуху. Лешего и водяного он ещё побаивался и к вечеру немного верил в их существование, но в бога он не верил. Однако, сорвавшись с узды, уже не мог остановиться.

– Пережиток, говорите, а вот землю сотворил, – сказал Митька. – И день сотворил и ночь… И тундру! Я сам читал про это.

В классе засмеялись ещё громче, захлопали крышками парт, застучали ногами.

– Лесник-то наш в бога верит!

– Перекрестись, Лесник!

– Аминь, Лесник!

Митька стоял, упрямо нагнув голову, и заталкивал промокашку в чернильницу. Он видел смеющиеся лица ребят, Веру Павловну, которая старалась придать своему лицу серьёзное выражение, но из этого ничего не получалось. Видел светлые изумлённые Стёпкины глаза. Он один не смеялся и ничего не говорил. И Митьке вдруг захотелось удрать из класса. Удрать, куда глаза глядят…

– Садись, – сказала Вера Павловна. – Не понимаю, что с тобой. Кто же всё-таки расскажет про лесотундру?..

На перемене ребята окружили Митьку и стали его дразнить. Особенно усердствовал Петька-Огурец.

– Митька-Богомол! Митька-Богомол! – как заведённый, тараторил он, приплясывая вокруг Лесника.

– Заткнись! – посоветовал Митька.

Но Огурец ещё больше стал кривляться. Он разевал свой широкий рот, тряс вытянутой головой, на которой росли жёсткие коричневые волосы.

– Умора! – голосил он. – Бог тундру создал… Ой, держите меня-я!

Митька развернулся и треснул Огурца по громадному оттопыренному уху. Ухо сначала побелело, как снег, потом стало наливаться кровью.

– Ты чего это, Богомол? – всхлипнул Петька. – Гляди, как врежу.

Митька, не дав ему договорить, влепил ещё одну затрещину. Огурец заморгал, слёзы горошинами покатились из глаз, губы задрожали и разъехались к ушам.

– Погоди-и, – на весь класс заголосил он. – Тебе сейчас бу-удее-ет…

Повернулся и побежал в учительскую.

Следующий урок был история. Этот предмет вёл директор школы – Сан Саныч. Митька с удовлетворением посматривал на красное ухо Огурца, но в сердце притаилась тревога. И точно, Сан Саныч сказал:

– Какая сегодня тебя муха укусила?

– Пускай не дразнится… – буркнул Митька.

– А зачем кулаки в ход пускаешь?

– Ябеда он – вот кто!

Сан Саныч нахмурился.

– Дерзок ты, однако, – сказал он. – Две двойки по географии. Драка. После уроков зайдёшь ко мне.

– Будешь знать, как драться, Богомол! – тихонько злорадствовал за спиной Огурец. – Сан Саныч тебе пропишет…

– Огурец – подлец! – негромко сказал Стёпка и глухо бухнул кулаком в Петькину спину. Петька икнул и сразу прикусил язык. На Тритона-Харитона он ябедничать не решился.

7. ЧЁРТОВА СВАДЬБА

Прошло два дня. Митька обозлился на ребят и ни с кем не разговаривал. Стёпка звал в футбол играть. Митька отказывался. И Тритон-Харитон перестал звать. А погонять мяч по зелёному лугу хотелось…

Заканчивался последний урок. Сан Саныч рассказывал об искусственных спутниках и разных планетах. Митька беспокойно вертелся за партой, поглядывал на дверь. Что-то долго нет звонка. Как только урок кончится, нужно быстрее улизнуть. Главное – проскочить мимо Сан Саныча…

В коридоре чуть слышно звякнуло. Это сторожиха тётя Матрёна взяла с табуретки звонок. Сан Саныч взглянул на часы и захлопнул журнал. Митька, избегая его взгляда, нагнул голову к самой парте.

– Ты передал матери? – спросил директор.

Митька кивнул.

– Почему она не пришла?

– Кто её знает… Дела.

После драки с Огурцом директор велел Митьке сказать матери, чтобы она пришла в школу. Митька матери ничего не говорил, всё тянул, надеясь, что Сан Саныч забудет.

А он не забыл. Уже второй раз напоминает.

– Да вы не волнуйтесь – придёт… – глядя в сторону, произнёс Митька.

Сан Саныч посмотрел на него и сказал:

– Виляешь, дружок… Вот что, без матери можешь в школу не приходить.

– И не приду, – под нос пробурчал Митька. Но Сан Саныч услышал.

– Хочешь, чтобы я сам к тебе домой пришёл? – спросил он.

– Днём дома никого не бывает, – сказал Митька. – Мать в лесу, а я…

– А ты? – заинтересовался Сан Саныч. – Где ты бываешь?

Митька угрюмо посмотрел на длинного директора, промолчал.

– Не пойму я тебя, дружок, – сказал Сан Саныч. – Мудришь.

– Можно идти? – спросил Митька.

– Жду мать… Слышишь?

Митька вышел на улицу. У забора стояли ребята и договаривались со Стёпкой насчёт футбола.

– Через два часа приду, – говорил Тритон-Харитон. – Раньше ничего не выйдет.

Митька, небрежно помахивая раскрытым портфелем, прошёл мимо.

– Лесник, – окликнул Стёпка, – будешь в футбол?

– Неохота, – сказал Митька. Он остановился и стал застёгивать портфель.

– Мне сегодня нельзя, а ребята поиграть хотят… Возьми ты мяч, ну?

– Можно, – помолчав для приличия, сказал Митька я повернулся к ребятам. – Быстрее обедайте… Не то уйду.

Мальчишки разошлись по домам.

Митька и Стёпка шагали рядом, молчали.

– Зря ты, Лесник, в бутылку лезешь, – наконец сказал Тритон-Харитон.

Митька ничего не ответил. Он ни одного слова не сказал до самого Стёпкиного дома. Взял мяч и направился к калитке.

– Если я не приду, – вслед ему крикнул Стёпка, – отдай мяч Серёге Воробьёву.

– Не бойся, не пропадёт твой мяч, – не оборачиваясь, ответил Митька.

– Я не боюсь, – сказал Стёпка и скрылся в сенях.

Игра без Тритона-Харитона не ладилась. Команды спорили после каждого забитого гола. Капитанов никто не слушался. Один раз чуть было не подрались из-за штрафного мяча. А Стёпка всё не приходил…

По домам разошлись в сумерках. Опять на небе не видно звёзд и луна куда-то запряталась. Даже отсюда, с Козьего Луга, слышно, как ветер раскачивает деревья. Они скрипят и противно стонут. Но, когда Митька вступил в рощу, берёзы замолчали, будто нарочно притаились. И в этом молчании была какая-то насторожённость. Придорожные кусты бросали на тропинку густую тень. В тени что-то шевелилось, двигалось взад-вперёд.

Митька не оглядывался, он был уверен, что по меньшей мере десять леших крадутся за ним. Откуда-то издалека, с реки, донёсся тихий всплеск. И Митьке почудилось, что это водяной вынырнул из омута. Треснул над головой сучок. Уж не леший ли хочет прыгнуть Митьке на плечи? А что это внизу белое разлеглось на тропинке? Митька остановился и сразу услышал ночные шорохи: жалобный писк, невидимый взмах больших крыльев, царапанье острых когтей о кору. Это всё не страшно. Это птицы ворошатся в гнёздах. Не спуская глаз с белого предмета, Митька двинулся дальше. Что это такое? В лицо дунул ветер, и белый предмет зашевелился и, шурша, продвинулся навстречу. Это была газета.

Не успел Митька дух перевести, как позади послышалось: «Топ-топ-топ!» Митька на всякий случай перекрестился и, втянув голову в плечи, припустил во весь дух по тропинке. Только бы в берёзу не врезаться!

«Топ-топ-топ!» – догоняли сзади.

Митька ещё сильнее заработал ногами.

– Лесник! – услышал он приглушённый Стёпкин голос. – Погоди-и!

«А может быть, это не Стёпка? – подумал Митька. – Может быть, это леший орёт Стёпкиным голосом?»

– Постой ты! – крикнул Стёпка. – Я ногу наколол.

Митька остановился.

– Это ты? – сердито спросил он. – Топает, будто какая жирафа…

Тритон-Харитон молча шлёпнулся на землю и, задрав ногу к самому носу, стал осматривать её.

– Гад, – сказал он. – Сучок! Пока тебя догонял… Ну и драпал ты, как на соревнованиях! Думал, разбойники?

– Холодно стало… Дай, думаю, разогреюсь,

– Ты же в футбол играл? Разогрелся.

– Какая это была игра! – сказал Митька. – Жилили всё время… Чего это у тебя за пазухой? – спросил он.

– Силок смастерил… Потому играть не пришёл. – Стёпка встал и притопнул пяткой. – Кажется, вытащил… – Он посмотрел на приятеля, улыбнулся: – Будет у нас, Лесник, филин! Я знаю, где он, ушастая образина, хоронится.

– Где? – заинтересовался Митька.

– На старой мельнице. Мышами промышляет. Надо накрыть, пока ещё не совсем стемнело, а то ночью может глаза выцарапать.

– А как мы его в потёмках увидим?

– Увидим, – сказал Стёпка. – У филина глазищи в темноте, как фонари, светят.

Митька стал чесать нос. Он не знал, что делать. На мельницу идти не хотелось – страшновато. А не пойдёшь, – Тритон-Харитон сразу догадается, что струсил. Потом, если откажешься филина ловить, то Стёпка возьмёт повернётся, да и уйдёт домой, а ему, Митьке, ещё добрую версту одному шагать…

– А филин… не кусается? – спросил Митька.

– У него и зубов-то нет! – засмеялся Стёпка, – Птица. Один клюв, как у ястреба, да ещё когти.

– Пошли, – без особого воодушевления согласился Митька. – А вообще-то он и клювом может долбануть – будь здоров!

Когда подошли к мельнице, из-за лохматых облаков, наконец, выглянула луна. Круглая и яркая. Сразу посветлело. Листья на берёзах стали отчётливыми, а сосновые иглы засияли. По чёрной, как расплавленный вар, воде пробежали серебристые блики. На берег косо упала густая неровная тень от плотины. На дырявой крыше малахитом засияла дранка. Вблизи мельница была не так таинственна, как издали. Где-то далеко внизу билась в глубоком мельничном колодце вода. Она плескалась, глухо ворчала. Стёпка отодвинул хлёсткие упругие ветви и ступил на первую перекосившуюся ступеньку.

– Ой, там свет! – воскликнул Митька, стоявший сзади.

Стёпка спрыгнул и попятился от крыльца.

– Врёшь!

– Гляди.

Сквозь щель между брёвнами пробивался тоненький неровный лучик. Стёпка потянул за клок старой пакли и щель стала шире. Донеслось приглушённое невнятное бормотание. Не сговариваясь, мальчики напролом сквозь кусты метнулись к Митькиному дому. Первым остановился Стёпка. Митька пробежал ещё немного и тоже остановился.

– Куда это ты разогнался? – спросил Тритон-Харитон, тяжело дыша.

Митька подошёл к нему.

– Ты сам припустил ой-ёй! – возразил он. Митька ощущал, как толкалось в его плечо Стёпкино сердце. А своё бухало где-то в пятках.

– Интересно, откуда там взялся свет? – сказал Стёпка. – Померещилось…

– Там живут черти и водяной, – прошептал Митька. – Бежим подальше, а то они нас заколдуют.

С мельницы вдруг послышалось тихое пение, непонятное, жуткое. И луна, словно испугавшись, снова нырнула за плотное облако. Стало темно. В этой темноте исчезли Стёпка, мельница, река.

– Стёпка, это точно черти! – Митька поймал приятеля за рукав. – У них свадьба.

– Черти не поют, – хрипло прошептал Стёпка. – Поют русалки… и, как их, сирены. Я читал.

– А русалки, думаешь, ерунда? – сказал Митька. – Они тоже не дай бог.

Из рваного облака выплыла луна. И опять чёрные тени уползли, рассеялись.

– Погляжу, – сказал Стёпка, не двигаясь с места.

– Заколдуют! – припугнул Митька.

– Ерунда.

– Не лезь ты лучше туда, слышишь?

– Пусти!

Стёпка вырвал свою руку из цепких Митькиных пальцев, опустился на колени и пополз. Лохматая Стёпкина голова пропала в высокой траве и снова вынырнула у самого крыльца. Согнувшись почти пополам, он поднялся на крыльцо и приник к дверной щели. Митька, взведённый, как пружина, стоял ни жив ни мёртв. Он ожидал, что дверь сейчас распахнётся и на пороге, облитый лунным светом, появится бородатый водяной. Он протянет свою клешню и схватит Тритона-Харитона.

Но дверь не отворялась и Стёпку никто не хватал клешнёй. Стёпка повернул голову и поманил к себе Митьку. Тот отрицательно покачал головой и отодвинулся под тень дуба. Тогда Тритон-Харитон встал и спокойно подошёл к приятелю.

– Не черти это, – сказал он, – и не русалки… Там твоя мамка.

– Мамка?! – Митька обалдело уставился на Стёпку. – Чего она там делает?

– Иди погляди…

Ошеломлённый Митька смотрел на Стёпку, и губы .его беззвучно шевелились.

– Что ты бормочешь? – спросил Стёпка.

Митька сглотнул слюну, зачем-то подёргал себя за ухо и сипло сказал:

– Брехун ты, Тритон-Харитон… Моя мамка дома.

– Да ты не бойсь. – Стёпка за руку потащил Митьку к мельнице. – Погляди сам, какой я брехун.

Пение прекратилось. Теперь доносились пронзительные завывания. Ребята подкрались к окну, неплотно закрытому ставней, заглянули в узкую щель. Сначала Митька ничего не понял. Какие-то чёрные тени метались по голым бревенчатым стенам, потолку. В углах чадили длинные тонкие свечи. Посередине сидел (Митька даже глаза протёр, – не примерещилось ли?) знакомый рыбак. Он вытянул руки вверх и, задрав бородёнку, глядел в потолок. Вокруг него, заламывая над головой руки, ползали на коленях люди в чёрном. Они разевали рты, взвизгивали. Среди них была мать. Она елозила коленями по своему чёрному кружевному платку, вся тряслась, и тяжёлая, растрёпанная коса её волочилась по полу. Красивое лицо матери уродливо исказилось, в вытаращенных глазах – безумие.

У Митьки всё поплыло перед глазами. Рыбак, с задранной в потолок бородой, вдруг опрокинулся, завертелся. Люди в чёрном закувыркались. Чёрная коса матери превратилась в огромную змею. Митька, зажмурив глаза, оттолкнулся руками от стены и упал в мокрую траву,

– Лесник! – приподнял его за плечи Стёпка. – Ты сковырнулся? Знаешь, что они делают?

Митька не слышал. Он всё ещё видел большие безумные глаза матери…

– Мама! – тоненько крикнул Митька. – Мамоч-ка-а-а!

Он вскочил с травы и изо всей силы стукнул кулаком в ставень. В ребро ладони впилась заноза, но он даже не почувствовал боли. Уткнулся носом в траву и навзрыд заплакал.

– Мить, ну чего ты? – горячо задышал в затылок Стёпка. – Брось ты, Мить…

– Она… – всхлипывал Митька. – Она умрёт? Да?

– Не-е, не умрёт, – сказал Стёпка. – Они так богу молятся. Это трясуны-сектанты. Я читал. И папа рассказывал. Они ещё хуже чертей.

Митька вытер кулаком слёзы и шёпотом спросил:

– И моя мама хуже чертей? Да?

Стёпка растерянно заморгал, посмотрел в щель.

– А чего она, как шальная, прыгает!

– Она не прыгает! – вцепился в его рубаху Митька. – Врёшь! Врёшь ты, всё, Тритон-Харитон! Там нет моей мамки!

– Ты что, ослеп? – удивился Стёпка. – Иди ещё раз погляди.

– Это вовсе не мамка моя?

– А кто же?

– Это… это не знаю кто! Это всё чужие!

– Скажет тоже – чужие! – усмехнулся Стёпка. – Мамка это твоя,

– Замолчи, а то в рожу дам! – заорал Митька и, ломая кусты, об ветви царапая лицо, бросился бежать вдоль берега. Его рубаха белым пятном мелькнула на мосту и сразу пропала, растворилась в чернильной тени дома.

Стёпка немного постоял у окна, за которым всё ещё бесились трясуны-сектанты, и тоже подошёл к мостику. Поравнявшись с Митькиным домом, негромко окликнул:

– Лесник!

Было слышно, как за спиной тревожно вполголоса переговаривались высокие ели да на смутно белеющем посередине огорода пугале трепетала ветошь.

– Эй, Митька!

Никакого ответа. Тишина.

– Лови сам филина, – негромко сказал Стёпка и, вытащив из-за пазухи разобранный силок, швырнул в воронье пугало, крестом растопырившее руки-палки.

8. ОДИНОЧЕСТВО

– О чём думаешь? – утром сказала мать. – В школу опоздаешь, горе моё луковое.

Митька взял с лавки портфель и направился к двери.

– Книжки на столе забыл, – напомнила мать. – Что с тобой нынче?

«Сказать, что ли?» – подумал Митька. Но опять ничего не сказал. Не потому, что боялся матери. После того, как он вечером увидел мать на старой мельнице, он всю ночь не спал. Слышал, как она вернулась, как тихонько разделась и легла спать. Ему ничего не хотелось спрашивать, знать. Он лежал на печке и смотрел в потолок. Ему было страшно. Когда перед глазами возникала картина моления, он стонал, скрипел зубами, стараясь отогнать мрачные образы. Он ещё не решил, как будет относиться к матери. Он замкнулся в себе и молча страдал.

– Ты, часом, не заболел, сынок? – спросила мать.

– Здоровый я.

– Молчишь… Обидела?

– Вот ещё!

Митька потоптался на пороге и, не глядя на мать, спросил:

– Книжка тут у меня библиотечная на полке лежала… Куда заховала?

– Не помню, сынок. – Мать отвела глаза в сторону. – Ты больше не приноси домой книжки… Ну их.

– Не приносить? – опешил Митька. – А что же я читать буду?

– Другие книжки… Хорошие.

– Библию?! – крикнул Митька. – Не буду я твои книжки читать! Верни мою… или давай тогда деньги… В десятикратном размере надо платить.

– Где я возьму?

Митька толкнул плечом дверь и вышел. В школу он не пойдёт. Вера Павловна прогонит. А потом, он уроки не выучил. Даже в портфель не заглядывал. На речке тоже делать нечего. Чего доброго, рыбака повстречает… Вот так рыбак! Колдун…

Митька и не заметил, как вышел к околице села. Свернув с тропинки, направился к Козьему Лугу. Он бросил портфель на траву, сел на него. Сзади к нему подобрался белолобый телёнок и, шумно вздохнув над ухом, боднул в плечо.

Митька встал, поднял портфель и отправился в село. Долго бродил по улицам, старательно обходя школу. Зашёл в сельмаг, потолкался среди людей. Посидел на крыльце, надеясь, что подойдёт дед Андрон. Но дед не шёл: рано.

Митька услышал, как в школе прозвенел последний звонок. Спрятался за забором. Ребята, гогоча, словно гуси, быстрыми ручейками разбежались по улицам. К своему дому с полевой сумкой на плече прошествовал Тритон-Харитон. Митька хотел его окликнуть, но, вспомнив про мельницу, прикусил язык. Подождал, пока Стёпка не свернул в свой переулок, а потом взял да и пошёл в школу. Коридор непривычно пустой. За дверями не слышно голосов, скрипа парт. На полу валяются бумажки, раздавленный мел.

Проходя мимо учительской, Митька заметил, что дверь неплотно затворена, из щели на пол падала узкая жёлтая полоса, потянул за ручку, – дверь заскрипела, и он переступил порог. Знакомый строгий вид учительской: на длинном столе высокие стопки тетрадей, свёрнутые в трубки карты, на высоких шкафах поблёскивали приборы по физике. У окна сидела учительница географии – Вера Павловна. Тёмные, гладкие волосы были зачёсаны за уши и блестели. Она что-то быстро записывала в журнал.

С учительницей Митьке не о чем разговаривать. Он хотел тихонько выскользнуть за дверь, но тут Вера Павловна обернулась. Лицо хмурое, озабоченное.

– Это ты? — спросила она.

«А то кто же? – подумал Митька. – Будто не видит». А вслух сказал:

– Понятно. Я.

– Гуляешь? – Вера Павловна заглянула в журнал. – Две двойки по географии… Двойка по дисциплине. И один прогул. Не много ли?

– Много, – сказал Митька.

– Почему мать в школу не пришла?

– Есть ей время по школам бегать, – ответил Митька, дерзко глядя на учительницу. – У неё свои дела…

– Каким ты тоном со мной разговариваешь?

– Обыкновенным.

– А ну, вынь руки из карманов! – приказала учительница.

Митька нехотя повиновался. Учительница стала долго и сердито отчитывать, но он не слушал её. Подпирая плечом стену, смотрел на большой глобус, что стоял на подоконнике. Тихий океан на глобусе блестел, будто его салом смазали. «А что сказал бог про воду? – вдруг подумал Митька и вспомнил: «Да будет вода, и стала вода…» Вот что сказал бог».

Когда учительница снова повернулась к нему спиной, Митька попятился к двери.

– Да… А что ты у меня спросить хотел? – Вера Павловна захлопнула журнал и поднялась со стула.

– Я так… Шёл мимо, – сказал Митька и пулей выскочил за дверь…

Стёпка сидел на крыльце своего дома и запыживал в гильзы газетную бумагу. Вихры мотались перед глазами, к носу пристали чёрные порошинки. Три готовых патрона лежали рядом. На Митьку Тритон-Харитон даже не посмотрел.

– Полегче колоти, – сказал Митька, – а то жахнет – без пальцев останешься.

Стёпка ничего не ответил, но колотить ладошкой по палке стал потише.

На жердине палисадника сидел скворец и уныло косил круглым глазом на Митьку. Скучно скворцу. Осень на дворе. Пора в путь-дорогу собираться… Из амбара выскочила белая курица и суматошно закудахтала, извещая мир о том, что благополучно снесла яйцо.

– Бате патроны готовишь? – спросил Митька. – На глухарей?

Стёпка положил готовый патрон с другими, взял пустую гильзу, меркой поддел из коробки чёрного пороху, запыжил войлочным пыжом, потом этой же меркой насыпал крупной дроби.

– Я тоже умею… – сказал Митька. – Когда батя пойдёт на охоту?

– Для себя готовлю, – ответил Тритон-Харитон. – Я и без бати могу за милую душу охотиться… Не впервой.

Стёпка наконец соизволил взглянуть на Митьку.

– На камне кверху пузом лежал?

– А тебе что, завидно?

Тритон-Харитон бросил палку в коробку с охотничьим хозяйством, сдул с ладоней порох.

– Сан Саныч спрашивал, где ты… Вот увидишь, домой придёт.

Митьке не хотелось на эту тему распространяться. Он присел рядом на ступеньку и сказал:

– Жди, так и даст тебе батя ружьё!

– Даст, – уверенно сказал Стёпка. – Знаешь, как я здорово стреляю? Могу с лёту крякушу срезать.

Митька ухмыльнулся: мол, ври-ври…

– Мне батя раз дал выстрелить на озере: шпок – и утка!

– Шпок – и мимо! – сказал Митька. – Ты даже в небо-то не попадёшь… А то: шпок – и утка!

Стёпка заёрзал на ступеньке, засопел. Светлые глаза его сузились, как у кошки. Митька знал, что Тритон-Харитон не врёт, но такое уж у него сегодня скверное настроение было. Хотелось, позлить приятеля.

– Вру? – спросил Стёпка.

– Врёшь, – сказал Митька и на всякий случай отодвинулся.

Стёпка поднялся и направился в сени. Через минуту вышел с охотничьим ружьём. Разломил его пополам, вложил патрон и стал озираться: во что бы пальнуть.

– А батя? – спросил Митька.

– В поселковом.

– Может, в лес?

– И здесь хорошо…

– Услышат! – всполошился Митька. – Попадёт.

– Тебе-то что? Мне ведь попадёт… – усмехнулся Стёпка. – Полезем на чердак. Там никто не увидит.

По лестнице забрались на чердак. Тут было темно и пыльно. Пахло кошками и прелой кожей. Единственное круглое окошко было высоко. Пододвинули ящик с каким- то хламом. Сначала в окошко посмотрел Стёпка, но никакой цели не обнаружил. Митька тоже долго вертел головой: ничего подходящего. Одни крыши. Ага, есть цель! Метрах в двадцати на кирпичной трубе стояло закоптевшее ведро.

– Ишь кто-то додумался! – сказал Митька. – Ведро взгромоздили.

– Это чтобы тяга лучше была.

– Весь вид портит, – сказал Митька. – Пали в ведро!

Стёпка просунул в окошко двустволку и, прижавшись щекой к прикладу, стал целиться. Митька весь напрягся, ожидая выстрела, даже глаза закрыл. Наконец оглушительно бабахнуло. Что-то затрещало, загрохотало. С потолка посыпались на голову щепки, едко запахло порохом. Митька открыл глаза: Стёпки на ящиках не было. Он с двустволкой в руках стоял на коленях возле опрокинутого ящика.

– Чего это ты свалился? – удивился Митька.

– Пороху, видно, переложил… – сказал Стёпка, морщась и потирая плечо. – Ну и двинуло!

– Попал?

Стёпка ничего не ответил. Митька перевернул ящик, осторожно взобрался на него и выглянул из окошка. На кирпичной трубе ведра не было.

– Ну как? – спросил Тритон-Харитон.

– Ведра нету… – сказал Митька. – Думаешь, я бы не попал?

Стёпка вытащил из кармана патрон и зарядил.

– На, стреляй!

Митька взял ружьё и просунул ствол в окошко. «Может, он и в этот патрон пороху переложил… – подумал Митька. – Саданёт прикладом – костей не соберёшь!»

– Куда стрелять-то? – спросил он.

– Куда хочешь.

Митька две долгие минуты смотрел на крошечную мушку, но нажать на курок так и не решился. Спрыгнул с ящика и протянул Стёпке ружьё:

– Чего попусту палить-то? Вот если бы…

– Ладно, – сказал Тритон-Харитон. – Если бы да кабы… Полезли долой!

– Стёп, – спускаясь вслед за приятелем по шаткой лестнице, сказал Митька, – я нашел силок… Тот, который ты в огород бросил.

Стёпка что-то промычал в ответ.

– Хороший силок, – сказал Митька,

– А филин?

– Что филин? – не понял Митька.

– Улетел… – сказал Стёпка. – Думаешь, он тоже вместе с ними богу молится? Улетел.

Митька нахмурился и замолчал.

– На Козий Луг пойдём? – спросил Тритон-Харитон. Он полил себе на взъерошенную голову из умывальника, причесался гребнем.

Захватив мяч, мальчики вышли на улицу.

– Гляди, кто стоит! – толкнул в бок приятеля Митька.

Возле ворот соседнего дома стояла тётка Лиза-Головастик и подозрительно смотрела на ребят. В руках она держала изрешечённое дробью ведро.

9. НА КРЮЧКЕ

Всю ночь по крыше, по листьям деревьев барабанил дождь. Из окна было видно, как меж берегов колыхался плотный белый туман. Будто облака спустились с неба в Калинку.

Мать поднялась рано. Полежав немного, встал и Митька.

– Небось после такого дождя грибов прорва, – сказала мать. – Сходил бы после школы в лес… Не надоело вам этот футбол гонять?

– Не пойду, – отмахнулся Митька. – Мокро. Темно.

Мать затопила печку, в огонь поставила большой чугун. Когда вода нагрелась, ножом отогнула ржавый гвоздь и отворила дверь в другую комнату, в которую со смерти отца никто не заглядывал. Митька, удивлённо подняв брови, смотрел на мать. Она взяла тряпку, ведро с тёплой водой и всё это отнесла в комнату.

– Ты чего это вздумала? – удивился Митька. – Нам и тут не тесно.

Мать молча тёрла мокрой тряпкой крашеные половицы. Митька переступил порог отцовской комнаты, в первый раз после его смерти. Здесь всё так же, как было при отце. Большой незастланный дубовый стол, резная крашеная этажерка с книгами и газетами, сундук, в котором хранились охотничьи припасы. На стене двустволка, а под ней переломленные пополам высокие болотные сапоги. Толстый слой серой пыли покрывал все вещи. И запах в комнате был спёртый, нежилой.

– Теперь тут будем жить? – тихо спросил Митька. Он стоял на пороге и смотрел на окно, за которым шевелилась кленовая ветка.

Мать выжала в ведро грязную тряпку, ладонью отодвинула с глаз чёрную прядь волос и сказала:

– Квартиранта я надумала пустить, сынок… Всё будет веселее.

Голос у матери виноватый, глаза грустные, усталые. Левая бровь подёргивается.

– Это же папина комната, – нахмурился Митька.

– А чего ей пустовать?

– Папина комната, – упрямо повторил Митька.

Мать ничего не ответила. Опустившись на одно колено, она с силой стала тереть тряпкой пол.

– Кто этот квартирант?

– Человек... Наверное, хороший.

Митька слонялся из угла в угол. С матерью больше не спорил, но в душе его поселилась непонятная тревога. О квартиранте он скоро позабыл, но тревога осталась. Митька вспомнил: «Школа!» Так он и не сказал, что ему не велели без матери являться в школу.

Марфа Ивановна тем временем вымыла полы, застелила стол белой льняной скатертью, повесила на окна чистые занавески. «Как старается… – неприязненно подумал Митька и вдруг решил: – Скажу… Про школу скажу».

Мать достала из печки сковородку с жареной картошкой, принесла из сеней молоко.

– Ешь, – сказала она, крупными ломтями нарезая хлеб.

– Неохота, – отвернулся Митька.

Мать бросила вилку на стол, уставилась на сына.

– Не серди меня…

– Мне без тебя в школу не велено приходить, – сказал Митька, исподлобья глядя на мать.

– Подрался?

– Придёшь – узнаешь.

Он ожидал, что мать рассердится, раскричится на весь дом и даже ремнём выдерет, но ничего подобного не случилось. Мать не нахмурилась, не встала из-за стола, даже не посмотрела в угол, где на гвозде, по старой памяти, висел широкий отцовский ремень. Она ела картошку и, кажется, не собиралась Митьку ругать.

– Хочешь, яичек сварю? – сказала мать. – Худой ты… Одни глаза остались.

Она подсела к нему и погладила рукой по голове. Рука ласковая, шершавая.

– Один ты у меня, сынок.

Голос у матери тихий, душевный. И Митька почувствовал, как недавняя злость и недовольство стали улетучиваться. Но он держался, стараясь не поддаваться на ласку.

– Чего вы по ночам на мельнице делаете? – спросил он, постукивая вилкой по сковороде. – Богу молитесь, да?

– Молимся, Митенька.

– А почему трясётесь и орёте страшными голосами?

– Это дух святой нисходит на нас.

– А как он нисходит? С неба, что ли?

– Дух святой везде… И на небесах, и на земле.

– А почему люди его не видят?

Мать взъерошила Митьке волосы, подула на них.

– Две макушки у тебя, сынок… К добру ли это?

У неё снова задёргалась левая бровь, уголки губ опустились, круглый подбородок дрогнул.

– Митенька, родной, окрещу я тебя в новую веру? Вещает мне бог во время святых бдений, что потеряю я тебя, если не примешь водное крещение…

Глаза у матери сначала затуманились, потом влажно засияли. Слеза обожгла Митьке шею. И вдруг жалость острой иглой кольнула сердце. Мать-то у него одна. Никого больше нет. Окреститься… Не хочет он, Митька, никаких дел с богом иметь. Ему и без бога неплохо жилось, пока отец… Окрестись, а потом жизни не будет.

Он вспомнил, как в прошлом году кто-то из ребят на переменке увидел на шее у Анютки Мосиной крестик. Сколько смеху было!

Ребята окружили худую бледноволосую Анюту и давай её дразнить: «Анюта-Монашка в церковь пошла – бога нашла…» Анюта молча стояла в кругу, и тоненькие пальцы её сучили нитку на юбке. К ней подскочил Огурец и хотел выхватить крестик. Анюта зажала в кулак кофту на груди и не своим голосом закричала: «Не трожь! Меня бабка убьёт!..»

Митька помнит её глаза в тот момент: широко распахнутые, и в них ужас. Нет, он не хочет этого… Конечно, он не Анютка. У него бабки нет, а если бы и была, он бы её всё равно не испугался. Да и Огурцу не спустил бы, если бы тот сунулся к нему…

– Небось и крест на шею повесишь? – спросил он.

– Что ты, Митенька! – обрадованно зашептала она. – Никаких крестиков… Бог, он и так видит, кто верит, кто нет.

– А как же у Анютки был… и у всех есть крестики?

– У них есть, а у тебя не будет.

– Это почему так?

Мать бросила растерянный взгляд на ящик комода, где лежала кожаная библия, и сказала:

– У них другая вера, сынок… другой бог, а у нас новая вера, самая правильная.

– У кого у вас? У тебя и у Головастика? – со злостью спросил Митька. – Она набрехала тебе, мам. Она брешет, а ты уши…

Митька недоговорил – мать зажала ему рот рукой и, глядя сразу опустевшими глазами в потолок, зашептала:

– Слышит он… Грех!

– Пускай слышит! – Митька высвободил голову из её рук. – Не хочу креститься… И точка!

Опять день пропал. Судя по всему, мать в школу не собиралась, а без неё Митьке там делать нечего. Сан Саныч твёрдый человек; сказал: «Не приходи один», – значит, всё – не приходи…

Митька, ломая осоку, пробирался к своему камню-валуну. Неприветливый был сегодня камень: мокрый и скользкий. Меж колючих лап старых елей застряли большие клочковатые хлопья тумана. А с реки туман куда-то исчез, растворился, и вода в Калинке словно стала чище, светлее. По воде всё плыли и плыли к запруде вялые листья. Осень раскрасила их по-разному. Юркие берёзовые листочки напоминали маленькие языки пламени. Пятипалые кленовые листья были прозрачно-жёлтыми. Листья осины плыли стайками, и издали казалось, что по реке движется грязно-зелёный островок. Прожили свою недолгую шумливую жизнь листья и вот плывут на своё кладбище – к запруде.

Зашуршала прибрежная осока, кто-то зашлёпал по мелкой воде. Митька лениво повернул голову: к нему с удочкой приближался знакомый рыбак. Штанины брюк он подвернул, белые волосатые ноги потешно подгибались.

Митьке захотелось спрятаться, прыгнуть в воду. После того как он увидел «рыбака» на мельнице, мальчик догадался, для чего ему понадобилось столько свечей. Но было поздно: рыбак заметил его и, приветливо улыбаясь, помахал рукой. Сегодня он совсем другой. Не похож на того, что стоял на коленях и задирал бороду в потолок…

– Тут рыба не клюёт, – сказал Митька. – Вот у запруды – это да!

– Бог с ней, рыбой, – вскарабкался к нему на камень рыбак. – Жалко мне её… Тоже божья тварь. – Он посмотрел своими треугольными глазами на Митьку и спросил: – Что, брат, нос к земле опустил?

Митька с любопытством взглянул на него.

– Вы же всё знаете.

– Знаю.

– Что знаете?

Рыбак положил удочку, ладонями скрутил бороду в тоненький жгут, хитро улыбнулся:

– Мамку обманываешь? Портфель под мышку – и в кусты…

«Знает, – подумал Митька. – Как пить дать колдун…»

Они замолчали. Рыбак нанизал на крючок половину червя и, свистнув удилищем, забросил.

– Божья, говорите, тварь, – угрюмо усмехнулся Митька, – а ловите…

– Ловлю, брат, – сказал рыбак. – Занятное это дело. Грешен, люблю.

Он с серьёзным видом посмотрел на Митьку и сказал:

– Это что у тебя?

– Где?

Рыбак небольно прищемил пальцами Митькин нос:

– Поди ж ты, нос! А я думал, пуговка от штанов…

Митька хотел было сказать: дескать, на себя посмотри: отрастил волосищи, как тётка какая-нибудь, и думает, хорошо, но сдержался. Странно шутит дядя… Чудак какой- то! Спереди – мужчина, а сзади – женщина. Ясно, поп. Чего же он тогда на мельнице делал? Митька совсем запутался: попы в церкви служат, у них чёрные до пят платья, а этот и на мельнице был в своём пиджаке. В полосочку.

– Как звать-то вас? – спросил Митька.

– А зачем тебе?

– Да так… Вместе рыбачим.

– Зови дядей Егором.

– Эй, дядя… Егор! – воскликнул Митька. – Поплавок.

Рыбак пружинисто приподнялся с камня, резко качнулся вперёд. Штанина на его ноге ещё выше задралась, и Митька увидел чуть повыше колена синюю татуировку: женскую голову и крупную надпись: «Жизнь отдам за Марусю».

«Нет, не поп… – подумал Митька. – В бога верит, а не поп…».

Дядя Егор между тем выдернул из воды крупного краснопёрого окунька и стал суетливо снимать его с крючка. Окунь мельтешил хвостом, бился в руках. Он уже успел наживку с крючком заглотнуть. Рыбак с силой дёрнул, и крючок вместе с рыбьими потрохами вывалился. «Как же, рыбу жалко… – про себя усмехнулся Митька. – Ишь, рвёт с мясом…»

Дядя Егор уселся на камень, пополоскал в воде испачканные в рыбьей слизи пальцы и долгим взглядом посмотрел Митьке в глаза.

– Знаю, брат, о чём думаешь. – Он нагнулся к Митьке так близко, что его борода защекотала лоб. Треугольные глаза жёстко, в упор смотрели в лицо.

– Прими водное крещение, брат Митрий, – тихо и торжественно сказал дядя Егор. – Так твоей матери и богу угодно…

Ошеломлённый Митька сполз с камня в воду и, глядя на дядю Егора широко раскрытыми глазами, попятился в осоку, к берегу. Именно об этом вот уже с час неотступно думал он.

10. ПАРТИЗАНСКАЯ ЗЕМЛЯНКА

В воскресенье рано утром кто-то постучал в окно. Мать вскочила с кровати, отодвинула занавеску и кому-то кивнула. Неслышно двигаясь, оделась, поплескалась у рукомойника и собралась было уходить.

– Ты куда, мам? – зевая, спросил Митька.

– Нужно, – сказала мать. – Поешь вчерашних щей… Картошка в чугуне. К вечеру приду.

Мать ушла. Митька встал и, продирая сонные глаза, подошёл к окну. Так и есть, у забора маячила круглая, закутанная в три платка голова тётки Лизы. Голова, освещённая косыми утренними лучами, медленно поворачивалась навстречу матери. Митька прикинул, что если из форточки пульнуть из рогатки свинцовой картечиной в эту голову, то и платки не помогут… Митька даже прищурил левый глаз, предвкушая, как его картечина звонко цокнет Головастика по темени.

Мальчишка поставил на стол чугун. Картошка была холодная: тонкая мокрая шкурка липла к пальцам. Ну куда мать ушла? А он, Митька, один, как дурак, торчи в избе. Уж который раз мать оставляет его без обеда. «Поешь, – говорит, – щец холодных…» Да от холодных щей уже рот на сторону воротит!

Митька пополам разломил картофелину и с сердцем бросил в чугун: гнилая!

Злой, встрёпанный, метался он по избе, не зная что делать.

Вытряхнул из портфеля на неубранный стол книжки и тетрадки, полистал дневник. По литературе пятёрка… Он давно получил её. Как на крыльях, прилетел домой. Протянул матери дневник.

– Погляди!

Мать взяла дневник, равнодушным взглядом скользнула по раскрытой Митькой странице, на которой красовалась пятёрка, спросила:

– Подписать?

– Ага, – чуть не плача, сказал Митька и отвернулся.  Так и не заметила мать в его дневнике пятёрку по литературе…

Вышел Митька на крыльцо и, усевшись на нижнюю ступеньку, стал дразнить Никанора – ярко-рыжего петуха, с лихо заломленным набок гребнем. Хвост у Никанора напоминал связку разноцветных серпов. Петух был отчаянный драчун. Соперников у него поблизости не водилось, и он налетал на всех: на кошек, собак, людей. Один раз так долбанул Митьку своим железным клювом, что на ноге с неделю сидел синяк.

– Петь! Петь! Петь! – позвал Митька. – Иди, я тебе хвост выдеру…

Петух оставил курицам хлебную корку, исклёванную вдоль и поперёк, и бочком-бочком двинулся к крыльцу. Немного не доходя, остановился, распустив жёлтый веер крыла, воинственно скребнул по земле шпорой и, высоко подскочив, налетел на Митьку. Но тот ловко пихнул петуха в грудь. Никанор, хлопая крыльями, отлетел, опрокинулся на хвост. Тут же вскочил, стыдливо повёл злобным чёрным глазом на кур: не заметили ли его позор? И, нагнув голову к самой земле, так что розовые серёжки поволочились по пыли, снова стал подступать к Митьке. Огненные перья вокруг шеи распушились, здоровенный клюв полураскрылся. Прыжок – и снова петух забарахтался в пыли.

– Попало, рыжий дурак? – ликовал Митька.

Никанор размашисто крест-накрест почистил клюв о землю, чиркнул острой изогнутой шпорой по крылу и показал Митьке хвост.

– Петь-петь, – позвал Митька, но петух даже гребнем не пошевелил. Покликал своих кур и, окружённый ими, гордо направился к сухой коровьей лепёшке, над которой назойливо жужжали синие мохнатые мухи.

Рядом с крыльцом стояла большая пузатая бочка. Вода в ней была зелёная и вонючая. Под солнцем вода испарялась, и тогда особенно резко бил в нос застойный, гнилой запах. Когда шёл дождь, с крыши снова набегала в бочку вода. Весной в бочке жили головастики, а сейчас она опустела. Митька прошлым летом попробовал было рыбу разводить в бочке. Поймал сачком штук двадцать мальков и запустил туда. С вечера мальки беспокойно шныряли в воде, а утром Митька всех их увидел на поверхности. Мёртвые были мальки. Видно, не по вкусу пришлась им старая дождевая вода.

На дороге послышался оживлённый говор. С крыльца не видно было, кто это идёт, но разомлевшему Митьке не захотелось вставать. Он терпеливо ждал, когда люди перейдут мостик. Первым показался на дороге не кто иной, как Тритон-Харитон. Волосы на его голове стояли дыбом и под солнцем огнисто сияли. Синие парусиновые штаны подвёрнуты до колен, белая рубаха расстёгнута.

– Нас ждёшь? – издали крикнул Стёпка.

Вслед за ним на дорогу высыпало человек десять ребят, Митькиных одноклассников. «Куда разбежались?» – удивился Митька.

– По грибы, что ли? – спросил он.

Ребята, галдя, остановились напротив Митькиного дома. Стёпка перевесил через закрытую калитку свою лохматую голову.

– Это хорошо, что ты дома, – сказал он.

– Зачем я вам понадобился? – с деланным равнодушием спросил Митька.

– Вылазка… – Стёпка ещё ниже перевесился через калитку, пальцами достал задвижку и открыл. Не успел он сделать и трёх шагов, как на него налетел Никанор. Тритон-Харитон опустился на корточки и, тараща на петуха озорные светлые глаза, заорал:

– Ку-ка-ре-ку!

Никанор с перепугу так и присел. И глаза прикрыл белой плёнкой. Стёпка преспокойно взял его в руки и забросил на крышу сарая: «Погуляй».

Тритон-Харитон уселся на ступеньке рядом с Митькой, сплюнул в бочку.

– Ты вот что – собирайся… – сказал он. – В общем, вылазка в лес.

– Я порыбачу…

– По партизанским местам. В разведку.

– Утром у мельницы здоровая бултыхнула!

Стёпка приподнялся и снова сплюнул в бочку.

– Лягухи здесь, что ли?

Помолчали.

– Мы тебя командиром нашего отряда выбрали, – сказал Тритон-Харитон.

– Меня командиром?.. Врёшь!

– Спроси у ребят.

Митька вскочил со ступеньки, юркнул в коридор и через минуту снова показался с башмаками в руках.

– Давай оружие, – сказал он.

Стёпка достал из глубокого кармана синих штанов тяжёлый пистолет. Он хотя и был испорченный, но настоящий. Стёпка нашёл его на дне лесного ручья. Дня три отмачивал ржавый пистолет в керосине, отчищал наждачной бумагой. После всех его усилий пистолет, наконец, заблестел, но стрелять всё равно не стал.

Едва вступили под сень деревьев, как сразу стало прохладно. Солнечные лучи с трудом пробивались сквозь мохнатые еловые ветви; вернее, не лучи, а жёлтые дымные столбы наискосок сверху падали на усеянную сухими иглами дорогу. Еловые стволы плотно стояли по обе стороны. На некоторых из них тележные оси содрали кору до самой древесины. Две колеи местами выбили лесную дорогу до древесных корней. Между колеями рос пыльный подорожник. На его овальных, простроченных белой жилкой листьях чернели маслянистые капельки дёгтя.

Дорога вела в дальний хутор Смехово. Почему так назвали небольшой хутор, никто не знал. Как раз на полпути протекала узкая мелкая речушка. Чем ближе к ней, тем больше стало попадаться берёз, осин, кустарника. Седой жёсткий мох сменила буйная высокая трава. Она словно зелёными островками окружала толстые бледно-белые стволы берёз, выбивалась из самой середины кустов.

– За поворотом речка, – сказал Митька.

Ребята шли молча. Лесная величественная тишина как-то не располагала к разговору. Даже первый в классе говорун Петька-Огурец молчал.

Из-за кустов показался деревянный мост. Грубо отёсанные перила обвалились, на проезжей части чернели провалы. Это тележные колёса продолбили подгнившие доски. Когда-то речка была широкой, а теперь превратилась в светлый ручеёк. По берегам стояли невысокие копёнки с набросанными на верхушки ветками ёлок.

Сделали привал. Ребята расселись на краю моста, свесив ноги. В воде меж камней стояли тёмноспинные рыбины и лениво шевелили прозрачными плавниками.

Митька вытащил из кармана пистолет и негромко сказал:

– Я иду первым, за мной Стёпка, Огурец – последний.

– Не хочу последним, – сказал Огурец. – В середине хочу.

– Ты будешь охранять.

– Сам охраняй.

– Прогоним! – пригрозил Тритон-Харитон.

– Я ж охраняю тыл… Чего взъелись? – Огурец сошёл с дороги.

Сразу за мостом Митька свернул в лес. Ребята, растянувшись длинной цепочкой, шли за ним след в след. Ноги утопали в мягком мху, кусты то и дело преграждали путь.

Не слыша за собой шагов, Митька оглянулся. Позади никого не было.

– Стёпка-а-а! – заорал он, шаря глазами по кустам. – Эй-й, где вы-ы?

Кусты закачались, расступились, и на тропу вышел Стёпка.

– Сказано было – не отставать! – На Митькином лице выступил румянец. – А вы…

– Не кричи, – миролюбиво сказал Стёпка, – змею увидели…

– Командира бросили, а сами…

– Какой ты командир! – усмехнулся Огурец. – Отряд врага уничтожает, а он прёт себе и ничего не чует.

Митька молчал. Он только тут заметил, что у него нет пистолета. Не подавая вида, осмотрелся: пистолет, уткнувшись дулом в мох, блестел у куста. Митька незаметно подобрал его и, не глядя на ребят, спросил:

– Убили?

– Уползла.

До партизанской землянки оставалось километра два. Митька по-прежнему шагал впереди, но теперь поминутно оглядывался на ребят. И, когда они, увидев залитую солнцем брусничную полянку, с ходу попадали в пружинистый мох, Митька тоже присоединился к ним. Переспелая, чуть сморщенная осенняя брусника была сладкой, как варенье. На каждом глянцевом брусничном листочке сверкало солнце.

– Хватит ягодами обжираться, – сказал Стёпка. – Этак мы никогда не доберёмся до места… Эй, командир, веди!

По воротнику Стёпкиной рубахи ползла букашка, в вихрах запутались жёлтые сосновые иглы и сучки. Хотя Стёпка сегодня был и не командир, ребята ему всё равно подчинились. Даже Огурец и тот, швырнув напоследок в рот пригоршню брусники, сразу встал и пошёл охранять тыл. Стёпку и не надо выбирать в командиры, он и так у ребят первый командир. Митька понимал, что его слушаются потому, что так хочет Стёпка, а если бы не было Тритона-Харитона, его в жизнь никто бы не послушался. И вряд ли даже командиром бы выбрали. Какой из Митьки командир? Днём и то ему в лесу не по себе…

Тропка стала чуть заметной. Мох кончился, и кусты сомкнулись, схоронили от глаз тропу. Раздвигая ветви, Митька упрямо продирался вперед. Вот и сосновая опушка. Если встать на середину, лицом к восходу солнца, то справа должна быть видна огромная ель с раздвоенным стволом. На этой ели между двух макушек партизаны оборудовали «НП» – наблюдательный пункт.

Митька велел ребятам остановиться, а сам не спеша вышел на середину опушки. Сухие, выгоревшие на солнце шишки захрустели под ногами.

– Здесь «НП», а лагерь – прямо, – громко сказал он.

Ребята бросились на полянку, обступили Митьку.

– Где «НП»?

Митька смотрел на них и улыбался. Сейчас он чувствовал себя настоящим командиром.

– Маскировка что надо, – сказал он.

Подошли к самой ели и только тогда рассмотрели среди густых колючих ветвей чёрный деревянный настил. Ребята обступили ствол, щупали его, ахали:

– Толстущий-то!

– Как партизаны забирались наверх?

– Смотрите! – Стёпка подпрыгнул, уцепился за какой-то короткий сук, потом за другой и через минуту притоптывал ногами по шаткому настилу.

Ребята, раскрыв рты, смотрели на Тритона-Харитона.

– Залезайте сюда-а! – крикнул Стёпка. – Всё кругом видно-о!

Огурец попытался дотянуться до первого кривого сука, торчавшего высоко над головой, но ничего из этого не вышло.

– Стёпка длинный, ему хорошо, – сказал он. – А меня подсаживать надо.

– Давай подсажу, – предложил Митька.

– Я тяжёлый, – сказал Огурец и отошёл в сторону.

– Тритон, – крикнул Митька, – слазь!

Стёпка спустился.

– Думаете, это сучья? – показал Лесник на ствол. – Это партизаны колышки вколотили, чтобы легче было забираться.

Партизанский лагерь был разбит на границе бора с лощиной, заросшей орешником и терновником. Сразу за лощиной начиналось болото. Партизаны знали тайную тропу через трясину. В случае, если бы нагрянули каратели, они могли бы всегда скрыться. Немцы много раз пытались нащупать партизан, но без успеха. Партизаны – местные старожилы – хорошо знали свои леса и всегда исчезали из-под самого носа у карателей.

Всего в лагере было три большие землянки. Две обвалились, а одна сохранилась. Вместо трубы – пень с дыркой. Стёпка первым спустился в землянку и из сырой, затхлой темноты крикнул:

– Заходи!

Ребята гуськом спустились по гнилым ступенькам в землянку. Там было темно, пахло старыми листьями и плесенью. Кто-то наткнулся на деревянные нары.

– Чего тут стоять? – сказал Огурец. – Пошли наверх.

Глаза понемногу привыкли к темноте. Ребята стали различать предметы. Посередине землянки стояла ржавая бочка с обгорелыми боками. Партизанская печка. Нары в два ряда перегородили всю землянку. Под ногами навалены сухие еловые лапы.

Стёпка вполголоса стал рассказывать, как здесь жили партизаны. Митька всё это знал. Стёпкин отец был начальник отряда, а Митькин – его правая рука – начальник разведки.

Спал Митькин отец вот на этих нарах, где одна доска выломлена… А выломил эту доску дядя Гриша. Головой. Караульный объявил тревогу, Харитонов вскочил со сна и вышиб доску.

Митька потихоньку выбрался наверх. Уселся под елью и стал смотреть на болото, над которым парили два ястреба. Он ни о чём не думал, просто сидел и смотрел на болото. Время куда-то провалилось, перестало существовать.

Сначала он видел ястребов, рыжие кочки на болоте, косматые облака, наползающие из-за вершин деревьев. Потом краски стёрлись, растворились… Митька видел веселое лицо отца, хмурое, озабоченное матери, маленькое крысиное тётки Лизы…

– Лесник, спишь? – Тритон-Харитон стукнул Митьку по плечу. – Сейчас картошки нароем – костёр запалим. – Стёпка посмотрел на небо, почесал затылок: – Эх, кабы завтра не в школу, можно было бы с ночёвкой… Как партизаны!

– Пойдём картошку копать. – Митька поднялся и спросил: – Кто костёр запалит?

– Могу, – сказал Огурец.

Митьке Огурец не нравился. Какой-то он скользкий. Всё время норовит проехаться на чужом горбу. И костёр разжечь согласился неспроста: не хочет сучья собирать.

– Костёр Серёга Воробьев разожжёт, – сказал Митька. – А ты шагом марш – за хворостом.

– Серёга не умеет.

– Опять споришь?

Огурец, бросив исподлобья на Митьку ненавидящий взгляд, побрёл за хворостом.

Картошка росла сразу за землянкой. Вот уже много лет никто её не сажал, не окучивал, а она росла себе среди лесной травы и пней. В отличие от домашних – клубни были мелкими и с прозеленью. Но, когда толстым суком разгребли горячую золу и выкатили чёрные, пропёкшиеся картофелины, у всех слюнки потекли.

– А соль? – вспомнил Серёжа Воробьёв, перекатывая в руках половинку дымящейся картофелины.

Соль не догадались захватить. Но и без соли картошку съели.

Пока в золе были печёные клубни, Петька таскал их, ел и помалкивал, а когда кончились, вытер толстые губы рукавом рубахи, сплюнул в золу и сказал:

– Теперь будет…

– Что будет? – спросил Митька.

– Увидишь.

– Слушай ты его, – усмехнулся Стёпка. – Треплется.

– Схватит брюхо, – запоёте, – сказал Огурец.

– Ведь ты тоже ел, аж за ушами пищало!

Огурец, прижмурив глаза, похлопал себя по животу и с гордостью ответил:

– Моё брюхо топор переварит и хоть бы хны!

Повалявшись на траве у потухшего костра, ребята разделились на две группы: партизан и карателей. Первую группу возглавил Митька, вторую – Стёпка. По сигналу «партизаны» скрылись в лесу, а «каратели», повернувшись к ним спиной, вслух считали до ста.

Митька уверенно повёл ребят в самую чащобу. Согнувшись в три погибели, они подлезли под мохнатую лапу ели, опустившуюся до самой земли, и залегли.

Время тянулось медленно. У ребят затекли ноги, но пошевелиться боялись: вдруг выследят? Но «карателей» было не видно и не слышно. И тогда Митька предложил тайком пробраться к землянке (штабу «карателей») и захватить её.

Ползли на животе. Сухие иголки через рубаху кусали тело. Вот и лагерь. У землянки, что-то прожёвывая, расхаживает Огурец. Он часовой. Тритона-Харитона с отрядом не видно. Всё ещё рыщет. Митька отодвинул ветку орешника и немного прополз вперёд. Сейчас Огурец выйдет из-за землянки, и они его сцапают.

Показался Огурец. Он шёл прямо на куст орешника. Если сейчас увидит, – всё пропало. Объявят тревогу – и примчатся «каратели». Но Петька остановился у сосны, оглянулся и, присев на корточки, достал из кармана куриное яйцо и коробок. Митька не поверил своим глазам, когда увидел в коробке соль. Огурец спокойненько облупил яйцо, обмакнул в соль и сразу половину сунул в рот. На красных Петькиных щеках заходили желваки. Из другого кармана Огурец вытащил хлебный мякиш. Расправившись с яйцом, он сучком выковырял маленькую ямку и закопал туда скорлупки.

– Кулак! – прошептал Митька и повернулся к ребятам, притаившимся сзади. – Видели?

Огурца накрыли, когда он приканчивал второе яйцо. Повалили на землю и велели молчать.

Победили «партизаны». Мало того, что они скрылись от «карателей», так ещё «уничтожили» их базу вместе с часовым.

Уже после игры допрашивали Огурца.

– Соли пожалел?

Петька Огурец поскрёб свою остроконечную макушку, прижмурил глаза. Такая привычка была у него.

– Соль? Да я совсем забыл про неё…

– А яйца?

– Яйца? Да их же мне мамка всучила… Яиц-то было два, а вас вон сколько.

Огурец не краснел и не смущался. Он достал из кармана спичечный коробок с солью и протянул Стёпке:

– Думаете, жалко… Берите!

– Подавись ты своей солью! – сказал Тритон-Харитон.

Домой возвращались, когда солнце село за деревья, а облака на небе окрасились в жёлто-розовый цвет. Под ногами сгустились тени. Митька шёл медленно и озирался. Стёпка то и дело натыкался на его спину.

– Прибавь шагу, Лесник, – наконец не выдержал Тритон-Харитон. – Ползёшь, как каракатица…

Вышли к мосту. Речушка, почерневшая и таинственная, ворчала меж валунов. Облака растворились в потемневшем небе. Над еловой вершиной, словно на новогодней ёлке, ярко засияла первая звезда.

Митька сунул Стёпке нагревшийся в ладони пистолет и, глядя в сторону, тихо сказал:

– Держи… Какой я командир?

11. КВАРТИРАНТ

Квартирант пришёл в понедельник, в сумерки. Митька и мать ужинали, когда в дверь раздался осторожный стук.

– Он… – поспешно поднялась из-за стола мать. Она волновалась. – Сынок, у тебя нос в сметане. Оботри.

Суетливо поправила на голове чёрный платок, на пути к порогу разгладила морщины на пёстром одеяле.

– Милости прошу, – с поклоном встретила она квартиранта. – Горницу для вас приготовила.

Митька не переставал удивляться: для кого так старается? Он щурил глаза, пытаясь в потёмках разглядеть пришельца.

Гость не спеша снял с плеча тощий вещевой мешок и положил на лавку.

– Садитесь чай пить, – кинулась к столу мать. – Я сейчас оладий испеку. Горяченьких!

Квартирант шагнул из темноты к свету, и Митька чуть блином не подавился.

– Дядя Егор… – растерянно выдавил он из себя.

– Он самый, брат Митрий – улыбнулся рыбак. – Не ждал?

– Вы будете у нас жить?

– Если не прогонишь.

– А мне что, – сказал Митька. – Живите.

Странный этот дядя Егор. В глаза посмотрит и сразу мысли угадывает… И, пожалуй, больше всего Митьке не нравилось то, что он верно угадывает. Это было непонятно, необъяснимо. Митька не знал, что на его открытом лице любой может читать мысли. Не знал и того, что дядя Егор интересуется им, наблюдает за ним и кое-что узнаёт от матери.

Мать подкладывала гостю на тарелку всё самое лучшее, в чай Митьке клала два куска сахару, а дяде Егору – четыре.

– Что делать с мальчишкой? – стала жаловаться Марфа Ивановна. – В школе что-то натворил… Меня не слушается.

Дядя Егор ласково посмотрел на Митьку.

– Обижают?

Он, как всегда, угадал. Но Митька вдруг ни с того ни с сего разозлился.

– Никто меня не обижает, – сказал он. – Не пойду в школу – вот и всё!

– Слышите? – покачала головой мать. – Вытворяет что хочет… Отбился от рук без отца.

Дядя Егор слушал и улыбался.

– Не хочу учиться – хочу жениться, – сказал он.

Митька отвернулся от него.

– Плохо в школе?

– Хорошо.

– Почему же не ходишь?

– Гляди... – кивнула на ремень мать, но квартирант посмотрел на неё, и она замолчала.

– А чего ему в школе делать? – сказал дядя Егор. – Читать-писать умеет, и ладно…

– Кому он нужен будет необразованный? – удивилась мать.

– Богу, – коротко сказал дядя Егор.

Митька вытаращил на него глаза. Такого оборота он не ожидал.

– А мне никакой бог не нужен, – пробурчал он. – Я сам по себе…

– Замолчи, нехристь! – прикрикнула мать и виновато посмотрела на дядю Егора.

– Утешься, сестрица, – помолчав, сказал тот. – Это не мальчонкины слова… Сатанинские.

Они с матерью заговорили о боге. Вернее, говорил дядя Егор, а мать и Митька слушали.

Рассказывал он о житии разных святых и пророков интересно. Ровный голос его звучал мягко, задушевно. Белые руки покойно лежали на коленях, глаза от умиления увлажнялись. Он рассказывал, а борода его чуть заметно шевелилась, будто в ней ветерок запутался. У матери в чёрных глазах так и сиял восторг. Митька сначала слушал с недоверием, а потом тоже увлёкся.

В эту ночь они легли спать поздно. Митька долго не мог заснуть. Он смотрел в потолок, по которому двигалось жёлтое лунное пятно, и перед ним цепочкой, как гуси на водопой, проходили бледные лики святых проповедников. Они лучисто улыбались, подмигивали: «Живы мы, брат Митрий… Живёхоньки!»

Мать почему-то упорно не хотела идти в школу. Митька тоже не ходил. Теперь он не прятался и сидел дома. И мать ничего ему не говорила, вроде бы так и надо.

Когда она уходила на кордон, Митька коротал время с квартирантом. Дядя Егор нигде не работал. Вставал поздно и не сразу: ещё с полчаса скрипел на кровати пружинами, кряхтел, бормотал что-то. Наверное, молитву сотворял. Мать молилась, стоя на полу на коленях, а он, видно, лёжа. Плотно завтракал и до обеда сидел на берегу с удочкой. Только волосатая голова его торчала над осокой. После обеда ложился часика на два вздремнуть. Храпел гулко, заливисто. К нему часто наведывалась с какими-то незнакомыми людьми тётка Лиза. Люди приносили с собой узелки и пакеты с разной домашней снедью. Запирались в горнице и долго о чём-то толковали. Митька за стеной слышал глухие голоса, но слов не разбирал. К дяде Егору все относились с большим почтением. Переступив порог, низко кланялись ему, а иногда и целовали руку.

Приходили по одному, со стороны леса. Из окна Митька безошибочно угадывал богомолов. Выйдя на дорогу, они сразу не решались идти к мельнице, стояли в тени деревьев, озирались. Женщины были в чёрных платьях, а мужчины (их всего Митька насчитал человек шесть) кто в чём. Своих сельских среди них он не примечал. Видно, из соседних деревень.

Пока богомолы отдыхали с дороги у плотины, дядя Егор не спеша расчёсывал перед зеркалом свою бороду, усы. Из-под кровати вытаскивал вещевой мешок. Там на самом дне лежали книги. Совал под мышку одну и, ещё раз, осмотрев себя в зеркало, отправлялся на мельницу…

Иногда на мельнице собиралось человек двадцать.

Дядя Егор с матерью приходили домой на рассвете усталые, с воспалёнными глазами. Иногда приводили с собой незнакомых людей, и те молча прямо на полу укладывались спать.

Кто они, – Митька не знал. Когда мальчик утром просыпался, на полу уже никого не было. Но в избе долго ещё стоял тяжёлый запах лука, свечек и пота.

Отоспавшись, дядя Егор закусывал. Люди уходили с пустыми котомками, зато на столе в эти дни была и свиная домашняя колбаса, и варёная курица, и сало.

Рыбачили они теперь вместе. Садились рядом и забрасывали удочки. С Митькой дядя Егор последнее время разговаривал как с равным. В рыболовных делах даже советовался. Митьке это льстило. В общем, с дядей Егором у них налаживалась дружба.

– Кем ты хочешь быть, Митрий? – как-то спросил дядя Егор.

Митька долго молчал.

– Лесником, – наконец сказал он.

– Хорошая работа, – сразу одобрил дядя Егор. – Тихая и от мирской суеты удалённая.

– Страшно ночью в лесу… Там лешие.

– Нечисти хватает. – Дядя Егор быстро взглянул на Митьку. – Страшишься нечистой силы?

– А вы? – уклоняясь от ответа, спросил Митька.

– Я от нечистой силы убережён, – сказал дядя Егор.

Митька недоверчиво улыбнулся.

– Меня бог бережёт, – сказал дядя Егор.

– А меня не бережёт…

– Без бога за порог – бес поперёк. – Дядя Егор помолчал и взглянул на Митьку: – Прими водное крещение… Ни один леший страшен не будет.

Молчит Митька. Стрижёт чёрными бровями. Думает. Он бы, может быть, окрестился, да что ребята скажут, Стёпка? Узнают – проходу не дадут. Особенно этот Огурец. Привяжется – хоть караул кричи! Век не отстанет. А с другой стороны, лес… Лес страшнее. Через лес Митьке частенько приходится вечером ходить. Окрестится он – и ни один леший его в жизни не тронет. В самую тёмную ночь иди – и хоть бы что. Бог будет беречь… Бог. Бога-то нет?!

Путаются, скачут мысли в Митькиной голове. Не видит он, что рыба давно уж поплавок под воду утащила. А дядя Егор и видит, да молчит. Молчит и неприметно для Митьки улыбается, дескать: «Никуда ты, парень, от меня не уйдёшь… Мой будешь, как миленький!»

Придёт Митька с речки, а дома мать начинает:

– Окрестись, сынок! Мать я тебе или нет? Не на худое ведь неволю.

– Прими водное крещение, Митрий, – мягко настаивает дядя Егор. – Крещёного бог бережёт. Учти, бог долго ждёт, да больно бьёт.

Крепился Митька, крепился, а потом рукой махнул.

– Мне что – крести, – сказал он матери. – Ребята в школе будут дразниться… И так уже прозвали «богомолом».

– Обойдётся, Митенька! – обрадовалась мать. – Никто и не узнает.

– А где вы меня крестить будете? – спросил Митька. – В церкви? Да я в эту… купальню и не влезу.

– В реке, сынок, – сказала мать. – В нашей Калинке.

12. КРЕЩЕНИЕ.

Митька нехотя стащил с себя рубаху и зябко повёл голыми плечами. Дует. Время-то не летнее. Конец сентября. Штаны снимать не хотелось. Может быть, можно в штанах? Он шагнул к воде и попробовал ногой: холодная! Тоскливо посмотрел на противоположный берег. Сосны, словно стыдя его, укоризненно качали макушками. Камыш тоже хмурился, грозился своими листьями-саблями. И Митьке вдруг стало стыдно: зачем он согласился?

За спиной стояли дядя Егор и мать. Они молчали, но Митька ощущал их выжидающие взгляды.

– Я полезу в штанах, – сказал он.

– Сыми, — прозвучал за спиной суровый голос дяди Егора.

Митька тяжело вздохнул и отпустил ремень. Штаны мягко упали в траву. Он переступил через них и поспешно зашагал к воде.

– Трусы тоже сыми, – остановил его голос дяди Егора. – Нагишом ступай в воду.

– Сам сымай, – под нос пробурчал Митька и подумал: «Тебе-то, чёртов брат, хорошо на берегу… В штанах!»

Мальчик стоял у самой воды, ёжился, но лезть всё равно надо было. Из-за кустов подул холодный ветер, и на теле выступили синие пупырышки.

– До каких пор лезть-то?

– По пояс, Митенька, – жалостливо сказала мать.

– Чтобы как полагается свершить священный обряд крещения, нужно погрузиться в воду по самую шею, – строго заметил дядя Егор. – Исполняй, Митрий!

– Не медли, сынок, – попросила мать. – Озябнешь.

Дядя Егор и мать стояли на берегу. Им тепло, они одетые. И зачем только он согласился? Стиснув зубы, Митька вошёл в реку. Вода обожгла колени. Втянулся живот, перехватило дыхание. Белые пузырьки густо облепили ноги.

Мать раскрыла старую книгу с большим чёрным крестом на обложке.

– Погоди, сестрица, – сказал дядя Егор. – Мелко тут. Вода-то парнишке чуть выше пупка, а надо по шею.

– Тут везде мелко, – подал голос Митька. – Хотите, я присяду?

– Не полагается приседать, – сказал дядя Егор. – Пошли вон туда… Там поглубже.

Голый, трясущийся Митька выскочил из реки и рысью побежал за ними вдоль берега.

– Вот тут глубоко, – ткнул пальцем в омут дядя Егор. – Полезай!

Митька нерешительно топтался на берегу. В омут лезть ему совсем не хотелось.

– Там водяной, – сказал он. – Ахнуть не успеешь – утянет…

Дядя Егор перекрестил воду.

– Лезь!

Митька вдруг вспомнил школу. Вот было бы дело, если бы его сейчас увидели! Петька-Огурец, наверное, ошалел бы от радости. А Стёпка и разговаривать бы после этого не стал. Лопнула бы их дружба, как бычий пузырь.

– Эй, мам! – сказал Митька. – Отдашь мою «Голубую чашку» иль нет?

– О чём ты, сынок?

– Будто не знаешь!

– При чём тут чашка? – стал сердиться дядя Егор. – Не тяни душу, Митрий, полезай.

Митька охватил руками свою худую грудь с выпиравшими рёбрами и по самые плечи уселся в траву.

– Не отдашь «Голубую чашку» – ни за что не полезу. Книжка библиотечная.

Дядя Егор вполголоса о чём-то спросил мать. Она ответила.

– Цела твоя книжка, – громко сказал он. – После крещения получишь.

Митька встал, закусил прыгающую губу и полез в омут.

– Обманешь – библию спалю! – злобно бормотал он.

Осторожно, мелкими шажками продвигался Митька вперёд. С каждым шагом вода поднималась всё выше. Только бы не ухнуть в самый омут. Тогда и бог не поможет… Когда вода закрыла ключицы, он остановился и сдавленно крикнул:

– Готово?

– Потерпи, сынок, – сказала мать и, слюнявя палец, стала поспешно листать книгу.

– Читай эту молитву, – показал дядя Егор.

Мать, то и дело поглядывая на стучавшего зубами Митьку, быстро забормотала.

– Не торопись, сестрица, – остановил дядя Егор. – Читай внятно, а то твоя молитва до бога не дойдёт.

Мать старательно и заунывно стала читать. Митька не слушал. Касаясь подбородком воды, он напряжённо ждал. Тело медленно окаменевало. Сначала он перестал чувствовать ноги, потом живот, грудь, руки. Подкрадётся старик-водяной, сгребёт Митьку в охапку, а он и не услышит.

Под самым носом проплыл красноватый дубовый лист. Со дна один за другим выскакивали маленькие тёмные пузырьки и с тихим звоном лопались. В уши лез непрерывный металлический стук. «Это мои зубы стучат», – сообразил Митька. Синяя стрекоза помахала у самого лица крылышками и бесцеремонно уселась на голову. «За полено меня приняла…» – подумал Митька и снова с откровенной злостью крикнул:

– Скоро?!

Мать стала читать быстрее. Дядя Егор стоял рядом с ней, и ветер заносил на его плечо редкую бородёнку.

– Холодно, Митенька? – спросила мать. – Сейчас, сы…

– Помолчи, сестрица! – с сердцем оборвал дядя Егор. – Давай-ка сюда молитвенник, я сам…

Он немного нараспев, громко и внятно стал произносить непонятные слова. Митька не слушал. Он смотрел на темневшую сквозь кусты мельницу, и ему казалось, что она растёт на глазах, становится всё больше и выше. Вот продырявленная крыша со скворечней поднялась над кустом, вот она уже выше елей, полнеба закрыла. Сейчас крыша пододвинется ещё ближе и… опрокинется на голову… Митька зажмурился, а когда открыл глаза, – мельница по-прежнему чуть виднелась сквозь кусты. И старый коренастый дуб надёжно поддерживал её под бревенчатые бока.

– И дух святой да придет… – откуда-то издалека дошли до мальчика слова молитвы.

Вроде стало теплее. Он снова стал ощущать своё тело. Заныло под коленками, в ушах возник ровный гул, а в животе что-то захлюпало, зашевелилось. «Это дух святой в меня влезает…» – равнодушно подумал Митька.

Выскочив на берег и с трудом натянув на себя трясущимися руками одежонку, он принялся козлом прыгать и скакать, словно и вправду в него кто-то вселился. На мать и на дядю Егора он не смотрел. Он ненавидел их. Ему хотелось обозвать их разными нехорошими словами.

– Ну вот, Митенька, ты и крещёный, – сказала мать.

– Братом Митрием нарекаю тебя, – подумав, торжественно добавил дядя Егор. – В среду с матерью придёшь в молельню.

–  «Голубую чашку» отдавайте! – хрипло сказал Митька.

13. ЗАМОК НА ДВЕРЯХ

В среду Митька не попал в молельню. Дней семь провалялся с высокой температурой на печи. Не пошло впрок водное крещение. Мать денно и нощно молилась богу, чтобы он помог Митьке избавиться от злой хвори. Но бог не помог. Помог сельский доктор. Его, в конце концов, ночью позвала мать, когда Митьке стало совсем плохо.

Как сквозь сон, помнит больной Митька разговор матери с дядей Егором.

– Помрёт он, – говорила мать. – Доктора бы надо позвать.

– Молись, сестрица, – утешал дядя Егор. – Бог поставит мальца на ноги.

– Страдает ведь он! Весь горит!

– Бог страдал и нам велел…

– Мальчишка-то при чём?!

– Все ходим под богом, сестрица… Значит, так богу угодно. Молись!

И два лица: одно – круглое, заплаканное – матери, а другое – продолговатое, бородатое – дяди Егора – склонились над пышущим жаром Митькой, которому было в тот момент наплевать, позовут доктора или не позовут.

А вечером, когда дядя Егор, наказав матери до утра молиться, ушёл на мельницу, она накинула на голову платок и побежала в село за доктором.

– Крупозное воспаление лёгких, – простукав и прослушав Митьку, сказал доктор. – На рыбалке простыл?

– Ага, – кивнул Митька, взглянув на мать, – на рыбалке…

Доктор прописал порошки, таблетки, пенициллиновые уколы.

– Где рыбу-то ловил? – спросил он.

– В омуте…

– На червя?

Митька закрыл глаза и притворился спящим.

После уколов и порошков ему полегчало. Два раза ночью крепко пропотел – и сразу перестало хрипеть в груди и колоть под лопатками.

Скучный сидел Митька у окна и глазел на речку и лес – доктор строго-настрого запретил выходить.

Ветер дул против течения, и воды в Калинке вроде бы прибавилось. Листья не плыли к запруде, а кружились на месте. Камышовые шишки порыжели и наполовину облезли. Видно было, как на ветру они колотились друг о дружку, роняя в воду коричневый пух. И лес стоял на берегу скучный. После каждого порыва ветра с ветвей слетали стаи жёлтых и красных бабочек-листьев. Скоро совсем облетят осины и берёзы, станут голыми, костлявыми. И только на рябине до самых заморозков будут рдеть сморщенные гроздья ягод.

Как только за окном забрезжил серый рассвет, мать надела гремучий брезентовый дождевик и ушла в лес, на кордон. Она ведь лесник.

Эту должность после смерти отца передал ей Харитонов. Давненько Митька не видел дядю Гришу. Обещал филина подстрелить, а сам и забыл. Когда папка был жив, дядя Гриша редкий день не заглядывал к ним. А теперь нет. Если и идёт мимо, то стороной обойдёт. Митька как-то спросил у матери:

– Чего это вы с дядей Гришей всё не ладите? Он ведь папин друг.

– Ему был друг, а мне – недруг, – непонятно ответила мать.

– А мне дядя Гриша нравится, – сказал Митька. – Хороший он.

Мать что-то проворчала и больше не пожелала на эту тему разговаривать.

Дядя Егор, как всегда, встал поздно. Всклокоченный со сна, позёвывая в кулак, походил по комнате, покряхтел. Подошёл к столу, двумя пальцами взял с тарелки румяную ватрушку и откусил сразу половину. Зубы крепкие. Желваки так и заходили по его щекам.

– Вкусно, – роняя творожные крошки на бороду, сказал он. – А молоко мать в сени выставила?

– В сени.

– Принеси.

– Я ведь больной, – сказал Митька. – Мне доктор не велел выходить.

– Плюнь, брат Митрий, на докторов… Ну что они понимают?

– А меня вот вылечили!

– Бог тебя на ноги поставил. – Дядя Егор засунул в рот вторую половину ватрушки, прожевал. – Мы богу за тебя всю ночь молились… Вот он и внял.

– И лекарство мне бог принёс? – насмешливо спросил Митька, кивнув на рецепты. – Да ваш бог и писать-то не умеет…

– Грешишь, брат Митрий! – строго сказал дядя Егор. – Не оскверняй моё ухо такими речами.

– В школу хочу!

Дядя Егор подсел к Митьке, обнял его за плечи.

– И охота тебе, брат Митрий, штаны в школе просиживать? Читать-писать умеешь?

– А то нет!

– И слава богу… А в школе голову ерундой забивают. Десять лет проучишься, а потом – на завод, простым рабочим… Вот ты говорил, хочешь стать лесником. Ну зачем тебе эта… алгебра или геометрия? Деревья в лесу считать? Всё одно их не перечтёшь.

– Мы ещё это не проходили, – сказал Митька. – Я люблю рисование. И читать тоже.

– Ну и рисуй… Кто тебе возбраняет?

– Я читать хочу. Разные интересные книжки.

Дядя Егор задумчиво посмотрел в окно и сказал:

– Нынче рыбёшка брать не будет. Ветер. А читать, брат, надо тоже с толком. В твоих книжках – пустое. Суета сует. Твои книжки читать – голову морочить и бога гневить. Читай наши книги.

– Они непонятные, – сказал Митька.

– Поймёшь… Будешь читать – поймёшь. В наших книгах для тебя новый мир откроется, и тебе самому не захочется читать про эти… чашки.

Митька фыркнул.

– Там про чашку в самом начале и в конце, а так всё про другое.

– А что школа? – продолжал дядя Егор. – «Век учись – дураком умрёшь». Слышал такую пословицу? То-то! Народ зря не скажет. Мы и без школы тебя сделаем человеком. Ведь ты, брат Митрий, принял водное крещение. Ты теперь член нашей секты. А я твой старший брат – меня слушайся… Иди лучше принеси из сеней молоко.

Митька принёс пузатую кринку и поставил на стол.

– Пейте. – Он посмотрел на неумытое, заросшее редкими белыми волосиками лицо «старшего брата» и сказал: – За стол-то грех садиться неумытым!

– А я стоя попью, брат Митрий, – усмехнулся дядя Егор. – Стоя можно..

Позавтракав, он тупой лопатой накопал в огороде червей и ушёл рыбачить. Митька остался один. Скучно сидеть одному дома. Почитать бы чего-нибудь? Нельзя. Старший брат сказал, что, кроме священных книг, грешно другие и в руки брать. «Не будешь, – говорит, – слушаться, бог накажет». А библию Митьке не хочется читать. Толстая и непонятная. В школу хочется… Мать так и не сходила к Сан Санычу. Она было собралась, но дядя Егор не пустил.

– О чём тебе толковать с ними, сестрица? – сказал он. – У нас теперь разные пути… Больно нужен им твой малец. Уж сколько дён сидит дома, а ни один учитель не заявился. Не ходи.

Неправду говорил квартирант Митькиной матери. Приходил к Лесниковым директор школы Сан Саныч. Два раза приходил. Но в дом так попасть и не смог. Уйдёт мать на кордон, а дядя Егор, отправляясь на речку, возьмёт да и тихонько повесит на дверях большой старый замок.

Митька лежит на печке, дремлет и не знает, что дом на запоре. На улицу ему доктор не разрешил выходить. И в окно надоело смотреть. А на печке тепло, пахнет сушёной малиной и луком. Делать-то нечего. Полежит Митька, подумает о том, о сём и незаметно заснёт. Сан Саныч посмотрит на замок: нет никого дома. Удивляется: куда подевался Митька? Говорят, больной. В школу не ходит и дома не сидит. Подождёт немного директор на берегу и поворачивает обратно.

Поручил Сан Саныч навестить Митьку Вере Павловне. Но и её перехватил у речки дядя Егор.

– Не ходите к парнишке, – сказал он учительнице. – Болезнь у него того… заразная.

– Извините, а вы кто ему будете? – спросила Вера Павловна.

– Рыбак я, – сказал дядя Егор.

Вера Павловна потопталась на мостике и отправилась в село.

Стёпка, узнав, что его друг заболел заразной болезнью, в тот же день после уроков прибежал. Стёпке наплевать на все болезни. Ему хотелось Митьку повидать. Тритону-Харитону повезло: на дверях замка не было. Он поднялся на крыльцо, но тут дверь отворилась и в сени вышли доктор и Митькина мать.

– Покой ему нужен, – сказал доктор. – Покой и ещё раз покой.

– Слышал? – грустно сказала Стёпке Митькина мать, когда доктор ушёл. – Даст бог, поправится, тогда придёшь.

Так и ушёл Стёпка домой несолоно хлебавши.

Не знал Митька об этом, а потому и сердился на Тритона-Харитона. Человек болеет, а он ни разу проведать не пришёл. Ещё называется друг!

Обиделся Митька на всех. Он постепенно свыкся с мыслью, что в школу ходить не надо. Портфель свой забросил под лавку и ногой поддал. Не нужен больше ему портфель. Зачем уроки учить? Никто теперь вызывать не будет и двоек в дневник не поставит. Хорошо!

Но хорошо Митьке не было. Коричневый угол портфеля с блестящей железкой торчал из-под лавки и всё время напоминал про школу. Митька достал портфель и зашвырнул на чердак. Уж теперь-то на глаза не попадётся. Портфель валялся в пыли на чердаке, а про школу всё равно думалось…

И что это за жизнь такая? На улицу нельзя, в школу тоже. Книжек не дают читать. Сиди на печке, как дурак, и в потолок гляди. Не жизнь, а каторга. Хоть ложись в гроб и помирай.

В сенях что-то с грохотом упало, покатилось по полу. Кто это? Кошка, наверное, наблудила. Дверь медленно, со скрипом отворилась, и в щели показалась лохматая голова Тритона-Харитона. Голова была белая, не то в меле, не то в муке.

– Здорово, Лесник! – негромко сказал Стёпка. – Чего это ты весь день под замком сидишь?

– Под замком? – удивился Митька. – Кто же это запер? Мне, понимаешь, на улицу не разрешают… Наверное, мамка.

– Я к тебе через двор пробрался… – сообщил Стёпка. – Дверь палкой открыл. Сверху какая-то тарелка упала, прямо на голову… – Стёпка провёл рукой по волосам. – Никак мука?

– Я думал, это кошка, – сказал Митька, слезая с печки.

– Удрал с ботаники, – стал рассказывать Тритон-Харитон. – Надоели пестики-тычинки… Дай, думаю, к Леснику смотаюсь. Всё болеешь?

– Я-то здоровый, да вот доктор… – сразу потускнел Митька. – Знаешь, сколько мне уколов всадили? Двадцать штук!

Стёпка критически оглядел осунувшегося приятеля. Лицо у Митьки стало бледным, на виске двигалась синяя жилка. И глаза вроде больше стали, да какие-то скучные. Эк парня хворь свернула! Кожа да кости.

– Все ребята босиком ходят – и ничего, – сказал Стёпка. – Здоровые. А ты хворобу подцепил… Квёлый ты. Шкелет.

– Скелет? – возмутился Митька. – Да я… Знаешь, сколько я голый в омуте простоял? Целый… – Тут он спохватился и прикусил язык. Но было поздно.

– А чего ты в омуте голый делал? – спросил Стёпка.

– Что надо, то и делал.

– Водяного шукал?

– Не-е.

– Сома подцепил?

От Тритона-Харитона было не так-то просто отбояриться. Митька заглянул в его светлые глаза и спросил:

– Ты крещёный?

– Что ты… У меня ведь батя партийный!

– А я вот окрестился… как положено.

– Покажи крест, – не поверил Стёпка. Он даже голову набок нагнул, стараясь заглянуть Митьке под рубаху.

– Креста нет, – сказал Митька.

– Я так и знал, что брешешь…

– Правду говорю – окрестился.

Стёпка понял, что приятель не врёт.

– У попа в большой кадке? – спросил он.

– Что я, маленький? В реке.

– Поп на берегу стоял и этим, ну, которое дымит… махал?

– Без попа обошлись.

– А-а… Ты этот… сектант. Ты теперь тоже трясёшься, будто у тебя родимчик? И на коленках ползаешь? – допытывался Стёпка. – И орёшь по-дурному?

– Ору! – обозлился Митька. – Громче всех…

Стёпка как-то странно взглянул на Митьку и сказал:

– Зря я морду набил Огурцу…

Митька удивлённо посмотрел на приятеля.

– Подрались?

– Огурец трус, – сказал Стёпка. – Подкинул я ему тут без тебя. А зря.

Митька вскочил на скамейку, оттуда на печку. Из-под тёплой шубы достал книжку и протянул Стёпке.

– Отдай библиотекарше.

Стёпка с интересом взглянул на обложку.

– А-а, Гайда-ар, – протянул он.

– Принеси мне «Судьбу барабанщика», – попросил Митька. – Не забудешь?

– Ладно, – сказал Стёпка.

– Только чтобы мамка и дядя Егор не видали, – предупредил Митька. – Потихоньку.

Стёпка покачал головой, усмехнулся:

– Бить будут?

– Не положено мне разные книжки читать, – сказал Митька. – Грех.

– Раз грех, то не принесу… Бог узнает, – тебе же влетит. – Стёпка смотрел в окно, и Митька не знал, смеётся он или нет.

– Хватит трепаться, – сказал он. – Говорят, принеси… Трудно, что ли?

– Где же ты читать будешь?

– На печке, а то на реку уйду…

– От матки-то спрячешься, а от бога? – ехидничал Стёпка. – Куда от бога денешься? Он и через крышу увидит.

– Ну и пускай, – еле сдерживался Митька, а внутри всё кипело: вот привязался, гад!

А Стёпка и не думал униматься. Он посмотрел на потолок и сказал:

– Если бог разрешит, – принесу, а так не могу.

– Как же он разрешит? – вытаращил гневные глаза Митька. – Бог не разговаривает.

– Помолись, – может, с тобой и заговорит.

Стёпка отвернулся, и плечи и волосы его затряслись от беззвучного смеха.

– Есть бог! – взвизгнул Митька и подбежал к комоду. – На! Гляди, Тритонище, тут всё как есть написано.

Стёпка взял в руки библию и присвистнул:

– Ого! Какая тяжёлая… Кирпич!

Громко прочитал название и отдал книгу Митьке.

– Держи. Эта штука, наверное, дорого стоит, потому как она из музея. Историческая древность. Её ещё первобытные люди читали.

– Они и читать-то не умели, – возразил Митька. – Они даже огонь не могли добывать…. Сырых мамонтов ели. А потом бог сказал: «Да будет огонь», – и стал огонь.

– А ракету на Луну тоже, скажешь, бог запустил? – усмехнулся Стёпка. – Приказал: «Лети, ракета, на Луну», – она – раз – и полетела! Чудила! Если он там, взял бы и поймал ракету.

– Очень надо ему ловить ракеты, – сказал Митька. – У бога других дел по горло… Он по небу гром и молнии пускает!

– Зачем же он тогда твоего батьку убил? – спросил Стёпка.

Толстая библия гулко шлёпнулась на пол. Митька перешагнул через неё. Стёпкино лицо расплылось и поехало вкось. Упал Митька на кровать и сверху на голову положил подушку.

Стёпка огорчённо крякнул и стукнул себя кулаком по лбу: дурак!

– Мить, – провёл он ладошкой по костлявой спине приятеля, – ты когда в школу придёшь?

Митька дёрнул плечом: мол, отстань!

– Принесу я тебе книжку, – сказал Стёпка,

Митькина спина перестала вздрагивать. Он лежал и не шевелился.

– Чуть не забыл… – гудел над ухом Тритон-Харитон. – Сан Саныч велел сказать тебе, чтобы, как поправишься, сразу приходил в школу. Без мамки. Один. Он больше на тебя не серчает.

Митька что-то промычал из-под подушки.

– Чего ты говоришь? – нагнулся Стёпка. И, не дождавшись ответа, продолжал: – Спрашивать тебя никто не будет. Все знают, что ты больной. А двойку по географии исправишь. Подумаешь, тундра!

– Уходи! – услышал в ответ Стёпка глухой Митькин голос.

Тритон-Харитон ещё немного потоптался и, подтянув длинные синие штаны, двинулся к порогу. В сенях что-то затарахтело по полу. Наверное, опять что-нибудь на Стёпку свалилось. Дверь во двор тоже закрыта. Стёпке пришлось перелезать через перегородку, там на полке всякая всячина навалена. Митька отшвырнул подушку и бросился к окну. Стёпка уже выбрался из дома и, засунув руки в карманы, стоял у калитки.

– Эй, Тритонище! – крикнул в форточку Митька. – Сбей замок.

Стёпка показал пустые руки: нечем.

Митька достал из-под кровати молоток, швырнул его в форточку и, захлопнув её, задёрнул занавеску. Он слышал, как Стёпка дубасил молотком по замку. Потом всё стихло. Митька думал, что приятель сейчас зайдёт, но Тритон-Харитон не зашёл. Оставив молоток и испорченный замок на крыльце, ушёл.

В полдень из села приковылял дед Андрон. Поставил в угол короткую толстую палку, снял свою неразлучную командирскую фуражку и занёс было руку – перекреститься, но нигде не обнаружил иконы. Взял и перекрестился на блестящий пузатый самовар, стоящий на сосновом чурбаке.

– За хозяина, значит? – спросил дед, присаживаясь на скамейку. – А мамку куда подевал?

– В лес ушла. Делянку мерить.

Дед достал кожаный кисет, спички. Свернул огромную цигарку и закурил. Сиреневый дым окутал лицо старика, как из трубы, повалил в потолок.

– Избу мне надо малость подремонтировать, – сказал он. – В лесничестве бумагу на лес дали… Скоро мать-то будет?

Митька не знал, когда придёт мать, но одному сидеть в избе надоело, и он сказал:

– Должна вот-вот заявиться… Погоди,

– Ладно, посижу, – согласился Андрон. – На службу заступать ещё не скоро… Худо, парень, без батьки-то?

Митька кивнул.

– Хороший человек был твой отец, царствие ему небесное… Поди ж ты, эк его, сердешного, угораздило!

– Тётка Лиза говорит, это бог его молнией покарал, – сказал Митька. – А чего такого ему мой папка сделал?

– Плюнь ты в ейные поганые глаза, – заволновался вдруг старик. – Правильный человек был твой батька… Ишь что выдумала, чёрная стерва!

– Врёт?

– Ясно дело, брешет!

– Она к нам всё время ходит, – сказал Митька. – Можно, я её из рогатки?

– А это гляди сам, – сказал дед и почесал свой толстый красноватый нос. – Угодишь в глаз – тогда что?

– Будет одноглазая.

– Подлая баба… – Андрон помолчал, а потом спросил: – А что у вас за рыбак такой объявился? Будто личность мне его знакомая… Как, говоришь, зовут его?

– Дядя Егор, – сказал Митька, – наш старший брат.

– А-а… брат, – протянул дед. – Чей брат?

– Ничей… Брат – и всё.

– Брат, значит, – повторил Андрон. – Видел я этого брата…

– Во сне, наверное, – сказал Митька. – Он же, деда, не ходит никуда. Нездешний.

– Нездешний, говоришь… Рыбку ловит?

– Тягает почём зря, – сказал Митька.

Старик, гулко постукивая деревяшкой по половицам, заходил по избе. Он скрёб корявыми пальцами седой затылок и что-то ворчал под нос. Видно было, что дед волновался. Митька повернулся в его сторону, но вдруг в шею кольнуло. Он даже ойкнул от неожиданности.

– Ты чего? – спросил дед. – Чего, говорю, за шею схватился?

– Ничего, – сказал Митька. – Дедушка, я теперь не боюсь леших и водяных. Я теперь крещёный! Меня даже ночью нечистая сила и пальцем не тронет.

– В церкви крестили-то?

– Не-е… В Калинке.

Дед остановился посредине избы и хитро посмотрел на Митьку из-под косматых бровей.

– А как парень, твоего бога звать?

– Не знаю, – честно сознался он.

– То-то и оно! – удовлетворённо хмыкнул в бороду дед. – Лезешь дуриком в реку, а зачем, и не знаешь.

– А ты знаешь, как твоего бога зовут? – спросил Митька.

– Ясное дело.

– Как?

Дед втянул в себя дым, красный глазок цигарки стал белым, и старик снова скрылся за сиреневым облаком.

– Забыл? – помолчав, спросил Митька.

Дед вытащил изо рта окурок и застукотал своей деревяшкой к порогу.

– Посиди, деда, – попросил Митька. – На службу ведь рано.

– Пойду погляжу соседнюю делянку, – сказал дед Андрон, – авось там подберу подходящие лесины… А где рыбак-то обитает? У вас?

– В папиной комнате, – сказал Митька. – Глянь-ка, деда, какой он мне ножик отвалил!

– Видать, богато живёт твой рыбак, – повертел в руках ножик дед. – Рыбак-чудак…

Андрон не пошёл в делянку.

Он поднялся на берёзовый мостик и долго пристально смотрел в ту сторону, где рыбачил дядя Егор. Командирская фуражка старика была надвинута на лоб, а рука скребла коричневую заросшую шею.

14. СУД

Вечером этого же дня под окном раздался свист.

– Твои дружки, – сказала мать. – Чего это они на ночь глядя?

Митька набросил на плечи фуфайку, но мать замахала на него руками:

– Очумел? Мигом на ветру хворобу схватишь…

– На минутку, мам, – попросил Митька.

– Сиди дома. Я сама… – Мать вышла на крыльцо и недовольно сказала:

– Горит у вас, что ли? Болеет он…

У забора стоял Стёпка и ещё двое ребят. Они переглянулись. Тритон-Харитон почесал нос и угрюмо спросил:

– Зачем Митьку окрестили? И ещё в школу не пускаете…

– Сопляк! – рассердилась мать. – Вот ужо прут выломаю.

Ребята о чём-то пошептались, и Стёпка снова сказал:

– Не имеете такого права в школу не пускать… И запирать человека на замок не имеете такого права.

– Ты чего там городишь? – Митькина мать спустилась с крыльца. – Кого запирать?!

– Повесите замок – опять сломаю, – сказал Стёпка.

– Ты у меня, лохматырь, поговоришь! – Митькина мать схватила обшарпанный голик и двинулась к ребятам. Двое поспешно отошли. Стёпка остался.

– Не имеете такого права бить, – сказал Тритон-Харитон. – Я не ваш, тётя Марфа, сын…

Митькина мать подошла к нему, подняла руку с голиком. Мальчик смотрел ей прямо в глаза. Даже в сумерках было видно, как побледнело его лицо.

– Ты про какой это замок толкуешь? – опустив руку, устало спросила она.

– На дверях который висел… Это я его камнем.

– Я не запирала… – сказала Митькина мать. Голик мягко упал в траву. – Идите, ребята, домой… Болеет он!

Женщина провела рукой по лицу и, сгорбив плечи, медленно пошла к крыльцу.

– Он придёт в школу? – спросил Стёпка.

В ответ хлопнула дверь.

– Чего им надо, мам? Зачем они приходили?

– Так, сынок, – сказала мать. – Тебя пришли проведать… – Она подошла к окну, задёрнула занавеску…

Постояв немного у забора, ребята повернули обратно.

– Я теперь не буду с ним в футбол играть, – сказал звеньевой Димка Ногтев. – Он теперь…

– Ну и дурак, – оборвал его Стёпка. – Митька вовсе не верит в бога… Я знаю.

– А чего же он тогда в реку полез? – спросил Серёга Воробьёв.

– Купаться?

– А крест у него есть? – спросил Димка.

– Что ты! Нет… Я проверил, – сказал Стёпка.

Они остановились на мостике. Облокотившись на жидкие перила, стали смотреть в воду. Рядом бор. Слышалось его сонное дыхание: шелест листьев, возня птиц.

– Эй, Серёга, – сказал Тритон-Харитон, – не сдрейфишь один идти через лес?

– Серёга сплюнул в воду.

– Куда идти? – уточнил он.

– Домой…

Вокруг сгустились сумерки. Серые облака заволокли небо. Накрапывал дождь. Под ногами чернела река, журчала., всхлипывала. Лес, хмурый, чужой, стоял за мостом.

– Зачем я пойду один? – сказал Серёга. – Выдумываешь ты…

– А Митька не раз после футбола ходил вечером через лес… Один. Думаешь, не страшно?

Мальчишки посмотрели на высокие сосны, покачивающиеся на ветру, на узкую тропинку, чуть заметную в трёх шагах.

– Пока идёшь вечером через лес, всякая чертовщина может примерещиться, – сказал Стёпка. – А зимой тут и волка недолго встретить…

– Из пионеров его надо исключить. – Димка посмотрел на Митькин дом. – Какой он Лесник? Лесники ничего не боятся…

– А ты ничего не боишься? – спросил Тритон-Харитон, глядя в воду.

– Не боюсь…

– Сходи на мельницу, – сказал Стёпка, – а мы тебя здесь подождём.

– Чего я там забыл? – заёрзал на месте Димка.

– Сдрейфил?

– Иди сам, если надо…

– Я был, – сказал Стёпка. – И Митька был…

Он вспомнил ту ночь. Чёртову свадьбу… Неужели и Митька теперь трясётся вместе с ними на мельнице? Эх, жаль, отца дома нет. Он бы что-нибудь придумал. Разогнал бы всех их… Отец вместе с районной делегацией уехал в Москву, на Всесоюзную сельскохозяйственную выставку… Вот-вот должен приехать. Стёпка давно толковал ему насчёт одноствольного ружья. Интересно, купит или нет?

От поверхности реки оторвалась какая-то чёрная тень, косой молнией пронеслась над головами ребят и снова провалилась в воду.

– Кто это? – вырвалось у Димки.

– Ведьма, – шёпотом сказал Тритон-Харитон, – Она живёт на старой мельнице… Там на крыше есть дверка. Вот она туда и полетела…

– Ха-ха! – негромко сказал Серёга. – Скажет тоже – ведьма… Это летучая мышь…

– А почему она такая большая? – спросил Димка. –Летучие мыши маленькие.

– Какая там мышь? – прошептал Стёпка. – Ведьма… Тише, обратно летит!

Он плашмя бросился на мост и закрыл голову руками. Димка, недолго думая, опустился рядом с ним. Серёга ещё с секунду всматривался в темень, а потом тоже присел.

Стёпка вскочил на ноги, громко расхохотался.

– Ой, плохо мне-е… Герои!

Серёга и Димка, оба смущённые, тоже поднялись.

– Ты знаешь, – сказал Серёга, – летучая мышь – скверная штука. Она может глаз вырвать… запутается в волосах и – нет глаза.

– Пойдёмте домой, а? – сказал Димка. – Мне ещё дров в избу наносить надо.

– Про Лесника в школе не трепать! – предупредил Стёпка. – Кто сболтнёт, – морду набью. Я вам по-товарищески рассказал…

Ребята гуськом вслед за Стёпкой направились по тропинке к лесу. С травы им на ноги брызгали холодные капли. Деревья расступились, пропустив их в лес. Тритон-Харитон оглянулся на Митькин дом, одиноко черневший на берегу, сказал:

– Поживёшь тут один в лесу с такой матерью – обалдеешь.

15. ЧИРЕЙ

Всю ночь Митька не спал. Шея болела. Да так, что головой шевельнуть нельзя было. А утром обнаружил на шее чирей. Чуть-чуть поменьше кулака. Скособочилась Митькина голова в правую сторону. Кепку наденешь – валится. Зато болеть перестало. Только стучит внутри чирея: тук-тук-тук! Словно дятел долбит.

Ходит Митька по избе злой, голова на правом плече лежит. Обиднее всего – врач, наконец, на улицу разрешил выходить. А куда с таким чиреем пойдёшь? Кур смешить? Весь мир скособочился на одну сторону. Чтобы на небо посмотреть, надо, было чуть ли не на землю ложиться. Рыбу и то ловить нельзя: поплавка не видно.

Терпел-терпел Митька такое безобразие, а потом надоело. «Пойду в школу, – решил он. – Посмотрю, как там ребята живут…» Даже Огурец показался не таким уж противным. Если разобраться, – он сам, Митька, тоже хорош! Чуть что, так и норовит ткнуть Петьку в жабры. Нахлобучил Митька на голову кепку покрепче, надел серую куртку с блестящей «молнией» и отправился в путь.

– Куда? – остановила мать. – У тебя же чирей!

– Наплевать мне на чирей, – сказал Митька. – А вдруг он никогда не пройдёт? Так и буду век дома сидеть? Дверь из папиной комнаты приоткрылась, и в щели показалась сивая борода дяди Егора.

– Митрий, у меня к тебе дело есть, – сказал квартирант.

Дело! Знает Митька эти дела… Как пить дать, опять за свечками пошлёт. Будто нельзя при керосиновой лампе богу молиться. Не всё равно, что ли? Не пойдёт он за свечками. У него чирей!

Митька зашвырнул кепку под лавку. Сел на подоконник и стал смотреть в окно.

– Брат Митрий, – услышал он торжественный голос дяди Егора, – сказать, о чём ты думаешь?

Старший брат пододвинул к окну табуретку и сел рядом. Колени его равномерно постукивали друг о дружку. Митька вспомнил, что на одной ноге у него наколка: «Жизнь отдам за Марусю». Кто эта, интересно, Маруся?

– Ты думаешь, брат мой, о мирских делах… О школе. Верно я говорю?

«Вот чёрт бородатый! – ахнул про себя Митька. – Как это он отгадывает?»

Дядя Егор задумчиво погладил бороду, долгим взглядом посмотрел на Митьку.

– Не хотел я тебе рассказывать эту историю… А теперь расскажу… – Он с минуту помолчал, прикрыв глаза белыми ресницами, и продолжал: – Так вот, есть в нашей секте один человек. Когда-то давно он восстал против воли родителей и братьев по вере; и вместо того, чтобы богу служить, окунулся в мирскую суету. В школу стал ходить, в кино, в кабак… И что ты думаешь? Через год у него вырос горб.

– И сейчас горбатый? – спросил Митька, припоминая посетителей старой мельницы.

– Нет… Он раскаялся. Стал денно и нощно просить бога, чтобы его исцелил. И братья просили. И бог внял их молитвам. Простил. Горб стал уменьшаться и превратился в орех.

– Почему в орех?

– Чтобы этот человек всегда помнил о том, что бога гневить нельзя…

– А где этот человек?

– Здесь, – сказал дядя Егор. – Этот человек – я!

Митька сбоку заглядывал старшему брату в лицо, надеясь увидеть улыбку. Но дядя Егор был серьёзен. Глаза его ласково и печально смотрели на Митьку.

– Так не бывает, – сказал Митька. – Уж коли есть горб…

Дядя Егор задрал сзади рубаху, обнажив белую гладкую спину. Возле жирной волосатой лопатки темнел бугорок.

– Пощупай.

Митька осторожно дотронулся пальцем до круглой, твёрдой шишки. Точно, орех!

– О боге думай, брат Митрий... – Дядя Егор заправил рубаху в штаны и посмотрел на потолок. – Не поддавайся сатане, так ему и власти не будет над тобой!

Он почесал бороду и, помолчав, добавил:

– Вечером моление… Приходи.

– А… а что я буду делать?

– Молиться!

– Орать и на коленках ползать?

– Молиться!

– Я не умею!

– Научу… Запомни, брат Митрий, от бога отказаться – к сатане пристать. – Дядя Егор достал из кармана трёхрублёвку и протянул Митьке: – В сельмаг сходишь за свечками. На полтинник конфет купи.

Против конфет Митька не возражал, но не хотелось возиться со свечками, и сказал:

– Свечек в магазине больше нет. Все я в тот раз забрал. Ну, ей-богу!

Дядя Егор посмотрел ему в глаза и укоризненно покачал головой:

– Грех, брат Митрий, врать.

Всё-таки, чем без дела дома сидеть, – лучше за свечками идти. Митька взял деньги и двинулся к двери.

– А куда ты свечи положишь? – спросил дядя Егор.

– В бумагу заверну.

– В бумагу не годится, – сказал дядя Егор. – В портфель положи.

«Проверю-ка я его сейчас… – подумал Митька. Узнает про портфель?»

– Портфель я в речку бросил, – сказал он. – Зачем он мне теперь?

– Вот беда, – нахмурился старший брат. – Надо было тебе…

«Не узнал! – ликовал Митька. – Значит, не всё умеет отгадывать».

– На чердаке портфель… – улыбаясь, сказал он.

– Опять грешишь? Гляди…

– А что сказать, если спросят: зачем мне столько свечек? – перебил Митька.

– Скажи, у мамки поясницу ломит. Парафином лечит.

Митька остановился у двери и насмешливо посмотрел на старшего брата.

– Скажу – ночью на мельнице будем палить эти свечи. Врать-то грех!

Дядя Егор схватился за бороду и открыл рот. Но так ничего и не сказал. Митька несколько секунд полюбовался его вытянутой физиономией и, перешагнув через порог, захлопнул за собой дверь.

16. ПРИКЛЮЧЕНИЕ НА ШКОЛЬНОМ ДВОРЕ

Продавец на этот раз и вправду спросил, зачем Митьке столько свечей.

– Надо по хозяйству, – сказал Митька. – У нас электричества нет.

– А вы купите лампу и бидон керосину, – посоветовал продавец. – Дёшево и сердито…

– Купим, – пообещал Митька.

Он сложил свечи в портфель и стал закрывать. Не тут-то было. Ржавый замок не хотел защёлкиваться. А тащить пузатый портфель под мышкой было неудобно. Митька рассердился: поднял с дороги увесистый камень и хрястнул по замку. Замок сразу закрылся.

Вместо того чтобы идти домой и на ходу сосать конфеты, Митька направился к школе. Прижав лицо к забору, стал смотреть в окно своего класса. Сначала ничего было не видно, кроме забора, отражающегося в стёклах, потом в серой мгле, как на фотопластинке, проявились головы ребят, смутный силуэт учительницы и два полушария на карте, прикреплённой к доске. Головы двигались, наклонялись одна к другой, вертелись… Хорошо, когда голова вертится куда хочешь! А вот у него, у Митьки, голова на одном месте. И то не прямо, а на боку.

Вон длинная заострённая кверху голова Петьки-Огурца. За ней – Стёпкина. У Тритона-Харитона, как всегда, волосы торчат в разные стороны. Не крепким чаем их надо смачивать, а столярным клеем… А вон пустое место… Там сидел он, Митька. Ему вдруг до смерти захотелось быть в классе, среди ребят. Сидеть на своём законном месте и слушать учительницу. И зачем он тогда стал спорить? И всё началось из-за этой проклятой тундры! Про зверей и растительность не мог рассказать… Какая там растительность? Один мох-лишайник. И зверей-то раз – два и обчёлся. Эх, да что говорить!.. Теперь всё. Точка. Теперь он крещёный и в школу ходить ему не положено. На моления теперь ходить положено… Сегодня идти.

Чуть слышный донёсся из коридора школьный звонок. И в классе все головы сразу перепутались, перемешались. Теперь и не узнаешь, где Стёпкина, а где Огурца. Перемена. Широко распахнулись обе створки двери. Кто-то мячиком прямо с крыльца махнул во двор, где стоял турник и возвышались два толстых столба с перекладиной. Сверху свешивались верёвки и гладкая, отполированная ладонями до блеска жердь.

– Сюда! – заорал в чёрный дверной проём Огурец. – Лесник пришёл.

Митьку вмиг окружили. Засыпали вопросами:

– В школу пришёл?

– Почему у тебя башка на боку?

– Худущий-то какой!

Подошёл Тритон-Харитон. Заулыбался, неловко, крюком, сунул руку:

– Здорово, Лесник!

– Привет, – сказал Митька и пожал Стёпкину руку.

– Моё почтение, Богомол, – сунулся и Огурец с протянутой рукой.

Митька повернулся к нему спиной. Петька запихнул руку в карман и засмеялся:

– Поглядите-ка, какая у нашего Богомола дуля на шее вскочила!

– Катись отсюда, – сказал Стёпка.

– Не покачусь… – огрызнулся Огурец. – Командует тут!

Стёпка, сузив свои светлые глаза, резко повернулся к нему. Петька схватил лежащий у забора Митькин портфель и бросился бежать.

– Отдай! – закричал Митька. Но догнать Огурца не мог. Кинулся за ним и сразу остановился. Проклятый чирей мешал. А Петька, врезавшись в самую гущу ребят, швырнул портфель на землю и изо всей силы поддал ногой.

– Футбол! – Портфель отлетел в сторону, раскрылся, и из него, ломаясь, покатились белые свечи. Ребята, разинув рты, обступили портфель. Огурец на всякий случай поднялся на крыльцо и оттуда громко спросил: – Лесник, ты никак свечки солить собрался?

– Зачем они тебе сдались? – удивился и Стёпка.

Митька, скособочив голову, стоял у школьного забора и молчал.

– А я знаю, зачем Леснику столько свечек! – ещё громче сказал Огурец. – Он богу их будет зажигать, чтобы чирей скорее лопнул.

Ребята засмеялись.

На крыльце показалась учительница географии. Она была в шляпке и светлом плаще. Вера Павловна собралась домой, но, увидев ребят, сгрудившихся вокруг портфеля, тоже остановилась.

– Чей это портфель? – спросила она.

– Митькин, – сказал Огурец.

– Он ведь болен? – удивилась учительница.

– Вон он стоит у забора, – кивнул Огурец.

Вера Павловна подошла к Мите.

– Ты почему не на уроках?

– У него чирей, – сказал Стёпка.

– Тогда должен в постели лежать, – строго посмотрела учительница на Митьку. – Откуда у тебя эти свечи?

– Ниоткуда, – буркнул Митька. – Из магазина.

– Зачем тебе столько свечей?

– Надо, – сказал Митька. – Чирей лечу…

– У тебя, дорогой, температура. И с головой что-то.

– У меня чирей. На шее. Хотите потрогать?

Кто-то хихикнул. Учительница оглянулась на ребят и стала поправлять свою шляпку. А Митька повернулся к ней спиной и пошёл прочь. Мёртвая тишина. И – растерянный голос учительницы:

– Остановись!

Митька не оглянулся. Не может он оглядываться: у него чирей.

Школьная сторожиха тётя Матрёна высунула из коридора толстую красную руку со звонком. Позвонила – и скорее назад. Ребята с гиканьем рванулись в коридор. Кто-то схватил с земли свечку.

– Положь! – крикнул Стёпка.

Мальчишка бросил свечку. И она переломилась надвое.

Учительница пошла было за Митькой, но потом передумала и вернулась в школу. Минуту спустя она снова показалась на крыльце с директором. Стёпка спрятался за угол здания.

– Где он? – спросил Сан Саныч.

– Вот тут был с ребятами, – сказала Вера Павловна. – Ушёл… Я велела остановиться – не послушался.

– С парнем что-то неладное, – сказал Сан Саныч. – Надо было его задержать.

– Упрямый, как… Трудно с ним, Александр Александрович.

Директор что-то сердитое сказал учительнице, – Стёпка не расслышал. Они ушли.

Стёпка поспешно стал собирать в портфель рассыпанные свечки. На крыльце появилась тётя Матрёна, недовольно посмотрела на Стёпку и басисто спросила:

– А для тебя надо трезвонить в отдельности?

– Не надо, – сказал Стёпка и, схватив незакрывающийся портфель в охапку, кинулся искать приятеля.

Нашёл его у магазина. Лицо у Лесника было мрачное, губы поджаты.

– Вот твои свечки, – сказал Стёпка, – Всего только пять штук поломано.

Митька положил портфель на колени.

– Гад этот Огурец! – разжал он губы.

– Паразит, – согласился Тритон-Харитон.

– Если бы не чирей…

– А с чего это он вскочил? – спросил Стёпка.

– А я откуда знаю?

– Тут и знать-то нечего, – усмехнулся Тритон-Харитон. – После крещения… наградил тебя боженька этакой дулей!

– Не бог это, – сказал Митька. – Сам вскочил.

– Как же ты теперь молиться-то будешь? Начнёшь трястись, а…

– Хватит! – оборвал его Митька.

Ему не хотелось ругаться с Тритоном-Харитоном. Всё-таки не поленился, свечи собрал и на урок из-за него не пошёл. Митька вынул из кармана кулёк с «Золотым ключиком» и протянул Стёпке.

– На, жуй.

– Куда столько много?

– У меня деньги есть, – соврал Митька. – Мало будет, ещё купим.

– Этот… бородатый даёт?

– Он.

– А ты ему за это свечи носишь?

Митька достал из кармана ножик и показал Стёпке.

– Подарил… Хороший мужик.

– Ножик что надо, – сказал Стёпка.

Они сидели на крыльце и старательно жевали ириски. Скоро разговаривать стало невозможно. Конфеты оказались тягучими и вязли в зубах так, что рот нельзя было открыть.

Скомкав пустой кулёк, Стёпка спросил:

– Когда в школу?

Митька сразу нахмурился и долго молчал. На худых бледных щеках заиграла краска.

– Не приду я больше в школу, – наконец сказал он. – Нельзя мне… и… вообще нечего там делать.

– Это ты из-за Огурца?

– Буду дома сидеть… и ириски сосать.

– Хочешь, я Огурцу ещё раз подброшу? Век будет помнить!

– Не пойду, и всё тут! – поднялся со ступеньки Митька. – Ненавижу я твою школу. Понял? – Придерживая рукой кепку, мальчишка поплёлся к роще.

– Эй, Лесник! – крикнул Тритон-Харитон. – Свечки-то забери… А то бог обидится!

17. ДЯДЯ ГРИША СЕРДИТСЯ

Митька обеими руками изо всей силы толкнул тяжёлую дверь и мешком вывалился в темноту. Кубарем скатившись по трухлявым ступенькам, на коленях пополз в кусты. Штаны намокли, отяжелели. Мокрые ветви хлестали по лицу, холодные дождевые капли осыпались на голову, шею. Он всхлипывал и тихонько, словно побитый щенок, скулил.

Дверь открылась, и на заросшую травой тропу упало жёлтое колеблющееся пятно. Вместе со светом из двери выплеснулся разноголосый вопль.

– Брат Митрий, – негромко позвал дядя Егор. – Вернись.

Митька зарылся лицом во влажные, пахнущие гнилью листья. Стиснул зубы так, что глазам стало больно.

– Митрий! Кому говорю?!

Ветер принёс из-за мельницы шелест деревьев. Егор ещё с минуту потоптался на крыльце, кашлянул и снова исчез за дверью. Сразу стало тихо, как в яме. Дуб, что обхватил мельницу ветвями, покачивался, но шума листьев не было слышно. Над головой висела звезда. Её ясный голубоватый свет дрожал, дробился на множество тонких, как паутина, лучей. Митька с трудом оторвался от земли, встал и, спотыкаясь, побрёл вдоль заросшего кустами берега.

Знакомые сосны расступились, охотно пропустив в лес. Опустив голову, Митька шёл по тропинке. Справа, слева, впереди забелели берёзовые стволы. Где-то за деревьями скрывалась луна, и бледный холодный свет её высеребрил под ногами тропинку. От папоротников, обступивших с обеих сторон дорожку, падала кружевная тень. После того, что Митька пережил на мельнице, страх перед лесом вдруг пропал. Здесь под сводом старых деревьев он почувствовал себя спокойнее, увереннее, чем там, на мельнице. На миг представил себе лица молящихся и содрогнулся. Эти лица, освещённые жёлтым прыгающим пламенем свечей, не были похожи на человеческие. Вместо глаз – чёрные мерцающие ямы. Вместо ртов – сплошной вопль. Вместо одной головы у каждого, кажется, – три, четыре. Сведённые судорогой пальцы хватают что попало, бешено рвут. Митька провёл рукой по куртке: так и есть, карман вместе с «молнией» оторвали! А мама… Нет, это была не мама! Чужая, незнакомая женщина колотилась на полу и выла, как голодная волчица зимой. На синих губах – пена… И снова противная мелкая дрожь затрясла худое Митькино тело.

Он даже не заметил, как с ходу налетел на человека, идущего навстречу. Человек схватил Митьку и легко поднял в воздух.

– Пусти-и! – засучил тот ногами и умолк, заметив колючие рыжие усы дяди Гриши.

– Из дому? – спросил Харитонов. Он заглянул в Митькины глаза и поставил его на землю.

– Мать? – коротко спросил он.

Митька покачал головой.

– Кто?

Митька промолчал. Дядя Гриша взял его за руку, подвёл к поваленной у самой просеки сосне. Зашуршав плащом присел. Был он без ружья, и сапоги на нём были не охотничьи.

– Садись, – сказал дядя Гриша, – в ногах правды нет.

Митька, запахнув курточку, сел и сбоку посмотрел на дядю Гришу. Хмурый он нынче. Глаза колючие, на обветренных щеках обозначились скулы. В зубах зажата потухшая папироска.

– Пойду я… – заёрзал на сосне Митька. – Холодно.

– Сиди, – сказал дядя Гриша. Встал, стащил с широченных плеч брезентовый плащ и накрыл им Митьку с головой.

– Выкладывай, друг, всё начистоту, – помолчав, сказал он. – Что там у тебя дома?

– Ничего… Живём помаленьку.

– Не крути! – ещё больше нахмурился дядя Гриша. – Валяй выкладывай… И про чертей не забудь, что по ночам пляшут на мельнице.

Дядя Гриша сидел совсем близко. Такой большой, сильный. И пахло от него табаком-самосадом, свежескошенной травой и ещё чем-то неуловимо знакомым… Митька вспомнил отца. Покос. Вот так же рядом полулежали они на молодой душистой копёнке, а внизу сонно бормотала река, резво всплёскивала рыба, вокруг уха плели тонкую звонкую паутину комары. За лесом на неподвижных обугленных тучах полыхали бледно-жёлтые вечерние зарницы. Там, где прокос упирался в зелёную волнистую стену травы, торчали две косы: одна большая с длинным, как сабля, жалом; другая маленькая, Митькина. На отцовской косе сидела черноголовая синица, вертела хвостом и верещала. Где-то внизу, у самой реки, паслась стреноженная лошадь. Когда она передвигалась, до них доносился звон бубенчика. Отец, намахавшийся за день косой, молчал. И Митька молчал…

– Ну? – Твёрдая рука дяди Гриши растрепала Митькины волосы. – Охмурили тебя, брат Митрий?

«Брат Митрий» он произнёс с ударением и невесело улыбнулся.

Митька рассказал всё: как крестили его в реке, как заболел он после этого и как вопят и ползают на мельнице во время молитв сектанты.

– И я тоже молюсь, – помолчав, добавил Митька. – Вместе с мамой. Только у меня не получается. Этот… дух святой почему-то в меня не хочет влезать. А потом, когда все трясутся и орут, мне боязно. Ух, как боязно! Какие-то они становятся чумные!

Митька умолк. Харитонов пристально смотрел на толстую берёзу. Редкие листья на ней чуть заметно шевелились и испускали холодное мерцающее сияние. «Говорил, расскажи да расскажи, а теперь серчает…» – подумал Митька.

– У меня чирей, – сказал он вслух. – Громадный.

Хотел пощупать свой чирей и… не нашёл его. Шея была липкой, но чирья не было.

– Лопнул? – радостно удивился Митька. – Дядя Егор сказал, что если не буду как следует богу молиться, то чирей вырастет с мою голову.

– Из-за леса, из-за гор прибыл дядя к нам Егор… – угрюмо произнёс председатель сельсовета. – Гнать его надо было в три шеи, а вы пригрели…

– Старший брат он, – сказал Митька. – Самый главный. Он умеет угадывать, что у кого в голове.

– А гвозди и тарелки глотать умеет?

– Не… Может зараз сколько угодно блинов съесть.

– Тёмная личность – этот твой дядя Егор! – зло заговорил дядя Гриша. – Околпачил твою мать и тебя туда же… Эх ты, пионер! Говорил он тебе, – мол, бросай учёбу?

«Будешь учиться, горб, – говорит, – вырастет».

– А газеты, книжки не велел читать?

Митька промолчал.

– А зачем тебе говорят всё это, не сообразил?

«Зачем? – подумал Митька. – Галстук не велел носить: мол, бог ничего красного не терпит… Как будто бог – это сельский бык Мишка! А где бог? Врут, наверное, что он в них входит. В них входит, а в него, Митьку, не входит… Зато этот святой дух забрался в дядю Егора и в тётку Лизу и не вылезает из них. То-то их трясёт больше всех… А может быть, притворяются?»

– Дядя Егор говорил, что книжки и газеты грех читать, – сказал Митька. – Очень не нравится богу такое дело. Не угодно. Богу угодно, чтобы все библию читали и молились. И он тогда сам войдёт в тебя и научит всему на свете. Даже может научить немецкому и английскому языку. Тётка Лиза говорит, что уже научилась. Я сам слышал, как она во время святых молитв шпарит не по-нашему.

– Комедианты! – покачал головой дядя Гриша.

Митька придвинулся к нему вплотную, схватил за рукав и зашептал:

– Боязно мне там… Трясутся, того и гляди головы у них поотскакивают. И мне велят. А я не умею!

– Дурачок ты, – обнял его за худые плечи председатель. – Выздоровел? Ну, и иди в школу… Ай-яй-яй, мать-то, она о чём думает?

– Она день и ночь молится… А в школе ребята дразнят. Потом дядя Егор говорит, грех учиться.

– Экий ты цыплёнок!.. Дразнят!

– Я бы дал кому хочешь в ухо, да дядя Егор говорит, драться грех.

– Плохи твои дела, – усмехнулся Харитонов. – Не парень ты теперь, а монашка чёрная. Этот прощелыга не советовал тебе юбку надеть?

– Что я, девчонка? – обиделся Митька. – И никакая не монашка я.

– Монашка, – серьёзно сказал дядя Гриша. – В школу не ходишь, с мальчишками не в ладах, богу молишься… Кто же ты такой?

Митька вывернул голову из-под руки дяди Гриши и отодвинулся.

– Не монашка я! – сердито сказал он. – Монашка это женского рода, а я мужчина.

– Какой ты мужчина?!

Митька исподлобья посмотрел на председателя. Лицо у Харитонова серьёзное. Не шутит.

– Усы у вас рыжие… Сбрили бы, – сказал он.

– Не хочу, – слегка улыбнулся дядя Гриша. – Мне с усами сподручнее… Между прочим, у Чапая тоже были рыжие усы. А вот у тебя никогда усы не вырастут.

– Почему?

– Потому что ты – монашка,

Митька спрыгнул с сосны и, запутавшись в плаще, упал.

Вскочив на ноги, подобрал плащ и швырнул дяде Грише.

– Возьмите! – Мальчишка кинулся было к дому. Но тут кто-то громко и визгливо крикнул. Митька вздрогнул и остановился.

– Как противно орёт, – сказал он.

– А ты знаешь, кто это? – спросил дядя Гриша.

– Ну да. Сатана это.

Дядя Гриша встал, надел плащ.

– Хочешь, покажу тебе сатану?

Большой, грузный, он легко шагал впереди, осторожно раздвигая ветви. Опять хохотнуло. Совсем близко. Дядя Гриша остановился. Сквозь ветви толстой осины просвечивало звёздное небо.

– Здесь! – одними губами сказал дядя Гриша.

Лес насторожённо молчал. Луна освещала макушки деревьев. Дядя Гриша сделал ещё несколько бесшумных шагов и поманил Митьку. С минуту, задрав вверх головы, стояли они под осиной и вглядывались в ветви.

– Сидит, ушастый разбойник, – прошептал дядя Гриша. – Видишь? Да не туда смотришь. Вон, на суку!

Митька с трудом рассмотрел среди ветвей большой ком перьев. На нём комок чуть поменьше, круглый. Вот он повернулся, и Митька увидел два светящихся зелёных глаза и две кисточки вместо ушей. Под ногой хрустнул сучок. Глазастая и ушастая голова быстро-быстро завертелась.

Митьке показалось, что она сейчас открутится. Но голова не открутилась. Она остановилась, скрипуче щёлкнула горбатым клювом, и филин, сорвавшись с сука, пропал в темноте. Чуть погодя далеко над вершинами деревьев ночное небо ещё раз чиркнуло широкое крыло.

– Жалко, ружьё не взял, – сказал дядя Гриша. – Капут был бы твоему сатане…

Они вышли к реке. Возле берегов Калинка была тихая, тёмная, а посередине играла, светилась. Вниз по течению плыли мерцающие звёзды. В кустах тоненько пискнула, захлопала крыльями птица и затихла. Видно, филин приснился. Вдали над водой и кустами неясно вырисовывалась мельница. Тень от старого дуба наполовину скрыла её из глаз. Мшелая дранка под луной мягко серебрилась. Окно в Митькином доме светилось. На белой занавеске отпечатались две головы и неестественно огромная самоварная конфорка. Головы двигались, а самовар стоял неподвижно и пускал в потолок пар. Дядя Егор и мама уже пришли. Чай пьют.

Председатель сельсовета на окно не смотрел, он смотрел на мельницу.

– Ишь где обосновались хитрые братья, – сказал он. – Нашли тихую обитель…

Митька смотрел на окна своего дома, и сердце его тоскливо сжималось. Не хотелось ему идти домой. Дядя Егор будет ругать за то, что убежал из молельни. А мать будет качать головой и плакать. Митька вздохнул.

– Пойдём к нам, – угадал его настроение дядя Гриша. – Ляжешь со Стёпкой.

Искушение было велико. Но Митька вспомнил, как его дядя Гриша обозвал «монашкой», решил быть мужчиной и отказался.

– Как хочешь, – сказал Харитонов. – А то пойдём? Стёпка обрадуется… Что ещё этот… делает?

– Удит рыбу.

– Много собирается их на мельнице?

– Не считал, – сказал Митька.

Харитонов достал из кармана пакет, протянул Митьке:

– Гостинец… Из Москвы.

Митька взял тяжёлый пакет, прижал к груди.

– Дядя Гриша, – шёпотом сказал он, – пойдёмте лучше к нам, а?

– Поздно, Митя…

– Больше не придёте?

– Приду… – помолчав, сказал Харитонов. – Ну, будь здоров, Дмитрий. Что Стёпке-то сказать?

– Ничего, – сказал Митька. – Я сам его увижу. А за гостинец… спасибо!

18. СЮРПРИЗ

В воскресенье утром Митька встал поздно. Немного полежал с открытыми глазами. Всю ночь снился страшный сон. А какой, мальчик никак не мог вспомнить. В памяти сохранилась только высокая скала с одинокой сосной, наклонившейся к глубокому озеру. Со скалы падали камни. «Бум-бум!» Камни падали без грохота, как будто они были сделаны из тряпок. Митька полез на сосну и сорвался… Падал, падал – и вот проснулся. Это конец сна, а начало так и не смог припомнить.

В доме тихо. Кажется, спят. Митька оделся, умылся и стал разыскивать съестное. В чугуне нашёл тушёную картошку с мясом. Подцепил полную поварёшку и стал есть. Мать заворочалась на кровати, но не проснулась. За стеной кряхтел квартирант. Он, наверное, не спал, но вставать было лень.

За окнами было сумрачно. На мокрых стёклах – извилистые дорожки. Дождь. Ненастье. Митька отвернулся от окна, и вдруг что-то шлёпнулось на пол, подкатилось к ногам. Шишка! Еловая шишка. Рядом с ней ещё две. Вот, значит, какие «камни» падали со скалы…

В распахнутой форточке показалась Стёпкина голова. На растрёпанных волосах блестели капельки дождя.

Митька вышел на крыльцо.

– Ну и здоров ты спать, – подошёл к нему Стёпка. Пиджак у него на животе оттопыривался. – Я в тебя еловыми шишками кидался… Промазал.

– Мне сон снился, – сказал Митька.

– Книжки принёс. – Стёпка запустил за пазуху руку и вытащил две книжки. Это были «Судьба барабанщика» Гайдара и «Чудотворная» Тендрякова.

– Божественная… – удивился Митька.

– Как раз для тебя, – сказал Стёпка. – Ты ведь богомол…

Митька нахмурился, вернул книжку приятелю.

– Не надо мне божественных… Читай сам.

– Я читал, – сказал Тритон-Харитон, ухмыляясь. – Теперь ты почитай… Она интересная, не то что библия…

Книги надо было спрятать. Иначе мать опять отберёт и куда-нибудь запрячет, а то и в печке сожжёт. Что ей дядя Егор скажет, то и сделает.

– Пошли в амбар, – сказал Митька, – там посидим. В амбаре раньше было сено, а теперь хранились дрова.

Ребята выбрали два толстых чурбака и уселись на них. Горьковато пахло берёзовой корой и опилками. Слышно было, как в крышу ударялись дождевые капли и долго скатывались вниз. Глаза быстро привыкли к сумраку. Над дверью было небольшое квадратное оконце, но свет падал не на ребят, а на начатую поленницу.

Митька раскрыл книгу и стал листать, внимательно рассматривая картинки. Стёпка молча наблюдал за ним.

– От нашей школы зимой экскурсия поедет в Москву, – сказал он.

Митька листал книгу и помалкивал.

– Пятнадцать человек поедут… Митька шуршал страницами, хмурил лоб.

– Кремль будут осматривать, мавзолей и всякие примечательности.

– Не пустит, – неохотно сказал Митька.

– Кто не пустит?

– Сан Саныч не пустит.

Стёпка прищурил один глаз, улыбнулся:

– Он тоже поедет.

Митька захлопнул книжку и сказал:

– Врёшь ты, книжка-то совсем не божественная, а наоборот…

– А ты почитай… Полезно. Это батя мой велел тебе принести.

Митька снова открыл книжку и увидел, что она не из школьной библиотеки, а из поселковой,

– И мамке своей дай почитать…

Митька промолчал.

– Хочется в Москву… – Стёпка прищурил оба глаза и шумно вздохнул.

– Мне и тут хорошо, – сказал Митька. Он знал, что его всё равно в Москву не возьмут. У него две двойки и троек хватает. Стёпка поедет. Он не отличник, но, если захочет, может учиться без троек. Ботанику не любит Стёпка. Тычинки, пестики. Терпеть не может их.

Стёпка наверняка поедет. Ему раз плюнуть тройки исправить…

Тритон-Харитон завертелся на берёзовом чурбаке, на лице всё шире расплывалась хитрая улыбка.

– Ты чего? – угрюмо покосился на него Митька.

– Я что-то знаю… – улыбка на Стёпкином лице стала до ушей.

– Брехун ты!

Стёпка перестал улыбаться.

– Я не брехун, – сказал он. – Тебя, дурака, хотят в Москву взять… Понятно, если пару по географии исправишь.

– Откуда ты знаешь?

– Поедешь, – уверенно сказал Стёпка.

Митька никогда в Москве не был, но, слушая в полночь бой курантов, он всегда представлял себе Красную площадь, мавзолей, Кремль. И свято верил, что однажды наступит в его жизни такой день, когда он очутится на этой площади. Он слышал по радио шум автомобилей, голоса людей и твёрдо решил, когда будет в Москве, то в 12 часов придёт на площадь, станет у Спасской башни и громко крикнет: «Ого-го-го! Это я, Митька-Лесник!» И пусть все-все услышат Митькин голос. И в Сосновке, и в других городах и сёлах.

Об этом часто мечтал Митька, слушая протяжный мелодичный бой часов. Но тут он вспомнил мельницу, мать, дядю Егора. А что, если Сан Саныч узнает, что Митька окрестился в реке? И зачем он всё рассказал Стёпке и Харитонову?

– Ты никому не говорил, что я окрестился? – спросил он у Стёпки.

– Батя знает…

– И больше никто? – допытывался Митька,

Тритон-Харитон отвёл в сторону глаза, поддал ногой сосновую чурку.

– Не бойся, – нехотя сказал он. – Никто.

Митька смотрел себе под ноги и всё больше хмурился.

– Не поеду я, Стёп, в Москву, – сказал он. – Нельзя мне… Я…

– Брось дурака валять.

– Нельзя мне, – сказал Митька,

За стеной кто-то приглушённо кашлянул. Ребята переглянулись. Митьке показалось, что он увидел в дверной щели чей-то прищуренный глаз.

– Кто это? – шёпотом спросил Стёпка.

Митька пожал плечами и засунул книги в дрова. Явственно зашелестела мокрая трава, дверь с тягучим скрипом отворилась, и в широком светлом квадрате появился дядя Егор. На его плечи был накинут зелёный отцовский дождевик.

– Ишь куда шпингалеты схоронились, – весело сказал квартирант. – В карты режетесь?

– У нас и карт-то нет, – сказал Митька,

– А чего же вы тут делаете?

– Дождь слушаем… – подал голос Стёпка. Он с любопытством разглядывал дядю Егора. А тот перевернул сосновую чурку и уселся на ней как ни в чём не бывало. Борода и волосы на голове были у него мокрые. Видно, долго стоял под дождём. Митька вдруг обнаружил, что у старшего брата на макушке просвечивает розовая лысина.

– Дядя Егор, у вас плешь, – сказал Митька.

Треугольные глаза квартиранта стали весёлыми. Он провёл ладонью по волосам, а когда убрал руку, – лысина исчезла.

– Гляди – нету? – удивился Митька.

Дядя Егор достал из потайного кармана пиджака почти новую колоду карт и подкинул на ладони:

– Умеете?

– В подкидного, – сказал Стёпка.

– Это чепуха, – усмехнулся дядя Егор. – Научить вас в преферанс?

Он разложил карты на полу и стал объяснять. Ребята смотрели на его белые тонкие пальцы и слушали. Но, когда стали играть, ничего не получилось. Трудная игра, непонятная. А дядя Егор так весь и светился улыбкой. Ему нравилось перебирать карты, щёлкать ими, тасовать. Он всё-таки научил мальчиков играть в другую, более простую игру. Достал из кармана большой кулёк шоколадных конфет и разделил на три равные части.

– Это вам, – пододвинул он две кучки ребятам.

Митька взял одну конфету и положил в рот.

– Это для игры, – сказал дядя Егор. – Одна конфета – десять копеек.

Скоро все конфеты снова перекочевали к нему. Митька проглотил слюну и бросил карты квартиранту на колени.

– Я не хочу конфет.

Дядя Егор рассмеялся, убрал карты в карман, а все конфеты пододвинул ребятам. Когда он ушел, Митька с интересом посмотрел на приятеля и спросил:

– Хороший мужик?

– Борода у него противная. И глаза… – сказал Стёпка, запихивая в рот сразу две конфеты. – Вкусные, чёрт…

19. БУТЫЛКА ПОД СТОГОМ

Мысль об экскурсии в Москву не давала Митьке покоя. Стёпка так и не сказал, откуда он узнал, что Митьку думают взять. Но Тритон-Харитон был человек надёжный. И врать он не станет. А школа? Пока Митька больной, ясно, почему он не ходит в школу. А потом? Если он и потом не пойдёт в школу, то всё – поездка ухнула. Да и вообще ему не хотелось бросать школу. Что за жизнь на мельнице? День дома просидишь – ни одного человека не увидишь. А география – это чепуха. Если он захочет…

– Ты что, оглох? – спросила мать. – Зачем к тебе ни свет ни заря Стёпка приходил, спрашиваю?

Митька, стиснув зубы, молчал.

– Господи, да что с тобой? – положила ложку на стол мать. – Глазищами так и зыркает…

– Оставь его, сестрица, – сказал дядя Егор. Он с аппетитом хлебал жирные щи, улыбался. К бороде его прицепился кусочек капустного листа. Когда квартирант широко разевал рот, борода его норовила заскочить в тарелку.

Митька отодвинул от себя почти полную тарелку и выбрался из-за стола.

– Не фокусничай! – пригрозила мать.

Он молча вышел. Слазил на чердак за портфелем, забежал в сарай за книжками. На речку идти не хотелось. Дядя Егор пообедает, отдохнёт и придёт рыбачить. А с ним встречаться не хотелось. Митька направился к высокому стогу, что был смётан на пригорке. Река шумела близко, но из-за кустов её было не видно. В каких-нибудь двадцати метрах от стога начинался сосняк.

Митька натягал немного сена и улёгся. Дождь перестал моросить, но небо над головой было словно серой ватой набито. Земля приятно холодила спину и пятки. Он достал из портфеля географию и стал лениво листать. Прочитал всё про тундру. Закрыл глаза и про себя повторил. На всякий случай прочитал про лесостепь, тайгу и смешанный лес. Повторил и, облегчённо вздохнув, убрал учебник в портфель. Теперь можно и книжку почитать. Сначала «Судьбу барабанщика», а потом эту… «Чудотворную».

Книжка увлекла его. Судьба маленького барабанщика Серёжи чем-то напоминала его, Митькину, судьбу. На лист уселся зелёный молибога и, покачиваясь на тонких ножках, стал усердно бить поклоны. Митька хотел щелчком сшибить его, но пожалел. Очень уж уморительно молибога кланялся. На него просто нельзя было смотреть без смеха!

Митька почувствовал себя неспокойно. Что-то заставило его оглянуться назад. И он сразу забыл про молибога. К нему по колючему косовищу шёл старший брат. В одной руке он держал удочку, в другой нёс связку плотвиц. Митька не поднялся, не спрятал книгу. Он даже не пошевелился.

Дядя Егор подошёл к стогу с другой стороны. Опустился на корточки и, зарывшись бородой в сено, засунул под стог руку до плеча. Митька услышал звон и бульканье. Спина дяди Егора стала медленно выгибаться, голова запрокидываться. И Митька снова увидел маленькую розовую лысину. С пятачок. И ещё он увидел стакан, который дядя Егор держал у губ, и бутылку.

«Водку хлещет», – безразлично подумал Митька.

Дядя Егор между тем выпил ещё полстакана, заткнул бутылку длинной деревянной пробкой, засунул под стог и сеном припорошил. Когда он уходил по косовищу домой, Митька видел, как на щеке его перекатывался желвак. Квартирант что-то жевал на ходу.

Со стороны реки послышалось негромкое кряканье, плеск. Там в камышах жила дикая утка. Митька её несколько раз видел. Утка была маленькая, серая, с коричневой спинкой и белым брюшком. Это было весной. Она тихо выплыла из осоки и, подивившись на цветной поплавок, нырнула под кувшинку. Её белый хвост трепетал под прозрачной водой, а серые лапы с жёлтыми перепонками смешно сучили. Второй раз Митька увидел её летом. У него упала в воду банка с червями и поплыла вниз по течению. Митька берегом обогнул камыши и полез в воду, наперерез, надеясь перехватить банку. И тут в маленькой заводи, окружённой камышом и высокой травой, он снова увидел утку. И не одну: вокруг неё были разбросаны маленькие пушистые жёлтые комочки. Митька не успел сосчитать, сколько их. Утка встрепенулась и что-то крякнула своим утятам. Они запищали, засуетились и вдруг все разом провалились под воду. Чуть погодя в зарослях речной повилики снова показалась утка. Она вертела своей точёной головкой – и с широкого утиного носа капала хрустальная вода.

Выросли утята и разлетелись куда глаза глядят. Осталась утка одна. Скучно ей. Иногда вечерами слышно её печальное кряканье. Может быть, по утятам тоскует? Или зовёт других уток, чтоб всем вместе, косяком, лететь в тёплые края?

Утка умолкла. С неба опять заморосил невидимый дождь. Не дождь, а мокрая пыль. Из сосняка выпорхнули две белобокие сороки. Словно по воздушным ухабам – вверх-вниз – оглушительно вереща, они перелетели через речку и опустились в берёзовой роще.

Не хотелось Митьке уходить отсюда, но въедливая мокрая пыль надоела. Он сложил книжки в портфель и пошёл домой. В сенях замешкался, хотел снова отнести портфель на чердак, но раздумал.

Дома было тихо. Мать сидела у печки и сплетала лук в вязанки. Дядя Егор покашливал в другой комнате.

– Нагулялся, сынок? – ласково спросила мать.

– Читал, – сказал Митька.

Мать приложила палец к губам и показала глазами на дверь: дескать, тише – услышит!

– Когда захочу, тогда и буду читать, – с вызовом сказал Митька. Достал из портфеля «Судьбу барабанщика» и, усевшись под лампой, стал листать книгу.

– Не гневи бога, сынок, – прошептала мать.

– Знаешь, какая интересная? Про шпионов. Хочешь, вслух буду читать?

Мать махнула рукой и отвернулась. А Митьку так и подмывало ещё что-нибудь сделать.

– У меня ещё есть одна книжка. «Божественная»… Мне её сам дядя Гриша прислал… И тебе велел прочитать… А если спрячешь, – твою библию в реку брошу. Лучше до моих книг и не касайся.

Он всё время поглядывал на дверь, дожидаясь, пока выйдет дядя Егор. У Митьки было сегодня воинственное настроение. Ему всё было нипочём.

Квартирант скоро вышел из своей комнаты. Митька ожидал, что увидит его пьяным, пошатывающимся. Ничего подобного. Дядя Егор выглядел как всегда.

– Кажись, надолго занялся? – кивнула мать на мокрое окно. Луковица из её рук выскользнула и покатилась по полу.

– Божья роса божью землю кропит, – сказал дядя Егор, щупая кончик своей бороды. Так он всегда делал, когда сердился.

– Сено бы не потравил, – сказала мать, не поднимая луковицу.

– Что читаешь? – повернулся дядя Егор к Митьке.

– Книгу.

– Вижу, что книгу. Какую?

– Про маленького барабанщика.

– А-а, – сказал дядя Егор и отпустил бороду.

– Про барабанщика можно? – спросил Митька.

– Что с тобой поделаешь? – пожал плечами дядя Егор.

Мать облегчённо вздохнула и подняла с пола луковицу.

– А про икону чудотворную можно? – спросил Митька.

– Про что?

– Про икону, – сказал Митька. – Один мальчишка нашёл её где-то.

Квартирант близко подошёл к Митьке, посмотрел ему в глаза.

– Покажи!

– От вас водкой пахнет, – сказал Митька и отодвинулся.

Треугольные глаза старшего брата побелели, на щеках заходили желваки. Он быстро взглянул на мать и цепко схватил Митьку за плечо.

– Ты что болтаешь, дрянь?

– Я не дрянь, – сказал Митька. – Это вы…

– Уши оборву! – закричала мать. – Как ты смеешь?

Митька вскочил с табуретки, прижал книжку к груди.

– Ну чего вы?! – тонким плачущим голосом крикнул он. – Уйду из дому… Нет житья! В школу не пускают. Книжки – нельзя. Молиться можно? Не хочу! Не буду! Вы… вы противные. Орёте, как дурные…

Митька замолчал. Слёзы градом посыпались из глаз. Он отвернулся к окну, прижал к лицу занавеску. Плечи затряслись.

– Одумайся, сынок, – тихо сказала мать. – Что такое говоришь? – Она беспомощно посмотрела на дядю Егора; на глазах её тоже блеснули слёзы.

Старший брат сел за стол, забарабанил пальцами по клеёнке.

– На него нашло, сестрица, – спокойно сказал он. – Сатана… Не ходит мальчишка на моления, а сатана тут как тут. Это речи сатанинские. Надо спасать мальчишку от сатаны…

– Не надо меня спасать, – всхлипывая, произнёс Митька. – А на мельницу я всё равно больше не пойду… Хоть убейте.

Дядя Егор подошёл к Митьке, погладил по голове.

– Не ропщи, брат Митрий, – ласково сказал он. – Всё образуется… Ещё спасибо мне скажешь… Покажи эту книжку… Про икону.

– В портфеле, – буркнул Митька.

Дядя Егор достал из портфеля книгу, сунул под мышку.

– Это библиотечная, – предупредил Митька. – Не заховайте…

– Погляжу, что это за книга… – сказал дядя Егор.

20. ГРЕХ И САТАНА

Всё утро Митька вертелся у зеркала, висевшего над кроватью. Выворачивая глаза, старался взглянуть на шею. Вообще-то он и так, без зеркала, знал, что от чирья осталась одна маленькая болячка.

– Мам, – сказал Митька, – погляди-ка, чирья-то нема.

– Ну и слава богу.

– Теперь можно в школу?

Мать взглянула на дверь, за которой слышались шаги дяди Егора. Митьке это не понравилось. И чего она всё время его боится?

– Ещё находишься в свою школу, – негромко сказала мать. – Отдохни маленько.

– Я и так вторую неделю сижу дома, – заныл Митька. – Мам, пусти!

– Успеется.

– Не пустишь – всё одно убегу. Лучше пусти. А, мам?

Мать не успела ответить: из комнаты вышел дядя Егор.

Борода его и усы были аккуратно расчёсаны, глаза весело перебегали с Митьки на мать. Чувствовалось, что он встал в хорошем настроении.

– Чем нас попотчуешь, сестрица? – ласково спросил он. – Вещий сон мне нынче приснился...

– Я пошёл в школу, – перебил Митька.

Улыбка сползла с губ дяди Егора. В треугольных глазах появилось что-то такое, от чего Митьке стало не по себе.

– Не боишься гнева божьего – ступай! – сказал дядя Егор. – Крепко сидит в тебе, брат Митрий, сатана.

– Скучно ему, Егор Власыч, – робко вступилась мать. – Один-одинёшенек. Слоняется день-деньской из угла в угол. А в школе – однолетки.

– Не думает он о боге, сестрица... Это сатана его наущает.

– Я уж по-всякому пробовала, Егор Власыч, – устало сказала мать. – Упёрся, как бык.

– Сатана это. – Дядя Егор ещё больше помрачнел. – Гнать надо из него сатану...

– Все ребята ходят в школу, а я дома сиди? – угрюмо сказал Митька. – В школу хочу.

Дядя Егор, щупая бороду, взад-вперёд заходил по избе. Сзади к его пиджаку прицепились длинные светлые волосины. Особенно много их было на плечах.

– Гнать надо сатану, – повторил дядя Егор и остановился напротив матери: – Другого выхода нет, сестрица.

Мать опустила руки, лицо её побледнело.

– Вам виднее, брат Егор.

Митька смотрел на них, и тревога закрадывалась в его сердце. Как это гнать сатану? Ишь чего придумали!

– Никакая сатана во мне не сидит, – сказал он. – У меня внутри – полный порядок. – И похлопал себя по животу.

Дядя Егор молча мерил шагами избу. Мать держала в руках тарелку с румяными оладьями. Глаза у неё были красные, то ли от печного жара, то ли от слёз.

– А как... его выгоняют? – на всякий случай спросил Митька. – Опять нужно в речку лезть?

– Хуже, – коротко сказал дядя Егор.

Митька вспомнил, как года два назад доктор гнал у него глистов. Ух, и неприятная штука! То глисты, а сатану гнать, наверное, и того страшнее...

– Нет, говорю, у меня никакого сатаны, – заволновался Митька. – Ничего из меня гнать не надо.

– Моим советам не внемлешь. Со святого радения сбежал. К книгам антихристовым влечение имеешь. Это всё сатанинские штучки. Уж я-то знаю.

– Отдайте «Чудотворную». Она библиотечная.

– Не ропщи.

– Мне попадёт, – сказал Митька. – Лучше отдайте.

– Это сатанинская книжка.

– Нет, – сказал Митька, – библиотечная. У вас все книжки сатанинские, кроме библии и этого... евангелия...

Он весь кипел. Вторую книгу у него хотят зажилить. Добро бы его, а то библиотечную.

– Я тогда все ваши книжки спалю, – заявил Митька. – Вместе с мешком.

– Уймись! – прикрикнула мать.

– И твою библию спалю, – сказал Митька.

Пусть лучше изобьют, а книгу он им не даст.

– Эту книжку мне... Тритон-Харитон принёс... А ему дал дядя Гриша... Не отдадите, – он сам придёт, – припугнул Митька.

Дядя Егор смотрел на Митьку, качал головой и как-то странно улыбался:

– Эх, брат Митрий, и что ты за беспокойный человек! Ну кому твоя книжка нужна? Верующий человек такую пакость и в руках-то держать не захочет.

Он принёс из комнаты книгу и отдал Митьке.

– Отдай её назад этому... Тритону. Богомерзкая книга. И читать-то её противно.

Митька обрадованно затолкал книгу в портфель и направился к двери.

– В школу всё-таки? – спросил дядя Егор.

– Ага, – сказал Митька.

– Не советую, брат Митрий... Ну, придёшь ты в школу, а тебя всё равно оттуда выставят.

– Я же географию выучил. Пускай спрашивают.

Митька надел кепку, всунул босые ноги в стоптанные сандалеты.

– Ты водное крещение принял?

– Заставили...

– Кто же в школе крещёного держать будет? Там пионеры в почёте, а ты – член общины.

– Никто не знает.

– Узнают, – сказал дядя Егор. – Ты – в школу, а я к директору...

Митька растерялся и не нашёл, что ответить. Неужели и вправду теперь все пути в школу отрезаны? Всю жизнь сидеть, как квашня, дома...

– Хозяюшка, – совсем другим тоном сказал дядя Егор. – Не мори, ради Христа, голодом.

Митька уже не первый раз замечал, что квартирант последнее время чересчур уж ласков с матерью. Вот и сейчас, склонив набок голову, пристально наблюдает за ней, а длинные пальцы сучат кончик тощей бороды, будто прядильную нить. Мать ничего не видит. Она шурует ухватом в печи, и на красивых руках её полыхает жаркий отблеск огня.

Так и не пошёл в этот день Митька в школу. Дядя Егор звал рыбачить – тоже не пошёл. До самых сумерек, как прикованный, просидел у окна. Сосчитал, что за час со старой липы слетело сто одиннадцать листьев, а над Калинкой пролетело восемь уток и один чирок. Немного Митьку развеселили сороки. Они летели куда-то по своим делам, но, увидев в лопухах у дороги блестящую консервную банку, сразу приземлились. И тут начался сорочий базар! Долго ссорились они у этой банки, сварливо трещали, злобно долбили друг дружку чёрными клювами. Победительницей оказалась хромая сорока. Она разогнала всех, а банку поднять в воздух так и не смогла. Зря старалась.

Дядя Егор принёс на прутике штук пять плотвиц и три окуня. Мать изжарила рыбу, поставила самовар.

– Иди за стол, – позвала она.

Митька не пошёл.

21. ДВА ЛИЦА

В избе было тихо, как в погребе. Дядя Егор, тётка Лиза и мать сидели за столом и молча пили чай. Митька, грудью навалившись на подоконник, дочитывал «Судьбу барабанщика». Дядя Егор и тётка Лиза, прихлёбывая с блюдец, строго и выжидающе смотрели на мать. А она, низко склонив голову, дула на кипяток. Чёрные ресницы её были опущены.

– Завтра же сама сходи, сестрица, – сказал дядя Егор.

– Так-то лучше будет и для него, сестрица, – пропищала тётка Лиза. – И богу угодно.

Ресницы матери дрогнули и ещё ниже опустились. Блюдце закачалось в её руке.

– Схожу, – чуть слышно произнесла она. – А что он дома-то будет делать?

– Уж это не твоя забота, – сказал дядя Егор.

– Бог о нём позаботится, – пропищала Головастик. – И мы...

Митька понимал, что говорят о нём, но никак не мог от книги оторваться. А потом он и так догадывался, о чём речь. Всё о нём и о бесе, который в Митьке сидит...

В сенях затопали тяжёлые шаги, раздался громкий стук. Митька встрепенулся: это не богомол! Дядя Егор поспешно встал из-за стола и с блюдцем в руках ушёл в свою комнату. В дверях показалась огромная фигура председателя сельсовета. Мать поднялась навстречу.

– Здравствуй, Марфа, – сказал дядя Гриша и провёл рукой по усам. – Пускать не хочешь?

– Мне что – входите, – поджала губы мать, – изба большая.

Харитонов перешагнул через порог, и, хотя мать сказала, что изба большая, – сразу стало тесно. Потолок и тот вроде ниже стал. У стола, нахохлившись, будто чёрная курица, сидела тётка Лиза. На маленьком личике её сквозило беспокойство. Мышиные острые глазки то посмотрят на мать, то на председателя сельсовета. Она громко прихлёбывала чай и закусывала булкой.

– Хлеб-соль, – сказал дядя Гриша. – Как это говорится-то? Попы за книжки, а миряне за пышки.

– Не хлебом живы, молитвою, – заметила тётка Лиза.

– Слышал я тоже одну молитву, – усмехнулся Харитонов. – Господи, прости, в чужую избу пусти, помоги нагрести и вынести. Не твоя ли это молитва?

– Тьфу-тьфу! – яростно заплевалась тётка Лиза. – Как язык-то у тебя повернулся?

– Всё гадаешь-предсказываешь? – насмешливо спросил её Харитонов. – Поколдуй мне!

– Какая же я колдунья, прости тя господь, Григорий Ляксандрыч, – сказала тётка Лиза. – Уж когда карты в печи спалила. И вспоминать-то об этом грешно... Заглянула на часок к сестрице Марфуше – чайком побаловаться.

– Чаёк – дело хорошее. – Дядя Гриша придвинул табуретку к столу и сел. – Если хозяйка угостит, – и я не откажусь. Попьём чайку, потолкуем о жизни... Ходят слухи, что ты не только чайком балуешься... Самогон гонишь?

– Самовар остыл, – сказала мать. –Не ждали в гости-то,

– Я в момент разогрею! – сорвался с места Митька. – Мам, спички где?

– Где им быть? На шестке.

Митька с грохотом сбросил крышку с жаровни и стал заталкивать в горячую самоварную трубу угли.

Тётка Лиза поднялась из-за стола, потуже завязала на круглой голове чёрный платок.

– Времечко-то так и летит! – сказала она. – Дай бог тебе здоровья, сестрица... Побреду потихоньку.

– Посиди, сестрица, – стала уговаривать мать, – может, ещё чашечку выпьешь, с медком?

– Мам, налей дяде Грише с медком, – ввернул Митька.

– Куда спешить? Посидим, поговорим о боге... – сказал дядя Гриша и подмигнул Митьке. – Какому богу сейчас молитесь? Христу или Иегове?

– Покудова, сестрица, – заторопилась к порогу тётка Лиза. Она неслышно притворила за собой дверь, но через секунду снова просунула в щель своё остренькое личико. – Напрасно меня обижаешь, Григорий Ляксандрыч, – сказала она. – Давно картишки-то изничтожила... И самогон не варю. Не омманываю. Убей бог – не омманываю.

– А я думал, тебе вера не мешает грешить... Дескать, богу – богово, а кесарю – кесарево.

Тётка Лиза ушла, а Харитонов не мог унять смех.

– Чует кошка, чьё мясо съела... Богу молится, а худых дел не сторонится.

Когда самовар зафырчал, задребезжал трубой, разразился паром, дядя Гриша одним махом поставил его на стол. Мать, не глядя на гостя, заварила чай, придвинула сахарницу, достала из буфета большую белую кружку с нарисованным на ней коричневым домиком.

– Покрепче? – спросила мать, наливая чай.

– Чай не водка, градусы не считают... Ты какой уважаешь, Митя?

– Крепкий.

– Заваривай в таком разе круче, – сказал Харитонов, улыбаясь Митьке.

Дядя Гриша и мать сидели за столом, пили чай. Молчали. Их тени – одна поменьше, а другая огромная, усатая – сонно двигались по стене, озарённой неровным светом керосиновой лампы.

– А где ваш постоялец? – спросил дядя Гриша.

– Где ему быть? У себя, спит, наверное.

– Неплохо живут... божьи людишки, – засмеялся председатель. – Днём рыбку ловит, чуть стемнело – на боковую.

– Да он не спит, – подал голос Митька.

– Ложись-ка сам спать!

– Ещё высплюсь, – сказал Митька. – У меня времени полно...

– Школу совсем забросил? – спросил дядя Гриша.

– Больной он, – сказала мать. – Чирей.

Митька сорвался с места, подбежал к дяде Грише.

– Ну, где чирей? – Он похлопал себя по шее, завертел головой. – Нету никакого чирья.

– Чего же дома околачиваешься?

Митька, взглянув на мать, отошёл в сторону.

Председатель сельсовета поставил на стол недопитую кружку, тяжёлым взглядом посмотрел на мать. Колосистые, пшеничного цвета брови сошлись.

– Ты на меня, Григорий, не гляди волком, – сказала мать. – Говори, – зачем пришёл?

– Почему до сих пор твой жилец не прописался?

– Я в его дела не касаюсь.

– И паспорт не видела?

– Зачем мне? Я не милиция.

– А вдруг разбойника пригрела?

– Митя, спать! – сказала мать. – Живо раздевайся!

Тут отворилась дверь, и дядя Егор, приглаживая вздрагивающей ладонью гладкие лоснящиеся волосы, подошёл к столу.

– Мир вам, – кивнул он председателю.

Митька с тревогой следил за лицом дяди Гриши. Сначала оно побледнело, потом стало густо наливаться кровью. На виске набухли две синие жилы.

– Пестрецов? – выдохнул он. – Жив, сволочь?

Упираясь кулаками в стол, он стал медленно подниматься. Глухо стукнула табуретка – дядя Гриша зацепил её ногой. Стало тихо. Даже самовар, словно чего-то испугавшись, перестал выбрасывать пар в потолок.

Мать стояла у печки, сцепив руки на животе. Квартирант, серый, словно его только что золой присыпали, пятился к двери. Руки его суетливо расстегнули пиджак, зашарили в карманах.

– Я кровью искупил, – скороговоркой заговорил он. – Двенадцать лет отсидел... Отработал! Потом и кровью! Вот тут... – Он никак не мог достать из кармана документы. – Вот.. всё написано... Освободили.

Харитонов выпрямился во весь богатырский рост. Он перешагнул через табуретку и остановился перед квартирантом. Митька, чувствуя, как под рукой суетится сердце, широко раскрыл глаза.

Харитонов не ударил. Отвернувшись от Егора, он с трудом согнул прямую спину и поднял с пола табуретку. Подержал в руках, осторожно поставил и сел на неё. Разглядывая свои руки, глухо спросил:

– Зачем к нам заявился?

– Трудом искупил, – бормотал квартирант. – Простили. Советская власть простила. – Он наконец достал бумаги, положил на стол и пальцем осторожненько пододвинул председателю.

Два раза рука Харитонова сжималась в кулак, прежде чем он взял документы. Прочитал, отодвинул их от себя, сказал:

– Для кого ты, может, и искупил вину, а я буду век помнить. И те, кто в братской могиле захоронены, – не забудут.

Голос у Харитонова стал хриплым. Слова, внешне спокойные, согнули квартиранта в дугу.

– Я искупил... – стучал он себя в грудь. Борода его тряслась, глаза мигали.

– Земля не жжёт тебе пятки? – спросил Харитонов, поднимаясь.

Пестрецов отскочил к своей двери, прислонился к ней спиной.

– Вы ответите, – шёпотом сказал он.

Харитонов нахлобучил на свою большую голову зелёную фуражку, шагнул к порогу. Половицы под ним застонали.

– Знаешь, кого ты приютила, Марфа? – глянул на мать дядя Гриша. – Не разбойника. Хуже. Бывшего полицая, из соседней деревни. Твой муж, Костя, не дал его тогда пустить в расход... По закону, сказал, судить будем... И вот вернулся... по закону.

– Ошибся я, – подал голос квартирант. – Получил срок. Отработал на Колыме. С прошлым раз и навсегда…

– При немцах в открытую предавал души, – сказал Харитонов. – А теперь... – Он кивнул на Митьку. – Потихоньку травишь?

– Я никого насильно к богу не тащу.

– Уходи из села, – сказал Харитонов.

– Я ведь здешний... Родина...

– Родина... Слово это не моги говорить! Даже кошка не возвращается туда, где напакостила. Уходи, Пестрецов. – Харитонов сглотнул слюну и почти шёпотом выдохнул: – Не уйдёшь – быть беде! – Круто повернулся, рывком распахнул дверь и вышел,

– Я ишачил на рудниках! – тонко крикнул квартирант в широкую спину председателя сельсовета. – Искупил!

Дверь давно захлопнулась, а он ещё долго что-то бессвязно выкрикивал, потрясая бумагами. Листки падали на пол; он наступал на них и всё ещё что-то говорил и говорил.

Мать и Митька стояли рядом и молча смотрели на него

22. СВОБОДА

Митька проснулся внезапно, будто кто-то саданул его кулаком в бок. Отдышался, открыл глаза и увидел на потолке длинную бледную дорожку. По дорожке бесшумно двигались какие-то тени. «Луна глядит в окно, – догадался Митька. – А это тополь в огороде шевелит ветками». Он прислушался: ветер за окном теребил дранку на крыше, поскрипывали деревья. Под застрехой завозились голуби, раздался писк – и всё умолкло.

Митька закрыл глаза и вдруг услышал:

– Сестрица! С кем греха не бывает? Запугали немцы; чем идти под пулю – надел ихнюю форму. Заставили.

– Идите в свою комнату, – сдавленно отвечала мать.

– Меня бог простил... Замолил грех.

– Сына разбудите.

– А что мне сделает Харитонов? У меня все бумаги в порядке. Отбыл срок. И точка. Не имеет права.

Митьку стал трясти озноб. Он тихонько повернулся на другой бок: на пороге сидел дядя Егор. Мать лежала на кровати. Её лицо жёлтым пятном выделялось на подушке. Квартирант зашевелился, рука его что-то поднесла ко рту. Послышалось бульканье. И чуть погодя:

– Сестрица, так как? А, сестрица?

– Уходите, ради Христа.

Снова долгое прерывистое бульканье, минута молчания и нетвёрдый голос квартиранта:

– Плевал я на Харитонова... Надо было и его тогда… На первой берёзе.

– Замолчите, – сказала мать. – Вы пьяны.

– Сволочь он. Хотел расстрелять меня, да не вышло... Руки коротки. Не боюсь я его. Не имеет права. Где захочу, там и буду жить. Я голова общины. Непри… косновенная личность. А то, что у немцев был, – это давно. Забыто и похоронено.

Квартирант, хватаясь за дверь, поднялся с порога:

– Люба ты мне...

Будто пружина подкинула Митьку на лавке. Он свалился на пол, опрокинув ведро с картошкой, вскочил на ноги и налетел на квартиранта.

– Уходи от нас! –  заорал Митька, цепляясь за его рубаху. – Полицай!

Мать села на кровати, свесив ноги.

– Сынок, что с тобой? Он уйдёт.

Квартирант поймал Митьку за ухо, больно крутнул и, приблизив своё бородатое лицо, сказал:

– Брысь, гадёныш!

От него несло водкой и чесноком. Борода лезла Митьке в глаза, а пальцы всё ещё крутили ухо.

– Отпустите ребёнка! – поднялась с кровати мать.

– А ну вас к дьяволу! – сказал квартирант и, нагнувшись, стал шарить по полу. Поднял бутылку и, пошатываясь, ушёл в свою комнату.

– Мам, уйдём отсюда, – всхлипнул Митька. – К Харитоновым. Дядя Гриша звал...

Ухо горело, будто его солью натёрли.

– Из своей избы? – сказала мать.

– А он? – кивнул Митька на дверь.

Мать сходила к печке за кочергой и подпёрла дверь.

– Ложись со мной, – сказала она, отодвигаясь к стенке.

Митька долго не мог заснуть. Вертелся, кашлял и вздрагивал от каждого шороха. Дунет ветер за окном, а ему кажется, что это за дверью шевелятся; царапнет ветка по стеклу – мерещится, будто Пестрецов на коленках к кровати подбирается. Ворочался-ворочался Митька на постели, а потом встал, подошёл к двери и потрогал кочергу – крепко ли держит?

И заснул он, обхватив мать за шею рукой.

Часов в пять утра на той стороне реки остановился грузовик с прицепом и долго сигналил. Мать вскочила с постели, на ходу позавтракала и уехала с шофёром на ближнюю лесную делянку.

– Скоро вернусь, – сказала мать. – Подожди меня.

Уехала она и даже забыла кочергу от двери убрать.

Митька был бы не прочь ещё поспать, но какой тут сон, если того и гляди квартирант застучит... Нажмёт на дверь – кочерга сразу отскочит. Митька быстро оделся, прямо из глиняного жбана попил топлёного молока, съел кусок хлеба. В селе нечего делать так рано, но и дома ему ни минуты оставаться не хотелось. Давно не ходил он за грибами. Побаивался раньше, а тут надел на босые ноги старые сандалеты, взял под лавкой корзинку и выбежал из дома. И только у реки вспомнил, что надо кочергу убрать. Проснётся квартирант, а дверь заперта. Митька через огород подобрался к окну, привстал на цыпочки, заглянул: Пестрецов спал. Полосатое одеяло валялось на полу, одна рука свешивалась вниз, другая – держалась за бороду. Рот был широко открыт, будто жилец во сне собрался кого-то укусить.

Митька тихонько возвратился в избу, высвободил кочергу и – бегом за дверь.

По правде говоря, ему не хотелось за грибами идти. И всё-таки лучше лес, чем встреча с Пестрецовым.

Он знал одно грибное место. Это сразу за речкой. Туда никто не ходил за грибами. Близко у дороги и вроде место не грибное.

Сразу за корявой сосной Митька нашёл белый гриб. Огромный, облепленный листьями и жёлтыми иголками, стоял он во мху. Почему его с дороги не заметили? Митька вгорячах рванул его из земли, и... гриб расползся в руках, как студень. На нём живого места не было: черви источили вдоль и поперёк...

Домой Митька вернулся в половине восьмого, когда, по его расчёту, должна была приехать мать. В избу сразу не пошёл. Укрывшись за кустами, осмотрелся: на крыльце стояли резиновые сапоги. Значит, мать дома! А у мельницы маячила знакомая фигура с удочкой. Всё в порядке – путь свободен.

Мать у печки чистила картошку. Коричневая шелуха змеёй выползала из-под её ножа и, сворачиваясь в кольца, шлёпалась в ведро. Увидев на пороге Митьку с корзинкой, мать ещё ниже склонилась над картошкой.

– Пришёл? – спросила она.

– Грибов наломал, – сказал Митька. – Белых. Их много за просекой.

Помолчали. Очищенные картофелины одна за другой с громким бульканьем падали в чугун.

Чугун уже полный, а мать всё чистит. Одна картофелина покатилась по полу. Мать бросила мокрый нож на лавку.

– Сказала я ему – пусть уходит, – проговорила мать.

– А он?

– Уйдёт.

Митька стоял на пороге и коленкой подталкивал корзинку с грибами. Он чувствовал, что мать что-то не договаривает, что-то скрывает от него.

– Когда уйдёт? – спросил он.

– Не говорил когда.

– Пускай сегодня уходит, – сказал Митька.

– Человек ведь – не скотина... На улицу не выгонишь.

– Он партизан выдавал... Пускай уходит.

– Не простой он, сынок, главный у нас...

– Полицай он.

– Когда это было? А теперь богу служит.

Митька поставил корзинку на пол, подошёл к матери.

– Погляди, как он мне ухо разукрасил... Драться, говорит, грех, а сам?

– Он же выпивши был.

– Полицай он – вот кто, – со злостью сказал Митька и нахмурился. – Книжки читать не даёт, дерётся.

Мать взяла из чугуна картофелину и стала вертеть в руках.

– И в школу не пускает, – добавил Митька.

Мать молчала.

– Пускай сегодня уходит.

– Он слуга господа бога, сынок, – сказала мать.

– Полицай он – вот кто!

Митька взял с подоконника портфель. Он раскрылся. Мальчик стукнул кулаком по замку.

– Пошёл я... В школу.

Мать подобрала с полу картофелину, заглянула в корзинку.

– Грибов-то сколько!

– И библию свою пускай забирает, – сказал Митька. – Враньё там сплошное.

– Погоди, я на стол соберу, – попыталась удержать его мать.

Митька отступил к порогу и сказал:

– Мам, у него есть какая-то Маруся... Вот пускай к ней и уходит. – И выскочил за дверь.

Он словно на крыльях перелетел через мост, нырнул в рощу. Тропинка весело бежала навстречу, ветер свистел в ушах. В школу! Пускай теперь кто-нибудь попробует удержать его. Всё, дядя Егор, кончилась твоя власть... И никакого сатану теперь Митька не позволит из себя гнать. Ишь чего придумали! Митька вдруг решил, что Пестрецов сам похож на сатану или на козла. Вот только бы ещё рога. Вылитый козёл!

23. РЯДОМ ДРУГ

– Эй, Лесник, – на уроке ботаники тихонько сказал Тритон-Харитон, – что я знаю – ахнешь!

– Ничего ты не знаешь, – подковырнул приятеля Митька. – Тебе только что двойку поставили...

– Подумаешь, лютики... А ты знаешь, где у них рыльце? – Стёпка тряхнул светлыми лохмами. – То-то... Исправлю! Мне батя утром такое сказал... Район разрешил нам строить гидроэлектростанцию. Теперь у всех будет электричество, а не только в школе и больнице.

– Загнул!

– Уже эти... фонды отпустили.

Митька не знал, что такое фонды, но это непонятное слово сразу заставило поверить.

– На Калинке? – спросил Митька.

– Понятно, – сказал Стёпка. – Батя говорил, что у вас тоже будет свет. На всех улицах фонари зажгут, как в городе.

Митька вдруг вспомнил: «И сказал Бог: да будет свет. И стал свет...» Враньё все это, оказывается! Вот построят электростанцию, тогда действительно будет свет. И без бога обойдутся. Включат рубильник – и будет свет.

– А ты точно знаешь, что их отпустили? – спросил Митька.

– Что?

– Ну, фонды.

– Отпустили, – сказал Стёпка.

Митька немного помолчал и снова спросил:

– А вдруг их не хватит?

– Чего?

– Ну, фондов.

– Вот человек! – рассердился Стёпка. – Говорят, хватит. .. На каждом столбе лампочку повесят.

Стёпка тоже не знал, что такое фонды, и боялся, что Митька спросит.

– Стёп, а ты попроси батю, чтобы повесили хоть две лампочки в лесу! Всё равно ведь провод будут через рощу тянуть.

– Это можно, – согласился Тритон-Харитон. – Знаешь что? Давай помолчим: учительница на нас смотрит.

После звонка Митька стал не спеша собирать свои книжки и тетрадки. Класс опустел, а он всё ещё сидел за партой.

– Ну, чего ты копаешься? – заглянул в дверь Тритон- Харитон. – Пошли!

Митька заглянул в портфель: до сих пор пахнет свечками! Куда идти? Домой? С полицаем в одной избе он жить не будет. И на мельницу больше – ни шагу. Мало того, что окрестили, так ещё надумали какую-то сатану гнать. Нашли дурака!

На спортплощадке Митьку поджидал Огурец. Он стоял у шведской стенки и насмешливо улыбался. На голове у него красовалась новенькая в красную шашечку тюбетейка.

– Эй, Богомол, скажи, Земля круглая иль нет? – крикнул Огурец и захихикал.

Стёпка незаметно подтолкнул Митьку и, насвистывая, пошёл вперёд. Он даже не глядел в Петькину сторону, а тот состроил противную рожу и снова крикнул:

– Богомол, вертится Земля иль нет?

Стёпка изловчился и поймал Петьку за локоть.

– Сейчас, Огурец, узнаешь, какая Земля... круглая или нет, – торжествовал Тритон-Харитон. – Лесник, иди, бить будем.

Митька подошёл к Петьке, лениво размахнулся… и опустил руку.

– Бей! – подзадорил Стёпка.

– Неохота, – сказал Митька. – Заплачет.

Огурец, приготовившийся было зареветь, приободрился.

– Прими грабли, – сказал он Стёпке и попытался выдернуть руку.

– Ябедничал? – спросил Тритон-Харитон. – Получай!

И хлёстко шлёпнул ладонью Огурца по щеке.

– Дразнился?

И вторая звонкая пощёчина разнеслась по двору, вспугнув с забора стайку воробьёв.

Новенькая тюбетейка слетела с Петькиной головы, длинное лицо сморщилось, губы задрожали.

– Хва-а-тит... Тритонище!

– Ну что, Земля вертится? – спросил Стёпка, награждая Огурца подзатыльником.

Петька заревел.

– А теперь иди жалуйся! – Стёпка повернул Огурца спиной и напоследок дал ему хорошего пинка.

– Плачет? – спросил Митька, который уже успел отойти на порядочное расстояние.

– Не будет капать, – сказал Тритон-Харитон.

– И Землю зачем-то приплёл?

– Дурак он, – сказал Стёпка. – Дурак в тюбетейке.

– А если опять наябедничает?

– Пускай...

Даже расправа с Огурцом не подняла Митькино настроение. Петька поплачет, позлится – и домой придёт. А куда ему, Митьке, деться?

– Хорошо, бы в футбол сыграть, – сказал Митька,

– Камера спустила... Дырка.

– Заклеим...

– Клею нет... А потом, трава мокрая. Кончился сезон. Теперь до весны.

У магазина остановились. Дед Андрон был на месте. Видно, с утра сидит тут. Он перешёл на зимнюю форму: закутался в красный длинный тулуп, а сверху прикрылся своей любимой фуражкой с отломанным козырьком. Из тулупа торчали борода, усы да толстый красный нос.

– Дедушка, скоро всем электричество проведут, – сообщил Митька. – И тебе над головой лампочку повесят... Чтобы воров было видно.

– Дай бог, – сказал дед.

– А бога-то, оказывается, нет, – сказал Митька. – Бога древние люди выдумали... Это когда они совсем как обезьяны были.

– Обезьяны выдумали? – толком не расслышав, переспросил дед. – Обезьяна тоже божья тварь.

– Чего это ты, дед, в тулуп завернулся? Озяб? – спросил Стёпка.

– Кровь не греет, – сказал сторож. – Моё дело табак.

Дед Андрон сегодня был опять не в духе. Фуражка прямо сидела на его голове. Он глядел мимо ребят и о чём-то думал.

– Дедушка, а филин – божья тварь? – спросил Митька.

– Ну зачем чёрт принёс его сюда? – сердито взглянул сторож на Митьку. – И жил бы на Колыме.

Митька со Стёпкой переглянулись.

– Кого чёрт принёс? – спросил Митька.

– Ишь придумал... Борода! Мне сразу его обличье показалось знакомым. Рыбачок!

Митька, наконец, сообразил, о ком речь.

– Деда, он у немцев полицаем был. Да?

– Внучонка с невесткой отправил в неметчину, – сказал сторож. – Сгинули. А он жив-живёхонек. Рыбку, язви его в душу, удит.

– Мамка сказала, чтоб он уходил от нас... Полицай он.

– Внучонок-то мой сейчас уж школу бы кончил... Там, в Германии, пропал... А он, гляди-ко, пришёл и рыбку удит.

– Пойдём, Мить, – потянул приятеля за рукав Стёпка. – Переживает дед...

Андрон ещё глубже забрался в свой тулуп. Глаза его были красными и часто моргали.

До рощи дошли молча. На лужайке вокруг кола бродила коза. Митька чувствовал, что Тритон-Харитон что-то хочет сказать, но не решается.

Странный какой-то сегодня Стёпка! В школе Митька несколько раз ловил на себе его пристальный взгляд. И сейчас идёт, всё время сбоку поглядывает на Митьку, как будто год не виделись. Митька спросил:

– Нос у меня в чернилах, что ли?

– Нос в порядке, – сказал Стёпка.

– Ну чего ты на меня всё время глаза таращишь?

– Куда хочу – туда и гляжу.

– Смотри лучше на небо, а на меня не надо, – сказал Митька. – Не люблю.

Стёпка посмотрел на небо, вздохнул и вдруг спросил:

– Хочешь быть моим братом?

– Братом? – изумился Митька. – Как это?

– Ну так... – сказал Стёпка. – Будешь жить у нас и всё такое... Не надоело тебе такую даль в школу ходить?

– А мамка?

– Мамка, – повторил Стёпка. – У ней бог.

Митька на лету поймал падающий с берёзы лист, рассеянно положил его в рот и стал жевать. Даже не заметил, что горько. В лесу тихо. Деревья стоят молча. Не шевелятся и не шумят. На редких листьях блестят дождевые капли. Пахнет муравьиной кислотой. Не слышно и филина. Днём филин спит. А как только стемнеет, – выберется из своего дупла и давай людей и птиц пугать. И почему у него такой голос противный? Не то плачет, не то смеётся – не поймёшь!

– Так как, Мить?

Хороший парень Тритон-Харитон. Такого брата одно удовольствие иметь. И дядя Гриша, помнится, звал. Будете, говорил, со Стёпкой спать.

– А ты где спишь? – спросил Митька.

– Что? – удивился Стёпка и расплылся в улыбке: – На кровати... Она ужас какая широкая, Мить! Втроём можно спать – не вывалишься.

24. ПО РЕКЕ ЩЕПКИ ПЛЫВУТ

Толстая вековая сосна вздрогнула, пошатнулась и, рассекая колючими ветвями воздух, со свистящим обвальным шумом грохнулась на берег. Гулкое лесное эхо обрадованно ахнуло и пошло гулять вдоль берегов Калинки.

На розовом срезе крупными каплями выступила янтарная смола. Любопытная лесная муха опустилась на пень, жадно сунула свой хобот в смолу и увязла.

Плотники, оседлав шершавый красный ствол, весело затюкали топорами. Смолистые сучья с треском падали в росистую траву. Ствол дрожал, звенел. Тягучие прозрачные нити тянулись от него к земле.

– Плачет сосна, – сказал Митька.

– Их тут много навалят, – усмехнулся Стёпка.

– Как ты думаешь, – спросил Митька. – Когда построят гидростанцию, рыба уйдёт?

– Рыба шум не любит.

– Какие у плотины окуни водились!

– В омуте?

– Ага, – сказал Митька.

Они стояли на берегу, и ветер трепал их волосы. Из лесу доносились визгливый звон пилы, дробное постукивание топоров, голоса рабочих.

Из Митькиного дома вышел невысокий бородатый человек с тугим зелёным вещевым мешком в руках. Брюки его были заправлены в новые сапоги, на голове новая коричневая шляпа с чёрной лентой. Скользнув холодным равнодушным взглядом по лицам ребят, он стал смотреть на плотников. Упала ещё одна сосна. Когда вдали заглохло эхо, человек вскинул мешок на плечо и поднялся на мостик. Здесь он снова остановился. Перегнувшись через берёзовые перила, посмотрел на мельницу.

– Никак богу молиться хочет?

– Отмолился, – сказал Митька.

Пестрецов сплюнул в воду и зашагал по тропинке. Мокрые кусты захлестали по голенищам.

– Крикни ему чего-нибудь, – подтолкнул приятеля Стёпка.

– Полицай, – сказал Митька, не отрывая взгляда от покачивающейся спины бывшего квартиранта.

– Хочешь я его камнем?

– Далеко...

Коричневая шляпа нырнула в кусты и снова появилась на фоне берёзовых стволов. Сейчас Пестрецов свернёт вправо и навсегда исчезнет из Митькиных глаз.

Пестрецов повернул вправо и исчез.

Митька устало опустился на прибрежную траву.

– Ушёл, – сказал он. И в первый раз с тех пор, как познакомился с «рыбаком-чудаком», весело улыбнулся.

– Надо бы его камнем, – вздохнул Тритон-Харитон.

Улыбка исчезла с Митькиных губ. Он вытащил из кармана ножик и показал приятелю.

– Забыл...

– Не догонишь, – сказал Стёпка.

Митька подбросил на ладони нож, зажал в кулак. Вытянув вперёд руку, медленно разжал пальцы; нож скользнул в воду и, блеснув в зелёных водорослях серебряной рыбкой, проворно ушёл на глубокое илистое дно.

– Был нож – и нет ножа, – сказал Митька.

Мимо них к запруде плыли белые сосновые щепки.

Content

Вильям Федорович Козлов
НА СТАРОЙ МЕЛЬНИЦЕ

1. ОМУТ

2. ДЕД АНДРОН

3. У СТРАХА ГЛАЗА ВЕЛИКИ

6. КТО СОТВОРИЛ ЗЕМЛЮ?

7. ЧЁРТОВА СВАДЬБА

8. ОДИНОЧЕСТВО

9. НА КРЮЧКЕ

10. ПАРТИЗАНСКАЯ ЗЕМЛЯНКА

11. КВАРТИРАНТ

12. КРЕЩЕНИЕ.

13. ЗАМОК НА ДВЕРЯХ

17. ДЯДЯ ГРИША СЕРДИТСЯ

18. СЮРПРИЗ

19. БУТЫЛКА ПОД СТОГОМ

20. ГРЕХ И САТАНА

21. ДВА ЛИЦА

22. СВОБОДА

23. РЯДОМ ДРУГ

24. ПО РЕКЕ ЩЕПКИ ПЛЫВУТ