Татьяна Алюшина

Девочка моя, или Одна кровь на двоих

День не задался с самого утра.

Дмитрий Федорович Победный любил неспешно со вкусом попить утренний, свежесваренный, обжигающий кофе, который бесподобно готовила его домработница Ольга Степановна. Впрочем, она все готовила бесподобно, очень талантлива была по части домашнего хозяйства, за что он ее и ценил.

Отхлебнув первый священный утренний глоток, прочувствовав его вкус и аромат, Дмитрий Федорович неловко поставил чашку, и она, тихонько дзинькнув о блюдце, издала звук, похожий на маленький взрывчик, раскололась ровно пополам, освобождая из ограниченного чашечного пространства горячую жижу и антрацитовые развалы черной гущи. Радуясь освобождению, кофейная жидкость отсалютовала, обдав светлые брюки и рубашку Победного черными брызгами.

Пришлось переодеваться под расстроенные восклицания Ольги Степановны и по второму заходу начинать завтрак.

Фарфоровый чашечный взрывчик стал выстрелом стартового пистолета, открывающим забег цепляющейся друг за друга череды неприятностей этого дня.

Часа через полтора после его приезда на работу, предсмертно зашипев, сдох кондиционер в кабинете, и комната стала стремительно нагреваться, словно в нее засунули гигантский кипятильник.

Дмитрию Федоровичу, единоличному хозяину и главе огромного концерна, находясь в помещении со стеклянной стеной, открывающей сказочной красоты вид на стольный град Москву в южном направлении с заоблачного этажа помпезно-выпендрежного современного здания, представилась уникальная возможность почувствовать себя запекаемой рыбой.

Не помогали ни плотно закрытые жалюзи, ни мгновенно принесенные, неизвестно где раздобытые Галиной Матвеевной вентиляторы. Персона такого уровня, тщательно охраняемая офисными, домашними, ресторанными, авиалайнерными и автомобильными кондиционерами от выкрутасов природы и чудес ожидаемого глобального потепления, с удивлением обнаружила невесть откуда занесенную и рухнувшую в эти первые дни июня на многострадальную Москву небывалую жару.

Дмитрий Федорович терпел, варился, зверел понемногу, подумывая, а не взять ли необходимые документы и не перебраться ли в кабинет кого-нибудь из замов, шуганув его из личного рая комфортной температуры, или уехать уже, на фиг, домой и там спокойно поработать, но непрекращающиеся звонки, запланированная ранее встреча и селекторное совещание с портовиками не выпускали его из постепенно закипающей кастрюли кабинета, где он плескался обеденной щукой.

– Галя!!! – заорал он во все горло, проигнорировав селектор, попутно отводя душу криком.

– Я здесь! – влетела Галина Матвеевна, его неизменный боевой секретарь, интересная, соответствующая во всех отношениях секретарю такого уровня женщина, возраста, визуально определяющегося в районе тридцати лет.

Тридцать годов быть ей ну никак не могло по причине простой и понятной: работала она у господина Победного последние, дай бог памяти, лет десять, когда у него появился первый приличный офис, и было Галочке в ту пору хорошо за этот нейтральный женский возраст.

– Где мои рубашки, я не понял?! – громыхало грозное начальство, сваренное до полуготовности, обозревая глубины пустого рабочего гардероба.

Громыхал он, правда, ни в коем случае не на Галочку, а исключительно от расстройства нервов, ее он уважал и все поражался в первые годы их совместной работы, как смог отхватить себе такое секретарское счастье.

Галина Матвеевна, в свою очередь, начальство зорко охраняла, уважала до благоговения и обожала до трепета, что могла себе позволить делать открыто, иногда слегка перебарщивая в своей заботе. В прошлом она единолично справлялась со всеми текущими проблемами, терпя трудный требовательный характер начальника, работу в постоянном авральном режиме, но теперь уже несколько лет заведовала секретариатом господина Победного, строго гоняя в хвост и гриву молодых девулек.

– Дмитрий Федорович! – покаянно сцепив ладошки в замок, чуть не плача, повинилась Галина Матвеевна. – Я рубашки и костюмы вчера в химчистку отправила! Надо было освежить!

– Очень вовремя! Подгадала! – проворчал Дмитрий и с силой захлопнул дверцы пустующего гардероба.

– Да кто ж знал!!! – разволновалась до накатывающей слезы Галочка.

Никто не знал! И предположить не мог, что в офисе такого уровня и такой стоимости может сломаться кондиционер, да еще в кабинете самого начальника! Это было так же невозможно, как братски-семейная любовь между Палестиной и Израилем.

– Дмитрий Федорович, ремонтники ждут, вы поедете на обед, я их и запущу!

– У меня через сорок минут встреча. Зашли кого-нибудь из девиц, пусть мне рубашку купят!

Всех остальных секретарш, работающих на него под руководством Галочки, он иначе как «девицы» не называл. И все их непомерные старания показать начальнику ноги, попки, груди, зазывное стреляние глазками не замечал и порой гнал к чертовой матери, если данные демонстрации становились слишком откровенными.

Конечно, у него была серьезная, слаженная команда сотрудников, профессионалов высочайшего уровня, которые успешно ворочают его состоянием и делами фирмы и без непосредственного присутствия хозяина, но всегда есть дела, которые может решить только он. И именно сегодня, по не отмененному никем закону подлости, таких дел и важных встреч у Победного было невпроворот.

Нет, ну надо же?! А? Чашки раскалываются сами собой, кондиционеры ломаются, рубашки пропадают, а небывалая жара берет измором!

К концу дня, когда плюхнулся на заднее сиденье машины, Победный чувствовал себя потным, грязным и измотанным до осатанения.

– Домой, Гриша.

Водитель, зыркнув глазом в зеркальце на начальство, посочувствовал:

– Устали, Дмитрий Федорович? Сейчас домчим!

– Не надо домчим, давай доедем, – зная неистребимую тягу к лихачеству своего водителя, возразил Дмитрий.

Ему жгуче хотелось в душ – сначала очень горячий, чтобы содрать с кожи усталость, пот, раздражение, трудность переговоров, естественно, закончившихся его победой, а чем же еще? Потом очень холодный – взбодриться. Дернуть немного коньяку и выкурить хорошую сигарету, он не курил, бросил лет пять назад, но в такие моменты, как сегодня, самое оно!

И все! Хватит на сегодня – все!

«Ну, ну!» – хмыкнула судьбинушка.

Затейливые засады этого дня не закончились.

Хлопнув входной дверью, он бросил портфель, принялся стягивать туфли, в раздражении сильно упираясь носком в задник, отчего они плохо снимались. Дмитрий чертыхнулся, с силой сбросил сначала с одной, а затем и с другой ступни застрявшую обувь, словно именно она была виновата во всех нынешних неприятностях, швырнул не глядя прямо на пол пиджак. И, стремительно шагая в направлении душа, как гадость какую-то, срывал с себя галстук, рубашку, торопясь немедленно снять всю одежду – так нажарился!

– Привет! – перехватила его в коридоре жена, выйдя из гостиной. – Что это с тобой?

– Я в душ! – оповестил Дмитрий, оттесняя Ирину, вставшую на пути к вожделенному водному очищению.

– Я тебя жду. Мне надо с тобой поговорить, – сдвинулась, пропуская его, но продолжала настаивать жена.

– После душа! – пообещал Дмитрий, не замедляя целенаправленного движения.

Она действительно его ждала. Одетая, как для выхода в свет: в легком шелковом брючном костюме, каблучки недостижимой высоты, «боевой» набор брильянтового блеска в нужных местах, улыбка, прическа, макияж – на бал, на бал! Сидела с прямой спиной на краешке гостиного дивана, нервно курила тонюсенькую сигаретку и ждала.

Дмитрий, не потрудившись одеться и вытереться, лишь обернул небрежно полотенце вокруг бедер скорее из-за заявленной программы: «поговорить», а не из стыдливости, мало известной ему. Испытывая нечто близкое к блаженству после долгожданного душа, он плюхнулся рядом с ней на диван.

– Ир, налей мне коньячку, – скорее приказал он, сохранив подобие просьбы в формулировке.

Она посмотрела на него непонятным взглядом, но встала и подошла к барному столику, на котором в ожидании рядками стояли разнокалиберные бутылки и посверкивали хрустальной чистотой бокалы и рюмки, плеснула на одну треть в бокал его любимого коньяка, вернулась к дивану, протянула Победному и сказала:

– Я ухожу от тебя.

Она не села. Так и стояла, смотрела на него тем же непонятным взглядом.

– К кому? – отстраненно спросил Дмитрий.

– Ни к кому. Просто ухожу. – И добавила сообщениями: – Я купила себе квартиру полгода назад, неделю назад там закончили ремонт и дизайнерское оформление. Все необходимое я приобрела. Три недели назад я подала на развод.

– Где деньги взяла? – без интереса, заранее зная ответ, спросил он.

– С твоего счета. Хотела сначала все отсылать в бухгалтерию, но ты бы не пропустил такие траты.

– Не пропустил, – кивнул он равнодушно.

– А личный счет ты редко проверяешь.

– Значит, готовилась?

– Да.

– Ясно…

Вот ведь выкрутасы судьбы!

– Любовник есть? – откинувшись на спинку дивана, глядя ей прямо в глаза и отхлебывая коньяк, поинтересовался Дима.

– Есть. Как и у тебя любовницы.

Неожиданно она села рядом с ним и перестала держать лицо, тон, спину, сгорбилась, как старушка, сцепила пальцы и сунула ладони между колен.

– Ты знаешь, я ведь тебя любила, – сказала нормальным, человеческим, проникновенным голосом, как не разговаривала с ним никогда.

Удивительно! Она уходит, подготовила тылы, рассчитала пути отступления, подала на развод, а по-настоящему, по-человечески искренне заговорила с ним первый раз. Никогда не говорила. А тут…

– Не так чтобы до гроба, не есть, не спать и все только ты, но любила. По-своему. А может, не любила, а очень хотела тебя заполучить… Ну получила, и что?

– И что, Ир? – искренне заинтересовался Дмитрий.

– И ничего. Ты сам знаешь.

Они помолчали, каждый о своем. Она взяла у него из руки бокал, глотнула и сунула обратно ему в руку.

– Я молодая была, глупая. Мне казалось, главное – оторвать богатого мужика, и жизнь изменится, превратится в сплошную сказку, а там уж я разберусь, как мне управляться с этим мужиком и его деньгами.

Она снова выхватила у него бокал, глотнула и сунула назад в его руку.

Дмитрий встал, хотя очень не хотел – ведь первый раз за столько лет они разговаривали нормально, по-человечески, но все же встал, подошел к бару, долил в свой бокал и ей налил полбокала, взял сигареты и вернулся на диван – в разговор.

Сделав большой глоток коньяка, Ирина порылась в своей сумочке, нашла сигареты, щелкнула зажигалкой и, прикурив, сильно затянулась.

– А ты молодец, Победный, ты все сразу прощелкал: и эти мои девичьи мечты, желание денег, богатства, – одним махом допила коньяк, еще раз сильно затянулась. – Как ты на мне вообще женился? Может, из-за детей? Ты же так хотел детей, настаивал, требовал! А куда мне были дети? Я еще не наигралась в свалившиеся на меня бирюльки, денежки, возможности. Какие дети? А когда опомнилась, осмотрелась вокруг, так мне захотелось любви. Чтобы любил кто-то до одури, хотел прожить со мной до старости и чтобы я была самая главная в его жизни.

Она резко развернулась к нему всем телом, вытащила из коленных тисков и расцепила ладони, заглянула ему в глаза.

– Мне себя безумно жалко! Но мне так же сильно жалко тебя! Ты же никогда никого не любил! Ни одну женщину! У тебя атрофировано это чувство, удалено, как аппендикс, ты не способен кого-то любить! Я для тебя никто была, пустое место, ты меня не замечал! И удивлялся, когда сталкивался в квартире, мне иногда казалось, что ты сейчас спросишь: «Ты кто?» Тебе все люди до лампочки! Ты их жуешь на завтрак, как меня сжевал! Но я тебе благодарна, я научилась у тебя многому.

Она замолчала. Выговорилась, понял Дмитрий.

– Ты на что жить будешь? – равнодушно поинтересовался, как будто в магазин за колбасой отправлял и спрашивал между делом, не забыла ли взять кошелек.

– Я давно деньги копила. На первое время хватит.

– Будешь воевать?

– Нет. Зачем? Заранее знаю, что проиграю.

– Проиграешь, – вздохнул он.

Все! Ему стало неинтересно, и устал он зверски. Когда же эта засада закончится?

Ира, уловив в нем перемену, встала.

– Вещи свои я уже перевезла. Все. Осталось только это. – Она порылась в сумочке, нашла ключи и положила на журнальный столик перед ним.

Как и положено по законам физики, ключи звякнули о стеклянную поверхность неприятным громким звуком.

– На десятое число назначен развод, приезжай. Разведемся. Я подпишу бумаги, что не имею материальных ожиданий, о претензиях говорить смешно. Пришли завтра адвоката. Вот мой новый адрес, – положила рядом с ключами на стол малюсенькую бумажку, выдранную из блокнота. – Номер сотового прежний.

Выхватила у него из пальцев бокал, выпила махом коньяк, поставила на столик – стекло о стекло.

– Все. Я пошла!

– Пока, – отпустил он равнодушно.

Ирина торопливо вышла из комнаты, а он прислушивался к цокоту ее каблучков по дорогому паркету – вот открылась и громыхнула, закрываясь, тяжелая входная дверь. Действительно, все.

А была ли девочка?

Только остатки дребезжания захлопнувшихся замковых ворот. Он поморщился – звуки, сопровождавшие прощальный монолог и отбытие этой славянки, были отчего-то раздражающе неприятными и резкими.

Разве что не кряхтя, он медленно поднялся, подошел к бару, взял чистый бокал, налил половину, вернулся, плюхнулся расслабленным телом в уютные диванные объятья, сделал большой глоток и закурил.

Все вполне закономерно. Могло быть и хуже!

Могла быть череда любовников, уже не скрываемых, а официальных, круговерть ее развеселой тусовочной жизни – с ночи до утра, полдня отсыпных, как смена на режимных предприятиях. Остальные полдня – бутики, рестораны, подружки, выбираемые по одинаковой толщине мужниных кошельков, косметические салоны и клиники, элитные театральные и киношные премьеры, следующие за ними по обязательной программе клубешники по очередной вахте – с ночи до утра. Подставлялово и полоскание его имени. Дорогие курорты, звездные отели, один и тот же круг общения, плавно перетекающий с зимних Альп на летние Карибы и Лазурный берег с непродолжительным посещением родины, а именно государства Москва.

Они жили каждый своей жизнью – он своей работой, не заканчивающейся никогда, она круговертью определенной жизни жены богатого человека – и почти не виделись.

Это она точно подметила – порой он удивлялся, обнаружив ее в квартире. Спали они в разных спальнях – он ложился поздно, вставал рано, спал очень чутко, она ложилась рано, вставала поздно и спала как убитая от переизбытка эмоций, танцев, встреч и наличия шампанского в крови.

Когда случались официальные приемы, где положено присутствовать с женой, они, изображая «правильную пару», присутствовали, но сразу после прихода и протокольных приветствий – порознь. Он, отбыв необходимое для него время, пообщавшись с теми, с кем планировал встретиться, как правило, уезжал, она оставалась.

Победный попытался вспомнить, когда они последний раз занимались сексом?

И не смог.

Когда он занимался последний раз, помнил четко – позавчера с Леной, девушкой из отряда постоянно присутствующих во всех возможных местах появления богатых и знаменитых, умненькой, милой и с мозгами, окончательно не забубенными единственной целевой направленностью – поимкой богатенького «папика».

Он женился на Ирине четыре года назад, устав от череды барышень из данного отряда, обязательным соцпакетом прилагающихся к бизнесменам его уровня, кочующих с одного ВИП-мероприятия на другое.

Она ему понравилась и показалась не настолько испорченной конкретностью цели и осознанием собственной исключительности, неизменно наступающим при постоянном отирании около сильных и известных мира сего.

И ему хотелось детей, семьи, домашности.

Ирина очень старательно делала вид, что ее не интересуют его деньги, не менее старательно, по всем инструкциям съема богатых мужиков, отказывалась от дорогих подарков, делая упор на разухабистый секс, намекала, печально вздыхая, на любовь к нему, как к мужчине и личности, с отрывом от его благосостояния.

Он усмехался про себя, видя все эти заходы, и даже немного верил ей, прекрасно зная все наперед, но принимая участие в этом постановочном спектакле.

После нескольких тонких, как ей казалось, намеков на женитьбу, прямолинейных, как танковая борозда, для его знания жизни и людей, лежа на развороченной кровати, наблюдая за ее одеванием, он неожиданно для себя решил: «А почему бы нет?»

– Ты хочешь за меня замуж? – лениво поинтересовался Дмитрий Федорович.

Она вдевала серьгу в ушко, стоя перед зеркалом. И Победный с неким удовлетворением наблюдал в зеркальном отражении метаморфозы ее лица, как смену кадров: удивление, ошеломление, испуг, робкая надежда, переполох и, наконец, маску спокойствия.

– Хочу. – Она повернулась к нему, забыв убрать руки от уха, так и не вставив серьгу в дырочку на мочке. – Ты же знаешь, я тебя люблю и хочу за тебя замуж.

Конечно, он сволочь! А кто спорит!

Он развлекался, посмеиваясь, испытывая, до чего она готова дойти в своем жгучем желании получить его в законные мужья.

– Сейчас заедем в загс, подадим заявление, а завтра распишемся. Никаких торжеств и родственников. Только ты и я, в свидетели возьмем моих охранников. Заедем в ресторан, посидим в обед, выпьем. На это ты согласна?

– Да. Согласна!

– Вот и хорошо! – Он рывком поднялся с кровати и, направляясь в душ, дал еще одно распоряжение холодным, не терпящим возражений тоном: – Купи платье. Не белое, не длинное. Простое.

Конечно, сволочь!

«Вот такая вот «фисгармония!» – как говаривал его мичман Носков.

Глоток коньяку, затяжка от сигареты – тошно до рвоты!

С чего бы?

Он все знает про себя и свою жизнь. Он циничный, битый-перебитый, просчитывающий людей, их резоны и расчеты в секунды, он умеет ударить и держать удар, давно, миллион лет назад, закованный в надежную железобетонную панировку от любых эмоциональных уколов и нападений, расчетливый, жесткий, хладнокровный мужик.

С чего бы так хреново-то вдруг?

Ну, ушла жена и ушла, и правильно сделала! Какая там жена и семейная жизнь! Чужие, безразличные друг другу люди на одной территории!

Так в чем дело-то?!

«Ты никогда никого не любил. Ты не способен любить, у тебя атрофировано это чувство, удалено, как аппендикс».

Так она сказала?

Сквозь тошнотворную мрачность его настроения брызнуло во все стороны, заливая солнечными бликами, воспоминание из другой и, наверное, не его жизни.

Из жизни совсем другого Дмитрия Победного, по странному стечению обстоятельств бывшего когда-то им.

Или это был не он, а полный его тезка? Невозможно, чтобы тот далекий парень восемнадцати годов был когда-то им, Дмитрием Федоровичем Победным!

Солнце плавило Севастополь до растекания асфальта, пахло морем, цветущей акацией, немного степной полынью и раскаленным известняком.

Был Дмитрий Победный, активно кобелирующий восемнадцатилетний юноша, закончивший первый курс высшего военно-морского училища на одни пятерки, бывалый, как ему казалось, и все знающий про жизнь и про женщин.

И была соседская девчонка, малолетка двенадцати годов. И не совсем чтобы соседская – приезжала на лето из Москвы к бабушке, Полине Андреевне. И любила она его, «взрослого» мужика, до умопомрачения!

Длинная, тощая, как колодезный деревенский журавль, с тяжелой копной светло-каштановых непослушных волос, закручивающихся в крупные локоны, выгоравших на концах за лето до рыжины, с россыпью веснушек на физиономии и глазами удивительного оттенка серебристой голубизны.

Храбрая, сумасбродная, отчаянная, как мальчишка носившаяся по всем горам и пригоркам, с вечно сбитыми коленками и раздражавшая его своими наивными приставаниями и детской влюбленностью.

В старинном доме, чудом уцелевшем во время войны, в котором они жили, на этажах располагалось по две квартиры. На их четвертом, и последнем, жили они, семья Победных, и Полина Андреевна, бабушка этой «предводительницы краснокожих».

Ковальские – дочь Полины Андреевны с мужем, родители этого двенадцатилетнего ужаса – жили в Москве, и Дима с родителями не раз ездили в столицу и останавливались у Ковальских, потому что они дружили – и не просто по-соседски, а как-то по-семейному, что ли.

Маленькая Машка выросла у него на глазах. Дима помнил, как они приехали с родителями в Москву, когда Машке был год от роду, и она таскала его за волосы, когда этот «кулек» сунули ему в руки. Таскала и хохотала от счастья, ей казалось, что он с ней играет, пытаясь вырвать из цепких пальчиков пряди своих волос. А потом громко пукнула прямо Диме в нос, когда он передавал ее в руки любящего отца.

И взрослые смеялись, а ему воняло.

А теперь она вдруг придумала в него влюбиться!

Но замечать Машку и эту ее беспредельную любовь ему было некогда, он и дома-то практически не бывал, насыщенно проводя законные каникулы. Ходили с друзьями в походы по всему побережью или «зависали» на пляже, ночи проводя с подругами, словом: «Отдыхаем мы хорошо, только устаем очень!»

Но случился незапланированный перерыв в плотной каникулярной программе Дмитрия Победного. Кто-то из друзей был занят, кто-то ушел в поход в горы, его звали с ночевкой, но он поленился, не захотел идти в этот раз, свидание с девушкой, с которой он в данный момент встречался, было назначено после девяти вечера, и он решил сходить на море поплавать.

В подъезде он столкнулся с Машкой в прямом смысле: она влетела в подъездную дверь и, обнаружив, что нежданное препятствие оказалось любовью всей ее двенадцатилетней жизни, проорала на весь подъезд:

– Дима, ты куда идешь?! – Дожидаться ответа ей было некогда, поэтому Машка сразу, теми же децибелами выдала: – Возьми меня с собой!!! – и брызнула в него топленым серебром влюбленных глаз.

То ли от жары, то ли от скуки, то ли от разжижения мозгов Дима согласился и, не доверив Машке оповещения ее бабушки, сам поднялся наверх, толкнул не запираемую никогда летом соседскую дверь, потому что Машка носилась туда-сюда бесконечно, и крикнул в квартиру:

– Полина Андреевна, я Машку с собой возьму на пляж, на Херсонес!

– Хорошо, Димочка, я хоть спокойна буду, а то ее где только не носит целый день!

Конечно, тащиться на пляж с дитем было не по рангу «бывалому» хлопцу его возраста и авторитета, но и одному плавать и загорать не очень-то интересно.

Он помирал со смеху, наблюдая, как Машка плавает по-собачьи, но с такой активностью молотя руками-ногами в воде, что передвигается как маленькая торпедка.

На пляж подтянулись знакомые «мужики», кому-то он кивнул, с кем-то поздоровался за руку, потом подгребли друзья, как и он сбежавшие от жары на море, кто-то принес холодное «Жигулевское», которое надо было срочно пить, пока не согрелось.

Машка терлась все время рядом, не сводя с него глаз.

– Иди поплавай! – отсылал он небрежно.

– Я с тобой! – отказывалась она расставаться с предметом обожания.

– Сестра? – конечно же, поинтересовались мужики.

– Родственница из Москвы, – отмахнулся он и забыл о ее присутствии.

Ну, почти забыл, поглядывал краем глаза, что делает, а то это неугомонное дите влезет еще куда!

Они лениво поговорили о том о сем, кто-то предложил завтра на весь день пойти в Казачью бухту, обсуждали, что с собой брать и кого из девчонок пригласить.

Вообще-то Казачья была строго охраняемым объектом, но все охранения в этом городе были не про них. Они знали ходы-выходы на любой секретный объект, а уж в Балаклаву ходили как на собственную дачу – когда хотели и где хотели, невзирая на все наистрожайшие охранные режимы, проволоки, прожекторы, пропускные зоны и многочисленные патрули.

Они были местные пацаны. Местные, «крутые», все «знавшие» про жизнь, мироустройство и секс восемнадцатилетние пацаны.

– Я с тобой! – потребовала Машка приобщения к завтрашнему мероприятию.

– Со мной нельзя, там опасно, – предпринял попытку отделаться Дима.

– Ну и что! Тебе же не опасно, значит, и мне можно! – настаивала влюбленная Машка.

Она просила, требовала, уговаривала, обещала слушаться его во всем – во всем, если он возьмет ее с собой, мужики похохатывали, и он, чтобы отделаться от нее, предложил:

– Нырнешь вон с того камня, возьму с собой.

Машка посмотрела на указанный к освоению объект, прикинула что-то в уме и вздохнула.

«И слава богу!» – порадовался Дима. Девчонка оценила невозможность решения поставленной задачи! И тут же забыл про Машку, вернувшись к обсуждению более насущных дел.

Кто-то из парней присвистнул:

– Ты смотри, полезла все-таки!

Дима, сидевший спиной к морю, резко развернулся и замер.

Машка с упорством осьминожки карабкалась на камень, она почти залезла, оставалось с полметра, закинула ногу, как гуттаперчевая игрушка, подтянулась на руках и выскочила наверх. Повернула сияющую счастьем рожицу, нашла Диму глазами, подняла руки вверх и закричала:

– Смотри!!! Я ныряю!!!

Он испугался так, как не боялся никогда в своей жизни! До холодного пота, до ступора, парализовавшего мышцы и ударившего слабостью под колени!

Он не боялся, когда его, первокурсника, молотили в казарменном клозете четверо старшекурсников – так, для порядка. Он не испугался, отбивался до последнего, по-звериному, жестоко, наполучал, конечно, по полной программе и отлеживался пару часов на холодном, отдраенном до зеркальности кафельном полу туалета. Потом он их выловил по одному и отфигачил так, что мало никому не показалось. Мальчонка-то он был нехилый: рост под метр девяносто, широкий разворот плеч, обещающий стать косой саженью по мере возмужания, и годы тренировок запретного боевого карате и не запретного бокса.

За справедливое возмездие был бит еще одной группой старших товарищей, друзей и соратников первых участников соревнования, которые отлеживались по домам и в училищном госпитале.

Ерунда! Кадетские будни! Что пугаться-то – молоти себе, вовремя прикрывай пах, голову и береги зубы.

Но сейчас!!! Он даже не знал, что можно ТАК испугаться!

Машка постояла, посмотрела на воду, подняла руки повыше… и он с ужасом, сжавшим сердце, понял: «Сейчас прыгнет!»

И сорвался с места, обдирая кожу на ступнях об острые камни, влетел в воду, нырнул, вынырнул и понесся, как не плавал никогда, ни на скорость на зачет, ни на соревновательное «слабо».

Сердце бухало, холод внутри не могла смыть-растопить теплая, как парное молоко, морская вода.

Там мелкое дно, если войдет в воду неправильно – а она войдет неправильно, потому что не знает, не знает, как правильно, – убьется!!!

Он успел! Доплыл в тот момент, когда Машка с визгом сиганула с камня бомбочкой, он поднырнул, когда она входила в воду, и поймал ее у самого дна, и сильно вытолкнул наверх.

– Руки-ноги целы?! Не болят?! Ты нигде не ударилась?! – орал он на весь пляж и ощупывал перепуганную Машку.

– Не-ет, – непонимающе, собираясь заплакать, проблеяла Машка.

Схватив ее ручку-спичку, Дима поплыл к берегу, буксируя за собой дитя неразумное, выволок из воды, развернул, поставил перед собой.

– Ты что, совсем идиотка?! Как можно оттуда нырять?! Я же пошутил, чтобы ты отстала!!! – орал он, не обращая внимания на любопытство окружающих. – Ты не знаешь дна! Ты плохо плаваешь! Ты могла запросто убиться!!!

Она стояла перед ним, как солдатик, руки по швам, голова опущена, хлопчатобумажный купальничек обвис на плоском животе и прикрытых пупырышках груди, ибо, кроме этих пупырышек на загорелой до черноты плоскости, ничего пока не выросло, с мокрой гривы ручьями текла по спине вода. Каштановая копна волос, отделываясь от влаги, скручивалась в крупные кудряшки, отсвечивая рыжими выгоревшими прядками.

Она не плакала, не всхлипывала, подняла голову и смотрела на него огромными серебристыми глазищами, полными непонимания и обиды.

Господи! Как же ужасно он испугался!! В животе что-то мелко-мелко дрожало, рассылая холод по всему телу, он и орал-то на нее от облегчения. И, не выдержав, прижал ее рывком к себе и обнял.

– Испугалась?

И тут она зарыдала, точно шлюз открылся: обливая Димин живот потоком горячих слез, прижималась к нему и рыдала.

– Ну, все, все! – успокаивал он как умел, поглаживая ее по голове. – Все, Машка, не плачь!

Он все гладил ее по голове своей дрожащей до сих пор ладонью, и было ему в тот момент глубоко безразлично, что подумают пацаны, окружившие их с Машкой, и люди на пляже, громко обсуждавшие происшествие и приводя в назидательный пример своим малолетним чадам, к чему приводит непослушание:

– Вон видишь, как девочка плачет! Это хорошо, что живая осталась, а могла и убиться, и покалечиться! Сколько раз говорить: не смей прыгать с камней!

Потому что отчетливо понял, что испугался не того, что оказался бы виноват, если бы с ней что-нибудь случилось, и не приговора и обвинения на всю оставшуюся жизнь, самого себя и ее родителей с Полиной Андреевной, и его родителей, не вечного креста совести – нет! Он до жути перепугался, что Машки может не стать в его жизни! Для него может больше никогда не стать Машки!

Оказалось, что эта девочка очень важна лично для него, Дмитрия Победного, как часть его, как что-то необъяснимое.

А Машка все плакала, и он вытирал и вытирал ей широкой ладонью слезы вперемешку с соленой морской водой.

А потом он повел ее в город и угощал мороженым и черешней, насыпанной в свернутый из газеты кулек, и привел в кафе как взрослую и как взрослую оставил сидеть за столиком, а сам, как галантный кавалер, принес газировки и пончиков, щедро обсыпанных сахарной пудрой. И Машка, позабыв обо всех своих недавних страхах и рыданиях, звонко хохотала, закидывая голову назад, открывая миру малозагоревшее горло, перепачкавшись с ног до головы сахарной пудрой, летящей с пончиков, которые она и ела, и жестикулировала ими же, держа в руке и что-то рассказывая.

Дима с удивлением узнал, что она свободно говорит по-английски, как на родном языке, и учит немецкий. Машка пообещала ему перевести текст толстого заморского журнала, нелегально привезенного моряками торгового флота из дальних странствий. И оказалось, что эта щепка круглая отличница и увлекается историей Древней Руси и на следующее лето обязательно – обязательно! – поедет на раскопки, папа уже договорился.

Она была на шесть лет его младше – гигантская разница, целая эпоха, временная пропасть!

Но так ему почему-то хорошо было в тот день, проведенный с ней, с этой щебетушкой, говорившей без остановки, еле успевающей перевести дыхание между словами, забегавшей все время вперед и смотревшей на него с обожанием. Может, оттого, что все обошлось, может, оттого, что она оказалась очень интересным человечком, а может, от осознания, что она часть его жизни.

«У тебя атрофировано это чувство, удалено, как аппендикс!»

Наверное.

Эта двенадцатилетняя Машка была в жизни другого Дмитрия Победного, совсем другого – тому Дмитрию повезло больше.

«Ты никого никогда не любил! Ни одну женщину!»

Да, не любил. Факт.

Но его почему-то тоже никто и никогда не любил по-настоящему, искренне, без расчетов и прикидок. Искренне. Сильно. До потрохов.

Только та маленькая девочка Машка… Но она любила другого, того Диму.

– Да и к черту! – взорвался он.

Что за день такой?! Ты что, Победный, сбрендил?! Какие любови?!

На самом деле сбрендил! В его лексиконе и слова-то такого нет! Зачем сорокалетнему жесткому, удачливому, благополучному хозяину жизни думать об этой лабуде? И, запивая горечь коньяком, печалиться о том, что чего-то не было и не состоялось в его жизни?

Просто день сегодня такой – сплошная засада!

Да, не задался сегодня день у Дмитрия Федоровича Победного. С самого утра не задался!

Мария Владимировна Ковальская, открыв дверь, вошла в прихожую, с облегчением шлепнув на пол две увесистые дорожные сумки.

– Слава тебе господи! Добралась! Дом родной! – порадовалась она вслух.

– Пупсик, ты что, вернулся? – прозвенел нежный девичий голосок из спальни.

Вслед за голоском, завязывая на ходу поясок на коротеньком шелковом пеньюарчике, из комнаты выпорхнула «нимфетка» небесной красоты и свежести.

– Что та-акое? Что здесь происходит? Вы кто такая? – затребовало объяснений прелестное создание, сменив переливчатость в голосе на нахрапистые тона базарной торговки.

– Кхм! – кашлянул за спиной у Марии Владимировны таксист, согласившийся за отдельную плату поднести два неподъемных чемодана в квартиру.

– Очевидно, я не пупсик? – предположила Мария Владимировна.

Порывшись в своей дамской сумочке, нашла кошелек, достала из него купюры и протянула водителю.

– Поставьте сюда, пожалуйста, – вежливо попросила она.

– Да что такое?! – крепчая требовательностью тона, возмутилось нежное создание. – Вы совсем обалдели?! Я сейчас милицию вызову!

Поставив чемоданы, таксист принял купюры и быстро шмыгнул за дверь подальше от чужого скандала.

– Милиция – это хорошо, – согласилась с предложением Мария Владимировна спокойно и устало.

Все ясно и понятно – «жена вернулась из командировки». Правда, в народном анекдотичном эпосе это, как правило, муж.

С кем не бывает. Бывает. Вот с ней, например, случилось.

Она сбросила туфли, закрыла распахнутую дверь и пошла в кухню, отодвинув по дороге примолкшую барышню, до которой, очевидно, начал доходить смысл происходящего.

– Я… вы… – заблеяло создание.

– Да, – отозвалась из кухни Мария Владимировна, – я и вы. Кофе хотите?

– Не-ет, нет. Я пойду, мне надо… пора, – пятилась в спальню «нимфеточная» красотка.

– Как угодно, – холодно разрешила Мария Владимировна.

Она устала ужасно! Многочасовой перелет с пересадкой, смещение всех часовых поясов, утренняя головная боль и несбывшаяся надежда попасть из жары в нормальный температурный режим средней полосы. Первые дни июня, а в Шереметьеве ее встретила африканская жара, усилив головную боль.

Она плохо ориентировалась в своей кухне – забыла за полгода, но кофе нашла и турку тоже.

Надо срочно выпить кофе!

– Я пойду, до свидания, – прошелестела от входной двери барышенька.

Открылась и закрылась дверь.

Маша вовремя подхватила турку с грозящей перелиться через край пенной шапкой закипевшего кофе, налила в чашку, сделала обжигающий глоток и зажмурилась от удовольствия.

С чашкой в руке, делая мелкие глоточки, она обошла свою квартиру, заглянув и в ванную, и в туалет.

Итак. Что мы имеем?

Затренькал незатейливой мелодийкой ее сотовый. Догадываясь, кто звонит, и потому не особо поторапливаясь, она поковырялась в сумке, откопав в залежах содержимого трубку.

– Да.

– Ты приехала, – констатировал событие муж, забыв поздороваться.

– Да. Здравствуй.

Он помолчал, ожидая высказываний – сообщение о прибытии жены, как Машка понимала, было принесено выпорхнувшим из квартиры нежным созданием, с подробным описанием трагичности их встречи.

Скорее комичности.

– Как долетела? – поинтересовался «заботливый» муж.

– До места назначения, что самое главное. Ты когда будешь?

– После семи, как обычно, – насторожился муж, заподозрив обещание пошлого скандала.

– Вот и отлично! Я ужин приготовлю! Сколько не виделись! – бодренько сообщила Машка о своих намерениях.

– Я тоже соскучился, – сообщил «любимый», успокоившись.

Маша еще раз обошла владения. Закончив обзорную экскурсию в центре гостиной, посмотрела в чашку на черную кучку подсыхающего осадка.

Надо выпить еще кофе. И, собственно, за дело!

Она не стала разбирать чемоданы, сумки и пакеты с подарками, так и оставив их стоять сиротливо в прихожей, – это потом, достала только свой ноутбук, пристроила на кухонном столе, включила и вошла в Интернет. Сварила себе еще кофе и, чтобы не ждать, пока он остынет, бросила в чашку пару кусочков льда.

Очень хотелось в душ и переодеться наконец, но и это потом, сначала более насущные дела!

Пошарившись в Сети, она нашла ближайшую к ее дому фирму, оказывающую услуги по ведению домашнего хозяйства, созвонилась и заказала срочную генеральную уборку. А заодно и слесаря.

Они приехали очень быстро, за полчаса. Маша, предполагавшая, что прибудет парочка дивчин с синими паспортинами, имеющими штампы о постоянной дислокации на обширной братской территории самостийной Украины, подивилась, распахнув дверь.

Их ввалилось семь человек, молодых, улыбчивых, интернациональных, упакованных в желтые майки и обрезанные бейсболки с логотипом их фирмы, притащивших с собой тележки с инвентарем, пылесосами в количестве двух штук и целой непонятной кучей средств чистяще-моющего предназначения.

– Здравствуйте! – по-пионерски весело и задорно поздоровались хором.

Вперед вышел мальчонка лет двадцати двух-трех, командир чистящего десанта, и предложил Марии Владимировне показать квартиру, обсудить объем работ и ее хозяйские пожелания.

Ее пожелания были весьма просты – мыть и отчищать все! Вплоть до мытья окон, размораживания холодильника и отдраивания всех закоулков. Мальчонка ходил за ней с листочком, перечислял наименования работ и их стоимости и ставил галочки напротив запрашиваемой услуги.

– Стирка требуется? Загрузить машину?

– Нет, – отказалась Мария Владимировна.

Все ее вещи, кроме того, что на ней надето, были выстираны и с особым удовлетворением и тщанием сложены в чемоданах и сумках, а чистота мужниного барахла ее уже не интересовала.

– А постельное белье? – переспросил юноша, окинув взором разгромленную кровать в спальне.

– Это снимите и выкиньте, – распорядилась Мария Владимировна. – Да, и будьте любезны, пропылесосьте матрац и обработайте каким-нибудь антисептиком, что ли. У вас есть?

– У нас есть. Я понял.

Отдав все распоряжения, Маша устроилась вполне комфортно, если не считать так и не принятого душа и не скинутых одежек, которые ее раздражали – все ей казалось, что они грязные, помятые, потные.

«Потерпи немного! – попросила она саму себя. – Значится, что у нас следующим пунктом?»

Следующим пунктом прибыл слесарь той же фирмы.

Приземистый мужичок с большим пивным животиком, растягивавшим буквы логотипа на желтом полотне майки, прикрывающим это мужское достояние. Маша заказала смену обоих замков в двери. Мужичок оценил масштаб работ, обсудил с хозяйкой желаемое качество запирающих устройств, предложил имеющиеся у него в наличии в большом чемодане, который принес с собой, озвучил стоимость работ и приступил к делу.

Мария Владимировна вернулась на свою застекленную лоджию к ноутбуку, остывшей третьей чашке кофе и следующим пунктам плана.

В дверь высунулась голова десантного предводителя:

– Извините, что отвлекаю. Холодильник разморожен и отмыт. Продукты загружать назад?

– Нет! – улыбнулась Машка.

Ей вдруг стало весело! И головная боль прошла от раздухарившейся Машкиной вольницы.

– Если есть что скоропортящееся – выбросить! Остальное сложить по пакетам!

– Понял! – улыбнулся в ответ командир.

Непонятно было, что он там понял, но ей почему-то стало приятно.

Вот, собственно, и следующий пункт плана!

Она порылась в Интернете, нашла удовлетворяющий ее пожелания ближайший супермаркет, позвонила в отдел доставки, сделала заказ, обговорив все формальности.

Так. Что следующее?

– Молодой человек! – позвала Машка, не вставая со стула.

Стульчик был премиленький, Машке страшно нравился этот гарнитурчик – два кованых ажурных стульчика и столик, она любила попить здесь кофейку, когда оставалась в доме одна. Это дизайнер придумала уголок на лоджии специально для Маши.

Юноша прибыл на зов через полминуты.

– Вы меня звали?

– Простите бога ради, – извинилась Машка. – Вы мне представились, а я забыла. Как вас зовут?

Настроение ее совсем расчудесилось!

Надо почаще начинать новую жизнь! Оказывается, это так… так… Освежает? Нет, не дезодорант все-таки. Бодрит, молодит? Нет, не это!

Освобождает! Вот! И заставляет почувствовать себя живой! Настоящей! Жизнь почувствовать!

– Василий, – вернул ее в действительность командир чистящего отряда.

А что она от него хотела? Ах да!

– Васечка, – преподавательским тоном, которым просила своих студентов вымыть доску перед лекцией, обратилась к нему Мария Владимировна. – Будьте любезны, там, в коридоре на тумбочке, моя сумка, принесите, пожалуйста!

Командующий Вася скрылся за балконной дверью и вернулся через пару минут с Машиной сумкой.

– Мария Владимировна, – протягивая ей сумку, почти по-родственному спросил, – а лоджию-то мыть?

– Мыть, Васечка! – делилась задором Машка. – Все мыть, что только можно!

Он улыбнулся, без подобострастия, открыто, совсем по-мальчишески.

– Тогда минут через двадцать вы могли бы перейти в гостиную, мы там почти закончили.

– А как же! Освобожу помещения для труда! – пообещала Машка.

Шорох генеральной чистки и уборки ее квартиры стоял не детский, и Маше пришлось кричать, что только добавляло веселья ее настроению.

Она достала из сумки сотовый, пристроила его на столике рядом с трубкой домашнего телефона, порывшись, выудила сигареты и зажигалку.

Курильщица она была из разряда тех, кто никогда не имел тяги к этому развлечению, так, иногда разрешала себе от непомерной усталости, когда один кофе не помогал уже бороться со сном или в моменты особо острых переживаний, словом, изредка.

Или вот в разгулявшемся настроении ее новой жизни!

Что там у нее следующее по плану?

Добраться до душа, разобраться с вещами?

Нет.

Подобрать хороший ресторан, заказать ужин на дом, а дальше посмотрим!

«Совсем я обамериканилась! – радостно подумала Машка. – Интернет, доставка на дом, все, что пожелаешь!»

Улыбаясь, Машка потянулась, сложив ладони в замок, выгнувшись на стуле.

Хорошо! Все хорошо!

Спасибо тебе, Америка – свободная страна свободных граждан!

Надоумила!

Но не Америка ее надоумила, просто Мария Владимировна перевела дыхание, отдохнула и пригляделась к своей жизни.

Через два месяца после того, как она, сдав, защитив, отстояв, издав и напечатав все, что только можно и требовалось, получила профессорское звание, Мария Владимировна укатила в Америку. В Калифорнийский университет, куда ее давно звали прочитать курс лекций по древнерусской истории, что было почти ее темой – она занималась еще более древней историей Руси, вернее того, что еще не было Русью как таковой.

Юрик сразу сказал: «Езжай!» Ему для престижа это подходило необычайно – жена профессор, преподает в американском университете.

А то! Это вам не бахчи окучивать, при случае можно ввернуть коллегам и начальству: «Трудно, конечно, одному, скучаю, а куда деваться, жена преподает в Америке, она же специалист международного уровня! Перезваниваемся каждый день, но все равно очень тяжело – она там, я здесь! Вот стараюсь подольше на работе задерживаться, дома без нее неуютно». Или что-то в этом духе. Лучшей рекламы своей значимости и состоятельности не найти чиновнику.

Университет снял для Машки премиленькую квартирку, из окон которой был виден океан, величаво накатывающий волны на песчаный пляж и пальмы.

Когда ее встретили, привезли из аэропорта, разместили, вручили расписание лекций и объяснили, что у нее два дня для отдыха, адаптации, акклиматизации и бытового устройства, после которых она должна прийти на кафедру познакомиться с коллективом, представиться начальству, решить все организационные вопросы, Мария Владимировна не поверила!

Как это «два дня отдыха»? Совсем-совсем отдыха?

Так не бывает?!

И не стала она адаптироваться, акклиматизироваться и налаживать быт, а уточнив несколько раз, что действительно два дня на отдых, рухнула на огромную кровать и проспала пятнадцать часов подряд.

Первый раз за десять лет!!!

Проснулась и ни черта не смогла сообразить: где она, что с ней, в каком измерении, ночь или утро на дворе?

А сообразив, пошла на улицу бродить, смотреть на океан и ни о чем не думать.

Целый месяц Машка почти не выходила из дома – на работу, в магазин за продуктами, в прачечную, в кафешку за углом – и спать, спать, спать!

Какой пляж! Какие пальмы и песок?!

Обнаружилось, что ей не надо ничего защищать-отстаивать, печатать-сдавать, готовиться-изучать, а также: мыть, стирать-убирать, таскать пудовые сумки с продуктами, готовить еду, выслушивать снисходительные нравоучения мужа и улыбаться, пропуская их мимо сознания от нечеловеческой усталости и неспособности осмыслить какую-либо еще информацию, кроме научной, и прочая, прочая…

Мария Владимировна обожала свою работу, она читала лекции с таким увлекающим, искрометным энтузиазмом, сама получая удовольствие от того, что рассказывала, что американские студенты заслушивались и в аудитории стояла всегда звенящая тишина. Звенящая от Машиного голоса!

Впрочем, русские студенты в Москве слушали ее так же.

Она загоралась интересом, всегда погружаясь с головой в статьи или научные работы, которые писала, а здесь, в Америке, нечаянной радостью обнаружилось, что можно не торопиться, делая неспешно свою работу, и почитывать статьи в научных журналах не бегом и скопом, запоминая материал на ходу, а размеренно, без спешки, откладывая, если захотелось, на свободное время, которого оказалось целый океан, такой же, как виднеющийся из ее окон.

И спала, спала, спала!

Десять лет! Вот ей-богу – десять! Она спала по два-три часа в сутки, если повезет – четыре.

Она жила, только когда работала, и какой-то защитный механизм внутри ее отключил эмоции, осознание всего, что было не работой, не наукой. Отупела она, что ли, от перегрузок?

Месяц она приходила домой из университета, печатала немного в удовольствие, и в удовольствие же читала, и спала часов по десять-двенадцать. Вот прямо в восемь вечера ложилась и спала до утра!

А когда выспалась, наконец наверстав годы недосыпа, начала соображать.

И пошла на пляж, и плавала в океане, и поближе познакомилась с коллегами, пригласив их в уютный барчик, и повинилась – уж извините, что не сразу. Но последние годы так много работала, что высыпалась!

Да, да! Кивали они понимающе, отсвечивая белозубыми американскими улыбками.

Еще бы!

Тридцать четыре года – профессор, мировое имя, изданные книги, не счесть сколько статей, лекции, преподавание, семинары, конференции, археологические экспедиции, заслуженный авторитет, и муж, и семья, и тонкая-звонкая, как девушка.

– Вы на диете? Такая стройная и так молодо выглядите!

Да, кивала Машка, ничего не поясняя. А что им объяснишь?

– Вы занимаетесь спортом? Когда вы время находите? Как вам это удается?

Да запросто! Ни спать, ни жрать, забывая, когда ела последний раз: сегодня или уже вчера? Вечно недовольный, поучающий муж, летний «отдых» на полевых раскопках, с туалетом в степи и водой, которая скрипит песком на зубах. А для большего стимула интриги коллег, недовольных таким быстрым продвижением «выскочки», и сплетни, и завалы на защите, необоснованные, глупые, и провокации, и…

Что им объяснишь? Ну а как же – на диете! С элементами любимой вашей развлекухи – спортом, бегом за вечной молодостью!

О, мы понимаем! И прощаем задержку дружеской вечеринки по мере американской широты души.

Однажды Машка проснулась утром и осознала, что счастлива, и никак не могла понять почему, откуда это переполняющее чувство грянуло?

Крутила его, смаковала и так и эдак, ходила с ним весь день и заснула с ним, проснулась на следующий день, и пристраивала звенящую радость к своему сознанию, и улыбалась несколько дней подряд, и во сне живя с этим чувством.

А через пару дней доперла! Прочухала, слава тебе господи!

Она. Была. Сво-бод-на!!!

Давным-давно не была, с незапамятных времен, а тут вдруг стала!

Она дня три проносила это чувство в себе, смакуя, наслаждаясь, не позволяя по своей профессорской наукообразной привычке подвергать все анализу, препарируя до атомов, внедряться в это чувство и новое мироощущение себя. А когда свыклась, обжилась с ним, тогда позволила мозгам поработать.

В двадцать четыре года Мария защитила кандидатскую диссертацию. И не заметила, как защитила. Не ела, не спала, не была – наткнулась на странность и сделала открытие, и так его обмусоливала, смаковала, перепроверяла сотни раз, стыковала в свете этого открытия ранние данные, доказывая себе самой, а по ходу и научному сообществу верность фактов, что, когда защищалась, улыбалась всю дорогу, рассылая серебристых зайчиков из глаз по аудитории, забыв, что это защита, так ей хотелось рассказать, поделиться открытием!

И защитилась с блеском, заимев кучу врагов, обозначивших ее на долгие годы как «малолетнюю выскочку», и одного союзника, недосягаемого для недоброжелателей, – академика Янсона Кирилла Павловича, восхитившегося ее работой и порадовавшегося за нее.

И Машка ринулась дальше! С головой ухнув в любимую работу, повизгивая внутри от творческой радости ученого!

Какие там есть-спать, любови-моркови, встречи-расставания, свидания и бытовые проблемы!

Потом все это!

А потом свалилась беда и пришло горе.

За четыре года ушли все!

Сначала бабушка Полина Андреевна в Севастополе, и они ездили хоронить ее всей семьей, а затем заболела мама. Через год.

Мамочка все прихварывала, и они ругали ее с папой, требовали, чтобы пошла к врачам, обследовалась, но она отмахивалась, пила какие-то обезболивающие таблетки – и так пройдет!

Какие врачи? У нее работа, семья!

А когда таблетки перестали помогать и папа сам отвел ее за руку в больницу, оказалось, что у нее рак.

Неоперабельный. Все!

И мама слегла.

Папа ухаживал за ней, как за ребенком, делал что только можно и сверх того, а Машка с перепугу и от нежелания примиряться с такой жуткой, неотвратимой реальностью закопалась в свою науку еще глубже.

Когда маму положили в больницу, Машка как опомнилась, включилась в их общую беду, и они дежурили с папой по очереди возле мамы, ни на секунду не оставляя ее одну.

Вот тогда Машка научилась всему.

Готовить самые лучшие блюда, накупила кучу кулинарных книг, чтобы хоть немногим порадовать и мамулю, и папочку, убирать, стирать, вести хозяйство, отвечая за все. Обслуживать и маму, и отца, не вылезающего из больницы, и умудрялась все это совмещать с работой, статьями, раскопками, на которые не могла не поехать.

Она разрывалась между полевыми работами под Новгородом, ночными поездами, домашним хозяйством, своими дежурствами в больнице, бесконечно мотаясь между городами. Тормозила на трассе дальнобойщиков, когда не успевала на нужный поезд до Москвы. И попадала пару раз, не без этого:

– Почем берешь? По обычной таксе? – полез к ней один из водил, когда машина, в которую она села, тронулась с места.

И не сбежать, не спрыгнуть. Машка по дурости сначала не поняла, о чем речь, и поспешила уверить в своей платежеспособности:

– У меня много нет, но я заплачу.

– Это мы тебе заплатим! – ржали мужики.

Она все им объяснила про работу и про маму и документы показала свои, но тряслась всю дорогу, до конца не поверив, что не полезут. Не полезли.

Потом, уже наученная этим опытом, распахивая дверцу кабины, сразу объясняла:

– Мне в Москву. У меня мама в больнице, мне срочно надо.

Дальнобойщики, дай бог им здоровья, по большей части были нормальные мужики, сочувствующие чужому горю, и выручали, иногда в нарушение гаишных правил, подвозя ее прямо к воротам больницы.

Господи! Она такое тогда прошла! Вспомнишь – сама себе не поверишь!

А чего не пройти – молодая, силы есть!

Через восемь месяцев мама умерла.

Машка смотрела на отца на похоронах и абсолютно четко понимала, что его больше ничего не держит в этой жизни и ничего ему не надо.

Мария была поздним ребенком. Она родилась, когда отцу было пятьдесят, а маме сорок. И они к тому моменту уже прожили вместе пятнадцать бездетных лет, и вдруг такая нежданная радость – Машка! Она была обцелованная, любимая, балуемая их драгоценность.

И все же, все же!

При всей непомерной, галактической любви родителей к Машке, в этом мире они существовали друг для друга. И были одним целым.

У них была одна кровь на двоих, и вены-артерии, по которым эта кровь бежала, были одни на двоих, и сердце, и дыхание, и любовь, и боль.

Они с папой кое-как наладили жизнь после смерти мамы при всей кажущейся невозможности существования без нее.

Но однажды Машка оторвалась от статьи, которую писала ночью, и пошла в кухню, решив сварить себе кофе, а то глаза слипались совершенно, и заметила свет в приоткрытую дверь гостиной.

Папа сидел на диване и думал о чем-то своем.

И тогда, глядя на него, Машка вдруг просветленным откуда-то сверху сознанием поняла – он не будет, да и не хочет жить без мамы, ему неинтересно, и смысла нет.

И она осторожно, чтобы не потревожить его, закрыла дверь. И заплакала. Тихо, чтобы папа не услышал.

Через два месяца умерла вторая бабушка, московская, папина мама.

А через семь месяцев папа.

А Машка все работала, работала, работала и хоронила, и тащила в себе горе свое непомерное, прячась от него в работу и только там и спасаясь. В то время она вообще не спала, не могла – стоило заснуть, как вылезало, поднимало голову горе ее горькое и объявляло о всех потерях, и Машка просыпалась в холодном поту и бродила по тихой темной квартире.

За месяц до своей смерти папа взял ее руку в свои ладони, подержал, посмотрел Машке в глаза и сказал:

– Ты справишься.

И она поняла, что он прощается и ничего его не сможет остановить: ни ее мольбы, ни стенания-рыдания, ни уговоры и просьбы, ни ее дикий страх остаться совсем одной. Ничего!

Он умер во сне. У него остановилось сердце, та половина сердца, что осталась после смерти мамы. И он ушел к ней, своей любимой.

Он все подготовил к своему уходу, сделал земные дела, чтобы облегчить жизнь дочери, но об этом Машка узнала после. Папа оформил дарственную на бабушкину квартиру в Севастополе на дочь и поселил туда жильцов, которые переводили оплату на открытый им счет на Машино имя, и на квартиру московской бабушки он сделал дарственную и тоже сдал ее внаем, и эти люди переводили плату на тот же счет. Но и это не все – папа сделал третью дарственную на свою долю в квартире, где они жили.

Он сделал все важные дела, обезопасил дочь со всех сторон и ушел.

Оказалось, что не со всех.

Когда Машка выбралась из похорон, памятников, кладбищ, поминок, бумажно-чиновничьих оформлений наследования, вот тогда она в полной реальной мере осознала, прочувствовала свое вселенское одиночество.

И ей стало страшно! Жутко!

Она осталась совершенно одна в этом мире!

Ни родственников, ни дальних, ни близких, ни друзей, ни подруг… А те друзья семьи Ковальских, что были, давно потерялись где-то за время бурных и непростых перемен в стране.

И именно в этот момент нарисовалась в Машкиной жизни вроде как подруга – знакомая их семьи Владлена Александровна Корж. Вдова папиного однокурсника, с которым Владимир Ковальский когда-то работал вместе. Однокурсник давно почил, а жена осталась здравствовать и присутствовала на папиных похоронах, к тому же у нее обнаружился сын Юрий Всеволодович, который работал в министерстве. Чиновничал.

«Подруга» семьи, которую Машка отродясь не видела – да на похоронах она вообще никого и ничего не видела и не замечала, – держала Машку за ручку, сочувствовала, обещала «не оставить одну в беде», приезжала, навещала чуть ли не каждый день.

И как-то неожиданно стала Машкиной свекровью.

Лежа на раскаленном песке калифорнийского пляжа, Машка все пыталась вспомнить дату своей свадьбы и события самой свадьбы и не смогла.

У нее имелась куча фотографий и свидетельство о браке – все такое официальное – и отрывочные, смутные воспоминания о банкете в ресторане, и поздравления новобрачных какими-то важными приглашенными гостями.

И больше ни черта!

Даже свою первую брачную ночь она не могла вспомнить. Может, проспала на фиг?

Владлена Александровна и Юрик как-то моментально и основательно укоренились в ее жизни и взяли руководство всем на себя.

С Юрой ей стало тяжело с самого начала. Он был требователен, напыщен, назидателен, брезглив и всем недоволен. И приходилось постоянно держать спину, улыбаться, прислуживать, выслушивать нотации-поучения – короче говоря, соответствовать завышенным требованиям новых родственников.

И Машка выслушивала, выполняла, улыбалась и вкалывала, как раб в римских каменоломнях. А как же! Ведь она теперь была не одна, у нее есть семья – и муж, и свекровь. И никакого вселенского одиночества!

Они были недовольны всем, что она делала.

– Мария, – наставляла свекровь, – надо стараться! Семья – это трудная каждодневная работа! Юрочка занимает определенное положение в обществе и делает блестящую карьеру, ты должна это понимать, и окружить его заботой, и стараться соответствовать.

Ни черта она не понимала, но старалась «соответствовать».

Никакие Машкины звания, регалии, публикации, награждения и признание научным обществом не могли удовлетворить амбиций и требований этих двоих и были не в счет, как в детской игре – «это не в счет, не в зачет!».

Но Машка не замечала, по макушку находясь в науке, а по совместительству и в домашней работе – мыла, стирала, готовила, обслуживая небожителя чиновничьего, а на осознание реалий своей «семейной» жизни у нее не оставалось ни времени, ни сил.

Машка никогда не завтракала вместе с Юриком, вставала раньше его, готовила мужу завтрак, раскладывала на диване в гостиной его одежду на сегодняшний день, вплоть до поглаженных носков и трусов, подавала ему еду, держала спину, чмокнув в щечку на прощание, закрывала за ним дверь и только тогда расслаблялась.

Варила себе кофе, усаживалась с чашкой на лоджии, отпускала спину и пребывала в получасовой, единственной за весь день блаженной расслабухе.

И так пять лет! По стойке «смирно»! Во фрунт! Арийская муштра!

И ни одного разочка! Ни разу! Она не задумалась – а на хрена ей такое «счастье» семейное надо?

Вот как напугалась своего вселенского одиночества! Ну и, разумеется, этот многолетний недосып, вкалывание в науке упорное, наперекор всем, и пережитое горе.

Там, в Калифорнии, где не надо было ни о чем заботиться – радостно, свободно заниматься любимым делом, без каких-либо бытовых трудностей и проблем, и отдыхать – она неожиданно четко все поняла и осмыслила про свою жизнь!

И приняла решение.

Расплатившись и отпустив бригаду уборщиков и слесаря, Мария Владимировна приступила к следующему пункту плана. Распаковала, развесила и разложила свои вещи, освободив место в чемоданах и сумках для Юриных. Планомерно обошла всю квартиру и собрала все до единой вещички мужа: и любимую чашку, и все подарки от коллег, и сервизец, подаренный маман на его тридцатипятилетие, фотографии, парфюм, и зубную щетку, присовокупив продукты из холодильника, – словом, все!

Для Юриного добра упаковочной тары не хватило. Оброс-то дорогим шмотьем барин! Что не поместилось, Машка рассовала по пакетам и выставила в прихожую «нажитое» Юрием Всеволодовичем, носящим несклоняющуюся фамилию Корж, которую Мария Владимировна отказалась взять при вступлении в брак из соображений вполне логичных – слишком многие документы пришлось бы исправлять, переоформлять. До того ли ей было или господь надоумил?

Вот теперь можно и душ, и переодеться! А лучше ванную!

Належавшись в ванне, Мария Владимировна уложила волосы, накрасилась, надела чудесное платье калифорнийского приобретения и босоножки к нему.

– Ну, так! – осталась она довольна осмотром себя в зеркале. – У меня праздник!

Доставили заказанный ею ужин, Маша расплатилась, отказалась от дополнительных официантских услуг – сама накроет. С удовольствием!

Что еще? Да! Чуть не забыла! Надо позвонить соседу Саше.

Осмотрев сервированный стол, Мария Владимировна зажгла свечи, достала из холодильника шампанское…

Раздался звонок в дверь. Муж пришел домой.

Придерживаясь условностей, позвонил, а не стал ковыряться ключом в новом замке – типа встречай, дорогая, любимого! Да встречу, что ж не встретить-то!

– Здравствуй! – Юрик, войдя, приложился к ее щечке и не удержался: – Мария, ты что, до сих пор не разобрала вещи? У тебя было много времени.

– Здравствуй, Юра, – поздоровалась Машка.

Он принес с собой небольшой букет и бутылку шампанского.

– Ну что, ужин готов? – сделал вид, что не заметил откровенного игнорирования его вопроса.

– Да, проходи.

– Почему на кухне? – спросил недовольно муж.

Юрик не признавал кухонных посиделок, это так по-народному, по-простецки, плебс какой-то, предпочитал накрытый в гостиной стол и в торжественные моменты, и без них, в выходные.

– Мне здесь удобней, – ответила Мария Владимировна, свободная в своих волеизъявлениях гражданка.

И на этот раз Юра сделал вид, что не заметил Машкиного нарочитого игнорирования его поучительного недовольства.

– Хороший стол! – похвалил муж. – Вот что значит – жена дома!

Машка молча села на свое место, предоставив Юре открывать шампанское.

Хлопнула пробка, он разлил пенящуюся жидкость по бокалам и поднял торжественным жестом свой:

– С приездом, дорогая!

Машка усмехнулась про себя: «Позвольте-с! А как же горячие поцелуи, обнимания-прижимания после столь долгой разлуки?»

– Спасибо, – поблагодарила сухо.

Они чокнулись, отпили по глотку, и Юрик приступил к праздничной трапезе.

– Ты похорошела! Загорела как! – пережевывая салат, заметил перемены муж. – И помолодела! Ты что-то там делала с лицом?

– В каком смысле?

– Пластику? Или что-то еще?

– Нет, – рассмеялась Машка.

– Но выглядишь превосходно! – Он поднял бокал, предлагая выпить за Машкин превосходный вид.

Мария Владимировна поддержала. Чего ж не поддержать хороший тост?

Все так же тщательно пережевывая пищу, Юрик продолжил светскую беседу:

– Как там твои американские студенты?

– Получают американское образование. Хорошие такие студенты.

Намазывая бутербродец красной икоркой, которую любил и которую Мария Владимировна заказала специально для прощальной гастроли мужа, Юрик устало-печальным тоном начал повествование и о делах своих:

– А у нас все по-старому…

И принялся рассказывать о трудностях чиновничьего труда, тупости просителей-посетителей, подковерных интригах, поощрении его начальством, об ожидаемом повышении.

Маша, не слушая, ела, наслаждаясь закусками.

– Иван Григорьевич намекнул, будто говорят, что моя кандидатура рассматривается первой.

– Поздравляю, – равнодушно отозвалась Машка. – Горячее?

– Да, можно, – разрешил Юра и налил в бокалы еще шампанского.

Отведав горячее, Юрий Всеволодович предложил тост:

– За тебя! Сразу стало тепло в доме, и прекрасный ужин! – Повторился: – Вот что значит – жена дома!

Машка согласилась, чокнувшись с его бокалом: жена в доме – это хорошо. Отрезала ломтик прекрасной нежной говядины, поинтересовалась:

– А что, девушки тебя не кормили? – И отправила отрезанный кусочек в рот. – В частности та, которую я обнаружила в квартире по приезде?

Он поморщился, очень недовольно, потянулся за бокалом, допил до дна.

– Давай обойдемся без пошлых скандалов, Мария!

– Да господи упаси! Какие скандалы, Юра! – уверила со всем воодушевлением Мария Владимировна, в прошлом примерная жена.

– Вот и замечательно. Ты умная женщина и все понимаешь.

– Что, например? – уточнила степень своей понятливости Мария Владимировна.

– А чего ты ожидала? Я нормальный мужчина со своими потребностями. Ты же не думала, что я могу обходиться без женщины полгода?

Удивительно, да?

Уезжая, именно так она и думала, что он вполне сможет обходиться без секса полгода – при ее постоянном присутствии рядом он же обходился месяцами без секса.

«Или уже тогда не обходился? – равнодушно подумалось Машке. – Слово-то какое емкое – «обходиться», это когда кого-то или что-то обходят стороной».

И поразилась своим отстраненным мыслям, ползущим, словно через вату.

Тягучую сладкую сахарную вату, которую накручивает на деревянную палочку уличный продавец-иллюзионист, добывая огромный воздушный, ванильно пахнущий ком из неказистого алюминиевого котелка с моторчиком.

Стресс, или перелет тяжелый, пояса, что ли, часовые догнали, или хлопоты по торжественному проведению праздника своей новой свободной жизни?

– Что ты так смотришь? – спросил в раздражении Юрик. – В этом нет ничего удивительного, тебе всегда было некогда, ты постоянно работала, и по ночам тоже, и мало интересовалась моими потребностями.

– Потребности, особенно твои, – это дело важное, – согласилась Машка.

Юрик посмотрел на нее внимательно, заподозрив наличие сарказма в этом утверждении.

– Да. Это важно, и то, что ты этого не понимала…

Юрик углубился в пространные объяснения на тему Машкиной несостоятельности как женщины, с намеком на ее фригидность и недальновидность, а она, откинувшись на спинку стула, взяла в руки бокал, потягивала шампанское и, не слушая нравоучительной проповеди, разглядывала его.

Не как мужа или родственника, которого знаешь давно, видишь каждый день, не замечая изменений во внешности, да и не придавая значения внешности как таковой.

Что ее замечать-то?

Привычное, близкое.

Сейчас в первый раз она рассматривала его как постороннего, как незнакомца, когда не знаешь, что это за человек и что от него ожидать, поэтому и вглядываешься внимательно в детали, анализируешь каждое выражение лица, мимику, жесты, произносимые слова.

Надменно-брезгливая, снобистская физиономия – приподнятая левая бровь, сжатые в тонкую линию губы, заостренный кончик носа, – мышцы, морщины, складки кожи годами удерживали эту маску, прочно зацементировав.

У Юры всегда было такое выражение лица, и если в молодости еще можно было что-то исправить, пока маска не устоялась, затвердев – улыбкой, переменой характера, – то теперь все! Словно из-под тяжелого железного пресса выскочила горячая отштампованная заготовка определенной конфигурации – на века!

Маше привез в подарок такую один коллега из Испании. Эти маски делали по старинной технологии, которую держали в секрете и передавали по наследству – от отца к сыну. Кожу выделывали особым способом до тонкости необычайной, столь же таинственным способом ее разогревали до определенной температуры и натягивали на заранее выструганную из дерева заготовку в виде человеческого лица, давали остыть, когда маска затвердевала, сверху раскрашивали, придавая окончательный художественный смысл.

Маска Марии Владимировне не понравилась, у нее было жуткое, страдальчески-устрашающее выражение, но сделана она была потрясающе талантливо! Маша повесила ее на стену в своем кабинете, но через пару дней сняла и затолкала в шкаф, смотреть на нее оказалось неприятно – мурашки бежали по спине от выражения этого кожаного лица.

Юра все говорил и говорил в своей любимой назидательно-поучительной манере, а она первый раз внимательно рассматривала человека, который считался ее мужем. Как он говорит, как двигаются его губы, брови, тщательно скрываемую лысинку на голове, прикрытую залакированными волосами, пузцо, старательно втягиваемое при ходьбе и умело прикрытое дорогой одеждой, как и раздобревший, тяжеловатый «тыл».

Сытый, холеный, оплывающий телом, малоприятный надменный мужик.

Боже мой!!!! Как он мог быть ее мужем?!

Пять лет!!! Не полгода, не год и даже не два – пять!!! Это какой идиоткой надо быть, чтобы так долго терпеть рядом чужого неприятного человека и ничего не видеть и не замечать?!

Она приняла решение в Америке, что разведется, как только приедет, но намеревалась сделать это спокойно, не торопясь, объяснив ему свою позицию и то, что не хочет и не может больше с ним жить, – путем мирных переговоров, так сказать. Но спасибо утренней барышне – приехав, поняла, что на фиг! Резать к чертовой матери!

«Он всегда был такой. Никто не виноват. Это ты больная, раз жила с ним, выслушивала весь этот напыщенный бред, что он несет, и ничего не замечала!»

Может, не сработала иммунозащитная система?

«С иммунозащитной у меня, видать, была беда целых пять лет! Пять лет каторжных работ давали при царях! Охо-хо!»

Все это лирика и никчемные уже рассуждения. И незачем винить себя – что было, то было! А что будет завтра, зависит теперь только от нее! Мария Владимировна Ковальская собиралась свое завтра сделать свободным и счастливым!

– Все! Хватит! – перебила она его обвинительную речь. – Торжественный ужин при свечах объявляю закрытым. Тебе пора, Юра. Мне надо отдыхать и выспаться.

– Что значит «пора»? – подивился остановленный в красноречии муж.

– Тебе пора домой, к маме, по месту своей прописки, – разъяснила Мария Владимировна. – Вещи твои я собрала, как ты заметил, они стоят в прихожей. Я собрала все, надобности приезжать за чем-либо еще у тебя не будет.

– Мария, ты что, с ума сошла? – выпучил глаза Юрик.

– Да, сошла, пять лет назад, когда позволила вам с мамашей влезть в мою жизнь. Давай, Юрик, прощаться!

– Маша, что за бред?! Ты что там, в Америке, понабралась феминистской ереси?

Так и спросил: «феминистской ереси». Любил Юрик витиевато и вычурно выражаться, все его тянуло в пафос: «ересь», «сподвижничество», «спесь».

– Не глупи, Мария, – лениво, сквозь усталый снобизм отмахнулся он и отпил неторопливо шампанского из бокала.

Да уж! Такая вот тяжелая необходимость объяснять, воспитывать нерадивую прислугу! И что характерно – сколько этой бестолочи ни объясняй, как правильно надо делать, ведь все равно что-то не так сделает: и хрусталь побьет, или вон вазу уронит, протирая пыль, или в борьбу за пролетарскую свободу полезет!

А что делать? Обязанность такая – кто как не барин?

Тяжело-о!

Машка усмехнулась, посмотрев на него, – нелегко Юрику придется! И поторопила:

– Юра, на выход! Я очень устала.

– Я никуда не пойду из своего дома! Если тебе необходимо изобразить возмущенную жену, можешь спать на диване в гостиной!

«Твой дом – тюрьма!» – вспомнила она папановское.

– А почему не на коврике в прихожей? – искренне подивилась Машка. – Это не твой дом, Юр, твой у мамы.

– Маша! – осознав, что она всерьез собралась его выставить, прибег к новой порции разъяснений Юра. – Тебя не было полгода, и то, что ты застала здесь девушку, не удивительно, я все это только что объяснял. Ты сама виновата, надо было предупредить о своем приезде! Я понимаю, как тебе это неприятно, и ты устала после длительного перелета и не совсем адекватна. Обещаю, что больше таких инцидентов никогда не произойдет, и я ничем не оскорблю твоей нравственности и чувств жены!

– Со своей нравственностью и чувствами, обещаю тебе, я разберусь как-нибудь сама. А тебе пора.

В самый подходящий момент раздался дверной звонок.

– Кто это? – резко спросил Юрик, недовольный тем, что его прервали.

– Это Саша, сосед, я попросила его зайти, помочь тебе перенести в машину вещи.

– Ты втянула в семейный конфликт постороннего человека?! – возроптала чиновничья душа.

– Ну, какой же он посторонний? – подивилась Машка, вставая. – Он сосед, а соседи – это почти родственники. Посторонний здесь ты, Юра.

И пошла открывать. Она продумала и это, зная, что не расхлебается до утра, затягиваемая, точно в омут, Юриными обвинительно-поучительными монологами и возмущениями. При зрителях он выяснять отношения не станет. Это нам не по рангу.

– Сейчас, Саш!!! – крикнула она в дверь и повернулась к Юре. – Завтра я не могу, занята, а послезавтра подам на развод.

Взяла с тумбочки в прихожей ключи от машины, положенные Юрой на привычное место по приходе домой, и открыла дверь.

– Привет, Саш! – поздоровалась радостно с соседом. – Я пойду, подгоню машину к подъезду и открою багажник, а вы несите вещи.

– В один заход не получится, – окинул взглядом чемоданы, сумки и пакеты Саша. – Привет, Юр! – поздоровался он с выходящим из кухни Юрой.

Барин поморщился, он терпеть не мог панибратства от людей ниже его по социальному статусу.

Машка активно руководила загрузкой барахла в джип и, когда перенесли и уложили в машину последние пакеты, кинула ключи Юрику.

– Маша, подожди! – потребовал он, поймав ключи.

– Все, пока! – махнула она рукой и зашла в подъезд.

Убрала все на кухне, приняла душ и со счастливой улыбкой рухнула на постель – спать.

И так и проспала всю ночь – улыбаясь.

Само собой, что отделаться от Юры, просто выставив его за дверь, не удалось.

Кто же добровольно откажется от раба? Раб – это дорогостоящая собственность, которая не имеет права на недовольство и проявления чувств. Вон стол, например, или стул, или кухонный комбайн не могут же возмущаться, что они чья-то собственность!

И она права не имеет! Да еще так оскорбив его!

Всякая «феминистская ересь» и попытка бунта должны быть истреблены!

Немедленно и беспощадно!

И вполне вероятно, что попытка истребить немедленно и беспощадно увенчалась бы успехом, если бы Машка бунтовала.

Но это не был бунт, не восстание Спартака и его соратников, и не революция семнадцатого – ничего воинственно-глобального или менее глобального – ропот затираненных до тупости масс.

Не-а!

Просто в один прекрасный день Мария Владимировна проснулась под добрым калифорнийским солнышком и вернулась к самой себе, истинной.

Пять лет была одинокой, брошенной всеми девочкой, упакованной в оболочку правильной жены от страха одиночества, а от длительной транспортировки на другой континент и предшествующей ей пятилетней «кантовки» упаковка лопнула, и из образовавшейся прорехи высвободилось содержимое, оказавшееся мыльными пузырями, а не пудовыми гирями страха, как ей все время казалось.

Пузыри полетели ввысь, весело лопаясь в полете, упаковка распалась за ненадобностью, и из ее остатков вышла настоящая Мария Владимировна.

И подивилась – как хорошо-то!

А это кто? Что эти чужие незнакомые неприятные люди делают в ее квартире, в мыслях, закрепившись синим штампом в паспорте, определяющим семейное положение?

Конечно – а как же! – он позвонил на следующее утро, успев опомниться, придумать нужные слова, манеру и тон разговора и достойное наказание.

– Надеюсь, ты выспалась и пришла в себя!

Без ненужных приветствий, недовольным, грозным тоном прокурора, только что подписавшим ордер на ее арест.

– Да, спасибо, – ответствовала Машка и потянулась с удовольствием всем телом на кровати.

Юру насторожил тон жены, не убоявшейся ни ордера, ни ареста, ни самого прокурора.

– В обед в два часа встретимся в нашем ресторане. Поговорим! – распорядился прокурор.

– О чем? – поинтересовалась вышедшая из-под контроля Машка.

«Сейчас скажет: «О твоем вчерашнем поведении!» – как школьная директриса притащенному за ухо к ней в кабинет набедокурившему ученику».

Ученику положено было проникнуться ужасом масштаба сотворенного им деяния, трепетать до дрожи в ожидании неминуемого сурового наказания и вызова родителей в школу.

Но, видимо, такой сценарий укорота Машкиных свобод не разрабатывался, и Юрик остался приверженцем прокурорской линии поведения.

– В два. В ресторане! – прогремел приказом и бросил трубку.

Ну, он может быть в два в ресторане или в восемь в Папуа – Новой Гвинее, а у Марии Владимировны есть свои насущные дела.

Когда она попивала кофей в кабинете своего академического начальства, рассказывая веселые истории из своей американской жизни, предварительно оговорив и решив все деловые, отчетно-бумажные и рабочие вопросы, «нетерпеливый муж» напомнил о себе звонком сотового телефона.

Извинившись перед академическим начальником, Машка нажала на мобильном, разливающемся требовательными перезвонами, кнопочку с изображением зелененькой трубочки.

– Да!

– Ты опаздываешь на полчаса! – огласил свое недовольство заделавшийся на сегодня прокурором Юра.

– Я? – необычайно подивилась Машка. – Куда?

– В ресторан!!! – громыхнул Юрик.

Он никогда не позволял себе повышать голос – зачем? Интонаций недовольства и их вариаций в голосе вполне хватало для управления женой.

– А я должна быть в ресторане? – продолжала удивляться Машка, быстро зыркнув на академика Янсона.

Он смотрел на нее и внимательно слушал.

Академика можно было не опасаться. Кирилл Павлович любил Машку по-отечески, опекал, уважая ее талант, целеустремленность, настойчивость и колоссальный упорный труд.

А Юру не любил и откровенно не понимал его присутствия в Машкиной жизни, но с врожденной тактичностью и интеллигентностью не позволял себе нравоучений и обсуждений. За пять лет Машкиной семейной жизни лишь пару раз не удержался от комментария.

Однажды Юра пришел как-то за ней на кафедру, где они тесным кругом, предваряя громкое официальное чествование, поздравляли академика Янсона с наградой. Юра зашел, неся себя и свое недовольство, надменно кивнул окружающим, сообщил, что ждет Марию за дверью, и вынес себя из помещения.

– И как это ты, Машенька, себе такого портфеленосца отыскала? – грустно спросил Кирилл Павлович.

Он всегда чуть грустил, когда возле Машки шелестело напоминание о Юрике.

Еще один раз академик не удержался на заседании научного совета. Она забыла отключить мобильный, Юра позвонил и что-то там требовал, отчитывал. Застигнутая врасплох Машка лепетала оправдания шепотом, прикрыв трубку ладошкой. Кирилл Павлович в этот момент шел к трибуне для чтения доклада и остановился возле нее, сидевшей в крайнем кресле у прохода, положил ладонь на плечо, чуть наклонился к ней и тихо сказал:

– Попросите его преувеличенное высочество позвонить чуть позже.

И величаво двинулся дальше.

– Мы договорились в два часа встретиться в ресторане! – бушевал в трубке «портфеленосец».

– Ты ошибаешься, – спокойно возразила Машка.

Встала, кивнула, извиняясь, Кириллу Павловичу и отошла к двери – все-таки ей было неудобно перед академиком.

– Ты это специально сделала? Да? – сообразил Юрик. – Подчеркнуть свою независимость?

– Да бог с тобой, Юра! – остудила его Машка и глянула быстренько на Янсона. – Мне нет необходимости что-то подчеркивать и демонстрировать тебе. Ты распорядился, а меня твои приказы и распоряжения уже не касаются. Тебе надо в ресторан, ну и будь там! Я-то тут при чем?

– Ты выставила меня идиотом! Я сижу здесь, жду! Это хамство!

Машка просто отключила телефон. Чего ради она должна выслушивать вопли и обвинения чужого человека да еще вступать с ним в дебаты?

Подумала и выключила телефон совсем.

– Машенька, – осторожно спросил Кирилл Павлович. – У вас какие-то нелады в семье?

– Нет! – радостно улыбаясь, сообщила Машка. – Теперь полные «лады»! Я вчера его выгнала с вещами из дома и из своей жизни!

Она вернулась и села на место. Академик помолчал недолго и спросил:

– Помощь нужна?

А Машка подумала, что помощь ей очень даже кстати.

– Да! Мне надо как можно скорее развестись! Вот прямо завтра, а лучше сегодня!

Кирилл Павлович засмеялся добрым приятным смехом.

– Сегодня – это вряд ли, а на днях попробуем.

Он что-то записал на настольном откидном календаре, которым пользовался вместо всяких там новомодных органайзеров и расписаний в компьютере. Расписание в компьютере, конечно, тоже имелось, но в календарике академик Янсон делал пометки личного характера.

– Имущество делить надо? – продолжая писать, спросил он.

– А нет у нас совместно нажитого имущества! – веселилась Машка. – Квартира моя, досталась от родителей, евроремонт в ней тоже мой. Я бабушкину в Севастополе продала года два назад и все деньги ухнула на глобальное изменение интерьера! Мне очень повезло с дизайнером. Необыкновенная женщина Ольга Петровна – энергичная, талантливая, стройная такая, на девчонку похожа, и мудрая, как египетские пирамиды! Она про Юрика все сразу поняла и мои «мужу нравится это и вот это» мягко так, тактично задвинула. И настояла, чтобы квартиру, каждый уголочек, делали под меня. Дипломатично: «Вы ведете все хозяйство и много работаете, и дома работаете по ночам, значит, обстановка вокруг вас должна быть максимально комфортной и уютной для вас во всем, в каждой мелочи!» А во-вторых, она следила за финансами. Я предложила снять со счета сразу большую сумму и ухнуть в стройку. Но она объяснила, что так неправильно, и снимала со счета деньги копейка в копейку по смете и чекам. Я тогда спросила: зачем? А она загадочно отмахивалась: «Пригодится». Спасибо ей огромное, я ведь только в Америке доперла зачем! А вот как раз за этим! Сейчас у меня на руках благодаря ей все документы, подтверждающие, что ремонт и обстановка произведены за мой счет! А прописан он у своей мамы, дабы не потерять собственность, мало ли чего!

– А что ж муж чиновничьи доходы не вкладывал?

– Вкладывал! – радостно отрапортовала Машка. – В себя! Дорогая одежда, курорты, рестораны, развлечения, даже салоны красоты! Ей-богу, не вру! Добавил к оставшимся от ремонта деньгам свои сбережения, накопленные нелегким кресельно-кабинетным трудом, и купил джип. Вот скажите, Кирилл Павлович, зачем ему джип? Все его бездорожье – это одна колдобина на въезде у дома!

– Для престижа! – предположил академик, заразившись Машкиной развеселой бесшабашностью. – Давай-ка, Мария Владимировна, еще по кофейку да с коньячком. – И заговорщицки подмигнул: – За твою Liberty, так сказать!

Отдал распоряжение секретарю по селектору и вернулся в разговор:

– Значит, делить нечего?

– Денежку Юра считать умеет. Он же понимает, что присудят ему полмашины и оплатить половину ремонта и купленных вещей. Машину я и так ему отдам, а вредить «престижу» и «доброму» имени участием в судебных разбирательствах – ни, боже упаси! Ни-зя-я!

– Да уж! – кивнул академик и спросил строго, перестав улыбаться: – Ты твердо решила? Может, вы поругались и ты обиделась?

– Я не могу на него обижаться, Кирилл Павлович, – перестала улыбаться и она. – И обидеться не могу, он чужой мне человек. Посторонний. Я это в Америке поняла, я там очень многое поняла про свою жизнь.

И она рассказала все Кириллу Павловичу под кофе с коньячком и все отключенные телефоны очень занятого, невероятно занятого академика Янсона.

– Так, – выслушав, академическим тоном заключил Кирилл Павлович. – У меня есть замечательный адвокат. Великолепный прохиндей, как и положено в такой профессии. Он сделает все быстро: разведет и бумаги, какие надо, заставит твоего чинушку подписать, тем более ты говоришь, что скандалы могут попортить его салонное лицо.

А Машка чуть не разревелась – хлопала ресницами, загоняя навернувшиеся слезы назад.

Какого такого вселенского одиночества она испугалась до умопомрачения тогда, пять лет назад?! Нет и не было никогда никакого одиночества!

А была обожаемая ею до полного восторженного погружения по самую макушку работа, и академик Янсон был, и сама у себя она была!

А когда человек есть сам у себя, полностью есть – с набором уважения, любви, поощрения, поругивания за глупости и ошибки, балования себя, родного такого, каким уродился, – то нет и быть не может никакого вселенского одиночества!

Юрик надрывался желанием вернуть в стойло взбрыкнувшую женушку, звонил, отчитывал, грозился, требовал немедленной аудиенции для разбора полетов, но Машка отключала телефон, не вступая в переговоры.

На следующий день Маша поздно вечером, ближе к ночи, открывая входную дверь, услышала разливающиеся по пустой квартире трели телефона. Подозревая, кто может ее домогаться посредством телефона, она не торопилась кидаться к трубке. Закрыла дверь, сняла обувь, втайне надеясь, что звонившему надоест ждать.

Не тут-то было!

– Да, – устало отозвалась Машка на долгий призыв поговорить.

– Мария? Что у нас с дверью, я не мог попасть в дом!

За последние двое суток Юрик, видимо, подзабыл, что воспитанные люди здороваются, когда звонят.

– У меня с дверью все в порядке! – порадовала его Машка. – У меня надежная железная дверь!

Прошла босиком в кухню, включила чайник, прижала трубку с неугомонным мужниным голосом внутри плечом к уху, доставая кофе и турку, – еще надо поработать, а спать уже хочется, вошла во вкус здорового сна за полгода-то!

– Ты что, сменила замки?! – потрясенным возмущением полушепотом вопрошал Юрик, не поверив в такую возможность.

– Ну конечно, сменила! А то мало ли кто может прийти!

Новость была трудно перевариваемой для нежного организма российского чиновника.

– Это безумие! – выдавил ударник бюрократического труда. – Что с тобой произошло, Мария? У тебя стресс, или ты так обиделась, или что-то случилось там, в Америке?

«Со мной случилась Liberty по кличке Свобода!»

И, опьяненная этим вирусом, Машка доброжелательно посоветовала Юрику:

– Ты возьми ключи у мамы или у кого ты там сейчас живешь.

– У тебя точно что-то произошло с психикой! – медленно приходил в себя Юрий Всеволодович.

– Коллапс? – предположила, балбесничая, Машка.

– Мария! – тоном ставящего диагноз врача постановил Юрий. – Ты не отдаешь отчет своим действиям! У тебя расшатались нервы!

Машке надоело! Сколько можно-то?!

– Юр, притормози! – жестко, с нажимом остановила она его. – Не советую двигаться мыслью в данном направлении. У меня имеются справки, заверенные российскими и американскими врачами, о полной моей вменяемости и психической нормальности! Они, знаешь, американцы-то, весьма в этих вопросах щепетильны. Это я на тот случай тебе говорю, если вдруг ты решишь, что можно меня и в дурдом пристроить для дальнейшего твоего комфорта и благолепия! Привыкай и осваивай мысль, что мы разведены. Все! Меня больше нет в твоей жизни!

– Что ты такое говоришь! – возроптал страдалец. – Я…

– Юра! – перебила Машка. – Пошел в жопу!

И отключила трубку.

Утром ее сон прервали колокольчатые трели звонка в дверь. Разбуженная, еще не перестроившаяся во временных режимах, Машка сползла с кровати, кое-как разлепив глаза по дороге к двери, и окончательно проснулась, посмотрев в глазок.

Прибыла тяжелая артиллерия в лице свекрови.

«Как это я про нее забыла?» – подивилась Машка и открыла дверь.

Владлена Александровна окинула критическим взором невестку с ног до головы. Похоже, босоногая Машка в коротенькой шелковой ночнушке с помятым лицом и буйной взлохмаченной гривой волос ей не понравилась.

– Десять часов утра, Мария! Ты что, спала?

«Нет, блин, гусей пасла у стен дворца в соответствии с призванием!» – раздражилась влет Машка.

Владлена Александровна царским указующим жестом руки отодвинула с порога невестку-пастушку и вплыла в прихожую. Брильянтово-шелковая, каблучно-голенастая, пластико-хирургически стройная, безморщинная, причесочно-уложенная, и все это в десять непастушкиных часов утра.

– Женщина не имеет права так расслабляться! – двигаясь по направлению к кухне, одаривала мудростью она. – Прибери себя! Нельзя же так!

Ошеломленная неожиданностью нападения, Мария напряглась, но сразу опомнилась.

«Да уж! Пятилетняя дрессировка не проходит так быстро, знаете ли!» – сообщила она кому-то про себя.

И всерьез обдумывала, не предложить ли сразу бывшей свекрови присоединиться к сыну в походе в том направлении, которое она ему вчера указала?

Ну, не до такой же степени, одернула себя Мария Владимировна, не до такой! Опять-таки, пятилетняя муштра даром не проходит, и из уважения к ее морщинам…

«У Владлены нет морщин. При намеке на морщины представительницы этой социальной прослойки тут же бегут к пластическому хирургу. Поэтому уважение к ним проявлять не требуется!»

Проигнорировав предложение «прибрать себя», Машка потащилась за свекровью в кухню, где та уже «царила». Провела указательным пальчиком по столешнице, брезгливо его порассматривала на предмет обнаружения грязи, смахнула большим пальцем увиденное.

Обнаружила или нет, осталось непонятно.

– Свари мне кофе, – повелела императрица.

Машка не шелохнулась, смотрела на нежданную гостью, привалившись плечом к стене.

– И оденься, будь добра!

– Зачем? Вы уйдете, а мне еще поспать надо, – ответила непокорная пастушка.

Владлена на открытый бунт отреагировала приподнятой аристократической бровкой.

– Не надо так явно демонстрировать хамство, Мария. Я пришла поговорить.

«Ну да! А я думала пожелать мне доброго утра!»

Она расстроилась от неизбежности общения и невозможности остановить сабельную атаку свекрови. Пришлось одеться и сварить кофе, и подать к нему сыр и нарезанный прозрачными дольками лимон, сесть напротив и подождать, когда свекровь сделает глоток, оценит мастерство приготовления и качество продукта и приступит к изложению цели своего визита.

Понятную и без изложения.

– Юра мне все рассказал, – приступила Владлена, оценив кофе мимикой где-то на троечку по пятибалльной шкале.

– А именно? – подтолкнула репликой течение разговора Машка.

– Что ты приехала из Америки не в себе, с расшатанными нервами, устроила ему неприличную сцену и выставила из собственного дома!

Машка вдруг развеселилась, как от хорошей комедии, – искренне и беззаботно, откинулась на спинку стула и отпила кофе из своей чашки.

– Это недопустимо, Мария! Если у тебя расшаталась психика, то ее надо лечить! Я утром созвонилась с одним моим знакомым, специалистом в этой области, мы обсудили твою симптоматику. Он готов тебя принять и назначить курс реабилитационного лечения. Нельзя же распускаться! Женщина обязана сохранить семью, заботиться о муже и не имеет права опускаться до вульгарных скандалов! Ты и так-то с трудом справлялась со своими обязанностями, а Юра терпел. Но вести себя столь неподобающим образом!

Машка уже не задавала себе безнадежно непродуктивных вопросов, как ее угораздило вляпаться в эту семейку, а раздумывала над более насущными в данный момент делами.

А именно: послать Владлену сразу, рубанув по-рабоче-крестьянски, подтверждая свекровины многолетние подозрения в Машкином плебейском тупоумии, или вступить в диалог и как-то интеллигентно все ей растолковать?

Послать сразу не позволяло воспитание, но и затягивать визит, выслушивая неуместные назидания, тоже не хотелось.

– В конце концов, ты сама во всем виновата!

О как!

Видимо, Машка пропустила какую-то существенную часть обвинительно-наставительной речи, приведшую свекровь к данному утверждению, занятая обдумыванием, как побыстрей и эффективней направить Владлену на выход.

Из квартиры и ее, Машкиной, жизни.

– Конечно, виновата! – увидев Машкино веселое удивление, повторилась свекровь. – Ты бросила мужа на целых полгода, а он молодой, здоровый, интересный мужчина с естественными желаниями. А как ты думала? И ты не имеешь права его осуждать!

– Это все?

– Что за тон, Мария?!

– Ближе к делу, Владлена Александровна, вступительную речь я оценила!

Владлена посмотрела на Машу как на сумасшедшую.

– Да, Юра прав, у тебя что-то с психикой!

– Значит, действовать мы будем так! – распорядилась Машка, поднимаясь со стула. – Вы сейчас уходите и навсегда забываете мой номер телефона, адрес и желательно мое имя. Вам с Юриком всех благ!

Увидев, что Владлена собирается ответить очередным возмущением, Маша поняла, что спокойные объяснения, попытки донести свое мнение для этих людей, как говорят ее студенты, не канают и, если она хочет навсегда и разом от них избавиться, есть только один способ – напугать, пригрозить чем-нибудь, лучше всего потерей денег и скандалом на Юрикиной работе. Она оперлась двумя руками о стол, наклонившись к свекрови:

– И еще! Я очень не советую вам и вашему сыну не только пробовать, а даже обдумывать возможности как-то мне навредить! Если вы не знаете, то я сообщаю вам, что я ученый с мировым именем и имею такие связи, вплоть до администрации президента, которые вам с Юриком не снились в самых радужных мечтах! До сегодняшнего дня у меня не возникало необходимости подключать эти связи. Хотите рискнуть и посмотреть, что получится, если я к ним обращусь?

Никаких таких связей у нее не было, но Машка завелась и пугала с огоньком, вдохновенно, акцентируя каждое слово. А что? Пригрозить так пригрозить! Если другого языка не понимают!

Владлена, сразу растеряв свою надменность, хлопала перепуганно искусственными ресницами.

О-очень хорошо! Стало доходить, значит!

– Если до меня или моих знакомых дойдут хотя бы намеки на сплетни, исходящие от вас, первым делом я зашлю к вам – лично к вам, Владлена Александровна, судебных исполнителей, которые затребуют возврат денег или конфискуют все ваше имущество в счет уплаты. Последние три года оплата вашей квартиры производилась с моего личного счета, на что у меня есть юридические документы. Я доходчиво объясняю?

Владлена пришла в себя, опомнилась, вернула лицу привычное надменное выражение и, приподняв бровь, собралась ответить.

– Владлена Александровна! – повысила угрожающе голос Машка. – Я предупредила, и я не шучу!

Владлена внимательно всмотрелась в лицо бывшей теперь невестки. Что она там для себя высмотрела, осталось тайной, но отвечать не рискнула. Величаво поднялась и столь же величаво удалилась из квартиры.

Через десять дней Маша имела на руках крепенькую, радующую новизной и необтертостью бумажку свидетельства о разводе и подписанные Юриком документы об отсутствии у него материальных претензий к бывшей жене Марии Владимировне Ковальской.

Ему приснились жаркий Севастополь и Машка, рыдающая, уткнувшись ему в живот.

Открыв глаза, еще не до конца проснувшись, все еще успокаивая глупое дитя в меркнущем, пропадающем, как мираж, продолжении сна, он потрогал ладонью живот.

Пресс был сухой и горячий, без каких-либо следов слезной влаги.

И проснулся совсем.

Про девочку Машу он больше не вспоминал с того дня, когда ушла жена, а до того дня не вспоминал сто лет, разве что на заре другой его жизни – молодого офицера, прибывшего по месту несения службы со столь же молодой женой хрен знает куда, на крайние задворки советской империи – в небытие.

Выбравшись из кровати, он пошел в душ, встал под упругие струи, смывая с себя приснившуюся севастопольскую жару и то далекое прошлое, приказав себе выбросить эту ерунду из головы.

Он мастерски умел выбрасывать из головы мешающие, ненужные чувства, эмоции, мысли, освобождая сознание для продуктивной работы по поддержанию, упрочению и увеличению его благосостояния, а заодно и благосостояния тысяч людей, работающих на него.

Что-то он устал. Маятно-тяжело устал.

Такое бывало с ним редко, но случалось.

Может, повлияли две тяжелейшие сделки, следовавшие одна за другой, масштабные, которые месяцами подготавливала его команда – собирали информацию, давали взятки, перехватывали инициативу у конкурентов, занимались контрразведкой, искали лазейки в юридических документах, и все это в режиме стратегической секретности. И прочее многотрудное и хлопотное, которое последним ударом, красивыми, филигранно отточенными маневрами в переговорах завершил сам хозяин.

Естественно, победив. Он же Победный.

Дмитрий хмыкнул своим мыслям и выбрался из душа. Не прикрываясь, не вытираясь, прошлепал в кухню, оставляя мокрые следы на элитном паркете. Достал из холодильника бутылку минеральной французской воды, скрутил железную пробку одним движением и, сбивая дыхание колющими взрывчиками лопающихся пузырей, выпил всю до дна.

Устал.

Он всегда чувствовал, когда подкрадывалась эта, предательски до поры накапливающаяся усталость, как простуда, – к вечеру ты чуть хлюпаешь носом, и вроде грудь заложило, и сил нет. И точно знаешь – что бы ни предпринимал в спасительной акции под названием «нет болезни!» и какие бы лекарства ни пил на ночь – к утру будет бездыханный нос, больное распухшее горло и полная тоска!

С чего это оно навалилось? Ну, сделки-договоры непростые, так не в первый раз, бывало и покруче! Или сдавать стал? Что, возраст? Да ладно!

«Нормально все!» – сказал Дмитрий себе.

Он победил, еще бы! Все нормально.

Ему всегда говорили начиная с детского сада воспитатели, потом школьные учителя, тренеры, педагоги – все:

– Ты обязательно победишь! С такой фамилией и не победить!

И он побеждал. Почти всегда, за редким исключением.

А до него так говорили отцу – Федору Федоровичу Победному.

Фамилию его отец получил в роддоме. Молоденькую беременную женщину, у которой начались роды раньше срока, сняли с поезда, на котором она ехала в Москву. Ехала одна, без друзей и родственников, к мужу, так она сказала попутчикам. Пожилая женщина, сидевшая с ней рядом, все причитала, качая головой:

– Куда ж тебя несет, милая, да еще беременную! Москву всю эвакуируют, бои идут в Подмосковье, а ты в пекло, да еще с дитем в животе! Муж, поди, не обрадуется, расстроится!

– Ничего, мне с ним рядом спокойнее.

А ночью у нее начались схватки. И она металась, кричала, теряла сознание. На какой-то станции роженицу сняли с поезда. Когда роженицу выносили по неудобным крутым ступенькам вагона, в суматохе уронили ее дамскую сумочку, которая плюхнулась в единственную лужу только что слитого из вагона не то кипятка, не то какой-то жидкости, растопившей снег и наледь на перроне. И санитарка, перехватывая поудобней девушку под руку, наступила кирзовым солдатским сапогом в эту лужицу на выпавшие из сумочки документы.

Пока суетились, укладывали женщину на носилки, документы раскисали в замерзающей жиже. Их подобрали, но прочитать расползшиеся чернильные разводы было невозможно – ничего, ни фамилии, ни адреса. Осталась только маленькая фотография и имя – Лиза, которое сказала врачам сердобольная пожилая попутчица.

Молодая женщина родила здоровенького мальчика, крепенького, крупного, хоть и недоношенного, который кричал недовольным баском, сжимая кулачочки. Он родился в тот момент, когда диктор Левитан передавал по радио сообщение о победе советских войск под Москвой, разбивших вражеские армии, и его голос, громко, торжественно разносившийся по всему роддому, слился с криком родившегося мальчика.

– Ишь ты какой у нас здесь парень! – восхитилась акушерка, принявшая кричащего ребенка. – Победный парень!

Так и стал мальчик Федором Победным.

А его мама умерла, не доехав до Москвы, мужа и родных всего несколько часов. Возможно, отец и разыскал бы его, но война, перемешавшая жизни и судьбы, отобрала у него родных, близких и его настоящую фамилию.

Да-а! Что это его потянуло на семейные истории?

«Надо родителям позвонить, как они там? Раз уж об отце вспомнил!»

И не позвонил.

Мать сразу услышит по его голосу, как бы он ни хорохорился, что с сыном что-то не так, начнет выпытывать, распереживается, примчится спасать-выручать, подняв отца по «тревоге».

Нет уж! Пусть себе спокойно поживают на своей Николиной Горе, чего их тревожить понапрасну! Он отойдет немного, тогда уж и позвонит, а лучше съездит!

Верный и бдительный начальник его службы безопасности Осип, как чуткий барометр, улавливал приближение этих Диминых настроений и усталости.

Обычно незаметный в рабочей каждодневной рутине, в такие моменты он всегда оказывался рядом и старался не отходить, заранее зная, какими выкрутасами могут грозить эти настроения Дмитрия Федоровича его службе безопасности – мог разогнать охрану и рвануть неизвестно куда сам за рулем или что еще похлеще выкинуть!

Всякое бывало!

Дмитрию Федоровичу можно было и не прислушиваться к себе и своим настроениям: если Осип находился поблизости и держал его в поле зрения – считай, диагноз поставлен!

Осипа Игнатьевича, носившего предостерегающе-замысловатую фамилию Меч, Дмитрий разыскал сам, когда на его трудно рожденную, пребывающую в юношеском освоении мира фирму произошел первый, действительно серьезный «наезд». Правда, и в дела он влез непростые – дележка жирного куска, обесцененного и позабытого до поры государством, которому в ту пору было не до своих богатств – правители делили кресла и боролись за власть. Но дальновидные шустрые ребятки вроде Дмитрия Победного цену, значимость и перспективы таких кусков понимали и бились за них в прямом смысле не на жизнь, а на смерть.

До этого с многочисленными локальными неприятностями и разборками Дмитрию и его тогдашним друзьям-партнерам удавалось справляться самим, но здесь случай оказался не тот и масштабы со-о-овсем иные.

С Осипом его в далекие времена севастопольского юношества познакомил папенька одноклассника, морской офицер, имевший какое-то отношение к секретным подразделениям. А Осип Игнатьевич Меч был как раз засекреченным-перезасекреченным до невозможности и испуга офицером-инструктором спецотряда морской разведки или чего-то там террористически-специального под всеми наивозможнейшими грифами и печатями.

Вся эта официальная лабуда мало интересовала пацанов – главное, что молодой (всего на пять лет старше), улыбчивый, здоровенный красавец-весельчак, сокрушитель женских сердец, холостяк по убеждению, а заодно и по требованию партии взялся обучать мальчишек подводному экстремальному плаванию с аквалангами и без них, а также некоторым запрещенным приемам (явная мелочовка из того, что умел и знал и чем владел сам).

Они сдружились, насколько можно было сдружиться с человеком такого уровня значимости и официально-документальным отсутствием в переписи населения страны.

И именно о нем вспомнил Победный, когда его приперло всерьез. И понимая, что разыскать Осипа нереально, имея минимум надежды, все же рванул с балтийских берегов в «самостийную» уже тогда до бескрайности Украину. В Севастополь.

Пользуясь развалом и дележом флота, беспредельщиной всех структур на всех уровнях, подкрепляя дело взятками, накрыванием «полян» и всеми имеющимися у него в арсенале способами достижения цели, Дмитрий нашел-таки Осипа Меча! Нашел якобы в глубокой отставке и в безусловном полном пренебрежении к происходящему вареву в бывших некогда советских спецслужбах.

«Отдыхал» Осип лениво, с большим чувством и удовольствием продолжая разбивать сердца влюбленных барышень и отклоняя разного рода предложения по «трудоустройству», регулярно поступавшие к нему.

Как там сказал великий мэтр Жванецкий о застольном разговоре на троих?

«Сильно непьющий – большая гнида!»

Гнидами они отродясь не бывали, а вот сильно пьющими крепкие алкогольные напитки мужиками в ту ночь были. Пьющими и трезвыми.

Разговор такой получился отрезвляющий.

– Я ясно отдаю себе отчет, – сказал Дима под утро, когда разговор близился к завершению, досмаливая одним затягом окурок до фильтра и горячести в ногтях, – какие люди, из каких структур и что тебе предлагают и еще будут настойчиво предлагать. Ничего этого сейчас я тебе предложить не могу. У меня только два варианта: либо я выгребу и попру вперед, а второй вариант я не рассматриваю за ненадобностью. Пристрелят, не дадут дело доделать, растащат на куски по миру, продав подороже, а я хочу, чтобы здесь все работало на меня, а заодно и на страну беспутную, а не на америкашек! На данный момент могу только предложить – вставай за спиной и прикрывай мою задницу и пообещать – скучно не будет! Запаришься дерьмо разгребать!

– Разберемся, – туманно пообещал что-то Осип.

Больше они тогда не разговаривали ни о чем – легли спать, а через час Осип разбудил Диму, потряся за плечо:

– Дмитрий Федорович, вставай. На самолет пора.

Они улетели вместе.

С той ночной посиделки Осип позволял себе назвать его Димой только в пылу перестрелки (было и такое, и не раз, а как же без этого в россейской-то действительности!) и в крутой мужской пьянке по настоянию самого Дмитрия, ну и в экстремальных, требующих мгновенных решений ситуациях.

Они как-то сразу выстроили отношения начальник-подчиненный с глубочайшим уважением с обеих сторон и скрытой формой дружбы, без дешевого панибратства и строгим соблюдением Осипом субординации.

Побушевав с полдня, доведя подчиненных до валерьяновых капель, смешанных с корвалолом, молоденькую зазевавшуюся секретаршу, не вовремя попавшую под руку, до истерических слез и добившись небывалой тишины в коридорах и за дверьми кабинетов, Дмитрий вызвал Осипа.

– Дмитрий Федорович, – обозначил свое присутствие, неслышно войдя в кабинет, Осип.

– Все, Осип! В Домину.

– Ну, слава тебе господи! – вздохнул с облегчением Осип, позволив себе комментарий.

«Доминой» назывался дом на берегу реки почти в медвежьем углу, правда, с признаками цивилизации в виде соседствующего огромного современного пансионата.

Дом с обширным ландшафтным парком, длинным узким языком поля, искусственным озерцом, в котором разводили рыбу, на полном основании мог гордо называться усадьбой, каковой и являлся на самом деле.

«Доминой» обозвала его мама, Лидия Андреевна, когда Дима привез их с отцом на торжественную сдачу объекта архитектором, дизайнерами и строителями.

– Домина-а-а! – восхитилась мама.

И за три дня обойдя с отцом все уголки-закоулки дома, приусадебную красоту, пособирав перезревающую темную малину в собственном лесу, вынесла вердикт:

– Красота у тебя здесь, Димочка, шикарная! Дивно как, замечательно! Но нам с отцом в нашем домике на Николиной Горе уютней, такое богатство уже не про нас.

Он усмехнулся, глядя в окно машины на пролетающие мимо придорожные деревья-кусты: «Надо было их с собой брать, чего один поехал? Половили бы с отцом рыбу и маму прихватили бы с собой на рыбалку, покатались бы на лошадях, они бы в лес дальний сходили. Надо было взять, а то сидят там на своей Горе, не вытащишь! Или эту… как же ее?»

Он никак не мог вспомнить имя девушки, с которой имел в данный момент отношения. И хмыкнул, подумав: «Может, у Осипа спросить?»

Осип-то знает точно.

Осип сидел впереди, рядом с водителем, и терпел – Дмитрий точно знал, что терпел – тяжелое уставшее молчание начальства. Ребята, ехавшие во второй машине сопровождения, что-то сообщили, когда кортеж выскочил за МКАД. Что им там ответил Осип, Дмитрий не расслышал – нечто такое, что они затихорились и на связь больше не выходили, дабы не схлопотать под горячую руку.

«Как же ее зовут? Лена, Таня, Катя? Надя! Вот как ее зовут! Надя, точно. Надо было ее с собой взять и вытравить из себя хорошим сексом в тишине, на природе эту усталость!»

Мысль так себе.

Что будет делать девушка Надя вне занятий плановым сексом, околачиваясь рядом с ним? И самое главное, что ему делать с девушкой Надей вне этих плановых занятий?

Ну, не разговаривать же!

С женщинами Победный вел беседы в рамках своей работы или на обязательных мероприятиях с интересными умными собеседницами, как правило, известными личностями из разряда знакомых, а с остальными барышнями он почти не разговаривал – ему было некогда, да и не о чем.

Бывшая жена была права – он ее не замечал за полным отсутствием интереса.

Вспомянутая не ко времени девушка с трудно запоминающимся именем Надя сама образовалась в телефонно-сотовом пространстве, напомнив о своем существовании переливчатыми трелями его мобильника.

– Димулечка, ты занят? – нараспев протянула девушка Надя.

Дима глянул в коротко стриженный затылок Осипа и неласково ответил:

– Как обычно.

– Димулечка, давай сегодня встретимся, я соскучилась.

Нет, барышню Надю с собой брать не надо и посылать за ней кого-либо, чтобы привезли в Домину, тоже не надо, хотя несколько секунд назад он обдумывал эту возможность.

– Сегодня не получится. Я не в Москве.

– А где? – оживилась барышенька.

Ей очень-очень надо знать где! Она же должна сказать подругам вечером за коктейлем или за чем там – кофе-шампанским, отработанно грустно вздыхая: «Димочка в Вене (Париже, Лондоне, Цюрихе…), хотела к нему полететь, побыть вместе, но он так занят, что мне одной по магазинам ходить!» Или что там по ролевому тексту?

Не получив ответ про Вену, Париж, Лондон, Цюрих, Надя поинтересовалась:

– Когда ты будешь?

– Дней через пять.

– Так долго-о-о, – закапризничала тусовочная девонька, – я тут совсем одичаю без тебя!

– Займись чем-нибудь полезным, например, китайским языком, – предложил «развлечение» Дима.

– Ну, Димуля-я, ты не в настроении, да? Давай я приеду и развеселю тебя!

В Вену, Париж, Лондон, Цюрих…

– Я подумаю. Пока.

– Привезти? – спросил Осип, посмотрев на Диму в зеркало.

– Нет, – отрезал Победный, возвращаясь к созерцанию летящего навстречу пейзажа за окном.

Что ему с ней делать не в Вене, Париже, Цюрихе или Лондоне, а в медвежьем углу в российской глубинке? Отправить рыбу ловить в озерце для вечерней ухи?

Что с ними вообще нужно делать вне постели, клубно-развлекательных мероприятий, званных приемов не в Вене, Париже, Цюрихе…

И почему-то вдруг неожиданно и ярко ему снова вспомнилась маленькая Машка.

Наверное, от усталости, или от раздражения, или от маеты в душе непонятной, со злой горчинкой.

В то ее двенадцатилетнее лето Машка тяжело заболела, недели через две после памятного прыжка с камня, так напугавшего Диму.

Заболела сильно.

Переполошив всех, и бабушку Полину Андреевну, и его родителей, и самого Диму. Распахнув обе входные двери квартир настежь, его родители бегали туда-сюда, давали ей какие-то лекарства, питье, варили специальный морс, вызывали «Скорую».

– На воспаление не похоже, хрипов в легких нет, – затруднился в диагнозе приехавший врач «Скорой», – не то простуда такая сильная, но скорее вирус. Сейчас в городе зарегистрировано несколько случаев тяжелейшего вируса. Если к утру температура не спадет, вызывайте еще раз «Скорую», будем госпитализировать.

Сделав Машке уколы, врач выписал кучу рецептов, рекомендовал давать как можно больше пить, заставлять, если отказывается, и уехал.

К утру у Машки температура немного спала, и перепуганные взрослые, немного успокоившись, смогли поспать. Казалось, что болезнь отступила, Димины родители, проверив Машку, ушли на работу, а он отсыпался после ночной суматохи. Его разбудил звонок в дверь, он открыл, потирая заспанное лицо и позевывая, и проснулся в один момент, увидев Полину Андреевну.

Постаревшая за одну ночь на несколько лет, осунувшаяся, бледная, в глазах страх, она сложила ладошки, просяще прижав их к груди.

– Димочка, ты можешь посидеть с Машенькой?

– Да, конечно, Полина Андреевна! Как она?

– Ей снова стало хуже. Утром вроде полегчало, и температура спала, а сейчас опять поднимается, она без сил совсем, даже разговаривать не может, ослабла. Димочка, посиди с ней, мне надо в аптеку и на рынок, меда, малины, шиповника купить и трав всяких. Я поспешу, чтобы скорее обернуться.

Дима быстро оделся, закрыл дверь своей квартиры и вошел в распахнутые соседские двери. Полина Андреевна, собираясь в прихожей, на ходу торопливо говорила:

– Давай ей все время пить и температуру меряй, если поднимется сорок и выше, сразу вызывай «Скорую».

Машка металась на своей узенькой девичьей кроватке, постанывала, комкала ладошками одеяло, что-то шептала невнятное. За одну ночь болезнь слизала с нее весь южный, в черноту загар и забрала все силы. Дима попытался ее напоить, налив в кружку морса из кувшина, стоявшего на столике у ее кровати, поддерживая голову, но Машка шептала:

– Нет, нет, – и отворачивалась, не открывая глаз.

Она была такая маленькая, похудевшая, совсем тоненькая, словно бестелесная, бледная, только щеки полыхали алым болезненным румянцем.

Она вдруг перестала метаться, расцепила ладошки, выпустив из рук сбитое в ком одеяло, раскинула ручки в стороны и затихла.

Дима сел на стул рядом с кроватью, взял в руки маленькую обессиленную ладошку.

– Ну, что ж ты так, Машка? Что ж ты так заболела? – спросил, зная, что не получит ответа.

Но ему почему-то казалось, что очень важно говорить с ней и держать за ручку, даже если она не слышит и ничего не чувствует – пусть не слышит и не может ответить, но она будет знать, что он рядом, здесь. С ней.

Он перебирал тонюсенькие безжизненные пальчики, поглаживая своим большим пальцем тыльную сторону ее ладошки, похожей на беленький лоскутик в его большой загоревшей руке.

Машкина ладошка-лоскутик казалась Диме хрупкой, как наитончайший фарфор, длинные пальчики еле-еле подрагивали от ощутимых глухих частых ударов крови в венах, которые чувствовала его огрубевшая ладонь. Перебирая и разглядывая пульсирующий белый фарфор, он увидел на первой фаланге безымянного пальчика родинку, по форме напоминающую изогнутую подковку.

У него перехватило что-то внутри, в груди, подержало, не давая продохнуть, и отпустило, разливаясь бархатным теплом, обволакивая сердце, подступив к горлу, вызвав непонятное, странное скопление слез.

Нечто, что имело название «нежность».

Никогда за всю свою восемнадцатилетнюю жизнь он не испытывал ни к кому такой нежности. На грани переносимости.

Сладко-горьковато-полевой.

И, не успев пристыдить себя, одернуть, он наклонился и поцеловал маленькую ладошку и подковку-родинку и… и почувствовал губами обжигающую горячесть ее кожи.

Он всмотрелся Машке в лицо, потрогал лоб.

И похолодел с перепугу.

Дима схватил градусник со столика, засунул ей под мышку, держал и отсчитывал секунды, отмеряемые заколотившимся, бухающим в груди сердцем.

– Ты что, Машка! Не пугай меня так! Слышишь?!

Сорок и три десятых показывал градусник!

Он перевел потрясенный взгляд с ртутного столбика градусника на нее. Машка была без сознания, лежала бессильно-расслабленная, и болезненное полыхание щек, тускнея, уступало место наползающей бледности.

И тут он со всей ясностью и неизвестно откуда снизошедшим на него знанием понял, что она умирает!

Умирает! Совсем! Окончательно и навсегда!

– Не-ет!!! – взревел Дима, схватил ее вместе с одеялом, прижал сильно к себе жарящее запредельной температурой тельце. – Не смей!!! Я тебе приказываю – не смей!!! Слышишь?! – Он отстранил от себя на вытянутых руках ставшее кукольно податливым безжизненно болтающее руками-ногами и головой тельце и потряс ее. – Машка!!! Очнись!!!

Ручки-ножки марионеточно дергались, следуя за сотрясаемым тельцем.

Он положил ее на кровать, раскрыл пальцами послушный уже любым чужим действиям ротик, схватил чашку со стола и стал вливать ей в рот морс. Ярко-алый смородиновый морс выливался из бессильного рта и расплывался по белизне подушки, простыни, одеяла смертельным кровавым пятном.

– Машка!!! – ревел, звал Дима.

Кинувшись к столу, он перебирал упаковки таблеток, пытаясь сообразить, прочесть, что это!

Аспирин! Ношпа! Димедрол! Почему-то дибазол и папаверин!

Трясущимися, ставшими вмиг непослушными, неуклюжими пальцами он рвал упаковки, помогая себе зубами, доставая, выколупывая таблетки!

Четыре аспирина, две ношпы, два димедрола, два папаверина, два дибазола!

Затолкав все себе в рот, он разжевывал этот коктейль до крошева, набрав полный рот морса, подхватил уходящую Машку, откинул ей голову так, чтобы она не захлебнулась – поддерживая одной рукой затылок, второй открыв рот, – стал вливать в нее разжеванную таблеточную кашицу.

Он умел! Он знал как! Ничего не вылилось! Перетекло через его губы в Машкин желудок!

Он закутал ее в одеяло, взял на руки, прижал к себе, поддерживая голову за затылок ладонью, прижался губами к ее уху и орал:

– Машка!!! Вернись немедленно!!! Не смей! Давай!!! Давай, девочка!!! Ты сможешь! Слушай меня! Иди ко мне! Ну!!! Быстро!!!

Что-то изменилось!

Что-то изменилось в ней!

Она так же безжизненно висела, притиснутая сильными руками к его груди, но он уловил шорох – не шепот, а шорох ее дыхания.

– Что?! – приложил он свое ухо к ее губам.

– Дима… – шелестел падающей листвой еле различимый тонюсенький голосок, – ты… пришел… попрощаться?

Ухватив в кулак ее гриву, он рванул назад Машкину голову, всмотрелся в ее лицо. Она очень медленно, изо всех оставшихся сил, пробираясь через что-то трудное, известное и видимое только ей одной сейчас, приоткрыла щелочки глаз.

Чернеющее серебро ее взгляда, уже потустороннее, втягивающее туда, в запограничье, влекущее и пугающее, завораживающее, приказывало ему отступить, оставить, не вмешиваться!

Дима рванул ее за волосы, намотанные на кулак.

Очень сильно, чтобы ей стало больно – обязательно больно!

Больно – это жизнь!

И, не отпуская губяще-страшного червонного серебра из перекрестья своих глаз, звал ее назад:

– Нет, Машка! Я пришел не прощаться! Нет!!! Я пришел позвать тебя с собой! Слышишь?! Ты мне нужна! Здесь! Очень! Немедленно вернись!!!

И еще раз дернул! Сильно!

Медленно она закрыла глаза и вернулась не к зовущему Диме – туда, где была!

Нет!!! Он не отдаст ее так просто!!!

Он будет бороться с этой сукой смертью!!! Он будет грызть ей глотку!!! Он не пустит ее на свою территорию!

И даже если маленькое сердчишко остановится, он ее не отпустит – он заведет его своим глухо бухающим, колошматившимся в его груди!!! И поделится с ней кровью, несущейся по венам! Он поделится с ней жизнью!

Им хватит на двоих!

Нет, он не уступит этой костлявой суке!!!

– Маша!!! Немедленно иди ко мне!!! Смотри на меня! Открой глаза! Давай!!! Я тебя жду!!! Слушай только меня! Никого больше! Ты сможешь!!!

Он орал во все горло, дергал ее голову за намотанные на кулак волосы и сражался!

Неистово! До конца!

Он не уступит! Даже если эта сука захочет прихватить и его, когда он отдаст Машке все свои силы!!

И что-то снова изменилось!!!

Он отпустил волосы, положил Машкину головку себе на плечо. Она висела на нем сдувшимся шариком, но он понял, уловил перемену – это было не то бессознанье.

Другое!

– Ну, отдохни, маленькая, – разрешил Дима, поглаживая ее по голове, – отдохни.

Прижимая Машку вместе с одеялом к своему боку одной рукой, второй он набрал номер и вызвал «Скорую». И расхаживал по квартире с ней на руках, как с маленьким ребенком, ожидая врача, зная, что победил.

Он победил эту беззубую неотвратимую суку! Он не отдал ей Машку! И обливаясь холодным потом, трясясь внутри, в потрохах, мелкой мерзкой дрожью, на негнущихся, подгибающихся ногах он все ходил, и ходил, и ходил по квартире с живой Машкой в руках.

«Скорая» приехала быстро, минут за десять. Врач, седой сгорбленный старичок, надтреснутым голосом задавая Диме вопросы тоном чекистского следователя, осмотрел Машку – послушал, пощупал, померил температуру и давление, сделал кардиограмму на переносном аппарате. Закончив осмотр, двумя ладонями сильно потер лицо.

– Что вы ей давали?

Дима перечислил.

Он помнил. У него стояло перед глазами, как он негнущимися пальцами рвал упаковки, рыча, зверея от безысходного страха, торопясь, помогая зубами.

– Ну что ж! – хлопнул себя по коленкам ладонями доктор. – Кризис, судя по всему, миновал! Если хотите, мы можем забрать ее в больницу, но лучше дома. Уход, уход и еще раз уход! А медсестрицу вам пришлют из поликлиники делать уколы.

Он подскочил с места, как мячик.

– Ну что, молодой человек, в больницу?

– Нет! – принял решение за всех Дима.

Теперь не надо. Он знал. Теперь больница не нужна. Сейчас она спала.

Спала, и ничего больше.

Когда из квартиры вышли медсестра с фельдшером, доктор задержался, прикрыл за ними входную дверь и повернулся к Диме, провожавшему их.

– Вы знаете, я ведь очень неплохой доктор, – сказал старичок. – И поверьте мне, юноша, много чего такого повидал и разумею! Охо-хо! Вы понимаете меня, юноша?

Дима кивнул, ни черта не понимая на самом деле, да и не в состоянии ничего понимать сейчас, кроме того единственного факта, что Машка жива.

– Девочка умирала. Больше того скажу вам: девочка совсем почти умерла. Как вы ее вернули?

Дима молчал. Смотрел на старенького доктора, говорившего что-то оттуда, где побывала Машка, и молчал.

– Ну, я так и предполагал, – ответил самому себе доктор. – Вы знаете, молодой человек, у вас теперь с этой девочкой одна кровь. И думаю, вряд ли вы встретите кого-нибудь еще, с кем сможете смешаться кровью. Ну, ладно, вижу, вы меня пока не понимаете. Всего доброго, молодой человек, был рад познакомиться.

Дима закрыл за странным доктором дверь, не пытаясь понять, что он там наговорил, и вернулся к Машке. Снова укутав ее в одеяло, он взял ее на руки, сел в гостиной на старинный кожаный пузатый диван с высокой спинкой, прижал к себе Машку и стал покачивать на руках, нашептывая ей на ухо что-то бессвязное, всякую ерунду. Главное, чтобы она слышала его голос.

Вернувшаяся Полина Андреевна, увидев эту картину, перепугалась с ходу.

– Все нормально! – поспешил успокоить ее Дима. – Ей стало хуже, я вызвал «Скорую», уколы сделали, температуру сбили…

Он дословно передал все рекомендации врача, и про кризис, который миновал, и про уход, и про то, что он отказался от госпитализации.

– Димочка! – расплакалась Полина Андреевна. – Димочка, спасибо тебе! Бесконечное спасибо!

– Да ладно, Полина Андреевна! Все теперь будет хорошо, не переживайте вы так!

Он еще посидел с Машкой на руках, пока Полина Андреевна меняла белье на Машкиной кровати, отнес ее в постель и, воспользовавшись моментом, когда Полина Андреевна вышла за чем-то на кухню, поцеловал спящую Машку в лоб.

Посмотрел, подумал и поцеловал еще раз.

Вернувшись домой на плохо слушающихся, подгибающихся при каждом шаге ногах, он достал из холодильника бутылку водки и выпил. Всю. Из горлышка. Не отходя от холодильника.

Сегодня он победил смерть! Он заглянул ей в лицо! И это была жуть кромешная!

Но он победил и ужас, и страх, и смерть.

А потом он проспал сутки и сбежал от выздоравливающей Машки в поход с друзьями под мыс Сарыч на неделю. И избегал встреч с ней до самого Машкиного отъезда в Москву.

Они увиделись еще раз. Один. Когда ей было шестнадцать лет.

У Димы затвердело лицо от воспоминаний.

Осип ощутимо напрягся, посматривая на него в зеркало с переднего сиденья, привычно улавливая настроения Победного.

Дмитрий не хотел об этом думать.

Зачем он вспомнил? Давно похороненное в глубинах сознания. На хрена?!

Сколько ей сейчас? Тридцать четыре? Да. Какая она сейчас, Машка?

У нее сильный характер, наверняка справилась, не далась этой дерьмовой жизни. Хотя что он может знать о ее характере? Последний раз он видел ее восемнадцать лет назад, и всего несколько часов. И черт его знает, какой у нее тогда был характер? Не разберешь.

За восемнадцать лет такое перелопатилось в стране!

Бушующие девяностые переломали, сжевали и выплюнули и сильных, и слабых, и не самых сильных, и не самых слабых. Кто выплыл, выжил, выгрызя, отвоевав свое место – единицы, те пошли дальше, отдышавшись и пробуя новую жизнь на вкус.

Но чего это стоило!

Смогла она выстоять, не сдаться?

Осип все поглядывал на него в зеркало без эмоций на лице, но его затылок просто-таки излучал тревогу.

Если выстояла, то наверняка сейчас успешная, благополучная, хронически замужняя, с детьми, карьерой переводчица или референт, а может, и топ-менеджер.

И он очень живо, как в кино, представил благополучную Машку, в стильном деловом костюмчике, на каблуках, с портфельчиком в руке, возвращающуюся с работы домой, бросающую портфельчик на пол, чтобы обнять выбегающих встречать маму детей и поцеловать мужа, вышедшего из комнаты вслед за детьми ей навстречу.

Ну и хорошо! И дай бог ей счастья.

Но что-то зацепило крючком и потащило, растравливая душу от этой благостной картинки Машкиной счастливой, получившейся жизни.

Кадр сменился, и Победный увидел другой вариант: усталую, сломанную Машку, замороченную начальником-самодуром и тупым мужем-бездельником, пролежавшим диван толстой задницей, Машку, тянущую на себе непомерный воз. Уже немного оплывающую телом, с морщинами, потухшими глазами.

Да к черту!!! Что за дела? С какого хрена его потащило в это?! В воспоминания, никому не нужные?

Дима посмотрел осмысленно в окно, приказав себе убрать из сознания всю придуманную чушь.

Машины неслись сквозь какой-то городишко.

– Осип, давай заедем перекусим, и ребят надо накормить. Если здесь есть нормальный ресторан, разумеется, – распорядился Дима.

– Сейчас, Дмитрий Федорович, – отозвался Осип, нажимая кнопки сотового.

Через пару минут Дмитрий Федорович очистил мысли и разум от поднявшихся со дна сознания, вызывающих горечь во рту воспоминаний, эмоций и прочей ерунды.

В первую ночь в пансионате Марии Владимировне Ковальской приснилось море.

Севастополь. Жара. Шпарящее солнце, раскаляющее воздух до миражной тягучести. Маленькая Машка карабкалась на здоровенный камень в море. Солнце суется в глаза миллионами солнечных зайчиков, отблескивающих от воды, и она все время щурится. Вода, нагретая до состояния парного молока, кажется тягучей, как и воздух.

От долгого бултыхания в море кожа размякла, разнежилась, побелела от соли на ступнях и ладошках и давно скукожилась.

Обрезаясь об острые края камней и кинжальные лезвия выставленных боков мидий, намертво приросших к ним, она упорно лезет наверх.

Карабкаться тяжело, но она знает, что обязательно-обязательно заберется и нырнет с покорившейся каменной вершины, ведь она не просто так лезет, не ради баловства, а очень даже со смыслом. Когда она заберется, постоит, покричит и ухнет в воду – и сразу будет ей, Машке, счастье!

Она залезла, ободрав кожу на ручках-ножках и коленках, и без того многострадальных по причине неуемного Машкиного характера, постояла наверху, чтобы перевести дыхание и ощутить всю полноту победной радости, подняла руки вверх, высмотрела кого-то на берегу и закричала:

– Смотри!!! Я ныряю!!!

Помедлила несколько секундочек – добрать чуть-чуть храбрости, подняла руки повыше – и нырнула!

Сине-зеленая, прозрачная до хрустальности вода стремительно неслась ей навстречу.

«Здесь совсем мелко! Я убьюсь!!!» – отстраненно, по-взрослому подумала Машка.

– А-ах! – испуганно простонала она.

Села на кровати и проснулась.

Перед глазами все летела и летела сине-зеленая вода навстречу, выпячивая свое неглубокое дно, а на нем камни и скорострельных мальков, пульками разлетевшихся в разные стороны от надвигающейся тени падающего Машкиного тела.

Она быстро выбралась из огромной кровати, поплелась к холодильнику, изгоняя из головы летящую навстречу морскую гладь, достала бутылку минералки, попила из горлышка, опершись рукой о раззявленную дверцу холодильника.

– Нет, ну надо же! – громко возмутилась Мария Владимировна. – Приснится же такое!

«Такое» было не запутанным непонятной символикой и действиями сном и не кошмаром с сюжетами из Босха, а вполне реальным событием из ее детства.

Маша резко захлопнула холодильник, постояла, посмотрела на бутылку воды в руке.

Заснуть она уже точно не сможет!

– А-а, и!..

Мария Владимировна рывком опять открыла холодильник, сунула в раздражении воду в его нутро и достала початую бутылку белого вина, бокалом которого отмечала вечером начало отпуска и свое прибытие в пансионат.

Дернув за шнур, включила торшер, заливший угол комнаты уютно-интимным неярким светом, отыскала на стуле кофту. Путаясь в рукавах, повозившись и ворча сквозь зубы, все-таки натянула ее на себя, достала из посудного шкафа бокал и вышла на балкон.

Повозилась, передвигая поудобней плетеные кресла и столик, покрытый вместо столешницы толстым стеклом, уселась, закинула ноги на второе кресло.

Красота-то какая!

Тишина! Не тронутая ничем. Осторожное, редкое щебетание птиц, светлеющее небо, готовящееся принять восходящее солнце, темные неподвижные шапки деревьев, ни ветерка, слышно течение реки, светлеющей вместе с небом.

Ни машин, ни людей, ни гула большого города, ни звука далекого поезда – тишина, словно она где-то в другой жизни.

Совсем в другой, далекой жизни жила маленькая девочка Маша, влюбленная в соседа восторженной, неподдельной, неконтролируемой девчоночьей любовью.

Он сказал: «Прыгнешь с того камня, возьму тебя с собой». И она, не раздумывая ни мгновения, пошла прыгать! А когда прыгнула, он поймал ее в воде под попку в последний момент, не дав удариться о подводные камни, и выволок на берег, и так орал на нее! Так орал!

А Машка никак не могла понять – за что? Она же все сделала правильно – и прыгнула, и не побоялась!

Он кричал, отчитывая ее, и его желтые тигриные глаза сузились, ноздри раздувались, и от крика напрягались жилы на шее. А когда до нее дошло, за что именно он ее ругает, то она перепугалась ужасно, разревелась, а он ее утешал.

Маленькой Машке он казался… не сравнимым ни с кем, все мужчины и мальчишки даже рядом с ним не стояли!

Рыцарь! Бог! Рас-кра-са-вец!

И старше ее на шесть лет!

Пропасть.

Маленькая Машка все считала и прикидывала: когда ей будет шестнадцать, а ему тогда исполнится двадцать два – это уже не пропасть или еще пропасть?

И смотрела на него во все глазешки! Он был высокий, сильный, загоревший, русые непослушные жесткие волосы, выгоравшие за лето, и глаза…

Как у тигра! Машка видела тигра в зоопарке и заглядывала ему в глаза под перепуганный крик папы. И были тигриные глаза точь-в-точь как у ее любимого.

Золотистые, с темными пятнышками – не карими, а более темными, как вкрапления золота другой пробы. И он их щурил, когда злился, или решал что-то важное, или собирался драться.

Щурил, как к прыжку готовился. Вот какой он был!

И она любила его до замирания своего маленького сердчишки, до наваждения.

А звали его Дмитрий Победный.

«Интересно, кто он сейчас?» – подумала Мария Владимировна, потягивая холодное вино.

Последний раз она его видела, когда ей было шестнадцать лет – те самые, которые маленькая Машка оставляла под сомнением – пропасть это еще или нет. Для шестнадцатилетней Машки этот вопрос не стоял – она твердо знала, что теперь она без намека на какие-либо сомнения ему подходит! Но возникло одно убойное обстоятельство – Дима собирался жениться!

И Машка страдала ужасно!

И рыдала, исходя слезами, что, впрочем, никоим образом не повлияло на ее решимость завоевать любимого.

Подума-а-ешь, женится! Не сегодня же, а через три дня! Вот увидит ее, Марию, и передумает на чужих девушках жениться!

Маша потрясла головой, стараясь прогнать непрошеные воспоминания, выскочившие из ее сна, да так и не отпускавшие, затягивавшие все глубже и глубже.

Восемнадцать лет прошло! И каких лет! Что вспоминать девчоночьи влюбленности.

И все же интересно, каким он стал?

Он был морским офицером, с отличием закончившим училище, как сложилась его судьба?

Как бы ни сложилась, одно она знала твердо – ни сдаться, ни сломаться и покориться обстоятельствам или невезухе или попасть под пресс раздавливающей, кромсающей анархии неокапитализма в стране Дмитрий не мог!

Чем бы он ни занимался в данный момент и кем бы ни стал в этой новой жизни, он не мог быть проигравшим ни на каком уровне, даже если он работает простым автослесарем на станции техобслуживания.

Убить могли.

Победить – вряд ли!

Машка поежилась. От мысли, что Диму вполне реально могли убить, по телу пробежали холодные мурашки.

Холодей не холодей, а данный товарищ из тех, кто если что решил, то пер к своей цели, и остановить его можно было, только пристрелив.

А народу полегло в России в штормовых девяностых… как в небольшой локальной войне. Или в большой.

Маленькая двенадцатилетняя Машка чувствовала, понимала его характер, может, потому и выбрала его объектом своей большой любви.

– Да к черту, Маша! – возмутилась она, потревожив рассветную тишину. – Что ты вдруг вспомнила? Сто лет не вспоминала, запрещала себе и забыть забыла, а тут на тебе!

Прав был Кирилл Павлович, когда отправлял ее в отпуск отдыхать.

Вообще-то он не был ее непосредственным начальником, а вышестоящим, но у Машки с непосредственным начальством – как бы это помягче определить?.. – война не война, а противостояние негласное. После Машкиной защиты докторской он ей один на один в кабинете сказал:

– То, что ты, Мария Владимировна, защитилась, считай невероятной удачей. Повезло тебе. Я слышал, ты на звание метишь? Забудь! И не думай! Ты не одна здесь работаешь, есть и другие, более достойные. Надеюсь, ты поняла.

– Я поняла, – кивнула Машка.

И в этот же день подала все необходимые документы и бумаги для выдвижения на профессорское звание.

Так что рабочие вопросы она старалась решать с Кириллом Павловичем, невзирая на то что это не принято и в их среде считается невозможным, неприличным.

Ай, да наплевать! Вы будете мне вредить, а от меня требовать, чтобы я вам улыбалась и ножкой шаркала!

Она сопротивлялась – какой отпуск? Лето. Полевые работы. Раскопки.

С тринадцати лет, когда она попала первый раз на археологические раскопки, Машка ни разу не пропустила ни одного сезона.

– Мария! – отчитывал Кирилл Павлович. – Я приказываю! В отпуск, и никаких полей! Сколько можно!

– А на Азове такое интересное… – доказывала Машка.

– Нет! Ты вон дошла совсем – зеленая, худая и калифорнийский загар растеряла! Сполз он с тебя от усталости! Ученый обязан отдыхать, иначе у него мозги коростой покрываются, и он перестает видеть с той ясностью, которая необходима. Ты в отпуске нормальном не была двенадцать лет! Я понимаю прекрасно – и азарт, интерес, я, знаешь ли, в некоторой степени тоже ученый. Ты мне нужна к сентябрю здоровая, загоревшая. С горящими глазами.

– Да я понятия не имею, как отдыхают, Кирилл Павлович! – ныла Машка.

– Вот и научишься! Все, это приказ, и обсуждению не подлежит! Давай мотай из Москвы в Турцию, в Грецию или там в Египет.

– Нет, в жару и к морю не хочу! Больше месяца как приехала, а мне все солнце припекает.

– Еще лучше. В санаторий, дом отдыха или пансионат какой в глубинке, чтоб от раскопок твоих подальше, а то знаю я тебя – мотанешь в поля, и все дела!

Машка пригорюнилась – куда она сейчас поедет? Да не достать вот так сразу путевку в середине лета в хороший дом отдыха, а в плохой или средний ей не хотелось.

– Ну, не печалься, – убрал начальственный металл из голоса Кирилл Павлович, поняв, что добился своего, – компьютер у тебя с собой, ты со своей группой все время на связи, если что уникальное раскопают, так и быть, можешь поехать. Но это вряд ли, денег нынче мало, работы то и дело останавливают, так что нечего тебе там торчать.

Он порылся в своем органайзере, достал визитную карточку и протянул Машке.

– Вот, звони. Это хозяин «жирной» турфирмы, скажешь, что от меня, он поможет. И все – иди! Чтобы я ноги твоей здесь не видел! – громыхнул напоследок академик.

Хозяин «жирной» фирмы помог, и вчера вечером Мария Владимировна прибыла в пансионат, надежно спрятанный от цивилизации в глубинах России и при этом демонстрирующий достижения той самой цивилизации, от которой удалось сбежать.

Пансионат и усадьба по соседству за высоченным забором.

Странное существо человек!

Старается убежать от людей, машин, грохота и суеты, ищет местечко тишайшее и чтобы никого-никого вокруг, дабы слиться с природой один на один, надышаться-раздышаться, подумать в неспешности. И тут же окапывается, окружает себя полным набором достижений цивилизации, комфорта и с непременным пультиком под рукой.

Хорошо! Выехал на природу, подальше от людей!

«Чего умничаешь? – одернула себя Машка. – Сама-то: «Мне что-нибудь глухое, поближе к природе и подальше от суеты, шума и по высшему разряду». Молчала бы уж! Небось на байдарках сплавляться не потащилась и в палаточку с костерком в чащобе непролазной и с рюкзачком по родным просторам не шастаешь. Сидишь вон в номере люкс, винцо потягиваешь, рассвет наблюдаешь!»

– И что тут у тебя происходит, Мария Владимировна? – спросила она себя в голос. – То детство вспоминаешь совсем некстати, то критике и философствованию предаешься. Сбрендила?

Устала.

И не понимала, что сильно устала. А сейчас вот просто почувствовала.

Такой многолетней, закаменевшей, чугунной усталостью.

И хотя развод оказался легким и как-то между делом, но пять лет не скомкаешь, как ненужную бумажку, и не выбросишь в мусорник. Но она уговаривала себя, что за эти годы сделала о-очень много и о-очень многого достигла, и можно сделать вид, что семейной жизни совсем как бы и не было – и тьфу на нее, небольшая ошибка в процессе работы.

Но тьфу не тьфу, а она себя винила, что не разобралась в людях, позволила унижать и помыкать собой и не спорила, лишь бы не трогали. Винила себя за то, что ни черта не видела и не замечала вокруг, кроме работы, и за испуг свой непомерный после папиной смерти.

Да за все винила!

И ей стыдно было перед самой собой и людьми, что так долго терпела и жила с чужим человеком. Весь месяц после развода она уговаривала себя:

«Забудь. Прости всех и себя в первую очередь и забудь!»

И она старалась, старалась отпустить, забыть: вон в медвежий угол с пятизвездочным – или черт его знает сколько на этом коньячном пансионате звезд – комфортом укатила.

Юра попыток поговорить не бросал – звонил с завидной настойчивостью и регулярностью, намекал на раскаяние и желание повиниться, Машка бросала трубку.

Кто-то засмеялся внизу у входа в корпус, Маша перегнулась через ажурную кованую решетку балкона, посмотрела.

Молодая парочка целовалась на выложенной камнем дорожке, ведущей в сторону пляжа.

Ну вот. Начался новый день.

Значит, так! Отдыхать будем активно! Плавание, длительные прогулки пешком, попробовать кататься на лошадях, на лодке обязательно, и… а «и» она придумает позже, по мере изучения предоставляемых услуг.

Все! Хватит лирики! Одеваться, собираться!

Давай, давай!

В расслабленной позе отдыхающего хищника Дмитрий Федорович лежал на удобном пляжном кресле-топчане в тени большого зонта на краю деревянных мостков, отгородившись от мира темными очками.

Отдыхал, попутно загорая.

Отдыхал – это так, относительно – на столике рядом с высоким запотевшим стаканом ледяного свежевыжатого сока лежали два сотовых и кожаная папка с документами, которые надо прочитать.

Отдыхать так, чтобы не думать о делах, не изучать документы, не разговаривать по телефону, он не очень-то умел.

Но в данный момент расслабился. Удалось.

Папка с документами ожидала, телефоны тоже, сок нагревался, а он смотрел сквозь стекла очков на левый берег, где выше по течению местные мальчишки ныряли с высокой толстой ветки ивы, выпростанной над рекой, как рука просящего.

Мальчишки были маленькие, не больше десяти лет, смеялись, ругались, перекрикивались громкими звенящими голосами и матерились, подчеркивая свое приобщение к «взрослости».

Обманчиво-неторопливые воды реки далеко разносили их голоса.

Река была широкой, глубокой, лениво текла себе, но имела припрятанную обманку в виде подводных быстрых и ледяных, никогда не прогревающихся узких лент течений и стремнин.

Одна из таких лент заворачивала из середины реки, изгибалась петлей, резко сворачивая к берегу, и так же резко уходила назад в глубину, на середину реки, как раз на том участке, который омывал его, Дмитрия Федоровича, пляж. Он попал как-то в эту петлю стремнины, когда плавал, осваивая личную территорию.

Сок нагревался, изморозь на стенках капельками скатывалась, образуя озерца вокруг дна стакана, папка ждала, а он смотрел на мальчишек, полуприкрыв глаза.

Девушку Надю вызывать из Москвы не пришлось.

На следующее утро после его приезда позвонил губернаторствующий начальник местных широт, настойчиво приглашая посетить сегодняшний званый ужин в честь не то чьего-то юбилея, не то врученной непонятно за что и кому награды.

– Вы же известный меценат и благодетель нашей области и, к прискорбию, так редко бываете в наших краях, а мы вас ждем, Дмитрий Федорович! Скучаем. А тут такая удача – вы на отдыхе, а у нас торжество! Приезжайте! Всенепременно приезжайте!

Он, конечно, и меценат, и благодетель, и многое еще чего прочего. С губернатором у них все давно договорено-оплачено, застолблено и подписано, и, рассылая друг другу улыбки тертых игроков в покер, они вполне мирно существуют, не деля берлоги.

Дмитрий Федорович дал себя поуговаривать ровно столько, чтобы не перегнуть, и ответствовал, что «всенепременно» будет.

В губернском городе N не то юбилей, не то вручение награды или то и другое одновременно отмечали на широкую ногу – с ломящимися столами, нужными встречами с нужными людьми, балетом, выписанной по случаю новомодной эстрадной группой, парочкой звездных певцов и апогеем в виде фейерверков и раздачей «скромных» подарков на память.

Среди приглашенного местного и московского бомонда обнаружилась барышня модельно-натренированной внешности, жена одного здешнего уважаемого и значимого бизнесмена, «к сожалению, в настоящий момент отсутствующего», находящегося в командировке в Европе.

Губернатор представил Диме жену бизнесмена самолично, подчеркнув тем самым статусность ее мужа.

Дамочка называлась Виолеттой, а по паспорту Викторией, находилась в чудесном возрасте двадцати четырех годов, была матерью двух сыновей, поблескивала все понимающим цинизмом в глазах, гармонирующим с блеском брильянтовой упаковки.

Мужа, старше ее на тридцать лет, называла «папулик».

– Ну, папу-улик! – капризно тянула она в трубку.

Разговаривая по телефону, она подыгрывала себе лицом, чтобы не забыть ненароком нужную мимику, и надутыми губками умело изображала недалекость ума.

«Папулик», как и положено, позвонил утром любимой девочке узнать, как она там, прервав на интересном месте неспешную утреннюю атаку Дмитрия, еще до конца не решившего, хочет ли он этого.

Ночью молодица старалась поразить его воображение изобретательностью, близкой к профессионализму, повышенной активностью и напором.

Поразить чем-то Победного было трудно, ближе к «невозможно», и он после парочки добротных заходов подумывал, не вызвать ли Осипа и не отправить ли неугомонную дамочку домой к детям, чтобы спокойно доспать оставшуюся часть ночи. Но молодица развлекала его не только буйством тела, но и веселыми рассуждениями. Ну ладно, пусть останется.

Да и мало ли когда придется приехать без девушки, а в ближайшем губернском городе будет с кем провести время.

И не совсем глупенькая, смышленая, правда, все мысли направлены на достижение одной цели. Его повеселили рассуждения о ее дальнейшем благополучии, застолбленном рождением сыновей, и продуманная масштабность планов.

– Ну, папу-улик, – тянула она, пошаливая пальчиками у Димы в паху, – ну что ты уехал и оставил меня одну-у? Мне совсем без тебя скучно! Давай, что ли, я к тебе приеду.

Она послушала ответ и сместила ручонку чуть повыше, стрельнув на Диму заговорщицки глазами. Он убрал ее руку.

– Ну, тогда я в Москву поеду, что я буду здесь сидеть!

Дима встал и пошел в душ.

Мужа ее он пару раз видел и поражался – мужик толковый, с головой, бизнесмен грамотный, как это его угораздило вдряпаться в такую жену? Или «имидж превыше всего»?

«Кто бы уж выступал, Победный! – одернул он себя, стоя под ледяными струями, впивающимися в тело, разморенное ночными утехами и началом утреннего «заходца». – У тебя самого две раскрасавицы в женах числились, родные сестры этой!»

Дамочка потерлась полдня рядом с ним в усадьбе, поактивничала пару раз сексом в перерывах между плаванием и обедом и убыла.

– Поеду в Москву, что мне в нашей глуши торчать! Это тебе хорошо, ты отдыхать от столиц приехал, а я здесь скучаю.

«И слава богу!» – вздохнул с облегчением про себя Дима, сдавая барышню на руки Осипу для отправки. Что-то муторное, темное ворочалось у него внутри, вызывая раздражение и недовольство собой.

«А что ты хотел?! По расчету ты уже попробовал дважды, а по каким-то иным причинам это, как говорит мама, «не про нас»! Да и какие такие иные причины?!»

Он привычным усилием воли выкинул раздражающие мысли из головы и остальные полдня провел в кабинете за работой.

Но муторная темность недовольства разрасталась внутри, ухала, напоминая о себе, не давая покоя и разбудив среди ночи.

Поняв, что уже не заснет, Дмитрий побродил по дому растревоженным шатуном, отмахнулся от бдительного Осипа, неслышной тенью заботливо помаячившего в дверном проеме.

– Все нормально, иди досыпай.

Что все не нормально, Осип знал точно, но ответ на не заданный им вопрос означал обещание, что Дима из дома никуда не сунется.

Налив себе виски в заполненный доверху кубиками льда пузатый стакан, Дмитрий поднялся наверх, в маленькую мансардушку под самым козырьком островерхой крыши, с большим витринным окном.

Когда случались бессонница от перегруза, или необходимость что-то обдумать в тишине, или – что совсем редко – маета душевная, как сегодня, он поднимался сюда.

Прогретая, раскаленная за день солнцем комнатушка остывала ночью, умиротворяюще обволакивая запахами смолистой древесины, сухих трав, старательно разложенных в марлевых мешочках по углам комнаты заботливыми руками управляющего хозяйством Домины Льва Семеновича.

Дмитрий распахивал обе створки огромного, до пола окна и устраивался возле ажурной решетки декоративного балкончика-обманки, не зажигая света, и смотрел на открывающийся отсюда великолепный вид.

Дорога, за ней тянулось, взбираясь наверх, на небольшой пригорок, поле, стена дальнего леса на вершине холма, величавая дубовая роща в углу пансионатской территории, а рядом с ней чуть развернутый влево от параллели с рекой один из корпусов. Диме нравилось это здание, небольшое, четыре этажа, на пять балконов по фасаду. С верхним пентхаусом в итальянском стиле – с огромными кадушками растений, с раздвигающимися стеклянными панелями, создающими летнюю открытую террасу, с маркизами на причудливо изогнутых фонарных держателях, выступающими из крыши, как реи парусника.

Он чем-то и напоминал старинный парусник – то ли светлыми льняными маркизами, как повисшими парусами, то ли пузатыми ажурными балконными решетками. А профессионально сделанный ландшафт вокруг здания и начинающаяся за ним аллея поддерживали общий итальянский стиль.

В этом здании все номера были класса люкс и выходили балконами на реку, и ни одно из окон в корпусе не светилось. Слабо посвечивали приглушенные на ночь до тления фонарики вдоль дорожек, да немного более ярко горел фонарь над входом.

Он смотрел в ночь, прислушивался к звукам темнеющей реки, редкой несмелой перекличке птиц – где-то ухнула сова, плеснула рыбина и ушла на глубину, и постепенно стала отступать непонятная раздражительность, вытолкавшая его из постели.

Раз приказы, окрики и волевые усилия по изгнанию ненужных эмоций и мыслей не срабатывают, значит, надо достать из себя то, что растеребило, замутило душу и мысли, – увидеть, понять и вычистить вместе с этой темной мутью.

И Дима заглянул в свое ворочающееся глубинное недовольство.

«Ну, и в чем дело?»

Да ни в чем!

Все эти Нади, Вали, Тани, Кати одной денежно-расчетливой заинтересованности, одинаковости с лица, и даже при наличии интеллекта и изюминки, если повезет, все равно из одного болотца, все той же заинтересованности и с четкими следованиями правил по достижению цели.

И так всю его жизнь! Вот всю жизнь!

Он женился в двадцать два по окончании училища на севастопольской девушке Марине.

Они познакомились на кадетских танцульках в его училище.

Севастопольские девушки, впрочем, как и барышни иных городов, в которых имелись высшие военные училища в те советские времена – не все, естественно, девушки, но большинство, – имели ту же целевую задачу, что и нынешние мармулетки, а именно: как можно удачней выйти замуж за хорошие деньги с перспективой на деньги большие.

Хорошие деньги в доисторические времена счастливого незнанием застоя светили только военным. Академиков, артистов, дипломатов и министров с их помощниками на всех не хватало, да у них имелись свои девушки, а для остальных – только военные.

Кадетские танцы в училище – это был верх экстрима! Который начинался взятием штурмом дверей, ведущих к будущему благополучию. Что вытворяли девоньки для того, чтобы попасть в заветные врата, – это отдельная тема!

С таким же напором, азартом и ненавистью во времена глобального дефицита ломились в магазины за колбасой и сапогами.

Маменьками и папеньками доченьки города-героя затачивались с детства под одну жизненную задачу – «выйти замуж за военного!». С ясным видением и пониманием своего светлого будущего благополучия.

Марина являлась яркой представительницей именно этой категории. Но она была премиленькой, клялась, что любит его до слезы в глазах, и прицельно шарашила таким убойным сексом, что Дмитрий порой еле ноги волочил. К тому же без жены ехать на место несения службы никак было нельзя. Если ты не хотел тронуться крышей, подвывая на одной из сопок, расположенных в самой… ну, сами понимаете чего, страны.

С Мариной как-то сразу стало тяжело и нерадостно. Она полгода его пилила, что Победный затащил ее черт знает куда, а не воспользовался отцовскими связями или связями друзей отца, чтобы получить хорошее место назначения.

Комнатулька в офицерском общежитии, которую выделили молодой семье, размерами больше походила на кабину грузового лифта и всегда находилась в захламленном состоянии, потому что, как выяснилось, его молодая жена хозяйкой оказалась никакой.

Секс по-прежнему оставался хорош, и это единственное, что примеряло Дмитрия с семейной жизнью. Но одним сексом жив не будешь, а скорее не будешь жив, и он сбегал с облегчением на свой корабль.

Когда, тяжело хрустнув хребтом, начала разваливаться, рассыпаться и разлагаться страна, Марина своим врожденным, впитанным с молоком матери расчетливым умом уловила перемены, первой ласточкой оповестив о смерти империи – собрала вещи и уведомила Диму о своем уходе.

– Мне не нужен такой муж. И пусть ты десять раз капитан задрипанного кораблишки и раньше всех твоих однокашников получил и звания, и корабль, но зарплата у тебя никакая, и ты постоянно бухой! Я уезжаю к маме в Севастополь.

Он пожал равнодушно плечами и улегся спать.

А что скажешь?

Детей она категорически не хотела и втайне от него, пока он находился в рейдах, дважды сделала аборт, не сообщив ему о беременности. Ее не устраивали ни его должности, ни карьерный рост. Без сомнения, единственный расклад, который ее бы устроил, – стань он адмиралом на Карибских островах, а она бы ждала его в отдельном частном бунгало.

В одном она была права – пили они тогда по-черному!

Потому что чувствовали себя брошенными детьми на заплеванном грязном вокзальном перроне, которым родители приказали сторожить вещи, а сами ушли и забыли про них. А дети сидели на чемоданах, лупали непонимающе глазенками, по-тихому плакали и ждали, когда же придут родители.

Никто не собирался возвращаться за ними и забирать.

И вещи, которые они так старательно сторожили, оказались никому не нужными старыми тряпками. Их обманули, бросили, и они что-то такое уже подозревали, но не могли уйти.

Вот они и бухали, заливая спиртом трещавшее по швам нутро, разрывающееся между чувством офицерского долга и бесполезностью какого бы то ни было геройства, стойкости и равнодушной ненужности своей стране.

Победный продержался еще год и ушел, наплевав на все заслуги-выслуги, воспользовался только тем, что его ценили и уважали, и уговорил начальство продать ему в частную собственность списанный на металлолом буксирчик.

Уговорил уйти со службы в новое дело своего механика Петра Алексеевича Иванова, «Кулибина», гения, и друга Лешку Демина увлек идеей. Втроем, крутясь так и эдак, договариваясь, выпрашивая, а порой просто откровенно воруя бесхозное, они за три месяца при помощи нелегально нанимаемых матросиков восстановили до красоты буксирок и чапали на нем туда-сюда, развозя, перевозя, буксируя, доставляя. Вообще не спали, жили на корабле, похудели до костей, просолились, задубели, а, отмотав навигацию, сели, подбили бабки и обалдели – «ни фига себе!».

Сумма вышла по тем временам для людей, никогда не державших в руках многочисленные денежные купюры, весьма внушительная. На себя-то они не тратили почти ничего, на еду да изредка на водку с солярой, с мичманами кораблей договаривались, с починкой Алексеич сам справлялся.

Сели они второй раз рядком, приняли спиртику и важные решения: во-первых, создать компанию, придумать название, закрепить документально участие и долю каждого, во-вторых, надо двигать поближе к деньгам и большим городам, а это значит – в Питер.

Продали они свою «Аннушку», как назывался их буксирок, за хорошие деньги и в хорошие руки, всплакнули над ней, кормилицей, и двинули в славный Петров град налаживать связи, контакты, бизнес. И закрутилось, завертелось.

А мужиков своих он потерял. Давно.

С Мариной к тому времени развелся и имел сведения о ее благополучном повторном замужестве.

На третьем этаже корпуса-шхуны в одной из комнат зажегся неяркий свет.

«Тоже кому-то не спится», – подумал Дима, радуясь, что можно отвлечься от воспоминаний нелегких, тягостных.

Он увидел силуэт вышедшего на балкон человека, подсвеченный из комнаты. На таком приличном расстоянии между домами не рассмотреть, женщина это или мужчина.

Человек стал передвигать балконную мебель. В не замусоренной городским шумом, особенно звенящей предрассветной тишине, не тревожимой и шелестением листьев в полном безветрии, звуки передвигаемых кресел разносились по округе свободным полетом.

«Женщина», – понял он и улыбнулся.

Мужчина так двигать мебель не будет. А не сходить ли за биноклем, посмотреть – но так подумал, мимолетно, бездейственно.

Не пойдет. Зачем?

У человека свои нелегкие мысли, не дающие спать по ночам, не стоит вмешиваться подсматриванием, ему-то самому ой как бы не понравилось, если б за ним подсматривали.

Дима почувствовал что-то вроде товарищеского участия к собрату по бессоннице.

Или как сказать? К сосестре?

Небо просветлело – рассвет скоро. Раздражение, муторность душевная, потревоженные воспоминания притупились, улеглись, не будоража маетой.

«Ладно. Надо поспать, а то там Осип извелся весь», – решил Победный.

Осип эти его ночные сидения терпеть не мог! Нервничал, ворчал по утрам как бы незаметно, себе под нос, но так, чтобы Дима слышал:

– Ты ж там как мишень торчишь, Дмитрий Федорович! Даже для тупого нерадивого снайпера как ярко-красная мишень!

И потом полдня пребывал не в настроениях и прохаживался по поводу пансионата:

– Ну, он твой, и что! Они же вещи отдыхающих не проверяют! И захудалого металлоискателя не поставили! Проноси хоть винтарь, хоть гаубицу! Сколько раз говорил – рентген аэропортовский надо, а то друг друга постреляют, и тебе опасно!

Дима отмахивался – если снайпер, то везде достанет – охраняй не охраняй! Надо работать так, чтобы снайпера не подсылали!

– Тогда в оранжерею цветы выращивать! – предлагал Осип.

И то правда – тогда в оранжерею.

Осип, как обычно, ничем не выказал своего присутствия, но Дима, спускаясь по лестнице, сказал:

– Все, Осип, спать пошли.

Осип буркнул что-то из темноты справа, но так и не показался – недоволен.

Он проспал до утра без сновидений, в одной позе – как лег, так и проснулся. После завтрака поплавал не в бассейне, а в реке, сделал пару важных звонков, прихватил срочные бумаги поработать и… вот лежал, смотрел на ныряющих мальчишек.

«Что такого могло у той женщины случиться, что ей не спалось?» – неожиданно подумал он.

Победный сразу набросал несколько вариантов возможной жизни незнакомки с проблемами, не дающими спать по ночам.

«А может, все проще – нет никаких трудных мыслей. Назанимавшись любовью до утра, она вышла посидеть, когда мужик заснул?»

Этот вариант ему не понравился, словно разъединил их ночную тревожную бессонницу. Как сосиски от гарнира. Он, значит, со своими тяжестями, а она остыть от любовных утех.

Нет, определенно этот сценарий ему не понравился!

Территория пансионата потрясала огромностью, как сказочный лес. Сие открытие Маша сделала, изучая макет в холле главного корпуса, в котором располагались администрация, ресторан, несколько кафе, конференц-зал, кинозал. Наверняка там было еще что-то масштабное, но Маша не стала вдаваться в подробности, оставив выяснение на потом.

Макет был потрясающей красивости, с мини-домиками, в точности повторяющими все архитектурные выкрутасы подлинников, с деревьями, речкой, бежавшей живой водицей, и маленькими лошадками возле конюшен на дальнем конце пансионата.

Мария Владимировна, привыкшая ко всему подходить с научной дотошностью, решила, что возьмет у администратора в своем корпусе карту, разобьет ее на квадраты, проложит маршруты, обойдет и обследует все.

Сегодня она наметила себе легкий променад по-над бережком и пляжное купание-загорание на первую половину дня, а там – посмотрим по настроению.

Прогуливаясь, она по-тихому улыбалась, ей нравилось чувствовать себя девушкой не бедной, то есть не богатой, но и не малоимущей. Одетой не хуже встречаемых во время прогулки отдыхающих и, между прочим, проживающей в люксе!

Она и предположить не могла, что осознание своей состоятельности может доставлять радость и что отдыхать – просто так отдыхать – это приятно!

Она заработала в Америке ну не тысячи-тысячи-тысячи, но заработала и весь свой летний гардероб купила там же, даже в Нью-Йорк слетала во время коротких каникул и, не удержавшись, накупила там много чего, решив чохом избавиться от всего старого, раз уж пошла такая песня и начинается новая жизнь.

Ей невероятно нравилось ее белое платье известной марки, между прочим, с длинной, до щиколоток широкой юбкой, сшитое из кружев разного узора – летящее, легкое, прозрачное! И шляпка с маленькими полями, загнутыми спереди вверх, так подходящая к ее непослушной шевелюре.

И всю себя она чувствовала летящей, хрупкой, когда порывы ветерка подхватывали, раздували кружевной подол, а ей приходилось придерживать шляпку рукой.

Немного портило полноту радости наличие большого количества людей, гуляющих, лежащих на пляже, играющих в теннис на двух кортах под поощрительные громкие крики болельщиков.

Мария Владимировна с удивлением обнаружила, что устала от людей, толпы, суматошности, необходимости общаться. Успокаивая себя, она решила, что заберется в самый дальний, самый тихий уголок пляжа, если таковой найдется.

Место на пляже она нашла как по заказу!

Возле сетчатого забора с художественным плетением проволочных узоров, а не банальной рабицы. Основная масса пансионирующих, посетивших пляж, располагалась намного дальше, выше по течению реки – там, где располагались ряды лежаков, зонтики, волейбольная площадка, мостки, уходящие в реку, мороженные и квасные тележки, открытые кафе, словом, поближе к предоставляемым услугам.

Пыхтя, Мария Владимировна перетащила для себя под самую сетку топчан-трансформер с поролоновым матрацем.

За сеткой тянулась «нейтральная полоса» в несколько десятков метров до ну о-очень высокого забора, на красоту которого не поскупились – разные по форме декоративные камни, столбики в том же стиле, в котором выдержана была усадьба, – словом, хороший такой забор! На пару метров заходящий в воду и далее отдавая ограждающие функции железной решетке, простой, без изысков. От решетки на несколько метров до буйка тянулась веревка с пенопластовыми цилиндриками, выкрашенными кое-где облупившейся красной краской, обозначавшая глубоко частную территорию.

«Не влезай, убьет!» – подумала Машка без раздражения.

Пограничная «нейтральная полоса» не имела признаков растительности, плотненько закиданная камнями до самой воды, обнадеживая Марию Владимировну уверенностью, что с этой стороны нашествие людей ей уж точно не грозит.

Она с удовольствием поплавала, нырнув с квадратного понтона, покачивающегося почти на середине реки. Метрах в пятидесяти от места ее дислокации длинные деревянные мостки вели к этому понтону для желающих нырять или причалить на лодочке.

Наплававшись, Мария Владимировна старательно отжала волосы, нацепила шляпку, очки и улеглась загорать с книжкой в руке, какой-то детективчик, один из символов ее отдыха вместо спецлитературы, и стала слегка подремывать, залипая взглядом на печатном слове.

Дрему и уединение нарушила компания, расположившаяся не так чтобы близко к ней, в отдалении, но весьма шумная.

Машка недовольно посопела, повозилась, поправила шляпку, отложила книжку и стала осматривать предоставляемые взору красоты, краем глаза недовольно кося на веселящуюся компанию – двух молоденьких девушек и двух мужчин приличного пузато-тонконогого возраста.

«Ну, бог в помощь!» – подумала Машка, отчего-то повеселев.

Компания разместилась за пластмассовым столом, ввинченным ножками в песок, восседая на стульях той же «гарнитурной» принадлежности. Кто и когда их принес, подремывающая Мария Владимировна не заметила, но обслуживание здесь на высоком уровне, так что – принесли.

На столе громоздились бутылки шампанского, гора фруктов, какая-то закуска. Они громко смеялись, исполняя заведенный ритуал, цели их почти совпадали, солнце светило, вода плескалась, знакомство сближалось!

И на самом деле – бог в помощь!

Жаль только, что пропало Машкино уединение и неженье в тишине.

От компании отделился мужичок и под ободряющие восклицания друзей направился к мосткам, старательно втягивая пузцо, расправляя плечи, безуспешно пытаясь подобрать и попец, под провожающими взглядами девушек.

А Машка почему-то напряглась.

Что-то ей не понравилось.

Она села, сдернула очки и вгляделась в воду у понтона, где мужчина что-то отвечал подбадривающим с берега зрителям, подойдя к самому краю с определенным намерением.

Ей показалась какая-то неправильная темная тень в ряби воды. Она встала с лежака и неосознанно шагнула пару раз по направлению к реке.

– Игоряша!!! – закричали из-за стола. – Женщина тоже хочет посмотреть, как ты прыгаешь!

Тень была. Точно.

Преломляясь в волнах, что-то большое темнело под водой. Маша сдвинулась еще на шаг вперед. Мужчина приветственно отсалютовал ей рукой.

«Нет! – покачала она отрицательно головой. – Подожди!»

Шагнула вперед.

Мужчина удивленно посмотрел на нее, не поняв Машкиных предостерегающих знаков головой, взмахнул руками и нырнул…

Он прыгнул, а Машка понеслась к реке, откидывая на ходу очки и шляпу на песок.

Она бежала и видела, как в прыжке изменилось выражение его лица.

Испуг! Он увидел, когда уже летел головой вперед, – увидел, что это была за тень в воде!

Не сбавляя скорости, Маша влетела в воду, разметав кучу брызг, с разбега нырнула-вынырнула и мощными гребками быстро поплыла к тому месту, где он вошел в воду головой вперед.

Она была хорошей пловчихой. На самом деле хорошей.

Два раза в неделю многие годы Мария Владимировна по часу-полтора плавала кролем и брассом на износ в университетском бассейне, без отрыва от производства, так сказать.

Ничего не слыша и не видя, кроме темной тени, растущей по мере ее приближения, Маша неслась в воде со скоростью, на которую и не знала, что способна.

Мужчина не выныривал.

Он всплыл большим белым китом чуть ниже, на метра два от того места, где нырнул, лицом вниз, с бессильно покачивающимися в воде руками. Сменив направление, она в два гребка доплыла к нему, ухватила за плечо, перевернула.

Он был без сознания, на лбу рваная рана, из которой стекала кровь, окрашивая его лицо и воду вокруг головы.

Громко плюхнув, из-под воды выскочило то, что было этой темной тенью – корявое пнище. Еще час назад, когда Маша плавала, этого кошмара здесь не было, как оно здесь оказалось, совершенно непонятно!

Мужик был тяжелый, ей помогало то, что он без сознания, расслабленный, поэтому вода естественным образом поддерживала тело. Зажав в сгибе локтя его голову под подбородком, Маша гребла одной рукой к берегу. Но их сносило по течению и тянуло на середину реки.

Она упорно гребла, медленно сдвигаясь со своей ношей к берегу, но их уже снесло на уровень сеточного забора пансионата и тащило дальше.

Стиснув зубы, она гребла изо всех сил и вдруг почувствовала ногами быстрое и очень холодное течение – стремнина!

«О, нет! Только не течение, и не такое холодное!» – застонала про себя Машка.

Она поняла, что надо срочно выбираться из этой холодности как угодно – если ей сведет судорогой ногу – все, она не выгребет!

Поменяв направление, она рванула в сторону, отпустила подбородок мужика, вцепилась ему в волосы, освобождая руку для большей маневренности.

Стремнина не выпускала, завязавшись холодным узлом за ее лодыжки, как Машка с ней ни боролась. Ледяная лента несла их дальше, на красные пенопластовые буйки.

Машка решила зацепиться за веревку и по ней, потом по решетке выбраться на берег нейтральной полосы, так ей будет легче его тащить.

Она сможет, она их вытянет!

Знать бы, куда сворачивает ледяной поток под водой.

Она ухватилась за веревку, когда их донесло до нее, перевела дыхание и стала потихоньку подтягивать свое и буксируемое тело к берегу.

– Ничего, ничего! – подбадривала Машка. – Сейчас! Потихоньку, полегоньку!

Ей удалось избавиться от ледяного узла, выдернув свои ноги из течения, но мужчину, обеими ногами угодившего в стремнину, стало разворачивать и тянуть на глубину.

– Твою мать!!! – выругалась Машка от отчаяния.

И рванула его голову на себя.

Потяну-у-ула!

Тяжелое тело наползло на пенопластовый буек, приостановилось, буек с шумом выскочил из-под тела, Машку пребольно хлестнуло по руке выше запястья наотмашь мокрым натянутым канатом. От неожиданности она охнула и всего на секунду разжала пальцы, и этого мгновения хватило, чтобы сильный ледяной, невидимый противник перетащил неподвижное тело через канат и потянул на глубину.

Маша ринулась за ним, снова прижала к себе, сильно прихватив рукой под подбородок, и начала все по новой, сопротивляясь посмеивающейся в глубине над глупыми людишками стремнине.

Она уже почти ничего не видела, от усталости у нее поплыли фиолетовые круги перед глазами, от переохлаждения начало сводить ноги, но Маша упорно гребла к берегу.

Мальчишки, за которыми он наблюдал, вдруг перестали нырять, что-то громко закричали, показывая друг другу руками на противоположный берег, одновременно со стороны пансионата раздался перепуганный женский визг и крики.

– Что там, Осип? – спросил Дмитрий, резко сев на лежаке.

Осип стоял на площадке второго этажа, опирающейся на колонны центрального входа, и смотрел в бинокль.

«Где он бинокль-то взял? – привычно подивился Дмитрий расторопности Осипа. – Или рассматривал окрестности?» Игорь и Олег, два охранника, которые сидели на бережке, пока начальство отдыхает, вскочили – Игорь настороженно, сосредоточенно осматривал реку и противоположный берег, а Олег через пару секунд уже был возле Дмитрия. Школа!

– Кто-то неудачно нырнул с понтона, – сообщил Осип, – девчушка нырнула спасать! Вот же козлы! Девчонка кинулась, а они стоят на берегу, орут во все горло! Никто в воду не полез! Разогнать к хренам всю их службу спасения на водах! – комментировал Осип.

Дима поднялся с лежака и подошел на самый край мостков. Забор перекрывал ему обзор.

– Всплыл! – сообщил Осип. – Мужик здоровый, толстый. А она молодец, правильно действует! У него голова в кровь разбита, и он без сознания.

Дима перестал вглядываться в реку, повернулся к Осипу.

– А спасатели?

– Да вон бегут с кругами, но не успеют! Их сносит течением в нашу сторону.

Он помолчал.

– Да что там, Осип! – прикрикнул Дима.

– Она молодец, все правильно делает, но мужик тяжелее ее раза в два! Умница девочка, все ты правильно делаешь! – похвалил довольным голосом Осип.

– Давай скутер! – предложил Дима.

– Да ни хрена никто не успеет! – расстроился Осип, не отрываясь от бинокля. – Со спасательной станции уже катер едет, но и они не успеют, далеко! Мужик без сознания, нахлебался сразу! Пока выведем, пока поставим! Только она и может успеть! Ах ты, черт!!

– Что? – затребовал снизу Дмитрий.

– В течение попала! Умница, правильно! Она его перехватила за волосы, чтоб грести удобней было! – крикнул Осип, отлип от окуляров, посмотрел на Диму. – Вес у них разный! – и вернулся к наблюдению. – К нам несет!

Дима уже увидел, как девушку с мужчиной несло на веревку с буйками, и сразу нырнул, вместе с ним нырнул Олег, вынырнув почти одновременно, они рванули к девушке.

«Давай, девочка, продержись еще немного, ты все правильно делаешь!» – подбадривал он мысленно девчушку, рассекая воду мощными гребками.

Он увидел, как выскочил из-под большого безвольного тела буек, хлестнув ее веревкой по руке, слышал, как она вскрикнула. Тело мужика несло дальше, на Диму с Олегом.

Это хорошо!

Девушка, перекинув через голову веревку, подплыла к мужику, притянула к себе рукой, взяв под подбородок.

Дима с Олегом подплыли к парочке, чуть приотстав, их догонял Игорь, перехватили у нее из руки мужика, и Дима поддержал девочку за локоток.

– Игорь, возьми девушку!

Машка уже плохо соображала, сквозь фиолетовые круги она увидела двух мужчин, принявших у нее безвольное тело, и подплывающего к ней третьего.

– Я помогу! – сказал этот третий и прижал, обхватив рукой за талию.

– Да я смогу, наверное… – прохрипела Машка.

– Ничего, подышите.

– Нет, поплыли, у меня ноги…

Он понял, что она сильно замерзла и устала, и, перехватив ее за локоть, поплыл к берегу, буксируя за собой.

Они доплыли очень быстро, парень помог ей выйти на берег.

Машка рухнула на колени, уперлась руками в песок, опустила голову и дышала, с хрипом втягивая в себя воздух, попутно приобретая знания, что именно чувствует и как дышит загнанная лошадь.

Грудь ходила ходуном, делая больно легким и ребрам, сердце колотилось тяжелым бедовым колоколом, перед глазами плыли, переплетаясь, фиолетовые круги, к которым присоединились черные братцы. Кто-то накрыл ее большим махровым полотенцем и легонько похлопал по плечу, она не видела кто и поблагодарить не могла.

Покалейдоскопив, круги стали терять яркость и растворяться, дыхание постепенно выравнивалось, только сердце все ухало и ухало. Она распрямилась, села на подогнутые ноги, стряхнула с ладоней мокрый песок и смогла увидеть, что происходит на берегу.

Двое мужчин делали искусственное дыхание и массаж сердца неудачливому ловеласу.

Раз, два, три, четыре, пять – вдох! Еще раз.

Тот, который делал массаж сердца, стоя на коленях возле утопленника, располагался к ней лицом, загорелый, с мощным разворотом плеч, большой и сильный. Второй, вдыхавший воздух после счета «пять», спиной к Машке – молодой, жилистый.

Пострадавший закашлялся, очнулся, перестав быть утопленником, его быстро перевернули на бок, он удушливо сипел, кашлял надсадно и отплевывался вытекающей из нутра водой.

Машке показалось, что воды неправдоподобно много.

– Осип! Врачей из пансионата! – жестким командирским тоном распорядился тот, кто делал массаж сердца.

– На подходе! Спасатели их сразу подняли по тревоге, они видели, что мы их вытащили.

– Девушку быстро в горячий душ! И дай ей виски или коньяка!

Машку кто-то поднял, поставил на ноги, поправил сползающее с плеч полотенце.

– Девушка! – обратился к ней командующий здесь всем, поднимаясь с колен. – Вы молодец! Если бы не вы, он бы утонул!

И улыбнулся, глядя ей в глаза золотистыми, чуть с прищуром тигриными глазами!

У Машки остановилось дыхание, сердце ударило под коленки, и она стала заваливаться на бок, и если бы не подхватили чьи-то руки, она бы упала, ударившись о мокрый песок.

«Дима!» – выстрелило в висок узнавание.

И всего на мгновение она отключилась.

– Ей плохо! – крикнул кто-то у нее над ухом.

– Нет. Нет, – возразила Машка, возвращаясь из секундного помутнения.

«Помутнение рассудка», кажется, так это по-красивому называется у романтичных барышень.

– Игорь, да неси ты ее в дом скорее! – прогремел недовольный командирский голос. – Вот и врачи прибыли!

Все это она слышала как бы издалека. Машку подняли на руки и куда-то понесли.

«Не надо мне ни в какой дом! Мне надо в свой номер!» – думала она отстраненно.

На пороге дома их – Машку и того, кто ее нес, – встретила женщина, улыбавшаяся сочувственно.

– Неси ее прямо в душ! – распорядилась женщина.

Через какие-то коридоры, комнаты, двери и снова коридоры Машку принесли и поставили в душевой кабинке.

– Я вот здесь полотенце повешу, – сказала женщина, демонстрируя Машке полотенце и где она его повесит.

«Ладно, душ!» – согласилась с обстоятельствами Машка.

Душ – это хорошо. Ей надо согреться, разморозить мозги, перестать трястись мелкой противной дрожью перепуганного, замерзшего тела.

Она врубила горячую воду, уперлась обеими руками в стену и так и стояла под лупящими обжигающими струями, не сняв купальника. Черный раздельный купальник калифорнийского приобретения ей нравился необычайно за удобство и за то, как он ей шел – с высоким поясом плавок, подчеркивающим талию, визуально добавляющим длины ногам, с глухим, в спортивном стиле, верхом, удобным и эластичным.

Сможет ли она его теперь носить после таких событий, думала Машка, он будет ассоциироваться с неприятным воспоминанием.

Вос-по-ми-на-ни-ем!

«Дима!»

Вот каким ты стал. И кем.

Хозяином данной частной собственности «не влезай, убьет!». Хозяином жизни.

То, что он был хозяином, и командиром, и отцом родным здесь, понятно с лету, без необходимости каких-либо дополнительных вопросов.

Богатым. Сильным. Жестким. Тигриные глаза.

Машка узнала его сразу и рассмотрела немного. Конечно, он изменился, но она узнала сразу.

«Кажется, еще сегодня ночью тебе было интересно, каким он стал. Теперь неинтересно, теперь почему-то грустно, совсем грустно!»

Сколько она простояла под хлещущими горячими струями, потеряв счет времени?

Машка одним движением закрутила краны, обрывая набежавшую непонятную грусть-тоску. По несбывшемуся, наверное.

«Ладно, Мария Владимировна, давай вытираться и дуй отсюда!» – приказала она себе строго.

Выпуская на свободу клубы пара, Маша распахнула дверцы кабинки и вышла из душа. И, вытираясь, все придумывала, как бы половчее смыться из этого дома, и поняла, что оттягивает момент выхода за пределы душевой и боится встретиться с ним снова.

– Так! – договаривалась она сама с собой, глядя в запотевшее зеркало и подтверждая слова режущим жестом руки. – Ты его не узнала! И виду не смей подавать! Спасибо-спасибо, мерси-мерси. Он-то тебя не узнал точно! Значит, «здравствуй, Дима!» отменяется. Он незнакомый, тяжело богатый мужик, закрытый и недоступный, как элитный клуб! Вот и ладненько – пока-пока!

Решительно водрузив полотенце на крючок, расправила плечи, вдохнула-выдохнула и вышла из душевой. И попала в широкий коридор.

В кресле возле маленького столика у стены сидел Дмитрий Федорович Победный, одетый в летние легкие брюки и белую футболку. Он поднялся при ее появлении.

– Ну, как вы? – спросил, доброжелательно улыбаясь.

– Спасибо. Согрелась, теперь в порядке, – отрапортовала Машка светским до заморозков тоном.

Под коленками зазвенело, сердце сбилось с ритма, пропустив пару ударов и понеслось вскачь полоумным стайером.

– Я принес вам коньяк. – Он указал рукой на два хрустальных пузатых бокала, стоявших на столике.

– Нет, нет! Благодарю вас! – протокольно отказалась Машка.

«Как погода в Лондоне? Дожди…» И дождливым лондонским тоном она поинтересовалась:

– Как пострадавший?

– «Скорая» и госпитализация не понадобились. Шок, легкое сотрясение, небольшое переохлаждение, воды нахлебался, стресс, а так все в порядке.

– Слава богу! – порадовалась Мария Владимировна.

– Ему, конечно, тоже, но спасли его вы, – переходя на предложенный и выдерживаемый дамой лондонско-дождливый тон, ответил хозяин.

– И вы, – поделилась лаврами Машка. – Я бы хотела поскорей попасть в свой номер. У меня на пляже остались вещи, сумка с документами.

– Я уверен, что о ваших вещах позаботились работники пансионата, а в номер мы сейчас вас доставим. – Дожди, дожди, никакого тепла в голосе.

– Спасибо!

Машка заученно благодарила, рассматривая его во все глаза, запоминая и изо всех сил стараясь сдерживаться, не выказать интереса, прикрикивая на себя мысленно, напоминая ежесекундно себе про элитный закрытый клуб.

И смотрела, смотрела.

«Бежать!!! – рыкнула профессорским голосом. – Бежать, быстрее! Ну!!!»

– Куда надо идти?

– Я провожу.

Двигаясь к выходу, он предложил отстраненным хозяйским тоном: полотенце? халат? обувь? Она, не забыв поблагодарить, отказалась – нет, нет, нет.

Голыми ступнями прошлепала по разогретым плитам дорожки к воротам, больно наступила на мелкий камешек, ойкнула, подняла ногу, быстренько стряхнула со ступни пакостника.

Любезное прощальное рукопожатие у машины, еще немного «мерси», намеренное непредставление по имени, хлопок закрываемой дверцы. Все!

Девушка его заинтересовала сразу, еще в воде, невзирая на непростую ситуацию, ее лицо поразило Диму – чем, он бы не смог сказать. Делая массаж бесчувственному мужику, он поглядывал краем глаза, как она там?

Сильно устала и замерзла – ее трясло, она стояла на коленях, опираясь на руки, с опущенной головой и хрипло дышала. Лица не разглядеть из-за длинных, прикрывающих его шатром волос.

Ничего. Отойдет. Он махнул головой Игорю, чтобы тот накрыл ее полотенцем. Когда мужик пришел в себя, девушка немного отдышалась, но все еще дрожала всем телом. Игорь, поддерживая, помог подняться девушке на ноги, и Дима смог рассмотреть ее.

Невысокая, около метра шестидесяти, симпатичная, не стильная красавица. Впрочем, стильная салонная красотка не бросилась бы спасать тонущего человека.

Хотя… Сейчас она не в том состоянии, чтобы хорошо выглядеть: побледневшее от пережитого стресса и усталости лицо, посиневшие губы, разметавшиеся в беспорядке мокрые волосы и серые с серебристым отливом перепуганные глаза.

У нее была потрясающая фигура настоящей женщины – очень стройная, длинные ноги, узкая талия, потрясающая грудь, высокая шея.

Класс!

И она показалась ему очень знакомой.

Может, сталкивались где-то?

Вряд ли, у Победного была хорошая память на лица и людей, такую фигурку он бы не забыл. Тогда откуда это ощущение, что знаешь человека давно, но никак не можешь вспомнить, как его зовут? Странно.

Что-то полыхнуло на мгновение у нее в глазах, и девушка стала заваливаться на бок.

Он ругнулся про себя!

О чем он думает, рассматривает ее по-мужски?! А девчонке плохо совсем, ее всю колотит!

Елена Ивановна, жена, соратница и помощница управляющего Льва Семеновича, покараулила девушку под дверью душевой, чтобы та не растерялась и не испугалась, когда выйдет, да и на всякий случай, вдруг ей там плохо станет. Дима сменил ее на посту, после того как отправил пострадавшего с врачами, вытерся и переоделся. Он принес с собой коньяк в лечебных и дружеских целях – отметить удачный исход спасательной операции, ну и познакомиться.

Но, выйдя из душа, она была напряжена, почему-то заметно нервничала и сразу дистанцировалась, спрятавшись за бесконечное «спасибо», «благодарю» и отстраненный этикетный тон.

Он смотрел и не понимал, не стыковалось здесь что-то: на дурочку она была точно не похожа, на овцу напуганную тем более – не той пробы женщина, мужика вон спасла, не задумываясь!

Так в чем дело?

Классовая ненависть к богатым или, наоборот, угоднический трепет?

Да нет, точно нет. Не то.

Или почувствовала, что он ею заинтересовался, как женщиной заинтересовался, «песня» из классики «минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь»?

Дмитрий раздражился: не хочешь, как хочешь, будет он разбираться в ее мотивах и страхах – нет так нет!

Но надо отдать девушке должное, при всех своих испугах держалась она молодцом, если учесть к тому же, что находилась не в выигрышном положении – он хозяин дома, она русалка, занесенная из реки течением, он одет, она в мокром купальнике, босиком. Он незнакомый богатый мужик, и его предложения дружеского участия могут грозить ей чем угодно – ну, попадет ему «вожжа под мантию», прикажет своим охранникам не выпускать девицу и что она сможет сделать?

Нет. Она определенно умница!

Когда они вышли из дома на яркий солнечный свет, он смог рассмотреть ее в деталях, внимательно. Не такая уж и молоденькая, старше двадцати пяти, и он честно признался себе, что не совсем прав, раздражаясь в ее адрес, – вела она себя мудро, отказавшись от всего, что он предлагал – знакомство легким коньячным намеком, гостеприимство, одежду.

Он и предлагал-то потому, что заинтересовался ею как женщиной. Был бы на ее месте мужик, Дима дал бы ему коньяка или водки прямо там, на берегу, дал полотенце, пожал с уважением руку и отправил в пансионат в одной машине с врачами и пострадавшим.

Все она правильно расчухала, и дистанцию указала, и отказалась от всего правильно!

И тут она наступила босой ногой на маленький камушек, попавший на плиты дорожки, тихо ойкнула, поджала ногу…

И его шибануло!!

Как очень много лет назад – под дых, в голову, в пах, перекрывая дыхание, сбивая сердечный ритм!

Машка!!

Его маленькая севастопольская соседка!

Он даже зубами заскрежетал, перевел дыхание, приказал себе «отбой!!!», добавив попутно парочку крепких выражений в свой адрес, присмотрелся к ней внимательнее – другим взглядом, продолжая любезно-холодное прощание у распахнутой дверцы машины.

Она! Его Машка! Изменившаяся, повзрослевшая, другая! И красивая!

И она его не узнала!

Он захлопнул за ней дверцу машины, широкими стремительными шагами вернулся в дом, на ходу проорав:

– Осип!

Осип в вербальных призывах Дмитрия не нуждался и материализовался откуда-то слева, из дверей, сразу же приступив к изложению фактов:

– Она занимает четырнадцатый люкс на третьем этаже. Одна. Потерпевший – пентхаус на пятом. Не знакомы. Подробности?

Статус одиночного или нет пребывания спасенного мужика Осип, прочувствовавший происходящее с Дмитрием, не посчитал нужным озвучить.

Он слишком хорошо, иногда лучше самого Димы, знал и чувствовал Победного, замечая все детали.

– Потом, когда выяснишь, – отмахнулся Победный.

Даже великому Осипу Игнатьевичу не под силу выяснить все, на самом деле «все»: за сорок минут – биографию официальную от рождения до сего дня, более подробную информацию – чуть позже.

Дмитрий Федорович быстро прикинул в голове месторасположение номеров в корпусе-шхуне. Значит, это она была ночью на балконе.

Ну, надо же!

Муть душевная, с которой он был уверен, что справился, поменяв окрас, содержание и получив конкретный объект для нападения обвинением, зашевелилась внутри, тяжело, по-совиному ухнув.

Она. Его. Не узнала!

Вот тебе и девичья любовь! Мыльный пузырь!

«И кто тебе люкс оплатил, Мария Владимировна?» – вопросила муть темная.

Машку, придерживая под ручку, доставил к стойке администратора корпуса, в котором она проживала, один из охранников господина Победного, передав с рук на руки охраннику корпуса и дежурному администратору. Под охи, ахи от восторженных до преувеличенно заботливых ее сопроводили в номер и вызвали врача.

Как и предполагал господин Победный, Машины вещи, оставленные на пляже, были доставлены в номер и сложены аккуратной стопкой на кровати вместе с сумкой.

Женщина-врач осмотрела госпожу Ковальскую, померила температуру, давление, обработала длинную красную полоску содранной кожи и расползающегося синяка на руке выше кисти от удара мокрым канатом, предложила сделать успокаивающий укол.

– Не надо, – отказалась Машка, – со мной все в порядке.

– Мария Владимировна, – настаивала терпеливо врач, – вы перенесли стресс, он может дать запоздалую и непредсказуемую реакцию!

«Это точно! – подумала Машка, перед глазами которой неотступно стоял Дмитрий Победный. – Я получила тако-ой стресс, и последствия его непредсказуемы!»

– Давайте мы вас сейчас отведем в нашу водолечебницу, у нас прекрасные специалисты! Получасовая успокаивающая и расслабляющая ванна, и вы будете как новенькая!

И от данного предложения Мария Владимировна также любезно отказалась, сказав, что примет ванну в номере. Докторша позвонила по сотовому, распорядилась о чем-то, и минут через десять в номер принесли специальную морскую соль и какой-то там целебный отвар для ванны.

Про ванну Машка сказала просто так, чтобы отстали и отвязались со своей заботой, но пришлось принимать, так как врач самолично набрала воды в необъятную лоханку, называемую ванной, в нужной дозировке разболтав в ней чудо-средства. Потеряв счет времени, Машка лежала в исцеляющей водице, размягчившей ей все кости, и никак не могла собрать обрывки мыслей в подобие маломальской четкости.

«И к черту!»

Кое-как вытащив себя из воды – сколько у нее сегодня воды, прямо моря! – не вытираясь, голышом дотащилась до кровати, упала в постельный уют и заснула. Сразу.

Проснулась от голода или от того, что отдохнула и выспалась, но голод был основной побудительной в прямом смысле слова причиной.

Не сразу сообразив, где она вообще в пространстве, что вокруг нее, который час и день, села на кровати и огляделась. Так, понятно: это ее номер люкс. Темно. Не ночь-полночь, но поздний вечер.

Через распахнутую балконную дверь доносилась развеселая музыка и смех, ясное дело – народ зажигает, на отдыхе все-таки.

В животе требовательно заурчало.

– А сколько у нас времени? – спросила себя Мария Владимировна бодрым голосом.

Время оказалось девять с минутами вечера. Она проспала обед и ужин, и что там бывает еще в пансионатах?

– Полдник! – ответила себе. – Или полдник – это в пионерлагерях?

Машка позвонила в ресторан, заказала в номер ужин и, поколебавшись, бутылку вина.

«Доставка – это, видимо, приобретенный и закрепленный во мне американизм. Удобно ведь!»

Принесшего заказ молоденького официанта она попросила сервировать столик на балконе.

– А это лично от шеф-повара! – торжественно произнес, улыбаясь, официантик и выставил на стол ведерко с воткнутой в лед бутылкой шампанского и тарелочку с малюсенькими шоколадными трюфелями ручного изготовления. – В знак восхищения вашим героизмом!

– О господи! – переполошилась Машка. – Откуда он знает?

– Ну, что вы! – светился радостью приобщения к событию мальчонка. – Весь пансионат знает!

– О господи! – повторила Машка, расстроившись окончательно. – Уберите, пожалуйста, это ведерко, поставьте в комнате куда-нибудь.

Ей было ужасно неловко от этого неожиданного всеобщего знания.

Официанствующий мальчик шмыгнул туда-сюда, бравируя исполнительностью, унося с глаз ее шампанское в номер.

– Свечи? – спросил он, наклонившись.

– Чего мелочиться? – не согласилась раздосадованная Мария Владимировна. – Тогда уж костерок славы запалим!

Юноша вопросительно улыбнулся, заподозрив юмор. Машка подумала, какая богатая палитра улыбок на все случаи жизни в арсенале столь юного работника сферы обслуживания. Далеко пойдет! И заторопилась отпустить его поскорей вместе с его улыбками и услужливостью.

Перекусив немного, она закинула ноги на второе кресло, отпила вина и закурила.

«Что-то я курить стала, – рассматривая дымящуюся сигарету, зажатую в пальцах, отвлеченно подумала Мария Владимировна. – Может, подгребает незаметно эдакая заслуженная одинокая профессорская старость в клубах дыма с элементами самолюбования?»

Она живенько представила себя дамой почтенного возраста, восседающей в кресле с высокой спинкой, что-то в ампирном стиле, пыхающей папироской и принимающей трепетное поклонение учеников.

М-мда!

– Не хочу профессорскую старость, хочу академическую! – как пушкинская старуха с требованием владычества морского, заявила вслух Мария Владимировна.

Она посмотрела на дом господина Победного, плывущий сквозь теплый летний вечер. Дом располагался боком к пансионату и к балкону, где восседала за поздним ужином профессорша Ковальская. Центральный вход дома-усадьбы был обращен к реке, противоположный, менее центральный, к дороге и воротам. Из-за высокого забора просматривались часть дома от половины второго этажа, третий этаж и мансарда под отдельной островерхой крышей и профиль балкона второй мансарды над входом под покатой крышей, смотрящий на дорогу.

Машку этот дом заворожил сразу, как только она его увидела, и все гадала: кому он может принадлежать? Ни вычурности, ни пошлости, ни выпячивания богатства.

Много дерева, мало камня, вписанного в ландшафт как его естественное продолжение, с ломаными крышами под разными углами, с флюгером на самой высокой точке, прочно, серьезно стоявший на земле – никакого перебора в ажурах, в романтизме. Такой мужской серьезный дом, но не давящий, а с добавлением воздуха, легкости.

Теперь она знала, чей это дом.

Дмитрия Федоровича Победного, ее самой большой девичьей любви!

Который ее не узнал.

«Неужели я так изменилась? – спросила Машка у светящихся окон усадьбы. – Или не его размерчик – морщины, чуть полнее доски и далеко не модельная внешность? Или дамочки старше двадцати пяти не объект его интересов? Или настолько я ему была безразлична в моем детстве, что он и не запомнил меня?»

Нет. А вот это – нет!

В то свое двенадцатилетнее лето Машка сильно заболела.

У нее случилась какая-то запредельная температура. Бабушка и соседи дядя Федя и тетя Лида, родители Димы, суетились возле нее полночи. Машка видела их лица размыто, нечетко, и ей хотелось плакать, но слезы высыхали, испарялись, не излившись. И она не могла держать глаза открытыми.

А потом у нее начался бред.

Страшный! Ужасно страшный бред!

Сначала была просто чернота в ярких серебристо-голубых мерцающих звездах. Она знала, что из черноты надо выбираться – ухватиться за что-нибудь и срочно выбираться! Но что бы она ни брала в руки, оно стремительно истончалось до ниточки, тянущей ее в черноту.

Машка бросала нитку и шарила руками в темноте, искала торопливо что-нибудь прочное, большое, за что можно было бы схватиться, собирала в большой ком одеяло, сжимала в кулаках, но оно мгновенно растворялось, превращаясь в ниточку.

Ей было так страшно! Страшнее всякого страшного!

Ужасно! Непереносимо, и она знала, что надо спешить, торопиться очень-очень!

Она все хваталась за что-то, хваталась, но оно истончалось мгновенно, становясь шелковой серебристой ниткой, тянущей ее в черноту.

Она не успевала стряхивать с ладоней эти нитки, они сплетались в искристую серебристую паутину и тянули, тащили Машку за собой. И тут чернота стала медленно крутиться, заворачиваясь в огромную трубу, ускоряясь и ускоряясь, а Машка оказалась внутри вертящейся черной трубы, по стенам которой в другом направлении крутились светящиеся звезды, а паутиновые нити окутали ее тельце и тащили в черноту.

Труба стала расширяться на другом конце, и звезды, летящие быстрее черных стен, сливались на выходе трубы, расширившейся огромным раструбом, в одно серебристое свечение.

И оттуда, из сверкающего раструба, ее позвал голос:

– Иди сюда-а-а…

Паутиновые нити окутали все Машкино тельце, и она уже не могла пошевелиться и полетела туда, к серебристому выходу, на голос…

– Машка!!! – услышала она за спиной другой звавший ее голос.

Голос был очень знакомый, родной, но еле слышный, она не могла вспомнить чей, но почему-то знала, что вспомнить надо обязательно!

«Я не могу…» – пыталась сказать она, но паутина запеленала ей рот.

– Машка! – немного громче, как будто догонял, снова позвал кто-то сзади.

Она попробовала оглянуться, пошевелиться, несколько ниточек лопнули от ее движения и повисли.

– Иди сюда-а-а… – тягучим шепотом приказало серебро.

Машка летела на голос в серебряный раструб – туда, к светящемуся неизвестностью выходу.

– Вернись немедленно!!! Слушай меня! Иди ко мне!!! – громко приказали сзади, из жизни, уже отпускающей ее.

«Мне нужно туда, я не могу теперь к тебе, мне туда, в серебряный выход…» – хотелось объяснить ей тому, кто так настойчиво ее звал.

И она стала медленно поворачиваться назад, чтобы сказать, объяснить это, паутинки лопались от ее усилий и повисали бахромой, но на их место заплетались новые.

Сейчас она повернется! Сейчас! И посмотрит, кто ее догоняет, и скажет, что не может.

Откуда-то она знала, что это очень важно – сказать!

– Сюда-а-а… – приказывало серебро.

Ей удалось повернуться боком, и она увидела Диму. Собрав силенки, Машка стала открывать рот, разрывая паутину, и сумела сказать:

– Дима, ты пришел попрощаться?

Ей хотелось высвободить руку и погладить его по лицу, прощаясь. Он что-то говорил, она не слышала – тянула руку из плена.

– Ты мне нужна! Здесь! Немедленно вернись! – Почему-то он очень злился и щурил золотые глаза, словно дрался с кем-то.

«Я ведь ничего такого не сделала!» – хотелось ей сказать.

Он протянул руку и дернул ее за волосы, у нее мотнулась голова, и нитки на лице порвались.

– Маша! Немедленно иди ко мне!!

Он придвинулся близко-близко, смотрел прямо ей в глаза своим злым золотистым взглядом.

– Слушай только меня! Давай! Ты сможешь!

И снова дернул за волосы.

– Иди сюда-а-а… – позвало серебро, но тише, чем прежде.

– Но он же говорит: «Сюда», – возразила она Диме.

– Никого больше! – приказал Дима.

Ей хотелось к Диме. Ей очень-очень хотелось к Диме!

Паутины тянули, голос звал: «Сюда…»

«Я хочу к Диме!» – возразила Машка голосу и медленно повернулась к серебряному раструбу спиной.

Нитки полопались одна за одной, отпустили ее и пропали в трубе. И сразу стало очень больно – везде-везде. Больно и жарко.

Ей надо отдохнуть.

И кто-то укачивал ее на руках и шептал что-то на ухо.

И это были в этот момент одни на всем белом свете правильные руки и один на всем белом свете правильный голос, который прогнал черную трубу.

– О боже! Зачем я об этом вспомнила! – расстроилась Машка.

Она быстрыми глотками допила вино в бокале.

Она до сих пор боялась еще раз пережить тот бред, помнила, какой животный убивающий ужас испытала тогда. Это сегодня, обладающая знаниями мифологии, мистики, верований и кое-каких тайн и эзотерики древних племен, Мария Владимировна Ковальская четко понимала, что умирала тогда, находилась в безвременном измерении, в которое вломился за ней Дмитрий Победный, чтобы вернуть.

Как он это сделал? Где взял силы, мужество, чувствование, что надо и как делать, в свои восемнадцать лет? И чем таким освящен он, чтобы вторгаться, не убоявшись, в нелюдские дела?

Усадьба смотрела на нее черным квадратом распахнутого большого витринного окна в мансарде под самой крышей. Машка поежилась – после таких воспоминаний любая чернота неприятна. Ей показалось, что кто-то смотрит из окна на нее.

– Да тьфу на тебя, Мария Владимировна! Что ты выдумываешь! – отчитала она себя.

Но сбежала от черного окна и от себя непонятной, быстренько поднявшись с кресла, вошла в номер и повключала весь имеющийся свет, да и чайник заодно.

– Чайку! – бодрила громким голосом Мария Владимировна.

Она смотрела на всплывший вздувшимся пузырем и покачивающийся на поверхности кипятка чайный пакетик в кружке и улыбалась.

Ей было шестнадцать. Целых четыре года она не видела предмет своего обожания – Диму Победного.

Ну, конечно, она приезжала к бабушке летом, но только на половину сезона, другую половину Машка теперь проводила на археологических раскопках.

И ни разочка за три лета с ним не виделась! У Димы проходила своя жизнь, – с курсантскими летними практиками, туристическими походами по стране, байдарочными сплавами по рекам, свиданиями с девушками.

Машке лето было не в лето, море не в море, друзья неинтересны, а жизнь плоха! Она печалилась, грустила, по миллиону раз уточняла у Диминых родителей, когда он вернется, и печально возвращалась в Москву.

Но летом ее шестнадцатилетия они увиделись.

Всего один раз.

За последние полтора года Машка изменилась кардинально, превратившись по всем правилам развития из угловатого подростка, девочки-щепочки в юную красавицу при «хфыгуре».

Папа так шутил:

– Ты теперь, Машка, барышня при хфыгуре!

И все это она знала и сама себе нравилась, носила каблучки, коротенькие юбочки, подкрашивала глазки и училась томным движением руки откидывать волосы назад.

И готовилась к исторической встрече, вот ни на граммульку не сомневаясь, что поразит Диму! Поразит, он в нее влюбится, и далее по сценарию счастливой принцессы с известным счастливым исходом событий.

И поразила!

Первое, что она спросила у встречающей ее на перроне бабушки, когда сошла с поезда:

– Дима здесь?

– Здесь, здесь твой ненаглядный! – смеялась Полина Андреевна. – Здравствуй, внученька! Я тоже здесь!

Весь вечер Машка бегала к дверному глазку при любом шорохе на площадке или звуке открывающихся соседских дверей, высматривая Диму.

И увидела-таки!

Ей хотелось распахнуть дверь, кинуться ему на шею, но у нее был план, продуманный до мелочей, в который никак не вписывались девчоночьи прыжки и крики радости.

Увидев в глазок поздно вечером открывающего дверь своей квартиры безмерно любимого, она беззвучно завизжала от радости и подпрыгнула на месте.

А когда они с бабушкой перед сном пили чай на кухне, Полина Андреевна, сочувствуя внучке, все же огорошила ее известием:

– Машенька, а Димочка женится. У него свадьба через три дня.

– Как свадьба? – не могла поверить в такую несправедливость Машка.

– Так свадьба.

– Нет! – отказываясь понимать, покачала Машка головой. – Не может быть!

– Отчего же не может? – уговаривала Полина Андреевна, посмеиваясь.

– А я?! – обосновала препятствие матримониальным планам Машка.

– А ты для него еще мала. На тебе он жениться не может.

Машка расплакалась и убежала к себе в комнату, уткнулась в подушку и… и передумала плакать, села, вытерла слезы.

– Ничего! Он меня увидит и не женится ни на ком, кроме меня!

Утром она встала в шесть часов по будильнику. Нагладила платье, изничтожив самые малюсенькие складочки и намек на складочки тоже, накрасилась, уложила локон к локону свою непокорную гриву, надела каблучки, взяла сумочку и заняла наблюдательный пост номер один у дверного замка.

Ждать пришлось долго.

Полина Андреевна посмеивалась над внучкой, подначивала ее, шутила:

– Машка, а если тебе в туалет приспичит, ты меня в караул поставишь принца твоего ждать или терпеть будешь?

– Ну бабушка-а-а, – обижалась Машка.

Бабушка смеялась, но приносила на «пост» то чай с бутербродом, то фрукты – подкрепить влюбленную внученьку.

И свершилось!!!

Дима вышел из квартиры и закрывал на ключ дверь.

Настал!!! Настал звездный час Марии Ковальской!

Она распахнула дверь, крикнула «взрослым» ровным голосом в глубину квартиры:

– Бабушка, я пошла!

И вышла долго тренируемой в Москве перед зеркалом походкой на лестничную площадку.

– О, Дима! Привет! – «удивилась» с добавлением радости Мария Ковальская.

Это тоже долго отрабатывалось перед зеркалом.

Он. Повернулся. К ней. И уставился. На нее!!!

Триумф!!!

И оглядел с ног до головы и обратно обалдевшим взглядом!

Победа!

– Машка, это ты, что ли?

Это было то, что она ждала, планировала, готовилась, тренировала походку, голос, выражение лица часами перед зеркалом и представляла, как он на нее посмотрит. И он смотрел именно так, как она хотела, – ошарашенными, удивленными золотыми глазами, и выражение лица у него было глу-пое! О-бал-дев-шее!!

– Я, Дима. Мы просто давно не виделись, – ответила английская королева герцогу Корнуоллскому, ну, или какому-нибудь еще там герцогу, которых в Англии полно.

Машка услышала за спиной тихий смех заступившей на пост номер один вместо внучки бабушки – пропустить такую премьеру внучки она не могла.

– Какая ты стала… – продолжал поливать елеем тщеславие первой примы театра имени Марии Ковальской Дима.

– Взрослой, – подсказала Машка.

Он кивнул, соглашаясь.

– Взрослой. И красивой.

Но, увы! Слава быстротечна, а в этой пьесе, поставленной Марией, слава длилась всего мгновенье. Он быстро оправился от первого потрясения и шока, и Машка это увидела.

В шестнадцать лет держать лицо и нужный тон, хоть и долго тренируемый, ну никак невозможно, и она сбилась с заученной роли и заспешила:

– Я вчера приехала. Вот иду в город погулять, посмотреть. Пошли со мной!

И замерла в ожидании. И-и-и…

И он согласился!

Они гуляли по Севастополю, болтали, смеялись, Машка была на десятом небе от счастья и все рассматривала его… Он позвонил из телефона-автомата, и что-то сразу изменилось.

Все изменилось.

Дима больше не улыбался, запихнул Машку в троллейбус, сказал, что у него дела, помахал рукой…

На свадьбу она не пошла. Больше они не виделись.

– До сегодняшнего дня, – прошептала Машка.

Она рассеянно посмотрела в пустую чашку в руке, к стенке которой жался сиротливо мокрый чайный пакетик. Оказывается, чай она выпила и не заметила, как и когда.

– Да что за напасть такая?! – прикрикнула Мария Владимировна.

Машка в раздражении кинула пустую чашку на барную стойку. Проскользив по поверхности, ни в чем не повинная чашка дзинькнула, ударившись о металлическую трубу, и остановилась, как попрекнула.

Маша прошла быстро на балкон, села за стол, налила себе полбокала вина, подвинула тарелку с закуской – три вида сыра, нарезанного кубиками, виноградины и половинки грецких орехов.

Ей было грустно, обидно, больно, жалко себя и непонятно, откуда это все взялось, зачем, почему и что теперь со всем этим делать!

На три вида сыра, виноградины и половинки орехов капали горькие крупные капли слез Марии Владимировны Ковальской, профессора, ученого с мировым именем. Она затолкала в рот сыр трех сортов, виноградины, половинки грецких орехов, тяжко вздохнула, вытерла кулачком, как ребенок, слезы с глаз и запила печаль горькую вином.

Прожевала, повздыхав пару раз, откинулась на спинку кресла, посмотрела в черный оконный провал далекой мансарды и спросила у него:

– Как ты мог меня не узнать?

«Проведенный комплексный анализ…»

«Осип сказал «спит». Сколько она уже спит? – Он посмотрел на часы на руке. – Почти четыре часа?»

Дмитрий тряхнул головой – движение, обозначавшее приказ мыслям непрошеным сникнуть, не лезть и испариться, – и вернулся к документу.

«Проведенный комплексный…»

«Вкололи ей, что ли, чего-нибудь? И Осип еще! Все-то он понимает – видит!»

«Проведенный…»

Дмитрий Федорович швырнул листы на стол раздраженным жестом и откинулся на спинку кресла.

Проведенный комплексный анализ его сознания показал, что Машка не выходит у него из головы!

Если бы Дмитрий Федорович Победный не умел быть честным с самим собой, видеть свои мысли, страхи, комплексы, не допуская возможности прикрывать иллюзиями и самообманом оценку себя самого, обстоятельств, проблем – он никогда не стал бы предпринимателем такого уровня.

Мария Владимировна Ковальская – это неожиданно возникшая проблема, которую следовало решить так, как он привык решать любые проблемы – взвесив все плюсы и минусы, просчитав все варианты, изучив информацию…

А начать надо с самого главного решения – отпустить ее с богом и забыть или…

Когда-то он ее отпустил. В ее шестнадцать лет.

Ему надо было ехать к Марине домой, заниматься какими-то организационными предсвадебными вопросами. Выходя из квартиры, на лестничной площадке он столкнулся с Машкой.

И обалдел! Даже двигаться не мог какое-то мгновение!

Он не помнил, что говорил, отвечал ей – чувствовал, как громыхнуло сердце и ударило жаром в пах.

Не было больше маленькой худосочной девчонки, которую он носил на руках! Веснушки бесследно исчезли, глаза серебрились как-то по-особому, волосы из буйной гривы превратились в струящиеся по спине крупные, шелковистые, неправдоподобно густые локоны, полная высокая грудь вздымалась и опускалась, вызывая временной коллапс у него в мозгах, а тонюсенькая талия, длинные точеные ножки, тонкие лодыжки, узкие ступни, попка… доконали Диму Победного окончательно!

Забыв про Марину и про все на свете, он пошел с Машкой и рассматривал ее, и потрогал, сжав в кулак, локоны, и провел кончиками пальцев по щеке, испробовав персиковой шелковистости, и…

И опомнился, когда они шли по набережной возле памятника затонувшим кораблям.

Какая-то девчонка крикнула подруге:

– Лилька, позвони мне!

– Хорошо! – махнула ей издалека подруга.

И Дима вспомнил про Марину.

И, взяв Машку за руку, заторопился к ближайшему телефону-автомату.

Марина громко выговаривала Дмитрию в ухо, доводя до его тупого сознания через маленькие круглые дырочки в черной пластмассовой телефонной трубке, какая он сволочь неблагодарная и остальные нелестные эпитеты.

А он смотрел через замусоленное, запыленное стекло будки на Машку, и внутри у него все звенело.

Звенело, как натянутые струны хорошо настроенной гитары, которую только берешь в руки, а струны уже тихо поют по ладам. Сами собой.

Машка сосредоточенно ела быстро тающее мороженое в вафельном стаканчике. Первая робкая капля оторвалась от дна и шлепнулась на асфальт. Машка успела отставить руку и неосознанно склонилась вперед, оттопырив попку назад, опасаясь прямого попадания на одежду.

Приподняла стаканчик, осмотрела дно, прикидывая масштаб разрушения и грядущие пломбировые реки. Видимо, результат осмотра ее не утешил, выраженный явной озабоченностью на лице.

Вторая капля – шлеп, а за ней сразу третья.

Машка быстро слизала с днища начинающийся потоп. Сумка, болтавшаяся на левом локте, ей мешала, и она сунула ее с размаху в ноги и зажала коленками совсем по-девчоночьи, подставила ладошку под капельный водопад и торопливо принялась доедать мороженое.

Дима усмехнулся.

Она сегодня все старалась подчеркнуть, какая она теперь взрослая, но, забывая про роль взрослой дамочки, знающей себе цену, хохотала от души, забегала вперед, заглядывала ему в глаза, что-то рассказывая, и спохватывалась, снова напускала сдержанное достоинство, вспоминала о плавности походки, заученных движениях, необходимости говорить с легким безразличием.

Он понимал, видел все это Машкино старание казаться старше, солидней, улыбался про себя, чтобы не обидеть.

А тут случилось мороженое! И она, уверенная, что он на нее не смотрит, занятый разговором в телефонной будке, отпустила всяческие напоминания о необходимости «правильного поведения» – и сумка, зажатая между коленок, рот, набитый так, что раздулись щеки, запиханными второпях остатками вафельного стаканчика с мороженым, и блаженство на рожице от вкусности.

Он усмехнулся: «Ребенок! Девчонка!»

И волна теплой нежности – чувства, которому он теперь знал название и которое испытал только один раз в жизни в ее же адрес, когда в температурной горячности она, маленькая, лежала у него в руках, – прошлась волной по телу, удержавшись в разуме.

– Ты что там смеешься?! – Чужеродный голос ввинтился через ухо в мозг, пробежав по дырочкам в черной пластмассе.

Остужая, изгоняя теплость, посмевшую непрошено плескаться.

– Ты что, напился? Ты с кем там? С Игорем, Вадиком?

Дима переморгнул. И пришел в себя.

Машка – ребенок, все та же маленькая девчонка, а в мозг проникает голос Марины – его жены. Через три дня жены.

– Нет, – хрипнул он.

Прокашлялся, прочищая горло от всяких инородных эмоций и ощущений непрошеных, и увел взгляд в сторону от Машки, и стал смотреть на ель, возле которой она стояла.

– Я с одноклассниками, ты их не знаешь.

– Кого это я не знаю? – возмутилась Марина.

– Их. Их не знаешь, – надавил недовольно голосом Дима.

– Какая разница: знаю, не знаю! Хватит бухать! Ты что, совсем обалдел? Я жду тебя три часа!

– Я скоро приеду, – туманно пообещал он.

– Не скоро, а сейчас! – распорядилась Марина и бросила трубку.

В ухо ударили гудки отбоя. Дима отодвинул трубку от уха, посмотрел на пластмассовую круглую поверхность с дырочками, повесил на рычажок и перевел взгляд на Машку.

С детской радостью в виде мороженого она справилась, исчезли хомячьи набитые щечки, а вместе с ними и блаженное выражение на рожице, сменившись озабоченным рассматриванием перепачканных ладоней.

«Да, – подвел черту Дима во всех своих сегодняшних непонятных и неожиданных эмоциях, чувствах, глупых мыслях и пугающих желаниях. – Ребенок. Чего меня повело-то?»

И тут Машка стала слизывать с ладоней остатки «пиршества». Она медленно проводила языком линии, начиная от запястья, через всю ладонь до кончиков пальцев, по очереди! Каждый палец!

Его шибануло так!!!

Он качнулся от силы этого чувственного удара, стукнувшего в пах, в заколотившееся сердце, в голову, мгновенно прокатившегося горячей волной по всему телу, закончившего нападение ударом под коленки!

Не в силах оторвать взгляд от Машки, он привалился обессиленно плечом к металлическому коробу телефона и выругался!

Никогда! Ни одна девушка в его жизни – активного, молодого, здорового самца – не вызывала в нем такого горячечного, ошпаривающего желания!

Не просто животного мужского желания, а что-то еще непонятного, тайного сверх этого бьющего желания! Сильнее!

Никогда! Никто!

Даже в его первый мужской раз в пятнадцать лет!

Он понимал, что нельзя, невозможно и надо отвернуться, но смотрел, и безумно хотел ее, и понимал, что вряд ли будет так желать какую-нибудь еще женщину… и быстро прикидывал, что все возможно! Он отменит свадьбу, и будет с Машкой до самого своего отъезда, и потерпит как-нибудь два года, а когда ей исполнится восемнадцать, она приедет к нему, и они поженятся, и тогда уж он ее никуда не отпустит…

И отвернулся – заставил себя отодрать от нее взгляд, отвернулся!

Закрыл глаза, продышался, сказал себе – стоп, все!

И принял решение.

Жизнь, беспощадно перекручивая и выкорчевывая, перемолотила и изменила все за эти восемнадцать лет: страну, людей, города, пространства, Победного и Машку – все!

Неизменным, не подвластным осталось только одно – за всю его теперь уже сорокалетнюю жизнь Дмитрий так и не испытал ни к одной женщине такого яркого, ошпаривающего желания, как к ней, к Машке, в те свои двадцать два года!

Он хладнокровный, циничный, удачливый, расчетливый, жесткий мужик, отстраненный и закрытый для душевной близости, много чего видевший и прошедший, приобретя те самые: «многие знания – многие печали», битый-перебитый, побеждавший практически всегда, за редким исключением.

Через его жизнь прошло огромное количество самых разнообразных женщин, с разной степенью заинтересованности с его стороны и разной степенью желания – от холодно-расчетливого, осмысленно-циничного, спокойного до одуряюще-яростного, страстного.

Но то, что он тогда испытал, пережил, прочувствовал к Машке, – иное, единичное, неповторимое!

Потому что она была его! Вся! Только его – и было еще что-то сверху, и он это чувствовал всем нутром – как улыбка бога.

Победный давным-давно забыл, похоронил в памяти и саму Машку, и те свои чувства – уверен был, что забыл, и не вспоминал многие годы. Но в тот момент, когда он ее узнал, воспоминание шарахнуло в тело, в разум, зашипело кровью в венах, проорав о своем присутствии. Оно жило в нем все эти годы и подавало тихо голос, заставляя искать в других женщинах подобного прочувствованного единожды, – жило, спрятавшись, затаившись в глубинах памяти и подсознания, навсегда закрепившись вирусом в его крови.

Он не отпустит ее просто так!

Ему надо встретиться с ней еще раз, присмотреться, прочувствовать, понять, какая она нынешняя, и тогда он решит, что делать.

Она могла стать совсем чужой, а чужая Машка Диме была не нужна!

– Как ты могла меня не узнать?!

Утро началось с сюрприза.

Повздыхав и поплакав на балконе, Мария Владимировна убрала все, вымыла посуду и села с ноутбуком поработать в ночной тишине. Ей надо было закончить пару глав к учебнику, сроки давно уж поджимали, и набросать план задуманной статьи. Она проработала до глубокой ночи, сбежав в комнату за стол от чернеющего окна мансарды дома Дмитрия Победного.

Проспала завтрак и еле-еле встала в одиннадцать утра.

Умывшись, одевшись, она собиралась выйти из номера, когда раздался стук в дверь.

«Судьба стучится в дверь», – подумалось почему-то Машке названием бетховенской пятой симфонии, и она открыла.

На пороге стоял давешний несостоявшийся утопленник с замысловатым букетом гигантских размеров в руках.

– Мария Владимировна! – торжественно произнес гость неожиданный. – Я пришел выразить свою глубочайшую благодарность! Частично, так сказать! – и протянул ей букет.

Оторопев, Машка приняла цветы со всей предосторожностью, боясь быть погребенной под этой клумбой, и подумала: «Частично – это как?»

А он пояснил как:

– Голубушка! Спасительница! Не откажите! Я приглашаю вас на торжественный обед в честь моих спасителей: вас и Дмитрия Федоровича. В три часа у меня в пентхаусе. Без вас торжество не состоится! Прошу вас!

И он оторвал Машкину руку, удерживающую с трудом клумбу, и приложился к ней галантно легким лобзанием, ей показалось, что даже шаркнул по-гусарски ножкой.

– Как вы себя чувствуете? – Она кивнула головой на его лоб, быстренько подхватив грозящий упасть цветочный беспредел освободившейся от поцелуя рукой.

На лбу у спасенного красовалась обширная нашлепка белого пластыря.

– Благодарю, все в полном порядке! – уверил мужчина.

– Но вам надо лежать, восстанавливать силы.

Разговорами Машка оттягивала как могла момент принятия решения, слишком уж неожиданно оно свалилось и полностью шло вразрез с принятым ею ночью «окончательным» решением не видеться, избегать встреч, забыть и не вспоминать больше господина Победного. Да! И переставить кресла и столик на балконе спиной к усадьбе!

– Да что вы! – замахал на нее «потерпевший» обеими ручками. – Я здоров! Вчера отлежался, и врачи не нашли ничего серьезного. Так вы придете, голубушка?

«Голубушка» торопливо искала лазейку для отказа и побега и провела разведку – ну, что-то там…

– Дмитрий Федорович наверняка очень занятой человек, у него могут быть обстоятельства, не позволяющие присутствовать на вашем торжестве. Думаю, что вам не стоит так беспокоиться, хлопотать. Все-таки лучше полежать, отдохнуть.

– Дмитрий Федорович уже дал свое согласие, – сверкнул довольно глазками пострадавший. – Я понимаю, что надо было сначала заручиться вашим согласием, но я побоялся беспокоить, администратор сказала, что вы не выходили из номера и, по всей вероятности, спите. Поэтому я и посетил Дмитрия Федоровича первым.

Что она ломается, как девочка, пожурила себя Мария Владимировна. Никакой катастрофы, подумаешь, ну встретятся они на банкете, и что?

– Да, конечно, я приду. Благодарю за приглашение.

– Я рад! Очень рад! Жду!

И, отступив на шаг назад, он поклонился, повернулся и пошел по коридору. Машка посмотрела опасливо на букетище, который прижимала к себе двумя руками, и вспомнила.

– Подождите! – окликнула она его.

– Да, да? – обернулся мужчина.

– Как вас зовут?

– Боже мой! Как это я обмишурился! – разволновался он, резво потрусив назад к Машке. – Игорь Алексеевич Конев.

– Очень приятно, – по-протокольному ответила Маша, но руку не дала, чуть приподняв букет, демонстрируя, что, мол, руки при деле – вдруг опять лобзать примется.

– Итак. Жду. В три часа!

На сей раз они распрощались. Машка, стараясь поскорей отделаться от тяжести, положив букет на обеденный стол, рассматривала «цветочки» и прикидывала, куда бы это пристроить. Емкостей таких размеров в апартаментах люкс не наблюдалось, разве что ванна-лоханка.

– Не все предусмотрели господа устроители. Ай-яй-яй! Как же так!

В дверь постучали.

– И что? – проворчала себе под нос Машка по дороге к двери. – Мероприятие отменяется? Открылись новые обстоятельства?

Нет. Может, обстоятельства и открылись, но не для Марии Владимировны – пришла дежурная по корпусу администратор.

– Мария Владимировна, – любезно улыбнулась на пороге дама. – Простите, что потревожила, я пришла предложить позаботиться о вашем букете. Мы найдем подходящие вазы, расставим, оформим цветы и принесем в номер.

«Таки я ошиблась, – порадовалась освобождению от одной проблемы Машка, – господа устроители продумали все!»

– Это очень своевременно, благодарю.

Закрыв дверь за администраторшей, уносившей букет, Мария Владимировна прошла в спальную комнату к большому зеркалу и критически себе осмотрела.

– Так, сейчас… – она посмотрела на настенные часы, – начало первого. Прогулка отменяется. У тебя есть три часа, чтобы собраться, решить, что надеть, и главное…

И тут она громким голосом, четко выговаривая слова, прикрикнула своему отражению:

– …перестать трястись! Бояться! Замирать сердцем! Думать всякие глупости! И ждать! Встречи! С ним! Уяснила?!

Ответить ни она, ни ее отражение не успели: прервав сеанс психотерапии и аутотренинга, затренькал сотовый в сумке, брошенной на кровать.

– Да! – не успела выйти из образа Мария Владимировна.

– Мария, ты что, не в Москве?

Юра. Она не сразу сообразила, кто это, номера его телефонов Машка удалила из памяти своего телефона в день развода.

– Юр, а тебя мама не учила здороваться? Ты зачем звонишь? Случилось что-то?

– Я не мог дозвониться тебе ни домой, ни на работу, ты что, на раскопках? – привычным обвинительным тоном приступил к пояснениям Юрик.

– Ну вот, дозвонился. Что случилось?

– Случился наш развод! – повысил он голос. – Нелепый и глупый! Ты решила все сама, не потрудившись поинтересоваться моим мнением и желанием, а теперь бегаешь от меня и отказываешься поговорить!

– Мне до лампочки твои желания или нежелания, Юра. И встречаться, разговаривать мы не будем.

– Мария, ты же серьезная взрослая женщина, что за ребячество? Прячешься, убегаешь, не отвечаешь на звонки, бросаешь трубку! В конце концов, я имею право поговорить с тобой!

– Нет, не имеешь. Прощай, Юра, – отчеканила Машка и нажала отбой.

«Придется менять номер телефона», – не в первый раз после Юриного звонка подумала она.

Но бывшему мужу огромное спасибо!

Его назидательная обиженная требовательность встряхнула Машу, вернув в нормальное состояние, в реальность.

– Ладно. Собираться! – отдала она себе приказ, посмотрела в зеркало и пояснила отражению: «Я большая девочка, как говорят американцы, я умею владеть собой и справляться с эмоциями! Ты представь, что это незнакомый человек и ты его никогда не знала и не видела и встретилась вчера первый раз. Представляешь?»

Отражение кивнуло.

– Как бы ты себя вела и чувствовала, если бы это так и было?

– Спокойно, – ответило отражение.

– Вот так! – закрепила Машка договоренность.

И пошла собираться на званый обед.

Дмитрий Федорович Победный с удачей дружил.

Холил ее и лелеял, не забывая поблагодарить, и она отвечала ему взаимностью, регулярно посещая благодарного подопечного.

На сей раз эта переменчивая дева, щелкнув пальчиками, устроила господину Победному самую удачную возможность встретиться еще раз с Марией Владимировной Ковальской из всех тех, что он рассматривал.

Дмитрий не позволил себе подняться ночью в мансарду, зная, что влечет его туда вовсе не желание любоваться природой в обретении душевного равновесия, а потребность посмотреть, как там Машка и что делает, и приказал себе идти спать.

И ему снились эротические сны, как юному матросику, на три года отлученному от радостей секса. Томящие, невероятные, яркие сны с Машкой в главной роли, так что он проснулся перед рассветом вспотевшим, неудовлетворенным, возбужденным и поплелся в душ смывать растревоживший сон, чувствуя себя совершенно разбитым. И приказал себе (!), который раз после встречи с ней: забыть, очистить сознание от непродуктивных вопросов о Машке.

Он встретится с ней, просчитает ее, поймет, какая она, примет решение, тогда и…

В зависимости от решения.

Он обдумывал, как устроить эту встречу, есть ряд непременных условий…

Изгоняя из тела и сознания остатки эротического сна «железом» в тренажерном зале, он обдумывал эти условия. Обязательно что-то легкое, невзначай, «случайно», без тени какого-либо намека на его заинтересованность и намеренность встречи.

Столкнулись «неожиданно»: «Ах, это вы?» – «А это вы?» – «А мы и не представились друг другу вчера, суета, стресс…»

Представиться, предложить присесть в ближайшем к месту встречи заведении, обсудить, как дела у потерпевшего, «а как вы, отошли от вчерашнего шока?», чай, кофе, за знакомство?

Ему хватит минут пятнадцать, чтобы все расщелкать, понять про нее, что она сейчас за человек. Если бы была не Машка, хватило бы и десяти минут.

Он усмехнулся, громыхнул штангой, опуская ее на стойки.

Это именно те игры, в которые талантливо, с деловым подходом и расчетом играют женщины того круга, в котором он вращается, и которые обрыдли ему последнее время до тошноты, и он старался их избегать, предпочитал, игнорируя эти «менуэты», переходить к сути вопроса.

Так в чем дело? Если тебе это так надоело?

Пошли охрану, пусть передадут твое «приглашение» без возможности отказа и привезут Машку сюда. Посидите вон на площадке второго этажа с видом на реку и левый берег, полюбуетесь просторами российской глубинки, выпьете-закусите, поговорите.

И ты все решишь!

Если нет – та же охрана доставит даму назад, в номер люкс. Все. Точка.

Ты выказал таким образом дань смелости незнакомой женщине и хороший тон скучающего на отдыхе бизнесмена, понял, что дамочка тебе не подходит, и все – свободна! Можешь отдыхать, женщина!

Это в том случае, если нет, а если да…

– Подробности? – спросил над ухом Осип.

– Ты бы для приличия хоть иногда ходил бы слышнее, чем тень отца Гамлета! – попенял недовольный его появлением Дима, грохнув штангой, и разрешил: – Давай.

– Он. Игорь Алексеевич Конев, пятьдесят четыре года, женат, имеет трех взрослых детей, сына двадцати восьми лет, дочь двадцати трех, и сына семнадцати, проживает в Москве…

Дмитрий перешел к тренажеру – сначала не собирался, решил заканчивать занятия с «железом», но так ему сейчас удобней усваивать информацию.

– Она… – закончив жизнеописание и трудовой путь к благосостоянию господина Конева, перешел к следующей персоне Осип, – Мария Владимировна Ковальская, тридцать четыре года…

– Не надо, – остановил его и свои упражнения Дмитрий.

Осип приподнял бровь – вопросительное, редкое выражение лица начальника службы безопасности.

– Сначала я хочу послушать, что она сама о себе расскажет. Есть что-нибудь?

Это Дмитрий Федорович полюбопытствовал, имеются ли в досье Марии Владимировны настораживающие факты, имена, деяния, знакомства, которые напрямую, косвенно или намеком могли иметь отношение к его делам, фирме, знакомым, конкурентам, партнерам, чиновникам, с которыми приходится иметь дело, – все, что могло потребовать особой проверки и ставило бы под сомнение ее случайное появление на его пляже.

Они общались с Осипом Игнатьевичем весьма странным образом – не утруждаясь лишними словами и разъяснениями, частенько обходясь и без слов, настолько знали, понимали, чувствовали и доверяли друг другу.

– Не-ет, – протянул Осип и улыбнулся, – «такого» ничего нет!

А вот интересное есть! Еще какое интересное! Он сам восхищенно присвистнул, когда изучал присланную по факсу ее биографию. Ай да девонька! Это ж сколько вкалывать надо! И при всем при этом так выглядеть! Удивила! И это его-то, которого по определению невозможно ничем удивить!

То, что Дмитрий заинтересовался этой Марией Владимировной, и всерьез, Осип прощелкал еще там, на пляже. Осторожный Осип попридержал все свои одобрения или неодобрения до полного выяснения информации о девушке, а изучив, с удовольствием радовался и посмеивался, предвкушая развитие событий, а то, что развитие будет, он не сомневался ни на мгновение!

Дима завелся и планы в голове строил – это Осип усек, как и то, что Машенька, так он ее про себя стал называть, напряглась, нервничала и поглядывала на Диму не просто так! Ох, не просто так!

«Дай-то бог! Дай-то бог!»

Помолиться за них, что ли, или вон Елену Ивановну попросить, чтобы помолилась?

За последние восемь месяцев у него третий раз такая маета душевная случается. Он умел с ней справляться, очищаясь от тянущей, тревожной мути, забывал и шел вперед, а Осип все помнил, анализировал и расстраивался, переживал за него.

Дима, он другой, не такой, как Осип. Осип холостяк по жизни и по крови, сексуально бравурный в свободное от работы время, таким был, есть и будет до гробовой доски. У Победного же кровь другого состава, ему семья нужна, любовь, дети, чтоб выбегали папку с работы встречать, ему по сути своей необходимо защищать, оберегать, работать для кого-то, не только для себя!

Для себя он вон уже сколько наделал – до хрена! И еще наделает, не умеет этот мужик на месте стоять – только вперед!

Но для себя ему перестало быть так интересно и захватывающе-азартно, как раньше, когда он еще не осмыслил, что уже застолбил, выстроил и сделал на данный момент.

Сорок лет – непростой возраст и для мужчин, и для женщин, но для мужчин труднее.

Хочешь не хочешь, а разум сам начинает давать оценки достигнутому, сделанному, взвешивать, упрекать за нерадивость, напоминать о том, что не успел и не смог.

Вот его и мытарит.

А с женщинами…

Первая жена, там все понятно. Да и Ира эта – ни уму, ни сердцу, что есть, что нет, да дура к тому же! Нарожала бы детей, взяла бы дом-семью в руки!

А-а! Что говорить, все так же расстроенно отмахивался Осип Игнатьевич. Было несколько женщин, с которыми встречался Дмитрий, настоящих, интересных, самодостаточных, весьма достойных, и Осип втайне надеялся, может, в этот раз…

Но Дима не загорался – увлекался, даже влюблялся, но легко и ненадолго.

А вот Машенька…

Между ними как полыхнуло что-то, как разряд электрический пробежал, Осип увидел, почувствовал, и это «что-то» ой какое не просто-о-ое!

«Дай-то бог!» – подумал он еще раз.

– Завтракать? – спросил у Димы.

– Позже. Поплаваю в бассейне.

«Ага! – порадовался подтверждению своих умозаключений, чувствований и выводов Осип Игнатьевич. – Не спалось, значит! Зацепила тебя Машенька!»

Когда они завтракали вдвоем на полюбившейся им обоим открытой площадке второго этажа в тентовой прохладце, Осипу в наушник что-то сообщили. Дима это понял по немного изменившемуся выражению глаз своего начальника службы безопасности. Киношные прижимания ладонью наушника в ухе, повороты головы, напряженное сведение бровей, подчеркивающее готовность к действиям, были так же далеки от сути и профессионализма Осипа, как планета Марс от матушки Земли.

Отправив добрый кусок яичницы в рот, всем своим видом излучая довольство вкусно и неспешно завтракающего человека, Осип неторопливым жестом промокнул салфеткой губы и сообщил:

– Игорь Алексеевич Конев ожидает у ворот и просит аудиенции.

Удача, махнув приветственно ручкой, послала Дмитрию Федоровичу воздушный поцелуй.

Игорь Алексеевич Конев прибыл пригласить на званый торжественный обед, устраиваемый в честь его спасителей, а именно Дмитрия Федоровича и Марии Владимировны, и с почтением просит не отказать.

«Значит, вариант первый, – ответив согласием, подумал Дима. – Случайная встреча».

Машка придирчиво рассматривала себя в зеркало, крутясь во все стороны.

Целых десять минут.

Завалив весь номер барахлом, она никак не могла решить, что надеть, перемерила все по два раза – и никак!

Она взяла с собой на всякий случай парочку вечерних нарядов, но обед – мероприятие дневное, и вечерние туалеты не к месту. Она бы по привычке мало обратила внимание на эту ерунду – надела бы первое, что попалось под руку и как-то соответствовало бы моменту, посмотрелась бы в зеркало: нормально?

Нормально – и забыла бы об этом думать, но…

Но столько смыслов сегодня вложилось в ее внешний вид – ой-ей-ей!

И подчеркнуть, что надо, и скрыть, что требуется, и желательно красавица-прекрасавица, и – не дай бог! – ничего чересчур и слишком, и упоминание о достоинстве и имеющемся в наличии статусе, и чтобы понравиться и поразить ого-го как!

И весь этот боезапас в одну мишень!

Для одного, конкретного объекта. Ну, не для Игоря же Алексеевича Конева!

Приняла решение, пришлось снова все убирать. Машка, ворча на себя за пристрастие к порядку, да еще в такой момент, раскладывала шмотье по местам.

Время потратила кучу и на выбор, и на наведение порядка, пришлось спешить, нервничать, суетиться, чертыхаясь сквозь зубы.

И вот. Встала к зеркалу.

Платье без рукавов из серебристого шелка чуть выше колен, широкой полосой, имитирующей пояс, стянуто в талии, мелкими складками широкой юбки шелестело вокруг бедер, серебристые босоножки на высоком каблуке в тон платью, сумочка к ним.

Серебристый был ее любимым цветом. Она и остановилась на этом платье, чтобы чувствовать себя более свободно, защищенной, что ли.

Никаких украшений. Волосы она подняла наверх, закрепив двумя серебряными заколками – надежными, старинной работы, подаренными ей коллегами на тридцатилетний юбилей. Удержать ее буйную гриву – не простая задача, современные заколки с ней не справлялись.

Маша покрутилась, всмотрелась в свое лицо – легкий, профессиональный макияж, ее научила одна студентка, подрабатывающая визажистом в Калифорнии.

Присмотревшись, Мария Владимировна освободила пару локонов из прически, грозящих выпасть самостоятельно, накрутила на палец, придав им правильную форму.

Ну, хватит! Она опаздывает!

Было ровно три, а ей еще надо подняться на два этажа наверх по ступенькам. Она отошла было от зеркала, но быстренько вернулась.

– Маша, мы договорились! Вежливость. Дистанция. Манеры. И все такое! Посторонний. Незнакомый человек! Ну, все, – выдохнула она и почему-то перекрестилась. – Пошла!

У дверей, ведущих в пентхаус, стоял охранник. Он улыбнулся Марии и распахнул перед ней дверь. Вежливая профессорша улыбнулась ответно, поблагодарив кивком, и вошла. С той стороны двери стоял еще один охранник, тоже не забывший улыбнуться.

– Прошу сюда, – указал он рукой направление и пристроился рядом, чтобы сопроводить Марию Владимировну через огромную гостиную к стеклянным дверям, ведущим на открытую часть пентхауса.

Машка специально шла медленно, рассматривая через стекло длинный накрытый стол, множество людей и троицу, стоявшую ближе всех, – Дмитрий Федорович Победный разговаривал с хозяином званого обеда, рядом с ними стоял мужчина, которого Машка видела вчера на усадебном пляже.

Она приостановилась на мгновение. Ничего такого Маша не ожидала, уверена была, что будут Игорь Алексеевич, несколько его друзей, господин Победный, кто-то из его окружения, тесный, так сказать, круг.

А тут!

Бежать поздно, тянуть время бесполезно, и, попросив мысленно: «Господи, помоги!» – набрав воздуха в грудь, она шагнула вперед, в раскрытую перед ней охранником дверь – как с того камня в детстве прыгнула!

– А вот и Мария Владимировна! – обрадовался Игорь Алексеевич и поспешил ей навстречу.

Все собравшиеся повернулись к Маше и… зааплодировали.

Подбежавший Игорь Алексеевич быстрым движением ухватил ее ладонь и приложился к ручке поцелуем.

– Прошу вас, не надо! – с перепугу очень искренне обратилась она к подтягивающимся к «сцене», аплодирующим гостям. – Я смущаюсь! И мне неудобно!

И поняла, что господь помог!

Вот так! Надо вести себя естественно, не зажиматься, так ей легче справиться – быть самой собой!

– Вы совершили подвиг! И не вздумайте скромничать! – взыграл пафосом Игорь Алексеевич, увлекая ее вперед, поддерживая под локоток. – Идемте, идемте! Я познакомлю вас с гостями!

Первыми на пути знакомства, естественно, оказались господин Победный и его друг.

В отличие от остальных гостей они не поддержали театральности жеста и не аплодировали, а медленным, почтительным поклоном головы присоединились к выражению общего восхищения.

– Вы, наверное, уже познакомились? – осведомился Игорь Алексеевич, подводя Машку к господину Победному.

– К сожалению, нет, – призналась Маша. – Я вчера сильно переволновалась и забыла представиться.

Обтекаемо и естественно.

«А ты боялась», – похвалила себя Мария Владимировна, стараясь не рассматривать Победного совсем уж откровенно.

– Дмитрий Федорович, Мария Владимировна, – представил их друг другу хозяин.

Руки потянулись для рукопожатия. И в тот момент, когда их ладони соприкоснулись, в Машку ударила молния!

Электрический разряд вошел в ладонь, стремительно пробежал по всей руке через плечо, шею, и шибанул в голову, и взорвался там, распадаясь на миллионы искр-зарядиков.

Машка выдернула руку.

«На помощь!!!» – проорала она панически куда-то в небеса.

Помощь пришла. Призыв Марии Владимировны был услышан!

Она выронила сумочку.

Чпок!

Звук упавшей миниатюрной дамской сумочки отключил электрический ток в ее голове.

Дмитрий Федорович и хозяин банкета одновременно наклонились за дамским причиндалом.

Не столкнулись, засмеялись, Машка извинилась, Дмитрий уступил ухаживание хозяину. Игорь Алексеевич поднял и вернул сумочку даме, легко посмеявшись. И Машка спланировала в первоначальную божественную помощь – к своему естественному поведению.

– Это все от смущения! – призналась она стоящим рядом мужчинам. – Мне ужасно неловко!

И сделав шаг вправо, открыто улыбаясь, она протянула руку расположившемуся за спиной и чуть сбоку от Победного мужчине.

Первой. Это по правилам или нет?

– Мария Владимировна, – представилась она.

Осип удивился, хотя удивления своего ничем не выдал. Вроде совершенно очевидно, что он охранник при начальнике, хоть и лицо приближенное. С ним не обязательно знакомиться, да и не принято это. Ни одна из Диминых дам не знакомилась с Осипом лично и не здоровалась за руку – в той среде с подчиненными, тем более с охранниками, не знакомятся, только если сам хозяин не представит.

– Осип Игнатьевич, – пожал он протянутую руку.

А Машка неожиданно пожаловалась ему:

– Я что-то совсем растерялась, и мне ужасно неудобно! – понизив голос, как заговорщица.

Осип развеселился! От души, так, как давно не веселился, получая искреннюю радость!

Само собой про себя.

– Придется потерпеть, – вступая в заговор, тихо посочувствовал он.

– Охо-хо! – вздохнула, пожаловавшись еще разок, Машка и двинулась дальше знакомиться с остальными гостями, уводимая хозяином под локоток.

«Ни хрена я ее не отпущу! Чужая не чужая!» – понял Дмитрий, как только ее увидел.

Словно плеснул бензинчика в тлеющий костер интереса. Костер полыхнул в паху и обдал его жаром до головы.

Он придержал себя, поостудил страсти властным окриком и приказом.

«Еще неизвестно, что из девочки выросло!» – сказал себе каких только метаморфоз и изменений женских характеров и сути не наблюдавший в своей жизни Дмитрий Победный.

Он откровенно рассматривал Машку – серое серебро глаз, особенно ярко оттеняемых платьем, подчеркнутая естественная красота лица, минимум косметики, точеные ноженьки на высоких каблучках, тонкая талия, подчеркнутая широким поясом, поднятая копна волос, открывающая изящную шейку с несколькими изящно спадающими локонами, отсутствие украшений, лишних при одеянии, выдержанном в серебристых тонах.

Класс! Вот это класс! Настоящий шик!

Не приобретенный годами уроков и специального глубокого изучения навыков и прививания вкуса – врожденный! Как дыхание.

Он почувствовал удар тока, когда здоровался с ней за руку, пришлось еще раз строго приказать себе остыть, по крайней мере не разогреваться до поры.

Победный уже все решил.

Осталось понять, будет ли это непродолжительная интрижка для удовлетворения его телесного любопытства и того вирусного, не забытого желания или нечто более продолжительное, интересное.

По привычке, приобретенной за годы в бизнесе и ставшей второй сутью, Дмитрий Федорович Победный подвергал все анализу, сомнению и расчету, игнорируя чувства, отодвигая их на далекий и незначительный план.

Ему понравилось, что она представилась Осипу и то, что пожаловалась ему.

Машка вела себя очень естественно – смутилась от неожиданного преувеличенного внимания, признавалась в своем смущении. Где-то под горлом у Дмитрия Федоровича Победного, не обращая внимания на его окрики и попытки контролировать эмоций, закопошился теплый комок нежности.

Представив Марию Владимировну всем гостям, хлебосольный хозяин широким жестом пригласил всех присутствующих к столу. Почетным гостям и виновникам торжества отвели центральные места за длинным столом: Мария Владимировна слева от господина Победного, Осип Игнатьевич справа, хозяин с подругой расположились напротив.

Дмитрий с удовольствием принялся за еду, обнаружив, что изрядно проголодался. Он теплел левым боком от постоянного осознания Машкиного присутствия рядом, не забывая подавать малозначимые реплики ни о чем, сопровождающие, как правило, начало любого банкета, – до третьей рюмки и первого насыщения присутствующих.

Игорь Алексеевич Конев расстарался, надо отдать ему должное – стол был богат и изыскан, обслуживание на самом высоком уровне.

Впрочем, это скорее заслуга Дмитрия Федоровича Победного, являвшегося владельцем этого пансионата.

Когда-то, увидев предлагаемый ему участок, Дмитрий с ходу почувствовал – да, это именно то, что он хотел и искал!

Но рядом располагался труп пансионата, некогда лечебно-оздоровительного для партийной областной верхушки, и что-то с ним требовалось решать.

Иметь под боком неиспользуемую территорию ему совершенно не хотелось и обозревать из окон останки, которые когда-нибудь неизбежно выкупят и превратят в какой-нибудь коттеджный поселок или в курорт, и тогда прощай спокойствие!

Выкупать самому такой кусок земли для присоединения к усадьбе Дмитрию не хотелось: бывает он здесь редко, и не стоит вкладываться в демонтаж костей, приведение в порядок территории, охрану, заранее зная, что не пустит ее ни под какую распродажу.

Правила он привык диктовать свои, например, запрещение проката скутеров, раздражавших его тарахтением и повышенным риском для плавающих. Вот и пришлось построить пансионат, который к тому же приносил неплохой доход.

О хозяйской принадлежности заведения знали немногие, например главный управляющий, приглашенный на этот обед, вполне толковый молодой человек.

Банкет двигался своим привычным курсом, отгремев первым бравуром, разбив гостей на группы до следующего призывающего к объединению тоста.

Мария Владимировна, призадумавшись о чем-то, крутила в руке столовый нож, взвешивала на ладони, сжимала в пальцах.

Бдительный Осип, развернувшись корпусом, якобы наклонился к ней через Диму, незаметно для всех и ощутимо для Победного надавив ему локтем в ребра, что означало требование откинуться на спинку стула и отодвинуться от опасности.

Он послушно откинулся, усмехнувшись.

– Мария Владимировна, а что вы ножиком играете? – задушевно так спросил Осип.

– А, я?.. – вернулась из своих мыслей в застолье Машка. – Да я так, задумалась.

– О чем же, если не секрет? – вел «беседу» Осип, очаровательно улыбаясь.

Машка положило нож на тарелку и повернулась к Осипу.

– Да это по работе. О холодном оружии.

– О чем? – переспросил озадаченно Осип.

Дима усмехнулся еще раз – кому-то удалось озадачить Осипа! Дела-а!

– О холодном оружии, – чуть громче повторила Мария Владимировна, вызвав интерес гостей, сидевших рядом.

И улыбнулась Осипу открытой лукавой улыбкой.

– За всю историю человечества было создано лишь одно оружие, имевшее единственную задачу и цель, а именно: убивать людей. Я думаю, вы знаете, о чем я говорю, Осип Игнатьевич?

Осип заинтересовался всерьез, с радостью вступая в разговор почти по интересам, по его интересам уж точно, и убирая локоть с ребер Дмитрия.

Победный заинтересовался не меньше его.

– Пистолет! – предложил с ходу Осип.

– Нет! – рассмеялась Машка. – Осип Игнатьевич, по-моему, вы специально!

– Ну что вы, Мария Владимировна! Пистолет – это вполне конкретное оружие с единственной конкретной целью!

– Цель и назначение пистолета – стрелять, – ухнула Машка в дискуссию.

– Ну да! – согласился Осип.

– Заметьте, не убивать, а стрелять, то есть производить выстрел по выбранной цели. Цель может быть какая угодно: по воробьям, по мишени, в человека, зверя, в сигаретный бычок, бултыхающийся на воде, многоцелевое предназначение, не правда ли?

– Я как-то об этом не задумывался, – признался Осип, профессионализм которого был иного рода – уметь превращать любые предметы в оружие, способное убить или нанести травмирующее увечье, лишающее боеспособности.

Гости, которым был слышен разговор, проявили повышенный интерес к их беседе.

– Тогда что? – спросил кто-то из гостей.

– Меч! – ответила Маша и улыбнулась.

Осип Игнатьевич, носивший экзотическую фамилию Меч, расцвел довольной улыбкой и многозначительно переглянулся с Дмитрием.

– Меч, оружие, которое имело единственное предназначение – убить человека и не могло использоваться в других целях, – пояснила Мария Владимировна.

– А животное? Тоже можно было убить мечом! – вступил в разговор господин Конев.

– Нет, Игорь Алексеевич, – возразила Машка. – Меч изготовлен таким образом, чтобы наносить максимальное увечье именно человеку, он сбалансирован по руке и является ее продолжением – весом, длиной, силой удара он рассчитан на поведение и движение человека. Животные действуют иначе, у них более стремительные движения, размеры, вес, кости другие. Меч колет и рубит. Скажем, чтобы ударить медведя, идущего в атаку на задних лапах, не хватит скорости и силы замаха. Медведь стремительнее, он успеет нанести удар лапой сбоку. Колющий удар тоже невозможен, для этого надо сделать выпад, вложив силу в удар, чтобы меч вошел достаточно глубоко. Но лапы медведя длиннее и быстрее, и для того, чтобы пробить шкуру, слой жира, объем мышц, нужна нечеловеческая сила. То же самое с хищниками семейства кошачьих – человек не успевает, животное стремительнее, и сила удара требуется во много раз большая. В бою с животным меч только помеха, причем роковая, воин не успевает отражать удары хищника. Кстати, самые кровавые и страшные гладиаторские бои в Риме – именно человека с мечом против хищников. Как раз по этой причине.

– А нож? – спросил Дмитрий.

– Предназначение: резать, колоть все что угодно, от противника до бумаги и продуктов. Кстати, в бою со зверем он предпочтительнее, скоростнее, мобильнее и позволяет подпустить животное ближе, – увлеченно поясняла Маша.

– А копье? – спросил кто-то справа.

– Тоже многоцелевое предназначение: охота, рыбалка, как посох в движении.

– Но это в прошлом, а сейчас артиллерия, бомбы, – предположил Осип.

– Нет, – снова не согласилась Машка и улыбнулась ему, – цель другая: разрушать, убийство человека в данном случае вторично. И все вышеперечисленное можно применять для спасения человека: копье, нож, стрелы, пистолет, автомат, винтовка – для добывания пищи, то есть спасение от голода. Артиллерия используется для планового схода лавин, разгона облаков, бомбы – для оперативного быстрого разрушения опасных завалов. И только меч во всей истории человечества имеет единственное предназначение и использование. Его брали в руку с одной целью – убить человека, и больше ничего.

«Нет! Никакой интрижки, никакого легкого постельного романа не будет!» – понял Дмитрий Федорович, засмотревшись на увлекшуюся разговором, разрумянившуюся Машку, чувствуя ровное гудение полыхающего внутри костра.

– А откуда вы это все знаете? – спросила девушка лет двадцати двух-трех, сидевшая рядом с хозяином вечера.

Машка на хорошем ровном ходу свалилась с любимого конька, на котором уверенно сидела, посмотрела на девушку, еле удержавшись от красноречивого жеста – хлопанья ладонью по щеке с последующим упором на локоть и тяжким вздохом, к которому иногда прибегала в особо трудных случаях приступа тупости своих студентов.

Красотуля жест бы не оценила, уверенная в исключительности своего ума и сообразительности, с помощью которых она оказалась в «шоколаде», отхватив себе богатенького «папика». Вот же сидит рядом с ним на самом центровом месте!

«Тянет ответить: «В книжке прочитала», – с тоской подумалось Машке.

– Это часть моей работы.

– Я же говорила тебе, Игореша, что она спецназовка какая-нибудь или эмчеэсовка, – зашептала девуля, но так, что услышали все рядом сидящие.

Игореша покрылся румянцем стеснения, видимо, произвел подстольный удар по сексапильным ногам подруги, отчего девица тихо ойкнула.

– Нет, я не спецназовка и не эмчеэсовка, – призналась Мария Владимировна, – я просто хорошо плаваю.

– Да-а… – подрастерялась барышня. – А кем вы работаете тогда?

«Тогда» прозвучало как недоумение: «А кем еще можно работать?» – что-то в этом духе.

«М-да! Клиника!» – уныло подумала Машка, привыкшая общаться с представителями молодого поколения все-таки умными, интересными, грамотными, балбесами, конечно, иногда, но по причине молодости и бесшабашности.

Но все же не смогла удержаться и процитировала по-французски:

Дитя, прелестное дитя!

Ты в двадцать лет играешь в куклы

Мужских желаний и страстей

И рокируешь кавалеров

По рангу значимых мастей…

Победный подхватил:

Ты все на свете знаешь точно:

Как пить чаи, что говорить,

Не позволяя многоточью

Призывно разум твой будить…

Машка всем корпусом развернулась к Победному, сияя от радости:

– Вы говорите по-французски!

Костер внутри мощно полыхнул, напоминая о себе, Дима улыбнулся ей навстречу – такая она была…

Эпоху назад, когда он гулял с шестнадцатилетней Машкой по городу и заговорил с ней на английском, она всплеснула руками от радости и, восторженно сияя глазами на всю улицу, восхитилась:

– Дима! Ты говоришь по-английски!!!

Он расхохотался:

– Машка, нельзя так радоваться чужим успехам, сожрут!

– Да я чужим и не радуюсь. Я твоим радуюсь!

Они бродили, разговаривали на английском, так что милиционер проводил их подозрительным, недоброжелательным взглядом. В закрытом военном городе Севастополе иностранцев не было, и люди, разговаривающие на другом языке, вызывали определенные вопросы, и они сбежали от милиционера, хохоча. А Машка крикнула на бегу блюстителю порядка:

– Мы тренируемся!

Это она его сподвигла на изучение языка, восемнадцатилетнего Диму заело, что двенадцатилетняя шпингалетка трещит по-английски, как на родном, а он…

От тоски безбрежной на службе он выучил немецкий, это было уже проще – изучая английский, он выработал систему для себя, применимую к изучению любых языков, ну а французский совсем легко пошел. Между делом.

– Говорю, – признался он с допустимой долей самодовольства.

Она сияла серебром восторженных, как у той, далекой Машки, глаз:

– Это же малоизвестный, забытый французский поэт девятнадцатого века, его еще обвинили в шпионаже за то, что он писал «пить чаи», когда Франция воевала с Англией. Я только поэтому запомнила это стихотворение! А вы?

– А я набрел как-то на букинистическую лавочку в Лионе, перелистывал книги и наткнулся на эти строки, подумал: времена меняются, нравы остаются – и почему-то запомнил.

– Ну, говорите по-русски! Нам же тоже интересно! – капризно призвала девуля напротив.

Маша с Димой дружно повернулись на голос. Осип, слышно только для Димы, вздохнул рядом тяжко.

Пятна конфуза на лице Игоря Алексеевича разгорелись особенно ярко, оттеняемые белой нашлепкой на лбу, гости, слышавшие требование барышеньки, более открыто, чем Осип, покашливали в кулачок и вздыхали.

Похоже, только девуля и сидящая рядом с ней подруга, вчерашнее «украшение» пляжного отдыха Игоря Алексеевича и его друга, чувствовали себя раскованно и в полной радости.

Машка развеселилась: действительно, им же тоже интересно, что это гости тут надумали балаболить по-французски!

– Простите, вы что-то спросили? – весело уточнила она.

Девуля переглянулась с подругой: «А че я спросила-то? Ах да!»

– Я спросила, кем вы работаете!

– Я историк.

– А-а-а… – разочарованно, потеряв всякий интерес к объекту, протянула девица.

Игорь Алексеевич опомнился и поспешил спасать ситуацию – подскочил, подхватил бокал.

– Господа! – потребовал он внимания. – Предлагаю тост за прекрасную женщину, которая, не имея специальной подготовки, будучи простым историком…

На этом месте Осип многозначительно хмыкнул, Дмитрий услышал и решил, что устал Осип Игнатьевич от витиеватости построения фраз хозяином застолья, до этого гости уже пережили четыре пышно расцвеченных словесами и оборотами тоста.

– …не задумываясь ни на минуту, кинулась спасать тонущего человека! За вас, Мария Владимировна!

– Благодарю вас! – ответила Мария Владимировна.

Подняла бокал, и наблюдавший за ее движением Победный увидел на первой фаланге безымянного пальчика родинку в виде подковки.

«Моя!!!» – яростно, неистово, как наваждение, полыхнул в нем, сметая все препоны и запреты удерживаемый, контролируемый до сих пор костер.

Зарычало зверем, утробно, каждой клеткой, обожгло мозг!

«Не отпущу!!! Будь ты хоть трижды мать, хоть трижды чья-то жена!!! Как ты могла меня не узнать, черт тебя побери!!!»

Он не тост поддерживал, выпив махом остатки вина в бокале!

Сидя. Встать, как все мужчины за столом, выражая уважение даме, Победный не мог!

Все! Надо заканчивать этот балаган!

Он отвернулся: смотреть на Машку не мог – рычавший в нем зверь метался, отказываясь слушать его приказы.

«Сидеть!!!» – проорал Дима зверю внутри себя и щелкнул кнутом. Зверь присмирел, замер и попятился в нору, уступая воле более сильного противника.

А вот теперь спокойно подумаем!

Он посмотрел на Машку. Она выглядела напуганной. Интересно – почему?

И устала – проступили морщинки, незаметные раньше.

Боится его или себя?

Что бы то ни было, сейчас ей надо дать передохнуть. Поверить, что он ей не опасен, расслабиться. Дима потом у нее спросит, почему она была так напряжена и чего так испугалась.

Если он выкажет свой интерес сейчас – она сбежит! Факт.

«Ладно, Машка, расслабься, ни о чем не думай, отдыхай! Парни за тобой присмотрят».

– К сожалению, мне пора, – поднялся со своего места Победный.

– Как же так, Дмитрий Федорович? – ощутимо расстроился Игорь Алексеевич, подскакивая вслед за гостем. – Впереди коктейль, танцы и фейерверк!

– Жаль, но мне надо ехать. Дела. В Москве.

Про «дела» и Москву он упомянул исключительно для Машки – объяснять свои поступки и решения было не в правилах господина Победного.

Машка расслабилась, почувствовав общее «уф!» организма и сознания, и тут же расстроилась ужасно.

Вроде бы туча миновала ее стороной – он уезжает! Но он уезжает, и они больше никогда не увидятся!

– До свидания, Мария Владимировна, – галантно, но без прикосновений, отстраненно попрощался Дмитрий Федорович. – Очень приятно было познакомиться.

– Мне тоже приятно, – ответила она по-французски. – Удачи вам. Прощайте.

Как навеки простилась. А она и навеки…

– Прощайте, Осип Игнатьевич.

Маша ушла минут через десять после отбытия господина Победного со товарищи, сославшись на головную боль, не придумав ничего более оригинального.

Игорь Алексеевич поуговаривал больше для приличия, но к Марии Владимировне, «простому историку», он потерял всякий интерес, она скорее сейчас мешала ему своей «простотой», а главный гость для более близкого знакомства, для которого все и затевалось на самом деле, уже отбыл.

Машка захлопнула дверь номера, привалилась к ней спиной, стянула босоножки, отбросила их куда-то и, съехав по двери спиной, уселась на пол, вытянув ноги.

Она справилась! Она молодец!

Да и ни с чем особым справляться-то и не пришлось – только с собой. Дмитрий Федорович не выказал никакого интереса к ее персоне: ни человеческого, ни мужского.

Поприсутствовал в рамках светскости мероприятия, поддержал непринужденную беседу ни о чем, порадовал французским и убыл. В Москву!

А перед уходом обжег Машку пламенем непонятным, испугавшим!

Она и так весь вечер чувствовала его рядом всем телом, каждой клеткой, и ее правый бок плавился от его близости.

Но тот напалм, пыхнувший в нем и опаливший Машу, был иной силы и мощности и непонятного происхождения и напугал ее не на шутку.

Что с ним случилось? Что вызвало такой огонь? Она не узнает теперь уже никогда!

Господи, зачем он только появился в ее жизни?! Перебаламутил все!

Чтобы Машка поняла наконец со всей безысходной отчетливостью, что никогда никого не любила в своей жизни, кроме него?

– Черт бы тебя побрал, Дима Победный! Черт бы тебя побрал!

И она заплакала, размазывая по щекам слезы вперемешку с текущей тушью.

На этот раз Осип сел на заднее сиденье в машине, рядом с Дмитрием, и ждал.

Победный молчал. Думал. Смотрел в окно.

Он даст Машке два-три дня. Она уверится, что он больше не вернется – кто-то да сообщит ей, что бизнесмен из соседней усадьбы приезжает редко и ненадолго. Кто-нибудь из той вездесущей публики, обожающей узнавать подробности чужих жизней и особенно детали жизни богатых и недоступных.

Машка расслабится, успокоится, отдохнет.

Кстати, а от чего и за чей счет отдыхает простой историк?

Он повернулся к Осипу.

Осип Игнатьевич открыл папочку, прихваченную с собой для пущей важности – подглядывать в шпаргалку ему без надобности, он запоминал информацию мгновенно и навсегда.

– Мария Владимировна Ковальская… – приступил к изложению начальник безопасности. «Фамилия девичья», – отметил Дима.

– …тридцать четыре года, коренная москвичка, проживает по адресу: улица Правды, дом пять. Состояла в браке неполных пять лет, детей нет, месяц назад развелась. Муж, Юрий Всеволодович Корж, москвич, тридцать девять лет, работает в Министерстве социального развития, чиновник выше среднего звена. Родители: Владимир Михайлович и Надежда Ивановна Ковальские, умерли…

Осип замолчал, ожидая чего-то.

«Бедная Машка», – искренне посочувствовал Дима ее утрате и удивился:

– Чего затормозил?

– Жду твоего особого внимания, – интригующе широко улыбнулся Осип.

– Ну?

– Доктор наук, профессор, занимается наукой в Академическом институте и преподает в университете историю древнейшей Руси, времен скифов и первых поселившихся племен на территории современной России. Признанный и известный авторитет в мировом научном сообществе, огромное количество статей, вышли две ее книги, принимает участие в составлении нового учебника истории для вузов, имеет приглашение прочитать курс лекций в университетах Англии, Японии, Китая и Америки. Ответ пока не дала. Год назад получила Государственную премию «За вклад в историю мировой культуры и просветительскую работу по изучению истории России». Премию вложила в финансирование археологической экспедиции на Каспий. Владеет английским, немецким, французским, всей группой славянских языков и древнеславянских.

Осип взял паузу, дабы насладиться произведенным эффектом.

Эффект имел место! Да еще какой!

Дмитрий Федорович потрясенно покрутил головой.

– Ни фига себе! – И, осмыслив услышанное в полной мере, уважительно добавил: – Впечатляет! – И улыбнулся саркастически: – «Простой историк», это ты поэтому там хмыкал многозначительно?

– А то! – рассмеялся Осип.

– Еще что-то? – не сомневался Дмитрий Федорович.

– Полгода преподавала в Калифорнийском университете, вернулась в первых числах июня и сразу подала на развод.

– Любовь в Америке? – предположил деловым тоном Дмитрий.

У Осипа, когда он изучал биографию Маши, этот же вопрос возник номером один, и он сразу распорядился выяснить подробности про американское времяпровождение Марии Владимировны.

– Нет. Ни любовей, ни друзей – работа, отдых, иногда пляж, магазины, поездки, слетала на каникулы в Нью-Йорк.

– Застукала по приезде? – выдвинул следующую версию Победный.

– Надо? Узнаем.

– Нет.

Ну, нет так нет, Осип продолжил:

– Первый раз за двенадцать лет поехала в отпуск. У них сейчас самая горячая пора – археологические раскопки, научные съезды, конференции, все этой научной направленности.

Осип чувствовал нутром, что-то еще есть во всей этой истории их встречи, не простой это интерес у Димы и не любовь с первого взгляда.

Горячее и более глубоко, с интригой, и, ой, чувствует он, есть у них что-то в прошлом! Ох, есть! Дима не говорит, а Осип не спрашивает. Он мог бы копнуть по полной, чтобы все для себя прояснить на всякий случай, но не станет этого делать, уважая Дмитрия.

Всему свое время.

Оставшуюся дорогу Дмитрий молчал, обдумывал полученную информацию.

«Это как надо вкалывать, чтобы в тридцать четыре года достичь таких результатов? И как надо жить, чтобы этого достичь? Ай да Машка! Ну, надо же! И что там за крендель, с которым ты жила? Вернее, корж!»

Дмитрий Федорович выдержал сутки.

Стоя в предрассветное утро под ледяными, жалящими струями воды, смывающими с него невероятный, изматывающий сон про Машку, он подумал, что из-за нее чуть ли не каждый день стал остужаться под холодным душем, как пацан восемнадцатилетний от чрезмерного перегрева излишними гормонами, и решил, что все – хватит!

Взять ее в охапку, закрыться в спальне и никуда не выпускать, пока не доведет ее и себя до обморока и изнеможения. Тогда поговорить, выяснить подробности и детали и начать все сначала – до обморока!

А там он разберется, что дальше.

– Осип! – выходя голым и мокрым из душа, проорал Дима.

По обоюдному умолчанию, приехав в Москву, Осип остался в квартире Дмитрия, зная, что грядут перемены. В любой момент начальника может сорвать на что угодно, так зачем мотаться через пол-Москвы, вскакивать по тревоге и разыскивать его, спокойнее быть все время рядом.

– Ну? – поинтересовался полностью одетый, выбритый, наглаженный, начищенный до пистолета в кобуре под мышкой Осип.

– Что там?

Это Дмитрий про Машку спросил, объяснять, как водится, где «там», не требовалось.

– Вчера вечером прибыл бывший муж, – весело преподнес новость Осип. – Шкандаль был!

– С ней? – не поверил Дима.

– Нет. С дежурным администратором корпуса и присоединившимся по тревоге к разборкам администратором пансионата. Юрий Всеволодович требовал поселить его в номер к жене, администратор отказала в требовании, указав вескую причину: штамп в паспорте о разводе. Юрий Всеволодович настаивал, грозился. В это время спустилась Мария Владимировна, поблагодарила администрацию за профессиональную работу и заботу о постояльцах и прошествовала к выходу, но была остановлена бывшим мужем…

– Мария, прекрати себя так вести! – ухватил ее за плечо Юра, догнав у дверей. – Я приехал специально к тебе! Мне сказали, что ты должна дать письменное согласие для моего поселения в номер.

Маша сняла его руку с плеча. Под пристальными взглядами двух администраторов и охранника Юрик не рискнул хватать ее еще раз.

– Нет, – спокойно отказала Машка.

– Но мне необходимо где-то поселиться! – негодовал Юрик.

Машка равнодушно пожала плечами и предложила вариант…

– …дословно: «В Гондурасе, говорят, нынче не сезон, свободных мест много. Может, тебе туда поселиться?»

Дима расхохотался, Осип, отхохотавший свое, когда слушал доклад парней из Домины, посмеивался, покачивая головой.

– Все! Поехали! – распорядился Победный.

– Я-то ко всему привыкший, Дмитрий Федорович, но, может, ты оденешься?

Машка сидела в кресле летнего открытого кафе. Заведеньице расположилось на специально сооруженном деревянном настиле, задуманном как причал. Для желающих подплыть на лодке имелись небольшие столбики на краю настила, предлагающие закрепить плавсредство с помощью веревки. С берега в кафе посетители попадали, поднявшись по трем ступенькам.

В духе современности кафешный причальчик радовал взор зелененьким синтетическим покрытием, имитирующим, должно быть, траву. Плетеные братья ее балконного гарнитурчика, кресла и столы, а также большие стильные деревянные зонты с натянутой льняной цвета слоновой кости тканью поддерживали «загородный» стиль. Хорошая, ненавязчивая музыка, и нигде ни одного рекламного логотипа.

И вроде пляжная кафешка, но не уступающая приличному столичному заведению.

И кофе здесь варили отменный, не из автомата, а на песочке, в джезвочках!

И место выбрано замечательное – под большими деревьями у изгиба реки, которая просматривалась отсюда далеко-далеко: и противоположный левый берег, и поле с высокой травой и разноцветьем, и вековые дубы вдалеке, и кромка темного леса гораздо ниже по течению.

В пансионате вопрос кафе и рестораций решен всеобъемлюще и разносторонне, поражая числом и разнообразием предлагаемого сервиса. Гражданам отдыхающим ни в коей мере не грозило чувство голода в перерывах между завтраком и обедом, а также после раннего ужина.

Машка который раз подивилась причудам расейского капитализму, воплощающемуся в разнообразии форм и предложений, – в данном конкретном случае этому пансионату.

Она и выбрала-то его, потому что он числился как стоящий в диких местах, далеких от городов и людей. В рекламном буклете упоминалось о близких лесах, полных животных, о возможности «конных и пеших прогулок по тропам лесных обитателей».

Мария Владимировна дотошно выясняла в туристическом агентстве подробности этой самой «дикости» и удаленности, а также сервиса и звездности.

Поверив наполовину, приятно поразилась соответствию рекламы и действительности.

Добираться пришлось черт-те сколько!

На железнодорожной станции ее, две молодые пары, двух пожилых дамочек, мужчину представительного вида с сыном лет четырнадцати забрал мерседесовский микроавтобус и за полтора часа на приличной скорости, радостно пролетая по новехонькой дороге, домчал их до пансионата.

И если поначалу еще мелькали какие-то домики-деревеньки, то минут через сорок никаких жилищ в обозримом пространстве не наблюдалось. Лишь изредка сверкнет река вдалеке через расступившиеся деревья.

И лес выглянул из-за поворота сначала краем, узким клином, потом развернулся боком, представ во всей красе – темно-пугающий, настоящий, а не жиденький подмосковный.

И тишина. Бла-го-дать!

Мария Владимировна удивлялась, как они сюда завозят все необходимое? А вчера вечером, возвращаясь в номер, не удержалась и спросила у администратора.

– Доставляем по дороге и по реке, а персонал живет здесь в специальном корпусе. Через неделю сменяется, смену отвозят в город, – радостно принялась объяснять она. – А так мы же автономно живем, у нас свой хозяйственный двор, прачечная – все, все! Это раньше здесь запустение было, старый пансионат развалился, а сейчас все выстроено на международном уровне, у нас иностранцы постоянные клиенты, откуда только не едут!

Слушая ее воодушевленный рассказ, Машка вспомнила, что так и не взяла карту, забыла. Да и все на свете она забыла!

«Интересно, господин Победный имеет отношение к данному пансионату международного уровня или он так, с боку припеку соседствует?»

Она все время думала о Дмитрии Федоровиче Победном. Все это время она думала о нем не переставая, даже во сне!

«Интересно, есть ли у него семья, дети? Ну конечно, он женат, Машка! На какой-нибудь красавице модельного образца, с правильным ростом, ногами, возрастом, не любящей отдыхать в российской глуши, проводящей лето где-нибудь на Лазурном Берегу! Что ты, в самом деле!»

Рассуждения на ночь. Рассуждения поутру: «Почему ты не призналась, что узнала его? Ага, и как ты себе это представляешь? «Здрасти, я Маша, вы меня помните?» Ты видела, какой он стал? Богатый, недоступный, другой. Будет он помнить соседку из севастопольского детства!»

Рассуждения за завтраком: «Представляешь, как бы это было неприятно – ты ему: «Здравствуй, Дима!», а он тебе с высоты своего величия, холодно: «Вы кто?» Как говорят твои студенты: «Че надо?»

И по кругу, по кругу – глупые, умные, правильные, неправильные, профессорские и девчачьи – рассуждения, мысли, вздохи безнадежные, изматывающие.

Маша вздохнула. В кафе практически не было посетителей в это время – кроме нее, за столиком у входа сидела парочка немецких пенсионеров, и все. При таком разнообразии выбора посадочных мест Мария Владимировна и заняла самый уютный столик – у воды, на краю причала, с открывающимся потрясающим видом. Заказала себе кофе, и еще раз кофе, после того как она быстренько выпьет первую чашку.

Официантка понимающе кивнула такому заказу и улыбнулась.

– И знаете, – остановила ее Машка, когда девушка уже отходила от столика, – пожалуй, бокал сухого белого вина. Какое у вас есть?

– Всякое. Принести карту вин?

– Давайте без карты обойдемся. Чилийское.

Девушка кивнула.

«Что-то ты, Марь Владимировна, пить-курить взялась. Вразнос пошла или балуешься?» – попыталась выяснить свой «облико морале» Машка.

А-а, да бог с ним, с морале!

Воспользовавшись полным отсутствием посетителей – немецкие пенсионеры не в счет, в российской глубинке им, пожалуй, лучше сидеть «тыхесенько», – Машка развернула кресло боком к столу, подтянула второе кресло, порывшись в летней пляжной кошелке, достала сигареты, зажигалку, бросила кошелку на соседнее кресло, взгромоздила на нее ноги, переплетя в лодыжках, надела солнцезащитные очки, выпила разом полчашки кофе, принесенного быстренькой молодой официанткой, и с удовольствием закурила.

Эх! Хорошо!

Ну может позволить себе немного relax, а по-нашенскому – расслабухи тридцатичетырехлетняя профессорша, первый раз за десятилетия выехавшая на отдых?

– Демонстрируешь дурные манеры? – попенял до отвращения знакомый голос.

Не судьба-а! Для расслабухи вы, Мария Владимировна, видать, не созрели!

Маша позу не изменила, допила неторопливо кофе, затянулась, сняла очки и медленно повернула голову в сторону мужа. К счастью, бывшего!

Он был хорош, хорош!

В летних светлых брючатках, в рубашке с короткими рукавами навыпуск, удачно прикрывающей пузцо и отяжелевший от должностной сидячей работы и пристрастия к гурманству задок, накинутый на плечи свитерок с нарочито небрежно завязанными спереди рукавами, летние туфли – все одного торгово-бутикового заведения, дорогой одеколон, очки, часы в ту же смету, волосок к волоску, маскирующие плешинку.

Хорош, хорош!

Машка не ответила. Хотела было указать направление его дальнейшего прогулочного движения с уклоном в эротику, но передумала.

Раньше сядешь – раньше выйдешь!

Он рвался поговорить – заселился в пансионат каким-то образом, ее не волновало, куда и как он там заселился, она второй день от него скрывается.

Ну, пусть выскажется и едет домой. Домой!

Прибыла вторая порция кофе и вино. Неодобрительно поднятая бровь бывшего – слава тебе, в который раз, господи! – мужа поднялась на бокал с вином.

Он сел за ее столик, сделал заказ.

Маша отпила вина, докурила сигарету и ткнула в пепельницу, принесенную официанткой вместе с ее заказом.

– Нам надо поговорить! – объявил тему дня Юрик, когда девушка отошла от столика.

– Мне не надо, – отозвалась Машка, обозревая речные дали, поля-леса, холмы-пригорки, перспективу, как говорят художники.

Смешно до грустных слез – ей было безразлично, чужой, неинтересный, малоприятный мужчина – о чем говорить?

Как? Каким непостижимым образом в один день человек, с которым она прожила пять лет, мог стать совершенно чужим, неприятным?

И только – неприятным, никаких глубинных чувств: ни ненависти, ни обиды, ни обвинений, ни злости. Ничего!

Пусто!

«В душе так пусто, как в соборе, когда в нем овощи хранят!» – подкинула память к ее размышлениям строчку из дементьевских стихов.

– Я думаю, что за этот месяц ты успокоилась и поняла, что нельзя так сразу, с кондачка, разрушать то, что сложилось за пять лет! – изрек Юрик явно домашнюю заготовку.

Машка не удивилась бы, если б узнала, что и конспектик имеется.

И витиевато, как «с кондачка», с завуалированной формой обвинения.

Или прямой формой обвинения?

Он всегда так строил фразы, о чем бы они ни говорили – о погоде, еде или его носках, чиновничий интеллект обвинял, указывал, поучал.

Господи боже мой! Как она прожила с ним пять лет?! Куда смотрела, чем слушала?!

Коматоз, не иначе затяжная пятилетняя кома.

«Не начинай, Мария Владимировна, все ты уже обдумала, выводы сделала еще месяц назад! Никуда не смотрела – работала! Хорошо хоть пять лет, запросто могло быть и больше!»

Она запила вином мысли, ставшие щелочно-кислотными, разъедающими, и закурила еще одну сигарету.

– Ты стала курить, да еще так много.

Охо-хо-шеньки, господи, ох-хо-хо!

Маша не смотрела на него, испытывая новый прилив желания настойчиво предложить ему туристический индивидуальный маршрут все с тем же эротическим уклоном.

Но удержалась и на этот раз – не оберешься! Лекция на тему ее открывшейся истинной сущности мало прельщала, посему и ответила почти равнодушно:

– Да поняла! Надо было развестись гораздо раньше!

– Давай обойдемся без актерства, – начальственным тоном потребовал Юрик. – Я понимаю, тебе неприятно и ты обижена, но, Мария, ты интеллигентный и весьма образованный человек, зачем опускаться до балагана!

Да что вы говорите?! Раньше все ее регалии и звания не считались поводом подозревать в ней наличие интеллигентности и образованности.

Между прочим, кончилась та Машка, теперешней Марии Владимировне вся эта чушь надоела!

– Так, Юра, хватит! Поговорили – иди! Свободен! – произнесла она профессорским тоном безнадежному двоечнику.

Юра спокойно отпил кофе. Она и не заметила в своих созерцаниях «перспективы» водной глади и омываемых ею берегов, когда принесли его заказ.

– Я все понимаю! – напустил грусти в голос бывший муж, сбавив напор.

Отпил кофе, оттопырив мизинчик, поставил аккуратно чашечку на блюдце и произрек:

– Я виноват. Я приехал извиниться.

– Извиняю. Теперь можешь уезжать.

Чего она завелась, собственно? Неинтересно все это.

«Ты бы не блеяла овцой, а втыкала им с мамашей, пока жили вместе, чего сейчас-то буйствовать? Кто он тебе? Нуль. Нуль, помноженный на бесконечность!»

– Я хочу, чтобы мы снова жили вместе.

– О как! С каких кренделей, интересно? – распоясалась Мария Владимировна.

Он скривился. Не глядя на него, она знала, что он брезгливо скривился – ну, еще бы! Что за плебс!

– Мария!

Ну, не мог он сдержаться, не мог, и все! А привычка к дрессуре? Никуда не денешь!

– Потому что мы муж и жена! Ну поругались, чего в семье не бывает, ну развелись под горячую руку! Но это ничего не значит! Да, я изменил, обидев тебя этим. И ты не представляешь, как я себя корю…

Вот поэтому Машка и избегала разговоров с ним! Сначала думала, что надо поговорить, объяснить Юре, что не может с ним жить, а потом в один момент поняла, что обречет себя на выслушивание напыщенного чиновничьего бреда человека, который никого, кроме себя, не слышит, и будет эта бодяга длиться бесконечно, пока он не доведет ее до белого каления или дурдома!

– …Прости меня, я только сейчас понял, как верность для тебя важна…

«Значит, справки наводил через свои каналы, не было ли у меня в Америке любовника», – поняла Машка.

– …И я уважаю и одобряю эту твою жизненную позицию.

«Бурные аплодисменты!»

Он помолчал. В профессионально исполняемой декламации авторского текста предусматривалась пауза, подчеркивающая степень осознания и уважения к «жизненной позиции». Интересно, что у нас по тексту дальше?

– Мама слегла.

«Ах да, как же без мамы-то!» – усмехнулась про себя Машка.

– В больнице. Не смогла перенести нашего развода. Сердце. Ты должна съездить, навестить ее, она тебя ждет, все время спрашивает о тебе.

Пожалуй, он прав, не стоит устраивать балаган и актерские капустники. Пора заканчивать фарс, а то до утра не расхлебаешься!

Машка посмотрела на него, села ровно в кресле, сняв ноги с кошелки.

– Нет, не должна. Я не должна навещать твою маму, встречаться с тобой и выслушивать всю эту чухню и общаться с тобой не должна. Я ничего вам не должна! Вы посторонние мне люди. Мы раз-ве-де-ны! Все, Юра, ты мне никто!

Отвернулась от него, откинулась на спинку кресла, затянулась сигаретой.

Она слишком хорошо все понимала.

Юрик привык жить в удобстве и комфорте, в полном потакании его желаниям, капризам, с бесплатной, никогда не возражающей обслугой в лице жены. Машка потому так долго и прожила с ним, что процентов на девяносто, а то и больше не слышала вообще, что он говорит, потому что все ее мысли были заняты наукой – она работала постоянно, обдумывала данные, даже когда стирала, готовила, занималась хозяйством – ей проще было сделать, что он требует, чем вникать, как он требует.

Он привык самоутверждаться на работе, отфутболивая и мурыжа в коридорах просителей, зависящих от «точки его почерком» на документах, и еще больше самоутверждаться дома за счет жены.

Он любил себя, он был пуп всей своей вселенной, которая начиналась с него и заканчивалась им же. А теперь он изгнан из собственного единоличного рая и вынужден жить с мамой, которая сама себе пуп в своей двухкомнатной вселенной с не меньшим набором амбиций и самолюбования.

Снимать квартиру Юрику не по чину, а ту, что по чину, не по деньгам, подавать на раздел имущества – это утопия, еще и платить Машке заставят. Денежки он считать умел!

На собственную квартиру не прикопил неосмотрительно – а зачем? В его жизни все было в полном порядке: Машкина устраивающая квартира в центре города с евроремонтом и стопудовая уверенность в ее вечном стоянии у его сапога!

А тут развод! Да, ни чихнуть, ни пукнуть! Бедный Юрик, и до Ерика далеко!

Конечно, ему надо назад, к Машке! А как же!

Кто-то ведь должен ему попку подтирать, не маманя же!

Все это она понимала, и от этого понимания становилось так тошно, как будто смотрела со стороны на незнакомую женщину и вздыхала над ее нелегкой судьбинушкой:

«Ой-ей, бедненькая, маялась-то как!» Слава тебе господи, в прошедшем времени!

Спасибо Америке – «оплоту свободы».

Но сегодняшней, настоящей Машке было, как говорят ее студенты, «глубоко до фени».

Вот кому было точно безразлично, так это реке и пейзажам по ее берегам. Уж страстей тут – надрывов-разрывов, слез, горя, любви до гроба, секса шалопутного в кусточках на берегу – ого-го сколько всего перебывало!

А что ей, реке, – течет и течет себе. В планы пламенных коммунистов по переустройству природы и поворотам рек в обратную сторону – пронесло! – не попала по причине собственно малости и небурности вод, под электрификацию с непременными плотинами и затоплением прибрежных районов – тоже.

А людишки. А что людишки – вечно у них любовь, ненависть, расставания, встречания, юность-старость, кинжально-винтовочные революционные страсти. Сколько их было и сколько их еще будет…

А она течет себе, и будет с нее!

«Жил один еврей, так он сказал, что все проходит…» – спасибо Розенбауму за напоминание о вечном.

Она вдруг сообразила, что довольно долго молчит после разъяснения их теперешнего семейного статуса, смотрит на реку и думает о своем с элементами легкого философствования.

«Да, неужели ушел?»

Маша подобралась на сиденье, повернулась в его сторону. Ага! Ушел, как же! Не высказавшись? Как в том анекдоте: «А если завтра война, а я не отдохнувши?»

А если завтра война, а Юрик не высказавшись?

Он тоже смотрел вдаль, на реку, и почему-то молчал. Почувствовав на себе Машкин взгляд, повернул голову и посмотрел на нее.

– Ты очень изменилась после Америки, – нормальным уставшим голосом сказал он.

– Юра! – поразилась преувеличенно Машка, даже ладошку на грудь уложила, от чувств-с. – Ты умеешь разговаривать нормально, как все люди?

– Дай мне сигарету.

Не ожидая Машкиного разрешения, он протянул руку, взял пачку со стола, долго шебуршил пальцами – сигарета никак не вытаскивалась, – достал, бросил пачку в раздражении, наклонился, взял зажигалку и прикурил, тоже бросил громко на стол и махнул нетерпеливо официантке рукой.

Машка сидела спиной к барной стойке и трем ступенькам справа от нее и не могла видеть, как отреагировала девчушка на этот пренебрежительный барский жест. Девчушку ей стало жалко – она была молоденькой, улыбчивой, шустренькой и умела варить превосходный кофе, ее здесь все любили и улыбались в ответ на ее открытость.

– Виски сто. Без льда, – приказал Юрик.

Машка улыбнулась девочке, извиняясь за чужую грубость. Да, человеческий, нормальный тон Юрику давался тяжело, тянуло отыграться на ком-то.

Он затянулся от сигареты, как курильщик со стажем, Машка удивилась: Юрик никогда не курил, по крайней мере в ее присутствии, и не поощрял ее баловства.

Он много чего не делал в ее присутствии, как выяснилось, – не водил девиц домой, не курил и никогда не разговаривал нормально, по-человечески.

Девочка принесла его заказ и быстренько ретировалась от греха.

Неожиданно Машку ударил в спину порыв предгрозового ветра, швырнув в лицо волосы, оставляя на спине ощущение покалывания. Она повертела головой, оглядывая, насколько это было возможно из-за зонтиков, небеса.

Вертеться было неудобно, потому что она снова пристроила ноги на кошелку, на второе кресло. Пока предавалась размышлениям о вечном, менять позу ей не хотелось, и то, что удалось обозреть, радовало солнышком, синевой и полным отсутствием грозовых туч.

Чудеса-а!

Она еще повертела головой, посматривая по сторонам. Немецкие пенсионеры ушли, на их месте, у входа, появился парень в шортах и с голым торсом, здоровый такой, сидел в углу и потягивал пиво из высокого запотевшего стакана.

– Да, – напомнил о своем присутствии Юра. – Очень изменилась. Я решил, что у тебя там любовник был и поэтому ты стала такой… неуправляемой. Я по своим каналам разузнал, что ты вела там вполне пуританский образ жизни и никого у тебя не было.

Вот не может он, убогенький, говорить нормально, даже перейдя на человеческий тон, без «пуританский» – ну, господи, прости!

– Что с тобой случилось, Маша? Что за резкие перемены характера?

Еще один порыв ветра ударил Машу в спину, взметнув волосы, оставив легкое электрическое покалывание на коже.

Да что за дела, что за ветры? Она не стала крутить головой в поисках надвигающейся на небе грозы – ветры и ветры, гроза и гроза, тут бы от Юрика отделаться, и очень бы хотелось раз и навсегда.

– У меня всегда был такой характер. Ты не замечал и не знал меня совсем, тебе было не нужно и неинтересно меня узнавать. Юр, если бы у меня не было сильного характера, я бы никогда не защитила ни одной диссертации, и ничего не достигла бы в науке, и уж точно не прожила бы с тобой столько – давно бы сдохла, живя рядом!

– Не передергивай! – повысил он голос.

– Не нравится? – спокойно спросила Машка. – Тогда встал и пошел отсюда к черту! Я тебя на рандеву не приглашала! Ты зачем приехал? А?

Он ткнул бычком докуренной до фильтра сигареты в пепельницу, сделал большой глоток виски из широкого стакана, посмотрел ей в глаза.

Зло посмотрел. Проняло.

– Хорошо. Я скажу, зачем приехал. Ты так быстро все решила, выкинула меня из дома, из своей жизни…

– Ближе к сути, Юра! – потребовала Машка.

– Не перебивай меня! – прикрикнул он.

Но что-то там сообразив внутри чиновничьих мозгов, быстро изменил тактику.

– Извини. Выслушай меня и подумай над моим предложением. Я предлагаю договор.

Машка сняла ноги с кресла, выпрямилась, развернулась к нему, положила скрещенные руки на стол, всем видом излучая повышенное внимание.

– Мы снова зарегистрируем брак и будем жить вместе, как и раньше. Наймем домработницу, чтобы освободить тебя от домашнего хозяйства. Будем строить карьеру – ты свою, я свою. Я клянусь, что никогда больше ты не узнаешь о моих шалостях на стороне и тебя это не коснется ни намеком. При твоей занятости, и ограниченности круга общения, и возрасте вряд ли тебе удастся когда-нибудь выйти еще раз замуж. А ты прекрасно понимаешь, как важен за границей, да и в вашей научной среде статус замужней женщины. Я буду тебе помогать, через свои связи двигать вперед. Я даю тебе полную свободу жить так, как тебе нравится, и я буду жить так, как удобно мне. Взаимное уважение, ровные отношения. У нас будет стабильный, добротный, взаимовыгодный брак.

Мария Владимировна слушала с вниманием и, поняв, что рационализаторская речь закончена, спокойно, почти весело ответила:

– Нет.

– Не торопись, подумай, это выгодно не только для меня, но и для тебя!

– Нет, – повторила Мария Владимировна.

– Маша, ты не имеешь права так просто выкидывать прожитые годы! Мало у кого есть то, что предлагаю тебе я! Я сделаю карьеру, и ты это знаешь! Ты будешь женой очень значимого человека, вхожего в самые высокие круги, и этим не разбрасываются!

Ой, как тяжело! Как достучаться, растолковать что-то человеку, который тебя не слышит?

– Юра… – не придумав растолковывающих слов, начала Машка.

И тут она так разозлилась на этого козла! Твою ж дивизию! Да какого черта она должна все это выслушивать, разговаривать с ним, тратить свое время и нервы!

Она так разозлилась, так… как не знала, что умеет злиться!

Машка медленно встала, уперлась руками в стол, наклонилась к нему, зашипела, как нападающая тигрица, – страшно, предупреждающе, после таких звуков шла молниеносная атака:

– Пошел ты на хрен!!! Ты чужой! Посторонний! Неприятный! Мне человек! Я не хочу, чтобы в моей жизни даже твой запах был! Это понятно?! Если ты еще раз! Вот только один раз нарисуешься в моем пространстве или позвонишь, я устрою тебе такую развеселую жизнь, что мало не покажется!! С ментами, адвокатами, стукачеством твоему начальству…

Машка рвалась вперед, ей хотелось… неизвестно, что хотелось – стереть, изничтожить любое напоминание о Юрике, о его мамаше, о своей глупости и слепоте…

– Добрый день, – раздался справа спокойный, чуть насмешливый голос. – У вас беседа, я, наверное, помешал?

– Ш-ш-ш! – повернулась резко на голос тигрица! Машка все еще в бою – глаза сверкают, ноздри раздуваются, губы оскаленно дрожат – попадись что в руки, и до рукопашной дойдет, – она обдала вмешавшегося кипятком воинственности и… осеклась.

Дмитрий Федорович Победный смотрел на нее, чуть улыбаясь, спокойный, уверенный, немного насмешливый, и…

Черт! Черт! Черт!

– Черт! – сказала Машка всем сразу.

Резко села на стул и допила остатки вина в бокале одним махом. Про Юру она забыла напрочь. Дурная вскипевшая кровь никак не могла успокоиться, мысли разбегались. Пожалуй, она наваляла бы с удовольствием и господину Победному сейчас.

До кучи!

«Как давно он тут и что он слышал?»

И тут до нее дошло! Много чего слышал! Это его ветры и молнии грозовые кидались ей в спину, это его она чувствовала, не видя!

Ну что за напасть на ее голову! А не пошли бы они все в рекомендованный ею для посещения Юре Гондурас!

Мария Владимировна, сжав зубы, резким движением схватила свою кошелку и забросила в ее недра очки, сигареты, зажигалку.

– Простите, если помешал вашей беседе, – не утруждая голос эмоциями, проявился господин Победный, обращаясь к Машке, – но я хотел бы пригласить вас на дружеский обед.

Позашвыривав в кошелку причиндалы, Мария Владимировна повесила сумку на плечо и повернулась к Дмитрию Федоровичу.

«Нет!» – жестко, без вариантов для обсуждения ответил весь ее вид раньше слов.

Он увидел это «нет». Маша набрала воздуха, чтобы облечь отказ в слова…

– Конечно, конечно! Мы с удовольствием принимаем ваше предложение! Это честь для нас!

Кто это? Откуда романс?

Маша с Димой одновременно повернули головы на голос.

«Юрик?! Он что, еще здесь?!» – подивилась Машка, которая уже была в другом измерении.

С Димой, в нем, с ним.

Нет, ну надо же!!! Этого недобитка ничего не берет! Живучий, как бактерия!

Он что, знает, кто такой Победный, или чувствует большие деньги и власть врожденным чиновничьим чутьем? А может, Дмитрий Федорович человек известный, медийный, Машка-то телевизоры не смотрит, газет не читает, кроме президента и еще парочки высшего руководства, никого в лицо не знает. Однажды даже оконфузилась, когда со своей группой пила чай на кафедре под балаболящий телевизор и кто-то давал интервью, снисходительно разъясняя журналисту, как должна работать власть в стране. Машка, запивая сушку чаем, с набитым ртом сказала: «Ну, вот бы и делал то, что говоришь». Вся ее группа попадала со смеху: «Мария Владимировна, это же Чубайс!» – «Да вы что?» – поразилась Мария Владимировна. Может, Победный тоже какой-нибудь Чубайс, а она не в курсе, как обычно?

А Юрик-то, Юрик, смотри-ка, прихехе-то какое! А!

А личико-то, личико!

Изменилось, морщины перераспределились, сложившись в подобострастную улыбку, щечки раздулись, бровки приподнялись, глазки светятся услужливой готовностью к подвигам, плечики опустились, спина немного согнулась.

Метаморфоза!

«Убила бы!» – подумала Машка, достигнув наивысшего градуса раздражения.

– Данное приглашение относится исключительно к Марии Владимировне, – хладнокровно, с налетом пренебрежения пояснил господин Победный.

– Мне надо переодеться, – быстро вставила Машка. Прежде чем Юра что-то скажет, в духе своего нового образа.

– В этом нет необходимости, – холодно, ровно произнес он. – Я приглашаю вас на легкий дачный обед на воздухе. Ваш наряд полностью ответствует моменту.

Машка не удержалась и осмотрела себя.

На ней был белый хлопковый топик без рукавов, с глубоким вырезом, на пуговках, широкий, чуть выше талии, белые шорты и тряпичные тенниски на ногах.

В таком виде? К господину Победному в гости?

«А-а! Чтоб вас всех!» – разошлась Машка настроением, разухабившись не по-детски.

– В котором часу оглашенное мероприятие? – злилась она.

– Сейчас.

И, галантно отодвинув стул у нее за спиной, господин Победный предложил ей для опоры согнутую в локте руку, дабы сопроводить даму в гости, отметая все сомнения и возможный отказ.

А про Юру они забыли. Совсем.

«Легкий дачный обед на воздухе» происходил на открытой террасе второго этажа, одновременно являющейся крышей над центральным входом. Стол располагался рядом с распахнутой двухстворчатой дверью из большой гостиной в тени тента и сервирован как для протокольного приема, с переменой блюд, подаваемых поваром в белом «обмундировании», и музыкальным сопровождением: из комнаты звучали произведения Генделя.

Машка, уставшая удивляться, злиться, нервничать, чувствовать свое несоответствие интерьеру, бояться, держать спину, лицо и нужный тон, махнула мысленно на все, на что можно было махнуть рукой, а остальное послала туда, куда нужно было послать, решив про себя, приглядываясь к хозяину: «Скучаешь? Одному обедать неинтересно? Или надо потренироваться во французском, чтобы не забыть? Да и бог с тобой, Дима!»

Но он почему-то был зол, холоден, хоть и старался держаться дружески и поддерживать беседу. Машка чувствовала его настроение, считывала кожей и не понимала: «Тогда на фига ты меня пригласил, да еще так настойчиво, если я тебя раздражаю и тебе неприятно? И чего ты злишься? Я тому причина? Да с чего бы?»

Победный думал всю дорогу от Москвы. Смотрел в окно и думал – как у них все будет?

Он принял решение, что будет, и Машка мало что могла изменить и сделать, чтобы не было. Ничего не могла.

Он решил.

Дмитрий усмехался своим мыслям, придумывая, что ей скажет, как заполучит ее уже сегодня! Не будет он ничего ждать, еще чего!

Обдумывал план, как не напугать напором, а подвести плавно, чтобы не запаниковала, не сбежала, а сама пошла, подсечь, как рыбу, – осторожненько, чтобы и не поняла, что уже попалась.

Главное – заполучить, а потом уж он ей все объяснит и спросит обо всем.

Обед. Да, это то, что надо. Дачные посиделки по-соседски.

«В Гондурасе, говорят, нынче не сезон…» – вспомнил он ее слова, улыбаясь.

С тем масштабом и настроением, в котором пребывал Дмитрий от самой Москвы, легкий дачный обед не получился. Оговаривая меню со Львом Семеновичем, по совместительству профессиональным поваром, он увлекся, в результате чего получился чуть ли не романтический ужин.

Да бог с ним, что получилось, то получилось!

Осип сообщил, где она находится в данный момент, и Дима отправился за Машкой, осознав, что волнуется по-настоящему, и посмеиваясь мысленно над собой.

С ней за столиком сидел какой-то мужчина, сразу не понравившийся Победному.

«Бывший муж», – одними губами, беззвучно пояснил Осип.

Машка сидела спиной к барной стойке и ступенькам входа, закинув ноги на кресло, и не видела их с Осипом. Они присели за столик, стоявший прямо за ней, и слышали весь их разговор. Осип махнул молоденькой официантке, поспешившей к ним: ничего не надо.

А Дмитрий Федорович, прислушиваясь к разговору за соседним столиком… медленно сатанел!

Радость, нетерпеливое юношеское предвкушение, воображаемые картины «как это будет», ожидание этого «будет» – все, что горело, звенело, заводило, ждалось в нем, меркло, растворялось, уступая место непониманию и ширящейся злости.

«Вот этот человек был ее мужем? Пять лет!!!»

Он слышал их разговор, но даже Машкины злые, холодные однозначные ответы уже не могли остановить растущего в нем обвинения, закипающей злости и недоумения.

Что! Вот этот надменный, спесивый, недалекий мужик мог стереть из ее памяти его, Дмитрия Победного?! Она могла любить, жить, ложиться в одну постель, заниматься сексом с таким мужчиной? Это для нее важно?!

Машка вскочила с места и, громко, четко выговаривая слова, что-то говорила злое, Победный уже не слушал.

«Ну, хватит!» – решил он и подошел к ним.

Машкино «нет», которое он прочел во всей ее воинственной позе, лице, глазах, из которых летели обжигающие брызги шипящего серебра, поддало силы раздуваемому костру злости Дмитрия Федоровича. И то, что она согласилась, только когда встрял бывший муж, подбросило дровишек!

Победный, который контролировал всегда себя, свои эмоции, людей, вступающих с ним в контакт, неизменно владеющий ситуацией, отодвигавший чувства и эмоции на задний план, чтобы объективно осмысливать происходящее и держать под контролем, сейчас не осознавал, прав он или не прав, позволяя обвинениям бесконтрольно толпиться в его голове.

Обвинение, злость и разочарование.

Именно! Разочарование! Как обман, как в детстве шутка тупого взрослого, вместо конфетки подсунувшего ребенку один фантик!

И непонимание – как она, Машка, его бывшая Машка, чем бы она ни руководствовалась, могла выйти замуж и жить с таким человеком?!

Краем сознания, еще не затопленного чернушным коктейлем, Дмитрий понимал, что, не владея всей информацией, строить обвинения на собственных эмоциях – не самое умное занятие, и небезопасное к тому же, но остановить растущую и крепнущую в нем злость не мог.

Поэтому был Лев Семенович, облаченный в белое, недоумевающий Осип, который предпочел скрыться с его глаз, подчеркивание своего собственного социального статуса, недовольство самим собой и от этого еще большее погружение в мутную жижу злости.

После первых незначительных фраз, чоканья «за вас – за вас», он спросил, контролируя свои интонации:

– Я отвлек вас от важного разговора в кафе? Что это был за мужчина?

Машка никак не могла взять в толк, чего он злится. То, что злится и не просто злится, а кипит от злости, ей было понятно, как ясный день, – он щурил глаза, золото радужки полыхало, то выплескивая лаву, то придерживая. И она всем своим существом и обостренными нервами чувствовала это пугающее клокотание.

Из-за нее, что ли? Так пардоньте-с! На обед ваш она не напрашивалась, это была его личная инициатива. Что, пригласил и передумал, и теперь деваться некуда?

И разозлилась в ответ: «Ой, да и ладно! Пусть себе злится, мало ли поводов у хозяев жизни злиться!»

– Бывший муж, – ответила ровно, – мы развелись месяц назад.

– Судя по всему, он против, – холодно и малозаинтересованно заметил он так, чтобы поддержать разговор.

– Да какая разница: против, не против! – как о больном зубе, скривившись, сказала Маша.

– Вы переживаете? Обидел? Изменил? – спросил Победный тем же тоном.

Она посмотрела на него, помолчала, отвернулась к созерцанию спасительных речных пейзажиков, мимолетно отметив про себя, что к великолепным блюдам, предложенным на обед, ни она, ни Дмитрий Федорович почему-то даже не притронулись, предпочтя по глоточку потягивать вино и делать вид, что разговаривают о пустяках.

– Да, я сегодня громыхнула посылом. Но к семейным разборкам это не имеет отношения. Навязчивая докучливость чужого человека, который не понимает слова «нет», – все-таки ответила Маша.

– Как-то быстро, Мария Владимировна, через месяц и чужой? – чуть добавил в холодный тон тепленькой водицы удивления Дмитрий.

Машка снова повернулась и посмотрела на него. Дмитрий Федорович сидел откинувшись на спинку стула, нога на ногу, в руке бокал красного вина, в расслабленной, скучающей позе.

Ни поза, ни нарочитая холодность тона Машку не обманули, в нем по-прежнему что-то клокотало, но он держал под контролем свое «варево», хотя на Машку волнами накатывали его эмоции такой силы, что мурашки бежали по позвоночнику.

«Ну, пусть себе!» – снова отмахнулась она мысленно.

– Вы его видели? Оценили?

Он кивнул утверждающе – видел, оценил, но промолчу…

Машка отвернулась – лучше она на реку будет смотреть, так проще и безопаснее!

– Ну вот. А я не видела и не оценила. Я тогда ничего не видела.

Она замолчала. Ей хотелось облечь в слова свое выстраданное понимание, рассказать все Диме, но не Дмитрию Федоровичу, постороннему, не узнавшему ее человеку. Машка вздохнула – все равно он Дима, пусть и ставший другим.

– У меня один за другим умерли все родственники. Папа последним, после его похорон я вдруг поняла, что осталась на свете совсем одна. То есть абсолютно одна: ни друзей, ни подруг, ни родственников – совсем одна. И я так перепугалась! Я всю жизнь жила в семье – бабушки, дедушки, мама, папа. У родителей были прекрасные друзья. И мне казалось, что это навсегда, я чувствовала себя защищенной. И вдруг как голая посреди площади оказалась. Друзей родителей давно раскидала жизнь по другим странам и городам. А кто и умер, они же у меня пожилые были. Да к тому же я всегда очень много работала. Знаете, у нас в науке есть такое понятие «чугунная поясница», это про то, что каким бы ты гениальным ни был, но есть вещи, которые надо тупо «высидеть». Проштудировать, выучить, осознать, запомнить огромное количество научной литературы, учебников – базу и очень много написать. От одиночества и страха я совсем закопалась в работу. Вот тут и появились Юрик и его маман, которая представилась вдовой папиного друга, а я ее никогда раньше и не видела. И все-то мои страхи и незащищенность Владлена расщелкала и умело подвела меня под родство и замужество. А я как зомби тогда была, ничего не соображала. Верите, нет, лежала я как-то на пляже и пыталась вспомнить дату своей свадьбы и саму свадьбу и не смогла. А когда отоспалась – как хомяк все спала и спала, первый раз лет за десять, отдохнула, разум на место и встал, и я увидела и осознала то, что давно должна была увидеть и осознать. И удалила из своей жизни этих чужих мне людей.

– Зачем же вы так много работаете? – плеснул варившегося в нем зелья на Машку Победный.

– А вы разве не так работаете, Дмитрий Федорович?

Он пожал плечами, что, по всей видимости, должно было означать: «Так, но что такое твоя работа и моя».

«Моя» подчеркнуть.

Дмитрий больше не мог удерживать ровный, холодный, отстраненный тон, он и говорить-то с ней уже не мог – зелье доварилось и разлилось, затопив остатки самоконтроля.

«Что значит одна?! У тебя был я! Должна была найти, разыскать! А ты предпочла этого «защитника» дерьмового, мать его! А Диму соседского по ходу работы и жизни забыла с легкостью!»

Все! Никакая объективность, трезвость размышления не могли остановить его ярости от того, с какой легкостью она его забыла и предпочла дешевого самолюбивого козла!

Он не мог уже сообразить, что разыскать его Машка не смогла, даже если б очень захотела, – родителей он забрал к себе в Питер от бедности и тягот крымской жизни того периода, как только купил первую малюсенькую квартирку. А потом они вместе с ним перебрались в Москву – и никаких концов и связей с их семьей не осталось задолго до смерти Полины Андреевны. Да и о том, что сам ни разу, живя в Москве, не попытался найти Ковальских, тоже сменивших адрес, и об этом уже не мог думать Дмитрий Федорович.

«Ты держишься на расстоянии – чужая, забывшая меня, как незначительную строку своей биографии, подчеркивающая каждым своим «выканьем» безразличие и холодность! Нет, дорогая, ты еще не знаешь, что такое настоящее пренебрежение к незначительному человеку!»

Дмитрию Федоровичу Победному, никогда ранее не испытывавшему ревности, было невдомек, что это она, черная гадина, порожденная обидой Машкиного неузнавания, попутала разум, сожрав иные чувства. И ревность эта была не только к мужичонке дешевому, а к ее работе, жизни, в которой не оказалось места даже для памяти о нем, Дмитрии Победном!

И что-то еще, что-то еще, совсем уж темное, неосознанное…

Его личный внутренний тигр рявкнул, собираясь наказать самку, указав ей место…

Продуманно-ленивым жестом он поставил бокал на стол, медленно встал, подошел к ней и протянул требовательно ладонь…

Он долго молчал, смотрел, и Машка чувствовала, как надвигается на нее что-то черное, ураганное, обдавая то жаром, то холодом. Она затаилась, как мышь, учуявшая кошку, боясь дышать, моргать, смотрела на него.

Арктические льды сдвинулись, Дмитрий Федорович поставил бокал на стол, поднялся со стула с герцогской неторопливостью, обремененный сознанием собственного величия и трудным долгом по несению этого величия, шагнул к затаившемуся мышонку по кличке Машка и протянул руку…

Жестом, исключающим двоякое толкование – конкретно, цинично, расставляя все на места, – ты согласилась прийти, тебя допустили до человека такого уровня, разрешили разделить трапезу и поразвлечь беседой, владыке жизни стало неинтересно слушать, пора отрабатывать, ты же знала, на что соглашалась…

Как скучающий в деревне барин, развалившись в халате на диване, ощупывает дворовую девку, решая – побаловаться с ней сейчас или перекусить, что ли, водочки выпить, а потом уже и трахнуть…

Машка смотрела, не мигая, несколько секунд на его широкую большую ладонь с бугорками мозолей, протянутую к ней.

«Что он, бочки катает, что ли? Ладони как у грузчика», – подумала она отстраненно, как приговоренный перед эшафотом.

Заставив себя оторвать взгляд от этой руки, подняла лицо и посмотрела на него снизу вверх, так, что пришлось закидывать голову. Прямо в тигриные, цинично-равнодушные герцогские глаза.

«Нет!» – жестко сказала она про себя. Конечно, он услышал.

«Я сказал, пошли!!!» – ответил глазами Дмитрий Федорович.

И, делая больно, ухватил за предплечье, выше локтя, рванул на себя, поднимая, поставил.

И поцеловал холодным, равнодушным, наказывающим поцелуем.

«Не-е-ет!!!» – заорало все в Машке.

Оказывается, восемнадцать лет она ждала поцелуя Димы Победного. Это было заветное, потаенное ожидание, перламутровая жемчужина, старательно завернутая в бархат и припрятанная в глубокие глубины души, на самый распоследний край, когда жить уже будет нечем, а в этой жемчужине, так же любовно завернутые в бархотки, сложились и ожидания всего того, что после поцелуя.

Не этого! Который творился сейчас!!!

Машка сильно дернула головой, выворачиваясь, освобождаясь от его губ.

– Нет! – выкрикнула зло, протестуя.

У Осипа заныло сердце.

«Что он творит?! Что с ним такое?! Зачем он ее обижает? Дима, остановись!»

Осип еще в кафе почувствовал, что Дмитрия как переключили с плюса на минус. Он спешил сюда, к ней, к Маше, улыбался всю дорогу, и вдруг… И все пошло наперекосяк!

Чего его понесло вразнос? Да ни с одной женщиной он себе никогда такого не позволял! Если бы в Победном была такая гниль, Осип не был бы с ним рядом.

«Это что-то у них в прошлом!» – который раз подумал Осип.

А с чего ему заводиться?

Дима знал, что муж приехал, да и Машенька так отбрила бывшего, что яснее некуда, и муж-то, господи боже, сопли по паркету!

Широко шагая, не выпуская Машкиной руки, Дмитрий Федорович пошел в комнату.

Он тащил ее за собой, как пойманную на воровстве мелочовки прислугу, которую барин застукал и самолично вышвыривает за ворота.

Выглядело это именно так!

Он тащил, сильно сжав пальцы на ее предплечье, Машка семенила бочком, подчиняясь силе, еле поспевая за ним.

«Что, сейчас доведет до ворот, вытолкает, скажет: «Пошла вон!» – и захлопнет дверь?» – подумала она.

Ошиблась.

Победный привел ее к здоровенному кожаному дивану в комнате, стоявшему напротив распахнутой двери на террасу, развернул и толкнул. Она шлепнулась на диван, тут же попыталась встать, но он не дал, навалившись всем телом, как прыгнул.

Сюрреализм происходящего в полном молчании действия расцвечивала музыка Генделя, сообразно протоколу украшая званый обед, превратившийся в пошлое домогательство.

Машка успела отвернуться от его поцелуя и уперлась ладонями ему в грудь. Одной рукой Дмитрий перехватил в запястьях обе ее руки, завел ей за голову, второй одним движением снял с нее топик, делая больно рукам, волосам, и отшвырнул.

– Остановись!!! – потребовала Машка.

Ни нежности, ни жалости, ни чувств и эмоций – ничего!

Молча. Под звуки Генделя.

Она старалась отталкивать его руки, брыкалась, но он был намного сильнее, больше и злее.

«Остановись!!!» – уговаривал мысленно Осип, понимая, что все! Дима не остановится, что-то заклинило у него в мозгу, и он наказывает Машеньку за только ему одному ведомые преступления.

«Идиот! – ругал он себя. – Надо было все прокопать, понять, что у них там в прошлом! А я расслабился, увидел, что Дима загорелся, завелся, хотел ее! Старый козел!»

Он опустил голову и жестом отчаяния медленно положил сцепленные в замок ладони на затылок, скривившись, как от боли.

Он не будет его останавливать – каждому свой жизненный путь и своя дорога. Если Победному суждено взять на сердце такую грязь – он ее возьмет!

Он ее наказывает, поняла вдруг Машка! А еще она поняла, почувствовала всем существом, всей, какая в ней есть, интуицией, что сейчас он рвет себе сердце! Навсегда!

Дмитрий облокотился на одну руку, приподнял свое тело над ней, сильно дернул застежку на ее шортах. Изловчившись, Машка подтянула ноги, уперлась коленками ему в грудь и оттолкнула со всей силы, на которую была способна.

Он потерял равновесие, скатился с Машки и упал на пол. Пулей она перескочила через него и отпрыгнула от дивана.

«Все! – подумал Осип и застонал, сцепив зубы. – Он ее потерял! Козел ты, Дима!»

И с тем же безысходным отчаянием, сцепив руки в замок, снова опустил их на затылок.

Машка подобрала свой топик и торопливо натянула.

Дмитрий Федорович перекатился, сел, опершись спиной о край дивана, согнул одну ногу и пристроил на ее колено вытянутую руку.

А Машку всю трясло крупной бесконтрольной дрожью. Она смотрела на него потрясенно, находясь все еще там – в его бушующем, темном, непонятном состоянии.

«Давай беги!!!» – подумал Дима, обессиленный пережитой зловонной гадостью, чуть не сожравшей его, и осознанием собственного скотства. И того, что Машки для него больше не будет! Он только что сам все уничтожил!

Она развернулась и…

«Уходишь? Давай, Машка, беги! Уноси ноги!» – прощался он с ней.

…и вышла через дверь на террасу, прошла через всю площадку до самой балюстрады, уперлась ладонями в перила, расставив руки в стороны, и низко опустила голову.

У Осипа мелькнула надежда – раз не ушла сразу, может?.. И улетучилась пугливым мотыльком – отдышится, соберется, выскажет свое презрение, тогда и уйдет!

«Что это было?! – ужасалась Машка случившемуся и пониманию того, что еще могло случиться. – Нет! Это был не Дмитрий Победный! Это иное существо, принявшее облик Дмитрия Федоровича Победного!»

И такое это было бесповоротное, конечное горе! Горше которого ничего не могло быть! Ей казалось, что из нее стремительным потоком вытекает жизнь – что-то треснуло в Машке, разбилось, и через разлом хлынула, утекая в никуда, жизнь – не остановить, не залатать!

«Господи, да что же это такое?! Да не мог он так измениться!!! Кто угодно, но только не Дима! Никакие богатства, достижения, власть, обстоятельства, оплеванная, преданная любовь, если таковая у него случилась в жизни, не могли так его изменить, превратив в денежно зависимую сволочь!!!»

Она точно знала! Она только не знала, как теперь с этим жить и что делать, как понять, что с ним и с ними сейчас произошло!

И совсем уж непонятно, почему она, Мария Владимировна Ковальская, профессор, человек с мировым именем и заслугами, не убежала, как только вскочила с дивана?!

Почему она не ушла – ведь всем своим видом, настроением он подчеркнул, что отпускает ее, путь свободен, и она может бежать со всех ног так далеко, как только сможет, хоть в Китай или в Японию, куда ее настойчиво приглашают работать!

«Почему ты не уходишь, Маша, а стоишь тут?»

Потому что во всем этом было что-то не так… и душа хранила чувствование и ощущение того мига, когда она поняла, что Дима рвет себе сердце!

Обижая ее, рвет в клочья свое сердце!!!

Машка тряхнула головой и удивилась – ну, надо же! Вечер, а ей казалось, ночь глубокая – жизнь прошла, и наступила глубокая ночь! Наверное, уже навсегда.

И вдруг…

Словно ангел коснулся ее головы, открыв разум пониманию, подарив озарение, прогнавшее черную дыру внутри, заделав, не оставляя шва, трещину, вернув жизнь назад, – на Машку снизошло озарение!

«Он меня узнал!!! Он узнал меня сразу, и его задела ужасно и обидела моя холодная отстраненность и подчеркнутое неузнавание!!! Еще как обидела! Как меня, причиняя боль! И еще! Он ревнует меня к прошлому без него и к Юрику! Именно потому, что Юрик такое ничтожество липкое! Да как же я сразу-то не поняла?!»

И ее, как святой водой, омыло осознанием истины и того, что Дима никогда, ни при каких обстоятельствах не сделал бы ей плохого!

Он смотрел на нее из комнаты, через террасу, на ее узкую спину, сидя в той же позе на полу, смотрел зло – ушла бы скорее! Он и так все понял про себя, про нее, про то, что ему теперь жить всю оставшуюся жизнь с тем, что он тут наворотил, потеряв Машку!

Уходи! Скорее! Ну!!!

Дмитрий уже жил в том будущем, где ее нет, а осталось только холодное презрение не узнавшей его Машки. И он смотрел ей в спину тяжелым взглядом и торопил: «Беги! Ну! Что ты жилы из меня тянешь?!»

Она повернулась и пошла к нему. Услышала, наверное.

Притормозила у стола, за которым так и не состоялся их «дачный» обед, взяла со стола бутылку, вошла в комнату, сделала пару шагов влево к большому окну, оперлась спиной о высокий подоконник и, не сводя взгляда с Победного, отпила прямо из бутылки.

– Слушай, а ты знаешь, где здесь кухня? – махнула она куда-то неопределенно бутылкой, зажатой за горлышко в руке.

Он смотрел непонятно, тяжелым взглядом, не двигаясь и не меняя позы – одна нога вытянута, вторая согнута, вытянутая рука на колене. Молчал, рассматривал Машку.

– Пироги печь собралась? – спросил неприязненно после продолжительной паузы.

Машка призадумалась над предложением, хлебнула еще разок по-простецки, «по-нашему» из бутылки и отказалась от лишней кулинарной масштабности:

– Нет, пироги – это как-то слишком. Есть хочется. Давай сделаем набег по-тихому. Бутербродов сварганим.

Победный ничего не понял! Что это с ней? Что за спокойный тон, ей что, мало?! Или безразлично, что здесь сейчас было?! Или…

Ладно. Посмотрим.

– Ну, идем, сварганим, – согласился устало.

«Ах ты ж умница, Машенька! – боялся радоваться Осип. – Ну, прости ты его, козла! Может, что и сложится? Может, еще, а?»

Присутствуя неслышной тенью, он пришел раньше их на кухню, разогнав всех, чтобы не мешали.

А вдруг она что-то изменит?

Машка распахнула холодильник, разглядывая содержимое.

– Ты любишь бутерброды? Такие большие, сложные, со всякой всячиной?

Сопроводив гостью в кухню, Дмитрий широким разрешающим жестом предоставил ей инициативу и, скрестив руки на груди, присел на край столешницы и настороженно ждал, что же будет дальше.

– Со всячиной не люблю, – сообщил он.

– Ну, хорошо! – согласилась Маша, доставая подходящие ее кулинарным замыслам продукты. – Пусть будет с конкретиной. А где хлеб?

– Не знаю, – пожал он вяло плечами, – ищи.

Пооткрывав ящики, она нашла нарезанный квадратный хлеб для американских сандвичей.

– Подойдет! – бодро резюмировала, осмотрев находку. – Только будут не сандвичи, а бутеры!

И засунула два куска в тостер. Быстренько нарезала помидоры кружочками, буженину добрыми кусками, достала из холодильника майонез, листья салата, какой-то сыр и, за пару минут соорудив два красавца бутерброда, положила их на тарелки и одну сунула Дмитрию в руки.

И уселась на длинный рабочий стол, как раз напротив Дмитрия Федоровича.

Переплетя ступни в лодыжках, болтая ногами, как девчонка, Мария Владимировна взяла в одну руку бутерброд, в другую за горлышко принесенную с собой бутылку, порассматривала (не без гордости) свой кулинарный шедевр, откусила порядочный кусок и зажмурилась от удовольствия.

– М-м-м!

Он смотрел, не понимая, и начинал понемногу заводиться – что за игры? Дамочка захотела продолжения? К чему весь этот театр?

«Машка, тебе чего еще надо? Не хватило впечатлений?»

Прожевав, она открыла глаза, сделала глоток из бутылки и почти весело поинтересовалась:

– Дим, а как Федор Федорович и Лидия Андреевна? Здоровы?

Опля! Фуэте, переворот, а может, и сальто с удачным мортале и приземлением!

Победный оторопел от неожиданности и, медленно поставив тарелку с так и не тронутым бутербродом на стол, недоверчиво спросил:

– Ты меня узнала?

– Ну, конечно, узнала! – с девчоночьим энтузиазмом разъяснила незадачливому кавалеру Маша. – Сразу. Еще на пляже! Как я могла тебя не узнать, Дима? Я же была влюблена в тебя не знаю до чего – до одури!

Действительно, как она могла его не узнать! И жизнь попросилась назад к Дмитрию Федоровичу, и сердце застучало, кровь побежала по своим дорожкам, размораживаясь.

А он и не чувствовал до этого момента, что заледенел.

– И страдала ужасно! – Она еще раз откусила, жевала, говорила, размахивая бутербродом и бутылкой в руках, помогая жестами рассказу. – И дневничок завела, в который записывала события из жизни, связанные только с тобой! Что-то вроде: «Сегодня Дима поздоровался со мной и улыбнулся аж два раза! Ура!!!» Или: «Он самый лучший, самый-пресамый красивый!! Мы вместе ходили в магазин за молоком и хлебом!» И, само собой разумеется, целый рассказ о совместном посещении пляжа, прыжка с камня и последующей прогулке по городу! Я его полночи писала под одеялом с фонариком, чтобы бабушка не застукала. Сплошные восклицательные знаки и преувеличенная степень! А ты был такой…

– Какой?

Его отпустило, но еще не до конца, хотя жить как-то он уже мог.

Машка их спасла. Его спасла. И он спросил, улыбаясь, – ведь действительно интересно, каким она его тогда видела!

– Ну, такой… – Она развела в стороны руки с бутербродом и бутылкой, подвигала плечами и головой, подбирая определение и подчеркивая превосходную степень, которую невозможно выразить словами.

Она была живая, настоящая, без обмана – его Машка!

– …взрослый, кра-а-асивый, «бывалый» мужчина, в общем!

– И почему сразу не призналась, что узнала? – пожурил Дмитрий Федорович.

Маша положила бутерброд на тарелку, сделала глоток из бутылки и протянула ее Диме:

– Будешь?

Он оттолкнулся от столешницы, сделал два шага, подойдя к ней, взял бутылку и выпил, не глоток – хорошо так выпил, запрокинув назад голову, – ему надо было!

– Так почему? – настаивал он.

– И как ты себе это представляешь? Ты вон какой стал… Олигарх?

– Нет, не олигарх.

– Не знаю, не знаю, но похож сильно на этого самого! Который владелец «заводов, машин, пароходов» и нефтяных морей к ним?

– Пароходов, машин, производства, еще кое-чего, а завод в проекте.

– Ну, во-о-от! – кивнула она. – От тебя властью, деньжищами, недоступностью в радиусе нескольких километров холодит, к тому же меня ты категорически не узнал! И тут такая Маша из прошлого как выпрыгнет: «Здравствуй, Дима!» – и скок на шею обниматься! Мы ваши родственники из Задрипинска! – дурным голосом завела Машка. – Та тети-Клавиной сестры племянныки, че не помните, чой ль? Та вы ж до нас приезжали у детстви вашем? Ой, как вы тут богато живете… а уж мы это богатство как любым, та поважаем, ай-яй-яй как! А это шо у вас? Телевизо-о-ор! Такой здоровэнный! Та не, вы не беспокойтыся, мы ось туточки у энтой комнате и расположимся!

– Машка, ну что за ерунда! – засмеялся Дмитрий.

Рассмеяться легко и свободно он не мог – никуда уже не денется то, что он натворил там, на диване. Это сидит занозой, вынесенным самому себе приговором в памяти, в сердце, устраиваясь навсегда и перекрывая возможность легкой, открытой искренности между ними.

Машка почувствовала, прочитала в его прищуренных золотистых глазах постановление суда самому себе с последующей отсидкой в местах заключения.

Нет! Так не будет! Она не допустит, чтобы так было!

И Маша ринулась спасать их обоих единственным возможным способом – вытащить все наружу, объясниться, проговорить и избавиться от этой занозы навсегда!

– Ну, ты же не стал радостно обниматься: «Машка, привет!» – чтобы я всякую ерунду себе не думала.

– Да я бы пообнимался с радостью, но ты вполне прямолинейно показала, что знать меня не знаешь и знать не желаешь, – напомнил Дмитрий.

– Ты поэтому так разозлился и решил меня наказать? – осторожно начала спасательную операцию Машка.

– Наказать?! – рванули из него наружу самообвинение и остатки зловонной черной жижи. – Да я тебя чуть не изнасиловал!!! – проорал он приговор себе.

– Да что за чушь, Дима!!! – заорала в ответ Машка, отметая все дурацкие приговоры суда. – Если бы ты действительно хотел меня изнасиловать, то тебя никто и ничто не остановило бы! И ты никогда в жизни не сделал бы этого, и сам прекрасно это знаешь! Тебе захотелось меня отшлепать! Как тогда, когда я сиганула с камня, а ты на меня орал! Сначала спас, подхватив в последний момент, а потом орал! А тут выяснилось, что и спасти не успел, и наорать не мог! Вот ты и разозлился! И на то, что я тебя не узнала! А еще больше разозлился, когда Юрика увидел! На меня и на себя за то, что тебя не оказалось рядом, когда на меня горе свалилось, и что спасти не смог, когда я этого урода в свою жизнь пустила!

Он смотрел на нее в упор, чувствуя, как освобождается, очищается от всей мути душа, поражаясь, как она все точно поняла, почувствовала все то, что он сам не смог понять и не осмыслил до конца, позволив черноте руководить его разумом.

И шагнул к ней, пылающей эмоциями, праведным гневом, еще не все сказавшей…

Прижал к себе рывком, ухватив в кулак гриву ее волос.

И поцеловал. Сильно. По-настоящему. До дна!

Этого поцелуя Мария Владимировна Ковальская, тридцатичетырехлетняя профессорша, ждала всю свою жизнь! Вот всю свою жизнь!

Этого! Настоящего! Поцелуя Дмитрия Победного!

Она обвила, переплетая, его руками-ногами, а он подхватил, поднял ее со стола, перехватил руки, уложив в свою широкую ладонь ее затылок, и целовал!

Первый раз в своей мужской жизни так целовал женщину: всем нутром, сердцем, кровью – честно, открыто, до конца!

И только тогда, когда не осталось сил, и нечем стало дышать, и барабанило сердце, требуя идти вперед, – оторвался!

Машка запрокинула голову назад в его ладони, закрыв глаза, а он разглядывал ее лицо, тяжело дышал, сердце ухало призывным набатом. Она открыла ослепшие от чувств ошарашенные глаза, посмотрела в его золотистый прищур и прошептала:

– Если бы ты так поцеловал меня в мои шестнадцать лет, я бы убила твою Марину, но не дала бы тебе на ней жениться! – чуть не плача над осознанием далекой потери.

– Если бы я тебя поцеловал тогда, – погружаясь в близкое серебряное море, ответил он громко, не шепотом, – я бы не женился даже под конвоем! Поэтому и не поцеловал!

– Дима! Дима! – Она смотрела на него потусторонними, наполняющимися слезами непереносимой радости глазами.

Он притянул ее голову медленно, не отрывая взгляда от топленого серебра в росе и снова поцеловал!

Осип Игнатьевич, начальник службы безопасности господина Победного, с засекреченными до конца его жизни и на многие годы после его кончины фактами биографии, знаний, навыков, профессионализма, участия и умений, подробности о которых знали всего два-три человека в этой стране, да и во всем мире, победно потряс над головой руками, сжав кулаки. И, удаляясь от кухни, запел, не произнося ни одного звука – губами, мимикой лица, крутя головой в такт песне:

– «I love you, baby! Парапа – па-па-па! I love you, baby, парапа – па-па-па!»

И подтанцовывая, выделывал коленца телом, руками, ногами…

«I love you, baby, парапа – па-па-па!» – крутил бедрами Осип Игнатьевич, весь отдавшись музыке и танцу, празднуя Машкину победу! И Димину победу тоже!

Он остановился, поправил сдвинувшуюся во время танца кобуру под мышкой и деловой, стремительной походкой пошел выполнять непосредственные обязанности – охранять покой Дмитрия Победного: надо отогнать всех подальше из дома, чтобы не мешали ребяткам!

Не останавливая движения, на ходу он подпрыгнул, выкинув обе ноги вбок танцевальным движением, щелкнул каблуками и продолжил движение как ни в чем не бывало.

А Диме с Машей помешать могло, пожалуй, только обрушение дома, да и то большой вопрос!

Они ничего не видели и не слышали вокруг, кроме друг друга, и неслись навстречу!

Потому что невозможно – ну, невозможно же! – быть порознь хоть на полмиллиметра, и скорее, скорее прорасти, перемешаться дыханием, телами, кровью, кожей, жизнью!..

В нем клокотало раскалившейся лавой, рычало утробно желание, разрывая все преграды в клочья, рвалось к ней, стремилось добраться до сердца, разума, затопить собою!

Только с ней! Только с его Машкой! Вот так!!!

Они ничего не соображали, стаскивая одежду друг с друга, постанывая от нетерпения – прижать тело к телу, кожу к коже, поделиться одной температурой на двоих, вдохнуть, втянуть в себя отравляющий навсегда запах – его, ее! И не до поиска каких бы то ни было удобных, изысканных и правильных горизонталей сейчас! Да и не могло это иметь значения! И не до слов пустых – они говорили, кричали по-другому и слышали сейчас по-другому!

Утробно, горлом зарычав, Победный вошел в нее и остановился! Одним разумом, чувствованием, миром они переступили черту, неотрывно глядя друг другу в глаза и осознав, что наконец-то – господи боже, наконец-то! – соединились в реальности давно соединенные их миры, слившись в одно целое.

И Диме хотелось задержать, продлить этот невероятный, беспредельно чувственный миг единения!

Первого в их жизни!

Но победная суть рвалась вперед – быстрее, сильнее, без остатка – туда, к первому, как и все у них сейчас, непознанному абсолютному единению! И он заспешил, рычал, несся вперед, крепко держа Машу в руках, отбросив за ненадобностью и глупостью все на свете и только чувствуя, чувствуя, чувствуя, живя внутри ее, с ней, ведя ее за собой!

И их вышвырнуло за край серебристого раструба, куда не долетела когда-то маленькая Машка, остановленная его, Диминой, силой воли!

Все просто! Теперь так понятно и ясно, как все необычайно просто: ей нельзя было и не надо туда одной – им можно туда только вместе! Только так – вместе!

…серебристая мудрость, открыв свои тайны, постигнуть которые могут только двое, подержала и медленно опустила на землю эту пару через черную звездную трубу.

Машка отдышалась, пришла в себя первой и спросила в плечо распластавшегося на ней, обессиленного Димы хриплым, не своим голосом пересохшего горла:

– Мы где?

– На полу, – ответил справа над ее головой господин Победный, таким же хрипловатым голосом, – по-моему, в кухне.

– А-а! – удовлетворилась Машка местом расположения. – Хорошо. Далеко идти не надо.

– Как раз идти надо далеко, до спальни. Сейчас полежим немного и пойдем, – пообещал он.

И представил.

Это было невозможно – отданное до конца, до дна, не оставившие ничего для себя тело и разум, казалось, не могли представить еще что-то впереди, расцвечивая воображение красками подробностей.

Но Диме этого оказалось мало!

Ему хотелось познать ее всю, впитать в разум, в свою иммунную систему, изучив кончиками пальцев, губами, кожей – всю!!!

В горячечном единении, утверждающем их целым, было не до этого – дальше, потом…

В другой раз обязательно!

– Очень хочется пить и есть! – разогнав цветные картинки его воображения, как дым рукой, весьма приземленно заявила Машка.

Дима засмеялся довольно, перекатился на спину, подтянул к себе рукой Машку и прижал к боку.

– Разве ты не знаешь, что только мужику дозволено хотеть есть после, а нежные барышни обязаны томно вздыхать, смотреть с обожанием на повелителя, словами и движениями тела давая понять, какой он суперлюбовник!

– А я не нежная барышня, – вздохнула наигранно Машка. – Я вредная профессорша, я этим мамзелькам неуды вкатываю по полной программе!

Он расхохотался! Громко, от души, от полноты жизни, счастья, удовлетворения во всем теле! И поцеловал Машку в макушку.

– Профессорша!

– А ты знал, да? – передвинулась Машка, приподнялась на локте и заглянула ему в лицо. – Осип Игнатьевич расстарался?

Он чмокнул ее в кончик носа, подумал и еще раз чмокнул.

– Конечно, знал, а как же! Я все про тебя знаю, Машка!

Встал, одним сильным красивым движением поднял Машку и осмотрелся по сторонам в поисках одежды. Взрывом, эпицентром которого были они с Марией Владимировной, одежду разбросало по всей кухне.

«Вот как нас тут накрыло-то!» – с неприкрытым, чистейшей пробы мужским самодовольством подумал удовлетворенно Дмитрий Федорович Победный.

И бог с ней, с одеждой! И так дойдут – а то одеваться, раздеваться.

– М-м-да! – присоединилась Машка к осмотру помещения. – Зато я сохранила кеды! – указала она на тенниски, так и оставшиеся на ногах за отсутствием времени на раздевание.

– Сейчас снимем! – пообещал Дима и потащил Машку за руку из кухни.

– «А компот!» – возроптала, дурачась, не «нежная барышня».

– Сейчас дадим команду, Лев Семенович что-нибудь приготовит, и нам принесут!

– О, не-ет! – застонала Машка, транспортируемая в спальню. – Второго заходца с Генделем, фамильным серебром и свечами мне не потянуть!

– А мы его попросим сварганить что-нибудь по-быстрому! – смеясь, пообещал Победный ее же словами.

Теперь это перестало быть запрещенной темой, которую обходят, боясь напомнить нечаянным словом, чтобы не «будить спящую собаку», и не обидеть ненароком, и не всколыхнуть подремывающее чувство вины и неловкости.

Благодаря Машке, не уступившей, боровшейся до конца за полноту открытости, доверия и слияния и спасшей их от всего этого.

Теперь это только их общее воспоминание-переживание, над которым они будут посмеиваться.

«А помнишь, ты так тогда разозлился! Что потащил меня на диван…»

«А ты так напугалась, когда мы встретились, и все делала вид, что меня не знаешь, и бегала от меня!»

«И ничего я не бегала!»

«Бегала, бегала! Ты же влюблена в меня была с детства и надулась, решив, что я тебя не узнал!»

«Ну и что! Ну, подумаешь, а ты меня за это хотел по попке отшлепать!»

И смех, и поцелуйчики, и шу-шу интимное – «ведь отшлепал, помнишь…», и нежданное продолжение, вспыхнувшее костром, которое никто не планировал – просто так, от воспоминаний и от счастья, что всегда не планируют и всегда…

В одну секунду Победный увидел это все, прочувствовал, как нежданное зимнее солнце, пробившееся через затянутое небо, особенно яркое, радостное из-за своей редкости в это время года, и заспешил, ускорив шаг, влетел в спальню, подтягивая еле поспевавшую за ним Машку, и захлопнул дверь!

И добрался наконец-то до нее! Снял с ножек тряпичные туфли, подержал в руке тонкие лодыжки, поцеловал по очереди розовые ступни, и – господи, он думал, что не дотянет! – потрогал, расцеловал упругие колечки мелких завитушек на ее шее по краю волос, которые чуть не прикончили его своей недоступностью, притягивая магнитом на банкете, когда он, откинувшись на спинку стула, не мог отвести глаз от изящной шейки и этих малипусеньких кудряшек!

И наконец-то истосковавшиеся незаполненостью ладони приняли тяжесть ее груди!

Он не давал ей спуску – гладил, изучал, целовал, тискал и начинал все сначала, пока их не втянуло в звездную трубу…

Спешил, рвался вперед, увлекая ее за собой, с ума сходил и никак не мог отпустить – туда, туда, скорее, за предел серебристого края! Вдвоем!

Вернувшись, они долго лежали, и целовались короткими поцелуями, и никак не могли оторвать рук друг от друга и перестать целоваться.

И смеялись, когда мудрый, заботливый Осип, улучив верный момент, постучал в дверь и поинтересовался, будут ли они ужинать и что именно.

Они огласили пожелания из-за двери, споря, смеясь, с Машкиным «три корочки хлеба, и к ним в придачу…».

И так как выяснилось-вспомнилось, что Марии Владимировне нечего надеть, кроме теннисных тапок, они ели в спальне за столом, который накрыл улыбающийся Лев Семенович, старательно отводивший глаза от кровати, где Машка пряталась под одеялом, конфузясь ужасно. И затребовала что-нибудь из одежды, отказавшись сидеть голышом за столом.

– Хоть и без Генделя, и выкрутасов, но все же! – не согласилась она с Диминым предложением «голышевать» вдвоем.

И почему-то им было весело и бесшабашно, они хохотали, что-то рассказывали, скармливая через стол друг другу самые вкусненькие кусочки. И Машка ринулась философствовать, когда Дима протянул руку и провел кончиками пальцев через майку, выданную им Машке для «стола заседания», по ее груди.

– А говорят, совершенству нет предела, – глядя Машке в глаза, ласкал он ее грудь.

– Да глупости это, Дима! – возроптала профессорша. – Одно из тех выражений, которое сказал кто-то неизвестно когда, но человек известный и значимый, и его повторяют, потому что красиво звучит! По миру гуляет такое множество метафор, афоризмов, чьих-то высказываний, далеких от истины, которые цитируют не задумываясь!

– Ты чего бушуешь, Машка? – улыбался Дима, убирая руку от ее «совершенства».

– Я терпеть не могу образных выражений, лишенных смысла. Например, про предел совершенства. В самом понятии заложен предел – действие совершено! Закончено. То, к чему нельзя ничего добавить или убавить.

– Но действие могло быть произведено с ошибкой, и тогда оно уже не совершенно, – с о-о-огромным удовольствием вступил в дискуссию Дмитрий Федорович, не забывая про еду.

Красота! Совершенный момент! Вот это точно!

– Естественно! – увлеченно разъясняла Маша. – Слово хитрое, двойное: с одной стороны, некое законченное действие, с другой – понятие, если некое дело, действие, вещь сделаны плохо, с ошибками, значит, оно недо-де-ла-но, несовершенно! Но человеку трудно достичь совершенства, если у него нет дара, гениальности, что само по себе значит иное видение и слышание, приобщение к божественному, некое внутреннее знание, как именно надо совершать. А вот все, что вокруг нас, сделано не человеком, наполнено совершенством.

– Ну, например? Ты можешь назвать полное, конечное, не поддающееся сомнению совершенство?

– Да полно! Шар, например! Это совершенная форма, в которую уже ничего нельзя ни добавить, ни отнять. Я говорю о форме, а не о содержании и размерах. Абсолют, единственная, неповторимая, самая распространенная в космосе, в мире и жизни. Вернее, просто единственная. Все остальные существующие формы – это искажение шара по разным причинам, разрушение силой притяжения, то есть тяжести. Все планеты и звезды имеют форму шара, потому что в вакууме жидкости и газы принимают эту форму. Вода, кстати, изначально имеет форму шара.

Он смотрел удивленно на нее во все глаза, осмысливая услышанное, поражаясь и радуясь.

– А сделанное человеком?

– Да полно! – повторилась Машка. – Все, что гениально и неповторимо, – музыка, не вся, конечно, но Моцарт, Чайковский, Бах, до бесконечности. Картины, это вообще устанешь перечислять, все, что сделано гениями, – совершенно! Ни убавить, ни добавить. Но здесь есть одна тонкая штука.

– Какая еще штука? – улыбался, как кот, Победный.

– Если гений не может остановиться, усовершенствуя свое произведение, то он неизбежно переходит незримую грань, за которой начинается уродство.

– Машка, ты профессор! – восхитился Дима.

– Эт точно! – разулыбалась Машка, отправляя в рот помидорчик черри.

Было совсем поздно, когда они уснули, прижавшись друг к другу, и проснулись одновременно среди ночи, и было так темно, не видно ничего вокруг, и только тоненькая полоска лунного света, пробравшись через шторы, легла Машке на глаза. И он брал ее нежно, с томительной изматывающей неторопливостью, переживая каждое движение, как целую жизнь. И смотрел ей в глаза не отрываясь, и лунный свет выбивал из Машкиных глаз серебристые маленькие светящиеся диски, рассылая их вокруг, затягивая Диму.

И он чувствовал абсолютно точно, что сейчас надо умирать!

Потому что прожить такое осознание, чувствование, растворение в запредельности и остаться живым невозможно!

Но Дмитрий Федорович Победный не умер, а очень даже живым недовольным командирским голосом громыхал утром, когда Машка заявила, что ей надо идти.

– Куда это? – грознул вопросом Победный.

– В номер! К себе в номер! – объяснила Машка. – Дима, я полсуток у тебя тут голая околачиваюсь! Мне надо поваляться в ванне, привести себя в порядок, переодеться или хотя бы одеться!

– В ванне ты и здесь полежишь! А вещи твои кто-нибудь из ребят привезет! – руководил Дмитрий Федорович деловым тоном.

– Что? Трусы, носки, лифчик?

– Это как раз то, что тебе не понадобится!

– Ну, Дима! – смеялась звонко Машка.

– Да никуда ты не пойдешь! Сейчас найдем твои вещи, позавтракаем, и я поведу тебя на прогулку! – огласил план мероприятий Дмитрий Федорович не терпящим возражений тоном.

– Экскурсионную? – уточнила Машка, сияя в ответ глазами.

– Да, по приусадебному участку.

Вещи Машины искать не пришлось, Елена Ивановна их давно постирала, выгладила и развесила на вешалочке. Машка покраснела от неудобства, когда натягивала трусики, а Дима смеялся ее смущению:

– Что ты краснеешь? Ты думаешь, я свои трусы сам стираю, чтобы не стыдно было? – хохотал он.

А Машка покраснела еще больше.

Утро под названием «Отдых в усадьбе» картины малоизвестного художника набирало обороты.

Дима, привыкая потихоньку к ощущениям полноты и радости, теплеющим в груди, все посматривал на Машку – а ведь он всю жизнь шел к ней, на самом деле убегая. Как побежал из той телефонной будки, так и бегал восемнадцать лет, как шатун потревоженный, и все искал такую же в других женщинах. Такая вот странность жизни.

Ни одна женщина из его прошлого не согласилась бы второй день ходить в одной и той же одежде вплоть до скандала и не радовалась бы, обнаружив, что лежит с любимым на полу в кухне, и уж тем более не краснела бы, смущаясь от того, что кто-то постирал ее трусишки!

Только Машка! Его Машка.

Это хорошо, что тогда он сбежал! Ничего бы не случилось в их жизнях: ни карьеры, ни достижений, ни денег – зачем? Все самое главное для себя они уже нашли и не вкалывали бы оба по ночам, а из постельки не вылезали, стараясь быть все свободное время вместе!

«Ой, не гневил бы ты бога, Дима! – подумал Победный. – Как любит цитировать Осип, всему свое время! И Машка наверняка, как и ее обожаемая история, не любит сослагательных наклонений и прикидок, что бы было!»

Есть. Самое главное, что есть сейчас! Его Маша!

Он наслаждался этой мыслью, теплым нежным комом, уютно устраивающимся у него в груди, и, млея, радуясь, слушал, как она восхищается:

– Ой, какая красота, Дима! Сказочная!

То озерцо увидев и рыбу в нем попугав, болтая руками в воде, то лес, то заметив какие-то красивые уголки паркового ландшафта, на которые он сам раньше и не обращал внимания.

– Дим, тяжело тебе пришлось подниматься? – неожиданно серьезно спросила она, когда они присели на скамеечку в особенно понравившемся ей месте.

Он подивился вопросу. Никто ни разу его о путях-дорогах к нынешнему благополучию не спрашивал! Женщинам это было без надобности, утруждать себя такими подробностями, им вполне хватало знания, что он богатый мужик; родители из опасения расстроить, растеребив непростое вопросами, в которых ничего не понимают; а остальные – коллеги, партнеры, так это закрытые темы у всех деловых людей, охраняемая информация.

– По-всякому, Маш, – признался Победный. – Началось все с безнадеги и от маеты душевной…

И он легко, без надрывов души старыми обидами и пережитым рассказал Маше про Марину, про непонимание и горечь от службы и как ушел, уволился, бросив без сожаления, отрезав ту часть жизни, про боевую подругу «Аннушку», про мужиков своих Лешку Демина и Петра Алексеевича.

– А когда в Питер перебрались, нашли знакомых, бывших однокурсников, концы, ходы-выходы. Купили старый транспорт, еще кое-что для поддержания штанов, занялись привычным делом: перевозками разного рода. Заработали – продали, купили кораблик посерьезней, так и пошло. Нам просто везло, в то время разрушалось все, под нож рабочие суда пускали или за копейки куда-нибудь в Индию продавали. Порты рассыпались, на ладан дышали после почившего социализма, растащили, что можно, а порт же вложений немереных требует, у государства таких средств не водилось к тому времени. А олигархов страна только рожала в муках, зато рвались прикупить все что можно «добрые и щедрые» западные дядюшки. А когда наверху очухались, мы уже свой небольшой флотик имели и большую часть порта. С этого все и началось, и продолжается.

– Дим, я очень далека от бизнеса, но и мне понятно, что ты сильно приукрашиваешь: «повезло», купили – заработали – продали, – высказала сомнения Маша.

– По сути, так и есть: повезло, заработали – продали – купили более важное, вложили деньги, а как и что было – это детали, ненужные подробности.

– Нет! Нет, Дима, не детали незначительные!

Она вскочила, протестуя.

– Из этих «деталей» все и складывается на самом деле! Не вот начало, а вот итог, а что в промежутке, неважно! Потому что важно именно это! Потому что через преодоление, через труд каторжный. Под постоянным прессом и ожиданием, что все потеряешь в любой момент! Я знаю, что такое вкалывать, чтобы добиться чего-то! Работать до чертиков, так, что уже не можешь ходить, говорить, двигаться, работая даже во сне! И наперекор, и вопреки, и шишки получать еще какие! Когда конкуренция и тебя отталкивают, перекрывая любые возможности, не давая дело делать: «А ты кто такая? Выскочка, молодая еще!» И гадят, мешают, откровенно саботируют, строят интриги! И спать по три часа в сутки годами, и рыдать в туалете оттого, что нет больше сил и чтобы никто не увидел! Вытирать слезы и сопли, и идти, задрав подбородок, сцепив зубы, и улыбаться! Потому что – хрен вам! – не увидите моей слабости! И не сдамся я – сдохнуть могу, сдаться – нет! Это и есть «детали», как ты говоришь, на одну победу тысячи таких вот деталей приходится! И я думаю, что досталось тебе по самой большой программе! Кренделя с неба – это замечательно и чудесно! Но их подарочную бесплатность зарабатывают предварительным многолетним каторжным трудом на износ!

Он встал, притянул ее к себе, обнял, упершись подбородком в Машкину макушку, щекочущую растрепанной ветром гривой, покачался тихонько вместе с ней из стороны в сторону, успокаивая ее и себя. Она молчала, сопела ему в грудь.

– Машка, Машка, ты права, из этих «деталей» и состоялся весь бизнес, но столько в них всякого… было и прошло, зачем тебе это.

– Я хочу знать о тебе все! Мне важно, и что ты переживал, и как справлялся, и чернуху, которая была, – все! Ты будешь рассказывать, а я побуду с тобой там, и тебе полегче будет!

Он отодвинул ее от себя и поцеловал. Легко. Просто так. От радости.

– У нас много времени впереди. Мы все друг другу расскажем. – Победный грустно усмехнулся. – В деталях.

Машка замерла настороженным степным сусликом. Это было похоже на обещание продолжения чего-то в будущем. Она так расслабилась, отдалась безраздельно счастью, неожиданно свалившемуся на нее, ни о чем не думая, ничего не ожидая, достав из тайников запрятанные жемчужины, нанизав их на нитку сбыточности, и подивилась, что остались еще на самой глубине.

Утром за завтраком Машка поняла, что хочет завтракать с Дмитрием Победным всю жизнь! И засыпать, и просыпаться рядом с ним всю, какую можно свою жизнь, вот прямо отсюда и навсегда!

И загрустила. А никто не говорил о продолжении и тем паче о любви…

Погрустив между соком и кофе, Мария Владимировна Ковальская решила выкинуть все эти сю-мусю и всяческие «хочу» из головы, чтобы не мешали, омрачая, забирая радость настоящего момента.

Она счастлива здесь и сейчас! Тем, что есть!

И тут Дима сказал: «У нас много времени впереди», и она замерла, мгновенно вспомнив про оставшиеся в тайниках души невостребованными жемчуга в бархотках.

С неистребимой мужской пренебрежительностью к таким деталям, как перемены настроения у дамы, когда он пребывает в благости и железобетонной уверенности, что все в полном порядке, Дима не заметил Машкиных замираний.

Он думал о том, что расскажет ей все: и как выстроилось дело, и каких потерь это стоило. Как сидели сутки полным составом – и они, и команды на кораблях, не выпуская «калашей» из рук, ожидая «конкурентного наезда», – им надо было выстоять эти сутки, пока пройдут все документы и деньги, перекрывающие кому бы то ни было возможность захвата, и знали, что полезут, используя последний шанс для гоп-стопа российского бизнеса.

А утром, получив подтверждение, что они выиграли, Петр Алексеевич, его партнер, друг и гений механики, взялся за поручень трапа, чтобы подняться на верхнюю палубу, повернулся к Диме и улыбнулся:

– Все, мужики, победили! – сказал и умер.

Он ей расскажет! И как запил по-черному Лешка Демин после того, как их «кинули». И деньги-то были не последние, а он сорвался, сломался и не вышел из штопора в самый трудный момент!

И Дима тащил на себе все, разрывая жилы, и пытался спасти Лешку из зловонного пьянства, и не смог, потерял и его! Нет, Лешка не умер – перестал быть.

И как он, Победный, остался один, прикрываемый сзади только плечом Осипа.

Он расскажет ей, как он всеми правдами и неправдами, вывернувшись наизнанку, заложившись чем мог, выиграл тендер на «жирные» перевозки, который по определению невозможно было выиграть за ранней его продажей еще до конкурса. А он выиграл, понимая, что после таких перевозок рванет наверх гигантскими шагами, получив старт совсем иного уровня, и что неизбежно последует за этим выигрышем.

И как за ним охотились до и после получения тендера, а Осип выводил, нюхом чуя засаду, но если кто решил… и они, конечно, вляпались, проданные за большие деньги «кротом», и если б не Осип, то ничего бы уже не было, как и самого Димы, а парнишку охранника убили.

Он расскажет ей, как Осип нашел «крота» и кто им оказался. После чего они с Осипом пили всю ночь от грязности предательства совсем близких, доверенных лиц. Почти доверенных.

И… Ох, много чего еще расскажет. И она побудет с ним «там». Она обещала.

И у нее он все выспросит до мелочей про ее жизнь и работу. Ему надо, он без этих знаний теперь никуда!

Днем Машка взбунтовалась.

Когда Диме один за одним, прорвавшись через его «отключение от дел», принялись трезвонить, не переставая, оба сотовых и он что-то решал, отвечал, отдавал приказы, а потом и вовсе встал и ушел в кабинет, поцеловав Машку в щечку неосознанным, извиняющимся поцелуем, находясь уже весь там, в работе, проблеме.

И когда он вернулся, Машка сообщила о своих намерениях:

– Дим, я пойду!

– Мы это уже обсуждали! – начальственным тоном отрезал Дима. – Никуда я тебя не отпущу! Что тебе там делать, в твоем пансионате?

– Процедуры! Мне прописан оздоровительный режим! – растолковывала она тоном дамы из общества позапрошлого века, отдыхающей где-то на водах. – Дима, это смешно! Мне надо в ванную…

– Ты там уже была, – перебил он.

– А ты меня оттуда вытащил, я и десяти минут не побултыхалась!

– Ну, правильно, – нелогично заявил Победный и расплылся в довольной улыбке, вспомнив, как именно он ее оттуда вытащил.

– Дима! У тебя работа, у меня тоже! Мне надо электронную почту проверить, главы к учебнику дописать и статью, в конце концов! У меня сроки! А я тут задвинула всю работу. Моего редактора кондрашка хватит, если я не сдам вовремя!

– Сейчас кого-нибудь отправим, чтобы привезли твои вещи и ноутбук. Сиди здесь и работай! Выбирай любую комнату, хочешь, кабинет свой предоставлю?

– Хочу! – сказала капризно Машка и рассмеялась. – Дим, я же не в Африку, я вон через дорожку! Поплюхаюсь в ванночке, соберусь не спеша. Ну, чего ты!

– Ладно, – согласился Победный. – Час на сборы!

– Есть! – отдала честь Машка.

Осип, присутствующий незаметно, наслаждался их спором, как музыкой: «У нас семейная перебранка! Слава тебе господи!»

И сплюнул на всякий случай через левое плечо. Все как положено – три раза!

Чтоб не сглазить!

Мария Владимировна лежала в ванне, зачерпывала ладонями пену, сдувала и никак не могла перестать улыбаться. Всем телом, клетками, атомами в них ощущая себя новую, незнакомую, замирая от чувственных волн, прокатывающихся снизу вверх горячей кровью от воспоминаний, как у них все было!

Как у них все было!!

– Мария Владимировна! – строго приказала она себе и, не выдержав назидательного тона, хихикнула. – Давай вылезай, а то размечталась тут!

Она не разрешала себе думать, что впереди и есть ли это впереди. То, что Дмитрий Федорович Победный потребовал находиться возле него, могло означать что угодно – на день, на два, пока он на отдыхе, до завтрашнего обеда…

И – «Ну, пока, Машка! Я позвоню, встретимся как-нибудь!»

Или у него там краля какая в Москве ждет-поджидает. То, что он не женат, Победный сообщил, когда они разговаривали в первую ночь:

– Ты знаешь, мы с тобой развелись одновременно, с разницей в пару дней, странное совпадение.

– Совпадений не бывает, Дима, как и случайностей!

– Это почему же? Вся жизнь состоит из случайностей, удачных и неудачных.

– Нет, – вздохнула Машка. – Древние говорили, что случай – это венец предшествующих событий, а глубоко верующие люди говорят: «Кто верит в случай, тот не верит в бога». Я не верю в случай, у меня такая работа, вроде бы в ней все – случай: неожиданные открытия, находки, а на самом деле все цепь закономерностей.

– Машка, я начинаю подозревать, что ты не историк, а философ, меня это настораживает! Философствующие женщины – это такая тоска! – посмеивался Дима.

– Историки – это тоже тоска! Они так уверены, что все знают, а я вот чем больше работаю, раскапываю и нахожу, тем больше убеждаюсь, что ни черта мы не знаем, и десятой доли истины, и вполне вероятно, что не узнаем никогда.

– А говоришь, не философ!

«Все, все, Маша! – одернула она себя построже. – Хватит вспоминать, так ты никогда не соберешься!»

Она уговаривала себя остудить мозги, раз уж сердце никак не хочет слушаться, придержать рвущуюся радость, не давая напридумывать себе продолжение с утрами, полными счастья, вечерами вдвоем, домом и маленьким Дмитриевичем.

Нет, нет!

Она не будет! Есть данный момент, и он прекрасен!

Да так прекрасен, как она и представить не могла!

Машка улыбалась, складывала вещи и посматривала на часы, спешила – час, отведенный ей на сборы, близится к завершению.

Услышав стук в дверь, тихо рассмеялась счастливым смехом – час не прошел! Дмитрий Федорович решил ее поторопить, и, продолжая улыбаться, широко распахнула дверь, собираясь сообщить, что еще не все собрала.

За дверью стоял Юрик.

– Ну что, натрахалась?! – проорал он и толкнул Машку в плечо.

От неожиданности Маша попятилась. Юрик вошел и с силой захлопнул за собой дверь.

Машка растерялась – таким она его никогда не видела!

Он был в стельку пьян, от него несло виски, как от запойного алкаша, не просыхавшего дня три, волосы всклокочены, неприкрытая плешка светилась каплями пота, рубашка застегнута неправильно, через одну пуговицу.

– Я спросил: натрахалась?! – заорал он и снова толкнул ее.

Растопыренной пятерней в грудь. Сильно, Машка, еле удержавшись на ногах, по инерции попятилась снова. Она как в ступор впала, ничего не понимая!

Ей никогда за всю ее жизнь не то что участвовать в скандалах не приходилось, но и находиться рядом со скандалящими людьми не довелось. Она понятия не имела, как надо себя вести в таких ситуациях. И что надо делать, и надо ли делать вообще?

Вместе с запахом застарелого перегара, виски, пота на Машку накатывали волны его ненависти и животной агрессии.

– Ты дрянь!!! Стерва! – заорал, наступая на нее, Юра. – Б…дь дешевая! И дрянь!

Он снова толкнул ее, она отступила и уперлась правой голенью во что-то – отступать больше было некуда!

– Значит, ты сюда к любовнику прикатила! И давно вы трахаетесь?! Ну, расскажи! Изображала из себя верную женушку, безобидную овцу! А сама б… ядь!!! Изменяла мне! Выкинула меня из жизни! Дерьмом облила! Я, как идиот, извиняться приехал, прощения просить!!! У проститутки прощения!!!

«Господи боже мой! – включилось, заработало Машкино сознание. – Что же там испортилось в чиновничьих мозгах, что его так выворачивает?!»

Обида? Унижение? Потеря комфортной, беззаботной жизни с возможностью унижать и получать от этого удовольствие?

Из него перло, воняя, все то, что он так усиленно презирал и брезгливо отвергал, – быдлячество! От жадности, эгоизма, презрения к людям, угодничества и придыхания перед начальством и сильными мира сего – вывернулось наизнанку и поперло во всей красе, исторгая миазмы истинной сущности и потребность на ком-то выместить свое мнимое унижение.

И поняв это, Машка перестала бояться, трястись.

– А ну, пошел вон отсюда, урод вонючий!!! – заорала она в ответ. – Вон пошел!!!

Он завизжал, срывая голос, лицо перекосило, как от паралича, налилось кровью, глаза навыкате, с покрасневшими белками:

– А-а-а!!! Сука!!! Шлюха грязная!!! Богатой жизни захотелось, а мужа можно на помойку!!! Сколько он тебе заплатил?! За ночь, за два дня?!

– Я сказала, пошел отсюда! – И Машка толкнула его двумя руками.

Юрик покачнулся, сделал два шага назад и в сторону, посмотрел бешено, скакнул вперед и ударил ее.

Кулаком. С размаху. Сильно. В челюсть.

Машка на миг потеряла зрение, все перекрыли золотистые вспыхивающие звезды с плывущими внутри их черными пятнами, и голова лопнула взорвавшейся болью.

И она отлетела на кровать, до которой, как оказалось, он дотолкал ее из коридора. Юрик навалился сверху и стал рвать на ней одежду, Машка отбивалась сначала неосознанно, как попало, но, сообразив, что бестолковые махания руками и ногами Юрику сейчас как слону дробина – в его-то помутившемся разумом состоянии, она расчетливо, целенаправленно вцепилась ногтями ему в лицо. Он отмахнулся, но ему не удалось отбросить Машкины руки, и тогда он снова ее ударил. Машка успела отвернуться, удар пришелся по касательной, в скулу, но был сильным, удесятеренный злобным помешательством мужчины, и она выпустила его лицо.

И все это время он орал, неся что-то несусветное:

– Как он тебя трахал?! Покажи!!! Давай покажи мужу, что умеешь! Фригидной притворялась, шлюха! Я тебя… Ты у меня в ногах. В ногах ползать будешь!!! Лизать мои сапоги, прощения просить!!!

Машка изловчилась и стукнула его кулаком в глаз. Как могла сильно стукнула, костяшки пронзила острая боль, и в пальцах что-то хрумкнуло. Юрик замолчал, тряхнул головой и влепил ей пощечину, у Машки мотнулась голова на кровати, и золотые звезды напомнили о своем существовании, быстренько побежав по кругу перед глазами.

Проводив Машу, Дмитрий посмотрел вслед отъехавшей машине, перечислил мысленно, что надо срочно сделать, принялся набирать номер на мобильном и остановился, нажал отбой. Успеется. Ничего горящего, требующего немедленного решения нет – не хочет он работать сегодня!

– Осип, пошли выпьем по пять грамм!

Раскинувшись на стуле нога на ногу, в позе ленивого хищника после удачной охоты, хорошо поевшего, взявшего свою самку, знающего, что осталось еще полбуйвола на завтра, Дмитрий Федорович Победный пребывал в благости и полном удовлетворении жизнью.

– Женился бы ты, Дмитрий Федорович, на Марии Владимировне, – предложил Осип на правах друга, а не подчиненного.

Осип Игнатьевич, напереживавшийся не на шутку за обоих, пока у них тут все сладилось наконец, тоже был близок к благости, но менее расслаблен, чем Победный. Ну, это профессиональное, куда уж теперь без этого.

– Да? – довольно спросил Дима. – А что ты будешь делать, Осип Игнатьевич, когда она рванет в экспедицию на раскопки? Или вон в Китай преподавать? Оцепишь солдатиками территорию раскопок? Или вывезешь китайский университет в Москву?

– Разберемся, – пообещал, не испугавшись такой перспективы, Осип, махнув небрежно рукой.

И вдруг подскочил одним не прослеживаемым взглядом движением, от которого отлетел стул, и на втором шаге бега крикнул:

– Дима!!!

Диме понадобилось секунды три, чтобы осмыслить смену кадра, крик Осипа и рвануть за ним. Осип орал в микрофон на бегу:

– Да не выбьете вы ее ни хрена!!! Вниз!!! На стойке есть запасной ключ! Быстро!!! И не пускайте на этаж администрацию и охрану их долбаную!!!

– Что?! – догнал Осипа Дима.

– Бывший муж!!!

Победному не надо было объяснять, чей бывший муж и что происходит, – он сразу предположил все самое страшное! И кровь шибанула в голову, как кулаком!

– Твою мать!!! – заорал он.

Они не сели в машину, уже ждавшую их с заведенным мотором, а влетели головами вперед, закрывая дверцы на ходу, когда джип рванул с места, и выскочили из еще не остановившегося автомобиля, когда джип, визжа тормозами на повороте, подлетел к входу в корпус.

– Осип Игнатьевич! – сунулась было перепуганная до ужаса администратор в холле.

– На этаж никого не пускать!! – рявкнул на бегу Осип.

Проигнорировав медленно, неторопливо и с достоинством ездивший лифт, мужики понеслись по лестнице, перескакивая через три ступеньки. К двери номера Дмитрий с Осипом добежали в тот момент, когда опередивший их на пару секунд, запыхавшийся от стремительного бега по ступеням вниз-вверх Олег запасной карточкой-ключом, взятым у администратора, открывал кодовый замок.

Дима влетел в номер первым и, не сбавляя скорости, ринулся на голоса в спальне.

У Машки кончались силы, и она понимала, что может с ним не справиться. Юра, подогреваемый алкоголем и агрессией, помутившими разум, ненавистью и желанием наказать, разорвал на ней юбку, футболку, но она кусалась, царапалась, плевала ему в лицо и, когда он занес руку для очередного удара, вцепилась в его щеку с такой силой, что стало больно ногтям. Он зарычал, сильно дернул головой, стараясь сбросить ее руку, но Машка пальцев не разжала, и три глубоких борозды, окрашиваясь, набухая кровью, остались у него на щеке.

– А-а-а!!! – заорал он, срываясь на истерический фальцет. – Сука!!!

И замахнулся кулаком! Машка зажмурилась и отвернула голову.

Удара не последовало. Какая-то сила оторвала Юрика от нее.

Двумя руками – за ворот рубахи и ремень на брюках – Дима ухватил Юрика, оторвал от Машки, развернул и с лету под челюсть ударил кулаком, как кувалдой. Силой такого убойного удара Юру приподняло над полом, голова откинулась назад, он пролетел пару метров, вылетев из дверей спальни, врезался спиной в стеклянный шкафчик с посудой и, осыпаемый летящим разбитым стеклом, осел на пол. В два стремительных шага Победный оказался возле него, схватил широкой ручищей за горло, поднял над полом и с силой впечатал в стену.

И начал сжимать пальцы на горле.

Молча. Ни одного слова или звука не издав с того момента, как ворвался в номер.

На все действия ему понадобилось пять секунд!

Один – он оторвал Юру от Машки, два – всадил под челюсть, три – шагнул к нему, четыре – взял за горло, пять – впечатал в стену!

Тигр взял свою добычу!

Это его женщина!!!

И никто не имеет права ее трогать!!! Никто!!!

Она может отказаться от него, уйти навсегда из его жизни, сказать, что не любит и что он ей не нужен, и продолжать жить без него!

Но она его женщина!!!

Он отвоевал ее у смерти и вымолил у бога! И никто не смеет ее трогать!

И он сильнее сжал пальцы на горле Юрика.

Шесть, семь!

На седьмой секунде Машка пришла в себя и осознала, что происходит вокруг.

И начала выбираться из кровати. К Диме.

Осип смотрел на Победного, боковым зрением не выпуская из виду, как Машка, перекатившись на бок, пытается встать с кровати. И очень быстро и четко соображал, какие придется предпринимать действия и шаги, чтобы замять все это дерьмо! Так, менты местные, это не проблема, он договорится, обслуживающий персонал – тоже решаемо, а как с остальным разбираться – посмотрим по ходу!

«Ах ты ж, твою мать!!!»

Он понимал, что Победный не остановится! Он сейчас ничего не слышит, не видит и не соображает – все! Он пойдет до конца, потому что этот придурок – прости господи его душу грешную! – вступил на глубоко личную территорию Диминого сердца и тронул его единственную женщину! Если бы дело касалось бизнеса, работы, какого бы уровня заваруха ни случилась, или другой какой женщины – Дима бы хладнокровно все осмыслил, просчитал до мелочей и без эмоций сделал бы противника.

Осип, естественно, мог одним движением отключить Победного и остановить смертоубийство. Но Дима ему не простит этого никогда! Это его бой и его женщина!

Но если не остановить, Дима не простит никогда себя и возьмет на всю оставшуюся жизнь на душу грех и тяжесть убийства!

«Твою мать!!! Вот твою же мать!!!»

И уже ничего не будет в жизни Победного: ни смеха, ни радости, ни открытости, ни счастья, которое только что у него началось!

И Маша…

И ничего уже у них не сложится после этого – потому что она не простит себе никогда, что он убил из-за нее человека, и он будет помнить, что из-за нее убил!

Она сейчас доберется до него, начнет кричать: «Дима, прекрати!!!» – хватать за руку, пытаться оттащить, а он, находясь в горячке и безумии своего боя, не осознавая ничего вокруг, слыша только свой утробный рык хищника, оттолкнет и удавит Юрика, как вошь поганую, поняв, что ему хотят помешать.

Осип прикинул, куда может отлететь Машка и насколько это безопасно, и немного сместился на всякий случай, чтобы подхватить.

А Машка добралась до Димы… и остановилась.

Медленно положила ладонь на его руку, которой он придерживал за брючный ремень над полом гниль, которую душил. У Юрика закатились глаза, лицо налилось лиловым окрасом, он дергал ногами, сипел и все цеплялся обеими руками за пальцы Победного, пытаясь оторвать их от своего горла.

– Дима! – позвала Машка.

И зов этот был настолько странен, нереален. В негромком, но четком, прозвучавшем яснее взрыва голосе слились, переплетаясь, несовместимые интонации – и зов любимой, и требование прийти к ней, и крик о помощи, и неодобрение, и обещание будущего, и напоминание о крае серебристого раструба, где они побывали вдвоем, и крик матери «домой!» загулявшемуся малышу…

Это был колдовской зов, из запределья!

И Дима услышал! И повернул к ней голову.

И перестал сжимать пальцы – не убрал руку, – перестал усиливать давление.

Осип остолбенел, боясь дышать!

Он знал так много и о таких недоступных людям вещах и видел такое… но первый раз наяву, своими глазами наблюдал, как люди сливаются не здесь!..

Игорь с Олегом у него за спиной тоже вдруг перестали дышать, увидев…

Находясь вот здесь, сейчас – он, добравшийся до врага, убивая его в последней схватке, и она, с опухшим лицом, заплывающим глазом, с разбитой губой и засыхающей струйкой крови в уголке губы, в разорванной одежде, – они были словно не здесь, а где-то там!..

И она позвала его там, и он услышал!

Сощуренные, тигриные, убийственные, плавящиеся яростным золотом глаза увидели ее!

Только ее!

И Машка медленно подняла брови выражением: «Почему ты занимаешься всякой ерундой, когда здесь я?»

И у Димы в мозгу что-то переключилось, и он вернулся.

Отпустив за пустой глупой ненадобностью то, что держал в руке, он подхватил Машку и прижал к себе что есть силы. Она обвила его ногами, переплетя их у него за спиной, обняла руками, сжав в кулачках его майку.

Переплетясь, обнявшись, они замерли.

Высь отпускала, и они вдвоем возвращались на землю.

Осип вспомнил, что надо дышать, и парни сзади выдохнули – может, ничего и не было? Может, им просто привиделись от напряженности момента какие-то чудеса неземные, или очень хотелось, чтобы это были чудеса…

Ну, пусть мальчишки так думают, а Осип…

Рухнувший на пол Юрик хрипел, сипел, сучил ногами, сбивая ковер складками, хрустя битым стеклом на полу, хватал воздух широко раззявленным ртом и, осознав, что жив, что почти дышит, захрипел, держась за горло руками:

– Я… вас… всех! – закашлялся, отдышался. – Засажу! Вы… у меня…

Не отрывая взгляда от Димы с Машей, Осип незаметным движением ткнул куда-то в Юрика, и тот затих, потеряв сознание.

Он махнул Игорю с Олегом рукой, они подняли и понесли Юрика из номера.

Машка, отпустив Димину футболку, попыталась отклонить голову, чтобы посмотреть на него, но он не пустил, придерживая ее ладонью за затылок, тогда она ухватила его двумя руками за уши, отодвинула голову и посмотрела ему в лицо.

Глаза у него были закрыты, тогда Машка чуть тряхнула его за уши, требуя посмотреть на нее, он открыл и посмотрел – глаза в глаза.

И она четко, выговаривая каждое слово, сказала:

– Я люблю тебя. И всегда любила. Только тебя. Только ты. До смерти.

Он кивнул:

– Это точно. До смерти.

И это не было так не любимой Машкой пустой красивой фразой. В их случае это была правда. Истинная.

«До смерти! Это уж точно!» – хмыкнул Осип, выходя из номера.

Он оставил Игоря у двери охранять, пообещав позже с ним разобраться по полной программе, и подхватил вместе с Олегом бесчувственного Юрика. У лифта их встретили охранник корпуса и побелевшая от страха администратор.

– Осип Игнатьевич, – затараторила она, оправдываясь, – мы только на минуточку отвернулись, тут у проживающего возникла проблема, все шумели. Мы его не пустили бы, ума не приложу, как он прошмыгнул!

Осип скинул бесчувственное тяжелое тело на руки охраннику и стряхнул ладонь об ладонь от мнимой грязи.

– Этого отнесите в его номер! Помыть, привести в чувство, вызвать врача, обработать раны. Принесите ему туда еду. Из номера не выпускать до моего распоряжения! Средства связи изъять! А с вами, девушка, – и он оглядел ее с ног до головы мужским оценивающим взглядом, – я разберусь позже.

И пружинящей походкой направился к дверям.

«Ну, и как ее охранять, когда она рванет на свои раскопки? Мальчонок по степи с биноклями раскладывать? А если в Японию или того хуже в Китай поедет! – радостно улыбаясь, думал он. – Не, не поедет она от своего Димы никуда! Еще чего! Им надо восемнадцать лет наверстывать! Какие раскопки!»

Подходя к ждавшей машине, Осип Игнатьевич насвистывал:

«Ай ловью, бейби! Парапа-па-па-па! Ай ловью, бейби!»

Дима осторожно уложил Машку на постель, осторожно снял с нее порванную одежду и лег рядом на бок, подперев голову левой рукой, и потрогал кончиками пальцев заплывающий глаз, распухающую, начинающую синеть скулу, стер кровь в уголке рта.

– Болит?

– Нет. Не знаю, – смотрела на него, не отрываясь, Машка. – Дима, тогда, в детстве, ты меня не пустил уйти, спас. Мне никто не говорил из взрослых, ты им не сказал?

Он отрицательно покачал головой, поглаживая пальцами ее пострадавшую щеку.

– Я потом поняла, когда выросла, и многое про это узнала. Ты со мной тогда был там и ругался, звал, требовал вернуться, и я вернулась к тебе.

– Ты спасла меня и сейчас, и вчера от самого себя. Нас обоих спасла.

– Ужас какой-то, – сказала Машка. – Чип и Дейл спешат на помощь! А нельзя нам как-то попроще, без пропаданий и спасений? А?

– Наверное, нет, попроще нельзя.

– Ну и ладно! – согласилась она с таким жизненным раскладом.

– Люблю тебя, – признался Дима спокойным неторопливым голосом. – Всегда любил, только не понимал этого.

Когда-то старенький доктор «Скорой помощи» сказал Диме Победному: «У вас теперь с этой девочкой одна кровь, и вряд ли вы встретите кого-то еще, с кем сможете перемешаться кровью».

Он запомнил на всю жизнь эти слова, а понял только сейчас.

– Машка, пошли домой. И надо врача тебе вызвать.

Эпилог

– Да никуда ты не поедешь!!! – достигнув близкого к пограничной точке возмущения, начальственно рокотал Победный.

– Димочка, я всего дня на два, ну, может, на три! – уговаривала Машка.

– Какие раскопки, Машка?! Ты на шестом месяце беременности!

Машка отмахнулась.

– Я хорошо себя чувствую! Я же не буду породу копать!

– Понятно! Будешь ползать на коленках, кисточкой пыль веков смахивать! Нет, Маша! – сощурил тигровые раздраженные глаза Дмитрий Федорович.

– Да не буду я, Дима! У меня там отличные ребята, они сами все смахнут и раскопают, а я буду только пальчиком указывать, что делать! – пылко уверяла Машка.

– Ты!!! – бушевал Дима. – Пальчиком? Ну да! Мария, давай прекратим этот разговор! Какие раскопки?!

– Дима, они там все остановили, я сказала, без меня ничего не трогать, они меня ждут!

– Машка, что мы спорим из-за какой-то ерунды?

– Это не ерунда! Это колчан вождя! Ты что?! Дима, ну, все, все, ну не ругайся!

И она полезла обниматься. Раздраженный до невозможности, Дмитрий Федорович поотворачивался немного, для порядку, но, тяжко вздохнув, обнял строптивую жену, сел в кресло и усадил ее себе на колени.

– Машка, это глупость какая-то – тащиться черт-те куда! Там сейчас жара несусветная и никаких нормальных условий! Наверняка туалет деревянный с дыркой!

– Не все так плохо, Дим! Ну, деревянный, так я буду жить в поселке с хорошим туалетом!

– Ну да, таким же, но покрашенным, – ворчал, уже сдавшись, понимая, что не отговорит, Дмитрий.

Скоро будет год, как они встретились и больше уже не расставались, а Победный все еще не привык, что счастье – это так просто и что у него есть Машка!

Он тихо млел, переполняемый нежностью, от ее присутствия рядом. Даже когда они спорили, он с ходу, с удовольствием и размахом нырял в разборку, утверждаясь главой семьи и чувствуя себя счастливым.

Он побаивался немного в душе – надо поосторожней, чтобы не спугнуть это их счастье!

У них теперь имелись совместно пережитые события, накопленные за этот год. И он помнил все до мелочей, и иногда, когда просыпался ночью, смотрел на спящую Машку, прижавшуюся к нему, и перебирал в памяти, как личные сокровища, эти воспоминания, и улыбался от удовольствия и тихой радости.

Как он привез ее сюрпризом, никого не предупредив, на Николину Гору, и родители и Машка сначала смотрели друг на друга, оторопев от неожиданности, а потом бросились обниматься, целоваться и рыдали втроем, а Дима злился на себя ужасно и пытался остановить эти потоки:

– Хватит! Что вы плачете! Прекратите немедленно! Все же хорошо!

– От этого и плачем! – пояснила Лидия Андреевна, поглаживая Машку по волосам.

И у него в горле закипали слезы, и он никак не мог понять, каким надо было быть идиотом, чтобы, живя в Москве, не отыскать Ковальских раньше! Они сменили адрес, несколько раз переезжали, но Осип нашел бы их за полчаса! И мама просила не один раз, а он… слов не было, только злость на себя!

– Все, хватит! Вот она, Машка, нашлась и теперь никуда не денется и не потеряется, потому что будет моей женой! – предпринял он еще одну попытку всех успокоить.

Сообщение вызвало ровно обратное действие, многократно усилив поток слез.

И Дима рассмеялся, а мама взволнованно спросила:

– Так у нас что, свадьба?

– А что такого? – не понял сын переполоха.

– Как что такого! Надо же подготовиться!

– Мам, да все подготовят, что ты волнуешься? Скажем, через неделю. А чего тянуть?

– Как через неделю? – совсем уж разволновалась Лидия Андреевна.

– Да что такого! Будут только свои, быстро, скромно, без шумихи и прессы!

И посмотрел на Машку, ожидая немедленной поддержки своего оглашенного решения.

– Нет! – отказала в немедленной поддержке Машка. – Это моя первая настоящая свадьба, и я хочу белое платье и чтобы Федор Федорович вел меня к тебе, теперь он у нас папа один на двоих. И пусть будут все свои, и куча важных не своих, если они нужны для твоего имиджа и работы, и всякое мещанское с шампанским и поздравлениями. Пусть будет шумно! А? Федор Федорович, Лидия Андреевна? – И спохватилась, осознав грандиозность планов: – Ой, но лучше без прессы!

Дмитрий Федорович расхохотался до слез, глядя на этих троих, сидящих рядком, крепко держась за руки, с мокрыми от слез щеками, смотревших на него, как детсадовцы младшей группы на воспитательницу.

– Нет, Машка, если по-мещански, с шампанским и для моего имиджа, то без прессы никак!

– Ой! – сказала Машка, напугавшись, что натворила.

А Дима, продолжая смеяться и качать головой от веселья, позвал:

– Осип!

Осип Игнатьевич материализовался у него за спиной и, улыбаясь во всю красу своих белых зубов, ответил:

– Тогда через две недели!

И как он спросил в их первую брачную ночь:

– Ну что, Мария Владимировна, нашу свадьбу ты запомнила?

– Да ни черта! – возмутилась расстроенная Машка. – Смотрела только на тебя и видела только тебя, а все остальное мимо кассы! Представляешь?

– Представляю! – хохотал Дима.

И как Машка в их первой совместной поездке спорила с французской старушкой в Лионе по поводу схожести и различия кулинарных рецептов традиционной кухни двух стран.

– Но, мадам! – возражала старушка. – Мы никогда так не готовим капусту! Это не принято!

– Ну и что! – искрила энтузиазмом Машка. – А вы попробуйте! А если дело в общественном мнении, так вы запритесь дома и приготовьте, попробуйте и никому не рассказывайте, что нарушили закон! Вам понравится!

– Что? – смеялась пожилая француженка. – Рецепт или тайное нарушение закона?

– И то и другое, мадам! – смеялась вместе с ней Машка.

И, конечно, их первый совместный Новый год!

– Дим, как будем Новый год встречать? – явно что-то задумав, спросила Машка.

– Поедем куда-нибудь, хочешь, в Париж, или куда хочешь?

– Ни в какой не Париж! Поедем в Домину! Там красота страшная – все в снегу!

– Значит, в Домину, – тая потихоньку от счастья, согласился Дима. – Я распоряжусь.

– Нет, давай я распоряжусь! – подозрительно сверкая своими серебристыми колдовскими глазами, затребовала полномочий Мария Владимировна.

И развила секретную от него бурную деятельность, все с кем-то перезванивалась, договаривалась, обсуждала что-то, шепталась с Осипом.

Дима не вмешивался в их заговоры, с нетерпением ожидая, что будет в результате.

Но тридцать первого Машка задержалась на работе, отмечая с коллегами, и они выехали поздно, после обеда. Она спала полдороги, положив голову ему на колени, Осип молчал, не улыбался, парни во второй машине, видимо, тоже маялись, недовольные испорченным Новым годом вдали от родных. Маша, проснувшись, тоже молчала, смотрела задумчиво в окно, а Дима переживал страшно, заподозрив, что у нее ничего не получилось, и прикидывая, как навставляет всем, кто ей испортил праздник.

И совсем помрачнел, когда они доехали уже в десятом часу вечера и Домина встретил их темными окнами и тишиной, разбиваемой доносящимися из пансионата музыкой и весельем.

И он злился, предполагая, что Машку проигнорировали, обидели, не признав в ней хозяйку, подвели, решив завтра же с этим разобраться.

А она взяла его под локоть и попросила, Диме показалось, что печально:

– Давай зайдем с центрального входа, там, наверное, очень красиво!

Они обошли дом, поднялись по ступенькам, постояли немного, посмотрели на замерзшую реку и заснеженный левый берег и вошли…

И зажегся свет, заиграла музыка, и закричали «ура!», приветствуя их!

И был огромный красивейший стол – мама, папа, Осип с дамой, Лев Семенович, Елена Ивановна, трое их внуков, верная Галочка с мужем и детьми, управляющий пансионатом с женой и двумя пацанами-погодками и даже жены и девушки его охранников.

И снег, мороз, наряженная большая ель возле дома, переливающаяся огнями, и разноцветные елки в доме, и горы подарков под ними, и поздравления, поцелуи, хоровод на дворе вокруг елки, и громкий детский смех, и визг, снежки, застолье, шампанское!

И большой, тайный сюрприз для него – их отдельная небольшая гостиная возле спальной комнаты, со сверкающей елкой, коробками подарков в праздничной упаковке с бантами под ней, шампанское в ведерке, устроенной на полу лежанкой немыслимых размеров, в набросанных несчитаных подушечках, напротив телевизора и… и поднос пломбира в вафельных стаканчиках.

И у Димы щемило в груди от нежности, любви, радости, и он не знал, не мог найти слов, чтобы сказать ей об этом и о том, что это его первый после детства настоящий Новый год. Он ей сказал потом, как смог.

И целое новогоднее утро в поцелуях, шепоте, смехе, поедании тающего пломбира, и по Диминой просьбе, как тогда, в шестнадцать лет, Машка слизывала растаявшую жидкость с руки, прерванная на середине процесса горячей любовью, и шампанское, и счастливое утомленное засыпание в обнимку.

И шашлыки на морозе на следующий день, катание на коньках, несчетное количество игр-соревнований с призами, в которых принимали участие все – и взрослые и дети, насмеявшись до коликов в животе, а потом сидели за неспешным ужином, пели в караоке. На следующее утро на тройках по морозцу поехали в ближайший маленький городок, в старинную церковь, восстановление и реставрацию которой инициировал и оплатил Победный.

Отец Иннокентий радушно встретил, провел по церкви, рассказал, показал, что удалось спасти, восстановить, а что пришлось делать заново, и спросил, прощаясь:

– Вы венчаны?

– Нет.

– Венчаные браки господь оберегает и ангела семейного приставляет присмотреть и помогать. Я вас обвенчаю.

Отец Иннокентий обвенчал их с Машей в этой маленькой церкви в присутствии всех гостей.

В феврале Машка неожиданно днем пришла к Дмитрию в офис, просунула голову в дверь кабинета и спросила:

– Дим, я тебя очень отвлеку?

– Ты еще в приемной посиди! – возмутился Победный, вставая из-за стола.

– Значит, не очень. – И она вошла, улыбаясь.

– Машка, я тебя отшлепаю! Что случилось? – подошел и обнял он ее.

– У нас был замечательный Новый год! – сияла улыбкой Маша.

– Да, лучший! Я бы повторил историю с пломбиром! – улыбнулся он воспоминаниям и полез целоваться.

– Подожди! – увернулась Машка. – Не целуй меня, а то я сразу перестаю соображать!

– Это хорошо! – повторил попытку Дима.

– Я хотела сказать тебе что-то важное!

– Что? – остановился он и посмотрел на Машку.

– У нас был замечательный Новый год, самый замечательный, который только мог быть! Теперь мы беременны.

– То есть? – проявил чудеса сообразительности муж.

– То есть где-то между Рождеством и старым Новым годом мы стали беременны. То есть я беременна, а ты вместе со мной.

– В смысле ребенок? – переспросил Дима.

– Ну да, такой маленький Дмитрич или Дмитриевна. Что получилось.

– Что получилось, – повторил потрясенно Победный.

Он никак не мог осознать и поверить до конца не мог. Вообще-то такую новость ему сообщили первый раз в жизни. И как это переживают мужики?

Он не мог спать в эту ночь, все смотрел на сопящую тихонько Машку, не в состоянии вместить в себя осознание своего будущего отцовства, и осторожно выбравшись из постели, чтобы не разбудить ее, вернее их – Машку и маленького внутри ее, пошел в кухню.

Включил свет, и первое, что увидел на столе, – маленькую детскую кружечку с нарисованным розовым слоником и ручкой в виде розового хобота, которую Машка сегодня купила:

– Не смогла удержаться, когда увидела, решила, пусть будет!

И эта кружечка с розовым слоновьим хоботом вправила его сдвинутое сознание. Победный оперся руками о стол – так вдруг застучало сердце и ослабли ноги от догнавшего осмысления случившегося.

Он будет отцом! Маленького Дмитрича или Дмитриевны! Охренеть!

Не будет у них никакой красивой сусальной жизни, сладкой до отвращения идеальной картинки из любовных романов, и спорить они будут до хрипоты, отстаивая каждый свое мнение, и покрикивать.

«Машка, ты что, сдурела, куда ты ребенка тащишь, ему всего пять лет, а ты его на раскопки собралась везти!»

«Вполне приличный возраст для приобщения к мировым культурным ценностям!»

«В музее приобщится к мировым ценностям, и не в пять лет! На хрена это ему сдалось! Ты его еще в музыкальную школу отдай!»

«Хорошая идея! К музыке тоже надо приобщать ребенка, купим рояль!» – будет хохотать Машка.

«На ложках деревянных пусть приобщается!» – будет выходить он из себя.

И они примутся смеяться до слез, позабыв о самом предмете спора.

И ругаться и спорить по более серьезным вопросам, и хлопать дверьми, и он будет железно стоять на своем – он же глава семьи, а Машка – уступать за редкими исключениями, но никогда ссора не перейдет в обиду, непонимание, не опустится в сердце, оставляя на нем отметины. И никогда они не перенесут ссоры в постель и не станут копить и накручивать обиды к ночи. И если Дима будет грозно отмалчиваться, Машка придет мириться, потому что никакие разногласия и упертости характеров не имеют значения: «Ну, Дима, ну бог с ним со всем на свете! Такая ерунда! Давай замиримся?»

И он будет таять и целовать ее – замиряться.

И снова спорить, не сдерживая своих голосовых возможностей, – куда отдать старшего учиться, в каком роддоме рожать дочку, и Машка, увлекаясь, будет засиживаться за своей наукой допоздна, забывая обо всем, и отрываться от компьютера, и смотреть на него потусторонними глазами, когда он придет среди ночи загонять ее грозным окриком в постель, и, переключившись, узнав, кидаться ему на шею с радостным криком: «Дима!»

И еще много чего и радостного, и печального, и горьких потерь на двоих, и радостных побед на двоих у них будет!

Он постоял, улыбаясь, отдышался немного от звенящей радости, осторожно взял кружечку и убрал на видное место, за стекло в кухонный шкаф.

Надо идти спать, ему теперь требуется быть в хорошей форме – еще ребенка растить, и не одного!

Вот и сегодня Машка пришла к нему в офис, пошушукалась с Галиной Матвеевной в приемной и ошарашила новостью! Он покачивал ее на коленях, целовал в макушку и перебирал сокровища воспоминаний.

– Машка, другие жены требуют, выпрашивают у мужей шубы, машины, брильянты, дома, а ты – поковыряться в степной грязи!

– У меня есть уже и машина, и шуба, и брильянты, ты что, не помнишь? – отмахнулась Машка и переполошилась от неожиданно пришедшей мысли, даже выпрямилась у него на коленях: – Дима, я что-то не так делаю? Это принято – просить там всякое барахло? Да? А я, как всегда, профессорша замурзанная, что-то не знаю об этом! Вот же черт! Но ты, если спросят, всем говори, что прошу и требую, как положено!

Победный расхохотался от всей души и крикнул:

– Осип!

Вошел улыбающийся Осип Игнатьевич, как на прием, ей-богу!

– Вот, Осип, Мария Владимировна собралась на раскопки в тмутаракань степную, название поселка и не выговорить! Попробуй ты отговорить, у меня не получается!

– Мария Владимировна, может, не поедете, а? – продолжал улыбаться Осип.

– Поеду, Осип Игнатьевич, – вздохнула Машка.

– Разберемся, Дмитрий Федорович, – пообещал Осип, продолжая улыбаться.

Конечно, она поедет! И конечно, полезет сама – какие там замечательные ребята! О чем вы! Никому она не доверит свой драгоценный колчан вождя, и будет стоять на коленках, пыль веков сдувать, и заставит охрану на руках тащить в Москву ящик со своим сокровищем, и ночей не спать, не давая покоя специалистам-реставраторам, и вмешиваться, и анализ перепроверять станет сама, забывая обо всем!

И он любил ее всей своей перемешанной с ней кровью!

Им надо прожить, наверстывая пропущенные восемнадцать лет, и рассказать друг другу все про свою отдельную жизнь, приобретая совсем другие, совместные, разные воспоминания, и еще восемнадцать, если бог даст, чтобы вспоминать уже новые события и обрастать новыми историями.

Он поцеловал свою неугомонную профессоршу, которая «ни черта не знала про то, что надо просить и требовать у мужа», положив руку на беременный его сыном живот.

А Осип тихо растворился за дверью.

Content

Татьяна Алюшина
Девочка моя, или Одна кровь на двоих