Захар Прилепин

Книгочёт

Пособие по новейшей литературе с лирическими и саркастическими отступлениями

От автора

Эту книжку я сварил будто кашу из топора. У меня было какое-то количество разрозненных текстов о современной прозе и рецензий, написанных по случаю.

Я как-то подумал: что добру пропадать – и решил сделать хороший сборник о новейшей литературе.

Основания для начала работы были элементарны.

Есть такие люди, которые называются «критики», – они не без настойчивости предлагают собственный взгляд на литпроцесс, строят свои иерархии, расставляют писателей по местам: этого на пьедестал, этого под лавку, а этих вот вообще не упоминаем…

И нормально, что так, – это их работа. Многие из критиков более чем приятные люди, иные – самодовольные глупцы, и они, кстати сказать, особенно активны. Что тоже обычное дело.

Не в том проблема.

Проблема, что сами сочинители прозы и поэзии отчего-то не пишут критику.

То есть одно за другим появились несколько поколений литераторов, которые друг друга будто бы и не читают. Или, если читают, почти не высказываются на эти темы.

В лучшем случае писатель, возглавляющий литгазету или журнал, может натравить подручного критика на другого сочинителя: как приятно сводить счеты, оставаясь за кадром.

Впрочем, это отдельная история.

Не знаю уж, что мешает остальным литераторам подробно высказываться самим, но все обстоит как обстоит.

Исключения есть, конечно: Быков, Кучерская, Сенчин, – но они именно что исключения. В остальном писателей хватает лишь на то, чтоб язвить в ЖЖ по поводу чужого успеха. (Характерно, что вышеназванные «исключения» не имеют своих ЖЖ.)

Всерьез думать о других людях вообще куда менее любопытно, чем подробно размышлять о себе любимом, да, коллеги?

Итог простой: иерархии в современной литературе сложились при минимальном участии самих литераторов. Приложили руку кто угодно – ведущие литературных колонок в изданиях для коммерсантов и глянцевых журналах, меценаты, обозреватели рейтингов книжных продаж, словоохотливые ЖЖ-юзеры, и эти вот еще, упомянутые мной критики.

Не скажу, что иерархии вовсе не отвечают реальному положению дел (скорей отвечают), однако кое-какие уточнения все равно стоит внести.

Тем более что традиционно в русской литературе ситуация была несколько иной.

Словесность воспринималась как поле общей работы. Сочинители радели о языке и культуре, о политике и религии, о нации, наконец. Написанная другим книга воспринималась не только как предмет раздраженной зависти в случае успеха этой книги («на твоем месте должен быть я»), но как еще одна монета, брошенная в общую копилку. Или украденная оттуда.

Если не критику, то теоретические работы или как минимум эссеистику на литературные темы писали многие и многие классики.

Как много занимались не собой, а другими Горький и Брюсов, Мережковский и Гиппиус, Андрей Белый. Как точен и спокоен в качестве критика Николай Гумилев. Мы уж не говорим про Георгия Адамовича. Даже в наследии Маяковского и Есенина можно найти дельные заметки о литпроцессе – хотя, казалось бы, им-то, при их славе и лихорадочной жизни, вообще было не до этого. Много вы знаете современных поэтов, которые рецензируют других?

Короче говоря, мне захотелось поделиться своими представлениями о том, что являла собой литература в последнее десятилетие. Казалось, я столько уже высказывался на эти темы, что на книжку точно наберется.

Начал делать сборник и выяснил, что не хватает многого. Тут о прозе недосказал, там про хорошего поэта забыл, здесь слишком мимолетно осмотрел литературные события, тут вообще не заметил случившегося.

Стал дописывать (варить суп из первоначального топора), и затянулось это почти на год. Проще сказать: книжку пришлось сочинить едва ли не сначала.

Не скажу, что теперь сказано обо всем (это и невозможно, и бессмысленно), но про наболевшее постарался не забыть и картину в целом набросать.

Выполнена книжка в «лоскутной» манере, когда разговоры о литературе перемежаются отступлениями в смежные темы. Мне показалось, что так будет лучше.

Хотя почему «показалось» – действительно лучше.

Так что поехали потихоньку.

Ведем речь

Русский язык без почвы не жилец

Написать эти заметки подвигло меня чтение публицистики двух любимых моих писателей – Гайто Газданова и Леонида Леонова.

В 1931 году, в Париже, Гайто Газданов, размышляя об эмигрантской литературе, сказал, что основная ее проблема – воздействие на младую литературную поросль писателей старшего поколения.

«Главная ошибка по отношению к ним, – уверял Газданов, – заключается в том, что нынешнее эмигрантское поколение не знает одной простой вещи: в России эти писатели – за одним-двумя исключениями – никогда не были на первом плане. Им ошибочно присудили не принадлежащие им качества – и стали усердно у них учиться: естественно, что результаты получились самые плачевные».

В 1932 году, в Москве, Леонид Леонов, размышляя о советской литературе и о Горьком, произносит другую весьма крамольную вещь: «…это один из немногих старых писателей и во всяком случае единственный такого масштаба мастер, оставшийся вместе с нами». То есть с советскими людьми.

Налицо очевидное противоречие. Газданов уверен, что в эмигрантской литературе мастерами в подавляющем большинстве считают тех, кто таковыми никогда не являлся. Леонов, напротив, уверен, что все мастера, кроме Горького, Страну Советов не признали и жить в Советском Союзе, в отличие от Алексея Максимовича, не собираются.

Видно, что и Газданов, и Леонов печалятся не только о собственно литературе, но и о языке, о речи – их пугает отсутствие видимых ориентиров вокруг.

Так где ж они были, эти мастера слова? в России? за ее пределами? или их вообще почти не было?

В советских учебниках, помню, писалось, что главные, лучшие и основные писатели приняли Октябрьскую революцию 1917 года, а за рубежи уехало несколько отщепенцев: Гиппиус, Мережковский и, по роковому недопониманию, Бунин. Зато вернулись Алексей Толстой и, позже, Александр Куприн и никуда не уехали Брюсов, Пришвин, Вересаев, Сергеев-Ценский, Вячеслав Шишков (последнюю фамилию точно помню в учебнике: я тогда уже был юноша начитанный и знал, что Шишков выпустил первую книгу в 1916 году, то есть относить его к мастерам старой школы было не совсем честно – подгребли для массовости).

Потом, в постсоветское время, возобладала точка зрения противоположная: все мастера уехали, а оставшиеся, за исключением разве что циника Алешки Толстого, ушли во внутреннюю эмиграцию: тот же Пришвин, например, и Андрей Белый так и не стали правоверными советскими писателями. Про Шишкова вообще забыли – хотя, как ни странно, его часто переиздают; просто он каким-то чудом не проходит по ведомству советской литературы, а числится скорей в составе литературы этнографической, где-то меж Мельниковым-Печерским и Маминым-Сибиряком.

Здесь вроде бы должно написать: сегодня пришло время спокойно согласиться с тем, что литература в Гражданскую была разрублена ровно пополам и что по обе стороны советской границы жило истинное русское слово.

Но я так не напишу.

Я, может быть, и без злорадства – но соглашусь с Газдановым.

Русская литература осталась в Советской России, – именно там она выживала и выжила.

К концу тридцатых годов, то есть спустя всего двадцать лет после первой волны эмиграции, никакой эмигрантской литературы почти не осталось. Старые мастера доживали свой век, новой литературы не появилось. В прозе можно назвать только два по-настоящему больших имени – Газданов и Набоков. Пожалуй, еще Алданов, который писать начал до революции, но дебютировал как замечательный исторический романист уже в эмиграции. Может быть, еще Борис Поплавский. Но он умер в 1935-м. А Набоков с 1939 года пишет и публикует новые книги на английском языке.

За то же самое время в Советской России было создано столько шедевров, что пересчитывать их – пальцев не хватит.

Бабель написал «Конармию». Катаев – «Отец» и «Время, вперед!». Всеволод Иванов – «Партизанские повести». Ильф и Петров – «Двенадцать стульев» и «Золотой теленок». Леонов – «Вор» и «Дорога на Океан». Платонов – «Епифанские шлюзы» и «Чевенгур». Шишков – «Угрюм-река». Шолохов – «Тихий Дон». Фадеев – «Разгром».

А ведь еще были Гайдар, Зощенко, Каверин, ранний Лавренев, Паустовский, Фурманов, ранний Федин, Шкловский, да кого только не было. Мы еще не называем Булгакова, Мариенгофа или Добычина: понятное дело, что писать прозу, находясь в Стране Советов, – это еще не значит быть советским писателем. Но, важно заметить, они жили именно в России – собственно, об этом мы и ведем речь, а не выясняем в очередной раз отношения между советской и несоветской литературой.

Что до старых мастеров, о которых говорили Леонов и Газданов, – то тут, что в России, что за ее пределами, какое-то время – если судить по гамбургскому счету – сохранялось ощутимое равновесие.

Ну, Горький и Бунин, тут нечего сказать.

Да, там Борис Зайцев написал «Золотой узор», а Шмелев – безусловные шедевры «Солнце мертвых» и «Лето Господне». Но Шмелев, надо сказать, написал еще неперечетное количество книг не самого высокого литературного уровня. Недаром тот же Газданов несколько раз едко отзывался о нем, когда говорил о тех литераторах, что только по недоразумению числятся в учителях.

Зато здесь, в России, Вересаев написал лучший свой роман «В тупике», а Серафимович – восхитительный «Железный поток». А уж сколько всего написал Сергеев-Ценский – нисколько не меньше Шмелева. И не хуже, наверное, по уровню; хотя и не лучше.

Наконец, вряд ли кому-нибудь даже сегодня придет в голову спорить с тем, что «Петр Первый» Алексея Толстого или «Разин Степан» Чапыгина хуже исторических сочинений Мережковского или Ивана Наживина. Просто потому, что не только не хуже, но несравнимо лучше.

Но время шло, и ситуация менялась все очевиднее. К началу шестидесятых годов XX века за границей живут несколько миллионов русских людей, эмигрантов первой и второй волны, у которых родились уже дети, а у кого и внуки. В России в это время становятся известны или начинают публиковаться Юрий Трифонов, Валентин Распутин, Юрий Бондарев, Фазиль Искандер, Василий Белов, Андрей Битов, Виктор Астафьев, Василий Шукшин… Что до эмигрантской литературы – ее к тому моменту было почти не разглядеть, она растворилась и затем всерьез пополнялась лишь за счет вновь прибывших: Виктора Некрасова, Солженицына, Аксенова, Лимонова…

Мастера, об отсутствии которых печалился Газданов за границами России, не удержали в ладонях теплоту русской речи – а вот в Стране Советов, со всей ее кровавой свистопляской и чудовищным унижением тысяч и тысяч людей, литература сохранилась.

Выходит, что власть тут вообще ни при чем.

Если бы произошло чудо и Советский Союз не распался, но, напротив, модернизировался, пошел на послабление режима и перестал изгонять на Запад свою буйную интеллигенцию – эмигрантская литература стремительно сошла б на нет.

Но, собственно, зачем Советскому Союзу было модернизироваться, чтоб проследить эти процессы? Вполне можно взглянуть из дня сегодняшнего, чтобы убедиться: на русском пишут только эмигранты в первом поколении. Только они!

Здесь, наконец, надо произнести одну невеселую истину.

Русский – не иврит. Он в неволе не живет.

Русские эмигранты уже к третьему поколению забывают родную речь.

Никто и не сосчитает, сколько веков не было в помине никакого Израиля, но в 1755 году в Германии начинает выходить литературный журнал на иврите «Кохелет мусар», а в 1784 году – альманах «Ха-Меассеф». Почти одновременно на иврите начинают писать Н.Вессели в Германии, Э.Луццатто в Италии и И.Невахович в России.

Собственно, с тех пор с еврейской литературой все в порядке – хоть и шедевров, прямо скажем, было немного, но зато привычка к родному слову не покинула гортань.

Мы себе можем представить, что через пятьсот лет после переселения русских на чужбину появится литературный журнал на русском языке? Хорошо, возьмем не пятьсот, а двести пятьдесят или даже сто лет. Мало ли русских разметало по свету – и что? Где услышать их потомков? На Аляске? В Турции? В Малой Азии, возле озера Маньес, куда в середине XVIII века огромной общиной переселились казаки, успевшие побунтовать при Петре Первом в вольнице смутьяна Кондратия Булавина?

Когда Бог вдруг раздумает беречь и хранить нас и России не станет – исчезнет вскоре и русский язык. Опыт русских эмиграций должен нас этому научить.

Если мы потеряем свои земли, нас быстро сотрут из памяти людской.

И старым мастерам, о которых печалился Гайто Газданов, сколько бы их ни осталось к страшному дню потери Родины, вскоре некому будет передать свою речь. Их мало кто услышит и мало кто поймет.

Забудутся Пушкин и Блок.

Засмеются дикой тарабарщине люди, услышавшие нелепую и невнятную речь: «Гой ты, Русь, моя родная, / Хаты – в ризах образа… / Не видать конца и края – / Только синь сосет глаза. / Как захожий богомолец, / Я смотрю твои поля. / А у низеньких околиц / Звонно чахнут тополя».

И никакого русского возрождения не случится никогда: кому мы нужны, если не нужны самим себе?

Надо держаться за свою землю всеми пальцами: нет ни у нас, ни у нашего языка иного пристанища.

Временное

Теперь мы будем жить отдельно

Русский писатель испытывает к власти двойственные чувства.

Наверное, это было заложено еще Пушкиным, который с разницей в считаные дни писал стихи с противоположным, по сути, политическим зарядом.

Сначала сочинил свое послание декабристам: «Оковы тяжкие падут… И свобода / вас встретит радостно у входа…». И следом осмыслял случившееся уже как государственный муж: «В надежде славы и добра / Смотрю вперед я без боязни – / Начало славных дней Петра / Мрачили мятежи и казни». Смысл тут простой: ну, повесили несколько офицеров и поэтов, а оставшихся смутьянов отправили в Сибирь – что ж поделаешь, при Петре Великом и не такое бывало. Надежду на славу и добро это не отменяет.

Спустя сто лет Осип Мандельштам писал сначала, что «власть отвратительна как руки брадобрея», а спустя немного времени в рифму к прежним стихам клялся: «Я человек эпохи Москвошвея!» И далее: «…Попробуйте меня от века оторвать, / Ручаюсь вам – себе свернете шею!»

Та же, что и у Пушкина, история: жить в России ужасно, но это такое счастье.

Русский писатель зачастую и государственник, и революционер одновременно. «Революционер» мы произносим в самом широком смысле – речь идет о наивысшей свободе духа в первую очередь.

В этом смысле путь Максима Горького, сначала вложившегося словом и делом в большевистскую революцию, дабы разрушить монархию, а потом верой и правдой служившего новому цезаризму, нисколько не парадоксален, а как раз традиционен.

Несколькими десятилетьями ранее Федор Достоевский был сначала едва не казнен как бунтовщик, но затем вошел в историю как монархист и консерватор.

Достоевскому это все прощается, а Горькому в прощенье отказано. Но, по большому счету, разницы между ними никакой нет.

Присмотритесь к судьбе почти любого крупного российского литератора: очернитель и охранитель там соседствуют в одном человеке, будь то Гоголь, Лесков, Лев Толстой, Чехов, Есенин, Пастернак, Леонид Леонов, Солженицын или даже Бродский.

Свести судьбу любого писателя советских времен к неистовой борьбе с советской властью – такое же пошлое упрощенье, как трактовка классиков XIX века советскими исследователями, видевшими за каждой лермонтовской или тургеневской строкой ненависть к царизму и к, так сказать, сатрапам.

Двести с лишним лет существования светской литературы в России действовали взаимное притяжение и одновременное отторжение литератора и власти. Они разговаривали – и беседа шла, в историческом смысле, на равных. Даже если вторые физически уничтожали первых.

Ситуация начала качественно меняться лишь в последние полтора десятилетия. И я даже не решусь сказать, к лучшему или к худшему.

Дело в том, что литература (и не только она) перестала восприниматься властью как занятие, определяющее смысл бытия и значимое в контексте реального управления страной.

Николай Первый выступал в качестве личного цензора Пушкина. Сталин писал на полях сочинений Андрея Платонова «Сволочь!». Горбачев, при всем том, что читатель был пониже рангом, чем вышеназванные, – понимал ценность слова, искренне заигрывая то с одним, то с другим властителем дум.

Но представить, что Дмитрий Медведев захочет выступить в качестве пусть не цензора, но внимательного читателя и собеседника, скажем, Дмитрия Быкова или Виктора Пелевина – никак не возможно.

Вообразить, что Владимир Путин читает книгу Эдуарда Лимонова или Владимира Сорокина и пишет на полях «Сволочь!» – снова нельзя.

Сложно предположить, что они оба хоть как-то заинтересованы в человеческой симпатии Андрея Битова или Станислава Куняева.

Честно говоря, я вообще не очень представляю, зачем президент или премьер будут брать в руки художественные книги. Медведев отлично смотрится со своими гаджетами, Путин – на горных лыжах или за штурвалом самолета. Вдвоем они более чем органичны в спортивном баре, где под пиво смотрят футбол. Но вообразить Медведева и Путина на творческом вечере Владимира Маканина… Это ж мозг может обрушиться!

Никогда, наверное, литератор не жил так спокойно, как сегодня.

Нет страха, что на тебя закричат, зашумят, затопчут ногами. Никто всерьез не пугается, что за опубликованную крамолу или вольнодумную переписку тебя в компании сотоварищей повесят.

Теперь есть власть и есть писатели – живут сами по себе, встречаясь крайне редко, для галочки, и от встреч этих веет за километр бессмыслицей.

Ну, выступают Борис Акунин и Людмила Улицкая в поддержку Михаила Ходорковского. Ну, написали культовые рок-барды – не худшие, кстати, поэты – Борис Гребенщиков и Константин Кинчев письмо с пожеланием не сажать того же Ходорковского во второй раз за то, за что он уже отсидел.

У нас ведь демократия. Хочешь писать – пиши, хочешь заступаться – заступайся. А хотите – соберитесь всем Союзом писателей и отправьтесь на митинг, не жалко.

Единственный минус той демократии, что мы наблюдаем сегодня вокруг себя, только один. Сказать ты можешь вполне. О себе, о Родине, о будущем, о власти… О чем угодно.

Просто их нисколько не волнует, что ты скажешь.

Срослось. Опять распалось

Некоторое время назад я часто говорил о странных свойствах современности: ее почти невозможно описывать в художественной реалистической литературе, не оступаясь в памфлет или в пошлость.

Смотрите, уверенно повторял я, в двадцатые годы прошлого века русский писатель мог ввести в текст фамилию «Троцкий», слово «нэпман» и слово «продразверстка». Но если в современном художественном тексте появляются «Ельцин», «новый русский» и «приватизация», сразу начинается какая-то пакость – читать это не хочется совершенно.

Прозу деревенскую (или, скажем так, «провинциальную», то есть о провинции – вроде ивановского «Блуда и МУДО», повестей Екимова или Михаила Тарковского) еще можно было сочинять – в этих местах, что XXI век, что XVII – все та же полынь у забора. А вот с городской, социальной, да еще соприкасающейся с политикой или бизнесом прозой дело обстояло куда хуже. Конечно, реалистические романы о современности появлялись, но в основном какие-то так себе. Либо облитые горечью и злостью, «патриотические», либо преисполненные желчи и мстительности, «либеральные».

Именно этим дурновкусием времени, не поддающегося внятному и беспристрастному описанию, я объяснял уход нескольких почитаемых мною писателей из художественной литературы вообще; да и неожиданное смещение Александра Проханова из числа правоверных реалистов в неутомимое босхианство объяснялось тем же: ну как же еще нормальным русским языком описать жизнь олигарха, быт бизнесмена и работу современных спецслужб? Эти вещи не укоренились в художественном словаре – только в журналистском. Но стоило Проханову возвратиться на один роман в прошлое, в советское, в молодость свою, тут же сразу вернулись навыки реалиста – и получилась «Надпись», лучшее, кстати, сочинение Александра Андреевича.

Это и на примере романов Дмитрия Быкова можно проследить: если первые его квазиисторические книги «Оправдание» и особенно «Орфография» – это, безусловно, литература, а во втором случае весьма пышная, красочная, барочная местами, то последние, о современности, сочинения – «Эвакуатор» и «Списанные» – намеренно обесцвеченные, почти журналистским языком написанные тексты, да еще с элементами фантастики и антиутопии.

По той же причине (впрочем, она не единственная) девяностые и были временем расцвета постмодерна и магического реализма. То есть с одной стороны – Пелевин, Ерофеев и Сорокин, с другой – Мамлеев, Ольга Славникова и, скажем, замечательный Юрий Козлов. А также по-своему наследующие иным опытным мастерам Михаил Елизаров и Герман Садулаев.

«Не дается в руки новое время, не дается!» – вроде горевал, но тайно радовался я. Если описываешь его – надо обязательно оптику сместить, создать эффект «рыбьего глаза», дыма напустить, тень на плетень навести, чтоб посмотрел, скажем, на милиционера, а он – раз! – и превратился в птеродактиля; залюбовался спящей женщиной, а у нее – раз! – и отовсюду муравьи поползли; а уж если попался вам политик – то затаись, это наверняка что-то нездешнее, из-под земли, серой пропахшее.

Мало того, никак не появлялось сочинений, саг, где постсоветская эпоха была бы связана воедино с советской, проистекала бы из нее естественно, и даже спокойно, и даже незлобливо. Одна ж страна все-таки, один народ – сколько ж можно бесноваться.

Но не получалось.

Мне искренне казалось, что последнюю четверть века ни один литератор, работающий в реалистическом ключе, описывать всерьез не возьмется и, значит, не прицепить всю эту свистопляску к русской истории. «Вот-де насколько чужд либерализм России, что литература им поперхнулась», – кривил я губы.

А что? Через считаные годы после той незабвенной Великой Октябрьской и последовавшей за ней Гражданской один за другим пошли классические романы о случившемся, а у нас и через двадцать лет после начала нашего великого и по сей день открытого перелома так и не появилось почти ничего.

Я о реализме говорю, если кто не слышит до сих пор.

Мало того, говорю неправду.

Потому что все изменилось в течение года, и разом выяснилось, что никаких проблем из числа озвученных мною выше вообще не существует. Вернее сказать, больше не существует, потому что они все-таки были.

За месяц я прочел четыре относительно новых романа – и собственноручно переубедился.

«Аномалия Камлаева» Сергея Самсонова. «Цена отсечения» Александра Архангельского. «Каменный мост» Александра Терехова. «Журавли и карлики» Леонида Юзефовича.

У всех текстов есть общие черты.

Действие там происходит как минимум сразу и в послевоенное советское и в постсоветское время (у Самсонова и Архангельского). «Каменный мост» (Терехова) нечеловечески глубоко загребает плюс к этим временам довоенную сталинскую историю. В «Журавлях и карликах» (Юзефовича) охват еще шире – там одна эпоха русского хаоса (самозванство начала XVII века) ненавязчиво (в чем некоторые критики увидели несостыкованность пластов романа) рифмуется с хаосом постсоветским.

Во всех четырех случаях перетекание эпохи в эпоху описано настолько органично, что диву даешься. Тут, собственно, вправили дурь не только мне, но и всем тем, кто до сих пор самозабвенно рассказывает о черной дыре XX века и бессмысленном социалистическом эксперименте. История не прекращалась никогда, и все это – наше кровное наследство, никакого другого нет и быть, наверное, не могло.

В этом смысле удивительно сочинение Архангельского, прежняя проза которого не вызывала никаких ощущений, кроме вялого раздражения. Предыдущая его книжка «1962» – вещь откровенно антисоветская, к тому же написанная слогом чрезмерно легким; не безвкусным, в смысле пошлым (тут у Архангельского все в порядке), а именно что лишенным вкуса: сколько ни пробуй – вода и вода. Не кислит, не горчит, не пьянит.

«Цена отсечения», как и все остальные книги Архангельского, стиля, по сути, лишена – зато это хорошо построенный и продуманный, совсем не тенденциозный текст: никакого в зубах навязшего противопоставления либеральных идеалов «ужасам советизма» там нет вовсе.

Были одни времена, в них жили люди, и те же люди теми же руками выстроили себе другой дом, худой ли, хороший – другой вопрос, и Архангельский даже его не поднимает.

Семейному роману (а тут есть признаки семейного романа) все это пошло только на пользу.

Столь же безболезненно (если и болело – то о другом) прошел сквозь последние полвека герой Сергея Самсонова – композитор Камлаев. У Самсонова в полном наборе и быт шестидесятых, и мораль семидесятых, и социум восьмидесятых, и разлив девяностых – и при этом ни одной оценки, никаких пристрастий, никакого раздражения по какому бы то ни было поводу. Все куда проще: вот было так, потом так, потом сяк. Если обернуться – видна человеческая жизнь, она текла как умела, непреодолимых преград не было никогда: ни сейчас, ни тогда. Камлаев спокойно шел сквозь все времена со всеми своими аномалиями.

Что до Юзефовича – в его романах давно уже не было замечено разделения героев на хороших и дурных и времен – на ужасные и прекрасные.

Юзефович всегда пытался без пристрастья рассмотреть человека во временах, а не расставить многомудро и снисходительно оценки людям, жившим до нас.

Наконец Леонид Абрамович принялся и за наши дни: вода отстоялась и стал различим ландшафт дна.

К слову сказать, о подмеченном некоторыми въедливыми критиками несовпадении сюжетных пластов в романе «Журавли и карлики» Юзефович сказал мне как-то: «Что касается рифмовки событий, то это заложено в истории, как созвучия – в языке. Чем у поэта богаче словарный запас, тем неожиданнее рифма. Чем более широкой исторической реальностью оперирует прозаик, тем больше он видит таких совпадений. При этом важно не впадать в грех аналогии. Прошлое может многое сказать о настоящем не потому, что похоже на него, а потому, что в нем заметнее вечное».

Свершения «греха аналогии» (или, возвращаясь к метафоре Юзефовича, простой, быть может, даже глагольной рифмы) – вот чего по сей день ждут иные критики от прозаика. Обойдутся: жизнь умнее аналогии, хотя богата и на них, признаем; а судьба, продолжим мы о своем, вообще внеидеологична.

И у Юзефовича, и у Архангельского в их романах упоминаются столь пугавшие меня и Ельцин, и Гайдар, и Чубайс, и приватизация, и кооперативы – и ничего, мир не обрушился, текст остался текстом. Если б те же фамилии, предметы и процессы были упомянуты у Терехова и Самсонова – тоже ничего страшного бы не случилось. Потому что все это перемолола общая наша судьба и превратила в историю. В любых приметах тех лет понемногу, по выражению Юзефовича, начало просматриваться «вечное».

Рассматривать в категориях «советский – антисоветский» не только любую из вышеназванных книг, но и грандиозный роман Александра Терехова «Каменный мост» совершенно бессмысленно.

Хотя иные, надо признать, пробуют. Одну из журналисток явно тронуло, почему Сталин у Терехова именуется исключительно императором. Надо было, видимо, земляным червяком называть. Между тем «император» – не положительная и не отрицательная коннотация, а всего лишь человек, управляющий империей или создающий ее.

То, что в жизни, наступившей ныне, императоров, видимо за отсутствием империи, уже нет, Тереховым не оценивается вообще никак. Сочинение его, притом что оно сплошь и рядом населено политиками и спецслужбистами, совершенно безоценочно. Вернее сказать, у Терехова, как и у всех вышеназванных, ощущение времени возникает не посредством позитивно или негативно окрашенного публицистического высказывания, но через атмосферу текста.

И атмосфера эта в той или иной степени определяется словом «морок». У Терехова замороченность всего происходящего чувствуется особенно остро, в меньшей степени это есть и у Юзефовича. Аномально поведение главного героя у Самсонова – что, собственно, отражено уже в названии романа. Аномальна, на наш вкус, и главная сюжетная коллизия «Цены отсечения» Архангельского.

То есть времена срослись, но, как ни странно, полегчало ненадолго. После прочтения каждой из этих книг остается горький осадок. Горчит по-разному – но горчит неизменно.

И не только по причине невольного погружения в эту выморочную, аномальную, нездоровую атмосферу.

Другой особенностью всех четырех книг является острое, порой даже патологическое, мучительное внимание к межполовым отношениям. У Архангельского это чувствуется чуть менее (хотя, пожалуй, он в этом вопросе циничней всех). У Самсонова, у Юзефовича и в особенности у Терехова сексуальные мотивы являются едва ли не навязчивыми.

Самсонов сохранил хоть какие-то признаки идеализма при взгляде на мужчину и женщину, Юзефович – почти уже нет, зато он самый, что ли, снисходительный из числа рассматриваемых нами. В любом случае брезгливые, а иногда и злые описания греховной человеческой породы просматриваются у каждого.

Человек стыдится самого себя, человеком противно быть, мужчиной жить гадко, женщиной существовать омерзительно, а уж сходиться им друг с другом вообще не стоит – такая пакость получается! – вот о чем думаешь, читая, например, роман Терехова или некоторые страницы романа Юзефовича. Но и Архангельский с его главной сюжетной коллизией не многим лучше: там весь такой правильный, богатый, мужественный, красивый и явно симпатичный автору романа герой-муж объяснил героине-жене, что она «не слишком горяча», поэтому на полных основаниях он спит с кем считает нужным в целях личной гигиены, зато не заводит романов, потому что одно дело половые органы – их можно использовать как считаешь нужным, а другое дело душа – ее не запятнай. Самсоновский Камлаев из той же оперы, кстати. В романе Самсонова есть важный момент: когда Камлаев, знающий о том, что отец при смерти, все-таки отправляется на очередные блядки и, разумеется, возвращается оттуда уже к тому времени, когда родитель умер и остыл. Вектор последующей жизни героя заложен был именно в этот момент. Все умирает и остывает вокруг нас, а мы по-прежнему озабочены своими первичными и вторичными половыми признаками.

И в нас тоже что-то умерло, очень важное.

Посему и Камлаев в финале самсоновского сочинения бежит с младенцем, найденным на помойке, и хочет им спастись и оправдать себя; и бездетность тереховского героя показательна, и мотив взаимоотношений с сыном у Юзефовича тоже очень неслучаен, и последняя фраза романа Архангельского опять же обращена к сыну главного героя: мол, пришло время твоего выхода на сцену, Тема, а то мы здесь что-то не то делаем, как-то не очень у нас получается жизнь.

Нас, собственно, не столько волнует моральный облик героев всех четырех романов, сколько ощущение огромной пустоты, в которой мы, судя по этим книжкам, очутились. Была надежда на то, что дети самим своим присутствием в мире заполнят эту пустоту, но и она, признаться, оказалась несколько иллюзорной.

Мир, данный нам в этих сочинениях, имморален. И то, что происходит там с мужчинами и женщинами, – всего лишь наиболее удачный и простой способ эту имморальность выявить. В мире все меньше чувствуется наличие законов, сдерживающих нас и дающих нам право быть человеком, жить человеком, любить человеком.

В разные времена мы были беспощадными к себе и другим, были лживыми, подлыми, дурными, но никогда еще не было такого жуткого ощущения полной потерянности на свете и богооставленности. Даже когда в ходе социальных экспериментов крушили храмы и отменяли Бога – не было такого.

Пришло это ощущение только сейчас, непонятно откуда. Из замороченного воздуха.

Времена – да, срослись, но пока они срастались, человек в нас совсем истончился. Почти нет его, непонятно, в чем душа держится, и где она, и как с ней быть.

Расклад

Пойду на грозу, покажу ей «козу»

Заметки о мужской прозе

Что с нами, мужчинами, делать – ума не приложу. Надо сразу пояснить, что мнение о российских представителях сильного пола у меня сложилось по книжкам, которые я прочел недавно.

Не то чтоб я мало общаюсь с живыми людьми, но мне правда кажется, что в книжках они как-то шире, лучше, яснее проявляются, чем в быту и в социуме.

Да и какая у нас жизнь: мы ж не в окопах сидим, и не дорогу сквозь тундру прокладываем, и не Зимний дворец штурмуем, а только в основном разливаем по стаканам.

Когда разливаешь – находишься, как правило, в состоянии радужно сияющей благодати и преисполняющей тебя душевной нежности; это, однако, не способствует логическому осмыслению происходящего, в том числе, говорю, не дает толком разобраться, что мы за люди такие, современные мужики.

А книгу открыл – и сразу понимаешь, с кем имеешь дело.

Читал я недавно роман замечательного, без дураков, писателя Андрея Рубанова с актуальным названием «Готовься к войне».

Главный герой – современный русский бизнесмен, серьезный парень, при деньгах, но еще способный и чувствовать, и любить, и страдать. Он, между прочим, готовится открыть (но так и не открывает) большой супермаркет под названием «Готовься к войне», где будут продавать все самое необходимое человеку в кризисной ситуации – от спичек и тушенки до валенок и телогреек.

Сам герой тоже все время вроде как готовится к войне. Он подобен пружине, он весь – как стремительная и почти уже металлическая мышца. Просчитывает каждый шаг, все делает очень быстро, не поддается панике, не суетлив… да что там говорить – он почти идеален.

Мало того, я вижу, что этот герой Рубанову тоже иногда нравится, и автор тайно любуется им. А так как Рубанов писатель настоящий – то есть умеющий писать заразительно, – я тоже его героем почти всю книгу любовался… и лишь потом, уже ближе к финалу, стал немного раздражаться.

У меня возник всего один, но очень привязчивый вопрос: вот этот герой, он такой отличный, такой пружинистый, так отлично водит машину (специально ездил на автогонки за границу, чтоб подучиться), так правильно питается (морепродуктами в основном), так старается выстроить и упорядочить мир вокруг себя – чтобы что?

Да, да, я понимаю, что быть здоровым и быстрым само по себе лучше, чем больным и медленным, но я все равно не могу ни с кем разделить восхищения по поводу этого парня. Почти все его занятия – какой-то апофеоз беспочвенных понтов, никакого толка от него все равно нет, и, кажется, втайне сам Рубанов это прекрасно понимает. Ну, налоги он платит, ну и что – все платят налоги, Абрамович, наверное, тоже платит, и в огромных количествах. Что мне теперь, полюбить его?

Понимаете, к чему я? Мне вот тридцать с лишним лет, я ни разу в жизни не был у зубного врача – не было необходимости. Но это не значит, что я буду роман писать про свои здоровые зубы.

Наличие у нас зубов, быстрой реакции и хороших трицепсов еще не делает нас литературными героями.

Равно как и наличие страдающей души. Тут я уже к другому писателю хочу перейти, не менее замечательному, но по некоторым признакам вроде даже противоположному Рубанову.

Зовут его Дмитрий Новиков, он написал книгу рассказов «Вожделение», и не только ее.

Если главный лирический герой романов Рубанова (а романов у него несколько, и все отличные; первый – так вообще классический) – городской мужчина, штурмующий и преодолевающий жизнь, то лирический герой книг Новикова (у него их три, и все отличные, особенно дебютная) обитает в основном в сельской местности, поближе к воде, и жизнь скорее созерцает.

Но на этом, как ни странно, основные различия меж героями заканчиваются.

Герой Новикова – тоже сильный, страдающий, смелый, большой, уверенный в себе, но еще и рефлексирующий при этом. То есть не только мышцы и половые органы на нем компактно размещены, но и сердце есть, и оно ой как болит.

Новиков также своим героем любуется и делает это умело, так как и он писатель настоящий. Когда Новиков, к примеру, описывает, что у героя ноет в беспричинной печали сердце, – этим страданием заражаешься настолько, что сам начинаешь себя как-то неважно чувствовать.

Но я тут опять вспомнил про свои зубы, которые незнакомы с инструментарием стоматолога, и подумал вот что. А если б они у меня болели – это было бы поводом, чтоб написать роман, или нет?

Собственно, чем занят лирический герой Новикова? Он ездит на рыбалку. Половина рассказов Новикова имеют идентичный сюжет: герой один, или с женщиной, или с другом едет к морю (или к реке, или к озеру). И наличие поблизости большой, бурной, холодной воды каждый раз позволяет ему заново осознать, где свет над ним и где тьма, где бесы вокруг него и где ангелы, где сердце у него и где печень.

Однако новиковский пафос в определенный момент становится просто невыносимым. Потому что в сухом остатке все то же самое: ну съездил твой герой на рыбалку, ну развел костер, ну рыбу поймал. Я готов восхититься этим раз, готов два, но я не могу им все время восхищаться – он еще что-нибудь у вас умеет?

Он же, в конце концов, не в изгнании находится, не в тюрьме, не на войне – какого черта он тут страдает с утра до вечера со своей удочкой?

Рубанов, судя по его романам, к советской эпохе, равно как и к советской литературе, относится с безусловным уважением. Новиков, судя по его книгам, все большевистское не приемлет на дух, прямо-таки ненавидит тяжелой, свинцовой ненавистью – в том числе и книги той поры (если, конечно, их авторы не были явными или тайными диссидентами).

Однако отличие и рубановского, и новиковского героя от героев хоть советской, хоть антисоветской литературы, по большому счету, одно, и оно очевидно. Мужику из тех книг я был готов сострадать, тем мужиком я готов был восхищаться, потому что если он мучился – то мучился по делу, а если чем-то занимался – то это было реальное занятие, большая работа, настоящий труд.

Давайте на время куда-нибудь спрячем свой глупый скепсис и спокойно перечитаем «Время, вперед!» Катаева, «Поднятую целину» Шолохова, «Дорогу на Океан» Леонова, «Большую руду» Владимова, «Место действия» Проханова – и сразу все станет на свои места. Там работа, нет, даже так – ррр-работа кипит! – и да, делает человека человеком, и авторское восхищение героями выглядит вполне понятным, обоснованным.

А Макаренко с его беспризорниками и их воспитателями? А фантастика от Беляева и Ефремова до ранних Стругацких? А крестьянские саги Алексеева, Проскурина или Иванова? А все остальные альпинисты, подводники и летчики, которые неустанным косяком шли и шли на грозу?

То же самое и с эмигрантской литературой: начиная от «Вечера у Клэр» Газданова и «Подвига» Набокова, вплоть до лимоновского «Это я, Эдичка». Там то мука изгнания, то борьба за выживанье, а то и первое, и второе, и еще и Гражданская война, которая то ли позади осталась, то ли впереди маячит, – и как тут не сострадать героям, как не восхищаться ими?

Современного мужика, судя по литературе, некуда приспособить. То ли почвы нет под ним, то ли неба над ним, а может, ни того, ни другого не осталось.

И мне не жалко его, сколько бы писатели ни раздували мехи моей жалости.

Что-то в психике нашей сдвинулось, раз мы не можем себе представить ни в жизни, ни в литературе, ни на экране хорошего, умного, занятого серьезным делом мужика. Они, может, и есть, но отчего их так сложно разглядеть? Почему мне до сих пор верится в офицеров Бориса Васильева, плотников Василия Белова, ученых Даниила Гранина – но если мне сегодня покажут офицера, плотника или ученого – да такого, чтоб весь вид его источал мужество и радость жизни, – останется ощущение неистребимой фальши, которая ни в какое сравнение с советской лакировкой не идет? Действительно ведь не идет – потому что ни один нормальный писатель не возьмется описывать таких героев, рука не поднимется.

Описывают других, какие на виду и более реальны.

И это мы лишь по случайности взяли Рубанова и Новикова. Могли бы взять «Списанные» Быкова или «Асфальт» Гришковца, последние книги повестей Романа Сенчина или Ильи Кочергина – везде одна и та же картина.

Разница лишь в деталях: Быков и Сенчин прекрасно понимают, кого они берут в качестве героев, и относятся к ним как минимум равнодушно, зато Гришковец и Новиков своих героев просто обожают и нам предлагают заняться тем же.

Но чаще всего герои их занимаются какой-то маловажной ерундой, требуют, чтоб их любили за то, за что любить их вовсе не обязательно. И война, к которой они якобы готовятся, какая-то эфемерная, и гроза, на которую они якобы идут, тоже какая-то ненастоящая…

Единственное, во что веришь, – так это в то, что у них иногда по-настоящему болит внутри.

Еще бы не болело – при такой бестолковой жизни, где к каждому глаголу (сумеет, сделает, сможет, победит, осчастливит) нужно прибавлять наречие «якобы».

Вот и возвращаемся мы к тому, с чего начали: что с нами, мужчинами, делать – ума не приложу.

Ночи нет

Заметки о женской прозе

14 : женская проза «нулевых»

(М. : Астрель, 2012)

Здесь нет мужчин.

Речь не о том, что мужчин не обнаружилось среди авторов, – это ж антология женской прозы, им и делать тут нечего.

Мужчин почти не видно в текстах.

Есть дети, есть отцы, деды – а собственно мужчины героинь будто бы запропали куда-то.

Видимо, это миф, когда говорят, что мужчины вполне могут обойтись без женщин, зато вот женщины без сильного пола не могут совсем, никак.

Могут.

По крайней мере, с недавнего времени.

Мир, описанный в этой книге, движим женщиной. Женщины здесь – тихие подвижники не быта (или не только быта), а бытия.

Не сказать, что мужчины вовсе ни при чем: их, в общем-то, еще ждут, по ним даже скучают – но они все равно где-то на периферии женского зрения и сознания.

На мужчин будто бы махнули рукой: что взять с них – нечего.

Мужчина никакой не центр женского мироздания – как зачастую кажется самим мужчинам. В лучшем случае это нелишний атрибут. Только непонятно чего. Никак не счастья.

Читая эту книжку, очень хотелось понять, как эпоха отражается в женских зрачках, что за вкус у нее, что за цвет. Какие детали эпохи наглядны, каких нет вовсе.

И в первую очередь выяснилось, говорю, что тут нет мужчины-героя. Во всех смыслах слова «герой».

Нету его.

Есть Аркаша в повести «Вариант нормы» Анны Андроновой – но он скорей сын своей матери, зато муж никакой, да и будущая жена тоже воспринимает его как большого непричесанного ребенка.

Муж время от времени бросает реплики в другой повести Андроновой – «Я не зайчик», но он во всей этой круговерти событий все равно эпизодическое лицо, он почти случаен в семье: за все время повествования его с трудом хватает на то, чтоб приделать уши маске зайца. Дальше он опять засыпает и спит. Все время спит.

Гриша в «Кукуше» Майи Кучерской – тоже почти сын героини; в любом случае не муж точно. Муж, правда, у нее тоже есть, но он в буквальном смысле убегает. Не смог перенести ожидания – жена застряла в лифте, и пришлось полчаса ее ждать. Разве это возможно? Сбежал.

Женщина рожает у Ксении Букши в рассказе «Ночи нет» – муж не сбежал и даже, что удивительно, не спит, но все равно где-то далеко, и в своей дали он тоже какой-то перепуганный и суетливый. Кричит жене, страдающей в родовых схватках: «Ну, ты давай!». «Даю», – отвечает ему она.

Одна бабка Мамаиха у Анастасии Ермаковой вспоминает, что будто бы ее когда-то украл жених, но когда это было! Может, этого жениха и не существовало вовсе.

Да, в рассказе «Фотографии» Кучерской целая череда замечательных мужчин – но они все умерли давно. В 1920 году, в 1937-м, в 1943-м. Только на фотографиях и остались.

Есть вроде как мужчина в рассказе Анны Козловой «Однажды в Америке» – но вообще, какое он имеет там значение? Он носитель мужских половых признаков, и больше ничего. «Никаких отношений нет, – меланхолически, как о давно отболевшем, говорит героиня Козловой. – Никакой любви нет. Он просто хочет секса. Просто секса. Секс – это не плохо. Когда занимаешься с мужчиной сексом, может даже показаться, что ты нужна ему. К черту все».

Героиня рассказа «Тихий ужас» Наталии Ключаревой появляется на заброшенной окраине города одна, с ребенком – и тоже без мужчины. Где он? О нем даже не упоминается.

Есть в «Танюше» Полины Клюкиной мужик – сидевший, стрелявший, ломаный, – но это и не человек уже, а то, что от него осталось. Ничего уже почти не осталось, прямо говоря. Пока он дотащил свою любовь до Танюши, даже речь его стала то ли лаем, то ли воем, а у самой Танюши вырезали матку.

Лучше бы эти мужчины и не появлялись вовсе.

В рассказе «Татина Татитеевна» Марины Степновой у героини рак. Муж героини держится изо всех сил, но все-таки однажды не вытерпит и прошипит жене: «Когда же ты наконец подохнешь…»

Единственный любимый женщиной мужчина на всю эту книгу – муж героини в повести Анны Старобинец «Живые». Но он, к сожалению, умер. Его, кажется, убили.

Еще когда-то был любимый мужчина у героини по кличке Росомаха в рассказе Ирины Мамаевой, но, как вы, наверное, уже догадались, он тоже умер. Утонул.

Такая вот картина.

Впрочем, что это я. У той же Старобинец в рассказе «Семья» главный герой как раз мужчина. Кажется, неплохой парень, зовут Димой, собак дрессирует, пьет не больше четырех дней подряд. Одна печаль: он потерялся – как мужчина, как отец и как герой. Потерялся до такой степени, что даже автор рассказа не в состоянии его найти и определить куда-нибудь. Прочитайте – и поймете, о чем я.

Пишущим женщинам некуда определить мужчин. Пользы от мужчин никакой – только морок, стыд, смерть. Любить их возможно только мертвых.

Характерно, что женщина во всех вышеназванных текстах все-таки изо всех сил живет и не сдается до последней минуты. Хотя жить ей приходится, судя по некоторым внешним признакам, в настоящем аду.

Бессонный, полный неизлечимыми больными и неистребимыми проблемами женский ад в повести Андроновой «Я не зайчик». Тихий книжный ад в рассказе Степновой «Бедная Антуанетточка» и вполне себе оформившийся ад в ее же рассказе «Татина Татитеевна». Как на отломившейся льдине в мерном, бредовом аду плывет героиня «Оттепели» Полины Клюкиной. Прочь из ада покупает билет героиня рассказа «Тихий ужас». К слову сказать, название «Тихий ужас» можно дать любому из текстов этой антологии, и оно будет очень кстати.

В свой личный ад спускается героиня «Кукуши» Майи Кучерской, которая после посещения старца выкрикивает в окно своей машины бесовский рэп:

Старцы все перемерли!!!

Старцев на свете нет!

Они!

Давно!

Сдохли!

Христиане скушали!

Их!

На обед!

Но, знаете, женщины как-то понемногу обустраиваются даже в аду.

Находят там какую-то стеночку, чтоб повесить любимую фотографию, приступки, чтоб постелить половичок, кнопку в черной комнате, чтоб вызвать монтера и включить свет, огонь, чтоб подогреть ребенку завтрак. Ребенка надо накормить обязательно. Если не ребенка – то кого угодно тогда: старушку, собаку, соседа.

У Росомахи в рассказе Мамаевой, как мы уже знаем, утонул муж, но она собрала целую колонию из алкоголиков, бывших уголовников и бомжей: холит их, лелеет и хранит, приучила работать и жить, жить, жить дальше. Потому что они сами давно разучились это делать.

«Христос воскресе», – говорит в рассказе Кучерской героине Кукуше наркоман и негодяй Гриша. «Ладно, можно еще пожить», – решает героиня легко и крепко.

Непрестанный тихий ужас клубится вокруг женщины – но он не уживается внутри нее. Даже в душе никому не нужной целую жизнь бедной Антуанетточки не уживается.

«Я жива, здорова, свободна! Я хожу, говорю, могу поднять лицо вверх и увидеть солнце, и небо, и грачиные гнезда на липах. Могу дышать, и смеяться, и прыгать на одной ножке. Могу вызвать огонь, а потом прекратить горение. Я обычный человек, как все, совершенно нормальный и сама могу выбрать, быть мне счастливой или несчастной. Я могу все», – говорит героиня «Варианта нормы» Андроновой.

Как это просто, точно, не по-мужски: я сама могу выбрать, быть мне счастливой или несчастной, – я могу все.

Мужской вечер превращается у Алисы Ганиевой в ночь, а для женщины ночи нет: какая же это ночь, в конце концов, когда у Букши пришлось всю ночь рожать нового человека, Росомаха искала весь день и все-таки нашла своего потерявшегося алкоголика, а героиню «Недальнего плаванья» погладил по щеке когда-то бросивший ее отец.

Мужчины растворяются в темноте. Женщина выходит на свет: у нее нет другого выхода.

Ночи нет. Нет.

Публицист и Кº

Дмитрий Быков

Календарь

(М. : Астрель, 2011)

Книжка «Календарь» составлена из статей, посвященных по большей части литературе, кино и политике. Здесь органично чувствуют себя в ближайшем соседстве Че Гевара, Калиостро, Екатерина Великая, Дэн Браун, Зощенко, Менделеев, Хичкок, Натан Дубовицкий и Эразм Роттердамский.

Полагается в который раз поразиться эрудиции автора – и я действительно поражаюсь. Другого человека, читавшего всего Федина, изучившего биографию Фиделя, посмотревшего всего Феллини и во всем этом отлично разбирающегося, я не знаю. (И это только на букву «Ф».)

Недоброжелатели любят чуть что говорить о том, что Быков поверхностен, – ну так пусть отведут нас туда, где в противовес поверхностному Быкову в очередь выстроились люди с глубоким научным знанием хотя бы трети тех вопросов, о которых идет речь в книжке «Календарь».

Обо всем судить не берусь, но в «Календаре» есть статья про Леонида Леонова (среди, замечу, 84 других статей). Мне выпала честь написать об этом великом писателе книгу, я читал и перечитывал весь свод его текстов в течение полутора десятилетий и еще безвылазно четыре года сидел в архивах и тщательно изучал всю литературу о Леонове.

Я хочу сказать, что Быков знает Леонова уж точно не хуже меня – он внимательно читал все его тексты (весьма объемное ПСС), воспоминания и свидетельства о нем, а заодно очень точно подметил какие-то вещи, до которых я так и не додумался.

Если здесь присутствуют специалисты, тщательно изучившие жизнь и, так сказать, творчество Фаддея Булгарина, Константина Победоносцева, Энди Уорхола, Патриса Лумумбы, Бориса Слуцкого и О. Генри – обо всех вышеназванных в «Календаре» тоже идет речь, – то пусть они поправят Быкова. Я не смог.

«Календарь», впрочем, нисколько не сборник биографий, а скорее, как чаще всего у Быкова и получается (даже в случае со стихами и с некоторыми романами), свод философических писем о прошлом и будущем России.

Надо признать, что я в очень и очень многом согласен с Дмитрием Львовичем и сам, насколько могу, своими словами талдычу все то же самое.

О том, что при всех своих наглядных недостатках и вопиющем ханжестве Советский Союз был куда более сложносочиненной системой, чем то, что мы наблюдаем ныне.

О том, что нашу страну может спасти только некое братское сверхусилие – с любой поставленной народом пред собою задачей, лучше даже нереальной. Главное, чтоб в решение этой задачи были вовлечены все граждане страны, включая находящихся у кормила (и поила).

Быков ведь нисколько не либерал, как часто думают мои мрачные сотоварищи почвенники и патриоты.

Но лишь только начинает Быков рассказывать про этих самых почвенников – все сразу во мне восстает и вопиет.

То он расписывает, какую мрачную книгу о звериной казачьей междоусобице написал Шолохов, и резюмирует в конце: «Патриоты, откажитесь от Шолохова. Он – не ваш».

А чей, Дмитрий Львович? Их?

Велика ли, по совести говоря, в русской литературе новость написать про то, как богоносный наш народ обретает признаки чудовища? В «Капитанской дочке» детей вешают, жрут друг друга поедом у Лескова и Тургенева, а что творится в чеховских «Мужиках» и «…оврагах» – не приведи Бог во сне увидеть. Да и Валентин Распутин не пасторали рисует. Тоже все не наши?

Чьих будете, классики?

Замечательно, что у Быкова есть другая статья с тем же самым финалом, но про Есенина. Патриоты, мол, откажитесь от Есенина, он в лучших своих творениях не блатной пастушок, а гений и новатор – то есть никак не ваш.

В «Календарь» статья о Есенине не вошла, но общий смысл суждений ясен. Осталось разобраться – с кем там? – с Ломоносовым, Кольцовым, Клюевым да Василием Беловым – и оставить почвенникам, дай ему Бог здоровья, Егора Исаева.

В другой раз, в статье «Телегия», Быков пародирует среднестатистическое почвенническое сочинение начала семидесятых.

В родную деревню возвращается сын, ныне городской житель, выбившийся в начальники. При нем молодая жена – эдакая фифа. Дома маманя и отец-ветеран. К вечеру, сдвигая столы, собираются соседи, доярки и механизаторы. «Гордая мама, – пишет Быков, – не налюбуется на сына, но в город переезжать не хочет, да и невестка ей не шибко нравится – наряды хапает, а ухвата ухватить не умеет».

Смешно. И все правда ведь – такого добра было полно.

Утром, страдая с похмелья, батя и сын курят, сидя на порожке дома, – и хоть финал сочиненья остается открытым, все понимают: сынок бросит свой город и вернется к истокам.

«Русское почвенничество как антикультурный проект» – таков подзаголовок быковской статьи.

Поднимаем руку и просим слова.

Товарищи, а что у нас с, так сказать, среднестатистическим антипочвенническим сочинением начала семидесятых (а также восьмидесятых, девяностых и т.д. – мастера старой гвардии по сей день иногда работают в подобном жанре)?

Что, это блюдо было много вкусней или с большей фантазией делалось?

Всем памятен их одинаковый, из текста в текст кочующий лирический герой, перманентно пьющий, неизменно ироничный – ну почти как герой Хэма, только опущенный в Советскую Россию.

Впрочем, остроты его почти всегда отдавали так называемым «парадным», сиречь подъездным, юмором. Знаете, когда сидит человек на вечеринке, все шутят и смеются, а у него никак не получается сострить. Потом праздник заканчивается, гости одеваются и по дороге домой наш неудавшийся остряк вдруг начинает придумывать: а вот в этот момент надо было б вот так бы сказать… а тогда если б я так вот пошутил – о, все умерли б от хохота.

Подобным образом шутят лирические, «антипочвеннические» герои – придумывая ситуации, в которых они повели себя вот так и вот эдак, – и можно даже посмеяться иногда, но ощущения, простите, художественной правды все равно как-то нет.

Неустанно, как заводной, иронизируя, лирический герой перемещается из точки «А» (скажем, из коммуналки, где хамливое простонародье жарит свою вечно вонючую картошку) в точку «Б», по дороге забегая к своей грустно, но красиво стареющей маме, одинокой и интеллигентной, – отца нет, он известно куда канул, без права переписки.

Попрощавшись с матерью, герой, движимый сложным вихрем чувств, едет куда-то в сторону полуострова Крым или Прибалтики (но не в Казахстан, не в деревню, не в Сибирь – это почвенники пусть туда едут).

За спиной у него любовная история, от нее в тексте только тень; намек, но ясно, что любовь истаяла.

В поезде наш лирический герой немедленно осаживает очередного потного хама: он это умеет, вы не смотрите на его сложную человеческую натуру – когда морда просит в морду, этой морде достанется непременно. По-прежнему, конечно, пьет алкоголь, и мы, безо всяких авторских ремарок, понимаем, что безвременье топило в водке их.

В поезде все время туда-сюда ходит хамовитая, вульгарно накрашенная проводница, которую вконец отчаявшийся герой под утро, прямо в тамбуре… ну да, надо ж как-то выплеснуть свою боль.

Финал рассказа открытый, но мы осознаем, что безвременье-таки догубит этого отличного парня и водка выжжет его душу и пищевод.

Такая вот история. Вернее сказать, и такая тоже.

Средней руки деревенщики, как умели, проповедовали, в сущности, хорошие, добрые вещи: раденье о своей земле, любовь к березкам, нежность к осинкам, жалость к кровинкам. Ну а если почвенный герой прихватывал за бок Клавку из сельпа (это слово, как верно замечает Быков, почему-то склонялось) и выпивал лишнего на посиделках – так кто ж бросит в него камень, когда все мы люди, все мы человеки.

Противуположная сторона болела о своем – о растоптанном человеческом достоинстве, – хотя делала это не без, прямо скажем, желчи, не без некоторой даже злобы, и все терзала и терзала несчастную проводницу (некоторым образом символизирующую эту страну, которая, как казалось автору, ему не давала), – но и здесь мы не осудим героя, ибо он жил как умел, и кто ж скажет, что он действительно не страдал.

Просто если описанная Быковым «телегия» – это «антикультурный проект», с чего б «культурным проектом» быть тому, что чуть выше описали мы?

Быков, скорее всего, так и не думает. Просто в «Календаре» он ничего по этому поводу не написал. Пришлось уточнить.

Василий Голованов

Сопротивление не бесполезно

(М. : Культурная революция, 2010)

Надо признаться: в девяностые годы мы, по сути, проглядели целое писательское поколение. Пока, сменяя друг друга, шла плотным потоком то «возвращенная», то «эмигрантская» литература, читатель так толком и не разглядел ту генерацию, которая и должна была называться «новым реализмом» (и которую «открыли» только спустя десять лет в связи с совсем другими именами).

Но тогда до реализма вообще никому никакого дела не было – занимались в основном затянувшимся расставаньем с советской властью («Уходи, проклятая, как я тебя презирал… Нет, постой, я еще не все тебе высказал!»; так долго препирались, что она в итоге вообще никуда не ушла).

Ну, получил еще тогда свою долю известности Олег Павлов (Букер все-таки). Ну, есть еще Алексей Иванов, чей, впрочем, приход в литературу задержался как раз на эти десять лет. Ну, обрел в «нулевые» известность (и то в качестве серийного поставщика высококачественных биографий) Алексей Варламов.

Зато вся остальная компания до сих пор неизвестно по какому ведомству числится: Михаил Тарковский, Влад Отрошенко, Александр Титов, Антон Уткин и, в моем понимании, поколенчески и тематически примыкающие к ним Олег Ермаков, Александр Кузнецов-Тулянин…

И Василий Голованов, конечно.

По гамбургскому счету вышеназванные – цвет и самый сок новой русской прозы, однако широкого читателя об этом так и не осведомили. Положа руку на сердце: это поколение в чем-то (а то и во многом) превосходит генерацию «нулевых» – однако нам с товарищами внимания досталось не в пример больше.

Почти все, о ком ведется речь, так или иначе собрались вокруг «Яснополянской премии» – и бывали там ежегодно. (В эту компанию, к слову, мог попасть еще один хороший прозаик, Дмитрий Новиков – его зазывали. Однако злые люди нашептали Новикову, что в Ясную Поляну одни антисемиты ездят, и он, даром что белобрыс и наскрозь русак, напужался.)

Голованов в свое время выпустил в серии «ЖЗЛ» книгу «Нестор Махно» и еще сборник прозы «Время чаепития». Однако самой большой его удачей стала чудесная книжка «Остров, или Оправдание бессмысленных путешествий». В 2008-м она получила престижную французскую премию «Лор Батайон» – за лучшую иностранную книгу года. Есть ощущенье, что во Франции Голованова и по сей день знают лучше, чем здесь.

Об этом, в числе прочего, тоже идет речь в сборнике «Сопротивление не бесполезно».

Там три отдельных эссе, изначально, казалось бы, вовсе ничем не связанных. Первое, «Ты, я и конец света» – об экологии, второе, «Французский дневник» – про то, как Голованов две недели был известным писателем, и третье – «Эпоха рок-н-ролла».

Название у книжки такое, что впору обнаружить под обложкой чегеваровский драйв про «делайте бомбы, готовьте дружины», – но нет, Голованов выступает в безупречно исполненной роли заблудившегося в нынешних временах человека просвещения, гуманиста, русского, в конце концов, интеллигента.

Снедаемый болью, а то и ужасом, он все равно с завидным спокойствием, не повышая голоса, несколько даже монотонно поясняет, что глобальное потепление коснется и России… что масс-культура – это спам цивилизации… что нужно отказываться от производства и потребления пластика, так как в Тихом океане уже плавает «пластиковый суп» величиной с Францию… что перенаселение планеты приведет к неизбежным уже последствиям – например, французы будут как кофе с молоком (хорошо еще не как «пластиковый суп»).

Про то, какими станут русские, Голованов ничего не говорит – может, не обнаружил на столе подходящего напитка в качестве сравнения, – однако и нам тоже, утверждает автор, не отвертеться от мигрантов. Размножаться теперь будем вместе.

Голованов видит сопротивление – в осознании. Революции, в его понимании, никогда не достигают поставленных целей и, значит, бесполезны. Небесполезно сопротивление разума и воли.

Переход от экологической темы к неожиданному рассказу о том, как у Голованова вышел «Остров» во Франции, только в первые минуты кажется полной сменой тональности. На самом деле автор пишет все о том же. На книжном фестивале в Сен-Мало он знакомится с десятками писателей из разных стран, которые пишут книги о – в самом широком смысле – путешествиях. Кто-то едет на Чукотку, чтоб рассказать о местных «детях кита», брошенных всеми, – и остается жить среди них. Кто-то едет в Африку и, забыв самое себя, проходит с местными одичавшими мигрантами все их адские пути. Кто-то селится в северном поселке Гренландии, среди эскимосов, где мужчины еще шьют каяки, а женщины строят дома из земли.

Все это – воплощение головановской идеи о необходимости поиска новой парадигмы мышления. Она не вненациональна – она лишь расширит наши представления о национальном и о человечном. О героике и борьбе, наконец.

В эту картину органично вписывается история знакомства Голованова с Армани Гатти – бойцом Сопротивления, поэтом, анархистом, революционером, создателем собственного театра. «Если театр – это не борьба, – говорит Гатти, – то он не имеет смысла».

И отсюда всего один шаг к третьему эссе.

О том, как страшно, когда дух музыки покидает нас. О том, что у современных людей в наушниках на удивление каменные лица – ни радости, ни любви, ни ненависти на них не отражается. «И вполне может статься, что Курт Кобейн так надрывно воет из глубины своей сучьей смерти именно потому, что знает: обращается к глухим…»

Голованов блестяще знает рок-музыку, что для советских людей его поколения редкость. Тут, видимо, сказался семейный статус: он был сыном активно выездного советского журналиста и, наверное, имел доступ ко многим новинкам. Как и большинство выросших на хорошем корме детей той элиты, Голованов советскую власть ненавидит, но, к счастью, вспоминает про это крайне редко. Проще сказать – вообще не вспоминает.

Пишет он как раз про другое. Карнавальная революция рок-н-ролла, утверждает Голованов, тоже проиграла. «Чем шире становилась аудитория… тем пассивнее. Не было уже равноправных участников праздника… была огромная толпа, которая пришла ловить кайф и пожирать эмоции…»

Однако то, что бойцы рок-н-ролла сумели завоевать для нас, – осталось при нас. Это свобода.

В том числе свобода выбора.

Так что, дочитав книжку, можно начинать ее сначала и все-таки сделать личный выбор и по поводу всевозможного спама, пластикового супа и кофе с молоком. Пора уже определяться.

Михаил Елизаров

Бураттини. Фашизм прошел

(М. : АСТ, 2011)

Это самая смешная книжка у Елизарова. То есть, грубо говоря, романы его вообще не смешные, хотя мрачный елизаровский юморок там чувствуется на второй горизонтали. Рассказы иногда почти уже смешные – но там такой ужас описывается всегда, что в итоге все равно не до смеха.

А тут перед нами сборник эссе, имеющий восемь разделов: «Мультфильмы», «Сказки», «Фильмы», «Предметы», «Фантомы», «Мой Арбат», «Города», «Разное».

Смешно постоянно, хотя Елизаров разговаривает так, что неясно, то ли автор все это всерьез и, значит, мир сошел с ума, то ли автор виртуозно валяет дурака и, значит, мир на своей оси.

От песен Елизарова (он еще и поет) эффект почти такой же. Не слышали его песню «Зла не хватает» с рефреном «Пошли вы на хуй со своим исламом»? Или другую, про «Налич, уезжай как Галич»? Знаете, наверное, и не слушайте. Я один пока послушаю. А то мало ли что.

А вот сборник все-таки почитайте.

В первом разделе Елизаров блистательно доказывает, что Заяц из мультика «Ну, погоди!» – сексуальный объект для Волка. «Кокетливо вскрикивает женским голосом, заманчиво убегает, надевает рыжие парики, платья». Сам Волк «комичен своей гомосексуальной перверсией, выражающейся в первую очередь в одежде. Розовые рубашки с глубоким вырезом, костюм “морячка” – также известное гомосексуальное клише».

Аргументация там более чем обширная, не нацитируешься.

Разобравшись с культовыми советскими мультами, Елизаров принимается за сказки. Хоттабыч – это, оказывается, предупреждение. «От Хоттабыча больше неудобств, чем пользы. Он поселяется у Вольки под кроватью. Довольно меткий образ. “Понаехавшая” Азия, в сущности, поступила так же – поселилась под московской кроватью. Не то чтобы совсем мешает, но уединения уже нет, как в коммунальной квартире».

Помимо Хоттабыча харьковский литератор бесстрастно препарировал Колобка, Незнайку, Снежную королеву и трех поросят, один из которых, Наф-Наф, оказался каменщиком, сиречь масоном.

Еще там появляется Буратино, который, как выяснилось, имеет некоторое отношение к Муссолини. А заодно и к Лимонову. «Буратино смел, весел, беспринципен и при этом неистребимо обаятелен. (Если бы из писателя Эдуарда Лимонова изъять половину его души, которую занял страдающий лирик Пьеро, то Лимонов был бы земным воплощением Буратино.)»

После сказок достается кино – «Мухе», «Собачьему сердцу», «Кинг-Конгу».

Потом, жмурясь от ужаса, в руки к Елизарову идут целые города, от Ивано-Франковска до Москвы. Я даже цитировать это боюсь.

Елизаров обладает несомненным даром почти гипнотической убедительности. Есть подозрения, что он очень ровным тоном может доказать любую кромешную чепуху.

Обратите внимание на стилистику этой книги: автор на самом деле никогда даже не пытается пошутить. Там нет никаких ужимок и ухмылок. Интонации его академичны, аргументация сплошь и рядом научная. Читатель все ждет и ждет, когда автор расхохочется и скажет: «Здорово я тебя разыграл!» – но он все никак не расхахатывается.

Видимо, особый елизаровский гипнотизм немыслимым образом вынудил букеровское жюри дать ему в свое время премию. Дело в том, что, если бы в России проводили конкурс «Кому “Букер” в России достаться не должен ни при каких условиях?», Елизаров выиграл бы его с абсолютным отрывом. Но выиграл он не этот конкурс, а все-таки «Букер».

После этого Букеровский комитет понемногу сошел с ума и премия погибла. По крайней мере, на время.

Быть может, этот харьковский гость – носитель неведомой бациллы, и лучше бы его вообще изолировать от разумных и воспитанных людей?

Но, может быть, напротив, Елизаровым стоит прививать определенные болезни.

Попробуйте на себе, в общем. Расскажете потом, что получилось. Если найдете нужные слова.

Герман Садулаев

Марш, марш правой!

(СПб. : Лимбус Пресс, 2011)

На обложке книги – Герман, и он улыбается. Улыбка лукавая, глаза, как в том анекдоте, добрые.

В книжке три раздела: «Нация» (где речь идет в основном о России вообще), «Родина» (там про Чечню), «Социализм» (тут по большей части о финансовом кризисе и путях выхода из него).

Садулаев будто бы прогуливается вдоль и поперек наших политических и социальных ландшафтов, заглядывает то туда, то сюда и комментирует увиденное. В основном издевается. Ну хорошо – не издевается, а слегка иронизирует. Получается все равно очень обидно.

Вот видит Герман русского националиста и говорит ему: «Видел я вас, русских националистов. Жопы отъели, на стульях не помещаются.

Где вы были, когда русские старушки в грозненском доме престарелых умирали с голода под бомбежками? Жопы отъедали? Жирок копили в Москве златоглавой?

Почему не вы приехали, а кришнаиты… почему они – не вы – развернули полевые кухни и под пулями, под осколками варили старушкам, и русским, и чеченским, свои индийские каши?»

Вроде бы хочется ответить: а кто тебе право дал, недобитая чеченская сволочь, повышать голос на моих русских братьев? Но вообще Герман на русском говорит и пишет лучше всякого русского националиста, да и мама у Германа русская и к тому же преподавала литературу в Чечне. Отчего бы ему не высказаться? Приходится слушать.

Вот Герман заглядывает в Чечню – там как раз заправляет делами Кадыров-мл., который однажды в прямом эфире заявил, что писателя по фамилии Садулаев в Чечне нет. Оттого что этот Садулаев позволяет себе сомневаться в благом влиянии на чеченских мужчин активно насаждаемого адата.

В Чечне тоже то ли очень смешно, то ли очень грустно. Там, согласно полицейским сводкам, спецназы блокируют и уничтожают кусты конопли, видимо, по той же тактике, как в свое время блокировали и уничтожали боевиков: окружают, предупредительный в воздух, вперед, ребята. Там, согласно решению президента республики, разрешено многоженство, но вторых жен упорно не пускают в дом первые жены, потому что они главней любого президента. Там Кадырову-мл. слагают оды и читают их в школах на утренниках, однако, например, во всем Шали нет ни одного книжного магазина.

Вроде бы хочется ответить: а кто тебе дал право, растленный питерский сочинитель, клеветать на свободолюбивую республику? Но вообще Герман рожден чеченцем, и детство, и юность провел в Шали и достойно (а не как некоторые) представляет в России чеченский народ, и самая главная его (на мой вкус) книга так и называется «Я чеченец!». Отчего бы ему не высказаться? Приходится слушать.

Или вот Герман выступает в качестве критика капитализма и либерализма, что тоже, прямо скажем, любопытно.

В процессе размышлений приходит он, как сам это называет, к «меланхоличным» выводам: «Идеальный капитализм невозможен, так же как и идеальный социализм, и ровно по той же причине – из-за несовершенства человеческой природы».

Заодно Герман, не увязая в теориях, на примере жизни продавца картошки Петра весьма доступно рассказывает об устройстве товарно-денежных отношений в современном обществе: «Финансовая надстройка над экономической начинает жить своей, отдельной от экономики жизнью. Сначала продается несобранная картошка, потом обещание продать непосаженную картошку, потом под залог купленного обещания продать картошку берется кредит, а на эти деньги покупается гарантия поставки в следующем году шкуры неубитого медведя. В общем, начинаются сплошные деривативы. Все большее количество людей и ресурсов вовлекается в спекуляции на финансовом рынке.

В один момент надутый шарик говорит “бум”! Финансисты спешно “выходят в кэш”, то есть обналичивают результаты операций. А страдают больше всего не спекулянты, а реальные производители».

Вроде хочется ответить: кто позволил тебе, лузер, повышать голос на лучшую из возможных социально-экономических формаций? Может, ты это делаешь потому, что кому-то удалось обналичить кэш, а тебе, леваку и маргиналу, нет?

Но вообще Герман получил самое что ни на есть капиталистическое образование, ведет самый что ни на есть капиталистический бизнес, и еще один капиталистический бизнес ведет его жена. Отчего б ему не высказаться? Приходится слушать.

Некоторые вещи меня, например, просто огорошили.

Вот, к примеру.

«…Еще недавно… с телеэкранов и высоких трибун нам заявляли, что бюджет РФ планируется и исполняется с профицитом… А я испытывал стойкое недоумение. Как-то это не вязалось с основами бюджетного права… Сбалансированный бюджет – это идеал, почти не достижимый. Дефицит бюджета – привычная практика, дефицит покрывается заемными средствами. А профицит – это нонсенс. Профицит значит прибыль. Но государство не коммерческая организация и не предназначено для получения прибыли.

Все доходы государства должны быть потрачены на политические, экономические и социальные программы. Планировать бюджет с профицитом нельзя, это вопиющий непрофессионализм либо государственная измена.

Государство не коммерческая организация и не домохозяйство. Оно не может спрятать деньги под подушку. Любая суверенная страна – это в той или иной степени закрытая финансово-экономическая система. Если государство делает заначку в самом себе и хранит несметные сокровища в заросших паутиной подвалах, то оно обманывает и обкрадывает само себя, так как изымает эти средства из экономики, отказывает себе в развитии, толкает вперед дефляцию… Если же государство хранит депозит в другом государстве, то это вообще самый цимес: оно прямо финансирует развитие другого государства вместо своего».

Что вы по этому поводу думаете, господа?

Как-то Джаггер спросил у Леннона (или наоборот, не так важно): «Почему ты играешь на губной гармошке, а я только в нее дую?» Мне иногда, только отчасти в шутку, хочется спросить у Германа: «Почему я только говорю, а ты еще и размышляешь?»

Лев Пирогов

Хочу быть бедным

(М. : Астрель, 2011)

Читаешь и думаешь: какой неприятный человек. Какой насупленный тип. Критик, которого можно в колбу посадить и пугать им молодых литераторов: смотрите, кто будет про вас писать, вот этот, с бородой. Он к вам даже не прикоснется – а неистребимый вкус этой колючей бороды отобьет у вас всякое желание… это… творить.

Единственное, что может слабо успокоить: Пирогов вообще-то пишет не критику. Я даже не знаю, как это называется. Быть может, он ведет мизантропический дневник. Быть может, растит бороду. Последнее даже вероятнее. Растит бороду и смотрит больными глазами.

Я как-то прочитал у Пирогова, как он идет по улице с ощущением, что все люди вокруг думают одно слово: «Лошадь». Статья была о Сорокине, но к Сорокину лошадь никакого отношения не имела, даром что речь шла о повести «Метель».

Так что я читаю Пирогова не для того, чтоб с ним согласиться. Мало приятного соглашаться с этим насупленным типом. Я читаю у него про всяких лошадей. И почти всегда бываю вознагражден.

Пирогов – это, конечно, розановская, вслух размышляющая обо всем традиция, на выходе с тоскливой неприязнью пережевывающая либеральный, как его, дискурс.

Фигура!

Сижу и думаю: какой неприятный человек, пренеприятнейший. Надо бы еще почитать. Еще одну статеечку, и все. Последнюю, и все.

Читаю, читаю, со зла никак от книжки не оторвусь и, знаете, против своей железной воли начинаю с ним соглашаться. Нет, с тем, что он пишет походя о литературе, я как-то редко солидарен, а вот едва автор делает шаг в сторону (а он сразу, назвав какую-нибудь писательскую фамилию, начинает уверенно шагать в сторону) – тут сразу я незаметно для себя киваю головой, как будто услышал знакомую, долгожданную музыку.

Пирогов имеет наглость говорить те самые очевидные вещи, что кажутся нынче вопиюще несусветными.

«Армию ненавидят за то, что ненавидят деревню и деревенщиков, – за подрыв онтологических устоев личности, за несовместимость с той картиной мира, на которой основывается ее идентичность. Действительно, где еще читатель Пелевина встретится с немодным, неактуальным и грубо чувствующим “народом” в таких тошнотворных количествах?»

Или.

«Замечено: стоит лишь написать что-нибудь (не спорю, прекраснодушное) про людей труда (ну, например, как хорошо на заводе работать, или как хорошо комбайном бороздить море спелой пшеницы, или спускаться в шахту, где, рискуя жизнью, на карачках, в антисанитарных условиях зарабатывать на смех детишек и ежевечерний домашний уют), как тут же набегает какая-нибудь куча людей и начинает талдычить: “Ага, ага, а почему же ты сам не работаешь на заводе, а вот бы тебя туда, а вот моему знакомому руки-ноги станком оторвало, а потом он в шахте погиб…” и т.д, и т.п., и пр.!

Даже принимая во внимание понятную страсть оппонентов уличить меня в неискренности, нельзя не заметить, что из их готовности дать отпор складывается удивительная картина – картина ненависти к труду. Труд им неприятен. Они с ним явно что-то не поделили. Их бесит сама мысль, что где-то можно сидеть и прекраснодушничать по поводу алкоголиков-комбайнеров, тогда как они тут действительно трудятся в своих банках и рекламных агентствах! И, между прочим, делают все, чтобы ужас шахты (слесарного цеха, пшеничного поля, далее по списку) не повторился!»

Или вот еще.

«Исчерпываемость души. У тех, кто ее не чувствует, обычно хватает храбрости (неосведомленности), чтобы становиться революционерами, гениями, дарить себя человечеству и затевать войны. Кто чувствует – у тех хватает сил молиться за первых. Но большинство живут просто так, посередине».

Пирогов, видимо, живет с какого-то там своего, третьего краю. И подает оттуда свой неприятный голос.

Это, наверное, важно и даже полезно. Вокруг так много приятных во всех отношениях людей, что… Ясно, что.

Политэкономия

Эдуард Лимонов

Такой президент нам не нужен!

(М., 2005)

Вот уж никогда не думал, что мне придется писать о сочинениях Лимонова плохо…

Надо ведь какая странность: я тоже считаю, что такой президент нам не нужен, и с каждым выводом в книжке был согласен сразу и безоговорочно.

Мало того, Эдуард Вениаминович – здесь я безо всякой иронии – повлиял на меня так сильно, что не избавиться мне от его влиянья всю жизнь, да я и не собираюсь. Он, несомненно, мужественный человек, великий писатель, и закроем тему.

А книжка мне все равно не понравилась.

Ну, во-первых, всякому хоть немного любопытствующему заранее известно, что там будет описано. Темная история с «Курском» («Она утонула»?), страшная и темная с «Норд-Остом» (кто все-таки потравил газом российских граждан?), не менее жуткая с Бесланом (кто отдал приказ стрелять по школе, ведь стреляли же!). И так далее, вплоть до создания ОПГ «Наши» под воеводством борца с калоедами Якименко, – эта организация ославилась тем, что была благословлена на труды праведные лично президентом, а сразу после этого замечена в избиении инакомыслящих бейсбольными битами.

Во-вторых, меня нисколько не забавит, когда Лимонов уличает жену президента в ветрености за то, что у нее было много записей в трудовой книжке («легкомысленная девушка… прыгающая с работы на работу»). Твою мать! – так и хочется выругаться. Легкомысленная! А вот жены Лимонова – Елена Щапова и Наталия Медведева – были, блин, вовсе не легкомысленными, всю жизнь прожили с одним мужем, работали на одном месте, никогда не злоупотребляли алкоголем и наркотиками.

Быть может, с творческих особ спрос другой, но еще раз повторю: у этого президента полно иных недостатков, чтобы его (или его жену) ловить за лацкан (за юбку) в том случае, где уважаемому автору лучше не встревать. Лимонов всяким бывал – но морализатором явился впервые.

Интонационно и стилистически это какая-то неряшливая книга, видимо, по причине ложного подхода к теме изначально лишенная фирменной лимоновской мускулистости и напора. Все время какое-то ранее не свойственное Лимонову брюзжание слышно. А ведь в наши дни, как ни грустно, интонация куда более убедительна, чем факты.

Оглушительного компромата на Путина – на каждом углу по целому мусорному баку. Да вот только он далеко не на всех действует. Всегда, как ни странно, неизбежно возникает вопрос: «А судьи кто?»

Лимонов эти вопросы предупреждает, выстраивая книгу на основе постоянного сопоставления вех своей жизни и биографии Путина.

Мне, конечно же, биография Лимонова нравится больше, но тут вопрос в другом. Кому адресована эта книжка? Если людям, которые и так Лимонова любят, – то они и без его книги все понимают. А если тем, кто всерьез выбирает, Путин или не Путин, – то лимоновский вариант препарирования событий далеко не самый удачный.

Лимонов и Путин – это не только разная эстетика, это вообще разнопорядковые вещи, по сути, несопоставимые. А если их свести на одну доску с целью добиться доверия потенциального избирателя, то – представим на секунду такой фантастический вариант – аналогичное сочинение «Путин против (эмигранта, дебошира, сексуального маньяка, пса чужих войн и критика христианства) Лимонова» будет стократ убедительней. Для, повторяю, потенциального массового избирателя, к которому, как кажется, апеллирует Лимонов в своем труде.

Не на свое поле пошел Лимонов в этой книге.

Это как если бы Юнгер, или барон Унгерн, или Мисима вдруг выступили в качестве догматических носителей занудного здравого смысла.

Да тьфу на их представления о здравом смысле – такого добра и без них хватает. Они иными качествами дороги миру!

После «Дневника неудачника» и «Книги воды» я настолько уверен, что у Лимонова безупречный эстетический вкус и вообще все признаки гения, что любые казусы в его творчестве воспринимаю как личную обиду.

В общем, книга предназначена для иностранцев. Пусть они переводят ее на свои иностранные языки и пугаются. У нас здесь никто ничего давно не боится: ни легкомысленных жен, ни зверских повадок в управлении страной.

Нехороший признак, кстати. Не к добру.

Андрей Балканский

Ким Ир Сен

(М. : Молодая гвардия, 2011)

«Парадокс – маленькая и бедная КНДР стабильно находится в фокусе внимания мировых СМИ, является одним из ключевых ньюсмейкеров. И одновременно именно об этом государстве имеется меньше всего достоверной информации, недостаток которой обильно восполняется слухами и пропагандой», – пишет Андрей Балканский, автор первой на русском языке биографии Ким Ир Сена.

Если кто забыл: Ким Ир Сен – создатель и многолетний лидер Корейской народно-демократической республики, он же Великий вождь, Легендарный герой – Солнце нации, Маршал, Отец, Гений теории и практики руководства.

Балканский поставил целью развеять некоторые слухи и написать уж точно не пропагандистскую книгу. Симпатии автора к своему герою, безусловно, просматриваются, но вообще Балканский как минимум столько иронизирует над Ким Ир Сеном, что живи он в Северной Корее, не сносить бы ему головы.

Чего стоит только пересказ историй про то, как работники сельского хозяйства шлют Великому вождю и Маршалу банки с соленьями, а спустя какое-то время получают те же посылки обратно. В ужасе вскрывают их, а там из каждой банки съедено по грибочку или по огурчику и приделаны собственноручные записки Гения теории и практики: «Недосолено», «Пересолено», «Вкусно», «Очень вкусно».

Или как Легендарный герой приходит в детский дом и допытывается у детей, кто из них мочится в кровать, а они, один за другим, гордо отвечают: «Я не мочусь!», «Я не мочусь!», «Я не мочусь!».

Надеемся, что никому не известный в литературных и журналистских кругах Балканский живет все-таки не в Северной Корее, а то, не дай Бог, и ему преподнесут урок, куда надо мочиться.

Хотя степень осведомленности автора в корейских делах явно гораздо выше, чем у человека, изучившего вопрос по журналу «Корея».

Не относясь ни к почитателям товарища Ким Ир Сена, ни к его хулителям, я читал эту книгу в привычном поиске парадоксов и забавных страниц сравнительно недавней мировой истории. В сочинении Балканского периодически можно обнаружить крайне любопытные сюжеты.

Как все, например, начиналось. Коммунистическая партия Кореи была создана при помощи большевиков в 1921 году в Иркутске. Сама Корея, напомню, тогда была под властью Японии.

Корейцев в те годы в Советской России было полно – они деятельно поучаствовали в Гражданской.

«На Дальнем Востоке интересы Коминтерна представлял видный большевик Борис Шумяцкий, – пишет Балканский. – Он играл ключевую роль в создании иркутской группировки. Шумяцкий вынашивал головокружительный план создания единой армии из всех корейских частей Советской России и совершения марш-броска через Маньчжурию для освобождения Кореи. Исполнение этого задания было поручено Нестору Каландаришвили – грузинскому анархисту, легендарному партизанскому командиру, перешедшему на сторону большевиков».

Черт знает что такое, да? Вам, может, это не нравится – а меня всегда веселит. Где-то в Иркутске, в полуразрушенной России, грузинский анархист собирается вести корейцев на освобождение их страны. Байрон завистливо курит в сторонке.

Сюжет? Сюжет, да еще какой.

Как ни крути, но после Первой мировой и Гражданской мы странным образом находили в себе силы строить собственные планы касательно будущего Кореи (Китая, Монголии и далее по списку) – а сегодня у нас хватает сил только на то, чтоб рассуждать, опасно или все-таки не очень опасно наличие сотен тысяч корейских (китайских, монгольских и далее по списку) мигрантов на Дальнем Востоке.

Что до главного героя книги – то там еще сто сюжетов как минимум.

Звали Ким Ир Сена поначалу Сон Чжу, потому что Ир Сен по-корейски – Восходящее Солнце, а солнцем он стал далеко не сразу.

Сначала он родился – в день гибели «Титаника», 15 апреля 1912 года, в чем Балканский усматривает некие символические смыслы.

Юношей Сон Чжу читал Маркса, потом, в 1929-м, полгода сидел в тюрьме за это.

Потом, в 1932-м, вступил в Компартию и несколько лет воевал, а верней сказать, партизанил против японцев.

Партизанить, как верно подмечено Балканским, Ким Ир Сену было сложнее, чем впоследствии Фиделю с Че Геварой, – там все-таки не джунгли, а горная и лесистая местность с суровым климатом, в горах до –50°С, сильные ветры… Сами понимаете.

Жрали одну мороженую картошку (сочувствующие партизанам крестьяне убирали для вида только ботву, а картошка до зимы хранилась в земле).

Говорят, что именно тогда Ким Ир Сен сформулировал идеологию чучхе (она же кимирсенизм) о национальной самостоятельности и примате идей над материей. Вполне возможно, что в –50°С на сильном ветру именно такие мысли и посещают людей. О том, что материи мало, а идей много.

Кимирсенизм, замечает Балканский, копирует христианские каноны, имея своих святых, свои иконы и обряды. Что, кстати, неудивительно, потому что сам Ким Ир Сен вырос в христианской семье, хоть и стал затем атеистом.

Помимо Маркса на Ким Ир Сена очень повлияла советская литература, например, роман «Железный поток» писателя Серафимовича. Действительно, кстати, мощнейшая книга: в советские времена это называлось «эпос мужества», так оно и есть – таких вещей у нас уже не пишут с полвека. Наверное, когда в наших краях похолодает или нужно будет преодолевать неприятный путь из точки «А» в точку «Б», мы к этому наследию обратимся.

Судьба Ким Ир Сена и впредь свершала замечательные зигзаги.

В 1939 году японцы давали за его голову 200 тысяч иен.

В 1940-м Ким Ир Сен переходит с остатками партизанского отряда на территорию СССР.

Он даже успел послужить в форме капитана Советской армии (собственно, как раз потому, что был капитаном Советской армии). Правда, в Отечественной не участвовал, хотя на фронт просился.

Корейская государственность вновь обрела себя после Второй мировой в связи со стремительным броском Советской армии, переброшенной из Европы, и предсказуемым поражением Японии.

Наши войска шли на столь высоких скоростях, что освобождение Кореи заняло всего несколько дней. Но в боях погибли полторы тысячи наших солдат и офицеров.

Естественно, потом Ким Ир Сен написал, что наступление вели корейские партизанские отряды и вообще «советская операция по разгрому японских войск смогла завершиться в столь короткий срок благодаря тому, что ей предшествовала многолетняя война сопротивления нашей армии и нашего народа».

То есть почти двадцать лет они партизанили-партизанили, ничего у них не получалось, но как только русские пошли в атаку – так они сразу сами и победили.

Далее снова имели место забавные сюжеты. Президент Франклин Рузвельт, к примеру, в те дни прямо заявил: «Корейцы пока не в состоянии поддерживать порядок и управлять независимым правительством, поэтому мы возьмем их под опеку сроком на сорок лет».

«Тоталитарный СССР, – пишет Балканский, – в отличие от западных демократий, полагал, что независимость Корее может быть предоставлена сразу после освобождения. “Чем короче, тем лучше”, – ответил Сталин Рузвельту».

Чтоб вся Корея не попала под советский протекторат, ее распилили на две части по 38-й параллели. Балканский цитирует американского историка Грегори Хендерсона, который писал, что «ни одно послевоенное разделение страны не было столь необъяснимым, не связанным с местными реалиями и не учитывающим мнение народа и положение стран; и нет такого разделения, за которое США несли бы меньшую ответственность».

«В американской зоне оказалась большая часть населения, значительная часть сельскохозяйственных угодий и промышленного потенциала, а также историческая столица – Сеул», – резюмирует Балканский.

Зато Северной Корее досталась прекрасная земля, где 80% территории – горы.

И вот на этой твердой почве Ким Ир Сену пришлось воплощать в жизнь свое выстраданное в боях чучхе.

В 1948-м советские войска покинули Корею.

Впрочем, напоследок мы спасли Восходящему Солнцу жизнь. Во время очередного парада в Ким Ир Сена из толпы бросили гранату. Младший лейтенант Яков Новиченко поймал ее – но так как бросать гранату было некуда, всюду люди, – упал на нее и накрыл телом.

…здесь, как в фильме «Цитадель», надо сделать паузу, а потом продолжить.

За поясом у Новиченко была книга «Порт-Артур» Новикова-Прибоя – толстенная. Основная сила заряда ушла туда – руку и глаз героический младший лейтенант потерял, но выжил. Они потом еще встретятся и выпьют с Ким Ир Сеном, когда тот несколько десятилетий спустя навестит СССР.

Пока же, как остроумно замечает Балканский, Советы сделали государство и сдали его «под ключ» Ким Ир Сену.

Владей.

Началось все просто ужасно – войной между Южной Кореей и Северной. Это одна из самых кровавых мясорубок прошлого века и точно даст фору многим столкновениям по степени бессмысленности.

Противостояние между Кореями по сей день рассматривают в том духе, когда про своего агента говорят, что он разведчик, а про чужого – шпион.

По мнению либеральной общественности, Южная Корея, естественно, хотела объединить страну, а Северная – уничтожить демократию. А как иначе-то?

По мнению антилиберальной общественности, Северная Корея хотела объединить страну, а Южная продалась с потрохами американскому империализму, не желавшему закрашивать в красный цвет на глобусе еще одну, хоть и не очень большую, страну.

Нам же важно заметить, что СССР, в отличие от США, в войне деятельного участия не принял, спихнув эту проблему на Кормчего Мао (предоставившего шестисоттысячный китайский корпус корейским товарищам), – а вот янки встречали цинки с далекой войны в огромных количествах.

Мясорубка, в которой погибли пять миллионов человек, закончилась на том же месте, с которого началась, – на 38-й параллели.

И дальше южане пошли своей дорогой, а северяне своей.

В начале шестидесятых Че Гевара посещал Северную Корею и пришел в восторг. Экономика развивалась семимильными шагами, в то время как Южную Корею называли «страной соломенных крыш» и половину бюджета страны составляла помощь США.

В семидесятые Южная Корея по уровню развития промышленности обогнала Северную, а в последующие десятилетия ушла далеко вперед.

Японский ученый Харуки Вада утверждает, что Северная Корея – не что иное, как партизанское государство, построенное по тому же принципу, что Китай, Куба или Вьетнам. В качестве образца для государственности взята модель партизанского отряда. Главное – безопасность, огромная часть населения служит (в Северной Корее третья по численности армия мира), остальные ее кормят, периодически недоедая.

В Северной Корее карточная система, фактически безденежные отношения. Зато бесплатное образование, бесплатная медицина, бесплатное жилье.

«Строго говоря, ее даже нельзя назвать государством третьего мира: где в развивающихся странах население поголовно получает качественное среднее, а пятая часть – еще и высшее образование?» – резонно замечает Балканский.

Отсутствуют организованная преступность, безработица и беспризорность. Страна запускает спутники в космос, имеет ядерную бомбу и действительно не зависима ни от кого.

Только не подумайте, что я вас приглашаю в Северную Корею.

Там в каждом доме висят портреты обоих Кимов – старшего и младшего. При пожаре нужно спасать сначала их, а потом все остальное имущество. Если таковое есть.

Там Интернет только внутренний, а половина населения не имеет холодильников (и так холодно, видимо, рассудило руководство) и телевизоров (а чего там смотреть, вон в окно смотри).

Зато есть инминбан – такой порядок вещей, который имеет главным принципом коллективную ответственность. Какой-нибудь местный деятель может в любой момент зайти в твою квартиру и поинтересоваться, не читаешь ли ты какую-нибудь ненужную книгу и не слушаешь ли чуждое радио. Если читаешь, то получишь и сам, и все твои соседи.

Там и в законе у них записано, что «права и обязанности граждан КНДР основываются на принципе коллективизма. Один за всех и все за одного». Что называется, привет Дюма и Навальному.

Один месяц в году для всего населения – местные политические курсы. Удавиться просто, как представишь эту тоску.

Впрочем, давятся, как ни странно, куда чаще в Южной Корее – процент самоубийств там один из самых высоких в мире. В разы выше, чем в Корее Северной. Вот скажите после этого, что за существо – человек?

Балканский в философские дебри не забирается, зато информации для размышления предоставляет более чем достаточно.

Язык вот только суховат. Но когда автор пытается перевести свое публицистическое исследование в русло беллетристики и Ким Ир Сен начинает думать, а Балканский эти мысли записывать, то сразу понимаешь: лучше без излишеств. Лучше строго по существу.

В целом – книга по существу. Или, как пишет Великий вождь, «вкусно». Сахар в норме. Перец все желающие могут добавить по вкусу.

Сергей Кара-Мурза

Потерянный разум

(М. : Алгоритм, 2005)

В российской политологии четыре известных Кара-Мурзы, и все родственники.

Судя по известным политологам, получается, что в России Кара-Мурза куда более распространенная фамилия, чем, например, Иванов и Сидоров.

Причем трое из них либералы – Владимир, Владимир-мл. и Алексей, а тот, о ком идет речь, – антилиберал. И не эмоционально-обличительного толка, как часто бывает, а сугубо научного. В подтверждение своей точки зрения Сергей Георгиевич всегда предоставит статистику, ветвистые графики и большую доказательную базу. Кроме того, он периодически привлекает на свою сторону великих мыслителей – от Николая Бердяева до Мишеля Фуко. «Кто на нас с Николаем и Мишелем?»

Не уверен, что Бердяев и Фуко согласились бы служить в качестве приправ к аргументации именно этого Кара-Мурзы, но кто ж их спрашивает.

В своей книге Кара-Мурза занимается тем, что выписывает из журналов и книг эпохи молодой российской демократии высказывания «прорабов перестройки» и аккуратно доказывает, что авторы этих высказываний «потеряли разум». По крайней мере, в момент произнесения своих слов. В числе временно «потерявших разум» – Сахаров и Яковлев, Искандер и Горбачев…

Есть у автора претензии общефилософского порядка. Пример: «Академик Лихачев льстил интеллектуалам: “Естественно, их роль в обществе можно определить как ведущую. Испокон веков на Руси интеллигенция была эталоном нравственности, духовности, культуры”. Что за чушь? Какие “испокон веков”, какая Русь? Интеллигенция как культурный тип появилась в XIX веке как продукт разложения сословного общества. И никогда она не была “эталоном нравственности”, ибо главной отличительной ее чертой была больная совесть и нравственные метания».

Есть претензии чисто экономические. «В 2002 году в РФ собрали 86 млн т зерна. Президент В.В.Путин заявил, что в России достигнут рекордный урожай. Как можно было такое сказать? В 1970 году в РСФСР было собрано 107 млн т. зерна, в 1973-м – 121,5; в 1990-м – 116,7. Мы видим, что 24 года назад было собрано зерна в полтора раза больше, чем в “рекордный” 2002 г.».

И так на 699 страницах книги.

Недавно я был на лекции директора Института проблем либерального развития Юлия Нисневича. В числе прочего лектор сообщил, что обычный американский рабочий давно превратился в буржуа – потому что имеет акции нескольких предприятий.

Я поднял руку и сообщил лектору, что в США 76% акций принадлежат 1% населения. В среднестатистической американской семье доход от акций не превышает 0,4% семейного бюджета.

Нисневич мне не поверил. А я в книжке прочитал. В этой самой.

Либералы Сергея Кара-Мурзу не то чтоб любят, а вообще предпочитают делать вид, что его нет в природе.

Он, однако, есть. И на серьезную часть моего поколения добродушная, беззлобная интонация Сергея Георгиевича, помноженная на, как правило, труднооспоримую логику и неопровержимые факты, оказала оглушительное воздействие.

Появление Сергея Кара-Мурзы в качестве социального философа для меня было натуральной душевной радостью, я к нему испытывал чувства сродни сыновьим – наконец пришел человек, который успокоил многих из нас, уже буквально загнанных в угол либеральной риторикой о вредоносности истории моей Родины.

Но так получилось, что в демократической России голоса людей, подобных Сергею Георгиевичу, долгое время не были слышны вообще. Газеты с миллионными тиражами и телевидение с миллионными аудиториями спорили с Сергеем Кара-Мурзой заочно, ему слова не предоставляя, а только подавая историю «советской цивилизации» и картину «демократических преобразований» в удобном для себя (и единственно возможном, по мнению либералов) свете.

Вот и получилось то, что получилось.

Нынешняя власть и конкретный Владимир Путин – продукт вовсе не «советской цивилизации», а плоть от плоти дитя новейшего российского либерализма – с его врожденным цинизмом, тайной беспринципностью, склонностью к вранью, непрестанному передергиванью и тотальным нежеланием диалога.

Справедливости ради заметим, что такой же «Потерянный разум» можно написать и о «красно-коричневых» патриотах и даже у самого Кара-Мурзы подыскать подходящие цитаты, чтоб в свою очередь усомниться и в его здравомыслии.

Но, чтоб это случилось, нам все равно придется обучиться навыкам общения и минимального взаимопонимания. А пока либералы пишут для тех, кто хочет утвердиться в либеральной картине мира, ну а «патриоты» – для своих, вроде меня.

Впрочем, что-то мне подсказывает, что для обычного, «рядового», не замутненного ничьей пропагандой русского человека голос Сергея Кара-Мурзы прозвучит куда убедительнее, а доводы – весомей. И либералы, думаю я, втайне сами об этом догадываются.

Догадываетесь, догадываетесь.

Константин Крылов

Русские вопреки Путину

(М. : Алгоритм, 2012)

Публицистическая ипостась в случае Крылова (сейчас, кстати, есть смысл писать «подсудимого Крылова») главная, хотя не единственная. Есть еще иронический поэт Юдик Шерман и писатель-фантаст Михаил Харитонов – под этими псевдонимами тоже скрывается Крылов. С одной стороны, наличие нескольких масок может навести на суждения о «растроенности» одной персоны – но здесь случай как раз обратный. Это именно что ипостаси одного человека, или его, в самом широком смысле, забавы; однако основное и главное занятие Крылова – это осмысление нынешнего состояния нации и вариантов ее будущего.

Собственно, он скорее не публицист, а философ, пытающийся понять событие не только в социальном или экономическом контексте, но и в том разрезе, когда уместно говорить о метафизике и онтологии.

Для либеральной публики Крылов фигура не самая удобная, потому что само его присутствие в «правом» движении усложняет восприятие националистов как стада мракобесов и дегенератов. Нравится Крылов, не нравится – дело десятое, но признать по трезвому размышлению придется, что мы имеем дело с мыслителем – с которым, как тут намедни высказался Дмитрий Быков, «можно и должно спорить». Я бы к этим «можно и должно» добавил бы еще «сложно».

Притом что к чистопородным «правым» мне себя отнести трудно, и я никогда не пытался в их среде быть своим; впрочем, и чужим себя там тоже не ощущал. С этими кругами у меня есть, что называется, стилистические разногласия, иногда довольно жесткие.

Но в случае Крылова как раз со стилистикой все замечательно.

Это человек с европейским словарем, свободно ориентирующийся в мировой философской мысли и вообще помнящий те, небесполезные для человечества книги, которые в нашей памяти представлены только названиями и авторами (кто не знает старину Аристотеля? кто не помнит товарища Гегеля?).

Само понятие «русского», «национального» было едва ли не главным в русской философии (досоветского, естественно, периода) – и ее осмысленная маргинализация в современном общественном сознании, мягко говоря, непростительна, а грубо говоря, характеризует наше либеральное варварство.

Мы уже уяснили, что «левая» идея – это, естественно, отнять и поделить, и прочий Шариков, что до «правой» идеи… Я тут ездил в Лондон, читал лекцию, а проще сказать, вел разговор о национализме – публика была, казалось бы, вполне благопристойная, состоящая процентов на девяносто из бывших российских граждан, проживающих в Англии, но через полчаса с последнего ряда меня прервала милая дама, – хватит, мол, рассказывать про славянофилов и либерал-националистов начала XX века – вы нам проще объясните, кого будете резать, а кого оставите в живых.

Ее тут же поддержала подруга, сидящая рядом: «Никакой нормальный человек “националистом” себя не назовет».

Вот это и есть либеральное варварство, потому что при таком раскладе добрую половину русского культурного наследия мы сдадим в утиль.

Хотя разница меж ханжеством либеральным и националистическим все-таки есть.

Рядовой либерал более чем уверен, что он не варвар – а нормальный и даже сложный субъект, даром, что на месте сложности у него ничего, кроме снобизма, не растет. Зато рядовой националист именно что рад своему варварству и несет его с гордостью, и во всяком своем утверждении желает упроститься до амебного почти состояния.

То есть на вопрос глупого либерала «кого вы будете резать?» – он с удовольствием ответит: «Вот тебя и зарежу сейчас, гнида».

Другого выхода из этого состояния, как читать книжки, еще не придумано – хоть для левых, хоть для правых, хоть для либералов. Еще лучше читать не только те книжки, которые помогают тебе утвердиться в собственном мнении, но еще и те, что вступают с ним в неразрешимые противоречия.

Ну и, естественно, предоставлять возможности циркуляции этих идей – тогда, глядишь, и рядовой националист приобретет более цивилизованные черты, и в рядовом либерале появятся некоторые признаки реального либерализма вместо воинствующего сектантства.

Крылов для данных целей отлично подходит.

Для начала, как нынче выражаются, с ним можно договориться. В самом широком смысле: договориться до какого-нибудь общего знаменателя – язык-то, повторяю, все равно один – наследие европейского просвещения!

Недаром, в конце концов, Крылов работал в газете «Консерватор» с Лейбманом и Ольшанским, и Крылову же фактически передал ресурс «АПН» Станислав Белковский.

Потом, он действительно весомая и влиятельная фигура: более чем заслуженное шестое место в списке самых влиятельных интеллектуалов России (был такой массовый опрос в Сети пару лет назад) тому одно из доказательств.

То есть оппонент налицо, давайте или спорить или соглашаться.

Так как большинство либеральной общественности читать его книжки все равно не станет, я тут вкратце не то чтоб перескажу, а немного поцитирую Крылова. Это не так уж страшно, поверьте на слово. Тем более что хоть это и публицистика, сам я иногда читаю его печальные заметки будто бы предо мною стихи. Порой даже наизусть хочется заучить.

Вот про власть.

«…не надо про стабильность и столыпинские двадцать спокойных лет. Вам спокойствие нужно не для нас, а для себя. И не по формуле – “и тогда вы не узнаете Россию”, – а по другой – “дайте нам двадцать лет, а там хоть трава не расти”. Или еще точнее – “или шах умрет, или осел”. Или Россия, или русский народ, кто-нибудь да сдохнет».

Стихи ведь!

И потом, разве Крылов не прав?

Вот еще одно наблюдение, под которым любой носитель активного либерального сознания, пожалуй, подпишется.

«Провокаций» россиянин боится… это его любимое слово. Поэтому он, кстати, обожает обвинять всяких оппозиционеров не только в продажности Вашингтону и Пекину, но и в работе на ФСБ: ему ведь понятно, что человек, который не ссыт страшной власти, сам работает на нее, иначе почему он не боится? И цель его – заманить, завлечь невинного обывателя «под репрессии». «Это начальство нас проверяет», – думает россиянин и поджимает дрожащий хвостишко, «ну да я умный, я не поддамся». «Не поддаваться на провокации» – за этим занятием он и проводит жизнь, тихо попискивая: «Как же мы плохо живем».

Характерно, что Крылов активно не любит Салтыкова-Щедрина и считает «Историю одного города» сочинением русофобским, но, право слово, замени презрительное крыловское «россиянин» на «русский» – и Салтыков-Щедрин покажется добродушным ворчуном.

Едем дальше.

«Я не призываю “не бояться”, – обращается Крылов к россиянам. – Но лучше рационализировать свой страх. Туманная и неопределенная угроза всегда кажется страшнее явной, потому что ее дорисовывает воображение. Надо сказать себе: да, я боюсь, что за чужой бунт меня накажут. А потом задуматься – кто накажет, чем, как именно. И если выяснится, что наказать нет никакой технической возможности – а сплошь и рядом ее нет, – то… нет, не бунтовать, не надо. Просто не мешать несогласным и бунтующим, а лучше – поддержать их. Прежде всего морально. Хотя бы сказать жене и знакомым не “вот опять уроды вышли”, а “молодцы ребята”. Или, если слово «молодцы» язык не выговаривает, то хотя бы – “ну до чего довели людей”».

Не страшно ведь? Давайте еще полшага, и посмотрим извлеченное почти наугад высказывание теперь уже собственно про национализм.

«Словосочетание “русский народ” произносится и пишется только в двух случаях: когда над ним издеваются и когда говорят о его вине».

Не отрицайте сразу а просто поставьте крыловские слова себе на заметку и, когда будете иметь дело с массовой и официальной прессой, обратите внимание, прав он или не очень.

«Русские, – продолжает Крылов, – являются единственным в современном мире народом, на который не распространяются нормы западной политкорректности. В частности, о них можно говорить и писать почти все что угодно».

Первое желание – снова возмутиться, но тут, опять же, достаточно быть честными перед самими собой. Речь ведь идет не о власти (о людях, находящихся у кормила Ирана, Кубы, Северного Вьетнама или Белоруссии, отзываются порой еще жестче, чем о наших «отцах») – а именно о народе. Худо-бедно проводя за границами России месяца три в году, могу засвидетельствовать: если бы в тех же терминах, в каких иной раз описываются национальные качества русских людей и собственно русская история, описывали англичан или, скажем, поляков, не говоря о народах с откровенно трагической историей, – этого бы никто, мягко говоря, не понял. А про русских – можно, про русских – запросто.

В общем, Крылов говорит вещи очевидные, которые в силу тех или иных причин не принято произносить вслух – моветон-с.

Там есть упоительно смешные фрагменты (например, пересказ русской истории устами среднестатистического «россиянина»), моменты, которые будут агрессивно оспариваться поборниками толерантности и свободы выбора (Крылов позволяет себе усомниться в необходимости «смешанных браков»), ну и вообще копание в тех материях, о которых распространяться в приличной компании не стоит (насколько, к примеру, Пушкин негр, была ли татаркой Ахматова и прочие «сомнительные» выводы, вроде такого: «человек, способный разглядеть в русском “татарина”, скорее всего, никогда не видел татарина»).

Говорят, рассуждения на эти темы вредны тем, что якобы «обижают» десятки других национальностей, живущих на территории России, хотя чем именно – непонятно, – неужели татарину настолько хочется «покарябать» любого русского, чтоб обнаружить там свою кровь? И если она там не обнаруживается – то и жизнь недорога?

Наконец, все-таки как-то надо считаться с той очевидностью, что умолчание или перевирание многих тем оскорбительно для самих русских – а они тоже люди и даже, только не сердитесь, нация.

Очень правильно, когда эти темы поднимают люди, в общем, не склонные к крайностям и с вполне прозрачной репутацией, – мы опять о Крылове.

И очень неправильно, когда этот далеко не лишний в нашем обществе человек – ходит в родной стране под уголовным делом, и не сказать, чтоб это было актуальным, скажем, для средств массовой информации, которые традиционно увлечены чем-то другим.

Напоминаю, что против Константина Крылова было возбуждено уголовное дело по ст. 282 УК РФ – он обвиняется в разжигании межнациональной розни, которую якобы позволил себе на митинге в речи с рефреном «Хватит кормить Кавказ!».

Я эту речь слышал, экстремизма в ней не больше, чем, например, в вашей, читатель, мысли: «Хватит оправдывать Крылова!»

Кавказ, на мой взгляд, кормить надо, так же как надо кормить Рязанскую и Тверскую области, потому что все это территория Российской Федерации, а если есть какие-то государственные противоречия в восприятии и дотировании этих регионов, то надо спросить с государства, а не с кавказцев.

И Крылова оправдывать надо не просто потому, что в поддержке нуждается любой гражданин, неправедно преследуемый за аргументированную личную позицию, но и потому, что мы имеем дело с человеком умным, деятельным и полезным для России, – если нам, конечно, есть дело до нее.

Лимонка в тюрьму: сборник

(М. : Центрполиграф, 2012)

Надо сразу пояснить, что все авторы этой книги в разное время являлись активистами Национал-большевистской партии.

НБП запрещена в России как экстремистская организация, хотя в результате ее деятельности никогда ни один посторонний человек не пострадал.

Зато более ста партийцев получили уголовные сроки, тысячи проходили по административным делам, многих пытались запугать, на многих давили, кого-то неизвестные, но хорошо подготовленные прохожие били на улицах, кому-то смышленые и бесстыдные опера подбрасывали патроны и наркоту. Несколько нацболов погибли при невыясненных обстоятельствах – что характерно, либо накануне громких партийных акций, либо сразу после них.

Пока российское общество и либеральная интеллигенция занимались сведением счетов с давно уже исчезнувшей советской властью под лозунгом «Чтоб это никогда не повторилось!», самые уродливые приметы тех времен плотно вошли в наш быт: преследование инакомыслящих, слежка, пытки, зверская пенитенциарная система.

Пока крикливые чистоплюи и вялые эстеты сетовали на флаг с раздражающим серпом и тяжелым молотом, а также на то, что Эдуард Лимонов якобы выдумал новый безответственный арт-проект, реальные люди сидели за реальной решеткой – за нашу и, кстати сказать, вашу свободу, которой, как выяснилось недавно, вдруг стало ощутимо не хватать.

На самом деле ее не хватало давно, но какое-то время – лет эдак пятнадцать подряд – говорить об этом было немодно. Зато сейчас очень модно. Но разве выборы стали фарсом только вчера? Да они полный фарс как минимум с середины девяностых! Вся наша якобы демократическая политика была фарсовой изначально – и нацболов, в отличие от большинства населения, от всего этого воротило очень давно. Видимо, у нацболов более тонкая и сложно организованная психика; других объяснений я пока не придумал.

Легально партия существовала с 1995 по 2003 год.

За время работы партийцы провели сотни прозвучавших на всю страну акций, не считая тысяч митингов и пикетов.

Нацболы были первыми, кто поднял голос против непродуманной и зачастую русофобской политики на Украине и в Прибалтике.

Нацболы были первыми, кто восстал против монетизации льгот.

Тому, кто служил волшебником еще до Чурова, нацболы публично заляпали костюм майонезом – Вешняков была его фамилия, помните?

Нацболы агрессивно выступали против Лужкова, когда в Москве еще было принято восхищаться чудесным градоначальником.

Никита Михалков был закидан сырыми яйцами за дружбу с Нурсултаном Назарбаевым, отправившим в Казахстане русских патриотов на огромные сроки в тюрьму, – а в те времена Никиту Сергеевича многие почитали совестью нации.

Теперь, когда стало можно, – у нацболов, по сути, нет претензий ни к Прибалтике, ни к Украине, ни к Лужкову, ни к Михалкову, ни ко многим иным, в кого так легко нынче кинуть разрешенный камушек.

Нацболы врывались в приемную Президента РФ, в здание парламента, в мэрии и приемные губернаторов, нацболы пикетировали Лубянку и управы ФСБ, нацболы захватывали башню св. Петра в Риге и Севастопольскую башню – список безбашенных, преисполненных мужества поступков вполне может занять целую страницу.

Нацболы первыми вывесили посреди Москвы огромный плакат «Путин, уйди сам!» – в те времена, когда за это сажали и когда на улице еще не собиралось по 120 тысяч человек с идентичной просьбой.

Именно нацболы служили едва ли не единственным оправданием самого слова «политика» в России – в то время как истинную политику подменила сумма pr-технологий, замешанная на тупом коварстве и натуральной подлости.

В те хмурые места, куда сегодня новые свободомыслящие граждане смотрят с наивным и восторженным видом первооткрывателей и пионеров, нацболы ходили давно. Пока люди несут счастливый отсвет во взорах после посещения митинга на Болотной, нацболы – в статусе политических – уже освоили половину российских тюрем и зон.

В общей сложности активисты НБП отсидели 170 лет в тюрьмах. Три человеческие жизни. Чувствуете, какой вес у этих цифр? Это не три часа постоять на свежем воздухе под дружелюбным присмотром полиции.

170 лет за решеткой не имеют никакого отношения к экстремизму и прочим тоскливым глупостям, которыми власть так любит пугать доверчивых людей. Это всего лишь доказательство того, что на нашей земле еще живо стремление к правде и справедливости.

Натуральное счастье – знать, что в России были и есть еще молодые люди, которые по-прежнему все понимают буквально. Родина, честь, правда – все эти, знаете ли, смешные и устаревшие слова по-прежнему ценны для кого-то.

У партии была своя газета – «Лимонка».

По мне, так это самая лучшая газета из всех существовавших до сих пор.

Но это не просто газета. Это была священная книга. Это был свод героических былин, сага о Нибелунгах, Илиада и Одиссея, это были жития, сочинявшиеся в режиме реального времени.

В газете никогда не работало ни одного корреспондента – ее писали партийцы со всей страны. Надо ли тут пояснять, что само понятие «гонорар» в этой газете отсутствовало? или не стоит? – а то придется подробно рассказывать, как это нацболы еще и в тюрьму шли забесплатно.

«Лимонка» воспитала целое поколение русских мальчиков и девчонок. Лучших из поколения.

Партийцы шли на акции как на войну, партийцы ездили на войну как на политическую акцию, партийцы на своей шкуре познавали, что такое жизнь героя в те дни, когда само понятие «героизм», как и все остальные высокие понятия, стало предметом стеба и ухмылок.

И вот именно в «Лимонке» впервые появились сотни свидетельств о том, что такое российская тюрьма сегодня.

Часть этих свидетельств собрана в книге «Лимонка в тюрьму».

Потом газета «Лимонка» была закрыта, она тоже оказалась экстремистской – но разве это имеет значение, – мы же не знаем, какие важные книги в иные дни сжигали малоумки на кострах.

То, чему суждено быть прочитанным, – не сгорает.

В этой книге – новая и незнакомая география России и бывшего Союза. Бутырка, Бельгоп, Кресты, Лефортово, СИЗО «Красная Пресня», Белгородский централ, Саратовский централ, Рижский централ, Симферопольский централ, тюрьма «Илгуциемс», Днепропетровская колония и Полтавская колония – да чего тут только нет… Такой России и такой Евразии вы еще не видели.

И таких людей, смею предположить, вы тоже давно не встречали – или не встречали вообще. В лучшем случае читали о них в книгах и думали, что они перевелись.

А они здесь, среди нас.

Всего две цитаты из двух разных текстов – для тех, кто поймет, о чем речь.

«Даже сейчас я не хочу объяснять причины, по которым я задумался о правоте своей картины мира. Скажу одно: на минуту я решил теоретически представить другую жизнь и другие решения. Я представил себе, как даю показания и выхожу на улицу. Но я не смог представить эту улицу: за дверью была пустота. Эта пустота успокоила меня. Выбора не было. Все идет как надо».

«Жизнь обесценилась напрочь. 15 лет тюрьмы. Жизнь фактически закончилась. Нереально пробыть здесь столько и остаться в здравом уме. Нереально, попав дикарем из джунглей в незнакомый, полностью изменившийся мир, найти в нем свое место. Животное существование бомжа и скотская смерть в петле исключены. Выхода нет, тупик. Этот тупик – начало абсолютной свободы. Свободы от будущего, которого нет. Свободы от прошлого, ставшего похожим на когда-то прочитанную и почти забытую книгу. А единственное настоящее – камера голодающих, мрачное дно тюрьмы, дно дна. Завершенной жизнью можно вертеть, как четками в руке. Моя воля – единственный закон. Продлить на несколько лет заключенье, вспоров живот какой-нибудь особо мерзкой двуногой твари, или быть предельно дипломатичным. Довести до конца объявленную голодовку смерти или согласиться на предложенные тюремные льготы. Как лягут в ладонь четки. Чуть не договорился, что стал Богом, – прости меня, Господи, грешного.

Свобода! Полная свобода! Ваша тюрьма для меня рухнула».

Мне больше нечего добавить.

Учитесь свободе у этих пацанов. Они уже знают, чего она стоит.

Место действия: прошлое

О письмах Людмилы Улицкой к Михаилу Ходорковскому

Писательница Людмила Улицкая вступила в переписку с зэка Михаилом Ходорковским.

Их письма публиковались в «Новой газете», все желающие могут ознакомиться. Чтение и печальное, и нужное, и важное. И тональность задана Улицкой, как нам кажется, правильная, и ответы Ходорковского достойны: за каждым словом чувствуется человек спокойный и сильный.

Одно странное чувство остается после прочтения этих писем. Кажется, что они извлечены откуда-то из архива либо это некое вполне себе демократическое издание за ветхозаветный 1989 год.

Объяснение этому простое: переписка в основном посвящена советскому времени.

Людмила Евгеньевна много и с заметной брезгливостью говорит о мерзостях советской власти, в итоге, совершенно непрошеное, возникает ощущение, что Ходорковского посадили году эдак в 1972-м.

Но ведь это не так.

Письма Людмилы Евгеньевны пестрят упоминаниями «Архипелага ГУЛАГа», КПСС, КГБ (Улицкая, правда, называет эту организацию ГКБ – что расшифровывается как городская клиническая больница) и т.п., и т.д.

Писательница считает необходимым рассказать о том, что считала для себя недопустимой любую общественную деятельность в Советском Союзе, и искренне удивляется, что Ходорковский вел себя иначе, – последний был активным комсомольским лидером, работал в государстве и на государство.

«Вы, – удивляется Людмила Евгеньевна, – удачно встроились в тогдашнюю машину, нашли в ней свое место. <…> Особенно трогает невинность, с которой молодой человек готов пойти хоть в “оборонку”, потому что родину надо защищать».

Нас в данном случае тоже несколько озадачивает то, что Людмилу Евгеньевну тронула готовность молодого комсомольца Ходорковского идти в «оборонку» – что, судя по контексту, является в понимании Улицкой поступком, мягко говоря, странным, если не сказать диким.

Верно ли мы поймем Людмилу Евгеньевну, если сделаем вывод, что оборонка Советскому Союзу была не нужна вовсе? И работать на обороноспособность этого государства могли люди только морально ущербные? А защищать его в случае агрессии другого государства – готовность защищать – тоже ни в какие ворота?

Неправдой будет сказать, что событиям новейшего времени в переписке не уделено внимания вовсе: нет, там упоминаются и Ельцин, и Гайдар, и олигархи – и не самым лучшим образом оценивает их деятельность Улицкая.

Но это все как-то мельком, будто петитом.

Объяснение такому раскладу, конечно, лежит на поверхности: писательница хочет понять и проследить жизненный путь своего собеседника, разобраться, проще говоря, как дошел он до жизни такой невеселой.

Но, разбираясь с прошлым, иные из нас увязли в нем настолько сильно, что до настоящего так всерьез и не добрались (едва-едва дотянулись рукой до Ельцина, посетовав на то, кого он взял в свои преемники, и остановились на этом месте как вкопанные).

В одном из рассказов замечательного писателя, эмигранта первой волны Гайто Газданова описывается семейная, уже немолодая русская пара «из бывших», живущая в Париже.

Газданов с присущей ему иронией отмечает, что супруги ежедневно говорят и спорят о политике, но касаются событий как минимум двадцатилетней давности, скажем, деяния Победоносцева обсуждают как самую насущную реальность. Но при этом революции 1917 года в их представлении вроде как и не было: она им непонятна и странна.

Надо сказать, что подобные аберрации мировосприятия сплошь и рядом происходят в наши дни с представителями, так сказать, творческой либеральной интеллигенции.

Не раз и не два на литературных семинарах и совместных творческих встречах размышлял я о чем-то подобном, слушая своих старших коллег или слушая радио, глядя в телевидение или просматривая печатную прессу, нет-нет да и встретишь человека, который на прямой вопрос о происходящем ныне в стране начинает свой ответ со слов: «Эта мерзкая советская власть…», а заканчивает его утверждением: «Ничего в жизни я так не презирал, как советскую власть…»

Ну хорошо, мерзкая, презирал – но разве об этом речь?

Слова о том, что «пока мы не истребим в себе советское наследие, у нас ничего не получится», уже не работают: что вы, ей-богу, без малого четверть века прошло с тех пор, как нет никакой советской власти. Наследие было в пух и прах развеяно еще году в 1990-м, когда полстраны эту власть истово ненавидело.

Сегодня, призывая избыть в себе «советское наследие», мы смотримся столь же, и даже более, карикатурно, как и большевики, добрые полвека сравнивавшие свои экономические достижения с 1913 годом, а все неприятности валившие на «наследие царского режима».

Максим Кантор в своей книге «Медленные челюсти демократии» точно подмечает, что раз уж мы решили ассоциировать коммунизм со Сталиным или, скажем, с застоем, то никуда не деться от того, что российская демократия – это, собственно, то, что мы вокруг себя видим ныне. И если российские либерал-демократы чуть что приносят любым «красно-коричневым» в качестве зеркала «Архипелаг ГУЛАГ» («…полюбуйтесь на то, что вы натворили со своим социализмом!») – то уж будьте добры сами на себя полюбоваться, внимательно осмотрев ландшафт в текущем году: это все вами сделано, это вы так выглядите.

Возможно, Людмила Улицкая стремится избежать слишком прямолинейных вопросов о современности просто из опасений осложнить и так непростое положение Ходорковского.

Но что-то подсказывает, что эти вопросы почти никто и не хочет задавать – ни политзаключенным, ни себе.

Лучше еще раз атаковать мельницу бездарного советского прошлого – хотя и мельницы никакой нет, и возможность возвращения в Россию социализма кажется иллюзорной, и прежние коммунисты вымерли как вид.

Да, есть опасность усиления диктатуры. Но это будет, во-первых, современная, во-вторых, российская, в-третьих, либерально-демократическая диктатура. Во многом выпестованная в теплых и честных ладонях творческой либеральной интеллигенции. Как было бы полезно всерьез подумать на эту тему, хоть ненамного отвлекшись от советской власти.

Саркастическое отступление

Давайте объяснимся

Пара слов о лени

У нас странное представление о лени.

Кажется, с тех пор как написан «Обломов», принято считать, что ленивый человек – в сущности, приятное существо, незлобивое и в чем-то даже очаровательное.

Но чаще всего все ровно наоборот. Ленивые люди сплошь и рядом – мстительные, истеричные, пакостные типы.

Далеко ходить не будем и посмотрим, к примеру, на писателей.

Про хороших и успешных я ничего говорить не буду, я буду говорить про неуспешных, но тоже иногда хороших.

Самое печальное качество хорошего, но неуспешного писателя – то, что он читать не любит.

Не знаю, что это – лень или не лень; мне кажется, что лень. Замешанная, впрочем, на желчной завистливости.

Мне известен добрый десяток изначально очень одаренных литераторов, которые ладно что меня не читали, они не знают, кто такой Распутин, не знают, кто такой Битов, равно как Мамлеев и Маканин, слышали фамилию Иванов, но писателя Алексея Иванова тоже не читали, а также Сенчина и Шаргунова. Дмитрия Быкова опять же не читали, но заочно буквально ненавидят: «Что может написать этот…» Хорошо, не будем.

Быков, кстати, сам знает, что раздражает многих. Причины для раздражения могут быть самые разные, и некоторые вполне обоснованны… но главная причина все-таки связана с темой наших нехитрых рассуждений: на Быкова невыносимо смотреть людям ленивым, вялым и медленным, которые ничего не успевают, или никуда не торопятся, или никому в конечном итоге не нужны.

«Меня раздражает, что его так много», – говорят они.

Нет, тебя раздражает, что тебя так мало.

Быков – это просто пример, не о нем речь.

Тут вопрос типажа.

Кого у нас в России из ныне здравствующих людей презирают и ненавидят особенно страстно, на кого вылиты ведра и ушаты мерзости, хулы, грязи?

Пожалуй, в победители выйдут два человека, которые, кстати, и друг друга не особенно любят: это Никита Михалков и Эдуард Лимонов.

Если поискать в просторах Сети, что говорится об одном и втором в течение хотя бы одного дня, то можно быть уверенным: пред нами исчадия рода человеческого, отвратительные упыри.

Не возьмемся оценивать качество всего сделанного этими людьми, тема у нас не та, – но надо согласиться, что оба успели за свою, дай им Бог здоровья, жизнь совершить столько, словно за плечами у них по две, а то и по три жизни.

Такое не может не раздражать!

«Почему их так много?»

А помните, как раздражал всех, например, Горький?

Написал великое множество отличных текстов, был успешным предпринимателем, сам зарабатывал и добрую дюжину литераторов сделал очень обеспеченными людьми… и так далее, и так далее.

Причем раздражал Горький не только бездарей, но даже равных ему.

– Наследие Горького – пять тысяч текстов! – желчно, если не сказать злобно, ругался Бунин.

Ну «пять тысяч», и что? Хочешь – читай, хочешь – не читай. Тем более что половина из этих пяти тысяч – переписка Горького с молодыми писателями, которых он холил и лелеял, с которыми неустанно возился и многих в итоге вывел в люди. В отличие, опять же, от Бунина, который никем никогда не занимался.

…Оставим людей искусства, возьмем шире.

Однажды я написал статью, где говорил о неизбежности прихода диктатора в Россию: просто потому, что мы погрязли во зле и в подлости и нас кто-то должен наказать.

Какая-то часть прочитавших эту статью была возмущена и возбуждена. О чем возмущенные и возбужденные публично сообщили.

Я с интересом ознакомился с их высказываниями.

Эти люди уверены, что они, вот лично они не отвечают за тот гигантский абортарий, в который превращена наша страна, за детей, пущенных на органы, и за прочие приметы нашего замечательного российского бытия.

Не согласные со мной, конечно же, всячески порицали и даже обзывали меня, что еще раз подтвердило мою правоту. Если человек обзывается – значит, ему наступили на больное место. У него там гноится. И нас объединяет тайное знание об этом гнойнике.

Один отзыв мне особенно понравился. Я вообще часто смеюсь, но тут, сидя у монитора, просто захохотал в голос.

Человек написал: «Я никому ничего не должен! Я плачу налоги!»

Нет, действительно смешно.

Налоги он платит. Подати… Оброк. А если завтра придут татаро-монголы – им тоже можно платить налоги. А послезавтра китайцы придут – и с ними тоже можно будет договориться.

Дико, что так (или схожим образом) рассуждает огромное количество людей в нашей стране.

Мы давно ничего никому не должны. Чувство долга заставляет работать, а нам лень.

У нас отчего-то исчезло ощущение огромного – до и после нас – бытия. Зато у нас есть ощущение, что мы невиданные цветки, которые нужно держать в ладонях и ласково дуть им в темя… или что там у цветков есть.

Но земля, на которой мы живем, – она на тысячу лет вглубь пропитана человеческой кровью.

На этой земле сто миллионов раз кто-то не пощадил и не пожалел себя. Ни мужик, поймавший грудью смерть, да не одну, а сразу дюжину смертей… ни баба, вскормившая грудью жизнь, да не одну, а дюжину жизней…

И что, все эти люди до нас растратили себя для того, чтоб на белый свет появились мы?

Такие ранимые, такие милые, такие никому ничего не должные, на которых сошелся клином свет, и мы нежимся в этом свету, в сладостной лености, пропитавшей все наше существо…

Разве вы не знаете, что от налогов рождаются дети? Разве вы не в курсе, что налоги берут любые крепости и приращивают новые земли? Разве вам не сказали, что налоги приносят людям свободу?

Когда нас спросят на Страшном суде, что мы сделали, чтоб прекратить мерзость в своей земле и оставить после себя сад, полный плодов и детей, мы можем гордо сказать в ответ: «Мы платили налоги!»

И Он расплачется и прижмет нас к груди. Так и будет.

Это истинно русский ответ – про налоги. На том стояла земля Русская и стоять будет вовек!

…В ленивых людях нет ничего хорошего – вот, собственно, все, что я хочу сказать.

Ленивым людям лень читать хорошие книги и лень писать их. Лень слушать хорошую музыку и тем более лень сочинять ее. Вообще лень различать хорошее и дурное.

Еще им лень ломать и лень строить. Размножаться очень лень. Лень отвечать хоть за что-то всерьез.

Долго еще можно перечислять.

Зато не лень быть снисходительными ко всему и вся, неустанно ерничать, истекать желчью, презирать и ненавидеть.

Идите в ЖЖ, напишите пост, какой я ублюдок.

Я вас тоже терпеть не могу.

Тост

Воспоминание о чуде

Проза Проханова – одно из самых главных моих личных потрясений. Не только литературных, но – духовных, судьбоносных.

История знакомства с его книгами запомнилась мне в самых малых деталях – и все эти детали дороги и важны для меня. Я помню запах страниц, помню вес каждой книги в моей ладони, помню шрифты и обложки. Так всю жизнь помнятся навек очаровавшие тебя минуты детства, или минуты товарищества, или минуты любви.

Первая книжка Проханова попала мне в руки в магазине «Букинист» в самые махровые девяностые годы. То были времена, о которых иные современные читатели Проханова и не догадываются, – романы его в течение почти десяти лет можно было раздобыть разве что в редакции газеты «Завтра». В книжные магазины они допущены не были ни под каким видом.

И вот, разрывая букинистические завалы, я обнаружил книгу «Горящие сады» 84-го года издания. Там было три прохановских романа: в последние годы их не раз переиздавали, они вошли в семикнижие о разведчике Белосельцеве уже под другими названиями и переработанные. Но в тот давний (весенний, замечу к слову) день это была радостная находка, редкая.

О самом Проханове тогда я слышал крайне мало: лет мне было немногим за двадцать, а в том университете, где я отучился, фамилия его не звучала ни разу, ни на каком спецкурсе. Историю путча и расстрела Дома Советов я не знал тогда в деталях – тем более в тех деталях, что касались Проханова, – а газету «Завтра» читал лишь тогда, когда она попадалась в руки. Ее в те времена тоже, надо сказать, не продавали в киосках. Да и сам факт ее издания казался просто диким. Что-что, а ощущение жизни на оккупированной территории не покидало меня с юности. И вот на захваченной и оболганной земле, в стране, которую у нас отобрали, живет человек, который смеет в лицо мерзавцам кричать, что они мерзавцы.

Найденную в «Букинисте» книгу я начал читать с некоторым предубеждением: ну не может быть в мире хорошего писателя, вовсе мне не известного, о котором в университетах не говорят и в журналах не упоминают.

Не помню уже, на какой странице одного из романов я вдруг остановился и сообщил своей любимой: «Ты не представляешь, но это просто замечательно… Надо же».

Спустя несколько дней я заказал в редакции газеты «Завтра» все книги Проханова, которые там были. Тогда наш край настигло редкое, роскошное, кипящее великорусское лето, и посылка пришла ко мне всего за день до семейного отъезда в нашу деревню на реке Керженец.

Полученные книги я бережно сложил в машину, и вскоре мы уже грелись в белых песках: жена, старший сын и книги Проханова. Первым я выбрал к чтению сборник «Война с Востока». Взволнованно держа в руках этот восхитительный белолобый том, огромный, но легкий, с отличными иллюстрациями Геннадия Животова, я полюбил писателя Проханова уже окончательно и пожизненно.

Там был роман «Дворец» и сборник новелл «Третий тост», которые я по сей день, наряду с книгой «Надпись», считаю главными вещами Проханова.

Завершал сборник новый вариант того романа, что я уже прочел в сборнике «Горящие сады». В «Горящих садах» он назывался «Дерево в центре Кабула», в «Войне с Востока» – «Сон о Кабуле».

Какой жар я испытал, пока жил с этой книгой, какую жуть, какую жалость! Какое ощущение чуда! С тех пор уже второе десятилетие пошло, как я с Прохановым не расстаюсь. Он, безусловно, долгое время и не подозревал о моем существовании, зато я его жизни радовался ежедневно, безусловно, искренне, по-детски.

«Красно-коричневый», «Чеченский блюз» и «Идущие в ночи» (все три – высокие, в ярких красных обложках) я тоже купил в редакции газеты «Завтра». «Кочующую розу», «Время полдень» и «Место действия» нашел у столичных букинистов. Романы «Шестьсот лет после битвы» и «Ангел пролетел» удивительным образом обнаружил на книжных развалах в «Олимпийском». «Вечный город» и «Рисунки баталиста» раздобыл в Сети.

И каждый раз это был праздник. Когда книжки Проханова приходили ко мне по почте, я рвал упаковки прямо в помещении почтамта и выходил на улицу, уже начиная читать первые строки.

А потом, в начале «нулевых», жахнул, грохнул и полыхнул «Господин Гексоген» – взявший с боем «Нацбест», стремительно проданный тиражом в сто тысяч экземпляров (и продающийся до сих пор), – и началась новая история.

Проханов стал, что греха таить, звездой: такой лохматой, грузной, с пышной гривой, обдающей то холодом, то жаром.

Он заслужил этот жирный, отекающий маслом, громокипящий кусок славы: бесконечные интервью, обожание прессы, многочисленные переиздания, выход в иной год сразу десятка книг, на что издатели не пойдут даже в случае с теми литераторами, что властвовали в русской прозе всего десятилетие назад, пока самое имя Проханова было, как казалось, навек погребено.

Пожалуй, с выходом «Господина Гексогена» наступила третья писательская жизнь Проханова. Первой стала советская; второй была катакомбная, полузапретная; а третья – вот нынешняя.

Благодаря бурной славе «Господина Гексогена» переиздали первый волшебный сборник рассказов «Иду в путь мой» (правда, не целиком) и «Третий тост» (отчего-то потеряв при этом рассказ «Знак девы»).

Следом, мощная, по-прохановски совмещающая в себе надрыв и пересмешничество, прозвучала «Крейсерова соната». Темп он взял небывалый: у Проханова выходит по роману, а то и по два в год. Может быть, какие-то из них и не стоило издавать, но литературоведов без работы он точно не оставит.

Есть сильные художники, которые тем не менее никак не могут сделать некую подводящую итоги, главную свою книгу. Проханов относится совсем к иному типу. Итоговым в его творчестве были и «Вечный город», и «Последний солдат Империи», и тот самый «Господин Гексоген».

Но самый страшный и точный аккорд прозвучал в 2005 году, когда вышли романы «Политолог» и «Надпись».

Первая вещь неумолимо свидетельствовала о том, что Проханов куда более успешный и куда более природный постмодернист, чем все те, кто годами мешались под ногами русской литературы. Второй книгой он воздвиг себе монумент как писатель классический, с безупречным слухом и суровым зрением.

Мне иногда кажется, что после тех слов, что главный герой «Надписи» прочел, облетая мистическую башню, – а там было написано: «Россия вечная, Бог есть, ты умрешь», – вот после этого откровения можно было уже ничего и не говорить больше.

Тем более что «Надпись» была двадцатым романом Проханова, а я питаю некоторую слабость к ровным числам.

Но теперь у Проханова уже тридцать романов. Наверняка он сам об этом не помнит, но я-то все их читал. Впрочем, и это не столь много, как кажется иным его недоброжелателям. Александр Дюма, к примеру, написал пятьдесят три романа, Жюль Верн – более восьмидесяти, наследие хоть Льва Николаевича Толстого, хоть Алексея Николаевича, хоть Лескова, хоть Горького никак не меньше наследия Проханова.

Я бы еще вспомнил два, казалось бы, далеких друг от друга имени – весьма плодовитого Киплинга и не менее плодовитого Юлиана Семенова.

Дело в том, что и автора цикла романов об Исаеве-Штирлице, и Проханова называли в разные времена «советским Киплингом».

У Семенова и Проханова даже биографии внешне схожи – оба, далеко не в качестве туристов, объездили полмира, оба написали десятки книг (Семенов автор двадцати шести романов). Причем, поверхностно определяя жанр этих книг, можно назвать большинство романов Семенова и многие романы Проханова «политическими детективами». Им обоим завидовали не столь удачливые собратья по перу. О том и о другом ходили слухи, что они агенты КГБ. С Семеновым даже не здоровались Анатолий Рыбаков и Григорий Бакланов – подозревали и презирали. Они же, но позже не здоровались с Прохановым.

Не знаю, как сейчас на сравнение с Киплингом (или с Семеновым) реагирует сам Проханов, но можно сказать, что, явно проигрывая Семенову в советские времена в популярности, сейчас он его обыграл. И не только по степени известности. Тут дело в другом.

Семенов свою судьбу разведчика, милитариста, имперца, «советского Киплинга» не доиграл до финала и даже обрушил, в известной степени приняв сторону лавочников, презираемых им всю жизнь. В итоге он не нужен ни лавочникам (которых нервно потряхивает от самого слова «Империя»), ни тем, кто лавочников презирает. А Проханов судьбу свою делал твердо, упрямо и последовательно – за что и вознагражден ныне.

Критики Проханова со временем забудутся и рассеются – просто потому, что всякий разумный и чуждый литературным склокам читатель прекрасно поймет, читая Проханова: вот это настоящее.

Проханов, хотя и злоупотребляет иногда несколькими однотипными и патетичными приемами, умеет, по сути, все, что должно уметь большому писателю.

Он начинал как писатель деревни, черной земли, русской почвы – и его книжка «Иду в путь мой» имеет все права войти в антологию лучшей деревенской прозы, где уже вписаны имена Абрамова, Белова, Екимова, Личутина, Распутина. Это пожизненное знание русской природы и сердечная любовь к ней периодически дают о себе знать в более поздних вещах Проханова – скажем, в чудесной сцене сбора грибов в «Последнем солдате Империи». Пришвин бы благоговейно шляпу приподнял, читая эту сцену.

Проханов тогда еще услышал русскую речь, увидел лица деревенских вдов и понял русский характер во всей его достоевской неоднозначности. В том стародавнем споре, когда Шукшин обвинял Проханова в неоправданной и упрямой жестокости героев одного его раннего рассказа, я, безусловно, на стороне Проханова.

Проханов умеет описывать не только свое альтер-эго, но и замечательно создает целые галереи самых разнообразных характеров: как легко различимы десятки лиц в романе «Шестьсот лет после битвы», как хороши нарисованные с чеховской четкостью портреты офицеров во «Дворце».

С «Дворцом» Проханов на всех основаниях попадает и в антологию русской военной прозы, где палит тушинская батарея Толстого, где переживают приступы ужаса герои Гаршина, где воюют свою страшную войну солдаты и офицеры Виктора Астафьева, Юрия Бондарева, Евгения Носова.

Проханов как никто умеет описывать движение, стремительность жизни и смерти, кровавый хаос, раздрай и раздор – любая его военная вещь тому порукой. И он же как никто иной работает со статикой – а кто еще, кроме Проханова, сможет увлекательно описывать человеческий мозг на шести страницах?

К тому же Проханов способен научить не только тому, что получается у него как ни у кого другого, – но даже его ошибки и самоповторы пригодятся в любой литературной мастерской; и все они мне дороги, признаюсь.

Я все так же слежу за выходом каждой новой его книжки, все так же, не дожидаясь, пока новый роман доедет до моего города, заказываю, чтоб мне его доставили срочной почтой. И, едва приходит посылка, как тогда, в юности, я рву упаковку, чтоб скорей увидеть, что там за книжка – как выглядит, какие первые слова в романе. И уже предвкушаю, как отправлюсь с новым крепким томиком в свою черноземную, возле чистой реки деревню, и мое счастье читателя и ученика вновь повторится.

По классике

Олег Лекманов, Михаил Свердлов

Есенин

(М. : CORPUS, 2011)

Каждую новую есенинскую биографию читаешь как детектив: до самого конца не знаешь, убьют главного героя или нет. И если убьют – то кто?

Интрига.

Национальный поэт России, книг о нем написаны сотни, а вот, поди ж ты, ясности для многих так и нет никакой.

Одним ужасно хочется, чтоб смерть поэта была насильственной, другие разводят руками и говорят: ну, ребята, давайте без этой звериной убежденности…

Схожая ситуация, кстати, с Шолоховым: вопрос уже не в том, автор он «Тихого Дона» или нет, а в том, что отдельным гражданам до исступления надо, чтоб автором был не он, – и это принципиально.

Сразу скажу, что в этой книге Есенин покончит жизнь самоубийством, причем тянуть до последней главы авторы не будут и на 508 странице (а в книге их 600) прямо намекнут: «…в ночь с 27 на 28 декабря выяснилось, что скука и пустота овладели поэтом окончательно и бесповоротно».

Я Есенина люблю с детства, любую строчку из его стихотворения могу продолжить наизусть и еще сказать, в каком году оно написано, – и, признаться, для меня всегда было загадкой, отчего ж его убили, если – судя по его же собственным стихам и тем более по последнему предсмертному стихотворению – он к этому финалу последовательно шел.

Понимаете, нужно или совсем не любить, или не очень понимать Есенина, чтоб – зная его стихи и мало-мальски биографию – так долго возиться с версией убийства. А как же его «Москва кабацкая», как же его лирика последних лет, его «Цветы мне говорят: прощай, / Головками склоняясь ниже, / Что я уж больше не увижу / Ее лицо и отчий край» – как со всем этим быть? Он что, мог написать эти стихи и еще «Черного человека» – а потом жить-поживать до глубокой старости?

Тогда б это уже не Есенин был, а врун и позер.

А Есенин был позер где угодно, но только не в стихах.

Приступы ненависти, которые он с какого-то времени стал испытывать к самому себе и своей жизни, – ощутимы физически. Тихий ужас его личной богооставленности – разве он не слышен в последних стихах Есенина? Разве с такой болью живут?

Самое смешное и неприятное, что «есениноведам» нужно как-то обходить последний, написанный кровью стих поэта «До свиданья, друг мой, до свиданья…» – который, как ни крути, версию насильственной смерти ставит под серьезное сомнение. Приходится как-то совсем некрасиво выкручиваться, предполагая, например, что эти стихи Есенину подбросили и автор их на самом деле Вольф Эрлих, который последним видел поэта.

Такая же бредятина, как с Шолоховым, все книги которого тоже написали другие люди, кроме разве что «Донских рассказов».

И чтоб позиция не расклеивалась, приходится тут же доказывать, что вообще-то «До свиданья, друг мой, до свиданья…» – стих плохой, слабый и неумный (как и «Донские рассказы») и Есенин такого не мог сочинить. На что только люди не идут, чтоб удержать свою шаткую правоту.

Одно непонятно: зачем Эрлиху нужно было целый стих придумывать, старательно подделывая есенинский почерк, если б можно было просто написать что-то вроде: «Я сейчас удавлюсь, пошли вы все на хер. Ваш Есенин» – и нечего было б вообще огород городить.

Характерно, что полк ревнителей есенинской насильственной смерти (как, кстати, и полк «антишолоховедов») нисколько не смущает тот факт, что все их версии противоречат в первую очередь друг другу.

Им бы вместе собраться и прийти к общему мнению, кто все-таки убил Есенина – Блюмкин (который, вот незадача, находился тогда в Монголии), питерские педерасты из числа младо-имажинистов (есть и такая версия, не смейтесь) или лично Сталин, предварительно избивший поэта кочергой.

Лекманов и Свердлов совершенно верно замечают, что необходимости в убийстве Есенина у власти не было никакой – он не больше и не меньше всех остальных весомых попутчиков поддерживал советскую власть, за границей пел «Интернационал», сочинял мощные стихи о Ленине, а некоторое его разочарование в итогах Октября – так у кого его не было тогда: перечитайте хоть Алексея Толстого, хоть Бабеля, хоть Леонова, хоть и Маяковского даже.

Вообще это очень тактичная книга – компилируя цитаты, работая на истинно научном уровне, свое мнение авторы проводят штрихами, почти никогда не навязывая, ни разу не срываясь на патетику или пафос, к чему, надо сказать, есениноведение вообще склонно.

Интонация ровная, все симпатии и антипатии повествователей остаются за кадром, хотя ощущение, что Есенин – не самый любимый их поэт, все равно остается. Но это и к лучшему: так получается беспристрастней.

И именно такой подход дает возможность выправить многие огрехи пристрастного «есениноведения».

Авторы спокойно доказывают, что традиционная датировка есенинских текстов 1910–13 годами неверна. Ее предложил сам Есенин, готовя свое собрание сочинений в 1925 году, и, судя по всему, именно тогда осмысленно пошел на некоторое смещение дат: ему было важно представить свой приход в поэзию как явление гениального самородка, с первых шагов овладевшего языковым волшебством. Однако сохранившаяся тетрадь юношеских, вполне беспомощных стихов Есенина «Больные думы» показывает, что все было чуть сложнее: ученический период и у него имел место, поэт поначалу испытывал влияние в первую очередь Надсона, – а вот те классические стихи, что датированы 1910–13 годами, были написаны либо в 1914–16 годах, либо, в редких случаях, в самом 1925-м – то есть могла иметь место прямая авторская мистификация (например, со стихотворением «Подражание песне»).

Многие факты, прозвучавшие в книге «Есенин», были так или иначе известны и ранее, однако у Лекманова со Свердловым едва ли не впервые все акценты расставлены очень последовательно и верно.

То есть их будут оспаривать – и уже оспаривают (см., например, дельную статью Сергея Куняева о первом издании книги).

Однако, при всем моем уважении к Куняевым, я очень согласен с авторами, что, скажем, имажинистский период Есенина – как минимум не случайный и давший Есенину очень и очень многое. Шершеневич и Мариенгоф повлияли на поэта никак не меньше, чем, например, Клюев, – и влияние это было, безусловно, благотворным. В первую очередь через Шершеневича Есенин стремительно ознакомился с модернистскими европейскими течениями, что дало поэзии Есенина совершенно новое звучание.

Что до Мариенгофа, то период дружбы поэтов вообще был самым спокойным в жизни Есенина. «В союзе с Мариенгофом, – пишут авторы биографии, – Есенин чувствовал себя способным преодолеть любое препятствие, побить все поэтические рекорды, покорить публику и “съесть” конкурентов – дружба окрыляла его».

Походя биографы подмечают, что давнее и скептическое отношение многих «есениноведов» к мемуарам Мариенгофа – в первую очередь к его «Роману без вранья» – трудно объяснимо. Дело в том, что в книге Мариенгофа нельзя обнаружить ни одной серьезной фактической ошибки. Это действительно роман без вранья. К тому же надо еще раз напомнить, что ни с одним поэтическим собратом и ни с одной женщиной Есенин не пробыл так долго. Вся есенинская поэтическая биография – это, по сути, одно десятилетие, с 1915 по 1925-й. Больше трети этого срока – с 1919 по 1922-й – он был неразлучен с Мариенгофом, что никто особенно и не отрицает (сам Мариенгоф не без некоторой иронии заявляет, что «года четыре кряду их никто не видел порознь»).

Долгое время пытаясь объяснить себе прямо-таки физическую неприязнь наших почвенников именно к Мариенгофу – между прочим, очень интересному поэту, а прозаику так вовсе восхитительному, – я не нашел никакого другого объяснения, кроме несколько перезрелой ксенофобии: очевидная нерусь посягнула на сердечную дружбу «милого Сергуна» – разве ж допустимо такое. (То, что Мариенгоф – вообще-то потомок немецких дворян, проживавших в Прибалтике, успевший, кстати говоря, в качестве офицера русской армии поучаствовать в Первой мировой, в расчет не очень берется; ну да ладно.)

Но тот факт, что с Мариенгофом Есенин был куда ближе, чем, например, с Клычковым или Орешиным, – уже не оспоришь. Тому порукой и письма Есенина к Мариенгофу (таких писем он даже женам не писал), их поэтические посвящения друг другу, да и сама история поэтической дружбы как таковая, описанная далеко не только в «Романе без вранья».

«После Мариенгофа, – отмечают биографы чуть позже, – поэт перестал терпеть рядом с собой равных: все должны были находиться в его тени, служить ему фоном – слушателями, подголосками, верными поклонниками и учениками. Отсюда кружение около Есенина “нищенствующей братии”, “воронья”, у которого он, презирая их, все же шел на поводу».

(Тут, справедливости ради заметим, есть некоторое противоречие – потому что ранее Лекманов и Свердлов сами же цитируют Есенина, который на вопрос одного знакомого, зачем ему нужен Мариенгоф, отвечает: «Мне нужна тень». Но противоречие это только внешнее, больше говорящее о позднем, мстительном и несправедливом Есенине, чем о самой его дружбе с Мариенгофом.)

Собственно, пить и, прямо скажем, – спиваться Есенин начал как раз тогда, когда встретил Дункан и поэтический союз двух молодых имажинистов распался.

«Спрашивается, когда в его переписке появились жалобы на прожигание жизни и алкогольную зависимость? – задаются вопросом биографы. – Только после переезда в балашовский особняк, занятый Школой Дункан».

Далее авторы совершенно резонно подмечают, что не только Есенин в некотором роде использовал Дункан – чтоб вырваться за пределы России и получить славу уже мировую, – но и Дункан использовала его, по-женски манипулируя им. Тут вообще очень интересный и скорей трагический сюжет – кстати говоря, лишь внешне напоминающий отношения меж Высоцким и Влади. Опустим несопоставимость масштабов (Есенин все-таки поэтический гений одного ряда с Пушкиным и Байроном, а Высоцкий, только не кидайте в меня табуреткой, – чуть иная история, и сам он это понимал не хуже нас: в смысле поэтического ремесла его компания – это как раз Вознесенский и Евтушенко, прекрасные, кстати, поэты). Речь о том, что Влади Высоцкого спасала («…двенадцать лет тобой храним»), в то время как недолгая и болезненная история с Дункан надломила жизнь Есенина. Да и сама Айседора закончила плохо.

Но и об этом Лекманов и Свердлов говорят с замечательным тактом, нигде не повышая голоса и не выставляя оценок.

Они вообще выбрали любопытную методологию, для того чтоб как-то справиться с неустанными есенинскими превращениями из тихого и улыбчивого рязанского ангела во вздорного демона, – это классический сюжет Стивенсона о докторе Джекиле и мистере Хайде. Очень точно. Вот золотоголового витию после поэтических чтений влюбленные поклонники несут на руках, а вот Есенин в дурном полубреду пытается ночью задушить своего спящего друга – тот в ужасе просыпается, а ослепший и осатаневший Есенин кричит: «Кто ты? Кто ты?»

Единственный раз, когда у меня при чтении чуть дрогнуло веко, – это в финале, когда Лекманов и Свердлов коснулись одной трудной темы, в определенном контексте вспомнив строчку Есенина «…одолели нас люди заезжие».

У Есенина с «людьми заезжими» бывали свои, порой нелепые, порой пьяные, порой злые счеты; но когда авторы походя говорят, что это было проявлением «комплекса национальной неполноценности» поэта, – приходится пожать плечом. Ну не все так просто, наверное, – мы тут двести лет вместе, сколько всего сказано, сколько копий поломано, – не одним комплексом все объясняется, вопрос чуть серьезней, не так ли, друзья? А то много на кого из русских классиков можно этот комплекс повесить – потом останется только диву даваться, какие они у нас все закомплексованные.

Полегче, в общем.

Кстати, чуть ранее авторы пытаются убедить, что к Троцкому Есенин питал исключительно теплые чувства. И тут тоже сложнее – исчадием ада Есенин Троцкого точно не считал, отзывался о нем несколько раз более чем комплиментарно – но поэму «Страна негодяев» еще никто не отменял, как и ее героя Чекистова, в котором тень Троцкого просматривается безусловно.

Впрочем, как раз «Страна негодяев» в книге вообще не упомянута ни разу.

Но, повторюсь, это вообще единственный вопрос, который возник, – да и ему незачем придавать определяющее значение.

Есть еще несколько случайных и, опять же, незначительных помарок. Например, ошибочная ссылка на воспоминания современника о том, что в 1920 году на поэтическом диспуте Есенин попрекал Маяковского тем, что тот поет о пробках в Моссельпроме. Современник ошибся: в 1920 году Маяковский о пробках еще не написал, – а биографы эту ошибку повторили.

Еще одна ошибка допущена в небольшом разделе, посвященном тому, как воспринималась есенинская поэзия в первые десятилетия после его смерти – проще говоря, в сталинские времена. На этой почве тоже взросло несколько нелепиц о полном запрете поэта, за строчки которого можно было угодить на Колыму. Одно из сочинений о насильственной смерти Есенина, помню, начинается именно с такой сценки: в тридцатые годы, в коммуналке, один мужик, подыгрывая себе на баяне, поет про «…отговорила роща золотая…» – но в тот же вечер появляются люди из «органов» и тащат в «черный воронок» человека, посмевшего голосить такую несусветную крамолу.

Между тем Лекманов и Свердлов напоминают, что с 1934 по 1953 годы есенинские стихотворения и поэмы трижды (в 1934, 1940 и 1953 годах) выходили отдельными книгами в малой серии «Библиотека поэта». Но и это еще не все. Для начала стоит упомянуть, что сборники стихов Есенина выходили в 1926, 1927, 1931 и 1933 годах, плюс в 1928-м вышла книга «Сергей Есенин. Фотоальбом». Еще четыре сборника избранного вышли соответственно в 1943, 1944, 1946 и 1952 годах (последнее – тиражом 75 тысяч, два предыдущих – по 57 тысяч экземпляров каждое).

Есенина, конечно, все эти годы упоминали в советской прессе в основном как кулацкого подголоска и певца социального упадничества – но запрещенным он, как мы видим, не был вовсе, и чтение, и даже пение его стихов на расстрельную статью никак не тянуло.

Плюс работы Лекманова и Свердлова очевиден: они не стремятся заявить себя в качестве адвокатов или ниспровергателей Есенина. Их работа куда сложнее: показать, как было, и ничего не выдумать от себя. Хотя соблазн выдумать и досочинить по вкусу, конечно, огромен.

Ведь если нет ответа – так хочется придумать ответ самому и навязать другим.

Прочитав книгу, я так и остался в неведении, можно ли применить к Сергею Есенину такие, например, слова: «Любящий душу свою погубит ее; а ненавидящий душу свою в мире сем сохранит ее в жизнь вечную» (Иоанн. 12:25)…

…но и хорошо, что ничего мне не ясно до сих пор.

Быть может, куда хуже, когда создатели жизнеописаний настырно распределяют своих героев кого в рай, кого в ад.

Это не наше дело.

Борис Корнилов

«Я буду жить до старости, до славы…»

(СПб. : Азбука, 2012)

Такая больная тоска от этой книги. Такое болезненное приобщение к чужой судьбе – верней сказать, сразу к нескольким судьбам.

Книга состоит из нескольких разнородных частей.

Во-первых, собственно стихи замечательного поэта Корнилова, которого многие знают исключительно как автора слов песни «Нас утро встречает прохладой…», – между тем это один из самых сильных стихотворцев прошлого века.

Корнилов – поэт того же природного, корневого, духовитого, густопочвенного сплава, что Есенин и Павел Васильев, – таких детей русское крестьянство уже не рожает. Да и где оно, крестьянство…

Предваряет стихи Корнилова эссе критика Никиты Елисеева.

Вторая часть книги – дневники поэтессы Ольги Берггольц, которая была женой Корнилова в 1929–1931 годах.

Третья – переписка его второй жены, Людмилы Басовой, с матерью Корнилова.

И наконец, финальная часть книги – материалы из следственного дела поэта.

Это очень безжалостная к Корнилову книга.

Поэт и так порой раздевается до самой последней наготы в своих стихах – а тут еще две жены о нем говорят, и публикуются протоколы его допросов, где он все, все, все подписал, оговорив самого себя с головою.

Ко всему еще и Елисеев, который автор предисловия, считает возможным заявить, что «Корнилов никогда не рефлексировал, не размышлял». Обоснования для такого утверждения просты: Корнилов не оставил нам документальных подтверждений своих сомнений касательно советской власти. Вот Берггольц, например, оставила – и, значит, утверждает Елисеев, она размышляла.

Ну, быть может. Корнилов дневников не вел, а о чем он там говорил с друзьями, например, с поэтом Ярославом Смеляковым – выживший и дважды отсидевший Смеляков никому не рассказал.

Пусть с ним не размышлял Корнилов, и ладно, хотелось бы подойти к вопросу иначе.

Никита Елисеев в своем эссе пытается разобраться, сколь на самом деле сложны и подспудно трагичны были стихи Корнилова. То есть в каком-то смысле Елисеев сам же противоречит своей установке об отсутствии рефлексии у Корнилова: просто она была рассеяна в стихах.

Елисеев не без старания находит в стихах Корнилова признаки некоего разлада со временем, в котором жил поэт.

Надо сказать, что от подобных предисловий иногда веет легким абсурдом. Потому что перед автором в таких случаях всегда стоит одна достаточно прозрачная задача: доказать, что тот или иной советский литератор, несмотря на все свои советские сочинения, был втайне не совсем советским.

Спору нет, никакой серьезный художник не уляжется со всем своим барахлом и богатством в ту или иную политическую идеологию – но уж давайте все-таки не выворачивать здравый смысл наизнанку.

В том разделе, где помещены материалы из следственного дела Корнилова, есть отвратительный в своей подлости документ – литературоведческая экспертиза критика Николая Лесючевского, написанная по заказу НКВД и, по сути, послужившая одной из причин вынесения поэту смертного приговора.

В своей «экспертизе» Лесючевский (благополучно доживший, кстати, до 1978 года) выискивает выводы, которые выступают у Корнилова «между строчек: нельзя мириться с такой мрачной жизнью, с таким режимом, нужны перемены». «Корнилов, – пишет Лесючевский, – пытается замаскировать подлинный контрреволюционный смысл своих произведений, прибегая к методу “двух смыслов” – поверхностного для обмана и внутреннего, глубокого – подлинного».

Елисеев верно говорит, что Лесючевский демонстрирует «абсолютное неумение писать мало-мальски внятно или интересно» (хотя, с другой стороны, офицеры НКВД все поняли, а интерес тут дело десятое). Но – вот парадокс: и Елисеев, и Лесючевский пишут, по сути, об одном и том же. Отдельные пассажи у них вообще можно поменять местами. Просто то, что изыскивает Лесючевский и ставит Корнилову в вину, Елисеев ставит поэту в заслугу.

Даже не знаю, какие из этого делать выводы.

Тем более что стихи Корнилова, ваша правда, иногда просто зачаровывают ощущением предстоящего ужаса.

Жена моя! Видишь ли – мне не до сна,

Меня подозренье тревожит.

Жена моя!

Белая полночь ясна,

Она меня спрятать не может,

Она застывает, над миром вися,

И старые ставни колышет,

Огромная вся и ненужная вся,

Она ничего не услышит.

И звякнет последняя пуля стрелка,

И кровь мою на землю выльет;

Свистя, упадет и повиснет рука,

Пробитая в локте навылет.

Или – ты подумай —

Сверкнет под ножом

Моя синеватая шея.

И нож упадет, извиваясь ужом,

От крови моей хорошея.

Потом заржавеет,

На нем через год

Кровавые выступят пятна.

Я их не увижу,

Я пущен в расход —

И это совсем непонятно».

Это в 30-м году отчего-то написал.

(Причем все последующие семь лет до гибели он изо всех сил пытался нагадать себе долгую жизнь, отгоняя неизбежную и уже предсказанную беду: «Кукушка куковала позавчера мне семьдесят годов…», «Мне жить еще полвека, – ведь песня недопета…», «Я буду жить до старости, до славы…»)

Да, мы видим сгусток кошмарных предчувствий. Да, казалось бы, сложно подобное найти у правоверного советского поэта, но…

Но если будете искать, то найдете наверняка у любого из них.

К тому же: а что, есть какие-то правоверные поэты, писавшие исключительно монархистские стихи? Или существуют поэты либеральных взглядов, что никогда не помышляют о смерти или вопиющей подлости и ужасе мира? Елисеев сам пишет: «Настоящий поэт – всегда настоящая трагедия».

Вот и трактовать историю литературы прошлого века как историю борьбы писателей с советской властью – хоть и увлекательное занятие, но на какой-то стадии становящееся несколько навязчивым.

Что до «широкого читателя», то в рассматриваемой книге наиболее любопытным разделом станут для него, что греха таить, даже нередкие и неизданные стихи Корнилова, а отрывки из дневника Берггольц.

Не только потому, что кто теперь читает хорошие стихи – того же Корнилова переиздали в 2011 году, а до этого лет пятнадцать его книг не выходило, – а потому, что записки Берггольц действительно интересны.

Молодая (и, судя по фотографиям, помещенным в книге, очень красивая) женщина – да что там, девушка! – двадцати лет описывает свою жизнь с мужем, которого то любит, то не любит, который пьет, не ночует дома, переписывается со своей первой юношеской любовью и к тому же обладает неуемной потенцией, чем доводит Берггольц до приступов почти уже отчаяния.

По-настоящему страдая от возможной – кстати, душевной, а не плотской! – неверности своего мужа, Берггольц описывает, как сама она заигрывает сначала с поэтом Николаем Тихоновым (женатым), потом с писателем Юрием Либединским (который «…целует меня, я обороняюсь от поцелуев и ласк его, так как хочу их и боюсь»), а потом еще с кем-то, и еще, и еще.

Наверное, этого всего не стоило бы публиковать? Или об этом не стоит читать? Или все-таки стоит?

Берггольц не уничтожила этот дневник, а могла бы. Знала ведь почти наверняка, что опубликуют. То есть даже рассчитывала на публикацию.

В общем, ничем нас, взрослых людей, уже не удивишь. Поэтому мы читаем и по-взрослому удивляемся, насколько велик был разброс эмоций в дневнике Берггольц, зачастую в пределах всего нескольких дней.

С одной стороны: «…Борис, которого я обманываю, который меня любит, которого и я люблю…»

С другой – тут же, о Либединском: «Юрий приедет скоро. Наверное, в пятницу увижу его… Я хочу, чтоб он полюбил меня так, как говорит, как умеет любить».

И ниже, снова о Корнилове: «Нет, я люблю его… Исключение Бориса из комсомола, его безыдейность – должны были бы оттолкнуть меня от него, не говоря уже о других свойствах его… Его чрезмерная нежность и потенция раздражают меня. Неужели же я не люблю его…»

«Люблю его… не люблю его». Ох, дела наши тяжкие.

Но, грубо говоря, стихи Корнилова сейчас могут заставить перечесть только такие вот дневники.

А кончилось все, как вы уже догадываетесь, плохо: Корнилов и Берггольц развелись, их ребенок – дочь Ирина – умерла от болезни в семилетнем возрасте.

Корнилов был арестован 20 марта 1937 года. В книге приведено свидетельство: «Когда к Корнилову пришли – он читал. Все время обыска так и не обернулся – сидел, уткнувшись в книгу и не обращая внимания на чекистов».

Его продержали без малого год за решеткой. Он признался, что подвергал контрреволюционной критике мероприятия партии и правительства и выражал сожаление о ликвидации кулачества.

13 февраля пом. нач. 10 отд. IV отдела лейтенант госбезопасности Резник и лейтенант Гантман составили обвинительное заключение об участии поэта в «троцкистско-зиновьевской террористической организации», а капитан Карпов заключение завизировал.

20 февраля Военная коллегия Верховного суда СССР в составе Матулевича, Мазюка и Ждана приговорила Корнилова Бориса Петровича к высшей мере уголовного наказания – расстрелу. Заседание заняло двадцать минут. Приговор привели в исполнение в тот же день.

Время пожрало своего певца.

Я пущен в расход —

И это совсем непонятно.

Близкие ничего о его смерти не знали.

У Корнилова тогда была уже другая жена – еще одна, судя по фотографиям, красавица, Люся Борнштейн, в шестнадцать лет убежавшая от родителей к полунищему поэту. В момент ареста Люся была на третьем месяце беременности. Корнилов успел попросить Люсю: если родится девочка – назовите Ирой, а если мальчик – Сашей. В своем единственном письме, пришедшем из тюрьмы, поэт просил «беречь Сашу» – не знал, что родилась дочь.

Ее действительно назвали Ириной – то есть у Корнилова были две дочери, и обе Ирины.

Вторая дочь, чьи заметки тоже есть в этом сборнике, долгое время не знала, кто был ее отец.

А мать поэта, Таисия Михайловна Корнилова, до середины пятидесятых все ждала возвращения Бориса из тюрьмы. Ни одно министерство не могло признаться матери, что ее сына убили давным-давно.

Но что еще хочется заметить напоследок.

Мне показался удивительным странный по нашим временам идеализм этих безусловно советских (поздравляют друг друга в письмах с 40-летием Октября!) и изуродованных советским же временем людей.

Вот Корнилова начинают публиковать. Стихи в те времена оплачивались весомо – к примеру, за первый сборник, вышедший в 1957 году, была начислена сумма 86 тысяч рублей. Ольга Берггольц, ставшая составителем этой книги, тут же заявила, что основная наследница – мать поэта, а она вообще ни при чем. Мать поэта переписывается со второй женой, Людмилой, воспитывающей дочь Корнилова, – и Людмила, неустанно занимавшаяся разнообразной деятельностью по возвращению поэту честного имени (хотя сама была смертельно больна!) – тоже сразу отказывается от наследственных прав.

Но тут уже мать самочинно переводит половину гонорара за первую книжку дочери Корнилова – то есть своей внучке.

В наши дни глотки иные жены друг другу перегрызли бы, решая наследственные дела.

Вместе с бесчеловечным временем ушла куда-то и человечность?

Максим Чертанов

Хемингуэй

(М. : Молодая гвардия, 2010)

Давненько мы не встречали таких увлекательных сочинений. Возле моего дивана обычно лежат штук десять разнообразных книжиц и томиков, но тут все девять так и остались пылиться, дожидаясь, пока я проглочу расчудесную чертановскую работу.

Самого Чертанова я не знаю, но по мере изучения его труда узнавал все больше.

В конце концов набрал редактора серии «ЖЗЛ» в «Молодой гвардии» и прямо спросил:

– Максим Чертанов – это баба?

– Женщина, – ответили мне.

Я мог бы и не звонить и не спрашивать. Текст буквально вопиет об этом: написано женской рукою и продиктовано женским сердцем.

Так что далее, с вашего позволения, я буду называть автора не Чертанов, а Чертанова – исключительно для простоты подачи.

Можно сказать, что у Чертановой к Хэму что-то личное, но это будет не совсем верно. Что-то личное у Чертановой к мужчинам вообще (и это нормально, она ведь женщина) – а Хэм, как нам думается, к несчастью для себя, всего лишь совместил в своем характере ряд наиболее неприятных автору черт.

Иногда – иногда! – возникает ощущение, что Чертанова описывает кого-то вроде своего бывшего друга, которого поклялась вывести на чистую воду.

Собственно, Чертанова выкладывает козыри в первом же абзаце, объявляя, что за маской бородатого мудрого Хэма спрятан «неврастеник, позер, патологический лжец, под фальшивой брутальностью скрывающий массу комплексов…»

И далее, по всему повествованию, Чертанова без особой, надо признать, злобы, но с замечательной меткостью наступает Хэму на хвост, ловя его на той самой лжи (чаще всего достаточно невинной – от того, что Хэм приписывал себе лишние боевые заслуги, никто не умер и даже не пострадал), на склонности к алкоголизму (очень, надо сказать, достойному, единственным некрасивым проявлением которого являлась все та же страсть Хэма к мистификациям и просто трепу), на… А, собственно, на чем еще?

Неврастеник он был весьма сомнительный – а если и стал им к финалу жизни, то сама Чертанова четко показывает, как это случилось. Некритический разлад в душевном здоровье Хэма решили подлечить теми же методами, какими лечили героев романа «Пролетая над гнездом кукушки» (неоднократный разряд электричеством по мозгам) – ну и результат получился соответствующий.

Комплексы Хэма, при ближайшем рассмотрении, ни чуть не превышают комплексы любого другого человека мужеского пола; ему уж точно не было свойственно самоутверждаться за счет слабых и безответных, а это дорогого стоит. Животных убивал? Жалко животных.

Что до фальшивой брутальности Хэма – то по поводу нее сточили уже не одну сотню перьев. В остатке все равно остается вот что: пред нами человек, добровольцем уехавший на Первую мировую, – там он попал в санитарный батальон, вел себя нарочито рискованно, был тяжело ранен. Потом добровольцем поехал во франкистскую Испанию – уже в качестве журналиста, но и там опять, как мог, лез на рожон, чему осталось множество свидетельств. С началом Второй мировой организовал военное патрулирование у берегов Кубы и целую разведывательную сеть (была ли реальной ее польза или не очень – вопрос другой, не закрытый до сих пор). Затем снова улетел в Европу, где шел окончательный этап войны, и там в который раз отметился чередой бесшабашных поступков, по слухам, даже командовал партизанами – хотя не факт; но то, что они принимали его за боевого офицера и действительно исполняли ряд его приказаний – это точно.

Помимо этого, ну да, охотился на львов, являлся инициатором множества разборок и драк, и если вся эта брутальность – фальшива, то подайте нам еще хотя бы дюжину таких фальшивых бруталов, мы на них полюбуемся.

Потому что, знаете, забавно, когда писатель В., на которого ссылается Чертанова, ловко, в трех строках, развенчивает Хэма – в то время как брутальность самого В. выражается лишь в том, что он сын офицера.

«Но он же не выдает себя за мачо», – скажете вы.

«Не выдает, – отвечу, – а Хэм выдает. И что?»

У Хэма просто были для этого некоторые основания.

Вообще же бруталами себя преподносят многие, но мало вокруг кого создается эта восхитительная хэмовская мифология, которая, видит Бог, повлияла на пару поколений самым благостным образом: жизнь куда правильней делать с этого веселого и бурного, опасно жившего бородача, чем с ехидных скептиков, с кислой ухмылкой оценивающих чужую жизнь.

Понимает это Чертанова? Кажется, да. Но далеко не всегда, к сожалению.

Вот седой уже Хэм, после Второй мировой, едет с другого континента на свое последнее сафари. Через Испанию – где по-прежнему франкистский режим.

В Африке дважды пятидесятидвухлетний писатель попадает в автокатастрофы, у него повреждены кишечник, печень, почки, у него растяжение связок, у него волосы на голове сгорели, у него сильные ожоги лица и рук…

Он не сдается, бодрится, ведет себя отлично, снова возвращается в Испанию – и Чертанова за ним. Едва поспевая за героем, автор ехидничает, что ни с какими друзьями, выпущенными из франкистских тюрем, Хэм не встречался – а пил, гулял и смотрел на бой быков.

Ну хватит, а? Ну, так же можно бегать за кем угодно. Хотите – за Пушкиным побегайте, хотите – за Есениным, хотите – за Пастернаком: у них тоже друзья в тюрьмах сидели, а они пили да гуляли.

Взрослый человек должен себе спокойно отдавать отчет, что развенчать можно кого угодно. Еще раз повторю: кого угодно. И тех, кого назвали выше, и Лермонтова, и Гумилева, и Домбровского, и Лимонова – любую мифологизированную русскую фигуру и нерусскую тем более – тех совсем не жалко.

Это задача веселая, увлекательная, читать про это интересно. Но главное, не надо делать вид, что мы кого-то тут вывели на чистую воду.

Никого никуда не вывели.

Знаете, как женщины говорят в обиде: «Знаешь, кто ты такой? Я-то знаю! Хочешь, я тебе скажу, какой ты?»

Скажи, моя родная. И прости, что я тебя обидел. Я сам знаю, какой я, – даже лучше, чем ты.

Борис Камов

Аркадий Гайдар

Мишень для газетных киллеров

(М. : ОЛМА Медиа Групп, 2011)

Камов всю жизнь занимался Гайдаром, написал о нем несколько книг, встречался с десятками, а то и сотнями людей, знавших писателя, перерыл многие военные архивы… В общем, у него были все козыри на руках, чтоб доказать лживость антигайдаровской кампании девяностых, – и он ими, к счастью, воспользовался.

Другой вопрос, что книга эта до неприличия многословная, изобилующая зубодробительными отступлениями на самые разные, не очень связанные с Гайдаром темы. Из текста, например, можно узнать, что Борис Камов целитель и однажды его чуть не задавил джип, а также иные полезные вещи.

Некоторая авторская проблема таится также в том, что советскую власть он совсем не любит, а Гайдара, напротив, любит очень. И вот он пишет книгу про хорошего советского писателя Гайдара, который жил при плохой советской власти, но служил ей верой и правдой. Задача не из легких.

Мало того, Камов рассматривает антигайдаровскую кампанию девяностых годов как демонстрацию психологического оружия, которое использовали некие закулисные силы с целью не только дезориентировать народонаселение, но и выбить с политической сцены реформатора и внука писателя Егора Гайдара. Издевательство над героическим дедом, по мнению Камова, причиняло Егору Тимуровичу натуральную физическую боль. А какие тут реформы, когда так мучают.

В тексте звучат намеки на американцев – мол, они баловались. Так и запишем: американцы хотели погубить Егора Гайдара, обрекая его, по выражению Камова «на пытки».

Камов рассказывает, как в перестройку «…книги А.П.Гайдара стали сгребать с библиотечных полок. А это были десятки миллионов больших томов и совсем тонких книжек. Их отвозили на свалки. И жгли!»

Вот до чего янки довели советский народ. Тут кто-нибудь был свидетелем, как сожгли десятки миллионов «больших томов и совсем тонких книжек» Гайдара?

Весьма странно с моей стороны было бы выступать адвокатом «перестройки», но, право слово, разоблачали в те времена многих безо всякой посторонней помощи; у нас тогда была огромная национальная забава – разоблачать. Или Камов этого не заметил? А то я помню и его разоблачительные статьи в газете «Совершенно секретно».

Подходя к вопросу об антигайдаровской кампании, Камов интригует читателя все сильнее, заявляя, что «…многие обвинения (против писателя Гайдара. – З.П.) были придуманы в пьяном и наркотическом угаре».

Более того: «…главными обличителями А.П.Гайдара на протяжении минувшей четверти века являлись фигуры с серьезными сексуальными и психическими отклонениями».

Больше, к сожалению, про сексуальные отклонения обвинителей Гайдара речи не идет, а то я даже заинтересовался.

В общем, если б редакторы вырезали всю эту несусветную блажь, получилась бы дельная книжка. Потому что едва Камов забывает про психотропные бомбы и наркотический угар своих оппонентов и переходит непосредственно к истории жизни Аркадия Гайдара, все становится на свои места.

Гайдара обвиняли в том, что он сам однажды срубил головы двум тысячам офицеров. Что он лично утопил 120 человек в Хакасии. Что он был натуральным маньяком в детстве, а когда подрос, превратился в психопата и алкоголика.

Что он не погиб в 1941-м, а попал в плен и собирался вступить во власовскую армию. «Документы, подтверждающие это, не сохранились», – добавлял на голубом глазу некто С.Мельник, один из многочисленных разоблачителей Гайдара.

Камов в ответ пишет: «С 6 августа 1962 по осень 1982 (двадцать лет!) я собирал свидетельства сотен людей на территории Советского Союза о последних 127 днях жизни Аркадия Петровича. Я храню в надежном месте две папки письменных свидетельств. А еще у меня лежит километров двадцать магнитной пленки с рассказами бывших окруженцев и бывших партизан; катушек пятьдесят фотопленки: боевые товарищи Гайдара, лагерь под Леплявой, насыпь возле будки путевого обходчика. Именно здесь Аркадий Петрович 26 октября был убит и пролежал несколько часов, пока немцы сгоняли местных жителей для его опознания… Поэтому заявление Мельника, что “документы не сохранились”, – вранье. У меня цело все дело».

Шаг за шагом Камов доказывает: ни одно обвинение в адрес Гайдара не имеет под собой ни одного документального подтверждения. И, например, книга Владимира Солоухина «Соленое озеро» о попытке восемнадцатилетнего красногвардейского командира Аркадия Голикова устроить в Хакасии геноцид является примером чрезмерно развитой писательской фантазии. Существующая документация подтверждает расстрел не двух тысяч и даже не 120 человек, а восьми участников антисоветского движения в Хакасии. Судя по всему, лично Голиковым был убит лишь один из них – и то при попытке бегства.

Мало того, следствие по этому поводу состоялось уже в 1922 году и никакой кровавой мясорубки, устроенной Голиковым, не обнаружило.

Вообще книга Камова дает новое, верней, возвращает хорошо забытое старое представление о писателе Гайдаре. Это был очень красивый, очень мужественный, очень честный человек.

Он, к слову сказать, по материнской линии оказался внучатым племянником Михаила Лермонтова. Сам Гайдар об этом не знал. А мы всю жизнь думали: обычный мальчишка из Арзамаса. А там дворянская кровь и все деды по материнской линии – военные, удостаивавшиеся в течение ста лет высоких наград. Порода!

Нации, пребывающие в здравом уме, берегут собственную мифологию. Тем более если эта мифология подтверждается документально. А у нас как-то совсем наоборот получилось. Так что еще раз низкий поклон Борису Камову за огромный труд по сбору и перепроверке сотен документов. Все это очень пригодится, когда кто-нибудь решит написать цельную и спокойную книжку о Гайдаре.

А пока не забудем о тех, кто долгое время вводил нас в заблуждение касательно жизни и судьбы героически погибшего писателя.

Телеведущий Лев Николаев, документалист Гузалия Гатаулина, журналист Игорь Макаров, телеведущий Сергей Медведев…

Хотели славы – пожалуйста, я тоже поспособствую.

Виктор Кондырев

Всё на свете, кроме шила и гвоздя

(М. : Астрель, 2011)

Пасынок, друг и, скажем прямо, собутыльник писателя Виктора Некрасова написал книжку лохматых и непарадных воспоминаний. Лохматых, но цельных по интонации, искренней и несуетливой. Непарадных, но напрочь лишенных всякого смакования старых сплетен и перезревших обид и вообще преисполненных ненавязчивого авторского достоинства.

Читать – одно удовольствие.

Эти мемуары из разряда тех, что вызывают любопытство даже в том случае, если читатель подзабыл, что именно написал главный герой книжки.

Нет, ну все помнят, конечно, что есть великая повесть «В окопах Сталинграда», но после нее (опубликованной в 1946 году, тут же награжденной Сталинской премией и в течение всего двух десятилетий переизданной сто двадцать раз на русском и основных мировых языках) Некрасов писал прозу еще сорок лет.

Не сказать, что творческое наследие его огромно, но как минимум две вещи Некрасова помнить важно и должно.

Это «Кира Георгиевна» 1959 года – повесть о том, как возвращались из советских лагерей. Запретную тему в литературе он поднял, кажется, первым.

И это «Маленькая печальная повесть» 1986 года – о том, что, как выяснилось, эмиграция на Запад зачастую не делала советского человека ни более, в самом широком смысле, свободным, ни более счастливым. Об этом Некрасов тоже, пожалуй, написал одним из первых.

И как в 1959 году были не ко двору его «гулаговские» возвращенцы, так и в 1986 году еще не вырос у нас тот читатель, который осознал и оценил бы тихий и ненавязчивый некрасовский скепсис касательно того, что рай можно обрести, перемещаясь в географии.

Он-то, фактически выдворенный из Союза в 1974 году, познал это на собственном опыте.

Кондырев начинает описывать некрасовское житье-бытье с 1972 года (хотя есть отдельные картинки и 1959 года – когда еще пацаном автор впервые увидел писателя; и 1969 года – когда Кондырев служил в армии и, будучи в отпуске, забежал к Некрасову, а тот, услышав топот сапог в парадной, решил, что его пришли забирать).

Пересказывать не стану – поверьте на слово, книжка и вправду интересная. Начинается без разгона и самоподзавода: повествование идет, словно ты сидишь с автором за столом, и он говорит, говорит, иногда изображая ситуации в лицах, – у него, кстати говоря, отлично это выходит.

Вот вчерашняя литературная звезда, фронтовик и лауреат на глазах превращается в «диссиду» и становится опальным. Как ведут себя друзья? (И как повел бы себя я, мои товарищи? – неизбежно сверяешь, читая.) Евгений Евтушенко, семья Лунгиных, Булат Окуджава – они все там есть, и не только они. Появляются Лидия Чуковская, Юрий Домбровский, Евгений Рейн, Межиров, Галич – живая история литературы, в общем.

Заслуга Кондырева в том, что его книжка никогда не становится сведением счетов (или почти никогда – за исключением случая Марии Розановой, которую автор явно невзлюбил). Напротив, Кондырев написал вещь добрую и максимально непафосную. Достаточно пояснить, что само название ее является фрагментом любимой некрасовской присловицы: «Мы е*али все на свете, кроме шила и гвоздя: шило острое, кривое, а гвоздя е*ать нельзя».

Какой уж после этого пафос!

Вроде речь идет о вещах невеселых, но улыбаешься, а то и похохатываешь, читая сей мемуар, едва ли не на каждой третьей странице.

Знакомая Некрасова, журналистка, должна писать книгу о шахтере Стаханове – а Стаханов не выходит из запоя. То есть не прекращает пить вообще никогда, ни на день. В какой-то момент его буквально запирают в квартире, и три дня журналистка «пытает» героя, переживающего глубочайший посталкогольный синдром, на предмет его биографии. Прознав об этом, Некрасов, сам еще тот выпивоха, приходит в полный восторг – Стаханов становится его любимым советским героем.

А речь Некрасова! «…пошел в Манеж поглазеть на портрет Брежнева блудливой кисти Налбандяна. Впечатление – яркое, как будто пожевал говна».

А все эти истории, связанные с его исключением из партии, обыском в квартире, слежкой, обилием стукачей среди знакомых, мытарствами и отъездом! И даже это Кондырев описывает с ненавязчивым таким юморком – как, собственно, и воспринимал это неисправимый мушкетер Некрасов.

Вот они уже в аэропорту, уезжают из Союза. «В начале шмона таможенники было насторожились – магнитофонные пленки! Нарушений в этом не было никаких, но один все же взял наугад кассету, вставил в портативный магнитофон. И забренчала гитара, и запел, чуточку блея, Окуджава. Таможенник заулыбался, а другой перестал ковыряться длинным щупом в тюбике зубной пасты».

Некрасов потом сказал, что «все тогда прониклись чем-то похожим на симпатию». Таможенник, правда, тихонько зажал кассету Окуджавы для себя. Некрасов сделал вид, что не заметил маленькой кражи.

Тут же подполковник таможни, проверяя награды Некрасова, заметил, что нет удостоверения на медаль «За оборону Сталинграда». Писатель хохотнул, что еще в 45-м потерял, пьяный был. «Ищите!» – строго сказал подполковник.

«Некрасов заметался. Это была его любимейшая память о Сталинграде. А тут на тебе… Вдруг он выхватил из кучи своих книг какое-то издание пятидесятых годов, открыл книжку и пришпилил медаль к титульному листу, прямо на название “В окопах Сталинграда”.

– А так пойдет?

– Пойдет! – подполковник неожиданно улыбнулся. – Забирайте свою медаль!»

Надо сказать, что литературные неприятности Некрасова, начавшись «здесь», вовсе не прекратились «там». В 1971 году был рассыпан его двухтомник – и с тех пор Некрасова в Союзе не печатали до самого начала «перестройки». Но, выехав на Запад и поселившись в Париже, Некрасов остался все тем же, кем и был, – веселым и всеоткрытым правдолюбцем. Высказался он раз на тему того, что ему не нравится во Франции, высказался два раза – в общем, в 1979 году его перестали переводить на французский. Так-то.

Мы все знаем, что Некрасов эмигрировал, а вот как дальше сложилась его жизнь, знаем не очень, не правда ли?

Натали Саррот, которая до какого-то того момента была внутренним рецензентом книг Некрасова для французских издательств, дружбу с «этим русским» свела на нет. Издательства стали возвращать его книги с невнятными отговорками.

«Вот тебе и рай земной!» – всплеснул руками Некрасов.

«Сытая, богатая, привыкшая к комфорту и не хотящая никаких перемен нация…» – напишет он о французах.

«Некрасов обнаружит, – пишет Кондырев, – что пресса во Франции как никогда свободна, при том, однако, условии, что все журналисты должны мыслить примерно одинаково, то есть как надо. <…> Очень скоро Некрасову дали понять, что его правда не только не нужна, но и почти полностью противоречит прогрессивным взглядам и реальным, то есть принятым в парижском обиходе, оценкам».

Не злобный, не меркантильный, лишенный политических амбиций, в самом хорошем смысле простой и честный человек, он умудрился оказаться не ко двору везде и всюду.

Его и сейчас-то непонятно, как воспримут иные читатели.

У тех, что «слева», понятный набор претензий – как же ж, не оценил достоинств советской системы, костерил ее на чем свет стоит на всех «голосах».

Но и у тех, кто «справа», тоже обнаружатся свои вопросы. Некрасов, к примеру, исхитрился на Западе разругаться с представителями украинской «диссиды». Сам киевлянин, обожавший этот город, заступавшийся, пока жил там, за украинских самостийников, Некрасов на Западе несколько раз очень тактично высказался против отделения Украины и даже посмел сказать, что украинцы живут в Союзе нормально, с голоду не умирают.

Его тут же анафеме предали – да как он посмел?!

Вообще Некрасов был явно не из тех людей, что делили правду на ту, которую стоит произносить, и ту, которую не стоит. Сталина он ненавидел, но в том, что сам кричал в Отечественную «За Сталина!» – честно признавался. Нам давно говорят, что никто и не думал такое кричать, все это придумала проклятая советская пропаганда, а тут Некрасов встревает – нет бы смолчал.

Он еще за Красную армию всегда заступался – потому что боготворил ее и всерьез считал освободительницей. Тоже ведь мог бы не очень распространяться на эти темы.

«Я помню, – пишет Кондырев, – как Некрасов говорил за пару лет до смерти, что людям, живущим в Союзе, ни под каким видом нельзя прислушиваться к советам отсюда, ведь мы, эмигранты, уже ничего не понимаем, что творится в Союзе. Абсолютно!»

Представляете, как воспринимала эмиграция эти слова и при жизни Некрасова, году в 1987-м, и год, два, три спустя? Как полную дикость!

Все это, надо понимать, так или иначе повлияло на нынешнюю судьбу Виктора Платоновича Некрасова: замечательного советского писателя – и потомственного дворянина, диссидента – и патриота. На Западе его давно не переводят и не издают, но и у нас, признаем, книжные лавки его переизданиями не избалованы.

Некрасов не попадает ни в «патриотические» святцы, ни в «либеральные». Такой вот нехитрый расклад.

«На Лионском вокзале, – пишет Кондырев, – вспоминаю, как в ожидании поезда из Женевы мы с В.П. прогуливались по перрону. Людей почти не было, поезд запаздывал. Виктор Платонович присел на багажную тележку.

– Прокатить? – пошутил я, а он неожиданно со смехом согласился.

Я покатил тележку, почти бегом, сидящий писатель задирал ноги и весело вопил:

– Разойдись! Осторожно! Везут на свалку истории!»

Пусть это останется очередной некрасовской шуткой, да ведь?

Иначе мы такие дураки будем.

Олег Рябов

КОГИз. Записки на полях эпохи

(М. : Астрель, 2011)

На первый, впрочем, поверхностный взгляд мы имеем дело со сборником тихих, ненавязчиво остроумных, чуть печальных зарисовок о книжниках, поэтах, художниках. Послевоенные годы, оттепель, семидесятые, восьмидесятые… Ныне исчезнувшая богема позднесоветских времен: ее жизнь, ее споры, ее голоса.

Древние, редкие книги – конечно, главная страсть автора; истории, с ними связанные, являются весьма весомой причиной написания этого сочинения. Уже имеются в истории литературы роман с кокаином и роман с театром – наконец появился и роман с книгой. Здесь, наверное, стоит пояснить, что Олег Рябов – один из известнейших российских библиофилов и, что называется, с вопросом знаком лично и близко.

Но все же это не книжка о книгах. Эта книжка о временах.

Здесь появляются литератор Константин Симонов и художник Илья Глазунов. Проходят мимо Сапгир, Холин, Куняев. Герой книжки встречается с Марией Степановной Волошиной, вдовой великого мэтра, везет на «скорой» поэта Юрия Адрианова, спьяну сломавшего ногу, ночует в мастерских Льва Нусберга и Франсиско Инфанте. Звучит как музыка!

Тут ищут архив батьки Махно. Тут подделывают автограф Пастернака, выкупают книжку с поддельным автографом за 100 рублей и перепродают за 10 тысяч франков. Тут в память о потерянной любви человеку достается… нет, не гребень, не флакон из-под духов и не записка, но «Риторика» Ломоносова 1748 года издания. Тут даже бомжи собирают библиотеки.

Если закрыть глаза и вслушаться, то эта книжка обладает куда более важной цельностью, чем собственно сюжет, – музыкальной.

Такое получается только в тех случаях, когда жизненные страсти перерастают в многомудрый опыт, а опыт становится всеприемлющей и всепрощающей судьбой.

Я же говорю – Гиляровский и Коровин. Почему именно они написали самые чистые, нежнейшие, нисколько не устаревающие воспоминания о своих временах? Потому что у них нет ни сведения счетов, ни желчной тоски о недополученных вовремя дарах и ревности к тем, с кем когда-то делили хлеб и воду, а потом в силу тех или иных причин расстались. Зато есть свет и благодарность.

Рябов спокоен, неревнив, добр к тем временам, в которых пришлось жить, – и благодарен им. Добр, говорю, даже к отлученным от дружбы товарищам и к неслучившимся женщинам.

Еще Рябов умеет создать то многоголосье, которое в XX веке кинематографистам удавалось, пожалуй, даже лучше, чем литераторам.

Когда перекрестная беседа, звон чашек и бокалов, чья-то песня за окном, дребезг проехавшего трамвая, чей-то громкий, но неясный спор и чей-то, быть может, плач вдруг создают атмосферу, которую запоминаешь куда лучше, чем любую лобовую сюжетную историю.

Самые разные люди здесь встречаются, разговаривают, рассказывают какие-то грустные или забавные вещи и потом тут же исчезают (чтобы вновь на миг появиться спустя сто страниц). Поначалу даже путаешься в именах, а порой не можешь разгадать, какая из трех предложенных в главке сюжетных линий окажется самой важной.

А потом понимаешь, что эта сумятица, эта легкая хаотичность и есть наиболее точное отражение жизни, которая распадается на десятки противоречивых и нескладных сюжетов, но оставляя какой-то единый вкус и, да, какую-то едва уловимую музыку.

Голос Рябова, иногда чуть сентиментальный, иногда чуть лукавый, – он эту музыку дает услышать.

А где таится музыка – я так и не понял.

Может быть, в фотографической точности рябовского взгляда. Рябов умеет с незримой легкостью давать отличные, почти как у Валентина Катаева, зарисовки: «В послевоенные годы в мастерской на Республиканской работали инвалиды: кто без руки, кто без ноги, а приемщик был без глаза и без носа. Он ловко подхватывал принесенный валенок, сапог или мальчишеский ботинок, остреньким мелком рисовал крестики и дужки, приклеивал пахучим резиновым клеем ярлычок квитанции и закидывал обувь на верх кожано-резиново-валяной кучи под самый потолок. Нам, мальчишкам, взрослые говорили, что у приемщика пулей на войне отстрелило нос и выбило глаз, но мы им не верили: а верили мы нашему другу Вовке Соколову, который божился, что у урода был сифилис. Вовка был у нас непререкаемый авторитет в области медицины».

Прелесть же!

Тем более что помимо цепкой к деталям памяти у Рябова развито еще и обоняние: «Черемуха у Фимки Грача во дворе была такая здоровенная, что, когда она цвела, терпкий дурман ее накрывал весь Холодный переулок. Если поздним вечером, когда жидкие майские сумерки опускались на город, ветра не было, то пешеход натыкался на этот густой сладкий черемуховый запах уже на подступах к переулку: что со Свердловки, что со Студеной, что с Дзержинской. Но в глубине трущобных деревянных дворов даже черемуха не могла забить ароматы оттаивающих, отпыхивающих после зимней дремы сараев. Из их расхлебяненных внутренностей, нарочно распахнутых настежь для проветривания, уверенно ползли другие естественные запахи: пахло деревом сохнувших бочек из-под кислой капусты, гнилой картошкой, прелой соломой и стружками из старых, рваных матрасов и кресел».

Видите, два отрывка в абзац размером – а стоят иной книжки. Потому что порой в целом романе так и не обнаружишь ощущения эпохи и ее пространств – а тут эти ощущения выдали нам на раз.

К обонянию добавим еще и слух. «Семен великолепно владел своим голосом и умел им расставлять и точки, и запятые, и восклицательные знаки не хуже, чем на бумаге».

В одной рябовской фразе дан человек с его красивой, степенной, чуть самолюбующейся речью; хорошо.

К слуху и обонянию прибавим зрение: «Эти несколько недель бабьего лета, которые в конце концов упираются в холода, по своей материнской мягкости, нежности и теплоте трудно сравнить с чем-либо другим. Уезжать на эти дни куда-то в Сочи или даже в Болгарию – сумасшествие. Да, понятно – морской воздух, здоровье надо поправлять. Но вы помните, какой воздух у нас в сентябре, когда нет уже пыли, марева, дымки, и кажется: напрягись – и видны будут веточки в лесу на горизонте за Волгой. Воздух такой прозрачный потому, что в нем нет цветочной пыльцы. Летом он из-за пыльцы бывает мутным, а не из-за жары. Летом всегда что-нибудь цветет, а в сентябре…»

Тридцать пять лет я прожил – и никто мне, кроме Рябова, не объяснил, отчего летом воздух мутный.

Я уж не говорю, сколько тут упоительно интересных вещей сказано собственно о книгах.

Такого вы, думаю, не знали и не узнали б никогда, если б не это сочинение.

Откроем, как принято говорить, наугад (тем более что действительно почти наугад – там такое чуть ли не на каждой странице встречается).

«Николай Иванович, – хвастается лирический герой рябовской книжки. – Мне повезло на той неделе купить непонятную небольшую книжечку “Анекдоты об атамане Платове”. Так вот на ней год выпуска указан 1813-й, а больше никаких выходных данных нету: ни типографии, ни места выхода, ни цензурного разрешения. Она небольшая, с палец толщиной, в цельнокожаном переплете. Я ходил в нашу городскую библиотеку, да не нашел там ничего про эту книжку. А вот старичок у нас есть один – Богданов, так он мне сказал, что, вполне возможно, она выпущена полевой типографией фельдмаршала Кутузова».

«Давайте по порядку, – отвечает этот самый Николай Иванович. – Походную типографию Кутузова возглавлял Андрей Кайсаров, и печатал он в ней военные донесения императору и листовки для партизан на русском и для французов на французском языке. Андрей Кайсаров – личность замечательная, он стал даже одним из героев “Войны и мира” Толстого. Их было четыре брата, Кайсаровых, и до нападения Наполеона, когда все они записались в военную службу, как и полагалось нормальным дворянам, Андрей Кайсаров играл заметную роль в русском литературном процессе. Наверное, можно и так сказать! Он был другом Андрея Тургенева и Василия Жуковского, к его мнению прислушивались Мерзляков и Воейков. Летом тринадцатого года, уже после смерти Кутузова, Кайсаров был смертельно ранен, и походная типография приказала долго жить. И, чтобы в этой типографии печатали какую-то книгу об атамане Матвее Платове, я в первый раз слышу».

Времена сменяются, а загадки остаются все теми же, и нынешние Кайсаровы тоже заботятся о будущих библиофилах, чтоб им не было скучно.

«Шура, – рассказывает Рябов, – выполнял полусекретный приказ командования и охранял в маленьком городке в Альпах, название которого ему приказано было навсегда забыть, лучшую в мире типографию. По крайней мере оборудование и отработанные технологии были уникальными.

От нечего делать командование печатало изредка в этой типографии разные замечательные книги: то “Василия Теркина” с рисунками Верейского, то “Сказки” Гауфа, то двухтомник “Консуэло” в совершенно фантастическом и необычном оформлении на дорогих эстетских сортах бумаги: или “верже”, или “лен”, а то и с водяными знаками. Название издательства, время и место в выходных данных книги при этом отсутствовали, их заменяла одна скромная, но многозначительная фраза: “Набрано и отпечатано под наблюдением майора Кузенкова А.В.” – это был творческий псевдоним Шуры там, в Европе».

Не уверен, что человек, равнодушный к книгам и историям книг, получит ту радость, что получил я, – но всякий библиоман не оценить это не сможет.

А какие люди в этой книге встречаются!

Начитаешься – как вина напьешься. Выйдешь в город и все ждешь, что увидишь идущего навстречу Глухаря на Покровке. Или Мика и Мака позовут на танцы. Или попадется Чарли, что так и ходит доныне с ножом. Я, к слову, знаю этого Чарли. Отличный мужик и великий поэт. Без ножа только теперь.

Нож в руке у поэта, старую женщину, читавшую детям году в 1958-м Игоря Северянина, таинственного Сефарда и нижегородского Серафима, байки, шутки, пьянки и голоса тех людей, которых мы не услышали бы никогда, если б не эта книга, нам сохранил Олег Рябов.

Нескончаемая благодать

Замечательный писатель Сергей Есин заметил как-то в своих дневниках, что классическое кино чаще всего снимается по классическим произведениям: от «Крестного отца» до «Войны и мира». И исключения в данном случае лишь подтверждают правила.

Ну да, согласился я внутренне: какой сценарист, будь он хоть семи пядей во лбу, даст столько простора, столько воздуха и такое (бесконечное!) количество интерпретаций поступков, слов и жестов героев, сколько могут дать Чехов или Гоголь.

Авторский сценарий один раз черпнул, и все – черпак неприятно скрежещет по дну; второй раз за использованный сценарий никто никогда не возьмется.

А классика!

Вот, скажем, недавно отмечали юбилей Гоголя, показали сразу три экранизации «Ревизора»: 1996 года (где Хлестаков и городничий – Евгений Миронов и Михалков), «Инкогнито из Петербурга» 1977 года, срежиссированное Леонидом Гайдаем (где Хлестаков и городничий соответственно Мигицко и Папанов) и «Ревизор» 1952 года (в главных ролях Игорь Горбачев и Толубеев). Наверное, еще и телеспектакль с Андреем Мироновым в роли Хлестакова был.

Это ж какое удовольствие сравнивать все экранизации с гоголевской пьесой, а потом друг с другом. А лет через десять «Ревизора» еще раз экранизируют, и снова будет интересно.

Или вот на очередной юбилей Льва Николаевича Толстого нам наверняка покажут сразу пять экранизаций «Анны Карениной»: американскую 1961 года, где Вронского играл Джеймс Бонд, т.е. Шон Коннери, советскую 1967 года с Татьяной Самойловой, еще одну американскую 1985 года с Жаклин Биссет, третью американскую с Софи Марсо и, наконец, новый фильм Сергея Соловьева, где Каренину играет великая актриса Татьяна Друбич.

А ведь была еще первая «Анна Каренина» 1935 года с Гретой Гарбо!

Пиршество духа какое, право слово.

Или наступит, например, юбилей Пушкина – и появится повод сравнить «Капитанскую дочку» 1959 года со Стриженовым в роли Гринева с «Русским бунтом» 1999 года с Машковым в роли Пугачева. А «Выстрел» помните, с Михаилом Козаковым? А не столь давнюю «Барышню-крестьянку», фильм настолько светлый и чистый, какие мы и делать уже разучились, – где Василий Лановой сыграл одну из лучших своих ролей?..

Сказано было кем-то, что мировая культура явила четыре, кажется, чуда: античность, Возрождение, французское искусство XVIII века и русскую литературу XIX.

Такие обобщения чреваты большими потерями (в многовековые расщелины могут завалиться целые эпохи), но думать об этом все равно приятно.

И относительная ограниченность количества текстов, написанных в гениальном русском XIX веке, вовсе не должна нас огорчать: их можно экранизировать хоть ежегодно – и от них не убавится нисколько. Тем более что Бунин, Горький, Леонов, Набоков, Платонов и Булгаков – это также Золотой век, а не Серебряный, и они могут смело числиться по ведомству русского чуда.

В итоге нашим режиссерам ниспослана благодать: черпай – не хочу. (Или, как писатель Солоухин говорил о прозе писателя Леонова, что похожа она на русскую лепешку: откусишь малый кусочек, а нажуешь полный рот. Так вся наша классика!)

Например, Владимир Бортко понял это и путешествует себе от Достоевского к Булгакову, от Булгакова к Гоголю. И все, как желает, радуются тому.

Года два с лишним назад в одном журнале, делая шутливые предсказания, я неожиданно для самого себя написал, что режиссер Балабанов начнет экранизировать классику, скорее всего, Чехова. Сам себе удивился, когда вышел его «Морфий». Ну, не Чехова экранизация, а Булгакова – разница в данном случае не принципиальная: два саркастичных врача, описывающих к тому же мрачную русскую провинцию.

А что еще было делать Балабанову?

Это нормальный путь всякого русского режиссера: и начинать порой с классики, и, сделав широкий круг, к ней возвращаться.

Классика облагораживает почти любую работу. Нужно очень постараться, чтоб получилось совсем уж из рук вон плохо. Зато если приложить усилия, чтоб вышло хорошо, – ай какое лакомое блюдо получается порой.

Озверев уже от новорусского кино, недавно отправился я с любимой женщиной в лавку и приобрел там разом «Станционный смотритель» Соловьева, «Плохой хороший человек» Хейфица, «Поцелуй» Балаяна, «Отцы и дети» Смирновой. Первый фильм по Пушкину, потом два по Чехову и последний, прошу прощения у закончивших среднюю школу, по Тургеневу.

После нескольких вечеров у телеэкрана душевное равновесие мое было восстановлено, и сердце мое по сию минуту преисполнено светом, и на свету танцует щекотная солнечная пыль.

Вдохновленные, решили продолжить эксперимент и посмотрели вчера «Дядю Ваню» от Андрея Михалкова-Кончаловского; мы эту фильму почему-то не видели.

Я, признаться, вообще, кроме какой-то «Курочки Рябы» и – придержите меня, редактор, – «Глянца», никаких русских фильмов у Кончаловского не смотрел. И тут был раздражен, признаюсь: эту всю постперестроечную блажь, оказывается, снимал тот же упоительно умный, тонкий, волшебный режиссер, что создал «Дядю Ваню»?

Того самого «Дядю Ваню», который, наверное, научил младшего Михалкова делать свои, превыше моих похвал, экранизации Чехова и Гончарова, появившиеся чуть позже. Того самого «Дядю Ваню», где гениальный Смоктуновский в одном двухсекундном фрагменте играет целую человеческую судьбу. Где каждую сцену стоит разбирать подетально, чтоб научить три четверти из полка современных режиссеров (включая повзрослевшего режиссера самого «Дяди Вани») снимать кино.

Боже ты мой, что ж мы делаем с собой. И своими руками ведь! Никто не заставляет.

Предсказать, что ли, что Кончаловский вновь вернется к классике? У меня иногда получается.

Вопрос, впрочем, мне хотелось поднять другой.

Когда любуешься экранизациями великой русской литературы, периодически возникает ощущение, что снимал если не все, то большинство этих фильмов один и тот же режиссер. Самый любимый мой режиссер, надо сказать.

Тактичный, внимательный, все понимающий в человеке, любящий человека, жалеющий человека… о России печалящийся… в Бога верующий, наконец.

Но я тут задался вопросом: кто был первым, кто все это придумал снять и сыграть раньше других?

Вот эти усадьбы, где свет лежит мягкими квадратами и скрипят половицы… и все эти застолья, где ложечки звенят о чашечки и сначала начинается разговор, а потом вдруг паузы и быстрый нервный перегляд… и все эти ночные одиночества, когда мужчины смотрят пронзительными глазами в никуда и шелестят бумагами в поисках того, куда затерялась целая жизнь со всеми ее надеждами… и эти закутки, где женщины отталкивают мужчин, не в силах оттолкнуть, и все-таки отталкивают… и гитара играет что-то еле слышное, но запоминающееся на целую жизнь… и деревенский мужик с бородой прошел мимо, бестолковый… и добрая нянька с вязаньем…

Или, иногда, Петербург с его сирою стужею… и тоже с пронзительными глазами мужчин и тонкими запястьями женщин…

Или, иногда, Москва с ее балами и купечеством… и с мужчинами, да, которые… с женщинами, да…

И все это и всегда это – такое русское, такое растерявшееся, такое милое.

Кто придумал, а? Кто уловил тональность, мелодию, вкус, цвет (причем еще в черно-белом кино) и перенес на экран, где в который раз ожили прекрасные тени?

Пырьев, снявший «Белые ночи» в 1959 году? Хейфиц, снявший в 1960 году «Даму с собачкой»? Или Швейцер, экранизировавший в том же году «Воскресение»?

Давайте поставим кому-нибудь из них памятник. Или всем им сразу поставим памятники.

Потому что донести, не расплескав, чудо – тоже дар.

Экранизируйте классику, господа, прошу вас. Это один из немногих шансов вспомнить, кто мы такие. Да и без надежды вспомнить тоже экранизируйте. Самим же лучше будет.

Минуточку!

Виталий Безруков

Есенин

(СПб. : Амфора, 2006)

Не нужно быть есениноведом, чтобы признать: Безруков книжку написал плохую. Безобразную прямо-таки. Пафосную, примитивную и предсказуемую до неприличия. Всю в восклицательных знаках, по три штуки на строку. Торчат как костыли отовсюду.

Есенина в книжке, конечно, убили – злые чекисты. Об этом и так уже написан десяток книг, в них порой приводятся неоднозначные факты про обстоятельства смерти поэта, но одного я так и не понял: кому и за что нужно было его убивать в 25-м году. Внятных объяснений – нет. И у Безрукова тоже нет. Объяснения подменяет глупая, по сути, мифология: зло (гады в кожанках) чуть ли не случайно растоптало добро (невинного златоголового пиита).

Мифология не принимается. У нас тут не Древняя Греция.

У Виталия Безрукова подход обычный – собрал с миру по клюкве и слепил свой фолиант. Лепка плохая, рассчитана на интеллектуально ленивых домработниц и экзальтированных ура-патриотов.

У Макса Фрая есть такое сочинение – «Идеальный роман» (вышел в 1999-м). Там умело пародируются все виды прозы – от женского романа до классики. Причем Фрай умудряется подать типаж любого сочинения, спародировав 3–4 последние строчки книги.

Вот так, например, у Фрая пародируется окончание современного русского «почвеннического» романа: «Я низко склонил голову и зашептал: Во имя Отца и Сына и Святого Духа, ныне и присно и во веки веков. Аминь».

Безруков Фрая не читал, поэтому сочинение его заканчивается почти так же.

И больше добавить нечего.

Кино по этой чудовищной книжке хоть как-то спасает актерская экспрессия – ее там достаточно. Но в конечном итоге, как и в книге, события на экране все равно нещадно перевраны.

Особенно за людей обидно. С Мариенгофом все ясно, от него ревностные любители Есенина никогда не отстанут – нечего было Анатолию Борисовичу с такой фамилией рождаться.

Но вот был, скажем, другой поэт, с хорошей, правильной фамилией – Василий Наседкин, тот, что ухаживал за сестрой Есенина. Он ведь девять лет воевал, начиная с 1915-го: ушел на войну добровольцем, затем руководил восстанием юнкеров, затем басмачей гонял – короче, вовсе не был тем бесхарактерным ничтожеством, что изображен у Безрукова.

То, что интересный поэт Вольф Эрлих имел хоть какое-то отношение к смерти Есенина, тоже никто не доказал – однако Безрукову и с Эрлихом ясно.

Прокурор мертвых душ.

Опошлены и окарикатурены и Клюев, и Крученых, и Пастернак, и неприятно поедающий шашлык Киров, и отвратительный Чагин – который нежно любил Есенина и, кстати, никакие 26 рублей не зажимал у него.

Самый ужас ситуации в том, что многие прототипы героев фильма погибли, были расстреляны в тридцатые – и заступиться за них теперь некому. У них даже наследников не осталось! Ни за Эрлиха, ни за Тарасова-Родионова, ни за Клюева ни одна родная душа и слова не скажет. Какая чудовищная судьба – быть неправедно убитым, а потом еще и войти в память потомков в качестве мерзавцев – во имя «авторского замысла» Безрукова.

Авторы книжки и кино, естественно, говорят, что в их трудах «не стоит искать исторической правды».

Да пошли к черту.

Пусть представят себе, что их дети увидят экранизированную историю своего рода, где отец-сочинитель будет изображен в качестве, скажем, стукача, а раскудрявый его сын-актер в виде конченого мерзавца, к тому же бездарного?

И на законный вопрос: «Да как вы посмели так изобразить самых славных представителей рода Безруковых?!» – создатели их нетленных образов разведут руками: «Не стоит искать в нашей работе исторической правды!..»

…В общем, совсем совесть потеряли. Не надо Есенину таких адвокатов. Вообще никаких не надо.

Портрет

Авдотья

Что я ни скажи сейчас о Смирновой – заранее ясно, что каких-то самых нужных вещей про нее мне все равно не сформулировать. Я просто не сумею.

Вот когда о Дуне заходит речь, с чего нужно начинать?

Наверное, сразу стоит отставить разговор о том, что ее можно наблюдать в телевизоре, где она какую-то часть зрителей давно очаровала и обаяла, а другую неизменно приводит в раздражение и злобу.

Смирнова, ну да, из тех, к кому трудно относиться равнодушно. Надо сразу подыскивать в себе какое-то как минимум бодрое, а лучше яростное и в целом страстное чувство.

Само имя ее – Авдотья – отлично пошло б в пару к Аввакуму, какая-то в этом имени непокорность заключена.

Со Смирновой вообще не мешало б весьма точно избирать форму общения – если тебе посчастливилось с ней общаться. Авдотья, с одной стороны, ненавидит панибратство и вообще пошлость даже в микроскопических дозах, а с другой – очень ценит искренность, размах и всяческую шумно изъявляемую радость.

Я знаю больших мужчин, которые сразу теряются рядом с ней. И я видел других больших мужчин, которые, чтоб не потеряться, включают «гусара».

(Дуня может пожать плечами в ответ, и вот уже нет гусара, он упал в мокрую воду, и его роскошные трико предательски прилипли к телу.)

Напористым дуракам все равно никакой человеческой симпатии тут не дождаться; но и вменяемому человеку иногда все равно необходимо серьезное время осмотреться и понять, что такое Авдотья.

Знаете, какую фразу Смирновой часто говорят люди, познакомившиеся с ней, – особенно мужеского пола?

«Я представлял тебя (вас) другой». Так, если не ошибаюсь, сказал Сергей Шнуров при личном знакомстве. (Если я путаю, пусть Шнуров меня простит, значит, это был кто-то очень похожий на него.)

По-моему, Дуне это не очень нравится – во-первых, ей наверняка нелюбопытно разбираться, какой именно «другой», во-вторых, глупо спрашивать, в чем же столь разительное отличие той воображаемой Дуни от нее же, но натуральной.

Однако причина такого отношения все же понятна; и я не сказал бы, что Смирнова тут совсем ни при чем. Это все ее телеобраз – порой достаточно жесткий и безапелляционный; на него первым делом и ориентируются, его и опасаются.

Дуня, да, умеет себя преподнести, она отличный полемист и собеседник, с въедливым умом и совершенно неженским чувством юмора, зато с замечательной женской способностью разговаривать вообще не о себе, а только о другом человеке или собственно по теме. (Не знаю, заметили вы или нет, но мужчины, как правило, говорят только о себе – даже в тех случаях, когда речь идет совсем не о них.)

Но телевидение в разговоре о Смирновой все равно самое неважное и даже, пожалуй, случайное.

Тогда что важное, что? – спрашиваю сам себя.

Быть может, собственно ее человеческий характер – насколько он, конечно, известен и понятен мне.

Смирнова, как никто другой, требовательна и честна в дружбе. Но и она же, парадокс, может простить такое, что в силах простить только самая родная сестра или мать.

Смирнова не пытается понравиться всем. Она даже не стремится понравиться многим. Она не суетлива, как большинство людей, что называется, «искусства». У нее вообще какие-то проблемы с честолюбием – я не видел в Дунином доме ни дисков с ее фильмами, ни ее книг, ни памятных фотографий с каких-нибудь там Канн.

Я совершенно не знаю, читает ли она хоть хвалебную, хоть разносную критику на свои фильмы и тексты. За несколько лет нашего общения мы об этом не говорили ни разу. Если я спрашивал – она отмахивалась.

«Надо уметь быть высокомерным», – сказала Смирнова как-то. Это, видит Бог, не высокомерие сноба – это слова человека, написавшего великолепную киноповесть об Иване Бунине, и это бунинская школа.

Да и понимать «высокомерие» в ее случае стоит почти буквально.

Смирнова умеет «высоко мерить»: ей не нужно привставать на цыпочки, чтоб рассмотреть что-либо, – она и так сразу все видит. У нее все в порядке с иерархиями – Смирнова в курсе, что выше ее и что ниже. Она на своем месте.

За всю жизнь я только однажды был свидетелем того, как целый зрительный зал по окончании кинокартины поднялся, постоял несколько мгновений – и вдруг стоя начал, не жалея рук, аплодировать экрану, где шли титры. Это не было премьерным показом, в зале не сидели авторы фильма – это был обычный кинотеатр в Нижнем Новгороде; средь иных зрителей находились и мы с женою. Мы тоже поднялись – и тоже аплодировали; побуждение это было почти необъяснимым, но всем нам одновременно показалось, что молча выйти из зала будет нечестно.

Это был фильм «Дневник его жены» – о Бунине, по сценарию Смирновой.

Главную роль, к слову говоря, там играл ее отец, Андрей Смирнов.

Наверное, имеет значение и то, что ее отец, мало того что давно является культовым режиссером, хоть и снимающим по одному фильму в десять лет, совсем неожиданно, будучи уже зрелым человеком, вдруг заявил себя как великолепный, безупречного мастерства актер.

Мы недавно разговаривали с одним хорошим человеком из мира кино, он сказал, что Андрей Смирнов уверенно занял место главного российского актера, которому сама природа его мастерства не дает возможности совершать ошибки и делать что-либо плохо. «Олега Янковского нет, – сказал этот режиссер, – зато Смирнов снимается все больше, это обнадеживает, это задает планку, без которой нельзя».

Не знаю, как на эти слова отреагирует сам Смирнов, который, по верному замечанию Дмитрия Быкова, действительно похож на Бунина – то есть может и съязвить что-нибудь, читая эти заметки, – но я все равно ведь говорю о нем как об отце его дочери, так что пусть не сердится.

Еще у Смирновой замечательно красивый сын, отличный парень, прекрасно организованный и физически, и интеллектуально; футболист-профи, участник европейских турниров, прочитавший к своим около двадцати книг больше, чем иные мои собратья-писатели; чудо, а не сын. И реально – античной какой-то красоты, на него с первых взглядов насмерть западают давно забалованные всякие там «мисс России».

Это важно – то, что у Дуни такой сын, – или совсем нет?

Наверное, да – потому что мы видим: пространство вокруг нее организовано самым нужным образом.

Вот отец, вот сын; с ней дружат самые достойные люди этой страны и крайне ценят эту дружбу; если нужна музыка к фильму Смирновой – то напишет ее, естественно, Б Г, да и вообще я случайно знаю, кто, например, просит Дуню о роли в ее новом фильме, а кто может позвонить ей в полночь в обоснованной надежде услышать самый важный совет.

Дуня – человек высокого качества. Представления не имею, что там у нее с генеалогией, но это безусловно белая кость, даже если все смирновские предки были натуральным пролетариатом.

Белая кость, и отсюда ее повадки – хотя в данном случае уместней сказать «манеры», – и ее обостренная человеческая гордость, и вполне себе неженская смелость, порой кому-то кажущаяся чуть ли не наглостью или безбашенностью.

Вы смотрели смирновскую экранизацию «Отцов и детей»?

Это не только самая сильная киноработа, увиденная мною в последние годы, но и, насколько мы можем судить, картина, где дворянская жизнь показана с каким-то органическим, внутренним знанием.

Это как будто о себе и о своих близких снято.

Хотя и режиссерская ипостась Авдотьи Смирновой, пусть и самая важная на сегодня, – далеко ведь не единственная.

Ее, насколько знаю, буквально упросили собрать разнородную эссеистику в книжку «С мороза» – найдите, если не видели, и сразу поймете, что она могла бы стать дельным литературным критиком (не помню ни одного случая, чтоб ей отказывал вкус), а могла б – отличным эссеистом (тут недавно выходили псевдомемуары российских политиков и общественных деятелей – так мне показалось, что Смирнова написала свою часть лучше и смешней, чем трое других авторов, я в том числе).

А еще я читал прозу Смирновой, ее публиковали в каких-то питерских альманахах. Я совершенно не заметил, как там, в этих рассказах, обстоят дела с архитектурой и словесной походкой – по-моему, все было в порядке, – зато я помню, что к финалу каждого рассказа у меня разгонялось сердце и леденели пальцы.

Насколько я могу судить, Смирнова именно так чувствует жизнь – как будто холод и жар мира полноценно отражаются в ней самой.

Представления не имею, как ей живется на таких температурах.

Мы познакомились с ней на съемках программы «Школа злословия», обменялись телефонами, через полчаса Дуня написала SMSку, что пора уже встречаться и дружиться.

С тех пор дружимся.

Как всякому представителю мужеского пола, мне сложно просто оценить человека – в этой оценке я неизбежно должен присутствовать сам.

Так вот, быть может, я совершил в последние годы несколько глупых поступков, но если б не было Смирновой – их было бы куда больше.

Я сроду не спрашивал у нее никаких советов – но само знание о том, что мои закидоны и выходки могут быть известны Авдотье Смирновой, заставляют относиться к себе трезвей и внимательней.

Мы однажды отдыхали все вместе – с моей семьей, с моими детьми – в каком-то большом и незнакомом кафе. Я почему-то запомнил, как мои совсем еще маленькие чада – лет тогда около четырех и пяти соответственно, – решив исследовать окружающие ландшафты, уверенно отправились за помощью к Дуне, которую видели первый раз в жизни и знали часа полтора как.

Ну, что сказать: я понимаю своих детей.

Я никогда не бываю за них спокоен в абсолютной степени – но когда они в тот вечер разговорчивой такой троицей куда-то убрели, мне было спокойно за них настолько, насколько это возможно.

Авдотья надежный человек.

Мой друг.

Мастера

Александр Проханов

Пепел

(М. : Эксмо, 2011)

Проханов написал очередной роман.

Я читал все его романы, какие-то очень люблю, какие-то не очень, но в любом случае считаю Александра Андреевича большим русским писателем. На том и стоим. Как говорится, кто на нас с Данилкиным.

Проханов придумал свой стиль, где наличествует зрение, различающее многоцветное буйство красок и редкие оттенки, где изысканный даже не вкус, а слух и нюх соседствует с нарочитым примитивизмом, переходящим в безыскусность и торопливость. Проханов начинает свои творенья как чудесные фрески, потом берет малярную кисть и мажет, где не закрашено, будто по забору – жирными, неровными мазками, затем бросает и эту кисть и макает в краску руку, доделывая картину так – пятерней.

Можно обвинить Проханова в отсутствии психологизма – но у него психологизм особых свойств. Представьте себе мясника, который сначала режет животных, а потом разделывает их. Он тоже в некотором смысле психолог, однако цель его другая.

Проханов в конечном итоге работает не с людьми, а с эпохами, всякий раз под его пером превращающимися в огромные мясорубки. У него не персонажи, а бесы и праведники. У него в героях оказываются целые страны и континенты, которые тоже кромсают, режут, делят, рвут. Рай и преисподняя у Проханова всегда где-то рядом. Шаг в сторону, и ты в раю, где цветут цветы и все благоуханно… шаг в другую сторону – и ты в аду и весь завален чужим окровавленным мясом.

Проханов взял на себя огромную задачу: текущую историю немедленно претворить в миф. Захватили Трою или сдали – поэма должна быть готова немедленно, пока дымятся головешки.

Оттого пишущего Проханова я представляю не за столом с гусиным пером, а в фартуке, забрызганном красками вперемешку с кровью.

Он описывал все военные конфликты, в которые вмешивалась империя, и ее техносферу, обещавшую, как казалось Проханову, прорыв в неизведанное. Затем пришел черед зафиксировать и мифологизировать распад империи, сулящий ее жителям все больший и больший ужас.

В последнем романе Проханов будто завершает круг, вернувшись к тому, с чего начинал.

«Иду в путь мой» – так называлась его первая книжка, состоявшая из нескольких полных воздуха и радостных предчувствий рассказов и повестей. Проханов, как известно, в молодости неожиданно забросил свои университеты и полубогемную жизнь, уйдя работать лесником. Это все нашло отражение в ранней прозе.

Теперь Проханов вернулся к тому же сюжету: молодой московский парень Петр Андреевич Суздальцев оставляет свой круг общения, невесту, мать и бабушку и уезжает в деревню. На дворе шестидесятые годы.

Надо сказать, Проханов не стесняется вырезать из своих прежних текстов целые куски и вставлять в новые романы. На мой вопрос, зачем он это делает, Проханов ответил со своей фирменной иронией: «Новая эстетика… Ремейки».

Так что читатель, решивший последовательно ознакомиться со всеми сочинениями Проханова, рискует не раз испытать дежавю. «Где-то я это уже читал». Где-где – да в прошлом томе.

Тут тоже есть вставки из ранней прозы, обнаруживаются реалии романа «В островах охотник» 1982 года. Роман этот, правда, спустя двадцать лет был заново порезан и переписан автором – зато не вошедшие в новое издание страницы теперь пошли на растопку для, простите за невольный каламбур, «Пепла».

Начинается книжка в традиционной для Проханова несколько напыщенной и поспешной манере. Суздальцев еще в Москве и думает об отъезде. Возникает ощущение, что Проханов задумал сюжет и решает поскорей его запустить, не отвлекаясь на детали.

Много неряшливых кусков, целые главки читаешь с внутренним томительным предубеждением: ну зачем так все делается-то – на скорую руку, кое-как.

Герой расстается с невестой. Разговаривают они хуже, чем в бульварных романах, все донельзя тривиально. Бьюсь об заклад, что этот кусок Проханов написал за пятнадцать минут и больше не перечитывал.

Рассерженная героиня читает герою вслух его же стихи (наверняка настоящие юношеские вирши Проханова), издеваясь над ними, – и поделом: стихи так себе, да и делать им в романе, собственно, нечего.

Еще чуть-чуть – и оставил бы книгу на потом.

Но мы задерживаемся еще на десяток страниц, благо что читать Проханова – не кули ворочать.

Петр Суздальцев наконец уезжает и приступает к работе лесничего.

Вскоре его начинают мучить виденья: он видит картины какой-то будущей, еще не случившейся азиатской войны, в которой участвуют русские солдаты.

Суздальцев спешно записывает то, что видит.

И тут Проханов берется за то, что умеет, как никто другой. А именно: чередует баталистику и лесные, иногда сугубо реалистические, иногда с привкусом мистики наблюдения героя.

Лучшие страницы прохановской прозы – это всегда либо афганский бой, либо какая-нибудь восхитительная полуязыческая лирика, вроде описания сбора грибов.

А в этой книжке и первого, и второго с избытком.

Мир этой деревни, с послевоенными вдовами и пьющими вороватыми мужиками, – все вроде бы узнаваемое, но вместе с тем странное, даже маревное, к тому же имеющее порой некий мрачно-ироничный подтекст.

Вот, к примеру, умалишенный сосед Суздальцева, который обожает свою белую зеленоглазую козу: сам выводит ее гулять, любуется ею, а местные мальчишки дразнят чудака «козодоем». Коза умирает – а сосед вскоре вешается.

Впрочем, когда речь идет о серьезных вещах, прохановский голос звучит очень убедительно.

Накануне Дня Победы селяне моют памятник солдату и солдатке – и, проходя мимо, герой замечает, что омывают их, как дорогих покойников.

Герой охотится на уток, две подстреленные птицы падают в реку – в охотничьей, почти собачьей страсти он сбрасывает одежду, прыгает за добычей, забыв о том, что вода ледяная. Едва не гибнет… «И когда выходил, березы на берегу стали красные, словно пропитанные кровью».

А когда, в другой раз, начинается пожар, герой видит, что «…елки стояли в огненных юбках, и огонь задирал их, оголяя тощий ствол».

Или проходит мимо оставшегося с войны в траве танкового колеса – и чувствует, что «…колесо словно окликнуло его». Герой поднимает колесо – и будто выпускает новых духов войны в мир.

Правильная, в общем, проза – написанная сочно, вдохновенно.

Осталось подумать и понять, отчего первая книга Проханова именовалась маняще и радостно «Иду в путь мой», а последняя, почти о том же самом, называется «Пепел».

Сергей Есин

Дневник. 2009

(М. : Издательство Литературного института им. А.М.Горького, 2011)

Загадка определенно есть.

Первые из опубликованных дневников писателя Сергея Есина датируются 1984 годом. Этот том – дневники за 2009-й. Выходит, уже более четверти века Есин со своей привычной лукавой полуулыбкой вглядывается в современников и времена («эпохой» всю эту маету и суету язык не поворачивается назвать).

Еще не все записи опубликованы (я, например, не видел записей за 1991 или 1993 год – а очень любопытно), но круг читателей у дневников сложился достаточно давно, минимум лет пятнадцать как.

Согласен я или не согласен с точкой зрения Есина (а я, как правило, согласен), безусловно одно: эти дневники станут одним из наиважнейших свидетельств о наших днях. Притом что никаких сенсаций и сплетней о тайных интригах тут нет вовсе.

Многие читатели, которым есинские «Дневники» попадают в руки, простодушно говорят: «Не оторваться» – и это действительно так.

Я сам читаю уже, наверное, том восьмой или девятый есинских дневников – по объему все это куда больше, чем «Война и мир», – и наверняка знаю, что ничего оглушительно нового не узнаю, когда прочту очередную есинскую «летопись» за год, – и тем не менее меня ж и вправду не оторвать от этого чтения.

Но почему?

Я вот сказал «ничего нового не узнаю» – но, с другой стороны, что мы такого нового узнаем, когда судорожно листаем бесконечные перекрестные ссылки Сети? Что от этих знаний остается спустя даже не год и не месяц, а неделю, день?

Это в есинских дневниках я впервые прочел не его, но им услышанную и так удивившую меня фразу: «Мы знаем все больше и больше о все меньшем и меньшем».

Есин подходит к временам с какой-то другой стороны. Явно неглупый человек поставил себе задачу не мыслить глобально – и такой подход вдруг открыл что-то, до сих пор не сформулированное никем.

«Я пишу не дневник, а летопись обывателя», – признается Есин.

Тут, поверьте мне на слово, нет никакого кокетства – несмотря на то что слова эти произносит автор многих романов (как минимум один из которых, «Имитатор», имеет статус культового), лауреат премий, председатель жюри кинофестивалей, до недавнего времени ректор Литинститута, и прочая, и прочая.

Что такое, в конце концов, дневники Пришвина или Чуковского, которые вдруг осветили самую важную и страшную часть XX века совсем иначе, чем до этого литература и публицистика? Это именно свидетельства не столько участников событий, сколько наблюдателей, которые, как им самим казалось, находились на кромке истории.

Но выясняется, что с этой кромки многое видно куда лучше. В деталях скрывается не только дьявол, но и дух. Если не святой – то дух времени точно.

«Не обвиняйте меня в излишних социальных подробностях, – продолжает Есин, – обыватель в наше время обижен, он недооценен, его раздражает богатство, которое он проморгал… телевидение, депутаты, успешные писатели, даже ушлые преподаватели, которые плохо исполняют свой долг».

И дальше, без перехода: «Вечером варил щи из кислой капусты. Это на дни после праздника».

После этих щей я в очередной раз понимаю, что имею дело, конечно, не с архиватором всякой незамысловатой всячины, а с умнейшим и тонким человеком, редким ценителем слова и жеста. Дух кроется в деталях – но мало кто умеет их заметить и точно описать!

Есин нашел (придумал? создал?) очень сложный интонационный рисунок для своих дневников.

Привычных дневниковых примет в виде бесконечного сведения счетов с друзьями и недругами (с друзьями – чаще), откровенной злобы и неустанной мстительности (привет и поклон Нагибину, хотя не только ему), самотерзанья и тайного самолюбованья – всего этого у Есина вроде бы и нет.

Вроде бы… Потому что ирония, сарказм, раздражительность – все это присутствует, но будто бы на третьей или даже на пятой горизонтали. Тяжкое, неприятное, горькое – все это, как лекарство, почти без остатка растворяется в тихой есинской интонации.

Есин откровенен, но не навязывает читателю свои откровения. На какие-то потайные вещи он время от времени намекает – и этого внимательному читателю оказывается достаточно. Хорошая, умная недоговоренность – главная отличительная есинская черта.

Притом что вовсе нет ощущения, что автор «Дневников» боится кого-то обидеть.

Он не сводит счеты, но и не строит ни с кем отношений. Какие еще отношения! – такая длинная жизнь за плечами, поздно уже начинать, надо было минимум на полвека раньше…

«Сейчас мы уже завидуем не славе и удачливости, а тому, где кого похоронят», – походя роняет Есин в «Дневниках».

В «Дневниках» Есин не беседует с потомками: мы видим тут полное отсутствие пафоса. Нет ссылок на свою прошлую правоту – и вообще лобовой, чванливой уверенности в собственной правоте, так свойственной мемуаристам. Нет смакования своих былых и недооцененных (или оцененных) заслуг. Ненавязчивая афористичность, словесная жестикуляция еле заметная – и оттого еще более точная и, я бы даже сказал, изящная.

Время не эпохальное, а в дневниках Есина – целая эпоха. Парадокс!

Речь между тем идет обо всем том, что имело место в 2009 году в нашей жизни и в жизни писателя, театрала и человека Есина.

Кризис. Богатые и бедные. Разочарование в Путине. «Когда-то он был моим кумиром», – спокойно признается Есин.

Замечательный, я бы сказал – тишайший – юмор.

«Власть не только выстроила роскошный аэродром для частных самолетов, но и позаботилась подвести к нему дороги. Но хватит злобствовать, все было прекрасно. А если на летном поле стоит самолет Абрамовича, ну и пусть стоит. Может быть, мне описывать это интереснее, чем ему летать».

Неистребимая писательская наблюдательность, проявляющаяся даже тогда, когда ее стоило бы смирить, – например, на отпевании Солженицына: «Я узнал… Никиту Сергеевича, который крестился, повторяя крестное знамение за монашкой, читавшей псалтырь».

«Умер Г.Я.Бакланов, 86 лет. Я все же многим ему обязан, жалко до слез». И ниже тремя абзацами Есин спокойно вспоминает, как в свое время Бакланов, «…опьяненный победой и пьяный, позвонил мне ночью домой и сказал: “Мы сделаем все, чтоб ты умер в говне”».

И никакого разлада и противоречия меж первым признаньем и вторым. Это по-есински.

Посещение многих театральных премьер, мгновенные, очень точные рецензии. Вот, к примеру, совершенно очаровавшая меня реакция на спектакль по пьесе писателя Полякова (кстати сказать, друга Есина и тоже поклонника его «Дневников»): «Юра большой специалист по вкусам публики. Здесь в героях учительница, почти порнозвезда, олигарх, священник, бомж-поэт, еврей-эмигрант. Полный, социально сбалансированный набор, есть даже характеры…»

Прелестно. «…Социально сбалансированный набор. Есть даже характеры…».

Есин весь в этом минимализме. Издевательским этот минимализм и не назовешь – потому что разве он что-то обидное сказал? Только правду ведь.

«Писатели любят поесть, иногда даже, как мне показалось, едят впрок», – говорит Есин. Я тоже бывал на литературных презентациях, поэтому тихо посмеиваюсь, а Есин тем временем признается, что тоже не сдержался и съел кусок пасхального кулича.

Очень подробно, даже старообразно подробно, как в классических литературных путешествиях, – о поездке в Италию. «Здесь жизнь хочет течь не только в своих заботах, трудностях кризиса, забастовках, коррупции, всего, что и у нас, но еще и жить – назову это так – подлинно и красиво, т.е. с цветами, зеленью на балконе, новым деревцем в саду. Опыт показал, что красота с течением времени начинает стоить дорого и может стать фундаментом самой жизни. Господи, когда же поймут это в России!»

И далее, очень точно: «Прелесть путешествия по определенным местам заключается в том, что ты их заранее знаешь. Я помню, как впервые в тридцать лет – вижу это как сон, – оказавшись в Париже, я уже через тридцать минут начал в нем ориентироваться. Книги Бальзака, исторические хроники Мериме, даже Дюма оказались превосходными путеводителями».

Помимо всех этих лично для меня очевидных литературных прелестей можно сказать, что у «Дневников», пожалуй, есть и – возможно, не осмысленный Есиным, – сюжет.

Это первый год без жены автора дневников.

«Оказывается, когда она была жива, а я ежедневно, теряя из жизни шесть часов, ездил к ней в больницу, вот тогда я и был счастлив».

«А вчера, уже после того, как по радио объявили, что на дворе скользко, вдруг с вешалки упала моя шуба и из кармана выпали ключи от машины – она всегда очень тревожилась, когда я один в такую погоду уезжал.

В театр поехал на метро».

И в следующей строке совершенно спокойно, без оттенка жалобы: «Все в мире пусто, целей нет, погода ухудшилась, дождит, похолодало».

Восхитительно ровная, стоическая, мудрая интонация.

На самом деле – сложнейшая гамма чувств, бешеный рисунок кардиограммы и огромная человеческая страсть заключены в этом ровном, с тихой полуулыбкой голосе.

Такой голос настраивается целой жизнью.

Юрий Козлов

Почтовая рыба

(М. : Поколение, 2011)

Грибоедов был дипломатом, Салтыков-Щедрин – губернатором, а Юрий Козлов возглавляет пресс-службу Совета Федерации. У меня есть смутные подозрения, что либо в Совете Федерации работают истинные либералы и демократы, либо там никто давно не читает книг. Например, книг Козлова.

Был такой переходящий сюжетец в беллетризованных биографиях тех русских классиков, что вышли из крестьянства. На родине ставшего знаменитым земляка встречаются два его односельчанина, и один говорит второму: «Слыхал, наш-то Саня в писатели попал! Во, глянь!» – и сует книжку. «Ох ты!» – отвечает второй и долго крутит книжку в мозолистых руках, изредка принюхиваясь к ней. Потом, естественно, возвращает назад: не читать же.

Знаете, я почему-то членов СФ именно так себе представляю. «Слыхал, наш-то Юра, оказывается, книжки пишет!» – «Да ладно!» – «Ей-богу! Вот и портрет его на обложке!» И оба члена СФ зачарованно смотрят на портрет: похож. Может, даже читать начнут, но скоро бросят, конечно… Сложно! Или, как в этих кругах любят говорить: настолько много проблем, что не до литературы совсем, времени на чтение нет абсолютно.

Хорошо, что у них нет времени.

Вон у Екатерины Великой забот было меньше, чем у нынешних политиков, поэтому она однажды прочитала Радищева. И уехал Радищев далеко-далеко.

Юрий Козлов притом что давно и упорно работает во властных структурах, описал в художественной прозе (далее без иронии) тоскливую и местами свинцовую мерзость нового порядка еще тогда, когда за эту тему ни Сорокин, ни Пелевин толком не брались. Всех любопытствующих отсылаю к давним, отличным книжкам Козлова «Геополитический романс» и «Колодец пророков». Но, вспоминаю сейчас, читая те книги, лично я преисполнялся не только отвращением, но и здоровой человеческой злобой.

А после «Почтовой рыбы» осталась на сердце моем одна сплошная маета и мука.

«Почтовая рыба» – сочинение (про) смертельно уставшего от жизни человека.

В романе этом все описывается так, что на душе становится муторно: и отношения полов, и старение женщин, и слабость мужчин, и многие иные вещи. Но в плюс ко всему дано еще и объемное (в треть книги) политико-философское эссе о современности и нашем недавнем прошлом. Если Лев Толстой поместил свои наиважнейшие размышления в финал «Войны и мира», то Козлов, не церемонясь с читателем, остановил действие романа в третьей же главке, едва закрутив вполне себе криминальный сюжет, – и давай задвигать о наболевшем.

Эту часть я прочел с наибольшим интересом, залпом. Как иначе: в кои-то веки политическую изнанку описывает не просто чиновник – но замечательный русский писатель, и не просто патриот (патриотов у нас полно) – а человек, сведущий в теме.

Главный герой (как и автор) работает в госслужбе.

«Внедряемый под видом реформы хаос, – прочел я мысли этого героя в книжке, – делал в принципе невозможной какую-либо осмысленную управленческую работу. Машина скрежетала, перегревалась, выдавала неправильные решения, которые принимались к исполнению, потому что другой машины у государства не было. Почему наиболее подходящей для России объявлялась то бразильская модель управления, где всего одно министерство, то нигерийская, где министерств было несколько сот и каждое из них разделялось на пять “племенных агентств”, то ливийская, где вовсе не было никаких министерств, а “все решал народ” в лице несменяемого лидера, никто толком не понимал».

Прочел и подумал: иронизирует автор или совсем нет? Или все именно так и обстояло у нас?

Но, с другой стороны, а Грибоедов шутил в «Горе от ума»? Салтыков-Щедрин шутил?

«Работая в парламенте, – пишет Козлов о своем герое, – Рыбин почти физически ощущал тягучее, как латекс, и липкое, как паутина, распутье, внутри которого они длили свое существование. Форель не разбивала лед. Меч не разрубал узла противоречий. Люди государства верхов были людьми неразрешимого (и неразрешаемого) противоречия, потому что деньги для них были превыше государства. Тайные богатеи с липовыми (для быдла) декларациями о доходах, они спали подо льдом украденных денег, и, должно быть, им снилась долгая счастливая жизнь на теплых островах в океане, хотя в колоде их судьбы подобная карта отсутствовала».

Мы и сами обо всем этом догадывались, но автор-то не догадывается – он знает. Это как-то особенно неприятно. Тем более если свои знания он с фирменной козловской увлекательной монотонностью излагает 120 страниц подряд – именно столько отпущено в книге места на политические размышлизмы.

Однако какое-никакое отличие от Грибоедова и Салтыкова-Щедрина я все-таки разыскал в романе.

Вот цитата.

«Рыбин получал зарплату, ездил на персональном автомобиле, присутствовал на совещаниях, где обсуждались вопросы государственной важности, но строй его мыслей, представлений и ощущений оставался прежним.

Он ненавидел власть.

Он служил власти.

Он был одновременно жертвой и опорой режима».

Мне почему-то кажется, что про упомянутых тут классиков XIX века неверно было бы сказать, что они были жертвами режима. Но и опорой режима их тоже едва ли можно назвать.

У них, судя по всему, была возможность работать на, прошу прощения, Россию, минуя режим. То есть в той, давней, России оставался для этого зазор.

А сейчас зазора почти не разглядеть – или не разглядеть вообще. По крайней мере, роман Юрия Козлова оставляет именно такое ощущение.

…Да, напоминаю, в романе есть криминальный сюжет и многозначительный финал. Но увлекательный сюжет я, наверное, пересказывать не стану. Честно говоря, я его и не помню.

Юрий Буйда

Жунгли

(М. : Эксмо, 2010)

Вообще – хорошая проза. Не просто хорошая, а пышная, духовитая: там Гоголь подмигнет тебе, тут Бабель – радуйся, читатель.

Чуть больше, быть может, физиологичная, чем пристало русской классике, – но, с другой стороны, у Гоголя с Бабелем тоже телом нет-нет, да и пахнет, да и «Мелкого беса» мы читали, и Ремизова, и Горького – так что и это все, пожалуй, «в традиции». Разве что вульгарными классики не бывали, а Буйда себе позволяет. Позволяет и позволяет. К середине книги уже начинает подташнивать от нескончаемого скотства и блядства.

Но это ладно, мы попривыкли.

Зато каждый рассказ (а «Жунгли» – это цикл рассказов с общими героями, живущими в одном месте) раскрывается как детская книжка с картинками – все видно, все осязаемо, под конец непременно заготовлена мораль, с умом выполненная, но вроде как малоприметная, ненавязчивая. Почти.

В первом рассказе – «Лета» – бабушка по имени Лета Александровна раскрывает руки – и к ней сбегается малышня: русская, армянская, прочая. «И хотя она не сказала ничего такого, что могло бы успокоить и одобрить детей, они <…> сгрудились, сбились вокруг нее, облепили, все еще всхлипывая и дрожа, – а она лишь касалась руками их черных и русых голов, их плеч, лиц, бормоча: “Я здесь… Я здесь…”»

Бабушка Лета Александровна – это, понятное дело, Империя.

Во втором рассказе все, как могут, ищут Бога, и никто не находит. И лишь полубомж Овсенька, тихое, ласковое существо, просыпается ночью от того, что к его щеке прикоснулся кто-то. Овсенька спрашивает: «Кто тут? Есть кто?» – встает, открывает окно, а там первый снег идет. «Вон чего! – понимает Овсенька. – Это снег пошел…» Но умный читатель-то уже догадался, что это не снег, не снег, а Бог, Бог.

Поселок Жунгли – это, само собой, метафора низовой, навозной, народной России.

«Троих сестер-толстушек Веру, Надежду и Любовь Крокодил воспитывал, как мог и умел: кормил пельменями, заставлял менять трусики каждый день, выдавал деньги на школьный буфет, а вечерами трахал по очереди». Крокодил – это герой такой, здоровый парень, в Чечне служил. Жунгли, одним словом! – как африканские джунгли, только с русскими людьми.

В Жунглях подросток продает дворовым пацанам свою дурковатую тетку побаловаться за десять рублей и фонарик. В Жунглях горожане на Пасху ловят черного пса, и жгут его, и побивают камнями. Это у них вера такая страстная и страшная. В Жунглях бабы раздевают карлика в бане и принуждают заниматься рукоблудием, а сами хохочут. В общем, все как издавна повелось у нас на Руси, не узнаете, что ли?

В Жунглях живет подросток по прозвищу Франц-Фердинанд, под лопатками у него странный нарост – вроде как крылья невыросшие. Подросток все время пытается взлететь, прыгая с деревьев и сараев, и каждый раз ломает то руку, то ногу. В конце концов, от бесконечных переломов умирает – и все тот же умный читатель догадывается, что ангелам в наших жунглях и жить нельзя, и улететь отсюда они не в силах. Одни местные крокодилы здесь уживаются, им и достается вера, надежда и любовь – в той мере, в какой крокодилы способны осознать эти вещи.

Буйда своим писательством наслаждается, это чувствуется. Нарисует строчку, отложит ручку, воскликнет шепотом: «Ай да сукин сын!»

«Трахаться с Камелией было то же самое, что воевать со всей Россией – со всей ее ленью, пьянью и дурью, с ее лесами, полями и горами, великими реками и бездонными озерами, с медведями, зубрами и соболями…» Камелия – это такая непомерная, жирная русская девка, надо пояснить. Не сукин ли сын!

И дальше про красу Камелии: «Крутой рыжий лобок пылал, как храм Божий на солнце».

Даже не сукин сын, а натуральная сучара, как выражается один из персонажей Буйды.

Он со всеми героями так: распишет их в самой отвратительной мерзости – и любуется, любуется.

А надо мудрости автору досыпать – и такой товар найдется в его лавочке.

«Ну хотя бы верить надо! А кто верит? Ты, что ли? Да ты даже не знаешь, кто такой Бог», – говорят одной героине.

Она отвечает: «Кабы знала, то и не верила б».

Вот-вот. Не то беда, что Буйда относится к людям с любовной злобой, а то беда, что Буйда слишком знает, как сочинять хорошую прозу.

Дмитрий Быков

ЖД

(М. : Вагриус, 2007)

Вообще огромный роман «ЖД» сконцентрирован в одном абзаце романа Пелевина «Чапаев и Пустота». Цитирую:

« – А скажите, Анна, какая сейчас ситуация на фронтах? Я имею в виду общее положение.

– Честно говоря, не знаю. Как сейчас стали говорить, не в курсе. Газет здесь нет, а слухи самые разные. Да и потом, знаете, надоело все это. Берут и отдают какие-то непонятные города с дикими названиями – Бугуруслан, Бугульма и еще… как его… Белебей. А где это все, кто берет, кто отдает – не очень ясно и, главное, не особо интересно. Война, конечно, идет, но говорить о ней стало своего рода mauvais genre».

У Быкова – о том же, просто мелодия Пелевина положена на концепцию Быкова.

Нежно любимый мною Дмитрий Львович так давно носится с идеей, легшей в основу этого шестисотстраничного тома, что сюжет книги я представлял себе заранее и даже спародировал быковское творение в своем романе «Санькя» еще до выхода «ЖД».

Идея книжки, в общем, такова: в России издавна борются за власть две силы: варяги (читай – русские) и хазары (читай – евреи). Обе силы отвратительны, но, положа руку на сердце, скажу, что варяги в книге выглядят куда отвратительнее хазар. Хазары – все-таки люди, но с огромным количеством вопиющих недостатков. А варяги – просто мерзкое зверье. С редкими исключениями.

Страдает от борьбы этих двух сил коренное население, у которого свой язык (на нем говорил Хлебников, о нем знал Платонов), своя тихая, милая, неинициативная душа.

Россия идет по одному заданному кругу: от диктатуры к оттепели, от оттепели к застою, от застоя к революции – и опять по кругу. Страна наша вовсе не имеет истории – в отличие от всех иных стран, – но имеет замкнутый цикл. В этом виноваты, повторюсь, варяги и хазары и тихая леность коренного населения, которое терпит первых и вторых.

В финале романа три варяга сходятся с тремя хазарками и возникает надежда на выход из круга, который, по сути, тупик.

Роман написан неряшливо, и мне кажется, что нарочито неряшливо, в нем есть несколько в меру смешных шуток (впрочем, на грани фола: «Хеллер отдыхал, Гашек сосал, и я тоже что-то плохо себя чувствую», – такая вот у нас история в России), несколько воистину вдохновенных мест и пара великолепных стихов; в том, что Быков – лучший современный поэт, я нисколько не сомневаюсь.

Вообще это знаковая, полезная и важная книга. Хотя, конечно, мне, как закоренелому варягу, претит сама идея хотя бы в литературе уравнять в правах хазар и, как бы это помягче сказать, титульную нацию. У нас еще сто национальностей в России живет, ничем не хуже одаренных во всех сферах потомков каганата. Тем более что Быков явно относится к своей идее крайне серьезно. А я – несерьезно. История у нас есть, она вдохновенная и прекрасная, Быков обнаружил в ней круг, но если долго смотреть на нее, то можно обнаружить треугольник, параллелепипед и даже что-то вроде зигзага иногда.

Олег Ермаков

Арифметика войны

(М. : Астрель, 2012)

Грубо говоря, у нас есть писатель, который пишет как Толстой.

Толстой – ведь это абсолютное достоинство и еще это полное отсутствие позы, кокетства, надуманности – чем грешат, наверное, большинство писателей.

Ермаков не грешит всем этим.

Еще он избегает ложных эффектов. Зато ощущение соучастия и достоверности при чтении ермаковской прозы – удивительное.

Мир, согласно Ермакову (и Толстому тоже), – не очень хорош, зачастую так вообще ужасен – но за всем этим, не на зримом пространстве текста, а где-то за этим пространством присутствует никак не формулируемое автором мирооправдание, миропонимание.

Война гадкая, грязная, она травит и затравливает душу. Мир без войны суетлив, хвастлив, ленив, глуп. Война смотрит на мир презрительно и тоскливо. Мир смотрит на войну отчужденно, но втайне желает быть на нее похожим.

Впрочем, все это лишь внешняя, пожалуй, даже неважная картина. Где-то там, в глубине, кроется что-то другое. Нет, не гармония, но как минимум… арифметика.

То есть душевного покоя тут наверняка искать не стоит – но можно хотя бы разобраться с механикой бытия. В этом есть смысл!

После изданного в конце восьмидесятых сборника замечательных афганских рассказов и безусловного шедевра – романа «Знак зверя», тоже об Афгане, – Ермаков, по большому счету, уходит от военной тематики.

Сначала в леса (роман «Свирель вселенной»), потом на интеллигентские кухни (роман «Холст»). И вот, проделав полный круг, возвращается в ту же точку, откуда выдвинулся двадцать пять лет назад, начиная писать прозу.

В этой точке мир встречает войну.

Этот путь объясним: война, и тем более война на Востоке, неизбежно дает умному художнику материал, который больше нигде не найдется. Родившийся в Смоленске, работавший до армии на Байкале лесником, Ермаков (с точки зрения восточного мира – «северный человек») попадает в Афган, где на его сознание обрушивается такое количество красок, что теряется рассудок, а ошпаренное зрение какое-то время вопит и страдает.

Но потом эти краски никуда не исчезнут, они так и останутся в голове. Отличие в этом смысле любого художника, видевшего Восток (или, скажем, Африку), очевидно: Киплинг и Гумилев имели необыкновенную фору и умели работать с большим количеством цветов, чем иные.

Но в случае «Арифметики войны» Ермаков совершает неожиданную для художника вещь: он делает свою палитру более сухой и жесткой.

Судя по «Знаку зверя», он умел, как никто, писать живописно, сочно, влажно, нарочито ломая стилистику, изящно, будто играя джаз, сбивая ритм. В отличие от большинства современных литераторов Ермаков, как мне кажется (я точно не знаю, но почти уверен), хорошо знает музыку и понимает живопись. Это редкость! Толстой вот тоже музыку знал отменно и в живописи разбирался. Теперь многие сочинители это считают неважным – ну, и пишут подобающе. Без слуха и зрения, одним пером.

И вот, несмотря на все эти навыки, в «Арифметике войны» Ермаков заметно убавляет цветов – выигрывая при этом в резкости и точности. Это опять же толстовский подход.

Хотя сознательно Ермаков ориентируется (по крайней мере, ориентировался) совсем на другого писателя, оказавшего на него влияние не меньшее и в чем-то определяющее: это Михаил Пришвин.

Такая стратегия, быть может, для писателя даже лучше и умней: если ты сознательно ориентируешься на Толстого (или Достоевского), ты заведомо проиграл. Надо понимать меру и масштаб.

Благая пришвинская тень заметна и в прочитанном многими «Знаке зверя», и в прочитанном куда менее внимательно, но не менее интересном и важном романе «Свирель вселенной».

В каком-то смысле Пришвин Ермакову, быть может, даже нужнее, потому что Толстой рано или поздно стремится рассмотреть все происходящее сверху, с высоты, чтоб пространство обзора было огромным. Толстой словно бы берется описывать не череду со-бытий, а всебытие сразу.

Ермакову же, как и Пришвину, вполне достает человека и того, что окружает его. Пришвин, надо сказать, был социолог куда больший, чем, например, этнограф.

Ермаков тоже социолог, достаточно скрупулезный, очень небрезгливый: он ничего не стесняется, берет все подряд – газеты-малотиражки, приметы скучного быта, закоулки нелепых судеб.

В «Арифметике войны» извлеченный из того или иного, очень точно описанного, социума человек либо попадает на войну и никогда уже не расстается с ней. Либо всю жизнь пытается ее убежать, и чем дальше бежит, тем большую чувствует слабость и опустошенность. В книжке есть замечательный и знаковый рассказ «Вечный солдат», но и рассказ с названием «Вечный дезертир» тоже мог бы здесь быть. Война подцепляет когтем всякого, на кого посмотрела. Человек пишет историю войны, война пишет историю человека.

К тому же, повторяю, если война эта афганская.

«Глинников купил в районном городке карту Афганистана; в другом – историю этой страны. Чем-то все это его привлекало. Он взял в библиотеке толстенный том “Шах-намэ”, в скучноватых стихах тем не менее была какая-то дикая сила» (рассказ «Кашмир»).

Эта дикая сила, эта загадка – она, начиная с первого рассказа книги «Афганская флейта» (слышите созвучие с названием романа «Свирель вселенной»?), так или иначе не отпускает – но и не подпускает совсем близко.

С другой стороны, Ермаков не был бы Ермаковым, если б хоть однажды воскликнул: «Я понял, что такое Восток! что такое война! что такое война с Востоком!»

Задача художника – не объяснить, но дать огромную возможность почувствовать, догадаться.

Недаром один из рассказов предваряет цитата из одного восточного мудреца: «…дело не в предмете, а в том, что стоит за ним».

Что стоит за афганской флейтой? Кто стоит за человеком?

Герой, которого мы уже упоминали, некий Глинников, так, кстати сказать, и не попавший на войну, пишет письма бывшим знакомым – чтоб, быть может, сверить свое нахождение в пространстве и географии с теми, кого он знал – и тогда вдруг что-то выяснится.

Ермаков тоже будто бы пишет письма… куда?

В свое время, четверть века назад или чуть позже, он написал «Крещение», «Желтую гору», «Возвращение в Кандагар».

Теперь, годы спустя, он пишет туда же, тому же адресату.

И это одна из самых важных переписок, что мне приходилось читать. То, что письма идут с таким промежутком, – так это нормально. Вспомните, какое временное расстояние было между «Казаками» и «Хаджи-Муратом».

В этой книге упоминается «…пес туркменского сна, который отныне будет стеречь каждое его движение – до скончания дней»; мы понимаем, что эту собаку уже не прогнать.

Иногда, очень редко, какие-то сюжетные коллизии нынешнего Ермакова и Ермакова раннего перекликаются. То переименованный герой узнается, то уже описанное место вновь возникнет перед глазами, то случится армейская драка у магазина между русскими и кавказцами, хотя она помнится по «Знаку зверя», то дембель опишут – тот самый дембель, что уже был описан… но дембель можно описывать бесконечно: эмоции, пережитые тогда, неисчерпаемы.

В этой книге вы так и не найдете готовых формул, что есть Восток, что Запад, и примеров, поясняющих, как победившие превращаются в проигравших.

Зато здесь есть другое – осознание того, что, каким бы ни было наше прошлое и что бы ни ждало нас в будущем, все на месте, по обе стороны Млечного Пути. Мы не знаем всю арифметику бытия, но мы хотя бы убедились в том, что она работает.

Работает хотя бы так: «Я – просто цифра в этой истории, исчезающе малое значение. Тот, кто по статистике выжил и вернулся, оказался в плюсе. Ну да, я уцелел. Лишь к перемене погоды у меня раскалывается голова…»

Да, в сказанном выше мало благости, но это все равно закон, и с ним надо уметь жить. А лучше принять его. Слушайте, сейчас это еще раз скажет сам Ермаков.

«…поезд уходил дальше без меня. Я было рванул следом, бежал, но последний вагон ускорял ход, стук и вскоре вовсе исчез в темноте. И я перешел на шаг. Остановился.

Рядом лежала степь, сухо пахнущая скудными травами, беззвучно дышащая. Я уловил терпкий аромат полыни и верблюжьей колючки сквозь запах шпал. Степь расстилалась под звездами по обе стороны Млечного Пути, а вдалеке что-то глыбилось – наверное, горы. Все было на месте. Я вытер пот и пошел дальше, сшибая камешки. Некоторое время тропинка вилась, серея, вдоль железной дороги, а потом утекла вниз, растворяясь в степной мгле. И я двинулся по ней, вздымая легкую невидимую горькую пыль.

Я ни о чем не жалел. Я сам хотел этого».

Иногда понимание и принятие элементарной арифметики дает сердцу хотя бы ненадолго ощущение покоя, воли, тишины. Даже если это арифметика войны.

Ольга Славникова

Легкая голова

(М. : Астрель, 2010)

Один критик сразу написал про то, что это конъюнктурный роман.

Живи этот критик во времена, скажем, Алексея Толстого, – он обязательно сказал бы, что «Гиперболоид инженера Гарина» – конъюнктура.

Более того, в каком-то смысле этот критик даже прав.

У писателя есть задача, и он пытается ее разрешить максимально эффективным способом.

Наши критики зачастую именно так понимают конъюнктуру: работаешь четко, делаешь ставку на качество исполнения – значит, обманщик и плут.

Нет бы делал все то же, что и всегда, предсказуемо, скучно и серьезно – тогда другой коленкор, был бы шанс, что в тебе рассмотрели б честного художника.

Ладно, оставим критика в покое, ему тоже хочется высказаться.

Славникова написала по-настоящему увлекательную книжку о том, что являет собой мир, окруживший нас.

Не знаю, что хотел сказать автор, это ее дело; скажу только о том, что прочитал сам.

Есть менеджер среднего звена, мастер PR-технологий, который неожиданно становится объектом интереса спецслужб. Что-то у этого парня в мозгах совсем наперекосяк – и сам факт его существования нарушает более-менее гармоничный порядок вещей. В стране то теракт, то авария, то финансовый кризис – и все потому, что этот тип жив, здоров и ходит по земле.

Спецслужбы предлагают ему застрелиться – он ни в какую.

Ему говорят: ты что, совсем дурак – Родина в опасности, невинные люди гибнут – и все из-за твоей черепной коробки, которую ты, как честный человек, просто обязан прострелить.

Он опять в отказ.

Проблема спецслужб в том, что сами они его убить не вправе – это не решит проблему. Только добровольное самоубийство объекта, и ничего другого.

Все это описано остроумно, с фирменными славниковскими метафорами и весьма экспрессивно. Может быть, я сделал бы эту книжку чуть-чуть потоньше. Натянутая автором тетива дает вначале отличную скорость сюжету, а получает читатель каленым наконечником в лоб, когда стрела почти на излете.

Хотя все равно убивает, конечно.

Я не увидел у Славниковой апологии маленькому человеку, который не обязан отвечать своей головой за целый мир, геополитическую ситуацию и все такое прочее.

Некоторые увидели.

Я не увидел ненависти к государственной машине – потому что машина эта, по сути, занимается тем, чем умеет и, может быть, даже должна заниматься: подавляет то меньшинство, которое противоречит будущему большинства.

Главный герой оказался в меньшинстве.

В этом смысле Славникова греет мое сердце тем, что указывает нынешнему среднестатистическому представителю так называемого планктона, который давно ни о чем не волнуется, что одну железную штуку могут приставить и к его голове. Или принудить самого это сделать и лично спустить курок.

Указывает на все эти невеселые обстоятельства Славникова метафорически, и железная эта штука тоже в известном смысле метафорическая, но всякая легкая голова все равно в нужный момент взорвется.

Не уверен, что Славникова добивалась этого эффекта, – однако общение главного героя с призраком его деда, сталинского стахановца, всю жизнь презиравшего ту власть и ту госмашину, оставляет нас в ощущении, что если у деда еще были шансы хотя бы мимикрировать – то сегодня их гораздо меньше, сегодня их вообще, кажется, нет.

Не сбежать, не спрятаться, не уползти по грязному дну Москвы-реки, разыграв мнимое самоубийство.

Дед, который призрак, говорит герою, что его женщина спасет, – и я, признаться, тоже на это купился. Поверил.

…А она не спасла и сама не спаслась.

Вообще никакого выхода нет!

Славникову часто сравнивают с Набоковым – но только, насколько я заметил, не в случае с данной книгой. Между тем здесь наличествуют самые серьезные диалоги с Набоковым, в первую очередь с теми его романами, которые трактуют как антитоталитарные.

Но если у Набокова человек, в силу своего необоримого достоинства, выигрывает, даже погибая, – то у Славниковой уже нет.

Что-то с человеком? Что-то с головой?

Некстати

Евгений Гришковец

Планка

(М. : Махаон, 2005)

Читая Гришковца, все время вспоминаешь одного героя Довлатова, который говорил: «Я писатель типа Чехова, бля…» И объяснял далее принцип своей работы: берутся в качестве героев матрос и некий мальчуган Вадька. Матрос спасает мальчугана, и в финале рассказа надо непременно написать: «…Вадька долго смотрел ему вслед». За точность деталей не ручаюсь, но примерно все так и было у Довлатова. А у Гришковца – именно так.

Гришковец – «писатель типа Чехова, бля». Таким образом его и стоит характеризовать во всех энциклопедиях.

Нет, ничего дурного в Гришковце, конечно, нет. Беда в том, что и хорошего нет вовсе. Ну, непритязательно рассказанные истории, иногда кому-то смешные. Про армию, про похороны любимой собачки, еще про что-то. Но таких историй в Сети – сотни, все ими заполонено. И куда более изобретательные, куда более веселые попадаются – и армейские байки, и «собачьи» байки, и какие угодно, на все случаи жизни.

Что Гришковца отличает, так это незримое, но остро ощутимое болезненное самолюбие автора, его уверенность в том, что он творит литературу, умеет ее делать. Как Чехов, бля.

Но сборник этот, как и все предыдущие сборники Гришковца (а также десятки последующих – потому что подобную прозу можно писать левой ногой, не снимая ботинка и шерстяного носка), нужно было назвать не «Планка», а «Плинтус». Плинтус – вот планка Гришковца, и ее он с легкостью берет. Привычно используя весь свой (небогатый) инструментарий: многоточия, имитирующие сбивчивость (имитирующую в свою очередь искренность и непритязательность), корявые фразы с «в общем», «короче», «значит, так» в пределах одного (без преувеличения) предложения и прочее, прочее, такое же, право слово, стыдное даже для графомана-первокурсника с филфака. Но Гришковец у нас сибирский самородок из Калининграда, ему можно.

Читайте, кто против.

Говорят, человеку ничего нельзя запрещать. Если ему нравится ковыряться, скажем, в ухе карандашом, значит, пусть ковыряется. Кому не нравится – не смотрите. Не смотрю.

Прозаический блиц

Сергей Болмат

14 рассказов

(М. : Ад Маргинем, 2006)

Болмат – литератор европейский в нескольких смыслах. Во-первых, стилистически. У него отличный, внятный язык – настолько безупречный, что порой отдает целлофаном, упаковкой для дорогой вещи.

Во-вторых, тематически. Если и присутствуют в рассказах русские, то почти всегда это эмигранты или русские за границей (причем начисто лишенные всей нашей национальной ипохондрии и ностальгии, совершенно неуместной в рассказах Болмата).

Однако читать Болмата – увлекательно и вкусно. Изысканные, на полутонах сюжеты. Точные мысли. К примеру: «Все тоталитарные режимы создаются ленивыми и инфантильными людьми»; или такое: «…красоту люди придумали, она не возникла сама по себе, как вид животного или атмосферное явление. Вы никогда не задумывались, почему инопланетяне неизбежно уродливы, гротескны? Потому что их не существует в природе. Уродство – это признак отсутствия. А красота – это чистое присутствие, существование как таковое».

По Болмату, в мире все зыбко, все ненадежно, все распадается бесконечно. И даже мысль о красоте, изреченная устами одного героя, немедленно оспаривается другим героем.

Но нет в этом распаде ни трагедии, ни жути. Что, кстати, тоже по-европейски: определенно наступает хаос, но свои устрицы я доем.

Сказать вот только Болмату особенно нечего.

Удивительный писатель – все вроде понимает, а выводов из этого никаких.

То ли тут эстетика в чистом виде, то ли Болмат вышел на какую-то новую степень понимания мира, достигнув которой уже и говорить ничего не хочешь.

Рисуешь что-то для себя, мешаешь одну краску, другую… Глядь, и рассказ готов. Даже четырнадцать рассказов.

Михаил Тарковский

Замороженное время

(М. : Андреевский флаг, 2003)

Странное чувство: мне почти нечего сказать о прозе Михаила Тарковского. Такое же чувство возникло недавно, когда предложили написать несколько слов о Родине.

Я подумал и написал: это настолько внутри, как скелет и кровоток, что мне даже как-то не хочется об этом говорить. «Какое мне дело до того, что у меня внутри».

Тарковский – это настоящее, непридуманное, родное. То же пронзительное чувство узнавания, родства и причастности было, когда читал «Последний срок» Валентина Распутина. Не чаял, что еще раз такое случится, – на одну судьбу и одной любви много, а тут во второй раз приютили, приласкали, пожалели.

Мне не до конца ясны взгляды и вкусы людей читающих: понятно, что не массы определяют вкусы, а, так сказать, ценители. Но я что-то так и не догадался: отчего у лучшего русского писателя вышло до недавнего времени всего две книги прозы, которые я, признаться, нашел случайно и в магазинах почти не встречал? Это я о Тарковском говорю, о нем.

Почему никто не приносит дары, вино и хлеба к его дому – в благодарность за то, что он живет с нами в одном времени?

Придумать, что ли, самому себе какую-нибудь глупость в ответ? Про то, что у Тарковского нет романов, например. Только повести и рассказы. Как у Чехова, ну.

Про то, что он очень мало пишет про город, а все про каких-то собак и охотников.

Про то, что вообще мало написал: три тома прозы за двадцать лет работы – не густо.

Пишу это, и самому от себя противно.

И вот почему.

Тарковский обладает зрением и знанием: он показывает жизнь, как птенца в ладонях, – бережно, нежно, тепло, и сердце щемит от этого.

Тарковский любит жизнь, умеет это делать, и, Боже мой, насколько редким стало умение писателя не жаловаться, не нудить, не носить везде свой защемленный палец, показывая – вот-де, бо-бо мне. Пошли бы они все вон со своим «бо-бо», они и не знают, что это такое.

Тарковский, как всякий русский классик, доказал, что книгу можно написать о любом человеке – всякая жизнь достойна стать книгой (да не всякая книга достойна описать жизнь).

Он иногда заговаривается, иногда оступается из повести почти уже в очерк – но и это от последней честности, от бесконечной правдивости происходит: когда Миша уже не может сдержаться и прямо посреди художественного текста вдруг голосом автора обращается к своему герою: как же ты мне дорог, милый человек, сейчас брошу писать и пойду обниму тебя – ты ж сосед мой.

Ну что ж поделать, если я и сам так делаю, когда читаю Тарковского: закрою книжку и смотрю зачарованно округ себя, ничего не видя. «Какое же спасибо тебе, писатель, – думаю. – Как же это так все… Это все так – как же?»

Виктор Пелевин

Ампир В

(М. : Вагриус, 2006)

Странно писать о Пелевине. Даже если на новую его книгу не появится ни одной рецензии, весь тираж все равно скупят. У Пелевина своя публика, которая прочно сидит на его книгах, и никуда она не денется, пиши о нем – не пиши.

Нет никакой уверенности, что книги Пелевина будут читать через лет тридцать, но какое это, по сути, имеет значение. Они живут в своем пространстве, в определенный момент времени, что замечательно уже само по себе. Пелевин – лучший пародист современности, и равных ему нет.

В романе «Ампир В» дана такая восхитительная пародия на «гламур» и «дискурс» как формы современной жизни, что берет зависть: насколько этот чурающийся паблисити человек свободен.

Пелевин выдает лучшие афоризмы современности, и здесь ему тоже нет равных. Они, конечно, на вкус и на цвет не всем придутся, но Пелевин и не для всех пишет. Я очень смеялся, когда прочел о том, что у современного продвинутого человека нет иного выбора, чем работать, прошу прощения, «клоуном у пидарасов или пидарасом у клоуна». Sic!

Еще хорошо про желание героя книжки написать такой роман, что критики «кидались калом из глубины своих ям». Сколько писатели настрочили злобных ответов этим, в сущности, недолговечным свидетелям литпроцесса (от чего и вся злоба их) – но Пелевин взял и вместил все в одну строку.

Впрочем, и самим писателям досталось, когда Пелевин заявил, что для того, чтобы стать литератором, надо всего лишь иметь злобное и завистливое эго.

Как говорится: «Ох!» Да минует нас чаша сия.

…ну и так далее, можно долго и с удовольствием цитировать. А сюжет – с ним все в порядке. Вампиры, которые пьют баблос, новоявленный вампир Роман Штрокин, который стал Рамой Второй, и прочее стильное пелевинское веселье.

Так получилось, что я читаю каждую третью книгу Пелевина – учитывая, что он ежегодно выдает по роману, веселья хватает на три года. То ли хорошо вставляет, то ли чаще незачем – и так все ясно.

Вы же не скучаете по анекдотам, даже по самым хорошим? – как можно скучать по хорошей прозе.

Пелевин, конечно, не сочинитель анекдотов, но и, пожалуй, не совсем сочинитель прозы. Пусть он будет философ, что ли. Куда-то ведь надо определить его для порядка.

Его преданные читатели, которые и так себя очень уважают, теперь станут уважать себя еще больше: они не просто книжку читают, а, знаете ли, философию.

Чем, собственно, парадокс с клоуном и пидарасами хуже, чем черепаха и Ахиллес, который ее никогда не догонит?

Поклон

Дедушко Личутин

От Владимира Личутина ощущение, что он – да простит меня дедушко – всегда был в зрелом возрасте. Не старик, нет, но полный сил и лукаво приглядывающийся к миру старичок-лесовичок, носитель не только своей собственной мудрости, но мудрости, накопленной за дюжину сроков до нашего бытия.

Говорят, что ему семьдесят лет будет, – так этому и верится, и не верится. Мне, например, всегда казалось, что ему семьдесят лет уже было лет тридцать назад.

Дедушко, может, и обидится, но меня не покидает ощущение, что тот небывалый, густой лад речи, что характеризует Личутина, – он был дарован ему сызмальства, с первых записанных слов, с первой книги. Неужели ж «Вдову Нюру» писал тот, кому едва за тридцать, а «Любостай» – кому и полвека нет? Не смешите.

Не берусь судить обо всем, написанном им: что-то еще и в руки не попало мне. Но на моих книжных полках в керженской деревеньке стоит шесть личутинских книг (не томов, а книг – потому что одна из книг в трех томах) – получается, целая полка. Почти все прочитаны, кроме разве что одной – книги размышлений «Душа неизъяснимая», в которой моя читательская закладка обнаруживается то в середине, то ближе к концу, то опять в начале – потому что читаю я эту книгу уже много лет и всякий раз с разных мест начиная. Что мне ваша «Игра в классики»: у меня тут повеселей игра есть, душевная и неизъяснимая, – разбираться с русским характером, с русской верой и с русским простором. Дедушко Личутин в этой задаче – добрый поводырь.

Когда речь заходит о Личутине, нисколько не удивляет рассказ, как он в компании еще двух старичков-лесовичков шел по улочке, а увидевший их сказал: «Надо ж, вот идут три русских классика». Компанию Личутину составляли, если память мне не врет, Абрамов и Белов. Они, насколько я понимаю, Личутина возрастом постарше будут, и он шел среди них совсем молодой – но это ж не важно вовсе. И если б Личутина видели в компании с Суриковым или с Кольцовым – я б тоже не удивился. Или с Клычковым и Орешиным. Почему бы и нет?

Говорят, что еще Ломоносов приглашал некоего Личутина кормщиком в экспедицию. Все никак не соберусь спросить: дедушко Личутин, как тебе Михаил Васильевич показался? Справный был мужик?

Борис Шергин писал о других Личутиных, братьях, резчиках по дереву, которые в морском походе своем потерпели крушение, оказались на острове и остались там вовеки, сгибли. Но мы тому не поверим: один из тех Личутиных точно выбрался на большую землю, и доказательства налицо – до дедушки можно коснуться рукой, проверить, что он жив и здрав, и по дереву он вырезает по-прежнему так же искусно, как и прежде.

Потому что – что такое личутинское письмо, как не резьба по дереву? Что такое личутинское письмо – как не восхваление Бога и всех Его даров? Что, к слову сказать, может показаться странным: ведь многие и лучшие свои книги написал он еще некрещенным, еще обуянным гордыней, – в чем и сам сознавался.

И пусть да не покажется нам случайным совпадение в наличии трех Владим-Владимировичей в русской литературе. Маяковский, Набоков, Личутин – казалось бы, ничего более дальнего друг от друга и быть не может; да и, сдается, сам дедушко Личутин не относит сих сочинителей к числу своих любимых.

Однако ж и маяковская гордыня, и маяковская жалость к людям и горечь о людях, и даже маяковское неустанное размышление о самоубийстве – разве мы не найдем этого у Личутина? Найдем, найдем. И даже богоборчество отыщем в иных его сочинениях.

А безупречность набоковских словесных одежд и вместе с тем некоторая набоковская словесная манерность – все это разве не заметим мы и в Личутине?

Пишет Личутин и не то чтоб совсем манерно – не совсем подходящее слово! – но на свой лукавый манер. Он замечательно слышит простонародный язык – и люди во многих его книгах говорят живо и сочно, но сам Личутин говорит только по-личутински, выстраивая свой слог любовно и последовательно, растворив в нем не только речь поморскую и речь тех краев, где ему приходилось обитать (от рязанской глуши до подмосковных пригородов), – но и создав в итоге исключительно свой, узорчатый, нарочитый словарь.

Чем не повод для сравнения с Набоковым, который опытным, профессорским путем создавал свой собственный, рукотворно выведенный и трепетно выпестованный язык?

А набоковская тоска о его потерянной Родине – и личутинская тоска о все той же ежедневно обретаемой и обретаемой Родине, которая может вмиг рассыпаться в ладонях, если ее не холить и не хранить: разве не отражаются друг в друге тоска одного и тоска второго?

Но не было бы сегодня повода для разговора, если б не принес Личутин то свое, что многим из нас особенно дорого в его сочинениях.

Я бы назвал это словом любованье.

Отчасти, наверное, и близки Проханов с Личутиным тем, что их взгляд отличает эта неустанная, неутолимая зачарованность миром, когда ангел может вспорхнуть из-за любого куста, а если не вспорхнул – то и не беда: он и так повсюду, этот ангел, и от него сияние идет.

Какой смешной парадокс! – когда два нежнейших и добрейших русских писателя – оба ходят в одеяниях мракобесов, и собак на них навешано столько, что этими сочинителями впору детей пугать.

Но раскройте любую книгу Личутина наугад, и вдруг, едва ли не на первой же странице, вы обнаружите волшебство, созданное, казалось бы, из ничего.

Вот на Мезени купаются мужики – и купаются женщины.

«…мужики, закончив первый упряг, потные, обсыпанные сенной трухою, скидывали заскорбевшую рубаху и забродили в реку по колена, плескали парной водою на лицо и шею, фыркали как кони. Потом садились под копешку покурить. Бабы же омывались чуть осторонь за первым кустом, где поотмелей: подтыкали юбки и бережно, млея, обливали ноги повыше колен, прыскали на щеки и, пристанывая по-голубиному, припускали горстку влаги за ворот ситцевой кофточки на жаркую грудь. Потом, задумчиво постояв, вглядываясь в обрызганный солнцем разлив реки, слегка покачиваясь от протекающего меж пальцев песка и ежась от щекотки, возвращались на стан…»

А? Речь парная – и сам будто умылся, прочитав и перечитав.

Любуюсь твоим миром, дедушко.

Новые писатели

Часть I

Алексей Шепелев

Maххimum Eххtremum

(М. : Кислород, 2011)

«Леша, – говорю, – меня твой герой бесит».

Взрослею, что ли.

С чего бы вроде беситься.

Все тот же почитаемый мною тип сексуально озабоченного маргинала – родом из Генри Миллера и Буковски. Хотя последнего Шепелев не жалует, зато особенно жалует Лимонова, и это заметно (ни о каком подражании речи не идет – Лев Толстой тоже очень жаловал Пушкина, и что теперь?).

Но герои Миллера, Буковски и даже Лимонова – они все-таки по большей части гуляют в совсем иных краях, бродят по Нью-Йоркам и Парижам, и эти дальние страны эстетизируют любую кромешную маргинальность. Есть все-таки разница: на Манхэттене выкрикнуть: «Идите вы все на…» или в тех местах, где обитает Шепелев.

Он обитает в Тамбове.

Ладно бы в Тамбове, там тоже, говорят, иногда красиво. Собственно лирический герой Шепелева (некто О.Шепелев) совсем уж в каком-то свинарнике проводит время. Я книжку читаю и все время чувствую разные немытые запахи. И звуковое сопровождение не менее отвратно.

Бардак на кухне, посуда не мыта, на грязных конфорках варят наркоту, собака наделала прямо посреди квартиры, мужики отливают в таз, так как на улице холодно, включен телевизор, в телевизоре показывают херню, если телевизор выключают – врубают эту их неудобоваримую тяжелую музыку, Шепелев ее любит, а я ненавижу весь этот грохот.

Читаешь и физически начинаешь чувствовать брезгливость ко всему. Вот не могу уже читать – так противно, но они еще разденут О. Шепелева, и водку ему льют в узкую выемку позвонка, и пьют оттуда.

Убил бы.

Далее у Шепелева появляются девушки, весьма желанные лирическому герою. Главная героиня некто Зельцер – плотно сидящее на наркоте существо пышных форм.

Зельцер достаточно вяло отвечает герою взаимностью, но периодически все происходит как у Пушкина в стихах: «…и оживляешься потом все боле, боле, боле / И делишь наконец мой пламень поневоле».

Зельцер разгорается, некоторое время греет, потом все-таки тухнет – и даже шепелевской страсти не хватает оживить ее.

А Шепелев, конечно, страстный – тут не отнимешь.

Потому что, знаете, читая тексты младых литераторов, множество раз приходилось нам набредать на самозваных лимоновских двойников. Во всяком случае, каждый из них был уверен, что он тоже почти Лимонов, потому что у него имеется разнообразно используемый половой орган. Клоны думают, что ничего другого для того, чтоб стать Лимоновым, и не нужно.

Отличие между тем простое – клоны, как правило, никаким другим местом ничего не чувствуют вообще.

Лимонов же, как никто другой, умеет испытывать жалость, ужас, ярость, любовь – все, что может и не может испытать человек и даже сверхчеловек.

Шепелев, говорю, чувствует так, что заражает читателя не только брезгливостью к антуражу, но и подлинностью своего чувства, распахнутостью его.

О, какие там главы есть ближе к финалу книжки! Волосы на руках поднимаются как намагниченные, когда читаешь.

Автор ложится на крыло – и на бреющем полете рисует про то, как любит, любит, любит герой – да, свою наркоманку, да, по сути, тупую, никчемную, жалкую, блядовитую, – но какое ж это имеет значение.

И тут уже возникает искусство – и черт с ним, с бардаком вокруг. Бардак, который развел, можно, в конце концов, прибрать; а вот если нет любви – ее не разведешь.

К тому же пишет Шепелев пузырящимся, шампанским языком – со сложнейшими порой конструкциями, которые, читая, не замечаешь вовсе.

Ну, и наконец, Шепелев обладает еще одним редким качеством: у него на фоне звериной серьезности наших современников, также работающих в жанре «эгореализма» (меткое шепелевское определение), все замечательно с самоиронией.

«Даже подумалось, что хорошо, что вот она – вот эта толстушка в этом попсовом платьице не имеет и не может иметь никакого отношения ко мне, голему из Готэма, на которого так и стреляли глазками две молоденькие смазливые девушки – загорелые блондиночки лет пятнадцати-шестнадцати в коротких шортиках… Мне показалось: “Странный дядя”, – бросила одна из них (или “сраный дятел”?!)…»

Грубовато, конечно.

Но что поделать – авторская задача проста: все сказанное им должно быть органично тексту вообще и герою в частности.

Здесь органично.

Сергей Шаргунов

Книга без фотографий

(М. : Альпина нон-фикшн, 2011)

В своих сочинениях Шаргунов по-разному пробует рассказать какую-то одну и ту же историю. Быть может, историю взросления.

Он написал пять более-менее крупных вещей: «Малыш наказан», «Ура!», «Как меня зовут?», «Птичий грипп» и вот – «Книгу без фотографий». Сам Шаргунов называет их «романами», хотя мы явно имеем дело с повестями (кстати, почему-то вызывающими у меня смутные ассоциации то с вольтеровским «Кандидом», то с «Вертером» Гете).

Привычная шаргуновская тема (история взросления, как мы предположили выше) иногда играет с ним дурацкую шутку. Даже сведущие и начитанные люди (критики, например) находят прозу Шаргунова юной, ломкой, спотыкающейся.

В то время как Шаргунов просто описывал юного, ломкого, спотыкающегося человека – и делал это максимально адекватным поставленной задаче языком.

Более всего Шаргунов, как мне кажется, учился у Валентина Катаева – но Катаева сейчас мало кто помнит, и вообще на такую прозу нынешний слух не отстроен.

Поздний Катаев именовал свой стиль «мовизмом» – на русский язык этот странный термин можно перевести как «плохизм». То есть он осмысленно (и кокетливо) ставил целью писать плохо – позволяя себе самые неожиданные словесные выверты, как бы не заботясь о форме, сюжете и о читателе вообще. Сам-то при этом знал, что пишет настолько хорошо, насколько вообще возможно.

Шаргунов появился в литературе девятнадцатилетним – но сразу же взрослым, со своей лексикой и своим строем речи. Периода ученичества у него не было.

Появление его оказалось настолько удивительным природным явлением, что многие вовсе не поняли, с чем имеют дело.

Понял Лимонов, он тогда, кстати сказать, сидел в тюрьме. Оттуда написал Шаргунову письмо: «Вы писатель, да еще какой! Ваш герой, он весь импрессионистский, летящий… Писатели такого рода – редкость. Берегите себя».

Лимонов вообще скуп на похвалы, на моей памяти Шаргунов вообще последний, кого он похвалил. Зато у Лимонова, как он сам в свое время заявил, безупречный эстетический вкус. Именно.

По мне, так Шаргунова должны были носить на руках все те, кто обладают слухом на слово.

Но все выходило не так гладко.

То ли мало кто мог оценить фирменный шаргуновский «мовизм».

То ли Шаргунов сам поначалу слишком много ставил на политику, лет на пять вовсе забыв о литературе.

То ли публика не могла простить Шаргунову что-то, самой публике до конца не понятное.

Одни были уверены, что все это шаргуновское лево-социальное проповедничество, яростное политиканство – только игра, и брезгливо раздражались. Те, кто верили, что это не игра, а жизнь и личная правда, – раздражались еще больше.

У нас что ни делай – всегда найдутся недовольные тобою.

В общем, после первого и шумного успеха с повестью «Малыш наказан» Шаргунов на время сдал позиции самого первого, главного, яркого литератора «нулевых».

Ни одна из его последующих повестей должного резонанса не получила.

И вот вышла «Книга без фотографий». Казалось бы, все та же история: Шаргунов пишет о себе или почти о себе, как и во всех предыдущих сочинениях. И герой вроде бы тот же самый: ломкий, импрессионистский, сомневающийся. Все основания были, чтоб и эту книжку сбросить со счетов широкого читателя, но этого, к счастью, не случилось.

«Книга без фотографий» бодро продается, погостила в шорт-листах ведущих литературных премий, получила хорошую прессу. И ее с удовольствием читают.

Причины могут быть совершенно случайные, например – такое время пришло.

А могут и не случайные.

Вот они.

В этом тексте автор-рассказчик отошел на полшага от своего персонажа. Если в «Малыше…» этой дистанции не было, а в «Птичьем гриппе» она была задумана, но не прочувствовалась, то тут автор смотрит на героя (Шаргунов на себя) со стороны, с некоторым, конечно, пристрастием, но спокойно, спокойно.

И эта созерцательность, это спокойствие передаются читателю. Никакого привкуса инфантилизма! Взрослые люди (или те, что думают о себе, какие они взрослые, серьезные люди) это ценят.

И потом – язык, конечно.

Шаргунов тут выступает уже не как поздний Катаев, а как, рискнем пошутить, ранний, или, точнее сказать, зрелый Катаев, сочиняющий волшебную, прозрачную, нежнейшую повесть «Белеет парус одинокий».

Это не перченая и верченая ранняя шаргуновская проза – а нечто, сработанное даже не в жанре классической прозы, но в жанре классической русской мемуаристики, всегда балансировавшей на грани беллетристики (вспомним Гиляровского или Константина Коровина).

Поэтому и читатель сразу прикипел к этой книжке сердцем. Да и сам я, признаться, «Малыша…» и «Как меня зовут?» маме не дал бы почитать, а «Книгу без фотографий» – дал.

Там у отца героя – московского священника – в квартире, в начале советских восьмидесятых, хранятся кости невинно убиенного государя императора Николая Романова; там бабушка, вывезенная из деревни, спрашивает у столичного внучка, где он учится, – звучит ответ: «На журфаке». – «На жука?» – переспрашивает бабушка. Там молодой парень сначала лезет в большую политику, потом едет смотреть на то, как воюет Абхазия (где копает могилы убитым), потом на то, как отвоевала Чечня (где ему самому едва не отстрелят башку), – и обо всем этом сообщает без лишнего позерства, без выкрутасов – а ровным, чистым, внятным голосом.

В конце концов (в последней главе) попадает в заброшенную деревню, где местный мужичок сообщает герою, как быть, чем жить, за что держаться.

(Это, кстати говоря, моя деревня. И мужичок – мой сосед. Я тоже с ним все время разговариваю. Сергей был у меня в гостях – и его познакомил.)

В общем, Шаргунов показал скептикам, что говорить простым, а не ломким, чистым, а не со сбоем то на фальцет, то на хрип голосом он тоже отлично умеет.

И скептики замолкли.

А я тем временем попрошу Шаргунова, чтоб та чудесная речь, которой он наговорил, например, свою шедевральную повесть «Ура!», не была позабыта и оставлена им.

На всех скептиков не угодишь и вообще можно не дождаться, когда у них вырастут глаза и уши. А такую прозу, какую Шаргунов сочинял раньше, все равно никто больше делать не умеет.

Евгений Алехин

3-я штанина

(М. : Эксмо, 2011)

В книжке три повести: «Границы первого уровня», «335» и «Третья штанина».

В главном герое без особого труда угадывается человек, очень похожий на автора. Но мы автора сразу оставим в покое и будем только о персонаже говорить.

Время действия: современность. Место действия: маленький российский город, потом Москва. Главный герой: молодой человек восьмидесятых годов рождения, который попеременно где-то учится, потом бросает учебу, работает, потом бросает работу, дружит с девушкой и потом расстается с ней; еще у него, не по возрасту, периодические нелады со здоровьем и проблемы в семье – матери нет, с отцом-журналистом перманентное недопонимание, и сестра какая-то время от времени появляется, герой ее оскорбит как-нибудь, и она пропадает сразу.

В общем, перед нами «потерянное поколение» постсоветского извода, или, как один остроумный человек пошутил, – «поколение БМП», что расшифровывается как «Без Меня Поделили».

Притом что поведение героя, что называется, маргинально, наблюдать за ним одно удовольствие: он, в сущности, хороший и смешной парень, очень искренний, очень наблюдательный, очень добрый.

Это как если бы герой «Над пропастью во ржи» немного подрос и постепенно стал превращаться в героя рассказов Чарльза Буковски. Был такой веселый, старательно убивавший себя алкоголем и никотином американец, автор гениальных рассказов как раз про то, как он себя убивал. Герой Алехина мог бы, наверное, еще в кого-нибудь превратиться, но почему-то никак не получается. Он даже поступает во ВГИК, а журнал “Time Out” берет у него интервью, но невеселый антураж его жизни остается прежним.

Герой Алехина делит интересы прожитых лет на три этапа: «1) с шести – что у женщины между ног; 2) с тринадцати – что у женщины между ног и пьянство; 3) с пятнадцати – что у женщины между ног, пьянство и литература».

Мы, как вы догадываетесь, застали автора после пятнадцати лет, ну и речь так или иначе идет о трех вышеуказанных компонентах. Что не так уж мало.

«Было немного больно осознавать, что, по сути, я всего лишь неудачник, раз не могу добиться желаемого. Бывало, я даже думал, что никогда не смогу найти девушку. Два случайных секса весной, четыре за лето и один осенью».

«Я говорил все, что приходило в голову, – это алкоголь пел. Они слушали этот бред с восторгом, я был рад, что нашел эти четыре уха, да и сам я не мог нарадоваться своему красноречию.

– Он гений, – сказал один идиот другому идиоту, – похоже, он правда писатель.

– Писатель правды, – поправил я».

«Пока Лена отошла в ванную, Васильева попросила, чтобы я сначала поимел Лену. Я ничего не понимал, зачем ей это надо. Васильева объяснила, что ей самой “страшновато”, что у нее был секс всего один раз в жизни и что ей было больно. А так ей будет легче. Я не понимал ее логики. Но сказал, что попробую».

«Наконец врач приехал. Очень спокойный врач. Я тут умираю, а он спокойный.

Все столпились вокруг, он стал измерять мое давление, да мерил я это давление, говорю, но врач был спокоен со своим чемоданчиком.

– Так и есть, сто восемьдесят. Пил сегодня?»

Более-менее понятно, в общем.

В книге есть несколько очень смешных мест и есть несколько грустных. Задачу изобразить поколение автор не ставил, поэтому она вполне себе выполнена. Еще одну такую же книжку Алехина я читать, наверное, не буду – а эту прочитал с удовольствием.

Когда герой в очередной раз попадает в больницу, он там читает вышеупомянутого Буковски и еще Хемингуэя.

Это, наверное, показательно. Герой Хэма (да и сам постаревший Хэм) тоже бывал похож на героя Буковски, но до этого он успел побыть героем таких книжек, как «Прощай, оружие!» или «По ком звонит колокол».

В нашем же случае лирический герой Алехина этот, пышно говоря, «героический» период миновал. Совершил мягкий прыжок из отрочества в алкоголики, ипохондрики и тунеядцы.

Если б автор этих заметок был советским критиком, он бы сказал, что «мы видим, как окружающая буржуазная действительность губит молодое дарование…» и прочее бла-бла-бла. А если б автор этих заметок был Высоцким, он выдал бы константу о том, что «безвременье вливало водку в нас». (И, кстати, поэтому Довлатов отказывался различать советское и антисоветское.)

Но, так как мы не первое и не второе, мы смолчим.

Олег Лукошин

Капитализм

(М. : Астрель, 2010)

На обложке этой книги Олег Лукошин самопрезентуется как «писатель для народа», который сочиняет «необычную, прикольную» прозу. Демьян Бедный – мужик вредный, в общем.

На самом деле проза вполне деревянная, но в наличии эдакого лобового юморка Лукошину не откажешь.

Первая вещь в сборнике «Капитализм» – там есть один смешной кусок, который все цитируют:

« – Максим! – выставив руки вперед, убаюкивающе говорил ему Денис. – Ты переутомился. Ты устал. Тебе надо успокоиться, отдохнуть. Причина не в капитализме, причина в твоей нервной системе и богатом воображении. Нельзя делить весь мир на черное и белое, на добро и зло.

– Можно, – процедил сквозь зубы Максим. – Я – добро. Ты – зло. Добро всегда побеждает зло.

Он прицелился и нажал на спусковой крючок».

Финал у «Капитализма» позаимствован из фильма «Терминатор-3», но это, как выясняется, обычная лукошинская манера. Или наоборот, как сам он говорит, – необычная. Ну, неважно.

Еще есть рассказ «Преступление и наказание»: про Родю, который в финале убил бабушку – то ли узбечку, то ли таджичку, у которой этот парень работал продавцом обуви.

Процитируем, пожалуй, и оттуда смешной фрагмент:

« – Родя! – весело крикнула она ему. – Чай пей! Замерз весь?

Стакан чая – это было невиданным для нее делом. Родион даже растерялся, решая, брать или не брать. Отказываться было неудобно, пришлось с благодарностью принять.

“Что, карга старая, размягчить меня пытаешься, да? На жалость пробить, на эмоции? Чувствуешь, что я сегодня умерщвлять тебя буду? Ничего не получится, исчадие ада, трехрублевым стаканом чая ты не заглушишь во мне ярость. Слишком поздно, нет жалости и сострадания в моем сердце, я отринул все нравственные запреты. Сегодня ты сдохнешь”».

И так далее, принцип вы поняли, теперь можете сами попробовать.

Лучшая вещь в сборнике – «Судьба барабанщика. Хард-роковая повесть (feat. Аркадий Гайдар)».

Когда читал, честно подумал, что Лукошин все-таки хороший писатель, местами даже восхитительный.

Потом взял с полки гайдаровскую «Судьбу барабанщика» и понял, что не столько хороший, сколько честный. Повесть Лукошина действительно написана совместно с Гайдаром. То есть мы понадеялись на некое переосмысление в русле, простите, постмодерна, а Лукошин честно скопировал в Wo r d ’ е текст классической книжки и в некоторых местах разбавил своей «необычной», «прикольной» прозой. Вот, скажем, такой:

«Я вижу, как, вспыхнув, моментально сгорают человеческие жилища – одноэтажные, махонькие и огромные, многоквартирные. Короткие, но многочисленные, сливающиеся в единый вой человеческие крики заполняют собой все пространство.

– Сбылась моя мечта, – тихо произносит Прометей. – Я принес людям Огонь».

Что до образцов прекрасной прозы – то она во всех случаях оказалось именно гайдаровской. Я специально сверил все понравившиеся куски. И в повести Лукошина, и в книжке Гайдара они одинаковы. Другой вопрос, что в книжках Гайдара есть еще другие прекрасные куски, а у Лукошина без Гайдара дело получается хуже. Плохо получается.

Не уверен, впрочем, что остальные читатели Лукошина тоже будут сверять его книжку с гайдаровской.

Зато какой простор для «прикольного», «необычного» автора. Можно еще сделать повесть feat. Катаев, можно feat. Каверин, можно feat. Макаренко. Много есть разных писателей. Главное, вставить в финале что-нибудь от себя, вроде:

« – А как же милосердие, Олег? Как же гуманизм? Мы же учились в одной школе, сидели за одной партой!

– Ложь! Я не учился в школе! Милосердие – мелкобуржуазная выдумка. Горе побежденным!

Олег спустил тетиву, и стрела впилась ему в лоб».

Это я сам сочинил. Скажите, что почти как у Лукошина получилось? Сейчас стрелу вытащу изо лба и настрочу еще страничку прикольной прозы.

Критик Беляков уверяет, что писатель Лукошин – мастер, а, например, писатель Терехов – графоман. Учитесь, друзья, пока не поздно, чтоб не угодить в графоманы; я вот уже учусь.

Еще мне очень понравилось, как издатели пишут про Лукошина на обложке: «популярный блогер». Зашел в ЖЖ этого необычного писателя, глянул – на тот момент у него было 64 френда.

Ну что, Олег, значит, быть тебе еще и популярным писателем. Как ты того желаешь. Как ты того заслуживаешь. Ты добро, мы зло. Мы холодны, ты тепел. Мы свинарка, ты пастух. Неси людям огонь. Приходи умерщвлять нас. И кричи: «Кара-барас!»

…Я еще долго так могу писать. И он сможет.

Перепалка

Клинический реализм в поисках идентификации

Заметки об одной литературной группировке

Пояснительная

По существу заданных мне гражданином редактором вопросов о «новых реалистах» хочу пояснить, что с писателем Шаргуновым С. я познакомился в 2003 году на съезде Национал-большевистской партии, где передал ему свой первый роман «Патологии» для прочтения. Шаргунов был ломкий, юный, молодой, бросал быстрые взгляды, все подмечал и, как выяснялось, помнил потом. В следующий раз мы пересеклись в одной подмосковной гостинице, Шаргунов был весел и не совсем трезв. Мы подсели за полупустой столик к одинокому небритому мужику, который что-то печатал в ноутбуке. «Работаете? Вы кто вообще? – набросал сразу вопросов Шаргунов. – Физик? Тогда сделайте нам бомбу!» – И ударил кулаком по столу так, что бутылка пива физика, подпрыгнув, упала на стол. Согласно законам все той же физики, пиво полилось вниз, на пол.

С писателем Сенчиным Р. я познакомился на литературном семинаре в Липках в 2005 году. В составе небольшой группы литераторов я пришел к нему в номер, где Роман очень страдал с бодуна и лежал лицом вниз. Я сидел на подоконнике, разливал и тостовал. На третьем тосте Роман неожиданно засмеялся в подушку моей нехитрой остроте, поднялся с кровати и сипло сказал: «Я тоже выпью». Он был в свитере и в черных брюках, в них, замечу, Сенчин ходит по сей день. Притом что он безупречно аккуратен и вообще не имеет человеческих запахов. По-моему, Сенчин мумия.

Впоследствии мы неоднократно встречались в компании писателя Сенчина Р. и Шаргунова С., иногда к нам присоединялся Елизаров М., впрочем, последний старался много не пить в нашей компании и вообще держался особняком.

С писателем Елизаровым М. я познакомился на книжной ярмарке в Москве в 2008 году, вскоре после получения им «Букера». Всякий раз, когда я видел Елизарова, его сопровождала новая блондинка. Елизаров всегда ходил с ужасным ножом на кожаном ремне и порой показывал его интересующимся. Однажды с Елизаровым пытались побороться на руках несколько моих знакомых писателей, и он поборол одного за другим четырнадцать человек. После чего я стал подводить к Елизарову охранников той гостиницы, где проходило спонтанное соревнование, и Елизаров поборол всех охранников тоже.

С писателем Самсоновым С. я познакомился в тот же день, когда Елизаров борол писателей и охранников гостиницы. Так как я считаю роман Самсонова «Аномалия Камлаева» шедевром, я немедленно предложил ему выпить, но Самсонов отказался, ссылаясь на занятость. Возможно, что ситуацию осложнило наличие рядом со мной двух возбужденных и бритых наголо нацболов, которые, указывая на Самсонова, но не глядя на него, спрашивали о нем в третьем лице: «Кто это?» С тех пор с писателем Самсоновым я не встречался.

С писателем Даниловым Д. мы познакомились по дороге в США в 2008 году. В США было уютно. Мне особенно запомнилось, как в день нашего отбытия на Родину, за четыре часа до вылета, я заглянул к Данилову в номер выпить по рюмке виски перед дорогой через океан. Литровая бутылка была едва почата. Мы опрокинули по 50 грамм, и я ушел собирать вещи. Спустившись через пятнадцать минут в фойе, я там Данилова не обнаружил, хотя было пора. Я снова поднялся к нему в номер и обнаружил, что Данилов успел в течение, максимум десяти минут выпить минимум 800 грамм виски – то есть опустошить бутылку. Чтоб, видимо, не оставлять ее в гостинице.

Удивительно, но его все-таки удалось поднять, довезти живым до аэропорта и пройти с ним (точнее будет сказать: пройти им) паспортный контроль.

Всякий раз, встречаясь с указанными писателями, мы говорили о необходимости свержения существующей власти.

Не говорили об этом только с Самсоновым, но уверен, что и он был бы «за».

О необходимости изменения существующего порядка вещей мы продолжаем говорить по сей день и очень надеемся, что рано или поздно свобода нас встретит радостно у входа и братья меч нам отдадут.

Хотя у Елизарова, говорю, уже есть оружие.

Других, кроме указанных выше, оснований для существования литературной группировки «новый реализм», к которой, говорят, мы все имеем отношение, не существует в природе.

Брошка на груди

Теперь серьезней.

«Новый реализм», как к нему ни относись, имел место, как имели место декаденты разных мастей в начале прошлого века, или почвенники во второй его половине, или, или, или. Страничка в истории литературы обеспечена, и если у власти будут наши – красно-коричневые консерваторы и прочая сволочь, – то даже три странички. А если не наши – в смысле либералы и тому подобная демократическая гнусь, – то пару снисходительных абзацев на тему «было и такое».

Выглядеть это будет примерно так (представьте себе учительницу литературы в тугой юбке и красивых очках, которая строгим голосом обращается к вам, тайно разглядывающим вырез в ее блузке).

«Новый реализм» – литературное течение, зародившееся в начале «нулевых» годов, в рамках которого работали такие писатели как С.Шаргунов, Р.Сенчин, Г.Садулаев, А.Рубанов, З.Прилепин и некоторые другие. Для «нового реализма» были характерны критическое отношение к действительности, пересмотр постмодернистских критериев восприятия социума и культуры и отчасти возврат к советскому реалистическому канону. Характерно, что С.Шаргунов выступил в качестве исследователя биографии А.Фадеева, а З.Прилепина – биографии Л.Леонова – писателей, к тому времени прочно забытых и фактически исключенных из литературного обихода. Так «новые реалисты» пытались осуществить воссоединение литературной традиции, якобы разорванной в девяностые годы.

Начало «нового реализма» относят к программной статье С.Шаргунова «Отрицание траура» (2001), расцвет его связан с выходом таких романов, как «Ура!» С.Шаргунова (2004), «Русскоговорящий» Д.Гуцко (2005), «Я – чеченец!» Г.Садулаева (2006), «Сажайте, и вырастет» А.Рубанова (2006), «Санькя» З.Прилепина (2006), «Аномалия Камлаева» С.Самсонова (2008), «Горизонтальное положение» Д.Данилова (2010).

Традиционному на тот момент «сведению счетов с прошлым» – «новые реалисты» предпочли «сведение счетов с настоящим». То есть критика советской системы в их текстах уступила осмыслению постсоветской действительности. На раннем этапе для «новых реалистов» была характерна антиревизионистская и порой агрессивно-наступательная эстетика.

Работы «новых реалистов» получили адекватное освещение в критических статьях А.Рудалева, В.Пустовой, А.Ганиевой.

К концу «нулевых» оптимистический заряд «новых реалистов» фактически исчерпал себя, что уже заметно в произведениях Д.Данилова или в романе Д.Гуцко «Домик в Армагеддоне» (2010).

Подводящим итоги краткой эпохи «нового реализма» стал роман Р.Сенчина «Елтышевы» (2011), пронизанный сумрачным настроением и навязчивой идеей безысходности и социального распада. Знаменательно, что, будучи последовательно номинирован на все крупные литературные премии («Большая книга», «Национальный бестселлер», «Русский Букер» и «Ясная Поляна»), роман «Елтышевы» так и не получил ни одной из них, что, по мнению специалистов, охарактеризовало, как скоро «новый реализм» исчерпал свои ресурсы.

Кодой эпохи «нового реализма» стала статья писателя В. Ерофеева «Отсебятина», посвященная антологии «Десятка», в которую вошли сочинения десяти наиболее известных «новых реалистов». В статье указывалось на дальнейшую бесперспективность «новореалистического» метода.

…Петров, что вы такое увидели у меня на груди?

Бородатые предтечи

На самом деле все было куда сложнее. Проще говоря: все было не так.

Для начала, новый реализм появился как минимум десятью годами раньше.

В середине восьмидесятых весь литературный процесс накрыла волна «возвращенной литературы». Соперничать с Булгаковым, Гроссманом и Шаламовым было крайне сложно, но вослед «возвращенной» могла более-менее успешно пристроиться литература «ревизионистская» – заново переосмысляющая итоги «красного века».

Тем более что многие здравствующие писатели проходили одновременно и по разряду «возвращенной» и по разряду «ревизионистской»: в России издали Солженицына, вышли «Дети Арбата» Анатолия Рыбакова, над которыми он работал давно, но издавать не решался, вернулись из-за кордона Аксенов и Войнович – сначала со своей зубодробительной литературной антисоветчиной, а потом и сами лично пожаловали. Прозвучала книга «Генерал и его армия» Георгия Владимова. Радикально переосмыслил свою собственную судьбу и судьбы Родины Виктор Астафьев в последних книгах. Даже Юлиан Семенов – и тот вдруг издал роман о Штирлице, которого, согласно незамысловатому сюжету, Сталин хочет повесить на Красной площади в ходе огромного процесса над евреями.

Забавно, что в этой волне поначалу оказался и Эдуард Лимонов (повесть «У нас была Великая Эпоха» была опубликована в 1989 году в ультралиберальном журнале «Знамя»), но потом деятели культуры быстро сообразили что к чему и наглого национал-большевика быстро отлучили от литпроцесса.

В те годы российский либерализм раскрылся во всей своей полноте, наготе и подлоте.

Демократы взяли под контроль девять десятых культурной политики, и ни в одной премии, ни в одном «толстом» журнале, ни на одной радио– или телепрограмме никогда не мог фигурировать наш брат из числа почвенников, соцреалистов и прочих печальников о русской, мать ее, душе и тому подобной материи, донской либерии, евразийской империи.

Составить зримую конкуренцию «возвращенной» и «ревизионистской» литературе смогли лишь постмодернисты, вывернувшие наизнанку все соцреалистические смыслы и квазисмыслы: Пелевин, Сорокин, Ерофеев. Своеобразные, скажем так, трупоеды (причем, если в этом слове заменить «ед» на «еб», смысл существенно не изменится).

Как борцы с советской властью, по меткому выражению философа Александра Зиновьева, целились в коммунизм, а попали в Россию, так же и постмодернисты: целились в соцреализм, а потоптали русскую гуманистическую традицию в целом.

Что, впрочем, было более чем востребовано.

Если закрыть глаза и попытаться представить российскую литературную ситуацию тех лет, то отчего-то видится голливудский трэш про вампиров и прочих кровавых уродов: еще пять минут назад приличные молодые люди вдруг бросились рыть могилы, извлекать мертвецов, рвать их на части, разбивать головы и пожирать чужие мозги.

Однако, как ни странно, в те же годы появилась и целая генерация молодых реалистов: Алексей Варламов, Василий Голованов, Владислав Отрошенко, Олег Павлов, Михаил Тарковский, Антон Уткин. Одновременно пришли в литературу Алексей Иванов, Александр Кузнецов-Тулянин, Олег Ермаков, Александр Терехов, которые, в сущности, вполне могли числиться по тому же разряду.

Все они работали в жанре плюс-минус реализма, писали о современности, хранили верность поруганной гуманистической традиции и понемногу, исподволь, пытались говорить о таких странных вещах, как «вера», «почва», «Бог».

Тут бы и объявить критикам реалистический реванш. Критик Павел Басинский, писавший как раз тогда об этой генерации, и манифест бы придумал, и все было бы, как подобает в истории литературы.

Тем более что реалистов извода девяностых более-менее приняли к либеральному двору, Павлову так даже «Букера» дали. Условие у принимающей и банкующей стороны было, по сути, одно… ну в лучшем случае два: никак не выражать своих симпатий к советскому проекту, а лучше выражать антипатию и как-нибудь пореже говорить про всякую там русскую душу, «а то мы знаем, чем это пахнет».

Но внятной истории у «новых реалистов» в девяностые не случилось: они так и остались на периферии читательского внимания.

Почему? Те «новые реалисты», будучи чуждыми хоть «левому», хоть «правому» радикализму, отбились от патриотического лагеря, объединившегося вокруг журналов «Наш современник», «Москва» и газеты «Завтра», но так и не прибились толком к «Новому миру», «Знамени» и «Новой газете», куда их хоть и допускали, но далеко не в качестве фаворитов. Больно бородатые.

Да и время было не самое подходящее для критического реализма. Время больших мыльных надежд.

Дубль два

В итоге истории пришлось делать второй круг.

К началу «нулевых» для появления очередной реалистической поросли возникло несколько предпосылок.

Во-первых, несколько поизносилась идея пресвятого либерализма, зато по поводу советского проекта оформилась некоторая ощутимая общественная ностальгия.

Во-вторых, возник запрос на новое государственничество и прочий патернализм, что вскоре выразилось в появлении того самого человека, которого Борис Николаевич, уходя, попросил «беречь Россию».

В-третьих, – поверьте, это немаловажно, – выросло целое поколение людей, которые не просто читали Эдуарда Лимонова и чуть в меньшей степени Проханова с Мамлеевым, но и предпочли их, навскидку, Аксенову и Войновичу. То есть харизму, браваду и окрашенный в красно-коричневые цвета нонконформизм предпочли замечательным буржуазным ценностям.

Важную роль сыграло появление премии «Национальный бестселлер», которая наконец взорвало упорядоченную ситуацию тихого и милого либерального гетто.

Ну и, наконец, какому-то количеству читателей захотелось чего-нибудь свежего, не все же потреблять продукт с гнильцой (помните, к слову, что русская красавица в одноименном романе Виктора Ерофеева всегда несколько припахивала? Это показательно).

Безусловно, те, кто позже стали называться «новыми реалистами», ни сном, ни духом об этом не ведали.

Да и никто тогда об этом знать не мог.

Все получилось случайно, сослепу, на ощупь.

В 2001 году Шаргунов получил премию «Дебют» за первую свою повесть «Малыш наказан» и передал ее денежное содержание Лимонову, задержанному в Алтайском крае и препровожденному в Лефортово. Между прочим, Лимонову инкриминировали попытку устроить в Казахстане вооруженный переворот.

В том же году появилась повесть «Ногти» Михаила Елизарова, жившего тогда еще в Харькове. Он, впрочем, вскоре переедет по гранту в Германию – прочтя «Ногти», немцы всерьез подумают, что появился еще один писатель про звероватых русских, но, когда прочтут роман “Pasternak”, жестоко обломаются и Елизарова побыстрее выдворят.

Роман Сенчин к тому времени уже активно публиковался.

Что до Садулаева, Рубанова и прочих, включая меня, никто еще о литературе не помышлял, и все занимались своими личными делами.

Появившийся тогда, как я бы сказал, манифестецкий текст прозорливого Шаргунова «Отрицание траура» («Я повторяю заклинание: новый реализм!» – сказал он там) касался, в общем, едва ли не его одного – кроме самого Сергея, отрицать траур, постмодернистское пересмешничество и прочее наследие веселых девяностых было, по большому счету, некому.

Требовалось еще какое-то время для накопления смыслов.

В 2003 году премию «Национальный бестселлер» выиграли молодые писатели Гаррос и Евдокимов с романом «Голово <ломка>» – и это было уже то, что надо: жестокая и драйвовая история про убийство банкира, ребята замечательно перетрясли русский язык и буржуазный дискурс, и разом выбили целое облако пуха и пыли. Одни чихали от смеха и радости, другие – от раздражения. Одни называли их книжку «глотком свежей крови», другие – «томиком мата».

В 2005 году разом появились первые чеченские повести Садулаева и его «Радио Fuck», Гуцко получил «Букер» за роман «Русскоговорящий» (и, знаменательно, глава жюри Василий Аксенов отказался вручать ему премию, потому что хотел отдать ее своему товарищу Анатолию Найману), плюс ко всему вышел мой первый роман. В 2006-м стал известен Рубанов.

В 2007 году критики Рудалев и Пустовая начали всерьез писать о «новом реализме», а критик Беляков отрицать его существование, что, собственно, и стало окончательным подтверждением, что он есть. Потому что у нас в литературе вообще принято отрицать как раз то, что уже имеет место.

Поначалу к «новым реалистам» относили старожилов литературных семинаров в Липках, отбывших там лет по пять каждый, – Дмитрия Новикова и Александра Карасева.

Они вроде бы тоже работали в реалистическом жанре, отдавали дань традиции и тому подобное. Но в чем-то это была уже устаревшая модель – хронический антисоветизм, характерный для всех вышеназванных, отсутствие нерва социальной раздражительности, да и сама манера поведения в литературе быстро вывели их за пределы новой генерации.

«Новых реалистов» в том виде, о котором здесь идет речь, характеризовали веселая агрессия, бурное социальное ребячество, привычка вписываться в любую литературную, а часто и политическую драку, и вообще желание навязчиво присутствовать, время от времени произносить лозунги, уверенно считать давно поделенное литературное пространство своей вотчиной.

Все это, к слову, шло вразрез и с той моделью поведения, что демонстрировали «реалисты» призыва девяностых. Знаменательно, что так или иначе обращались к советской литературе и первые, и вторые, однако если Варламов, Ермаков или Тарковский ориентировались на ушедшего во внутреннюю эмиграцию Пришвина, то Шаргунов апеллировал к Валентину Катаеву, Елизаров – к Гайдару, что до автора этих строк, то в качестве модели писательского (не путать с человеческим) поведения он уверенно выбирал Алексея Н. Толстого.

Последовательно Сенчин, Шаргунов да и я тоже совершили вещь, году уже в 1995-м и даже в 2000-м, совершенно немыслимую: мы начали публиковаться одновременно в «Новом мире» и в «Нашем современнике», в «Завтра» и в «Новой газете», выступать на «Эхе Москвы» и на радио «Радуница», посещать красно-коричневые митинги и либеральные «круглые столы».

Пользуясь лимоновской терминологией, «новые реалисты» успешно навязали себя литературной общественности со всем своим багажом. С ними пришлось считаться.

По существу

Вопрос лишь в том, что никакого «нового реализма» как литературного течения, отвечающего своему названию, не было. То есть течение было, но называться оно должно как-то иначе.

Идеальным «новым реалистом» является лишь один писатель из всех вышеназванных – Роман Сенчин. Он неустанно описывает новую реальность, старается быть предельно честным, фиксирует, документирует, складирует.

Шаргунов? Сергей пишет экспрессивную, порой фантасмагорическую прозу, хоть и отражающую некоторые реальные события. Но разве отнесешь к реализму «Ура!» или тем более «Птичий грипп»? Полноте. Мы же не считаем «мовистские» повести позднего Катаева реализмом? Вот и с Шаргуновым та же история – он пишет «Алмазный мой венец», а не «Сына полка».

Елизаров? Тем более. Действие всех трех его романов – “Pasternaka”, «Библиотекаря» и «Мультиков» – происходит по большей части в авторской голове.

Данилов? Я называю его стиль иронический аутизм. К реализму это имеет такое же отношение, какое имели Добычин или Платонов к соцреализму.

Садулаев? Ну, только если вы не читали «Пургу», “Ad” и «Таблетку» – то есть три из пяти его романов.

Рубанов успешно мигрировал в жанр социальной фантастики. «Хлорофилия» великолепно наследует Стругацким и советской фантастике вообще.

Да и мой «Санькя» является отчасти антиутопией, а «Черная обезьяна» не имеет к реализму вообще никакого отношения.

Единственное, что имело место быть в нашем случае, – так это вольное сообщество политически ангажированных молодых русских людей.

Шаргунов, которого вообще на какое-то время занесло в большую политику (и выбросило оттуда за неукротимость нрава), Сенчин, который ходит на все марши несогласных, какие только случаются в столице, Садулаев, который является членом питерского отделения Коммунистической партии, Елизаров, который фраппирует публику своими оглушительно неполиткорректными интервью и, кстати, песнями. Я, наконец.

Когда мы в течение последних лет пяти собирались в своем тесном кругу, у нас, признаюсь вам, вообще ни разу не заходила речь о литературе. Как, мол, брат, твой рассказ в жанре нового реализма? Да трудно, брат, не хватает пока правды жизни!

Нет, речь шла почти всегда о политической повестке дня, актуальных партийных драках и медийных перетрясках.

Нашу улыбчивую банду скорее стоило назвать «новым нонконформизмом» или «сообществом радикальных консерваторов». На худой конец, «клиническим реализмом», и это было бы особенно точно.

Но вот назвали «новым реализмом», и приходится теперь отвечать.

К реализму мы имели отношение только в том смысле, что, говоря о современности, каждый из нас так или иначе демонстрировал молодую и наглядную неприязнь к установившемуся в окружающей реальности порядку вещей.

Сначала это многих подкупало. Потом многих стало раздражать.

Критика

Ну да, все патентованные «новые реалисты» с какого-то времени успешно работают в качестве колумнистов глянцевых журналов. Обуржуазились. Мы же должны распространять свои тексты в ксерокопиях или выкрикивать на митингах у памятника Маяковскому.

Но вообще это примерно та же история, что с Иваном Охлобыстиным, заявившим как-то, что он влез на шею чудовищу шоу-бизнеса и будет паразитировать на нем, пока чудовище не издохнет.

Ну да, Елизарову дали «Букер», а он ходит в берцах, как сами знаете кто, а Прилепину – сто тысяч долларов за книгу десятилетия, и он не отказался.

Но вообще либеральная общественность предыдущие лет пятнадцать делила кэш исключительно между своими – и если у них не подросло новое поколение, то кто ж в том виноват?

Еще у «новых реалистов» морда кирпичом.

Это выяснилось, когда вышла антология «Десятка» с произведениями десяти «новых реалистов», и на нее стали выходить рецензии.

Рецензенты почему-то сошлись в одном: фотографии, размещенные на задней обложке книги, явно демонстрируют, что перед нами быдло и научившаяся складывать байки гопота.

Еще глубже копнул Виктор Ерофеев в своем недавнем эссе «Отсебятина», написанном все о той же «Десятке».

Речь он завел издалека, рассказав, что настоящий писатель похож на радиоприемник на старых лампах, и если покрутить ручку на его панели, услышишь всякие хрипы и странное сплетение голосов.

«Откуда берутся эти голоса и каков их смысл, непонятно, да в это лучше и не вдумываться, но если тебе дано их услышать, сядь и записывай», – пишет Ерофеев.

Но есть и другой тип писателей, которые никаких голосов не слышат, а несут отсебятину. Это как раз, по мнению Ерофеева, всякие там «новые реалисты», которых он наконец удосужился прочесть в сборнике «Десятка».

Я как-то был в Италии вместе с Ерофеевым – так вот, когда он выступал перед итальянской публикой, он свою речь как раз начал с того, что он – старый радиоприемник, который гудит, шипит и передает какие-то голоса.

Вот и в статье, думаю я, Ерофееву надо было взять и сказать прямо: ретранслятор тут я, а вы нет. Тем более, что Ерофеев, действительно великолепный эссеист и несколько раз был отличным писателем.

Но дальше в его эссе попадаются куда более остроумные вещи.

«Начиная с середины XVIII века у нас никогда не было столь долгой паузы в литературной традиции, – пишет Ерофеев. – Вот она наступила».

Даже в советские времена, признает, наконец, Ерофеев «некоторые писатели слышали свои репродукторы – настоящие писатели».

А тут – р-р-раз, и оборвалось. Мы вдруг оказались на другом, неприветливом берегу без моста, баржи, лодки – а с той стороны, где традиция, бегают у большой воды Пушкин, Толстые и Платонов и кричат: «Куда вы? Куда?» Но с нашей один Ерофеев сидит и горюет, и сетует: «Из-за этих гребаных “новых реалистов” все, гори они огнем!»

Но, помилуйте, кто, как не Ерофеев, устраивал в свое время поминки по советской литературе, то есть жаждал эту традицию разорвать, – и разрывал, и получалось? Неужели я что-то путаю?

А теперь он ругается на «новых реалистов», что они-де не отличают советское от антисоветского. «Потому что это слепые люди!» – восклицает Ерофеев.

Ерунда, Виктор Владимирович. В своем предисловии к антологии «Десятка» я говорил, что мы при всем своем «левачестве» не пожелали встраиваться в эту скучную и тупую парадигму – советский-антисоветский, – раз она уже ничего не объясняет в новом мире. А про то, что советское и антисоветское – это одно и то же, говорил вовсе не я, а Сергей Довлатов. Мне чужих мыслей не надо, обратите ваш гнев к этому, как вы говорите, слепцу.

Наша с Ерофеевым внутрилитературная перепалка, впрочем, не имеет особого смысла.

Объяснение всему происходящему куда более простое. Ерофеев, прямо скажем, не молод. Ощущение теряемых возможностей пришло к нему не так давно, маститый писатель к нему еще не очень привык. Лампочки в ретрансляторе гаснут, слышишь все хуже, видишь все уже, – а как хотелось бы, чтоб литература закончилась на тебе и больше ничего не случилось потом.

Так бывает.

Помните такую историю: умирающий муж попросил жену нагнуться, а сам укусил ее за нос, чтоб изуродовать. После чего умер спокойно: теперь эта тварь ни за кого замуж не выйдет.

Тенденции

Хотя тенденцию Ерофеев ощутил верно.

Он всегда имел отличное чутье на тенденции.

«Новый реализм» – неприятный цветок, выросший в те времена, когда либералы были уверены, что все поляны вокруг их.

То, что этот цветок так бурно разросся, уже не вызывает тех давних, первых, удивленных и теплых чувств: ах, какие забавные лепестки!

Теперь цветок будут объявлять сорняком.

Стало наконец понятно, что более всего «новореалистов» объединял антилиберальный настрой, где под либерализмом понимаются бесконечные политические, эстетические и даже этические двойные стандарты, литературное сектантство, профанация или маргинализация базовых национальных понятий, прямая или опосредованная легализация ростовщичества и стяжательства.

Антилиберальный настрой и, кстати, стойкое отсутствие каких-либо иллюзий по поводу того персонажа, что снова собрался беречь Россию в течение очередного президентского срока. Потому что это никакой не чекист из КГБ, а плоть от плоти российского либерализма.

Посмотрите на деятелей культуры, так оживившихся накануне выборов – отдавшие свой голос за него и призывавшие голосовать за него же, – все как один оголтелые ненавистники «левой» идеи и социализма в любом изводе.

Они чувствующие люди, они знают, за кого отдают голос.

Тот же Виктор Ерофеев, насмерть обидевшийся, что ему не дали выступить на Болотной, вдруг объявился в провластной и вполне себе мерзкой газете под названием «Не дай Бог» – предвыборной агитке за сами знаете кого.

Характерно, что возглавляемая сестрой одного независимого миллиардера – Ириной Прохоровой – новая крупнейшая премия «НОС» устами самой же Прохоровой провозгласила, что писателей вроде Шаргунова и Прилепина (и, думается, Сенчина, и, предположу, Садулаева, и наверняка Елизарова) они априори не рассматривают: таких писателей просто нет.

В продолжение темы, давая интервью на радио, Прохорова сказала, что «Прилепин заигрывает» с разными деструктивными силами. Видимо, имелись в виду разные там радикальные «левые» и повылезавшие из своих мрачных пещер «правые».

Да я не заигрываю. Я там живу.

Либеральные деятели в который раз неистово убеждены, что если смести в угол все чужое, то на этом пустом месте прорастет свое.

Ну-ну.

Желаю вам успехов в выведении новой либеральной капусты, тьфу ты, литературы, а то ее нет и пока не предвидится.

Что до будущего нового, или, как мы договорились говорить, клинического реализма – то оно напрямую связано с будущим, прошу прощения, страны.

Пока у нас происходит то, что происходит, – лучшие диагнозы ставят как раз «клинические реалисты». Они как минимум честнее многих и многих.

А когда это изменится – тогда мы и выясним, кто тут был продолжателем традиции, а кто самозванцем.

Дети рок-н-ролла

Александр О’Шеннон

Антибард

(М. : АСТ, 2004)

Из названия уже ясно, что речь в книге пойдет о людях, поющих под гитару, причем писать о них будут без особой приязни. «Даже когда они поют не Визбора, – пишет Александр О’Шеннон о своих собратьях, – все равно кажется, что это Визбор, ибо Визбор – это гвоздь, вбитый по самую шляпку в храм хилого российского романтизма. Когда эти хмыри поют, они строго смотрят в зал, требуя понимания и тишины».

Сам Александр О’Шеннон – бард весьма известный, оттого так и хочется сказать, что он пишет от себя и о себе. Но нет, фамилия героя книги – Степанов, поэтому просьба не путать лирического героя и автора.

Итак, фабула. Утром Степанов просыпается от – цитирую – «банального сушняка» в чужой квартире. Рядом, как вы, возможно, уже догадались, кто-то лежит. «Эта женщина, кто она?» – думает проснувшийся герой. Следующие мысли героя: «А где я, собственно? Что за район? Трусы… Надо найти трусы».

Постепенно рассудок Степанова проясняется, женщина узнана, район опознан. Далее следуют перманентная алкоголизация героя и бессмысленные поездки по городу, в разные концы, в сопровождении все той же женщины. Событийный ряд перемежается флэшбэками. Немного натурального секса, много ненормативной лексики. К вечеру герой конкретно пьян и, как вы, возможно, опять догадались, вновь перестает узнавать свою спутницу: «Знакомый голос… Кто это? Как ее… Лера… Вера… Да, Вера. Я люблю тебя, Вера».

Финал романа: Степанов на сцене. Друзья подносят ему, стоящему у микрофона, рюмку с алкоголем. Он выпивает, затем его рвет на виду у зрителей и частично на них самих.

«Театр закрывается, нас всех тошнит», – как Хармс писал.

Александр О’Шеннон вполне убедительно доказывает, что весь этот навязший в зубах трагизм существования русского поэта (берите шире – человека культуры) вовсе не от «мятущейся души» и не от религиозных, скажем, исканий. Нет в этом квазитрагизме ни глубин, ни смысла. Есть примитивное, гадкое алкашество, глубоко эгоистичное.

Книжка написана нигилистом, обладающим славным чувством юмора, что этот нигилизм хоть как-то оправдывает. Смеяться будете, это я обещаю. А кто-то, может, и всплакнет.

Написано, впрочем, неряшливо, но нынче так модно, вот и Гришковец (а если хотите – Стогоff) пишет левой ногой, и ничего, людям нравится. «Смотри-ка, левой ногой, а как душевно». Гришковец – добрый, О’Шеннон – злой, в этом разница. Гришковец себя любит, случай О’Шеннона куда сложней, и это еще одна, уже серьезная разница.

Больше О’Шеннон книг не напишет, потому что в этой уже высказал все, что увидел и постиг. Даже умер один раз в середине романа. Тоже, кстати, повод, чтобы ознакомиться.

Александр Башлачёв: Человек поющий

Стихи, биография, материалы

Составитель Лев Нумов

(СПб. : Амфора, 2010)

Перед нами первое полное собрание стихов и песен Башлачева, первая попытка создания его биографии (в отдельную таблицу сведены все «квартирники» Башлачева), первая подробная библиография. Хороший труд.

Быть может, стоило сначала дать полный свод песен и только затем ранние стихи и стихи на случай – а то неподготовленного человека может смутить качество текстов, если он честно начнет читать с первой страницы, сразу угодив в юношеские, незрелые сочиненья Башлачева или, скажем, в стихотворение, написанное по случаю двадцатипятилетия Череповецкой капеллы («Сегодня у капеллы день рождения! / Исполнилось не мало – двадцать пять! / И поздравляя, хочется сказать: / “Мы любим ваше хоровое пенье!”»). Едва ли Башлачев обрадовался бы такой широте охвата его текстов.

Впрочем, все это придирки. Какие еще неподготовленные люди будут читать томик Башлачева, откуда им взяться.

Он покончил жизнь самоубийством 17 февраля 1988 года. В момент, когда, казалось, все только началось – мы имеем в виду русское рок-движение. Потребовалось два с лишним десятилетия, чтобы понять то, что стало очевидно Башлачеву еще тогда: обновления русского духа через рок-н-ролл не получилось.

В 1984-м он напишет свое культовое: «И пусть разбит батюшка Царь-колокол, / Мы пришли с черными гитарами. / Ведь биг-бит, блюз и рок-н-ролл / Околдовали нас первыми ударами. / И в груди – искры электричества, / Шапки в снег. И рваните звонче-ка! / Рок-н-ролл – славное язычество. / Я люблю время колокольчиков».

Уверенность, что эти колокольчики зазвенят как Царь-колокол, прожила до обидного мало.

Башлачев успел дать всего шесть интервью (первое в 85-м, последнее в 87-м), и в тот момент, когда его сотоварищи по рок-н-роллу несли в основном пафосное черт-те что, он уже поставил диагноз: «Явление рок-музыки – гигантское явление. А плодов никаких нет, я их не вижу». Или в другой раз: «Русский рок не чувствует своей глубины. Своей особой уральской, тульской, сибирской изюминки». Или в третий раз: «Люди, которых я вижу на сцене, – я им не верю. Я знаю, что они другие! Зачем играть в другого человека, когда можно играть в себя?! Но ты-то мелкий, а хочется играть в крупного! В себя-то начнешь играть, а ты никому не нужен, у тебя душа-то мелкая. А ты, будь добр, пойди поработай со своей душой, пусть она у тебя вырастет, окрепнет. Когда вырастет, тогда шагай и пой».

Или в четвертый раз по тому же самому поводу: «Многие игры… мне кажутся странными, а многие странности – просто играми».

Иногда звучало что-то вроде надежды в его словах: «Когда из джаза вся социальная суть выхолостилась, патрон стал холостым, можно стрелять куда угодно, пуля все равно никуда не попадет. А в рок-музыке еще достаточно много пороха. Я бы даже сказал, сырого пороха, который надо сушить. А сушить его чем? Чем угодно: своими словами, сухими дровами».

Вот это «своими словами» волновало Башлачева больше всего. Под «социальной сутью» он понимал далеко не «социальные песни», которые вскоре стали ходовым – и весьма отвратительным на вкус – товаром. Одно из ключевых понятий, важных Башлачеву, – корни, укорененность: в языке, в русской географии, в духе.

Башлачев часто говорил о том, что для русского рока слишком важен вопрос «как» (проще говоря, мы безуспешно старались сделать «как на Западе»), но никто не интересуется «зачем». В итоге опять цитируем Башлачева: «все путались в рукавах чужой формы» – вместо того чтоб переодеться в свои телогреечки и петь так, как живешь, жить так, как поешь, растить душу и быть вровень себе.

К этой укорененности рок-движение так и не пришло. Башлачев неизменно говорил, что любит песни Гребенщикова, дружил с Шевчуком, Ревякиным, Кинчевым – но это были всего пять-семь, ну, дюжина имен. Пользуясь есенинским определением, надо признать: «иная крепь» не взошла.

Русский рок-н-ролл не то что не воскресил национальный дух – он даже не породил новых достойных детей.

После смерти Башлачева не появилось ни одной значимой рок-величины, кроме, пожалуй, Васильева («Сплин»). Остались отдельные люди, шедшие каждые своим путем. И уходившие поразительно рано, один за другим. Цой. Янка Дягилева. Майк Науменко. Сергей Курехин. Алексей Хрынов. Егор Летов. Эпидемия какая-то.

Говоря о русских рок-музыкантах, Лев Наумов пишет в предисловии: «Башлачев… жил так, что в момент его смерти все остальные в одночасье повзрослели».

Тут какое-то другое слово надо подобрать, не «повзрослели» даже. Башлачев как открыл окно, в которое выбросился, – так оттуда и потянуло огромным ледяным сквозняком. Его гибель была знаком – и никто в полной мере этот знак не осознал. Все вроде бы побежали дальше – а заслонку-то вытащили, и вот то одного сбивало и уносило назад, то второго…

Своих слов и своих дров, чтоб отогреть целую страну, у поколения не нашлось. Зато попытки устроить фейерверк, имея в запасе только отсыревший порох, стали обычными.

В книжке, о которой мы ведем речь, приведены слова Ревякина об одном из квартирников Башлачева: «Это был не концерт, а проповедь какая-то. Помимо искренности чувствовалось, что за ним стоит что-то весомое, которое словами не передать. Какие-то ангелы в этот момент присутствовали. Это я сейчас так передаю это состояние: полумрак, свечи горят, Саша поет и люди внимают. Тогда еще люди умели слушать…»

Очень грустные слова – и про людей, умеющих слушать, и про ангелов тоже. Куда делись люди, готовые к проповеди? Степень разочарования, разуверенности, разобщенности глубока настолько, что кинь туда камень и не услышишь звука его падения. И где теперь ангелы, видевшиеся за плечом Башлачева? Оставили нас? Оставили его?

Он не должен был так делать, как сделал? А что должен был – жить и смотреть на все это? Кто-то из любящих Башлачева в состоянии представить его в наши дни? И чем он занят? Выбирает меж президентом и премьером? Ходит на Манежную? Нет такого воображения, чтоб это вообразить.

Слушать сегодня Башлачева просто страшно. Тут такая степень честности и… не знаю еще чего – что сил нет вынести его голос. Мой сотоварищ, хороший петрозаводский писатель Дмитрий Новиков, сказал как-то: «Я его не слушаю уже лет десять. Я сказал: “Саша, ты ушел, а я еще поживу…”»

Осталось, чтоб совсем не потеряться, хоть изредка перебирать какие-то непонятные и порой чем-то даже нелепые истории из башлачевской жизни.

Я из этой книжки узнал, например, что Башлачев и Кинчев в 1986 году несколько раз были в гостях у Аллы Пугачевой. Выпивали, пели, в какой-то момент Пугачева начала стучать Марку Захарову, жившему ниже, чтоб он пришел послушать. Можете себе вообразить эту ситуацию? Я что-то никак не могу.

На очередной день рождения Бориса Гребенщикова Башлачев подарил ему полено, а потом долго переживал о нелепости подарка. Может, зря переживал?

Сергей Соловьев мог бы снять в фильме «Асса» Башлачева – в главной роли. Соловьев смотрел Башлачева, слушал его, пришел в восторг… Это был бы другой фильм наверняка. А может быть, вся история нашей страны вообще была бы тогда совсем иная? Тогда ведь вся страна видела это кино.

Но, с другой стороны, я опять спрашиваю себя: и что? И что, раз смотрела? Башлачев спас бы нас всех? Башлачева спасла бы обрушившаяся на него любовь и, прости Господи, слава?

Даже говорить такие вещи про него – какое-то почти кощунство.

26 апреля 1986 года на даче у друзей Башлачев вдруг сказал, что слышит звук трубы, – он говорил про Апокалипсис. Только на другой день стало известно, что в этот момент взорвался Чернобыльский реактор.

Один из последних квартирников Башлачева был неудачный, петь он явно уже не хотел. И на квартирнике не хотел, и вообще – никогда больше. Одна девушка попросила Башлачева исполнить какую-то песню, он ответил: «А ты спляши – я спою». На концерте был Егор Летов. После концерта Летов ужасно ругался, что обещали гения, обещали личность, откровенье обещали – а тут черт знает кто. Оглянулся – а за спиной стоит Башлачев, слушает.

Вот ведь как.

И не знаю, что сказать об этом.

Михаил Борзыкин

Сыт по горло

(М. : Гуманитарная Академия, 2009)

У меня есть рассказ под названием «Герой рок-н-ролла», там идет речь о некоем Михаиле, в котором можно угадывать Борзыкина, а можно не угадывать – в любом случае это все-таки рассказ, и фактическая его достоверность откровенно сомнительна. Тем не менее в рассказе говорится, что сочинения героя рок-н-ролла по имени Михаил определили не столько мою этику или эстетику, но скажу больше – физиологию. То есть и чувственность как таковую, и некоторые важные психические реакции, и еще что-то, чему прозванья пока не придумал.

Вот эти слова я с легкостью могу переадресовать самому Борзыкину. Он один из тех людей, что опекали мою юность, – и значит, в числе немногих, Борзыкин сделал меня тем, что я есть сегодня.

Не думаю, что Борзыкину хочется отвечать за своих блудных детей, которых он так не хотел иметь, но тут уж ничего не попишешь. Народились, выросли, перестали вытирать сопли кулаком, стоят, смотрят прозрачными глазами. «Ну так кто, ты говоришь, мой папа?»

Пожалуй, для меня уже и не может существовать реального Борзыкина, я не очень понимаю, какое отношение имеет человек из плоти и крови к тому голосу, что звучал в моей комнате лет, не совру, десять подряд и потом совсем недавно зазвучал снова (но это уже совсем другая история).

То есть голос и те слова, что он произносил, стали самоценной реальностью и существуют во мне вне зависимости от того, чем занят я сам и чем сегодня занят Борзыкин, который до сих пор имеет некоторую наглость утверждать, что голос принадлежал ему и никому другому.

А мне доныне кажется, что он был вылеплен из нескольких тысяч разнородных частиц и в определенный момент зазвучал сам по себе, потому что иначе и быть уже не могло. Так хотелось этого голоса нескольким десяткам, или нескольким тысячам, или нескольким миллионам подростков.

Чаще всего я слушал Борзыкина, терзая свои мышцы черным железом, отжимаясь на кулаках с гантелей на шее, или иногда просил любимую присесть ненадолго мне на лопатки.

Как ни странно, эти его, по сути, гуманистические песни содержали (и содержат по сей день) замечательный заряд чистейшей человеческой агрессии – таким током можно было лечить от заикания. Чем он, собственно, и занимался.

Однажды, в подпитии, я признался Борзыкину, что, о чем бы ни пелось в композиции «Твой папа – фашист», образ он рисует слишком нордический, слишком ледяной. И когда нынешние шутники подкладывают к этой песне видеоряд с нынешними президентами, становится забавно: эти суетливые люди не тянут на героев и антигероев песен Борзыкина. Это тени какие-то, создающие пошлое мельтешение.

А в Борзыкине никогда не было пошлости, совсем не наблюдалось. И что бы ни говорили о политизированности его музыки – я не верю в это. Борзыкина заботят вопросы иные, самой хрупкой, последней, запредельной важности. Именно поэтому ни одна из его песен, из года в год взрывающих социум со всеми его неизбежными патологиями, нисколько не устарела: хоть в 86-м году ее сочинили, хоть в 93-м, хоть в 12-м.

Потерянный человек, который бесконечно теряет и вновь обретает себя, – вот о чем Борзыкин. Такие вещи неподвластны временам.

«Мы дети, которых послали за смертью и больше не ждут назад» – моя самая любимая строчка у Борзыкина.

И все, чем он занят, – это неустанной, созидающей человека работой: сделать свою судьбу такой, чтоб тебя ждали назад.

(Думаю, Борзыкин отмахнется от того, что я сейчас сказал, но это мой текст, что хочу, то и пишу.)

И вот в эту работу может и должно быть встроено все – и политика, и война, и страсть, и боль.

И отказавшийся от чего-либо в пользу своего спокойствия никогда не пронесет души своей, не расплескав. Борзыкин не отказывается, вызывает на себя. Переплавляет дурную политику и дурную боль своим праведным гневом и чистым голосом.

…Я видел его на стадионах, когда «Телевизор» был едва ли не популярнее еще не разобравшегося со своей группой крови Цоя, ну и Шевчука тоже. Один Кинчев мог тогда ему противостоять – они как раз являли совершенно неожиданный, страстный, с разодранной молодой глоткой типаж русского рок-н-ролльного вожака и бунтаря. Борзыкин и Кинчев тогда часто выступали вместе и взрывали стадионы, а если б хотели, могли б свершить военный переворот.

Потом все в земле нашей пошло наперекосяк, спутались нормы, возник хаос. Исчезли и спутали извилины многие, а Борзыкин остался неизменен себе. Обвинить его могут в чем угодно, но не в бесчестности. И как это дорого стоит.

Теперь однополчане рок-н-ролла больше не чувствуют плеча товарища, каждый воет на свою луну – что ж, имеют право.

Но мне луна Борзыкина ближе, яснее, понятнее, кровавее, человечнее. Я до сих пор подвываю ему и надеюсь, что она отзовется.

Даст знак, что нас ждут, ждут назад.

…Мы лишь добавляем в тему бит и бас

Заметки о русском рэпе

Каждому поколению нужна своя знаковая система, свой словарь, чтобы изъясняться.

Появление новой знаковой системы не означает гибель прежней – но все меняется вокруг, меняются ландшафты, политика, социум, язык, и прежних определений становится недостаточно.

Смотрите, как много всего появилось нового, любопытного, непривычного: демократия, Ксения Собчак, оборотни в погонах, эскорт-услуги, наркомания и миллион молодых, полных сил наркоманов, национальный вопрос, бен Ладен, мобильные телефоны, айподы, пин-коды, компьютерные игры, леворадикалы, праворадикалы, «единороссы», серфинг, дайвинг, шопинг.

Со всем этим надо было что-то делать.

«…все уже было сказано до нас, мы лишь добавляем в тему бит и бас», – спел однажды Ноггано.

Новая песенная культура появляется не потому, что люди постигают новые истины: это им так кажется, что постигают, – на самом деле они лишь наступают на старые грабли. Новые песни появляются затем, что нужно каким-то образом ввести в языковой оборот накопившееся в последние годы барахло.

По сути говоря, все, что нужно понять русскому подростку или молодому человеку, спели в свое время Высоцкий, Галич и Окуджава, потом Цой, Летов и Башлачев. Там уже все есть про честь, мужество и любовь. Но у этих ребят ничего не было про плюшки, терки, яйца Фаберже и лабрадора Кони. А мы, когда слушаем песни, хотим узнавать мир вокруг себя и себя в этом мире.

Какое-то время русский подросток никак не мог разыскать и рассмотреть своего отражения. Он не слышал той музыки, где ему сформулировали бы то, что он уже знал о себе, но сам не мог сказать и тем более спеть.

Нет, какая-никакая рэп-продукция появлялась уже давно, но она чаще всего была вовсе низкого качества либо ее, что называется, продюсировали.

Продюсерский продукт никогда не станет откровением. Продюсер не хочет выговориться, он хочет заработать. Он не создает новый разговорный словарь – он пользуется прежними понятиями, упрощая их для подрастающих недоумков.

В этом смысле русский рэп пришел не на смену шансону: за редчайшими исключениями шансон – внекультурная или, точнее сказать, субкультурная вещь. Это может быть «душевно», это может быть «по приколу» – но вообще, к чему среднестатистическому старшекласснику, который совсем не собирается в тюрьму, или студентам физфака, филфака и юрфака вся эта бесконечная блатотень?

Рэп пришел на смену року – как рок пришел на смену бардовской музыке.

В 80-м похоронили Высоцкого – он и по сей день является безусловным авторитетом в русской песенной традиции, – но уже тогда «дети проходных дворов» (Цой), постепенно вырастающие в «поколенье дворников и сторожей» (БГ), ждали, когда у них появится свой бит и бас. Окуджава сочинил в свое время для тех, кто ждал, «Полночный троллейбус», но он уже никак не мог сочинить «Пригородный блюз». Поэтому его сочинил Майк Науменко из группы «Зоопарк» и в одной песне сообщил о своем поколении все, что нужно.

Рок-н-ролл дал моим сверстникам иллюзию новой свободы, нового буйства, нового единства.

«Мы вместе!» – сказал Кинчев в 86-м. «Дальше действовать будем мы!» – спел Цой в 87-м. «Выйти из-под контроля!» – позвал Борзыкин в 88-м.

Уверенность в том, что мы вместе выйдем из-под контроля и дальше будем действовать сами, была огромна. Ничего этого не случилось – но вкус иллюзии был так терпок и сладок, что повзрослевшее сердце до сих пор благодарно тем молодым витиям.

В 88-м (как раз когда начало рождаться поколение нынешних слушателей рэпа) шагнул в окно восьмого этажа Башлачев, и в эту черную дыру увлекло образовавшимся сквозняком едва ли не половину состава рок-героев: Цоя, Науменко и Летова мы уже упоминали, но не только их с корнем повырывало из жизни. Еще были Янка Дягилева, Дюша Романов, Алексей «Полковник» Хрынов…

Еще Федор Чистяков сел в тюрьму, а потом раздумал сочинять песни. Вячеслав Бутусов при жизни превратился в мрачную мумию, а Илья Кормильцев, придумавший все великие тексты «Нау», неожиданно умер. Надолго смолк Дмитрий Ревякин. Разучился сочинять новые блюзы и рок-н-роллы Чиж. Ушел в тотальную петербургскую мизантропию Борзыкин. Распустил «Звуки Му» Мамонов. Зачастил за океан «АукцЫон» – там оказалось интереснее. Задумался о чем-то своем Александр Скляр, часто предпочитая пению художественную декламацию чужой прозы. А Кинчева ломало так, будто он реально получил черную метку и скоро ему полный шабаш настанет. Полный сашбаш, точней.

В итоге в новое столетие народившееся юношество побрело безо всякого призору. Ему никто не сказал: «Мы вместе!» Ему, напротив, сообщили, что всякий из них отныне сам по себе.

Я уж не говорю про нас, тридцатилетних. Найти хоть одну певчую птицу, которой доверяли б мои сверстники, – большая проблема.

Ну, впрочем, Б Г, конечно. Ну, впрочем, Шевчук, конечно. Но они ж, прости Господи, деды! Они ж аксакалы. Если б они не брились, их бородами можно б было выложить транссибирскую магистраль.

А так – картина невеселая. Великолепные «Запрещенные барабанщики» побарабанили и смолкли. «Машнин Бэнд» записал один великий альбом и поставил точку. У Черного Лукича только начались и сразу же кончились хорошие песни. А «Ума Турман» – это уж слишком сладко, столько сахара сразу можно только девочкам. Одним «Сплином» сыт не будешь, короче.

«Где та молодая шпана, что сотрет нас с лица земли?» – пел БГ до исторической эры, когда-то в палеозое, если точнее – в 1981 году. Никто и предположить не мог, что шпану придется дожидаться четверть века.

Она к тому же не собиралась никого стирать с лица земли – но явилась ровно тогда, когда многие всадники рок-н-ролла осыпались со своих седел и частично стали в хорошем смысле травой.

Теперь уже не так важно, кто из числа рэп-призыва явился первым.

В доисторические времена рэп-композиции были и у Б Г, и у Кинчева, но мы ж не о них.

Была давняя отдельная от нынешней история, в центре которой стояли ребята из группы “Bad Balance”, но она давно завершилась.

Безусловно отметилось «Многоточие». Дельфин. Особой строкой надо сказать о группе «Кровосток» – случалось и такое.

Даже Серега был – с его первым, зашибенным альбомом, – но этого минского рэпера что-то очень быстро повлекло на «новогодние огоньки» ко всей неистребимо окопавшейся там нечисти – и сразу Сереги как бы не стало.

Была мощная ростовская движуха, начавшаяся в конце девяностых: оттуда родом и Хамиль, и Змей, и Баста, и «Песочные люди», и многие иные.

Но тот год, когда рэп из развлечения столичных подростков или ростовских заводил начал становиться национальным достоянием, мы можем назвать точно.

Это 2007-й.

Помню, я ехал в машине и водитель нашей конторы включил какой-то совершенно невнятный рэп-сборник. Там были мегабайты оглушительной чепухи, но две песни сразу перещелкнули во мне какой-то давно заржавевший тумблер. «Неужели вот оно?» – сам себе не поверил я.

Там был еще первый, неальбомный вариант «Ориджинал Ба» от Гуфа и «Голос андеграунда» Ноггано.

Прослушал еще по сорок раз каждую песню и понял: да, случилось то, что так давно было нужно.

Началась очередная история, когда музыка – в нашем случае рэп – появилась, чтоб озвучить, оязычить сразу целое поколение, дав свою знаковую систему молодой поросли.

«Битлы» и «Роллинги» тоже далеко не первыми заиграли рок-н-ролл, но взорвали мир именно они.

Вот и у нас произошла та же история, которую вполне можно восстановить по датам.

В 2007 году Гуф выпустил «Город дорог». В том же году “Centr” (тогда еще «Центр») записали диск «Качели». В следующем, 2008-м выросший из «Басты» злой ребенок Ноггано выдал «Первый» альбом, а Вис Виталис – пластинку «Делай Что Должен». В том же году подгадала «Каста», сделав лучшую свою запись – «Быль в глаза», и появился первый диск рэпера Noize MC. Наконец, в 2009 году группа «25/17» выпустила знаковый альбом «Только для своих».

Это было как обвал. Серия оглушительных ударов в мозг. Это был очень вкусный и нужный шок.

По масштабу явления произошедшее идентично тому, что случилось за какие-то год-два, отсчитывая от 1987-го. Тогда, напомню, вышла пластинка «Энергия» – самый первый и самый лучший альбом «Алисы». Тогда была записана «Группа крови» – самая известная и самая знаменитая пластинка «Кино». Вскоре появилось «Отечество иллюзий» – не самая лучшая и не первая, но самая известная и показательная пластинка группы «Телевизор». И в том же отрезке «АукцЫон» записал «Как я стал предателем» – совершенно гениальный и непревзойденный даже ими самими альбом.

Мы тогда, году в 1990-м, думали, что такая лафа будет вечной и подобные пластинки станут появляться ежегодно, – ага, щас. Таких больше не было вообще.

Но блажен тот, кто не упустил этот момент – и услышал и понял, с чем имеет дело, вовремя.

Таким прозорливым оказался, естественно, не я один.

Альбом «Делай Что Должен» Виса Виталиса был признан лучшим альбомом сезона в 2008 году по мнению журнала “Rolling Stone”. Noize MC с огромной скоростью заработал столько бабла, что вошел в список русского «Форбса». Гуф стал победителем “Russian Street Awards” в номинации «Артист года». И так далее, и так далее. В последние годы диски Ноггано традиционно возглавляли списки всероссийских музыкальных продаж, и если кто-то «подвигал» его, то разве что Гуф. Noize MC устроил пару громких околополитических скандалов и за год на три головы перерос статус «молодежного артиста». «25/17» стремительно приобрели статус не просто известной, но культовой группы.

Но главное – как это слушалось и слушается, каким немыслимым количеством людей!

У меня окна городской квартиры выходят в разные стороны: кухня – на улицу, детская – во двор. Помню, однажды летом пью чай на кухне, а на улице собралась молодежь и подрагивает плечами под совместки Ноггано и АК-47. Пошел в детскую, там студенты и студентки нежатся под Гуфа. Порадовался за то, что песни, которые пару лет назад слушал в моем районе едва ли не я один и навязывал недоумевающим товарищам («Ты чего, Захар? Ты можешь, после того как вырос на “Аквариуме”, слушать вот это?!»), теперь слушают сотни тысяч, в том числе и мои интеллигентные друзья. Прилег на кровать в своей комнате – за стеной, в общаге, играет «25/17» с пластинкой «Только для своих». Этих самых своих оказалось удивительно много.

Случившийся переворот вскоре признали и герои рок-н-ролла.

Еще живой Илья Кормильцев, услышав Виталиса, сказал, что давно ждал такой музыки, – и вот она появилась.

Кинчев сначала заявил в интервью, что высоко ценит Ноггано и Гуфа, а чуть позже особо отметил команду «25/17» (и теперь уже записал с ними совместную вещь).

Я спросил как-то у Шевчука, что интересного он слышал в последнее время. «Ноггано хорош», – добродушно сказал Юрий Юлианыч. Тот же Шевчук пригласил Noize MC сделать совместный концерт – и сделали.

Разговорились на те же темы с Александром «Ва-банк» Скляром, и он о том же: самое интересное, что сегодня есть в русской музыке, – это рэп. Ноггано, Гуф, «25/17» – парни отвечают за базар и знают, о чем говорят, признал Скляр. А в рок-н-ролле – полный штиль, резюмировал он.

Дмитрий «Калинов мост» Ревякин тоже сказал, что с удовольствием слушает одну группу родом из Омска. Не стоило большого труда догадаться, что это опять же «25/17». Кстати, есть теперь и с Ревякиным совместная песня у этой команды.

Так всадники рок-н-ролла, вдруг обнаружившие, что в рок-н-ролле они детей не нажили, признали в качестве сыновей ростовских, омских и прочих челябинских сиротинушек, вымахавших в крепковыйных зверей.

Иные могут узреть в том, что авторскую песню сменил рок, а рок, в свою очередь, – рэп, очевидное культурное упрощение. Исполнителей рэпа пока еще принято считать малообразованными типами – тем более что они постоянно дают повод именно так о них и думать. Но не все, далеко не все.

Кроме того, когда мы были юны, старшее поколение тоже весьма снисходительно смотрело на тех, чьими плакатами заклеивали мы стены своих хрущевок. «Дикари! – думали наши отцы о наших героях. – Крикуны!»

Но вот прошли годы, и незаметно стали ясны очень простые вещи: по масштабу дара Башлачев не меньше, чем Высоцкий. Гребенщиков не меньше, чем Окуджава. Шевчук не меньше, чем Галич. Федор Чистяков не меньше, чем Юрий Кукин. И едва ли по гамбургскому счету в русской песенной культуре Александр Дольский займет большее место, чем «Нау», а Олег Митяев окажется важнее, чем Саша «Сплин» Васильев.

Безусловно, если у Цоя не найти и пары проходных или пошлых песен, то, скажем, у «Басты» такого добра завались. Однако если средний уровень рэперов пока еще ниже средней рок-н-ролльной планки года эдак 1989-го, то по качеству главных своих песен нынешние ребята тому поколению никак не проигрывают.

Вот Ноггано. «Птицы», «Полина», «Калифорния», «Один», «Улица теперь не та», «Кирпичи», «Дурка», «Депрессия» – это ж, прямо говоря, новая песенная классика. Если на одну сторону диска записать вышеназванные песни, а на другую «Звезду по имени Солнце» – за Ноггано ни разу стыдно не будет. Зато будет радостно.

Или, скажем, залейте на диск «Шестой лесничий» от «Алисы» – и туда же «Снайпер», «Девять дней», «На городской карте», «Это все», «Будь белым», «В городе, где нет метро» и «На серьезке» от «25/17». Послушайте – и поймете, что имеете дело с соразмерными вещами.

Потом, на наших глазах исполнители русского рэпа стремительно взрослеют. Они ж действительно представляли собой, как выражалась моя теща, «поколение Маугли» – это первые постсоветские подростки, до которых никому не было дела, кроме наркодилеров или в лучшем случае родных бабушек (см. биографию Васи Вакуленко или слушайте Гуфа).

Но никто на одном месте, слава Богу, не стоит. «Баста» 2006-го и Ноггано 2011-го – это вообще разные люди! Послушайте, как виртуозно рифмует «Каста» на последних пластинках. Иные тексты Noize MC вообще хоть в стихотворные антологии помещай. Явно учится у Высоцкого стихосложению сочинитель «Типси Тип» (едва ли, конечно, Владимиру Семеновичу пришло б в голову сочинять такое: «Ну ты, пиздец: / весь в надеждах на влагалище, / искал везде, / но только нахватал лещей», – однако то, что последняя двусоставная рифма появилась в русской поэзии впервые, придется, хоть и с ухмылкою, признать).

Небрежно набросанный текст, рифмы на хромой подошве – все это постепенно становится моветоном. Нормальному пацану пристало красиво формулировать и ровно излагать.

В общем, сверим итоги рок-н-ролльной эпохи с эпохой рэпа лет хотя бы десять спустя и посмотрим тогда. Вполне допускаю, что окажусь неправ, но мне хочется, хочется, чтоб все получилось.

Главное же то, что русский рэп во второй раз за последнюю четверть века совершил очень важную вещь: возвратил русскому подростку ощущение, прошу прощенья, Родины.

Впервые подобное случилось в 1991-м.

Сегодня предпочитают не помнить, что с середины восьмидесятых в общественном сознании начали происходить дикие трансформации. Само слово «русский» стало звучать оскорбительно, нацию объявили звероподобной дурой, от которой никакого толку, один стыд и ужас, культура наша, как вдруг тогда выяснилось, оказалась ворованной, победы – ничтожными, да и пахнет от нас, как нам в те времена говорили, скотом, рабом, навозом и сивухой.

Менее всего тогда стоило ожидать младому русскому человеку защиты от рок-н-ролла, вскормленного «роллингами», «токинг хэдз» и «кью», – но она пришла именно оттуда.

Кто мог предположить, что после “Radio Silence”, записанного в США, БГ вдруг выдаст нежнейший «Русский альбом»? По буквам повторяю: русский альбом. В 1991 году! Тот же самый Б Г, который в 1989-м, давая интервью, острил: «Русский – это значит: вешай всех других».

Тогда же Шевчук буквально вернул в обиход слово «Родина», которое вслух и произносить-то в те дни было неприличным. «Еду я на Родину», – громогласно спел Шевчук.

А кто, слушая «Энергию» и «Блок Ада», мог ожидать, что Кинчев совершит натуральный русофильский переворот в «Шабаше»? Кто, наконец, ожидал проявления на двух последних пластинках Цоя русской народной тематики, которой днем с огнем не найти было в «Начальнике Камчатки» и «Ночи»?

А помните, как из молодых и порой незамысловатых рок-н-ролльных бойцов к 90-му году «Калинов мост» стремительно превратился в уникальное песенное явление – Ревякин будто заговорил на славянском праязыке, ловя в серебряной воде речи забытые корневые смыслы.

Нынешнему поколению рэп-старателей пришлось столкнуться с той же проблемой заново.

Сам смысл существования государства и нации в «нулевые» годы обнулился. Идеологию заменили pr-технологии, единым правилом бытия стал слоган «Не парься!», а также апофеоз бессмысленной радости, выраженный в тошнотворном и тысячекратно повторенном рефрене «Все будет хорошо!».

«Было плохо – будет хуже», – ответил на это Бледный из «25/17».

«Борись за свою независимость!» – провозгласил он же в паре с Идефиксом.

«…вера – Христос, Родина – Русь. И что в итоге? Я остаюсь. Всем чертям назло», – констатирует Бледный.

О тех же чертях читают иные.

«Ответить, где ты? – спросил Виталис. – В белом гетто».

«Здесь даже солнца не видно», – констатировал Баста-Ноггано, чуть ранее разразившийся убийственным памфлетом «Демократия».

Наверное, песня «Россия моя» от Басты-Ноггано и страдает (ой как страдает) некоторой патетикой – но куда важнее, что это большое и важное слово снова вернулось в речь. Там, где оказались бессильны семья, школа и государственные идеологи, со своей правдой объявились нежданные рэперы.

Все новые слова русские они уже освоили – пришло время возвращать и осваивать старые. Большая работа для серьезных ребят.

В качестве приложения

Главные лица. Четыре портрета

Вис Виталис

Из всего рэп-движения Виталис делает едва ли не наиболее разнообразную музыку. Сам он определяет свой стиль как «рэпфанк-панк-рок». И вместе с тем надо признать, что настоящей известности Вис так и не получил. У той продукции, что он поставлял, были все шансы стать всенародным откровением – такие убойные боевики, как «Белое гетто», «Рэп это панк», «Шар голубой», «Постучать по твоей голове», просто обязаны были прозвучать в качестве национальных хитов – но, пожалуй, этого не случилось. Виталис остался вдохновенной радостью для компактного отряда ценителей.

Причина тут, на мой взгляд, проста. Виталис так или иначе ориентирован на свое поколение: семидесятых годов рождения. Оставаясь и на пороге сорока в отличной боевой форме, Вис хотел того же и от своих слушателей, в то время как они подыстаскались, подустали, разуверились и тихо пьют свое пиво. Такого всплеска драйва и такой инъекции здоровой агрессии сверстники Виталиса уже вынести не в состоянии. «Зачем это все?»

Что до молодого поколения, то они частью просто не доросли до такого музыкального и смыслового разнообразия, а частью не понимают, о чем идет речь. Послушайте «Сухарики черные» – там дан панорамный портрет целой эпохи: расстрел парламента, Чечня, прекрасное далеко, обернувшееся тоскливой пошлостью. Тот, кто лично прожил это время, себя в песне Виталиса узнавать не хочет – противно как-то. Тот, кто в 1991 году родился, – он вообще не знает, о чем речь. И знать не хочет.

В итоге Виталис держится особняком и, как может показаться со стороны, слегка озлился и на свою публику, и на публику вообще. По крайней мере, альбом “One Man Standing”, вроде бы готовый уже пару лет назад и, судя по появившимся из него релизам, обещавший стать едва ли не лучшей русской рэп-пластинкой, Вис вообще выпускать не стал.

Его можно понять: он знает, насколько точно и мощно работает, а ценителей на этот драйв куда меньше, чем должно было быть.

В любом случае Виталис – уникум. Таких у нас нет и не предвидится.

Ноггано / Баста

«Вася даже про табуретку может написать отличную песню», – сказал как-то Андрей Бледный из группы «25/17».

Самый остроумный парень в русском рэпе да и в нашей песенной истории вообще: кроме Высоцкого, у Вакуленко в этом смысле конкурентов почти нет. Юмор порой грубоватый, конечно, но какие времена – такие нравы.

Начав с битов, в которых за основу брались чужие мелодии, Баста-Ноггано вырос до оригинального мелодиста, и есть все основания подозревать, что свою «Бессаме мучо» он еще напишет.

Начав с бесхитростных, а то и просто дурных текстов, Ноггано сложился в автора, который формулирует, как никто другой. Некоторые вещи о нашем времени сказаны им так, что хоть выбивай в камне.

«Баржа на мели – поэтому непотопляема, / Мы смотрим карты, тайно мечтая о плаванье, / Сам себе на уме, сам себе пророк. / Скоро в путь – как Ной жду потоп. / А пока прячемся в двухкомнатных карцерах, / Живя на своей земле как в оккупации, / Пытаться ни к чему – эпоха двойственности…»

Если Вис Виталис определяет свой стиль как «рэп-фанк-панк-рок», то Ноггано раскачивает от песни к песни не менее широко – от «диско-панка» до «рэп-шансона», ну и старому доброму реггей тоже честь воздается.

Андрей Бледный очень прав по поводу табуретки, но, право слово, порой хотелось бы, чтоб этих табуреток Ноггано делал поменьше.

Вакуленко, судя по всему, рассуждает так: если песня нравится хоть одному человеку – она имеет право на жизнь. Даже если сам знает, что эта песня – лажа.

На сайте певца безжалостно выложены под две сотни композиций. Две трети из них можно было бы смело убить. Зато под другую треть уверенно можно плакать, смеяться, входить в запой, выходить из запоя, объясняться в любви, танцевать медленный танец на свадьбе и подниматься в атаку.

Гуф

Единственный знаменитый рэпер с двумя высшими образованьями. Единственный знаменитый рэпер, сидевший в тюрьме. За наркотики, естественно. Человек, про которого ходит самое большое количество слухов, начиная с периодических известий о его смерти и заканчивая новостями о том, что Гуф якобы принял ислам.

Картавый исполнитель с завораживающим голосом, Гуф обладает отличной способностью говорить обычные вещи так, что они превращаются в афоризмы или просто, что называется, цепляются за язык.

Гуф как автор текстов оказал большое влияние на Ноггано – в чем Ноггано сам признавался. Фирменный, без улыбки, гуфовский иронизм и его способность непринужденно ввести в текст приметы нынешнего социума – этому стоило поучиться.

Послушайте, о чем пел Баста в первом альбоме (ни одного живого слова, одни розовые трафареты), – и взгляните на то, что читают Баста и Гуф в последнем их совместном диске, и поймете, о чем речь.

Гуфа, с одной стороны, характеризует отсутствие привычной для рэперов квазигангстерской рисовки, с другой – спокойное пренебрежение к мнению слушателей. Это Гуф походя в песне «Сто строк» назвал посетителей рэп-форумов «долбоебами». Это Гуф может зачем-то сообщить про то, что у него «зарплата лежит на “Монолите”», и добавить: «Видите, я могу читать о левых раскладах, / А вы будете гонять это на своих носителях».

И действительно гоняют.

Тем более что о «левых раскладах» он читает с каждым годом все изощреннее.

«Может, я плохо читаю, но ты не слышал, как я пою. / Лови, special for you. Шучу, не буду. / Хотя могу, правда, но вряд ли будет рада эстрада. / Я лучше басов поднавалю, врублю бит на петлю / И в правом ряду затуплю пару кругов по МКАДу».

Другой вопрос, что, пронзительно описав свой реальный и трудный опыт общения с наркотическими средствами и замечательно рассказав о семейном счастии, Гуф может встать перед некоторой проблемой: о чем читать дальше. Человек он, мягко говоря, не очень политизированный – в отличие от Виталиса, которого традиционно и не без оснований считают «левым», группы «25/17», которых непрестанно обвиняют в национализме, и Ноггано, у которого, как говорится, душа болит о любой неправде.

По крайней мере, в последних своих треках Гуф непрестанно повторяет, что он никуда не денется и сказать ему еще есть чего. Значит, и самого Гуфа эта ситуация несколько занимает.

Что, собственно, тоже тема для того, чтоб поговорить какое-то время.

Впрочем, голос и манера излагать у Гуфа действительно так притягательны, что о чем бы ни читал – лишь бы читал.

«25/17» : Бледный, Ант

От Бледного исходит угроза, даже если говорит он о чем-то нежном. От Анта – ощущение покоя и доброты, даже если он настроен буйно и весело.

Каждый из них мог бы работать отдельно (да так оно и было какое-то время), но вместе парни выдают именно то, что нужно и на что все остальные просто не способны.

Бледный без Анта разрушал свое и общественное сознание, кроил ломом череп миру. Ант без Бледного ликовал так, что было ощущение: улыбка с его лица не сходит никогда. Когда слушаешь первые сольные работы Бледного, хочется спрятаться и накрыть голову подушкой. Когда слушаешь прежние проекты Анта – улыбаешься так долго, что судорога начинает сводить лицо.

Потом эти малосочетаемые люди сошлись, и получилась образцовая рэп-команда.

Бледный привнес омский (на зуб – не хуже самурайского) стоицизм, жизнью оплаченную философию жителя рабочих окраин, бескомпромиссность, самоуверенность, твердость позиции – харизму, короче. И органичную способность без страха говорить о самых неприятных и трудных вещах. И свой личный, мрачный, но остроумный артистизм.

Ант – великолепную музыкальность, мажорный лиризм, замечательное человеческое обаяние, романтизм. И органичную способность без страха говорить о самых сердечных, тихих, тайных вещах – например, о любви к матери. И опять же личный, улыбчивый, неиссякаемый, природный артистизм.

Они оба, кстати говоря, готовые претенденты на дельные актерские работы, и, по-моему, кое-какие подвижки в этом направлении уже есть.

Группу считают «правой», что, очевидно, раздражает Бледного.

Во-первых, он высказывается в том смысле, что все эти разделения на левый-правый задуманы для того, чтоб делить и дурить людей. Во-вторых, в своем ЖЖ Бледный периодически предлагает всем любителям покидать «зиги» идти лесом как можно дальше.

Помню, после одного из концертов к Бледному подошел нетрезвый характерный типаж и начал без должного уважения задвигать: «Андрей, тебе пора определиться – с нами ты или нет! Определяйся, короче».

«Это ты меня будешь определять?» – спросил Бледный и уронил типажа даже не ударом кулака, а просто положив ладонь ему на лицо и резко выпрямив руку.

Но, с другой стороны, это ж Бледный спокойно сформулировал: «Больше русских детей – ведь было бы странно, / Если б я переживал о демографии Таджикистана». У нас такие вещи сразу идут по разряду самого пещерного национализма. Дикие времена, дикие люди.

«Будь белым – будь самим собой!» – давно заявили Ант и Бледный, делая ставку на русский рэп и русский смысл, а не обезьяне подражательство.

Правильная ставка. В конце концов, русские иконописцы учились у греков, а свои книги мы издаем на бумаге, придуманной китайцами. И что теперь?

Отныне рэп – национальная русская музыка. Это нормально.

Поэт и Кº

Иван Волков

Стихи для бедных

(М. : Воймега, 2011)

Волкова я впервые увидел в Липках – есть такой приют для более-менее молодых писателей и поэтов.

Волков тихо сидел за столиком в баре, иногда наливал себе водки из принесенной с собой бутылки, которую держал где-то возле ноги в пакете. Пил без закуски, никому не предлагал – желающих там всегда человек триста ходит вокруг, всех не угостишь. Но если просили – наливал. Чуток.

Создалось твердое ощущение, что это никакой не понт. Просто сидел и мирно пил, совершенно не светился. Было видно, что он делает это периодически и, в общем, умеет это делать.

Уже потом я почитал стихи Волкова.

Давайте я еще раз примерно в том же виде повторю вышеизложенную фразу.

Итак, прочел стихи Волкова.

Сразу возникло ощущение, что это никакой не понт. Было видно, что он делает это периодически и, в общем, умеет это делать.

Я как-то для себя заметил, что сейчас пишут очень мало прозы, которую можно дать почитать маме, и очень мало стихов, которые хочется выучить наизусть.

Хотя отличной прозы сейчас очень много и настоящих, высокой пробы поэтов тоже наберется добрая дюжина.

Но просит мама почитать хорошую книжку, и думаешь: ох, этого маньяка точно не дам, и этот ее огорчит, а у этого вообще кошмар на душе творится, да и этот мой коллега совсем больной на голову… Ну, и сам я, мягко говоря… В общем, перечитайте, мама, «Тихий Дон» лучше.

Или читаешь поэтическую книжку и думаешь: ах, какой мастер, ох, как рифмует. Или наоборот: ах, какой мастер, даже рифма ему не нужна. Но чтоб мне захотелось с этими стихами жить – такое редко случается.

А у Волкова я прочел и сразу что-то запомнил, зазубрил, хожу теперь с этим: «Подари мне губную гармошку: / Я когда-нибудь для куражу / Перед тем, как звонить в неотложку, / Помычу на низах, погужу – / Бессловесное грубое пение / Будет лучше любой тишины, / Ибо жалость дороже презрения / И несчастие старше вины».

В связи с Волковым многие, думаю, сразу вспоминают Рыжего. Волкова, наверное, это несколько раздражает. В том числе потому, что стихи он писал и до Рыжего, и даже по годам постарше его будет, и вообще – схожесть эта вовсе не в области поэтики кроется, а в области жизни как таковой. Допустим, одному человеку попало картечью в грудь, или ампутировали руку, печень, ногу – и второму тоже, все то же самое. Значит ли, что второй первому подражает?

Писать под Рыжего пытаются многие – лично у меня по прочтении реакция чаще всего одна и та же: ну не веришь ни одному слову. Кубики те же, а домик разваливается. Так последние сто лет сто тысяч человек пытались писать под Есенина – черта с два у кого вышло.

У Волкова все давно получилось, потому что за базар отвечено, натурой оплачено и пропечатанное в книжке надиктовано былью, бытом и всем, чем полагается.

Соблазнить бы эту деву, разливающую пиво

На окраине, в дешевом и приятном кабаке,

За щекой у королевы, королевы недолива

Поселиться на покое где-нибудь невдалеке.

Ни в Москву, ни за границу никогда не соблазниться,

Навсегда обосноваться в лучшем месте на земле,

Потихонечку спиваться, забывая ваши лица.

Перечитывать Лескова, Стерна, Диккенса, Рабле.

Такая, казалось бы, простая мелодия. Настоящая, как река. Сними, казалось бы, штаны с рубахой, ступи в воду – и сразу поплывешь так же красиво по воде и почти уже над водой. Но как ни поглядишь: то один растелешился, то другой – взмахнут руками, падут в реку, брызги во все стороны, шум, гам – а песни не выходит. И вот один пошел ко дну, а другой вернулся на берег, стоит, мерзнет, тело белое, неприятное. Оденься, земляк.

Я хотел бы процитировать всю книгу Волкова. Потому что он убедительней всего того, что можно сказать про него.

Вот если б я на самом деле

(Клинически) сошел с ума,

Мне распахнули бы постели

Блатные желтые дома.

Мои друзья нашли бы средства

На первый мой лечебный год,

Я стал бы жить из смерти в детство

И видеть мир наоборот.

Он не видит наоборот. Он просто видит и находит для того, чтоб сказать об этом, правильные слова.

Волков живет в Костроме. Работает тренером по шахматам в ДЮСШ. Книжка «Стихи для бедных» тоненькая, и ее, думаю, нигде не купишь, кроме как в «Фаланстере».

Не просмотрите поэта, издайте по-человечески, сделайте нормальную книжку, в твердой обложке, с фотокарточкой. Хоть что-то сделайте вовремя.

(…с кем я сейчас разговаривал?)

Вера Полозкова, Ольга Паволга

Фотосинтез

(М. : Livebook/Гаятри, 2011)

Имя Веры Полозковой знают все, кто худо-бедно слышал о современной поэзии; что касается Ольги Паволги, тут надо пояснить: она фотограф.

В этой книжке стихи чередуются с фотографиями; фотографии очень хорошие, но говорить мы все равно будем про стихи.

Маяковский как-то сказал, что он пишет в одной удачно найденной тональности два-три стихотворения, а Блок – десять или двенадцать, или даже больше.

Любопытное замечание: у Блока действительно стихи растут кустами. Они вроде бы разные, но если закрыть глаза и просто попытаться слушать их музыку, то мелодия слышна одинаковая, или даже не мелодия, а что-то такое… волна прихлынула, волна отхлынула… Сирень качается на ветру. Качается на ветру. На ветру.

Книжка «Фотосинтез» – тоже такой куст.

Полозкова будто бы пишет одно и то же стихотворение (ну, может быть, два).

Это стихотворение, нет слов, прекрасно.

Но я никак не могу понять, в чем тут загадка: некоторые стихи Полозковой не имеют ни одного повторяющегося слова, и размер у них разный, и даже сюжет ничем не схож, а я все равно никак не могу понять, чем они отличаются.

Иногда мне казалось, что это вообще поэма.

Может быть, действительно казалось?

Но посудите сами.

Мать-одиночка растит свою дочь скрипачкой,

Вежливой девочкой, гнесинской недоучкой.

Вот тебе новенькая кофточка, не испачкай.

Вот тебе новая сумочка с крепкой ручкой.

Здесь мы расстанемся. Лишнего не люблю.

Навестишь каким-нибудь теплым антициклоном.

Мы ели сыр, запивали его крепленым,

Скидывались на новое по рублю.

Это Гордон Марвел, похмельем дьявольским не щадимый.

Он живет один, он съедает в сутки по лошадиной

Дозе транквилизаторов; зарастает густой щетиной.

Страх никчемности в нем читается ощутимый.

По ночам он душит его как спрут.

Рассчитай меня, Миша. Ночь, как чулок с бедра,

Оседает с высоток, чтобы свернуться гущей

В чашке кофе у девушки, раз в три минуты лгущей

Бармену за стойкой, что ей пора,

И, как правило, остающейся до утра.

Вот когда мы бухали, плакали или грызлись —

Выделялось какое-то жизненно важное вещество.

Нам казалось, что это кризис.

На деле кризис —

Это не страдать, не ссориться, ничего.

Вышепроцитированное могло быть одним несколько странным, но все-таки одним стихотворением – а я просто взял первую строфу у пяти стихотворений подряд. То есть можно было бы собрать и более удачный пример, но, наверное, не нужно. Можно делать, как я сейчас, тупо наугад – и результат будет тот же самый.

Притом что Полозкова не просто поэт, но очень меткий поэт, она отлично владеет стихом, рифмы ее легки, органичны и непредсказуемы, формулировки чаще всего блистательны.

Более того: я тоже (в числе многих) считаю Полозкову первой поэтессой России. До каких-то пор считал Анну Русс, но Русс оставила Москву и запропала в своей Казани, а свято место пусто не бывает.

Не уверен, впрочем, что влияние Полозковой на современную поэзию будет благотворным. Скорее наоборот – ее интонация заразительна, эта интонация любой рифмующей девушке с претензиями дает почувствовать себя оригинальной, ранимой и дерзкой. Так же была заразительна интонация Бродского – и мы знаем, чем это закончилось: натуральным ступором в постсоветской поэзии. Прицепившаяся чужая интонация тормозит развитие поэзии хуже Ломоносова с его «штилями».

Однако ж мне действительно очень нравятся ее стихи. Или так: мне очень нравится это ее бесконечное стихотворение.

Если она начнет сочинять новое стихотворение, я тоже буду рад, но мне и это вполне по нраву перечитать еще сорок тысяч раз.

Игорь Панин

Мертвая вода

(М. : Вест-Консалтинг, 2011)

С Паниным сплошь непонятки.

Для начала возьмем паспортные данные. Запомнить фамилию Панин – если это фамилия поэта – очень сложно. В конце концов, мы уже двух актеров по фамилии Панин запомнили, тут еще поэт. Не помещается в голову, вся полочка занята. К тому же – Игорь. Нет бы какое имя у него было позаковыристей. Святозар там, Фемистокл. Тогда б иное дело. А Игорь…

Ассоциативный ряд нулевой, да.

Нынче вообще с этим проблема. Иное дело раньше: Блок, Есенин, Маяковский. Как не запомнить. Поэт Белый и поэт Черный: их тоже было одно удовольствие отличать.

А сейчас: Быков, Волков, Кабанов (родственники, что ли?)… Родионов, Панин… Караулов какой-то. Что это за поэты вообще?

Кстати, вот Быков. Он-то запомнился – но тут фактура взяла верх над фамилией. Быков написал предисловие к этой книжке Панина и все там очень верно подметил. Что Панину не только не нравится окружающее (это часто случается), но и собой он не очень доволен (что куда реже бывает с поэтами). Что он изобретательно рифмует – и при этом ни на кого не похож. Что он, в конце концов, очень точно определяет мир – и только это дает возможность изменять его.

Так и есть, так и есть.

И вместе с тем на празднике нынешних верлибристов Панин выглядит вызывающе старообразно. Сегодня почти всякий модный поэт старается писать не рифмуя – а если рифмует, то делает все, чтоб это как можно хуже выходило. Ну, и размеры там всевозможные, старорежимные четверостишия – тоже нелепость наподобие гармошки. Стих должен быть свободен. Если стих – натурал, его никто замуж не возьмет.

Поэтому шел бы ты, Панин, своей дорогой и не мешал людям красиво отдыхать, что ты тут глаза мозолишь.

Как если бы вокруг нудистский пляж, а тут заявляется человек в фуфайке.

И читает:

Хмурый лес поперек основного пути.

Что там Данте изрек, мать его разъети?!

Кто напишет о нас, выходя за поля,

коль иссякнет запас нефти, газа, угля?

Разве так носят… тьфу ты, пишут? Ишь, нарифмовал. К тому ж про угль какой-то. Про шахтеров еще напиши. Скромней надо быть.

По уму такие стихи надо излагать нормальным, сиречь верлибристским манером. Снимай свою фуфайку, ремень армейский расстегивай, штаны свои на ватной подкладке стягивай… Слушай теперь.

поперек основного пути лес

что там по этому поводу говорил Данте мать его

кто

выходя за поля

напишет о нас

когда кончится нефть

когда кончится

нефть

Вот так это должно выглядеть. Можно даже приличным людям показать.

…Одна беда – вокруг не нудистский пляж. Вокруг Россия, зима скоро, снег выпадет, лед нарастет. Чтоб не замерзнуть, нужно будет двигаться в хорошем ритме, лучше вприсядку.

Наше время не лечит, наши годы – какие?

Рашку давят на Вече – не протянешь руки ей.

В стоге сена иголка, – да опять мимо вены;

за отсутствием волка ноги кормят гиену.

Ни черта веселого Панин вообще не пишет, но если эти стихи читать вслух – можно согреться. Дорогого стоит такой внутренний жар.

Быков возводит поэтику Панина к Есенину и Лимонову, но я подозреваю, что тут без рок-н-ролльной школы не обошлось: имя Башлачева назовем в первую очередь.

Притом что Панин нынче поет только со своего голоса. Да и других таких молодых голосов мы что-то не припомним.

И эта его фуфайка смотрится на нем просто замечательно! Правильный русский поэт, ничего не попишешь.

О таланте своем не плачу я,

думал – пропил, а он нет-нет

да напоминает о себе, как неоплаченная

квитанция за свет.

Нескромно, остроумно и – с оправданной, осмысленной тоскою.

Так что запоминайте имя-фамилию: Панин.

Игорь Панин.

Фамилия Мандельштам тоже, знаете, не подарок. А ничего, прижилась.

Наталья Рубинская

Седьмая книга

(М. : Энциклопедия, 2011)

Хорошо, когда поэзия не спрашивает с тебя, не смотрит в тебя с презрительным прищуром: мол, ты понял, о чем я?

Понял я, понял. Ты ни о чем – ты только о себе!

Вот у Рубинской – стихи не про то, что они стихи, что они поэзия.

Поэзия Рубинской очень «природна» – в том смысле, что ее лирический герой непрестанно смотрит не внутрь себя, а вокруг: и любуется, и восхищается, и цокает языком, и перечисляет плоды, деревья, насекомых, птиц – зачастую это становится на грань поэтической болтовни, но вполне милой, вполне милой…

Стихи Рубинской – ни разу не размышление, но почти всегда – даже не созерцание, а радостное перечисление чудесных примет мира.

Подои свою коровку,

похвали свою лошадку.

Съешь кусочек хлеба сладкий

и обозревай ландшафт:

там – немереная пашня,

тут – цветастый луговина,

посередке – храм небесный —

и лучи над ним стоят.

И когда степень любви ко всему сущему становится всепоглощающей, поэт на полных основаниях прямо в природу себя и помещает:

Дай мне, Господи, в приснодивном

твоем садике зоревать,

в Твоем яблоново-малинном

вертограде поморевать,

как боярышнице жемчужной —

перламутровке, хоботок

окунающей в знойно-южный

четырехлопастной цветок.

Эта вот «боярышница» – очень точное самоопределение Рубинской, потому что тут не только о бабочке идет речь, но и слышится слово «боярыня».

Когда Рубинская озирает свои владения – это боярское достоинство, голубая кровь чувствуются в ней. В конце концов, она крестная дочь Анастасии Цветаевой – не в переносном смысле, а в прямом. И это Анастасия Цветаева благословила Наталью Рубинскую писать стихи и растить свой поэтический сад.

Владенья ее привлекательны, цветасты, а сама она боярыня добрая и ласковая, в подданных у нее птицы, всякие-разные мураши да домашние коты, и она о них молится.

Обратите внимание, что действие стихов Рубинской чаще всего происходит днем, причем – летним днем. Зиму у нее стараются пережить побыстрее (много спят – и снится, естественно, Крит), каждый день считают «Сколько до лета?» – ну и едва теплеет, сразу обрушиваются в душистые стога, луга и т.д.

«На лесе шелковый наряд. / Сто солнц в его стволах горят», – самый обычный и самый любимый пейзаж у Рубинской.

Порой вдруг возникнет ощущение, что это переводы с итальянского или скорей с греческого. Кто бы знал, что Рубинская живет в Челябинске! Солнечное такое Зауралье…

Известно, что страдание – едва ли не главный хлеб поэзии. Если поэту никто не защемил палец – он сам себе защемит, лишь бы пострадать и поговорить потом об этом. Рубинская – иной случай. Обратите внимание, сколь радостны, солнечны, бурливы стихи в этой книжке!

Послушайте, вот обычная тональность стихов Рубинской:

Вся богема на Багамах,

мы ж в деревню потрусим:

желтый neapolitano,

манго, персик, апельсин.

Композиция с фасоном:

на парео – ремешок,

под туникой – ботильоны:

босолапочки с вершок:

чтобы гальки не мешали

колготиться на пляжу,

там, где вдоль охряной шали

под ольхой большой лежу.

Не знаю, как вам, а мне в этом мире хорошо. Откроешь глаза – солнце. Закроешь – солнце остается под веками. Лежу и хлопаю глазами. И та поэтическая скороговорка, что я слышу, воспринимается на равных со стрекотанием кузнечиков, шумом травы и птичьим пересвистом – и растворяется в них.

Сергей Шестаков

Схолии

(М. : Atelier Ventura, 2011)

Прекрасные стихи; я только все время думаю, почему, читая хорошую нынешнюю поэзию, я чаще всего не могу запомнить ни строчки.

Мне, к примеру, очень нравятся стихи Саши Кабанова, Игоря Белова или Андрея Коровина – это, быть может, лучшие современные поэты, – но я не помню там ничего. Читаю – восхищаюсь, сердце тает; закрою книгу – и как корова языком слизнула.

Что-то с памятью моей стало?

Но стихи Бродского или Юрия Кузнецова помню, и очень многие. Даже то, что недавно у них прочел впервые – часто запоминаю, и потом эти строки стоят поперек сознания неделями.

В современной поэзии есть какая-то необязательность прекрасных слов. Как будто там все неправда. А там все правда – вот какой парадокс.

(Можно, кстати, с тем же успехом говорить и про необязательность слов непрекрасных – это в принципе одно и то же. У Андрея Родионова, например, слова непрекрасные, корявые. Он дико убедителен, но я его совсем не люблю как поэта – от него ощущение, как будто спишь на старой простыне, полной засохших хлебных крошек, и при этом снится какая-то херня. Но самое главное – я тоже никак не запомню, о чем он пишет. Хотя это настоящее, настоящее.)

Мало того, я очень хочу выучить если не целые стихи, то хотя бы четверостишия у того же Шестакова. Шестаков, кажется, выпустил лучшую поэтическую книжку года. Я уже несколько месяцев прочитываю несколько стихотворений с утра и несколько на ночь. И мне хорошо, задумчиво, тепло, как будто положил под язык важную, терпкую таблетку.

Лев Толстой говорил о Пушкине: «Идеальная иерархия слов». Гениально, учитывая то, что под словами Толстой имел в виду и смыслы тоже. Идеальная иерархия слов Пушкина – это и идеальная иерархия смысла.

Современная поэзия сплошь и рядом – это идеальная иерархия слов, где смысл, наверное, не лишний, но и не обязательный точно.

Смысла в жизни вообще очень мало, зато бесконечны сочетания слов. Слов ведь куда больше, чем нот. У поэзии простор еще больший, чем у музыки. Хорошая поэзия стала донельзя музыкальной.

Сама музыка, вот эти бурлящие, воркующие леденцы слов во рту – и есть ее смысл.

Это, конечно, началось не вчера. Оставим в покое классиков Серебряного века, но я, к примеру, не встречал ни одного читателя, помнящего хоть один (не положенный на музыку) стих Беллы Ахмадулиной наизусть. Так или иначе в том же направлении движутся Бахыт Кенжеев или совсем молодая волшебница и потешница Анна Матасова.

…чудесное скольжение по глади смысла или зачарованное брожение в недрах словаря…

Мне кажется, что отчасти об этом же говорит и Владимир Гандельсман в предисловии к сборнику Шестакова: «…все молекулы уже испробовали все возможные сочетания, распадаясь и соединяясь вновь, словно бы в попытке образовать вещество жизни из расползающихся элементов».

Поэт словно наперсточник, который удивительным образом сам не знает, в каком из наперстков спрятан шарик смысла. И он, тасуя свои ловкие руки, пробует так, затем вот так, затем снова так – и вдруг, удивляясь сам больше всех, угадывает, где шарик.

Нет, сказать, что у Шестакова вовсе бессмысленные стихи, было бы глупостью. Напротив, большинство его текстов умны, глубоки. Но ощущенье, что смыслы тут будто бы плывут, что автор размечает их пунктирно – и тут же пунктир норовит осыпаться и спутаться, – не покидает.

У него и у самого в одном месте сказано примерно о том же, о чем стараюсь сейчас сказать я.

музыки хлеб надмирный и шепотки в курзале

движутся жернова тугие, снуют ножи

каждое слово хочет, чтобы его сказали,

каждое сердце – чтобы его нашли

названное не стоит снов и обетованья,

слово в словаре господнем ровно одно, а здесь

каждое чудо ищет бирку для бытованья,

каждая пуля – сердца живую взвесь…

Поэт, пересыпая слова, наспех, не суровой ниткой шьет бирки вещам, событиям и чувствам. Потом сам же эти бирки отрывает, перешивая заново. В поэтической вселенной царит прекрасный, вдохновенный бардак. Может, иначе и невозможно в наши дни?

по сугробам бегать аки по облакам,

пировать с морозцем на шарамыжку,

добежать вприпрыжку до альп, а не то балкан,

и морошку выменять на мормышку.

Представляете, как бы Бунин бесновался, прочтя эти стихи? Морошка, мормышка, мартышка! – кричал бы. Но что нам Бунин, что он понимает вообще.

время смотрит зелеными, синими,

ловит серыми, черными льнет,

и вороны садятся разинями

на мерлушковый мартовский лед,

время любит весенними, карими,

ничего, что тебе невдомек,

окарина свистит на окраине,

и парит над пекарней дымок…

И ничего, что мне невдомек, правда.

Это, наверное, нам пора как-то для себя определиться: пророки говорят понятно или непонятно? Пророки чеканят или заговариваются?

Или пророкам можно и так, и так?

Ведь если поэзия становится природой – какой с нее спрос. Не ищешь же человеческого смысла в шуме леса и голосе ручья?

У Шестакова есть одно короткое (впрочем, у него все короткие) стихотворение о весне, но на самом деле это стихи о самой поэзии.

скажешь: весна, – и станет весна, смотри:

это листва над нами звенит легка,

это в зрачках воздушные янтари,

синие реки, белые облака,

это высокий ясень, высокий дуб,

дальние кущи рая, его углы,

это с твоих горячих слетают губ

сирины, алконосты, скворцы, щеглы…

С горячих слетают губ слова и птицы – и только успевай лови все это карусельное разноцветье. Или не лови – то есть не расшифровывай, не запоминай, не хватай смысл за перья на хвосте, а то смысл останется без оперенья – голый и неприглядный.

Здесь поэзия – это как раз тот случай, когда лучше журавль в небе, чем синица в кулаке.

Лирическое отступление

Как я завел это лето

В Сен-Мало я прилетел из Киева.

Звучит как музыка…

Русское, весь год далекое и не торопящееся к нам навстречу лето нужно по возможности запускать пораньше, – например, ранней весной перебираясь хоть на время в те места, где солнце больше и щедрее.

Не все, конечно, могут себе такое позволить – собственно, и я не всегда могу, но меня порой зовут хорошие люди прокатиться туда-сюда за счет неизвестных мне частных лиц или благотворительных организаций.

И вот я, как в советских фильмах про летчиков, в начале мая качнул пропеллер своего лета. Мотор завелся, крылья задрожали, воздух сдвинулся, и очутился я в Киеве, на поэтическом фестивале.

В Киеве было ощутимо теплее, чем на моей волглой и смурной среднерусской возвышенности.

Маревый, на подогретом асфальте, Киев плыл над недвижным Днепром.

Первым, кого я увидел в украинской земле, был поэт и в недалеком прошлом учитель математики Евгений Бунимович.

Как учителя математики я его немедленно попросил перевести гривны в рубли, затем в доллары и обратно, что он немедленно сделал, задумавшись на секунду.

Как поэту рассказал Бунимовичу, что, купив его новую книгу, я прочел ее в самолете, но там же и забыл, к сожалению.

– Все у вас, писателей, не так, – посетовал Бунимович. – Читаете посторонних вам людей… Вот я, например, в поезде увидел читающего поэта Юрия Цветкова. Поинтересовался у него, что он читает с таким интересом. Выяснилось, что поэт Юрий Цветков читал новую книгу поэта Юрия Цветкова.

Мы вышли из здания вокзала. Украинская речь, журчливая и ласковая, в который раз преисполнила мое сердце очарованием… Хотя втайне я иногда думаю, что все эти люди притворяются и разыгрывают меня – вот-вот грохнет петарда, все рассмеются и заговорят на нормальном русском языке.

Шовинист, что тут скажешь.

На фестивале нас встречал организатор всего этого действа и мой любимый поэт Саша Кабанов: он сочинил, как «в сердечной сумке плачет мой кенгуренок» – как же ж мне после такого его не любить. К тому же Кабанов – единственный в мире сочинитель, у которого мне нравятся все стихи. То есть абсолютно. Хоть я и не помню ни одного из них.

Изредка подкрепляясь коньяком, мы переходили с одних поэтических чтений на другие.

Мне запомнился поэт Иван Жданов, который, заслышав в зале треньканье еле живого мобильника, приостановил произносимую строку за уздцы и мрачно сказал:

– Я ведь тут бесплатно выступаю. Так что могу и стулом охерачить.

К вечеру все уже были красиво пьяны, и Бахыт Кенжеев, с которым мы увиделись впервые, проходя мимо, поглаживал меня по бритой голове и повторял лирично:

– Фашист ты мой, фашист… Фашистская ты сволочь!

Похмеляться с утра мы пошли с расчудесным поэтом Анной Матасовой. Неспешно брели по центру Киева, подыскивая себе достойное нас зачетное и негромкое заведение. Тут начался тропический какой-то, обвальный, огромный дождь, и мы забежали в первое попавшееся кафе.

Кормили там в основном морепродуктами; в силу глубокой человеческой нежности к ним я сделал заказ от души. Половину стола нам заставили тарелками, каждая из которых по величине равнялась шляпе Дон Кихота.

В гривнах, несмотря на уроки Бунимовича, я так толком и не разобрался, так что, когда принесли счет, я вдруг обнаружил, что денег у меня хватает только на половину заказа.

Аня сказала, что у нее есть пятнадцать гривен, но это лишь отчасти решало проблему: мне не хватало тысячи. (Переводя на русские деньги, эту цифру нужно умножать на четыре.)

Официант незамедлительно почувствовал сложную ситуацию и все сужал круги у нашего стола, то и дело спрашивая невпопад, можно ли забрать счет.

Только в эту минуту я обратил внимание, что в кафе за последние полтора часа не было ни одного посетителя, а зашедшие и ознакомившиеся с меню сразу уходили.

Чтоб успокоить официанта, мы себе еще заказали по блюду чего-то с усами и клешнями, и только после этого я позвонил Саше Кабанову, ненавязчиво предложив привезти мне денег.

Несмотря на то что прозаики с поэтами люди разных профессий, Саша прибыл через семь минут.

– У меня есть знакомый олигарх, – поведал нам Кабанов. – Так он в это кафе не заходит никогда. Говорит, что дорого…

Я всерьез поднялся в собственных глазах после этого известия и даже спать завалился в отличном настроении. Мне снились устрицы, мидии и креветки. Они танцевали вокруг меня тихие танцы.

В 5 часов утра, когда по комнате уже расползался кислый утренний свет, в мою дверь постучались.

Отогнав креветок, я раскрыл глаза, постепенно нашел дверь, распахнул ее и обнаружил пред собой в меру трезвого человека мужского пола лет сорока. Он был в очках и бородат.

– Извините, – сказал он, прижав свободную руку к груди (в другой был рюкзак и пакет), – я поэт Алексей Сосна. Я потерял свою компанию. Мне негде спать. У вас нет свободной койки?

У меня была свободная койка.

– Да ложись, – сказал я благодушно, обращаясь к ночному гостю на «ты» – мне почему-то сложно называть людей на «вы», когда я в трусах.

– Только веди себя тихо, – попросил я.

– Я буду беззвучен, – ответил мой гость и, знаете, не соврал.

Я лег лицом к стене, гость совсем недолго чем-то шуршал и постукивал, но спустя минуту меня как-то насторожила слишком ровная тишина в моем номере.

Я обернулся и привстал на кровати. На второй тумбочке лежала куртка моего нового незваного соседа, на куртке – его мобильный, возле его койки – рюкзак и пакет с бутылками, по-видимому, пивными. Самого соседа не было.

Кое-что зная о поэтах, я вдруг решил, что мой гость решил покончить счеты с жизнью в моем номере. В ужасе я представил, как опять позвоню Кабанову, он вскрикнет: «Ты что, опять в ресторане?» – «Нет, – отвечу я, – не беспокойся, вовсе нет… Просто у меня труп поэта в ванной. И все вокруг, знаешь, в кровище».

Полежав минут пятнадцать, я встал и толкнул дверь в ванную комнату – она оказалось открытой. К счастью, внутри никого не было.

Я выглянул в коридор, коридор безмолвствовал. Гостям фестиваля снились стихи и полуночные разговоры о поэзии, один я не спал, слегка озадачившись, куда делся мой Сосна Алексей, русский поэт, отбившийся от компании.

Не скажу, впрочем, что в пять утра, после трех часов сна, я был озабочен этим вопросом сверх меры. Меня вполне устроило, что он не свел счеты с жизнью в душевой кабине моего номера моей же бритвой.

Я лег спать и быстро заснул.

Проснулся я в девять утра, Сосна так и не возвращался. Еще час я читал, при этом Сосновый телефон иногда звонил. Один раз я взял трубку, это была служба такси, они спросили, нужна ли Сосне машина на десять утра. Я сказал, что уже не нужна. Откуда-то у меня взялась уверенность, что такси ему сегодня действительно не понадобится.

Так ненавязчиво настал последний фестивальный день.

Провожал меня из Киева Владимир Адольфыч Нестеренко, во всех смыслах сильный писатель, бывший зека и украинский, если я верно формулирую, националист. Адольфыч оказался разительно похож на Гошу Свинаренко – есть у меня такой товарищ, собутыльник и великий журналист. Сравнивая Гошу с Адольфычем, я все-таки поверил, что Гоша никакой не еврей, а самый натуральный хохол.

Адольфыч рассказывал мне про бандитов, я ему – про омоновцев, он совсем не пил, я пил и пил, но, как ни странно, наше настроение совпало так, как не бывает у двух товарищей, одновременно изгнанных женами из дома и разом вошедших в запойное пике.

Нестеренко угощал меня салом, я его – красной рыбой: меня как потянуло к морю и его подводным жителям, так и не отпускало уже.

И так неприметно, в пару перелетов, из теплого Киева я перебрался в совсем горячее, хоть и на севере Франции, Сен-Мало.

Там тоже проходил книжный фестиваль, и в качестве его почетных гостей выступили Россия и Гаити. А что, концептуальный подбор…

Всю дорогу с любезным сердцу моему литератором Павлом Басинским мы говорили о русской судьбе, русском пути и русской хтони. Паша временно пребывал в завязке, а я старательно поддерживал градус беседы.

Первыми, кого я встретил на французской земле, были мой французский издатель Мишель Парфенов и русский тележурналист Леонид Парфенов. Еще не отошедший от разговора с Басинским, я поздоровался с Мишелем и назвал его Леонид, а потом с Леонидом, назвав его Мишель.

На что Парфенов, который тележурналист, ответил:

– Здравствуйте, Захар Прилепин, меня зовут Леонид Парфенов.

Я не придал должного значения произнесенной им фразе, но некоторое время думал о скрытом смысле этого парадокса: как же Мишеля могут звать Леонид? После долгих разговоров о русской судьбе и не такое, думаю, бывает.

Не знаю, как там с писателями из Гаити, но русскую делегацию встречали по-царски.

Я наконец понял, к чему мне снились все эти морские симпатяги. Сны сбылись в полной мере. После очень ненавязчивой официальной части нас позвали к столу – и, Боже мой, какое роскошество мы там увидели!

Несколько раз наученный горьким опытом в родной стране, когда фуршет завершается, едва начавшись, я сразу запасся тремя порциями устриц и бутылкой шампанского. И не скажу, что многие из моих соотечественников не поступили также. Велико же было наше удивление, когда спустя час нашего пиршества дорогим гостям вынесли еще центнер устриц и несколько сот бутылок разнообразного алкоголя.

Так мой выход в украинское кафе был восполнен многократно.

В возвышенном состоянии духа я лег спать уже в восемь вечера и, проснувшись после положенных восьми часов сна, то есть в четыре утра, отправился на прогулку.

Рассказывают, что в прошлом Сен-Мало было пристанищем пиратов – мне показалось, что ночь – наиболее удобное время, чтоб отладить контакт с их духами.

Улицы были почти пусты, мне встретились две или три не очень пьяные и не очень шумные компании.

Я совершил несколько кругов по центру города, потом выбрел к набережной и, осмотревшись, отметил чрезмерную степень любопытства к моей персоне со стороны местной полиции.

Никаких запрещенных предметов я, по обыкновению, с собой не ношу, поэтому переживать мне было не о чем. Однако полиция вела себя так, словно у меня имелись самые весомые причины беспокоиться о своей свободе.

Меня нагнали так целенаправленно и стремительно, словно в полицейских сводках была ориентировка на безволосого русского мужчину в джинсах и кофте, надетой на голое тело.

Все как полагается: руки на стену, обыск доскональный и даже несколько щекотный. Они все спрашивали у меня паспорт, но документы я оставил в номере.

Полицейские поинтересовались, кто я такой, я, естественно, ответил про «грейт рашен райтер», что, впрочем, не произвело на них должного впечатления и, пожалуй, имело даже обратный эффект.

Задержавшие меня связались с кем-то по рации и стали договариваться, как я понял, на мой счет. Главный полисмен все поглядывал на меня, когда говорил в рацию.

Я воодушевленно представил, что сейчас меня, не знающего языка, посадят в камеру к местным гастарбайтерам, наркоманам и, может быть, последним пиратам.

Раздумывая о последующих событиях, я нафантазировал, что попрошу французских стражей порядка позволить мне сделать один звонок и наберу, естественно, поэта Кабанова.

– Саша, – скажу я, – я тут… да нет, не в ресторане, все в порядке… Я в камере, в Сен-Мало, Франция. Нет, не на съемках – в тюремной камере. Не подъедешь?

Наконец меня отпустили.

На следующий день выяснилось, что пиршество, устроенное в честь нашего приезда, это никакое не пиршество вовсе, а элементарный обед.

В итоге мы так каждый день обедали: с улитками, мидиями, крабами, креветками и какими-то неизвестными мне моллюсками, а также рыбами красного, розового и желтого цвета… ну и французские сыры ко всему этому прилагались.

После таких обедов и беседы с французскими читателями проходили как-то по-особенному.

К примеру, писатели Андрей Дмитриев и Юрий Буйда должны были рассказывать о, не поверите, загадочной русской душе – именно так была обозначена тема. Но на первой же минуте своего выступления они официально отменили загадочную русскую душу как факт.

Нам в компании с Дмитрием Липскеровым и Андреем Геласимовым досталась не очень благодарная тема Чечни – к этому вопросу французы относятся очень болезненно и по сей день уверены, что Грозный и его окрестности лежат в руинах.

На мои слова о том, что сегодняшняя Чечня живет богаче большинства регионов России, французы засвистели, зашумели и затопали.

Один почтенного возраста французский военный заявил, что Чечня для России является той же раковой опухолью, что Алжир для Франции. «Не считаете ли вы, что как французы отделили Алжир, так и вы должны отделить Чечню?» – тактично поинтересовался он.

– Нет, – сказал я и блеснул своими познаниями в географии. – Насколько я помню, Алжир находится в Африке, а Чечня все-таки в России.

– Кавказ будет русским, – сказал и Геласимов со свойственной ему прямотой.

– И радуйтесь вообще, что все это в составе России находится, – закрыл тему Липскеров. – А то оттуда к вам хлынет.

Что до писателя Владимира Сорокина, который разгуливал по Сен-Мало в белом пиджаке и был похож на Атоса, переодевшегося в Остапа Бендера, – то он свои встречи с читателями, как правило, вообще не посещал, предпочитая местные рестораны. Свиту ему составлял журналист Николай Александров, который проявил неожиданное знание народных французских песен и исполнял их на языке оригинала, замечательно громко и достаточно музыкально.

…По ночам над Сен-Мало раздавалось хриплое пение русского литератора о печальных судьбах французских пейзанок, мещан и моряков…

Николай, надо сказать, внешне вполне походит на пирата: эта его полуседая грива и страстные глаза с легкими искрами безумия, эти его размашистые повадки и склонность к аффектам… Натуральный морской разбойник.

Поразмыслив на эту тему, я пришел к выводу, что настоящими пиратами в тихом и упорядоченном Сен-Мало является как раз делегация русских писателей – иных претендентов нет.

Даже очаровательный, элегантный и беззлобный Митя Глуховский вполне вписывался в пиратский ансамбль – скажем, на правах толмача: его свободное владение пятью или шестью языками было тому порукой.

Дмитриев и Буйда, с их бородами, неизменным румяным алкогольным опьянением, громкой речью и хорошо поставленным хриплым хохотом составляли отличный ансамбль. С Басинского так вообще можно делать изображения пиратов для местных сувениров. О морском офицере и, кстати, писателе Илье Бояшове даже говорить нечего.

Мысль всей бандой завладеть какой-либо яхтой понемногу начала овладевать мной – тем более что яхт этих у пристани было великое множество. Надо ж было хоть как-то оправдать столь ретивый интерес местной полиции к русским писателям.

К тому же у нас в Сен-Мало был свой человек, могущий дать наводку (посл. слово писать слитно. – З.П.).

Дело в том, что один из представителей российской делегации даже не приезжал в Сен-Мало, поскольку уже жил здесь в своем собственном доме. Зовут его Борис Акунин, он же Григорий Чхартишвили – всякому пособнику пиратов, как мы знаем из книг, положены два имени, а может, даже три.

Акунин вполне мог бы являться на встречи в тапочках и халате – но нет, он приходил к людям в элегантном пиджаке и рассказывал в основном о Японии. Оцените: русский писатель живет в Сен-Мало и рассказывает французским читателям и гаитянским коллегам о Стране восходящего солнца. Вот как наши люди умеют путать следы…

Чтобы вконец не потерять национальную идентичность, мы с Басинским вновь реанимировали русскую душу как факт – и в любую свободную минуту говорили о ней. Благо что в немаленьком этом городке мы, совершая раздельные прогулки, сталкивались ежедневно, причем в самых дальних его уголках. О, магнетизм русской идеи – тебя не убежать…

После этих разговоров, пресытившийся устрицами и улитками, я, скажу прямо, все более и более стремился на Родину.

В конце концов русских писателей, от греха подальше, вывезли из Сен-Мало на отдельном поезде.

В Париже мы нестройной бандой заночевали, и уже вечером следующего дня я оказался в милой моей стране.

В полной уверенности, что это я сам, лично, привез с собой лето из дальних странствий, я вступил в русскую теплынь, и благость, и нежность… И так далее, и так далее.

Поэтический блиц

Геннадий Красников

Кто с любовью придет…

(М. : Молодая гвардия, 2005)

Шкала ценностей в нашем грешном мире давно перевернута, но в поэзии, особенно чувствительной к грубости и дурновкусию, это сильнее заметно. Придя в книжный за томиком современных рифмованных словес, люди по какой-то нелепой странности часто покупают отчего-то Губермана, или Вишневского, или, не знаю, Евтушенко.

Странно. У вас что, до сих пор нет стихов Евтушенко дома? А Пушкин есть?

Геннадия Красникова странным образом миновали хоть какие-то признаки всероссийской известности. Впрочем, ничего случайного, как мы знаем, не бывает – может, так и надо.

Что вредит Красникову – так это излишняя публицистичность, прямое высказывание, которому место в газете, а не в стихотворении. О наши поганые дни и проза обламывала зубы – куда уж тут поэзии.

Поэт между тем он все равно сильный и временами пробивающий так, что на минуту охватывает сердечный озноб. «А небо так стремительно отвесно, / как с тормозов сорвавшаяся бездна». Ужас.

Красников афористичен и парадоксален: «Мы не судьи с тобой. Мы – вина»; «Скажи мне, кто твой Брут, и я скажу, кто ты»…

Красников, как всякий истинный поэт, еще и мыслитель, облекающий прозрения в тонкие формы стиха. И нет толку сетовать на то, что выводы, к которым пришел он, неутешительны: «…и да простят нас бедные итоги, / что мы их безнадежно подвели!»… «…я прожил эту жизнь, не увидев тебя, / сквозь судьбу, как сквозь стену, прошел безвозвратно». И еще вот это, замечательное: «Мы – из прошлого века, нас все узнают. / За угрюмых таких – двух веселых дают».

«Двух веселых» я, к слову, назвал свыше. Выбираю «угрюмых». Почему?

В отличном эссе, помещенном в этой книге, Красников пишет: «Есть время, когда открывается нагота истории – нагота отчаяния и экзистенциального сиротства, и только известный Хам и дети Хама не постыдятся осклабиться над лихолетьем и злосчастьем страны».

Читайте, это настоящее: поэзия лихолетья.

В книге есть как минимум одно великое стихотворенье: «Московская гроза 21 июня 1998 года в день Всех Святых в земле российской просиявших».

Алик Якубович

Начать бы всё с конца

(Н.Новгород : Деком, 2010)

Когда листаю книжку Алика Якубовича, у меня на языке вертится одно словечко: органично.

Понимаете, это все органично у него получилось: его замечательные фотографии, на которых пресветлые девушки с пьяными глазами, ломкий волжский лед и резиновый мяч, навсегда зависший в воздухе; и эти его странные, иногда на грани прозрения, иногда на грани банальности (я люблю банальности, а также сантименты) строки; и собственно сам он, утренний пешеход, ироник и романтик, вполне соответствующий своим видом тому, что пишет, и тому, как фотографирует.

Говорят, что поэтов надо сравнивать с кем-то, с другими поэтами, например. Это дурная привычка, и я представления не имею, с кем сравнить Якубовича. Но если бы какие-то его «танки» я прочел в антологии древнекитайской поэзии, я б сказал: какой талантливый народ китайцы!

А когда я читаю про «…почему-то вcпомнился даун Колька, / Которого любили все собаки / И бабушки у подъезда» – и дальше про то, как «…правда, погиб он по-дурацки – / Утонул, собачку спасал, / А плавать не умел», – сразу вспоминаю про дебилов гениального Бориса Рыжего, он вообще любил слово «дебил». Хотя и тут знаю, что у Рыжего свой дебил Колька, а у Якубовича – свой. А то, что они оба присматривались к растерявшим разум, – так иначе и быть не могло.

Ну и когда, наконец, читаю я о том, как «…золотая рыбка в аквариуме / Смотрит в голубые глаза мальчика / И думает: море» – я вообще ни о чем не думаю, мне и так хорошо. Я ж не золотая рыбка, чтоб думать…

Алина Витухновская

Черная икона русской литературы

(М. : Ультра. Культура, 2005)

Книга вышла сначала в Германии, и там Витухновскую скупили всю и сразу, в то время как, например, маститого Виктора Ерофеева, переведенного тогда же (книга его называется «Хороший Сталин», хотя имеется в виду Сталин плохой), немцы знать не хотят и не покупают.

В Витухновской есть нечто фашистское – естественно, в эстетическом смысле. Черное до блеска, жестокое, маршевое.

У меня Гер-мания. Свастике весело.

Маниакально-репрессивный психоз.

Фальшизм окружающей местности

Разрубает бешеный паровоз…

Посему могу сделать рискованный вывод, что современным немцам русские фашисты (эстетические, черт возьми) куда ближе, чем вконец надоевшие антисталинисты.

Книга, что и говорить, взрывоопасная. Первую столичную презентацию «Черной иконы…», в феврале 2005-го, вообще запретили: и за пропаганду наркотиков автором «Черной иконы…» (в свое время она за хранение «кока» сидела в тюрьме – тогда и стала знаменитой), и за заявленное присутствие на презентации Эдуарда Лимонова, и вообще.

В книге есть тексты, написанные с помощью ритма, и есть проза. О чем речь? О том, что умерли и Бог, и Ницше, и осталось Ничто. Витухновская смотрит на него в упор. Кто такая Витухновская? Цитирую.

Капитан темноты. Абсолютных нолей атеистка.

Пистолетная блядь. Проститутка убитых солдат.

Моя мертвая плоть, как дурная невеста, повисла

На красивом скелете майора. И медленно падает в ад…

Витухновская – великий человек, серьезно говорю. Единственная в своем роде. Она – окончательно разочарованный в человеке Гоголь, но злобный Гоголь, а не беспомощный. Леонид Андреев в кубе. Квинтэссенция вконец озверевшего и предавшего будущее футуризма (особенно итальянского футуризма). Опоэтизированный и доведенный до безумия Леонид Леонов, постигший в свои без малого сто лет, что наступает время перемолотой человечины и эксперимент Бога не удался: глупая глина, из которой вылепили человека, разъела Божий дух. Просто и Гоголю, и Андрееву, и Леонову жалко человека. А Витухновской – уже нет.

Антологическое

Строфы века:

Антология русской поэзии

Составитель Евгений Евтушенко

(М. : Полифакт, 1999)

Вопросы начинаются уже с обложки. Редактор проекта Анатолий Стреляный утверждает, что «едва ли не большинство» лучших стихов в русской поэзии ХХ века написано «либо за решеткой, либо в изгнании».

Вот так вот?

Думаю, это можно расценивать как поэтическую гиперболу.

Общеизвестно, что ряд крупнейших поэтов первой половины века прошли тюрьмы и лагеря – но они, как правило, в заключении ничего не писали.

В пароксизме классовой борьбы были расстреляны три наилюбимейших моих поэта той эпохи – Павел Васильев, Иван Приблудный и Борис Корнилов. Но кроме одного стихотворения Васильева, записанного следователем, нет никаких данных о существовании других стихов, сочиненных поэтами в застенках.

Несколько крупнейших поэтов действительно оказались в изгнании – и многие из них по своей воле. Есть как минимум три очевидные величины – Ходасевич, Георгий Иванов и Борис Поплавский, и лучшие свои стихи написали они действительно в эмиграции.

Что до Мережковского, Гиппиус, Бальмонта и даже Бунина – все-таки поэтических своих вершин достигли они еще до революции.

Конечно же, надо сказать о Цветаевой. И, возможно, о Северянине. Но они в изгнании пребывали не до самого конца – и вернулись на Родину. Причем Северянин – не сходя с места: он жил в Прибалтике и радостно приветствовал ее вхождение в состав СССР.

В общем, ни о каком арифметическом большинстве говорить все-таки не приходится.

Вы скажете: напрасно ты этими подсчетами занимаешься. Но это ж Стреляный начал. Зачем он какую-то ерунду говорит? У нас любят такие широкие жесты: пятьдесят миллионов прошли лагеря, все поэты сидели за решеткой…

Если уж быть вконец упрямым, то вот подсчет: из приведенных в антологии сочинителей, доживших до сталинских времен и родившихся не позже 31-го года (то есть в начале пятидесятых – в новый виток репрессий – они были уже взрослыми людьми) 273 поэта никуда не изгонялись, в тюрьму не садились, издавали книги, а отдельные из них даже получали Сталинские премии.

Разные сроки отсидели около сорока поэтов. Причем даже Евтушенко признает, что многие из них попали под статью за реальную антисоветскую агитацию. Поэт Анатолий Жигулин, к примеру, создал в 1948 году юношескую подпольную организацию, боровшуюся с культом личности Сталина.

Убито было пятнадцать поэтов. Без сомненья, и это ужасные цифры. Хотя давайте цинично признаемся себе – мы ведь наверняка были уверены, что не пятнадцать, а минимум сто пятнадцать?

Отвлечемся к тому же в историю. После декабристского восстания Николаем Первым было отправлено на каторгу, между прочим, около тридцати поэтов. Кто-то из них вышел на Сенатскую, а кто-то, что называется, сочувствовал. Двоих поэтов царь Николай повесил. И, знаете, что в ту пору Александр Пушкин писал? «В надежде славы и добра / Гляжу вперед я без боязни – / Начало славных дней Петра / Мрачили мятежи и казни».

Всякое бывает – вот что говорит друг декабристов Александр Сергеевич по поводу случившегося. Когда творят историю, и не такое случается. (Это не я так решил, это к Пушкину.)

Пушкин, конечно, не Евтушенко, но тоже кое-какой след оставил в литературе.

И уж тем более вызывает удивление сентенция Стреляного, когда заходит речь о поэзии второй половины века. За какой решеткой сочинял свои нетленки составитель антологии? Какое изгнание переживали Окуджава, Кушнер и Ахмадулина?

Что до Бродского, считаю своим долгом всякий раз напоминать, что будущий нобелевский лауреат ненадолго уехал в деревню не только как тунеядец, но и как человек, едва не угнавший из Союза самолет. С ним, надо сказать, советская власть поступила очень бережно.

Стихи каждого поэта, попавшего в антологию, Евтушенко предваряет своим вступительным словом. Вступления его на редкость тенденциозны. Такое ощущение, что перед нами не история поэзии XX века, а история борьбы поэтов с советской властью.

Согласно Евтушенко, поэтов при советской власти не расстреливали только вследствие случайности. Судите сами. Поэт Смирнов: «коммунист, но репрессирован не был». Поэт Иона Брихничев: «писал Сталину гневные письма, но репрессирован не был». Григорий Оболдуев: «К счастью, в сталинские времена не заметили, что он был хорошим поэтом». Георгий Чулков: «удивительно, что пережил 37-й год». Мимо поэта Тарасова проезжал как-то Берия. «Слава богу, – пишет Евтушенко, – что Берию разглядел Тарасов, а не наоборот». Страшно даже подумать, что было бы, если б Берия таки увидел Тарасова.

Николай Глазков: «репутация блаженного спасла от ареста». Мариенгофа не посадили «каким-то чудом». И Шершеневича. И еще двух имажинистов – Ивана Грузинова и Рюрика Ивнева (последний, ко всему, был еще и гомосексуалистом – так что не просто чудо, а чудо чудное). Кстати, в свою антологию Евтушенко вообще не включил целую плеяду младо-имажинистов – Семена Полоцкого, Леонида Чернова, Владимира Ричиотти, Григория Шмерельсона, Ивана Афанасьева. Может, потому, что никого из них не расстреляли и не посадили? Чудом, конечно, но статистику они все равно портят.

Отсутствуют, надо сказать, и несколько шумно заявивших о себе в первые годы советской власти пролетарских поэтов – Герасимова тут нет и Кириллов тоже отсутствует. Впрочем, их ведь тоже не посадили. А у нас такие поэты за поэтов не считаются.

Зато с каким пристрастием Евтушенко собирает всех пострадавших от репрессий. И поэт-то никакой, и вся-то его ценность, что посадили, но нет, надо обязательно попытаться втащить его в святцы, то есть в антологию. Доходит до абсурда: Евтушенко привел в антологии одну строку некоего страдальца (что-то вроде «Только за решеткой думаем мы о свободе») и пояснил, что ничего, кроме этой строки, данный автор не написал, но обязательно надо вспомнить и его. Зачем?

Зато политическим своим оппонентам, особенно мертвым, Евтушенко время от времени, прямо скажем, грубит. Походя бросает о Николае Минском, авторе первых революционных стихов: «Скучающая барыня, мечтающая, чтоб ее изнасиловали».

А у вас есть мечта, Евгений Александрович?

В аннотации к Волошину Евтушенко раздумывает: «Петр Великий – первый большевик, плотник и палач. Большевики тоже палачи, но плотники плохие – все сломалось».

Ах, как мощно. Не в бровь, а в глаз. Все сломалось: и турбина, и табуретка, и мозг.

В аннотации к Якову Шведову, автору «Орленка», Евгений Александрович считает своим долгом заявить, что «…это были не орлята, это была власть стервятников».

Как только самому Евтушенко глаз не выклевали Бог весть.

В запале Евтушенко произносит совсем уж нелепости, например, о поэте Вадиме Стрельченко: «…красный флаг, воспетый им, не спас его от фашистской пули».

Остапа несло. При чем тут сами фашисты, действительно.

Или еще об одном сочинителе, которого посадили уже после смерти Сталина, Евтушенко пишет: «…даже в спокойные времена совдепия следила за тем, чтобы в концлагерях поэты не редели».

Опять остается лишь поразиться, как же ж самого Евтушенко не посадили в концлагерь. По краю ведь ходил, по самой кромочке. И он, и Роберт Рождественский, и Вознесенский Андрей.

Глеба Горбовского, который ностальгирует по советскому времени, Евтушенко вразумляет: «Разве ты забыл, как то время било нас милицейскими сапогами под дых?»

Било и било Евгения Александровича под дых, а в промежутках, устав размахивать сапогами, вручало премии Государственные, Ленинские, а также им. Ленинского комсомола. Заодно было выпущено в свет несколько миллионов экземпляров книг самого Евтушенко. И под дых ему, и под дых.

Само собой, составитель насовал в антологию целую свору бездарей семидесятых и восьмидесятых годов рождения, писавших о «красных бесах» и тому подобном ходовом в те годы товаре. И несчастного, застреленного во время путча, Евтушенко тоже не забыл. Хотя стихи у него, конечно… Ну да ладно.

Естественно, если кто из крупнейших поэтов века принимал и даже воспевал советскую власть – скажем, Дмитрий Кедрин (Евтушенко в каком-то уже, право слово, бреду уверяет, что Кедрина зарезали в электричке подручные Сталина), Слуцкий или Асеев, – это, как позже удалось выяснить автору антологии, происходило в силу неких роковых недоразумений. Они, например, катастрофически недопонимали то, что Евтушенко неожиданно постиг в конце восьмидесятых годов.

Что до советских стихов самого Евтушенко, то он объясняет их появление своей молодостью.

Между прочим, поэму «Казанский университет» Евтушенко написал в двадцать семь лет. Лермонтов уже год как не жил, а Евтушенко все в мальчиках колобродил.

Когда ж вы повзрослеете, Евгений Александрович?

С другой стороны, если человеческую жизнь можно было б, как песочные часы, перевернуть, то все, что понаписано им в этой антологии, Евтушенко при иных обстоятельствах мог бы объяснить своим почтенным возрастом: «Старый был, ничего не соображал уже».

Вы находите, что я без должного уважения говорю о замечательном стихотворце и светлом человеке?

Просто я очень люблю советского поэта Евтушенко. За любовь обидно.

Русская поэзия. XXI век

Составитель Геннадий Красников

(М. : Вече, 2010)

Вышла в свет антология «Русская поэзия. XXI век». Ничего предосудительного в этой затее нет – необязательно ждать еще девяносто лет, чтоб отчитаться. Были бы стихи хорошие у хороших поэтов – а так подобную книгу можно было издавать хоть в 2001 году.

Составителем стал поэт и публицист Геннадий Красников, в свое время уже выступавший составителем антологии поэзии XX века. Собственно, кому как не Красникову этим заниматься: он в свое время двадцать лет совместно с Николаем Старшиновым работал редактором альманаха «Поэзия». Трудно даже представить, сколько тогда через его руки прошло поэтических сочинений. Поэзию и поэтов он знает или, по крайней мере, знал. Что немаловажно – и сам Красников поэт воистину одаренный. Когда мне в руки попало его избранное «Кто с любовью придет…», выпущенное несколько лет назад, я охнул: есть еще, право слово, кому на всех основаниях наследовать Рубцову, Тряпкину и Кузнецову.

Какие-то красниковские строчки западают в сердце так, что потом не вытравишь их никакой кислотой. Так и живешь с их звучанием внутри, порой произнесешь вслух и прислушиваешься: от них будто идет тихое сердечное эхо.

В общем, оснований для того, чтоб быть уверенным в качестве проделанной Красниковым работы, более чем достаточно.

Том получился увесистый, под пятьсот страниц, с яркой (и даже слишком) обложкой.

Составлена антология не без оригинальности: сначала идут двенадцать стихотворений, написанных в начале XX века (Случевский, Фофанов, Бунин, Блок и др.), потом еще по несколько стихотворений четырнадцати поэтов конца века, не доживших до XXI столетия, – от Тряпкина до Башлачева; этот раздел называется по строчке Владимира Соколова «Я устал от двадцатого века…»

Что касается второго раздела – смысл в этом есть: календарно не дожив до наших дней, несколько поэтов предвосхитили век грядущий. Отчего, правда, туда Бродский не попал, никак не объясняется.

Но в случае с классиками Серебряного века задумка составителя представляется хоть и допустимой, но все ж таки сомнительной: а отчего ж тогда не поместить в антологию и тех, кто писал в начале XIX, XVIII, XVII?.. Или Жуковский связан с нашим временем меньше, чем Фофанов?

В основной раздел – XXI век – вошло 312 поэтов.

Огромную антологию я прочел за один присест – а вернее сказать, за один перелет плюс ожидание в аэропорту. Ожидания самолета вообще не заметил, а в самом самолете блаженствовал: почитаю-почитаю да в иллюминатор гляну: там снежная Родина моя уплывает…

Когда первое – взахлеб – насыщение прошло, стал разбираться со своими ощущениями.

Я оказался по-хорошему удивлен тем, что, даже читая современную поэзию лет, наверное, с девяти, я все-таки открыл здесь для себя несколько имен: суровый фронтовик Михаил Борисов, Игорь Меламед с пронзительной подборкой стихов, Владимир Берязев, Елена Лапшина, Александр Леонтьев…

Красникова, безусловно, стоит отнести к так называемому патриотическому, почвенному направлению русской поэзии, однако при первом приближении показалось, что более-менее баланс соблюден и поэты, группирующиеся вокруг «Нашего современника», «Москвы», «Литературной газеты», не вытесняли поэтов… э-э-э… несколько иного круга.

Каждый раз хорошело на душе, когда встречал отличные подборки то Алексея Кубрика, то Виталия Пуханова, то – куда без него – Дмитрия Быкова…

Однако ж надо признать, что в антологии все-таки наблюдаются некие обидные перекосы.

Нет, то, что Губермана не будет, я сразу как-то догадался. Не будет «справа» Игоря Иртеньева (хотя в лучших своих вещах он давно уже не столько иронист, сколько лирик, если не сказать – трагик), а «слева» не окажется Евгения Нефедова (хотя и он ни разу не «патриотический куплетист», а в некотором роде поэтический летописец эпохи). И Степанцова не будет, и Орлуши тоже…

Ну и ладно, простим. У каждого из названных своя публика наличествует, причем в серьезном количестве, а в число творцов «высокой поэзии» они не очень стремятся.

О том, что Эдуарда Лимонова составитель ни за что не включит в антологию, я знал еще до ее выхода: мы обсуждали эту тему. «Я не считаю Лимонова поэтом», – отрезал Красников. Бродский считал Лимонова поэтом, Губанов считал, Сапгир считал, даже Евтушенко считает, а Красников – нет. Ну, Бог ему судья. Лимонов переживет и это.

Сложные отношения у Красникова с рок-музыкой. В предисловии к антологии он несколько раз бьет под ребра Гребенщикова, противопоставляя замороченному на Востоке гуру – нашего, череповецкого, от земли и березок Башлачева. (СашБаш, прямо скажем, почитавший и любивший Б Г, с таким противопоставлением наотрез бы не согласился, но не будем углубляться в тему.)

Пришлось обойтись без рокеров, тем более что БГ категорически отказывается называть себя поэтом. Но присутствие в антологии Игоря Кормильцева и Егора Летова никак бы ее не обеднило б, а? Да и в недавнем именно что поэтическом сборнике Юрия Шевчука есть настоящие стихи.

Но опустим, опустим: послам рок-н-ролла и так славы хватило – и при жизни, и по ее завершении, даст Бог, гул благодарности не стихнет.

И барды как-нибудь обойдутся, тем более что, к примеру, Розенбаум и Митяев – поэты, прямо скажем, не самые лучшие. Единственно, надо признать, что Михаил Щербаков на голову выше 99 из каждой сотни современных стихотворцев; но Щербакова не только Красников не замечает; Щербаков, будем надеяться, привык.

Однако, захлопнув том, я стал одно за другим вспоминать почтеннейшие имена, без которых эта антология обойтись бы не должна никак.

Где Юрий Кублановский, прошу прощения? А Владимир Алейников, он что? Может, оба, наряду с Лимоновым, не прошли как бывшие «смогисты», которым в альманах «Поэзия» был вход заказан?

Смотрю дальше: Бахыта Кенжеева тоже нет. Может, это такая шутка?

Или недоразумение?

Но недоразумения посыпались одно за другим.

Олег Хлебников куда завалился? Туда же, куда и Евгений Бунимович?

Где Александр Городницкий? Ему тоже гитара помешала пройти в антологию? Грифом зацепился за дверь? Но он как поэт издается уже добрые полвека.

А Борис Херсонский? Ян Шанли? Виктор Куллэ? Юрий Арабов? Александр Шаталов? Галина Климова в чем провинилась? Тимур Кибиров, с позволения сказать, совсем никуда не годится?

Может, некоторые из названных – поэты слишком, так сказать, «справа»? Ну так и Станислава Куняева в антологии тоже нет. Скажут, что он почти не пишет последнее десятилетие. Ну, восемь строк для антологии нашел бы?

Уже внутренне осознавая, что не было, не было и его – и все-таки надеясь, что, может, пропустил, пролистнул, не заметил, – я судорожно отлистал антологию к алфавитному указателю авторов и не нашел… Льва Лосева.

После смерти Бродского и Кузнецова Лосев, безусловно, был одним из крупнейших поэтов современности и наряду, скажем, с Владимиром Костровым обеспечивал русской поэзии то, что мы в данном случае безо всякой иронии назовем «полет нормальный»: есть одно крыло, есть крыло второе – земля под нами, небо над нами.

Лосев умер недавно, и свой уголок для него найдется даже в стостраничном изборнике мировой поэзии за все века, что люди слагают стихи, – а вот тут не нашлось. А?

Нет, друзья, так не годится.

Повернем к поколению тех, кто, земной свой путь пройдя за середину и чуть перейдя этот рубеж, во многом определяет сегодня лицо русской поэзии.

Опять я кинулся в алфавитный указатель.

Хорошо, Воденникова составитель не любит, он еще в предисловии предупредил, что Воденников «гламурный». Поплыли без него, куда деваться.

Алина Витухновская – потерялась. Иван Волков – отчислен. Линор Горалик – не отмечена. Александр Кабанов – нет такого. Вера Павлова, ау? Не отзывается. Дмитрий Сваровский – отсутствует. Евгений Чигрин – позабыт-позаброшен.

Я ведь не называю всех тех, кто пишет и публикуется, я называю имена, в литературном сообществе, как бы так сказать, очевидные. То есть если есть очи – эти имена видно.

И, право слово, в антологии не помешали бы ни Андрей Василевский, ни Дмитрий Кузьмин: в контексте, что называется, литпроцесса они не последние люди, что ни говори.

К поэтам молодым – как наличествующим в антологии, так и отсутствующим – такого строгого счета не предъявишь: появившихся в последние годы не заметить куда проще, чем Лосева или Кабанова.

Но Ербола Жумагулова все ж таки стоило разглядеть, его хорошо видно. А еще Данилу Файзова заметно, Никиту Иванова, Арсения Гончукова, Василия Чепелева, Бориса Ильина, Екатерину Соколову, Наталию Боеву…

Как случилось, что их не увидели всех: и взрослых, и мужающих, и юных?

Давайте по порядку разбираться.

Если присмотреться к биографическим справкам, предваряющим авторские подборки, замечаешь одну вещь: среди молодых авторов что-то подозрительно много выпускников Литинститута. Если посмотреть на тех, что родились начиная с 1981 года, то из семнадцати восемь учатся в Лите.

Слов нет, Литинститут – заведение легендарное, и многие живые классики отучились там. Но отчего-то кажется, что здесь другая история. Дело в том, что составитель антологии доцент Лита. Может, тут разгадка? Как тут не выбрать, когда молодые авторы сами перед глазами. Из них и набрали новейших поэтов, чтоб далеко не ходить. Или нет?

Но отчего ж так незамысловато выглядит сплошь и рядом финальная часть антологии, и, разрази меня гром, кто, прочтя стихи Наташи Загорской, скажет, что для нее место в антологии должно быть, а для всех мною вышеназванных, включая Лосева, – нет?

Автор этих строк тоже получил в антологии место, да сразу с несколькими стихотворениями, – что, в моем понимании, и дает мне некоторое право написать отзыв. При ином раскладе меня могли б обвинить в зависти и обиде: но какая тут зависть, когда хочется, как в переполненной электричке, привстать и уступить свое место тем, кому и положено на нем находиться.

Отдельным словом хочется упомянуть о «географии» антологии: да, там представлены авторы из десятков городов России, и даже США, Канада, Израиль прислали своих гонцов.

Но въедливый читатель некоторые особенности все равно обнаружит.

Наверное, это естественно, что из 312 поэтов 169 имеют отношение к Москве: или родились там, или живут, или жили. Призыв «В Москву, в Москву!» актуален по сей день, и если не все, то большая часть самых лучших, самых сильных, самых амбициозных стремится в столицу (если не довелось там родиться, конечно).

Но все равно кажется грустным, что поэтов из русских деревень в антологии можно пересчитать на пальцах одной руки, да и многие города, имеющие, между прочим, писательские организации, представлены в лучшем случае одним поэтом, в худшем – никем.

Вот, скажем, согласно антологии, в Рязанской области живет один поэт, еще один в Архангельске, а в Мурманске и Омске нет никого. Может, мне не стоит преувеличивать: и наличие города, и даже писательской организации в нем еще не есть повод подозревать, что там хорошие поэты найдутся (впрочем, на рязанщине есть как минимум еще Валерий Самарин, а в омской земле – Юрий Перминов).

Но на определенные мысли наводит тот факт, что в противовес иным малопоэтическим местам Оренбургская представлена целой делегацией – из Оренбуржья пришло в антологию сразу 14 поэтов.

Вполне возможно, что Оренбург на всех основаниях претендует на звание новой поэтической столицы. Но не исключается и тот факт, что Геннадий Красников, родившийся в Оренбургской земле, несколько лучше знает ситуацию в тех местах; что, впрочем, вполне нормально, разве нет?

Может, не столько география и Литинститут повлияли на выбор, а несколько иные вещи?

В антологии очевидно внимание составителя к нескольким темам. Это хаос и ужас, ожидающий нынешнюю Россию. Это не столь давний распад СССР. Это православие. Это взаимоотношения русского человека с его русской Родиной. Это смерть.

Поэту Геннадию Красникову вышеназванные темы не чужды, и по сердечному созвучию своим мыслям он, как нам кажется, и отбирал стихи других поэтов.

Поэты, которых вышеназванные темы волнуют чуть меньше или совсем не волнуют, явно рисковали быть вычесанными из антологии.

И тем более их не ждало ничего хорошего, если эти темы волнуют их как-то, что ли, неправильно. Например, если наши геополитические трагедии их не то что не мучают, но даже несколько радуют.

Нисколько не сомневаюсь в верности известных слов о поэте, которым можно не быть, и гражданине, которым быть необходимо. Мало того, уверен, что всякий истинный поэт гражданином быть обязан вдвойне, если не втройне, – иначе нечего голос подавать.

Вместе с тем мне всегда казалось, что истинные почвенники должны быть куда более широки во взглядах, что их извечные оппоненты, всевозможные, свят-свят-свят, либералы и модернисты, если не сказать похуже.

У Сергея Есенина хватало ума и вкуса дружить (а порой и по-дружески ссориться) не только с Клычковым и Орешиным, но и с Шершеневичем да Мариенгофом. Неужель мы с тех пор так оскудели в своих пристрастиях?

В антологии слишком много интонационно схожих стихов, написанных будто бы одним автором.

Люблю Россию захудалую,

зову ее: Святая Русь.

Никто у сердца не украл ее —

ни швед, ни немец, ни француз.

И наши бравые правители,

и диссиденты-крикуны

проходят – только их и видели, —

ее не тронув тишины.

Не верьте этим господам,

Хоть крест они теперь целуют

И строят храм, но, стыд и срам,

Рубли сиротские воруют.

Это, между прочим, два разных человека. А вот еще два разных, только один из них в «мерседесе», а другой – в окне.

Моя страна горит в огне,

И гибнет музыка во мне,

И мчит мой белый «мерседес»,

А старый друг, как бомж, облез.

Мое любимое окно,

Чего я в нем не видел только:

Вон из горла мужик вино

Глотает… Вон промчалась «Волга».

А вон последняя модель

Роскошнейшего «мерседеса»…

А за углом стоит бордель

Напротив здания собеса…

Остается только надеяться, что первый автор (который на «мерседесе») не имеет в виду под облезлым бомжом второго автора и едет, в конце концов, даже не в бордель напротив собеса, а хотя бы в сам собес.

Не сказать, что подобная, весьма, признаем, тривиально задуманная и выполненная продукция в антологии превалирует – но само наличие подобных текстов радует с трудом.

Порой создается впечатление, что этический, или политический, или, чуть реже, религиозный посыл стихотворений многих авторов для Красникова стоит куда выше элементарного поэтического мастерства.

Или, быть может, кто-нибудь объяснит мне, какая ценность в таких вот, наверное, искренних, но совершенно безыскусных строках:

Вижу, как поют

Высоко в раю:

«Свят, свят, свят

Господь Саваоф.

Свят, свят, свят

во веки веков

Господь Саваоф».

Это ведь, собственно, все стихотворение, больше ничего не будет. Хотите, я вам еще семь таких напишу за три минуты?

Геннадий Красников, предполагаю, на все обвинения и замечания ответит, что всякий желающий может сделать свою собственную антологию и любоваться ею весь XXI век. Мысль резонная, но только в том случае, если б на красниковской антологии, непосредственно на обложке, стояла б его фамилия: «Составитель такой-то».

Иначе рассматриваемая здесь книга не имеет серьезных прав претендовать на академичность. Читая ее, возможно изучать поэзию начала столетия только с некоторыми, так сказать, оговорками. Часть из них приведена выше.

Составитель антологии на меня, конечно, рассердится, а зря.

Посыл моего текста прост.

Геннадий Красников пишет в предисловии, что составленная им прежняя антология – «Русская поэзия. XX век» – выдержала уже два издания и стала библиографической редкостью.

Вот и эта выдержит даже не два, а все четыре.

Надо всего лишь пятьдесят пять поэтов туда внести, а поэтов пять выкинуть (хотя последнее не обязательно). Места мало в книге? Да ну что вы, в антологии шрифт как в букваре. Убираем первый раздел, со Случевским и Фофановым, шрифт делаем поменьше – и все во втором издании поместится.

Если составителю сложно или брезгливо этим заниматься, я совершенно безвозмездно за сутки соберу и предоставлю в письменном виде лучшие стихи тех поэтов, что пропущены странным и обидным образом.

И тогда, если кто-то кинет камень в Геннадия Красникова, я этот камень лично подниму и брошу в кидавшего.

Нельзя так подставляться, Геннадий Николаевич. К поэзии, наверное, нужно быть добрее. Вечность всех нас, конечно, рассудит, но это вовсе не повод устраивать судилище уже сейчас, полагаясь исключительно на собственный вкус.

На посту

Путь вопреки

О Владимире Бондаренко

Вообще говоря, критика Бондаренко привлекательна для меня не в силу собственно литературных ее достоинств, порой спорных. Тут другое: он замечательный популяризатор и классификатор русской литературы. Положа руку на сердце, надо признать, что во времена либерального диктата девяностых Бондаренко чуть ли не в одиночку отстаивал рубежи русского почвенничества.

Вячеслав Курбатов больше ориентировался на старшее поколение и, мало того, писал об избранных: не в его привычках осмыслять столкновения фронтов, ему и взвода много – он вот лучше с Астафьевым, с глазу на глаз, лишний раз побеседует. Лев Аннинский в основном говорил о поэзии, которая к тому же в его текстах – всего лишь повод для того, чтоб автор мог красиво высказаться о чем-либо; это даже не критика, а глубоко личностная эссеистика. Старшее поколение в лице, скажем, Михаила Лобанова от критики вообще отошло, а младшее поколение в лице Павла Басинского не склонно было определять себя в тот или иной политический лагерь.

В общем, пришлось Владимиру Григорьевичу одному за семерых демонстрировать мощный бойцовский характер.

Притом как ни вспомню Бондаренко – он всегда с улыбкой. Сто раз мы, может быть, встречались, и всякий раз я видел его таким: вроде неброско, но вместе с тем не без изящества одетый, быстрый взгляд, быстрая, чуть захлебывающаяся, но какая-то радостная речь, где неизменная доброжелательность замешана с готовностью в любую секунду жестко отстоять свою точку зрения, встать в полный рост за друзей и русское слово…

Я описал сейчас внешность Бондаренко – и тут же заметил, как он сам похож на то, что пишет, на свою публицистику, на свои критические работы.

Пишет Бондаренко иногда чуть заговаривающимся – так многое хочется сказать, так многое нужно объяснить! – языком и вместе с тем не без некоторого внутреннего ненавязчивого изящества. У него отличная литературная реакция: он быстро читает, быстро схватывает, строит – вроде бы на скорую руку – новые литературные иерархии. Но спустя годы и даже десятилетия вдруг выясняется, что писательские (или поэтические) «ряды», которые так любит перечислять Бондаренко, действенны. Те, кого он первым (или одним из первых) заметил, назвал, обозначил, зафиксировал, – именно они и оказываются сутью и крепью русской литературы. Самый наглядный пример – поколение сорокалетних, обозначенное Бондаренко тридцать лет назад и по сей день определяющее ход русской литературы. Но это только один из примеров – их множество.

Или смотрите, какой еще парадокс.

Это его, Бондаренко, буквально ненавидят многие литераторы, причем как из либерального лагеря, так и из патриотического.

Это его, Бондаренко, в свое время «Огонек» назвал «врагом перестройки номер один».

Это ему, Бондаренко, злопыхатели повесили в свое время мешок с костями у дверей – намекая, что повесят и его самого. (О, какой блистательный признак литературного успеха и влияния Бондаренко – такое вот поведение его недругов! Много ли мы знаем критиков, месть которым может вылиться в такие причудливые формы?)

И вместе с тем, клянусь вам, Бондаренко – добрейший человек.

Патриотов вообще сплошь и рядом обвиняют чуть ли не в живодерстве, но я, достаточно хорошо зная и Проханова, и Лимонова, и Бондаренко, всем существом своим чувствую, что это куда более тактичные и добрые люди, чем все наши патентованные либералы, якобы готовые, согласно Вольтеру, умереть за право чужого высказывания. Как же, сейчас, все бросят и умрут. Видя либеральных глашатаев, десятилетиями не выползающих из телевизионных студий, слыша либеральных критикесс, я всякий раз удивляюсь, какое количество дистиллированной нетерпимости они источают. Это ж не люди, а дихлофос какой-то.

Бондаренко с его, говорю, улыбчивостью и способностью к диалогу совершенно иной.

Это мне только что в голову пришло или кто-то до меня додумался, что Владимир Григорьевич похож на кота Леопольда?

Незлобливый человек – действительная редкость в литературных ландшафтах, где каждый третий уверен, что «на твоем месте должен был быть я».

Критику Бондаренко явно никто не мешает в литературе, потому что он имеет свое и только свое место, не чувствуя себя ни сиротой, ни сектантом в литературном мире. И самое главное – он таким был всегда.

Нынешние печальники о судьбе русского писателя в «нулевые» и «десятые» даже не представляют, кто и как хранил русскую культуру слова все девяностые, когда за книгой того же Бондаренко «Россия – страна слова» я ездил в Москву, в редакцию газеты «Завтра», когда в центральной прессе обнаружить фамилию русского патриотического писателя были невозможно – если только в ругательном, уничижительном контексте. Лет десять подряд нельзя было найти в книжных магазинах ни Бондарева, ни Белова, ни Личутина, ни тех же Проханова и Лимонова! Но и тогда Владимир Григорьевич источал уверенность в том, что он на своей земле, в своем праве, в своей силе.

Да, порой Бондаренко может говорить жесткие вещи, может давать несправедливые или малоосновательные оценки. Но я тут не буду выступать адвокатом тех людей, которым от Бондаренко, как мне кажется, достается не по делу. Потому что в целом картина мира, которую описывает Бондаренко, кажется мне разумной.

У Бондаренко, безусловно, правильные, ясные и, рискнем сказать, пушкинские представления о государственности, о духовности, о культуре, о человеке. Все, что сказано им в книжке, скажем, «Трудно быть русским», – хоть детям преподавай в начальной школе. Никакого там, прости Господи, экстремизма, ни малейшей рассерженности или растерянности – только продуманная позиция, за которую заплачено целой жизнью (а заодно двумя инфарктами и тремя операциями на сердце, которыми всегда оптимистичный, всегда светлый Бондаренко не кичится, о которых и не помнит будто – что есть неизменный признак настоящего бойца, а не понтаря, отсидевшегося в тылу).

Еще у Бондаренко, при всех его фехтовальных выпадах в сторону противника, есть редкая по нынешним временам критическая черта – такт по отношению к писателю. Он не стремится к хлестким (на самом деле – отдающим хлестаковством) критическим ходам, не сочиняет едких формулировок, которые вскрывают суть писателя, как будто он консервная банка с фаршем.

«Я знаю, что тайна жизни есть, – сказал как-то Бондаренко. – Но надо ли пытаться разгадать, раскрыть всю полноту этой тайны? Тогда это будет смерть тайны. А смерть тайны – это будет и смерть жизни, и смерть литературы».

Это очень важное его ощущение. Право на тайну, на недосказанность он оставляет всегда. Проницательный критик, понимающий, что писатель все равно не разбирается на элементы таблицы Менделеева, – это лучший в мире читатель.

Бондаренко при всем его, опять же, бойцовском характере опять же по-пушкински всемирно отзывчив.

Может быть достаточно широким в своих предпочтениях умный и жесткий критик Немзер, часто парадоксален и замечателен в своей парадоксальности Данилкин, саркастичен и смертельно наблюдателен Виктор Топопов, не по-женски сильно работает Капитолина Кокшенева – но я про любого из названных знаю наверняка, какую книгу какого автора они не оценят никогда, потому что не оценят, и все тут. Не хочу вникать, что уж там определяет их отношение – принципы или физическое неприятие, но что есть, то есть.

Для Бондаренко же – самого настоящего патриота, православного человека и критика с репутацией – нет никаких преград, если речь заходит о настоящей литературе. Он своему треклятому врагу простит и хамство, и подлость и спокойно признает, что товарищ этот хоть и никакой нам не товарищ, но книгу написал отличную.

И совершенно зачаровывает меня, как по-детски счастливо Бондаренко радуется всем литературным успехам в патриотическом лагере: вот какой мы гол забили в этом году, вот какого бойца выпустили на поле, вот какой праздник ценителям литературы устроили. Вместе с тем он никогда не закроет глаза на то, что гол забила противоположная сторона. Напротив, спокойно признает: молодцы, забили, хорошо сработали.

Вот у меня на книжной полке лежат прочитанные мною и, к слову сказать, моей мамой книги Бондаренко «Дети 37-го года», «Серебряный век простонародья», «Поколение одиночек», «Три лика русского патриотизма».

Откройте их и найдете там имена Андрея Битова, Юрия Кублановского, Ольги Седаковой, Беллы Ахмадулиной… Бондаренко много пишет, скажем, о Владимире Сорокине – и периодически вполне комплиментарно.

Но вы можете представить книгу статей либерального критика (не буду называть имен, просто не хочу), где он напишет (даже не хорошо, а просто – напишет) статью про Вячеслава Дегтева или про Веру Галактионову? Да они про Леонида Бородина с Валентином Распутиным ничего говорить не хотят…

Потому что критерий у Бондаренко, по сути, один: если писатель уважает язык, на котором пишет, и болеет о стране, для которой пишет, он становится фактом литературной жизни, а значит, о нем можно и нужно говорить.

Сказать, что единственно, к кому Бондаренко по-настоящему беспощаден, так это к врагам русского народа – тоже будет, пожалуй, преувеличением. Бондаренко год от года все меньше на них обращает внимание. Человеческая и житейская мудрость позволяет ему понять, что все их отвратное копошение – если будет жива Россия – снесет, умоет, вытравит время.

Как вытравила имена многих и многих либеральных оппонентов Бондаренко, столь буйно и гордо витийствовавших с самой середины восьмидесятых. И где теперь они? Кто будет перечитывать их полные желчи и малоумия статьи? А Бондаренко вон свои статьи того времени переиздает – и они будто вчера написаны, ни слова менять не надо.

Одновременно с этим Бондаренко хватает мужества первым в глаза своим однополчанам сказать о крахе прежней русской патриотики. О том, что патриоты, мужественно перенеся и незаслуженное забвение, и многолетнее хамство всевластных либералов, и насильственное отлучение от читателя, к нынешнему дню израсходовали свои душевные силы и уже не способны противопоставить русское лобби литературному лобби пришлых, зачастую чуждых русской литературе, но очень активных людей. Что есть – то есть!

Эта бондаренковская честность – во вред себе, она дорогого стоит. Он же о друзьях пишет! Что ему стоило сказать, что они по-прежнему дальнозорки, умны, бесстрашны…

Но вот не сказал.

Такое поведение, такая позиция, такое мужество называется коротким русским словом – путь.

Бондаренко видит свой путь и идет им. Вопреки всему.

Он слишком часто был прав, чтоб ему было легко. Но пусть будет легко. Опять же: вопреки всему…

Ироническое отступление

Алкогон

Не для красного словца говорю, а чистую правду: все кончилось в тот день, когда мой друг, писатель и журналист Денис Гуцко, сказал грустно: «…нет, Прилепина не перепьешь».

А началось все семь лет назад. Тогда вышли мой первый, а вскоре второй романы, я продал все написанные и ненаписанные книги в печать, в кино, в театр, на радио, за рубежи и так далее, на комиксы только не продал – но в любом случае получил прекрасную возможность пить алкоголь ежедневно, какой хочу и сколько хочу.

Я бы и раньше его пил, но в пору молодости у меня за душой не было ни гроша – отец умер, мама медсестра, потом жена, ребенок, еще ребенок – и я вечно метался меж двух-трех работ; какое уж тут пить! У меня тогда даже не было сил ненавидеть моих нынешних буржуазных оппонентов из числа банкиров, олигархов и теледив. С тех пор я понимаю социальную аморфность россиян: какие, к черту, пикеты, какие митинги, когда девять из десяти тащат на себе сто пудов своих забот плюс кредит за холодильник.

Но в один прекрасный день все изменилось, и моя жизнь приобрела куда более высокий градус.

Первое время я не пил до двух часов дня и только потом начинал. Потом решил, что до двух – это несколько утомительно, и перенес старт на 12.

Каждый полдень я выпивал свои первые пятьдесят грамм водки и бокал пива. Подсчетом того, что там накопилось к вечеру, я никогда не занимался. Много пили.

Гости у меня были если не каждый вечер, то дня четыре в неделю – это точно.

Если я сам выезжал куда-то, скажем, в Петербург, или в любой другой город, куда звали, или в другую страну, или в Москву, то там я встречался с друзьями по пять раз за день, в промежутках посещая теле– и радиопрограммы. Если вы когда-нибудь видели меня в телевизоре, можете быть уверены: я там датый. Либо в легкой степени опьянения (грамм 250 и пара пива), либо, так сказать, в средней… Тяжелой степени мне достичь бывало сложно, потому что я очень устойчив к алкоголю, спросите у моих товарищей. Но пару раз накануне выступлений я все-таки допивался, превышая все мыслимые нормативы.

Однажды это случилось перед прямым эфиром на доренковском радио, но там эфир был часов в 11 вечера, чего ж, не пить теперь весь день, что ли. Я, собственно, в деталях помню все, что там происходило – и что за ведущая была, и где мы сидели, и о чем была беседа (мы говорили о национализме). Проблема была только одна – когда в эфир звонили (а это всегда были очень раздраженные представители кавказской диаспоры), я, слушая их вопрос, забывал его сразу же, едва мой гортанный собеседник умолкал. В голове оставались в лучшем случае три-четыре последних произнесенных им слова («тебе не грустно, слушай, да?») – на них я и пытался отвечать. Ведущая, как мне казалось, не очень понимала, что происходит, но честно отработала весь положенный час и корректно со мной простилась. Больше к Доренко меня не приглашали.

В другой раз это оказалась телепрограмма, на которой ситуация повторилась один в один. Но тут была запись, а в эфир это дело не пошло, к счастью. Тем более что и программа была весьма сомнительных свойств: меня там спрашивали про еврейских олигархов, Суркова и гомофобию – я и в трезвом виде на эти темы не очень точно выражаюсь, что уж говорить об иных состояниях рассудка.

Но это, повторюсь, были исключения – в ста других случаях дела обстояли как раз прекрасно. Я выступал в ста русских городах и в десятке европейских, а еще в американском Оксфорде, валял дурака на французском национальном радио, пил на улицах в Египте, где за это вроде сажают в тюрьму, а потом выступал в местных культурных учреждениях, ну и далее по списку, список длинный. Или сидим мы с моим другом, писателем и журналистом Сергеем Шаргуновым на Новом Арбате, выпиваем, скажем, бутылку водки, опустошаем бесчисленные бокалы с пивом, я оставляю его на час, иду в соседнее здание на «Эхо Москвы» – там прямой эфир, где я один должен оппонировать шести собеседникам сразу, и я оппонирую, и Венедиктов говорит мне по итогам программы: «Отлично, отлично!» И я обратно иду к Шаргунову, очень довольный собой.

В общем, все эти мои невинные приключения меня и тогда не смущали, и сейчас не очень волнуют. «Я лирический поэт, я имею право валяться в канаве», – говорила Ахматова, а я даже в канаве ни разу не валялся, всегда ходил на своих двоих, а то бы давно замерз, заснув где-нибудь в арбатском переулке.

Со мной вообще больше ничего плохого не происходило: я не терял денег, перчаток и документов, никогда всерьез не попадал в полицию – ни здесь, ни за границей, несколько раз я устраивал или разнимал какие-то пьяные драки, но всякий раз оставался первозданно цел. Работа моя ладилась, газеты, которые я издавал, были успешны, новые книжки писались, причем публицистику я давно уже сочинял перманентно нетрезвый, а потом и прозу начал писать слегка подшофе – благо я пишу с утра, а не вечером.

Мне казалось, что мои ангелы с нежностью смотрят на меня. Никаких знаков, что такой подход к жизни лучше прекратить, мне долгое время не подавалось.

Хотя, быть может, мне их подавали, а я их не замечал? Но я же замечал все остальное.

Есенин, между прочим, за это время уже спился вконец. И не только Есенин: у меня половина одноклассников на людей не похожи, а отдельные из них, мало того, уже и не являются живыми людьми.

Объяснял я себе это просто: если большинство пьет, как заметил один гениальный француз, чтоб забыться, – то я пью от радости, от такого переизбытка бытия, который и вынести нельзя.

Поэтому им от алкоголя хуже, а мне только лучше.

И как можно не пить, если пить так весело, хорошо, душевно?

Я точно знал, что не сопьюсь, потому что имею, что называется, другую конституцию. Я не влюбляюсь в алкоголь, так же как не влюбляюсь в какие-то материальные вещи, вроде авто и всяких, блин, гаджетов. Есть – хорошо, нет – и ладно. У меня такие же отношения с никотином – я покуриваю лет двадцать, были долгие периоды, когда я курил по три пачки в день, но в любой момент отказываюсь от сигарет и с тем же успехом не курю – могу день, могу месяц, могу год.

И алкоголь не завоевывал меня, это я его победительно преодолевал, как Суворов Альпы.

Причем я стал замечать, что многие мои сотоварищи, напротив, стали завязывать с алкоголем. Журналист Олег Кашин как-то сказал, что теперь не пьет. Писатель Ильдар Абузяров и не пил никогда. И публицист Дмитрий Ольшанский с какого-то момента потягивал только вино. И даже Серега Шаргунов пошел в отказ. Денис, опять же, Гуцко если и выпивал день, то потом строго держал пару дней паузу. Разве что Дмитрий Быков и Роман Сенчин почти никогда не отказывались. Не говоря уже об Эдуарде Вениаминовиче Лимонове, который в свои шестьдесят с чем-то оказался единственным человеком, который перепивает меня на раз, при этом речь его остается предельно точна, быстра, остроумна. Совсем он меня добил, когда после целого дня бесчисленных «подходов» он совершенно свободно начал говорить с французским журналистом по-французски и тут же с английским – по-английски. Я к тому моменту и русский-то алфавит растерял в голове.

Однако Лимонов один такой, что до остальных моих товарищей – тенденция уже наметилась. Мыслящие люди один за другим наступали на горло, как сказал поэт, голой русалке алкоголя.

Я для себя объяснил происходящее просто (я вообще люблю простые объяснения): значит, у них какие-то проблемы, и они пытаются их разрешить, избегая хотя бы пьянства. А у меня проблем нет, поэтому я как пил, так и буду пить.

И пил.

В прошлом году у меня что-то сердце пару раз пошло куда-то в сторону, вверх и сразу вниз. Моя жена долго заставляла меня провериться в больнице, через месяц подключила еще и мою мать – терпеть двух женщин сразу я был не в силах, поэтому пошел и проверился, чтоб отстали. Оказалось, что сердце у меня в порядке, но почему-то непотребно увеличена печень. Как-то уж совсем нехорошо. То-то, подумал я, мне стало так странно ездить за рулем – как будто у меня туго набитый кошелек в правом кармане давит во все стороны.

Печень, как выяснил я к тридцати пяти годам, не имеет нервных клеток и поэтому не болит. Но если печень выросла больше, чем надо, – она мешает всем своим соседям внутри тела.

Поднимая очередной бокал, я сказал про свою печень поэту Всеволоду Емелину, на что он спокойно ответил: «Увеличена – это ничего, вот когда она начинает резко уменьшаться – это проблема!»

Короче, еще год я жил как жил и тужить не думал. Весь год прошел в радужной дымке и в солнечных брызгах.

Потом, после очередного многолитрового марш-броска, по поводу которого Денис Гуцко сказал «Прилепина не перепьешь», в течение двух недель я потерял паспорт, банковские карточки, кучу других документов, мобильный телефон, деньги, пару раз чуть не попал в аварию на машине, потом еще дважды ее сломал, сорвал две поездки за границу – проще говоря, не уехал на собственные же гастроли, едва не потерял свое предприятие, и так далее, так далее, так далее. За какие-то, говорю, четырнадцать дней.

Пил все это время я вполне умеренно, в привычном ритме – но, видимо, на моем счету накопилось столько тайных косяков, что мне решили достаточно внятно сообщить, кто я такой и что со мной будет, если я не прекращу.

Оставалось понять, что именно нужно прекратить. Посторонних женщин я избегаю, наркотики не пробовал ни разу в жизни и не интересуюсь, друзей не предаю, долги возвращаю, вернее сказать, в долг не беру, левую щеку не подставляю, но у меня и правую никто не трогает, зависти к коллегам по ремеслу не испытываю, чужие ботинки не ворую, а свою обувь берегу. Не думаю также, что мои журналистские колонки серьезно нарушают мировую гармонию. Оставалось только одно.

Мой товарищ, писатель Андрей Рубанов, давно мне говорил: «Бросай пить!» И даже через других людей передавал: «Скажи ему, чтоб бросил».

Это казалось странным, а то и немыслимым: за семь минувших лет не набралось бы и семи полных дней, когда я был трезв с утра до вечера.

Как в песне поется: «Сколько я выпил – этим можно заправить ракету. Водка не помеха моему авторитету».

Но Рубанов сказал: «Да, и у меня так было. Я долгие годы каждый вечер был пьяный… Ну как пьяный – нормальный. Такой, какой должен быть».

Это он замечательно точно сформулировал: нормальный. Семь лет я был совершенно нормальный.

Я его спросил: «Андрей, а как жизнь без алкоголя?»

Рубанов говорит: «Жизнь без алкоголя гораздо неприятней».

Чтобы не откладывать в долгий ящик, я сразу же решил это проверить на себе и в ту же минуту бросил пить.

Вот не пью третий месяц, только на Новый год едва пригубил шампанского, эта бутылка так и стоит на подоконнике, полная… выдохлась, наверное, уже.

Меня не колотит от вида алкоголя, я не испытал ломки и ныне не испытываю смутного томления. Я просто не пью. Раньше просто пил, теперь просто не пью. И не курю, кстати, тоже, потому что без алкоголя никакого смысла в сигаретах вообще не вижу.

С тех пор я восстановил все документы, сохранил старую работу и нашел новую, быстро дописал новую книгу и продал ее, купил новый телефон и новую машину, только новую печень не приобрел – но старая заметно уменьшилась в размерах. По крайней мере, с недавнего времени я перестал чувствовать ее внутри. Надеюсь, она не усохла там совсем.

Я все жду, когда мне станет тяжелее и неприятнее от самого вида жизни.

Но и в трезвом виде жизнь прекрасна, бурлива, легкоступна.

Я любуюсь ее буйством, я благодарен ей ежесекундно, каждое утро я просыпаюсь с мыслью: «Как все прекрасно! Спасибо!» – и до сих пор не понимаю людей, которые уверяют, что счастье – мгновенно. Как же мгновенно, если оно не кончается никогда?

Остается лишь один вопрос: увидел ли я трезвыми глазами какие-то новые краски, ощутил ли новые ароматы, услышал ли неслыханные ранее ангельские звуки?

Знаете, нет.

Нет.

Отвечу как на духу: жизнь равно прекрасна не только в трезвом виде, но и в нетрезвом.

Но если нельзя – значит нельзя. Сказали: не надо – значит не надо. Самый большой человеческий дар – уметь расставаться с тем, что дорого.

А мне и не дорого. А мне и так хорошо. А мне и не нужно.

Только иногда. Иногда-то можно. Когда друзья приедут в гости.

(…слышите, друзья?)

Иные языки

Горан Петрович

Различия

(СПб. : Амфора, 2010)

В Сербии есть другие писатели, кроме Павича. Тоже хорошие.

Погружаешься в эту книжку с чувством некоторой, прямо скажем, скуки. Проза Петровича слишком прямолинейная, плывет от точки до точки – без той аритмии, которая заставляет вздрагивать всем существом, а затем о своем существе забывать напрочь.

Эту прозу чаще всего просто читаешь. Я так и не прижился в мире Петровича, не растворился там (как, собственно, и в мире Павича – но, наверное, мне там и делать нечего).

Однако потом, когда понемногу принимаешь неспешные законы этой прозы, все начинает работать.

В сборнике пять новелл, они построены по одному и тому же принципу.

Берется какая-то вещь, и через нее, как через створку, происходит постепенный (и в чем-то ожидаемый) выход в национальное, в общечеловеческое, в то, что вне человека и выше его. Семейный альбом, кинотеатр, дом отдыха, вокзал и поезд, телевизор и человек, однажды выключивший его.

Первая вещь (про семейный альбом) самая простая. Ну, ребенок осознал, что Дед Мороз поддельный (и вот он на фото). Ну, хотел дунуть в настоящую оркестровую трубу, а вышел писк (и вот он на фото). И т.д. – служба, дружба и прочая тяжба. В одной песне Михаила Щербакова на ту же тему больше и точности, и остроумия («Снимок за снимком, дым, клочки. Скулы, виски, очки, зрачки. / Дети, отцы, мужья, зятья. Кто же из оных я?»).

Во второй появляется кинотеатр и все его зрители. Каждый из зрителей в силу тех или иных причин занимает определенный ряд в зале и ведет себя на сеансе определенным образом. Но какое-то время спустя глядь – и картина предвоенной Югославии и полтора десятка отличных, из плоти и крови, трагичных и смешных типажей как есть перед глазами.

Алкоголик Бодо, раскладывающий по всему городу «заначки» и всегда носящий с собой план с расположением «средств для корректировки действительности». Бездомный Вейка, которому дует из космоса. Петрониевич, Ресавац, Станимирович, которые сбегали из школы, чтоб не учить скучную историю, а потом, спустя несколько лет, история собрала этих школьников вместе и убила. Киномеханик Швабич, который резал все фильмы, приходящие в городок, чтоб потом сделать из них собственную восьмичасовую картину обо всем сразу.

Петрович, как выясняется, умеет то, что в России очень мало кто делает. Когда берется самая что ни на есть обыденность, и совершенно незаметными движениями, какими-то пассами, располагающимися за пределами собственно орфографии и стилистики, происходит осознание мифологических, колышущихся глубин, стоящих за всяким человеком.

История, которая никоим образом не выдавала себя за притчу, становится притчей. Но пытаешься понять, где же это случилось, листаешь-листаешь и не видишь.

А если видишь – то лишь в том случае, когда автор специально указывает на это.

(Подобную грустно-веселую, горько-сладкую прозу, если вспоминать навскидку, в России только Влад Отрошенко умеет делать. Но он с юга, казак – видимо, только южнославянским народам дано это умение. Гоголь опять же…)

В некоторых новеллах Петрович нарочито обнажает прием. Вот человек однажды опознает Богородицу на вокзале, а потом начинает видеть и другие картины вокруг нас – тайную вечерю, потом и засуху, блуждающий народ, водяных чудовищ и саранчу…

Вот старик на инвалидной коляске изо дня в день, из года в год просит ставить ему третью часть третьей симфонии Брамса и дирижирует ею. Пятьдесят раз в день. Двести дней в году (пока не кончается курортный сезон). Ему уже много лет, и он сделал это более десяти тысяч раз. Он пытается поговорить с Богом, повторяя одну и ту же идеально выстроенную фразу. Шестиминутный музыкальный фрагмент.

«Маэстро, простите… – спрашивает у старика мальчик. – Скажите только одно. Куда девается столько музыки?»

Прекрасный вопрос. Литературы, кстати, тоже касается.

Леонардо Падура

ПРОЩай, Хемингуэй!

(М. : Астрель, 2010)

Вообще всякая книга с именем Хемингуэя на обложке имеет все шансы если не оказаться популярной, то как минимум быть прочитанной.

«Прощай, Хемингуэй». «Здравствуй, Хемингуэй». «До свидания, Хэм». «И снова здравствуй, Хэм». Видите, уже четыре названия.

Можно еще такие попробовать: «Я убью тебя, Хэм!» Или: «Ты убил меня, Хэм!»

Сразу очень интересно становится и хочется книгу приобрести.

Вот я и приобрел.

Тем более что недавно вышла замечательная, хоть и спорная, биография Хэма в серии «ЖЗЛ» от Максима Чертанова (спорная, потому что Чертанов оказался женщиной и чисто по-женски оттаскал вруна, пьяницу и убийцу больших кошек за бороду); затем вышел новый вариант книжки «Праздник, который всегда с тобой», затем еще одно жизнеописание… В общем, когда все так хорошо начинается, останавливаться не хочется. Давайте нам еще Хэма, он опять в моде.

Падура, испанский писатель, специально для нас написал роман.

Там, если вкратце, годы спустя после смерти Хэма в усадьбе «Вихия», где он жил, нашли труп. Экспертиза показывает, что человека застрелили и убийство произошло сорок лет назад.

Стали вспоминать – и выяснилось, что сорок лет назад, в октябре 1958 года, Хэм неожиданно покинул усадьбу «Вихия» и на Кубу больше не возвращался. А ведь так любил Кубу, так любил.

Первая версия, она же самая интересная, – человека убил сам Хэм или кто-то из его слуг. Но лучше он сам, потому что так и веселей, и трагичней одновременно.

Теперь надо разобраться с трупом. Будет совсем хорошо, если труп окажется давно пропавшим сотрудником американских спецслужб.

Всякий, кто читал биографию Хэма, знает, что у того в последние годы жизни была мания преследования: он был уверен, что его пасут. Иногда это даже служит поводом для шуток над покойным писателем – вот, мол, допился до чертиков, – потому что, как всем известно, за писателями могли следить только ужасные советские спецслужбы, а вот прекрасные американские спецслужбы такого себе никогда не позволяли. Живет себе нобелевский лауреат на Кубе, устраивает соревнования для Фиделя Кастро по ловле рыбы, критикует американских президентов, контактирует с послами из СССР – это все ноу проблем. Это его частная жизнь.

И вот, такая незадача, труп во дворе Хэма. Сотрудник ФБР. Помните, как в анекдоте: «Какое циничное самоубийство!»

Книжка Падуры написана не хорошо и не плохо – нормально. Хэм там вполне убедительный, и на том спасибо.

На чем не спасибо – так это за предисловие автора, где он сообщает, что «…Хемингуэй в этой книге – это, конечно, вымышленный Хемингуэй, поскольку история, в которую он оказывается замешан, является плодом моего воображения».

Слушай, Леонардо, я тебе как ребенок скажу. То, что Хэм не расстрелял из ружья сотрудника ФБР однажды ночью, я и без тебя знаю. Но вот на фиг ты все это мне говоришь еще до того, как я начал читать книгу? Мне, знаешь ли, хочется читать про реального Хэма, верить в него до дрожи в руках, а плоды воображения Падуры меня вообще никак не волнуют.

Давайте представим себе, что такое предисловие написал Лев Толстой к «Войне и миру». «Вот-де Наполеон у меня не настоящий, и все остальное я тоже нафантазировал, не принимайте всерьез».

Ужас, даже представить себе такое страшно.

Помню, когда я был совсем еще молод (лет семь назад) и занимался на семинаре у Леонида Юзефовича, там один молодой писатель принес рукопись, где в самом начале было написано: «События, о которых рассказывает эта книга, в действительности не имели места, и все совпадения – случайны».

«А мы тогда в корзину эту рукопись!» – сказал Юзефович в своей сурово-ироничной манере. И действительно, к ужасу автора, подержал рукопись над корзиной.

Все дело в том, что литература – это, конечно, никакое не отражение жизни. Литература – это нечто большее, чем жизнь. Это не в рукописи выдумано то, чего не было в жизни. Это жизнь пытается доказать, что она была такой же, как у Льва Толстого описано.

Падура про это не знает, поэтому я страницу с предисловием вырву, а книгу оставлю. Сын подрастет – дам ему прочитать. Потому что Хэм – национальный русский герой, а мифология важней статистики и прочей документалистики.

Том Маккарти

Когда я был настоящим

(М. : Ад Маргинем, 2011)

Английский писатель Маккарти написал книгу о том, как он потерялся.

На обложке книги приведена рецензия издания “The Guardian” на сочинение Маккарти: «Замечательно умная книга, написанная талантливым писателем, которому есть что сказать».

Согласимся с тем, что Маккарти писатель талантливый, но все остальное вообще непонятно на чем обосновано.

Если не верите моему пересказу (и правильно делаете) – то прочтите сами, а я пока все-таки перескажу.

Молодой житель Лондона попал в аварию, очень сильно ударился головой и другими частями тела, но выжил, потом получил огромную страховку, и…

Тут, собственно, начинается сюжет.

Главный герой, этот самый попавший в аварию житель Лондона, глядя, к примеру, фильмы, очень удивляется, почему у персонажей, которых играет, скажем, Де Ниро, всегда все получается предельно натурально, точно, правильно и естественно.

А у главного героя после аварии не получается ничего. Ни дружба, ни любовь, ни кофе выпить, ни сигарету прикурить… и вообще он места себе не находит.

Но так как бабла у него теперь ужасно много, он начинает устраивать так называемые реконструкции. То есть он помнит из прошлой своей жизни, что вот был у него такой-то и такой-то двор, и в этом дворе один сосед вечно чинил свой мотоцикл, а сосед из квартиры выше разучивал что-то на пианино, а бабушка из квартиры ниже неустанно жарила печенку. И тогда, как герой думает, он был настоящим. И вот герой нанимает специального человека, который может устроить все. Человек, который может все, нанимает актеров, снимает целый квартал, и в этом квартале герою пытаются создать иллюзию, что теперь он снова настоящий.

Иногда что-то получается, но чаще всего нет.

Две трети книги герой заставляет бабушку, жарящую печенку (актрису, которая играет бабушку, жарящую печенку), вовремя выходить из квартиры и правильно с ним здороваться (или совсем не выходить и не здороваться), мотоциклиста – правильно чинить мотоцикл и чтоб масляное пятно под мотоциклом было правильной формы (или, напротив, не чинить мотоцикл вовсе), пианиста – не сбегать с работы и не ставить гаммы в записи, и так далее, и так далее, и так далее.

Чтение, прямо скажем, для людей со специфической вкусовой ориентацией.

С этой реконструкцией ничего толком не получается, поэтому герой (или автор?) придумывает другую. Ее описывает не так долго, что приятно. Но здесь героя (но не автора) тоже ждет неудача – он по-прежнему остается ненастоящим.

Затем приходит время третьей и финальной реконструкции. Герой решает ограбить банк. То есть как бы понарошку, но вроде бы и всерьез. Самое замечательное, что актеры про то, что все вроде бы всерьез, даже не знают.

Банк грабят, садятся на самолет, полиция просекает, что это грабители улетают, и просит пилотов вернуться.

Герой разрешает развернуть самолет. Пилоты удивляются такой сговорчивости и разворачивают стальную птицу. Затем герой говорит: давайте его обратно развернем. Делать нечего – разворачивают.

Я уж и не помню, сколько раз это происходит, но в итоге в воздухе герой начинает чувствовать себя настоящим.

Собственно, все.

История, в качестве иллюстрации к учебнику психиатрии, вполне любопытная, рассказана она со сдержанным английским чувством, но в чем именно здесь проявляется ум автора и почему ему есть «что сказать» – осталось непонятным.

Понятно, что Маккарти, расставляя свои вещи то так, то эдак, пишет не просто роман, а роман-инсталляцию и пытается выйти за рамки собственно литературы. Только все это в конечном итоге умозрительно, слишком придумано.

Еще на обложке написано: «Один из величайших английских романов последнего десятилетия».

Знаете, не надо нам так грустно про англичан, мы Барнса читали, нас так просто не обманешь. Думаю, стоило бы рекламную фразу сократить. Надо было написать просто и ясно: «Один из английских романов последнего десятилетия». И так была бы чистая правда. Хотите прочитать один из английских романов недавнего времени? То есть не два, не три романа, не югославский и не румынский роман, и не каких-нибудь семидесятых годов, а – один, английский и сравнительно новый? Тогда Маккарти – то, что вы ищете.

Джонатан Литтелл

Благоволительницы

(М. : Ад Маргинем, 2012)

С этой книгой придется разбираться всю жизнь. Никуда от нее не деться.

Роман Литтелла – безусловная классика. То, что автор живет и здравствует, ничего не меняет. У нас на глазах появилась великая книга, теперь она, как «Собор Парижской богоматери» и «Преступление и наказание», будет жить в сознании человечества.

Есть, пожалуй, лишь одно отличие книги «Благоволительницы» от иных мировых шедевров. Это отвратительный, чудовищный, воистину ужасный роман: не в смысле исполнения – оно безупречно, а в смысле содержания. Таких книг классика еще не знала. Что там вывернутый наизнанку морализм де Сада, порнографические забавы Аполлинера, ошпаренный кипятком младенец у Чехова, кровавая каша в сапогах Барбюса, физиологический натурализм Бабеля…

Знаете, есть определенные возрастные ограничения на книги или кино. Так вот сочинение Литтелла не рекомендуется читать при жизни. Это лучше вообще не знать.

Нет, в принципе все помнят, что когда-то имели место мировая война и «окончательное решение еврейского вопроса», – но, даже зная об этом, мы не могли стать свидетелями и соучастниками того кошмара.

Не могли – а теперь в каком-то смысле можем. Сейчас объясню, что имею в виду.

Как-то возвращаюсь домой и застаю маму в слезах. «Что, – говорю, – плачешь?» «Вот, – отвечает, – перечитала “Тихий Дон”. Как с родней повидалась».

Шолохов сделал нас свидетелями и в каком-то смысле соучастниками Гражданской – этого эффекта не способны достичь ни мемуары, ни кинохроника. Не знаю, как вы, а я иногда закрою глаза и вижу метания Гришки Мелехова или, скажем, происходящее на Тушинской батарее куда более явно, чем многое из случавшегося со мной в жизни.

Беда с «Благоволительницами» не в том, что по эффекту эта книга сильней многих реальных человеческих воспоминаний, – а в том, что это натуральный, непрекращающийся, на восемьсот страниц кошмар.

Мало того, к нему, как ко всякому кошмару (воевавшие или патологоанатомы знают, о чем речь), – привыкаешь. С какого-то момента он перестает пугать и в нем живешь.

Тем более что автор точно не ставит себе целью посмаковать те или иные цепенящие детали. Дело не в деталях, которых, впрочем, полно, – чудовищна сама плоть романа. Сначала ты копошишься в ней с отвращением и брезгливостью, а потом – ничего… привыкаешь.

Главный герой – оберштурмбанфюрер Максимилиан Ауэ, занимающийся по большей части карательными операциями на территории Советского Союза, а затем в Венгрии.

Цитата. «Йекельн говорил четко. Наша цель – выявить и уничтожить любой элемент, представляющий угрозу германским войскам. Учитывая, как быстро продвигается вперед наша армия, у нас не остается времени создавать лагеря для содержания подозреваемых: любого из них надо сразу расстрелять. Конечно, всех ошибок не избежать, конечно, не обойдется без невинных жертв, но, увы, это война; при бомбардировке города мирные жители тоже ведь погибают. Время от времени нам будет тяжело, кое-что будет причинять страдания нам, немцам, с нашей врожденной чувствительностью и человечностью, но мы должны превозмочь себя».

Степень погружения в историческую действительность – беспрецедентная. Для меня сочинение Литтелла, кстати сказать, стало еще одним доказательством того, что «Тихий Дон» написал Шолохов. Я к тому, что, появись «Благоволительницы» не сейчас, а вскоре после войны, – наверняка нашлись бы доброхоты, потребовавшие обнародовать дневники реального эсэсовца, послужившие основой для романа. Потому что такое просто нельзя выдумать.

Дело не только в бытовой и военной раскадровке, которую разглядывали профессиональные историки и мрачные ценители эстетики Третьего рейха – и не нашли ни одной заслуживающей внимания ошибки. Дело в смысловой нагрузке каждой фразы, каждого абзаца, каждого действия, каждого разговора между немецкими офицерами – что служащих высшего звена, что обычных фронтовых вояк. Они ведь чаще всего не только философствуют, но и в стремительном режиме обсуждают свою внутреннюю кухню – сплетничают, ссорятся, на ходу решают бесконечные насущные проблемы. В итоге читательское впечатление обескураживающее. Это нельзя сочинить – это можно лишь подслушать.

Но Литтелл сочинил. Придумал. Подслушал. Не знаю, что сделал, но вот эта книга есть.

Не обязательно даже ссылаться на невыносимую зрелищность массового расстрела в Бабьем Яру, описанного Литтеллом, или других акций на Украине и Северном Кавказе – там вообще все соткано из точных зарисовок, которые могли сохраниться лишь в памяти очевидца.

Вот Ауэ едет в Сталинград и на одном из полустанков становится свидетелем того, как русский мужик, подыгрывая себе на аккордеоне, поет немцам «Ой ты Галю, Галю молодая…»: «Все на перроне замерли и с удивлением смотрели и слушали, красота незатейливой мелодии заворожила даже тех, кто только что с руганью отгонял его. От деревни по тропке гуськом спускались три толстые колхозницы, вязаные белые шерстяные платки закрывали лица, как треугольные маски. Аккордеонист загородил им дорогу, они, плавно покачиваясь, обходили его, как лодочки утес, а он, не прерывая песни, пританцовывал вокруг них».

Понимаете, если аккордеониста еще можно выдумать, то этих колхозниц, обходящих играющего (а он, не прерываясь, пританцовывает вокруг них), надо было увидеть – это берется только из жизни. Какую по счету жизнь живет родившийся в 1967 году в США Литтелл, дьявол его разорви?

Вообще с точки зрения чисто литературной (хотя с этой точки зрения о книге хочется говорить меньше всего) – там невероятное количество находок. Какие типажи! Какие мизансцены! Главы именуются теми или иными музыкальными терминами («Токката», «Менуэт», «Жига») – и это любого размышляющего о романе подталкивает к мысли о том, насколько сильно оркестрована книга. То есть перед нами всего лишь (ха, всего лишь…) слова в определенной последовательности – но Литтелл умеет создать ощущение то симфонической мощи, то джазового вихря, то почти уже тишины.

Знаете, в чем, как мне кажется, разница между великой литературой и плохой литературой? Плохая литература – меньше, глупее и пошлее, чем жизнь. Великая литература, – больше, чем жизнь. Больше, умнее и точнее, оттого что выхватывает и освещает самые главные закономерности и смыслы бытия. Проще говоря, великая литература что-то догадывается про Бога (я осмысленно построил эту фразу неправильно – так точней), а плохая литература не знает Бога вовсе.

«Благоволительницы» – величественная картина то ли Божьего гнева, то ли Божьего попущения.

Как ни странно, поначалу создается ощущение, что это роман воспитания. Книга написана по-французски – и наследие Руссо и Вольтера здесь очень сильно.

Из семьи главного героя, когда тот еще был ребенком, ушел отец. Мальчик все больше ненавидит мать, а фигуру отца, которого совсем не помнит, мифологизирует. Еще у него странные, полные эротизма отношения с родной сестрой. Мать отдает его в интернат. Там однажды ставят «Электру» Софокла, и, так как в интернате учатся только мальчики, ему достается играть главную роль. Он вспоминает: «Когда представление завершилось… я рыдал: резню во дворце Атридов я воспринимал как кровопролитие в моем собственном доме».

Позже это кровопролитие он свершит сам, но пока Максимилиан растет.

«В лесу я раздевался догола, пробирался сквозь деревья и огромные папоротники, ложился на покрывало из сухих сосновых игл, с наслаждением ощущая их легкие уколы. Мои игры не имели ярко выраженного эротического характера, я был мал и сексуального возбуждения испытывать еще не мог, но весь лес превратился для меня в эрогенную зону, огромную кожу, такую же чувствительную, как моя голая детская кожа, покрывавшаяся мурашками от холода».

Психика чувствующего, безусловно одаренного подростка понемногу расшатывается – и через какое-то время мы видим перед собой молодого человека с изуродованным мозгом, тайного гомосексуалиста, при помощи мужеложства пытающегося избыть или, напротив, расшевелить свои воспоминания о кровосмесительной связи с сестрой, случившейся в юности.

Здесь могут появиться претензии, что, взяв в качестве главного героя сексуального извращенца и убийцу своих ближайших родственников, Литтелл будто бы выводит сам фашизм из поля нормальности – в итоге создается ложное ощущение, что это не благонравные буржуа устроили ад мировой войны (а это они устроили), но сборище маньяков.

Однако тут есть несколько «но».

Уже в самом начале романа Литтелл рассказывает, откуда набирали людей в СС. «Кериг занимался конституционными вопросами… Фогг раньше работал в регистратуре… Что касается штандартенфюрера Блобеля… ходили слухи, что он бывший архитектор». И далее: «Большинство унтер-офицеров и солдат происходили из нижней прослойки среднего класса: лавочники, бухгалтеры, секретари канцелярий».

Стоит вспомнить и сделанную вошедшими в Германию красноармейцами надпись, «наспех намалеванную на табличке, висевшей на шее крестьянина, которого привязали на приличной высоте к дубу; кишки, вытекшие из раны на животе, уже наполовину съели собаки. “У тебя был дом, коровы, консервы в банках. Какого черта ты приперся к нам, придурок?”»

В конце концов, сам Ауэ (а это от его имени ведется повествование) во вступлении к роману уверяет: «Уж поверьте мне, я такой же, как и вы!»

Естественно, он говорит не о том, что свершил в своей ужасной жизни, – а о том, что и он тоже был задуман как человек.

И признаки этой человечности мы имеем возможность наблюдать. Блестящий знаток классической литературы и музыки, Ауэ много размышляет о культуре, будто бы пытаясь встроить ад вокруг него и внутри него в мировую гармонию.

Он читает Стендаля, Флобера и Лермонтова – связь с Лермонтовым и его романом «Герой нашего времени» особенно сильна. В одной из глав сюжетно обыгрывается дуэль Печорина – Ауэ тоже из-за пустяка ссорится с другим офицером, происходит диалог, самым буквальным образом перекликающийся с идентичной сценой у Лермонтова; характерно, что рядом с Ауэ находится доктор Фосс, с которым герой ведет изящные и умные беседы, – тут тоже прямая отсылка к лермонтовскому доктору Вернеру.

Надо сказать, что Фосс критически настроен к расовой политике Германии. В очередном разговоре с Ауэ доктор заявляет: «С кровью передаются сердечные заболевания, но не склонность к предательству и преступности. В Германии сейчас изучают кошку с отрезанным хвостом и хотят доказать, что у нее родятся бесхвостые котята; и такие вот идиоты получают кафедры в университетах только за то, что носят черные мундиры с серебряными пуговицами! В СССР, напротив, несмотря на все политическое давление, Марр и его коллеги создали блестящие и объективные, по крайней мере, на уровне теории лингвистические работы, потому что, – он постучал пальцами по клеенке, – есть данность, вот как этот стол».

В этот раз Ауэ осаживает своего товарища, но сам он тоже испытывает очевидные сомнения во всем происходящем: «Убийство евреев, в сущности, ничего не дает. Никакой пользы – ни экономической, ни политической – в нем нет. Наоборот, мы рвем с миром экономики и политики. Это чистое расточение, растрата. Смысл здесь один: он в бесповоротном жертвоприношении, которое нас связало окончательно, раз и навсегда отрезав пути возврата».

То есть перед нами доведенная до кошмарного предела достоевская коллизия: рефлексирующий, находящийся всем своим сознанием в русле гуманистической традиции убийца.

И не просто убийца, а омерзительное чудовище, с пресловутым немецким педантизмом рассуждающее о способах наиболее эффективного уничтожения максимально возможного количества людей: «Отныне приговоренные раздевались перед казнью, вещи их собирали на случай мороза и для репатриантов. В Житомире Блобель нам разъяснил, что собой представляет Sardinenpackung – “сардинная укладка”, новый метод, изобретенный Йекельном. В Галиции еще с июля количество операций значительно увеличилось, и Йекельн рассудил, что траншеи заполняются слишком быстро; тела падали как придется, беспорядочно; много места пропадало зря, на рытье новых ям тратилось время; а так приговоренные, раздевшись, ложились ничком на дно могилы, стрелки стреляли им в упор в затылок. Потом офицер осматривал ряд и убеждался, что приговоренные мертвы; после этого тела покрывали тонким слоем земли и на них валетом ложилась следующая группа; когда накапливалось пять-шесть рядов, яму засыпали».

Ауэ, конечно, страдает – как страдают вообще большинство немцев, находящихся рядом с ним. Он испытывает приступы депрессии, периодически доводящие его до натурального умопомрачения.

«Рядом со мной провели новую группу: я встретился взглядом с очень красивой девушкой, почти без одежды, но остававшейся элегантной, спокойной, глаза ее наполняло невыразимое горе. Я отошел. Когда я вернулся, она была еще жива, лежала, наполовину откинувшись на спину, пуля прошла под грудью; ее взгляд пронзил меня насквозь, я показался себе обыкновенной, грубо сделанной куклой, набитой опилками, я ничего не чувствовал, и в то же время больше всего мне хотелось наклониться и отереть с ее лба пот, смешавшийся с грязью, погладить по щеке и сказать, что все хорошо, все к лучшему, но вместо этого я с лихорадочной поспешностью пустил ей пулю в голову; в конце концов, все сводилось к одному, если не для меня, то для нее уж точно. Мысль обо всей этой бестолковой человеческой свистопляске привела меня в дикое, беспредельное бешенство, я стрелял и не мог остановиться, ее голова лопнула, как перезрелый плод; вдруг моя рука отделилась от тела и поплыла над оврагом, стреляя по сторонам, я бежал следом, подзывал ее второй рукой, просил подождать, но она не хотела, издевалась надо мной и палила по раненым, вполне справляясь без меня, я остановился и расплакался. Теперь, думал я, все кончено, рука никогда ко мне не вернется, но, к моему огромному изумлению, она снова на месте и крепко приросла к плечу, а рядом очутился Гефнер и сказал: “Все нормально, оберштурмфюрер. Я вас заменю”».

И тут же, оцените: «Поскольку расстрелы прекращать не разрешалось, столовую устроили чуть дальше, в низине, откуда не виден был овраг. Когда вскрыли консервы и солдаты обнаружили в них кровяную колбасу, они пришли в бешенство и подняли ужасный крик. Молодой офицер Нагель старался меня урезонить: “Послушайте, оберштурмфюрер…” – “Нет, это недопустимо, такие вещи необходимо продумывать. Здесь как раз и проявляется ответственность”».

«Проявляется ответственность», о.

Потрясающе, что потом – я сам себе не поверил, – когда эта мразь и последнее из животных оказывается в Сталинграде и в течение короткого срока превращается в полутруп, заеденный вшами, замученный диареей, с непрекращающейся лихорадкой, оголодавший, оглохший – из уха, едва туда ткнешь пальцем, льет гной, – тогда его вдруг, не поверите, становится почти жалко.

Там, в книге, один из сильнейших эпизодов, когда, не расслышав криков об опасности, Максимилиан Ауэ идет в сторону Волги и получает пулю в лоб. Раненый, он находится в бреду, и одно за другим следует несколько видений – это стоит прочесть, в мировой литературе таких сцен наперечет.

Герой перенесет, казалось бы, смертельное ранение: ему еще предстоит увидеть крах нацизма и русское возмездие.

К слову сказать, само описание возмездия чуть ли не впервые за всю книгу может навести на несколько вопросов к автору. Дело в том, что Литтелл, в своей мощной манере, расписывает, как стремительно ворвавшиеся в Германию советские войска разоряют города, насилуя всех женщин, старух, а также малолетних девочек, полностью истребляют деревню за деревней (сам Ауэ и его друг Томас пробираются тылами к своим и становятся свидетелями последствий массовых убийств).

Есть, к примеру, жуткая сцена, когда советские танки буквально размазывают по дороге настигнутую колонну беженцев. У основания ствола одного из Т-34, как на коне в былые времена, восседает невозмутимый азиат, сам танк покрыт белыми шелками и расписными одеялами… Когда танки проходят – остается месиво из лошадиных кишок, раздавленных немецких детей, безногих раненых, отползающих в овраги…

Мы не станем преувеличивать гуманность народов, населяющих нашу Родину, но все-таки стоило бы напомнить, что в СССР количество потерь среди мирного населения составило более тринадцати миллионов человек, а в Германии – в десять раз меньше! Притом что серьезная часть их потерь – последствия беспрецедентных бомбежек «союзников». И если русские и прочие азиаты истребляли целые немецкие города и деревни без остатка – чего ж мы так, Господи прости, мало погубили людей по сравнению с фашистами, и то убивавшими далеко не всех?

Впрочем, тут, конечно, имеет место «их», назовем это, мифология. Подобным образом и Ауэ, и, как можно предположить, сам Литтелл воспринимают Россию: всякое нашествие русских в Европу для них – кровавая, неостановимая лава. По идее, после этой лавы не должно оставаться ничего живого.

Стоит, наверное, уточнить, что Литтелл некоторое время работал в гуманитарной организации на территории Чечни, во время памятных чеченских событий, тогда же был, кстати говоря, ранен – так что он, думается, видел… этих вот азиатов на разукрашенных танках.

Вообще же отношение к русским и к России и у главного героя, и у многих иных его сослуживцев имеет более чем уважительный окрас.

«…дразня своих коллег, я им зачитывал письма Стендаля об отступлении из России. Некоторые страшно оскорблялись: “Да, французы, возможно, никчемный народишко. Но мы – немцы”. – “Справедливо. Но русские-то остаются русскими”».

«Леланд постучал пальцем по столу: “Конечно, русские. Единственный народ под стать нам. Поэтому война с ними настолько страшна и безжалостна. Только один из нас выживет. Другие не в счет. Вы можете себе представить, что янки с их жевательной резинкой и говяжьим стейком вынесли бы сотую часть потерь русских?”»

По сути, мы имеем дело с немыслимым гибридом: американец, имеющий еврейские корни, написал на французском языке от имени немецкого офицера классический русский роман о России и Европе, оказавшихся в общем аду.

Что до самого героя, то он минует войну и живет дальше, хотя сам знает, что как человек исчез уже давно.

Вот в этот, кажется, момент, описанный еще в начальных главах романа, не стало Максимилиана Ауэ: «Девушка была худенькая, лицо, искаженное нервной гримасой, обрамляли черные, грубо, словно секатором, обкромсанные волосы. Офицер связал ей руки, поставил под виселицей и накинул веревку на шею. Присутствующие солдаты и офицеры стали по очереди целовать ее в рот. Она не шевелилась и не закрывала глаз. Одни целовали ее нежно, почти целомудренно, как школьники; другие, удерживая обеими руками голову, насильно разжимали ей губы. Когда настала моя очередь, она взглянула на меня ясным, пронзительным, отрешенным взглядом, я внезапно увидел: она все понимает и знает, и это, такое непорочное, знание опалило меня. Моя одежда горела и трещала, кожа на животе рассеклась, из него потек жир, пламя брызнуло мне в глаза, в рот, выжгло мозг. Я целовал ее так крепко, что ей пришлось отвернуться. Я потух, то, что от меня осталось, превратилось в соляной столп; отваливались быстро остывавшие куски – плечо, рука, половина черепа. Потом я рухнул у ее ног, и ветер разметал и развеял горку соли».

Почему книга называется «Благоволительницы», узнаете в последней ее строке.

Читайте, это сделано на века.

Французский блиц

Жан-Филипп Туссен

Месье. Любить

(М. : Иностранка, 2006)

Мне нравится эта серия, возникшая с подачи журнала «Иностранная литература», называется она «Современная классика». Читая ее, понимаешь, что, к счастью, Мураками и Бернард Вербер – это вовсе не цвет зарубежной литературы, а некоторое на нашей родной почве возникшее недоразумение (объяснить которое мне, признаться, сложно).

В этой серии я впервые прочел «Обещание на рассвете» Гари и «Историю мира в десяти с половиной главах» Барнса – великолепные сочинения. Отсюда и легкий трепет, возникающий каждый раз при покупке этих симпатичных, почти карманных книжиц: вдруг еще раз так же, на всю жизнь, повезет?

С Туссеном так не повезло, конечно.

Читаешь его – будто сидишь в незнакомом уютном кафе, ожидая чего-то. И вроде бы свет хороший, и музыка легка, и все вокруг трогательно и уютно – но только вскоре понимаешь, что ждать нечего, и свет прискучил, и музыка надоела.

«Любить» – рассказ, непосильными трудами увеличенный до размеров романа. «Месье» – повесть, которая благородно не превысила размером хорошую новеллу.

Ничего совсем уж плохого в Туссене нет. Есть много хорошего: тихий французский юмор, например; меткий порой глаз.

Определенному типу читателей нравится подобная проза. С такими вот, например, предложениями (наберите дыхание): «Семь лет назад она объяснила мне, что никогда ни с кем не испытывала такого чувства, такого волнения, такого прилива нежной и теплой грусти, какие охватили ее от простого и, казалось бы, ничего не значившего движения моей руки, когда во время ужина я медленно-медленно, осторожно-осторожно, но вместе с тем в нарушение всяких приличий, поскольку мы были едва знакомы и только однажды встречались ранее, соединил наши бокалы и, чуть наклонив свой, сблизил их округлые бока, неслышно звякнул краешками, словно бы начав чокаться, но так и не чокнувшись, то есть поступил, как объяснила она мне сама, предельно предприимчиво, деликатно и выразительно, проявив одновременно ум, нежность и стиль».

Есть в этом и ум, и нежность, и стиль; только читать скучно.

Гаетан Суси

Девочка, которая любила играть со спичками

(М. : РИПОЛ классик, 2005)

Отличный психологический триллер канадского писателя, пишущего на французском.

Писать об этой книжке сложно потому, что шаг влево, шаг вправо – и сюжет расскажешь ненароком. А не хочется. Мне же приятно будет, если вы тоже насладитесь потом, прочитав «Девочку со спичками».

Книга эта – редкий пример того, когда, читая, где-нибудь посреди романа хлопаешь себя по колену и восклицаешь вслух, удивляя ближних: «Вот молодец, а? Как придумал здорово! Ну молодец…»

Суси сумел добиться той непринужденной, невыдуманной, захлебывающейся интонации, которая необходима, когда повествование идет от имени подростка – и при этом написанное остается настоящей, хорошей пробы литературой. Ритм выдержан безупречно, одна раскрытая интрига сменяется следующей, и так до последней страницы.

В чем дело? Дело, например, в том, что дети, живущие вне общения с подобными себе, могут не знать, какого они пола. И быть уверенными в том, что колокольный звон, текущий издалека, – это звук, сопровождающий движение облаков…

Завораживающая книжка. Второй раз перечитаю.

Рене Френи

Лето

(М. : Флюид, 2004)

Вполне умиротворенное чтение для людей, которые хотят, чтобы их немного развлекли, немного потянули нервы, немного огорчили, но не сильно.

Действие происходит в Париже, к тому же, как видно из названия книги, – летом. Главный герой владеет с другом Тони кафе «Под соусом».

Что происходит летом в Париже с молодым человеком? Конечно же, он влюбляется. Объект страсти – законченная стерва и, как читатель может догадаться к финалу книги, – дура, хотя лирический герой об этом не подозревает.

Дальше – по всем законам жанра появляется некто третий, он устраивает сцены ревности, герои на время бегут из города, объяснения в любви чередуются с новыми объяснениями в любви, и даже убийство есть под завязку.

Суть, в общем, в том, что лето – это маленькая жизнь. И смерть иногда.

Книга задумывалась как любовно-психологический триллер, но написана чуть лучше бульварного романа. Читаешь ее с легким и пустым сердцем, тем она и хороша для многих. Иногда даже странные, почти красивые, на грани пошлости строчки попадаются: «Мир нарисован кончиком ее соска», например.

Хотя все равно фигня, конечно. И про сосок фигня, и вся книжка тоже.

Экстремистское отступление

Латышская смекалка, или Пять лет спустя

* * *

– Здравствуйте, это нижегородская прокуратура.

– Давно я вас не слышал, – отвечаю. – Что там на этот раз?

– Не можете к нам подойти сегодня?

– Нет. И даже завтра не могу.

– А что так?

– А что мне к Вам ходить? Повестку присылайте.

– По какому адресу?

– По домашнему.

И трубку положил.

Разговаривала со мной женщина, бесстрастным голосом.

* * *

На следующий день снова позвонила.

– Не надумали к нам приехать?

– Шутите, что ли? – спрашиваю. – Никакого желания нет.

– Понимаете, к нам пришел запрос из Латвии по вашему поводу, и нам надо срочно ответить.

– Надо – так отвечайте, – говорю.

– Может, мы сами к вам приедем? – спрашивают у меня.

Тут я сдался. Я вообще очень добрый.

– Валяйте, – говорю.

– Только нам компьютер нужен, чтобы протокол заполнить.

– Я уступлю вам свое рабочее место на полчаса.

Забились, и в указанный срок ко мне в офис прибыла очаровательная блондинка, молодая, в голубых джинсах, на шпильках – ну, вы поняли: в американских фильмах такие обычно играют экспертов по ядерной физике (строгое лицо, папка под мышкой, офицеры спецназа смотрят эксперту вслед, печально взирая на сами знаете что).

– Паспорт есть у вас? – спрашивает мой «эксперт», так и буду ее называть впредь. «Работник прокуратуры» как-то не вяжется к такому существу.

Паспорт мой лежал на столе, эксперт раскрыла мой видавший виды документ и сказала:

– Вы и фамилию уже успели сменить…

* * *

Здесь надо пояснить, что фамилия моя – Прилепин. По паспорту, по рождению и по отцу моему, Николаю Семеновичу Прилепину.

Когда-то, в бытность работы журналистом, я публиковался под разными псевдонимами, у меня их штук тринадцать было, самый известный – Евгений Лавлинский.

Потом, когда я начал писать книги (я пишу книги – про войну, про революцию и про любовь), все свои псевдонимы я напрочь позабыл и вернулся к родной фамилии. Тем не менее призрак Лавлинского иногда нагоняет меня по сей день.

То в какой-то маргинальной энциклопедии напишут, что Лавлинский – моя настоящая фамилия, то борцы за расовую чистоту на своих обильно украшенных свастиками и солнцеворотами форумах выводят меня на чистую воду, притом что Лавлинский – фамилия дворянская и, кстати, отчего-то распространенная в казачьей среде: целые станицы Лавлинских живут в верховьях Дона…

Но вот чтобы прокуратура ошибалась – с которой мне приходилось, будь она неладна, контактировать уже не раз, – нет, такого я и помыслить не мог.

* * *

– В каком смысле «сменил»? – спросил я эксперта, криво улыбаясь.

– Вы же Лавлинский.

– С чего вы взяли?

– Пришел запрос из Латвии: опросить Евгения Николаевича Лавлинского, автора романа «Санькя»…

– Это мой старый журналистский псевдоним, – объяснил я. – Моя фамилия Прилепин.

– Вы знаете, – вдруг разоткровенничалась моя гостья. – А мы нашли Евгения Николаевича Лавлинского, он тоже в Нижнем Новгороде живет, как и вы. Вызвали его на допрос в прокуратуру… Он быстро понял, в чем дело, и пояснил нам, что он не писатель, но есть писатель, которого тоже считают Лавлинским…

«Зря вы его в камеру не посадили до выяснения обстоятельств», – мстительно подумал я.

«Можно было бы его под пытками заставить признаться, что он раньше был Захар Прилепин, но сменил фамилию на Евгений Лавлинский», – мысленно довел я ситуацию до полного абсурда.

Хотя и происходящее в реальности тоже несколько отдавало бредом.

– И в итоге вы все-таки меня нашли, – порадовался я за родную прокуратуру.

Эксперт улыбнулась отличной улыбкой эксперта по ядерной физике.

– Ну, и чего от меня желает полиция суверенной Латвии? – спросил я.

– Они расследуют убийство судьи Луакрозе и в рамках расследования считают необходимым допросить вас.

* * *

Так случилось, что в 2005 году я сочинил роман «Санькя» о русских экстремистах и радикалах, несколько смахивающих на моих товарищей из ныне запрещенной национал-большевистской партии.

Весь роман мои герои дебоширят и хулиганят, бьют витрины в «Макдоналдсах», дерутся с милицией, пытаются захватить здание администрации и, в числе прочего, иногда выезжают в ближнее зарубежье, чтобы похулиганить и там.

В Риге, например, мои герои врываются в башню св. Петра и, выступая против преследования советских ветеранов в Латвии, баррикадируются там, разбрасывают листовки, громко кричат о наболевшем.

Экстремистов, конечно, задерживают, и судья Луакрозе (он же Луаркезе, он же Лукрезее, – главный герой романа Санькя Тишин никак не может запомнить его фамилию) присуждает каждому из задержанных по пятнадцать лет лишения свободы. Самого Саньки среди повязанных нет – и он решает отомстить за товарищей.

Находит пистолет и патроны. Договорившись с проводницей, перевозит оружие через границу на поезде Москва–Рига в межпотолочном пространстве тамбура. Тем же рейсом приезжает в Ригу сам, выслеживает судью и предпринимает попытку замочить злодея.

Надо сказать, что и в действительности имели место события, отчасти схожие с описанными в романе.

И башню св. Петра национал-большевики захватывали. И сроки изначально им впаяли огромные – потом, правда, одумались и чудовищную цифру в пятнадцать лет поменяли на пять. Но судью ко времени пересмотра дела действительно застрелили. Было это в 2001 году.

Убийство пытались расследовать, в качестве одной из версий фигурировала месть русских экстремистов – но ничего накопать по этому делу не удалось. Так и остался судья Луакрозе, посередь бела дня застреленный в Риге из ППШ, неотомщенным.

* * *

Разглядывая эксперта, расположившегося за моим компьютером, я так и представлял себе рижских оперативников, на которых уже восемь лет давит «висяк» – нераскрытое убийство судьи.

И тут вдруг вбегает один из отдела и почти кричит (очень сложно кричать медленно):

– Я нап-пал на след-д! Все сходиц-ца-а!

И всем показывает мою книгу – роман «Санькя».

– Во-от ту-ут! Все описан-но, как был-ло-о!

Книга моя, между прочим, вышла в 2006 году. В том же году ее начали продавать в Риге, я в курсе. Но, видимо, латышские оперативники не так часто посещают книжные магазины, как могли бы.

Короче, на пятый год существования романа, переведенного на половину европейских языков, он наконец лег на стол начальника следственного отдела. Вещдок, мать моя женщина. Осталось автору оформить явку с повинной.

* * *

– У вас есть знакомые проводницы на поезде Москва–Рига? – спросила меня моя гостья, сдувая челку с глаз. Тонкие ее пальцы раскрылились над клавиатурой и приготовились осыпаться на буквы, фиксируя мое запоздалое признание.

– Нет, ни одной проводницы я не знаю.

Пальцы осыпались.

– Вы когда-нибудь встречали судью Луакрозе?

– Нет, ни разу.

Пальцы осыпались еще раз.

– Вы были в Риге?

– Был. К сожалению, уже после убийства судьи Луакрозе. В позапрошлом году. Но к тому моменту латвийская полиция еще, видимо, не успела прочесть роман «Санькя». Он всего два года как был издан. – И я скривил улыбку, не поддержанную, впрочем, экспертом.

– У вас есть знакомые в Риге?

– Да.

– Кто?

– Президент Латвии Валдис Затлерс, – ответил я.

Эксперт подняла на меня веселые глаза, но на этот раз уже я был серьезен.

«Сколько ей лет, интересно?» – подумал я.

– В каком смысле? – спросила моя гостья.

Я не сразу понял, что она спросила о президенте.

– В прямом. Я участвовал в рижской книжной ярмарке, и меня познакомили с президентом Латвии. Могу я теперь считать Валдиса своим знакомым? Пусть латышская полиция его тоже допросит.

* * *

Мы разговаривали еще час, и я, разглядывая то танцующие на клавишах, то застывающие пальцы (три кольца: два на правой, одно на левой, обручального нет, но во время допроса звонил какой-то мужик, сообщивший, что он в гараже; вот и сиди в своем гараже, нечего названивать) – разглядывал, говорю, пальцы и вяло думал о том, что…

…о том, что мы преувеличиваем свою значимость; например, я преувеличиваю. В газетах пишут, что я «медийная персона», злопыхатели сетуют, что «включишь утюг – и там Прилепин», книги мои продаются в нескольких десятках стран, а нижегородская прокуратура, получившая запрос на автора романа «Санькя», ищет Евгения Николаевича Лавлинского и даже находит его! А я был уверен, что в моем городе меня знает каждая собака. Интересно, а заказчика убийства судьи Луакрозе Эдуарда Вениаминовича Савенко латышские ищейки не пробовали поискать в Харькове? Надо бы найти и тайно вывезти его в Латвию. И пусть он всю дорогу кричит, что он не Лимонов, а обычный пенсионер. «Ничего не знаем, – ответят ему, – написано «“Савенко Э.В.” – значит, в тюрьму…»

…еще я думал о том, что и осведомленность органов мы тоже несколько преувеличиваем. Если сыскари одной страны и прокуратура другой занимаются полной чепухой, разыскивая преступников по изданной почти пять лет назад книге, но не в состоянии даже установить имя автора этой книги, – это тоже о чем-то говорит…

…еще я пытался угадать, через сколько секунд она сдует прядь с лица. Считал до тринадцати, но каждый раз проигрывал.

* * *

Потом эксперт попросила распечатать протокол допроса. Я вышел в соседнюю комнату, где деловито загудел принтер, и кивнул сидевшему за компьютером небритому и веселому молодому человеку, на счету которого три уголовных дела и триста тридцать три административных, и все по экстремистским статьям.

– А зачем ты, братка, убил судью Луакрозе? – спросил я.

– Кто тебе сказал? – ответил он, подняв лукавые глаза.

– Вон прокуратура пришла, спрашивает – зачем.

Братка толкнул носком дверь в мой кабинет, посмотрел на эксперта и снова закрыл дверь.

– Скажи ей, что ты не знаешь зачем, – заговорщически прошептал он.

– Хорошо, – в тон ему шепотом ответил я и, улыбаясь, вошел в комнату к эксперту, помахивая в воздухе еще теплыми от принтера листами.

Новые писатели

Часть II

Марина Степнова

Женщины Лазаря

(М. : Астрель, 2011)

Степнова поняла простую вещь: нет лучшего способа подать эпоху, чем через семейный роман. Хотя, может быть, все как раз наоборот? – ничего она и не думала понимать, просто написала семейный роман, а он – раз! – и расстелил перед нами эпоху, полюбуйтесь.

Впрочем, если мужчины семейные романы писать забросили, то литераторы женского пола делают это периодически – вот только никакой эпохи там не разглядеть, одни страсти (именно не страсть, а страсти). Так что если у Степновой получилось – значит, она знала, что делала.

Это прекрасная проза, там много воздуха, там все герои наглядны, как в трех зеркалах сразу. Короче, перед нами нечто большее, чем сама жизнь, – что и являлось во все времена признаком истинной литературы.

Но при этом есть обманчивое ощущение легкости: словно гимназистка на катке сделала изящный круг (вот дореволюционная Россия, вот Гражданская война, вот тридцатые, вот опять война, и вдруг уже день нынешний) – и все успела заметить, все лица и улыбки, яростные приметы времен и тихие горечи людей. Не в пример иным мужчинам, что тащат свои романы как камень в гору и все норовят читателя заставить помогать им (да какого, собственно, черта? – кати сам свою мрачную глыбу), за Степновой еле поспеваешь, страницы летят, как на хорошем зимнем сквозняке.

Не подумайте, кстати, что проза Степновой – это эдакое трепетное девичье рукоделие: с той ловкостью, с которой она пишет, можно с равным успехом и ребенка пеленать, и разбирать оружие. Лексика мускулистая, экспрессивная, автор может запросто запустить матерка – и это к месту, это бодрит и греет.

Речь, собственно, о чем: был такой советский ученый по имени Лазарь Линдт. Сначала он любил женщину, которая была старше его и его не могла любить. А потом любил женщину, которая была много моложе его и его не смогла любить.

И в итоге получился целый XX век муки и маеты.

Линдт – почти гений, циник, умница. Хоть и вынесено его имя на обложку, герой он чуть ли не эпизодический, он всегда где-то с краю сцены, а на самом свету – ну да, его женщины.

Что до Лазаря, то…

« – Ты, Лазарь, как будто не в наше время живешь, ни черт тебя не берет, ни советская власть, – ворчал Чалдонов, гоняя под пересохшим языком ледяную таблетку валидола.

– Так их нету потому что, Сергей Александрович. Вот и не берут.

– Кого нет, Лазарь? Что ты несешь?

– Да никого нет – ни чертей, ни советской власти, Сергей Александрович. Люди всегда одинаковые. От сотворения Адама. Я просто умею с ними договариваться».

Или вот еще.

«Разумеется, Родина очень быстро приспособила Линдта к войне, как приспосабливала к ней все, что считала хоть сколько-нибудь полезным. Линдт не возражал – какая разница, к чему в итоге применяли его выводы: к усилению обороны или к увеличению надоев. Это была не неразборчивость, не душевная тугоухость, а твердый и осознанный расчет. Во-первых, Линдт был начисто лишен нелогических человеческих сантиментов, во-вторых, процесс решения очередной научной задачи интересовал его куда больше конечного результата, в-третьих, он был очень взрослый и очень умный человек – в отличие от многих своих последователей, которые сперва азартно изобретали водородную бомбу, а потом так же азартно в этом каялись. Фарисеев Линдт не выносил».

Или, не могу удержаться, еще – чтоб позлить иных читателей.

«Сам не приехал, зато приехал Берия – очень полный, но с неожиданно легкими, почти изящными манерами, свойственными некоторым особенно удачливым толстякам. Линдту он понравился, впрочем, вполне ожидаемо – Берия прекрасно слушал, был деловит, умен и обаятелен, как и положено хорошему исполнителю. Он и вел себя как исполнитель – не заносился, проблемы по большей части решал, а не создавал, и старательно делал вид, будто он тут так – в сторонке, в тени, а главные здесь вы, товарищи ученые».

Мне особенно близко в этой книжке, что Степнова совершенно спокойно умудрилась избежать набивших оскомину счетов с эпохой: ох-де, черные дни, ах, вы, лютые годы. Это высокое, трудное чувство надо уметь воспитать в себе: видеть все и не грозить из безопасного далека огромным временам тщедушным кулаком, но понять эпоху и принять ее на душу как многопудовую, неизбежную уже данность.

У Степновой это получилось. Ибо все мы понимаем, какие тогда были дни. Дни, когда не только безвинно умирали прекрасные люди, – но и жили, и работали, и творили тысячи тысяч прекрасных, живых, из последних сил улыбавшихся жизни людей.

Я еще дам одну цитату, а комментировать ее не стану, сами все поймете.

«Да когда же это кончится, Господи? Когда прервется эта жуткая череда?

Господь промолчал, словно спрятался за пыльную радиотарелку (внутри места не нашлось бы даже Ему – уж слишком огромен был бас Левитана, слишком страшны сводки Советского информбюро), и тогда Маруся, с трудом опустившись на колени, принялась молиться выключенному репродуктору – яростно, горячо, как не молилась никогда и никому в жизни».

В книжке Степновой почти больше ничего нет связанного с верой, но порождает это сочинение почти религиозное чувство мирооправдания. Да, оправдания мира, которому, казалось бы, никакого оправдания нет.

…А дальше несколько слов уже не по существу.

У меня есть к тексту несколько мелочных придирок.

Когда, к примеру, завшивевшего подростка Линдта в Гражданскую тащит глава советского ученого ведомства в свой чистый дом, где строгая жена и борщ, – я эту сцену узнаю, потому что сорок раз читал подобное в сорока советских романах. Хотя, может, Степнова это нарочно обыгрывает в сороковой раз? Тем более что если так оно и было – зачем придумывать так, как не было?

Или когда Степнова неожиданно начинает писать БОЛЬШИМИ БУКВАМИ, хотя она и маленькими все прекрасно умеет. Вы можете себе представить большой шрифт у Пушкина? Это всегда какое-то неуважение к читателю, который якобы ни черта не поймет, если ему написать нормальным шрифтом. Ну и недоверие автора к самому себе тоже. Степнова вот пишет: «…она ВИДЕЛА чужую боль». Или: «Нет, даже так – СТРАХ». А давайте еще наберем это слово полужирным и снизу трижды подчеркнем для надежности? И будет нам всем страшно. ОЧЕНЬ СТРАШНО.

Или когда Степнова замечательно хорошо описывает, как некто Сашка Берензон пришел проситься добровольцем на фронт и его берут (и он пройдет всю войну и выживет). А в финале своей истории Степнова добавляет: «Не верите – спросите у Яндекса».

Боже ты мой! Какой еще Яндекс! Книги пишут о том, чего Яндекс не знает и никогда не узнает. Это Яндекс все узнал из книг, а не наоборот. Какая разница, верим мы или не верим? Сказанное в настоящем романе не нуждается в подтверждениях, это можно только комментировать!

Появись такие казусы в любом другом проходном романе, я б и внимания не обратил. Но у Степновой, коль речь зашла о книжке умной, точной в деталях и замечательно построенной архитектурно, – это просто обидно.

Хотя сам факт несомненной удачи – даже не удачи, а ожидаемого результата отлично сделанной работы – все упомянутое мною никак не отменяет.

Анна Козлова

Плакса

(М. : СовА, 2005)

Если мне, упаси Бог, придется спорить с феминистками и мы заговорим о литературе, я скажу им: «Главное доказательство того, что женщины не мыслят жизнь без мужчин, заключается в том, что женщины написали тонны романов на тему “Все мужики – сволочи”. Мужчины же романов на тему “Все женщины – продажные твари” почти не пишут, а если пишут, то повествуют об этих “тварях” с любовью или как минимум страстью».

Анна Козлова написала хороший роман, одной из несомненных идей которого является вышеназванная сентенция «Все мужики – сволочи».

Цитирую: «…мужчины большей частью своей никчемны, потому что, встречаясь за свой короткий, мышиный век с сотнями женщин, всего лишь ковыряются гнутым ключом в замке на двери, которую им не суждено открыть».

Героиня (русская девушка) живет в Арабских Эмиратах с мужчиной по имени Дауд, главное его достоинство – огромный половой орган. Очень много колоритных пьянок и безумного русско-азиатского (гремучая смесь!) разврата с, кажется, неосмысленными аллюзиями на «Декамерон».

Потом героиня возвращается в Россию (Дауд изменил ей с ее же сестрой) и знакомится с русским парнем, который по всем параметрам Дауду проигрывает. Однако героиня уже беременна. Черт знает, что делать дальше. Перцу в текст добавляет, что русский парень чем-то напоминает одного известного журналиста, по совместительству сына Александра Андреевича Проханова.

Мужчинам в книге не только предоставляют возможность продемонстрировать свою, скажем так, стать, но иногда и дают слово. Они говорят женщинам, нашим современницам: «Вы работаете, все делаете сами и не выходите замуж, потому что думаете, что кто-то посягнет на вашу свободу. А потом в тридцать пять лет вы рожаете ребенка “для себя” и растите травмированного психопата, у которого с детства складывается заведомо порочное восприятие семьи как структуры, состоящей из одной доминирующей личности!»

Мужчинам отвечают: «Ребенку нужна любовь, а не номинальное присутствие мужика, который не помнит, когда у ребенка день рождения, и, пьяный, кричит на его мать, что она – проститутка».

Книжка написана на редкость живо и остро, а то, что она посвящена тем самым темам, обсуждению которых женщины и так посвящают серьезную часть своей жизни, – это только хорошо. Теперь у негативного женского мироощущения есть своя Библия. От Ани Козловой.

Чтение Козловой наводит на одну элементарную мысль. В плюс мужчинам можно записать то, что они в силах говорить (и сочинять) не только о женщинах, а вообще о чем угодно, а женщины (особенно молодые женщины), даже если мужчины не являются центром их повествования, и молчат-то все равно о мужчинах. То есть либо существует мир, в котором есть мужчина, либо мир, в котором нет мужчины. Мужчина, какой бы он ни был скот, – все равно точка отсчета.

Не знаю, как женщин, а меня это устраивает.

Анна Андронова

Побудь здесь еще немного

(М. : Астрель, 2011)

Не совсем женская проза, а скорее проза о женщинах. Это – разница.

Анна Андронова – врач-кардиолог, но занимается она не записью «докторских хохм», ныне активно публикуемых и ставших с какого-то момента (и на какой-то момент) модными, а – давайте без обиняков – литературой.

Тут можно говорить о качественном тексте безо всяких скидок («ах, как интересно – пишущий врач, всегда так интересно что-нибудь эдакое почитать»), а по гамбургскому счету.

Тем более Чехов и Булгаков доказали, что врач – профессия не самая лишняя для пишущего человека.

Фигурально (чуть излишне фигурально) выражаясь, писатель имеет дело с голым человеком. С человеком без всего наносного. И тут либо война, либо тюрьма, либо больница все ставят на свои места.

Единственная, может быть, проблема Андроновой в том, что она, судя по всему, не имеет литературных сверхзадач. Она не пишет великую книгу, она не творит – она рассказывает истории.

Ее умение, а точнее будет сказать, ее литературное мастерство почти незримо. Нужен достаточно внимательный читатель, чтоб обратить внимание на то, что молодая женщина Женя, у которой болеет маленький сын, «семь дней живет дома, подчиняясь градуснику, как дирижеру». Или на то, с какой легкостью в рассказе «Собака.Ru» автор попеременно выдает то человеческий характер в одном абзаце, то характер домашнего питомца этого человека в одной строке, то – тремя взмахами кисти – еще одну бабушку с поводком, то – стремительным рисунком – очередного выгуливаемого зверя на поводке. На то, наконец, как не тривиально и вовремя Андронова умеет завершить всякий свой рассказ…

Природная какая-то скромность стоит за литературным рукоделием Андроновой.

И это, конечно же, чеховская черта.

От Чехова (уж не знаю, от писателя или от врача) у Андроновой одна очень важная и даже определяющая вещь. Казалось бы, все, что она описывает, – ну, мягко говоря, безрадостно. Слабые мужчины, замученные женщины, постоянно болеющие дети, которым вечно не хватает внимания занятых то работой, то разводом родителей, золотые рыбки в аквариуме дохнут, не успев исполнить ни одного желания, чтоб завести хоть одного мужика в доме, женщины заводят собаку, породистые и когда-то красивые псы стареют, становятся плешивыми, слепнут и пахнут чем-то неживым, подруга героини то ли травится таблетками, то ли врет, что отравилась, чтоб привлечь к себе хоть чье-то внимание, а врач на работе – красивый и неглупый мужик – спит со всеми медсестрами в больнице, хотя любит – ну да, так бывает, – безумно любит свою жену. Тоска какая, Боже ты мой. Так бы и бил бы всех этих людей палкой по голове, чтоб вразумить хоть чуть-чуть.

Но, странный парадокс, у Андроновой (как, говорю, и у классика), с ее полным отсутствием и моралите, и хоть сколько-нибудь счастливых финалов, всегда присутствует тайное, будто бы за пределами текста, тепло.

Это очень христианская литература, хотя о Боге и о вере там не говорится вообще ни разу – за исключением последнего (и самого неудачного в сборнике) рассказа.

И, опять же, как в случае Чехова: единственное, с чем не может смириться Андронова – смирившаяся и с мужской безответственностью, и с женским, от одиночества и тоски, распутством, и с болью, и с изменами, и даже со смертью, – она не может смириться с пошлостью.

Действие в большинстве текстов происходит в больницах, и вот мы видим, как к лежачей, после инсульта, бабушке кидается внучка: «Бабуленька, вставай!»

«…внучка, как Мальвина: туфли на каблучищах, коротенькое платьице с пышной юбкой, глаза накрашены как будто ваксой. Вера удивлялась – каждое утро так краситься, чтобы потом явиться в больницу, там рыдать, размазывать все по щекам и в конце концов в туалете смыть холодной водой. И волосы. Желтого цвета, каждый день завитые заново на бигуди, так что вокруг макушки полоски от бигудевых резинок. Жалкие локоны вокруг размазанного лица в красных пятнах. И опять Вера удивлялась – стала бы она завиваться, и каждый день вставать на каблуки, и надевать это Мальвинино платье, если бы у нее в двух больницах умирали бы самые родные люди?»

Но даже на вопиющую – оттого, что на виду у смерти – пошлость у Андроновой нет сил сердиться и ненавидеть ее.

Сил вообще очень мало, их надо беречь.

Сравнение с Чеховым не должно вас пугать. Очевидно, что Чехов – гений, а Андронова, как и все мы, – нет.

Но даже то, что в ее прозе может показаться слабостью, тоже по-своему важно и в чем-то очаровательно. Я говорю о манере Андроновой на первой же странице своих маленьких повестей выпускать на волю сразу три, четыре, пять, глянь – уже и семь персонажей.

С одной стороны, это вообще признак женского разговора и женского мышления: «Помнишь, шурин соседки – которая с моей подругой, еще по той, прежней работе, делила мужика…»

С другой – в текстах сразу же становится многолюдно, как в прихожей, полной гостей: немедленно надо прислушиваться и присматриваться, чтоб не перепутать голоса, и шубы, и судьбы.

В конце концов, что Андронова умеет – так это в каждом человеке рассмотреть то, где у него болит. Болит ведь только человеческое.

У всех болит, как выясняется. Даже у той дуры, что каждое утро красится, а потом бросается, размазывая ваксу по щекам, на умирающую, ничего уже не видящую и не слышащую бабушку.

У всех без исключения есть человеческое.

Отчего ж мы так грустно живем, Ань?

Четыре раза по десять

О лучших книгах «нулевых»

Несколько отступив от «нулевых», можно позволить себе подвести некоторые – исключительно мои личные – итоги, касающиеся русской словесности.

Потому что, знаете, нет ничего приятней, чем говорить о любимых книгах.

Вдвойне приятно навязать какому-нибудь хорошему человеку прочтение тех сочинений, что уже полюбились тебе. Потом увидеть, что ему понравилось прочитанное, и тут как следует порадоваться уже в компании: и за свой прекрасный вкус, и за понятливость своего знакомого (или незнакомого). И, кстати, за сочинителя – он тоже слегка причастен к празднику.

Понятно, что я огорчу нескольких своих собратьев по ремеслу и какое-то количество недругов, не назвав их здесь.

В отместку они могут составить свой список и проигнорировать меня.

Тем более что всех и назвать не удастся. Здесь, к примеру, осмысленно не ведется речь о почитаемых мною мастерах старшего поколения, которых я, безусловно, ценю и люблю.

Речь пойдет о тех литераторах, что либо заявились в «нулевые», либо написали в эти годы самые важные свои книги. И желание еще раз упомянуть те сочинения, что даровали мне радость, много сильней моих опасений обидеть хороших или не очень хороших людей.

Итак, вкратце.

Четыре раза по десять

Часть I

Крупная форма

Алексей Иванов

Блуда и МУДО

(СПб. : Азбука, 2007)

Насколько я могу судить, Иванов обиделся.

Реакция на его крайний роман оказалась не самой благодушной. Вдруг выяснилось, что российское общество то ли заражено ханжеством, то ли у него проблемы с чувством юмора, то ли еще не знаю что.

В итоге самый умный – и самый остроумный – текст Иванова или не прочли те, кому стоило бы прочесть его, или читали те, кому вообще ничего читать не стоит.

Несколько раз мы заговаривали на эту тему с критиком Львом Данилкиным и писателем Леонидом Юзефовичем – и они тоже не поняли, отчего так случилось. Они тоже думают, что это лучший роман Иванова.

Втайне признаюсь, что я не испытываю излишне теплых чувств к роману «Географ глобус пропил» – ну, роман и роман, хороший. «Золото бунта» – другой разговор, величественная вещь. А это вот «Блуда…» так просто легло на душу и лежит там.

Мы еще полюбим Моржова (так звучит фамилия главного героя). Мы еще поговорим о нем. Мы еще подружимся с ним.

Иванов, повторяю, тем временем обиделся и лет пять уже не пишет романов. То занимался какой-то (Алексей, простите) ерундой с Парфеновым, то засел за историю Пугачевского бунта – я уже отчаялся ее ждать. Но вообще лучше бы роман о Пугачеве написал бы. Пушкин, кстати, именно так и сделал.

Александр Кузнецов-Тулянин

Язычник

(М. : Терра, 2006)

Самый недооцененный роман десятилетия. Книжка, которую, ни минуты не сомневаясь, можно поместить в любые святцы русской литературы.

Если «Блуда и МУДО» прочитали как роман про похоть, то «Язычника» не прочитали вообще, посчитав, наверное, что там какое-то скудное по мысли фэнтези про язычников и звероватых, но красивых и очень сильных славян века примерно III или V.

На самом деле это самая сильная книга о современности. Современность отлично удалось рассмотреть, разместив романное действие на Сахалине. Вся наша Родина как Сахалин: полуостров на краю света, где живут люди, которые, кажется, когда-то были красивыми и сильными, а теперь дичают на глазах.

Текст густой, архитектура безупречная, характеры – просто ох какие. Впечатление было, как будто Шолохова читаю, – все клокотало внутри: это живое, это истинное, это как хлеб с солью.

Рассказы у Кузнецова-Тулянина (какая все-таки длинная и тягостная фамилия – будто невод вытягиваешь, пока ее произносишь) тоже хорошие, хотя не настолько, как «Язычник».

Что до нового, еще не опубликованного романа – «Идиот нашего времени», то я прочел первую главу и ужасно разозлился, о чем Кузнецову-Тулянину написал, – мы с ним, кстати, незнакомы. И название мне показалось ужасно претенциозным, и все герои новой книги вызвали тоску какую-то – там честные журналисты, и еще журналисты, которые продаются «олигархам», и тому подобные реалии, о которых почему-то очень любят писать наши почвенники, хотя сами толком, как мне кажется, ни олигархов этих не видели, ни в новой журналистике не работали.

А журналистика – это вообще чушь собачья, о ней не то что романов писать – о ней и говорить не стоит.

Михаил Гиголошвили

Чертово колесо

(М. : Ад Маргинем, 2009)

Романы сегодня пишут в основном с линейным сюжетом. Иванов вышел из дома и пошел. Шел, шел и умер. Или: Сидорова была несчастна. Несчастна, несчастна, а потом прошло.

В лучшем случае могут запустить две параллельные сюжетные линии. Иванов вышел из дома, а Сидорова была несчастна. То есть пишутся две повести, потом они тасуются – и получается типа как постмодернистский замысел, но вообще это две повести, и не более того.

Так, как сочинял свои романы Достоевский, сегодня почти никто уже не умеет: когда событий и героев огромное множество, когда роман создает ощущение огромного многоголосья и автор помнит обо всех и о каждом. И когда в этом многоголосье вдруг возникает главная тема – и она, как в лучшей, классической музыке, вдруг разворачивает паруса и выносит роман на такие просторы, что…

После Достоевского архитектурно мог работать на том же уровне только Леонид Леонов – недаром «Пирамиду» называют последним романом Серебряного века. Кто сегодня рискнет взяться за такой труд? Сегодня и читать-то такое боятся.

Короче, я веду к тому, что отныне грузины учат нас, как делаются классические русские романы.

У Гиголошвили, безусловно, не роман идей, а роман страстей – но страсти настоящие, эпоха разрезана как яблоко на дольки, вереница героев зрима настолько, что их можно рассадить на стулья в той комнате, где ты читаешь роман, и время от времени посматривать на них.

Впрочем, чтоб русским авторам совсем уж не впасть в хандру, надо пояснить, что Гиголошвили преподает русскую литературу в каком-то немецком университете, – так что в принципе он понимал, что делал, когда сочинял «Чертово колесо».

К тому же Грузия в этом романе… ну не самая привлекательная земля из возможных.

Но роман все равно очень сильный, сюжет так работает лопастями, что не подплывай близко, больно стукнет по хребтине.

И вот еще что скажу напоследок. Как-то мне встретились два замечательных грузина, с которыми мы выпивали. И они мне стали задвигать, что Гиголошвили и не грузин вовсе, а армянин.

Это хороший показатель. Так бывает время от времени, мы в курсе. Гиголошвили не грузин. Шолохов не писал «Тихий Дон». Хемингуэй не был на войне.

Все как полагается.

Могу только поздравить Гиголошвили в связи с этим.

Владимир «Адольфыч» Нестеренко

Огненное погребение

(М. : Ад Маргинем, 2008)

Самые сочные криминальные штуки в русской литературе придуманы почему-то в хохляцкой земле. Беня Крик и два романа (или киноромана?) Нестеренко – «Чужая» и «Огненное погребение».

Нет, у Адольфыча никакой этой одесской романтики нету – Нестеренко вообще позиционирует себя (в ЖЖ) как стихийного жидоеда, да и работает он сугубо в жанре мрачного реализма. Собственно, почему мрачного – просто реализма; а то, что в воровской жизни очень мало веселого, – что ж тут поделаешь.

Сам автор был участником криминальных бригад, сидел в тюрьме, был в розыске, до сих пор не открывает свое лицо (на программе «Школа злословия», например, он сидел в маске) – хотя, кстати сказать, мы с ним знакомы, и я за три бутылки пива могу дать словесный портрет Адольфыча.

Он такой крупный, колоритный, глаза слегка навыкате, очень убедительный в общении хохол. Взгляд поймать сложно – смотрит почти всегда мимо, в сторону. Большие спокойные руки, вполне тактичный и остроумный. С удовольствием смеется, если смешно. Если не смешно – не смеется.

Пиво с вас.

Собственно, я описал его лишь для того, чтоб сказать: на свою прозу он вполне похож. Я специально пошел на него посмотреть, чтоб убедиться в этом.

Знаете, бывает так – читаешь прозу и думаешь: какой мощный тип пишет. Потом встречаешь этого типа и понимаешь, что парень красиво гонит.

С Нестеренко все в порядке.

По крайней мере, мне, как инженеру человеческих душ, так показалось.

«Чужую» уже экранизировали, и, на мой вкус, удачно. «Огненное погребение» еще нет, а надо бы.

Если вы думаете, что там про криминал и всякие грабежи с убийствами – вы, конечно, угадали.

Но вообще это про Гражданскую войну, про смерть и про любовь – от человека, который вроде бы кое-что про это понял.

Я буду читать каждую книгу Адольфыча точно. Вот только он их, похоже, не пишет больше.

Михаил Шишкин

Письмовник

(М. : Астрель, 2010)

В самом высоком смысле рукотворный роман. Сотканный с необычайным тщанием и мастерством, которое иногда именуют волшебством.

Самый, опять же в наилучшем смысле, простой роман Шишкина. Традиционная форма – роман в письмах – и прозрачный сюжет: он, и она, и времена.

Ощущение от романа сейчас постараюсь описать. Знаете, вот лежат письма, оставленные кем-то. И вот идет дождь, и падает на бумагу одна капля, вторая, третья… И вот уже буквы поплыли и целые фразы начали терять очертания…

У Шишкина такое же ощущение от времени. Сначала время очевидно – вот началась разлука, вот прошел день, вот прошла неделя, вот прошел месяц… А потом упала одна капля, упала вторая. И вот уже время расплывается, эпоха теряет границы и средневековье наплывает на будущее, а будущее откатывается в позапрошлый век.

А они все пишут и пишут друг другу письма – растерявшиеся во временах и забывшие, есть ли адресат, был ли он когда-нибудь.

Александр Гаррос и Алексей Евдокимов

[голово]ломка

(СПб. : Лимбус Пресс, 2003)

Права на экранизацию этой книги покупались – но фильм так и не появился.

Права на перевод романа приобрели в большинстве европейских стран – но вышла книгой «Голово<ломка>» далеко не везде.

Странная какая-то история: стопроцентный убойный хит, который мог бы взорвать продажи и здесь, и не здесь (кто-то несколько грубовато, но хорошо назвал роман «глотком свежей крови»), а в итоге книга досталась все тем же пяти, ну десяти тысячам русскоязычных ценителей, и… собственно, все. Ее даже не переиздают.

Гаррос и Евдокимов написали в тандеме еще три книги, а потом тихо расстались. Гаррос с тех пор занимается журналистикой (и он один из самых сильных эссеистов в России), а Евдокимов пишет романы, выпустил их уже штук пять, у меня даже есть знакомый, который все эти романы читал.

Что до меня: когда я с этой «[Голово]ломкой» знакомился, она меня, конечно, выбесила – в первую очередь несправедливым и злым наездом на нацболов. Однако во всем остальном – я и по сей день это признаю – парни сработали просто чудесно.

Аналогия прямая и не самая умная, но все равно правильная: то, что делают в кино Тарантино или Гай Ричи, Гаррос и Евдокимов поженили с русской гуманистической традицией, подсыпали пороха, поднесли спичку – и действительно рвануло. Приятные лимонадные пузырьки до сих пор стреляют в моей голове, когда я вспоминаю эту книжку, – самое удивительное, что я ее помню чуть ли не по главам, хотя пару сотен других, прочитанных после нее, забыл уже напрочь.

Андрей Рубанов

Сажайте, и вырастет

(СПб. : Лимбус Пресс, 2006)

В Рубанове точно есть крестьянская кровь. В его работе чувствуется упорство крестьянских переселенцев. Такие упертые отстраивались в Сибири или еще дальше – где холод и вымерзшая земля.

Он пишет по роману в год; далеко не все романы мне нравятся (как, думаю, и ему самому), но плохих сочинений у Рубанова все равно нет – в каждом тексте чувствуется последовательный, жилистый, незлой, наблюдательный мужик.

Быть может, мне иногда у Рубанова не хватает собственно литературы. Для меня самое главное происходит в области языка, а у Рубанова самое главное происходит даже не в области сюжета (хотя с этим, например, в «Хлорофилии» все отлично) – а в области, я бы назвал это, жеста.

В Рубанове не то чтоб сильно, но весомо его прошлое зэка и бизнесмена «лихих девяностых». Его жестикуляция – оттуда. Не путать с «распальцовкой» – там этого нет вовсе. Текст Рубанова сделан из мускулистых движений. Некоторые пишут так, словно лежат посреди душистого поля и глядятся в звезды, некоторые – будто идут по бульвару и вспоминают, вспоминают, третьи – словно читая лекцию, четвертые, особенно частые, – рассказывая в пошлой компании пошлые байки. Рубанов пишет так, как будто «качает железо» или ставит удар.

Он никогда не акцентирует свои политические взгляды, но внимательный читатель заметит, что Рубанов самый – в лучшем смысле – советский писатель из всех ныне существующих.

Советский писатель, что бы вы о нем ни говорили, – он словно какой-нибудь Жюль Верн. То есть уровень идеализма в нем был крайне высок. У советского писателя имелось представление о добре и о зле. Мужчины там воспринимали себя в первую очередь как носителей элементарных мужских качеств (прийти, увидеть, победить и потом помочь подняться). Женщины там жили целомудренно, умели ждать – месяцами, годами, весь век. То есть героическое поведение там было нормой.

Рубанов при всем том, что пишет очень индивидуалистическую прозу (он из девяностых, я ж говорю, он из среды, где все друг друга продали), этот идеализм советского писателя унаследовал. В его атеистических текстах совсем нет Бога, как и положено человеку просвещения или опять же советскому писателю, но с моралью все в порядке. Мораль превыше целесообразности. Правда превыше иронии.

Как выяснилось, это очень редкий товар сегодня – сильный мужской роман, не разъеденный сарказмом. Книжка, где автор не ухмыляется в каждой строке (ну да, я и о Пелевине тоже), а говорит как мужчина, хорошим, спокойным, мужским голосом.

«Сажайте, и вырастет!» – пожалуй, лучшая книга о девяностых, роман воспитания, повесть о настоящем человеке, иду на грозу, как закалялась сталь – ее именно так можно было бы назвать.

А то, что настоящий человек взрастал в мерзости, под грозой подразумевалось внимание органов и возможный срок за решеткой, а сталь закалялась в каком-то, простите, дерьме – ну так что поделаешь. В какое время человек попал – там и жил.

Сергей Самсонов

Аномалия Камлаева

(М. : Эксмо, 2008)

Самсонов вошел в шорт-лист «Нацбеста» с этой книгой – я в тот год был в жюри и болел за него, потому что книга меня ошарашила.

Давно такого не было: я ходил потрясенный и всем про нее говорил.

Удивительно, но люди четко разделялись на две категории: одни испытывали тот же, что называется, культурный шок: другие пожимали плечами.

Жюри «Нацбеста», например, вообще не поняло, почему нужно голосовать за Самсонова, и голосовало черт знает как. Я был, мягко говоря, взбешен.

Книга между тем демонстрирует какую-то небывалую авторскую хватку, интеллект, опыт и вообще явную растворенность сочинителя в происходящем.

Характерно, что первый роман Самсонова («Ноги») вовсе не предвещал, что следующее сочинение автора будет шедевром (а «Аномалия…» – стопроцентный шедевр), а третий его роман («Кислородный передел»), равно как и очень любопытная, хорошо задуманная повесть «Одиннадцать», появившаяся следом, – вновь указали на то, что Самсонов еще в поиске, еще ставит голос, еще путается в оборотах, штанинах, смыслах.

Честно говоря, даже не знаю, как все это объяснить. Снизошло? Но я не верю, что снизойти может целый роман. Это стихотворение или рассказ можно написать в припадке вдохновения, а «Аномалия Камлаева» – целый воз, который надо было тащить, зная дорогу и умея обращаться с упряжью.

Теперь у меня возле дивана лежит очередной, четвертый роман Самсонова. Честно говоря, боюсь за него браться. Причем боюсь в обоих смыслах. Либо он снова не возьмет прежний вес, и это будет обидным. Либо он напишет такое, что уделает всех остальных.

Лучше б уделал.

Да, про роман так и не сказал. «Аномалия Камлаева» – роман про композитора Камлаева, у которого была аномалия. И еще у него было много прекрасных женщин. Собственно, женщины и стали главной его аномалией.

Самсонов, писатель про аномалии, кстати.

Я еще одного писателя знаю, который про патологии.

Совпадение, наверное.

Александр Терехов

Каменный мост

(М. : Астрель, 2009)

У Терехова изначально было какое-то другое название, то ли «Скоро все кончится», то ли «Еще ничего не началось». Имя, данное роману в издательстве, Терехов называет «стоматологическим». С тех пор как я услышал про «стоматологический», мне тоже слегка не по себе, едва задумаюсь о «Каменном мосте».

В любом случае у нас на глазах появился великий текст, написанный с такой нерукотворной мощью, что я до сих пор не отойду от впечатления. Собственно, и не собираюсь отходить.

В историю можно оступиться как в болото – вот об этом роман. Только глупцы выставляют истории оценки – она находится вне оценочных категорий. Рискнувший всерьез забраться туда – пропадает без следа. История человечества – бесчеловечна…

Не такой уж это и секрет, но все, бывающие у меня в гостях, могут заметить, что на стене моей комнатки, напротив книжных стеллажей, есть несколько (одиннадцать) портретов моих любимых литераторов всех времен и народов. В их числе один молодой (фотография конца восьмиделсятых) парень. На снимке он почему-то очень похож на Башлачева. Но это не Башлачев. Собственно, его никто и не узнает. «Кто это?» – спрашивают. «Есенин», – говорю. «Нет, вот рядом». – «Лимонов». – «Да нет, вот этот…»

Вот этот и есть.

Дмитрий Быков. Трилогия

Оправдание

(М. : Вагриус, 2001),

Орфография (М. : Вагриус, 2003),

Остромов, или Ученик чародея

(М. : Прозаик, 2010)

Тут такая история: из всех быковских романов я более всего люблю первую его книгу – «Оправдание», она вышла в 2001 году и тогда прошла почти незамеченной.

Говорят, Быков пообещал в те дни: «Ну, я вам покажу», – чем лично меня многому научил.

Например, вот чему: если ты хочешь, чтоб прочли твою книгу, – напиши следующую еще лучше. Тогда прочтут обе.

Желательно еще при этом заниматься множеством других параллельных и важных занятий (Быков меня этому не учил, но я сам догадался), которые будут подвигать ленивую и нелюбопытную публику обращать внимание, собственно, на то, ради чего ты сюда пришел. В нашем случае – на романы.

Теперь «Оправдание» переиздается уже раз в пятнадцатый – но этого никогда бы не случилось, не будь написаны после него еще пять (или сколько там уже?) романов, три (или больше?) жизнеописания, несколько томов «Гражданина поэта», и прочая, и прочая.

Выскажусь грубо, но честно: хорошую работу надо навязывать. Используя для этой цели другую хорошую работу.

«Орфография», конечно, вызвала у меня некоторое раздражение – ровно по той причине, по которой этот роман понравился покойному Василию Аксенову. Это книга о Петрограде после революции и о несчастных литераторах в этом Петрограде, которых в финале истребит человек, очень похожий на Зиновьева, – большевистская сволочь и гадина.

Не то беда, что это антибольшевистская книжка (Быков скажет, что такое определение – глупость, но ведь не совсем же глупость). Беда в том, что главный ее герой, Ять, – это типаж, который органически мне не нравится.

Там есть такая важная сцена, когда во время Гражданской войны в одном подвале поочередно оказываются (могу ошибиться в деталях, но суть верна) большевик, анархист, махновец и какой-то эсер еще. И среди них, тоже случайно, сидит Ять. Постепенно выясняется, кто они все такие, – ситуация комическая, и поэтому Ять хохочет.

Ять хохочет, потому что ему все смешны и понятны – и анархисты, и большевики, и прочие там кадеты, – и этот смех, он будто бы нивелирует и эпос, и трагедию, и всякий смысл вообще.

Я не люблю, когда так смеются. Мне не смешно.

Однако, как ни крути, «Орфография» написана прекрасно. Схожие чувства у меня вызывали романы Марка Алданова (с ним, кстати, Быкова никогда не сравнивали, а зря): все происходящее там чуждо мне и кажется чрезмерно тенденциозным – но как пишет, стервец.

Что до «Остромова», то я вообще не понимаю, отчего мы не носим Быкова на руках, – настолько бесподобно это придумано и сделано, так сегодня умеет только он один.

…или уже носим?

Четыре раза по десять

Часть II

Малая форма

Михаил Тарковский

Гостиница «Океан»

Проза Тарковского говорливая, очень богатая – не просто словарем (а запас у Тарковского большой, редкий, просеянный через хорошее сито), а как-то, что называется, по-человечески. По-человечьи даже. Богатая на чувство, на жалость (скрытую, тайную, очень честную), на сострадание – с последним у нас совсем невесело в литературе.

Тарковский не просто любит людей, которые живут рядом с ним, на Енисее (где и сам он живет), но замечательно понимает их и всегда, если вдруг что не так, оправдывает.

И главное – он пишет невыносимо хорошо. Такая у него сердечная, своя, тихая, искусная манера – я полюбил ее сразу.

И мне хочется сказать одну очень серьезную и важную вещь: по уровню дара Тарковский, во-первых, нисколько не зависим от своего деда – великого поэта и дяди – культового режиссера, а во-вторых, соразмерен с чудесной этой тарковской породой.

Тут просто вышла обычная закавыка: Михаила Тарковского воспринимают как нечто этнографическое, про собак и охотников, вроде писателя Гребенщикова или Соколова-Микитова.

Но, по сути, это то же самое, если сказать, что Чехов – про степь и вишневый сад.

Тарковский – «про великую и горькую ширь жизни» (последние слова в «Гостинице “Океан”»).

Ему, по сути, не нужны сюжеты. Я назвал любимой повесть (скорее это рассказ) «Гостиница “Океан”» – но можно было бы назвать любую другую, они все у него одинаково хороши. Сюжет Тарковского – все, что было с человеком, пока он был человеком. Строил баню, ездил покупать машину, ходил на охоту. Заговаривая о любом событии, Тарковский видит жизнь в целом, со всей ее любовью и печалью.

И знает все лучшие человечьи слова, которыми можно про это сказать.

Он вернул нам русского мужика – а то мы уж забыли, как он выглядит. Не саркастичного невротика, не опущенного временем полуовоща, не бомжа, не бандита, не циничную суку – а мужика. Мужик работает руками, мужик гладит бабу, мужик строит жизнь. Будет война – он пойдет воевать. Не будет войны – он о ней и не вспомнит.

Любопытно, что в мире Тарковского почти нет пошлости. Там есть дурь, нелепая бравада, пьянство, а пошлости очень мало, да и греха почти нет – хотя, казалось бы, в «Гостинице “Океан”» речь идет про то, как мужики, приехав в большой город, устроили в номере веселуху с девками.

Он не сводит счеты с человеком. Ничего плохого Тарковскому человек не сделал.

Проза Тарковского делала меня несколько раз по-настоящему счастливым.

Сергей Шаргунов

Ура!

Бывают такие книжки, которые называют «знаковые».

То есть они открывают какой-то этап, который до сих пор был закрыт.

Знаковая повесть Карамзина «Бедная Лиза». Знаковая повесть Толстого «Детство». Знаковая повесть Фадеева «Разгром». Знаковая повесть Некрасова «В окопах Сталинграда». Оттепель знаменовали повести Аксенова и Гладилина. Деревенскую прозу – Абрамов и Белов.

«Ура!» – вещь знаменательная.

Говорят, что с нее начинался новый реализм. Быть может.

Мне казалось тогда, что с нее начинается новое время.

Я ее прочел, кажется, в 2004 году – это было как зимний воздух (в повести герой «сдирает дыхание» об этот самый зимний воздух). Такое ощущение чистоты, юности и новизны – честно говоря, с тех пор ничего подобного я не испытывал, читая современную прозу. Другое – испытывал, подобное – нет.

Эту книжку не все оценили сразу и не все поняли. Ну и дураки – мне больше нечего сказать.

Потому что это как если бы человека подвели к раскрытому окну в зимний лес, где всю ночь на сосны падал ослепительный снег: и вот стоит первозданная, вся в солнце природа, – а человек говорит: «Да ну».

Такое же ощущение было, когда впервые читал радостные рассказы Олеши, Всеволода Иванова, Валентина Катаева, Бабеля, – огромная сила в огромных легких, огромная молодость, огромный дар, огромная жизнь впереди.

И неважно, как и у кого все закончилось потом.

Новое время, обещанное книгой Шаргунова, надо сказать, так и не началось.

Зато есть волшебная книжка. «Ура!» – классика, не устану повторять. Этого не понимают либо забывшие, как, и когда, и зачем они были молодыми, либо те, кто слишком рано, лет эдак в тридцать пять, превратился в брюзгливых, занудных стариков, на все смотрящих с отвислою губою и якобы многоумным прищуром.

Не щурьтесь, мазурики.

Ура, Шаргунов!

Ольга Славникова

Басилевс

В несомненном даре Славниковой есть странный симбиоз природного и механического. В сущности, это есть в каждом писателе – в большую литературу въезжают на двух лошадках: врожденный дар и мастерство; одной, как правило, не хватает.

Вопрос в том, что в Славниковой и первое, и второе (природное и механическое) как-то особенно ярко ощутимы. Что «2017», что «Легкая голова» – безусловно, очень придуманные романы, легкий привкус неорганичности вещества там есть – и одновременно с этим безоговорочно понятно, что автор настолько в ладах со словом, будто родился со знанием даже не букваря, а словаря – и всех наилучших сочетаний и переплетений словес.

Понятно, отчего Славникову так часто сравнивают с Набоковым, – но в ее случае надо сделать одно уточнение. Это будто бы смешанный Набоков русский, ранний – в котором, как ни крути, стихия чувствуется все равно: и в романтической «Машеньке», и даже в «Защите Лужина», и тем более «Даре» – с Набоковым поздним, американским, после «Лолиты» – достаточно отстраненным, холодным, «профессорским» или, как выражался один неглупый человек, «пробирочным». (Тут, наверное, стоит уточнить, что поздний Набоков лично мне нравится больше – там такая мраморная безупречность, такая работа сверхчеловеческого интеллекта, что это зачаровывает больше любой стихии.)

Я особенно люблю именно «Басилевса» за то, что в этом безупречном рассказе две эти славниковские ипостаси – врожденное чувство слова и мастерство – слились настолько, что стали наконец неразличимы. Это настолько хорошо, что непонятно как сделано – швы не видны. А если и видны, то у вас все равно нет ни иглы такой, ни ниток.

Герман Садулаев

Я – Чеченец!

Чеченцы очень сентиментальны.

Гордый, по-своему красивый, очень сентиментальный, временами очень несчастный народ.

Такой можно сделать вывод, прочтя замечательную книжку Садулаева.

Удивительная вещь: вы заметили, что защитниками и адвокатами чеченского народа (пока его бомбили и в него стреляли) выступали кто угодно, кроме чеченцев. Они что, сами говорить не умеют?

Сборник повестей «Я – чеченец!» – более чем достойное завершение всей кавказской линии русской литературы. Бестужев-Марлинский, Лермонтов, Лев Толстой…

Садулаев сказал как-то, что вышеназванные – первые чеченские писатели. Если они первые чеченские, то он в этом смысле – последний русский.

Собственно Садулаев завершил круг (дай Бог, дай Бог) всей этой кровавой русско-чеченской истории с точки зрения литературной.

Несколько обобщая, можно сказать, что «чеченская» проза развивалась по двум направлениям.

Первое – сентиментально-романтическое: от Бестужева-Марлинского до «чеченской» дилогии Проханова.

Второе – очерково-реалистическое: от рассказов Толстого до повестей Аркадия Бабченко.

Первое направление Садулаев закрыл книжкой «Я – чеченец!», а второе – нарочито публицистической, в некоторых местах осмысленно схематичной (хотя материала хватило бы на целый эпос) повестью «Шалинский рейд».

Теперь все. Давайте закроем, что ли, эту тему.

Садулаев научился у русской литературы всему: строению фразы, музыке, разноголосию.

Он принес – или, скорее, вернул – в нее то, о чем мы немного подзабыли. Некое, знаете, аристократическое спокойствие – то, что имелось у Пушкина и Лермонтова, а потом было вытеснено самоподзаводной истерией, злобой, крикливостью, нарочитой мрачностью. И еще – ответственность за свои слова.

Садулаев не просто пишет («сочиняет литературу») – он будто бы готов представлять свои тексты на Страшном суде в качестве главного оправдания себя и своего народа.

В России хорошие писатели редко хотят отвечать за весь народ. И за себя-то не очень хотят.

Марина Степнова

Бедная Антуанетточка

Марина Степнова непростительно мало работает. Нет, может, она незаменима в качестве редактора журнала «XXL» и замечательно справляется с домашним хозяйством, но результаты ее работы как прозаика до обидного малы – два небольших романа («Хирург» и «Женщины Лазаря») и скромный выводок рассказов.

Между тем, едва Степнова появилась в «толстых» журналах (а она как появилась – так и пропала сразу, ограничившись одной публикацией в «Знамени» и одной в «Новом мире»), в тот же день можно было бы бежать к Белинскому, крича про нового Гоголя.

Впрочем, прозу Степновой – легкую и жесткую одновременно, стремительную, внимательную к деталям, аккуратную (чувствуется, что автор редакторствует) – отнести можно к самым разным традициям: и к русским, и к европейским, и назвать сразу десяток писательских имен, чтоб читатель сразу понял, о чем идет речь; но мы даже не будем начинать.

«Бедная Антуанетточка», да, про очередного маленького человека (на этот раз маленький человек – толстая девочка, выросшая в некрасивую женщину). Этого маленького человека по-прежнему никто не любит, кроме русского писателя, но наконец русский писатель обрел взаимность: Антуанетточка любит читать, что не избавляет ее от нелепой смерти – про которую так и не поймешь, маленькая она или огромная.

Хотя весь этот пересказ не имеет никакого значения. Просто перед нами отличная проза, вот и все.

Дмитрий Данилов

Черный и зеленый

Данилов, крайний раз, когда виделись, смешно ответил мне.

Я огромный поклонник его прозы, однако, узнав о том, что Данилов написал новую книгу, все-таки слегка усомнился:

– Даже не понимаю, каким путем ты пойдешь теперь.

На что Данилов весело ответил в том смысле, что:

– Все пишут одно и то же годами – и ничего, а за меня каждый считает своим долгом поволноваться!

Манера Данилова действительно очень узнаваемая (и привязчивая) – это такой нарочитый примитивизм, аутичная лирическая проза. Но она только внешне кажется простой («я тоже так могу», – скажет глупый человек) – на самом деле у Данилова редкое чутье на слово, точнейший слух, совершенно зачаровывающее меня чувство юмора и полное отсутствие какой бы то ни было пошлости в любых формах. (Характерно, например, что Данилов – верующий и понимающий Церковь человек – религиозный момент из своей прозы исключает напрочь.)

То, что он делает, – это отчасти традиции обэриутов, в меньшей степени Платонова, в самой большей степени Добычина. И конечно, это родственно Анатолию Гаврилову.

Однако вся эта генеалогия ничего не объясняет, потому что я, к примеру (Дима, не ругайся), к прозе Добычина или Гаврилова остаюсь последовательно равнодушен, а от сочинений Данилова подрагиваю щекотной радостью.

Отличие Данилова от Добычина и Гаврилова – для меня – простое.

У Данилова есть уже упомянутое мною тонкое лирическое чувство и очень родственное мне смеховое (но ненавязчиво смеховое) восприятие действительности.

Даниловский юмор – это такой шаг в противоположную сторону от всей этой квазидиссидентской, нудной, сальной, физиологической какой-то русофобии. Не сказать, что Данилов больше всего смеется над собой, – но он точно не возвышает себя над остальными за счет своего юмора (тонкой душевной организации, недюжинного интеллекта ума, писательского дара и т.д.).

Нормальный человек в абсурдном мире – он чувствует себя там, в сущности, нормально. Вопиющая бессмыслица происходящего не вызывает его брезгливого раздражения – но и радости тоже не вызывает, конечно.

Проза Данилова – это описание замечательного человеческого стоицизма, только совсем другими средствами. Его собственными, даниловскими.

Роман Сенчин

Конец сезона

Про Романа Сенчина можно сказать, что он пишет ровно, и тут же сказать, что он пишет неровно: и первое, и второе будет правдой.

Интонационно Сенчин действительно работает в свойственной ему достаточно монотонной манере – собственно, она и действует особенно жутко в «Московских тенях», и в «Елтышеве», и, наверное, во всех остальных вещах Сенчина тоже действует, хотя и не так остро.

Неровно он пишет потому, что какие-то отдельные его рассказы или повести кажутся совсем уже тривиальными и по исполнению, и по сюжету – однако надо думать, что и эта тривиальность осмысленна; к тому же, по большому счету, сложноразветвленная событийная сторона никогда особенно традиционного русского писателя не занимала.

Однако в повести «Конец сезона» все совпало как надо.

Все основные (очень простые – а у кого сложные?) темы Сенчина получили идеально внятное звучание: героям хочется, чтоб было хорошо, а получается черт знает что, стройный мир в любой момент расслоится и осыплется, в каждом празднике заложена ложь, потому что вообще нечего праздновать.

Когда читаю Сенчина, все время слышу чей-то тихий, закадровый, упрямый голос: «Не надейся, не надейся, не надейся…»

В его мире оставлены за ненадобностью и «не верь», и «не бойся», и «не проси» – все это не работает и не спасает: можно и бояться, и просить, и верить – смысл будет все тот же самый, нулевой.

Не сойти с ума и не проиграть немедленно может только тот, кто не надеется.

Но и он проиграет в итоге.

Мне этот мир не близок, я в нем не живу, хотя он меня, как и всех людей вокруг, часто зовет в гости. А я не хочу и не буду там жить.

…Но проза все равно очень убедительная.

Михаил Елизаров

Госпиталь

Елизарова обвиняют чуть ли не в фашизме, в дурных намерениях и суровых повадках – но это говорит лишь о том, насколько наша либеральная интеллигенция любит пугаться. Это ее нормальное состояние – быть слегка в истерике.

Что до меня, то мне Елизаров (его проза, а теперь вот еще и песни) всегда напоминал ребенка, наделенного недетскими способностями (и недетской силой и ростом).

Сидит это зачарованное дитя, которое читает по букварю и одновременно на равных общается с духами (не в армейском смысле), – а когда ему рассказывают сказки, оно говорит: нет, не так, там было по-другому, – и дорассказывает за взрослых.

Эту детскость, непосредственность, какую-то даже, простите, чистоту в Елизарове никто не хочет рассмотреть.

Суровый, огромный, с огромными мышцами бутуз сидит, бубнит и всех пугает, сам при этом забавляясь, но вида не подавая.

Причем ему, в отличие от того ребенка из сказки Андерсена, конечно, уже мало сказать, что король голый. Он с этим голым королем и его королевой такое сделает в своем тихом и насупленном повествовании, что детям такое уже не расскажешь.

Некоторые из сочинений Елизарова действительно говорят о явлении автора просто удивительного – как, скажем, «Ногти»; некоторые я вообще не понял, как, например, “Pasternak” – хотя самого Пастернака тоже… как-то не очень… Но у всех рассказов и романов Елизарова, у всех его сочинений есть первый импульс – родовая травма, которая так ошарашила и напугала самого Елизарова, что он теперь, пугая всех остальных, изживает ее. Или, пожалуй, уже изжил – но пугать так понравилось, что он продолжает.

Что до родовой травмы – то сюжетная канва рассказа «Госпиталь» имеет некоторое (естественно, отдаленное) отношение к биографии самого Елизарова. С него все началось – с этого вот ужаса, разросшегося, как бывает во всякой мифологии, до абсолютных размеров.

Именно поэтому мне рассказ «Госпиталь» нравится едва ли не больше всех остальных текстов Елизарова. У него случались вещи и помастеровитей и еще более весело придуманные – но тут елизаровская привычка пугать замешана еще и на собственном ужасе: эффект в итоге совсем убийственный.

Прогнозирую: если Елизаров волей судьбы окажется в эпицентре какой-нибудь Гражданской войны – он напишет бесподобную прозу, какой еще не бывало. Можете представить себе ребенка, ну или хотя бы подростка, который адекватно своему возрасту – но недетским даром – рассказал бы о Гражданской или мировой?

Такого, кажется, еще не было. А Елизаров – смог бы.

Ильдар Абузяров

Троллейбус, идущий на восток

Я помню Ильдара Абузярова в 2001 году – он тогда был совершенно такой же, как сегодня. Улыбчивый, на первый взгляд несколько не от мира сего, но на самом деле все тут прекрасно понимающий и остро чувствующий.

Мало кто из русских писателей направлял свой троллейбус на Восток в начале «нулевых» – так точно все ехали на Запад.

Что до Ильдара – то тут совершенно уникальный случай: татарин по крови, родное дитя русского языка, при этом явно опирающийся на традиции латиноамериканской прозы. Когда мы с ним познакомились, он с абсолютным восторгом говорил о Кортасаре и глубоко почитал и Маркеса, и Борхеса, и Льосу, и Астуриаса – именно их он называл «пять китов».

Как ни странно, притом что латиноамериканцы в России были и модны, и любимы, своего умельца, так или иначе путешествующего в тех же литературных морях, у нас заметили далеко не сразу.

Впрочем, тут есть причины, касающиеся не только читателя, но и самого Абузярова.

Если в малой форме он умеет достигать необычайных эффектов – это своеобразно ироническая, очень метафорическая, очень странная и приятная проза, – то когда речь заходит о романах, Абузяров будто тонет в своем же собственном волшебстве, в своей восточной словесной словообильности, роскоши, сладости. «Хуш» добровольно дочитать до конца просто невозможно – это как съесть таз пахлавы. «Аграбление по-олбански» – так просто какой-то казус: автор заговаривается, не в силах остановиться, несет полную, хоть и веселую временами, пургу.

Однако ж ощущение редкой радости, которое я испытал, прочтя еще тогда первые его рассказы, меня не покидает до сих пор.

Недавно я перечел «Троллейбус…» – и это чувство, как выяснилось, никуда не исчезло, не выветрилось. Так бывает далеко не всегда. Почти никогда не бывает.

Майя Кучерская

Кукуша

Проза любого писателя похожа на него самого.

Мне сейчас придется сказать опасную вещь, но очень религиозного человека (а насколько мы можем представить, Кучерская – человек воцерковленный), что ни делай, сложно представить хорошим писателем.

Священники, слава Богу, не пишут хорошей литературы: не только потому, что занимаются другими делами, но и потому, что, по сути, не имеют права сомневаться. Кто тогда будет укреплять наш дух, если служители церкви погрязли в сомнениях.

Но и литература, когда берется описать, как человек приходит от сомнений к истинной вере, всегда рискует оступиться в патетику и пошлость.

Говорят, что эту задачу решил Достоевский в «Преступлении и наказании», а Толстой в «Воскресении» хотел решить и не смог – надорвалась художественная правда, не вынесла.

Не знаю, честное слово. Я до сих пор не понимаю, почему это у Достоевского получилось, а у Толстого нет. По-моему, у обоих получилось; а так как я отношусь к тому виду людей, что меж ФМ и ЛН выбирают второго, то мне толстовский вариант кажется еще и более убедительным.

Но вот что потом творилось в русской литературе, едва заходила речь о нравственном перерождении героя через веру, – вообще, как правило, ни в какие ворота не лезло. Писатели всерьез подумали, что если в финале своего сочинения написать: «Он посмотрел в небеса и внезапно окрепшей рукою перекрестился» – тут тебе и случится и катарсис, и обновление, и, кстати, мощный финал для любой чепухи.

Не тут-то было.

Перерождение героя через трудовые подвиги у советских писателей, право слово, смотрелось куда убедительнее.

Собственно, наши «религиозные» писатели последних времен – это как раз через одного неудавшиеся соцреалисты.

В общем, речь к тому, что Кучерская в одном, вроде и не всерьез задуманном, рассказе неожиданно решила задачу, за которую мы и взяться постеснялись бы.

Очень ненавязчиво и вместе с тем очень уверенно, легчайшей поступью – про невыносимо серьезные вещи – с тем самым истинным обновлением в финале, на которое и не надеешься уже.

Ни рискну и не вправе сказать – настоящая ли вера помогла или что другое, – но литература точно получилась дельная, добрая.

Четыре раза по десять

Часть III

Нон-фикшн

Станислав Куняев

Поэзия. Судьба. Россия

(М. : Наш современник, 2001)

Книга из разряда тех, что могут изменить представление о, казалось бы, устоявшихся вещах.

Помню, что на меня Куняев подействовал столь же оглушительно, как действовали в детстве Киплинг или, скажем, Гиляровский, – цепенящая смесь удивления и очарования и безусловное желание переместиться в авторский мир, побыть там и пригодиться…

О Куняеве, по известным причинам, говорить с симпатией не есть комильфо, но плевать мы хотели на эти причины.

Дело не только в том, что мы имеем дело с одним из сильнейших поэтов второй половины прошлого века и с редактором, в девяностые аккумулировавшим в журнале «Наш современник» всю сильнейшую политическую мысль России (в «НС», между прочим, было описано и предсказано все то, до чего общество еле-еле добредает только теперь, двадцать лет спустя).

Дело, говорю, не в этом. Сам трехтомник «Поэзия. Судьба. Россия» является уникальным документом, помогающим понять, что являла собой культурная жизнь со всеми ее схватками и драками на исходе советской власти и в постсоветские годы.

Кроме того, это замечательно написано: яростно, с цепляющей откровенностью. Хоть ты двести раз не разделяешь куняевских взглядов – а оценить страсть и силу этого человека стоило бы.

К тому же в Куняеве очевидно начало вовсе не подпольное, психически нездоровое, с душком – как у многих русских «правых», – но, напротив, гусарское, лихое, что называется, с открытым забралом.

И потом, давайте начистоту. Мемуаров и свидетельств противоположного толка – тонны, ими заполонены все остальные «толстые» журналы, по этим мемуарам делают бесконечные телепрограммы, спектакли и радиопостановки. Пусть нас не обманывает квазиевразийская риторика нынешней власти: мы живем в мире победившего квазикультурного либерализма. Странно все-таки, а? – совсем не либеральная страна с утра до вечера смотрит на либералов, слушает либералов и читает либералов.

В этом смысле Куняев хоть как-то уравновешивает сложившуюся ситуацию.

Собственно, он сам в предисловии пишет, что, в отличие от либеральных деятелей, «почвенники» отчего-то никогда не пишут воспоминаний – мемуарного наследия нет ни у Шукшина, ни у Абрамова, отсутствует всякая надежда, что напишут мемуары Бондарев, Белов или Распутин.

Но кто-то из них должен был рассказать, как все происходило на самом деле.

О Куняеве умалчивают еще и потому, что он очень часто бывает беспримерно убедителен. Что хотите со мной делайте, но куняевские портреты Евтушенко и Астафьева очень похожи на правду.

Станислав Юрьевич вообще очень въедливый тип. То, что он пишет, к примеру, о русско-польских отношениях (глава из мемуаров «Шляхта и мы» выходила потом отдельным, расширенным изданием, очень рекомендую) – ну, это ж хоть и обидный, но диагноз.

Не нравится диагноз – собирайте консилиум и давайте обсуждать.

Однако спорить с Куняевым мало кто хочет. Боятся! Он же прост и нагляден в своих доводах, как таблица умножения.

Ну, тогда история рассудит, раз никто сегодня судиться не желает.

Павел Басинский

Лев Толстой: бегство из рая

(М. : Астрель, 2010)

Редко, но такое случается, когда совершенно неожиданная книга становится предметом не просто интереса, а – одновременно – обсуждения и в интеллектуальных, и в религиозных, и в семейных кругах.

Причем постфактум все делают вид, что тут успех был предопределен: ну как же, такая тема – Лев Толстой, уход из семьи, то-се…

Полноте. Книг о Толстом написаны тонны, семейная жизнь других, не менее любимых и значимых величин русской литературы – от Пушкина, Достоевского, Чехова до Маяковского и Есенина – изучается и расписывается во всех подробностях непрестанно. И что? Хоть один труд на эту тему читали с таким оглушительным интересом, как «Бегство из рая» Басинского?

Есть такая байка, что Басинскому, когда он рассказал о желании написать про Толстого, в издательстве сказали: «Да прекрати, Паш, зачем это надо!»

Теперь-то никто не признается, что так было.

Но вообще это был вполне определенный риск – написать тысяча первую книгу про Толстого, которую никто, кроме исследователей Льва Николаевича, не прочтет.

Почему у Басинского все получилось?

Тут всегда есть безусловная загадка, которую и сам автор до конца не разгадает никогда.

Я-то знаю, что Басинский пишет новую книгу – и тема ее, с одной стороны, вроде бы ужасно важная и любопытная, но с другой – вроде и не настолько острая и своевременная, чтоб из-за нее копья ломать. В общем, все как и в случае с Толстым. Будет у новой книги успех – все скажут: ну конечно, Басинский опять всех обхитрил. Не будет – скажут: извини, брат, Толстой тебя вытащил на гребень славы, а новый твой герой никак не Толстой.

Дай Бог, чтоб Басинский вообще про все это не думал.

Что до моих объяснений удачи безусловно удавшегося сочинения «Бегство из рая», то вот одно из них.

Басинский долгое время был известен как критик – достаточно жесткий, периодически безапелляционный, умеющий обидеть писателя до такой степени, что тот делает его своим эпизодическим, резко неприятным героем (обратите внимание, к примеру, на Павлу Басиню в «Дне опричника» Сорокина).

Но вот парадокс: в отличие от многих критиков, которые с годами превращаются из весьма неприятных (но нужных, нужных) субъектов в откровенных мизантропов с желчным пузырем вместо мозга, Басинский развивался совершенно иначе.

С годами он выработал удивительный, религиозный какой-то такт по отношению к литературе, литераторам – и в целом к миру.

Миропонимание и мирооправдание – одни из главных подспудных признаков творчества Льва Толстого, сколько бы он ни мучился своими старыми страстями и не метался, и не вопрошал.

Когда Басинский начал писать о Толстом, получилось так, что к работе приступил очень умный, очень грамотный, но в самом хорошем смысле перекипевший человек, который не ставил задачу подверстать классика под свое миропонимание, а занимался собственно классиком – и более ничем.

Басинский наверняка многое понял и про семью, и про литературу, и про женщин, и про человеческую религиозность – однако прелесть его книги в том, что он ни разу не сказал читателю о том, что ему многое понятно. Он себя со всем своим пониманием просто утаил.

Осталась лишь история, написанная легко и глубоко.

У нас ведь либо легко, либо глубоко – а вот так, чтоб одновременно, как Пушкин учил, мы давно не умеем.

Басинский удивил, конечно.

Леонид Юзефович

Самодержец пустыни

(М. : Ад Маргинем, 2010)

Случается, что в ранней молодости заболеваешь каким-то историческим персонажем – и не просто через целую жизнь проносишь интерес к нему, нет, тут что-то большее: этот идол служит для того, чтоб проверить на нем все свои иллюзии, изжить прежние, юношеские, заблуждения и, как часто бывает, подцепить новые, старческие, не столь шумные, но не менее глупые.

Впрочем, если к идолу относиться верно (добро и зло приемля равнодушно), то иногда, если хватает сил, удается сформировать в себе то, что можно назвать чувством истории.

В случае барона Унгерна, насколько мне позволено судить, это было непросто.

Юзефович, как он сам пишет, впервые услышал про Унгерна еще в армии, повесть о нем написал в начале восьмидесятых, изначальный вариант этой – документальной – книги был опубликован в начале девяностых, но окончательный вариант «Самодержца пустыни» Юзефович дописал только в 2006 – 2010 годах.

Представляете, какой срок: сорок лет путешествовал Юзефович по монгольской пустыне, вглядываясь в следы дикого барона.

Как человек, пишущий художественные тексты, Юзефович, безусловно, один из вернейших эталонов вкуса – это не я придумал, не я сказал первым, но и в моем поколении до этой мысли сами дошли и Данилкин, и Гаррос, и Садулаев…

Вместе с тем проза Юзефовича, ценимая мною безусловно, как ни странно, почти лишена страстного, лирического чувства, являющегося для меня и наиболее привлекательным, и наиболее важным в литературе.

Пушкин говорил, что русский язык без грамматической ошибки ему не мил – однако и этой самой «грамматической ошибки» тоже может недоставать в прозе Юзефовича.

Но вот удивление: одновременно с этим слова Льва Толстого о Пушкине – «идеальная иерархия слов» – в максимально возможной для дней нынешних степени относится именно к Юзефовичу, и к Юзефовичу как к никому другому.

Какой-то встроенный специальный орган просто не дает Юзефовичу позволить себе стилистические огрехи и мало-мальские компромиссы со вкусом.

Веду к тому, что, как ни странно, есть какая-то потайная, но очень крепкая связь между умением владеть языком – и умением понимать собственную историю.

Человек с дурным литературным вкусом априори является дурным историком. Человек с чувством слова куда чаще способен разобраться во временах.

Мы уже говорили о Пушкине, тут же, естественно, вспоминается Карамзин. С известными допущениями можно в том же контексте упомянуть Льва Гумилева. Еще более близкий пример – глубочайший исследователь и ценитель литературы, в каком-то смысле последний историк Серебряного века, перешагнувший в наши дни, Вадим Кожинов.

Впрочем, начиналось все, конечно, с Нестора – с его ровной, веской поступью сквозь века.

Юзефовича как историка характеризует редкое в наши времена достоинство, несуетливость, в лучшем смысле неэмоциональность.

Но какое количество эмоций переживал, предположу, Юзефович, когда, очаровавшись Унгерном, спустя годы все больше и лучше видел, как слой за слоем стирается с барона налет мистики, героики, тайны – и за всем этим обнаруживается психически нездоровый человек, убийца с садистскими наклонностями, истребитель евреев, русофоб, предводитель шайки головорезов и ничтожеств – в общем, натуральное чудовище, чудище, вызывающее физическое отвращение того же свойства, какое вызвал бы вид собственного скелета.

Наверное, тут и началась главная работа над темой и над воспитанием чувства истории, в которую, как верно было замечено не мной, нужно вглядываться, а не вперять укоряющий взгляд.

К середине книги Юзефовича «Самодержец пустыни» я мечтал, чтоб поскорее пришли красные командиры и убили эту суку наконец.

Едва ли и к финалу книги мне стало жаль барона… Но там возникло другое, очень редкое при чтении исторических книг, почти неизъяснимое чувство большого времени, его волн, смывающих страны и нации, не говоря уж об отдельных людях – среди которых тем не менее остается кто-то, впаянный в память и твердь, когда волна отходит.

«Напишите мне в альбом…»

(М. : Русский путь, 2004)

Это сборник бесед с Натальей Борисовной Соллогуб – дочкой писателя Бориса Зайцева. Она комментирует записи, когда-то сделанные в ее альбоме Куприным, Ремизовым, Сашей Черным, Тэффи, Осоргиным, Буниным…

Начинается все с записи митрополита Евлогия: «Именем Господним благословляю тебя, милая Наташа, на добрую, христианскую, светлую, радостную жизнь. На далекой, холодной чужбине сохрани красоту, свет и тепло чистой, русской девичьей души».

И вот с этой девушкой разговаривают спустя, Бог ты мой, семьдесят пять лет о том, как прошла эта жизнь на чужбине, как проходили сквозь ее жизнь все эти для нас великие тени, а для нее – друзья семьи, соседи, современники.

Вроде бы бесхитростная книга – но из редкого числа тех, надо которыми безо всяких очевидных причин можно расплакаться.

Тем более что у меня есть еще и некоторые личные причины влюбиться в эту книжку.

Во-первых, роман «Золотой узор» Бориса Зайцева – одна из самых наилюбимейших моих книг. Я невыносимо и почти болезненно люблю ее интонацию и ощущение воистину христианской чистоты, даруемое ей.

А во-вторых, помню, как в одно из первых посещений Парижа меня встретила переводчица – милая молодая девушка.

Едем в такси, она спрашивает:

– Вы знаете книги Бориса Зайцева?

– Да, – отвечаю, – конечно.

– Я внучка Бориса Зайцева – Мария Соллогуб, – говорит она.

Русская эмиграция в третьем поколении!

По одной линии они Зайцевы, по другой Соллогубы (был такой русский писатель в XIX веке, не путать с автором «Мелкого беса», он тут вообще ни при чем), по третьей Трубецкие, по четвертой Лопухины (Лопухина была одной из жен Петра Великого).

В общем, аристократия, которую я, советский ребенок, сроду не видел и представлял только по фильмам о белогвардейцах.

Оказалось, что у Маши три брата – художник, физик и актер. Как же я полюбил эту семью! Какие чудесные они все оказались! Мне впервые пришлось убедиться, что наша страна утеряла редкие, лучшие, плодоносные породы людей…

Собственно, они все – правнуки Наталии Борисовны Соллогуб.

Рассказанное в этой книге – трудно достижимое сегодня сочетание такта, беззлобности, веры и нежности. Речь ведь при этом идет, как люди оказались вне своей земли и своего языка – в чужой земле, одни. И никакой обиды, никакой злости, ничего этого нет вовсе.

Пресветлая книга.

Лев Данилкин

Человек с яйцом

(М. : Ад Маргинем, 2007)

Книгу Данилкина о Проханове наша высоколобая публика демонстративно проигнорировала. Снобы, что с них взять.

Тут дело, собственно, совсем не в Проханове (или, если угодно, не только в Проханове).

Здесь иное.

Если б было возможно придумать рецепт идеального «нон-фикшн» – то рассматриваемый текст был бы в моем представлении претендентом номер один.

Данилкин, создавая книгу о самом могучем, дремучем, непотопляемом русском националисте и консерваторе, ориентировался далеко не на российских мастеров жанра – а на западную, в первую очередь английскую школу создания биографий. Еще чуть-чуть – и это стало бы художественным текстом, вроде «Попугая Флобера» Барнса.

Только вот кто смог это оценить? Кто вообще прочел этот стопудовый и стопроцентный шедевр?

В минувшем сезоне был оглушительно моден труд французского писателя Эмманюэля Каррера «Лимонов». Во Франции эта книга лидировала в списках продаж, сам Саркози рекомендовал читать эту книгу французам, права на ее перевод купили большинство европейских стран, и прочее, и прочее.

Но я бьюсь об заклад, что книга Данилкина о Проханове лучше по всем показателям: умней, изящней, точней. Черт, как же она вкусно написана, как я завидовал, пока читал.

И уж если все-таки о Проханове – как мало мы ценим своих представителей редкого рода «анфан террибль»!

Лимонов и Проханов – это не просто наш ответ Мисиме и Юнгеру, это вполне соразмерные их иконам наши иконы.

И вот даже житие готово – бери, и радуйся, и разбирай на цитаты.

Данилкин поработал так, что остается только покурить и утереться (разве что к финалу немного автор явно устал от своего героя, но это ничего, это бывает – думаете, сам Проханов не устал от себя?).

Резюме, собственно, таково: пока мы будем сливать такие книги и таких персонажей, как Проханов, – мы так и останемся жить с ощущением страны третьего мира. Мы ж втайне думаем, что герои-то все на Западе. Все самое лучшее и модное – на Западе. А мы так – Ваньки, вторсырье, недоумки.

Да хер-то. Печально только, что нам Каррер и его читатель Саркози доказывают, что Россия порождает отличных священных монстров. Сами мы до этого додуматься никак не хотим.

Идите, в общем, за книжкой Данилкина. Тираж так и не раскупили, между прочим.

Василий Голованов

Остров, или Оправдание бессмысленных путешествий

(М. : Вагриус, 2002)

Человек порой целую жизнь мыкается, чтоб совершить самое важное дело или выбрать идеальную форму для своего главного высказывания.

Почему люди ценят литературу?

Потому что мы в основной своей массе немые. Что-то чувствуем, но сказать об этом не умеем. Догадываемся, какими нас задумали, но едва начинаем об этом заговаривать – сразу понимаем: нет, что-то не то мы говорим.

И вот иногда у кого-то получается.

У Голованова получилось, судя по всему, сразу несколько вещей.

Во-первых, он, пытаясь выправить свою судьбу, нашел на карте Родины странное, грустное, еще не гиблое, но близкое к тому место, от которого вместе с тем идет тайный и неслышимый гул, зачаровывающий.

Нашел это место и обжил.

Во-вторых, Голованов сумел об этом написать самыми нужными словами.

Как будто бы слетела с голоса пелена, как будто бы рассудок освободился от давнего морока – и человек вдруг заговорил бережно к языку, но наверняка, пронзительно, точно.

Есть такие люди, которых лечит география, жест, бегство – и последующее возвращение.

Но это ведь еще надо суметь: оставив за спиной целую немалую жизнь, вдруг вырваться в другое пространство, с новым воздухом, с иным наполнением.

Голованов показал многим другим, что такой путь возможен.

Во Франции, к слову сказать, эта книга имела оглушительный успех.

В России… ну, я не знаю. Кто-то, быть может, прочитал.

Впрочем, это не беда.

«Остров» никуда не денется. Остров нас подождет. География куда терпеливее человека.

Василий Авченко

Правый руль

(М. : Ад Маргинем, 2009)

Есть ощущение, что Авченко написал во многом провидческую книгу.

Речь там идет про особую дальневосточную «религию» – праворукие машины, которые больше, чем просто машины: и способ выживания, и предмет особой местной эстетики, и еще что-то, нам, черноземным «леворуким» рабочим и крестьянам, непонятное.

«Праворукие машины» Авченко описывает так, что иногда жанр книги, задуманной как публицистическое высказывание, начинает мигрировать в сторону то ли религиозного трактата, то ли поэмы.

Дело даже не в ситуации, которая (не дай Бог, но – наверняка) еще встанет перед Россией и его жителями, – отделение тех или иных разозленных территорий «от Москвы».

Дело в способе разрешения этой ситуации.

Являясь по духу и по крови представителем особой, дальневосточной популяции русских граждан, Авченко подробно описывает сначала страстное желание разорвать связь с этой Москвой, которая знать не знает, что там у нее происходит на окраине империи, и в жизнь своих граждан вникать не желает, а потом собственное осознание того, что Москва – еще не вся Россия и пилить не нами освоенные и обжитые евразийские пространства даже во имя «праворульной» религии – не дело.

Причем причина для ухода от Москвы может быть какой угодно – не «правый руль», так «левая наличка», либо нефть, которая самим нужна, либо алмазы, которые самим нравятся, либо близость к другой, куда более прельстительной государственности, чем собственная.

Авченко весь этот душевный путь, от сепаратистской возбужденности до продуманного консерватизма, проделал, чем предостерег и нынешних, и будущих самостийников от необдуманных жестов.

Максим Кантор

Медленные челюсти демократии

(М. : АСТ, 2008)

Кантора, как я заметил, особенно остро не любят в кругах либеральной интеллигенции. Как же: свой, говорящий на том же самом языке – и при этом «левак», вытаптывающий либеральные ценности при помощи европейского словаря.

У нас ведь, как вы, наверное, заметили, «левый», всегда синоним косности, старообразности и предсказуемости. Тоска с этими «левыми». Таких «левых» легко презирать, с ними не хочется себя ассоциировать. На таких «левых» всегда можно повесить ярлык «Шариков» – мол, че, зверье, опять пришлось все отнять и поделить?

Зверье кивает косматой головой и мычит про заговор и «придет наше времечко…»

В итоге, как ни крути, а в интеллектуалах у нас все равно ходят исключительно либералы, а все прочие числятся как мракобесы.

Кантор же – истинный, незашоренный интеллектуал: он отлично поженил настоящую «левую» русскую традицию с новым временем; получился сильный трактат, который надо отпечатать тиражом в полмиллиона экземпляров и раздать российскому студенчеству, чтоб вправить им еще недовправленные мозги.

О Канторе наши либералы что угодно могут говорить, но вот печаль – прием с Шариковым тут никак не проходит.

В итоге либералы либо молчат, либо цепляются за какие-то несущественные детали, немедленно затевая тоскливую мантру на тему «…стоит напомнить, что при Сталине…»

Кантор виртуозно играет новой колодой – а его козыри пытаются бить замусоленными картами. На фоне Кантора наши либералы неожиданно стали выглядеть старообразно, пошло и грустно.

Такая книжка была очень нужна в России. Теперь надо добиться, чтоб ее прочитали все, кто еще способен и желает мыслить. А то у нас опять хотят делать либеральную революцию – причем с таким видом, как будто ее еще не было.

Как вы там говорили последние двадцать пять лет? «Это мы уже проходили»? Вот-вот. Мы все это только что проходили. На повестке новые «левые».

Дмитрий Ольшанский

Когда всё кончится

(М. : Ключ-С, 2009)

Ольшанский, что бы там ни говорили, натуральный русский мальчик – уже не достоевского извода, а чуть более позднего, менее экзальтированного, более наблюдательного и цепкого. Барочность стиля, некоторая, не без манерности, циничность его сочинений – все это отчасти роднит Ольшанского с постреволюционной «южной школой»: Валентин Катаев, Олеша, Багрицкий… Заметьте, кстати, что если предпоследняя фамилия наползет на последнюю – почти Ольшанский и получится.

Ввиду того, что «южная школа» никогда не характеризовалась какими-то строгими и общими для всех ее наследников признаками, Ольшанский несет в себе некоторые противоречия, как будто бы он действительно имеет отношение разом и к Олеше, и к Багрицкому.

Ольшанского характеризует нарочитая провокативность, опирающаяся тем не менее на здравый смысл. Тем более что у нас и здравый смысл все чаще выглядит как провокация.

Он мыслит себя как беспартийный одиночка, несколько даже мещанин (естественно, это от Олеши), при этом четко отдает себе отчет, что в жизни имеет место героическое (естественно, тут линия Багрицкого), и на уровне как минимум эстетики к героическому явно и всерьез тяготеет (и в эту сферу никакую иронию и близко не подпускает).

Ольшанский – это замечательная смесь консервативных и анархистских сентенций, парадоксов и реабилитированных «общих мест», преодоленных древних страхов и подцепленных новых… но, по большому счету, все это и не так важно.

Меня в Ольшанском более всего привлекает не то, что именно он мыслит (хотя он, безусловно, настоящий социальный философ наших дней), а то, как он мыслит.

То есть мы видим странную смесь эссеистики и публицистики, явно уже стремящуюся в сторону прозы, – но ценность у всего этого именно что поэтическая.

Редко ведь, когда помнишь наизусть целые стихи – остается в голове несколько строк и терпкое послевкусие (или противное).

Это вот про Ольшанского: я всегда помню какие-то строчки, сцепку одной очевидности с другой парадоксальностью – но в итоге остается отличное чувство хорошего времени, проведенного в компании умного, ироничного, внимательного человека, очень правильно расставляющего слова, паузы и акценты.

Конечно, некоторые его тексты я с удовольствием убил бы ледорубом, зато авторство многих иных откровенно желал бы присвоить.

Эдуард Лимонов. Тюремная трилогия

В плену у мертвецов

(М : Ультра. Культура, 2003),

По тюрьмам

(М. : Ад Маргинем, 2004),

Торжество метафизики

(М. : Ад Маргинем, 2005)

Начну издалека: Лимонов – безусловно одна из главных фигур, определивших жизнь и сознание моего поколения (и не только моего; скольких еще поколений определит!).

Большинство интелей, родившихся в конце шестидесятых, в семидесятых и отчасти в восьмидесятых – из числа склонных к критическому осмыслению действительности и пытающихся бодро и небесполезно обустроить свою судьбу, – были в той или иной степени воспитаны на книжках Лимонова. И на песнях БГ еще.

Коктейль мог усложняться (кто-то склонялся к Летову или Цою с Кинчевым, если речь идет о музыке, кто-то к Довлатову или Сорокину с Пелевиным, если про литературу) – однако наличие двух вышеуказанных ингредиентов почти всегда было безусловным.

Оставим в стороне вопрос их весьма сомнительной сочетаемости – это, по сути, не имеет особого значения. Тем более что и БГ во многих своих музыкальных проявлениях настоян как раз на идеальной, религиозной, пронизывающей агрессии, а не на рефрене «слишком мало любви»; и Лимонов во многих своих текстах предстает как человек любящий, нежнейший, всеоткрытый миру, а признание «я фашист!» далеко не определяет его суть.

Наконец, надо вспомнить, что в «Анатомии героя» Лимонов сам себя сопоставляет именно с БГ. Лимонову вообще свойственно сопоставлять себя в широком смысле с поп-звездами, что для поколения, на время которого пришелся выход пластинки «Иисус Христос – суперзвезда», вовсе не случайно. Однако, выбирая себе соизмеримую величину для осознания собственной стати, Лимонов всегда проявляет колоссальную щепетильность. Например, Бродский – да, но Довлатов – нет; мелковат.

То же самое с БГ. В «Анатомии…» Лимонов в своей привычной манере (не без маниакальной зацикленности на себе) отмечает, что им двоим нормально стоять рядом, не в падлу, они равные.

Думаю, на тот момент («Анатомия героя» издана в 96-м) Лимонов песни БГ не слушал и не знал толком, равно как и не знает сейчас, – однако это не помешало ему определить значимость фигуры на глаз; не впервой.

И тут, придется признать, Лимонов продемонстрировал отменный вкус. Посудите сами, если б он сказал: нам с Градским нормально стоять рядом, мы ровня – это было бы смешно. Замените фамилию Градский на Макаревич, Шевчук, Кинчев – всегда будет что-то не то, какой-то когнитивный диссонанс.

А с БГ совпало предельно точно.

Собственно, я тут объясняю, почему поколение выбрало именно два этих имени. У отдельных людей могут быть разночтения – а поколение так или иначе настраивает общий слух и вкус.

Навскидку: одновременно от Лимонова и от БГ идут и Олег Кашин, и Дмитрий Ольшанский, и, в меньшей степени, Александр Гаррос, и Сергей Шаргунов, и многие иные – я просто назвал тех, кто транслировал свои сложившиеся вкусы еще и на последующие поколения.

О каком-то реальном соревновании БГ и Лимонова едва ли может идти речь – предполагаю, что они годами друг о друге не помнят, – однако в наших головах они периодически соревнуются: и как люди, в очередной раз дающие времени и эпохе самые точные диагнозы, и как творцы, по которым хочется сверять не только свою эстетику, но и свои представления о, прошу прощения, славе. Именно не об успехе – а об обретении славного во всех временах имени.

На каких-то этапах на несколько шагов выходил БГ – один из немногих в России артистов, которые на всех основаниях претендуют на звание культового.

Но сейчас мы ведем речь о тюремной трилогии Лимонова, которая обеспечила ему место в пантеоне тех героев и творцов, куда барды и поэты попадают куда реже – разве что Байрон, разве что Гумилев… И, конечно же, Мисима и Юнгер – два главных предшественника Лимонова во второй половине XX века, две иконы внесистемных дикарей, левых, правых и поперечных всего мира.

Не будь этой трилогии, не случилось бы спустя десять лет чуда – когда книга о Лимонове, написанная французским писателем Эммануэлем Каррером, стала мировым бестселлером.

Понимаете, к чему я веду?

Едва ли возможно представить себе, что книга о БГ может стать мировым бестселлером, – там своих бардов хватает.

Впрочем, если б его посадили в тюрьму…

Хотя не будем оступаться в крайности – а просто признаем, что «тюремные» книги Лимонова, после его первой, гениальной прозы, после «Эдички» и «Дневника неудачника», вывели его на какую-то соверешенно новую ступень, для большинства современников просто недосягаемую.

К тому же это написано мощно, по-лимоновски. Как он один умел.

Четыре раза по десять

Часть IV

Поэзия

Борис Рыжий

Оправдание жизни

(Екатеринбург : У-Фактория, 2004)

Наряду с Есениным и Павлом Васильевым я больше всего люблю Рыжего.

Я люблю стихи Рыжего огромной любовью – и, пожалуй, не только как собственно чтение. Я люблю его стихи как свою чудесную жизнь, как землю, на которой вырос, как голоса самых близких людей.

Поэзия его стоит для меня в одном ряду с памятью об отце и теми пресветлыми днями, когда рождались мои дети.

Это как раз те вещи, которые помогали (и помогают) мне оставаться человеком.

И, наверное, тут имеет место один из немногих случаев в моей жизни, когда я готов сказать, что не просто люблю его стихи – я самого Рыжего люблю как брата, как самого милого и родного человека, и скорблю о нем.

Мы почти ровесники, он был старше меня всего на год, у меня есть знакомые, знавшие его, – в принципе мы могли с ним увидеться.

Но я чувствую кошмарную пропасть между нами – и дело не только в том, что теперь он старше меня на жизнь. Сама возможность нашей встречи кажется мне дикой, а собственные рассуждения об этом – вульгарными. Будто бы я говорю, что мог бы в принципе встретиться с Баратынским. Да какое дело Баратынскому до меня.

Но, дурея от собственной наглости, я хочу вот что сказать.

У Рыжего есть тоже очень наглое стихотворение (одно из последних) – «Разговор с Богом».

Я приведу его целиком, оно короткое.

– Господи, это я мая второго дня.

– Кто эти идиоты?

– Это мои друзья.

На берегу реки водка и шашлыки, облака и русалки.

– Э, не рви на куски. На кусочки не рви,

мерзостью назови, ад посули посмертно,

но не лишай любви високосной весной,

слышь меня, основной!

– Кто эти мудочесы?

– Это – со мной!

В общем, так, Борь. Если ты рискнул разговаривать с Богом, то я рискну с тобой.

Скажу по существу: будет необходимость, я тоже подтянусь. Привет.

Анатолий Кобенков

Однажды досказать

(М. : Издатель Сапронов, 2008)

О Кобенкове (1948–2006) я узнал, только когда его не стало – прочтя его подборку в «Дружбе народов».

Время такое: если за прозой еще присматривают литературные премии, которым порой честь все-таки дорога, и они подходят к делу осмотрительно, – то поэзия бесхозна. Если сам в Журнальном зале не отследишь хорошего поэта – никто тебе не подскажет, что он есть.

Так что теперь я сам подсказываю тем, кто вовремя на прочел то, что прочесть следует.

Кобенков – редкий вид поэта, которому всякий раз есть что сказать. Он не просто тасует слова, которые то ли мельтешат и стираются от каждого прикосновения, то ли, наоборот, надуваются несвойственным им смыслом. Он говорит так, что слова занимают ровно те места, которые должны были занять.

Его негромкая манера и напевный голос чуть роднит его с Окуджавой, но Кобенков как поэт, кажется, сильнее Окуджавы. Только где в читательском восприятии Окуджава – и где…

И при этом никакого пафоса, никакой позы, никакого тебе лирического героя с высоко поднятым подбородком. Человечный человек дядя Толя Кобенков.

А на главный случай,

на один молчок,

дедушка-голубчик,

сделай мне крючок —

чтобы на крючок бы

губы я замкнул,

чтоб на мой молчок бы

ангел заглянул…

Ангел заглянул.

Геннадий Русаков

Стихи Татьяне

(Иркутск : Водолей Publishers, 2005)

Есть такое замученное выражение «нагота сердечной боли». Но в случае Русакова оно очень верно звучит.

Есть такие вещи, которые не даст сформулировать ни дар, ни интуиция, не предвидение. Только возраст и опыт.

Другое дело, что многие и с возрастом либо так ничего и не осознают, либо уже не умеют об этом сказать.

Русаков, напротив, год от года становится все изощреннее и точнее – даже с точки зрения собственно поэтического, высшей пробы, мастерства.

Откатились и стихли мои мелекесские грозы.

Я, как в старость, по горло врастаю в самарский песок.

Мне глаза заслонили трескучие божьи стрекозы

и тихонько садятся ко мне на пригретый висок.

С годами голый взгляд уже вошел в привычку,

хоть суть вещей страшна, убога или зла.

Зачем я столько лет прождал у камер птичку?

Прочел три тыщи книг? Ссужал столетью спичку?

И обнимал случайные тела?

Схожее ощущение было от позднего Георгия Иванова – это его невыносимое, тихое удивление, что жизнь истончается, истекает.

Но Иванов все-таки аристократ, а Русаков – простолюдин, черная кость, хотя поэт, конечно, нисколько не меньший, чем Иванов.

В каком-то смысле это очень бесстыдные стихи. Таких откровенных и пронзительных строк про наступающую старость и одиночество русская поэзия еще не слышала.

Один только вопрос: как же могли получиться такие же чистые, прозрачные стихи у, прямо говоря, немолодого уже человека?

Ответ очевиден: странным образом Русаков чувствует все так же остро и точно, как чувствуют лучшие поэты в юности и младости. Опыт – огромен, жизнь за плечами – страшно оглянуться, а зрение все то же, кожа все так же реагирует на холод и жар, ум по-прежнему зорок и быстр.

Пожалуй, стоит сказать, что все-таки есть еще одно сходство у Георгия Иванова и Русакова: лучшие стихи свои они написали (а Русаков, даст Бог, напишет еще) уже после сорока.

Стоило дожить.

«Стихи Татьяне» – одна из самых любимых моих книг. Однажды за вечер всю ее вслух прочитал своей жене. Ей тоже… очень понравилось. Очень.

Кажется мне, что всю жизнь буду перечитывать эти стихи – от них никуда не уйти, они тебя сами нагоняют на каждом новом подъеме. Или спуске вниз.

Максим Амелин

Конь Горгоны

(М. : Время, 2003)

Тут кто-то написал, что «читать Амелина – труд». Я бы добавил: полезный труд. Нет, серьезно, я, когда читаю стихи Максима Амелина, всегда как-то даже немножко горжусь собой: вот, думаю, занимаюсь делом, а не ерундой какой-нибудь.

У него есть стихи, где нет объекта и все держится только на ритме. Есть стихи, написанные в одну фразу. Стихи с вкрапленными молитвами на разных языках. Стихи, где ритм надламывается, как сук, на котором сидишь, и где ритм раскачивается, как качели.

Амелин часто апеллирует к той поэзии, с которой начиналась русская словесность, – Тредиаковский, Державин, Языков… Он считает, что на языке Пушкина уже поздно разговаривать с Богом. Пушкин уже подрастерял этот словарь. Амелин его, не без некоторой наглости, восстанавливает.

То есть случился некоторый парадокс: у классицистов (не говоря уж об античности) учились все, кого знает и чтит нынешняя поэтическая братия, – Мандельштам, Пастернак, Цветаева, Ахматова, Бродский.

Однако новое поколение стихотворцев в основной своей массе прежнюю поэзию знает, кажется, не очень, предпочитая ориентироваться на поздние сливки – символистов, акмеистов (особенно акмеистов), ахматовский круг, наконец, друг на друга (это чаще всего).

(Футуристы или имажинисты интересуют исключительно с точки зрения перфоманса, а суровое влияние советской поэзии сведено почти к нулю.)

Что до античности – о ней что-то слышали.

Амелин поступил наоборот. Он будто бы подает руку через головы Пастернака и Бродского: Сумарокову, Хераскову, Измайлову, Баратынскому и Хвостову тоже – ему с особенной нежностью.

Мы уже не говорим о Катулле, которого Амелин переводит с латыни, или о Преложении им Давидовых псалмов.

Афанасий Мамедов сказал как-то, что Амелин больше, чем кто-либо, работает с материей Большого времени.

Понятно, что до Большого времени Амелин добрался вовсе не потому, что разброс его поэтических предпочтений и увлечений расстилается на века. Но и поэтому тоже.

По собственному почину Амелин взял во владение огромное пространство: ему что Иван Волков, что Анакреон, что Санджар Янышев, что Оден – все ближайшие соседи по ремеслу. Что теперь винить Амелина, если, кроме него, на это богатство больше никто не претендовал.

В очередной раз Амелин доказывает, что новаторство заключается не в том, чтобы сбросить всех наскучивших своим величием с парохода современности, а в том, чтобы самому спрыгнуть оттуда.

И поплыть потом.

Смотрите, смотрите, как плывет!

Из трудных избравши путей не самый,

не самый из легких путь,

середним иду меж горой и ямой,

с которого не свернуть

налево, где высится склон отвесен,

направо, где пропасть-пасть,

и нету ни вервий нигде, ни лесен, —

иль вознестись, иль упасть,

не знаю, что лучше, но только прямо

отныне не для меня, —

куда? – глубиной привлекая, яма,

гора, вершиной маня.

Виталий Пуханов

Плоды смоковницы

(Екатеринбург : У-Фактория, 2003)

Как же скучаешь иногда по простым (никаким не простым), человеческим (как бы не так), ясным (это тебе только кажется) словам. Скучаешь просто! По простым! человеческим! ясным! словам!

Пуханов вообще не боится употреблять (упоминать) все эти древности: роза, парус, кровь, вино, ангел. Но только они у него оживают и вновь становятся натуральными, не книжными, с шипами, с крыльями, с горчинкой и с кислинкой.

Пуханов – это как будто с тобой поговорили и дали надежду. Или не дали?

Причем не мать поговорила, не жена, не ангел, а товарищ, говорящий на твоем языке, человек из плоти и крови, который уже в курсе, как это бывает: но только он, в отличие от тебя, выжил, дембельнулся, пришел. Или не выжил и не пришел, но дембельнулся?

В любом случае избавить от предстоящей жизни он тебя не может, да и не вправе, но поддержать умеет как никто.

…как никто тут не поддерживает. Потому что в стихах Пуханова «ад» далеко не самое редкое слово, и «Содом» тоже. Он знает, как трава касается лица корнями (понимаете, о чем это?!), и если успокаивает, то самым неожиданным образом: «Ты дорожи своей бедой».

Я не уверен, что у Пуханова есть надежда на любовь и воскрешение. Но на что-то точно есть. На еще одну встречу. На еще одно слово. На месть, в конце концов:

Я родился от двух некрасивых людей,

Уводивших в порожнюю степь лошадей.

И на голой земле, где холодная страсть

По моей забродившей крови разошлась,

Я родился под утро, сутул и горбат,

Нерадивый любовник, негодный солдат,

И скажу тебе так, и скажу тебе, как

Неразменный в ладони грубеет пятак,

Я приду, я найду вас на том берегу.

Я приду, ваши черные книги сожгу.

И зола не успеет в огне побелеть,

Только ты не посмеешь о том пожалеть.

Ах, как хорошо. Я когда читаю это вслух, у меня настроение улучшается.

Хотя сам я рожден от красивых людей, да и сам Пуханов, насколько мы заметили, не сутул и не горбат ни разу, а как раз наоборот.

Но какие стихи зато.

И потом, мы все знаем, что классический текст на глаз, да еще при жизни поэта определить сложно. Стихи, как вино, им дай отстояться.

Но в случае с некоторыми текстами Пуханова так екает сердце, что уже наверняка понимаешь – это надолго, это и через полста лет будет читаться как сегодня.

Помните вот это, любимое мое:

Вены я перерезал садовым ножом,

И они проросли, как сумели.

Утром судного дня я покинул Содом,

Посмотреть, как цветут иммортели.

От счастливой судьбы, от красивых людей

Я вернусь молодым и любимым,

Чтоб клевал мою кровь на снегу воробей,

Как застывшие капли рябины.

Чтоб леталось легко по земле воробью

И душа не просилась на волю,

Потому что тогда я его не убью

И другим убивать не позволю.

Александр Кабанов

Бэтмен Сагайдачный

(М. : Арт-Хаус Медиа, 2010)

Вообще можно было бы назвать любую другую книгу Кабанова. Саша, быть может, обидится, но вообще отличие одной его книги от другой разительным не назовешь.

С другой стороны, а кто сказал, что они должны отличаться?

Нравится интонация Кабанова? – Очень. – Его парадоксальный, до некоторого рафинированного изуверства, ум? – Я в восторге. – Безупречная рифмовка и вообще выправка стиха? – О да. – Ну, и все тогда, иди прочь. – Иду.

Мы с Кабановым неплохо знакомы – причем познакомился с ним уже тогда, когда полюбил его стихи и почитал его за одного из лучших современных поэтов (и по сей день так думаю). Меня всегда удивляло в нем как в человеке, что Кабанов – совершенно не поэт. Он мог бы оказаться кем угодно. Из «криминальных». Из «органов». Из военных. Из медиа. Черт в ступе он мог быть, но вот не поэт точно.

Он никогда не демонстрирует ни склонность к парадоксам, ни тонкую или сложную натуру, ни вообще традиционную поэтическую привычку к самоподзаводу и некоторой истерии.

Он вменяемый мужик с обычными мужицкими проблемами и разговорами. О чем никогда мы не говорили за рюмкой водки – так это о поэзии.

И при этом «звуки нечеловеческой чистоты», которые он извлекает в одном стихотворении, водя пальцем по губам людей из горного хрусталя, – это как раз о его стихах.

Для поэзии Кабанова характерна одна совершенно немыслимая вещь. Его стихи ровны в своей близкой к абсолютной безупречности. У него не нужно выискивать блестящие, лучшие стихи. Они у него все лучшие. С любого места начинай цитировать – и не ошибешься.

Проснулся после обеда, перечитывал Генри Миллера,

ну, ладно, ладно – Михаила Веллера,

думал о том, что жизнь – нагроможденье цитат,

что родственники убивают надежней киллера

и, сами не подозревая, гарантируют результат.

Заказчик известен, улики искать не надо,

только срок исполнения длинноват…

Как говорил Дон Корлеоне и писал Дон Аминадо:

Меня любили, и в этом я виноват…

Видите, не ошибся.

Анна Русс

Марежь

(М. : Арго-риск, 2006)

Очень остроумные, голосистые, лишенные назидательности, всего этого привычного поэтического многословия, будто бы лежащие на ладони стихи.

Русс пришла в московский мир поэтических тяжеловесов и снобов, самоуверенных юношей и все познавших девушек, смотрела тихими татарскими (не совсем татарскими, но все-таки в Казани выращенными) глазами и, когда начались слэмы, по сути, уделала всех.

Ее стих, и так стремительный и воздушный, в авторском исполнении зазвучал просто обескураживающе. Я видел ее на сцене и был потрясен, какая природа там искрилась, ликовала, вскрикивала и проносилась от сцены вдоль и поперек рядов по-над самыми головами слушателей.

Русс в черном оперенье.

Она никак не выказывала своих амбиций – может быть, вообще не очень серьезно относилась к тому, что разом вошла в число первых поэтов столицы, а первой поэтессой стала точно.

Такое случалось в Серебряном веке, когда какой-нибудь юноша появлялся там, и сразу… Ну, помним, в общем.

Сергей Есин, ректор Литинститута, где училась Русс, предваряя однажды ее выступление, сказал, что так, как Аня, начинала Белла Ахмадулина. Потом в своем известном дневнике, еще раз осмысляя сказанное им вслух, Есин написал, что никакого преувеличения в его словах, пожалуй, не было.

Ощущения от Русс были те же: новизна, радостная женская сила – и нерусская какая-то тайна, строгое очарование.

Но после множества успешных и шумных слэмов, вышедшей книжки, «новомирских» публикаций и т.д., и т.п. Русс вдруг вернулась в Казань и, самое главное, писать, кажется, стала куда меньше.

Причины наверняка веские, но жаль, жаль.

В столице всего полно, поэтов хороших – просто завались, а Русс все равно не хватает.

Ну, хоть есть ее первая книжечка, маленькая, карманная, зачитанная наизусть.

Игорь Чурдалев

Нет времени

(Н.Новгород, 2002)

Поэтика Чурдалева по нынешним временам может кому-то показаться излишне прямолинейной, а смыслы, заложенные в стихах, – чрезмерно наглядными. У нас наглядности не любят, стремятся, чтоб в простоте ни слова. Простота нас, знаете ли, разоблачает – и не факт, что без одежды мы столь же хороши, как в своих нарядах.

Естественно, что простота Чурдалева обманчива. По сути, здесь тот же самый случай, что с Рыжим или Русаковым: ни о каком обмане речь идти на может, когда за все заплачено собой.

Другой вопрос, что за эту оплаченность чеков не дают, их никому не предъявишь в качестве доказательства – ее можно либо почувствовать, либо нет. А так ведь каждый может сказать: у меня вся боль натуральная, вся тоска невыдуманная и все печали патентованные. И не поймаешь поэта за лживый локоток.

Более того, Чурдалев – это еще и изжитая, имевшая когда-то место густопсовая гусарская бравада и прочие забубенные, не без манерности, понты. В нем ведь, как я догадываюсь, кипело все это: уверенность в своей единичности, едкий иронизм, жгучее желание поставить мир на место.

Но вот полвека минуло, остался сам с собою человек: честный только для себя, давно отошедший от поэтических соревнований, убивший в себе все до последней амбиции – и лишь не изживший привычку размышлять в рифму.

И все вроде ничего, только порою он, «пугая заботливых близких, / лицом омертвеет на миг / – и вспыхнут зрачки василиска / сквозь слезы, застывшие в них».

…Все перегорело и пепел разнесло, но зрачки эти нет-нет, да остановятся на тебе; и ты чувствуешь этот взгляд. Стихи Чурдалева – тот случай, когда прочитанное иногда достигает не эстетического эффекта, а физического.

Анна Матасова (она же – Урсула Дар)

Медвежья гора

(М. : Самолет, 2009)

Стихи Анны Матасовой – любовь с первого взгляда.

Потом, сами понимаете, с любовью могут быть разные отношения. Но это же не отменяет саму любовь – которая, признаем, не так часто случается.

Как оно было. Помню, у меня вышел роман «Патологии» в журнале «Север», в далеком 2005 году, и в том же номере была подборка стихов Матасовой. «Ну, за маму еще, за папу / по глоточечку пустоты». Мне дико понравилось. Я даже нашел через редакцию адрес Матасовой и послал ей письмо – с сердечной радостью и благодарностью. Сроду так не делал ни с кем – а тут не вытерпел.

Она из Питкяранты, там снежно, холодно.

Стихи Матасовой – полное ведро серебряного словесного льда. Потрясешь ведерко – в этом ледяном говорке и рокотке складываются стихи. Подержишь над ведерком руки – а от него, как ни странно, идет жар.

Лизни железный штырь

В лютый волчий мороз.

Детство твое – поводырь,

Оно доведет до слез.

Пусть проберет до пят

Розовый жар с щеки,

Пусть за спиной сопят

Девочки-мальчики.

Просто лизни его

Отполированный край…

Жив твой язык, ничего,

Сплевывай кровь давай.

Теперь я в иных ранних ее стихах замечаю порой какое-то – впрочем, очень идущее Матасовой – мальчишество, и дань рок-н-роллу, который, как мы с Матасовой знаем, можно только петь (а читать ни-ни), и вообще юную руку, еще не оттянувшую тетиву настолько, насколько возможно.

Но там было и другое.

Ощущение, что во имя живого, на крови, языка и его понимания (осязания) Анна Матасова так и будет голыми руками разрывать снега в поисках упавшего когда-то в вечную мерзлоту золотого или, в другую пору, теми же руками рыть и рыть землю, дабы найти забытый корешок – чтоб приживить от него невиданный цветок.

Матасова начинала с того, что не ведала, что говорила. Теперь, с каждым годом, она ведает все больше. Словесных корешков все больше, висят над огнем: скоро бросит их в огонь и расскажет нам, кто мы и что с нами будет.

Игорь Белов

Музыка не для толстых

(Калининград, 2008)

Белов пишет стихи, которые я сам писал бы, если б умел так же.

Может, оттого, что мы оба с Беловым родились в июле 1975-го? Или это не важно?

В общем, мои приметы, мои любимые размеры, и рифмы, которые я мог бы придумать, да не придумал, и рождественский рэп, и портрет спившегося ангела по прозвищу Микки Рурк на стене, и еще Белов, о ужас, позволяет себе слово «трусики», а не трусы – это вообще ни в какие ворота, мы же знаем.

То есть там и плохое тоже такое же, какое было бы, наверное, и у меня: несколько излишнее стремление к тому, чтоб было красиво (а что мы можем поделать, если вокруг нас все действительно очень красиво, не то что вокруг вас), вся эта губановская словесная каша (только у Губанова – невротическая, а у нас с Беловым – стоически-ироническая), и неосмысленные перепевы Рыжего (которые мы выдадим за осмысленные).

И даже не знаю, к плюсам или к минусам отнести наше совместное с Беловым слегка неровное дыхание к одному калининградскому, э-э, гению:

за стойкой меняют пластинку так долго ищут ее

как будто меняют родину – ну или там белье

в меню полыхает надпись – одевайся и уходи

все правильно ставят группу по имени «Бигуди»

Я во всем согласен с Беловым, как с самим собой. Рифмовать «пиздец» и «сердец» очень правильно.

Потом, наверное, он откажется от многих стихов из этого сборника.

А я не откажусь. Своих не сдаем.

Некоторые выводы

Россию спасут армия, флот и реформа языка

Ничего плохого с русским языком пока не происходит. После 1917 года тоже, казалось, язык обрушился, стал варварским, полным нелепых заимствований и скулосводящих аббревиатур.

Проверку прочности и эластичности языка во все времена проводит литература.

В те дни Андрей Платонов или, скажем, Михаил Зощенко запустили в новую языковую реальность руки по самые локти, извлекали с удивлением то один словесный казус, то другое уродство, вплавляли в свой текст – и слово оживало, начинало прорастать, давать всходы. Приживалось!

Прошло какое-то время – и выяснилось, что ничего с нашим языком не случилось: иначе не появилось бы великих сочинений на русском, не было б у нас ни Битова, ни Распутина, ни Искандера.

Советско-мещанский новояз перетирал в крепких ладонях Шукшин, Высоцкий создал словарь рабочей, технической и прочей новосоветской интеллигенции, новейшие англицизмы за шиворот втащил в литературу Лимонов, Бродский расширил не только поэтику как таковую, но и словарь поэтический, где латынь порой запросто соседствует с блатной лексикой.

Да, язык – существо живое, и он действительно может заболеть, прихватить какой-нибудь злой вирус. Но он и лечится сам, и обновляется, пока нация жива и прирастает новыми людьми, а то и новыми землями.

Русский язык нахватал всякой заразы в пору «расцвета демократии», сопровождавшейся не только ваучеризацией и приватизацией, но и непрестанными латиноамериканскими сериалами с их навязчивой и весьма бестолковой лексикой.

И через это мы прошли – отряхнулись и двинулись дальше.

Когда сегодня сетуют на безграмотность молодежи и появление нарочито изуродованных интернет-диалектов («аффтар, выпей йаду!» и проч. – так называемый «падонковский» язык), это ничего, кроме улыбки, не вызывает. Любые «падонки», подрастая, устраиваются на работу, женятся, даже рожают детей – и в социуме говорят на нормальном языке, потому что и не забывали его никогда. А если и притащили с собой в обиход несколько выражений – ничего, живая русская речь их тоже съест, не поперхнется. У нас в стране сто лет назад две трети населения были безграмотными – но язык жил, а мы тут о каких-то молодежных забавах печалимся.

Тем более что новейшая литература, этот извечный речевой градусник, показывает и сегодня нормальную температуру. Неверующие пусть возьмут последние романы о современности хоть Алексея Иванова, хоть Сергея Шаргунова и убедятся, что с языком (как и с литературой в целом) у нас все более чем в порядке.

За каждым поворотом истории нас неизменно подстерегает другая беда: русский язык, в отличие от, например, иврита, существует только на русской почве – в неволе он выживает недолго, не больше одной человеческой жизни, а то и меньше.

Вспомним литературу эпохи первой русской эмиграции: после того как ушли из жизни старые мастера в лице Бунина и Шмелева – новых литературных имен больше не появлялось. И даже из числа эмигрантов, попавших за рубежи в юном возрасте, получилось всего два больших писателя: Газданов и Набоков, причем последний в конце тридцатых начал писать по-английски. Остальные адаптировались к Европам и Азиям и растворились там, наверное, безвозвратно. Сегодня дети, внуки и правнуки миллионов эмигрантов и первой волны, и второй не пишут книг на русском, не сочиняют русских песен, а многие и не знают языка вовсе.

Вывод отсюда простой. Если Россия растеряет свою территорию и наша государственность рассыплется – русский язык забудется скоро и навсегда. Знать его будут лишь специалисты, и их будет в тысячи раз меньше, чем людей, знающих латынь. (Латынь все-таки полноправно укоренена, например, в медицине, в биологии – чего о русском не скажешь.)

А для того, чтоб государственность не потерять, нам нужно не только развить в России (я бы сказал: вернуть России) армию и флот, но и стремительно, семимильными шагами реформировать язык.

Недавние государственные «реформы» в сфере языка никаких особенных эмоций не вызывают: ни раздражения, ни уважения.

Кофе, да, может быть теперь и среднего рода, но мужской род остался предпочтительным. Можно говорить «дОговор», но «договОр» все-таки вернее согласно новым словарям. Ну и так далее, примеры уже навязли в зубах.

Зачем Министерству образования (так и хочется здесь по-советски назвать его минобразом) нужно было сохранять старые и отжившие нормы (вроде «йогУрта» наряду с «йОгуртом») – не до конца понятно. Хотели узаконить простонародные диалекты?

Но нам кажется, что всякая языковая реформа должна на полшага опережать развитие языка, а не плестись в хвосте у не самой образованной части нации.

Сегодня существует острейший запрос на создание укорененного в русском языке словаря технического, связанного в том числе и с мировой Сетью. В рунете, за неимением русских обозначений для тысяч понятий, творится полная чехарда: словотворчество такое, что любые футуристы позавидовали бы.

Этот процесс надо возглавлять: так мы облегчим не только жизнь наших детей, постигающих Интернет, но и развитие русской науки. А то уже слышны голоса, что русский язык обречен на вымирание, оттого что со знанием английского легче освоить «мировую паутину». Начался новый виток, не побоюсь этого слова, низкопоклонства перед Западом: ах, мы никуда не годны, ох, мы такие неповоротливые, на русском только стихи писать можно. Подобные речи, впрочем, велись маловерами и капитулянтами и в XVIII веке, и в XIX, и в XX. И ничего, с помощью русского языка совершили тысячи мировых открытий, штурмовали космос, выстроили сверхдержаву… Заткнитесь, в общем, не заказывайте нам панихид раньше времени.

Но если Министерство образования и впредь будет заниматься «брачащиемися» вместо «брачующихся» (тоже примеры из числа вновь узаконенных норм), то у нас уже есть проект очередной государственной реформы, всего из двух пунктов. Вот они.

Вернуть в печать букву «е», потому что ее действительно не хватает. Распустить Министерство образования, потому что делом надо было заниматься, а не ерундой.

Яма

Часто говорят, что оглупление нации – это такая задача, поставленная властью перед собой. Якобы у них есть план: насадить повсеместное невежество и в краткие сроки воспитать стада недоразвитых холопов.

Думаю, нет такого плана.

Все получается само собою. Как говорится, ничего личного – чистый бизнес.

Если в былые времена искусство было далеко от народа, теперь, признаем с печалью, народ все дальше и дальше от искусства.

Шестьдесят процентов населения страны никогда не читает книг – вообще никаких. Процентов девяносто никогда не бывает в театре. Выставки современных художников посещают в лучшем случае друзья художников. О скрипачах и виолончелистах умолчим, но удивительная вещь – даже концерты бардов или культовых рокеров проходят теперь не на огромных площадках, а, как правило, в клубах.

Те, кто постарше, помнят, какой ажиотаж творился на фестивалях «Возьмемся за руки, друзья!». Какие аншлаги были у Булата Окуджавы, Никитиных или Александра Дольского. А теперь их, на всех основаниях, правопреемники в лице, скажем, замечательного Михаила Щербакова или восхитительной Елены Фроловой – радость для избранных. Избранные собираются в бард-кафе и хлопают всеми шестьюдесятью ладонями. Хотя эти два имени, на минуточку, наша национальная гордость. И это, кстати, где-нибудь во Франции отлично понимают – я там все время пластинки Фроловой вижу в магазинах. А у нас – не вижу.

Был бы жив Высоцкий сегодня – он бы не собрал такую кассу, как фильм «Высоцкий». Тоже пел бы себе на малой сцене в ЦДЛ.

Даже БГ – и тот, даром что до сих пор выдает шедевр за шедевром, выступает в клубах.

Ну да, ну да, Шевчук решил снова выступить в роли супертяжа, рванул по российским стадионам с новой программой – но я пока не рискну предположить, чем закончится вся эта затея. Или, скажете вы, Розенбаум по-прежнему бодр – он, спорить не станем, всегда имел очевидные качества большого артиста, но отчего-то поет сегодня все больше в паре с Лепсом. Или уже со Стасом Михайловым? Это показательно и для времени, и для Александра Яковлевича лично.

Или вот, скажем, кино.

Как-то, года три назад, я разговаривал с Дуней Смирновой и в пылу беседы сказал ей, что современное кино терпеть не могу, потому что снимают одну ерунду и пошлость.

На что Дуня сказала: «Спокойно, товарищ. Вы просто не видели современного кино. Вот вам списочек».

Я послушался Смирновой и посмотрел, перечисляю по алфавиту: «Возвращение», «Волчок», «Дикое поле», «Кандагар», «Коктебель», «Космос как предчувствие», «Любовник», «Морфий», «Русское», «Свободное плавание», «Чужая», «Эйфория» и еще двадцать великолепных фильмов, снятых за десять лет, – и понял, что я ничего не знал про современное российское кино.

Может быть, кто-то из читателей его все-таки видел, но интуиция мне подсказывает, что страна в целом тоже как-то пропустила и не обсудила на кухнях «Дикое поле», «Волчок» и «Свободное плавание» – как в свое время обсуждала Шукшина, Марка Захарова и Тарковского.

Потому что если бы страна смотрела это кино, и слушала немного другую музыку, и хоть что-нибудь читала – это была бы, клянусь, другая страна.

Вот есть, скажем, не столь давний фильм режиссера Попогребского «Простые вещи». И есть потрясший меня роман писателя Кузнецова-Тулянина «Язычник». Появись и первое, и второе лет тридцать назад – чудесную картину Попогребского посмотрели бы все, наряду с такими же важными лирико-социальными высказываниями, как, к примеру, «Осенний марафон» или «Влюблен по собственному желанию». Появись в те же самые дни роман Кузнецова-Тулянина – его б прочитала вся читающая страна, так же как прочла она тогда «Прощание с Матерой» и «Берег».

Сегодня что о вышеназванной книге, что о фильме зачастую не знают даже спецы – филологи и киноманы. Мало того, Попогребский не слышал фамилии Кузнецова-Тулянина, – равно как и, рискну предположить, наоборот.

Дуня, кстати, мне тоже тогда сказала, что давно не читает современной русской литературы, потому что ее как-то не очень заметно.

Однако я ей тоже немедленно составил список, и она спустя пару месяцев в блоге написала: мол, какой ерундой я занималась так долго – вместо того чтоб читать замечательные книжки, которые пишутся прямо вот сейчас, нашими современниками, в режиме реального времени.

Или не совсем так она сказала, но смысл все равно примерно тот же.

Помню, я посоветовал Дуне «Аномалию Камлаева» Сергея Самсонова, «Ура!» Шаргунова, «Каменный мост» Александра Терехова, прозу Дмитрия Данилова, Михаила Тарковского и Антона Уткина.

Но что-то вновь подсказывает мне, что страна и эти книги прочитала как-то не очень. И те времена, когда двое инженеров или двое служащих, встречаясь, спрашивали друг друга: «Ты читал?» (новую вещь Стругацких или Валентина Распутина – не важно), – они, безусловно, куда-то рассосались.

Причем ощущение у всех такое, что жили те служащие с инженерами в какие-то древние, седобородые эпохи! Но ведь нет – прошло всего двадцать лет. Ерунда, по сути. Эти же самые читатели, скорее всего, живут в тех же самых городах. Ничего принципиально не изменилось. Вот хотя бы в парламент посмотрите – он что, чрезвычайно отличается от парламента 1996 года? Те же, как их, люди, только в профиль.

А читателей все равно уже почти нет. Тираж хорошей книжки сегодня – десять тысяч экземпляров. То, что Улицкая продает, скажем, триста тысяч копий каждого своего романа, а Пелевин – сто пятьдесят тысяч, ничего не отменяет. Это два, да и то не столь уж оглушительных исключения.

А знаете, сколько было продано в нашей стране экземпляров книжки «Дети Арбата» Анатолия Рыбакова за считаные годы после выхода в свет? Между прочим, не самый плохой роман на свете. Около двенадцати миллионов.

И не одного Рыбакова тогда читала страна взахлеб. Тиражи Василия Аксенова, Эдуарда Лимонова, Юлиана Семенова были просто сногсшибательны в те дни. И Солженицына, естественно. И Астафьева тоже, и Василия Белова, и Юрия Бондарева, и Айтматова с Искандером.

Вы скажете: а Виктор Ерофеев сегодня, а Владимир Сорокин? Но я на чистом глазу отвечу: у Бондарева в свое время читателей было в семь раз больше, чем сегодня у них обоих вместе взятых.

В восьмидесятые выступления Виктора Астафьева, Василия Белова, а к девяностому даже, не поверите, Эдуарда Лимонова транслировались по центральным каналам. Вы можете представить себе нынче на центральном канале не Лимонова, конечно, но, скажем, Андрея Битова или Сергея Есина? Взяли бы один раз в жизни и не показали б нам очередную смехопанораму, а уделили часа полтора русскому писателю. А лучше б каждую неделю по часу. Не разорились бы ведь, не пошли бы по миру наши магнаты. Но это ж все равно просто нелепая фантазия – не может такого быть, и точка.

А как рвали из рук поэтические книги пару десятилетий назад? Сотни тысяч людей в нашей стране – той самой, что до сих пор у нас лежит под ногами, – читали, Бог ты мой, стихи.

А потом вдруг разом перестали их понимать. Будто некая зараза опустошила головы от ненужного, еще и в рифму, хлама. Многие знают, к примеру, имя Геннадия Русакова? А он ведь классик – обычный великий русский поэт. И что, кому-то есть до него дело?

Все вышесказанное так или иначе касается и остальных видов искусства.

Я помню, какая очередь была на одну из первых, в начале восьмидесятых, выставок Ильи Глазунова. Очередь, как… даже не знаю, с чем сравнить, – сейчас нет таких очередей вообще. Мы тут не будем говорить о самом Глазунове, хотя он все равно большой мастер, – мы, собственно, об отношении к искусству. Сейчас и Никас Сафронов такого ажиотажа не вызовет, какой вызывали выставки группы художников, именовавших себя «Митьками».

Вы скажете: я драматизирую ситуацию.

Хорошо, не буду.

Да, отдельные писатели живут – не тужат: я, например, просто в восторге от того, что «Гражданин поэт» литератора Быкова и артиста Ефремова с аншлагами колесит по стране. И хорошее кино иногда доходит до людей: не скажу про «Высоцкого», я его еще не видел, но миллионами посмотренный «Бумер» – все равно великий фильм. И новые пластинки хоть Б Г, хоть чудесного «АукцЫона» – в топах обсуждений Живого журнала, и на концерты Дениса Мацуева билетов не купить. И почти все столичные, да и не только, театры полны людьми.

Но вместе с тем совершенно неистребимое живет во мне чувство, что т.н. «массовое искусство» все больше отжимает у просто искусства и зрителей, и читателей. Планка все ниже, запросы все проще – только слепой и глухой не может заметить этого.

Давайте признаем: большое искусство сегодня в андеграунде.

«По радио снова транслируют то, что унижает человеческий ум, – этот низкий потолок страшнее чумы и проказы», – верно спел один уже упоминавшийся выше человек.

Никуда не деться, а новую книжку прекрасного русского писателя Влада Отрошенко прочтут пять тысяч человек (в стране, где вообще-то сто миллионов умеют читать). Новый альбом замечательной реггей-группы «День победы» послушают семь тысяч человек. Новый спектакль Льва Додина увидят, скажем, десять тысяч. А новый фильм Попогребского – да что там Попогребского, даже увенчанный международными лаврами «Фауст» Сокурова – и тот посмотрят ну еще пятьдесят тысяч.

Можете заменить вышеприведенные фамилии по своему вкусу, однако коллективный Малахов-Собчак на поле массовых предпочтений все равно останется непобедим, как Мамаев курган.

Ситуация очевидна: есть яма, и мы в нее понемногу съезжаем.

У этого процесса есть как минимум четыре причины.

Оскотиневшееся телевидение, исчезновение восьмичасового рабочего дня, обнищание и деградация интеллигенции как класса, и, как следствие, глубокое разочарование в жизни и в, прошу прощения, каких-либо идеалах основной массы народонаселенья.

С телевидением все ясно – тут ничего объяснять не надо. И Малахов, и Собчак, к слову сказать, оба вполне профессиональные люди. Однако время сейчас такое, что всем нужен кэш, бабло, килограммы ароматной зеленой бумаги. Развращать людей – куда более прибыльное дело, чем воспитывать. Разврат не прекратится, потому что большинство – за разврат. Это единственная и неоспоримая победа демократии в России.

Восьмичасовой рабочий день – тоже, кстати, совсем не ерунда. Упомянутые тут мною инженер и служащий читали как раз потому, что в 16:30 каждый день были дома.

А что дома делать? Поужинал – можно и книжку почитать, не все ж с женой (мужем) разговаривать.

Денежный вопрос – тоже не последний. Я в деревне вырос – так у нас были мужики, читавшие просто запоем, особенно зимой, когда страда заканчивалась. Сейчас я тоже живу в деревне – и готов побиться об заклад, что больше здесь ни в каком доме, кроме моего, ни у кого из соседей нет ни одной книги. Соседям книги так давно не на что да и негде покупать, что нелепая привычка к чтению отмерла за ненадобностью.

Или помните, еще было такое разделение: «физики» и «лирики»? Это они, и первые, и вторые, слушали Окуджаву и спорили до хрипоты о новом Аксенове.

Но «физики» исчезли вместе с советскими НИИ, а «лирики», если не переквалифицировались вовремя в «челноков» или «политтехнологов», остались на бюджетных ставках и при посильной помощи государства в основной своей массе деградировали. Средств на книги, музыку и театр у них точно нет. И не предвидится.

Что до потери идеалов, то и это началось примерно тогда же, когда прикрывали НИИ, деревням предлагали опробовать на себе многолетние курсы самовыживания, а восьмичасовой рабочий день у сотен тысяч людей превратился в семидневную трудовую неделю.

Кто нам накликал такую жизнь? – спросили тогда себя некоторые критически настроенные граждане. А вот эти поющие и пишущие витии, кудесники кисти, волшебники сцены, мастера кадра! Пророки, мать их! Они все это устроили!

Одно время, в разгар девяностых, Александру Исаевичу Солженицыну предоставили время не телеэкране. Это был последний случай, когда слово и эфир дали литератору.

Но, прямо говоря, на Солженицына, еще недавно обладавшего огромным народным авторитетом, страна смотреть просто не стала. Переключила раз, переключила два раза, а на третий Солженицына в студии не оказалось.

Кто тогда из громкоговорящих политических персонажей ходил в авторитетах, мы, может, сегодня и не вспомним, однако на какое-то время литераторы, художники и режиссеры прочно исчезли из числа тех лиц, которым внимают и верят миллионы.

Сегодня до людей хотелось бы, да невозможно уже, донести одну простую мысль: если политические деятели последовательны в своем цинизме (а я бы сказал – подлости), то люди культуры, по крайней мере лучшие из них, – последовательны в своих заблуждениях.

Это огромная разница!

Что-то мне подсказывает, что от заблуждения к прозрениям куда более краткий путь, чем от цинизма и подлости.

Но на то, чтоб такие вещи были до людей донесены, сами политики и должны бы дать отмашку. А они ведь не сумасшедшие. Не дадут.

Поэтому давайте смыкать теснее ряды, оставшиеся в живых осколки интеллигенции, вырожденцы аристократии, дети Арбата, почвенники и патриоты. Вслушиваться в голоса друг друга, передавать наши редкие печальные знания тем, кому они еще интересны.

Сделайте, пожалуйста, потише телевизор, а то я сам себя не слышу.

Я вот, друзья, знаю один прекрасный новый роман – автор Марина Степнова, называется «Женщины Лазаря». Очень вам советую.

Может быть, теперь вы посоветуете мне хорошую фильму? Спектакль? Выставку? Сам схожу и детей свожу. Дети-то должны знать, что еще бывает в мире, кроме… этого всего вот…

…тычет в книжку пальчик – он хороший мальчик

Ехали тут в поезде с писателем Елизаровым и вспоминали всякие дурацкие вопросы, которые задают случайные знакомые, вдруг узнавшие, что имеют дело с живым писателем.

Я тут же вспомнил фразу, которая добивает лично меня:

– Подарил бы книжку!

По этой фразе я сразу узнаю глубоко нечитающего человека. Всерьез читающий так не скажет никогда.

То, что фраза бестактна, – уже второй вопрос, хотя и бестактна тоже. Это как если я познакомлюсь в метро с зубным врачом и тут же скажу ему: «А поехали к тебе, полечим мой зуб?» Или столкнусь у ларька с таксистом, потреплюсь с ним минуту и предложу: «Покатай меня после работы? Нам с женой надо в “Детский мир”…»

«Подарил бы книжку!» – а?

Иногда это звучит как, например: «Хули ты жмешься, дружок?»

Иногда, скажем, так: «Ну, неси, чего ты там сочиняешь, сочинитель – почитаю уж, заценю».

Такое ощущение, что мои книжки лежат слипшимися бумажными тоннами в моем доме, а я только и думаю, кому бы их подарить, пока не истлели.

Если кто из читателей не в курсе, поясню: автору (если он только издается не за свой счет) дают в издательстве, как правило, экземпляров пять, ну, десять его книги – которые обычно раздариваются в течение двадцати минут родным и близким. Писатели, не имеющие ни одного экземпляра отдельных своих сочинений, – это очень частый случай. Мой, кстати, тоже.

Проще говоря: чтобы подарить свою книжку – надо пойти и купить ее (даром что она просящему и не нужна вовсе – ему ж просто хочется, чтоб она дома лежала, а он будет, иронично скалясь, показывать знакомым автограф этого чудака).

Так что, если у меня продавец обуви просит книгу, я могу смело в ответ попросить у него ботинок с автографом. И пусть попробует не дать: сразу всем расскажу, что он оборзел и зазнался.

Позавчера пошли в некий магазин с женою, там меня узнала администратор, загонявшая мое имя в базу, и сразу, на полном серьезе, взяла быка за рога:

– Господин Прилепин, наверное, я покажусь вам наглой, но, знаете, презентуйте мне вашу книгу! Только хорошую!

Это ее «только хорошую» меня вообще растрогало. Всякую хрень, типа, не предлагай, голубчик, я этого не люблю.

«У меня хороших нет, – хотелось ответить. – Белиберда какая-то получается в основном».

Но я твердо пообещал:

– Обязательно!

– Конечно, – поддержала она меня в моем рвении. – А то где я ее возьму – вашу книгу?

– Еще бы, – снова согласился я. – Где в наше время книгу достанешь!

Тут она удивительным образом различила некоторую иронию в моем голосе и уверенно парировала:

– А мне некогда по книжным магазинам ходить!

Это да, это да. А то я не понимаю проблемы трудового человека. Я сам могу сходить в магазин и принести оттуда книгу с автографом – чем же мне еще заниматься.

Пересказывал я все это, напомню, Михаилу Елизарову. В ответ Миша сказал, что в его списке любимых вопросов наиболее ценен следующий:

– О чем пишешь, Миш?

Так нечитающий человек поддерживает разговор с писателем – чтоб, типа, было о чем поговорить.

Я тоже этот вопрос очень люблю.

Вы читали книги Михаила Елизарова? «Ногти», скажем? Или «Библиотекарь»? Можете сказать, про что он пишет? Про ногти? Про библиотекарей?

– Александр Сергеевич, да ты писатель! О чем пишешь?

– Про разное. Исторические вещи есть: про капитана и его дочку. Есть про негра одна книжка, но еще не законченная. Про дворянство пишу. Про статских советников иногда…

– Лев Николаевич, да ты сочинитель? Про что книги-то?

– Про войну есть несколько маленьких рассказов и один большой роман. Но в этом романе не всегда про войну. Там много других событий: охота, шампанское пьют, еще разное другое… Есть про адюльтер роман. Там, кстати, про скачки немного. Для детей тоже пишу… разные познавательные сказки. Сейчас просто пишу размышления… Исповеди в том числе…

Сказать, что я или Елизаров очень сильно страдаем от таких вопросов, – это, право слово, смешно. Никто не страдает, конечно.

Просто этот разговор подтолкнул меня ко вполне элементарным размышлениям о нечитающих людях вообще.

Они ведь не только успешно демонстрируют дурной вкус.

Литератор Павел Басинский сказал на днях очень серьезную вещь, которую я все как-то не решался произнести.

«Нечитающие люди – это низшая каста», – заявил Басинский.

Я все берег себя от этого самому мне противного, писательского или, возьмем шире, интеллигентского высокомерия – которое, к слову сказать, никогда мне и не было свойственно, хотя бы потому, что ни интеллигентом, ни тем более интеллектуалом я себя не считаю вовсе.

Но, вслушавшись в аргументацию моего старшего сотоварища, я окончательно понял его простую и очевидную правоту.

Басинский говорит о том, что спрос на людей, способных читать и понимать, писать и внятно излагать текст, всегда будет очень высок. В любой сфере человеческой деятельности.

Если человек видит свою будущность не в качестве разнообразной прислуги, а в качестве субъекта, управляющего пусть не миром, но хотя бы его частью, – ему от этого никуда не деться. Он будет читать. Более удобного способа упорядочить свои представления о мире еще не придумано.

Остальные могут словить короткое счастье, например, в роли «быков», получить свою сауну с блядями, которые, кстати, тоже не очень читают, хату – в случае долгой форы – с ремонтом, ну и ключи от «бэхи», в обществе которой «бык» будет сфотографирован на свой двухметровый надгробный памятник.

Хороший человек, не спорим, вполне может ничего не читать. Умный человек, тем паче государственный муж не читать не может. Более того, запас гуманитарных знаний – одна из немногих вещей, которая позволяет отличить чиновника от политика.

Иногда, на какой-то срок, выигрывают чиновники – но в итоге их всегда съедают либо «чикагские мальчики», либо недоучившиеся, но очень начитанные семинаристы.

Дремучее быдло никогда не оказывается на вершине власти – хоть политической, хоть экономической, хоть финансовой.

Мне попался недавно в руки русский список «Форбс» – я обнаружил там четырех миллиардеров, знакомых мне лично. Не скажу, что это самые приятные или самые честные люди из числа известных мне – но как минимум они начитанные люди.

Да, свои миллиарды они получили никак не благодаря Достоевскому или Набокову – но странный парадокс: все они знают и о первом, и о втором, и еще о том, чем Томас Манн отличается от Генриха Манна. И я далеко не уверен, оказались бы они в этом списке, если б думали, что «Му-му» написал Тургенев, а памятник почему-то поставили Гоголю.

Далеко в историю мы ходить не будем, но всякий может полистать на досуге энциклопедию, чтобы выяснить, что мужи, определившие ход человеческой истории, сплошь и рядом то изучали философию, то писали стихи, то любили театр… ну и так далее, так далее, и еще далее – все так же.

Даже бунташные крестьянские (на самом деле казачьи) вожди – и те были людьми серьезной выделки. Иван Болотников при ближайшем рассмотрении оказывается блестящим авантюристом, разговаривающим на нескольких языках, к тому же отлично владеющим той разновидностью устной речи, что выдает человека вдумчивого и книжного. Разин так вообще долгое время был дипломатом и говорил то ли на шести, то ли на семи языках – он был элитарий своего времени, а не только кровавый отморозок.

Во власть – да, могут попасть злые, ограниченные, даже ненормальные люди, но и они, как правило, умели читать и прочитали все, что надо, к тому моменту, как попасть наверх. Напомнить, где учился Пол Пот? В Сорбонне. Ходил там с книжкой под мышкой.

К счастью, ни одним Потом и Полом строилась мировая цивилизация.

Так или иначе, она строилась ценителями слова. Потому что слово – это…

…это все, что мы сможем произнести в свое оправдание.

А мне хотелось бы заметить лишь одно: в словосочетание «низшая каста» ни я, ни, смею вас уверить, Басинский не вкладываем никакого отрицательного смысла.

Можно придумать какое-то другое определение – это просто первым попалось на язык.

Мой дед по материнской линии, рязанский крестьянин Николай Егорович, за всю жизнь прочел одну книгу – и был прекрасным человеком, настоящим крестьянским работником, к слову сказать, с почти поэтическим восприятием мира.

Мать моя как-то спросила у него, почему, пройдя всю войну, получив несколько боевых медалей, он так и не вырос толком в должностях и званиях. «А я неученый, – ответил дед. – Один класс закончил. Читать и писать научился только после войны».

…но так и не привык ни читать, ни писать, добавлю я.

Наверное, у Ломоносова дед тоже не читал. И у Есенина. И у маршала Жукова.

Можно ли сказать, что по отношению к Ломоносову его дед был «низшей кастой»? Наверное, нельзя – по крайней мере, Ломоносов бы обиделся на это.

Ну так придумайте свое определение вместо «низшей касты», и закончим с этим вопросом. Все ведь поняли, о чем речь, – и высокомерие тут ни при чем.

К тому ж едва ли высокомерие – привилегия читающих людей. У них просто больше возможностей проявить свое высокомерие – им чаще предоставляют трибуну для публичного высказывания. Однако ж самое большое количество высокомерных глупцов лично мне приходилось встречать среди людей темных, нечитающих.

Ввиду того, что свою кромешную глупость им сравнить не с чем, глупцы физически неспособны разглядеть и осознать чужой интеллект – они используют свое малоумие как мерило мира и точку отсчета. Причем отсчет идет отрицательный: всякую особь умнее себя они втайне находят раздражающим недоразумением, а тех, кто обладает той же степенью глупости, охотно встраивают в собственный правильный и понятный мир.

Ареал своей жизнедеятельности малоумные и пошлые люди старательно расширяют: к примеру, до размеров аудитории радио «Шансон».

И, кстати, не надо думать, что писателей я считаю солью земли и вообще дворянским собранием. Открою вам страшный секрет, но большинство писателей – люди тоже малочитающие. Они ж писать любят, а не читать.

Я сам с такими примерами сталкивался не раз и не два и даже не собираюсь их скрывать.

Мой давний товарищ и литератор Дмитрий Новиков, что твой поздний Пастернак, объявляет как-то: «Давно не читаю ничего. А смысл? Неинтересно».

«Вот напишешь новый свой роман, выпустишь тиражом пять тысяч экземпляров, – думаю я мстительно, – и тебе придет пять тысяч писем с одной и той же фразой: “Знаете, Дмитрий, не стал я читать ваш роман. А смысл? Неинтересно даже начинать”».

Новиков не одинок – он как раз традиционен. А одиноки, например, Дмитрий Быков или Роман Сенчин, которые стараются засечь все важное, новое, хоть сколько-нибудь ценное.

Очень часто приходят такие письма: «Здравствуйте, Захар, я не читал ваших сочинений – современную прозу не люблю. Но видел одно ваше интервью и уважаю вашу позицию. Ознакомьтесь с моим романом – очень жду отзыва, надеюсь, что вы не забронзовели до такой степени, чтоб не ответить».

Нечитающие люди, если начинают сочинять сами, – относятся с ужасной, строгой, настырной требовательностью к тому, чтоб их немедленно прочли.

Я, кстати, всегда читаю высылаемое мне, и если текст нравится – отвечаю.

Но сам думаю при этом: если ты, милый мой неизвестный товарищ, не любопытствуешь к миру – с чего ты взял, что мир будет любопытствовать к тебе?

Аргументация нечитающих людей вообще поражает глубиной и находчивостью.

Самый распространенный довод: «Почему не читаю? У меня своих проблем хватает – к чему мне еще чужие проблемы!»

Так они ставят себя вровень с Одиссеем, Дон Кихотом и князем Болконским. «У них были проблемы – и у меня не меньшие, поэтому я не обязан заморачиваться их нелепыми заботами».

Никто ж не скажет, что не читает, потому что ленив или глуп, правда? Скажут: «Мне некогда – и так дел невпроворот».

Подразумевается, что у этого человека неприятностей куда больше и задачи помасштабнее, чем, скажем, у Леонардо да Винчи, Наполеона, Менделеева или, скажем, Юрия Гагарина, знавшего наизусть «Анну Снегину». А всем названным персонажам, ясное дело, больше не на что было потратить свое дурацкое время, кроме как на чтение.

Характерно, что нечитающие люди – до икоты замученные своими тяготами и в силу этого не желающие знать о чужих, – способны смотреть по шесть фильмов в сутки, большим половником потребляя многочисленные проблемы нескольких сотен разнополых персонажей, или годами следить за реалити-шоу, не чураясь вникать, отчего Вася спит нынче с Асей, а не с Тасей или Парасей.

Тут наверняка кто-нибудь скажет, что я очень рассердился и свожу счеты с теми, кто еще не купил мои нетленки.

Бог с вами. Те, кто не читают ничего, – они и здесь меня читать не станут ни при каких условиях.

Мы ж со своими разговариваем, между собой, для себя.

Я просто хотел скрасить ваше время, друзья мои.

Заодно и сам повеселился.

Content

Захар Прилепин
Книгочёт
Пособие по новейшей литературе с лирическими и саркастическими отступлениями

От автора

Ведем речь

Русский язык без почвы не жилец

Временное

Теперь мы будем жить отдельно

Срослось. Опять распалось

Расклад

Пойду на грозу, покажу ей «козу» Заметки о мужской прозе

Ночи нет Заметки о женской прозе 14 : женская проза «нулевых» (М. : Астрель, 2012)

Публицист и Кº

Дмитрий Быков Календарь (М. : Астрель, 2011)

Василий Голованов Сопротивление не бесполезно (М. : Культурная революция, 2010)

Михаил Елизаров Бураттини. Фашизм прошел (М. : АСТ, 2011)

Герман Садулаев Марш, марш правой! (СПб. : Лимбус Пресс, 2011)

Лев Пирогов Хочу быть бедным (М. : Астрель, 2011)

Политэкономия

Эдуард Лимонов Такой президент нам не нужен! (М., 2005)

Андрей Балканский Ким Ир Сен (М. : Молодая гвардия, 2011)

Сергей Кара-Мурза Потерянный разум (М. : Алгоритм, 2005)

Константин Крылов Русские вопреки Путину (М. : Алгоритм, 2012)

Лимонка в тюрьму: сборник (М. : Центрполиграф, 2012)

Место действия: прошлое О письмах Людмилы Улицкой к Михаилу Ходорковскому

Саркастическое отступление

Давайте объяснимся Пара слов о лени

Тост

Воспоминание о чуде

По классике

Олег Лекманов, Михаил Свердлов Есенин (М. : CORPUS, 2011)

Борис Корнилов «Я буду жить до старости, до славы…» (СПб. : Азбука, 2012)

Максим Чертанов Хемингуэй (М. : Молодая гвардия, 2010)

Борис Камов Аркадий Гайдар Мишень для газетных киллеров (М. : ОЛМА Медиа Групп, 2011)

Виктор Кондырев Всё на свете, кроме шила и гвоздя (М. : Астрель, 2011)

Олег Рябов КОГИз. Записки на полях эпохи (М. : Астрель, 2011)

Нескончаемая благодать

Минуточку!

Виталий Безруков Есенин (СПб. : Амфора, 2006)

Портрет

Авдотья

Мастера

Александр Проханов Пепел (М. : Эксмо, 2011)

Сергей Есин Дневник. 2009 (М. : Издательство Литературного института им. А.М.Горького, 2011)

Юрий Козлов Почтовая рыба (М. : Поколение, 2011)

Юрий Буйда Жунгли (М. : Эксмо, 2010)

Дмитрий Быков ЖД (М. : Вагриус, 2007)

Олег Ермаков Арифметика войны (М. : Астрель, 2012)

Ольга Славникова Легкая голова (М. : Астрель, 2010)

Некстати

Евгений Гришковец Планка (М. : Махаон, 2005)

Прозаический блиц

Сергей Болмат 14 рассказов (М. : Ад Маргинем, 2006)

Михаил Тарковский Замороженное время (М. : Андреевский флаг, 2003)

Виктор Пелевин Ампир В (М. : Вагриус, 2006)

Поклон

Дедушко Личутин

Новые писатели Часть I

Алексей Шепелев Maххimum Eххtremum (М. : Кислород, 2011)

Сергей Шаргунов Книга без фотографий (М. : Альпина нон-фикшн, 2011)

Евгений Алехин 3-я штанина (М. : Эксмо, 2011)

Олег Лукошин Капитализм (М. : Астрель, 2010)

Перепалка

Клинический реализм в поисках идентификации Заметки об одной литературной группировке

Пояснительная

Брошка на груди

Бородатые предтечи

Дубль два

По существу

Критика

Тенденции

Дети рок-н-ролла

Александр О’Шеннон Антибард (М. : АСТ, 2004)

Александр Башлачёв: Человек поющий Стихи, биография, материалы Составитель Лев Нумов (СПб. : Амфора, 2010)

Михаил Борзыкин Сыт по горло (М. : Гуманитарная Академия, 2009)

…Мы лишь добавляем в тему бит и бас Заметки о русском рэпе

В качестве приложения Главные лица. Четыре портрета

Вис Виталис

Ноггано / Баста

Гуф

«25/17» : Бледный, Ант

Поэт и Кº

Иван Волков Стихи для бедных (М. : Воймега, 2011)

Вера Полозкова, Ольга Паволга Фотосинтез (М. : Livebook/Гаятри, 2011)

Игорь Панин Мертвая вода (М. : Вест-Консалтинг, 2011)

Наталья Рубинская Седьмая книга (М. : Энциклопедия, 2011)

Сергей Шестаков Схолии (М. : Atelier Ventura, 2011)

Лирическое отступление

Как я завел это лето

Поэтический блиц

Геннадий Красников Кто с любовью придет… (М. : Молодая гвардия, 2005)

Алик Якубович Начать бы всё с конца (Н.Новгород : Деком, 2010)

Алина Витухновская Черная икона русской литературы (М. : Ультра. Культура, 2005)

Антологическое

Строфы века: Антология русской поэзии Составитель Евгений Евтушенко (М. : Полифакт, 1999)

Русская поэзия. XXI век Составитель Геннадий Красников (М. : Вече, 2010)

На посту

Путь вопреки О Владимире Бондаренко

Ироническое отступление

Алкогон

Иные языки

Горан Петрович Различия (СПб. : Амфора, 2010)

Леонардо Падура ПРОЩай, Хемингуэй! (М. : Астрель, 2010)

Том Маккарти Когда я был настоящим (М. : Ад Маргинем, 2011)

Джонатан Литтелл Благоволительницы (М. : Ад Маргинем, 2012)

Французский блиц

Жан-Филипп Туссен Месье. Любить (М. : Иностранка, 2006)

Гаетан Суси Девочка, которая любила играть со спичками (М. : РИПОЛ классик, 2005)

Рене Френи Лето (М. : Флюид, 2004)

Экстремистское отступление

Латышская смекалка, или Пять лет спустя

Новые писатели Часть II

Марина Степнова Женщины Лазаря (М. : Астрель, 2011)

Анна Козлова Плакса (М. : СовА, 2005)

Анна Андронова Побудь здесь еще немного (М. : Астрель, 2011)

Четыре раза по десять

О лучших книгах «нулевых»

Четыре раза по десять Часть I Крупная форма

Алексей Иванов Блуда и МУДО (СПб. : Азбука, 2007)

Александр Кузнецов-Тулянин Язычник (М. : Терра, 2006)

Михаил Гиголошвили Чертово колесо (М. : Ад Маргинем, 2009)

Владимир «Адольфыч» Нестеренко Огненное погребение (М. : Ад Маргинем, 2008)

Михаил Шишкин Письмовник (М. : Астрель, 2010)

Александр Гаррос и Алексей Евдокимов ломка (СПб. : Лимбус Пресс, 2003)

Андрей Рубанов Сажайте, и вырастет (СПб. : Лимбус Пресс, 2006)

Сергей Самсонов Аномалия Камлаева (М. : Эксмо, 2008)

Александр Терехов Каменный мост (М. : Астрель, 2009)

Дмитрий Быков. Трилогия Оправдание (М. : Вагриус, 2001), Орфография (М. : Вагриус, 2003), Остромов, или Ученик чародея (М. : Прозаик, 2010)

Четыре раза по десять Часть II Малая форма

Михаил Тарковский Гостиница «Океан»

Сергей Шаргунов Ура!

Ольга Славникова Басилевс

Герман Садулаев Я – Чеченец!

Марина Степнова Бедная Антуанетточка

Дмитрий Данилов Черный и зеленый

Роман Сенчин Конец сезона

Михаил Елизаров Госпиталь

Ильдар Абузяров Троллейбус, идущий на восток

Майя Кучерская Кукуша

Четыре раза по десять Часть III Нон-фикшн

Станислав Куняев Поэзия. Судьба. Россия (М. : Наш современник, 2001)

Павел Басинский Лев Толстой: бегство из рая (М. : Астрель, 2010)

Леонид Юзефович Самодержец пустыни (М. : Ад Маргинем, 2010)

«Напишите мне в альбом…» (М. : Русский путь, 2004)

Лев Данилкин Человек с яйцом (М. : Ад Маргинем, 2007)

Василий Голованов Остров, или Оправдание бессмысленных путешествий (М. : Вагриус, 2002)

Василий Авченко Правый руль (М. : Ад Маргинем, 2009)

Максим Кантор Медленные челюсти демократии (М. : АСТ, 2008)

Дмитрий Ольшанский Когда всё кончится (М. : Ключ-С, 2009)

Эдуард Лимонов. Тюремная трилогия В плену у мертвецов (М : Ультра. Культура, 2003), По тюрьмам (М. : Ад Маргинем, 2004), Торжество метафизики (М. : Ад Маргинем, 2005)

Четыре раза по десять Часть IV Поэзия

Борис Рыжий Оправдание жизни (Екатеринбург : У-Фактория, 2004)

Анатолий Кобенков Однажды досказать (М. : Издатель Сапронов, 2008)

Геннадий Русаков Стихи Татьяне (Иркутск : Водолей Publishers, 2005)

Максим Амелин Конь Горгоны (М. : Время, 2003)

Виталий Пуханов Плоды смоковницы (Екатеринбург : У-Фактория, 2003)

Александр Кабанов Бэтмен Сагайдачный (М. : Арт-Хаус Медиа, 2010)

Анна Русс Марежь (М. : Арго-риск, 2006)

Игорь Чурдалев Нет времени (Н.Новгород, 2002)

Анна Матасова (она же – Урсула Дар) Медвежья гора (М. : Самолет, 2009)

Игорь Белов Музыка не для толстых (Калининград, 2008)

Некоторые выводы

Россию спасут армия, флот и реформа языка

Яма

…тычет в книжку пальчик – он хороший мальчик